/ Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Семейные тайны

Дорогая кузина

Ирина Лобановская

 Наверное, она знала что-то такое, о чем ее подруги лишь смутно подозревали... Красивых девушек много, но не все становятся роковыми женщинами! Какими секретами обольщения владела эта провинциалочка, раз кружила голову стольким влиятельным мужчинам? Во многом придется разобраться ее двоюродному брату, решившему узнать, чем жила дорогая кузина...

1

Ноги скользили и разъезжались на липком, грязном февральском снегу. Днем он лениво слегка таял, но упрямо не желал покинуть хотя бы на время, до осени, эту прекрасную землю.

Роман тащил тяжелую сумку с газетами и проклинал московских дворников, управу, префектуру и мэрию, оптом и в розницу махнувших множеством властных, но равнодушных и холодных рук на ледяные и заснеженные улицы. Их давно уже никто не убирал. А зачем? Все равно когда-нибудь снега да растают. Чего зря мучиться и гонять технику, тратить песок и новомодные очистители, колотить и сбивать лед ломами… Всему свой черед. А люди… Ну, что люди?.. Они способны ломать ноги и руки и без всякой наледи, вечно торопятся и куда-то летят, а потому расшибают себе лбы. Гололед им виноват! Да, травмопункты переполнены… Да, в больницах матюгаются хирурги с черными осунувшимися лицами и красными от недосыпания глазами… Ходил бы народ спокойно, тогда и никакие скользкие улицы не страшны.

Хотя в последние годы Роману жаловаться грех. Не на чиновников, конечно. Они как были неподвижными и безразличными к окружающим, так и остались. Зато обнищавший народ, к великому облегчению и радости Романа, перестал выписывать тонны журналов и газет. Раньше он таскал за собой сумку на колесиках, да и та не вмещала половины изданий. Тогда газеты даже развозили на машине. А теперь… Многие перестали подписываться вообще. Некоторые оставили себе одну или, в крайнем случае, две газеты. Кто покупает, кто вообще не читает, а большинство наслаждается новостями по телевизору… Каждый нашел выход из положения. Так что Роману жить стало лучше, жить стало веселее. И легче в полном смысле этого слова.

И если бы не скользкие улицы…

В полутемном утреннем переулке Роман поскользнулся возле гаражей — понастроили, сволочи! — и ухватился рукой за острый край. Больно… Роман остановился, опустил сумку с газетами на снег, снял перчатку и потер пальцы. Взгляд случайно метнулся за гаражи… Что это там? Роман удивился и протиснулся в узкую щель между "ракушками", потащив сумку за собой. Он был невысок и худ, а потому всегда проникал в любые, труднодоступные для других, проходы.

За гаражами лежала женщина. Роман сразу узнал ее. Она снимала квартиру в доме по соседству. Очень красивая… Молодая. Всегда хорошо одетая и приветливо улыбавшаяся. Как же ее звали?.. Не вспомнить.

Женщина лежала навзничь, широко разметав по снегу руки и длинные мягкие волосы цвета ореховой мебели. Дорогая шубка расстегнута, одна большая пуговица отлетела в сторону. Но ни следов крови, ни насилия… Только Роман почему-то понял сразу — женщину убили. И, наверное, ночью. Темнота любит и умеет многое прятать.

Примерно около часа ночи, сказал потом эксперт. Ударили чем-то тяжелым и острым в затылок. Смерть наступила мгновенно. Рядом ничего не нашли. А кстати, где ее сумка?..

Роман и вызвал милицию.

— Такая красивая женщина! — без конца причитал он.

— Кончай, мужик, выть! Что ты причитаешь, как кликуша? — грубо оборвал его лейтенант. — Ты бы лучше вспомнил ее адрес и фамилию! Она чего выписывала? Письма получала?

Все эти вопросы Роману потом задавали и в районном отделении.

— Такая красивая женщина! — повторял он. — За что же это ее?.. Прямо звери, а не люди! Квартиру я вам покажу, номера не припомню. А что выписывала… Да ничего. Вот письма ей приходили. Из дома, от родителей. Она не москвичка была. И брат еще к ней ходил… Я его иногда встречал.

— Брат? Какой брат? — недоверчиво прищурился милиционер, все тщательно записывая. — Родной? Может, обычный прихехешник? Сам говоришь, баба видная. И как этот брат выглядит?

— Такой красивый мужчина, — начал Роман.

Мент озлобился и бросил ручку:

— Вот заладил! Чего это у тебя все, как один, красивые?! И я тоже?

Роман внимательно вгляделся в его лицо.

— Да, вы тоже, — подтвердил он.

Вихрастый, круглолицый и конопатый милиционер заржал.

— Да ладно тебе околесицу плести! Смешной ты! С тобой никакого фоторобота не составишь. Будут получаться одни красавицы и красавцы, как на кинопробах. Так, значит, родной брат?

— Двоюродный, — сказал Роман. — То есть кузен.

— Кузен… — пробурчал конопатый. — Ну, что ты гонишь?! Самый что ни на есть хахаль! Давай описывай! Только про его красоту больше не талдычь! А то стукну! Я психованным стал на этакой работе. Сегодня у нас вахаббиты, а завтра — хоббиты! И в промежутках между ними — скины. Ты чего думаешь, нам приятно каждый день узнавать поганые подробности и обстоятельства всяких мерзостей без свидетелей?

— Так вы себе работу сами выбирали, — справедливо заметил Роман и прикусил язык.

Вихрастый покраснел от негодования и стал медленно и угрожающе подниматься со стула.

— Ты еще тут вякать будешь, почтарь, о моем выборе?! Да еще неизвестно, как и почему ты возле тех гаражей оказался! Что ты там делал спозаранку?! Просто так ошивался или следы заметал?! Водишь мне тут Мурку! Труп — это не плакат "Не проходите мимо!" Мимо мертвого полезнее пролететь, не глядя! Промчаться по своим делам, ничего не замечая! Чтобы не влипнуть. Поэтому лучше заткнись и хорошенько подумай! А то у нас никто не хочет поломать башку над тем, как надо было правильно шагнуть третьего дня. Поэтому и врут все, как последние идиоты!

— Какие следы?.. — перепуганно забормотал Роман. — Как я мог оставить ее лежать, пусть и мертвую? Такая красивая женщина… Я почту вез на улицу Удальцова… У меня начальница очень строгая, ругается и кричит, если что не в срок… Вот и сейчас я тут у вас, а там письма и газеты лежат…

Роман вспомнил о своей грозной почтовой командирше и затосковал. Он боялся заведующей почтой куда больше, чем милиции и всех московских бандитов, вместе взятых.

— Есть обычные человеческие законы… Как вот у вас в Кодексе, — попытался объясниться Роман.

— Бывают очень курьезные законы, — охотно вступил уже остывший конопатый в тематически новый диалог. — Например, в одном из штатов Америки разрешена официально, статьей закона, охота на китов. Хотя в этом штате самая большая река — с нашу Яузу, а морем там не пахнет. А вот другой пример. До сих пор в Британии не отменен закон, что вышел после изобретения самого первого паровоза. Это закон гласит: перед поездом обязательно должен идти по рельсам человек — днем с флажком, ночью с фонарем. По сей день якобы действует, давно никому не нужный! А ты рассуждаешь о законах! Чушь!

Роман грустно вспомнил, какая сегодня ветреная, сырая, пасмурная погода с изморосью. Но торговец пивом на углу упорно кричал: "Граждане, холодненькое свежее пиво!" В жару — вполне адекватная реклама, а сейчас от нее хочется сразу убежать в тепло. И чего кричит? Видно, больше не знает никаких слов, заучил только одну эту формулу.

А недалеко от здания милиции к Борису на улице подошел печальный, немного опустившийся, помятый человек с бородой. И произнес застенчиво, тихо и тоскливо:

— Я поэт. Купите мою книгу! Я на бутылку собираю…

Борис книгу не купил, но дал поэту два рубля. Тот долго униженно благодарил…

— Мы тебе справку напишем, что у нас был, показания давал, как свидетель, — неожиданно смилостивился и на глазах помягчел мент. Ему, очевидно, понравился непритворный испуг Романа. Некоторые тяготеют к робким собеседникам, особенно в милиции. — Выкладывай дальше. Приметы этого братца и чем убитая баба занималась.

Роман честно постарался припомнить. Эта красивая женщина несколько раз давала ему бесплатные приглашения в дома литераторов, журналистов и работников искусств. Роман и сам туда частенько наведывался, когда удавалось заполучить билеты. Он любил книги и интеллигентные тусовки, благоговел перед их участниками и таким образом спасался от одиночества и своих убогих, но язвительных почтовичек. Они вечно потешались над ним и зубоскалили. Поэтому Роман особенно благодарил ту красивую женщину за билеты… Как же ее звали?..

— У нее было какое-то иностранное имя, — пробормотал Роман. — Эльвира или Элеонора… Нет… Эдит? Эмма? Мадлена? Тоже не так… Или Ариадна? Аглая? Аделаида? Теперь не вспомнить…

— Хм… Всех перебрал. И все без толку! — резюмировал мент. — Не то Кассандра, не то Массандра, как говорит наш начальник. Массандра мне кое-что напоминает. Это хорошие крымские вина. А вот Кассандра — это чего-то больно сложное.

— Была такая мифическая пророчица грозных событий, — разъяснил Роман. — А чем та женщина занималась, я не знаю. Но что-то связанное с культурой, с литературой, с кино… Я ее один раз встретил в ЦДЛ. С ней был такой кра…

Роман испуганно запнулся и смущенно, умоляюще взглянул на милиционера. Тот снова довольно захохотал:

— Надеюсь, не братец? А тебя, парень, нипочем не переделать! Прямо помешан на мировой красоте! Плохой признак! Обрати на себя внимание, а то крыша совсем съедет.

— Нет, с ней рядом тогда стоял не брат… — пролепетал Роман. — Совсем другой человек… Я видел его впервые…

2

Охлынины переехали из Краснодара в Анапу, когда Инга перешла в шестой класс. Почему ее туда раньше не возили, осталось непонятно. В Анапе жила бабушка Инги по матери, теперь часто по возрасту прихварывающая. Хотя после переезда кое-что прояснилось: бабушка недолюбливала Ингу заочно, поскольку раньше никогда не видела. Это тоже казалось необъяснимым, но Инга никаких вопросов родителям не задавала.

И за бабушкой, и за всей довольно большой квартирой, часть которой почти на полгода сдавалась курортникам, теперь вдруг стало необходимо кому-то следить. Обменялись Охлынины очень удачно: получили тоже просторную квартиру в соседнем подъезде. Отец пошел работать в аэропорт: он служил авиадиспетчером.

— У папы очень ответственная работа! — часто повторяла мать. — По мировой статистике авиадиспетчеры умирают самыми молодыми! О нем надо много заботиться.

Но получалось наоборот: мать хозяйничала дома и много болела, а отец ее лелеял и берег.

Анапа Инге понравилась сразу: чистый, маленький город-отдых, спокойствие которого не слишком нарушали толпы курортников, быстро размякающих на солнце. Разморенные и заторможенные, они умиротворенно и благодушно бродили по улицам, ведущим к морю, жарились на пляжах, переползали из столовой в квартиры и на рынок, удовлетворенно предаваясь отпускам. Мания курортного поселка на всех действовала завораживающе. И первое время Инге казалось, что вокруг нее всё отдыхает, буквально весь мир. Она часто бегала к морю, садилась на песок и подолгу смотрела на синюю бескрайность. Море завораживало и манило загадками. Оно ласково ворковало у ног, огромное и доброе. Рассказы о морских штормах и бурях казались Инге выдумкой.

Краснодар был более деловым, торопливым, грязным. Обычным. Инга всегда оставалась к нему равнодушной, зато в Анапу влюбилась почти сразу. И в школу отправилась радостно. Хотя немного скучала по оставшемуся в Краснодаре двоюродному брату Илье, ровеснику. Отец Ильи был старшим братом Анатолия Анатольевича.

В Краснодаре Инга училась на одни пятерки. И с гордостью услышала, как здесь, в Анапе, директор удивленно сказала: "Ого!", увидев табель Инги за пятый класс. На занятия Инга всегда шла с определенной установкой и желанием: только "пять" по всем предметам! Этого требовали не одни лишь собственные честолюбие и тщеславие, но и папа, обожавший Ингу без памяти. Он отдавал семье все свои силы и время.

Мать Инги в школе не видели: на собрания ходил папа, он же постоянно наведывался к учителям, интересуясь успехами дочки. И вначале в Анапе тоже все шло хорошо: дневник Инги радовал папин глаз и тешил любящее сердце.

Но в середине второй четверти начались чудеса: тройки по математике, четверки по английскому и биологии, четверки и тройки по русскому и литературе… С удовлетворительными оценками по алгебре пришлось нехотя смириться: решения и ответы в тетради говорили сами за себя. С ошибками по русскому языку тоже сильно не поспоришь. Но вот литература…

Анатолий Анатольевич прочитал последнее Ингино сочинение — изучали "Повести Белкина" — и отправился в школу. Настроен он был решительно, так как накануне визита внимательно перечитал Пушкина: нельзя же беседовать о произведении, которого не помнишь!

Но папа пришел в школу поздновато, преподавательница литературы ушла. Приходить на следующий день не хотелось, да и жесткий график работы авиадиспетчера, пусть даже в небольшом Анапском аэропорту, расслабиться не позволял. Анатолий Анатольевич решительно зашел в кабинет директора и высказал ей претензии по поводу необоснованности оценки, добавив, что дела так не оставит. Пригрозил написать прямо в Министерство образования.

Директор пообещала разобраться. Она оказывалась (конечно, не первый раз в своей жизни) в сложном положении. С одной стороны, никому не нужны жалобы на школу, с другой — не хочется обижать учителя. Однако педагог этот — в коллективе новый, а поэтому на следующий день директор довольно жестко попросила учительницу написать объяснительную записку с мотивировкой поставленной девочке оценки. Объяснения учительницы директора удовлетворили, и. казалось бы, инцидент был исчерпан.

Но так только казалось. Охлынин сдаваться не собирался. И сочинение, написанное Ингой, папе нравилось. Прежде всего, дочка в каждом предложении, иногда и по два раза, называла Пушкина гениальным и великим. Разве это не так? И неясно, почему учительница посчитала определения лишними и навязчивыми. Далее: Инга сослалась на биографию реального человека — Белкина, а учительница почему-то написала на полях, что Белкина никогда не существовало.

С этого Анатолий Анатольевич, явившись уже непосредственно к преподавательнице, и начал разговор. Где доказательства, что Белкин — персонаж вымышленный? Выслушал папа учительницу иронически, вполуха: при чем здесь история и литературоведение?

— Уверенности в том, что Белкина не существовало, у вас быть не может! — заявил он. — Ведь вы не жили во времена Пушкина! Тогда что вы можете утверждать? Ссылки на современников несостоятельны. Верить кому-то для вас, взрослого человека, педагога, несерьезно! В общем, я все выслушал, не согласился, а теперь скажите: вы будете исправлять оценку? Хотя бы на четыре.

Учительница категорически отказалась. И тогда папа унес с собой тетрадку дочери, вновь угрожая обратиться к компетентным людям и навести порядок в оценках Инги.

Объяснить ему, что пятерки порой заканчиваются, не мог никто: ни преподаватели, ни классный руководитель, ни завуч. Охлынин пошел выше, размахивая тетрадкой Инги с несправедливой оценкой, как стягом.

Школа затаилась в напряженном ожидании. Ждали неприятных звонков из областного департамента, нежелательных визитов или вызовов. От такого папы можно ожидать чего угодно. Тем более что он начал строго контролировать каждую отметку и появляться в школе все чаще и чаще. К счастью, дело этим ограничилось: в вышестоящих организациях, куда обращался Охлынин, на его сторону не встали.

Инга окончила шестой класс с четвертками и даже тройкой по математике. Но не очень опытная преподавательница литературы сломалась и подала заявление об уходе. И Инга отлично поняла — можно и даже нужно бороться за себя. Пока с помощью папы. А дальше — посмотрим.

И вообще, что тут особенного? Папа стоит на страже интересов родного дитяти и будет его защищать до конца. Пусть школа его боится, а не он ее!

Правда, с того памятного всем случая Ингу в школе невзлюбили, ее остерегались, с ней редко разговаривали… Как учителя, так и одноклассники. Но она легко обходилась без общества подруг и гордо сидела одна, наплевав на всех, хотя однажды почувствовала моментальную острую боль, как от укола.

В тот день Инге понадобился "Ревизор", которого не оказалось дома, а в библиотеке книгу расхватали: все школьники изучали одно и то же.

— Дай мне прочитать! — попросила Инга одноклассницу, увидев у нее пьесу.

Девочка уже взяла книгу со стола, чтобы протянуть Инге, как вдруг резко и недобро заговорила другая одноклассница:

— Не связывайся ты с ней! Она тут же своему папахену пожалуется, а он и так всю дорогу на школу бочку катит! Из-за него Таисия Михайловна ушла! Мы все ее так любили! Зато теперь литературу ведет дура-грымза. И в школе все трясутся, как паркинсонщики, — вот придет папа Охлыниной, вот придет папа!.. И всем здесь покажет, как правильно учить его доченьку!

Инга поняла, что класс ее не простил. Наверное, все действительно любили ту молодую учительницу. Значит, придется жить одиноко и свободно и чувствовать себя хорошо и вольготно только дома.

Однажды ей стало слишком тоскливо. Инга непрерывно вспоминала, как ее вызывающе, демонстративно избегают на переменах, как никто никогда не хочет с ней сидеть, как очевидно учителя стараются ее ничем не задеть… И задевают именно этим.

Она попыталась перейти в другую школу, но отец воспротивился. Во-первых, на его взгляд, с поля боя бегут лишь побежденные, а они выиграли, и никакой вины за ними нет. К чему выкидывать белый флаг? Все будут торжествовать и смеяться над Охлыниными. Во-вторых, школа считается лучшей в приморском городке, поэтому надо доучиться здесь.

И тогда Инга, в припадке отчаяния, решила серьезно заболеть, чтобы как можно дольше не ходить в ненавистную школу.

Стояла зима, в Анапе довольно теплая, но сырая и ветреная. После Нового года Инга улучила момент, когда дома никого не было, напарилась в ванне, а потом тотчас вышла на балкон, накинув на влажное, умышленно плохо вытертое тело, хлопчатобумажный летний халатик. И простояла под ветром около часа, успев смыться с балкона до возвращения матери, которую увидела сверху.

Ее сильно продуло, воспалились почти все железы, болели и опухли лимфатические узлы, начался бронхит, грозивший перейти в воспаление легких. Мать плакала, отец хмурился.

— Где же это ты так, дочка? Эх, беда! — повторял он, покачивая головой.

Инга проболела очень долго, как мечтала. Хотя на поверку болеть оказалось совсем не так радостно и приятно, как думалось. Мучили кашель и боли под подбородком, где распухли железки, донимали уши… Ныли маленькие подрастающие грудки, царапало за грудиной, привязались головные боли…

Но воспаления очень медленно, зато неуклонно отступали. Весной Инга вернулась в школу. За все время длинной болезни Ингу никто ни разу не навестил. Только пару раз звонила классная руководительница, биологичка, дама резкая и громкоголосая, справлялась о самочувствии и желала скорейшего выздоровления. Делала это исключительно по обязанности.

А Инга мечтала о скорейшем окончании школы. Дальше ее ждала удивительная, необыкновенная жизнь. Почему именно такая — она не понимала и не задумывалась над этим. Просто знала, что все будет отлично.

3

Вадим Охлынин рано вычислил, как можно добиться славы при жизни. И славы огромной, звенящей на всю страну. Первое — тебя должны полюбить и начать лелеять высокие власти. Этого необходимо добиться любыми способами. И второе — у тебя должна быть надежная и могучая жена. Не краснодарская узкокостная девчонка Тамара-простушка, не имеющая ни богатых и влиятельных предков, ни хорошего образования, позволяющего надеяться на перспективу. Ничего, кроме хорошенькой мордочки да безумной влюбленности в Вадима, в силы которого Тамара верила безгранично.

Именно это когда-то подкупило юного Вадима, но ошибки молодости надо исправлять, и желательно побыстрее.

Напечатав в местной газете несколько стихотворений о любви к родине и красотах ее земли, Вадим открыл свое великое предназначение, которое ну никак не увязывалось с краснодарской убогой жизнью и повязанностью с Тамарой.

Она к внезапно прорезавшемуся таланту юного мужа относилась трепетно. Боялась лишний раз о чем-нибудь попросить, обременить домашними обязанностями — а вдруг Вадим в этот момент сочиняет новое стихотворение?! И весь дом тянула на себе.

— Ты должен писать! — твердила Тамара мужу. — Ты талант! У тебя большое дарование!

И Вадим писал, рифмуя строчки на ходу. Он рассеянно, подражая манере известных поэтов, часами бродил по краснодарским улицам, размышляя над новым очередным шедевром. Он был полностью поглощен собой, сосредоточен исключительно на самом себе, как все бездарные и чересчур ячные люди, но ничего дурного, как все пожизненные эгоисты, за собой не замечал. А Тамара только благоговела.

"Ну, что у меня за фамилия для поэта? — грустил Вадим. Мне нужна другая — красивая, возвышенная… Хотя по этой логике человеку с фамилией "Пушкин" надо было брать псевдоним сразу! А ведь ничего, пробился…"

Через Краснодар каждый день лениво ползли на юг длинные пыльные поезда. Люди тянулись на черноморские популярные, излюбленные курорты. К грязным пропыленным стеклам прилипали чьи-то лица, приклеивались любопытные носы, расплющиваясь в пятна. Вся страна в основном жила без солнца, очень без него уставала и бросалась летом во все тяжкие, забивая редкие, по счастью уцелевшие районы, где тепла хватало в избытке и где царило и распоряжалось полновластное солнце.

Курортники выходили на краснодарский перрон прогуляться и прикупить съестного. Поэтому местные торговки, в основном бабульки, летом с внучками и внуками, давно облюбовали вокзал, прикипели к нему и оккупировали в качестве торговой площадки. Милиционеры ругались только для вида, по обязанности, и бабулек не прогоняли.

Через год после свадьбы Вадим тоже странным образом полюбил вокзал. Часто приходил сюда, сидел на скамейке и задумчиво рассматривал дам из проезжавших поездов.

Тамара ни о чем не подозревала. А узнай она о новом пристрастии мужа, то очень бы удивилась. Сочинять стихи в парке, на улицах, даже в троллейбусе — это Тамара вполне понимала. Но на вокзале?! Ерунда! Как можно создать что-нибудь поэтическое в этом шуме и гаме, среди вечных криков носильщиков, радиообъявлений и суеты?!

Однако Вадим упорно почти каждый день занимал свое привычное место на скамейке и словно чего-то ждал. А поскольку жизнь нередко состоит из одного ожидания, времяпровождение поэта имело глубокий смысл.

— Купи, милый, сметанку! — страстно и настойчиво уговаривала широкобедрая бабка, стоявшая неподалеку от Вадима, пухлого лысоватого мужчину в пижаме. Судя по белизне его кожи, пижамник ехал отдыхать. — Сметанка свежая, у меня весь продукт такой! Или творожку возьми!

Кругляшок задумчиво жевал губами.

— Огурчики, огурчики! — пронзительно голосила другая бабулька, худая и резвая. — Огурчики, помидорчики! Нигде дешевле не найдете!

— Лук, салат, щавель! Лук, салат, щавель! — непрерывно надрывалась третья. — Прямо с огорода!

— Куры жареные! — радостно неслось откуда-то справа. — Цыплята нежные и вкусные! Только у нас!

Торговки быстро привыкли к Вадиму и ласково кивали при встрече. Иногда угощали домашним пирожком или хрустящим огурцом, предварительно тщательно вытерев его о подол.

Вадим все подношения брал, благодарил и тут же, не сходя с места, уплетал. Жили молодые Охлынины небогато, и поэту всегда хотелось есть. Недавно родившегося Илью Тамара по бедности заворачивала в газеты, которые подбрасывали сердобольные соседи. Два мокрых обмылка всегда терпеливо склеивала в один, чтобы мыть руки еще несколько дней. Старалась растягивать килограмм картошки на неопределенный срок, обделяя себя во всем. И никому на жизнь не жаловалась. Тихая, доверчивая Томка, умеющая довольствоваться малым… Готовая отдать все, ничего не требуя взамен.

Помочь молодым было некому. Братья Охлынины рано осиротели, а мать Тамары давно получила инвалидность из-за гипертонии, не работала и все горевала по умершему десять лет назад мужу.

Вадим абсолютно ничего не замечал. Поработав несколько месяцев после школы грузчиком, он устроился на работу в местную газету, где строчил заметки о городском хозяйстве, промышленности и культуре. Занятие казалось ему скучным, а главное, совершенно бесперспективным. Главный редактор помыкал юным дарованием, не считался с его заслугами перед русской литературой и гонял, как простую ломовую лошадь, отданную ему в полное повиновение. Так все чаще и чаще думал Вадим.

Он размышлял о будущем, которое рисовалось ему с точки зрения полунищего краснодарца в неприглядном виде. Тамара очень мила и кротка, но не более того. А жизнь требовала от Вадима большего, хотя четко своих запросов не формулировала. Очевидно, их стоило сформулировать ему самому.

Но пока он раздумывал и анализировал происходящее, что для любого поэта достаточно сложно, жизнь вмешалась в текущие своим чередом события и внесла в них странные коррективы.

В один замученный полуденным зноем день, когда Вадим, сдав в секретариат новую дурацкую заметушку, лениво и печально хрупал на вокзальной скамейке дареным огурцом, рядом возникла незнакомая девушка. Словно сотканная из вокзальной гари и пыли, раскаленного, почти кипящего воздуха и обжигающего дыхания поездов.

Вадим крепко зажмурился, посидел секунды три и снова открыл глаза. Девица никуда не исчезла. Она стояла и внимательно разглядывала Вадима. А там было на что посмотреть.

Природа подозрительно расщедрилась на старшего Охлынина и кинула ему с барского плеча исчерна-серые, огромные, выразительные глаза, которые многим хотелось назвать очами, с длинными женскими ресницами, широченные плечи, мускулистую шерстяную грудь и крепкие руки с твердыми пальцами, чернеющими забавными кустиками волос.

Правда, его внешность никто не назвал бы поэтической даже за красивые глаза. Да и вырос он невысоко, и видел плоховато. Но по свойственному ему немужскому кокетству, прекрасно понимая, что очки, закрыв такие глазищи, смажут все впечатление, их упрямо не надевал. Его лицо довольно рано пропахали четкие морщины. То ли от горячего краснодарского солнца, то ли от врожденной сухости кожи, то ли от постоянной привычки близоруко прищуриваться. Морщины подчеркивали проступающие все очевиднее черты жестокости и холодности, резко контрастирующие с его приветливостью и дружелюбием. Но пока на такую дисгармонию окружающие внимания не обращали. И с удовольствием вслушивались в охлынинский приятный раскатистый бас, подходящий грубоватой и простоватой веселости поэта.

Девушка глазела все пристальнее. Вадим выпрямился и приосанился. И решил начать разговор. Всегда труден лишь первый шаг

— Вы с поезда?

Это легко определялось по ее виду. Девушка была хорошо и модно одета, как не одевались в Краснодаре, а в руках держала купленных у вокзальной торговки кур, небрежно завернутых в промасленную бумагу.

Незнакомка кивнула.

— Едете отдыхать?

Новый кивок.

"Немая, что ли? — подумал Вадим. — А фигурка хорошая… И волосы ничего… Жаль, что девке так не повезло… Хотя все слышит и понимает".

— А я люблю провожать и встречать поезда, — продолжал он открытый монолог. — В этом занятии есть что-то связанное с надеждой, поиском, ожиданием… Трудно определить точно.

— Вы не работаете? — поинтересовалась девица.

Стало быть, говорящая… И то хлеб…

— Не работают только перегоревшие лампочки и дети монархов, — сообщил Вадим. — А я тружусь корреспондентом городской газеты. Но вообще-то я поэт…

— Поэт? — девушка подошла ближе. — Правда?

И тогда Вадим шикарным и небрежным, уже неплохо отработанным за несколько месяцев жестом, вытащил из сумки хранившиеся там на всякий пожарный газеты со стихотворениями. Вещественные доказательства.

— Вот! — ткнул он пальцем в свою фамилию. — Это я! Вадим Охлынин! Читайте!

Девушка с готовностью вытерла сальные пальцы о бумагу с курами. Совершенно бессмысленное действие — бумага насквозь пропиталась жиром пышных наседок и могла лишь испачкать еще больше. Вадим вырвал листок из блокнота и протянул девушке. Она поняла его без слов, тщательно и аккуратно протерла пальцы и бережно взяла газеты. И стала читать стихи.

— Да вы садитесь! — Охлынин гостеприимно и приветливо похлопал по скамейке возле себя.

Девушка мельком взглянула на часы.

— Вам сколько осталось до отхода поезда?

— Пять минут, — рассеянно отозвалась она, вся поглощенная стихами.

Вадиму это польстило.

— "Только в эти пять минут можно сделать очень много…" — пробормотал он.

Девушка его не услышала, читая с прежним вниманием.

— Вам нравится? — спросил Вадим.

— По-моему, вы талант, — сказала незнакомка.

— Ну, что вы, — заскромничал окончательно растаявший поэт. — Мне еще работать над собой и работать… А вас как зовут?

— Ариадна! — закричала женщина из открытого окна. — Ты опять забыла обо всем на свете?! Поезд с минуты на минуты тронется!

"Ну и имя! — удивился Вадим. — Никогда не слышал… Хотя вроде была героиня с таким именем и своей нитью в мифологии".

Вадим вырос не слишком образованным и начитанным.

— Извините, — торопливо пробормотала девушка, возвращая газеты. — Мне пора…

Вадим вскочил со скамейки:

— Подождите! Разве я вас больше никогда не увижу?.. Как же так?.. Этого не может быть…

Она виновато развела руками и побежала к своему вагону.

— Напишите мне свой адрес! — крикнула она на бегу.

Вадим представил, как встретит письмо незнакомой женщины Тамара, и немного смутился.

— Я дам телефон редакции! — мгновенно сообразил он.

Девушка кивнула, прыгая на ступеньку вагона.

Вадим наспех набросал несколько цифр, подлетел к медленно отползающему от перрона поезду и сунул листок в девичью руку, протянутую из окна.

— Я буду ждать! — крикнул он.

Ариадна опять кивнула. Поезд меланхолично набирал ход. И Вадим вдруг задумался: зачем он дал этой непонятной девице телефон? Почему вообще с ней заговорил? Чего хотел и добивался?

Озадаченный, он вернулся на свою любимую скамейку.

— Чего, милок, присмотрел себе невесту? — весело спросила одна из торговок. Никто здесь ничего не знал о Вадиме. — Кадру, как говорит мой внук.

Остальные дружно засмеялись.

"Присмотрел, — грустно подумал Вадим. — Уже вторую… Не многовато ли? Я все-таки не мусульманин, на гарем не потяну… Как все непонятно вышло… А все-таки мои стихи ей очень понравились".

И довольный собой, удовлетворенный, он сунул газеты в сумку, на свое законное место. До следующего неожиданного читателя.

4

Эта красивая и хорошо, всегда модно одетая женщина действительно довольно часто давала Роману бесплатные билеты в разные культурные центры и дома. А он очень любил туда ходить. Еще до знакомства с этой дамой Роман однажды совершенно случайно (тоже кто-то дал билет) попал на вечер в Домжур. И на веки прикипел к этой культурной и красивой, как ему казалось, среде, к этой свободной раскованной своеобразной атмосфере, к этим интересным, ярким, незабываемым вечерам, встречам и концертам.

Когда он встретил на вечере в Доме литераторов ту прекрасную женщину (как же ее все-таки звали?), возле нее стоял элегантный плотный тип с черными, немного седеющими бакенбардами. Ими он и привлекал к себе всеобщее внимание. А она рассеянно смотрела вокруг плывущими ореховыми глазами, словно пропуская сквозь себя окружающую обстановку.

Роман подошел и поздоровался. Она искренне обрадовалась знакомому лицу.

— Мы с Вадимом как раз обсуждаем один вопрос, — в ее глазах запрыгал смех. — Видите этот бюст?

Роман повернулся. Они стояли возле небольшого бюста Льва Толстого.

— Вы будете смеяться, но это единственный здесь не член Союза писателей. Что он тут делает? Ведь у него нет и никогда не было билета СП!

Роман засмеялся. Ее спутник усмехнулся, показав отличные плотные зубы.

— Вам здесь нравится? — продолжала она.

— Да, очень, — искренне ответил Роман.

— Ну и хорошо! Я постараюсь почаще давать вам сюда билеты. С помощью Вадима. Пойдемте в зал!

Она взяла своего спутника под руку, легко и свободно, и повела к открытым дверям. Шелковое платье волновалось вокруг ее ног, тоже ею очарованное. Роман двинулся следом на некотором отдалении.

— У вас редкий, замечательный характер, — сказала она ему как-то, вручая очередные приглашения в ЦДЛ. — Вы умеете принимать жизнь такой, какая она есть, и ничего другого от нее не требовать. А еще по-настоящему любите литературу и театр. Ведь так?

Роман никогда не задумывался о своем характере: жил, как живется. Всегда был в курсе культурных новостей, обязательно с утра просматривая газеты подписчиков. А ЦДЛ казался ему немного странноватым. Однажды в туалете растерявшийся Роман, стоявший у писсуара, обнаружил к своему стыду и ужасу позади себя меланхолично-понурого вида девицу-уборщицу, спокойно вытирающую щеткой пол. Другого времени не нашла?!

Сосед интеллигентного вида словно подслушал мысли Романа.

— Ну и что такого? Зато без комплексов!

— Кто? — изумленно пробормотал Роман. — Она или мы?

Сосед не ответил, ухмыльнулся, задернул молнию на брюках и невозмутимо отправился мыть руки.

Родители умерли, оставив Роману небольшую квартирку. Она его вполне устраивала, жениться он не собирался, поскольку рядом с женщинами всегда чувствовал неловкость и робость. Бороться со своими настроениями Роману было сложно, да и не хотелось тратить на них силы. И вообще, о чем с дамами говорить и как с ними себя вести? Эти вопросы казались лишними и бессмысленными. Они повисли в воздухе да так там и остались висеть.

На почте, кроме суровой и грубой начальницы, живущей исключительно криками и руганью, работали сопливые девчонки, продававшие конверты и выдающие письма до востребования, да несколько почтальонш-пенсионерок. Они постоянно менялись, часто на место уволившихся желающих не находилось. Поэтому в последнее время на Романа свалилось сразу три участка. И крутись, и бегай, как электровеник. Особенно тяжко приходилось в дни, когда разносили пенсии по домам. И если бы не театры, не вечера в ЦДРИ, Доме кино и ЦДЛ, Роману пришлось бы совсем плохо. Стало бы просто нечем жить. И он был так благодарен этой красавице, о нем не забывающей… Как же ее звали?..

Менты, поняв, что от бестолкового, суетливого и забегавшегося почтаря многого не добьешься, быстро от него отстали. Правда, в прокуратуре вновь попытались вызнать хоть какие-нибудь подробности и допытаться о таинственном брате.

Роман видел его раза три или четыре. Случайно. Заносил письма. Красавица просила, поскольку из почтовых ящиков часто все пропадало. Один раз возле брата терлась какая-то девушка, совсем девочка, но очень жопастенькая не по возрасту.

Кузен был костлявый, бледный, невысокий, с вытянутым вперед узким утиным носом. Имел обыкновение бессмысленно бродить по улице, подъезду и квартире кузины и стоять подолгу на одном месте, уходя в свои мрачные мысли-глубины. Одевался бедно и легко даже зимой, не по сезону, обладал длинным темным хвостом жидковатых и вечно сальных волос, и исчерна-серыми, редкими по цвету и выразительности красивыми глазами с женскими длинными ресницами, загибающимися вверх.

Опять это слово, над которым так потешались в милиции… Ну да, красивыми!.. Почему нужно отрицать правду? Но чем он занимался, где жил и как его звали, Роману осталось неизвестным. Как-то звали…

Однажды он зачем-то заплел свой длинный темный хвост в косу.

— В косу? — заржал следователь. — А он, случаем, не "голубец"? Раз с косой разгуливал?

— Не знаю, — пробормотал Роман и вдруг вспомнил: — Она, по-моему, любила его, относилась к нему с нежностью и ласково звала Привидением.

Это все, что он мог сказать. Не помнил он, и откуда приходили ей письма. Разве с его тремя участками упомнишь? Ему очень хотелось помочь найти убийцу такой волшебной женщины, но, увы, Роман оказался плохим помощником.

— Ну, привидение оно и есть привидение, не отыщешь, — резонно заметил следователь. — А этот Вадим? Молодой? Как выглядел?

Почтальон старательно описал очередного красавца.

— Писатель, поди? — лениво протянул следователь.

Роман пожал плечами:

— Не обязательно. Это раньше в ЦДЛ бывали только писатели, а теперь там полно народа со стороны. Ходят по пригласительным, на платные вечера покупают билеты. Многим писателям теперь такие билеты не по карману. Я слышал.

— Обнищала, значит, пишущая братия? — хмыкнул следователь. — Раньше больше платили?

— Кому как, — уклончиво ответил Роман и вспомнил поэта на улице. — Тут недавно по телевизору передавали, что ваша бывшая коллега Маринина занимает третье в России место по богатству среди женщин. Передача была к Восьмому марта.

— Ну да? — заинтересовался следователь. — Жаль, не слыхал… А кто из нашего бабья выбился в настоящие лидеры? На первые места?

— Татьяна Дьяченко и Алла Пугачева.

— Ясно, — кивнул следователь. — Ничего нового… Ладно, подписывай протокол и вали к себе на почту. Опять, небось, твоя психованная начальница разорется.

Роман махнул рукой:

— Да я уже привык. Притерпелся.

— Тоже красивая? — иронически справился следователь.

Роман вспомнил худую, вечно злобную, как рыба акула, седую начальницу и содрогнулся:

— Какое там…

— А-а, значит, не все у тебя красивые под одну гребенку! — заржал следователь. — Это радует! Вот тебе оправдательный документ и ступай восвояси! Да больше на пришитых баб не заглядывайся! Это опасно, заруби себе на носу!

Роман вышел на мокрую от лениво таявшего снега улицу и печально побрел на почту. Может, он был влюблен в ту женщину?.. Она казалась намного выше его по своему положению, происхождению, образу жизни. Породистая… Он благоговел перед ней. А теперь ее нет, ее убили… Кто это сделал и почему?

Возле пустыря Роман приостановился. Сюда в феврале по ночам свозили на самосвалах со всей округи снег и ссыпали, не давая покоя жителям окрестных домов. Наступил март, но работу по уборке снега управа не закончила. Не уложилась в срок. Только теперь тот же самый снег стали вывозить с пустыря. Куда и зачем? Прямо бред и чудовищная имитация деятельности, как нередко у наших чиновников. Без комментариев… Зато вспоминаются Сизиф и данаиды.

На углу у метро Роман купил себе мороженое. Чтобы отвлечься.

Шагающий навстречу поддатый, изрядно пахнувший не одной бутылкой пива мужик неожиданно громко бахнул:

— Уф, чего-то мне жарко, распарился! Парень, дай мороженого освежиться!

После чего мгновенно, не дав Роману опомниться, преспокойно выхватил у него мороженое, куснул, как от своего, и вернул великодушно.

Роман мороженое выкинул и грустно поплелся дальше.

5

Инга совершенно не знала, что делать после школы. Выбор оказался богат, а потому сложен. Можно было поступить учиться в Анапе, но еще лучше вернуться на время в Краснодар, где институтов полно. Против работы родители дружно возражали. Они мечтали, чтобы у дочки появился диплом какого-нибудь престижного вуза. Только сама она никак не могла определиться с выбором своего будущего. Тогда отец стал рекомендовать пока, на время обдумывания, пойти в стюардессы, мать склоняла к медицине, но у Инги не лежала душа ни к чему. И вообще ее мысли были забиты совсем другим.

Прошлым летом на пляже она познакомилась с забавным юношей. Сначала с ним затусовался Илья, а потом представил паренька кузине.

Жители южных городков ходят на пляж не часто и еще реже загорают. Это курортники приезжают сюда, мечтая об одном — вдоволь накупаться и на время превратиться в негров. У местных море и пляжи всегда под рукой, южная экзотика для них — норма жизни, привычный ее атрибут, и не более того. И они живут обычной жизнью, работают и учатся, не замечая, что находятся на вечном курорте. Иначе существовать здесь было бы нельзя.

Илья приехал на лето к дядьке, а потому на пляж бегал часто. Он довольно легко и быстро сходился с людьми, но почти всегда оставался к ним равнодушным. Поэтому друзей себе не завел.

Худой длинный парень, лежащий рядом на махровом полотенце что-то увлеченно читал. Илья полюбовался им час-полтора, а потом не выдержал:

— Что читаешь?

Тот ответил явно вызывающе, подчеркнуто серьезно и деловито:

— Книгу!

Искоса взглянул из-под козырька шапки на Илью, никогда не расстающегося с плеером.

— А ты что слушаешь?

— Музыку! — в тон ему отозвался Илья.

Оба дружно прыснули и с любопытством осмотрели друг друга.

— Илья, — сказал младший Охлынин.

— Павел, — представился незнакомец. — Ты откуда прибыл в сей блаженный уголок?

— Из Краснодара, — Илья подтянул свое полотенце поближе к соседскому. — У меня тут дядька с теткой живут и кузина. А ты?

— Из Москвы.

— И чего? Совсем один? Как тебя родители отпустили?

— Мне так сподручнее. Отговорился, будто еду с друзьями, наболтал ерунды, — объяснил Павел. — Ничего, поверили. Да я им за девятнадцать лет надоел смертельно. Друг от друга надо периодически отдыхать. А вообще у моего папахена очень интересная позиция. Он строго следит, чтобы я приходил домой вовремя и сообщал, где болтаюсь и с кем, а на то, что я часто заявляюсь домой пьяным, ему плевать.

— Ты пьешь? — удивился Илья.

Он сам не прикасался ни к пиву, ни к вину.

Павел вытащил из большой сумки фляжку, отвинтил крышку и дал Илье понюхать.

— Всегда беру с собой коньячок. На случай, если у кого-то вдруг станет плохо с сердцем. Гуманизм и забота о людях. Вот я на поезде сюда ехал, так одна женщина едва в обморок не свалилась от духоты. Влили в нее моего коньячку — отпустило.

Илья хмыкнул:

— Угу, любые поступки можно оправдать якобы благими целями.

— И убийство?

— Тоже, наверное, можно. Главное, чтобы голова варила нормально. Все продумать до мельчайших деталей, сочинить всякие разности… А ты работаешь или учишься?

— Учусь в авиационном. На третий курс перешел. А ты?

— Мне еще год до окончания школы.

— А потом?

Илья почесал длинный утиный нос.

— Как-то не думал. Вообще-то я пробую писать… Хочу попытаться в Литературный.

Павел взглянул на него иронически:

— Ты чего, хромой на голову? Там, знаешь, какой конкурс? Нужен большой блат!

— Говорят, теперь все изменилось, — пробормотал Илья. — А блат… У меня папаша — известный поэт. Только знать меня не хочет.

— Тогда какой это блат? — махнул рукой Илья. — Хотя я бы на твоем месте все-таки попытался как-нибудь к нему подъехать, похитрее подольститься… Мол, единственный сын… Мечтаю пойти по стопам отца… Хочу творить… То да се…

— А я не единственный. У отца в Москве дочь от второго брака. Немного моложе меня.

— Все равно, сын-то один. Ты бей на это, глядишь, чего-нибудь и выбьешь. Главное, не сдавайся! Погоди пять минут, я пойду повидаюсь с Джоном!

Павел встал с полотенца и удалился.

"С каким таким Джоном? — с интересом подумал Илья. Забавный парень… Наверное, закорешил с иностранцами".

Вскоре Павел вернулся.

— А кто такой этот Джон? Как-то вы быстро с ним расстались… Привел бы его сюда.

Москвич залился смехом. Он хохотал долго — Илья даже стал раздражаться — а потом объяснил, что на английском слэнге "схожу повидаюсь с Джоном" значит то же самое, что на русском — "схожу до ветру". И вновь шлепнулся на свое полотенце.

— Люблю пляжи! — мечтательно признался он. — Девицы тут все на восемьдесят процентов голые.

— А на нудистском на все сто! — заметил Илья.

— У вас разве такой есть? — живо приподнялся на локте Павел. — С детства мечтаю побегать голожопиком!

— Не завели пока. Проектируем, — хмыкнул Илья. — Так что тебе придется потерпеть и это лето побегать в плавках. А вот и моя кузина…

Инга пришла в тот день на пляж с рынка, где покупала себе тряпки к новому летнему сезону. Как все анапчане, сделать это заранее она не догадывалась. Да и времени не хватало, пока училась.

Мельком глянув на незнакомого парня, она с ходу поделилась новостями:

— Сейчас вы будете смеяться! Я прицениваюсь на рынке к майкам. А продавец-грузин говорит с акцентом: "Это майка с чортиками!" Ну, думаю, стоит ли мне покупать майку, на которой нарисованы чертики? Как-то сомнительно. Чего сейчас только не делают… Стою, размышляю… А он тем временем показывает мне шорты и говорит: "Комплект — маэчка и чортики!" Оказалось, он так произносит слово "шортики".

Ребята засмеялись.

— Познакомься, — сказал брат, — это Павел из Москвы. Учится в МАИ.

— Очень приятно, — невнятно пробормотала Инга, одновременно стаскивая через голову сарафан.

Стянула и приятно удивилась, увидев, как резко изменилось лицо москвича-студента. Он прямо приклеился взглядом к ее груди, на которой еле застегнулся купальник.

— Что, в столице нашей Родины таких нет? — лукаво спросила Инга и села на горячий песок.

— У нас в МАИ все девчонки как циркули, — пожаловался студент.

— Зато умные, — попыталась восстановить справедливость Инга.

— Это верно, — пробурчал Павел.

Было абсолютно ясно, что ему этот девичий ум по фигу. Его волнует совсем другое…

— А ты тоже еще в школе? — спросил он, приковавшись к Инге глазами надолго и всерьез.

— Через год окончу.

— И что дальше? Тоже не решила, как братан?

Инга пожала плечами и вытянулась позагорать:

— Год впереди. Успею…

— А чем ты любишь заниматься?

— Ничем не люблю, — честно отозвалась Инга. — Родители избаловали.

— А я люблю собирать грибы, — начал рассказывать Павел. — Мы ездим в лес всегда одной и той же небольшой компанией. Но грибов пока ни разу не собрали.

Инга фыркнула:

— Это еще почему? Они все разбегаются, вас заметив?

— А потому, что собираемся мы вроде за грибами, возьмем корзины и едем на электричке в известный нам лесок. Но по дороге пива набухаемся. Потом нам этого становится мало, опять кайфу хочется. Переходим на водку. А как прибудем на место — пытаемся грибы собирать, но без толку, ни одного не находим. Так до сих пор и не знаем: то ли они в тех лесах не растут, то ли мы каждый раз в таком состоянии, что грибов в упор не видим.

— Ты пьяница? — Инга пристально и с подозрением осмотрела парня.

Странный какой-то… На теле ни одного волоса, словно не мужчина. Правда, Илья тоже особой волосатостью, признаком мужественности, которым так любят кичиться парни, не отличался. Но для брата это все равно.

— Да не! — махнул рукой москвич. — Хотя иногда бывает. Один раз заявился пьяный даже на лекции. Смотрю, рядом сидят две незнакомые мне морды. Паренек весь из себя скромный, разумненький и с милой улыбкой, и с ним всего шугающаяся, трепетная девочка. Она сидела слева от меня, а парнишка — слева от нее. И я спьяну давай девочку лапать! Она боится, ежится и морщится, но ничего сказать не решается. Сопровождающий ее мальчик смотрел-смотрел, а потом ей ненавязчиво тихонько говорит: "Наташ, ты не хочешь сесть на мое место? А то мне очень нравится твое!" Она обрадовалась, скромница: "Конечно, давай поменяемся!" Поменялись. И что, вы думаете, я стал делать? Обнимать другую девчонку, сидевшую справа от меня. А с мальчиком завел задушевные хмельные беседы о трогательном прошедшем детстве, о космосе и человеке на нашей красивой Земле. Он, скромно улыбаясь, слушал и мирно понимающе мне поддакивал. Мы далеко сидели от лектора.

— У-у! — пропела Инга. — А я сначала подумала, что ты начал вместо девочки обнимать пересевшего мальчика…

— Не! Я не совсем извращенец… Но твоя мысль любопытна… Сперва трогал девочку, а когда вместо нее сел мальчик — не смутившись, принялся лапать его… Форма падения слишком серьезная…

Илья смеялся:

— По-моему, ты сочиняешь. Но интересно! А почему ты беседовал с мальчиком о космосе?

— Мечтаю туда слетать, — ответил Павел.

"Дурачок, — подумала Инга. — Отставший от жизни. Теперь о космосе не мечтают даже малые, совсем несмышленые дети. Это раньше все как один рвались в космонавты. Нынче только в олигархи, в Абрамовичи, ну на худой конец, в заместители Грефа".

— А возьмут тебя? Там ведь подготовка будь здоров, а ты, — Илья окинул взглядом худого, совсем не спортивного москвича, — качка напоминаешь не сильно.

— Но говорят, лет через десять-пятнадцать могут построить пассажирский космический корабль, — оптимистично объявил студент.

— А ты представляешь, сколько будет стоить билет на этот кораблик? Миллионов десять, наверное.

— Представляю. Надо придумать, где заработать.

— Несколько миллиончиков? — Илья опять почесал свой длинный нос уточкой. — Планируешь занять место Билла Гейтса?

— Не… Может, банк ограбить? Представляешь — человек ограбил банк для того, чтобы на эти деньги слетать в космос!

Снова посмеялись.

Москвич подтянул свое полотенце поближе к Инге:

— Сяду поближе к солнышку.

Она усмехнулась:

— Я так на него похожа?

— Еще мы любим ходить в походы, — вместо ответа продолжал Павел рассказ о своих вкусах и пристрастиях. — Однажды проснулись утром… Ребята спали отдельно, девушки — отдельно. И только один парень спал в палатке вместе с семью девицами.

Инга уставилась на москвича с любопытством.

— И вот перед завтраком две девицы, смешав в кучу смех и раздражение, требуют от него за что-то извиниться. За что — никому не говорят. А тот канючит и не хочет просить прощения. Я говорю: "Отстаньте вы от парня, совсем его зачмырили! Что он такого ужасного сделал?" Но тут вмешался мой друг Юрка, и что самое прикольное, на полнейшем серьезе заорал с настоящим пафосом: "А ты почем знаешь, что он сделал?! Может, ночью их всех там поизнасиловал?! И они за это извинений требуют, а ты за него вступаться вздумал!"

Илья призадумался:

— Чтобы один парень за ночь изнасиловал семерых девушек?.. Только если вся семерка прямо возжелала… А вы, я так понимаю, спокойно спали и ничего не слышали…

— Ну, вы и трепачи! — возмутилась Инга. — И темы у тебя, студент, скажем прямо, почти непристойные!

Павел равнодушно пожал плечами:

— Смотря на чей взгляд и вкус. Подумаешь, темы! Народ у нас мало что знает и мало в чем толком разбирается. Я как-то купил белую льняную косоворотку с вышивкой. Пришел в ней на дежурство. Я подрабатываю охранником. Напарник говорит: "О, русская рубашка! Молодец! Это по-нашему!" Пришел я в той же рубашке в институт. Руководитель семинара спрашивает: "У вас украинская рубашка?" Пошел все в той же самой рубашке в общагу к приятелям. Один как заорет: "Привет! У тебя, смотрю, белорусская рубаха! Здорово!"

— А какая она была на самом деле? — поинтересовалась Инга.

Вместо ответа Павел спросил:

— Может, надумаешь после школы к нам поступать?

— Чтобы разбавить собой общество циркулей?

— Хотя бы… Ты как относишься к технике?

— Плохо, — вмешался Илья. — Она путает отвертку с напильником, смертельно боится электрического тока и утверждает, что в телефоне его нет.

— Не ври! — обиделась Инга. — Я хорошо знаю отвертку в лицо! Но вообще-то я и вправду хочу выбрать что-нибудь гуманитарное.

— Тоже Литинститут?

— Нет, туда я не гожусь. Мне что-нибудь попроще.

— Пошли искупнемся! — вскочил с полотенца Павел. — Ты вся извалялась в песке!

И все трое со смехом понеслись к морю.

6

Несколько дней после встречи на вокзале Вадим бродил чересчур задумчивый.

Сочиняет поэму, подумала Тамара, и по обыкновению предпочла мужа не трогать и лишний раз не приставать. Мается дурью, четко определил редактор газеты и с ходу выдал своему чересчур поэтическому корреспонденту (достался ведь такой на долю!) несколько неотложных заданий.

— Ты влюбился? — спросил младший брат Толик.

Вадим одновременно удивился, разозлился и задумался. С чего бы это ему влюбляться в неизвестную девушку с таким экзотическим, а в действительности попросту диким именем? Некоторые родители видят смысл своей жизни в том, чтобы приискать своему ребенку, часто единственному, необыкновенное имечко, сразу удивляющее и запоминающееся. Навсегда выделяющее их чадо из вереницы сверстников, где вечно одни сплошные Наташи, Лены и Марины.

И, тем не менее, уста младенца, то бишь женатого на любимой Элеоноре брата Толика, которому было уже от роду девятнадцать, как водится, выдали очередную истину. Вадим стал вспоминать ту девушку на вокзале все чаще и чаще и даже подозрительно ждать ее звонка. Но она не звонила. А потом шеф совершенно забил Вадима заданиями и придирками к его информациям, у грудного Илюшки случился по причине летней жары понос, Тамара начала нервничать… И поэт поневоле забыл о звонке незнакомки. Вот тогда она позвонила, конечно, совершенно неожиданно.

— Вадик, тебя к телефону! — крикнула секретарь редакции. — Из района звонят. Очень плохо слышно.

Вадим взял трубку. На линии что-то звенело и трещало.

— Это Ариадна, — услышал он сквозь противный, какой-то крысиный писк.

— Кто? — не сразу сообразил он.

— Ариадна, — повторила девушка в полной уверенности, что ее забыть невозможно. — Мы возвращаемся в Москву. Завтра около двух часов будем в Краснодаре. Стоим недолго…

— Понял! — крикнул Вадим. — Буду обязательно!

Запищали короткие гудки отбоя…

— Откуда звонили? По поводу урожая? — справилась любопытная секретарша.

— Дела… — туманно отозвался Вадим. — И потом, по-моему, в твои функции не входит проверка моей работы.

Секретарша Леночка, давно заигрывавшая с Охлыниным, жутко обиделась. И пожаловалась на него главному. Но тот все жалобы пропускал мимо ушей, чем устраивал буквально всех, даже кляузников, прекрасно понимавших, что капнуть в любой момент могут и на них.

Леночку Вадим презирал. Она была патологически безграмотна, писала Анна Охматова, Свирдловск и спрашивала, кто такой Вознесенский.

Издеваясь, Охлынин месяц назад прикрепил над ее столом объявление: "По всем вопросам обращайтесь к секретарю Елене. Это ее стол. Если ее нет на месте, подождите — это займет не больше десяти минут. Она вышла по нужде, пописает, обязательно вернется и поговорит с вами".

Леночка внимательно изучила объявление и сказала:

— Деловитое пояснение. Спасибо!

И снимать не стала, обозлив этим обескураженного Вадима еще больше.

Правда, через день она заявила Вадиму:

— Прочитала я тут на досуге твой очередной дебильный материал!

Вадим отозвался абсолютно спокойно, со слабым вздохом и одновременно нежностью:

— Ленусь, а ты немножко стервозная, да?

У Леночки глаза полезли на лоб.

— Я?!

— Ну, ты ведь так выразилась о моей заметке, чтобы свести счеты. И потом, некоторые женщины охотно культивируют мысль о своей стервозности.

Леночка сидела в некотором замешательстве, близком к шоку.

— Не зна-а-аю… Даже не думала…

Вадим саркастично улыбнулся:

— А ты поразмышляй об этом на досуге!

На следующий день после звонка Ариадны Вадим явился на вокзал ровно в час. Боялся опоздать. Торговки ему обрадовались и тотчас начали совать в руки помидоры, сливы и яблоки. Довольный Вадим наелся и развалился на привычной скамейке, нетерпеливо поглядывая на вокзальные часы. Теперь до поезда оставались считанные минуты. Не опоздал бы… У Вадима, как всегда, имелось срочное редакционное задание, но сначала, конечно, Ариадна… Интересно, почему ее так назвали? Кто у нее родители?

Наконец, низко прогудел, возвещая о своем прибытии, электровоз, и поезд медленно и величаво, подавая свое появление чересчур торжественно и важно, стал подплывать к перрону.

Вадим встал, чтобы увидеть Ариадну из окна. Но в вагонах, хотя и тянувшихся предельно неторопливо, никакой Ариадны не было. Вадим вертел головой во все стороны, но без толку. Мимо проплывали чужие незнакомые лица, люди махали руками, что-то кричали… Неужели она его обманула?! Не может быть! Сама же позвонила! Или поехала не тем поездом?

Поезд остановился. Загорелые, явно неплохо отдохнувшие, бодрые люди повыскакивали на перрон, стремясь оставить здесь последние оставшиеся от отдыха деньги.

— Куры, цыплята! — надрывалась одна из торговок.

— Редиска, помидоры, яблоки! — надсаживалась вторая.

— Почему вы такой печальный? — спросили рядом.

Вадим резко обернулся. Рядом стояла Ариадна, потемневшая от солнца, чуточку похудевшая, но все такая же прекрасная.

— Я развожусь! — неожиданно выпалил Вадим и сам подивился сказанному.

— Разводитесь? — бесстрастно повторила Ариадна. — Так вы женаты?

— Был! — уточнил Вадим.

— А дети у вас есть?

— Сын. Маленький…

— И вы так грустите, потому что любите жену и сына? Тогда почему вы разводитесь?

— Потому что я полюбил другую!

— Вот как… Ну, надо же… — с прежним спокойствием сказала Ариадна. — А она тоже вас любит?

— Пока не выяснял! — отрапортовал Вадим. — Поскольку она отдыхала, и я ее не видел целый месяц. Сейчас и разберемся. У нас есть целых пять минут на выяснение отношений!

В темных глазах Ариадны замерцала насмешка.

— Так быстро? Разве так бывает?

— Именно так и бывает! — уверил ее Вадим. — Только так, и никак иначе! Один мой знакомый познакомился со своей будущей женой на автобусной остановке. Ну и что? Они сошлись на второй день после знакомства и отлично живут уже пятый год. Жизнь — короткая штука, в ней нечего медлить, а то ничего не успеешь! Она порой требует от нас немедленных, стремительных решений и действий. Чтобы не опоздать!

Ариадна задумалась:

— Вы ничего не знаете обо мне, а я — о вас…

— Подумаешь! — пренебрежительно хмыкнул Вадим. — Я не отдел кадров и не принимаю вас на работу! Зачем мне ваша анкета? Я просто вижу вас, на вас смотрю — и мне все ясно!

— Что же вам ясно?

— Что я встретил, наконец, девушку своей мечты!

— А как же ваши жена и сын?

Вадим нахмурился:

— У каждого из нас есть и должно быть прошлое… Без него тоже нельзя. Они уже остались там. Ничего не поделаешь… Я буду им помогать и о них помнить.

— Это похвально, — вздохнула Ариадна. — Мне пора… Поезд вот-вот тронется…

— Подождите! — в отчаянии крикнул Вадим. — Вы же мне не ответили! Я ждал вас целый месяц…

— Месяц — это ерунда в масштабах вечности, настоящий пустяк, — разумно заметила Ариадна. — Вот мой адрес и телефон. Ваш телефон у меня есть, адрес пришлете. Я вам напишу. Когда что-нибудь решу.

Она вытащила из кармашка заранее приготовленный листок с адресом. Это о многом сказало Вадиму, вдохновило его и обрадовало. Вернуло почти утраченную надежду.

— Но мне нельзя писать домой… — пробормотал Вадим.

— Значит, ваша жена еще ни о чем не подозревает? — Ариадна пристально рассматривала Вадима. — Тогда пришлите мне адрес редакции. Или будем перезваниваться.

Она торопливо пошла к вагону.

— Передавайте привет другу! — крикнула Ариадна, поднявшись на площадку.

— Какому другу? — не понял растерявшийся от всего произошедшего Вадим.

— Познакомившемуся с будущей женой на автобусной остановке! Очевидно, именно он ваш идеал!

Она махнула загорелой рукой, засмеялась, и поезд вновь начал увозить ее от Вадима. Домой он вернулся в еще большей задумчивости.

Тамара не обратила на нее никакого внимания. Она давно привыкла к поэтической рассеянности мужа, сочинявшего на ходу. И полюбила его когда-то именно за его незаземленность. Тамару ничего в этой жизни не тревожило и не волновало. Беспокойно живут одни лишь несчастные люди, а Тамара была счастлива. Ей выпало на долю любить и жить под одной крышей с любимым человеком. Вдобавок талантливым, а значит, необыкновенным. Что еще можно желать для себя? Тамара больше ничего и не желала. И не задумывалась над тем, что ее одаренный муж вполне способен желать чего-то большего.

Тамара ничего не ждала от жизни, потому что получила от нее максимум. Она не боялась и не предчувствовала ничего плохого, неоправданно уверенная в своем спутнике и их общем безоблачном будущем. И, как чересчур неопытный, начинающий строитель, не подозревала, на каком зыбком фундаменте основывается ее уверенность.

Есть люди, которых радует абсолютно все вокруг, жизнь целиком, во всех ее проявлениях. Это счастливые характеры. Такие люди любят солнце и слякоть, холод и жару, шумные бестолковые праздники и домашнюю уютную тишину. Они радуются всему, что видят и слышат, всему, что делают. К ним и принадлежала Тамара. Экономная всегда и во всем, поскольку непростая полунищая жизнь давно приучила ее к этому, Тамара умела бережливо и мудро наслаждаться тем, что посылала ей судьба. Для нее все полученное стало огромным подарком, но это казалось ничтожным для Вадима.

Его мысли постоянно зацикливались на неосуществимых надеждах. Его слишком часто охватывал ужас перед убогостью и призрачностью того понятия, которое люди упорно именуют счастьем, перед однообразием и бедностью земных радостей.

Но Тамара ничего не замечала. Кроме того, родители внушили ей когда-то одну очень распространенную идею о том, что случаются только несчастья, которые предчувствуют. Стало быть, предчувствуй всегда счастье и не помышляй о возможной беде — тогда и проживешь жизнь на отлично. Правило формулировалось просто и, на первый взгляд, почти безупречно. Однако из каждого правила есть исключения, и порой их так много, что количество легко переходит в качество и топит все четко обозначенные постулаты.

Тамара не учитывала некоторых особенностей жизни. Например, что мужчины делятся на очевидных любовников и безусловных отцов. И бесполезно возмущаться и перевоспитывать. Вадим оказался из породы первых, ну, в крайнем случае, из числа плохоньких мужей, но никак не из когорты прирожденных отцов. Детские проблемы были ему противны, неприятны, они его тяготили, и день ото дня все сильнее.

Жена казалась Вадиму неповоротливой и ограниченной, чересчур невзыскательной, раз столь легко довольствовалась тем, что имела. Хотя Тамара не подозревала об этом. На ее счастье и беду.

Вадим теперь ждал письма из Москвы. Он даже предупредил о нем секретаршу, которая, конечно, тотчас загорелась любопытством.

— По поводу учебы, — соврал Вадим. — Хочу на следующий год попробовать поступить учиться.

— И куда надумал?

— В Литинститут, куда же еще! — Вадим словно удивился вопросу.

— А как же семья, пацанчик?

— Что ты такая прилипчивая? Все всегда хочешь знать! Обо всем тебе расскажи, прямо душу вынь да положь! Я ведь учиться собираюсь, а не от семьи сматываться! Получу диплом и вернусь.

— Ты его сначала получи! — логично и ехидно заметила секретарша, считающая себя незаслуженно отвергнутой Вадимом, а его — отвратительным типом с невероятным апломбом.

Впрочем, если бы он клюнул на ее чары, все преобразилось бы в одну секунду. Охлынин превратился бы в гениального поэта, которому Тамара, разумеется, не ровня, а вот она, Леночка, прелестная кудрявая круглощекая пышечка — в самый раз.

Однако трудилась оскорбленная секретарша хорошо. И когда пришло долгожданное письмо с московским штемпелем, сразу принесла его корреспонденту-зазнайке.

— На, получай свое сокровище! — Она небрежно бросила конверт ему на стол. — Езжай учись, глядишь, умнее станешь!

И тактично выплыла из комнаты.

Вадим нетерпеливо схватился за письмо. Ариадна писала красивым, размашистым почерком, но очень скупо. Все содержание ее коротенького послания сводилось к одному — им нужно встретиться не на вокзале и не пять минут, а в нормальной обстановке, и поговорить. Нормальной обстановкой она вполне разумно и объективно считала свою московскую квартиру. И для этого Вадиму предлагалось немедленно выбить себе в редакции командировку в Москву — ведь он корреспондент! — купить билет на самолет и явиться пред карие очи Ариадны в самый кратчайший срок. Иначе… Нет, перспективы она не намечала и не предсказывала, но из ненаписанных, зато явственно проступающих на бумаге строчек становилось абсолютно ясно, что на загорелую Ариаднину ручку претендует не один москвич.

Вадим прочитал письмо два раза и впал сначала в панику, а потом в глубокое уныние.

Столичная жительница плохо представляла себе жизнь провинциальных журналистов. Да кто и когда из них мотался в командировки в Москву?! И зачем, когда местные газеты освещают исключительно родной край, а центральные новости берут из тассовок?

Главный редактор, правда, иногда ездил в Москву, но на то он и главный. А кто такой Вадим? На каком основании он будет выпрашивать себе командировку?!

В состоянии полной безысходности и беспросветности, на грани нервного срыва и застала Вадима вернувшаяся Леночка, чтобы выпытать у него все подробности. Он глянул на нее невидящими, такими мрачными и жуткими глазами, что она по-настоящему перепугалась.

— Ну, ты что! — воскликнула она. — Так переживать из-за какой-то дрянной бумажки со штампом паршивого института! Да плюнь и разотри! А чего пишут-то?

— Лена, — трагическим шепотом начал Вадим, — мне нужна командировка в Москву. Хотя бы на два дня! Посоветуй, что делать. Если ты мне не поможешь, меня не спасет никто!

— Что же это делается?! — запричитала Леночка. — Ты страшно изменился прямо за две минуты! Осунулся, постарел… Ты ведь знаешь, какие у нас могут быть командировки в Москву…

— Знаю, — так же драматично согласился Вадим. — Потому и прошу мне помочь.

Секретарша призадумалась:

— А без командировки ты туда полететь никак не можешь?

— Да как?! — заорал взвинченный Вадим.

Леночка легко простила нервному поэту его крик.

— Возьмешь билет на вечерний рейс в пятницу, а вернешься вечером в воскресенье. Или тебе обязательно нужны будние дни?

— Не обязательно… — пробормотал Вадим, и его глаза приобрели осмысленное выражение. — А деньги на самолет? У нас нет… Считаем каждую копейку. До моей получки еле доживаем… А Илюшку Тамара дает соседке потискать за жратву… Напрокат.

— Как это? — удивилась Леночка.

— А так! Соседка бездетная, муж армянин, богатый, отличную мягкую обувь на заказ шьет, денег девать некуда! И эта тетка все время приносит для Ильи то молоко, то кефир, то пюре витаминные… И нам с Тамаркой подбрасывает то курицу, то здоровенный кусок мяса. А за это требует потискать Илюшку. Баба она могучая, крепкая, как схватит его, стиснет, к грудям прижмет… Он вопит, отбивается, у Тамарки сердце замирает, но молчит, терпит. Ребенка-то кормить надо. И самим лопать.

Леночка пристально посмотрела на поэта и поняла — не врет.

— Я одолжу, — спокойно сказала она. — Отдашь, когда сможешь. У меня мама торгует на вокзале, продает фрукты и пироги. Берут нарасхват. Так что пока не бедствуем.

"Значит, я могу знать ее маму, — подумал ошеломленный Вадим. — Настоящая стыдобища… Вполне вероятно, что она меня и подкармливает по доброте душевной. Хотя в городе не один вокзал…"

— Но… — попытался он возразить.

— Ты хочешь сказать, что это будет очень нескоро? — хихикнула Леночка. — Догадываюсь! Я подожду, пока ты разбогатеешь. А это все равно когда-нибудь случится. Станешь великим и знаменитым… Твои книжки будут лежать в каждом магазине. Вот тогда и отдашь. А еще я завтра подсыплюсь к шефу, он мужик добрый, посетую на твои сложные домашние обстоятельства, семейные сложности и попрошу подкинуть тебе какую-нибудь внеочередную премию. Много он не даст, просто взять неоткуда, но что-то подбросит.

— Лена… — пробормотал окончательно подавленный Вадим.

Она положила перед ним справочник:

— Выбери рейс. Билеты туда и обратно я закажу из редакции. А то на тебя прямо смотреть боязно. Того и гляди наложишь не себя руки, ребенка осиротишь. Негоже! Такой славный мальчишечка…

Леночка повернулась и вышла. Вадим сидел, комкая в руке письмо и тупо глядя в окно, за которым галдел и переливался всеми красками равнодушный и суетливый мир.

Было страшно и радостно одновременно, как бывает, когда взмываешь на качелях высоко вверх. Тогда в тебе все замирает от страха и радости…

Улетел Охлынин в Москву в ту же пятницу.

7

Инга провела с Павлом почти месяц, не расставаясь. Они вместе загорали, плавали, бегали в кино. Их часто сопровождал Илья, пока никому не мешавший.

Павел плел свои веселые байки, и всем трое чувствовали себя преотлично.

Паша вырос в небогатой семье и ночами подрабатывал охранником в научно-исследовательском институте. Зарабатывать деньги он решил довольно случайно, после первого курса.

Тем летом он тоже мотанулся на месяц с друзьями на юг. Мать потребовала писать, чего он терпеть не мог, и дать телеграмму о своем приезде. Встретила его на вокзале и тотчас начала пилить, чем занималась всю сознательную жизнь Павла.

— Как ты одет? — возмущалась мать, не стесняясь ни пассажиров, ни встречающих, ни стоявших неподалеку друзей сына. — Худой, грязный!.. И девушки какие-то подозрительные! И приятели жуткие!

— А ты все так же кричишь! За месяц ничего не изменилось, — флегматично заметил Паша, вскидывая на плечи рюкзак.

Хотелось поскорее увести мать, чтобы друзья ничего не услышали. Было стыдно за мать.

— А-а, вот оно что! — закричала она с новой силой, словно обрадовавшись хорошему поводу. — Я, значит, кричу! Зато ты там загораешь и развлекаешься! На мои деньги, между прочим! Это ничего?! В порядке вещей?! И после этого можно предъявлять мне претензии?!

Вот тогда Паша нашел себе подработку и отдалился от родителей еще больше.

— Моя работа — фикция, — рассказывал она Инге. — Вахтеры и охранники кого проверяют? Посторонних. А на самом деле стибрить скорее способен тот, кто в этом учреждении трудится или бывает. Ну, положим, захочу я чего-нибудь украсть. Начну ходить в НИИ по делам, стану почти своим. А сам примечу, в какую смену на вахте нормальный охранник, а в какую — алкаш, который ни за чем не смотрит. Тогда приду и унесу, что хочу. Всего и делов! Поэтому особо я там не парюсь. Сижу себе и книжечку почитываю.

Инга внимала с интересом и больше помалкивала. Рассказывать о себе ей было нечего.

Однажды на пляж явилась компания откровенных гопников. Две плюс один. В воде парень, не умеющий в силу своих умственных способностей додуматься до других приколов, начал, поднырнув, хватать девок за ноги и попы. Девчонки первыми выскочили из воды, и тупой приколист заорал на одну из них:

— Идиотка, чего скачешь козлихой?! Я с тебя трусы чуть на ходу не снял!

Девица, не оборачиваясь, ответила, даже не злобно, а вполне обыденно и так же громко:

— Чтоб у тебя яйца отвалились!

А он, ничуть не стушевавшись, гаркнул весело:

— Да у меня же их четыре! Все не потеряю!

Весь честной народ многолюдного пляжа возмутился. Особенно молодые мамочки, а их тут хватало. Компании пришлось спешно ретироваться. Павел почему-то задумчиво и пристально посмотрел на Ингу.

— А в воде ничего… Интересно, наверное… Надо попробовать…

— Что попробовать? — не поняла она.

Паша засмеялся и перевел разговор на другое.

— Я давно понял, в чем мое главное достоинство, — признался он Инге. — В моей безбрежной контактности и умении общаться с людьми!

Инга фыркнула.

— И нечего тут хихикать! — невозмутимо продолжал Павел. — Я запросто, в два счета нахожу общий язык с любым и каждым, независимо от его возраста, образования и происхождения. Поэтому люди ко мне тяготеют, прилипают и меня ценят.

— Не слишком скромно так говорить о себе, — заметила Инга.

— А ты собираешься жить скромно? Зря! Не советую. Пропадешь! Человеки затопчут. Они для этой цели выбирают как раз безответных, кротких, тихих. И никто никогда не обернется, чтобы поднять упавших и им помочь. Самая большая глупость — позволять себя бить и забывать. У тебя в голове бедлам. Не обижайся, а слушай дальше. Там, в этом умном НИИ, мне вдруг понравилась девчонка-аспирантка. Но вижу: она не желает обращать на меня никакого внимания. И прекрасно все понимаю… Если задам ей вопрос в лоб, почему она меня постоянно обходит за километр, то услышу, что я грязный пьяный охранник. Она не знала, что я студент. А девки — они нередко брезгливые.

— Но на это ей можно заявить, что именно таким и должен быть настоящий мужик, — сказала Инга.

— Не, многие девахи не разделяют подобных убеждений. У них все по принципу: я ношу платья от Кардена и езжу на иномарке, а ты ходишь в телогрейке и грузишь вагоны — ну, что между нами общего?!

— И действительно, ничего, — согласилась Инга. — Только дело, конечно, не в телогрейке.

— Конечно, — кивнул Паша. — Вот к нам в НИИ приезжал иностранный гость. И в проводники ему за неимением никого другого дали меня, сняв с вахты. Теперь этот профессор дома будет рассказывать всем с восторгом и удивлением: "В России даже сторож здания может объясняться по-английски!"

Инга засмеялась.

— Я в юности очень хотел заниматься спортом, — продолжал Павел. — Но, увы, очень долго не находилось девочки, которая бы согласилась заниматься со мной. Не умею говорить комплименты. А с ними любая глупость, пошлость и сальность пройдут незамеченными.

Инга удивилась:

— А при чем тут девочка? Иди на стадион или в спортзал и тренируйся себе на здоровье!

— Да речь не о том спорте, деточка, а о таком, которым только парой можно заниматься! Мне как-то позвонил приятель. Тяжело засопел в трубку… И еще слышно чье-то второе прерывистое дыхание… Спрашиваю: занимаетесь? А он в ответ так же лаконично: занимаемся!

— Ну, он, наверное, вместе с приятелем на тренажерах мышцы качал, — наивно заметила ничего не понявшая Инга.

Пашка заржал. Он словно постоянно проверял ее, на что-то испытывал, и этой проверки она пока никак не выдерживала.

— Поцелуй меня! — неожиданно попросил Павел.

Инга растерялась. Она ни с кем в своей жизни еще не целовалась. Родители и тетя не в счет.

Павел терпеливо ждал. Инга мялась и молчала.

— Не хочешь? — спросил он, не дождавшись ничего путного.

— Почему не хочу?.. Я хочу… — смущенно пролепетала Инга. — Ты будешь смеяться, но только я не могу… вот так сразу…

— Ну, поцелуи — это тебе не вступительные экзамены в институт! — резонно заявил Павел. — Долгая и упорная подготовка здесь ни к чему! Так что ты одно с другим не путай. У тебя голова сильно хромает. Дело в том, что мне пора домой… Кончились время и деньги. Кстати, ты не попросишь своего папахена достать мне билет на самолет? Неохота в кассе полдня париться.

— Попрошу, — прошептала растерянная Инга. — Как быстро все прошло…

— Почему все? Ничего не все! У нас ничего пока не прошло! Думаешь, все всегда пролетает очень ходко, бешеными темпами? И все вокруг вечно твердят: ах, как время бежит! Что ни год, то двенадцать месяцев! Но мы все успеем. Приедешь поступать в Москву, увидимся. А пока махнемся адресами. Правда, я писать ненавижу, поэтому лучше пиши ты, а главное, сообщи, когда приедешь. Проводишь меня в аэропорт?

Инга молча кивнула.

До аэропорта они поймали частника. Он сразу им показался подозрительным — вел себя как-то странно. Нерешительно озирался, дергал машину рывками. Наконец, Инга не выдержала:

— А что это у вас с тачкой? Может, ей в ремонт пора?

Водитель в ответ тяжко вздохнул:

— Ох, девушка! Да я впервые в жизни сижу за рулем. И прав у меня нет. И машина не моя.

После этого честного признания ошеломленная Инга сразу попросила остановиться:

— Спасибо, мы уж как-нибудь пешком!

Павел хохотал и активно голосовал на шоссе, иначе он рисковал опоздать на свой рейс. Но они все-таки успели.

Уже на бегу, на ходу, Павел прижался губами к Ингиной щеке и пробормотал:

— Я буду тебя ждать!

Дома вечером отец справился у понурой Инги:

— Проводила своего кавалера?

— Папа, а почему женское счастье всегда связывают с мужчиной? — вместо ответа спросила Инга.

Отец растерялся перед ее немудреным вопросом:

— А с кем же еще? У женщины должны быть семья, дети… По-другому не получается. Не придумали. Я не знаю, как тебе объяснить… Поговори лучше с мамой.

"Как будто мама что-нибудь знает, — скептически подумала Инга. — У родителей главное — быстренько перевалить самое сложное на другого. Ладно, разберемся без них…"

Она начинала догадываться, что настоящие мудрости и подлинную правду дети и подростки принимают и понимают без всяких объяснений.

Впереди ее ждал последний школьный год перед выпуском, такой тяжелый и страшный… Но о его бремени Охлынины пока не подозревали.

В марте, незадолго до выпускных экзаменов, неожиданно скорчившуюся от боли Ингу увезли в больницу с подозрением на приступ аппендицита. Аппендицита обследования не подтвердили, однако обнаружилось значительно худшее, и Ингу перевезли в Новороссийск (на этом настоял отец) и прооперировали, удалив кисту трубы яичника. Операция прошла благополучно, и очень скоро Инга вернулась домой и в школу. Не подозревая о дальнейших испытаниях, уготованных судьбой. А судьба на этот раз оказалась суровой и безжалостной, что было особенно тяжело для избалованной девочки, выросшей в благополучной, на первый взгляд, семье.

Правда, мать Инги давно мучилась с позвоночником. Но выручали мужество и преданность отца, и Инга не подозревала о настоящих бедах и тревогах почти до шестнадцати лет. Анатолий Анатольевич, твердо стоявший на защите интересов своей семьи, очень любил свою жену и дочь. Лелеял их и по-настоящему страдал, когда болели Инга и драгоценная Элеонорочка. А она болела все чаще и чаще, сильнее и сильнее. Муж собирался везти ее в Москву на консультацию в ЦИТО, но никак не мог вырваться из-за Инги, тоже тревожившей отца все больше и больше.

В ее табеле давно поселились тройки. Но, очевидно, унаследовавшая характер отца, Инга спокойно и мужественно боролась с неудачами, занималась дополнительно и готовилась к выпускным экзаменам. Боролась до поры до времени.

Первую слабость она проявила, вернувшись от врача, которого посетила после операции. Дома с девочкой случилась настоящая истерика. Медик, не учитывая возраста пациентки и не вдаваясь в психологические тонкости, напрямую заявил Инге, что у нее никогда не будет детей. И без того уже измученная мать пошла на следующий день к врачу объясняться и увидела непонимающие глаза. Доктор сказал святую правду, ведь ее теперь не принято скрывать от больных.

— А если вы ошибаетесь? — с отчаянием спросила Элеонора Кузьминична. — Может быть, не стоило торопиться и делать такие категоричные выводы?

Успокоить Ингу удалось с трудом. Но если бы беды семьи на этом закончились!

Девочку отказались освободить от выпускных экзаменов, мотивируя документами, где черным по белому написано: для освобождения срок от операции до экзаменов должен быть значительно меньше, чем прошел у Инги. Да и вообще безусловное освобождение от экзаменов возможно лишь в случае удаления яичника, а не просто кисты.

Инге было трудно сидеть — мешали и болели швы — но мужественная девочка успокоила мать и отца, коротко сказав:

— Все сдам, как положено!

И сдавала. Довольно неплохо, пока не подошла обязательная физика. Ее Охлынины боялись больше всего. Молодой преподаватель физики был мужем Таисии Михайловны… Той самой литераторши, оставившей школу…

Что произошло на экзамене, родители Инги в деталях, конечно, не представляли. Дочка рассказывала скупо и неохотно, хотя восстановить картину с наибольшей беспристрастностью и объективностью все-таки удалось.

Основные составляющие тяжелого дня были таковы: жесткость и злопамятность преподавателя физики, заявившего еще накануне экзамена, что Охлыниной физику не сдать, плохие знания Инги, ее страх и сорванная после операции нервная система. Компоненты, конечно, неважные.

Инга ушла из дома в половине девятого, а вернулась в пять, в слезах… Объяснила матери, что позвонить домой из школы ей не разрешили и что она получила двойку. Потом легла и заснула, приложив к животу грелку со льдом.

Инга прекрасно сознавала, что на первый билет отвечала плохо. Ей предложили тянуть другой. Нервничая все больше, она не справилась и со вторым. Тогда преподаватель физики, смягчившись и, возможно, желая как-то спасти ситуацию, предложил Инге задавать вопросы самой себе и отвечать на них. С точки зрения взрослого человека это выход. Но девочка была подавлена и растеряна и ответила:

— Я не могу так. Вы комиссия — вы и задавайте!

Вероятно, фраза прозвучала с некоторым вызовом. Во всяком случае, классный руководитель Инги позже заявила Элеоноре Кузьминичне, что никогда не была об Инге хорошего мнения, но после экзамена оно стало отвратительным.

Физик попросил Ингу выйти. В коридоре с ней началась истерика, классный руководитель повела девочку в туалет: умыть и успокоить. Однако, сделав резкое движение, биологичка нечаянно толкнула Ингу, и та ударилась о раковину животом.

В тот момент Инга и попросила разрешения позвонить домой и уйти: ей все равно, пусть ставят двойку! Но позвонить не разрешили, а снова отвели в кабинет физики — сдавать в третий раз.

Дальнейшее она практически не помнила. Зато позвонившая вечером Охлыниным классный руководитель с возмущением сказала, что Инга ударилась о раковину сама, специально, и тройка Инги на экзамене по физике — личная заслуга биологички. Когда измученная мать начала робко благодарить учительницу, та прервала монолог и объяснила: преподаватель физики будет завтра в школе на педсовете в час дня и бутылки французского коньяка вполне достаточно…

— А вы тоже будете в школе? — спросила мать Инги.

— Ну конечно, — сказала биологичка и повесила трубку.

Инга окончательно возненавидела людей, ее учивших. Анатолий Анатольевич заявил, что подаст в суд и всех отправит за решетку.

В школе на эти пустые угрозы дружно засмеялись.

— Получили аттестат — и пусть катятся! Радоваться должны! — прокомментировала события классный руководитель. — Семья наглая, гонористая! Папашка без конца твердит о своем великом родственнике! А мы, наконец, отмучились. Скинули горб со спины.

Да, Анатолий Анатольевич часто похвалялся своим старшим братом. Его имя было известно всей стране, а сборники стихов лежали на прилавках любого магазина.

— Продажный мужчина! — посмеивалась мать.

Отцу это не нравилось, но он молчал, все прощая любимой Эленорочке.

Вадим Анатольевич давно уехал из родного Краснодара в Москву, стал популярным поэтом-песенником, и песни на его слова слушали и распевали все. Он получил огромную квартиру напротив Третьяковской галереи, в престижном Лаврушинском, исключительно писательском переулке, где жили одни гении, признанные при жизни. Он женился в Москве вторично и тоже очень давно.

— Сделал ноги от нас с матерью, — повторял его подросший сын Илья.

После переезда Охлыниных в Анапу Инга видела брата крайне редко, в основном летом, когда отец приглашал племянника погостить. Илья всегда приезжал охотно, как из-за самой морской перспективы, так и из-за бесплатного отдыха. Поэтический гений алименты платил скудные и редкие. Уверял, что еле-еле сводит концы с концами.

Тамара когда-то хотела подать на него в суд, а потом подумала, поняла, что ничего у столичной знаменитости, своего нашумевшего и увенчанного славой бывшего мужа ей не выбить, выйдет лишь позор, плюнула и махнула рукой. Да и сын не советовал, хотя был еще мал. Он отличался немалой рассудительностью.

— Проживем! — с юношеской бездумной уверенностью и категоричностью заявил Илья. — Еще унижаться перед ним! Подай, дорогой папенька, на пропитание! Словно подаяние просим! У него теперь своя жизнь, а у нас — своя. И они никогда больше не перепутаются.

— Ты хочешь сказать, что не собираешься встречаться с отцом? — испугалась Тамара.

— А зачем? — пожал плечами Илья. — Я уже с ним встречался в своем раннем детстве. Хорошо, что ничего не запомнил. По-моему, этого вполне достаточно.

— Но он сам может пригласить тебя к себе, — неуверенно предположила Тамара.

Илья выразительно хмыкнул:

— Фига! Не дождешься! Уж этого не будет никогда! Мам, тебе давно пора перевернуть по совету мудрых англичан ту страницу, где пишут о моем великом папашке. Пусть себе пробавляется своими популярными стишатами, а мы станем жить, как сумеем.

Тамара послушалась. Илью все привыкли слушать, несмотря на юный возраст. А Инга просто всегда смотрела ему в рот. После переезда она больше всего скучала по кузену. И радовалась, что отец, по какой-то неведомой ей причине, не отказался, в отличие от своего старшего брата, от Ильи и Тамары.

Однажды она случайно услышала странную фразу, брошенную отцом матери в разговоре:

— Илья — наш единственный наследник, единственный продолжатель наших рода и фамилии.

Мать грустно промолчала.

"Почему только Илья? А я?" — подумала Инга. И моментально нашла простое и очевидное объяснение: ведь он мужчина, а она выйдет замуж и сменит фамилию. Все понятно.

Улыбнулась и надолго забыла об услышанном.

8

Илья надумал обратиться в частное сыскное агентство. Ему посоветовали бюро Малышева. Навстречу Илье поднялся молодой здоровяк с хитрым и профессионально внимательным взглядом.

— Проблемы? — коротко спросил он.

Илья кивнул. Кто сюда приходит без них? Мрачно сел возле стола.

— Григорий Васильевич, — представился молодой бугай, хотя Илья уже знал его имя и отчество. — Кого будем искать, ловить и преследовать? Вашего соперника в бизнесе? Любовника жены? Убийцу?

— Последнее, — сказал Илья.

Слишком молод этот российский Шерлок Холмс, чересчур юн… На вид лет двадцать пять-двадцать семь. И уже свое частное сыскное бюро… Очевидно, пронырлив и удачлив. Офис просто шикарный.

— Вот, качаю из Интернета программы и базы данных, — кивнул владелец агентства на компьютер. — Но долго качаются. Начинаю скучать…

Он всегда начинал беседу с пустяков, незаметно присматриваясь к новому клиенту.

— Это да, — согласился Илья. — Зато сам работает, надо лишь время от времени на него посматривать. А за это время можно выкурить сигарету и выпить чашечку кофе.

Детектив широко, во весь рот улыбнулся:

— У меня такая уйма данных скачивается, что за это время можно выкурить целую пачку или выпить целый кофейник.

— Ты, Гришка, плохо кончишь! — часто повторяла, пророчествуя, мать. — За решеткой! Обязательно сядешь.

Гриша лишь посмеивался. Он выбрал себе дорогу еще в детстве. И лежала она отнюдь не за решетку, а в прекрасное и таинственное здание под тремя буквами КГБ. Гриша твердо решил крепко-накрепко повязать свою жизнь с поиском преступников и всякой нечисти.

Рос он действительно хулиганом, учился из рук вон плохо. Школа делала неоднократные попытки его выгнать, чтобы не мучиться, но потом директор и завуч, разжалобившись слезами и отчаянием матери, снисходили до очередного прощения и помилования, и Гришка продолжал учиться. До следующего скандала и потока двоек по всем предметам.

Гришка был хамоват и запросто говорил учительнице, споткнувшейся на полуслове:

— Что же вы так плохо подготовились к уроку?

Однажды он забил клин в замок кабинета своего класса, и пока вызывали слесаря, пока тот, ругаясь, открывал замок, восьмиклассники прохлаждались в коридоре. Почти весь рабочий день.

Потом Малышев залез в длинный горизонтальный шкафчик.

— Гриша, ну, куда ты лезешь?! Задохнешься там — и будет готовый гроб! — нашелся учитель.

Через неделю Григорий принес в школу какой-то интересный предмет и начал увлеченно перекидывать его одноклассникам на уроке.

— Что это летает у нас по классу? — поинтересовалась молодая учительница математики.

— Это фаллоимитатор, Анна Петровна! — радостным хором сообщили перевозбудившиеся восьмиклассники.

— Ах, вот оно что! — радостно воскликнула не лишенная юмора математичка. — Замечательно! Фаллоимитатор учителю на стол!

Гришка помялся и нехотя положил на стол новую игрушку.

— И что вы с ним собираетесь делать? — нахально спросил он.

— А то же самое, что и ты! — бодро отозвалась математичка. — Сначала буду метко бросать в коллег в учительской, а потом кину прямо в директора! Но сначала прикреплю записку "Привет от Гриши Малышева из восьмого "Б"!" Пусть ловит!

Гришка на время присмирел.

Но через пару недель перед очередной контрольной по математике очухался. Позвонил в милицию и сообщил, что в школе заложена бомба, которая рванет с минуты на минуту. Милиционеры, давно не верившие в эти взрывные устройства в школах перед экзаменами и зачетами, но обязанные реагировать на каждый сигнал тревоги, тотчас примчались вместе с большой и по виду ленивой собакой. Учителя в спешном порядке эвакуировали детей и выскочили во двор. Гришка стоял среди одноклассников и потешался в душе над наивностью и глупостью взрослых. Ему нравилось их дурачить.

К нему быстро подошел злой директор:

— Это, конечно, сделал ты, Малышев! Больше некому! Зря мы тебя без конца прощаем! Слишком добренькие! А это всегда выходит боком. Подожди, ты у меня допляшешься!

— А вы докажите! — крикнул Гриша. — Мало ли что кому покажется!

Директор махнул рукой и пошел беседовать с милиционерами.

— Отойдите подальше от здания! — монотонно повторял один из них. — Товарищи учителя, отведите детей еще дальше! И отойдите сами!

— Да никакой там бомбы нет! — сказал директор. — У нас в школе самая главная и единственная бомба — Малышев из восьмого "Б"!

Гриша остался доволен выданной ему характеристикой. Она его устраивала, как и великая слава непревзойденного головореза.

Директор накапал на него ментам, и они решили вызнать все у хулигана Григория, предварительно обнюхав закоулки школы с помощью милой, добродушно настроенной к людям собачки — ее натаскивали исключительно на взрывчатку — и, конечно, ничего не обнаружив.

Лейтенант посадил Гришку напротив себя в кабинете директора. Тот уселся рядом.

— Так, значит, ты у нас Григорий Малышев? — сурово спросил мент, насупив густые мохнатые брови.

Гришка кивнул. Здесь врать бессмысленно.

— Ну, и зачем ты, Григорий Малышев, всех взбаламутил? Зачем вызвал милицию? Это называется ложный вызов, а наше обследование больших денег стоит. За такое могут и родителей сильно штрафануть, и вообще дать по загривку.

— Я-а?! — изумленно, изо всех сил выкатил до беспредельности невинные глаза Гришка. — Да почему чуть что — всегда сразу Малышев да Малышев?! Как будто в школе других, кроме меня, обалдуев нет!

— Другие есть, — усмехнулся директор. — Но они тебе, Григорий, в подметки не годятся! Ты и сам это прекрасно сознаешь.

Гришка, обладающий огромным самодовольством, отлично понимал свое превосходство над ровесниками. И бахвалился им.

— Но разве это повод для гордости? — прочитав его мысли, продолжал директор. — Гордиться надо своими успехами, трудом, достижениями. А у тебя одно озорство на уме.

"Нет, — подумал, Гришка, — главное — просто иметь любой повод для гордости. А какой именно — совершенно неважно".

— Так что, Григорий, ты признаваться собираешься? — спросил бровастый мент. — Это послужит смягчающим обстоятельством. Вроде как явка с повинной.

— Мне не в чем признаваться! — нагло заявил Гришка. — У вас ненормальное воображение!

Ишь, хитрые дядьки, пытаются его расколоть! Но Малышев — тот еще орешек! Никакие щипцы не помогут.

— Ну и наглец! Бить тебя некому! — посетовал обозленный мент. — Отец чем занимается? Ты ему тоже дома грубишь?

— Отца мы с мамкой себе не завели! Он нам без надобности! — дерзко сообщил Гришка. — И без него проживем! Даже лучше, свободнее! На кой ляд он нам нужен?

Бровастый мент кивнул, соглашаясь насчет свободы.

— Ладно, Малышев, ступай! — устало сказал директор. — С тобой бороться бесполезно. Что из тебя только вырастет?

— Фээсбэшник! — хвастливо объявил Гришка.

Мент и директор дружно вытаращили глаза.

— Кто? — в замешательстве спросил мент, решив, что перетрудился и ослышался.

— Фээсбэшник! — гордо и независимо повторил Гришка. — Собираюсь поступать в Школу КГБ! Те есть теперь ФСБ.

Мент и директор дружно захохотали.

— Твоя наглость, Малышев, переходит все границы! — заметил директор, отсмеявшись. — Мать завтра утром ко мне!

— А она тут при чем? — справился Гришка. — Ведь не она поступать собирается! И потом она давно на меня повлиять не в силах. И запретить мне что-нибудь. Я руковожу сам собой лет с пяти. Или вы ее будете отчитывать за мое вполне хорошее желание? Это осмысленный выбор. Что тут дурного?

— Катись! Видеть тебя не желаю! — закричал директор. — Вот горе на нашу голову! Только мать и жалко… Несчастная женщина!

Гришка вышел из директорского кабинета и хвастливо объявил терпеливо ожидающим его под дверью верным дружкам:

— Ничего у них, конечно, не вышло! Пытали-пытали, приставали-приставали, расскажи, мол, сам, Гришенька, по-честному, как додумался ментов созвать? Да фиг им! Доказательств никаких! Пусть поломают себе бошки, я звонил или нет!

— А это вправду ты? — спросил один из приятелей.

— Такими любопытными бывают лишь девки! — отозвался Гришка.

И удалился вразвалку, важный и неприступный.

Больше всего на свете он любил играть в футбол. Вот когда на него засматривались все, даже директор! Гришка позволял себе, и довольно часто, вести футбольный мяч на перемене прямо по школьному коридору. Но делал это так красиво, ловко и пластично, ни разу никого не задев, не толкнув, ни разу не разбив школьного окна, что все претензии и замечания замирали на устах учителей. Они просто откровенно любовались Григорием и думали, и говорили — а вдруг это будущий Пеле или Бэкхем?

И советовали матери держаться за подростковый спортивный клуб, где занимался Гриша. Ни в коем случае не забирать оттуда сына. Но мать — Гришка сказал директору правду — давно с сыном ничего поделать не могла, хотя слезно его молила футболистом не становиться, а получить хоть какое-нибудь, пусть даже плохенькое, но высшее образование. Почему-то сочно-зеленое футбольное поле казалось ей чем-то страшным, ужасным, почти ямой, куда провалится ее единственный Григорий, если предпочтет носиться, как оглашенный, по этой яркой зелени всю оставшуюся жизнь.

И мать постоянно уговаривала да упрашивала Гришу футбол бросить — что же это за дело для мужика? И как этим можно прожить? Гоняясь по полю за мячом? Сын в пререкания не вступал, в спортивный клуб ходить продолжал и что-то про себя обдумывал. Но в свои тайны никого не посвящал. Только вдруг попросил мать:

— Ма, а ты не можешь купить мне компьютер? Нас в школе обучают, но мне хочется, чтобы был и дома тоже.

Мать сначала обрадовалась — неужто взялся за ум? — а потом опечалилась, глянув на цены в компьютерных салонах. Таких денег ей взять было неоткуда. Кроме того, Гришка выклянчивал комп покруче, как он говорил, а значит, подороже. Мать переживала, ночей не спала, думая, где найти деньги. Занять? Так ведь это в какую кабалу лезть! И сколько лет потом выплачивать. Взяться за вторую работу? Подрабатывать дворником или курьером? Да много ли заработаешь, а вот надорвешься мигом. И дом останется совсем заброшенным. Где-нибудь, наверное, можно выпросить списанный компьютер, но любимому сыну такой не нужен. У него явно имелись свои цели и замыслы, ради которых и стал необходим компьютер.

Гришка, видя мучения матери, тоже хорошенько обдумал почти тупиковую ситуацию и пришел на выручку матери и самому себе. Он подружился с молодым преподавателем информатики в школе. Тот быстро заметил искренний интерес хулигана Малышева, доставшего своими выходками всю школу, к компьютерам и решил на этом сыграть. Нехитрый педагогический прием сработал моментально. Гришка-бандит прилип к монитору надолго и всерьез, впитывая каждое слово учителя.

Преподаватель открыл в школе кружок дополнительного изучения информатики, и, конечно, Григорий Малышев стал первым и главным его членом. Директор был в восторге от деяний молодого коллеги. Его стали непрерывно расхваливать на педсоветах, и он был на вершине блаженства от своей педагогической находчивости и сообразительности, воображая себя Макаренко современности. Молодой учитель и все остальные не подозревали о далеко идущих планах Малышева. Так что напрасно они, наивные, поверили в его перерождение и искренний интерес к новому делу.

В два счета понахватавшись и разобравшись в устройстве сложной техники, лукавый Гришка подольстился к учителю и сообщил ему, один на один, что мечтает о собственном компьютере, но с деньгами дома напряг. Учитель, который был в курсе дела, понимающе кивнул. А не поможет ли Сергей Николаевич Гришке собрать компьютер из деталей? — продолжал хитрован. Это обойдется значительно дешевле, и Савеловский рынок недалеко… Ну, конечно, Сергей Николаевич с ходу согласился. Больше того, предложил Гришке поработать в школе вечерами дежурным, немного подзаработать, а если не хватит, учитель даст взаймы.

Вечером Гришка поделился новостью с матерью.

— Да сумеешь ли ты сам собрать? — усомнилась она, жутко обидев сына.

— Информатик поможет, я же сказал! — буркнул он. — В школе собирать будем, после уроков.

Через неделю вся школа в изумлении наблюдала, как отъявленный бандит Малышев тихо, безропотно и трудолюбиво собирал системный блок под руководством Сергея Николаевича. А вечерами усердно дежурил в школе. Директор не возражал. Он был сторонником трудового воспитания и часто сетовал на избалованность подрастающего поколения.

К своему блоку Гришка никого не подпускал. Но главные школьные дебоширы, несмотря на суровые малышевские предупреждения и угрозы, вполне способные перейти в нешуточную драку, осторожно проползали к Гришкиному компьютеру и пытались нашлепать на клавиатуре знаменитое слово из трех букв. Но там почему-то не стояло русской раскладки. Тогда бойкие ребятишки, вполне овладевшие английским, набирали излюбленное "fu…".

Наконец Гришка по-настоящему озверел. И когда засек очередного "знатока" тщетно разыскивающего букву "Х", чтобы набрать слово на оную, решил проучить парня. Грамотей нужную букву не нашел — только латиница. И задумчиво спросил:

— А где тут буква "F"?

И Гришка, развернувшись, врезал "искателю приключений" в нос и заорал:

— У тебя ума только на одну букву и хватает!

Схватившись за окровавленный нос и справедливо возмутившись, парень завопил в ответ:

— А у тебя самого?!

И Григорий неожиданно ответил запредельно спокойно:

— У меня, правда, тоже.

И сел за стол собирать блок дальше. Больше к Малышеву никто не лез.

Довольно скоро у Гриши появился свой компьютер. Старый, но исправно работающий монитор принес из дома все тот же добрейший Сергей Николаевич. Он же подарил клавиатуру, мышь и коврик.

И Гришка увлекся новой игрушкой. Даже забросил любимый футбол, несмотря на отчаянные телефонные звонки тренера, скорбящего по спортивному загубленному таланту Малышева. Мать, увидев интерес сына и обрадовавшись, что футбол, наконец, позабыт-позаброшен, выкручивалась из последних сил, чтобы у Гришки всегда находились деньги на диски, дискеты, Интернет и другие необходимые для работы вещи. Она работала корректором, на работе ее ценили и стали приискивать и давать работу на дом за дополнительные плату.

Гришка теперь часто мотался на Савеловский рынок, перезнакомился с продавцами и ребятами-мастерами. Хулиганские выходки остались в прошлом. Гришка стал учиться и получать вполне приличные отметки. Школа ликовала. Сергею Николаевичу вручили Почетную грамоту. А мать справедливо рассчитывала, что Гришенька теперь поступит в институт. Связанный с информатикой…

Иногда мать робко, боясь помешать, приближалась к столу сына и спрашивала нечто несуразное, например:

— А в Интернете есть Пушкин?

— Если хочешь — назовись в нем Пушкиным, вот он и будет! — смеялся сын.

— Нет, я имею в виду — стихи Пушкина там есть?

— А-а! Ну, конечно, сколько угодно.

В девятом классе проворный Григорий резво списался по Интернету с девушкой по имени Стефания, которая сообщила, что сбежала из Англии в Россию и хочет тут остаться. Якобы ей здесь больше нравится. Но мать отговорила, попросту умолила Гришку с ней не знакомиться: а вдруг она шпионка? И Григорий решил с девушками повременить. Сейчас действительно не до них.

Никто не подозревал, чем Гриша занимается в одиночку ночами. А он упорно учился взламывать серверы и сайты. И когда полностью овладел этой механикой, взломал сервер ФСБ, вошел туда минуты на три и тотчас вышел.

Для осуществления определенной задачи Григорию этого было вполне достаточно.

9

Подмосковный аэропорт появлению Вадима ничуть не обрадовался, а здешняя природа отнеслась к нему более чем равнодушно. Моросил мелкий холодный августовский дождь. Толпы народа целенаправленно шагали в разные стороны. Лица сосредоточенные и замкнутые. Поглощенные какими-то мало оптимистичными мыслями, пассажиры не обращали внимания ни на что: ни на погоду, очевидно, давно к ней привыкнув и с ней смирившись, ни на толкучку, ни на аэродромную неразбериху. Но Охлынин приехал в Москву впервые и поначалу растерялся. Он собрался спрашивать, как добраться до города, но его выручил динамик, громогласно объяснивший, где всех прибывших с нетерпением поджидает автобус.

Низко висевшее небо придавливало к земле. Привыкший к его краснодарской высоте, широте и безбрежности Вадим на минуту остановился и недоуменно, тоскливо поднял голову вверх. Неужели здесь так всегда?! Как живут тут люди?!

— Давай, парень, не тормози! — тотчас поторопили сзади. — За тобой люди идут! Рассусоливаться некогда!

И Вадим поспешил к автобусу. Тот тянулся в Москву медленно, с трудом продираясь сквозь вереницу машин. И это тоже казалось Охлынину странным. В его представлении в пятницу поздним вечером шоссе должно быть абсолютно свободным. Наконец, они доползли до какой-то станции метро. Вадим автоматически выбрался на улицу вместе с остальными пассажирами и с удовольствием вдохнул в себя влажный и чистый после прошедшего дождя прохладный московский воздух.

— Да не стой ты столбом на пути! — вновь крикнули сзади. — Дождешься, метро закроют!

"Закроют? Почему? — задумался Вадим. — А-а, ну да, на ночь…" И бросился в метро.

Ариадне он дал телеграмму о своем позднем прибытии в столицу, но теперь почему-то начал опасаться, что телеграмма не дошла, что неприлично вламываться ночью в чужой, совершенно незнакомый дом… Да и вообще, на каких основаниях он явился сюда? Никому не известный, никем, кроме этой чудаковатой девушки со странным именем, не званный… Провинциальный юноша с несколькими стихотворениями, опубликованными в местной малотиражной, мало пригодной для чтения газетенке да чудовищным самомнением…

Но теперь поздно размышлять. Он уже в Москве, и от Ариадны его отделяют какие-нибудь полчаса времени.

Со схемой метро Вадим разобрался довольно быстро. Он всегда и везде хорошо ориентировался. Немного подсказала дежурная на перроне. Легко справился поэт и с неизменным трепетом, возникающим у всех, впервые ступивших на эскалатор. В конце концов, метро Вадиму очень понравилось, и он развлекался и глазел по сторонам, пока добирался до дома Ариадны. Она жила недалеко от станции метро "Аэропорт".

В подъезде высокой кирпичной башни поэта остановила строгая немолодая дежурная в больших очках:

— А вы к кому так поздно, молодой человек?

И он снова испугался: вдруг его не пустят? Что он тогда будет делать? Где ночевать? И как сможет повидать Ариадну и поговорить с ней?

Вадим робко выдавил из себя фамилию Ариадны. Старушка сдвинула очки на нос и окинула его еще больше посуровевшим взглядом:

— Подождите, я позвоню.

Она сняла трубку телефона, стоявшего на столе рядом с ней, и набрала номер.

— Василий Иваныч, добрый вечер, к вам молодой человек, — льстиво заворковала дежурная и повернула голову к Охлынину. — Как ваша фамилия?

Он представился по полной форме и подумал: Василий Иваныч… Значит, где-то рядом должен быть обязательно Петька…

— Да, — угодливо лепетала в трубку старушка, — да, конечно, Василий Иваныч, обязательно… Спокойной вам ночи!

Она почтительно опустила трубку на рычаг. Вадим с тревогой ждал оглашения приговора. Бабка вновь внимательно и неодобрительно осмотрела его с ног до головы.

— А вы представляете себе, молодой человек, к кому идете? — торжественно, с пафосом в голосе спросила старушка.

"Понятия не имею", — подумал юный поэт и ответил:

— Конечно. К Ариадне!

Дежурная пожевала губами:

— Ишь ты… К Ариадне… Да еще на ночь глядя! Проворный какой!.. Ну, ступай… Разрешили… Говорят, ждет она тебя. Жених, что ли?.. И чего только нашла в этаком?..

Бабка вновь одарила Вадима презрительно-оценивающим взглядом.

— Лифт прямо. Восьмой этаж.

Охлынин поднялся наверх, нашел нужную квартиру и позвонил. Дверь распахнул удивительный мужчина. Очевидно, отец Ариадны.

Он чем-то напоминал самого Вадима, хотя неумеренности в нем оказалось куда больше. "Все сверх", — подумал поэт о незнакомце: слишком красив, чересчур высок, на редкость плечист, крайне силен… Хозяин квартиры просто грешил избытком достоинств. Всего многовато… Наверняка женщины без конца вешались ему на шею. Вот в кого так хороша Ариадна… Черные брови, карие очи…

Вадим опять растерялся. Что там вякала внизу эта бабка? На что намекала? Или это и впрямь какой-то великий, известный человек, а Охлынин понятия не имеет, к кому ввалился на ночь глядя, и чья дочь Ариадна?..

— Добрый вечер… — смущенно выдавил он.

— Здравствуйте, здравствуйте, Вадим Анатольевич! — приветливо и дружелюбно пробасил хозяин. И бас у него тоже оказался бескрайне раскатистым. — Проходите, не стесняйтесь! Дочка прямо заждалась вас! Чем-то, видно, вы пленили ее сердце. Впрочем, это отлично видно! — И он громко засмеялся, довольный своим каламбуром. — Доча, ты где? Смотри, кто к нам, наконец, пожаловал!

— Я давно здесь, папа! Не шуми! Мама спит, — тихо сказала Ариадна из-за его спины.

Хозяин отодвинулся, пропуская гостя в квартиру.

Он вошел, застенчиво опустил на пол сумку и нашел глазами Ариадну. Она стояла, безмятежно сунув руки в большие карманы домашнего простого платьица, и испытующе глядела на поэта, словно с ходу пыталась выяснить, с чем он к ней пожаловал.

— Меня зовут Василий Иваныч, — представился хозяин, закрывая за приезжим дверь. И тотчас без труда угадал его мысли. — Уже ищете Петьку? Вы даже непроизвольно оглянулись. Так делают абсолютно все! А некоторые даже о нем спрашивают. Но вместо Петьки вот, позвольте вас познакомить, моя единственная дочь Ариадна. Прошу любить и жаловать!

И он снова засмеялся, опять очень довольный своей плосковатой примитивной шуткой.

Ариадна даже не улыбнулась. Судя по ее невозмутимому виду, она привыкла к банальному юмору и оптимизму отца, их не одобряла и давно никак на них не реагировала.

— Как вы долетели? — начал расспрашивать Василий Иванович. — Вот вам тапочки. Мойте руки и проходите в кухню. Будем вас кормить. Вы ведь проголодались с дороги? И, конечно, устали? Доча, проводи гостя! Наша мамочка уже спит, вы на нее не обижайтесь. Она устает за день. Большая нагрузка. Весь дом на ней.

Ответов на свои вопросы отец Ариадны, похоже, не ждал. Да и звучали они у него утвердительно, один за другим, не давая собеседнику ни малейшей возможности вставить хотя бы слово.

Ариадна ободряюще подмигнула Вадиму, едва заметно кивнув в сторону отца. Охлынин все понял и пошел за ней. А Василий Иванович, безмерно удовлетворенный собой и всем происходящим, на время скрылся в комнате.

Квартира была большая и темноватая из-за огромного количества книг, ютившихся на стеллажах, протянувшихся по всем стенам коридора с пола до самого потолка.

— Сколько у вас книг! — почтительно заметил Вадим. — Настоящая библиотека!

— Папа любит читать, — коротко отозвалась Ариадна, открывая дверь в ванную. — Смотри внимательно и запоминай: эти два синих полотенца твои. Поменьше — для рук, побольше — для душа. Ванна чистая, я вымыла ее еще раз два часа назад. Можешь ополоснуться. Зубная щетка у тебя есть? На всякий случай я тебе приготовила новую. И тоже вымыла. Здесь мыло и зубная паста. Если любишь халаты, возьми этот. Или пижаму. Комнату мы тебе приготовили на два дня отдельную.

Ариадна говорила точно так же, как ее отец, не требуя ответов. И все-таки она оказалась сообразительней своего папаши, поскольку на миг замолчала и лукаво взглянула на гостя:

— Я тебя заболтала?

— Да нет, — отозвался он, с трудом приходя в себя от всего увиденного и услышанного. — Просто тогда, на вокзале, ты была такой молчаливой…

Ариадна усмехнулась:

— Это, наверное, после долгой нудной дороги в душном поезде. Дорожная скука, да еще по пути на юг — страшная бяка! Изнуряет, раздражает и доводит до тоски и онемения. В этом смысле самолет намного лучше. Но мама панически боится отрываться от земли, хотя железнодорожных катастроф по статистике не меньше или даже больше, чем авиационных. Я не буду больше тебе мешать.

И Ариадна вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Вадим в недоумении осмотрелся еще раз. Куда он попал?.. Что все это значит?.. Да реально ли вообще все происходящее?.. Но его вновь выручило умение ориентироваться в незнакомой обстановке и способность приноравливаться. Он обладал беспредельной выживаемостью в любых условиях, как хорошо приспособленное к земной жизни, сурово тренированное ею, а потому выносливое животное, щедро одаренное благоволившей к нему природой крепкими нервами, зубами и желудком.

Через пятнадцать минут гость, свежий и взбодрившийся после душа, выплыл из ванной в шикарном махровом вишневом халате. Никто бы не поверил, что юноша впервые в Москве, в этой просторной, заваленной книгами, застеленной коврами и обставленной дорогой мебелью квартире и первый раз в жизни надел такой халат. Все выглядело вполне привычно, обыденно, как детали жизни молодого поэта.

Ариадна подарила ему одобрительный взгляд, осмотрев с ног до головы.

— Папа! — позвала она. — Ты будешь с нами ужинать? Ты, кажется, собирался.

Василий Иванович выглянул из комнаты и тоже с удовольствием оглядел гостя.

— Иду, доча! Но ужинать так поздно я не привык, поэтому просто посижу с вами. Нарушу ваш милый интим! — Он снова засмеялся. — Обещаю: ненадолго! Дальше вы будете любезничать без меня.

Ужин потряс Вадима изобилием, изысканностью и сервировкой. Дорогой фарфор и хрусталь. Молочно-белые, жестко накрахмаленные салфетки. Вино и фрукты. Зелень и свежайший хлеб. Оливки и маслины. Рыба и ветчина.

Но Охлынин и тут остался на высоте, ничем себя не выдав, не показав изумления и замешательства. Он моментально справился с собой, сел за стол как ни в чем не бывало и хладнокровно взял вилку и нож…

Ариадна им откровенно любовалась, а Василий Иванович, лениво потягивая из бокала вино, балагурил, посвящая Вадима в тонкости семейной жизни Величко.

— Доча вьет из меня веревки, — добродушно жаловался Василий Иванович. — Она одна может делать со мной, что угодно. Ну, и еще, пожалуй, моя жена, мать Ариадны, Маргарита Даниловна. Они обе преданно охраняют мой покой, соблюдают мой режим и дают мне возможность спокойно работать.

— Папа — известный писатель, — флегматично вставила Ариадна. — Ты, наверное, слышал его фамилию.

Вадим от неожиданности подавился. Ну да, конечно, как же он сам не догадался?.. Фамилия-то на слуху. И эта бабка- дежурная внизу намекала…

— Я читал, — растерянно пробормотал он. — Просто почему-то не связал сразу…

Василий Иванович благодушно хохотнул:

— Не тушуйтесь, молодой человек, это бывает! Трудно представить, что ваша случайная знакомая, встреченная на краснодарском вокзале, вдруг окажется дочкой известного писателя. Такое случается только в романах.

"Значит, я с ходу угодил именно в такой роман, — подумал Вадим. — Теперь надо постараться остаться в нем навсегда…"

— А что вы читали? — с любопытством и тщеславием любого творческого человека поинтересовался Василий Иванович. — И каково ваше мнение?

Хорошо, что природа еще заодно снабдила Охлынина отменной памятью и проворным языком.

— Это отлично! — тотчас заговорил Вадим и вновь поймал на себе испытующий, чуточку подозрительный и явно насмешливый взгляд Ариадны. Но не смутился ни на минуту, не споткнулся на слове и продолжал шпарить, как по-писаному. И правильно сделал. — Я читал два ваших романа: "Вешние зори" и "Рассвет над Днепром". По-моему, здорово! Такие люди, такие характеры!

— Прямо железобетонные, из стали и сплава, — ядовито добавила Ариадна.

Но на ее реплику никто не обратил внимания. Василий Иванович слушал гостя с искренним восхищением.

"Неужели ему до сих пор это не надоело? — изумленно подумал Охлынин. — Не прискучило, не обрыдло? И похвалы по-прежнему греют его честолюбие? Ведь вокруг давно сплошное славоблудие! Поздравлялки и восхвалялки! Он лауреат множества премий, секретарь Союза писателей, член редколлегий нескольких журналов… Но дорожит читательским мнением, радуется любому одобрительному отклику, млеет от пустых слов случайного парня из провинции… Странно… Или писатели все такие? Вот не подозревал…"

И с жаром пустился плести новые словесные кружева.

— Они все у вас очень чистые, нежные, самоотверженные! Вы подмечаете и описываете самые лучшие человеческие качества. Это правильно! И замечательно! На таких примерах можно и нужно учиться жить и становиться человеком!

— Настоящим, — опять сдержанно бросила Ариадна.

— Да! Ну и что?! — горячо отозвался Вадим. — Разве это плохо?! Это прекрасно! Мы все должны учиться и расти на положительных примерах из жизни, вот как у Василия Ивановича! Давайте выпьем за вас и ваши книги! И за ваш успех! — Он схватил свой бокал.

По-настоящему счастливый писатель радостно чокнулся с гостем. Ариадна пить не стала. Она сидела, усмехаясь и пристально разглядывая Вадима.

— У тебя, оказывается, неплохо подвешен язык! — съязвила она. — И хватка жизни тоже присутствует.

— Все на месте! — отозвался он. — Это, по-твоему, серьезный недостаток?

— По-моему, да, — Тон очень холодный. — Выпутываться из любой ситуации и ускользать от неприятностей умеют лишь те, кто сами прекрасно наловчились выкручивать руки другим. Это закон!

Охлынин немного смутился и просительно взглянул на писателя. Тот покровительственно улыбнулся.

— У моей дочи слишком своеобразный, нетипичный для женщин склад ума, — миролюбиво объяснил он. — Она должна была родиться мальчишкой. И судит она обо всем чересчур резко, часто опрометчиво и категорично. Так что привыкайте к ней и не теряйтесь.

Вадим кивнул и слегка воспрянул духом.

— О твоем отце столько пишут газеты, — укоризненно сказал он Ариадне.

— Неужели вы думаете, что моя доча читает газеты? — добродушно хмыкнул Василий Иванович. — Особенно те, где пишут обо мне? Нет, это не про нее. У нее свои дела и заботы.

Охлынин виновато подумал, что не знает, чем занимается Ариадна. Ну, ничего, у него есть почти два дня. Еще можно успеть наверстать упущенное.

— А вы, я слышал, пишете стихи? — спросил Василий Иванович. — И, по слухам, очень хорошие…

Он выразительно лукаво покосился на бесстрастную неподвижную дочь. Вадим покраснел от удовольствия. Значит, Ариадна все рассказала отцу… И ей действительно понравились его стихи… Это здорово…

Да, за любое дело надо браться умеючи. В этом суть и смысл жизни. Ловкость, такт, гибкость и смелость решают все. Главное — найти практическое средство, гарантирующее полный успех, особое в каждом отдельном случае. А пока ничего не нашел, ничего не предпринимай, терпеливо выжидая. Также необходимо хорошо познать самого себя. Научиться распознавать свои таланты, а потом трудиться, стараясь их развить. Таков путь к счастью и успеху, другого не бывает.

— Я только пробую… — сказал Вадим, постаравшись придать интонации максимум скромности. — А учиться у нас не у кого. Стараюсь читать.

— Вы можете мне показать свои стихотворения, — великодушно предложил Величко.

— С удовольствием! — воскликнул Вадим и тотчас рванулся в переднюю за своей сумкой, где всегда хранились газеты со стихами.

— Давайте завтра, — охладил его пыл и резвость писатель. — Сегодня уже поздно, а мне хотелось бы почитать вас на свежую голову. Пойду спать, устал, и вы не засиживайтесь допоздна. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — дружно ответили ему два юных голоса.

Они с Ариадной остались вдвоем. Она сгребла со стола грязную посуду, поставила ее в мойку и стала аккуратно и тщательно мыть. Вадим наблюдал за ее загорелыми руками.

— Я так понимаю, ты прилетел, чтобы со мной поговорить, — сказала Ариадна.

— Ты сама тоже этого хотела! — напомнил Вадим.

Она кивнула и оглянулась на него:

— Хотела. И сейчас хочу. Но поболтаем утром. Тебя будить или ты встаешь сам? Вообще там есть будильник. Поставишь на любой час. Только не на шесть утра: папа обожает поспать, он всегда поздно ложится. То друзья, то телефон, то ЦДЛ… То еще какая-нибудь ерунда. Неотложные переговоры и совещания. Сам понимаешь, писатели…

Ариадна иронически усмехнулась.

— Ты их, кажется, не очень жалуешь? — отважился спросить Вадим. — А почему?

— Потом сам поймешь, — она вытерла руки. — Пойдем. Завтра у нас с тобой будет целый день. Успеем наговориться обо всем. Хорошо, что ты все-таки прилетел.

И пошла впереди него по коридору, указывая дорогу.

10

Промучившись половину лета от безделья и полного непонимания своего будущего, Инга решила пойти работать в газету. Зарабатывать стаж и приобретать опыт. К такому решению ее подтолкнул совет старшего брата отца. Великий поэт из Москвы звонил довольно редко, но тут вдруг неожиданно прорезался. И удачно поймал дома отца, недавно пришедшего с дежурства.

Инга слышала, что отец говорит с братом, но сначала толком понять ничего не могла.

— Да, — повторял отец, — да, да… В порядке. Тоже неплохо. Пока не знает. А зачем? Ладно, скажу. Он уехал. Ну и что? Не вижу ничего дурного в том, что сын заходит к отцу.

Дело немного прояснилось. Речь шла об Илье.

— Он сам, абсолютно самостоятельно выдержал творческий конкурс! Парень хорошо пишет. Это наследственность. Почему ты смеешься? Разве это не твой сын? Ну так вот… Сдаст экзамены — поступит, будет учиться. Я не понимаю, в чем дело… Он что, просил у тебя помощи? Набивался на протекции и твою могучую руку? Ах, нет?! Тогда что тебя так возмущает в его поведении? Прости, Вадим, ты как был дураком, так и остался! Можно разойтись с тысячей жен, но при чем тут дети?! Они ни в чем не виноваты, и бросать их мы не имеем никакого права! Мы ответственны перед ними, поскольку родили их! Ты тупой, хотя и прославленный русский поэт! Да, я все понял, скажу и передам!

Отец с досадой швырнул трубку. Мать неслышно подошла сзади и ласково погладила его по голове. Он задержал ее руку, крепко зажав ладонью:

— Вот тебе, Элеонорочка, пример еще одного никчемного папаши! Родил и бросил! Родил и забыл! Как так можно, не понимаю…

Инга притихла в своей комнате.

— Дочка, пойди сюда! — позвал отец. — Дядька предлагает тебе попробовать поступить на факультет журналистики в Московский университет. Ты ведь в школе действительно хорошо писала сочинения. А пока поработать в нашей газете. Там публикации нужны. Поступишь — будете тогда жить в Москве вместе с Илюшкой. Вдвоем веселее.

— Так это еще через год… — вздохнула Инга и подумала о Павле, который, конечно, не станет ждать ее столько времени.

Они почти не переписывались. Инга не хотела сообщать о своих болезнях и неудачах. Только позвонила недавно в Москву и коротко сказала, что, видимо, никуда летом не поедет, останется дома.

— Что так? — помолчав, спросил Павел.

— Это долго и сложно объяснять, — пролепетала Инга. — А ты отдыхать не приедешь?

— Подумаю, — бросил Павел. — Если приеду, зайду. Пока!

— Ничего, год пролетит быстро, не заметишь! — утешил отец. — Вадим, конечно, сволочь и дурак, но тут, кажется, дело говорит. Давай попробуем. Я немного знаю главного редактора. У нас когда-то работала его жена. Могу поговорить. Хочешь?

Инга кивнула. Идея показалась ей интересной, но она никогда не думала, что способна поступить в Московский университет и тем более стать журналистом. Это казалось ей недосягаемым. Вот Илья — тот ничего не боялся.

В выпускном классе Илья отправил на творческий конкурс в Литинститут свои рассказы. И конкурс прошел. Получил вызов на экзамены и теперь сидел над учебниками, повторяя правила правописания и биографии русских писателей. Поэтому отдыхать летом в Анапе не мог. Если сдам экзамены, сказал он Инге, тогда вырвусь на неделю в конце августа. Перед учебой.

Тамара нервничала и твердила, что ехать в Москву незачем. Вполне можно учиться здесь. К чему эта столичная экзотика в виде каких-то литинститутов? Все равно выучиться на писателя нельзя, это чепуха.

Но Илья уперся. Мечта о Литинституте прочно запала в его упрямую голову, и он рвался только в избранный и облюбованный вуз. Илюша даже соглашался с матерью насчет чепухи, но повторял, что способности нужно развивать и оттачивать, и вообще есть определенные творческие приемы и методы ремесла — литература все равно своеобразное ремесло — а научить этому могут именно профессионалы. Зачем каждый раз изобретать давно резво бегающий на колесах велосипед?

Элеонора и Анатолий пытались успокоить Тамару, но все без толку. А Инга про себя по-хорошему завидовала четкости, целенаправленности и смелости кузена и грустила о себе, никчемной, трусливой и слабой.

Отец поговорил с главным редактором газеты, и тот согласился взять Ингу корреспондентом с сентября. Теперь предстояло провести последнее перед работой лето в полном одиночестве: без брата и без Павла. Инга потерянно бродила по квартире, терзая сердце матери. Не радовало ничего — ни родное горячее солнце, ни теплое любимое море, ни заботы и внимание родителей.

Откуда свалились на ее незащищенную, робкую душу эти таинственные флюиды, запросто превращающие любую радость в уныние, а спокойную уверенность — в тревогу?

Порой она просыпалась с чудесным настроением, собираясь любить весь мир. За что? Да какая разница… Инга вставала, умывалась, завтракала и весело отправлялась бродить по городу, но вскоре поворачивала и мчалась домой, будто чего-то испугавшись. Чего?! Никто не мог ответить на ее вопросы. Что это было? Ей казалось, что все окружающее, все, с чем она ежедневно сталкивалась, незаметно, исподволь давит на нее. Тяготила атмосфера города и даже семьи, которую Инга любила, и собственная неприкаянность. Но она не предугадывала следствия, потому что не улавливала причины. В действительности ее тяготила она сама.

В безотчетной тоске Инга провела почти весь июль, на пляж ходила редко, лишь по вечерам, когда отдыхающие, нагревшись и накупавшись вдоволь, расползались по квартирам. Инга раздевалась, бросала на песок, не глядя, свои шмотки и неслась к морю, врываясь в воду под высоким фонтаном брызг. Плавала, ныряла минут двадцать, потом лениво, вяло выходила из воды, наспех, кое-как вытиралась и плелась домой.

Несколько раз к ней попытались пристать незнакомые парни. Инга их резко отшивала. Местные ее хорошо знали, Анапа — город маленький, и по привычке обходили стороной. За Ингой со школы тянулся паршивый шлейф славы кляузницы и гадюки. Правда, в последнее время, глянув на Ингу, многие мальчишки срочно пробовали пересмотреть свои убеждения, забыть о прошлом и закрыть глаза на ее отца. Однако родители и сестры, бывшие одноклассницы Инги, соседи и знакомые вовремя напоминали о печально знаменитом семействе Охлыниных и настойчиво рекомендовали держаться от него подальше.

Инга все острее чувствовала свою изолированность, которую хоть как-то смягчали летние приезды кузена. Но теперь… Не появлялся и Павел.

Однажды вечером она брела домой с пляжа, перекинув через плечо сумку с мокрым полотенцем. Неожиданно кто-то резко дернул сумку сзади.

— Отвали! — холодно сказала Инга, не поворачиваясь.

— А ты что-то нынче неласкова! — произнес знакомый голос. — Видно, я совсем позабыт-позаброшен… Жаль!

Инга стремительно повернулась:

— Паша…

— Да, это я… — Он надвинул низко на лоб летнюю кепочку и смотрел странным, не понравившимся Инге взглядом. Раньше она у него такого не замечала.

— У меня сейчас голова в таком состоянии… — попыталась оправдаться Инга. — Ты будешь смеяться, но там надо все почистить, привести в порядок…

Павел усмехнулся:

— А лучшее средство для этого — пылесос! Попробуем?

Они расхохотались. Проходящие мимо курортники обернулись.

— Ты тоже так подумала? — сквозь смех спросил Павел. — Будто твоей голове необходим пылесос?

Инга кивнула.

— Ну да… — Паша приблизил к ней насмешливое лицо. — Но я еще и о другом. Если тебе надо высвободить сознание — выпей водки! Сто граммов дают хороший эффект светлого кайфа и освобождают сознание.

Инга досадливо махнула рукой:

— Да ну тебя! Какой еще водки? Папа убьет! Откуда ты взялся?

— С самолета, откуда же еще? Кстати, видел мельком в аэропорту твоего отца, но он меня либо не заметил, либо не вспомнил. Мы редко виделись. Ты куда держишь путь?

— Домой. Вот, искупалась… — Инга указала на сумку с полотенцем.

— А пошли назад! — предложил вдруг Павел. — Народ на пляже к вечеру уже рассосался, до заката далеко! Так что успеем!

— Что успеем? — не поняла Инга.

Вместо ответа Павел крепко, даже больно схватил ее за руку и потащил за собой.

— Вперед, пока твои родители не забеспокоились! — бросил он на ходу.

Притихший к ночи обезлюдевший пляж встретил их еще горячим, сильно прокалившимся за день песком и милым журчанием волн, пожелтевших от песчаных струек, взбаламученных за день неутомимыми курортниками. Только невдалеке засиделась компания картежников, увлеченно дувшаяся в преферанс и ничего не замечающая вокруг.

Павел мгновенно сбросил с себя сандалии, джинсы и майку и остался в плавках. "Явно не с самолета, — подумала Инга. — Как всегда, треплется. Что он, плавки надел в Москве? И где его вещи?"

Павел за год окреп, возмужал, прилично раздался в плечах. Но он не дал Инге времени себя внимательно рассмотреть и рванул за собой. Она едва успела скинуть сарафан.

Они ушли в море с хохотом, шумно рассекая невозмутимую морскую поверхность тысячей брызг. Инга плыла впереди, а Павел старательно притворялся, что отстает. Он плавал замечательно.

— Вперед, в Турцию! — крикнул Павел. — Там я продам тебя, чаровница, на невольничьем рынке за безумные деньги и вернусь в Россию миллионером! За такую наложницу турки выложат любую сумму! Главное — не уступать ни доллара и стоять на своем до последнего!

Инга фыркнула:

— А как же мои мама и папа?

— Участь родителей везде и во все времена была и остается тяжела, — философски прокомментировал Павел.

Они заплыли довольно далеко, свободные и счастливые. Впереди темнел горизонт, чуточку подсвеченный лениво садившимся в море размытым солнцем, оставляющим за собой жирный желтый след. И вдруг Инга почувствовала, как Павел резко поднырнул под нее и жестко и властно больно сжал. От неожиданности она растерялась и приостановила свой стремительный заплыв.

Руки Павла, какие-то незнакомые, совсем чужие, бродили по ее телу хищно, немного озлобленно, недобро, словно пытаясь взять реванш, за что-то отомстить и рассчитаться, что-то ей припомнить…

Спустя некоторое время Инга догадалась, что Павел жил так всегда, в неизменном странном и страшном сведении счетов с жизнью, вечно его чем-то не устраивавшей, постоянно загонявшей его в тупик, не оценившей по достоинству, не давшей ему развернуться в полную силу… Его устраивала позиция незаслуженно оскорбленного и униженного, оплеванного… Это позволяло встать в позу, рассуждая о своей непонятости и непризнанности.

Но это понимание пришло к Инге значительно позже, а тогда, в море, она просто очень удивилась. Что это с Пашкой?..

Он вынырнул, не расцепляя жадных грубых рук, положил Ингу на себя сверху и поплыл дальше, увлекая ее вперед. Ему помогала морская вода, его тайная сообщница, делая плотную Ингу почти невесомой.

— Ты куда? — попыталась она его остановить и выяснить, что все это значит. — Отпусти меня… Я сама прекрасно умею плавать.

Ей было не слишком удобно и стыдно в непривычном положении, но выдавать себя не хотелось.

— Я ведь уже объяснил: в Турцию! — пробормотал он, слегка задыхаясь. — Ишь ты, отпусти… А если мне этого совсем не хочется?

— Я не понимаю… — прошептала Инга и вдруг ощутила жесткое прикосновение к ногам твердого, словно постороннего предмета.

Павел прижался к ней так плотно, что, казалось, между ними теперь не проникала даже вода.

— Теперь понимаешь?.. — процедил он сквозь зубы.

Инга испуганно рванулась из его рук:

— Немедленно отпусти! Я пожалуюсь папе!

Павел коротко злобно засмеялся и кивнул в сторону берега:

— Попробуй! Интересно, как у тебя это сейчас получится!

Инга в страхе видела, что берег уплывает от них все дальше и дальше. Павел стремительно уносил ее на себе в открытое пустынное море. И никого вокруг… Зови не зови…

— Ты ненормальный! Псих! — крикнула она. — Совершенно полоумный! Тебе нужно лечиться!

— А, по-моему, тебе! — хладнокровно отозвался Павел. — Это ты живешь на свете с широко распахнутой форточкой в голове! Ну, скажи, как такая здоровая, вкусно и сытно кормленая, отлично отъевшаяся телка, дожив до восемнадцати годов, не в силах догадаться о своем единственном предназначении? Ты что, действительно не понимаешь, чего от тебя мужикам нужно? Ну и дубина! Папина крошка весом за семьдесят килограммов! Да ты сама на себя полюбуйся! Настоящая кубанская бабища! Задница как огромный арбуз, живот-подушка восемьдесят на восемьдесят, сиськи из лифчика прямо прут! У тебя какой номер? Поди, шестой или седьмой? Ну, уж никак не меньше! И все никак под мужика улечься не решишься! Невинность из себя разыгрываешь! Да тебя давно пора оттрахать как следует! — Он ожесточенно вдавил ногти в ее тело, расцарапав почти до крови. — И здесь, под этим жарким солнышком, где все дышит сплошной эротикой, я вдруг, к своему изумлению, обнаруживаю девочку, чистую, как капля родника… Курам на смех! — Павел приблизил свое недобро ощерившееся лицо к Ингиному. Она, сжавшись от страха, молчала. — Скажи, а разве вот здесь, — он грубо тронул Ингу рукой между ног, слегка их раздвинув, — у тебя никогда ничего необычного не возникало? Ничего не хотелось, не загоралось, не томилось?.. Плоть всегда требует своего. И я не поверю, что с тобой ничего подобного не происходило и не происходит! Тебя не тянет вечерами поскорее лечь в постель, не одолевают там, не мучают желания, а утром не хочется вставать, потому что с этими желаниями, даже неудовлетворенными, тяжело прощаться до вечера?

Инга по-прежнему молчала, сжимаясь от ужаса. Самое страшное, что он угадал… Но разве можно в этом признаться?! Лишь под угрозой расстрела…

Павел тем временем невозмутимо начал ее раздевать. Очень ловко, умело расстегнул застежку лифчика и отправил его в свободное плавание. Инга в отчаянии смотрела, как ее пестренький лифчик от купальника, набравшись воды, плавно пошел на дно. Как она теперь выйдет из моря?! Ее охватила настоящая паника. Темнота, конечно, ей немного поможет, но не настолько здесь черные и беззвездные безлунные ночи, чтобы не отличить женщину в купальнике от голой. Да и фонари горят невдалеке довольно исправно.

Но самое тяжкое испытание ожидало ее впереди.

Москвич больно, грубо водил руками по ее груди, и то желание, о котором он только что говорил, уже довольно четкое, болезненное от неудовлетворенности и неосознанности, стало давить на Ингу сильнее и сильнее, заполоняя собой все тело, не давая возможности ни сопротивляться, ни напрягаться, ни разговаривать…

Павел тонко почувствовал, что борьба ослабела, сошла на нет. Инга стала податливой и беспомощной, почти ничего не соображающей… Сознание словно умерло в ней на время, затихло, задремало, уступив место внезапно проснувшемуся, вырвавшемуся, наконец, на волю, обрадовавшемуся своей долгожданной свободе телу. Осталось оно одно, беснующееся и торжествующее, ликующее и непринужденное, как рыба в воде.

Студент удовлетворенно хмыкнул. Именно то, чего он так настойчиво добивался… Он опустил правую руку в воду, одной левой легко удерживая на себе Ингу в морской воде-помощнице, и резко стянул с нее купальные трусики, тоже быстро уплывшие на дно вслед за лифчиком. На миг Инга оцепенела от новой волны страха, но Павел не дал ей насладиться этим уже ставшим привычным ощущением. Ее вдруг пронзила острая боль, вытеснившая собой все остальное… Она закричала, но Павел грубо прикусил ей рот, заставив замолчать, и продолжал наслаждаться ее болью, все разраставшейся…

Позже, став опытной, Инга не могла догадаться, как ему удалось в тот вечер проделать почти цирковой трюк. Точки опоры ведь не существовало… И однажды прямо спросила его об этом.

Павел захохотал:

— Сам понять не могу! Кому ни расскажу — никто не верит! Трепло, говорят, ты, Пашка, барахольщик! Только балаболить горазд! А вообще, если бы мне кто-нибудь рассказал такое, я бы тоже не поверил. Видно, сработал на одном голом энтузиазме. И на безумном желании, которое сдерживать был не в силах. Иначе не объяснить! Да и ничего тогда толком у меня не получилось. Так, едва стенку прошиб… Все-таки справился. А потом, видно, наловчился.

И Павел вновь цинично заржал.

Но в тот момент Инге было не до объяснений. Она тщетно пыталась вырваться, мотала головой, стонала… На ее счастье, неудобная, совершенно дикая любовная позиция не позволила обезумевшему от страсти москвичу блаженствовать долго. Боль стала слабеть, Павел слегка отодвинулся от Инги, отклеил от ее тела свои ноги, сильно ударил ими о воду и резко повернул к берегу, по-прежнему волоча на себе еле дышащую от всего пережитого Ингу.

Откуда в нем, таком худом, хотя и жилистом, оказалось столько силы? На Ингино несчастье…

Он довольно быстро и легко домчал ее до пляжа. Насильно выволок, яростно сопротивляющуюся, совершенно уничтоженную, на пустынный пляж, со смехом размашисто шлепнул по заду и напялил на голое тело сарафан.

— Скажешь хоть слово родителям — убью! — И Паша выразительно поднес кулак к ее лицу.

Инга отшатнулась. И поняла: да, убьет! Угроза отнюдь не пустая. У этого слово с делом никогда не расходится.

До дома она добрела чуть живая. Хорошо, что отец был на дежурстве. Пробормотав матери, что у нее жутко разболелась голова и есть она не хочет, Инга торопливо легла, укрылась и зарылась мокрым от слез носом в подушку. Через минуту она уже спала… И тело сегодня ничего больше не просило, ничего не желало, вполне насытившееся, умиротворенное и отдыхающее…

11

Они держали его под дулами автоматов минут пятнадцать. Хорошо, что матери не оказалось дома. Но Гришка все отлично рассчитал. Он сидел и горестно размышлял о своем чудовищном позоре — как можно не знать, какие у этих грозных, свирепых на вид фээсбэшников автоматы? Но как ни силился, определить не мог. Явно не "калаши", а что?

Они приехали минут через двадцать после того, как Григорий прогулялся на их сервер. На то и расчет… Он спокойно открыл им дверь и сделал вид, что сначала страшно удивился, а потом — жутко, до полуобморока, до дрожи в коленках, перепугался. Они всему поверили, взрослые тренированные дяди, наверняка в бронежилетах, прикрытых униформой, отлично вооруженные и всегда готовые к действию. Обвести их вокруг пальца хитрому Гришке не составляло ни малейшего труда.

— Итак, Григорий Малышев, мы тебя нашли быстро и легко, — уже не в первый раз повторял один из них, очевидно, командир с пронизывающим взглядом.

Небось, и в начальство выбился за эту пронзительность. Еще бы им его не найти! Именно этого Григорий и добивался.

— Ты зачем, пацан, влез на наш сайт? Ты что там забыл? И как это сделал, сопляк?

— А вы мне, дядя, не грубите! — солидно и флегматично посоветовал Гришка. — Вы что, пришли сюда меня оскорблять?

От неожиданности один из "гостей" фыркнул и слегка опустил автомат. Командир строго взглянул на смешливого, и тот сразу подтянулся.

— А для чего, ты думаешь, мы сюда пришли? — слегка смягчившись, осведомился командир. — Улыбки тебе дарить за сообразительность? Или приз вручать за умение вламываться в секретные серверы страны? За такое по головке не поглядят!

— Дядя! — заныл лукавый Гришка. — Я ведь не знал, что он секретный… Я случайно туда попал… А когда понял, то испугался и сразу вышел… Но было поздно. Вы меня уже засекли.

— Конечно, засекли, — подобрев еще больше, сказал довольный командир, не подозревающий, как ловко и умело водит его за нос четырнадцатилетний ушлый пацан. — У нас все службы работают четко и оперативно. Так, значит, случайно?..

— Ну, конечно… — продолжал канючить Гришка. — А как же еще? Больной я, что ли? Или совсем дурак? Неужели вы думаете, что я сам, пускай даже по глупости, к вам туда полезу?!

Они явно так не думали. А зря!

— Ну, что, ребята? — взглянул на свою команду главный. — Простим мальца на первый раз?

Подчиненные дружно кивнули. Они не подозревали, с кем имеют дело.

— Ладно! — сказал командир и встал. — Считай, что мы тебя серьезно предупредили, Григорий Малышев… — Он сделал шаг к двери и остановился. Гришка, нервно и напряженно ерзавший на стуле, от волнения затаил дыхание. — Да, вот еще что, Малышев Григорий… Ты куда думаешь двигать после школы?

Вот оно, то самое, долгожданное, чего так добивался Гришка! Он возликовал. И равнодушно пожал плечами.

— Я еще не решил… Что-нибудь связанное с компьютерами. Я их люблю больше всего на свете! А почему вы спрашиваете?..

Фээсбэшники выразительно переглянулись. Командир снова сел.

— Вот что, парень… Слушай меня внимательно. Котелок твой варит на все сто, в общем, редкая башка, только нос сразу не задирай! И у нас есть к тебе предложение: поступить после школы к нам, в Школу КГБ, то есть теперь ФСБ. Как тебе это нравится?

"Сбылось! Здорово я провернул всю операцию!" — подумал счастливый Гришка и тотчас забормотал:

— Да я даже подумать не мог о таком… Даже мечтать… Куда мне… Я учусь плохо… Хотя в последнее время стал лучше. Я буду очень стараться. Мне бы так хотелось у вас учиться… А вы это серьезно?

— Вполне, — сказал командир и вновь встал с табуретки. — Учись, Григорий Малышев, налегай на знания и грызи их гранит! А мы тебя ждем!

— А как же… — начал Гришка.

Командир понял его без слов и вытащил из нагрудного кармана плотный маленький листок картона:

— Вот, держи. Здесь мои телефоны. Надеюсь, не поменяются. Но если что, позвонишь вот по этому, — он отчеркнул ногтем верхний номер, — и спросишь, как меня найти. Обязательно назови себя. Тебе помогут. Бывай! И чужие сайты больше не взламывай.

"А мне больше и не нужно", — подумал Гришка и вышел проводить дорогих "гостей".

— Гришенька, — в ужасе спросила вечером вернувшаяся с работы мать, — кто это к тебе сегодня приезжал? Соседи говорят, с автоматами… Целая машина!

— А это, мать, меня на работу в ФСБ приезжали приглашать! Служба у них такая — без автоматов из дома не выходят, — солидно объяснил Гришка. — Битый час меня упрашивали да передо мной унижались! Они самые ценные кадры по стране собирают. Иначе пропадут без таких, как я! И разведка у нас накроется медным тазом, гробанется и сдохнет, как муха осенью! Но допустить такого позора для страны никак невозможно, сама понимаешь, поэтому я сразу согласился. Чего уж там, поработаю, послужу, выполню свой гражданский долг! Раз так просят, сами домой ко мне приезжают, мое согласие вымаливают!

Мать выслушала его молча и сказала свое привычное:

— Ты, Гришка, плохо кончишь! За решеткой! Ты обязательно сядешь! Надо же выдумать: в ФСБ его приглашали работать! Школьника! Двоечника! Сокровище такое! Ты чем успел отличиться, находка для ФСБ?

— Ах, так, ты мне не веришь?! — оскорбленно завопил Гришка. — А это что?! На, смотри!

И он сунул ошеломленной матери визитку капитана Забродина.

Мать в изумлении перечитала ее несколько раз, напряженно пытаясь отделить правду от лжи, не сумела этого сделать, махнула на сына рукой и положилась на волю судьбы.

А Григорий продолжал овладевать премудростями компьютерной техники, учился все лучше и лучше и умудрился окончить школу без единой тройки.

Мать плакала от счастья и благодарила Небо.

После выпускного бала Григорий сразу позвонил по одному из телефонов, оставленных ему капитаном, на ура сдал экзамены и получил высшее образование. Однако долго служить в органах Гришка не стал. Ему удалось быстро организовать свое дело, открыть частное агентство и подать в отставку. Повод нашелся замечательный. Но хитрый Гришка берег его именно для такого случая, ловко скрыв при поступлении от суровой медицинской комиссии.

В детстве он сильно повредил пятки — прыгал с гаражей. Пятки долго болели, мать таскала его по врачам, причитала и охала. Несколько месяцев Гришка даже плохо, с трудом ходил, косолапо переваливаясь с одной ноги на другую и морщась от боли. Но потом она стала притихать, Гришка вновь помчался на свой любимый стадион гонять футбольный мяч и думать забыл про ушибленные пятки. Вспомнил он о них, и очень удачно, когда замыслил уйти в отставку. И объявил, что ходит с превеликим трудом и муками, на последнем издыхании, взяв себя в руки чудовищной силой волей, поскольку обожает свою профессию. Но, видно, как ни прискорбно и больно это сознавать, ему пришла пора расставаться с дорогим ФСБ…

Удивительно, но ему опять поверили. Григорий обладал врожденным даром легко убеждать всех в своей искренности, доверчивости и открытости.

Он прекрасно увидел и четко рассмотрел все новшества в стране, вник во все происходящее и понял, что частный сектор победил государственный. А значит, жить дальше необходимо "в личку", плюнув на коллективное и общее. Индивидуалист выбился в лидеры надолго и всерьез. "Я" стала главной и решающей буквой алфавита.

Так Гришка совершил новый резкий виток в своей биографии и стал частным детективом. Он взял кредит в банке, арендовал маленькое помещение подешевле и подальше от центра, привлек к делу двоих своих знакомых по Школе ФСБ и нанял секретаршу. Девочка по имени Любочка смотрела Малышеву в рот, слушалась одного его жеста и благоговейно внимала всем его разведчицким байкам. Он понимал, что девочка, так восторженно им любующаяся, согласится на все. Но к этому вовсе не стремился. Наоборот, упорно избегал. Григорий считал, что нет на свете ничего более банального и пошлого, нежели роман начальника со своей секретаршей.

Люба ему нравилась, но не более того. Странно, но к отношениям с женщинами Григорий относился предельно серьезно и допускал шутки и определенные вольности в их адрес только на словах.

Хорошенькую, застенчивую Любочку он держал исключительно за украшение офиса. Но вдобавок к этому, Люба неплохо работала: старалась и была предельно аккуратна. Она часто нервно одергивала на себе одежду.

— А ты что все время себя щупаешь? Проверяешь, на месте ли браунинг? — как-то неосмотрительно пошутил Григорий.

Люба зарделась и вскинула на него наивные, по-детски ясные глаза:

— Вы мне оружия не выдавали, Григорий Васильевич!

— Как же я подзабыл! — хмыкнул Малышев. — Да и правильно сделал! Браунинг — не оружие, Касперский — не защита.

Сначала в детективное бюро начали осторожно наведываться, проводя телефонную разведку, сгорающие от ревности богатенькие мужья, жены которых, по мнению супругов, пустились от безделья во все тяжкие. Специалистом по таким внутрисемейным разборкам сразу заделался Леха, один из сотрудников Малышева.

Леха уникально отслеживал неверных жен, делал снимки, подтверждающие неверность, и вручал фотодоказательства облапошенному женой супругу. Дальше — его дело. Хочешь — изменницу убивай, хочешь — с позором выгоняй, хочешь — измышляй страшную месть счастливому сопернику.

За неопровержимые улики Григорий брал с раздавленных жалких мужей, готовых платить за свое унижение по полной программе, от тысячи до пяти тысяч баксов.

— С нами удобно! — повторял Малышев клиентам и смеялся.

Мадамы "новых русских" развлекались вовсю, а поэтому дела у агентства Малышева стремительно пошли в гору. Его стали рекомендовать и направлять к нему своих "коллег" по несчастью. У предпринимателей одни и те же тусовки и одинаковые беды. Ревнивые бизнесмены и стали основной клиентурой Малышева. Штат детективного агентства увеличивался.

Его агентство вело свои бои без правил. Точнее, по правилам богатеньких клиентов. Григорий всегда мыслил в правильном направлении.

— А ты не пробовал делать фотки прямо возле постели? — поинтересовался он однажды у Лехи.

Тот ухмыльнулся:

— Слишком рисково! Пока хватает объятий и поцелуев на улице, в ресторанах, машинах… Хотя попробовать можно. С помощью рекламы.

Григорий вытаращил глаза:

— Какой рекламы?

— А как же? — фыркнул Леха. — У нас нынче яркая реклама, горящая всю ночь за окнами, вроде той самой свечи, с которой стоят возле любовного ложа. Светит да не греет. Зато освещает вовсю. Хорошо видно!

Малышев улыбнулся.

— Ихние бабы — полный отстой! Глаз положить не на кого, — жаловался и делился впечатлениями Леха. — Вся ихая красота — косметическая, салонно-магазинная! А хочется настоящей! Но все женщины по сути — кошки. Тут надысь еду в метро и вижу забавную пару — крутой по характеру мужчинка, явно лидер, и с ним его бабенка. Она отстала, а он вырвался далеко вперед. Обернулся и позвал ее за собой. Без малейшей улыбки громко поманил: "Кис-кис-кис!" Так что я в своем мнении не одинок!

С помощью изменчивых жен Малышеву удалось довольно быстро отдать кредит. Потом пошли дела немного посложнее, зато интереснее. Все те же предприниматели начали просить отследить деятельность своих соперников в бизнесе. Обычно этим занимался Николай.

Он был дельным и сообразительным малым, но жутким матерщинником. Григорий старался сдерживать его хотя бы при Любе и при дамах, правда, редко наведывавшихся в его контору. Очевидно, измены мужей их волновали не сильно.

Образчиком обычной речи Коляна стала примерно такая фраза: "Гриш, дай вон ту хуету, а то эта хуета без той ни хуя не хуячит!"

Леха ржал, а Григорий сердился:

— Ты говорить по-русски никак не можешь?

— А чего, разве это не по-русски? Ты, шеф, не прав! Очень даже по-нашенски! Ты почитай Баркова. С тех времен язык здорово изменился, а мат — ни фига!

— Ну, ладно! — поспешно прерывал Малышев опасную, вредную и грозящую затянуться дискуссию. — Я тебе, Николай, очень настойчиво рекомендую хорошенько последить за своим чересчур русским языком! С людьми работаем! А клиентов твоя ненормативная и шибко вольная лексика отпугнуть может. И чтобы при Любе ни-ни! Иначе уволю, не посмотрев на все твои несомненные заслуги перед российским развивающимся капитализмом! Точка!

Но с Николая все скатывалось, как с гуся вода. Пожилая уборщица офиса баба Лиза ласково и любовно звала его Никошей. И буквально через неделю после выговорешника шефа, теплым майским днем, когда Люба старательно готовила любимым детективам обед, Григорий, случайно приоткрыв дверь своего кабинета, услышал лирические весенние рассуждения настроенного на романтический лад Никоши:

— А как сейчас соловьи в лесу поют, Любаша!.. Заслушаешься… У соловья весной и песни, и танцы, и прыжки, и хуешки! Какая у тебя прекрасная дощечка! В любом хозяйстве пригодится для резки. На ней все можно резать: и колбасу, и лимон к коньяку, и всякую другую хуету!

Григорий резко распахнул дверь. Люба сидела вся зоревая, не поднимая глаз. Николай недоуменно взглянул на начальника:

— Еще не готово, шеф! Как Любаша все сделает, мы тебя кликнем, без тебя лопать не начнем, не дергайся! Ей резать трудно: все огурцы и помидоры в старческом маразме и разваливаются под ножом! Продают всякое дерьмо. А пипл все схавает!

— Я тебя о чем на днях просил, Колян? — мрачно поинтересовался Григорий.

— А о чем? — искренне изумился Никоша. — Этого мужика с колесами я выследил, и того, который с алюминиевыми деталями мухлевал, тоже. Чего-то я тебя не пойму, шеф…

— Идиот, потому и не поймешь! — гаркнул Григорий.

Любочка заалела еще больше и стала настоящей красоткой.

— Нежнее, Гриша, еще нежнее! Думаешь, если начальник, так тебе все дозволено? — окрысился Николай. — Чего орешь?! И вообще никто на меня не обижается и никаких претензий не предъявляет, один ты! А один в поле не воин!

— Пословицы и поговорки стареют точно так же, как все остальное! — отрезал шеф. — Ты о таком Григории Малышеве слыхал? Правильно, это я! Так вот он тебе просил передать, чтобы ты писал заявление об уходе! По собственному желанию! Иначе он тебя вышибет! Точка!

И начальник грубо саданул дверью, без всякой к ней жалости.

Просить за проштрафившегося Николая приходили сначала Леха, потом Любочка, а третьей, на ночь глядя, приплелась старая уборщица бабушка Лиза.

Колян любил встречать ее по вечерам одной и той же репликой:

— Здравствуйте, красавица! Вы хорошо выглядите! Наверное, много занимаетесь сексом?

Бабушка Лиза смеялась и трясла головой в белом платочке.

— Лиза, Лиза, Лизавета, я люблю тебя за это, и за это и за то, и не знаю сам, за что… — ласково мурлыкал Никоша.

В туалете в офисе Никоша присобачил красиво написанное объявление: "У вас все получится!" Все читали и смеялись.

И вот эта бабушка Лиза, плененная разболтанностью Никоши, явилась за него ходатайствовать.

— Милок, — сказала она, — ты его извиняй! Он не со зла, а по дурости плетет невесть что! Конечно, при девушках негоже. Но Любаша его простила.

— А я нет! — отрубил Григорий. — Ты, баба Лиза, пойми: он со своим языком меня где угодно подставить может! Подведет запросто! А зачем мне неприятности себе на задницу?

Коляна спасли деньги — главные палки-выручалки всех времен и народов. Позвонил очень ценный клиент-богатей и рассыпался в похвалах Николаю, обещая заплатить в три раза больше за следующее задание.

— Ну, смотри, Джеймс Бонд! — жестко пообещал своему сотруднику Григорий. — Услышу еще одно матерное слово — в порошок сотру! В алюминиевый. В самый ценный! И сдам за приличную "зелень". Точка!

Но еще через две недели Никоша, решив, что Любочка напортачила у него в компьютере, вошел в приемную и заявил деловито и серьезно:

— Любка, снимай штаны — и ко мне!

Любочка тотчас пожаловалась Малышеву. Он снова наорал на паразита. И попросил Любу сразу сообщать ему всю правду об этом гнусном охальнике.

В ответ Никоша тоже сделал ответный выпад: начал постоянно капать на секретаршу.

— Эй, шеф, слышь! — вопил он на все агентство, заглядывая утром к Малышеву в кабинет. — Наша Любаня замыслила убийство! Приняла меры, чтобы не оставить отпечатков! Прихожу и вижу: барабанит по компьютерной клаве в перчатках! Ты обрати внимание на свою девушку!

— Скройся с моих глаз навсегда! — бурчал Григорий.

— Будь сделано, шеф! — радостно орал Никоша и на время исчезал.

— Неужто, по-вашему, весело сидеть в офисе, не раскрывая рта? — изумленно возникал он в следующий раз. — Вообще все люди разговаривают, если они не идиоты! А вы тут с утра словно кислого пивка в рот набрали и боитесь проглотить! Вдруг понос прошибет! А как вы думаете, может мужчина потерять трусы?

— Смотря какой национальности. Шотландец — может, — хмуро отозвался Малышев и задумчиво поинтересовался: — Интересно, ты когда-нибудь устанешь и заткнешься?

— Никогда, шеф! — бодро заверил его Никоша. — А я тут слыхал краем уха, что в эту зарплату нам всем дадут тройной оклад! Колись, Григорий Васильич!

Чтобы напугать Любу, Николай специально принес банку с бензином, вроде как для машины, и при всех потушил сигарету в этой банке. Любочка пронзительно завизжала и схватилась за трубку вызывать пожарных.

— Не боись, Любаня! — снисходительно успокоил Никоша, важно усаживаясь на стул. — Бензин зажигается только от открытого огня, и этот наглядный физический опыт сие доказывает. Хотя несведущему он кажется фокусом. Но дурачков много: часто в фильмах взрываются бензоколонки от брошенной сигареты. А что это у тебя за принтер такой? Я посылаю распечатать одну копию, а он посылает меня сразу на три…

Григорий махнул на него рукой. Работал парень отменно, а остальное… Каждому — свое… И каждый — своя собственная дробь, со своим знаменателем.

Мать все переживала да причитала: и когда ты, сыночек, женишься? Когда я смогу понянчить внуков?

Григорий молча пожимал плечами. В его ближайшие планы женитьба не входила. Он слишком привык к своей холостяцкой жизни. Она его устраивала, подходила по всем параметрам. Многим мужчинам известно, как она привлекательна, эта самая жизнь без семьи, без всякой обремененности и обязанностей. Твердо решив пока не обзаводиться законной половиной, Григорий два месяца жил с одной дамой, пять — с другой, а иногда почти по полгода обходился без любовницы и довольствовался случайными подружками. А им теперь в Москве не было числа — доступным и продажным.

Мать ужасалась и плакала в подушку тайком от сына.

Но Малышева вполне устраивало такое заурядное и даже несколько убогое существование. Он по своей природе был склонен к переменам и легкому, поверхностному течению жизни. И беспристрастно тянул на характеристику славного малого, без особых достоинств, но и без серьезных недостатков. Почти никто не подозревал, разве лишь кое-кто догадывался, что на самом деле Григорий Васильевич не так прост, как хочет казаться.

— А хорошая у меня фамилия: Малы-шев! Звучит, как "малый шеф", правда? — сказал он однажды Любочке, тотчас зардевшейся от его внимания. — Приходят к нам клиенты в агентство и спрашивают: "А где ваш шеф?" А ты на это отвечаешь "У нас сегодня малый шеф на задании". Люди думают: ну, надо же! У них, видать, есть большой шеф и малый. Просто замечательно! Система отработанная, что надо!

Начальник он был одновременно и требовательный, и вполне лояльный. Если клиенты не осаждали телефонными звонками, разрешал Любе и всем остальным заниматься своими делами. Завел в офисе большой телевизор "Сони" и порой сам включал, чтобы послушать новости. Отгадывал вместе с подчиненными кроссворды.

— Самый большой на планете жук, — однажды сказала Любочка, уткнувшись в очередной кроссворд. — Не знаете?

— Ну, как не знать! — воскликнул начальник. — Это некий Григорий Малышев! Слыхали о таком? Вот он — самый большой жук на планете!

Любочка хихикнула. Думала, шеф шутит. Но он был абсолютно серьезен.

— Вот по вертикали много букв — "родственник карпа", — продолжала Любочка.

Никоша тотчас начал рассказывать про рыб.

— Вы рыболов? — удивилась Любочка.

Никоша неистово удивился вопросу:

— А ты как думаешь?

Любочка вновь хихикнула.

— Шеф, ты как относишься к рыбалке? — прилип Никоша к Малышеву.

— К Рыбалке? Плохо! Я вообще советских маршалов не люблю! — пробубнил Григорий. — А ответ — толстолобик. Родственник карпа. Вот как этот наш общий друг! — и он ткнул пальцем в Николая, очень худого, с высоким лысым лбом. — Лобастый и костлявый!

— Кто лобастый и костлявый? Я?! — возмутился Никоша и тотчас мирно согласился: — Верно, шеф, ты как всегда прав! Но зато я со своим лбом знаю много такого, чего другие не знают. Например, когда падет Америка. Но пока не скажу. Тайна!

Люба залилась смехом.

К тому времени страна полностью потеряла операционное поле и агентуру, олигархи развалили КГБ, то бишь ФСБ. Оно им было не нужно и опасно. И Григорий еще раз убедился, что поступил разумно, поскольку всегда мыслил в правильном направлении.

Если вдруг выдавался свободный вечер, он подсаживался к Любаше взглянуть какой-нибудь юморной фильм. Она радовалась, а Гришка чувствовал себя распоследним подлецом. Ничего обещать этой милой девчушке он не мог, кроме как посидеть с ней рядом и с удовольствием подышать запахом ее духов.

Так пробежало больше года. В тот мартовский день показывали фильм про советских аэростатчиц в годы войны. Григорий шлепнулся на стул рядом с Любой как раз в тот момент, когда аэростат непредвиденно улетел, девушка осталась на нем в сетке, а молодой лейтенант повис на тросе. И полез по тросу вверх.

— Во! Лезет к ней! — оживился болтающийся неподалеку Николай, еще не потерявший надежды на Любино расположение, хотя шеф постоянно торчал у него на дороге, как непобедимый знаменитый танк "тридцатьчетверка". — Сейчас лейтенантик ее трахать будет! Ох, тяжела ты, мужская доля, тяжела! — Поймал грозный взгляд шефа и слегка испугался. — Прости, Любаша, сорвалось!

— Неисправимый! — буркнул Григорий. — Кроме того, думаю, в советском фильме этого не покажут.

— Да, в советских фильмах никто ничем подобным не увлекался, — с готовностью согласился Никоша. — Там все, как один, жили половой жизнью или занимались сексом.

Шеф неодобрительно покосился на него.

— А что я такого сказал?! — возмущенно завопил Колян. — У нас тут прямо институт благородных девиц, а не детективное агентство! И вообще, кто не смеется, тот давно сошел с ума!

Его торопливо прервала Люба, стремясь погасить новый конфликт, который грозил разгореться.

— Вот в советское время показали один раз что-то типа клипа: на селе у реки поют в грузовике музыканты в косоворотках, с балалайками, потом молния поджигает провода, взрыв — и музыканты прыгают в воду… А на этом фоне в воду входят сельские девушки в цветастых нарядах, заматывают юбки намного выше колена и полощут белье. Как Катерина Матвеевна в "Белом солнце пустыни". Я тогда еще маленькая была. В перестройку, когда к нам стали завозить и зарубежные развлекалочки, этот же советский клип повторили на Новый год.

— А-а! Бабы юбки поднимают! Это фигня — русская сельская эротика! — заявил Николай. — По дециметровкам гонят французскую эротику — куда круче! Там девки на подиуме в одних бикини ходят, а иногда…

Он уловил предостерегающий взгляд шефа, разозлился окончательно и умолк. Но сдаваться не собирался.

— На Новый год вообще по телеку одни приколы! Например, Дед Мороз или Баба Яга с рассеянным склерозом. Русский пипл все схавает! А знаешь, Любаша, нашу любимую байку о том, как еврей паспорт получал?

Люба не знала. Никоша вновь воодушевился:

— Девушка-паспортистка спрашивает: "Национальность?" А он, решив приколоться, отвечает: "Иудей!" Деваха, очевидно, дура полная, так и стала писать да сделала ошибку и написала: "индей". Мужик вышел на улицу и открыл паспорт. Тьфу ты! Пошел обратно. "Ну, что вы мне тут написали?!" Она посмотрела: "Ох, извините, я сейчас все исправлю!" И аккуратно и честно исправила: "индеец". Мужик глянул, махнул рукой на эту дурь и не стал ничего менять. Так и пошел по жизни паспортным индейцем… Жизнь тяжела… Хорошо, что коротка!

— Это правда? — спросила хохочущая Любаша у Григория.

Тот пожал плечами. Насчет тяжести — безусловно. А вот насчет кратковременности…

— Индейцы не по моей части, — пробурчал он.

— А еще в прежние советские времена в тюрьме висел плакат: "Ленин — с нами!". Вы чего ржете? Да я сам его видел! — ударил себя кулаком в грудь Никоша.

И в этом момент затрещал телефон. Любаша автоматически, по долгу службы, протянула руку к трубке, но Григорий опередил Любу. Кто это так поздно? Рабочий день давно кончился, они сегодня здорово засиделись, хотя задерживались в офисе нередко.

— Добрый вечер! Пожалуйста, Александра Васильевича! — вежливо попросил высокий юношеский голос.

— Суворова? — спросил Григорий.

— Почему Суворова? Малышева… — удивился молодой человек и засмеялся. — А-а, ну да… Так звали великого полководца… Сразу не дошло.

— Понятно. Малышев слушает.

Это был Илья. Охлынин, который попросил немедленной аудиенции.

— Приезжайте, — без особой охоты пригласил Григорий. — Но поскорее. Поздно уже…

Так они познакомились.

12

Вадим проснулся рано и без всякого будильника, как просыпаются люди, ожидающие счастливых новостей, мечтающие о них или погруженные в заботы. Охлынин приподнял голову с подушки, не сразу спросонок вспомнив, где находится, встал и босиком прогулялся по теплому и мягкому ковру. Это оказалось на редкость приятно, особенно для человека, раньше никогда дела с коврами не имевшего. Сквозь плотные портьеры пыталось пробраться августовское солнце. Значит, и здесь бывают нормальные, солнечные, ясные дни.

Вадим отодвинул штору и нахмурился. День снова, будто насмехаясь, обещал быть пасмурным, сереньким, мелко-дождливым… Привычным днем конца августа и начала осени. Для Вадима, родившегося и выросшего на юге, такие дни были в диковинку и представлялись карой небесной за прегрешения. Как люди могут жить без солнца, без тепла, без загадочно высокой, чисто вымытой голубизны неба, едва помеченного нежными белыми пятнами облаков?

Здесь о таком небе, похоже, и не задумывались. Солнце еле-еле разбивало в неравной борьбе разлохмаченные ветром тучи, вяло пробуя вынырнуть из-за них и глянуть на мир. Но тщетно…

Охлынин вздохнул и с досадой отошел от окна. Он словно попал в иную Вселенную, на другую планету, где жили не просто иначе, а вообще в других измерениях и условиях, по другим принципам. И, безусловно, мыслили противоположными категориями и руководствовались полярными настроениями и законами. Сумеет ли он приспособиться к здешней непростой жизни, войти в нее, в ней не задохнуться, смириться с ней? Трудно сказать… Хотя с его хорошей привыкаемостью…

— Маргарррита!.. Маргаррррита!.. — закричал кто-то за дверью довольно странным, противным, каким-то металлическим голосом, звучно раскатывая рычащую букву.

Вадим вздрогнул от неожиданности. Кто это?.. И так рано… Ариадна вчера просила его не шуметь спозаранку. Кажется, ее мать зовут Маргаритой. Ну да, правильно, Маргарита Даниловна. Кто же это так орет и домогается хозяйку?..

Охлынин на цыпочках подошел к двери и прислушался. Полная тишина… А потом вдруг опять загадочный металлический крик:

— Маргарррита!.. Маргарррита!..

Кто-то тихо мягко проскользнул по коридору и ласковый женский голос — не Ариадны — укорил:

— Алена, ты почему кричишь? А еще интеллигентная воспитанная дама! Стыдно! Василий еще спит, наш гость тоже, и Ариадна не вставала… Одна ты вскочила ни свет ни заря и буянишь! Пойдем на кухню, позавтракаем.

Мягкие шаги удалились. Вадим осторожно приоткрыл дверь и выглянул в щелочку. По коридору в сторону кухни шла полноватая женщина в пестром шелковом халате, а на ее плече сидел большой разноцветный попугай. Точнее, попугаиха по имени Алена.

Охлынин прикрыл дверь. Да, этот новый мир, куда он попал внезапно и случайно, был странен и необъясним. Или просто кажется таким с непривычки?..

Будильник показывал половину восьмого. Дома в это время Вадим обычно давно не спал. Во-первых, будил своими криками и воплями беспокойный Илья, во-вторых, пора было собираться на работу. А здесь царила полная тишина… Правда, сегодня суббота. Все равно…

Вадим снова подошел к окну. И на улице почти никого нет. Все еще спят… Он улегся на ставший ему родным и близким за одну ночь очень удобный уютный диван и снова заснул.

Проснулся он оттого, что Ариадна пощекотала его под подбородком:

— Засоня, вставай! Пора завтракать!

Ариадна сидела рядом, на диване, нисколько не стесняясь. И Вадим подумал, что у них это сочли бы за непристойное для девушки поведение, расценили как нескромность и развязность. Но здесь, в Москве, все рассматривалось совсем иначе.

На Ариадне было то же самое простенькое вчерашнее платьице с большими карманами, а волосы привычно, как всегда строго и туго подобраны в блестящий темный пучок.

И поэту вдруг мучительно захотелось протянуть руку и распустить эту идеальную строгость волос, рассыпать их, разлохматить, растрепать по плечам… Но он тотчас догадался, что каждому, кто видел Ариадну, всегда хотелось того же самого — немедленно распустить ее гладко зачесанные, прилизанные назад волосы.

— Видно, тебе у нас хорошо спалось! — продолжала Ариадна. — Я угадала? Родной дом не снился?

В сущности, это был запрещенный прием. Но именно на него москвичка и рассчитывала. Она смотрела на гостя изучающе и пристально, точно так же, как вчера. И он опять поежился под ее взглядом.

— Мы тебя ждем на кухне, — подвела итог своей утренней словесной разминке Ариадна и встала, не дожидаясь ответа. — Твои полотенца и зубная щетка на тех же местах в ванной.

И вышла. Вадим заторопился. Через десять минут, свежий, бодрый и умытый, он возник в кухне.

— Доброе утро! — радостно поприветствовал он всех и повернулся к хозяйке. — Меня зовут Вадим.

Она приветливо кивнула:

— А я Маргарита Даниловна. Садитесь, Вадим.

Охлынин увидел полноватую женщину уже не в халате, а одетую и причесанную, словно для приема множества высокопоставленных гостей. Казалось, что ее фразы также приготовлялись и обдумывались заранее, уже не раз использованные, обкатанные фразы. Она была в меру улыбчива, в меру доброжелательна, в меру строга и дипломатична. Дочь пошла именно в нее.

Василий Иванович улыбался навстречу гостю. Завтрак начался. Вадим чувствовал себя не очень ловко под тремя парами чересчур зорких глаз. Правда, хозяин, великий писатель Величко, не особенно донимал его своим вниманием, зато дамы старались за пятерых.

Маргарита Даниловна пыталась понять, что все это значит. Ей не слишком нравилось происходящее, и она никогда не была в восторге от характера собственной дочери.

Училась Ариадна блестяще по всем предметам. Иногда ради смеха, но с гордостью и тщеславием подсчитывала свои бесконечные пятерки. За этот подсчет ее в классе недолюбливали, и подруг у нее не появилось.

Ей одинаково легко давались математика, литература и английский. Когда Маргарита Даниловна привела тринадцатилетнюю дочь на курсы английского языка (домашние педагоги Ариадне не нравились), а через месяц поинтересовалась ее успехами, то услышала почти раздраженное:

— Ну, о чем вы спрашиваете? Вы привели нам гения! Неужели не подозреваете об этом?

Маргарита Даниловна смутилась и испугалась одновременно. Конечно, она догадывалась о многом, но чтобы так откровенно… Да и в кого бы дочке уродиться? Ни в роду у Риты, ни у Василия, выросшего на Украине в простой крестьянской семье, никакие гении испокон веков не рождались.

В десятом классе Ариадна неожиданно влюбилась в мальчика из параллельного класса. Он ежедневно запаздывала с возвращением из школы часа на два-три, а потом, пообедав, заваливалась в своей комнате на тахту с телефоном в обнимку и беседовала с предметом своей любви еще часа два.

— Что происходит? — недоумевал Василий. — Мне никто не может дозвониться! Маргарита, ты в состоянии мне что-нибудь объяснить?

— А происходит шестнадцать лет, великий писатель! Ты никогда не слышал о таком прекрасном и безрассудном возрасте, когда весь мир вокруг тебя переполняется счастьем, любовью и загадками?! Тогда у молодых появляется сразу слишком много забот о себе и чересчур много личных дел. И им становится наплевать на чужие.

— Странно, что ты не пишешь книг, — проворчал Василий.

— Нет уж, уволь! Нам в семье вполне хватает одного знаменитого писателя и одного гения в лице твоей дочери! — съязвила Маргарита. — Я как-нибудь перебьюсь!

Через месяц ей позвонила классная руководительница Ариадны и в замешательстве объяснила, что недавно вышла на работу после трехнедельной болезни и растерялась. В классном журнале словно какая-то ошибка, кто-то будто перепутал фамилию Ариадны с другой, поскольку напротив фамилии Величко вытянулись унылые грустные вереницы тоже удивленных троек и двоек…

— Этого следовало ожидать, — философски заметила Маргарита Даниловна. — Любовь еще никому не давалась так просто, за здорово живешь!

— Выслушай матернины слова! — сказала она вечером раскрасневшейся после очередного телефонного разговора дочери.

Ариадна вздохнула, приготовившись к разносу. Но его не последовало. Мать оказалась мудрее всяких упреков и наставлений, которых все равно никто из детей никогда не слушает.

— Когда женщина влюблена, для нее перестает существовать весь мир, — сдержанно начала Маргарита Даниловна. — И это объяснимо. Но только отчасти. Поскольку под влиянием чувства даже мужчина-тупица порой достигает вершины красноречия. И становится совсем иным. Вот поэтому в жизни и совершается столько ошибок.

— Ты хочешь сказать, что парни морочат нам головы? — задумчиво спросила Ариадна.

— Абсолютно неосознанно, — мигом защитила всю мужскую половину человечества Маргарита Даниловна. Справедливость восторжествовала, но ненадолго. — Они просто не задумываются об этом.

— А о чем они задумываются? — разумно осведомилась дочь.

Маргарита Даниловна порадовалась за себя, за свою безупречно избранную, точную тактику и очевидные, стремительные успехи на пути воспитания и вразумления.

— К сожалению, они редко задумываются, — тотчас разом предала Маргарита Даниловна всех представителей сильного пола. Постаралась выставить их в самом неприглядном виде, поступаясь истиной. Чего не сделаешь ради счастья любимого дитяти! — Тем более, в любви. Здесь им некогда и незачем размышлять. Мужчины — мало и нечасто думающие существа. И редко бывают такими, какими мы хотим их видеть, и никогда такими, какими должны быть. Они по своей природе деловые практичные натуры, коммерсанты. Порой даже не умеют разговаривать с нами. Или никогда не умели. Любовь они часто превращают просто в связь, но при этом отнюдь не сравнивают себя с животными. Хотя отношения животных всегда имеют одну определенную цель — продление рода. А без нее, добиваясь исключительно одного наслаждения, человек легко скатывается ниже уровня любого животного.

Пожалуй, она перехватила через край. В глазах Ариадны замерцало недоверие.

— А зачем ты тогда вышла замуж за папу? — логично поинтересовалась дочь. — Или это тоже относится к разряду твоих ошибок? И что, мне теперь оставаться в старых девах? Если мужики все такие свинюхи!

Ариадна была очень сообразительная девочка.

Маргарита Даниловна, конечно, не собиралась рассказывать дочери о своей былой влюбленности в юного Василия, пленявшего все женские сердца без исключения. Не стала она и уверять дочку в правильности личного выбора. Это прозвучало бы слишком очевидной ложью.

Возвращаясь со своих писательских посиделок, с заседаний правления Союза, из ЦДЛ или от собратий по перу, которые в действительности друг друга жестоко и бесконечно ненавидели, но искусно это скрывали, муж еще на пороге истошно, требовательно орал:

— Маргарита!.. Маргарита!.. — настаивая на ее немедленном появлении в прихожей, на помощи и внимании к нему.

Этот его почти каждодневный крик моментально переняла восприимчивая, как все попугаи, Алена, привезенная Василием с Кубы, куда он ездил в составе делегации советских писателей. И теперь этот отлично скопированный лукавой, по-женски тонкой Аленой вопль мужской слабой и тоскующей по заботе души, переданный с безупречной интонацией, раздавался в квартире куда чаще, чем хотелось Величко. Он досадливо морщился, заслышав очередной, явно издевательский призыв Алены, но сделать ничего не мог. Не выкинешь ведь любимицу всего дома на улицу за критику!..

Хотя со временем Величко, как всем застарелым супругам, стало почти нечего сказать друг другу. Разве что окликнуть по имени… То резко и требовательно, то просительно, заискивающе и нежно…

Стремительно пробившийся в Москве, обладавший обязательной цепкостью и хваткой настоящего провинциала, Василий оправдал свою фамилию уже лет через пять. Потом началась рутина семейной жизни. О ней Маргарита Даниловна предпочитала умалчивать.

— По-моему, мы сейчас обсуждаем не папу, — заметила она от растерянности холоднее, чем следовало.

И совершила серьезную непростительную ошибку. В глазах Ариадны вспыхнул смех.

— По-моему, мы обсуждаем всех без исключения мужчин, — ехидно отозвалась дочь. — А он у нас, мне сдается, именно мужчина.

Маргарита Даниловна поняла, что разговор зашел чересчур далеко. И пора срочно выруливать назад, пока не слишком поздно. Все-таки женщине ни к чему так много ума, как дано Ариадне…

— Видишь ли… — осторожно начала поворачивать вспять Маргарита Даниловна, но дочери надоел этот бессмысленный и беспредметный разговор.

— Вижу, — холодно проронила она, — вижу, что ты свою тему толком не проработала, до конца не осознала и путаешься в основных определениях и характеристиках. Мне непонятно, чего ты от меня сейчас хочешь. А двойки я исправлю. На следующей неделе.

И Ариадна встала, считая беседу оконченной.

Свое обещание она, конечно, сдержала. Ей это ничего не стоило. А влюбленность в мальчика из параллельного класса окончилась на самом деле плохо: он не ответил на чувства Ариадны, стал ее избегать, не подходил к телефону и жаловался приятелям на девичью настырность и назойливость.

Ариадне моментально об этом доложили с торжеством в голосе ликующие одноклассницы. Она оскорбилась, замкнулась и надолго перестала обращать внимание на юношей. Очевидно, мать была во многом права, как ни горестно было это признавать.

В университете на филфаке парней оказалось крайне мало, что Ариадну вполне устраивало. Правда, один роман ее все же настиг против ее воли. Но родители о нем так и не узнали.

Поэтому в то памятное семье Величко августовское утро Маргарита Даниловна с особенным пристальным недоверчивым вниманием изучала неожиданного избранника дочери, скорбно поджимая губы. Ариадне всегда приходит в голову нечто экстравагантное, ей вечно надо отколоть какой-нибудь номер и выбиться за рамки привычного! Провинциализм и отсутствие столичной прописки у этого юноши Маргариту Даниловну не смущали: она сама когда-то вышла замуж точно за такого же, а дочери часто повторяют судьбы и дороги матерей. Куда больше ее беспокоил развод Вадима и его маленький сын, о чем дочь успела поставить родителей в известность. Как многие матери, Маргарита Даниловна относилась с большим недоверием к мужчинам, легко оставляющим семьи, тем более с малыми детьми.

Но дочь была своенравна, упряма и жить собиралась своим умом.

— Что наметили на сегодняшний день? — спросил молодежь Василий Иванович.

Имелось в виду, конечно, что наметила Ариадна. Вадим вопросительно взглянул на нее.

— Покатаемся на речном трамвайчике, — мечтательно сказала она. — Покажу Диме Москву со стороны реки.

Прогулка выдалась интересной. Ариадна на роль экскурсовода годилась вполне. Мимо плыли столичные высотки, мосты, пляжи и набережные… Выделялись Парк культуры и университет. Вадим крутил головой, еле успевая следить за объяснениями Ариадны и стараясь хоть что-нибудь запомнить. На обратном пути стало легче: Вадим начал уже кое-что узнавать.

На речном трамвайчике ему было очень хорошо — тихая река, чистое небо, летний ветерок… Ариадна рядом… Изредка она придвигалась к нему слишком близко, наклоняла лицо к его близоруким глазам, словно хотела сказать что-то важное или спросить о чем-то волнующем их обоих. Но ничего не говорила, усмехалась и отодвигалась вновь.

Единственное, что слегка раздражало — это шумная и беспредельно активная, гомонящая на корме группка ребят и девчонок. Но они вскоре сошли.

Зато на одной из пристаней на теплоходик села большая иностранная экскурсия. Судя по всему — из Латинской Америки. Лопотали они не по-английски и с англоязычной переводчицей общались с трудом, через посредника — одного из туристов, знающего английский. Вся прогулка была испорчена окончательно. Русские ребятки померкли перед иностранцами и показались просто тихонями. Что началось!.. Иностранные туристы говорили непрерывно, все как один, не слушая и бодро перебивая друг друга. Шум их голосов стал постоянным фоном, заглушая грохот машинного отделения и все звуки вокруг. Экскурсанты харкали, плевали и швыряли мусор за борт. Без конца раскованно, жизнерадостно бродили по теплоходу. Усаживались и клали ноги на сиденья, упираясь кроссовками в зады впереди сидящих русских пассажиров и совершенно игнорируя их недовольство и возмущение.

Ариадна порывалась высказать свое негодование переводчице, но Вадим ее остановил:

— Запросто спровоцируешь международный конфликт! Пригаси огонь!

— Да плевать мне на эти конфликты! Я не дипломат! — окрысилась Ариадна. — С каким презрением они на нас смотрят! Мы для них — что-то вроде скотов, быдла!

Она была права. И, тем не менее, Охлынину не хотелось скандала.

Ариадна мрачно замолчала, поездка пошла почти насмарку, хотя Вадим все равно остался доволен. Он впервые увидел Москву.

Когда они сошли с теплоходика и зашагали вдоль реки по набережной, Ариадна неожиданно, наконец, прервала свое молчание, начавшее тяготить и беспокоить ее спутника:

— Вот уж действительно после такого искренне полюбишь свою немытую Россию…

Вадим засмеялся:

— Можно подумать, что ты ее не любила раньше.

— Любила, конечно. Но не так сильно и не столь осознанно! Зато теперь чувствую в себе по-настоящему пробудившийся и стремительно растущий патриотизм. Объясни мне, зачем ты приехал?

Охлынин растерялся. Черный взгляд передернулся страхом. Ариадне стало неприятно.

— А разве ты этого не хотела? Ты сама мне писала…

— Я - это я! — прервала его Ариадна. — Я — совсем другое дело! И мы сейчас говорим не обо мне, а о тебе. Да, писала! Но ты тоже о чем-то думал, отправляясь в Москву к незнакомой девушке! Ты ведь не ребенок!

Она с ходу поставила его в тупик. Конечно, Вадим размышлял о странной, абсолютно необъяснимой ситуации, в которую попал волей случая.

— Когда видишь незнакомую женщину, — попытался он объясниться, — всегда сразу стараешься угадать то, чего не видишь, ориентируясь на то, что видишь…

— Занудная философия визуальности! Она существует постольку-поскольку. Когда нет под рукой ничего лучше и основательнее. И вообще, мне кажется, что до встречи со мной ты не помышлял ни о каком разводе! — продолжала смышленая Ариадна, хитро поглядывая на своего спутника и осуждающе покачивая идеально гладкой — ни одного выбившегося из пучка волоса! — темной головкой.

— Это все время реяло в воздухе, — пробормотал Вадим. — С самого начала.

— Зачем же ты тогда женился? Да еще вдобавок родил сына? — резонно осведомилась Ариадна. — Раз уж это так навязчиво реяло в воздухе…

— Видишь ли… — поэт с трудом формулировал мысли, преобразовывая в слова. — По-моему, над любой семьей, тем более, молодой, всегда веет что-то подобное… Над одной — чад сковородок и пар от кипячения белья, над другой — дух вожделения и страсти, над третьей — запах ссоры и непонимания…

— А любовью ни над одной не веет? — лукаво поинтересовалась Ариадна.

— Ну, почему… — вновь смутился Вадим.

— Потому что ты об этом не упомянул, — усмехнулась Ариадна. — И не ответил мне на прямо поставленный вопрос. Ты хитришь, стараешься уйти от ответа или не знаешь его?

— Не знаю… — признался расстроенный Охлынин. — Но только все равно, встретил бы я тебя или нет, я бы разошелся с Тамарой… Просто чуть позже. Время — всего-навсего небольшая отсрочка. Она мало что меняет в жизни.

— Она меняет все! — возразила Ариадна. — Ладно, давай начистоту… У нас сейчас слишком мало времени на лирические отступления. И в жизни на них всегда справедливо отводится минимум. К чему лишние слова и предложения? Они должны звучать лаконично и рационально. Только рацпредложения! Я понравилась тебе, а ты — мне. Это правда. И это главное. Все остальное — по боку и имеет прикладное значение. Мелочи, настоящие пустяки! Для нас. Хотя для остальных, например, для твоей жены и сына, все выглядит совершенно иначе. Но мы все всегда во главу угла ставим свое "я". Это не эгоизм, а нормальное, естественное состояние человека. Если ты не позаботишься о себе сам, кто сделает это за тебя? Я оцениваю людей исключительно по поступкам, совершенным по отношению ко мне. Ведь мой друг вполне может оказаться злейшим врагом кому-то другому, и наоборот: мой враг может быть верным и преданным другом кому-то еще. Это понятно. Значит, будем говорить лишь о нас двоих.

В ней была необычная для женщины логика, способность анализировать и рассуждать, и изрядная доля холодного практицизма. Это и привлекало Вадима, и отпугивало.

Ариадна остановилась, уперлась локтями в парапет набережной и опустила подбородок на скрещенные ладони:

— Красиво здесь? Тебе нравится?

— Да, — искренне обрадовался смене темы Вадим. — Даже очень!

Ариадна пожала плечами, не глядя в его сторону:

— А что здесь может нравиться? В чем красота? С морем не сравнить… Ты снова врешь.

— Да нет, я не вру! — совершенно запутавшись, закричал Охлынин. — Почему ты мне не веришь?!

— Трудно верить человеку, который вдруг, сломя голову, бросился за мной, ничего толком обо мне не узнав, не разобравшись в самом себе, не определившись и ничего не обдумав.

— Ты издеваешься? — пробормотал оскорбленный Вадим. — Это зло. Показываешь свою силу?

Он решил зайти к Величко забрать вещи, немедленно уехать в аэропорт и прокантоваться там сутки до своего завтрашнего вечернего рейса. А может, удастся улететь раньше, обменяв билет…

Ариадна тихо хихикнула. Охлынин взглянул на нее и увидел, что она смеется. Но совсем не злобно, а дружелюбно и даже ласково. Пожалуй, это была первая по-настоящему умная женщина, с которой он столкнулся. Ее непродуманно красивые жесты, свободная, раскованная, но не расхлябанная походка, милый овал лица, крупноватые глаза, слишком тонкие руки, изящная худощавость — все казалось отражением ее ума. Словно именно он создал это тело. Этот ум восхищал. И настораживал одновременно. Вадим догадывался, что умная женщина — всегда проблема, бессознательно создающая вокруг себя чересчур много сложностей.

— Дрянной у меня характер! — призналась она. — Учти на будущее. Папа говорит, что моя основная должность — постоянно выступать занозой. Но насчет злости… Тут ты ошибся. Чего во мне нет, того нет. Мне хотелось в тебе разобраться, выяснить, что ты из себя представляешь, чего стоишь, чего хочешь и добиваешься. Прости, что сделала это неловко и нетактично. Я неуклюжая, составленная из одних острых углов.

— Выяснила? — обиженно пробурчал слегка остывающий и уже пересматривающий свое поспешное решение Вадим.

Ариадна кивнула:

— Ты, наверное, устал и проголодался? Я тоже. Пошли домой. У мамы наверняка готов обед. А потом поговорим еще раз, последний. Я тебя напугала? Я почему-то отпугиваю всех без исключения. И меня часто боятся. Неужели я такая страшная?

Она кокетливо посмотрела на своего спутника, откровенно напрашиваясь на банальный комплимент-опровержение. Но напрасно она на него рассчитывала. Вадим оказался на такое неспособен, провинциальный махровый тугодум. Но именно этот тугодум ей нравился. Ариадна вступила в опасное противоречие с самой собой, едва понимала себя, но настойчиво шла все дальше и дальше, напролом, не желая размышлять о последствиях своих неотвязных желаний.

Дома мать взглянула на нее пристально, выпытывающе, пробуя догадаться, что произошло во время речной прогулки и к какому выводу пришла ее слишком эмансипированная, не в меру решительная и самостоятельная дочь.

Дочь загадочно молчала, но весело улыбалась. Краснодарский гость выглядел смурным и пришибленным.

— Как покатались? — мимоходом осведомилась Маргарита Даниловна.

— Отлично! — пропела дочь. — Вот, надумали пожениться! Вадим переезжает к нам. Прямо на днях. Только прихватит кое-какие мелочи из родного дома.

По обалделому виду молодого человека ошеломленная Маргарита Даниловна без всякого труда определила, что ни о какой женитьбе вопрос во время прогулки не стоял. К нему не приближались даже на далекое расстояние.

— Маргарррита!.. Маргарррита!.. — не вовремя завопила Алена, влетев в комнату и усевшись на плече хозяйки.

— Уймись, крикливая! Тебе давно пора понять, как ты всем здесь надоела! — сурово порекомендовала ей Ариадна и с недоумением и искренней обидой обратилась к Вадиму: — Что ты молчишь на манер выключенного телефона? Вспомни, как полчаса назад вымаливал у меня согласие на наш брак! И я его тебе дала, хотя не все так просто в нашей ситуации.

Гость в замешательстве молчал. Черный взгляд опять передернулся страхом. Маргарита Даниловна засмеялась. Она хорошо знала свою дочь.

— Ну, тогда я вас поздравляю! — сказала она, взяв себя в руки и стараясь не выдать своих подлинных настроений. — Сейчас позову отца и будем отмечать. Мойте руки и садитесь за стол.

Маргарита Даниловна вышла.

— Что с тобой?.. — прошептал Вадим.

— А с тобой? — звонко откликнулась Ариадна. — Чует мое сердце: мне всегда все придется делать и решать за тебя. Ну, ничего, я согласна! У каждой из нас должен быть свой Вася! Личный! У мамы — свой, у меня — свой! Как-нибудь справлюсь.

Она была очень рассудительная девушка, прекрасно понимающая, что всего в жизни добиться нельзя и что в любом положении надо взвешивать и плохое, и хорошее. Все за и против. И выбирать, что тебе милее и дороже. Ее сердце всегда сохраняло полную гармонию с разумом.

— Ты можешь делать со мной все, что захочешь! — пробормотал Вадим.

— Никогда не давай никому таких серьезных прав, — усмехнулась невеста. И вдруг брякнула: — Мне кажется, я тоже тебя люблю… Странно…

13

Солнце рано разбудило Ингу. Оно назойливо пробилось сквозь неплотно и торопливо задернутые вчера шторы и стало испытывать на прочность веки, не желающие открываться. Долго сражаться с солнцем Инга не смогла. Она разлепила глаза и сразу все вспомнила…

Вчера она проснулась девушкой. А сегодня женщиной. Поэтому жить больше не стоило. Зачем? Для чего?! И как она сумеет рассказать обо всем матери?! И что вообще теперь делать?! Инга вновь слепила веки и свернулась в клубок. Она не будет вставать. Будет вот так лежать, пока не умрет от тоски и голода. Да, но ведь это лежание тоже придется как-то объяснить матери! Как?!

Потекли слезы… Инга их не заметила сначала, не почувствовала. Но она ведь ни в чем не виновата! Все получилось против ее воли и желания. Разве она могла заподозрить что-то нехорошее, когда вбегала в море следом за Павлом?! Она доверяла ему и ни о чем плохом не задумывалась. А что скажет отец, если узнает?! Что с ним будет?! И что сделает он с ней, с Ингой, любимой единственной дочерью, опозорившей его на старости лет?!

Конечно, она прекрасно знала, что многие ее ровесницы давным-давно раскусили сладость греховных плодов и жили ровно и безмятежно, не задумываясь ни о каком позоре. Подумаешь, переспала с мужиком! Всего-навсего! Давно пора, как прокомментировал Павел.

Провоцировал эмоции и заботливо растил раннюю чувственность и сам южный климат, милая атмосфера безделья, раздетости и открытости. Вечный отдых… Полуголые курортники и курортницы, с утра до вечера валявшиеся на анапском раскаленном почти до точки кипения песке, сами были способны соблазнить кого угодно, словно приехали сюда с подобной задачей.

Но у Инги, выросшей одиноко, наособицу, в стороне от подруг и тусовок, сложились свои представления о жизни. Под влиянием родителей, их любви и мирной семейной жизни. И вопреки воле и руководству телевидения, неустанно проповедующего по всем каналам самые широкие взгляды, свободную любовь и безграничное право на нее каждого, возбуждающего все инстинкты, а особенно — основной.

— Жизнь значительно шире телевизионного экрана, — часто повторял отец, — и значительно уже. В разных случаях по-своему. Но не совпадает с ним никогда.

Инга ничего не знала о жизни и предпочитала во всем соглашаться с отцом. Пока не случилось то, что случилось…

Солнце назойливо лезло в глаза, кололо и жгло их. Оно веселилось и заигрывало, наплевав на все происходящее, поскольку таило и несло абсолютную уверенность, что с его появлением все земные несчастья должны растаять, раствориться без следа.

Это было справедливо лишь отчасти. Люди сами придумывали половину своих бед, часто ложных. Недальновидные, нетерпеливые, капризные люди!

Многие людские горести происходили от вечной человеческой глухоты, а потому Небо отказалось от всяких дискуссий с людьми, живущими по своим представлениям и разумениям и в затянувшемся противостоянии с природой. Она устранилась, замкнулась в молчаливом отдалении, холодная, задумчивая и настороженная, безуспешно предостерегающая от опрометчивых поступков.

И сейчас Инга оставалась глуха к напрасным солнечным призывам, с отчаянием вспоминая, как вчера подчинилась чужой власти и силе. Конечно, валяться долго на диване без всякой на то причины не получится. Придется что-то объяснять, врать, придумывать несуществующую болезнь… Вдобавок мать удивится таинственной пропаже купальника. Дело не в деньгах, он недорог, просто куда он вдруг мог подеваться? Как объяснить его исчезновение? Что выдумать?..

В памяти кинопленкой последовательно прокрутились все события прошедшего вечера — от неожиданной встречи на улице, заплыва в Турцию и всего остального… Но внезапно, вместо новой волны ужаса, Инга почувствовала, что хочет все повторить… Прямо сейчас, немедленно… Вновь пройти новый для нее путь от начала до конца… Она словно не все хорошо распробовала за вчерашним ужином и решила доесть его остатки за завтраком, чтобы разобраться, что вкуснее — пирожки с клубникой или с малиной.

Осознав совсем иной ужас, Инга резко села, спустив ноги с дивана. Как удивительно цепко хранило и берегло ее тело воспоминания о множестве необычных и прекрасных ощущений, которые ум не считал нужным запечатлеть!.. Ее по-настоящему тянуло к Павлу, волокло неведомой ей, но страшной и могучей силой. Нужно немедленно его увидеть… О лежании на диване больше не было речи. Инга проворно соскользнула с него, торопливо оделась, мельком, стыдясь самой себя, оглядев свое роскошное, крупное, хорошо развитое тело. О нем вчера говорил Павел…

Она покраснела, не стала вспоминать дальше и вылетела из комнаты искать мать. Та очень удивилась, забеспокоилась и даже испугалась.

— Почему ты так рано встала? Ничего не случилось? У тебя ничего не болит? Ты и вчера как-то странно себя вела, ничего не ела, сразу легла спать…

Инга поцеловала мать:

— Нет, все в порядке! У меня все хорошо. Просто я вчера перекупалась и немного перегрелась. Приехал Павел…

Скрыть это Инга не посчитала нужным.

— Ну и прекрасно! — обрадовалась мать. — Теперь тебе не будет скучно. А там, глядишь, Илюша сдаст экзамены и приедет отдыхать. Он обязательно поступит.

"Вот уж правда, скучно мне теперь не будет", — подумала Инга.

Она умылась, быстро съела завтрак, сложила в сумку полотенце и второй, запасной купальник, снова чмокнула мать в щеку, собираясь бежать, и вдруг на пороге сообразила, что не спросила вчера Павла, где он остановился. Разыскивать его на пляже среди тысяч курортников, валяющихся на песке бок о бок, где среди тел ни сантиметра свободного пространства — задачка не из простых. Рассчитывать на вторую случайную встречу наивно и глупо. Значит…

Инга растерялась и затопталась на пороге.

— Ты что? — опять встревожилась мать. — Ты сегодня опять очень странная, непохожая на себя…

— Пока! — выпалила Инга и стремительно выскочила из квартиры, чтобы не заострять на себе внимание.

На улице она притормозилась. Мимо шагали на пляж отдыхающие — с деловыми умными лицами людей, выполняющих важную, ответственную работу. Тащили надувные матрацы и круги, волейбольные мячи, купальные принадлежности… Волокли самодельные и покупные тенты. Из сумок выглядывали головки бутылок с пивом и фантой, минералкой и вином. Плыли вкусные запахи из столовых и забегаловок, начинающих трудовой день. Визжали и хохотали довольные дети.

Весь мир вокруг Инги был или казался счастливым. А каким еще он бывает на отдыхе? Одни сплошные баловни судьбы! И поэтому не чувствовать здесь блаженства за компанию с другими просто немыслимо.

Инга медленно и нерешительно побрела вслед за всеми к пляжу. Автоматически доплелась, озираясь по сторонам, вместе с непрерывным размеренным потоком дисциплинированных и серьезно относящихся к отдыху курортников. Забилась в пустующий, пока никем не занятый песчаный уголок, бросила полотенце и села на него.

Вокруг гомонил пестрый пляж, суетился, радовался жизни, наслаждался ею, мельтешил до рези в глазах… Инга всегда любила его, но сегодня он был ей омерзителен, отвратителен до крайности. Она сидела так долго, одиноко, уткнувшись подбородком в колени и не реагируя ни на что.

Солнце поднималось все выше и палило все сильнее. Хотелось искупаться. Инга встала, собираясь бежать в воду, и вдруг подумала: а где они вчера с хохотом вбежали в море? Огляделась, собрала вещички, закинула сумку на плечо и потащилась по пляжу, с трудом огибая тела ленивых, лежащих пластом, тюленеобразных курортников, едва находя между ними крохотные пространства, чтобы поставить ногу. Ее тянуло к тому памятному кусочку пляжа, как преступника невыносимо влечет к месту преступления.

Наконец она добрела до вчерашнего места… Вот отсюда они вдвоем вбежали в море… Отсюда рванулись в воду и поплыли в далекую страну… Только называлась она совсем не Турция, а иначе… Инга задумалась, пытаясь найти свободный уголочек песка, и поплелась в его поисках назад, к набережной. Ей казалась, что еще сохранилась вчерашняя дорожка их следов на песке, море еще помнит и бережет их стремительные движения, тепло их тел, а в воздухе до сих пор отдаленно звучат их голоса…

Инга беспомощно огляделась. Кто-то сзади больно взял ее за руку повыше локтя. Она резко обернулась.

— Я знал, что ты обязательно сюда придешь, — сказал Павел. — Понравилось? А не поплыть ли нам с тобой, прелестница, снова в Турцию?.. — Он наклонился к ее лицу и зашептал в самое ухо, обдавая горячим дыханием. — Далеко-далеко, где нет ни курортников, ни мамы с папой, ни дум и забот о поступлении в институт… Зачем он тебе вообще? Ты родилась на этот свет не для того, чтобы делать научные открытия, творить и создавать, и соображать головенкой. У тебя совсем другое предназначение. Ты призвана дарить мужикам наслаждение, блаженство… Ты нужна исключительно в постели, всем и каждому, даже если тебе открытым текстом об этом не говорят. И так все ясно и понятно, чаровница! Ни умом, ни службой, ни творчеством, ни бизнесом и спекуляциями, ни воровством тебе капитала не нажить. И ты обязана это хорошо усвоить, чтобы правильно жить, не бросаясь в разные стороны, дурью не маясь, не страдая и не тоскуя. У тебя один-единственный капитал — твое тело! И это твое огромное и подлинное достояние. Настоящее богатство, отпущенное тебе природой. Впрочем, мордашка у тебя тоже ничего. Но, видишь ли… — он засмеялся, — лицо женщины — это нечто типа десерта, сладкий компот, а вот все прочее… — Павел окинул ее с ног до головы недвусмысленным жадным взглядом, — это… это вроде жаркого шашлыка, горячего, жирного, истекающего соком и приправами.

Инга собралась обидеться. Неужели она и в самом деле такая дура, способная лишь валяться с мужиками в кровати?! Но его слова и шепот, отдающий соблазном, могучим искушением, заманивающий во вчерашний порочный вечер, почему-то вновь потащили ее властно за собой, заставили забыть, отбросить всякие мысли об унижении и оскорблении…

— Ну, как? — ухмыльнулся Павел ей прямо в горящее лицо. — Поплыли?

— Но тут полно народа… — пробормотала Инга.

— Это единственное, что тебя смущает? — хмыкнул он.

— И у меня остался всего один последний купальник…

— А-а, вот это уже серьезно! — захохотал москвич. — Ты прелесть! Тогда будешь крепко держать его в лапках, чтобы не уплыл от тебя, на манер вчерашнего! Вперед!

Он грубо и сильно рванул ее за собой за руку. Инга еле успела сбросить сарафан, и они снова понеслись к морю, как вчера. Только на этот раз их провожали тысячи любопытных глаз…

14

Илья поступил в Литинститут легко и без всяких знакомств и связей. Времена, когда стать студентом этого своеобразного желтого дома вблизи задумчивого позеленевшего (хорошо, что не поголубевшего!) от времени Пушкина только с помощью большой и мохнатой руки, к счастью, миновали. Это раньше ушлые абитуриенты, отлично знакомые с правилами конкурсного отбора, закладывали длинный волос на двадцать первой страничке своей рукописи и чуточку склеивали тридцать вторую и тридцать третью страницы. И рукописи возвращались после творческого конкурса к авторам с теми же мирно лежащими, никем не потревоженными волосками и не расклеенными, то бишь никем не прочитанными страницами. Читали здесь лишь избранных, на кого указывал чей-нибудь всесильный перст.

Но так было раньше. Потом сменился ректор, довольно быстро поменявший половину преподавательского состава. И тогда в Литинституте стали читать все творения абитуры без исключения, и принимать не за папу с мамой или дедушку с дядей, а за собственные заслуги.

Так что Илье повезло родиться и вырасти в новые времена.

Однако его великий отец, профессор, преподававший в Литинституте, хотя не сумел его окончить то ли по причине неизвестной тяжелой болезни (Илья прекрасно знал, что отец сроду ничем не болел), то ли по причине хронической неуспеваемости, угодил в опалу. И теперь проклинал нового ректора, трясся над своим креслом и метался по квартире в Лаврушинском переулке на манер заложника неведомых террористов. Именно семинар великого поэта отличался особой приблатненностью, о чем Илье намекала мать.

Тайком от сына она звонила в Москву и просила Вадима помочь Илье при поступлении. Охлынин наотрез грубо отказался, заявив, что его уже почти выгнали и он больше не в силах ни на что повлиять.

— Жаль, — сказала Тамара и подумала: "Вот и отлично! Кончились твои песни, соловушка! Все уже перепеты! Умора! А Илюшка пробьется сам, без твоей помощи и поддержки, папаша по случаю!"

Но Вадим все-таки немного оставался отцом, самую малость. И этой малости с трудом, но хватило на то, чтобы вполне доброжелательно, хотя и свысока, принять сына, когда он неожиданно явился в Лаврушинский навестить давно покинувшего его родителя.

Странно, удивился Илья, он ожидал встретить совсем иной прием, думал, что его вообще не пустят на порог. А папашка встретил новоявленного писателя и студента довольно приветливо, хотя сдержанно. Но кто мог надеяться на бурную встречу любви и несказанной радости после стольких лет глухого молчания?

Дверь открыла сестра Ильи, Серафима. Охлынины отличались особой изобретательностью и изощренностью ума, когда дело касалось женских имен. Впрочем, великий поэт грезил порой шестикрылым Серафимом, мечтая его увидеть. Но, увы, этому не суждено было сбыться.

— Привет! Я знаю, ты Илья. Мне папа о тебе рассказал, — сказала невысокая, худенькая, синеглазая, пушистоволосая девочка с растерянными глазками, напряженная и очень непохожая на родителей.

Зато Илья тотчас вспомнил фотографии своей бабушки, давно умершей матери Вадима и Анатолия Охлыниных. Серафима оказалась вылитой ее копией.

— Привет!

Он замялся на пороге, не решаясь войти.

— Входи! Ты чего мнешься? — и Серафима посторонилась, пропуская брата.

Он, демонстративно не снимая обуви — да и на улице сухо, лето! — протопал за сестрой в квартиру. Конечно, огромная, конечно, шикарная — ничего другого Илья увидеть не ожидал. Песни отца без конца звучали по телевизору и радио, их пели на всех концертах, так что по заслугам и честь. Большой писюк, называл Илья отца.

Правда, Илья и многие его знакомые относились к этой поэзии сомнительного качества и содержания весьма иронически и частенько над песенками старшего Охлынина-старшего издевались и потешались.

Особенно прикольной и дурацкой им казалась песенная дилогия о двух влюбленных олухах, которые обменивались взглядами вместо того, чтобы бухнуться в койку и хорошенько потрахаться, пока их время не миновало безвозвратно.

"В нашем доме большом незнакомка живет…", — вспомнил Илья слова знаменитого хита. Очевидно, отец имел в виду свой домище в Лаврушинском. Хотя Илье в этой связи всегда припоминалась знаменитая ария Ленского "В вашем доме…" А незнакомка — это о ком? Собирательный образ? Или у резвого не стареющего папаши появилась юная зазноба, моложе его лет на двадцать пять? Это нынче модно, почти все мэтры от искусства и литературы помешались на молоденьких женах и любовницах.

Ну, ладно… Илья хмыкнул, поймал на себе настороженный недоумевающий взгляд сестрицы и плюхнулся, не дожидаясь приглашения, в здоровенное глубокое мягкое кресло. Невысокий худой Илья тотчас провалился туда по самую макушку, как в воду, и размяк от удовольствия, заблаженствовал.

Серафима осторожно и скованно присела на диван, стоящий рядом:

— Ты есть будешь?

Илья кивнул:

— Конечно! С утра голодный!

Еще чего не хватало — отказываться от жратвы! В кои-то веки попал в такой дом, может, в первый и последний раз, прямо дорвался, и не налопаться до отвала?! Ну, уж нет, фига, дураков нет! Он свое сегодня возьмет, не дадут — так вырвет!

— Я сейчас скажу, — пролепетала Серафима и торопливо вышла, ступая робко и связанно, словно боялась саму себя.

"Ни рыба, ни мясо, — подумал Илья, глядя ей вслед. — Селедка маринованная… Замороженная морковь… Наверное, пошла к матери… А чего это не видно ни папаши, ни его жены, кстати, тоже обладающей уникальным, диким именем?.."

Сестра быстро возвратилась:

— Я попросила Анну Тимофеевну накрыть нам здесь.

— А кто это — Анна Тимофеевна? — Илья с наслаждением вытянул уставшие за день ноги, кайфующие на ворсистом ковре.

— Это наша экономка, ну, домработница, — поймав его удивленный взгляд, пояснила Серафима.

— Роскошно живете… — протянул Илья. — Интеллигентно! Настоящие буржуи!

— Маме тяжело справляться с домашним хозяйством, — виновато объяснила девочка. Ее глазки стали еще растеряннее и пугливее. — Она много помогает папе.

— Много? — насмешливо пропел Илья. — Никак, пишет за него?

Он брякнул это просто так, ни с того ни сего, даже не подумав, но Серафима вдруг очень испугалась. Худенькое бесцветное личико стремительно побледнело, вытянулось, растерянные глазки забегали, как тараканы, почуявшие внезапную беду в виде какого-нибудь дихлофоса.

— Ты… что?.. — пробормотала она. — Разве ты… что-нибудь знаешь?.. Почему пишет?.. Просто помогает ему… Что в этом страшного?.. Они вместе обсуждают каждую строчку, обдумывают… И все…

Илья догадался, что неожиданно попал по больному месту, угодил в самое сокровенное и скрытое. И на этом можно неплохо сыграть и что-нибудь выиграть. Во всяком случае, пошантажировать папашу и его вторую жену. А искусством шантажа Илья владел в совершенстве. Еще в школе, подсмотрев, кто из его одноклассников пользовался на контрольной шпорами, он недвусмысленно обещал донести учителям, если не будут выполнены его условия. Одноклассники, сцепив от злости зубы и проклиная в душе наглого и подлого, ухмыляющегося Охлынина, соглашались на все. И тогда Илья вымогал деньги, вкусную дорогую еду, иногда даже тряпки, например, выцыганил у одного парня хорошие джинсы.

Мать нередко удивлялась этим свалившимся с неба дарам, приставала к сыну с вопросами, но он всегда ловко ускользал от них, на ходу выдумывая что-нибудь хитрое, хотя и недостоверное. Мать его досужим россказням и вымыслам, конечно, не верила, но в дальнейшие подробности не вникала. Боялась узнать совсем нехорошее и, как многие люди, страшась неизведанного, разумно предпочитала ничего не выяснять.

— Это знают все! — нагло заявил Илья вконец перепугавшейся сестре, оседлав своего любимого конька и с новой силой ощутив жажду жизни, торжества справедливости и неотвратимость наказания, нависшего над головой отца в виде родного сына. — Так что скрывать вам особо нечего! Уж я, во всяком случае, в курсе дела давным-давно!

— Но откуда?.. — робко спросила Серафима, втянув голову в костлявые плечики.

Занимательный диалог прервала полная добродушная женщина, вплывшая в комнату с подносом в руках.

— Здравствуй, Илюша! — ласково пропела она. — С поступлением тебя в институт! Мне Симочка рассказала. А вот вам и обед! — Она ловко и быстро, что казалось странным при ее полноте, накрыла на стол. — Кушайте на здоровье!

Илья с вожделением окинул стол и вдохнул в себя вкусные запахи. Он постоянно хотел есть. Матери никак не удавалось на свои небольшие деньги накормить его досыта, худого, но обладающего отменным аппетитом.

— А отца и твою мать мы ждать не будем? — не глядя на сестру, просто больше для порядка, осведомился Илья.

Вообще отец его интересовал не слишком, хотя именно теперь, после неожиданно открывшейся ему семейной тайны, с папашей не мешало бы потолковать…

Илью никогда не баловала жизнь. Поэтому он вырос готовым к борьбе, озлобленным и насмешливым. Человеческая кротость казалась ему вялостью или притворством, доброта — дурью, глупостью, а дружелюбие — излишней, недопустимой в жизни доверчивостью.

Мало видевший на своем веку добра, Илья не верил в него и с удивлением читал о нем в книгах. При необходимости ему даже иногда приходилось выдумывать доброту для себя на время. И ценить ее Илья мог только понаслышке. Порой он завидовал тем, кому повезло, в отличие он него, редко встречаться со злом.

Правда, иногда его рано ожесточившееся сердце, испорченное недоверием, превращалось на несколько минут в наивное мальчишеское сердечко… Но случалось это нечасто. Илья строго контролировал себя и не позволял чувствам сильно разгуливаться.

Мать, черпавшая мудрость из книг, твердила, что любой характер с возрастом меняется. И в тридцать лет многие становятся совсем другими, нежели были в двадцать. Лучше или хуже в зависимости от того, сколько попадается человеку на пути лжи, ненависти, злобы или истины, любви и доброты. Так, якобы, формируется представление о смысле и цели жизни, о счастье и своем поведении… Если постоянно оглядываться в сторону зла, то начнет казаться, что оно побеждает всюду. Но если приучить глаза останавливаться на искренности и правде, то в глубине каждого события, в конце концов, проявится могучая и молчаливая сила добра. И тогда вокруг тебя может сомкнуться мирный круг, за который никакое зло проникнуть не сумеет… Илья не верил этому.

— Мама на даче, — тихо объяснила Серафима. — А мы собираемся уехать туда завтра. Ты удачно нас застал. Чисто случайно.

Она открыла крышку большой миски и внезапно дико, остервенело заорала на экономку:

— Опять макароны не доварены! Сколько раз тебе повторять: они все время остаются сырыми! Ешь их сама, а нам эту гадость совать нечего!

Илья остолбенел от изумления, настолько резким и неожиданным был переход от застенчивой, робкой девочки с растерянными глазками к юной стерве и бледной поганке.

Анна Тимофеевна, очевидно, давно хорошо приученная к такому обращению и крикам, молча проворно подхватила миску с макаронами и вышла. Возмущенная Симочка гневно перебирала и мяла в пальцах салфетку.

— Лихо! — присвистнул Илья, присаживаясь к столу и спокойно набрасывая себе в тарелку побольше разной еды без всякого выбора. Главное — наесться. — Ты всегда и со всеми так себя ведешь или исключительно с прислугой?

Сима уткнулась носом в свою пустую тарелку. Илья с удовольствием безмятежно жевал мясо, хрустел орехами и хрупал всевозможными салатами.

— Я бы на месте вашей домработницы давно бы приискал себе другой дом. Повежливее и поприличнее. Или вы ей очень много платите?

Серафима по-прежнему не отвечала.

— Значит, много, — подытожил Илья. — Так где все-таки мой папаша?

— А ты что, без него тоскуешь? Сильно соскучился? — огрызнулась Симочка.

— Грубая девочка! — невозмутимо отметил Илья. — И очень плохо воспитанная! Куда смотрели твоя мать и наш общий отец? Надо ему выговорить за это!

Сзади тихонько скрипнула дверь, и вошел невысокий полноватый человек с животиком.

— Приятного аппетита! — слащаво пожелал он.

— Садитесь с нами! — обрадовавшись его появлению, пригласила Симочка.

Ей явно не хотелось оставаться с братом один на один.

— Нет, спасибо, дела! — развел руками приторный толстячок. — Убегаю! А папочка сейчас поднимется.

И сладкий человек ушел.

— Это еще кто? — спросил Илья, наслаждаясь нежным жареным кроликом с подливкой.

Везет же людям, которые могут так лопать каждый день!..

— Папин водитель… — пробормотала Сима.

— У вас и водитель есть? Не хило живете! Интеллигентно! — Илья на секунду перестал жевать.

— Ну, ты ведь знаешь, папа очень плохо видит… — оправдываясь, залепетала Симочка. — Ему за рулем нельзя… А без машины он тоже не может. У него всегда масса дел.

— Да какие у него там особенные дела? — Илья почесал нос. — Что он, главный архитектор города? Или начальник городской милиции?

— При чем тут милиция? Ты несешь чушь! — вновь окрысилась Сима. — У него одних совещаний в Союзе писателей по нескольку в день!

— А-а, ну, это, конечно очень важно и в корне меняет дело! — издевательски протянул Илья и махнул рукой входившему невысокому седеющему человеку в очках с толстыми стеклами. Надел-таки! Давно пора! — Привет, папахен! А мы тут едим и болтаем в ожидании тебя! Я смотрю, у вас отличная кормежка.

Илья внимательно рассматривал отца, которого неплохо знал по фотографиям в журналах и газетах и по телепередачам. Элегантный, начинающий слегка полнеть человек с начальственным лицом. У некоторых такое выражение лица от рождения. Смотришь на фотографию семимесячного младенца и вдруг четко понимаешь — перед тобой будущий министр экономики Греф. Ну, на худой конец, министр финансов Кудрин. Никак не меньше.

Отец вальяжно приблизился к Илье, всем своим видом соблюдая приличествующую случаю дистанцию, и покровительственно похлопал его по плечу. Настоящий барин, сегодня на редкость добродушный, мирно настроенный и даже благосклонный к слугам.

— Я рад, что тебе у нас нравится! И с сестрой, надеюсь, ты подружился?

— А как же! — отозвался Илья с набитым ртом, торопясь затолкать в себя побольше еды. Неизвестно, когда еще придется так угощаться! — Мы подружились прямо на всю жизнь! А ты садись с нами, чего стоять?

Он играл в простоту и непосредственность.

Отец засмеялся. Серафима вскинула на него трагические растерянные глазки. Поскольку она жила с такими с самого рождения, отец не обратил на них ровно никакого внимания.

— Сейчас умоюсь с дороги и поем вместе с вами. А ты почему не ешь, Сима?

— Не хочется, — жалко пролепетала дочь.

Ей всю ее коротенькую жизнь почти ничего не хотелось, а потому заявление опять имело нулевой эффект. Охлынин-старший, безразлично кивнув, важно удалился приводить себя в порядок. Да и вопросы он задавал исключительно потому, что так принято. Нельзя не спросить у дочери, почему она сидит с унылым видом над пустой тарелкой. На самом деле мэтра отечественной песенной классики в глубине души не волновали ни Серафима, ни, тем более, Илья, ни вообще никто из окружающих. Его беспокоило лишь его собственное будущее, личная судьба, а в связи с этим ему была жизненно необходима Ариадна. И никто другой.

Он прекрасно знал, что для семейной жизни нужна не грубая физическая страсть, стремительно угасающая от жизненных ветров, а родство душ и характеров. Он не верил в существование вечной любви, однако снисходительно допускал, что она способна перейти в длительную привязанность. А физическая близость лишь подкрепляет такую дружбу.

Об основной причине необходимости Ариадны мэтр предпочитал умалчивать даже в диалогах с самим собой.

Неожиданный визит Ильи был для Охлынина не таким уж неожиданным. Великий поэт предполагал, что приехавший в Москву сын может нагрянуть к отцу на квартиру. Это естественно. И Вадим примет сына, как положено. Но не более того. Вежливость — это простое и привычное поведение хорошо воспитанных людей. Это всего-навсего отсутствие раздражения, что прорывается при дурных манерах. Когда-то Охлынин об этом где-то прочитал.

Но на его помощь и поддержку пусть парень не рассчитывает! Вадим пробивался сам (он слегка покраснел от своего лукавства), вот пусть и его малец самостоятельно работает головой и локтями! Это наилучший опыт жизни.

Нужно просто светски побеседовать с сыном, по-дружески его принять, для вида обласкать, может быть, даже что-нибудь пообещать для порядка, но больше не пускать на порог. Строго-настрого запретить прислуге, жене и дочери упоминать о парне, как можно суше и холоднее отвечать на его звонки и не открывать ему дверь. Охлынина-старшего поймут и не осудят. А мрачное настроение дочери свидетельствовало о том, она сама готова с превеликим удовольствием выставить братца вон.

В доме Охлыниных было не принято подвергать сомнению поступки и мнения главы семьи, оспаривать его решения и возражать ему. Так постановила когда-то Ариадна. А позже Вадим стал чересчур велик. Его в свое время безумно ласкало могучее ЦК партии, обожавшее его патриотические песни о молодежи и советском строительстве, воспевавшие и славящие родную страну. Поэтому смешным и диким казалось любое слово, сказанное ему вопреки. О критике Охлынина в печати вопрос не стоял. Если только пародии… Но они лишь подогревали интерес и раздували ажиотаж вокруг столь популярного имени.

Правда, времена теперь резко изменились. Кануло в Лету всевластное ЦК, исчезли обкомы и райкомы, родились и стремительно набрали силу, встав на крепкие ножки, олигархи, рванувшиеся вперед со стремительностью и напористостью электрического тока…

— Теперь Чубайс — наше все! — посмеивалась Ариадна. — А раньше, помнится, если я ничего не путаю, нашим всем был Пушкин… Но это нынче мелочи, настоящие пустяки!

Вадим отмалчивался, но мрачнел и грустнел день ото дня…

Он переоделся, умылся и вернулся в столовую к детям. Они сидели по-прежнему отчужденно, не общаясь и стараясь не глядеть друг на друга. Илья с аппетитом продолжал лопать — сколько же влезает в это тощее тело?! — зато Серафима привычно тосковала над пустой тарелкой, уставившись в стену.

Охлынин важно опустился на стул рядом с сыном и вновь покровительственно положил пухлую руку с седеющими кустиками волос ему на плечо.

— Итак, — снисходительно начал великий поэт, — я слышал, у тебя большие успехи. Ты поступил в Литинститут.

Илья кивнул, не переставая жевать:

— Угу… В тот, где ты работаешь профессором.

Симочка испуганно взглянула на отца. Новый ректор совсем недавно потребовал категорической отставки мэтра-песенника, и с осени Охлынин больше не будет преподавать в Литинституте и вести там семинар…

Но Илья об этом не подозревал. И упрекнуть его ни в чем невозможно.

Вадим Анатольевич помрачнел:

— Видишь ли, я решил уйти… Мне стало тяжело работать, студенты — серьезная нагрузка, большая ответственность… А мне пора на отдых. Буду жить на даче.

— Да там семинары только раз в неделю, по вторникам! — сообщил уже отлично информированный сын. — Какая это нагрузка? — Он иронически взглянул на отца, не поверив ни одному его слову. — А дачка у тебя, небось, в Переделкине?

Сима потеряла всякий контроль над собой и, даже не замечая, без конца затягивала пояс на платье все туже и туже, собираясь перерезать себя им пополам. Она не столько любила отца, сколько дорожила честью фамилии, свято берегла ее и тряслась над ней, считая себя наследницей и продолжательницей рода, хранительницей семейного очага.

Симочка часто искренне горевала и страдала, переживая, как личную огромную трагедию, отсутствие аристократических каст. Теперь в стране существуют только богатые и бедные. И никакая иная классификация не способна подтвердить различие между социальными ступеньками современного общества. Есть еще аристократия науки, или, вернее, научной промышленности. А искусства исчезают…

Симочке страстно хотелось быть аристократкой по рождению, но ей сильно мешали ее простые деревенские корни, которых она стыдилась и старалась всячески скрывать.

Отец снял руку с плеча сына. Тот ухмыльнулся.

— Сима, пригаси огонь! — велел Охлынин. — Горит слишком жарко. Да, у нас действительно дача в Переделкино, где живут многие литераторы. Они это заслужили! Когда ты получишь такое право, тебе тоже выделят там дачу. А пока расскажи, о чем ты пишешь. И чем интересуется и живет сегодняшняя молодежь. Это очень любопытно. Хочется знать о ее настроениях.

— А чего, Симка не желает тебе рассказать о своих настроениях? — поинтересовался Илья. — У тебя ведь есть молодежь прямо на дому!

Сестра перекосилась. Илюша довольно усмехнулся.

— Но это, так сказать, именно домашний и привычный источник информации, — заметил отец. — Нужны и другие.

— А читательские конференции? Всякие там встречи с читателями? И твои студенты… Они тебя не обогащают и не насыщают? — не унимался Илья.

— Ты не хочешь со мной разговаривать? — наконец, начал понемногу раздражаться отец. — Для чего ты тогда сюда явился?

— А пожрать на халяву! — равнодушно признался Илья. — Зачем же еще? Это и так ясно! Я когда приехал в Москву, сразу увидел рекламу в метро: парень на фотографии держит высоченную стопку гамбургеров или бутербродов от пояса до подбородка. А внизу кто-то маркером подписал: "Умру, но все сожру!" Это про меня! Я так ржал!

Сима еле сдерживалась, но молчала, прикусив губу. Пусть отец сам разбирается со своим сыном!

— А духовное общение? — строго и назидательно спросил отец. — По-моему, мать допустила много серьезных просчетов в твоем воспитании. Все-таки главное в жизни — живой контакт с людьми, дружба, беседы, споры… Разве не так? У тебя другое мнение?

— Если духовное — тогда, конечно, — живо согласился Илья. — Интеллигентно!

— Ну, вот видишь! — обрадовался мэтр, уверенный, что, наконец, нащупал точку соприкосновения с сыном, и убежденный, что умеет, как никто другой, наилучшим образом проникать в души человеческие, особенно в юные. — Так о чем ты пишешь?

Илья еле удерживался от смеха. Симочка искусала все губы. Но известный поэт не замечал ничего. Великие потому и великие, что прекрасно умеют обходиться своей личностью и насыщаться исключительно собой. Они замечательно видят себя в перспективе, в отличие от простых смертных, и попросту не замечают остальных.

До своей отставки и начавшегося забвения Охлынин редко бывал возбужден, зато всегда доволен. Абсолютно всем. И собой, прежде всего. Воздух казался ему чистым, а жизнь — прекрасной. Он неизменно чувствовал в теле мальчишескую легкость, напрочь перечеркивавшую его возраст. Да и зачем ему помнить о годах? Какая разница, сколько тебе лет? Есть они вообще или их нет? Одни люди умирают молодыми, другие рождаются стариками. Порой видишь — перед тобой ранний старикашка под маской юности, просто пока еще с лицом и манерами молодого человека. У бодрого Охлынина сложилось все наоборот. Он молодел день ото дня, пропитываясь своей славой и звонким именем, как живой водой. Пока не случилось то, что случилось…

— Я пишу о глистах! — с глубокомысленным видом заявил Илья.

Симочка не выдержала и бешеной пулей вылетела из столовой.

— О чем? — изумился поэт. — Это что же, научный трактат? Может, тебе стоило поступить на биофак?

— Объясняю, — начал разглагольствовать Илья. — Это некая фэнтези. Я придумал страну глистов со своей иерархией, порядками, историей. И описал это своеобразное государство внутри человека. Правда, здорово? Никто, кроме меня, до такого не додумался.

— Гм-м… Это верно… — Отец был в замешательстве. — И тебя приняли в Литинститут именно с этим… что это по жанру?.. Повесть?.. Роман?

— Конечно! Еще бы им меня не принять! Это гениальная поэма в прозе! — подытожил Илья. — Теперь собираюсь сочинить новую вещицу о мышах.

— Какая у тебя странная тематика… — пробормотал смущенный отец.

— Почему странная? — невинно удивился Илья. — Был такой художник, кажется, Брейгель. Так вот он утверждал, что в искусстве нет плохих или хороших, запрещенных или разрешенных тем. Все темы хороши, выбирай любую! Хочешь — живописуй крыс, а хочешь — цветущие магнолии. Главное — как написать. Собираюсь сделать в литературе карьеру, как ты. А это очень легко.

— Легко?! — изумился отец. — Ты в этом уверен?

— Конечно! — кивнул Илья. — Написал "Евгения Онегина" — вот тебе и карьера!

— Ну да, правильно… — поспешно согласился отец. — Но давай поговорим о человеческом разуме. — Он оседлал своего любимого конька. — Ум человеческий — это главное на Земле. Что бы еще поддерживало, сохраняло ее, берегло, если бы не наш рассудок?

— А войны? — справился Илья, доедая кролика.

— Они как раз противоречат уму. Вообще все несправедливости, все зло, все горе идут вразрез с разумом.

— А я думал, с совестью, — хмыкнул сын.

— Ну… это тоже… — слегка замялся поэт. — И все-таки я выступаю поклонником и почитателем человеческого великого мозга, человеческой мысли! Это вершина на Земле! Перед умением анализировать, сопоставлять, делать выводы можно преклоняться!

— А я думал, исключительно перед талантом, — хитро прищурился Илья.

Отец досадливо отмахнулся, его явно занесло, и он еще минут десять, слушая самого себя и восхищаясь собой, с наслаждением произносил похвалу уму. Старший Охлынин доказывал себе, что человек — высшее творение на Земле, что нет ничего совершеннее его, что он покорил весь остальной живой и неживой мир, что любой человек — красив, безупречен и способен бесконечно развиваться и совершенствоваться. Хотя сам поэт давно стоял на точке замерзания.

Потом отец перешел к дикарям и, гордо и важно улыбаясь, кичась своим превосходством над ними, начал их осуждать. За что?! Илья подивился снова. Кто на Земле настоящие дикари? Ну, конечно, папуасы, сражающиеся за свое право поджарить на костре и с удовольствием слопать побежденных врагов. Варварство и ужас, с точки зрения всего типа цивилизованного мира. Полный отстой. Пусть так! А развитые, просвещенные европейцы и американцы, вечно воюющие, чтобы убить — только убить! — как можно больше противников?! Убийства ради убийства… И безграничная любовь к собственному вроде бы высоко культурному отечеству называется пристрастием куликов к своим вонючим гниющим болотам. Это страшная болезнь.

— Интеллигентно, — пропел Илья.

Он живо размышлял, доедая последний салат. Вот, кажется, его папахен — обыкновенный смертный, правда, богатый, известный, пользующийся почетом, уважением, довольный собой… Но он абсолютно ничего не знает, не понимает, не ощущает даже иронии по отношению к самому себе, поскольку полный непрошибаемый дурак со шкурой бегемота. Интересно… Зато берет на себя право рассуждать о человеческом разуме с удручающей спесью и чудовищным гонором.

В каждом ровно столько тщеславия, сколько ему недостает ума, повторяла мать. Она была права. До чего же порой ослепляет и одурманивает человека собственное чванство! И человече начинает смотреть на себя с восхищением, хотя на самом деле едва перегнал все остальные существа на планете в своем развитии. Поэт беседовал сам с собой и считал это обменом мыслей. Каких мыслей?!

Илье показалось, что в большой комнате медленно, пышным цветом распускается пошлость, вроде огромного цветка посередине стола. Затасканные, избитые до синяков слова папашки попадали из его обширного склада глупости на его болтливый и пустой язык…

"А вот если открыть черепную коробку папахена, как крышку чайника? — фантазировал Илья. — Что бы у него оказалось в голове? Надо подумать… У математика там наверняка запрятаны разные числа и уравнения, у влюбленных — женские профили и ножки, на манер рисунков Пушкина, у распутников — целые порносайты, у поэтов — стихи…"

Илья покосился на отца. У этого — и стихи?.. Хотя стихи стихам рознь. И вообще можно ли отцовское рифмоплетство назвать поэзией?.. Конечно, нет…

Илья хихикнул, вспомнив одно "гениальное" песенное четверостишие папаши, которое не обсмеивал только ленивый.

       Пусть все растет вокруг меня:
       Дома, заводы, пашни, шахты…
       Они стоят… И счастлив я,
       К тому стоянию причастный…

— А правда, что за тебя сочиняет жена? — резко спросил Илья, прервав словоблудие отца.

Тот споткнулся на полуслове и возмущенно откинулся на спинку стула:

— Что за чушь? Кто тебе сказал?!

— Да будет врать! Не придуривайся! — махнул рукой Илья и принялся старательно вытирать масленые пальцы салфеткой. — Это знают абсолютно все! Весь Союз писателей! Все редакции!

Илья, конечно, брал отца на пушку. Ничего подобного он нигде не слышал. Просто обо всем догадался по реакции сестры.

— Да и Симка это подтвердила! — тотчас заложил он сестрицу.

— Сима?! — побледнел отец.

Он встал, резко открыл дверь в коридор и гаркнул:

— Серафима, немедленно сюда!

Она тотчас появилась, бледная и трепещущая.

— Что ты сказала Илье о нашей с мамой совместной творческой работе?! — Охлынин был вне себя. — Кто тебя просил трепаться о нас с мамой?!

Сима молчала, в страхе перебирая пуговицы кофточки. Илья наслаждался происходящим. Он только теперь полностью осознал, что сказал правду, попал в самое болезненное место семейства Охлыниных и теперь владеет серьезной тайной… Замечательно! Ему несказанно повезло. Этим стоит воспользоваться и ни в коем случае не выпустить редкий шанс из рук.

— Я, конечно, никому не скажу ни слова, — великодушно пообещал Илья. — Но повторяю, об этом все уже знают. Она, небось, всем растрепала! Девчонки всегда такие болтушки! Лишь бы языки чесать!

Сима смотрела на него с откровенной ненавистью и могла бы его сейчас с великим удовольствием и наслаждением жестоко убить, если бы ей за это ничего не грозило.

— Ты бы ее выдрал хорошенько ремнем! Пока мать на даче, — деловито посоветовал отцу Илья. — По голой заднице! Прямо сейчас и приступим. Я бы полюбовался и послушал, как она будет орать. Готов тебе помочь ее подержать, чтобы не брыкалась. Порок всегда надо наказывать, тем более, что она еще маленькая, в восьмом или девятом классе. Сопливка! Таких только пороть и пороть как можно чаще и сильнее. Иначе ты с ней, папахен, потом беды не оберешься! Она тебя обязательно заложит по-крупному, не отмоешься. Что станут о тебе говорить собратья по перу? И так сплетничают вовсю. И все с ее подачи, твоей любимой доченьки! А ну, — грозно обратился он к сестре, — снимай трусы и ложись на диван попой вверх! Сейчас получишь сполна! Тебя вообще-то давно не пороли? Родители жалеют? А зря!

Симочку парализовало от ужаса. Ее в жизни пальцем не тронули. Но она не знала, как реагировать и воспринимать слова безмерно наглого братца, поскольку отец как-то странно на нее посматривал и явно собирался последовать совету сына и взяться за ремень. В панике завизжав, Сима рванулась к двери, выскочила в коридор, с бурным истерическим плачем пронеслась мимо ошарашенной экономки и вылетела из квартиры, хлопнув дверью.

Илья громко захохотал.

— Напрасно ты спасовал в самый последний момент! — укорил он отца. — Уверяю тебя, одно хорошее наказание ей бы не помешало! И тебе спокойнее на будущее. Вернется — выдери ее обязательно! Она у тебя растет стервой, на прислугу орет.

Охлынин знал это и без Ильи, но выяснять отношения с дочерью не любил и даже побаивался. Ариадна всегда вставала на сторону Симочки, поэтому Вадим заранее оказывался в роли проигравшего.

Он махнул рукой и расстроенно сел за стол. Теперь дочь обязательно наябедничает, старательно, да еще приукрасив деталями, все перескажет матери, а та призовет мужа к ответу…

— Послушай, Илья, — осторожно начал он, — наша встреча прошла отнюдь не на дипломатическом уровне… Ты к нам больше не приходи…

— Выгоняешь? Интеллигентно, — прищурился Илья. — Ладно, папахен, больше не приду. Но у меня есть к тебе одна небольшая просьба… Первая и последняя, обещаю. Выполнишь?

Великий поэт кивнул. Он был согласен на все, лишь бы навсегда избавиться от присутствия единственного сына.

— Мне позарез нужны компьютер и монитор, — сказал Илья. — Можно подешевле и деньгами. У матери не хватает.

Отец полез в портмоне, достал тысячу баксов и бросил на стол:

— Этого хватит?

Илья ухмыльнулся и сунул "зеленые" в карман:

— Благодарю. Больше ты меня здесь не увидишь!

Свое слово он сдержал.

15

Они не расставались почти целый месяц, который Павел провел тем летом в Анапе. Домой Инга заявлялась поздно — бледная, растрепанная, с блуждающими глазами…

— Что с тобой? — искренне удивлялась ни о чем не догадывающаяся мать. — Где ты была весь день?

— На пляже… С Павлом… — лепетала Инга.

— Странно… Ничего не понимаю… — вновь недоумевала наивная мать. — Все, как обычно, а ты какая-то непривычная. Ты не больна? Вообще, мне кажется, тебе ни к чему столько греться на солнце. Тем более после твоей недавней операции.

— Я не греюсь… — бормотала Инга. — Мы сидим в тени…

Знала бы мать, что они целый день делали и чем занимались, она бы не просто ужаснулась. Инга с трудом представляла, что случилось бы с ее родителями, узнай они о ее грехопадении, а главное — о внезапно проснувшемся в ней темпераменте и безумном интересе к своему прегрешению.

Кажется, этого не ожидал даже ушлый расчетливый Павел.

Он отлично понимал, что Инга потянулась доселе девственным сердцем и телом, своей прежде пустовавшей душой вовсе не к нему, Павлу, а к пороку, к физическому насыщению и наслаждению. Именно потому, что сначала потянулось тело, а не душа. Инга постепенно покорялась власти грубоватых ласк и потихоньку привязалась к Паше, как привязываются юные женщины, полюбившие впервые, и уверенные, что навсегда. Она боялась потерять его и приглядывалась к нему, мало зная о его жизни, несмотря на болтовню. Замирая от любопытства, выпытывала у него скользкие подробности отношений с женщинами и приходила в ужас. Поскольку откровенный и развязный Павел ни от кого ничего не скрывал.

— Ты поступила правильно, — заявил он ей через два дня после их первого совместного заплыва в Турцию. Словно инициатива исходила от нее, а не от него. — Только дуры и мещанки довольствуются своей серой, однообразной жизнью, соблюдая никому не нужную добродетель. А потом девками выходят замуж за обалдуев, ни фига не соображающих в сексе, не знающих, за что жену потрогать и где поласкать или пощипать, чтобы доставить ей удовольствие. Эти курицы-несушки так и не изведают любви до конца: ни ее утонченности, ни ее животной грубости, ни ее заразительной похоти и вожделения. Такие бабы-наседки не ведают ничего, кроме своих детей и поваренной книги. — Он внимательно осмотрел Ингу. — Готовься, чаровница, в следующий раз попробуем все сделать в рот. Придется тебе учиться новому спортивному упражнению. Ничего, это несложно, не пугайся, зато скоро все будешь уметь, как настоящая гетера. Просто распахнешь мне губки пошире, вот и все. Даже ножками двигать не надо. Лежи себе с открытым ртом… Легко и примитивно.

— Как это? — в замешательстве и ужасе прошептала Инга.

Павел со смехом прижал ее к земле:

— Сейчас покажу. Мне один однокурсник рассказывал про какую-то девку, которая к нему упорно приставала. Говорил, что она очень странная. И ей якобы почему-то неприемлема нормальная половая жизнь. При этом парень переходил на шепот с легким содроганием. Она хотела от него совершенно нечеловеческих, чудовищных извращений. По его тону складывалось впечатление, что это нечто ужасное, и ему даже стыдно сказать, чего именно хотела деваха. Он меня жутко заинтриговал. Я раздумывал и терялся в догадках, чего же она хотела? Чтобы ее подвешивали к потолку вниз головой? Чтобы пороли кнутом? Или чтобы на нее испражнялись? Наконец, ничего не выдумав, я осторожно, аккуратно и вежливо спросил другого парня, который раньше спал с этой девицей, что в ней необычного. Он пожал плечами. Задумался. И потом спокойно вспомнил: "А-а! Она предпочитает в рот". Я изумился: "И все?" "Ну да! А что особенного?" Действительно, ничего. Дома, вспоминая глупого однокурсника, я чуть не лопнул со смеху. Бывают ведь безграмотные идиоты!

Инга смотрела испуганно, но внимала каждому слову и делала абсолютно все, что он приказывал. Постигала жизнь во всех новых проявлениях.

Во второй раз, когда они бросились в воду на виду у всего пляжа, Инга просто плохо соображала, что делает. А Павел только усмехался, утаскивая ее все дальше и дальше в море. Когда они отплыли довольно далеко, берег стал нереальным, призрачным, а фигурки загорающих слились в одну большую пеструю массу, Павел вновь, как вчера, поднырнул под нее.

— Раздевайся! — глухо приказал он. — Могу подсобить… И крепко держи свои тряпки в руке. Если расслабишься и упустишь — вини в этом лишь себя! Так что сильно в воде не фонтанируй! Настоящие страсти оставь для твердой почвы. — Он фыркнул. — Иначе придется идти по пляжу голышом. Боюсь, этого нудизма здесь никто не поймет. Да и мужики, глядя на твои формы, перевозбудятся все, как один. Потом тебе придется спасаться от них бегством. Или давать всем подряд. Ты что предпочитаешь, прелестница?

Инга не отвечала на его пустую болтовню, осторожно стаскивая купальник и зажимая его в руке, как велел Паша. Он ласково помогал ей.

— Вот и умница! Хорошая девочка! — замурлыкал он с необычной нежностью. — А я ведь поначалу думал, что ты совсем закоснела в своем запоздалом девичестве! Какое приятное разочарование! Не ожидал! В тебе дремали огромные потенциальные возможности.

Он прижал ее к себе. И все повторилось… Только без вчерашней боли и страха. Инга с трудом удерживала в ослабевших пальцах купальник, помня о жестком предупреждении Павла. И все бы обошлось, прошло бы на отлично, если бы не какой-то смелый пловец, бойко заплывший в даль и с любопытством наблюдавший за характерными движениями юной пары в воде. Заинтригованный парень нахально подплыл совсем близко, с интересом глянул на два тесно сплетенных, прижавшихся друг к другу обнаженных тела и захохотал:

— Вот молодцы! До чего изобретательно в любви наше подрастающее поколение! Завидная фантазия! И какое нетерпение! До ночи дотерпеть невозможно!

Инга ужаснулась, ахнула от стыда и неожиданности и разжала пальцы. И второй купальник, медленно дрейфуя, отправился на морское дно следом за первым.

— Мамочка!.. — прошептала она в панике. — Что же мне теперь делать?

Незнакомый парень и Павел дружно заржали в два голоса.

— Мамочки здесь нет! Поэтому придется плавать, пока не стемнеет! Или пока не кончится бензин! — весело порекомендовал бесстрашный и любознательный пловец и осмотрел Ингу пытливым жадным взглядом. Взгляд этот ей одновременно и понравился, и нет. — Твой хахаль может пока отдохнуть и позагорать на бережку, а я готов поплавать с тобой вместе… Не возражаешь?

Инга испугалась по-настоящему, но на выручку пришел оскорбленный Павел. Он лег на воду рядом с Ингой, безуспешно пытающейся за ним спрятаться, и холодно осведомился:

— А ты про меня, случаем, не забыл? Почему ты спрашиваешь разрешения только у нее? Я что, с боку припеку? Тебе кто дал право решать за меня и отправлять меня на берег? Я, кажется, от нее еще не отказывался!

— Ну, извини, друг! — вздохнул, ничуть не смутившись, пловец и вновь окинул Ингу голодным взором. Лишь теперь до нее дошло, как опасны, страшны и заманивающе привлекательны эти мужские гляделки, от которых внезапно похолодел живот и замер в каком-то нехорошем ожидании. — Я ведь подумал, что раз девка гарная и свободно и хорошо дает везде и всюду, то, поди, тех еще правил! Без комплексов! Не подумал, что вы пока в одной цепочке. Неужто ты влюблен? В эту телку?! Ну и дурак! С такими коровами хорошо только трахаться. В море, на песке и в лесочке. Надумаешь ее освободить от себя, свистни! Я тотчас займу твое место. Салют, фаворит!

Пловец взмахнул над водой мускулистой, темной от загара рукой и пошел изящным профессиональным кролем к берегу.

Инга обиделась почти до слез.

— Что он тут нес обо мне?.. — пролепетала она. — Я что, действительно девка?..

— Ну, не пацан ведь! — логично заметил Павел, лениво и умиротворенно лаская ее грудь.

— А почему корова? — оскорбленно продолжала Инга. — Разве я такая толстая?

Она искоса осмотрела под водой свое голое плотное и красивое тело.

— Хорошо сформированная! Развитая! — уточнил Павел. — Хотя с возрастом ты вполне можешь раздобреть, у тебя к этому явная склонность. Мать у тебя тоже полная?

— Да нет… — пробормотала Инга. — Я толще… Она болеет много, у нее больной позвоночник.

— Значит, ты пошла в какую-нибудь бабку, — определил Павел. — Сейчас позагораем, потом где-нибудь перекусим, а затем найдем себе укромное местечко на бережку, чтобы потрахаться снова. Очень хочется уже сейчас.

— А купальник? — завизжала Инга. — Как я выйду на пляж?! И как объясню родителям пропажу уже второго купальника?!

— Так ты сама виновата! Я предупреждал, держи его крепче! — равнодушно хмыкнул Павел. — Не мне ведь его охранять. Твои шмотки — ты о них и заботься! Ладно, не парься! Купальник я тебе куплю. Даже два. Прямо сегодня. А на пляж выйдешь, в чем мать родила… — Он хитро покосился на Ингу. — Во будет эффект! Разорвавшейся секс-бомбы! Даже интересно!

— Нет! — истерически затрясла головой Инга. — Ни за что! Лучше утонуть! Плыви один, а я останусь здесь навсегда!

— Но ведь тогда к тебе сразу приклеится тот парень, что ждет не дождется нашего расставания! — резонно заметил Павел. — И, подозреваю, приведет за собой в море целую стаю таких же молодых игреливых бугаев-китов, которые тебя так просто на берег не выпустят! Тогда ты сама будешь рваться туда в любом виде, только шиш! Сначала они хорошенько тебя понасилуют вместе и поодиночке, оттрахают по высшему разряду, так что ты вдоволь наорешься и наплачешься от боли, а уж потом решат, что с тобой делать дальше. Боюсь, что они тебя на свободу больше не отпустят, а заберут с собой в свой палаточный лагерь. Наверняка у них раскинут где-нибудь поблизости. И будут там с тобой забавляться сутками напролет, передавая от одного к другому, пока тебя не найдет и не освободит милиция. Если, конечно, ты, чаровница, сумеешь уцелеть до времени своего освобождения.

Инга слушала его в ужасе.

— А разве… это бывает так больно?.. — робко спросила она.

Павел снова зашелся хохотом:

— Да, все-таки я прав: ты головой сильно хромая! А ты думала, это всегда так сладко, как сейчас со мной? Нет, эта медалька о двух сильно разных сторонах. Попробуешь — узнаешь, какое это сомнительное удовольствие: лежать подряд под разными мужиками много часов подряд! Взвоешь как пожарная машина! Небо с овчинку покажется! Это наука жизни, которой ты абсолютно не знаешь. Постигай, пока я рядом! Прислушивайся!

— Не бросай меня! — вцепилась в него перепуганная Инга. — Я поплыву с тобой на берег! Я пойду голая, я согласна!.. Только не оставляй меня одну!

— Да что ты так испугалась? — поглаживая ее, слегка удивился Павел. — Я не совсем последняя скотина! И не собирался тебя бросать. Это ты не хотела плыть к берегу. Вот я и обрисовал тебе картину во всех подробностях и нюансах. Ладно, не парься! Ты близко к пляжу можешь не подплывать. Я выйду, возьму твой сарафан и вернусь к тебе с ним. Правда, в мокром сарафане ты все равно будешь абсолютно голой и необыкновенно прелестной и заманчивой, зато тебя спасет ложное сознание, будто на тебе что-то надето. Жди меня здесь! Никуда не уплывай!

И Павел стремительно поплыл к берегу. Инга ждала его, в страхе озираясь, приготовившись дать отпор в случае необходимости, хотя совершенно не представляла, что она сможет противопоставить насильникам. Буду громко орать, решила Инга. Люди услышат, вон как их много вокруг…

Орать, к счастью, не пришлось. Павел вскоре вернулся с сарафаном, и радостная, ликующая Инга вышла на пляж в мокром, облепившем ее тело сарафане. Мужчины провожали ее внимательными нехорошими взглядами. Ей показалось, что она заметила и пловца, по-волчьи зыркнувшего на нее узкими зелеными глазами. Но, возможно, это ей только почудилось.

Тонкий сарафан быстро высох под горячим солнцем, и они с Павлом отправились покупать купальники и обедать. А потом… Потом началось настоящее сумасшествие. Павел обладал потрясающим умением находить укромные, зеленые, спрятанные от людского внимания уголки чуть ли не в центре города, где можно было делать, что угодно. А угодно им было сейчас лишь одно… Он таскал ее на озеро Утриш и в долину Сукко.

— Отличное название! — хохотал Павел. — Уникально подходит тебе, чаровница, и полностью отражает твою суть!

Инга обижалась, но проглатывала оскорбление молча. Крыть было нечем…

Ей нравилось то, чем они занимались. Нравилось чересчур… Она легко и мгновенно втянулась в новую жизнь. Почти не вспоминала о родителях, и только поймав на себе встревоженный озабоченный взгляд матери или пристальный — отца, на время притихала, ненадолго задумывалась… Но моментальное размышление резво улетало прочь пухом одуванчика, не оставляя после себя никаких видимых следов.

— Стоит один раз оступиться, — смеялся Павел, — и сразу начинаешь хромать, волочить за собой больную ногу, и оступаться все больше и больше, чаще и чаще… И падать все ниже и ниже… Наука жизни. Когда человек начинает непрерывно врать, он неизбежно вынужден нагромождать одну ложь на другую. Как ты сейчас со своими родителями.

Инга прикусила губу. Да, она врет без всякой остановки. И совершенно непонятно, что произойдет с ней дальше. Посоветоваться не с кем… Да и не тянет ее ни с кем делиться подробностями.

И продолжалось это ненормальное существование на авось и житуха в постельных тонах, как посмеивался Павел.

Инга бросилась в новую жизнь, как бросаются отчаявшиеся с камнем на шее в воду. Этот камень они привязывают себе сами…

— Ты сама во всем виновата, прелестница! — нередко повторял Павел, словно стараясь вдолбить в ее голову эту мысль и освободиться от всякой ответственности.

А ответственность — штука довольно тяжелая, не всякому по силам. Именно поэтому постоянно множится число мужей-подкаблучников, которых вполне устраивает их роль. Они даже к ней усиленно стремятся, чтобы перебросить на жен тяготы жизни, заботы и все мелочи, так осложняющие наше существование.

Сегодня именно прекрасная половина человечества вызывает слесарей и маляров и ведет с ними оживленные дискуссии. Именно она торгуется на рынках, ходит на школьные собрания, сажает на дачах укроп и редиску, пропалывает грядки… Именно она выбирает мебель и школы для детей. Лечит семьи, читает газеты и слушает новости. И именно она всегда оказывается поневоле виноватой во всем. А как же иначе? Ведь к семейным делам муж непричастен, он ничего такого не сделал и сделать не мог, он неповинен, а причастность жены очевидна и бросается всем в глаза!

Инга опять молчала. Ей не хотелось осложнять едва начавшиеся отношения и пререкаться. Кроме того, она действительно виновата. Хотя кто из них виноват больше — вопрос спорный…

Но, бросаясь на траву рядом с Павлом, с удовольствием и наслаждением, о которых раньше не подозревала, Инга почему-то верила, что он собирается жениться на ней. А как же иначе? Ведь такие отношения, именуемые близкими, неизбежно ведут к свадьбе. Должны вести. Инга читала об этом. Но любовь в книгах и в жизни оказалась очень разной. И что тогда описывали прозаики и воспевали поэты?

Инга упорно не желала понимать, что любовь начинается не с тела, и часто представляла, как уедет осенью с Павлом в неведомую Москву… Родители, конечно, загрустят, но ведь расставание с выросшими дочерьми неизбежно. Об учебе Инга больше не вспоминала.

Любые навязчивые идеи опасны. Они отличаются страшным упорством и неизлечимостью хронических болезней. Поселившись однажды в какой-нибудь не слишком разумной и опытной голове, эти идеи заполняют ее без остатка, не позволяя думать ни о чем другом.

То же самое произошло с Ингой. И в один прекрасный день она изложила свои мысли разомлевшему от солнца и любви, валявшемуся рядом и недавно насытившемуся ею Павлу. Он привычно умиротворенно, лениво, вяло водил рукой по ее груди, словно проверял, на месте ли все то, что так ему нравится и так необходимо каждый день.

— Мы уедем вместе? — спросила Инга. — Или я приеду к тебе позже?

— Куда это? — не понял Павел, мозги которого отдыхали после возбуждения точно так же, как все тело.

— В Москву, куда же еще? — удивилась вопросу Инга. — Мы ведь теперь будем жить вместе!

Павел приподнялся на локте и с любопытством взглянул на свою кратковременную летнюю подругу. Иначе он ее и не рассматривал. Кто принимает всерьез южные любовные всплески на берегу моря? Они как волны — ударят брызгами в берег и отступят…

— А ты по-прежнему живешь с распахнутой форточкой в голове, — флегматично заметил он. — Додумалась до откровенной глупости… Почему мы с тобой должны быть вместе? На каком основании? По каким правилам и законам?

— Ну, как же… — растерянно прошептала Инга. — Ведь мы же… мы с тобой…

— Вместе спим? Ведем совместную жизнь в постельных тонах? — закончил за нее Павел. — А тебе что, до сих пор неизвестно, что на юга в основном лишь за тем и приезжают? Называется южная эротика. Всегда кратковременная! Никто и не помышляет о длительных отношениях, уходящих в осень и зиму. Кроме тебя, прелестница! Ты выросла в какой-то оранжерее, где на тебя сверху не падало ни одной дождинки и снежинки, где никогда не гремел гром, а небо не прочерчивали зигзаги молний.

Инга была потрясена, как обманутая жена, пять минут назад убедившаяся в измене мужа.

— Ты сделал все это просто так?.. — еще сомневаясь и не веря до конца, спросила Инга. — Ради простого развлечения… игры?..

— Да, сделал, и буду продолжать делать! — заявил Павел и тотчас зажал Инге ноги своими — худыми, но сильными. — Хотя бы потому, что тебе это безумно нравится. Ты очень сексуальная от природы дамочка. Сразу видно! И готова продать за постель и за мужика все, что у тебя есть. Попробуй отрицать! Под мужиком ты очаровательна. Тебя коснись одним пальцем — и ты вся дрожишь от желания! Еле терпишь и судорожно сводишь коленки! Расслабься и давай хорошенько трахнемся еще разок, пока народу не видать. И посмей один раз сказать мне "нет"! Увидишь тогда, что я с тобой сделаю!

Она не собиралась ему отказывать, но теперь знала, что ее ждет — он скоро уедет, а она останется одна… Пойдет работать… Постарается его забыть… Если, конечно, получится. На самом деле она плохо представляла, что ее ждет.

Но чего же она хотела сама? Сначала ничего. Чего она ждала от этой игры? Вначале тоже ничего. Тешилась непривычной забавой просто потому, что стала женщиной и восхитилась новым статусом. Она не сознавала опасности, ничего не предчувствовала и только хотела посмотреть, что из этого получится.

И вот теперь убедилась, какие они разные, как далеки друг от друга их мысли, настроения, мечты и планы на будущее.

Павел не помышлял о женитьбе. Для него слово "брак" значило отречение от всякой независимости и свободы. Он боялся постоянства и не мечтал о семейном рабстве, не собирался скучать и тосковать возле жены, жадно поглядывая на дверь. Совместная жизнь двух людей казалась ему несносной, невыносимой. И самое страшное — осознать свою ошибку значительно позже, когда нельзя ничего исправить, когда за долгие годы люди неплохо изучат друг друга и начнут угадывать всякое слово, всякий жест живущего рядом, его помыслы и желания. Паша считал, что приятна только мало понятная женщина. Она волнует до тех пор, пока в ней сохраняется тайна, загадка.

Насытившись Ингой в очередной раз, он вытянулся голышом рядом с ней и задумчиво проговорил:

— У меня напарник на вахте, в институте, где я подрабатываю, старичок лет семидесяти. Хотя довольно бодрый, резвый и с отличной памятью. В прошлом трудился инженером на заводе. Вот этот старикашка мне как-то говорит: "Никогда не делайте глупости, Павел, — не женитесь! Я женат больше тридцати лет и все никак не могу себе этого простить. Смешно и глупо! Тащишься домой вечером с работы и думаешь с надеждой: "А вдруг она меня, наконец, бросила?! Вдруг в квартире никого нет?!" Приходишь — а она торчит на своем обычном месте, на кухне…" Когда-то давно его жена была в него безумно влюблена. Как рабыня. А этим девахи часто отталкивают от себя. Была живая, резвая, смешливая… А к старости выдохлась, как забытые духи, сделалась неуживчивой и сварливой, стала раздражаться по пустякам. Так он рассказывал.

— А дети у них есть? — спросила Инга.

— Взрослые. Живут отдельно. И внуки есть. Трое. Только это здесь ни при чем.

— Но почему он тогда на ней женился? Ведь мог кое-что предположить до свадьбы!

— Совершенно верно! — хмыкнул Павел. — Мог. Но не предположил, поверил в ее влюбленность, поэтому нынче обучает других на своем горьком опыте. А почему женился… Ну, почему женятся? По глупости! Он сам объяснил. Что ты без конца задаешь вопросы? Я ведь тебя не спрашиваю, когда ты девственность потеряла. Тем более что хорошо это знаю! — хохотнул Паша.

Он собирался в Москву через неделю. Инга не поехала его провожать. Отец снова достал Павлу билет.

На прощание Паша сказал Инге:

— Соберешься в Москву, надумаешь там учиться или просто так, заходи! Адрес у тебя есть. Всегда буду рад тебя видеть и потрахать. Но не более того! Заруби это себе на носу навсегда! Все остальное — невозможно! Это вообще на редкость удобное слово. За него хорошо прятаться, им неплохо оправдываться, прикрываться, объяснять свои слабости. Это как щит или бронежилет. Так что насчет свадьбы не парься, не дождешься! Мне жениться влом! Я сделал свое дело, и я могу уйти! — он внезапно приблизил к ней лицо. — А разве ты меня действительно любишь?

У него были странные, слишком серьезные глаза. В его тоне Инга уловила непривычную для него просительную интонацию. Он словно выпрашивал у нее что-то, почти умолял, снова испытывал, исследовал, проверял… На что?..

"А как это — любить?" — подумала Инга.

Ее задумчивость Павлу не понравилась.

— Ну, вот видишь! — презрительно хмыкнул он. — А твердишь о женитьбе! — и цинично продекламировал:

       Отдалась я ему при луне,
       А он взял мои белые груди
       И связал он мне их на спине.
       Вот и верь после этого людям!

Инга хотела вмазать ему по физиономии, но он вовремя перехватил ее руку и снова захохотал:

— Живу по системе ОЦ! Есть три варианта расшифровки аббревиатуры: особый цинизм, особо цинично и особа циничная. Мне что подходит больше?

Павел улетел. Зато на неделю приехал теперь уже студент Литинститута торжествующий и сияющий Илья.

16

Они оказались почти ровесниками — разница невелика — и понравились друг другу с первого взгляда, как порой совершенно необъяснимо внушает симпатию и располагает к себе незнакомый человек.

Секретарша Любочка принесла на подносе две маленькие чашки кофе, сахарницу и блюдце с аккуратно нарезанным лимоном.

— Спасибо, милая! — ласково поблагодарил ее Григорий.

Она вспыхнула от счастья и выскользнула за дверь весенним лепесточком.

— Хорошая девочка! — сказал Илья, проводив Любочку задумчивым взглядом, и в раздумье почесал нос-уточку. — Настоящая незабудка! Из Красной книги!

— Понравилась? — Малышев подвинул клиенту кофе. — Пей, пока горячий! А про эту девочку либо не думай вообще, либо думай всерьез! Это наш идеал и верный спутник, наша хранительница офиса и его украшение. Правильно, что из Красной книги. Украсть или сломать ее никому не позволим! Точка!

Илья пригубил кофе и пососал ломтик лимона:

— Интеллигентно живете!.. А почему ты сразу решил, что я собираюсь ее красть или ломать? Так просто сказал, поделился первым впечатлением. У меня своя девушка есть, менять не надумал. Ладно, перейдем к делу. Мне сказали, что помогут только в твоем бюро. Слава о тебе идет по Москве завидная.

Григорий невозмутимо наклонил голову, не показывая удовольствия:

— Спасибо…

— Не за что! Это ты слухам спасибо говори! Кузину у меня убили. Хотелось бы выяснить и разобраться, кто, зачем да почему. Если получится.

— Получится, — хладнокровно вновь кивнул Малышев. — С нами удобно.

Охлынин хмыкнул. Ну и наглость у этого типа!.. Неужели о нем говорят чистую правду?.. Тогда именно он в силах помочь Илье.

— Гарантируешь?

— Что можно гарантировать на Земле, кроме смерти? — глубокомысленно изрек детектив-философ.

— Оптимистично! Тогда как у тебя что-нибудь получится? — усмехнулся Илья.

— По-моему, — с прежним хладнокровием заметил Малышев, — здесь вопросы задаю я. Так что будь добр, выкладывай все по порядку. — Он подключил запись. — И подробнее. Кто, откуда, как…

…Инга показалась ему в то лето очень странной, необычной, непохожей на себя. Правда, ликующему Илье было тогда совсем не до нее: он никак не мог прийти в себя после триумфального поступления в Литинститут и плохо замечал окружающее.

Мать тоже выглядела счастливой до полной растерянности. Видимо, все-таки в глубине души не верила, что простой безблатный мальчик из провинции сумеет самостоятельно сдать экзамены. На радостях распили бутылку шампанского, а потом мать бросилась звонить в Анапу. Трубку брали и дядька, и тетка. Дружно поздравляли племянника и хвалили в два голоса.

— Толенька, Илья завтра едет к вам! Ничего? — на всякий случай перепроверила мать. — На неделю. Немного отдохнуть. А то скоро пора собираться в Москву на учебу.

— Ну, о чем ты спрашиваешь? — пророкотал дядька. — Мы всегда ему рады! Пусть живет, сколько хочет. А он там к моему братцу и своему отцу случайно не заходил?

— Случайно заходил, — засмеялась Тамара. — Умора! Выцыганил у отца деньги на компьютер. Приедет — сам все подробно расскажет. А почему не слышно Инги? Она не хочет поздравить брата?

Анатолий помолчал и сказал совсем другим тоном:

— Беда у нас с дочкой, Тома… Не поймем, что случилось. Ходит еле живая, словно болеет, ни в чем не признается, ничем не делится… Я надеюсь на Илью. Может, он сумеет привести ее в норму и что-нибудь у нее выведать. Они ведь всегда крепко дружили…

— Да, конечно, — сказала Тамара и, повесив трубку, тотчас все пересказала сыну.

Поэтому Илья приехал в Анапу с определенным заданием, которое, впрочем, ни серьезным, ни обременительным не считал. Он был переполнен собой, своим первым настоящим успехом, завоеванием, свершением… Он ликовал… И ехал отдыхать настоящим победителем, а не спасателем сестры неизвестно от кого и от чего. Поэтому в день приезда допоздна сидел за столом, бойко рассказывая родственникам об экзаменах, общежитии, новых друзьях, преподавателях, о своих творческих планах на будущее и о визите к отцу…

Тетка и дядька изумленно ахали, переспрашивали, смеялись, осуждающе качали головами и одобрительно кивали. Особенно Охлыниных потряс рассказ Ильи о московском житье-бытье Вадима, о его дочери и сплетне, опутывавшей его имя.

Илья давно забыл о своем обещании, данном отцу, и тотчас все растрепал родным.

— Приеду в Москву, куплю крутой компьютер, поставлю в общежитии — там можно, я узнавал — и буду заниматься.

— Молодец! — искренне похвалил довольный достижениями племянника Анатолий Анатольевич и показал Илье глазами на Ингу.

Тогда Илюша обратил на нее внимание, словно увидел в первый раз, и поразился.

За то время, что он ее не видел, сестру стало не узнать. Какая-то деревянная, неправдоподобно застывшая, она ничего не слышала и только тупо смотрела на скатерть перед собой.

"Что это с ней? — удивленно подумал Илья. — Вроде не похудела, но сникла, съежилась, будто потеряла что-то важное и никак не может его найти… А жить без этого ей невмоготу… И теперь уже не он Привидение, как ласково прозвала его сестра за неизменную худобу и бледность, а как раз его кузина…"

Илья понимающе кивнул дядьке.

— Завтра с утра на пляж? — спросил он сестру.

Она безразлично кивнула, не поднимая глаз.

Тетка и дядька разом помрачнели.

— Пошли спать! — решительно сказал Илья, вставая. — Уже поздно! — И подмигнул родственникам.

Дескать, не кисните, не грустите, не вешайте чересчур унылые носы!.. Еще не пришло время панихиды. Дело поправимо! Илья, берется исправить все в два счета. Пусть дядька и тетка верят ему и надеются на него. Они ненадолго воспрянули духом, но напрасно. Илья слишком много на себя взял.

Утром после завтрака он вместе с такой же безразличной к миру кузиной отправился на пляж. Илюшка шагал радостно впереди, размахивая сумкой, весело посматривая по сторонам и заигрывая со всеми встречными девушками от избытка радости, сил, вдохновения, от ощущения своей победы… Инга неслышно плелась сзади. Привычно гомонили отдыхающие, шумели дети, перекликались продавцы… Звучали попсовые мелодии, перекрывая одна другую, накладываясь одна на одну. Анапа жила обычной курортной, сине-желто-зеленой жизнью.

— Ой! — вдруг вскрикнула сзади Инга. — Мамочка, это опять ты!

Илья остановился и оглянулся.

Перед Ингой, насмешливо, уверенно и злобновато улыбаясь, стоял загорелый дочерна качок с отличной фигурой — Илье бы такую! — чем-то неуловимо напоминающий молодого волка.

— Это не мамочка, а действительно опять я! — усмехнулся парень. Его узкие зеленые глаза загорелись нехорошим азартом. — Так что? Я пришел за ответом. Мне уже надоело за тобой шляться. Кто ты такая, чтобы я тратил на тебя столько времени?!

— Вот и не бегай! — торопливо, явно нервничая, заговорила Инга. — И правда, зачем?

— А затем, дура, что твой хахаль улетел, ты гуляешь в одиночку, никем не занятая, а я первый претендент на это нежное местечко! Давно мечтаю там побывать! Не забывай!

И он нагло бесстыдно царапнул Ингу взглядом, выразительно уперевшись зеленым немигающим взором ей в низ живота.

Инга полыхнула горячим румянцем.

— Смотри, лапка, — продолжал парень, — сама не дашь, возьму силой! Таких только и лапать. Выслежу и все равно возьму! Парней попрошу помочь. Загоним тебя вконец. Себе хуже сделаешь! Добром — оно выгоднее и безопаснее. Так что лучше соглашайся. И поскорее. Не тяни зря время! Со мной играть и шутить опасно. Предупреждаю заранее!

Илья медленно повернулся и двинулся назад. Он подошел к парню и осторожно тронул его за плечо:

— Послушай, ты чего к ней привязался? Тебе чего от нее надо?

Парень резко обернулся:

— А это еще кто? Что за новый задохлик? Везет тебе, девка! Лихо ты себе подбираешь, как на подбор — плюгавых да костлявых! Сплошные Кощеи Бессмертные! И давно этот шибздик с тобой? Что-то я его раньше не замечал…

— Это брат, — прошептала Инга. — Он вчера приехал…

— Брат? — фыркнул парень. — И, конечно, как водится, двоюродный?..

— Да… — пролепетала Инга.

Парень захохотал:

— Я так и знал! Это обязательно! Почему у девок никогда не хватает фантазии выдумать что-нибудь другое? Ну, никак не получается! Только брат — и все тут! Ладно, пусть будет по-твоему! — Он жестко оскалился. — Тогда ты, двоюродный брат, вали отсюда подобру-поздорову! И к этой девахе дорогу позабудь навсегда! Понял?

— Понял, — безмятежно пожал плечами Илья. — Чего тут не понять? Только насчет дороги ничего не получится: мы живем вместе.

— Как это вместе? — злобно ощерился качок. — Вот новости! Быстро вы стакнулись! А как же твои мамочка с папочкой, лапка? Как они согласились на это безобразие?

— Я же объясняю тебе: это мой кузен! — в отчаянии крикнула Инга. Народ безразлично спешил мимо них к пляжам. — Из Краснодара! Приехал отдохнуть. Он всегда гостит у нас летом.

Кажется, до парня стало доходить. Он улыбнулся вполне приветливо и дружелюбно:

— Ну, это совсем другое дело! Чего ты сразу не сказала? Ничего толком не можешь объяснить! Балда балдой, но зато сдобная пышечка. А я уж собрался ему двинуть пару раз в морду, чтобы отбить у него охоту лазить тебе под подол. Пошли, не ломайся! — он грубо и больно схватил Ингу за руку и поволок за собой. — Сплаваем разок подальше и вернемся! — Парень выразительно хохотнул. — Не забыла еще, как теряла в море купальнички?

Инга беспомощно оглянулась на Илью. Он сильно, с размаху ударил парня по локтю. Последний год Илья занимался в секции карате. И хотя больших успехов не добился, но кое-какими приемами овладел и постоять за себя и сестру мог.

Парень поморщился от боли и удивился. Инге удалось вырваться и быстро спрятаться за Илью.

— Ах, так, значит?! — прошипел парень. — Капризничаешь, лапка?! Цену себе набиваешь?! Знаем мы твою цену! Небось, в койке ничего не умеешь, только пыхтишь, как поднимающееся тесто! Твой глист, этот мешок костей, был неопытный. Ладно! Пожалеешь, да будет поздно! Здесь людей полно, а вот вечером да в море я тебе не советую попадаться мне на глаза. И помни: я тебя все равно найду и получу то, что мне надо! Любым доступным способом! Не обижайся потом, если будет слишком больно. Гуляй пока!

И он смешался с толпой.

— Кто это? — удивленно спросил Илья. — Чего он к тебе привязался? И кто у тебя там был? Пашка, что ли?

— Я его не знаю! — сбивчиво и возбужденно заговорила Инга, не упоминая о Павле. — Он преследует меня вторую неделю, прямо прохода не дает! Я одна стараюсь из дома не выходить, боюсь! Он выведал, где я живу, и караулит под окнами.

— А отец знает?

— Нет… — прошептала Инга.

— Почему? Надо сказать. Дядька мгновенно найдет способ умерить пыл и страсти твоего ухажера, — Илья пристально взглянул на Ингу. — Ты что-то скрываешь от родителей? А что?

Сестра молчала, внимательно рассматривая пляж.

— Этот тип, судя по всему, конечно, приезжий. Значит, скоро отбудет восвояси. Пока я тебя буду охранять, а дальше как? Мы ведь не знаем, сколько времени он намерен здесь загорать. Не нравится мне все это… Ну, хочешь, я сам все расскажу дяде Толе?

— Ни в коем случае! — наотрез отказалась Инга.

— Тогда какой выход? — продолжал настойчиво допрашивать ее Илья. — Этот бугай действительно способен тебя где-нибудь подловить… Одну. Я тебя не понимаю…

— Пойдем на пляж! — вдруг весело сказала Инга, беря его под руку. — А то там скоро не найдешь места для одной ступни!

Загорая рядом с Ильей, часто озадаченно на нее поглядывающим, Инга постоянно ощущала на себе жадный, рыскающий, раздевающий зеленый взгляд оголодавшего молодого волка. В низу живота приятно холодело. Она наслаждалась этим наглым немигающим взглядом.

Илья ничего не замечал.

Домой Инга вернулась явно повеселевшая и почти спокойная, и родители тоже приободрились, обрадовались и заулыбались Илье. Но он по-прежнему недоумевал, ничего толком не понимая ни в сильно изменившейся за последнее время сестре, ни в самом происходящем.

И уехал сначала в Краснодар к матери, а потом в Москву учиться, точно так же теряясь в догадках, самых противоречивых, нехороших и ложных. Но учеба захватила его моментально, появились новые приятели, замаячила на горизонте первая любовь — Лидочка Маякова, и Илья забыл о сестре.

Да и она о нем теперь вспоминала редко.

Она хорошо четко понимала одно: теперь ей тяжко, почти невыносимо быть одной. Это уже не то, что раньше. Ее терзала память о близости с Павлом, о которой она напрасно мечтала, терзаясь в одиночку на своем диванчике. Тело бунтовало, буйствовало, настойчиво требовало своего… И однажды бессонной тяжкой ночью Инга в отчаянии поняла, что необходимо найти Павлу замену. Немедленно. И чем скорее, тем лучше.

Она еле дождалась отъезда брата и в тот же день бросилась на пляж разыскивать молодого волка. Долго искать не пришлось. Он валялся на песке на своем излюбленном месте с краю пляжа и резался в подкидного с тремя здоровяками, похожими не него.

Инга скинула босоножки и, мягко ступая по горячему песку, подошла к картежникам. Они ее не замечали или сделали вид и продолжали азартно дуться в карты. Инга робко постояла минуту-другую. Бугаи играли…

— Эй, — неуверенно позвала она и осторожно коснулась босой ступней руки зеленоглазого.

Он сдвинул с носа бейсболку и глянул на нее снизу.

— А-а, заявилась!.. — равнодушно сказал он, даже не обрадовавшись, что Ингу оскорбило, хотя теперь обижаться поздно. — Я знал, что этим все кончится! Ты правильно сделала!

Инга вспомнила Павла и сжала губы. Остальные картежники пристально рассматривали Ингу.

— Эта, что ли? — лениво спросил один из них у волка.

— Эта! — довольно хохотнул он. — Хороша?

— Да вроде ничего, видная! — так же лениво отозвался здоровила. — Попробовать дашь?

— Сам еще не угощался! — заржал волк. — Ну, бегом!

Он цепко больно вцепился ногтями в ее локоть и рванул за собой к морю. Инга еле успела сбросить с себя на ходу сарафан…

Вслед им понесся могучий одобрительный хохот трех здоровых крепких глоток.

17

Кто-то стал упорно постоянно наведываться на личный сайт известного поэта Охлынина и там изощренно пакостничать: менять строки стихотворений и оставлять едкие, злые, но довольно точные комментарии.

Нежданно появившийся критик резонно утверждал, что рифма "всюду" и "почему-то" — слабая, и не к лицу столь почитаемому песеннику использовать такие, подходящие лишь начинающему поэту. Стыдно… Далее он утверждал, что две танцующие парочкой девчонки — слишком прямое указание на знакомую всем группу "Тату" и свидетельствует о пагубных пристрастиях явно розовеющих героинь песенной классики господина Охлынина.

А что касается строки: "Где братья мои — великаны?"… Почему у мэтра такие высокие братья? Он случайно не путешествовал вместе с Гулливером в страну гренадеров? Иначе звучит совершенно бездоказательно. Хотя бумага, компьютер, читатели и слушатели все стерпят и скушают.

Затем зоркий критикан подметил у поэта замечательную подробность: аист приносит в дом дитя весной, а уже осенью малыш бодро топает провожать эту птичку в дальние края. Стало быть, необыкновенный ребенок пошел в полгода. Не рановато ли?

И девочка, которую любит поэт, не в силах занять красные варежки у ясной зорьки, поскольку у последней нет рук, и варежки ей попросту не требуются.

Симочка, верный секретарь и управитель, втихомолку хихикала, с большим удовольствием читала все замечания и вслух шумно возмущалась наглости и умениям хакеров.

Потом они же начали воровать у Симы пароли, хотя она меняла их, как советовал провайдер, каждый месяц. Хакеры ловко блокировали счета и пользовались с помощью карточек поэта, а соответственно, и карточек других, бесплатным входом в Интернет.

Охлынин злился, орал на неповинную дочь и требовал немедленно разобраться с хакерами. Сима разводила руками:

— Папа, ну, подумай сам, как можно разобраться с теми, кого не видно и не слышно? Заметны только их действия! Это же виртуальная реальность!

— Ты меня будешь учить?! И еще просить думать?! — окончательно вышел из себя великий поэт. — Ариадна, ты совершенно ее распустила! Она у нас беспредельно обнаглела и села нам на шею!

Жена попробовала вмешаться и на какое-то время взяла на себя обязанность заниматься сайтом. Но она разбиралась в компьютерах куда хуже Симы, а потому результат оказался нулевой, и все вновь возвратилось к Симе, уже привыкшей к неизвестному критику. Ей нравилось с ним общаться и читать его колкости.

Она не любила родителей, но гордилась тем, что родилась в такой знаменитой семье. Мама — дочь прославленного, нашумевшего прозаика Василия Величко, которого раньше знала и читала вся страна. Правда, в нынешние времена Симиного деда подзабыли. Его толстенные романы-кирпичи о советском производстве, о героях социалистического труда валялись пыльными, скучными грудами в библиотеках. И тихенькие библиотекарши в серых мышиных халатиках осторожно понемногу выбрасывали эти книги, вздыхая о тех временах, когда фолианты Величко спрашивали несколько раз на дню.

А отец Симы — всем известный поэт-песенник. Хотя теперь его тоже почти вытеснили всякие там Пеленягрэ, Окуджавы и Визборы… Не признаваясь никому, втихомолку Сима страстно любила слушать Митяева, Сергеева и Никитиных, благоговела перед Цоем и восхищалась Шаовым и Градским. Трудно сказать, что сделали бы с бедной Серафимой родители, проведай они об этом. Одним ремнем, как советовал бойкий братец, здесь бы не обошлось. Поэтому Симочка хранила свою тайну и наловчилась прятать подальше от родительских глаз любимые диски, строго-настрого запрещенные и живущие в доме на нелегальном положении.

Кроме своего секрета, Симе приходилось верно беречь и родительский. Она отлично знала с юных лет, как работает отец.

Обычно он просыпался поздно, не раньше одиннадцати, поскольку вечерами засиживался с приятелями, которых называл завистниками, в ресторане ЦДЛ. Напившись любимого кофе, отец начинал расхаживать по своему просторному кабинету и мурлыкать под нос, проверяя, как лягут его новые строчки в какую-нибудь мелодию, отбивая ритм ногой или постукивая пальцами по стенам.

Побродив впустую час-полтора, отец взрывался и орал, резко распахнув дверь в коридор:

— Ариадна!

В эти мгновения дочь Величко всегда с усмешкой вспоминала милую Алену с ее воплем души "Маргарррита!" И хладнокровно входила в кабинет мужа.

Началось их совместное творчество довольно давно. И чисто случайно. Хотя и раньше Ариадна иногда выручала мужа удачно придуманной строчкой или метафорой. Но это на первых порах казалось несерьезным.

В то лето они, как всегда, жили на даче. Только тогда у Величко. Вадим, нервничая, бродил по огромной террасе, не в силах родить ни одной строки. Его мысли не отличались ясностью, были путаными, смутными, рваными. Он сумел бы с трудом высказать их, но ему никак не удавалось выразить их на бумаге. "Кончено, все кончено, — в отчаянии думал он. — Я ничего не умею делать, не умею писать, из меня ничего не выйдет… Случайные несколько удачных стихотворений… На это в молодости способны многие. Куда я гожусь?!"

— Итак, о чем ты собираешься писать? — спокойно спросила отличавшаяся немалой тонкостью Ариадна, накрывавшая стол к обеду.

— Этого я как раз и не знаю… — злобно буркнул Вадим.

— Я попробую тебе помочь. Но сначала мне все-таки нужно знать тему, хотя бы приблизительную, — она усмехнулась. — В общем, я берусь приготовить подливку, но к какому блюду?..

Вадим, путаясь в словах, попытался изложить жене свой замысел:

— Хочется написать о чистой и верной любви современной молодежи… Чтобы они ждали друг друга, доверяли друг другу, были преданны и искренни…

Ариадна призадумалась, сев в плетеное большое дачное кресло:

— Слишком общо и банально, прости… Хотя на самом деле на этом свете все давно сказано, придумать что-нибудь свеженькое не удастся… Поэтому выход один — выбирать из имеющегося репертуара. Надо подумать…

Из ее короткой задумчивости к вечеру родилась песенная дилогия о невидной девчонке из большого дома, никому не интересной, кроме, очевидно, неслабо шизанутого лирического героя Охлынина. Об их переглядках, ни к чему путному не приводящим: ни к свадьбе, ни к койке. А чего столько времени любоваться друг другом без толку? Да еще потом этот глазеющий прибабахнутый идиот зачем-то умыкнулся один в дальние края, видимо, за длинным рублем, оставив девку ожидать и вновь проверять свои и без того уже тысячу и одну ночь проверенные и кристально чистые, пропущенные через всевозможные фильтры чувства. Так не выверяют даже в КГБ. И зачем верная деваха осталась его ждать, как дура? Ведь третьей, счастливой части нет, очевидно, не получилась. И осталось неизвестно о счастливом возвращении блудного жениха к любящей преданной девице и их долгожданном соединении под венцом. Во всяком случае, в двух песенках о нем ничего не говорится. Так в чем глубинный смысл? Ждать без конца и края и не дождаться?

Об этом ехидно вопрошал неизвестный хакер, постоянно наведывавшийся на сайт Охлынина. Юноша ядовито утверждал, что либо великий поэт напрочь не знает современную молодежь, либо он отъявленный конъюнктурщик и выигрывает дивиденды и неслабые денежки, поставив на лакировку действительности, либо, наоборот, он полный и законченный болван.

Симочка-предательница соглашалась и с первым заявлением, и со вторым, и с третьим. Знал бы об этом ее папочка…

Только песенная дилогия стала на редкость популярной. Ее запели все, кому не лень. Она звучала по радио и телевидению ежедневно.

Скандалы по поводу нежданного гостя на сайте продолжались, но Сима твердила одно: пусть родители ставят защиту, иначе нельзя. Открытым пароль она никогда не оставляла, поэтому понятия не имеет, как хакер проник на сайт. Очевидно, путем простого подбора цифр. А может, отследил трафик какого-нибудь послания…

— Ариадна, но ведь можно как-то защититься от хакеров? — пристал однажды вечером отец к матери.

— Можно! Если не иметь Интернета! — заявила мать.

Сима хихикнула. И неизвестный хакер продолжал по-прежнему безбоязненно и беспрепятственно наведываться на семейный сайт Охлыниных.

Симочка старалась не осуждать родителей. Однако в глубине души, в самом укромном ее уголочке, давно пряталась неприязнь к ним. Сима отлично понимала, что ее отец — человек холодный, безразличный, к людям не расположенный и помогать никому не намеренный. Когда-то он бросил на произвол судьбы маленького сына и жену, а значит, точно так же может оставить и ее, Симу, и мать. Но он держится за Ариадну, поскольку без нее станет полным нулем. Охлынин отлично понимает, что только она одна способна сделать из него все, что захочет. И вообще что-нибудь из него сделать. Поэтому он благоговел перед ней, заискивал и преклонялся, и хорошо помнил свое место. Из него вырос первостатейный подкаблучник.

Деликатная Ариадна ни разу за их семейную жизнь не уколола его этим, не упомянула о своем авторстве. И все продолжалось, как само собой разумеющееся течение событий. Она словно жила ради мужа, ради его блага, его солнечного существования, и ничего больше от жизни не просила и не хотела.

Как везло поэту на жен! Тамара была точно такая же. Или дело вовсе не в простой удаче, случайном попадании в очко? Он безошибочно выбирал для себя лишь один, необходимый ему тип женщин.

Великий поэт выработал для себя всего три коротенькие фразы, даже меньше, чем у знаменитой людоедки-Эллочки. Точные, как алгебраические формулы, они обычно помогали ему разрешать любые затруднения, легко выходить из сложных ситуаций, избегать всяких просьб о помощи. А их насчитывалось немало. Просили слушатели его поэтического семинара в Литинституте — помочь с публикациями, книгами, дать рекомендации в Союз писателей. Просили знакомые устроить в тот же самый институт их детей. Вадим Анатольевич стал строго избирателен: помогал исключительно тем, кто обладал определенной властью и мог ему пригодиться в будущем. Остальным он обычно отвечал: не знаю, не могу (думая при этом — не хочу) или, в крайнем случае, посмотрим. Он никогда не говорил ни да, ни нет, не обещал попытаться, постараться. И всегда выигрывал, потому что побеждает лишь обтекаемый и скользкий, как рыба, человек. Категоричный и прямой вечно в проигрыше.

Никто из простых смертных не сумел похвастаться, что ему подсобил сам Охлынин.

Симочка знала, что мать любит отца. Она это и не скрывала. Насчет чувств отца тоже никто не заблуждался: их родила на свет очевидная выгода положения — муж дочери Величко.

Чуть позже таких людей стали называть мудописами, что значит "муж дочери писателя", жен писателей — жописами, а резвых писательниц-дочек, родившихся в "звездных" литературных семейках и почему-то посчитавших себя тоже талантами — писдописами, в расшифровке — "писательница, дочь писателя".

В последнее время Охлынин, с высоты своего барственного поэтического кресла, полюбил критиковать современный российский капитализм.

— Ох, уж наши миллиардеры! — горестно вздыхал отец. — Не знают толку ни в чем, кроме денег! Эти богачи не в состоянии измыслить и пожелать что-нибудь новое, прекрасное! И создать настоящие ценности при помощи своего золота! Только теперь начинаешь с болью понимать, что подлинные культура, духовные ценности, утонченность, ум, осмысление и восприятие красоты исчезли из нашего демократизированного общества. Оно всего-навсего — смесь "новых русских", не имеющих никакого вкуса, и выскочек-предпринимателей, лишенных каких-либо традиций. Нувориши… Раньше люди собирались на площадях и в залах слушать поэтов, а теперь — олигархов, бизнесменов.

Поэт отец часто презрительно называл олигархов "они".

— Они… — однажды задумчиво повторила за ним Сима. — Кто это — они?

— Они — это они! — отозвался отец. — И этим все сказано!

Хотя на самом деле этим еще ничего сказано не было. Просто отцу всегда, в любой ситуации, требовалось остаться на коне и выйти из игры победителем. Пусть даже на словах и лишь в своем воображении. Он свято верил в то, что именно он, только он один, создал несравненные песенные творения, настоящие шедевры, ныне незаслуженно забытые, втоптанные в грязь пришедшими ему на смену чересчур бойкими и пробойными писаками.

Мать усиленно поддерживала его убеждения и настроения, прекрасно помня о том, кто написал все эти "шедевры".

Насчет современного песенного словотворчества и песенной эстрады с отцом можно было во многом согласиться. Зато что касалось его оценки личных творений, точнее, тех, что подписывались его именем…

Сима об этом старательно помалкивала.

После визита братца она долго боялась, что отец расскажет матери о Симиной болтливости. Но он предпочел умолчать. Его авторство — чересчур больная тема. И только вскользь упомянул о визите сына и настоятельно попросил Ариадну больше парня в дом не пускать и к телефону на его звонки Вадима не подзывать.

Но Илья с тех пор ни разу не звонил и не появлялся в доме драгоценного папаши. Началась абсолютно другая, новая жизнь, которая захватила его целиком и в которой отцу места не отводилось. Там даже на долю матери и дядьки с теткой выделялось совсем немного.

Жизнь эта называлась Лидочка Маякова.

— Хорошая девочка Лида! — смеялась позже Инга, вспоминая строки Ярослава Смелякова.

Ну, хорошая или плохая, это кому как, а вот необходимой для Ильи она стала быстро. Вообще образ первой женщины нередко остается в душе навсегда.

Пухленькая, с капризным, брезгливо выпяченным ртом и презрительной гримаской ко всему живому, эта девочка заинтересовала Илью еще на вступительных экзаменах. Ее не по-девичьи широкие, не по возрасту рано раздавшиеся бедра, обтянутые пестрой длинной юбкой, были тяжеловаты, зато впечатляющи, как порой радует взор мощная колонна. И эта массивность внезапно наполнила сердце начинающего писателя восхитительным ощущением и предвкушением неизведанной пока, незнакомой ему еще радости…

Потом они встретились в сентябре, когда начались занятия, в маленьком литинститутском дворике, осененном памятником провозвестнику русской революции Герцену. По мнению многих, здесь по логике вещей куда больше подошли бы Грибоедов, Лермонтов или Булгаков, описавший сей уголок, но жизнь часто никакой логике не подчиняется. И не надо спрашивать с нее запредельного.

Девочка стояла возле памятника и через силу, словно делая всем великое одолжение, посматривала вокруг с пренебрежительным выражением.

На лекции Илья устроился рядом с милой его сердцу девицей. Он на радостях, вместе с новыми соседями по общежитию, все дни перед занятиями попивал винишко, вкус которого, наконец, распробовал, а потому и сегодня с утра был слегка пьяноват. И, вспомнив байки Павла, тотчас начал лапать и гладить сидящую возле пышнотелую симпатяшку. Она терпела удивительно спокойно, без всякого возмущения. Внимательно слушала лектора. Когда лекция окончилась, и удивленный ее долготерпением Илья отвел руку, она повернулась к нему и совершенно невозмутимо и деловито спросила:

— Все? Могу идти?

Илья заржал:

— Можешь. Но сначала скажи, как тебя звать-величать, в каком ты семинаре и где живешь.

— Лидия Маякова. Семинар Бежина. Живу в общежитии, — отчеканила девочка.

— Как в общежитии?! — заорал Илья, чем сразу привлек к себе внимание однокурсников. — А почему я тебя там до сих пор не видел?!

— Потому что я туда только сегодня вселяюсь, — флегматично объяснила Лидочка. — Я вообще-то из Московской области, из Дубны. У меня папа физик. Но жить там я не хочу. Да и ездить сюда каждый день на занятия… Просто сначала мне не давали в общежитии места. Надо было расселить всех приехавших издалека. А теперь всех благополучно расселили, и мне нашлось местечко…

— Здорово! — воскликнул Илья и подбросил от избытка чувств, прямо к высокому потолку, свою дешевую матерчатую сумку. — Значит, жить мы теперь будем вместе!

— Ага! — сдержанно обронила хорошая девочка Лида. — Проворно ты уложил меня к себе в постель!

Илья хихикнул, ловко поймав сумку:

— Я имел в виду общежитие. Но не буду возражать и против всего остального!

— Против этого мало кто возражает, — меланхолично отозвалась Лидочка. — Разве что совсем идиоты… Или замшелые девственники. А ты таковым не выглядишь.

Через два месяца охваченный первой страстью Илья уговорил своего соседа по комнате, парня тихого и безынициативного, переехать в другую, где осталась одна пустая кровать. Какой-то первокурсник не приехал к началу занятий по неизвестной причине. Заблудился по дороге, шутили студенты. А Лидочка перекочевала к Илье.

Комендант общежития, дядька правил нестрогих и добрый, для порядка сначала понавтыкал Охлынину и Маяковой за нарушение норм общественной морали и поведения в общежитии. Но, вдоволь налюбовавшись двумя парами невинных, наивно на него уставившихся глаз, где не замечалось ни тени раскаяния или смущения, махнул рукой и оставил все как есть. В конце концов, никакого преступления юная парочка не совершила.

И они стали жить настоящей семьей. Вместе ходили на лекции, вместе варили на ужин пельмени, вместе спали… Последнее оказалось самым приятным из всех остальных занятий.

— Что бы я делал без твоей попы? — часто нежно мурлыкал Илья, просиживая все вечера за компьютером, купленным на деньги великого папашки.

Лидочка тоненько довольно смеялась в углу комнаты, забравшись с ногами на кровать и листая очередной излюбленный глянцевый журнал. Она их обычно брала у подруг по общежитию — денег на эту блестящую красоту у нее не водилось — и часто забывала отдавать. Подруги злились, Лидочка удивленно пожимала плечами… В институте ее прозвали Молекулой.

Жизнь с ней заставила Илью изменить некоторым своим привычкам. Ему пришлось отказаться от рассматривания порнографических фото, поскольку Лидочка реагировала даже на бездушные картинки ревнивым надуванием капризных губок и недобрым взглядом круглых глазок. Бессознательная женская реакция, напоминающая о легенде про Галатею.

Илья больше не лопал на ходу хлеб с колбасой, а перешел на нормальную здоровую еду. Теперь он угощался борщиками, супами, бефстроганов с рисом. Все это, правда, было из пакетов, всякие там бульонные кубики типа "Магги", но Лидочка сосредоточенно и увлеченно готовила на общажной кухоньке и становилась домохозяйкой.

Иногда проснувшись и нежась в постели, Илюша с удовольствием смотрел, как Молекула принималась колобродить. Утром она с полотенцем на плече бежала в душевую и принимала холодный душ. А затем, чистенькая и розовощекая, ставила на плитку в общей засаленной кухоньке маленькую кастрюльку, где плавали в пузырящемся кипятке две толстые сардельки. Лидочка всегда ухитрялась так варить сардельки, что они никогда не лопались. У матери Ильи, забывающей следить за плитой, они вечно появлялись из кастрюли изорванными и полураздетыми, словно над ними страшно надругались.

Молодые жили в тесноте и уюте. В сырость включали Лидочкин электрокамин. Жарили на нем хлеб, просовывая его сквозь сетку — получались аппетитные хрустящие коричневые сухари. Ставили на решетку сковородку с семечками, жарили и лузгали их.

Милая Молекула часто бегала по общаге в коротеньком платьичке, деловито таская за собой большой пластмассовый тазик для стирки. Илья привычно, приходя из института, сразу стаскивал с костистых ног пропотевшие носки и сидел, поглядывая на свои голые ступни. Пусть закаляются прямым контактом с воздухом! Потуже затягивал хвостик отрезанным от напальчника колечком и проглядывал картинки в журнале "Птюч" вместе с Лидочкой. Она капризно и растерянно надувала губки, если он пытался делать это один.

Они не знали и не понимали, чего ждут и хотят друг от друга. Любовь их больше чем наполовину была придуманной, но им нравилась и такая.

Илья настойчиво овладевал компьютерными тонкостями. Больше сам, иногда — по книгам, порой — с помощью одного опытного в деле компьютерной техники старшекурсника.

— Ил, что делают хакеры? — игриво спрашивала частенько Лидочка, подкрадываясь к Илье сзади и ласково цепляясь пальцами за его шею.

— Хакают, — со смешком отвечал Илья.

— А что делают квакеры?

— Квакерят помаленьку.

— Ну, а кракеры?

— Крякают чужие порталы и серверы, — смеялся Илья.

— А зачем тебе это нужно, Ил? — вдруг как-то совершенно неожиданно спросила Лидочка.

— Что "это"? — осведомился Илья, отыскивая дыры в чужом сайте.

— Да вот это: взламывание серверов, изобретение вирусов… Ты ведь вроде собираешься получить совсем другую специальность.

— А сколько зарабатывает профессиональный литератор в наши дни? — поинтересовался Илья.

— А о чем ты думал, когда сюда поступал? — резонно возразила Лидочка.

— Да ни о чем! — честно признался Илья. — Погнался за бессмертными лаврами, популярностью и маркой профессии. Пустой звук! Воздух в рукаве! А думать я начал уже потом.

— Хорошо, что хоть начал! — разумно заметила Лидочка и ласково пощекотала Илюшу по животу круглой толстой пяточкой. — Некоторые и вовсе никогда не начинают. И что надумал? Переквалифицируешься в кракеры? Ага?

Илья повернулся к ней и стал очень серьезным, проигнорировав ее заигрывание, к которому никогда не оставался равнодушным. Лидочка насторожилась: что-то здесь не так. Она еще не знала расхожей истины, гласящей, что судьба человека начинается тогда, когда пробуждается его сознание.

— Я сначала, в самом деле, просто играл, вроде понравилось это занятие, — сказал Илья и задумчиво почесал утиный нос. — Комп — он всех затягивает. Но потом подумал: а ведь это может стать неплохим бизнесом в будущем! Литинститут я бросать не собираюсь, хотя, кажется, это не мое. Но главное не диплом, который все-таки получить охота. Мать бумагой порадую да дядьку с теткой! Основное — это возможность прийти в какую-нибудь крутую фирму и продемонстрировать вирусы, которые изобрел сам. А еще круче и прикольнее взломать сервер фирмы и послать ей свой электронный адрес. Дескать, пишите, ищу работу и могу вам пригодиться!

Лидочка усмехнулась:

— Хитрый ход, самолетик Ил! Пробуй! Может выгореть! Ага?

Илюша облапал Молекулу за любимую попу:

— У шахтеров есть такой закон: при любой травме, полученной на шахте — пожизненная пенсия. И вот как-то на шахту приехала журналистка. И села по малой нужде прямо в забое, где потемнее. Шел шахтер и вдруг увидел: голая задница! Судя по всему, женская. Испугался от неожиданности, думает: может, крыша съехала, глюки начались, труд тяжелый, под землей, вот и мерещатся всякие прелести… Бросился бежать. Споткнулся, упал и сломал ногу. По закону травма на шахте — не придерешься. Дали ему пенсию. Но из села, где он жил, ему пришлось вскоре уехать. Все вокруг ржали: пенсию за попу получил!

— Ты тоже мечтаешь? — спросила Лидочка, усаживаясь ему на колени.

— Хорошо бы! Но за твою мне ничего, кроме удовольствия, не перепадет. А вот за взламывание сайтов… Вполне вероятно. Ну, а теперь пора в кроватку… Только не очень надолго. Я собираюсь ночью потрудиться.

В основном работу Илья перенес на ночь: во-первых, намного дешевле, бывает даже бесплатно, во-вторых, днем все-таки надо посещать институт. Напевая на свой собственный мотив строчку Ходасевича "Только мыши не обманут истомившихся сердец", Илюша осторожно водил по коврику мышкой…

Ночами, когда Лидочка спокойно посапывала во сне, Илюша знакомился в чатах с девушками и с удовольствием крутил виртуальные романы.

Однажды он попросил одну из новых знакомых написать ему что-нибудь матом. Она ответила, что это невозможно: программа чата ее послание тотчас удалит — идет борьба с некорректностью в Интернете. Плохо, загрустил Илюша, меня возбуждает, когда девушка говорит матом. А программа мешает…

Он часто играл в компьютерные игрушки, давя машиной пешеходов в жестокой циничной игре "Кармагеддон": разбегающихся джентльменов в смокингах, бесстыдниц-путан, мэнов в картузах… Или читал эротические красочные журналы. Их у Лидочки было навалом. Даже не то чтобы читал (а что там, собственно, читать?), а смотрел, похотливо улыбаясь и фантазируя на сладкие для сердца темы.

С помощью программы "Одиго" Илья весело задавал картинку "для самовыражения". Там были и человеческие смешные лица, и морды животных, и символы-маски смерти, цветка… Выбирай по своему усмотрению. Можно указать данные о себе: профессию, увлечения.

У Ильи в "общалке" стояла профессия: "писатель".

И вдруг неожиданно непонятно от кого ему пришло сообщение: "Привет, бумагомаратель!" И картинка, обозначающая посланника: морда льва. Почему незнакомец изобразил себя львом? В смысле — крут, как лев? А может, его просто зовут Лева? Или Лев по гороскопу?

Илюша подумал с минуту и ответил: "Привет, козел!"

На том конце застыло трехминутное ошарашенное замешательство. Потом прибежал ответ от незнакомца, отождествлявшего себя со львом: "Гр-р-рубиян ты, однако! Ладно, не сердись! Я тебя спутал с одним моим знакомым и подумал: ну ты и выпендриваешься, себя решил в писатели записать, приколист!"

Илья обожал эти милые, ни к чему не обязывающие шуточки. Ночные забавы…

Потом он увидел на сайте знакомств объявление девушки, указавшей среди своих увлечений секс, наркотики и рок-н-ролл. А в графе "мечта": "выйти замуж за колумбийского наркобарона".

По примеру бойкой мечтательной девицы Илья тоже решил немедленно выпендриться и эпатировать Интернетовскую публику. Набросал объявление, где четко обозначил личные пристрастия: "алкоголь, друзья, прогулки". И в графе "мечта": "жениться на директорше завода спиртных напитков".

Через неделю в ответ на его объявление пришла анонимка. С такими стихами:

       Когда-нибудь вы все поймете,
       Что было счастьем, что грехом,
       И правильно ли вы живете,
       В чем повезло и что потом.
       Вы вдруг, проснувшись среди ночи,
       Почувствуете пустоту,
       Вам жизнь покажется короче
       И дальше жить невмоготу.
       Вы просто так опять прочтете
       Вам посвященные стихи,
       И, может быть, тогда поймете,
       В чем было счастье, в чем грехи.

Стихотворение Илье понравилось. Куда лучше, чем у его прославленного именитого папаши! Он немного подумал и переслал стихи девице, тоскующей по наркобарону. Результат его воспитательной работы в Интернете ему остался неизвестным, но Илюша был доволен.

Правда, после бессонных ночей утрами он никак не мог проснуться, как ни расталкивала его Лидочка и ни орала ему прямо в ухо. Поэтому на лекции в основном ходила она, пока Илья отсыпался. Прогуливая в очередной бессчетный раз учебу, он спал обычно до обеда, валяясь навзничь на кроватке и вольно дыша во сне ребристой грудкой.

Начались систематические прогулы, первая сессия прошла с большим трудом…

— У тебя голова не болит от твоего компьютера? — спрашивала Лидочка.

— У меня голова болит не от компьютера, а от людей, — привычно отзывался Илья.

Потом он увлекся шахматами, накупил себе дисков с играми и важно восседал за монитором, глядя близорукими быстрыми глазами в мерцающий экран и устраивая компу гамбит.

Это был интересный эксперимент в плане исследования психологии компьютера. Играя с ним в шахматы, Илюша хотел создать такую позицию, чтобы поставить под удар свою фигуру, но чтобы одновременно пропадала и фигура противника, и посмотреть: съест компьютер в таком случае злосчастную фигуру или нет?

— Ну, съешь или не съешь? — спросил весело Илья.

Компьютер съел. Илья довольно заулыбался:

— Молодец!

И ответно слопал фигуру компьютера, радуясь, что он, человече, превзошел психологию ЭВМ, и чувствуя себя несравнимо выше машины. Отца с его рассуждениями о разуме Илюша не вспоминал.

В комнате он смастерил электрический звонок. Но только вместо звона при нажатии на кнопку бесшумно загоралась мигающая лампочка-маяк. А на столе у него лежали гигантские мотки тонюсенькой медной рыжей проволоки и старые металлические коробочки с магнитными стрелками. Илья самозабвенно, с удовольствием, высунув язык и прищурив глазки, часами копался в них отверткой.

Он перестал стричься и отрастил длинный хвост, как у всех хакеров. Маленький, проворный, как мышь-брюнет, он часто сравнивал себя с мышкой — его аналогом в мире животных.

— Я - мышь, — говорил он. — Да, мышь! Маленький и очень быстрый зверек с длинным хвостиком и вытянутым носом.

И приплюсовывал сюда мышь компьютерную.

За окном застывали его бессонные ночи, одна за другой. Уставая, Илья оглядывал комнату, вытянутую в длину и узкую в ширину. Здесь никогда не закрывалась форточка и, оставаясь в неподвижности, зарастала пылью и паутиной. Со стены смотрел привезенный из Краснодара календарь с куполами и переливающимися на солнце крестами, хотя Илья не особо тянулся к непознанному миру веры предков, критично считая себя не таким глубоким человеком. Мирно сопела Лидочка.

В нем появилось нечто от Плюшкина. Всюду валялись ненужные предметы. Пылилась груда огромных бутылок от джин-тоника, лежали старые платы от приемников, магнитные катушки — следы упражнений Ильи в технике.

Он быстро понял, что так недолго вылететь из института. Но денег на жизнь не хватало. Мать помочь почти не могла, только какие-то крохи. Лидочка с родителями была в очень напряженных отношениях. Так что из Дубны им тоже почти ничего не перепадало. Ходили они всю зиму в легких демисезонных пальтишках. В институте их, как всех студентов, кормили бесплатно — огромная радость и подспорье, спасибо ректору. Но вечерами и по субботам и воскресеньям, когда занятий не было, очень хотелось есть…

Илья попробовал устроиться на работу наладчиком компьютеров в организацию с военным уклоном. Протекцию составил один из охранников общежития, пожалевший отощавших студентов.

Кадровик — офицер ФСБ в отставке — по долгу службы начал настойчиво проверять Охлынина "на вшивость":

— Молодой человек, а на что вы у нас рассчитываете? Долго ли будете здесь работать? Думаете у нас сделать карьеру? Это сложно.

Илья почему-то решил показать остроумие и тем кадровика купить:

— Ну, один из ваших тоже начинал офицером ФСБ, а дошел даже до президента страны!

Но кадровик юмора не понимал, счел реплику за нахальство и на работу Илью не взял.

Весеннюю сессию Илюша не сдал. Надвигались беспросветность и настоящая нищета…

18

После одной из очередных встреч великого поэта Охлынина с читателями к нему подошла молодая светловолосая женщина. Улыбнулась… Что-то знакомое мелькнуло в ее улыбке…

— Вадик, ты меня еще не забыл?

Он напряженно силился вспомнить, щуря близорукие глаза.

На редкость фигуристая дама, хорошо одетая и прекрасно державшаяся. Кто это? Откуда? Тайники памяти оставались незыблемыми.

— Я Лена, — сказала женщина. — Ты Краснодар еще помнишь? Нашу редакцию? Свою бедность? Я давно слежу за твоими успехами, читаю твои книги, смотрю выступления по телевизору, слушаю песни…

— Ленка! — обрадовался Вадим. — Откуда ты взялась? Слушай… — он слегка смутился. — Я ведь до сих пор не вернул тебе долг… Уехал и забыл…

…Уезжал он чересчур стремительно, словно боялся не успеть. И панически боялся последнего разговора с Тамарой, как боятся люди выхода на пенсию или приговора суда. Вадим мучился, не зная, что придумать, какие слова лучше подобрать… Ариадна помочь ему не пожелала. Взглянула насмешливо, иронически посоветовала не дрейфить — ты, в конце концов, мужик! С тем Вадим и улетел в родной город Краснодар, чтобы предстать пред ясными очами жены Тамары, ни о чем пока не подозревающей.

На долю большинства женщин обычно падает куда больше горя и страданий, чем на долю мужчин. У них есть силы и возможности проявлять свои способности, действовать, работать, мыслить… Тем и утешаться. Женщины, как правило, остаются на месте, груженные заботами, привязанные к дому и детям. Одни со своей болью и скорбью. Любить, страдать, жертвовать собой — вот что всегда было и остается сутью и уделом женщин.

Вадим боялся первого взгляда Тамары и ее первых слов. Хотя своих первых слов он боялся куда больше. Но глаза женщины, которую он любил так недолго… Да и любил ли вообще?

В самолете он пытался найти какой-то более-менее подходящий вариант объяснения… Но как можно растолковать женщине, что ее бросают?! Что нашлась на свете и лучше, и прекраснее, и умнее?.. И что жена — уже бывшая — теперь мужу не нужна точно так же, как не нужен ее ребенок?.. Нет на свете таких слов, которые могли бы это объяснить… Кроме того, брошенная женщина не верит словам. И ум человеческий плохо переваривает любую правду в чистом виде

Тамара искренне обрадовалась, увидев мужа. Словно успела соскучиться за два дня. И верила она ему безоговорочно. Это терзало Вадима больше всего.

— А Илюшка пробует садиться! — радостно сказала Тамара. — Говорят, еще рано, а он пытается! И ничего с ним поделать нельзя! Такой упрямый!

Она засмеялась. Заглянула мужу в глаза. Удивилась… Запнулась… Растерялась…

— У тебя что-то случилось?

— Да… — пробормотал он. — Мне надо тебе кое-что сказать…

— С институтом нелады?! — всплеснула руками Тамара. — Ну и пусть! Не переживай! Поступишь на следующий год! А если на заочку? Это проще. И мне легче — ты будешь уезжать только на сессии. Какая разница, что окончить? Была бы бумага! Писать ты все равно пишешь.

Она все сказанное им принимала за чистую монету, потому что сама оставалась добра и наивна.

— Тома… — с трудом выдавил из себя Вадим, — я тебя обманул… Институт ни при чем… Да еще слишком рано о нем говорить, творческий конкурс бывает весной… Я летал к женщине…

Жена взглянула недоуменно. Какая женщина? Что за ерунда? Этого не может быть… Так не бывает…

Она еще не знала, как бывает на свете.

В соседней комнате заорал Илюшка.

— Иди! — обрадовался Вадим. — Парень кричит…

Тамара машинально провела рукой по лицу, словно не слышала.

— Подожди… Я ничего не понимаю… Какая женщина?.. Откуда она взялась? Где ты с ней познакомился? Ведь ты летал в Москву в первый раз…

— На вокзале… — пробурчал Вадим.

Тамара вытаращила изумленные глаза:

— На каком вокзале? Она проститутка?! А ты шляешься по вокзалам?! Я тебя поздравляю! Вадим, а как же я?! Как же Илюшка?!

— Он кричит, слышишь? — беспомощно повторил Вадим.

— Ты любишь ее? — вдруг спросила Тамара.

— Мне так кажется… — пробормотал Вадим. — Все произошло неожиданно… Она ехала на юг вместе с матерью… Ты можешь поминать меня лихом, я заслужил.

Тамара встала:

— Собирай вещи и выметайся!

И вышла из комнаты.

Вадим старался не вспоминать свой отъезд, похожий на бегство.

…- На самом деле, — сказала Леночка, — тебе рано или поздно все равно пришлось бы уехать из Краснодара. Что там сидеть сиднем с твоим талантом? Ты теперь известен на весь мир. Илюшку ты видишь? Он часто бывает у тебя?

— Как ты изменилась… — пробормотал Вадим. — Похорошела… Тебя не узнать… А что ты делаешь в Москве?

Он лгал, но немного.

Леночка польщенно усмехнулась:

— Живу, что же еще? Довольно давно. Вышла замуж. У меня две дочки-школьницы. Не работаю.

— Значит, муж выгодный?

Лена вновь плутовато улыбнулась:

— Значит… Догадаться нетрудно. Давай встретимся!

Она предложила это так просто, естественно, как само собой разумеющееся, что Вадим удивился. Хотя он давно ничему не удивлялся и жил своей собственной, спрятанной от Ариадны жизнью. Их связывало прошлое, сильно потускневшее от времени чувство, да общая тайна творчества. Древнее, чарующее и могучее влечение бесследно исчезло. Стерлось, как монета, состарилось и умерло, как умирает все на этой Земле. Сменилось сокровенным равнодушием друг к другу.

Вадим довольно быстро понял, что не любит Ариадну и никогда не любил. Простое вокзальное увлечение — у кого не бывает! — подогретое статусом ее отца… Да и она моментально отрезвела, охладилась, излечилась от своей влюбленности. Хотя иногда Вадим ловил на себе ее чересчур внимательные взгляды и начинал подозревать, что ошибается, Ариадна не остыла до сих пор… И старательно отгонял эту догадку подальше от себя.

Он изменился, вел свободный и разгульный образ жизни. Фанатки окружали его и ловили всюду: на улице, возле машины и здания ЦДЛ, на вечерах, после выступлений и концертов… И отдавались легко и восторженно, очевидно, при этом воображая, что переспали с гением русской поэзии, по таланту равным Блоку или Пастернаку.

В последнее время Ариадна ударилась в модную нынче эзотерику, стала читать Блаватскую и Рерихов, изучать индийскую философию и искать нирвану.

Понаблюдав как-то внимательно за ее занятиями йогой, Вадим вполне справедливо заметил:

— У тебя пока лучше всего получается лишь одна поза — поза трупа!

Ариадна обиделась. Она постоянно твердила о карме и безмерно надоела этим Вадиму.

— Карма, карма! — однажды не выдержал он. — Ты обратила внимание на нехорошее звучание этого слова? Он каркает!

Ариадна махнула на него рукой.

Однажды Инга с любопытством заметила ему без всякого укора:

— Ты всегда так резко и злобно говоришь о женщинах!.. Тогда почему полжизни проводишь возле них?

— Почему, почему… — проворчал Вадим. — Да потому, что они меня интересуют. На редкость привлекательная тема! Врачи наблюдают болезни, а моя клиника — женщины.

— Интерес исследователя? — усмехнулась Инга. — Ведь явно не целителя…

— Пожалуй… Любопытно находить и изучать в них то, что меня от них отталкивает, и то, что к ним притягивает. Наверное, с такой же ненормальной увлеченностью медик принимает яд, чтобы попробовать его свойства.

— И я — одна из твоих подопытных зверюшек… — хмыкнула Инга.

— А ты хотела стать единственной? Извини за прямоту, но этого не удалось добиться ни одной женщине на Земле… Так устроен мир.

Женщины… Вадим часто не мог определить, где притворство и где правда в их словах и поступках. Подружки казались ему вполне искренними, хотя нередко бессознательно и очевидно лгали в разговорах, оставаясь правдивыми, так же неосознанно, в своих ощущениях. Честные и обманчивые одновременно, грубоватые и заботливые, преданные и подлые — они легко безотчетно шли на поводу у своих неуловимых побуждений.

— Если бы мне предложили на выбор прекрасную живую женщину и женщину, написанную Рубенсом, я, безусловно, выбрал бы даму художника, — напыщенно признался Вадим.

Инга расхохоталась:

— Ну, что ты несешь? Где ты вычитал эту мысль? Она не для тебя! Для тебя важно лишь тело, плоть, физиология! Какой там Рубенс! Что бы ты делал с его дамой на полотне? Дрочил с утра до ночи? В промежутках между созданием виршей и песенок о чистой, верной, платонической любви?

Вадим нахмурился. Крыть ему было нечем.

В последние годы он увлекался женщинами с высокой рыночной маркой. Он их покупал, передавал, уступал, одалживал знакомым литераторам и потом беседовал с ними о любовных достоинствах общих девиц, словно о новых критических статьях в "Литературной России". Подойдя к сорокапятилетнему рубежу, Охлынин начал вдруг возбужденно трепетать при виде каждой юбки и терять перед ней голову, как иногда теряет ее дальнобойщик, завидевший дом после месячного рейса. Желание добиться своей цели стало для поэта главным.

Он безошибочно различал любовный настрой каждой женщины, независимо от ее возраста. Начал по-настоящему ценить постель, относиться к ней, как к священной корове, почитать высшей радостью из всех земных благ. И поэтому порой с отвращением ложился на простыни в гостиницах, где приходилось ночевать во время творческих командировок. Чем занимались на этой постели прошлой ночью? Какие людишки здесь валялись? Бр-р…

Теперь весь мир для Охлынина заключался в женщинах. Существовать без них казалось невозможным. И жить на Земле стоило лишь возле них, ради которых горит и светит солнце, ради которых появляется на черном небе луна с единственной целью — придать любви таинственность.

Романтиком поэт не был, несмотря на лирическое песенное творчество. Инга угадала: его волновала исключительно плоть, заставляющая порой безумствовать и совершать странные для его званий и возраста поступки. Поэтому откровенный Леночкин призыв без внимания не остался.

— Где и когда? — деловито спросил Вадим.

И Леночка тотчас протянула ему свою визитку, на обратной стороне которой написала другие, не домашние, адрес и номер телефона, а также день и час встречи. Словно приготовилась заранее, все четко распланировав.

Вадим усмехнулся и кивнул. Ему нравилась женская практичность. А ласковая к нему жизнь продолжала баловать его и радовать.

Когда через два дня Охлынин явился на свидание, Леночка ждала его в праздничном нервном возбуждении. На ее взгляд, она выглядела на редкость сексуально и привлекательно. Махровый синий халат при каждом движении распахивался, демонстрируя то плотную загорелую ногу, то высоко подобранную бюстгальтером грудь. От Леночки невыносимо несло дорогими духами и косметикой. Чересчур завитые волосы разлетались неестественно и смешно.

Вадим спрятал улыбку. Зачем он сюда пришел, стареющий вечный плейбой и неутомимый искатель приключений? На свою седеющую голову… Ведь к Лене его влекла вовсе не трудность победы — а это уже скучно и даже пресно. Просто некая новизна ощущений — неизменный соблазн. Новизна на время. Часто очень короткое.

Прерывисто дыша (где она понахваталась этой пошлости? Разве что в бесконечных телевизионных сериалах!), Лена помогла ему раздеться и повела за собой за руку в спальню. Квартирка была неплохая. "Чья бы это?" — на ходу подумал Вадим.

Он заскучал еще сильнее и начал подозревать самое плохое. И не ошибся в своих предположениях.

Леночка оказалась наивна, как только может быть наивна законная супруга. В спальне она излишне поспешно разделась, молча скользнула в постель и замерла в напряженном трепетном ожидании, отодвинувшись к стенке. Судя по всему, она изменяла мужу впервые и ждала от измены слишком многого. Вадим же был избалован и требователен, поскольку не первый год близко общался с самыми лучшими и безмерно дорогими московскими жрицами любви.

Они совершенно не поняли друг друга. Раздосадованный, неудовлетворенный Вадим злился и проклинал свою любознательность.

Бывшая секретарша, ныне мать солидного семейства, очевидно, задумала отдаваться спокойно, не роняя достоинства. Она считала это правильным и естественным. Но в то же время сочетала ложную сдержанность с какой-то тоже неумелой, наигранной страстностью, обнимала поэта с таким сосредоточенным видом, что только смешила и раздражала его, напоминая даму, на старости лет вдруг взявшуюся изучать азы музыкальной грамоты.

Леночка умышленно затянула поцелуй, сменившийся внезапным взрывом двух тел, бурным их сплетением, чересчур поспешным, а потому бездарным, полуживотным соединением… Потом Вадим, разочарованный, даже взбешенный, пробуя не выдать себя и не обидеть случайную подругу, изображал нежность и не разжимал объятий до тех пор, пока ему не надоело. Он вспоминал продажных умелых девок и грустил. Во время короткой близости они с Леночкой ничего не сказали друг другу. Ну и что с того, что она отдалась без колебаний? Подумаешь, подарок! Скованная, холодноватая, не умеющая наслаждаться ласками, не способная их усиливать, подогревать и затягивать… Быстрое, странное, полунебрежное и низменное утоление желания… Даже купленные девочки не способны так падать… Они никогда не оставляют любовь несжатой, как некрасовскую осеннюю полоску ржи…

Но Леночка ничего не заметила. Казалось, что она в полном восторге от своего дурацкого и бездарного прегрешения. И она явно собиралась грешить дальше, с удовольствием свалившись с вершин семейной невинности.

"Кто у этой курицы муж, — печально размышлял Вадим, — если он за столько лет не выучил жену, что надо делать в постели? Что за дуб дубом и для чего ему эти тупые отношения? Эта несуразная близость? Или он всерьез думает, что женщина создана и послана в этот мир только для материнства и для кухни?"

— Когда мы снова увидимся? — прошептала Леночка, нежно отводя со лба поэта волосы и целуя его в висок.

Вадима едва не выругался, до того у нее это вышло манерно и неестественно.

— Я позвоню, — отозвался он. — Но ты мне звонить не пробуй: жена целый день дома и всегда берет трубку.

Вадим ликовал. Это неслыханная удача, что Ариадна его так караулит и охраняет.

— А у меня муж целый день на работе, — радостно откликнулась Леночка. — Дочки часов до трех в школе. Самое удобное — звонить с утра.

— Договорились! — Вадим тоже по возможности ласково поцеловал ее в лоб — вернул должок! — и стал одеваться. — Извини, пора…

Она серьезно кивнула с глубокомысленным видом:

— Да, конечно, я все понимаю… Я буду ждать!

"И очень долго, — мысленно добавил Вадим. — Вероятно, всю оставшуюся жизнь. Жди, дорогая, на здоровье!"

— Ты знаешь, Вадик, — пролепетала Леночка, — женщина может глубоко полюбить, только побывав замужем. Для настоящей любви ей надо созреть, узнав все виды близости и все радости-неприятности семейной жизни…

Вадим едва не расхохотался ей в лицо. Интересно, какие виды близости она имеет в виду?..

На следующий день, сидя в ресторане ЦДЛ напротив Инги, он с удовольствием пересказывал ей эту историю. Инга посмеивалась, потягивая через трубочку коктейль. Она обожала их тянуть, и Вадим, изучив все ее пристрастия, уже не спрашивая, заказывал для нее сразу несколько коктейлей.

Впервые он именно здесь увидел Ингу. С каким-то длинным худым типом. Когда тип удалился, очевидно, в туалет, Вадим подсел к Инге и положил возле нее записку. Инга усмехнулась и сунула ее в сумочку. Через день они встретились в ЦДЛ по четко сформулированному в записке предложению Вадима.

Инга была красавица по профессии — никакой другой ей не требовалось по жизни — и настоящая женщина. Что это такое, Вадим объяснить бы не сумел, все лишь на уровне подсознания. В голову лезли банальности, стандарты из любовных романов позапрошлого века, что-то о сладостном опьянении, страшном возбуждении нервов, ненатуральных и по-настоящему выдержанных в подвалах винах…

При взгляде на Ингу мужиков начинало лихорадить, как гончих на охоте. Так обычно загорается аппетит при виде щедро сервированного стола, призванного спровоцировать дикое чувство голода.

В тот вечер Вадим удивительно долго держал ее руку, с беспокойством думая о том, как перейти к активным действиям. Он почти никогда не терялся, но Инга пугала и сбивала с толку своим бойким и насмешливым язычком. Странно, но поэт, всегда наглый и развязный, боялся показаться ей слишком робким или, наоборот, чересчур откровенным, опасался сделать неверный шаг, промедлить или поторопиться. Инга подкупила его еще тем, что оказалась неглупой и отнюдь не пошлой, как обычные легкие девицы. Хотя была из их породы. Но дорогая и роскошная.

19

— Значит, ты в Анапе ничего не понял?

Григорий закурил. В последнее время он курил все больше и больше, прикуривал одну сигарету от другой и стал баловаться авиационным спиртом. Эти пристрастия укрепились после одной из драк в самом начале карьеры Малышева — владельца частного сыскного бюро. Тогда он был очень молод, беспредельно нахален и неопытен, и одна выслеженная им дама решила отомстить. Ее муж, видный предприниматель, имевший три квартиры в Москве и две в Питере, два джипа и тойоту, два кирпичных коттеджа — в Баковке и Завидово, ну, остальное по мелочам, подал на развод. А даме вовсе не мечталось терять такого богатенького супруга-спонсора.

И однажды мрачноватым сырым ноябрьским утром Малышева, когда он был без машины, подкараулили неподалеку от офиса трое молодчиков в масках, ловко воспользовались преимуществом неожиданного появления и серым рассветом и попытались с наскоку свалить Григория с ног. Пока он сориентировался и вступил в битву, один из бугаев напрочь выкрошил ему армейскими тяжелыми ботинками передние верхние зубы, а другой сломал нос.

Малышев никогда никому не рассказывал — он вообще был не из откровенных — почему в то хмурое утро оказался без машины и далеко не столь ловок, как обычно.

Накануне вечером он довольно прилично нализался в одиночку в своем кабинете. Какая-то непрошеная и незваная тоска одолела его нежданно-негаданно… В последнее время она нападала нередко. Но чем больше Григорий заливал ее водкой, тем навязчивее и настырнее она становилась, являясь все чаще.

Он заснул в автобусе и заехал на другой конец города. Проснулся на конечной, вышел — один среди глухого снежного островка на ветру и морозце. На черном высоком небе едва тлели две крохотные звезды, тоже сжавшиеся от холода. Подошли две девицы сомнительного вида и прочирикали нежно:

— Дядечка, пошли с нами — отогреем!

Григорию было одиноко и зябко. И он пошел. Оказалось — местные проститутки районного масштаба. Хорошие девочки, ласковые… Согрели его чайком и водочкой, обслужили по полной программе. Он и дальше повадился навещать их тайком от всех. Долго боялся подцепить от них какую-нибудь гадость, но расстаться никак не мог. Один раз расплатился с ними материнскими серьгами. Почему ему это вдруг пришло в голову? Мать плакала, жалела серьги, они у нее, такие дорогие, были единственные…

Но это позже. А в то утро, кое-как отбившись, Малышев поплелся в агентство. Он ввалился в офис с трудом, но со смехом, поскольку, в конце концов, ему чудом удалось справиться с тремя бугаями — помогла выучка школы ФСБ, не зря он туда так рвался! Любочка, увидев его, окровавленного, встала со стула, помертвела хорошеньким личиком и вдруг громко, монотонно, на одной тягучей ноте завыла, как истошно воют в деревнях бабы на похоронах.

Подчиненные обомлели.

— Все замолчали и перестали причитать! Точка! — скомандовал Григорий. — Где там наша аптечка?

Любочка притихла и бросилась к шкафу, но на полдороге остановилась и крикнула:

— Я вызову "скорую"!

— Ну, это обязательно! Куда же без нее? — ухмыльнулся Малышев разбитыми губами. — И заодно, пожалуйста, милицию!

Люба заревела в голос.

— Что вы сидите, как приклеенные, типа Джеймсы Бонды?! — гаркнул на сотрудников Григорий. — Любе — валерьянки, а мне — йоду! А потом машину и в травмопункт! Снимок морды надо сделать. И пальцы вон покалечены.

Нос сросся на зависть всем врагам, а зубы, конечно, новые не выросли, пришлось вставлять. Зато позже Малышев с удовольствием травил байки подчиненным:

— Мне сделали съемный мост, но я его носить не могу. Только надену — тянет на рвоту.

Зубы ему поставили на штифтах, и всего три. Остальные уцелели.

— Тебя потому мутит, что у тебя организм токсикозный! — однажды серьезно заявил Никоша.

Шеф вытаращил глаза:

— Как у беременной бабы, что ли?

— Почти, — невозмутимо кивнул Николай. — Ты давно отравился никотином и спиртом. А от курева знаешь чего бывает? Самый настоящий рак!

— Чего бывает?! — грозно приподнялся со стула босс. — Ты говори, Колян, да не забывайся! Предсказатель! Прорицатель хренов!

Никоша притворился, что испугался, и замахал руками:

— Шуток не понимаешь? Чего ты паникуешь? Ну, сблевал разок-другой по пьяни! Велика важность! А психуешь так, будто и впрямь раком заболел!

Малышев погрозил ему кулаком, и Никоша с громким хохотом выкатился из кабинета. Но вечером заглянул к начальнику с лукавой физиономией:

— Привет, шеф! Видишь — тебя опять смешали с говном!

— Что?! — грозно спросил Григорий. — Ну, и надоел ты, Колян! Как чирей на заднице!

Хитрый Никоша сделал вид, что ничего не услышал:

— Объясняю тебе, шеф, как туповатому! У тебя инициалы Г. В. Вот, смотри, письмишко пришло, адресованное "Малышеву Г. В.". Геве — говно, Малышев — говно!

— Катись, идиот! — гавкнул Григорий. — И к Любке больше не приставай!

— Да ладно, что она, тобой купленная? — ласково промурлыкал Никоша. — А тут ко мне на улице подошла вчера одна шлюха мордастенькая и стала жаловаться на жизнь. В словах спьяну путается. Говорит, ихний этот, как его, спонсор… Задумалась. Нет, не спонсор, а сутенер, точно, вспомнила, наконец! Так вот он их заставляет за сутки работать с шестьюдесятью клиентами и учит только сосать! Они жалуются: ни в писку, ни в попку, а лишь сосать! И в сутки — по шестьдесят клиентов! Представляешь, шеф, какая у них жуткая жизнь? Жалко девок, правда? Ни за что пропадают!

— Вон! — заорал Григорий.

Никоша заржал и исчез, тихо и бережно закрыв за собой дверь.

После того нападения Малышев стал более осмотрительным и часто автоматически проводил по еле заметному шраму на носу. Словно проверял, на месте ли памятный след. Забавно, точно так же почему-то делал Илья…

— Я слишком быстро уехал, — виновато признался он. — Но я не мог больше там быть. Мне надо было учиться…

— Я что, высказывал претензии? — хмыкнул Малышев. — Твоя личная кузина, в конце концов… А следующим летом она приехала в Москву поступать в университет?

— Да, — кивнул Илья. — Свалилась мне на голову, поскольку я сам тогда не знал, что делать и куда податься…

Он до того замучился и устал, что даже забыл о приезде Инги. Они практически не переписывались, писали в основном мать и изредка тетка, к письмам которой делали коротенькие приписки дядька и сестра.

Письма все до одного были подозрительно ровные, гладкие, как озерная поверхность, оптимистичные… Все у них хорошо, даже отлично. Дела идут на лад, никто не болеет, Инга работает в газете, очень довольна… Тетке полегчело, получшало с позвоночником…

"С чего бы это вдруг? — недоверчиво, скептически хмыкал Илья. — У матери тоже все в полном порядке. Ну и дела… Какой там порядок, если она, выбиваясь из последних сил, сумела прислать мне денег лишь на самую плохонькую и дешевую куртку на всем Черкизовском рынке…"

Сколько себя помнил Илья, ему постоянно хотелось есть. Дары и подношения доброй соседки быстро закончились, потому что Илюшка вырос, тискать себя не позволял ни на каких, даже самых выгодных условиях (он считал это унизительным), а потом начал хулиганить, разбивать окна мячом, драться с окрестными парнями…

Он заявлялся домой грязный, всклокоченный, часто в рваных штанах и рубахе, с синяками и кровоподтеками на коленях, ссадинами на локтях и фонарями под глазами. Мать голосила и плакала, а толстая добрая бездетная соседка мучительно тосковала по тому розово-белому, как пастила, бутузу, которым был Илюша лет десять-двенадцать назад, и ужасалась, в какое чудище превратилось глазастенькое бэби, пахнущее молоком… Но обратного хода не придумали, и соседке приходилось переживать в одиночку и кормить вкусными и сытными обедами своего равнодушного ко всему на свете, кроме обувных колодок, мужа. От него несло кожей и еще какой-то дрянью, необходимой в сапожном ремесле, с улицы доносились пронзительные детские голоса, за стеной что-то бубнил зачем-то выросший Илюша, очевидно, готовил уроки… И сердце его былой спонсорши начинало болеть по-настоящему…

Несмотря на нехорошую привычку к голоду и непрерывно сосущий желудок, Илья работать за компьютером не переставал, делая именно на него основную жизненную ставку. Начал он с сайтов знакомых ему людей, например, великого поэта Охлынина, а потом, натренировавшись и увлекшись, пошел портить и взламывать все подряд, какие получалось. Ему доставляло немалое наслаждение напакостить людям, здорово потрепать нервы, заставить беситься и тратить деньги на мастеров и защиты… А не надо быть лопухами! В основном все сами виноваты в том, что разрешали слишком легко проникнуть на свои серверы, часто даже оставляя открытыми пароли. За свое ротозейство нужно расплачиваться!

Лидочка сидела с поджатыми ножками на кровати и привычно перелистывала журналы, презрительно выпятив нижнюю губу.

Потом Илья придумал себе новое развлечение — составил для компьютера программу "Автоматическое создание романов". Он вводил в компьютер весь алфавит, давал задание перемешать буквы и составить слоги. Что в результате выходило? "Роман" страниц на пятнадцать по такому образцу: "укенол мит лод в савдит йцфыч и щитдье е нееолдж кенен геуосмить…"

Лидочка смеялась и круглой толстой пяточкой щекотала Илюшу в низу живота.

Для чего понадобилась Илье эта дурацкая программа? Он объяснял новое увлечение так: "Изучаю подобным образом флюктуацию как явление". А еще пытался выискать: вдруг получилось что-нибудь с более-менее приемлемым смыслом? И нашел! Среди ахинеи на двадцати страницах обнаружил случайно получившееся сочетание: "я ем чипс". Как же он ликовал!

— Вот дурачок! — фыркала Лидочка.

Он никогда на нее не обижался.

На лето, после сессии, Лидочка предложила съездить в Дубну к ее родителям. Недели на две. Сколько они сумеют выдержать друг друга.

Илья насторожился. Знакомство с потенциальными тестем и тещей ему вовсе не улыбалось. Но Лидочка, без труда разгадав его тревоги и настроения, постаралась успокоить:

— Я сама с предками рядом долго не выдерживаю. А выходить за тебя замуж… Ты прости, Ил, но какой из тебя муж? Ты пока, самолетик, годишься только на ночь.

Илья одновременно и обрадовался, и оскорбился.

— Да, — проворчал он, — нынче любая деваха мечтает о муже с мордой Алена Делона, фигурой Шварценнегера, кошельком Форда и интеллектом Эйнштейна.

Лидочка хихикнула.

Но недоверчивый и подозрительный от природы Илья поверил Молекуле не до конца. Он жил с неизменной излишней настороженностью, на каждом шагу опасаясь трений и обид. По неопытности Илюша не понимал, что в основном все человеческие обиды объясняются просто — ни один человек не переносит в окружающих характерных черт и особенностей, несвойственных ему самому. Правдивые не выносят вранья, застенчивые — наглости, смелые — робости.

Илья собирался летом проведать мать и поэтому предложил подруге сначала съездить в Дубну, а потом — в Краснодар. Лидочка весело согласилась.

И тут Илюша вспомнил о сестре… Точнее, ему о ней напомнила телеграмма дядьки, сообщившего, что Инга вылетает в Москву в конце июня. Планирует поступать на журфак МГУ. У нее немало публикаций в местной газете и уже кое-какой опыт работы в редакции.

Илья схватился за голову. Кузина в его нынешние планы никак не входила.

— Что будем делать? — на всякий случай справился он у Лидочки.

— Плевать! — флегматично отозвалась подруга.

— А плевать откуда — из Дубны или из Краснодара?

— Сначала отсюда, а потом оттуда. Твоя сестрица прекрасно сдаст экзамены и без тебя. Ты же ей шпаргалки писать не собираешься! А к сентябрю, самолетик, мы вернемся, и вы сольетесь в братски-сестринских объятьях! Ага?

На том и порешили.

Ничего не сообщив родственникам, Илья, завалив почти всю сессию, уехал в Дубну.

Родители Лиды, физики, даже в выходные пропадали на работе допоздна.

— Я тебя предупреждала! — меланхолично сказала Лидочка.

Они были предоставлены сами себе и наслаждались свободой недели две. Но потом им надоело точно так же, как в общежитии, варить себе макароны и пельмени и жевать готовые завтраки.

Чистый зеленый городок, почти со всех сторон окруженный водой, очень понравился Илье. Почти как все приволжские города, Дубна была приветливой и мирной, безмятежно и спокойно живущей.

— А зачем ты отсюда уехала? — спросил Илья Лидочку. — Здесь так хорошо!

Лидочка скривилась и презрительно выпятила пухлые яркие губки.

— А ты зачем? — хитро спросила она.

— Но Дубна и Краснодар такие разные… — задумчиво сказал Илья.

— Зато мы с тобой такие одинаковые, — разумно возразила Лидочка.

В первый день приезда светило яркое солнце. Оно освещало приплясывающую и кувыркающуюся в солнечных зайчиках Лидочку. Она нарядилась в свой излюбленный джинсовый расклешенный сарафанчик до колен и черные туфли с ремешками и широкими каблучищами.

Илья взял ее за руку и помчался с нею по зеленому холму. Они долго бежали вдвоем в никуда, потом дружно засмеялись, остановились, и Илья сфотографировал Лидочку. Свою милую Молекулу с надутыми капризными губками. Еще он снял ее, сидящую по-турецки в остове брошенного, насквозь проржавевшего автомобиля. Может, кто-то угнал эту машину и разобрал ночью на запчасти? Остался один кузов и врос в землю.

Они долго шли без всякой цели, пока не добрели до сгущающегося леска, куда уходила дорожка. Они зашагали по ней, спускаясь вниз, в густые заросли. Их обступили тонкие стволы деревьев, сюда не долетал ветерок, и воздух был противно-теплым. Деревья стояли плотно, не пропуская солнце, вместо травы — коричневая сыпковатая землица. Влажные заросли становились гуще. С наклонившихся веток свисали крупные мокрые и приятно холодные листы, как с лиан в экзотических джунглях. Неожиданно захлюпала вода.

Илья остановился и деловито сбросил парусиновые туфли, рассовав их по карманам. Лидочка храбро пошла на разведку, расставив руки. Она не знала этих мест. Вдруг чмокнула илистая земля. Лидочка ойкнула. Она стояла до половины голеней в воде, покрывшей все пространство среди деревьев. Они росли словно из воды — натянутой пленки между стволами. Корни тянулись по глади, кое-где испорченной цветущими кувшинками. Лидочка сделала пару шагов, приподняв сарафанчик.

— Я хочу купаться, — надула она губки. — Куда ты меня завел? Здесь неприятно.

— Похоже, это — местная лесная лужа, широкая и мелкая, — заметил Илья. — Вода течет из земли и стоит здесь годами. Надо взять направо. Там сухо.

Он подумал, что они забрели сюда совсем не случайно, в этом — какой-то тайный смысл, но угадывать не стал.

Они затопали вверх по песчаной тропке и выбрались к расступившимся кустам. Безлюдно… Слева лежало болотце, похожее на лужайку. Впереди начинались безбрежные водные просторы.

Ветер играл травой и гнал рябь по реке, зажатой в замкнутом изгибистом русле с резко очерченными берегами. "Прорезанная река, — усмехнулся про себя Илья. — Как протаявшая в московском зимнем льду черная дыра. Земля обрывается — и начинается глубокая вода".

Лидочка задумчиво пятилась от ветра, мерно перебирая крепенькими ножками. Потом остановилась и рассеянно стащила через голову сарафан. Скинула туфли и помчалась к краю берега. Постояла на обрыве, подняв руки. В этот момент, словно призванное ею, выглянуло солнце, осветив ее фигурку. И тогда Лидочка подпрыгнула и бросилась в воду.

Илья неторопливо отложил брюки на траву, аккуратно свернул сверху белую рубашку и неторопливо направился следом за Молекулой, осторожно проверяя путь большим пальцем правой ноги. Пятки холодила мягкая скользковатая глина.

Поплескавшись и побрызгавшись, Илья прошлепал по песчаному дну и быстро выбрался на берег. Лидочка вылезла следом и прижалась к Илье мокрым, скользким и холодным телом. И Илюша вдруг подумал, что чересчур привязался к этой девочке с капризным ртом…

Он лег на спину на прибрежную траву, положив голову на сцепленные руки. Мягкая Лидочка уселась по-турецки, обсыхая.

— Родной дом, ага… — вдруг сказала она. — Даже вспоминать о нем не хочется…

Илья тоже представил родной город. Вернуться бы туда навсегда… Каждый день видеть мать, ходить на рынок, смотреть на вечернюю зорьку… Да вот беда: кроме этого, ему больше нечего там делать. А Москва намазана медом. Его густой слой лежит на небоскребах Нового Арбата, где вечером, как мрачные монстры, горят красными глазками темные крыши. Кремлевские башни сделаны из красного торта и посыпаны сахаром.

Илья обернулся и посмотрел на восседающую в позе восточных мудрецов Лидочку. Тихую и малахольную.

Ее отец, умный человек, мог бы, наверное, стать выдающимся. Но не удалось. Он упустил свое время и теперь безутешно страдал от неудач и невезения. Терзания превратились в основу и содержание его жизни. Кроме работы, конечно.

Он грустил и тосковал, что молодость промелькнула, как скорый поезд, приближается старость, а он не сделал ничего, что сделали другие, ничего не добился в науке. И нет у него ни глубоких привязанностей, ни опоры, ни родной души, потому что жена тоже погружена в себя, а единственная дочь Лидия — девушка ветреная, шатающаяся по свету, как футбольный мяч по полю… Да и настоящих друзей у него тоже нет.

В углах его рта четко обозначились морщины, и он, заприметив их, вдруг сразу ощутил себя настоящим стариком. Ему тотчас показалось, что его волосы моментально поредели, и под ними уже просвечивает желтый отвратительный череп. Живот якобы вырос и обвис, мышцы рук и ног одрябли…

Лидочка отца презирала, равно как и мать. Не понимала и никогда не пыталась понять. Ее словно вышвырнуло какой-то странной силой, неведомым ветром на широкие просторы Земли из глубин и тишины семьи и понесло вперед, все дальше и дальше.

— Ветер… — повторял отец. — Это все ветер. Мы его словно не видим и замечаем лишь тогда, когда он валит людей с ног, с корнем вырывает деревья, высоко поднимает волны, бросает на рифы корабли, свистит и стонет… Ни один враг не требует от нас такой выносливости, прозорливости и могучего противостояния, как ветер. Он властелин жизни, его нельзя укротить. Хотя можно спастись бегством и даже дождаться его милостей.

Однажды вечером Илья решил развлечь Лидочкиных родителей, недавно вернувшихся со службы. Он захихикал звонким колокольчиком, а затем поведал историю, случившуюся недавно на семинарском занятии в Литинституте.

Там обсуждали рассказ Охлынина. Все высказывали свои точки зрения, и, в конце концов, мнения слушателей разделились пополам. Одни полагали, что автор для своего рассказа много взял из Борхеса. Другие утверждали, что Борхес вряд ли, скорее, на Илью оказал сильное влияние Альбер Камю. Руководитель молча внимательно слушал. А затем, как обычно, мудро резюмируя и оканчивая семинар, начал с вопроса:

— А теперь скажите нам, Илья, чьи произведения оказали на вас большее влияние при создании рассказа — Борхеса или Камю?

На что Илья, склонив на грудь голову и смущенно улыбнувшись, ответил:

— Дело в том, что я еще не открывал книг ни того, и ни другого… Но я их обязательно прочту.

Лидочкина мать вздохнула, а отец посмотрел на Илюшу с жалостью. Молекула презрительно пожала плечами и выпятила нижнюю губку. Илья не угодил ее предкам, она так и знала!

Загрустив в Дубне, Илья позвонил матери. Она обрадовалась и сразу начала кричать в трубку, будто сын глухой, чтобы он немедленно приезжал. Она соскучилась и давно его ждет.

— Я приеду не один, — поставил ее в известность Илья.

— Твоему приятелю всегда найдется у нас место! — радостно отозвалась мать. — Он с тобой учится?

— Она, — поправил Илюша. — Это девушка.

Мать запнулась:

— А-а… ну, хорошо… Приезжайте. Когда ты собираешься лететь?

— Сегодня поеду за билетами. Куплю — позвоню еще раз.

— А как там Инга? — вдруг не вовремя вспомнила мать. — У нее все в порядке? Сдает экзамены? Толя давно мне не звонил…

— Инга?.. Инга… — невразумительно пробормотал Илья. — Тебя очень плохо слышно… Помехи на линии… Инга в порядке. Я позвоню! — и облегченно повесил трубку.

Они улетели на следующий день и провели почти месяц, ни о чем не думая, не вспоминая и не печалясь. Через пять дней уехали в Анапу, где дядька с теткой встретили их на редкость радушно, хотя Илья очень опасался, что сестрица на него наябедничает: дескать, помчался отдыхать, бросил ее одну в Москве… Ничего, пусть привыкает к трудностям! Все так начинают. Да и когда Илье отдыхать, как не летом?..

— Самолетик, ты ведь не обязан возиться со взрослой девахой! — резонно замечала Лидочка, с удовольствием прогревая на жарком солнышке свои крутые бока. — И вообще, чем ты можешь ей там помочь?

Она догадывалась, что совесть периодически покусывает Илью, и пыталась как-то смазать эти болезненные укусы.

Илья не знал, что сказала Инга родителям, но те вроде бы никаких претензий к нему не имели, упреков не высказывали и, в соответствии с провинциальными и патриархальными традициями принимали Лидочку как невесту Ильи, хотя тактично о дне свадьбы не спрашивали.

Потом из Москвы позвонила счастливая Инга, задыхаясь от восторга, сообщила, что поступила на журфак и завтра прилетит отдохнуть до сентября. Передавала привет Илье и незнакомой ей пока Лидочке.

— Ну, вот видишь? Я ведь говорила! — выпятив нижнюю толстую губку, сказала довольная Лидочка. — Все замечательно! А ты переживал!

Илюша обнял Молекулу и впервые подумал, что, кажется, потихоньку привыкает жить ее мыслями и ими руководствоваться. И это плохо… Или, наоборот, хорошо?..

Прилетела торжествующая ликующая Инга. Весь вечер делилась впечатлениями о Москве и об университете. Все слушали внимательно, только Лидочка презрительно кривилась и морщилась.

Потом Инга повернулась к Илье и нежно прочирикала:

— Привидение, ты, по-моему, слишком вошел в его образ!

— А ты похорошела! — ответил ей Илья.

И все засмеялись.

— У тебя чересчур красивая сестра, — сказала Илье позже Лидочка. — Прямо до неприличия!

— Да! — гордо согласился он. — А разве это плохо? Ты словно упрекнула ее в этом!

— Если чего-нибудь чересчур — это всегда плохо! — заявила Лидочка. — Все должно быть в меру и в своих границах! Ага?

Они втроем провели две дивных августовских недели. Плавали, загорали, болтались по городу… Один раз Илья попытался вспомнить Павла, но Инга резко его прервала…

…- Значит, ты в Анапе ничего не понял? — повторил Малышев. — А фотография есть?

Илья достал из сумки и положил перед Григорием фотоснимок сестры. Она смеялась в объектив, длиннобровая, ясная, с ямочками на щеках…

— Инга… — прошептал Григорий.

— Ну да, я же говорил, как ее зовут… — удивился Илья. — Ты что, знал ее? Имя довольно редкое…

— Инга… — повторил Малышев и сильно стукнул кулаком по столу.

Испуганно звякнули, переполошившись, кофейные чашечки. Григорий посмотрел в окно. Каждый раз появляется очень гнетущее и неприятное чувство от этих проклятых стеклопакетов… Видишь перед собой проспект с колоннами машин — и полное безмолвие, ни единого звука… Создается впечатление какого-то миража, заколдованного царства, и все это никак не вяжется, режет сознание…

Григорий встал, тяжеловато ступая, подошел к двери и распахнул ее.

— Любаша, сделай нам, пожалуйста, еще кофейку! — ласково попросил он. — У тебя это так славно и вкусно получается… И беги домой. А то я всегда беспокоюсь, когда ты возвращаешься поздно и одна.

20

Молодого волка звали Алексеем. Приятели называли его Лехой.

Они с Ингой провели три недели. Потом Леха уехал в Москву.

За это время Инга отлично поняла, что ей в принципе совершенно все равно, с кем спать: с Павлом, с Алексеем или с кем-то другим. Был бы мужик… Вот без него ей придется туго, одна она уже больше жить не сумеет… Значит, Леха уедет, и ей придется предстоит срочно искать ему замену.

На мгновение ей стало страшно. Неужели она теперь обречена все время искать себе нового парня?! Ей нужно срочно выйти замуж, это единственный выход из ее почти безнадежного положения. "Я не женщина, я шлюха", — печально думала она. Странно, но эта мысль ее огорчала не особенно. Инге казалось, что в этом — ее своеобразие, ее шарм, достоинство и высшая привлекательность. Что она способна на то, на что не способно множество женщин, плачущих по поводу своей фригидности. Ее отметили, выделили среди других… И прекрасно. Она не задумывалась о том, что это была за отметка.

С Лехой все происходило примерно так же, как и с Павлом. То же теплое, безразлично-ласковое море, готовое каждого и понежить, и покачать на волнах, и точно так же невозмутимо и безмятежно утопить… Те же самые кусты и деревья, охотно скрывавшие от любопытных нескромных взоров наглую парочку влюбленных… Тот же самый поздневечерний, обезлюдевший и остывающий от дневной жары пляж, на теплый песок которого молодой волк властно, мягким сильным прикосновением ладони бросал Ингу и тотчас жадно ложился на нее, наспех срывая эфемерные летние одежки… И начиналось приторно-сладкое, упоительное безумие, когда два тела хорошо понимали, как им плохо в одиночку и пытались получить от партнера максимум наслаждения, отыскать что-то необычное, еще неведомое… Двое расходовали на это все свои довольно большие по молодости запасы сил, бездумно расшвыривались ими, уверенные, что нет на Земле ничего чудеснее слияния на влажном, потихоньку остывающем песке…

Они готовы были не отлипать друг от друга сутками. К сожалению, это не получалось.

— Ну, ты и шлюха! — однажды отвалившись от Инги, прокомментировал Леха. — Настоящая блядища в натуральную величину! Только пока бесплатная. Скажешь, нет?

Инга грубо вырвалась из его ленивых объятий, становившихся после близости автоматическими и дежурными, и недобро прищурилась. Лехе показалось, что у нее даже моментально вытянулись и заострились нос и подбородок.

— А ты скажешь, что ты не сволочь?

Он догадался, что отвечать надо осторожно:

— Отчасти да

— Значит, признаешь? Ну, и меня ты тоже определил правильно… Отчасти…

— От какой части? — заржал он. — От задницы, от сисек или от писки?

— Заткнись! — велела Инга. — Была бы я другой, тебя бы не устраивала! Скажешь, нет? — передразнила она его.

Он ухмыльнулся:

— Скажу да. Только это, лапка, которую так приятно лапать, абсолютно ничего не меняет в твоей биографии. Попомни мое слово, она у тебя будет бурная и богатая событиями! Такие, как ты, мирно и спокойно не живут, не умеют.

Перед его отлетом в Москву они никак не могли расстаться. Поднимались, пытались одеться и вновь бросались на смятый их телами, утрамбованный песок.

— Мне пора… — бормотала Инга и опять тянулась к Лехе полуоткрытым ртом.

— Ненасытная! — с удовольствием сказал Леха. — Как ты будешь без меня?

— А сам? Ты точно такой же! — отозвалась Инга.

— Да я себе в Москве девку найду запросто! — хмыкнул Леха. — Даже искать не придется. У меня их там навалом! Ждут не дождутся, когда возвернусь с югов.

— И я тоже найду, — откликнулась Инга.

На мгновение ей стало больно, очень больно. Оттого, что ее жизнь так резко, внезапно, не по ее желанию, изменилась и стала зависеть от мужчины. Оттого, что она теперь другая. Оттого, что вновь приходится расставаться…

— Пойду работать и найду! — упрямо повторила Инга.

Леха лениво ущипнул ее за грудь.

— Прямо новый нерастянутый эспандер! — восхитился он и внимательно осмотрел голую подругу, лежащую с ним рядом, с ног до головы. — Конечно, найдешь! Запросто! С твоими телесами! Каждому захочется словить этакий кайф! И хвастливо подумать: так много — и все мое! Увидеть тебя и не захотеть способен лишь законченный дебил. Только вот что… — он чуточку помедлил, — я понимаю, что несу чушь, и ты меня не послушаешь, понимаю, что сам скотина… И все-таки… Попробуй остановиться! Иначе плохо кончишь. Я дело говорю.

— Ладно, — вяло отмахнулась Инга. — Пойду работать и остановлюсь. А следующим летом приеду в Москву поступать в университет. Тогда увидимся, да?

— Если до того времени меня кто-нибудь не подстрелит, — проворчал Леха.

Инга приподнялась на локте. А ведь она до сих пор абсолютно ничего не знает о молодом волке… Ни о его профессии, ни о его семье… Вообще ничего!

— Ты что, бандит? — спросила она. — Киллер? Или простой ворюга?

— Ну, почему сразу — киллер! Ворюга! — простонал Леха. — На другое у тебя фантазии не хватает? Я как раз их ловлю. Но это к слову, трепаться о том не советую. Вот тебе мои телефоны, — он порылся в сумке, вырвал из блокнота листок и записал два номера.

Инга вспомнила Павла… Если так будет продолжаться, вскоре у нее соберется коллекция московских телефонных номеров. Зато будет кому звонить по приезде в столицу. И чем себя занять.

Леха улетел. Инга, немного поскучав, отправилась на работу.

Ей показалось, что здесь застыл странный, особенный, непередаваемый запах, запах редакции с ее бумагами, принтерами и свежими номерами газеты. Он ей понравился, зато неприятно удивила почти вокзальная суета. Весь день мимо нее проносились люди с важными деловыми лицами, и Инга тщетно пыталась их разглядеть. Потом появился щуплый человечек — корреспондент, рассматривавший Ингу неодобрительно и необъяснимо горько и скорбно поджимавший сухие узкие губы.

Первые недели прошли напряженно. Инга старалась делать все, что ей говорили, искала темы, писала заметки, училась набирать их на компьютере… Понемногу ее корреспонденции стали печатать. Родители по-детски радовались и гордились, открывая газету и находя подпись под информашкой "Инга Охлынина". Мать купила альбом для фотографий, аккуратно вырезала все Ингины материалы из газет и наклеивала в альбом.

И все бы продолжалось в одном ритме, если бы через два месяца после начала ее трудовой деятельности Ингу не завалил как-то вечером на диван, когда в редакции никого больше не оказалось, тощий корреспондент. Он возбужденно сопел, молча задирая ей юбку и ощупывая костлявыми пальцами плотные ляжки.

Инга тоже молча выдиралась из его противных рук. И она бы, конечно, вырвалась, хотя он яростно цеплялся за ее ноги и пытался удержать силой. Но этой силы в нем оказалось недостаточно. Куда ему до молодого волка!

— Подожди, подожди… — бормотал он. — Не торопись… Прямо роскошное тело… У меня никогда не было таких женщин…

"И никогда не будет!" — хотела сказать Инга, но почему-то передумала. Плоть уже начала понемногу бунтовать и требовать своего. Не помогали даже редкие мастурбации, к которым Инга относилась с брезгливостью и неприязнью. Правда, в школе, еще в младших классах, когда едва-едва начали обрисовываться и набухать несмелые грудки, Инга неожиданно обнаружила любопытную вещь. Это стало почти открытием. Если крепко зацепить ножку за ножку и сильно-сильно их сдавить в самом верху, вдруг наступает удивительно приятное, никогда раньше не испытанное ею чувство.

Она стала практиковать такие блаженные зажимы ног, и только спустя много лет догадалась, что экспериментальным путем набрела на самый простейший способ мастурбации.

Сказать об этом кому-нибудь было стыдно даже в детстве, хотя причин своего стыда Инга не понимала. Зато нашла себе облегчение. От чего? Этого она тоже тогда абсолютно не понимала.

И сейчас под неумелыми, робкими, хотя и откровенными руками она вдруг начала задыхаться, ловить ртом воздух, хотела что-то ответить, но не могла выговорить ни слова. Он касался ее тела сквозь платье, щупал ее, как хозяйки курицу на рынке, а она изнемогала от этой примитивной, расслабляющей ласки. Плюнув на все, она помогла ему себя раздеть и отдалась с таким удовольствием, какого от себя не ожидала.

Закончив, он неожиданно вскочил, подобрал падающие трусы и джинсы, наспех юркнул в них, крикнул: "До завтра!" и выбежал из комнаты. На выходе он, как ни в чем не бывало, оделся, взял плащ и совершенно спокойно вышел на улицу.

Инга, лежа на диване, звонко хохотала. А потом задумалась. Что значит его загадочное "До завтра"? И как ей теперь с ним себя вести? И что делать дальше: продолжать внезапно начавшиеся отношения или холодно и церемонно разорвать их?

Она ничего не могла придумать и решить. И пошла домой.

У матери как обычно болел позвоночник. Она лежала и попросила Ингу разогреть себе ужин самой. Отец был на дежурстве.

Инга поставила на плиту картошку и подошла к темному окну. Осень… Летом она уедет в Москву. Но до лета надо как-то дожить… Как?

Картошка пыхтела на сковородке.

"Странно, — подумала Инга, — я ведь даже не помню, как зовут этого задохлика… Надо завтра спросить, а то неудобно…" Вспомнила известный анекдот и снова закатилась смехом.

Она стала встречаться с корреспондентом по имени Филипп. Чаще всего у него дома. Он холостяковал, сиротливый и одинокий, и смотрел на Ингу, как на идеальное существо, чудом оказавшееся в его убогом жилище.

— Филечка, — нежно чирикала Инга, — ты, конечно, мне нравишься, иначе зачем бы я стала к тебе приходить?

Врала безбожно. Но тело опять тосковало в одиночку, ныло и жалобно, назойливо просилось в постель хоть к какому-нибудь мужику. К любому. Ему, телу, все равно. А кроме того, Филипп напоминал ей брата, которого она нежно любила с детства. Точно такое же костистое бледное привидение, тень тенью…

— Только ты иногда бываешь однообразен, прости за откровенность. Смущаешься, робеешь… Тебе не хватает наглости. Мужчина в койке должен быть прямее и нахальнее.

Филипп побледнел:

— Ты опять об этом? По-моему, у тебя на уме одна лишь постель.

— А у тебя? — лукаво поинтересовалась Инга. — Филечка, кто первый начал?

Он покраснел.

— Ты как-то удивительно легко и быстро меняешь цвета! — пропела Инга. — А переход из белых в красные всегда сложен и опасен! Равно как и наоборот.

Филипп, неплохой корреспондент, многому научил Ингу. Именно у него она быстро и ловко схватила азы журналистики, постигла ее немудреные законы, научилась писать репортажи и зарисовки, брать интервью… Филипп готовил ее к предстоящим экзаменам, давал книги и задания, проверял, учил, как ответить на тот или иной вопрос.

— Ты сегодня придешь? — задерживаясь на минуту около ее стола, шептал Филипп.

Она кивала. Приходила. Усаживалась за любовно накрытый, заботливо приготовленный к ее приходу стол. Они ужинали, пили вино, говорили о работе, о журналистике, обсуждали книги и новые фильмы… И Инга постоянно думала: разве нет чего-то пошлого, чего-то отталкивающего в такой любви, назначенной на определенный час, предусмотренной за день или за два, словно деловая встреча или визит к врачу? Хотя ей ли размышлять об этом?

Они сидели, серьезно обсасывали куриные косточки, критиковали последний фильм с участием Шверценнегера, а каждый думал лишь об одном: как бы поскорее свалиться в койку и зацеловать друг друга…

Для чего это лицемерие, ложная благопристойность, вранье, за которыми прячутся желание и похоть? Эти свидания по расписанию и одни и те же дурацкие культурные разговоры… Когда тело изнемогает от вожделения и крикливо, откровенно требует своего… Почему они сидят, как манекены, и притворяются, что встретились ради дружеского застолья и умной беседы? Какие тут могут быть беседы?!

Инга раздражалась, злилась, но изменить ничего не могла. Приходилось терпеть. Филипп считал, что все должно быть именно так, и никак иначе.

Она с нетерпением ждала весны, а там и лето не за горами, когда она улетит в Москву и поступит в университет. Почему-то Инга не сомневалась в этом ни на миг. А главное — она там увидит Павла и Леху. Ей было трудно сказать, кто из них ей нужнее. Нужны оба. А Филипп — это промежуточный вариант, просто от скуки, от нечего делать да еще оттого, что спать одной невмоготу. Но корреспондент, конечно, ничего не должен знать…

Весна настала неожиданно и необыкновенно, будто родилась, как ребенок, в одну ночь. И сразу, свеженькая, юная и смешливая, замутила своим приходом все умы и души.

От нее и Филипп тоже начал сходить с ума, и однажды, вернувшись домой с работы, Инга в изумлении застала его за столом рядом с родителями. Все трое были подозрительно торжественные и смотрели на нее так, словно приготовили ей необычный сюрприз.

— Филипп Александрович просит твоей руки, — важно сказал отец. — Садись, за это надо выпить.

Инга машинально плюхнулась на стул.

— Чего он просит? — изумленно прошептала она.

— Твоей руки, — гордо повторил отец. — У нас с матерью! Как в старину, по старым русским традициям.

Инга хотела съязвить, что по старым русским традициям трахаться с невестой до свадьбы запрещено строго-настрого, но вовремя спохватилась и промолчала. Она взяла протянутую рюмку с вином и выпила. Потом закусила куском сыра.

— А вы что, меня уже просватали? — осведомилась она. — Без моего согласия?

— Да ты что, дочка? Как ты могла так подумать? — обиделся отец.

Филипп становился по обыкновению то белым, то красным и нервно стискивал костлявые пальцы.

— Вы будете смеяться, но я хочу учиться, — сообщила Инга и положила в рот дольку апельсина.

Все трое дружно закивали головами.

— И поедешь! Что тут смешного? — сказал отец. — Филипп Александрович считает тебя очень способной и тоже говорит, что тебе учиться необходимо. А куда вам спешить? Тебе осенью исполнится девятнадцать, время терпит. Поженитесь позже. А потом, может, переведешься на заочный.

— Я буду учиться на дневном! — сурово отчеканила Инга. Взглянула на съежившегося, поникшего Филиппа и сжалилась над ним. — Филечка мне очень по сердцу, но как же университет?..

Прозвучало жалобно и просительно, почти умоляюще, как Инга и хотела. Филипп замахал руками:

— Конечно, сначала учиться! Это перво-наперво! А я тебя буду ждать, сколько понадобится.

"Дурачок", — грустно подумала Инга, зевнула и попросила снова налить всем вина, чтобы выпить за ее удачное поступление.

В Москве, не застав Илью, Инга сначала растерялась — уж очень все непривычно, шумно, огромно! — но потом даже обрадовалась. Никто не будет мешать ее свиданиям с Павлом и Лехой.

Она им позвонила в первый день своего приезда.

— А-а, это ты! — до обидного равнодушно и рассеянно отозвался Павел, словно они расстались вчера утром. — Прилетела, стало быть… Это хорошо. Ты сейчас где?

— В общежитии, — проглотив обиду, пробурчала Инга. — То есть рядом с ним, в автомате.

— Ладно, не злись, — хмыкнул Павел и поинтересовался с любопытством: — Ты все такая же гарная пышечка? Много за год сменила мужиков? Давай колись!

Инга вспомнила Филиппа, парочку случайных юных курортников, с которыми заводила краткосрочные романчики от скуки от безделья, и вздохнула.

— Значит, много! — услышав ее вздох, удовлетворенно подытожил Павел. — Ты девка шустрая и темпераментная! Чересчур! Попробуй возразить!

Она и не пыталась.

— Так… — вслух размышлял Павел, — сегодня предки дома… А завтра днем ты свободна?

— Да! — с готовностью сказала она. — У меня консультация послезавтра.

— Тогда приезжай к двенадцати, — велел Павел. — Я как раз проснусь, чтобы снова брякнуться с тобой в койку. Мой дом найдешь?

— Найду, — сказала Инга.

Павел вцепился в нее, даже не захлопнув дверь, и грубо поволок в комнату, не давая оглядеться.

— Закрой дверь! — пробормотала Инга.

Он спохватился, оставил ее на минуту, щелкнул замком и вновь сжал сильными руками.

— Скучала? — спросил он, наклоняясь к ее губам.

— Да! — выдохнула Инга ему в лицо и почти не соврала.

С постели они встали часов через пять, почти к вечеру. Немного отдохнув и дав Инге чуточку подремать, Павел вновь принимался за свое.

— Сколько ты можешь без перерыва? — со смехом, наконец, поинтересовалась Инга.

— Почему без перерыва? — хмыкнул он. — Десяти минут тебе достаточно? Засекаю по часам!

Это было то же самое летнее безумие.

Вернувшись в общежитие, Инга с трудом привела себя в порядок и позвонила Лехе.

— Лапка, так ты в Москве? — искренне обрадовался молодой волк. — Сегодня у меня дела… Завтра тоже. Хотя подожди… Часам к семи я, наверное, освобожусь… Думаю, получится. Так что подчаливай к половине восьмого. Диктую адрес… Найдешь? Ты ведь в Москве впервые.

— Найду! — сказала Инга.

В квартире молодого волка ее поразил накрытый стол. Она тотчас вспомнила встречи у Филиппа.

— Вот это да! — пропела она. — Ты за это время сошел с ума?

Леха немного растерянно пожал плечами:

— Ну, ведь надо поужинать! Ты наверняка голодная, да и я хочу есть.

Инга приблизила к нему прекрасное лицо с огромными ореховыми глазами:

— А больше ты ничего не хочешь?

Леха странно замялся:

— Ну, это потом… Попозже…

Инга в изумлении села на диван:

— Ты обалдел или заболел? Подхватил какую-нибудь гадость от своих девок? Перенапрягся, разыскивая преступников? Ты никогда не мог откладывать и ждать. Или там был совсем другой человек?

Молодой волк опустился на диван с ней рядом.

— Да нет, ничего не подхватил, — он вдруг фыркнул. — Сходили как-то с дружбаном к одной сомнительной девахе. Он от нее принес заразу, а я нет. Даже странно, что так получилось. Загадка… А это… — он кивнул на стол. — Хочется как-то поприличнее… Мы не животные, в конце концов. А потом, я должен тебе сказать… Я женюсь… Через два месяца.

Стало неприятно и больно. Но снова на короткое мгновение. Инга тряхнула головой, отгоняя от себя тяжесть сообщения.

— Какая связь? — пробормотала она. — Не понимаю… Ну, и женись себе на здоровье… А для чего тогда ты меня пригласил? Объяснил бы все по телефону…

Леха опять необъяснимо сжался:

— Почему тебе всегда надо объяснять такие простые вещи?! Потому что я по-прежнему хочу тебя… Но… видишь ли… жизнь меняется… И люди тоже…

— В общем, у тебя проснулась и заговорила совесть? — насмешливо спросила Инга. — Понятно… Мне уйти? Или все-таки сначала поужинаем? Ты будешь смеяться, но я и вправду очень хочу есть, а у тебя там, я посмотрела, такие деликатесы… Слюнки текут.

Леха молча встал и кивнул Инге на стол. Они сели напротив друг друга. Инга взяла нож и вилку и взглянула на бутылку вина:

— За что выпьем?

Леха разлил темное вишневое вино по бокалам и задумался:

— За что?.. Ну, хотя бы за твое поступление в университет…

Инга скривилась:

— Банально… Я так и думала, что ты это скажешь! Ладно, пусть!

Они выпили.

— А теперь за что? — хитро спросила Инга.

Она словно подначивала его, толкала на что-то… Новая непривычная ситуация была ей в тягость, ставила в тупик, приводила в замешательство…

— Давай за твою счастливую семейную жизнь! Кстати, кто твоя избранница?

Молодой волк поставил бокал на стол:

— Какая тебе разница? Это все равно…

Она привыкла, что ее без конца оскорбляли, и глотала горькие обиды-пилюльки молча, не поморщившись. Ведь она этого достойна!

— Лапка… — он помолчал.

Она терпеливо ждала.

— Лапка… — беспомощно и жалко повторил он. — Я запутался… Все было так легко, просто и понятно… Без проблем… А потом началась неразбериха… Во мне самом… Я думал, что я очень незамысловатый, даже примитивный человек… Простой человек перемен не любит.

— А ты и есть такой! — тотчас отомстила ему Инга.

— Заткнись! — гаркнул он. — Ты все равно ничего не понимаешь и никогда не поймешь, дура! Зачем тебе твои университеты? Они тебя ничему не научат! Мы ведь только задним числом соображаем, как следовало поступить в трудную минуту.

— И какую ты считаешь особенно трудной? — спросила Инга.

Она давно уже елозила на стуле, с невероятным трудом удерживаясь от желания. Трусики промокли насквозь от одной мысли о молодом волке, лежащем на ней…

— Разве такая одна? — махнул рукой Леха. — Каждый понимает, что он ничего не знает. И каждому слишком легко предвидеть прошлое, а не будущее. Как четко все сознают, что следовало сделать вчера или позавчера! А судьба спотыкается на каждом шагу. Вроде ребенка, едва научившегося ходить и не подозревающего, когда он споткнется о камень. Поэтому роль судьбы не так уж велика. Она похожа на застенчивую, нерешительную женщину, которую надо постоянно ободрять и вести за собой за руку. Но все-таки нельзя полагаться только на свою волю и рассчитывать исключительно на свой разум.

— Ты говоришь слишком умно! — заявила Инга. — И, по-моему, произносишь чужие слова. Неужели ты стал читать умные книги?! Это поразительно!

— Не язви! У тебя не получится! — буркнул Леха. — Тебе было плохо со мной?

Инга изумленно вытаращила глаза:

— Тогда почему я здесь?

— Потому что сучка! — буркнул Леха.

— А ты кто?

— А я сволочь! Мы уже, помнится, обсуждали с тобой этот вопрос! Скажи, а ты не боишься забеременеть? Ведь мы никогда не предохранялись! Или у тебя есть свои собственные средства? Спираль, например?

Инга смутилась:

— Нет… В общем, не боюсь… Почти…

— А-а, вот оно что! — протянул Леха. — Я почему-то так и думал! Не можешь рожать? Рано же ты оскудела, девка! А знаешь, умные люди говорят, что если у женщины нет детей, она плохой человек!

— А болезнь? — прошептала Инга, не поднимая глаз.

— Болезнь? Да ведь никакая болезнь просто так человеку не посылается. Это кара, расплата!

— Дурак! — крикнула Инга. — Дурак и мерзавец! — И вскочила: — Ладно, пообщались, повидались — и хватит! Я пошла!

Она выскочила в прихожую, но Леха догнал ее и больно схватил за руку:

— Ты куда? Я тебя не отпускал. Пойдешь, когда разрешу. Не раньше! Послушай меня! Мы с тобой страшные грешники! Мы пошли не тем коридором! Но все еще можно исправить и искупить, пока не поздно! Нужно пойти в церковь, к батюшке. И ходить туда постоянно. Это единственное, что нас может спасти. У верующих есть опора даже в камере-одиночке, я им завидую! В этом мире становится все меньше и меньше добра, ты не заметила? Потому что он без веры! Я этого не понимал и о себе не задумывался, да вот мать перед смертью… Ты ведь не знаешь, я недавно мать похоронил, последнего мне близкого на Земле человека, потому и жениться решил, все не так одиноко… А то с тоски начну выть, как голодный волчара! Так вот мать, умирая, просила меня одуматься и совесть свою в порядок привести. Пока не поздно!

— Лешка, ты сбрендил! — горячо зашептала Инга со всей убедительностью, на которую была способна. — Ты был простой и понятный! И голодный, какими всегда бывают молодые волки. А теперь ты будто состарился, хотя внешне непохоже. Эта заумь не для тебя, она тебе не подходит. Какая вера? О чем ты? Это не твое, сразу видно, такие рассуждения не про тебя! Во всяком случае, сейчас. Может, потом, позже, не знаю… Почему нельзя сохранить и оставить все по-прежнему? Как было раньше? Я бы приходила к тебе в твои свободные дни… И все пошло бы по-анапски, только не на песке, а на диване.

Леха слушал ее и молчал, и это Ингу воодушевило.

— Поцелуй меня! — попросила она и прижалась к нему так плотно, что, казалось, даже воздух не в состоянии проникнуть между ними. Подняла к нему полуоткрытый рот… — Поцелуй и отнеси в комнату! Ну, при чем тут твоя свадьба, невеста и прочие глупости? Ты ошалел от любви к ней? Мне почему-то не кажется… Свадьба и любовь слишком часто далеки друг от друга… Лешка…

Инга загадала: если он поцелует, они снова будут встречаться. И очень долго… Все время, пока Инга будет учиться в Москве…

Леха больно стиснул ее плечи и закусил ей нижнюю губу. Инга едва не заорала от боли, еле сдержалась и ликующе затопала. Она выиграла, победила! Молодой волк снова достался ей! И теперь останется с ней навсегда.

Он сгреб ее в охапку, отнес в комнату и швырнул на диван. Щелкнула и разлетелась молния на джинсах. Инга не успела раздеться, как Леха злобно, словно больше всего на свете ненавидел женские тряпки, рванул ее платье… Спасибо, что не разорвал…

В общежитие Инга вернулась утром и тотчас завалилась спать.

21

— Это вы? — почтальон увидел Илью и затормозился.

Маленький, сутуловатый от тяжелых сумок с газетами и журналами, замученный непогодой и безденежьем, со слезящимися от ветра глазами, он остановился возле Ильи и запричитал:

— Такая красивая женщина! Такая красивая! Кто же это ее и за что? Люди просто озверели, просто выродились! А вы что здесь делаете?

— Стою, — пожал плечами Илья.

— А-а, понимаю! Пришли еще раз увидеть страшное зловещее место. Это ужасно! Такая молодая! Такая красивая!

— Ее убили не здесь, — пробормотал Илья. — Милиция установила. Сюда ее просто подбросили. Поближе к дому. Плохая инсценировка…

— Да что вы говорите?! — всплеснул руками почтальон. — Это ужасно! Такая молодая!

— Погибают в любом возрасте, — Илья хмуро почесал нос.

— Да, конечно! — поспешил согласиться почтальон. — Как, наверное, все оплакивают ее смерть! Тот солидный человек, такой вальяжный, представительный, с бакенбардами, в очках с толстыми стеклами… Он был тогда с ней в ЦДЛ… Как же его звали?.. А-а, ну да, она называла его Вадим.

— Ка-ак? — ошарашенно прошептал Илья.

— Вадим. Она так его называла. А вы его знаете? Такой красивый мужчина…

— Впрочем, мало ли на свете мужчин с таким именем, — сам себя успокоил Илья. — С бакенбардами? В очках с толстыми стеклами?

— Да, — охотно подтвердил почтальон. — Он очень плохо видит.

— Почти слепой, — злобно пробурчал Илья.

— Что вы говорите?! — снова всплеснул руками почтальон. — Это ужасно! Такой видный, красивый человек — и почти слепой! И ничего нельзя сделать?

— Ничего! — прошипел Илья. — Он таким родился на свет!

— Вот несчастье! — запричитал почтальон. — Почему люди должны мучиться?

— По кочану! — буркнул Илья.

— Да, конечно, мы все грешники! — вновь охотно согласился почтальон. Смешной и забавный человечек… — Страшные грешники! За то и расплата! Но такие молодые! Это ужасно! Простите, мне надо бежать!

Он кивнул и поспешил дальше — худой, неловкий, пригибающийся к земле…

Илья задумчиво посмотрел ему вслед.

…К концу подходило их анапское тридцатиградусное лето. Курортники наслаждались жарой и одновременно спасались от солнца, как могли. Кто торчал под деревцами и без конца хлестал фанту. Кто не вылезал из теплого до противности моря. А Илья с Лидочкой и Ингой, собрав вещички, махнули обратно в Москву.

Там тоже оказалось знойно, асфальт нагрелся на августовском солнышке, и в пустынном общежитии жарило невыносимо. Инга не появлялась, у нее уже завелись дела в Москве, и Лидочку такое положение дел очень устраивало. Илья валялся на кровати в одних цветастых трусах-"семейниках". Лидочка часто бегала в холодный душ, а по комнате шлепала в коротком зеленом сарафанчике, свободном, как мешок. Сбоку желтели крупные буквы "АБВГ", очевидно, для осваивающих азбуку.

Делать было особо нечего. Телевизора они не завели. Только целыми днями работала магнитола, услаждая слух мелодиями от русской попсы до космик-транса. Илья и Лидочка так привыкли к радио, что никогда его не выключали, даже ночью и уходя.

Новый учебный год начался для Ильи неприветливо. Ему сразу припомнили все хвосты и прогулы. Такой знак показался неожиданным и недобрым.

За лето Илья немного преобразился. Его мордашка слегка залоснилась и зарумянилась от обедов тетки. Он помягчел и рассчитывал жить не тужить с милой и смешной, забавно и простодушно надувающей губы Лидочкой, но грянул гром со стороны администрации института.

Илья попытался поговорить с ректором, запоздало понимая, чем обернулась его показная нарочитая гордость. Он давно уже ничего не делал. Число его прогулов зашкалило за сотни. Теперь надо молить ректора, ничего другого не остается.

Илья таскался за ним хвостиком, маленький и хвостатый, но ректор, едва заметив заядлого хвостиста, ловко отваливал в сторону. Тогда Илья подловил ректора в коридоре и подбежал, останавливая. Но ректор резко ответил, что ему некогда. Обо всем с Охлыниным уже говорено, и добавить нечего.

А потом неожиданно в гости заявилась Сима… Лидочка была дома одна: Илья ушел в институт на последние переговоры о дальнейшей своей судьбе.

Лидочка уютно устроилась с ногами на стуле перед компьютером. Весь день с утра она от безделья раскладывала пасьянс "Косынку". Наконец он сложился, и торжественные победные змейки залясали на экране монитора. В это время в дверь осторожно постучали, и неуверенно вошла незнакомая худенькая девица с растерянными глазками. Модно и дорого одетая.

"Кто это снова на мою голову?" — неодобрительно подумала Лидочка, вспомнив Ингу.

— Вы к кому? — сурово спросила Молекула гостью.

— Илья Охлынин здесь живет? — робко пролепетала девица.

— Ну, допустим… — протянула Лидочка. — А вы кто?

— Я его сестра… — прошептала девица.

— Как? Еще одна? — удивилась Лидочка. — А он ничего мне о вас не рассказывал. Тоже двоюродная?

Она критически осмотрела новую сестру. Этой до Инги далеко… Маленькая голубоглазая крыска…

— Нет, почему двоюродная?.. — смущенно пробормотала девица. — Единокровная…

— Ладно, давай садись! — запанибратски хлопнула по соседнему стулу Лидочка. Она, как настоящая женщина, всегда благоволила к некрасивым девушкам, неспособным составить конкуренцию. — Будем ждать Илью вместе!

— А он когда придет? — стесненно усаживаясь и неловко прижимая к себе сумочку, спросила гостья.

Она с недоумением и ужасом разглядывала крохотную нищую комнатку с ободранными стенами, раскрашенными следами от раздавленных тараканов. Как здесь живут люди?!

Лидочка пожала плечами:

— Кто знает… Пошел просить, чтобы не выгнали из института. А умолять об этом можно долго. Если будут слушать.

— Его отчисляют?! — ужаснулась новая вторая сестра. — За что?!

Лидочка вновь флегматично передернула пухлыми плечиками:

— За хвосты да за прогулы. За что же еще?

— А почему он прогуливал? — не отставала сестрица.

— А потому! — лениво отозвалась Лидочка. — Жрать-то надо! Ага? Вот он и подрабатывал ночами. Пробовал чинить компьютеры. Правда, у него это плохо получалось. Но не все сразу!

Илюшина эпопея компьютерного мастера-самоучки явно заканчивалась с громким треском. Компьютеры, которые он ремонтировал, вскоре ломались опять. Он перестал иметь дело с незнакомыми людьми, замучившись от скандалов, чинил только приятелям за плату в виде небольших денег или пива. Но потом и это заглохло.

Ночами снилась хорошая большая еда: горячие, истекающие соком и жиром шашлыки, забивающие ноздри запахом приправ, влажный, из холодильника, запотевший сыр, круги розово-красной колбасы…

Вечная кружка "Магги" опостылела, пельмени Илья видеть больше не мог…

"Не надо быть легкомысленным, человече! — размышлял он. — Нельзя успокаивать себя мыслью о соседе, который живет себе запросто, и хоть бы хны! Ему ничего в жизни не грозит, и мне тоже ничего не будет за грехи! Будет, человече! Всем будет! По заслугам! Только не сразу… Так что не заблуждайся… Особенно нам достанется в наше трудное время. В дикие Средние века дрались на мечах, но удары — прямо в лицо, а ныне строят козни за спиной. Но есть воля… стремление к мудрости и порядочности… преодоление… Нет власти над тяжестью времени… но можно попробовать сделать так, чтобы и она не имела власти над нами… Попробуй… сделай… "

— Тебя как зовут? — спросила Лидочка гостью.

— Сима, — прошептала та.

— А я Лидия. Давай выпьем! У нас осталось немного вина. Илюшка придет, присоединится.

Лидочка встала и достала из маленького разваливающегося шкафчика початую бутылку дешевого вина. Сима покосилась на него со страхом. Она никогда не пила отвратительной дешевки.

— Вы пьете?

— Ну, бывает, выпиваем, когда заглянут соседи или однокурсники. И принесут фруктяшку, — объяснила Лидочка. — Сейчас я нам стакашки сполосну. А что, по-твоему, пить нельзя?

— Да нет, почему… — пролепетала Сима.

Лида вышла и вскоре вернулась с вымытой посудой. Гостья по-прежнему, ссутулившись, сжималась на краешке стула.

— Чего ты жмешься, как неродная? — фыркнула Лидочка. — Залезай на кровать с ногами! Мы всегда так там сидим. Удобно. Да и другого места в комнате нет. Сама видишь…

Лидочка обвела выразительным взглядом комнатенку. Сима вздохнула:

— На кровать неудобно…

— Неудобно, когда сын похож на соседа! — отозвалась Лидочка. — Все остальное ерунда! А ты где учишься?

— Школу заканчиваю в этом году, — пробормотала Сима.

— И куда двинешь? — Лидочка вполне профессионально, точно поровну, разлила вино в стаканы.

— Наверное, на филфак МГУ, — робко ответила Сима.

По радио пела "ДДТ". Ветер взметал драную пыльную занавеску. Лидочка заявила, что готова засыпать и просыпаться под песни Шевчука.

Хозяйка и гостья подняли стаканы, собираясь звонко чокнуться, но не успели. Неожиданно, вместе со сквозняком, вошел Илья — мрачно ссутуленный и скорбный — и швырнул на пол сумку.

— Пьяницам привет!

"Пьяницы" дружно поставили стаканы с вином на стол.

— Ну, что? — осторожно справилась Лидочка. — Выгнали?

— А как же! — хмыкнул Илья. — С треском! Отныне я переведен на заочку. За прогулы и неуспеваемость. Окончательно и бесповоротно.

Повисло тягостное молчание. Илья тяжело шлепнулся на кровать. Ветер все так же ласково гонял грязную занавеску вверх и вниз. Сима сжалась еще больше. Как не вовремя она сюда пожаловала…

— И меня отсюда выселят, — проговорил Илья после минутной паузы. — Сгонят через несколько дней. Надо думать, где жить. Хотя ты можешь оставаться…

— Эх! — выкрикнула вдруг, взмахнув рукой, Лидочка. — Не будем сейчас ни о чем думать! Подумать сумеем позже! А сейчас надо забыться! Не горюй, Ил! — хлопнула она его по плечу и потрепала за поникший хвостик. — Утопим по-русски горе в вине! И ты с нами, Сима, ага? Наливай!

Илья налил вина в третий стакан, они чокнулись и выпили.

— А ты не хочешь на заочный? — осторожно поинтересовалась Сима.

Брат отрицательно и твердо помотал головой. Он даже не спросил, как она сюда попала и зачем. Ему было не до того.

Да, на заочку он не хочет — там полагаешься только на себя. А Илья давно привел свой мир в обломовское запустение.

Илья закусил черным хлебом и грустно поразмыслил о собственной жизни. Осенью он всерьез собирался снова заняться ремонтом компьютеров. Планировал заработать… Но распадались связи и обрывались нити…

— Выпьем? — предложила с грустноватой улыбкой Лидочка.

Они снова чокнулись и проглотили винишка. Сима пила с отвращением, но отставать не хотела. Она пила за компанию, думая, что брату от этого станет легче. Хоть чуть-чуть.

— Я тоже уйду на заочный! — внезапно заявила Лидочка. — Ага! Опротивело учиться и в институт ходить!.. Я обычно беру конспекты у девчонок и готовлюсь за три дня до экзамена. И многие так делают… А главное — все равно никакого писателя из меня не выйдет…

Она размякла, тоже пересела на кровать и опустила растрепанную головку на плечо Ильи. Засмеялась.

— Ты чего? — спросил Илья с любопытством.

— Ах, ребята! — удивительно простодушно вновь рассмеялась Лидочка. — Не обращайте внимания на пьяную женщину!

Илья смотрел на поплывшую в его глазах Молекулу и застывшую на стуле каменную Симу. Пили на голодный желудок — еды у них давно не водилось! — и поэтому быстро опьянели даже от такой чепухи. А в пьяном виде люди обретают сложные формы поведения.

— Если нигде ничего не снимем, — принялась рассказывать Лидочка Симе, — то на крайняк мой двоюродный брат может меня устроить в общежитие подшипникового завода. Но мы туда не хотим — боимся. Там ужас что творится! Пролетарии с золотыми цепями на шеях, отсидевшие. Постоянные запои, воровство, ночами гудят во всех комнатах, в коридорах пьяные валяются…

— Конечно, не надо! — горячо сказала Сима. — Вы лучше ищите квартиру! Сейчас сдают многие.

Она не представляла себе, сколько это стоит, и не задумывалась о том, где брат возьмет такие деньги.

Выпили за успех Ильи и Лидочки. Бутылка опустела.

— Да это у нас единственный вариант! — объявила Лидочка. — Дома мне места нет, я давно это поняла. Придется скитаться по чужим дырам. В области будет дешевле, ага… Надо копить на квартиру, заводить счет в банке. Искать…

— Вы с Ильей живете как-то сами в себе, — робко заметила Сима. — У вас словно нет родителей и друзей…

Илья пристально взглянул на нее. Сима покраснела и сжалась еще больше.

— А что, разве они так уж нужны? — искренне удивилась Лидочка и ответила самой себе: — Они совершенно не обязательны! Можно запросто обойтись и без них.

— Ты рубишь сплеча! — с жаром заговорила Сима. — Друзья помогут, если трудно! Вот как сейчас! Достать что-нибудь или с работой… Конечно, это циничный подход, но и он необходим!

— Я сама в силах все достать и устроить! — отрезала, надув губы, Лидочка.

Илья почесал нос и снисходительно усмехнулся, как опытный человек, отлично понимающий все эти максималистские нежизнеспособные завороты.

— Симочка, — сказал он поучительно, — если бы это было так просто, то жизнь стала бы легкой и милой. Помощь… Она действительно нужна, но человек упрямо, сознательно отгораживается от людей. Хотя ему очень плохо в пустых стенах. Вот я… я обращался к отцу. Нашему общему папахену. Ну и что? Сама знаешь… А если ты такая жалостливая и гуманная, то помоги брату! Ты вообще чего притащилась? Соскучилась?

Сима вновь залилась румянцем. Ей не хотелось рассказывать, что мать, услышав о визите Ильи, тайком от отца выбранила Симу, хотя следовало ругать папашу, велела ей отыскать брата в общежитии и помочь. И дочка выполняла матернин наказ.

— Вот… — сказала она, вытащила из сумочки и положила на стол смятые сотенные. — Больше у меня с собой нет. Но я принесу… Обязательно. Сколько смогу.

— Ух ты! — воскликнул Илья, вскочил с кровати и тотчас, не стесняясь, пересчитал деньги. — Молекула, мы живем! Сгоняй за водярой и закуской! На радостях наедимся и напьемся!

Лидочка с готовностью встала, взяла сумку и деньги и исчезла. Брат с сестрой остались вдвоем.

— Это ты портишь нам сайт? — спросила Сима.

— Учусь портить, — отозвался Илья с довольной широкой улыбкой. — Вот когда навострюсь запускать вирусы, тогда и найду шикарную работу. За хорошие деньги. А на вас практикуюсь. Как на многих других.

— А разве это хорошо? — спросила Сима.

Илья хмыкнул:

— Да я об этом не задумываюсь. А разве это хорошо — выгнать родного сына из дома? Никогда не интересоваться его судьбой? Не платить алиментов? Это порядочно? Ты как считаешь?

Сима молчала.

— Лучше не нарывайся! — дружески посоветовал Илья. — И не воспринимай всерьез слова и людей. Тогда тебе будет легче жить. В сказанном всегда бродят метафора и занос. Мы говорим сначала одно, потом другое, что естественно. В этом суть человека. Мысль изреченная — дело сложное. Это надо помнить и делать скидку. Я не люблю предсказуемых людей, как не люблю книгу, в начале которой уже догадываешься, чем дело кончится. Нет ничего скучнее понятных людей. Они похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы-братья, ведут себя и мыслят одинаково и годами не меняют уклад жизни и мысли.

— Просто ты пессимист, — прошептала Сима. — А я наоборот. Ты видишь дырку, а я бублик, как говорит пословица.

— Наверное. Но нас воспитывала очень разная жизнь, — усмехнулся Илья. — В этом все дело. Зато я — волевая натура, строю себя самостоятельно. Может, я и есть гармоничная личность?

Сима не нашлась, что ответить.

Пришла Лидочка и стала разгружать сумку. На столе появились пицца, хлеб, колбаса, сыр, бутылка водки…

Тут же выпили еще, и хмель накатил новой, мощной и приятной волной. Симочка сидела притихшая и разглядывала брата и Лидочку, впервые явственно ощутивших, как за легкомыслие жизнь ударила их с размаху, со всей силой и по-черному…

— Мне надо выйти! — заерзала Лидочка. — Хочу в туалет. Симка, тебе не надо? А то заодно провожу. И нужно сварить супчик! — и пьяненькая смешная Лидочка покинула комнату.

Через пятнадцать минут на плиту водрузилась кастрюля, куда Лидочка накрошила купленное на деньги Симы мясо, стружку капусты, свеклу, картошку и лук. Варился борщ. А Лидочка расслабленно вновь шлепнулась на кровать, под бочок к Илье. Осоловевшие глаза ее блестели, губки надулись.

Голоса в комнате звучали будто вдалеке, но в то же время раскатисто, создавая причудливый эффект метафизических гулов.

— Водка прочищает мозги, — выразила Лидочка вслух собственные ощущения. — В голове разливается светлый кайф. Чистый, легкий и радостный.

Она растянула улыбку и неопределенно повела головой, розовая от хмеля. А минут через двадцать отправилась на кухню за борщом, объявив, что за ним наблюдали соседки.

Все трое принялись, забыв о светском застольном этикете, хлебать ложками из одной кастрюльки горячее варево, красное и аппетитное. Под него допили бутылку. И Лидочка сунула ее под столик, согласно местному суеверию, что пустой посуде на столе не место.

В коридорах слышались шаги, за окном понемногу садилось солнце.

— Надо еще водки, — проговорила Лидочка. — Самолетик, слетай за бутылкой!

Илья усмехнулся и встал.

— Много вы все-таки пьете, — осторожно сказала Сима. — Водку будь здоров хлещете…

— Ага, — улыбнулась с легким задумчивым вздохом нетрезвая Лидочка. — Пьяницы мы стали… А ведь Илья до института водку вообще не пил. Правда, хвостатый? — подмигнула она задорно.

Он кивнул.

— Совратила нас московская жизнь, — развела руками Лидочка. — Как говорил мой бывший муж: это жизнь порочного образа!

— Ты была замужем? — удивилась Сима.

— Ну да! Или непохоже, что меня кто-то может взять в жены? — ухмыльнулась Лидочка. — Мы прожили около года. Я постарше Ильи. Ненамного…

Илья вновь нежно кивнул и послушно вышел, всегда готовый сгонять за бутылкой.

"Запой, — думал он, шагая обратно мимо парочек, тусующихся в сигаретном дыму слабо освещенного коридора. — Видят люди, как я хожу, и понимают: запой у них там, за дверью. Да что поделаешь?"

Отпили из новой бутылки.

— А вы не собираетесь пожениться? — робко поинтересовалась Сима.

— Не знаем пока. Если надо будет для прописки в Москве — наверное, поженимся, — спокойно ответила Лидочка. — А иначе зачем?

"А как же любовь?" — хотела спросить Сима, но вовремя передумала.

— Да, а ты зачем пришла? — вдруг опять спохватился Илья. — Как меня отыскала?

— Отыскать несложно, — пробормотала Сима. — А пришла… Сама толком не знаю… Просто мне пойти некуда… Ты мой единственный брат… У нас дома несчастье — папа влюбился!..

Это была вторая причина ее визита.

Лидочка захохотала. Илья ухмыльнулся:

— А разве это несчастье? По-моему, это великое счастье — влюбиться по-настоящему. Некоторым не удается всю жизнь. И поэтам свойственно влюбляться, положено по статусу. Иначе какой он поэт?

— А мы с мамой?! — выкрикнула Сима со слезами в голосе. — Он теперь может нас бросить! Эта женщина без конца нам звонит, говорит, что у нее с папой все очень серьезно!

— А-а, вот оно что! Ты решила подружиться со мной против отца! — хмыкнул Илья. — Ты, оказывается, жуткая эгоистка! Все только я да я! О себе да о себе! Нет чтобы подумать о людях, которым позарез необходима песенная классика твоего знаменитого папашки! А он ведь не способен творить гениальные вирши без вдохновения, а на вдохновение его толкает исключительно любовь, и ничего больше! Вспомни о своем родном российском народе!

Пьяненькая Лидочка хохотала. Она всегда вместе с Ильей потешалась над песенками его отца. В институте Илья даже стыдился своей громкой фамилии, но деликатные преподаватели на ней внимание не заостряли.

— Ты опять издеваешься?! — крикнула Сима. — А я пришла к тебе за советом и помощью!

Илья почесал нос:

— И как ты себе это представляла? Что я начну стыдить отца и верну его в родное лоно семьи? Или добровольно вызову огонь на себя, срочно влюблю в себя его даму сердца и тем самым спасу вашу семью от развала?

Лидочка заливалась смехом.

Сима растерялась. Она действительно не знала, зачем сюда пришла. Но просто больше было не к кому… Да и мать велела передать деньги…

Незнакомая дама начала трезвонить назойливо и непрерывно. Трубку снимала мать. Она подзывала отца к телефону лишь на звонки из Союза писателей, издательств и высокопоставленных господ, поэтому с дамой общалась сама. Но, похоже, незнакомка именно этого и добивалась. Она прекрасно знала, как зовут мать, и, радостно величая ее Ариадной Васильевной, с упоением и восторгом твердила ей каждый раз одно и то же. Она, Елена, любит Вадима, а он ее, любовь у них началась еще в юности, в Краснодаре, и только неожиданное появление в жизни Охлынина дочери самого Величко помешало счастливому соединению возлюбленных. В общем, плела несусветную ересь.

В первый раз Ариадна выслушала даму абсолютно спокойно. Она давно привыкла к назойливости полубезумных фанаток и сумасшедших поклонниц творчества ее мужа, то бишь ее собственного, готовых торжественно лечь под него в любой удобный момент. В том, что муж постоянно ей изменяет, Ариадна не сомневалась ни секунды. И не придавала никакого значения его бесконечным изменам, поскольку была уверена в себе, а все коротенькие любовные романы поэта вполне справедливо считала шашнями без завтрашнего дня.

— Я думаю, — невозмутимо заговорила Ариадна, когда дама закончила свою пламенную речь, — что помешать соединению двух по-настоящему любящих людей может лишь Господь. Это раз. Во-вторых, насколько мне известно, Вадим был женат, и странно, что вам не помешали его жена и сын. В-третьих, мой муж — давно взрослый и вполне самостоятельный человек (это была откровенная ложь) и способен решать такие вопросы сам. Поэтому мне непонятен смысл и цель ваших звонков сюда.

— Я хочу, — заявила Елена, — предупредить вас о возможных последствиях и о его вполне вероятном уходе ко мне! Подготовить вас заранее.

— Это крайне благородно с вашей стороны! — хладнокровно заметила Ариадна. — Вы очень заботливы! А поэтому будьте так добры, не звоните нам больше!

Елена совету не вняла и продолжала названивать.

— Что ей нужно?! Чего она хочет?! — не выдержала и взорвалась, наконец, Сима.

— Ей нужен твой отец, — бесстрастно объяснила мать. — Как и многим другим. Не обращай внимания. Это мелочи и настоящие пустяки. Учи уроки!

— Но ведь папа с ней встречался? — продолжала настаивать Сима. — Почему? Я ведь не маленькая, все понимаю!

— Папа ее не разглядел, он плохо видит, — привычно разъяснила мать, повторив свое основное излюбленное объяснение.

И усмехнулась, услышав юношеское максималистское дочкино "все понимаю". Все понимал только Господь…

…- Так что я должен сделать? — повторил Илья. — Чего ты хочешь от меня?

Сима встала, помолчала, прошептала: "Я приду на следующей неделе, принесу деньги" и убежала.

Илья почесал нос:

— Чумовая девка! Давай, Молекула, допьем водку и будем думать, что нам делать и как жить дальше.

Решение Лидочки уйти с дневного родилось спонтанно, вызывающе и нерационально. Но оно было принято и претворено в жизнь. Лидочка перевелась на заочку и автоматически тоже лишилась комнаты в общежитии.

Лидочка позвонила домой в Дубну и сообщила родителям о своем желании сменить отделение. Мать восприняла это крайне отрицательно, вышла из себя, обругала Лидочку и даже пустила слезу. А потом заявила, что Лида уже большая и если считает, что именно так нужно, то пожалуйста! Но тогда нечего спрашивать советов у родителей, потому что иначе, как очередным сумасбродством, ее уход на заочку они назвать не могут. На том связь с домом закончилась. Очевидно, навсегда.

Неожиданно комнату для них, и недорогую, нашла явившаяся, как обещала, Серафима.

Лидочка проворно собрала в одну сумку все немногочисленные одежки, Илья набил рюкзак книгами, журналами и рабочими инструментами, а в большую коробку, найденную на помойке, бережно уложил компьютер, монитор и магнитолу. И можно было переезжать.

Квартира находилась возле станции метро "Марьино". Унылый район, тесный от многоэтажек. Добрались на такси.

Им навстречу вышел хозяин, представившийся по телефону Львом Аполлоновичем. Большой широкий шкаф в очках, с рыжеватой бородой и патлатый.

— Здравствуйте! — приятным низким голосом ска