/ / Language: Русский / Genre:prose_history

Ной. Всемирный потоп

Иосиф Кантор

Как праведному человеку сохранить душу и совесть в порочном мире, приговоренном за грехи к уничтожению? Сможет ли он убедить в своей правоте любимую жену и детей? Исполнит ли безропотно волю Божью – или попытается спасти в Ковчеге не животных, а людей? Раскроет ли жестокое убийство, совершенное в разгар строительства, – убийство, в котором обвиняют самого Ноя, а он с ужасом начинает подозревать собственных сыновей… Захватывающий библейский детектив о ветхозаветном патриархе, строителе Ноева Ковчега, спасителе рода людского от Всемирного Потопа.

Иосиф Кантор

Ной. Всемирный потоп

«И сказал Бог Ною и сынам его с ним: вот, Я поставляю завет Мой с вами и с потомством вашим после вас, и со всякою душею живою, которая с вами, с птицами и со скотами, и со всеми зверями земными, которые у вас, со всеми вышедшими из ковчега, со всеми животными земными; поставляю завет Мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли.

И сказал Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душею живою, которая с вами, в роды навсегда: Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею. И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами и между всякою душею живою во всякой плоти; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти».

Бытие, 9:8—15

Глава 1

Глас Божий

Не вода лилась с небес – сами небеса изливались на землю. Как будто чья-то могущественная рука опрокинула над землей огромный, полный до краев кувшин, огромный настолько, что вода все лилась, лилась и лилась…

Вязкая тьма, затянувшая небо, спускалась все ниже и ниже, навстречу поднимающейся воде. Ветер дул со всех сторон сразу, или, скорее, то был круговой вихрь, невиданной силы, вихрь, забав ради поднимающий в воздух исполинские столпы воды. Шум ветра был настолько силен, что заглушал непрерывные, сливающиеся воедино, громовые раскаты. В свете молний нельзя было увидеть ничего, кроме воды, но это была не та вода, которую привыкли видеть глаза, это была Стихия. Яростная, неумолимая, неотвратимая, неукротимая Стихия, уничтожившая всех и все, и теперь, в избытке сил, боровшаяся сама с собой.

Гигантские валы наскакивали друг на друга с каким-то ужасающим задором, рассыпались мириадами брызг, опадали, кружились водоворотами и вдруг начинали расти снова. Вихри вспенивали воду, не давая ей успокоиться, волны сливались в валы, сталкивались, исчезали, появлялись снова. Исполинская мощь Стихии ужасала, но ее злая воля ужасала еще сильнее.

Молнии огненными хлыстами стегали воду, словно подгоняя. Порой несколько молний сливались в одну и тогда там, куда они ударяли, вода пыталась вскипеть, но льющиеся сверху потоки мгновенно гасили этот порыв.

Воды было столько, что не было ничего кроме воды, но небеса продолжали изливаться. Скоро тьма ляжет на воду и тогда весь Божий мир будет одна вода…

Ничего, кроме воды…

Ничего…

Эта вода была особой, такой, что даже рыбы и гады морские не плескались в ней. Ничего живого не было в воде.

Ничего живого…

«А люди? – запоздало обеспокоился человек, зачарованный невиданным зрелищем. – Куда делись люди?»

Странный вопрос, отчасти, даже глупый. Куда делись люди? Туда же, куда делось все остальное – остались где-то там, на дне необъятной свирепой пучины. Бедные, бедные… Одно дело – умереть от болезни или пасть от чужой руки, и совсем другое – быть поглощенным Стихией… Страшная нелепая смерть…

А может ли смерть быть нелепой?

Сердце, замершее от увиденного, затрепетало в груди, и этот трепет прогнал сон прочь.

Дурной, дурной сон. Никогда не снилось ничего подобного. Никогда не снилось ничего хуже. Никогда не снилось так правдоподобно, совсем как наяву. Сны расплывчаты, стерты на гранях, окутаны дымкой небытия, как и положено снам, но этот…

Ладони прошлись по лицу, будто пытаясь отереть холодные водные брызги. Ладони остались сухими. Человек глубоко вздохнул, пытаясь прогнать легшую на сердце печаль, свежим ночным воздухом, но это ему не удалось.

Тогда он осторожно, чтобы не обеспокоить спящую рядом жену, поднялся с ложа, и прошел в отгороженный овечьими шкурами закуток, где имел обыкновение молиться. Во избежание лишнего шума обуваться не стал. Ощутив подошвами прохладу земли, вспомнил недавнее предложение старшего сына – настелить в покоях деревянный пол. Новый обычай – люди решили, что им зазорно ходить дома по земле, вот и устраивают себе полы из дерева. Кто из простой яблони или из тиса, а правитель Явал, говорят, отделал свой дворец драгоценным деревом сепюр, мера которого стоит семь раз по семь десятков мер зерна. Сепюр тяжелее железа, это дерево тонет в воде, но не гниет в ней и не горит в огне. Привозят сепюр издалека, оттуда, где восходит солнце, земли те называются Нод, оттого и цена такая высокая. Явал может себе это позволить… Явал думает, что он может позволить себе все, что пожелает… Сейчас многие так думают. Думают и позволяют. Разве человек раб своих желаний? Желания надо обуздывать, чтобы они не пожрали своих хозяев. Человек – раб Всевышнего, и более ничей. Сыну он ответил, что не хочет в зрелом возрасте менять своих привычек, да и дереву, буде оно окажется лишним, можно найти другое применение – лишняя постройка в хозяйстве не мешает.

Человек привык молиться в уединении и с закрытыми глазами, полностью отгораживаясь, отстраняясь от суетного, но сейчас это правило пришлось нарушить. Стоило только опустить веки, как пред глазами вместо привычной темноты, снова возникла изливающая воду тьма, то и дело пронзаемая молниями. Ужасный морок оказался настолько дерзким, что осмелился вторгнуться в общение с Богом?! Сгинь, морок! Сгинь сейчас же! Господи, спаси и сохрани!

Человек опустился на колени, потряс головой, отгоняя наваждение, и поднял взор к потолку, покрытому сетью мелких извилистых трещин. «Надо бы обмазать глиной и побелить» по-хозяйски подумал он и тут же устыдился своих мыслей. Негоже сейчас думать о потолке. Готовясь к разговору с Всевышним нельзя отвлекаться на суетное. Но глаза человек, тем не менее, закрывать поостерегся, чтобы не привиделось снова страшное.

Мало что могло напугать изрядно пожившего и многое повидавшего человека, происходящее чаще не пугало, а огорчало, но это видение было особенным, раз уж заставило молиться посреди ночи. Последний раз он молился посреди ночи давно, много дней тому назад, когда младший сын заболел черной лихорадкой и начал усыхать на глазах. Тогда Бог внял страстным молитвам и явил чудо. Вдруг пропел в неурочное время петух, и как только оборвался в ночи его крик, болезнь отступила. Чернота на лице сменилась бледностью, ввалившиеся щеки начали розоветь, веки дрогнули… Сын, уже третий день пребывавший в беспамятстве, открыл глаза, разомкнул потрескавшиеся губы и шепотом, но внятно, попросил пить. Восход солнца сын встречал уже сидя, а к вечеру стал помогать копать новый колодец, потому что из старого, неизвестно почему, внезапно, в одночасье, ушла вся вода. Уж не она ли стала причиной болезни сына? Кто знает? Странно только, что больше никто в семье не заболел, а воду ведь пили все.

– Господи! – шепотом воззвал человек, но шепот этот был из тех, что громче любого крика. – Господи! Господи…

Сказать надо было много, но то, что надо было сказать, шло из сердца, минуя язык и губы. Человек изливал в молитве все, что скопилось на душе, иногда он был чересчур пространен в этих излияниях, но с губ неизменно срывалось лишь повторяющееся «Господи!». Только в завершение молитвы он воззвал:

– Помилуй нас, Господи!

Человек был добр. Он никогда не просил только для себя или для своей семьи, он пекся обо всех людях, и о таких, как радушный сосед Ирад, и о таких, как жадный торговец Элон, и, даже о таких, как неправедный и несправедливый правитель Явал. Все люди – Божьи дети и только Бог волен решать, кто из них хорош, а кто плох и насколько. У каждого свой путь – у кого-то прямой, у кого-то извилистый. Кто-то идет по нему быстрым шагом, кто-то едва переставляет ноги. Главное не в том, насколько прям путь и как быстро человек по нему идет. Главное в том, чтобы каждый шаг, каждое жизненное усилие приближало человека к Всевышнему, а не отдаляло от него.

Увы, большинство из тех, кого знал молящийся, усердно отдалялись от Бога и, что страшнее всего, не видели в том ничего дурного. Если человек погряз в мерзости, но сознает, что это мерзость, то у него остается шанс на спасение. Стоит только захотеть, сделать усилие, первый шаг, а там уже Бог поможет, непременно поможет, Бог всегда помогает тем, кто искренне жаждет добра. Но если жить в мерзости, творить мерзость и думать, что это и есть правильная жизнь, то спастись уже не удастся. До тех пор, пока не придет прозрение. Если придет…

– Помилуй нас, Господи! – повторил человек и, простершись ниц, замер.

Люди всегда нуждались в Божьей милости, а в последнее время – так особенно. Мир скатывался в пропасть порока, мир исторгал из себя хорошее и напитывался плохим. Тем, чего вчера или позавчера было принято стыдиться, сегодня гордились. То, что вчера скрывали, сегодня выставляли напоказ. Воры не только открыто признавались в том, что они украли, но и бахвалились своей удачей. Бахвалились открыто, никого не боясь, потому что каждый из людей, вместо того чтобы возмутиться делами негодяев, радовался, что беда случилась не с ним, а с соседом. Назавтра радовался сосед, а те, кто был поставлен, чтобы следить за порядком, за мзду закрывали глаза и уши, а порой, даже, покровительствовали преступникам или же направляли их.

Мытари отбирали у нуждающихся последнее и упивались своей властью и своими богатствами. Что толку в богатствах, нажитых неправедным путем? Кому пойдет впрок кусок хлеба, обильно политый чужими слезами?

Воины, призванные охранять людей от врагов, грабили их усерднее любого врага. Путешествие в соседний город, еще недавно не представлявшее никакой опасности, стало рискованным предприятием. Люди объединялись в группы, чтобы доехать куда надо живыми и при своем имуществе. Лихие люди занимались своим гнусным ремеслом в открытую; их развелось так много и стали они настолько лютыми, что, заслышав крики о помощи, люди не сбегались на них, а разбегались прочь.

Распутники посягали не только на жен своих братьев, но и на сестер и матерей своих, а те отвечали им взаимностью. Те, кому вменялось в обязанность блюсти справедливость, творили беззаконие, справедливость превратилась в гулящую девку, которую может иметь любой, способный заплатить за это. Клятвы не соблюдались, обещания нарушались на каждом шагу, ложь вытеснила правду отовсюду. Каждый думал только о себе и о своей выгоде. Каждый делал то, что хотел, не считаясь с другими. Сильные угнетали слабых, а те пытались подмять под себя таких, кто еще слабее.

Алчность и похоть возобладали над всем хорошим, что было сокрыто в душах человеческих. Уже невозможно было представить, что не так давно ростовщика, желавшего взыскать с бедной вдовы, достаточно было пристыдить прилюдно и он удалялся, забыв навсегда о долге. Нынче же ростовщики не успокаивались, пока не видели, что больше ничего они со своих должников получить не смогут. Одежда, что надета на должнике, да пища, что умещается в двух сложенных ладонях, – вот имущество, которое нельзя отбирать по древнему закону. Самих же должников можно спокойно делать рабами, чтобы они выплатили взятое с положенными процентами своим трудом. А проценты? На смену былой десятине пришло удвоение, то есть целых десять десятин! За то время, в которое раньше долг увеличивался на десятую часть, он теперь вырастает вдвое. А потом – еще вдвое, уже вместе с процентами. Что это, как не кабала, из которой невозможно вырваться?

Закончив молитву, человек не спешил подниматься с колен. Он перебирал мысленно события последних дней, пытаясь отыскать в них что-то хорошее, светлое, но никак не мог вспомнить ничего подходящего. Селение, в котором он жил, ничем не отличалось от других селений, и люди здесь жили точно такие же, как и везде, не лучше и не хуже других. «Может быть, это болезнь? – подумал человек, привыкший первым делом искать оправдание, а не обвинять. – Что-то вроде безумия, болезнь, при которой страдает не разум, а совесть? Может же быть такая болезнь? И почему бы ей не распространяться среди людей так же быстро, как и черной лихорадке?.. Нет, это не болезнь, а что-то другое. Болезни не может сопутствовать радость, а они радуются, да еще и похваляются друг перед другом…»

Мысли окончательно зашли в тупик. Защемило сердце. Тягостно, когда приходится думать о людях плохое. Хочется думать хорошее, но откуда его взять?

– Надо думать хорошее! – строго одернул себя человек. – Надо пытаться нащупать хорошее в душах людей. Ведь не может так быть, чтобы там совсем-совсем не осталось добра? Надо воззвать к этому хорошему, надо найти правильные слова, которые упадут на заблудшие души благодатным дождем и дадут добрые всходы. Жестокосердный правитель Явал когда-то был добрым ребенком, не способным творить зло и смеявшимся столь заразительно, что нельзя было, услышав его смех, удержаться от улыбки. Дети чудесно смеются, и смех их прогоняет любую печаль, пусть и ненадолго. Сейчас у правителя другой смех – скрипучий, отрывистый, зловещий. Если Явал засмеялся, то кто-то заплачет. То многие заплачут. Но неужели даже искорки того, детского смеха не осталось в его душе?

Слова! Главное – найти правильные слова! Правильное слово – благодатный дождь! Неправильное же – град побивающий. Слово разит острее любого меча, и слово же исцеляет лучше любого снадобья.

Человек прикрыл глаза и представил, как благодатный дождь проливается на иссушенную землю. Земля жадно впитывает первые капли, просит еще, еще… Скоро на напоенной земле зазеленеют всходы… Но что это? Дождь усиливается, и вот уже не капли падают с неба, а льются потоки. Земля не может принять столько воды, вода поднимается все выше и выше, и вот уже только верхушки гор торчат из воды… Небо сплошь затянуто мглистой тьмой, сверкают молнии, грохочут громовые раскаты…

Человек вздрогнул и хотел открыть глаза, но не смог этого сделать. Веки будто срослись и никак не желали размыкаться. Человек, не понимая, что с ним творится, поднес руки к глазам, желая ощупать их, но едва он коснулся век шершавыми кончиками пальцев, как услышал голос. Негромкий, но очень внятный голос. В каждом звуке этого голоса чувствовалась великая мощь и звучал он отовсюду сразу, со всех сторон и не только снаружи, но и откуда-то изнутри.

– Я покончу со всеми, кто живет на земле: она переполнена их злодеяниями…

Глаза озарила столь яркая вспышка, что человек несколько мгновений не видел ничего, кроме ослепительно белого света.

– Господи! – громко воскликнул он, поняв, Кто говорит с ним, и простер руки ввысь.

– Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю… Снова прежняя картина – тьма, вода, молнии. Но грома теперь не было слышно – только голос.

– Но ты сделай себе из дерева гофер ковчег и устрой в нем отсеки, а изнутри и снаружи обмажь его смолой…

– Ковчег? – переспросил человек и тут же осекся, боясь пропустить хоть слово.

– Пусть он будет в длину триста локтей, в ширину – пятьдесят, а в высоту – тридцать…

– Триста, пятьдесят, тридцать… – прошептал человек, запоминая.

– Сделай крышу – так, чтобы сверху она выступала на один локоть. Сбоку сделай дверь. Пусть будут в ковчеге первый ярус, второй и третий…

Тьма немного рассеялась, и человек увидел на волнах деревянный ковчег. Луч света, непонятно как пробившийся сквозь черноту неба, освещал его. Воистину, немного света достаточно для того, чтобы рассеять большую тьму. Деталей человек разглядеть не сумел, успел заметить лишь то, что вокруг ковчега вода почему-то оставалась спокойной. По-прежнему вздымались и сшибались друг с другом валы, кружились водовороты, сверкали молнии, но это было где-то там, в стороне от ковчега. Ковчег же лишь слегка покачивало на воде.

– Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Я пошлю на землю дождь – он будет литься сорок дней и сорок ночей – и Я смету с лица земли всех, кого Я создал…

– Неужели всех?! – ужаснулся человек. – Неужели?!

Сердце на мгновение замерло, а потом застучало в груди вдвое, нет – втрое, вчетверо сильнее обычного. Все, кто живет на земле, погибнут?

– Все, кто живет на земле, погибнут… – подтвердил Голос.

– На все воля Твоя, Господи! – произнес человек, стискивая зубы, как можно крепче.

Он увидел морское дно, увидел то, что вчера еще было столицей, а сейчас стало морским дном. Вода уже начала подмывать глинобитные строения, и они словно таяли, размываясь. Только дворец правителя и Башня Смерти стояли невредимыми. Камень – не глина, воде так сразу с ним не справиться. Но крыши уже не было ни на дворце, ни на башне. Эта вода, вода потопа, насланного свыше, справится со всем, нет для нее преград.

– Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство…

Радоваться своему спасению или скорбеть о гибели мира? Может ли капля воды радоваться, когда высохло море? Может ли песчинка быть счастлива, когда ураган унес весь остальной песок? Что есть человек сам по себе, без других людей? Дыхание Божье живо в каждом, но велика ли радость дышать одному? И можно ли жить, если… И зачем тогда жить?

– Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей и возьмешь с собой по паре из всех живых существ, самца и самку, чтобы и они вместе с тобой уцелели… – продолжал голос.

Слова падали как камни. Тяжелые, неподъемные глыбы – вот что такое эти слова. Голос был бесстрастным, но в то же время звучала, чувствовалась в нем великая боль. Разве не больно Отцу смотреть на гибель детей своих?

– Возьми с собой всякой пищи – сделай запасы себе и им…

От небывалого по силе волнения, человек потерял сознание и рухнул на землю.

– Я вижу, что из всех ныне живущих ты один праведен предо Мною, – донеслось до него уже по ту сторону бытия.

Сколько он пролежал так, человек не помнил. Наверное, долго пролежал, потому что, когда встревоженная жена разбудила его, было уже светло.

Глава 2

Убийство

– Убили! Убили!

Невестка Шева, жена младшего сына Иафета, женщина хорошая, скромная, работящая, но уж очень пугливая. То муравья за скорпиона примет, то бродячую собаку за льва. Страх, как известно, ходит рука об руку с мнительностью – если нет рядом муравья, которого можно принять за скорпиона, то Шева его придумает. Но при всех своих недостатках, она нравилась Ною больше, чем старшая невестка Сана, жена сына Сима. Сана очень сдержанная, никогда не поймешь, что у нее на уме. А простодушную Шеву можно читать легко, как свиток, написанный искусным писарем. И услужлива она, причем без какой-то корысти. Просто характер такой у человека, привычка такая – делать добро окружающим, угадывать их желания. Захочешь пить, рта раскрыть не успеешь, чтобы сказать об этом, а Шева уже спешит к тебе с чашей холодной воды в руках. Повезло Иафету с женой, хорошая ему попалась. Потому Ной и не был против того, чтобы младший сын Иафет женился вперед среднего Хама. Хорошая девушка – это счастье. Упустишь – достанется другому.

Старшему, Симу, тоже повезло с женой, только по-своему. У каждого свое счастье. Сана молчалива, сдержанна, но ума у нее на троих. Если сомнения одолевают, то нужно озвучить их так, чтобы слышала Сана. Назавтра Сим улучит удобный момент, степенно огладит свою бороду и скажет: «Знаешь, отец, мы с Саной тут подумали…». Нет ничего отрадней этого «мы» для отцовского уха.

Среднему же, Хаму, все никак не встретится хорошая девушка. Или, скажем честно, ни одной хорошей девушке не нужен такой муж, как Хам. Красотой и силой его Бог не обделил, как и других сыновей, умом тоже, но вот здравого смысла, того, что делает из мальчика мужа, Хаму недостает. Взрослый мужчина, а ведет себя, как ребенок. Точнее – как подросток, в котором только-только проснулась жажда настоящих взрослых удовольствий и настоящей взрослой жизни. Пирушки с такими же оболтусами, как и сам он, да блуд – вот, что такое взрослая жизнь в понимании Хама. Кого винить в том, как не самого себя? Кто виноват в том, что примером для среднего сына стал не отец, а кто-то чужой, посторонний? Отец и виноват, недоглядел. Глядел, глядел, да недоглядел… Чересчур живой был мальчик, непоседливый, любопытный, но разве это грех? А потом живость сменилась ленью, а любопытство – любострастием. Сколько раз пытался отец поговорить с сыном по душам, но Хам отшучивался, уходил, ускользал от разговора. А разговор по душам – дело тонкое, не пристукнешь кулаком по столу, да не велишь сидеть и слушать. Стучать кулаком по столу и повелевать было не в обычае Ноя. Убедить важнее, убежденность дороже слепого подчинения, ибо главное мерило поступков скрыто внутри человека, в его душе и все настоящие поступки совершаются по этому мерилу. Только у Хама, кажется, мерило не в душе, а совсем в другом месте…

– Кого убили, Шева? – в голосе Эмзары не было тревоги, тоже, наверное, решила, что Шева по обыкновению преувеличивает.

«Ой, жизнь моя кончилась!» кричат, когда случается большое, настоящее, горе – умирает кто-то из близких или от удара молнии сгорает дом вместе со всеми амбарами. Шева же может причитать такими словами над разбитым кувшином с молоком. Ну, а если она увидит, как кошка прикончила мышонка, то будет рыдать весь вечер. Такая уж она, Шева.

– Ирада, матушка! Ирада убили! В поле убили Ирада!

Услышав имя соседа, Ной вскочил на ноги. Все утро он просидел в саду, где между деревьев было у него устроено нечто вроде беседки, места отдыха. Здесь, на свежем воздухе, в окружении листвы и плодов, хорошо отдыхалось и не менее хорошо думалось. Лежанку себе Ной сплел сам, крепкую, из толстых гладких ветвей, сам же вбил в землю жерди и приладил несколько тонких хворостин-перекладин, а все остальное сделала природа – протянула с трех сторон ветви и сомкнула над головой зеленый купол. С таким расчетом сомкнула, чтобы и защита от зноя была, и звезды ночью просвечивали. Как же без звезд? Бог создал звезды, бесконечные в своей численности, но подчиненные единому закону движения, чтобы ежедневно, то есть еженощно, напоминать людям о том, чьей воле они обязаны своим существованием и чьему закону должны следовать. Должны. Да – должны. Но следуют ли?

– Что ты говоришь, Шева? – удивилась Эмзара. – Кто мог убить Ирада?

В голосе ее зазвучала тревога, смешанная с недоверием.

– Это ты о нашем соседе? – уточнила она. – Или об Ираде-мельнике?

– О нашем соседе, матушка! – звонко отвечала Шева. – Ирад-мельник никогда не ходит по полям, он и на мельницу-то свое брюхо еле затаскивает! Соседа Ирада убили! Хоар уже там!

Действительно, кто мог убить соседа Ирада, тихого незлобивого молчуна? Про таких говорят – «он и котенку дорогу уступит». За все время соседства, а это столько лет, что сразу и не сосчитать, Ной не мог вспомнить, чтобы Ирад хоть раз повысил на кого-то голос, не говоря уж о том, чтобы пустить в ход кулаки. Сосед слова-то грубого никому никогда не сказал, а на все споры неизменно отвечал: «Будь по-твоему». Оттого и жил бедно, что не мог никогда взять справедливую цену за свой урожай, соглашался на то, что давали торговцы. А как они дают, всем известно, так дают, чтобы выгоду свою увеличить, насколько возможно. Опять же, жил Ирад бобылем, женился совсем недавно, детей наплодить не успел, братьев не имел, а в одиночку много ли наработаешь? Вот и перебивался с хлеба на воду, нередко обедал горстью фиников, а ужинал черствой лепешкой.

Ной спешил между рядов деревьев к выходу из сада, граничащего с полями, еще не представляя, что он увидит, но уже думая о том, кому и зачем понадобилось убивать Ирада. Точнее, о том, зачем понадобилось убивать. Поймешь «зачем», узнаешь и «кому».

Ной спешил так, что забыл перепоясаться, нес веревку, заменявшую ему пояс (такая была привычка издавна) в левой руке и помахивал ею. Полы одежд его развевались от быстрого шага, цепляясь за все, за что только можно было зацепиться, но Ной того не замечал. Одежды его были из простого добротного полотна и, зацепившись, не рвались, подобно одеждам из тонкой ткани. Светлого Ной никогда не носил, светлые одежды быстро пачкаются и потому не предназначены они для тружеников.

Зависть? Даже самый завистливый из всех завистников, такой, например, как торговец Атшар, не стал бы завидовать Ираду. Бедности, пусть и честной, невозможно завидовать, потому что ее не пожелаешь себе. А завидовать можно только тому, чего желаешь. Что можно было пожелать из того, чем обладал Ирад?

Разве что его жену Хоар, молодую, стройную станом, тяжелую в бедрах и обжигающую взглядом? Может Хоар была неверна своему мужу? Нынче подобное не редкость. Но не принято любовнику убивать мужа своей любовницы. Любовнику, как козлу, пробравшемуся в сад, не пристало гневаться. Если лакомишься запретным, то как можно сердиться на того, от чьих щедрот ты пользуешься? Бывает, случается обратное – обманутый муж в своем праведном гневе творит суд над прелюбодеями. Но в этом случае редко когда доходит до убийства, чаще всего заканчивается побоями и посрамлением. Ирад мог с кем-то прелюбодействовать? Да уж скорее небо упадет на землю, а деревья заговорят человеческими голосами. Ирад и до женитьбы не был замечен ни в чем подобном, а уж после и подавно. Ной не раз видел, каксмотрел на свою жену сосед. Глаза – отражение души. Язык может солгать, а глаза всегда говорят правду, только не каждому дано ее подмечать.

Корысть? Убивать хозяина, чтобы украсть быка, которого тот вывел в поле – это слишком! Тем более что бык – не курица, быка легко найти по приметам, да и красть быка сподручнее ночью, из стойла. А если не быка, то что украсть у землепашца в поле? Плуг или мотыгу? Нынче скверные времена, но за мотыгу, тем не менее, не убивают. Да и не стал бы Ирад (при его-то характере!) бороться с грабителями. Отдал бы и мотыгу, и плуг, и быка. Не потому что труслив, а потому что характер такой, спокойный и рассудительный. Пусть забирают, коли так, а я еще наживу. Хоть и жаль до слез своего добра, но оно, все же, не дороже жизни, не помирать же из-за него.

Месть? Этого быть не могло, потому что корни мести в обиде, а Ирад никого никогда не обижал. Его даже заподозрить в чем-то подобном было невозможно. Какая месть? За что? Разве что, напрочь лишившись рассудка, можно было бы замыслить месть Ираду. Так же невозможно было опасаться какого-либо зла для себя от Ирада.

Тогда зачем убивать?

Плач Хоар, жены Ирада разносился далеко по соседним полям. То был даже не плач, а надрывный вопль, обрывавшийся на самой высокой ноте и тотчас же зарождавшийся вновь. Люди, собравшиеся на соседском поле, уважительно расступились перед подбежавшим Ноем. Хоар, стоявшая на коленях над распростертым на недавно вспаханной земле телом мужа, никак не отреагировала на появление еще одного зрителя, пусть даже то и был сосед, человек совсем не чужой, а что-то вроде родни. Соседство, оно порой покрепче иного родства.

– Бедная, – тихо, как и подобает в таких случаях, шептались люди. – Как она теперь будет жить одна?

Родители Хоар давно умерли. Они сошли в могилу один за другим, сначала мать, а потом отец, когда Ахева, старшего брата Хоар, задрал лев-людоед. Одна сестра Хоар вышла замуж за шорника из соседнего города, а другая спуталась с каким-то бродячим торговцем, и где она сейчас, не знал никто.

– Найдет себе работящего парня и будет жить лучше, чем раньше! – сказал кто-то за спиной Ноя.

Нехорошо сказал, упрятал в невинную на первый взгляд фразу гнусный потаенный смысл. Ной обернулся, но не смог понять, кто это сказал. Односельчане старательно отводили взгляды в сторону, демонстрируя приличествующую скорбь.

Припадая на ушибленную накануне левую ногу, подбежала Эмзара, сопровождаемая Шевой. Шева осталась стоять поодаль, а Эмзара прошла мимо Ноя, склонилась над рыдающей Хоар, обняла ее за плечи и что-то зашептала на ухо. Хоар умолкла, несколько раз дернула простоволосой головой, что должно было, видимо, означать кивки согласия, затем медленно поднялась с колен и позволила Эмзаре увести себя. Шла она медленно, спотыкаясь на каждом шагу и то и дело оглядываясь. Ной отметил про себя, что подол платья Хоар был испачкан кровью, а еще удивился самому платью, слишком широкому для своей изящной хозяйки. Впрочем, многие женщины во время работы носят свободные одежды, и только закончив дела переодеваются в нечто более нарядное, подчеркивающее достоинства фигуры и скрывающее недостатки. Несмотря на соседство, Ною редко приходилось видеть Хоар вблизи. Как и подобало доброй жене, она была постоянно занята хозяйством и работами по дому. Если Ною случалось по-соседски зайти к Ираду, Хоар тут же появлялась с каким-нибудь угощением в руках, приветствовала с непременной своей улыбкой, отвечала благопожеланием на благопожелание и уходила. «Моя Хоар – как тень, – шутил Ирад, – всегда рядом, но при этом ухитряется быть незаметной».

Шева не пошла с Эмзарой и Хоар, а осталась стоять там, где и стояла. Встретившись взглядом с Ноем, она сокрушенно покачала головой и погладила себя правой рукой по животу. «Ах, вот в чем дело! – запоздало сообразил Ной, пеняя себе за недогадливость. – Соседка ждет ребенка, а я этого не заметил без подсказки! Бедное дитя, которому не суждено увидеть отца своего… Бедный Ирад, не успевший порадоваться первому крику и первой улыбке своего ребенка…»

Весть об убийстве на какое-то время затмила все, в том числе и полученное ночью божественное откровение. Убийство соседа, это все равно, что убийство в своем доме. Ладно – пусть не в своем доме, а на пороге его. На пороге – вот точное определение.

Но стоило только волнению немного уняться, как Ной вспомнил.Сердце пронзило болью, сильной, острой, жгучей болью, от которой спирает грудь и темнеет в глазах.

Разве возможно такое?

Неужели, все обречены? Все, кто стоит рядом, обречены? Хоар обречена? Ее не родившийся ребенок обречен? Нет, не может такого быть! Он неправильно понял, неверно запомнил, все не так! Не так! Не так!!!

В ответ на сомнения Ной снова услышал Голос. На этот раз Голос был тих и звучал только внутри, словно поднимался из глубины сердца. Но это был тот же самый Голос и говорил Он те же самые слова.

– Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни…

Ираду было уже все равно. Раскинув руки в стороны, лежал он лицом вниз, словно намереваясь напоследок обнять свою землю, землю, принадлежавшую еще его деду Малху, землю, обильно политую потом нескольких поколений. Мотыга с отполированным ладонями черенком из тиса, лежала в локте от тела Ирада, справа. Возле мертвого хозяина и мотыга казалась мертвой, уже не надеющейся послужить кому-то.

«Все, кто живет на земле, погибнут…»

Ирад погиб не от воды, а от ножа, торчащего из его спины. Судя по плохо, небрежно оструганной деревянной рукояти, нож был из самых простых, из недорогих. Такой нож можно не забирать с собой, а оставить в трупе. Не жаль такого ножа.

«Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство…»

Дешев нож или дорог, а жизнь отбирает одинаково. И нет никакой разницы, чем ударили человека, таким вот простым оружием или богато отделанным кинжалом из закаленного в трех водах – дождевой, родниковой и колодезной и остуженного в молоке железа. Конец един, а, стало быть, и суть едина. Но лучше, наверное, такая смерть – внезапная, мгновенная (если клинок воткнуть в этом месте, то он непременно пронзит сердце), чем утопление в воде во время потопа.

«Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

Четверо мужчин, переглянувшись друг с другом, занялись Ирадом. Нож был извлечен и с отвращением отброшен в сторону. Тело перевернули на спину и закрыли лицо, искаженное гримасой боли куском полотна, оторванного от полы рубахи Ирада. Затем бездыханное тело подняли за руки и за ноги и понесли по направлению к дому. Мотыга Ирада осталась лежать там, где лежала.

«Ты войдешь в ковчег…»

Собирался человек подровнять канавки для воды перед очередным поливом, и встретил свою смерть. Неисповедимы пути всего сущего, неподвластны нашему пониманию.

«Ты войдешь в ковчег…»

– В какой ковчег, отец? – услышал Ной озабоченный голос Шевы. – Зачем мне туда входить?

– Так надо! – ответил Ной и быстрым шагом пошел по направлению к дому.

– А где тот ковчег? – волновалась Шева, спеша за ним. – И далеко ли мы на нем поплывем?

– В новую жизнь, – не оборачиваясь, ответил Ной.

– В новую жизнь? – переспросила Шева. – А что будет со старой жизнью? Я не хотела бы себе другой жизни! Вдруг там не будет моего Иафета?

– Будет! – по-прежнему, не оборачиваясь, чтобы не встречаться взглядом с Шевой, пообещал Ной. – Иафет там будет!

Он готов был сейчас отдать левую руку за то, чтобы невестка больше не задавала вопросов. Видимо, Шева уловила настроение свекра, потому что до своих ворот они шли молча. Или просто ей ничего не было надо, кроме любимого мужа. Иафет там будет – значит, все хорошо.

К воротам они подошли одновременно с Хамом. Ной с недовольством отметил бледность сына и темные круги под его глазами. Все ясно – опять или кутил всю ночь, или утолял свою похоть с какой-нибудь охочей до утех женщиной. А может, делал и то, и другое, оттого и выглядит таким уставшим. Какой из него сегодня работник? Да из него в последнее время вообще работник никудышный, нельзя же без конца путать день с ночью. Вот сейчас заведет свою обычную речь о болях в спине…

– Что-то спину сегодня ломит, отец, – сказал Хам, глядя прямо в глаза Ною.

И еще поясницу рукой потер, хитрец, чтобы отец скорее поверил.

– Куда же ты ходил так рано с больной спиной? – ласково спросил Ной, щурясь на восходящее над оливами солнце.

– К роднику, отец, – не моргнув глазом, соврал Хам, дохнув на Ноя запахом перебродившего сока. – Родниковая вода лечит любые болезни. Так, во всяком случае, утверждает Нуша, и у меня нет причин ей не верить.

Нуша, дочь столяра Лама, полубезумная, еще не очень старая, но уже иссохшая женщина, зарабатывала на жизнь гаданиями. Считалось, что иногда ей удается прозревать будущее. Правда, предсказания ее были настолько туманны и расплывчаты, что толковать их можно было по-всякому. Эмзаре же она когда-то давно, незадолго до рождения Иафета, предсказала, что у нее родится девочка. С тех пор Эмзара отзывалась о Нушиных способностях с иронией. Если бы она сейчас услышала слова Хама, то непременно посоветовала бы ему принимать Нушины слова на веру с великой осторожностью. А потом бы увела в дом, уложила на ложе и стала бы греть в очаге камни. Горячий камень, завернутый в полотно – лучшее лекарство от болей в спине. Но болезнь Хама горячими камнями не вылечить… К сожалению.

– В твоем возрасте надо пить из своегоисточника, – назидательно сказал Ной, сделав ударение на предпоследнем слове. – Достойному человеку незачем бегать по чужим родникам. А еще достойному человеку следует предпочитать воду всем прочим напиткам.

– Даже молоку? – поинтересовался непутевый сын.

– Не время шутить! – оборвал его Ной. – Иди к своим братьям и приведи их ко мне. Есть очень важное дело. А ты, дочка, пока займись делами Эмзары.

Шева кивнула и скользнула в ворота.

– А куда ушла мать? – поинтересовался Хам.

Не дожидаясь ответа, он распахнул перед отцом приоткрытую Шевой створку ворот и отступил на шаг в сторону, дожидаясь, пока тот пройдет. Подобное проявление сыновней почтительности не произвело на Ноя ожидаемого действия, скорее наоборот. Ной не любил ничего чрезмерного и умел отделять притворное от непритворного.

– Убили нашего соседа Ирада, – сухо ответил он, хмуря свои густые брови. – Мать сейчас успокаивает Хоар.

– Кому понадобилось убивать Ирада? – пожал плечами Хам.

Больше он ничего не сказал. Дождался, пока Ной войдет во двор, затворил ворота и отправился на поиски братьев. Сим еще на рассвете повез зерно на мельницу и должен был вот-вот вернуться. Иафет вроде бы собирался с утра окапывать оливы.

«Удивительно, что Иафет не прибежал к месту убийства Ирада, – подумал Ной. – Неужели он не слышал плача Хоар?»

Это действительно было удивительно. Особенно с учетом того, что у Иафета был очень тонкий слух. Каждый из сыновей Ноя и Эмзары отличался от остальных каким-то особенно развитым чувством. Сим – зрением, Хам – обонянием, а Иафет – слухом. Удивительно, даже странно, что Иафет не слышал, как плакала Хоар. Если бы услышал, то непременно прибежал узнать, в чем дело, ведь сердце у Иафета доброе, отзывчивое. Странно, странно.

Но еще страннее было то равнодушие, с которым Хам принял известие об убийстве Ирада. Не собаку бродячую (хотя и ее тоже жаль) убили, а доброго соседа. Другой бы взволновался, не поверил, принялся бы расспрашивать, а Хам только и спросил вслух, кому, мол, понадобилось убивать Ирада. Даже не столько спросил, сколько выразил тоном своего голоса уверенность в том, что Ирада убивать незачем.

Но ведь, тем не менее, кто-то всадил ему нож под левую лопатку.

Несчастный Ирад.

Несчастная Хоар, носящая под сердцем сироту.

Несчастный сирота.

Несчастные люди, от которых отвернулся их Отец. Они теперь тоже сироты. Сироты обреченные на гибель. Но милость Его велика, и тот, кто хочет спастись, непременно спасется.

Глава 3

Начало

Собрались в главном покое, там, где трапезничали всей семьей. Ной сидел на обычном своем месте, во главе стола, а сыновья на топчане у южной стены.

Началось с клятвы. Шева принесла только что испеченную лепешку, положила на стол перед Ноем и удалилась. Сыновья положили правые ладони на лепешку и по очереди поклялись хранить тайну. Когда умолк Иафет (дети всегда говорили по старшинству, начиная с Сима), Ной положил поверх трех рук свою ладонь и сказал:

– Да будет так!

После того, как лепешка была разломлена на четыре части и съедена, можно было начинать рассказ. Ной пересказал слово в слово то, что слышал, умолчав о своих думах.

Говорил и следил за выражением лиц сыновей – как воспримут они такую новость. Сим степенно, как и положено старшему сыну, кивнул, огладил бороду, закатил глаза кверху и зашевелил губами. Явно начал подсчитывать, сколько дерева понадобится на постройку ковчега. Гофер недешев, но если уж строить Ковчег Спасения, то только из него, ибо это дерево крепче, надежнее, чем брош и эрез, и растет в изобилии. На большое количество дерева можно будет получить у торговцев хорошие скидки…

Хам таращил глаза, нервно сглатывал и время от времени тряс головой, выражая согласие и повиновение. «Женить тебя надо, – подумал Ной. – Сказано же: «Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…», да и если не жениться сейчас, до потопа, то на ком жениться после? Нет, будет на ком жениться, ибо не может быть так, чтобы на земле не нашлось еще сколько-то праведных душ, но во время столь серьезного испытания мужчине лучше быть женатым, иметь свою семью, а не просто быть частью родительской семьи. Семья придает сил и стойкости. Да и лишние руки, свои руки, пригодятся во время постройки». Под эти мысли сразу же вспомнилась Гишара, дочь гончара Арега, убитого вместе с женой в прошлую зиму разбойниками. Захотел человек продать свой товар подороже и повез его в столицу, да обратно уже не вернулся – подстерегли на обратном пути лихие люди, отобрали деньги и волов и, не удовлетворившись этими злодеяниями, убили несчастных. Явно грабители были знакомы Apery, иначе зачем убивать? Что за времена настали? Кому можно доверять? Гишара – хорошая девушка, живет честно, блюдет себя в достоинстве, научилась выделывать шкуры и этим зарабатывает себе на жизнь. Не самое легкое ремесло, одна вонь чего стоит, да и скоблить приходится много, но Гишара справляется, не унывает. Хорошая девушка, Хаму она, кажется, нравится. Он на нее так смотрит при встрече… Впрочем, Хам на всех приятных лицом и телом женщин так смотрит, сладострастник.

Сильно удивил Иафет. И тем, что держался скованно, и тем, что в глаза отцу смотреть избегал, уставился в пол, да так и сидел. Ной даже поинтересовался его здоровьем, но Иафет ответил, что чувствует себя хорошо. С Шевой у них, что ли, нелады? Не похоже, Эмзара бы сразу почувствовала, а то и Шева сама бы призналась. Шева не из тех, кто держит плохое в себе. «Пройдет, – решил Ной, глядя на отвернувшегося в сторону Иафета. – Молодость переменчива в настроениях. А если не пройдет? А если не пройдет, надо будет поговорить с сыном».

– Что вы мне скажете? – спросил он, дав сыновьям немного времени на обдумывание услышанного.

– Мы с тобой отец! – сразу же заявил Сим, переглянувшись с Хамом.

– Я хочу услышать каждого, – сказал Ной. – Пусть скажут Хам и Иафет.

– Сами не справимся! – заявил Хам. – Нужно искать помощников!

– Будь по-твоему, отец, – сказал Иафет, по-прежнему не поднимая взора.

– Помощники нужны, – согласился Сим. – Только что мы им скажем?

Вопрос был по делу, Сим вообще всегда высказывался по делу, зря слов не ронял. Помощники, конечно, нужны. Триста локтей в длину, пятьдесят в ширину и тридцать в высоту [1]– это не шутка. Да еще три яруса, то есть – два сплошных настила. Много, очень много работы.

– Мы скажем, что строим ковчег, – после недолгого раздумья ответил Ной. – Потому что мы действительно строим ковчег. А больше мы ничего не скажем. Потому что мы не вправе говорить что-то еще. Если Богу угодно поступить так, то зачем отравлять людям остаток жизни?

– Чтобы они ужаснулись и образумились! – Иафет поднял голову, на мгновение встретился взглядом с отцом и снова уставился в пол.

«Страдает, – догадался Ной о причине такого состояния сына. – Ему, как и мне, тягостно видеть все, что творится вокруг. И Шева, наверное, уже успела шепнуть, что убили Ирада. Людям с чутким сердцем нынче тяжело…»

– Ужас не может образумить, сын мой, – мягко сказал Ной. – Страх еще никого не исправил. Вера и любовь – вот те опоры, на которых стоит человек!

– А я думал, что человек стоит на ногах! – съязвил Хам.

Сим, ничего не говоря и не сильно замахиваясь (а то и убить недолго) отвесил брату затрещину. Хам ойкнул и свалился с лавки, на которой сидели все трое. Ной нахмурился, ибо сам никогда пальцем не тронул детей своих, но суровость его была притворной – Хам получил заслуженное. Негоже шутить, когда отец говорит о важном.

Потирая затылок, Хам поднялся на ноги и недобро сверкнул глазами в сторону старшего брата. Тот ухмыльнулся и будто невзначай сжал пальцы правой руки в кулак. Кулак был размером почти с голову Хама. В позапрошлую весну у вдовы Хамар ни с того ни с сего сбесился бык, не иначе как сглазил кто. Он выскочил из стойла, снес ограду и помчался не разбирая дороги, топча и бодая всех, кто не успел отскочить и безобразничал до тех пор, пока не наткнулся на кулак возвращавшегося с поля Сима. Наткнулся – и испустил дух еще до того, как упал на землю. Слава Богу, что Симу никогда еще не приходилось обращать свою силу против людей. Затрещина вроде сегодняшней не в счет. Если бы Сим ударил со всей силы, Хама уже можно бы было оплакивать.

Хам демонстративно уселся слева от Иафета, давая понять, что обиделся и не желает сидеть рядом с Симом. Добрый Иафет подвинулся, чтобы брату было удобно сидеть, и ободряюще похлопал его по колену.

– Человек действительно стоит на двух ногах, – сказал Ной, утверждая мир между сыновьями. – Но я говорил о наших духовных опорах, имя которым вера и любовь. Мы должны верить в безграничную милость Всевышнего и любить всех так, как мы любим его.

Неугомонный Хам фыркнул и укоризненно покосился на Сима.

– Ты Сим принеси счетную доску и кусок угля, а вы двое возьмите мерный угол, топоры да мотыги и идите на старый луг, – поспешил распорядиться Ной. – Отмерьте триста локтей в длину и пятьдесят в ширину и сделайте метки – вбейте в землю колья через каждые десять локтей. Там будем строить ковчег.

Старый луг, раскорчеванный еще дедом Ноя Метушелахом, был удобным местом для строительства – просторным, есть, где работать и где материалы сложить, относительно ровным и к тому же находился на отшибе, вдали от любопытных глаз. От людей, конечно, ничего не скроешь, но в уединенном месте, с трех сторон окруженном лесом, работать спокойнее. К тому же на северной окраине луга бил из-под земли родник, называемый источником Метушелаха. Вода в нем была немного сладкой на вкус и не только утоляла жажду, но и придавала сил. Во время трудной работы хорошо иметь рядом такой источник.

По преданию, устав корчевать пни, Метушелах отошел в тень дерева и ждал там свою жену, которая должна была принести воду и еду. Жена все не шла, и тогда Метушелах рассердился и в сердцах топнул ногой. Тотчас же из-под земли забил родник с чистейшей прохладной водой. Метушелах возблагодарил Бога за чудо, а потом утолил жажду и принялся обкладывать родник камнями, чтобы домашняя живность, пригоняемая на выпас, или дикие звери не затоптали его. Эмзара, сведущая в лечебных зельях, готовила свои настои и отвары только на воде из источника Метушелаха.

– Может, лучше строить у реки, отец? – спросил Иафет, снова лишь на мгновение поднимая взор. – Будет меньше вопросов.

– Ковчег не по нашей реке, – ответил Ной. – К тому же у реки нет подходящего места, да еще такого, чтобы оно принадлежало нашей семье. Что же касается вопросов, то отвечайте всем, что мы строим ковчег. Спросят зачем, скажите, что так надо, и больше ничего не говорите. Поспрашивают – и отстанут. Помните о данной вами клятве! Женам расскажите, но прежде пусть они тоже поклянутся на хлебе, что будут хранить молчание. Идите!

Расчеты затянулись надолго. Ной прикидывал, переставлял по канавкам счетной доски белые и черные камушки, обсуждал с Симом результат, а потом Сим делал углем пометку перед собой на столе. Пометки сменяли одна другую, Сим стирал написанное ладонью, и оттого ладонь быстро почернела.

– Вымой руки и возьми какую-нибудь ветошь, – посоветовал Ной.

– Потом вымою, – ответил Сим.

– Возьми ветошь! – повторил Ной. – Знаешь же, что говорят люди – от черного сердца чернеет левая рука. Не призывай и не получишь!

Сим, чтобы не отвлекаться, поплевал на ладонь и вытер ее о колено свои штаны. Штаны были рабочими, потому никакого ущерба им не случилось. Рубаха тоже была рабочей, выгоревшей до желтизны на спине и темной, почти черной на локтях. Сим стал стирать написанное рукавом.

По самым благоприятным предположениям (точных нынешних цен на гофер и гвозди Ной не знал, ибо в последнее время покупать материалы для строительства не приходилось), так вот, по самым благоприятным прикидкам, средств семьи могло хватить только на материалы.

На оплату труда помощников, даже если нанимать меньше дюжины, ничего не оставалось. Ну – почти ничего.

– Кто-то время от времени может работать с нами бесплатно, – сказал Сим, записав итог. – Ты же много помогал людям, отец. Не все еще забыли добро.

– Если человек бескорыстно помогает строить ковчег, то он должен войти в него…

Противоречивые чувства – недоумение, жалость, твердое желание в точности исполнить Высшую волю и в то же время дать шанс достойным, снова забурлили в душе. Ной выждал немного времени, успокаиваясь, и продолжил.

– Надеюсь, что все, кто поможет нам спастись, спасутся вместе с нами. Возможно, говоря о сыновьях моих и их женах, Господь имел в виду всех тех, кто разделяет мои чаяния, не только плоть от плоти моей, но и дух от духа моего… Не знаю, сын, не знаю… Еще вчера я был совсем другим. Господь наш даровал мне надежду, но вместе с ней возложил на мои плечи груз, тяжесть которого очень велика…

– Мы справимся, отец! – в подтверждение своих слов Сим стукнул кулаком по столу, да так, что по одной из досок столешницы зазмеилась трещина. – Мы построим ковчег! Я могу работать за семерых, Иафет тоже будет стараться на совесть, а насчет Хама ты не волнуйся. Я за ним присмотрю!

– Воздействуй словом и примером, а не кулаками, – попросил Ной. – Мы справимся, Сим. Мы не можем не справиться, исполняя Божью волю, ибо Он не понуждает к непосильному. Но будет нелегко. Придется работать не щадя себя и урезать траты насколько возможно. А еще ведь надо взять с собой в ковчег запасы еды. Я совсем забыл про это!

– В ковчеге нам не придется работать, тратя силы, поэтому еды много не понадобится, – рассудительно заметил Сим. – Я в дни праздности ем вдвое меньше…

– Но тем не менее еды понадобится запасти много. Было сказано мне, что сорок дней будет лить дождь, а ведь надо еще время для того, чтобы вода сошла. Я думаю, что для этого понадобится втрое больше времени, три раза по сорок дней. Много понадобится еды.

– Ближе к концу строительства мы можем продать землю! – заросшее бородой скуластое лицо Сима просияло от мысли, показавшейся ему очень хорошей. – Ведь она нам уже не пригодится!

– А тому, кто ее купит, она разве пригодится? – ласково поинтересовался Ной.

– Ну-у-у… – замялся Сим. – Мы ведь можем продать землю какому-нибудь подлецу. Например – Элону. Или кому-то из приспешников Явала!

– Можем, – согласился Ной. – Но тогда мы станем такими же подлецами. Разве я не учил вас, что злодеяние, обращенное против злодея, не становится добром?

– Учил, – кивнул Сим, краснея лбом, ушами и верхней частью щек, что была на виду.

– Может, ты вспомнишь, по какому правилу можно мерить свои поступки?

– Чего хочешь получить от людей, то делай им сам, а чего не хочешь – не делай, – проурчал себе под нос Сим. – Но ведь земля пропадет, отец!

– Весь мир пропадет! – напомнил Ной. – Но если мы спасемся, он станет нашим. Если! Ты – хороший человек Сим и хороший сын. Ты помнишь свой долг, но не забывай, молю тебя, что одним-единственным дурным поступком ты можешь стереть все хорошее, что было тобой сделано. Всегда помни об этом и ради меня будь ты поласковее с Хамом. В его голове пока еще не созрело достаточно разума, а ты своими затрещинами можешь выбить последнее.

– Было бы что выбивать, я бы поостерегся! – хмыкнул Сим, пряча улыбку в бороде. – Твоя доброта, отец, великое благо для всех нас, но Хаму она не всегда идет на пользу…

Сим говорил не напрасно. Когда они пришли на луг, то увидели там усердно машущего мотыгой Иафета и прохлаждающегося в тени Хама. Хаму было настолько вольготно отдыхать, пока брат трудится, что он даже заснул.

– Просыпайся, братец! – гаркнул Сим, склоняясь над спящим братом. – Красавицы принесли тебе браги и сладких плодов!

Хам открыл глаза, резво вскочил на ноги и сразу же схватился за голову обеими руками.

– О, моя голова! – возопил он, глядя то на отца, то на брата. – От твоего удара, Сим, в голове моей произошло потрясение и сейчас я испытываю ужасную боль, которая усиливается, стоит мне только нагнуться… О, как я страдаю! Потому и…

– Опомнись, Хам! – одернул сына Ной. – Речь идет нашем спасении, а ты позволяешь себе отдыхать, когда надо работать! Не поступай так впредь! Если не дорожишь моим расположением, то помни, хотя бы, что Господь награждает достойных, карая недостойных, а не наоборот! Бери мотыгу и пошли на поле.

Трудились долго, обедали здесь же, хлебом и плодами, что принесла Сана, а заканчивали уже при свете луны. Устали знатно, но зато полностью подготовили место для строительства.

Иафет, усердный не только телом, но и умом, взялся назавтра нарисовать то, что им придется строить с положенными перекрытиями и перегородками и сосчитать, сколько примерно дерева и гвоздей понадобится для строительства. Симу и Хаму Ной поручил проверку и пересчет запасов. Надо отложить для себя немного, уповая на то, что еще удастся собрать, а все остальное продать или обменять на дерево и гвозди. Потрудятся день бок о бок, глядишь и подобреют друг к другу. К тому же Хам, при всей своей безалаберности, искусен в счете – складывает, отнимает, умножает и делит в уме так, что со счетной доской в руках за ним не угнаться.

Сам же Ной с утра собрался переговорить кое с кем из торговцев, а затем присоединиться к Иафету и помочь ему с расчетами. Иафет умен, но нет у него того опыта строительства, который есть у отца, не просто знавшего плотницкое дело, но и любившего его. А как можно не любить плотничать? Разве не славно строить своими руками что-то нужное, полезное?

За ужином рассказали о том, что услышал Ной ночью, женщинам, сначала взяв с них клятву молчания. Женщины не удивились и вообще повели себя достойно – не стали причитать и рвать на себе волосы в плаче. Посуровели лицами, переглянулись друг с другом, повздыхали немного (без этого женщинам никак нельзя) и более ничего. Ной хотел сказать нечто ободряющее, но решил приберечь ценные слова на потом, когда они будут нужнее. От частого употребления слова обесцениваются, теряют заключенную в них силу. И, если не от чистого сердца сказаны слова, нет в них силы. Слуги правителя заставляют народ кричать: «Слава Явалу! Да живет и правит он вечно!», но разве прибавится хоть на зернышко тилы блага от таких пожеланий, вырванных из глоток под угрозой палки или меча? Чтобы иметь силу, слова должны совпадать с мыслями, иначе нельзя.

Порадовало то, что Иафет к вечеру слегка посветлел взглядом, но огорчило, что хмурилась Эмзара. Еще до сообщения великой новости начала она хмуриться, а ведь утром, у распростертого на земле тела Ирада, была она скорбной, но не яростной. Сейчас же глаза так и посверкивали из-под насупленных бровей и ласковая улыбка мужа не могла превратить это сверкание в обычный благодатный свет. «Что за день такой?» – подумал Ной и перед сном долго молился, особо попросив милости Божьей для покойного Ирада, настоящего из сыновей добродетели.

– Как там соседка? – спросил Ной у Эмзары, ожидавшей его на ложе.

Эмзара никогда не засыпала без него, говорила, что без мужа сон к ней не приходит. То была не ревность, как могли подумать легко думы, а ответственность. Хранительница очага и покоя не вправе почивать, пока ее муж занят делами.

– Плачет. Успокаивается ненадолго и опять плачет. Я позвала ее к нам на эту ночь, но она отказалась. За весь день ничего не ела и не пила. Бедняжка немного не в себе, даже не могла вспомнить, куда Ирад прятал то, что ему удавалось сберечь. Я заплатила тем, кто его похоронил.

– Хорошо сделала, – одобрил Ной, ложась рядом с женой и накрываясь легким полотняным покрывалом. – Может, там и не было никаких сбережений. Люди почему-то стесняются признаваться в том, что у них ничего не отложено на черный день.

– Или не хотят лезть в потаенные места на глазах у других.

– Возможно и так. Если Хоар будет пытаться вернуть тебе деньги, не бери их. От нас не убудет, а ей даже малая толика пригодится во вдовьем положении.

– От нас не убудет, – согласилась Эмзара, но тон, которым были сказаны эти слова, не понравился Ною.

– Что такое? – спросил он, приподнимаясь на локте. – Что случилось, жена? Чем ты недовольна? Что тебя расстроило? И не знаешь ли ты, что стряслось с Иафетом, он сегодня сам на себя не похож?

Только выпусти на волю вопросы и им не будет конца.

– Иафета что-то беспокоит, но что именно он не говорит. Шева тоже не знает, я ее спрашивала. Но причина моего недовольства в другом.

Эмзара умолкла, словно раздумывая о том, стоит ли продолжать дальше.

– В чем же? – поторопил ее Ной, которому после бессонной ночи и тяжелого, многотрудного и многодумного дня, сильно хотелось спать.

– В том, что люди говорят: «Ирад умер, и теперь его соседу не надо лазить через плетень к Хоар, можно проходить в ворота».

– Кто говорит такое?

Языки у людей стали, что змеиные жала. На одно доброе слово приходится столько дурных, что, считая, непременно собьешься со счета. Но всему есть мера, установленный предел. Или уже нет никаких пределов, если даже Всевышний, не надеется на возврат людей к добру и решил извести их?

«Нет! – сверкнула молнией мысль. – Пока еще надеется! Иначе бы сам сотворил ковчег и послал бы его нам! Строительство ковчега это не только испытание достойных, но и предупреждение недостойным! Смотрите, думайте, кайтесь, спасайте свои души! В ком еще тлеет искра добра – поймет. Но ведь сказано: «Я вижу, что из всех ныне живущих ты один праведен предо Мною». Один? И так уж ли праведен? Ох, как трудно скудным умом своим постигать Высшую правду!».

– Хотя бы Ноама, жена старосты…

– Сех – глаза и уши Явала, а Ноама – язык его! – отмахнулся Ной, снова ложась на спину. – Нашла кого слушать, жена! Сех с Ноамой еще не то наговорят на меня, желая подольститься к правителю. Разве ты вчера родилась, что не понимаешь таких вещей?

– Родилась я не вчера, – проворчала Эмзара, – но почему ей тогда поддакивали другие? А толстуха Ребада хихикала и говорила, что горе одного приносит благо другому! Может, было так, что ты дал повод для подобных разговоров?

– Мне обидно слышать от тебя такие слова, Эмзара. Разве хоть раз я давал тебе повод усомниться в моей любви? Хочешь, принеси хлеб, и я поклянусь на нем, что никогда не ложился с Хоар, не входил к ней и даже никогда не вожделел ее. И, тем более, никогда не лазил через плетень! Видишь, как легко добились своего злые языки? Несколько лживых фраз, несколько коварных улыбок, и мы с тобой уже ссоримся! Разве так можно?

– При закрытых дверях и окнах сквозняков не бывает, – проворчала Эмзара. – Я вот тоже заметила, с каким участием ты сегодня утром смотрел на Хоар…

– Разве участие и вожделение есть одно и то же?! – возмутился Ной, поворачивая голову к жене. – Как я могу смотреть на только что овдовевшую соседку без участия? Ты сейчас несправедлива, жена! Верить надо тому, кто достоин доверия! Если завтра кто-то скажет мне, что покойный Ирад лазил к тебе через плетень, когда меня не было дома, то я рассмеюсь в ответ и ни за что не стану принимать эту чушь к сведению.

– Может, имели в виду Хама? – начала рассуждать вслух Эмзара. – Но тогда бы сказали «сын соседа», а не «сосед»…

Других соседей у покойного Ирада не было, сразу за его домом располагались сады, а дальше начинались поля.

– Разве у Хама что-то было с Хоар? – спросил Ной и тут же поправился. – Разве что-то могло быть?

– Не знаю, – после недолгого молчания ответила Эмзара. – Сыновья выросли, и я уже не могу понять, что у них на уме.

– Да, сыновья выросли, – согласился Ной. – Давай спать.

Он лежал неподвижно и ровно дышал, но сон уже не спешил взять его в свой сладкий плен. Хам мог что-то иметь с Хоар? Если мог, то это плохо вдвойне, нет – втройне. Как прелюбодеяние с замужней женщиной, как злоупотребление доверием доброго соседа и как связь с женщиной, муж которой был убит.

А ведь Хама ни ночью, ни утром не было дома… Он, конечно, не мог убить… При всех своих недостатках, Хам добр, сердце у него не ожесточившееся настолько, чтобы убивать… Или это просто так кажется, ведь известно, что родительская любовь порой делает людей слепыми, не способными замечать очевидное, находящееся прямо перед их глазами… И не стоит забывать о похоти, которая, если ее не обуздывать, способна затмевать разум и заставлять человека творить то, чего бы он в здравом уме никогда бы не натворил…

Мало было на сердце тяжести, так добавилось еще. Ной горько улыбнулся тому, как скоро может меняться ход мыслей человеческих. Еще за ужином он, глядя на Хама, испытывал грусть от того, что сын не таков, каким бы его хотелось видеть отцу. А сейчас, будь Ной уверен, что Хам непричастен к убийству Ирада, он бы радовался и не придавал бы такого значения недостаткам сына. Это же, в сущности, небольшие недостатки, которые со временем непременно выправятся и перейдут в достоинства, тому есть много примеров. Это не убийство ближнего, не великий грех…

Проницательности и терпения просил Ной у Господа до вторых петухов, а потом вернулся из своей молельни на ложе и заснул, еще не успев смежить веки.

Глава 4

Боль Эмзары

Если в одном месте прибавится, то в другом убавится. Это называется – справедливость. Та самая справедливость, на которой помешан мой муж. Каждое утро я благодарю Бога за то, что он послал мне такого хорошего мужа и каждый вечер я засыпаю с благодарностью на устах моих, но в течение дня случается мне пожелать, чтобы муж мой Ной, сын Ламеха, меньше бы думал о других и больше бы думал о своих. Повитуха Седа только и знает, что повторять, увидев меня: «Ах, Эмзара, сестра моя! Как отрадно знать мне, что ты жена праведнейшего из людей и достойнейшего из достойных!». А что мне с той праведности? Когда радость, а когда и слезы.

Муж мой добр, и это хорошо. Его доброта как крона дерева, дающая тень в палящий зной.

Муж мой добр, и в том есть свои недостатки. У другого отца сыновья не отбиваются от рук. Другой отец загодя ставит вымачиваться прутья и, когда придет час, берет их и воспитывает свое чадо, если то не внимает словесным увещеваниям. Вдруг Хаму было бы достаточно одной хорошей порки для того, чтобы войти в ум? Хам такой – чует слабину нутром. Доброту он принимает за слабость и начинает пользоваться ею без меры и без пользы. Старшего брата он боится и почитает, как должно, потому что тот не гнушается воздать ему по заслугам, а к отцу не проявляет должного почтения. Господи, сколь чудны и непостижимы дела твои! Разве может быть так, чтобы одна утроба от одного же семени породила трех столь разных людей, как сыновья мои Сим, Хам и Иафет? Обликом они немного схожи, как и положено единоутробным братьям, и более не схожи ничем.

Сим – муж силы, скала, за которой можно укрыться от любого урагана. Кому-то он может показаться тугодумом, но это не так. Сим привык сначала думать, а уже потом делать или говорить, потому он делает не сразу или говорит не сразу. Но, если уж сказал, то сказал, сделал – так сделал. Таков он, Сим, первенец.

Хам в одних делах мужчина, а в других – сущий ребенок. Любовными похождениями он уже затмил многих искушенных сластолюбцев, браги дурманящей он может выпить столько, что на двоих достанет, если не на троих, а во всем остальном он ребенок. Нет в нем ответственности, не хочет он знать долга своего, не говоря уже о том, чтобы исполнять этот долг. Как ни говори с ним, какие слова не подбирай, до сердца его не достучаться. Если собрать все слезы, которые я пролила из-за Хама, то наберется на целое озеро… Я не столько боюсь, что Хам сделает что-то слишком дурного, сколько боюсь, что кто-то сделает дурное ему. Сборища, на которых чаша переходит из рук в руки, очень часто заканчиваются ссорой, а у любой охочей до блуда женщины, не один любовник, а несколько, и они вступают в соперничество друг с другом. Не собранный вовремя урожай сгнивает, не обретя семью в положенные сроки, человек тоже портится – сначала жизнь ему кажется сплошным удовольствием и он прикладывается к чаше на радостях, потом он начинает подмечать, что жизнь его не наполнена смыслом, что она – сосуд пустой, и начинает прикладываться к чаше с горя, а потом… Ох, достаточно посмотреть на тех несчастных, что побираются по дорогам. Все написано на их лицах, надо только вглядеться. Я не раз заводила с Хамом разговор о женитьбе, ставила в пример братьев, и, даже, советовала ему обратить внимание кое на кого, но все тщетно. Но я своего добьюсь, да и Хам должен понимать, что сейчас ему надо взяться за ум, потом будет поздно.

Я надеялась, что он возьмется за ум, когда Иафет завел разговор о женитьбе. Всякий плод созревает в свое время, но не очень-то хорошо, если младший брат женится раньше старшего. То не младшему укор, а старшему. Значит, что-то со старшим не так, если он не смог до сих пор найти себе пару. Но Хам только смеялся и желал Иафету хорошей жены и многочисленного потомства. Так и женился Иафет вперед Хама.

Иафет – отрада моя. Недаром говорят, что младший ребенок – самый любимый. Так оно и есть, хоть я и не стараюсь показывать этого, чтобы двум другим не было обидно. Я люблю всех моих детей, но от вида Иафета или голоса его, мое сердце радуется сильнее обычного. Или огорчается сильнее обычного, когда я замечаю печаль на челе его, вот как сейчас. Спрашивать Иафета бесполезно, он никогда не сказал и не скажет мне ничего такого, что может меня расстроить. Поэтому я спросила невестку Шеву, но та ответила, что не знает причины. Сказала, что спрашивала, но Иафет не признается. Шева еще молода, срок ее замужества невелик, и она еще не научилась понимать мужа без слов. Ничего, все приходит с опытом. Иафет не признается, но я думаю, что все дело в грядущем потопе. Я понимаю, как тяжело ему принять мысль о грядущей гибели мира. Ему тяжело, мне тяжело, всем нам тяжело, но тяжелее всего мужу моему, ибо он в ответе за нас перед Богом.

Муж сильно изменился. Я почувствовала это сразу, как только он, придя в себя, открыл глаза. Взгляд его стал другим, прозревающим, спрашивающим, испытующим… Я тоже стала другой – проснулась наутро и подумала о том, что правильно Господь не торопится награждать меня внуками. Зачем младенцам присутствовать при гибели мира? Пусть лучше они родятся потом, когда все страшное останется позади. Пусть они станут детьми нового мира, мира, в котором не будет места порокам и дурному. А ведь еще три дня назад я советовалась со сведущими женщинами относительно трав, дающих мужчинам крепкое семя, а женщинам плодовитость. Как же так – пора бы уже четверых внуков иметь, если считать по обычному счету, а у меня ни одного еще нет! В каждой своей молитве я просила у Господа прибавления в семействе моем, а теперь впору просить о обратном… А вообще-то, когда случится, тогда пусть и случится. Как бы то ни было, что бы кругом ни происходило, а рождение ребенка всегда должно приветствовать.

Ковчег! Триста локтей в длину! Пятьдесят в ширину! А в высоту – тридцать! Какой огромный ковчег! Хотела бы я знать, сколько локтей в длину и ширину насчитывает дворец правителя Явала! Думаю, что дворец меньше ковчега, хоть и не обходила его с мерным локтем. И не тридцати локтей в высоту дворец, от силы в десять. Сможем ли мы построить такую громаду? Достанет ли нам сил? Муж верит, что сможем, значит, и я должна верить. Я верю – а как же иначе, но сомнение время от времени начинает глодать меня изнутри. Может быть потом, когда ковчег будет построен хотя бы на четверть, сомнения пройдут, но сейчас, пока я не вижу ничего, кроме разложенных на земле досок и копошащихся возле них людей, я сомневаюсь… Муж улыбается в ответ на мои тревожные вопросы, и эта улыбка успокаивает меня. Но улыбается он не всегда, когда думает, что я не вижу, может хмуриться в раздумьях. А вчера он повысил голос на Шеву, которой вздумалось пожелать после потопа жить там, где земля не нуждается в поливе и возделывании, а родит сама. Шева простодушна и не всегда отличает глупое от умного. Муж посоветовал ей желать спасения и ничего более, а еще сказал, что из всех земель мира ни одна не создана для лодырей, ибо всякая земля дает благо в обмен на заботу о ней и добавил, что если бы Богу было бы угодно, чтобы люди проводили свои лета в праздности, то спелые плоды и свежеиспеченные лепешки падали бы прямо с неба. Случилось у меня однажды такое, когда я носила Хама. Коршун унес курицу гончара Авии и почему-то захотел выпустить ее из когтей, когда пролетал над нашим двором. Я несла в дом высохшую после стирки одежду, когда мне под ноги упала окровавленная курица. От испуга я чуть было не родила раньше положенного срока и несколько ночей не могла заснуть до тех пор, пока муж не клал мою голову себе на колени. Я спала, а он сидел и охранял мой сон. Уж не эта ли курица, точнее – мой испуг, стал причиной тому, что Хам таков, как он есть? У всего сущего свое предназначение, но зачем существуют коршуны? Кому от них польза? Муж говорил мне, что хищники полезны тем, что они поедают слабых и больных животных, но я так и не смогла уяснить себе этой пользы, особенно, если дело касается домашней живности. Если бы еще коршун унес курицу старосты Сеха или торговца Элона, то это можно было бы истолковать как кару за их жадность и злосердечие. Но лишать курицы бедного гончара, который, несмотря на свою бедность, всегда продает нуждающимся свой товар со скидкой? Чем он провинился?

Муж говорит, что пути Всевышнего непостижимы и то, что кажется нам странным, на самом деле имеет причину, только мы ее не понимаем. «Сверху виднее», – говорит он, и с этим не поспоришь – сверху действительно виднее. Когда я была ребенком, я любила взобраться на какую-нибудь высоту и смотреть оттуда на мир. Сверху все кажется таким маленьким, немного ненастоящим, но видно далеко…

Сана с Шевой перебирают шерсть и развлекают себя разговором. Иногда Шева принимается напевать что-то себе под нос. Голос у нее приятный, я люблю слушать ее пение. Но сегодня мне не до пения и разговоров, руки мои работают, а в голове роятся думы. Что будет с нами? Каково это – быть единственными людьми на свете? Ни одного соседа, никого-никого, только мы, наша семья… Хотя, может, это и к лучшему, ведь сейчас мы тоже живем замкнуто, общаясь с людьми только по необходимости. Люди перестали отличать добро от зла, лучше держаться от них подальше. Сердца их ожесточились, переполнились завистью и злобой. Сетуют на тяжелую жизнь и говорят себе в оправдание: «Какова жизнь, таковы и мы». Но разве от злобы жизнь станет легче? А муж мой – как заноза в глазу у всех. Мы никому не делаем зла, но нас ненавидят. Я чувствую эту ненависть в косых взглядах, нехороших прищурах и в притворных улыбках тоже чувствую. Ощущая собственную мерзость легко успокаиваться тем, что ты таков, как все, и нет никого лучше тебя. Но муж мой как напоминание о том, каким должен быть человек. Он – ходячий укор им, и за это его ненавидят. И нас тоже ненавидят. Так лучше уж быть нам одним, так хоть не придется опасаться погибнуть от руки убийцы на собственном поле, как погиб сосед наш Ирад. Хороший был человек, наперечет сейчас такие люди, мало их. Несчастный Ирад.

Так долго тянул с женитьбой, все мечтал выбиться из нужды, а потом уж жениться, чтобы семья его не знала недостатка в чем-либо, а когда собрался взять жену, то не смог выбрать достойную себя. Повелся на красоту и притворную скромность, но не разглядел за этим притворством истинной сущности своей избранницы. Хоар своенравна и похотлива до невозможности, она из тех неукротимых кобылиц, которые нуждаются в твердой руке. Ирад любил Хоар, можно сказать – души в ней не чаял, но он не смог утолить жажду ее лона, как не смог утвердить над ней свою власть. Смотрел на одно, а видел другое. Говорил с восхищением: «Как блюдет чистоту своего тела моя Хоар! Не ляжет со мной, не вымывшись с головы до ног!». А о том, в чем кроется причина такой любви к мытью, простодушный Ирад не задумывался. Хоар же смывала с себя запахи других мужчин, навещавших ее, пока Ирад трудился в поле или в саду. Надо отдать Хоар должное – пристойность она соблюдала, никого из любовников не впускала в ворота, не улыбалась им на людях и не делала ничего, что могло бы навлечь на нее подозрения в неверности. Но, живя по соседству, многое замечаешь. Слух у меня хороший, да и на зрение я не жалуюсь. Ирад ушел в поле, Хоар понесла в птичник зерно. Вдруг в доме раздается стук – «тук-тук» и спустя два биения сердца еще раз «тук-тук». Хоар тут же выходит из птичника и спешит в дом. И выходит очень не скоро, раскрасневшись и с печатью удовлетворения на лице. Я сама женщина и знаю, как выглядит женщина, только что досыта утолившая любовную жажду. Как кошка, объевшаяся сметаны.

Кто стучал в доме, если Ирад в поле, сама она была в птичнике, а детей у них нет? Кто-то, кто перелез в укромном месте через плетень и проник в дом украдкой, через одно из окон. Украдкой проник и украдкой ушел.

У Хоар с Хамом было то, что бывает между мужем и женой. Я своими глазами видела, как Хам жадно поедал ее глазами, думая, что этого никто не замечает. А Хоар, подметая двор, нарочно вставала так, чтобы явить взору Хама все свои сокровенные прелести. И подол платья у нее задрался, якобы случайно, и стан она изгибала как танцовщица, и нагибалась чаще, чем надо, да еще и крупом своим поигрывала призывно. Я не виню Хоар, она не виновата, что такой родилась. Похоть сродни жажде в жаркий день. Подобно тому, как, томясь жаждой, невозможно думать ни о чем, кроме воды, так и, томясь похотью, невозможно думать больше ни о чем, кроме крепкого срамного уда. Другое дело, что, имея такое свойство, нельзя становиться женой добропорядочного человека, ибо гулящая жена навлекает позор сразу на двоих – на себя и на своего мужа.

Я очень боюсь за Хама. Подумала я – кто же убил Ирада, как не какой-то ревнивец из числа любовников Хоар? Не пожелал больше делить ее с мужем и убил. Чаще обманутые мужья отыгрываются на любовниках, но случается и обратное. И еще подумала я – а вдруг тот ревнивец не остановится на муже и начнет убивать всех своих соперников, всех, кого Хоар дарила своей благосклонностью? Сын мой Хам тоже ведь в их числе. Я пыталась поговорить с Хамом, предостеречь его, но он, по вечному своему обыкновению, посмеялся и заверил меня, что с ним ничего дурного случиться не может. Хотела бы я знать, откуда взялась такая уверенность, на что она опирается? Сдается мне, что это обычная мужская самонадеянность, дочь легкомыслия. После Хама я говорила наедине с Иафетом, попросила его вразумить брата. Я надеялась, что слово из уст брата дойдет до Хама лучше, но Иафет, выслушав меня, сказал, чтобы я не беспокоилась, что Хаму не грозит смерть от руки убийцы Ирада. Я стала спрашивать, почему он так думает, но Иафет сослался на свое чувство. «Я так чувствую», – сказал он. Не знаю, что он на самом деле чувствует, но мое беспокойство от такого ответа не уменьшилось, а возросло.

А Хоар, оказывается, любила Ирада. На свой лад, но любила. Во всяком случае, оплакивала она его искренне. Легко отличить притворный плач от непритворного, истинную скорбь от ложной. У того, кто скорбит на самом деле, лицо чернеет. Притворством такого не добиться. Как теперь Хоар будет жить одна? Поля она отдала в пользование Хагему-испольщику, а для ухода за садом наняла работника, какого-то пришлого, никому не известного парня. Женщины говорят, что лучше было бы нанять кого-то из своих, чем доверять чужому, но я подозреваю, что этот чужой парень для Хоар совсем не чужой и платить за работу она ему может не только из нового урожая, но и своим телом.

Новый урожай… Будет ли он? Придет ли для него время?

И не этот ли чужак убил Ирада, чтобы входить к его жене в любое время по своему желанию? Ни за что не поверю в то, что одинокая вдова, которую некому защитить, осмелится допустить в дом незнакомца, у которого разное может быть на уме. Особенно сейчас, когда украсть не стыдно, совершить насилие не страшно и убить легко.

Глава 5

Отец и сын

Хотелось говорить с людьми. Хотелось выйти к ним, развести руки в стороны, словно желая заключить всех в объятья, и воскликнуть: «Братья и сестры! Подумайте о спасении своем, пока еще есть время подумать! Изменитесь, и изменится ваш удел! Отвратите свои сердца от зла и обратитесь к добру! Времени осталось мало, очень мало!».

Но звучали внутри слова: «Все, кто живет на земле, погибнут. Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

Ты войдешь в Ковчег! С сыновьями, женой и женами сыновей!

«Разве того, кто близок мне помыслами, нельзя считать моим сыном? – думал Ной, толкуя услышанное. – Разве нет никого, кроме нас, кто достоин спасения?»

Это была одна мысль, что не давала покоя. Другая, беспокоившая не меньше, была о Хаме. Чем больше думал Ной о смерти своего соседа Ирада, тем больше подозревал, что сын его Хам мог быть причастен к ней.

«Хам – убийца?! – негодовало сердце. – Нет! Нет! Не может такого быть! Как можно заподозрить в убийстве Хама, сына своего, которого когда-то держал на руках и качал на коленях?».

«Разве Хам не предавался блуду с Хоар? – возражал разум. – Разве не было его дома в ту ночь и в то утро? Разве не странно, что, услышав весть о смерти Ирада, он не выказал ни удивления, ни сожаления? Нельзя сказать, что Хам сделал это черное дело, но и нельзя сказать, что он непричастен к нему. Может быть так, а может быть и иначе».

Но – если причастен?! Это же означает, что в Ковчег войдет убийца! Можно ли допустить такое? Бог насылает на землю потоп, чтобы избавить ее от зла, а зло будет в Ковчеге? Зачем же тогда все это? И спасутся ли те, кто войдет в Ковчег с убийцей? И каково это – жить и знать, что сын твой отнял чужую жизнь? Как можно призывать людей к добру, если сам, пусть и не ведая того, породил зло?

Ной просил Бога вразумить его.

Ной просил послать ему знак, чтобы убедился он в виновности Хама, сына своего, или же отринул все сомнения.

Ной просил открыть ему имя убийцы. Если Богу будет угодно, то пусть появится в воздухе перст и начертит огнем имя. Если Хам убил, то он не войдет в Ковчег! Не будет ему там места!

Закончив работу, которой было невпроворот, Ной наскоро ужинал в кругу семьи, избегая встречаться взглядом с кем-либо, чтобы никто не мог догадаться о том, что за мысли у него на уме, а затем спешил в свою молельню и просил, просил, просил… Что еще оставалось делать, как не просить? Убийца Ирада не спешил открыться, и никто не искал его, чтобы наказать. Страшно сказать такое, но убийство ближнего своего уже входило если не в обычай, то в число обыденных событий. Если раньше, давно, споры было принято разрешать полюбовно, миром, то теперь – дракой или убийством. Мертвый враг не опасен, разве не так? Кто убил, тот доказал свою силу, а, значит, и свою правоту, разве не так?

Дни проходили в трудах, а ночи – в молитвах. Ной почти не спал, и знавшая о том Эмзара удивлялась, откуда он берет силы, если толком не отдыхает и толком не ест. Наконец, Ной понял, что Бог послал ему еще одно испытание, которое может оказаться труднее, чем строительство Ковчега.

Бог испытывает его веру в детей своих. Если вера эта крепка, то не будет никаких сомнений. Если человек уверен, что сын его не способен на убийство, то и подозревать его не станет. Так же, как не станет подозревать себя самого.

Если уверен…

Бог испытывает его мудрость. Если человеку достает ума и проницательности для того, чтобы разобраться в тайном, что скрыто ото всех, то ему достанет этих качеств и для того, чтобы правильно устроить жизнь на очищенной от порока земле и установить справедливые законы, которым будут следовать его потомки.

Если достает…

Если же кто не уверен ни в детях своих, которые должны войти с ним в Ковчег Спасения, ни в том, что он достаточно мудр для того, чтобы не дать злу возродиться после потопа, то как он может быть избранным?

Бог испытывает, значит, так надо. Испытание – удел достойных, ибо, с честью проходя его, они умножают свое достоинство. Испытание надо пройти. Там, где недостает разума, подкрепить его верой, там, где недостает веры, подкрепить ее разумом. Если есть сомнения в непричастности Хама к убийству Ирада, иначе говоря – если Хам подозревается в убийстве соседа, то следует разобраться в том, кто убил. И тогда уже решать чего стыдиться – то ли того, что посмел так плохо думать о сыне своем, то ли того, что вырастил убийцу.

Тут было над чем подумать. Никогда еще Ною не приходилось выяснять чью-то вину. Он спросил – ему ответили, так было заведено дома. Никто не скрывал содеянного, да и нечего было скрывать. Никогда в жизни не приходилось Ною выводить кого-то из членов семьи на чистую воду, уличая во лжи. Прочих иногда приходилось, но то были простые дела при простых обстоятельствах – мелкая ложь, обычные наветы завистливых сплетников. Однажды по следам на влажной от дождя земле Ной нашел сорванцов, повадившихся лазить в его сад. Добро бы только ели, но от озорства, присущего молодости, когда кровь бродит в жилах, то и дело ударяя в голову, мальчишки наносили вред – обрывали ветви, срывали больше плодов, чем могли съесть, бросали их наземь и топтали ногами. Озорники оказались совестливыми, увещевания вкупе с приглашением приходить поесть плодов открыто оказалось достаточно для того, чтобы набеги на сад прекратились раз и навсегда.

Но где мальчишки, залезшие ночью за дарами земли, и где убийца! Хладнокровный, коварный убийца, что подошел к человеку, работавшему на поле своем, и ударил его ножом в спину. И убийца этот был знаком Ираду, знаком настолько, что можно было безбоязненно повернуться к нему спиной.

Ной представил, как навстречу Ираду идет человек. Вот он подходит, произносит обычное приветствие для трудящихся «Благословенны будут труды твои» или просто говорит: «Мир тебе, Ирад». Ирад выпрямляется, отвечает на приветствие, они разговаривают, затем прощаются. Человек делает вид, что идет дальше, а Ирад снова берется за мотыгу, но не успевает взмахнуть ей, как падает на землю с ножом в спине. Человек озирается, желая узнать, не наблюдает ли кто за ним, и в этот миг Ною удается разглядеть знакомые черты…

Нет, это не Хам! Это не может быть Хам! Убийца смеется и машет рукой перед лицом своим. Теперь Ной узнает в нем себя самого.

– Отец, что с тобой?! – услышал Ной встревоженный голос Сима.

– Все хорошо, сын, – ответил Ной.

Сим не удовлетворился ответом. Решив, что отцу напекло голову солнцем или что он просто переутомился, Сим отвел его в тень навеса, под которым хранились материалы и инструмент, усадил на тюк с пенькой, помахал на отца мешком из-под гвоздей, поскольку другого опахала под руками не было и сбегал к роднику за водой. Несмотря на свою грузную стать, Сим был очень легок на ногу. Ной не успел перевести дух, а сын уже стоял рядом с чашей холодной воды в руках.

Воды было много. Ной утолил жажду, затем предложил напиться Симу, но тот покачал головой и сказал, что напился у родника (когда только успел?). Тогда Ной вылил остатки воды на голову, чтобы освежиться, и попросил Сима прислать к нему Хама. Сим ушел, а Ной стал наблюдать за работавшими, заодно и сосчитал их. Просто так, чтобы знать.

Кроме самого Ноя и троих сыновей его на постройке Ковчега сегодня работало семь нанятых поденщиков и пятеро помогавших добровольно. Тем, кто работал по собственному почину, тоже полагалась плата, но, в отличие от поденщиков, они могли начинать работу, когда им хотелось и заканчивать тоже по своему желанию. Добровольные помощники руководствовались не столько желанием помочь в строительстве, сколько любопытством. Они приходили, когда хотели, и уходили, когда им вздумается. Некоторые не столько помогали, сколько мешали, то и дело приставая с расспросами.

– Мы строим Ковчег! – отвечали любопытным Ной, Сим, Хам и Иафет. – Зачем нам Ковчег? Зачем мы строим его? Строим, потому что должны строить!

Ной непременно добавлял от себя несколько фраз про спасение от порока, распространившегося по миру, не увязывая это напрямую с Ковчегом. На большее он не считал себя вправе, но и молчать тоже не мог. Кому предначертано – тот поймет. Кому суждено спастись – тот догадается. Чье сердце обратится к добру – тот будет спасен. Если бы кто-то из обратившихся к добру, попросил бы у Ноя места в Ковчеге и был бы искренен, то Ной, не сходя с места, назвал бы его сыном своим и пригласил бы в Ковчег, когда тот будет построен. Так решил Ной, ибо невозможно спасаться самим, зная, что среди дурных людей гибнут раскаявшиеся, вставшие на путь добра.

«Все добрые люди – сыновья мне», – говорил себе Ной, и то была уловка, но уловка из числа бесхитростных, прямодушных.

Приходящие на луг, да и все остальные, не спешили обращаться к добру. Кто-то интересовался платой, кто-то подносил материалы, кто-то любопытствовал в меру или сверх нее, кто-то смеялся, но никто не сказал: «Добро поселилось в сердце моем», и никто не сказал «Хочу спастись».

Ной смотрел вокруг и улыбался. Шум, производимый строителями ковчега, был сладчайшей музыкой для его ушей. Тут стучат топорами, подгоняя доски друг к другу, там обухом забивают гвозди, чуть поодаль отпиливают лишнее… Работа кипит, хорошо. И как приятно пахнет деревом. Воистину ни одно дерево не источает столь чудесный аромат, как гофер. В аромате этом зной солнца смешался с прохладой воды, впитав в себя прелесть сочных трав и красоту ночного неба. Нагреваясь к полудню под палящими лучами солнца, гофер начинал пахнуть сильнее и на поверхности досок и бревен проступали мельчайшие капельки смолы, сверкавшие, словно драгоценные камни. Ладони строителей Ковчега были в смоле и благоухали.

Хам, радующийся любому поводу для отдыха, появился скоро. Подошел к отцу тяжелой походкой уставшего от работы человека, присел на край досок, уложенных друг на друга, и сказал, улыбаясь:

– Хороший сегодня день, отец. Работа так и спорится.

Видно было, что он лукавит и на самом деле хочет сказать, что работать от восхода солнца до его захода и даже сверх того, это слишком и что полуденный отдых может быть дольше. Но Ной не подал виду, что догадался. Сейчас ему важно было не наставлять и не поучать, а узнать правду.

– Радуется сердце мое, когда подходит ко мне мой сын, – сказал Ной, глядя на Хама. – И то, как работают мои сыновья, нравится мне. Любой отец гордится, когда его дети творят благо. Но если вдруг кому-то из них доведется сделать нечто дурное, то все равно в сердце моем…

– Могу поклясться, отец, что уже целую седмицу не совершал я ничего такого, за что меня можно было укорить! – перебил Хам.

Перебивать отца, да и вообще перебивать непочтительно, но Ной предпочел не обращать на это внимания, а порадовался тому, что Хам не стал отмалчиваться, а вступил в разговор. Когда собеседник молчит – это плохо, разговора не получится.

– Хвалю тебя, сын! – пряча улыбку в бороде, ответил Ной. – А почему всего лишь седмицу?

«И почему ты говоришь именно про эту седмицу?» на самом деле хотел спросить он. Ирада убили шесть дней тому назад. Простое ли совпадение или Хам намеренно хочет отвести от себя подозрение в убийстве.

– Я не совершаю ничего важного и потому не запоминаю своих дел надолго, – нашелся с ответом Хам. – Что делал недавно помню, а что было давно – позабыл. «Чем короче память, тем крепче сон», – говорит знахарь Этан.

– А когда ты спишь, сын? – удивился Ной, ухватившись за сказанное. – Днями ты работаешь, ночами гуляешь. Остается ли у тебя время на сон? Или ты раздобыл у того же Этана снадобье, позволяющее обходиться без сна долгое время? Тогда мой долг предостеречь тебя – от частого его употребления можно сойти с ума. Бог создал ночь для сна, а день для работы.

– Есть ли у меня деньги для того, чтобы покупать снадобья Этана? – Хам пожал плечами и покачал головой, словно давая понять, что снадобья-то он бы купил, но другие.

Этан славился своими настойками, многократно усиливающими мужскую силу. Даже из столицы приезжали к нему покупатели. А еще Этан собирал черную накипь, что растет на старых, начавших гнить, пнях и делал из нее напиток, один глоток которого уносил отведавшего в сказочное небытие, где исполнялись все желания. От напитка этого слабели члены и туманился разум, но, тем не менее, пристрастившиеся продолжали пить его ежедневно, ибо не могли уже обойтись без него.

– Тебе ли, сын, в твои цветущие лета, думать о снадобьях! – мягко укорил Ной. – Но ты так и не ответил на мой вопрос.

– А что там отвечать? – проворчал Хам. – Сплю я урывками, где придется. То засыпаю в чьих-то объятьях, то немного сплю по возвращении домой, пока вы просыпаетесь и творите молитвы, то удается прикорнуть в тени после обеда. Прости, отец, но я не могу постичь суть твоего интереса. Стоит ли тебе, обремененному заботами, думать о том, где и сколько я сплю. Позволь мне самому заботиться о себе, ведь я уже взрослый.

– Конечно, взрослый, – поспешил согласиться Ной, досадуя на то, что разговор пошел не так, как ему хотелось.

Такие люди, как Хам, словно сухое дерево – вспыхивают от одной искры, от одного слова. Трудно с ними, но нужно спросить, нужно узнать.

– Я все время думаю о том, кто убил нашего соседа, – сказал Ной, внимательно наблюдая за выражением глаз Хама. – Сосед – что родственник, и хотелось бы, чтобы убийца был наказан. Нет ли у тебя, сын, каких-то соображений относительно того, кто это мог быть?

Хам ни бровью не повел, ни лицом не дернул, но взгляд его изменился, посуровел, стал жестче.

– Откуда мне знать, ведь меня там не было? – ответил он вопросом на вопрос.

Что еще можно спросить после подобного ответа?

– Может, люди что-нибудь говорили? – продолжил расспросы Ной. – Слухи иной раз бывают правдивыми.

– Говорили, – неожиданно кивнул Хам. – Говорили, что никто не знает, где и когда суждено ему встретить смерть.

– А еще что говорили люди? – спросил Ной, введенный в заблуждение миролюбивым тоном Хама и не чувствуя уготовленной ему ловушки.

– А еще говорили, что лучше встретить смерть за столом, с чашей в руках или в жарких объятьях красавицы, но не в поле! – рассмеялся Хам. – Тяжко умирать, когда последнее, что ты видишь – земля на твоей мотыге!

– Мне не доводилось еще умирать, и я не могу судить о том, тяжко это или легко, – строго и твердо сказал Ной, – но я уверен, что лучше лишний раз взять в руки мотыгу, нежели чашу. Жизнь – это труд, а не праздность. И мне очень неприятно слышать подобные высказывания по поводу смерти Ирада, сын мой.

– Так ты же сам спросил, о чем говорят люди, – напомнил Хам. – Ты спросил – я ответил.

Притвориться простаком – излюбленная уловка Хама. Только против брата Сима не срабатывает она.

– А не говорил ли кто о том, что держит зло на Ирада?

– Половина из знакомых мне мужчин держали на него зло! – воскликнул Хам. – Как можно не держать зла на беззубого скупердяя, который поспешил схватить сочный плод, но не в силах съесть его?

– Ты говоришь о нашем покойном соседе! – нахмурился Ной. – О добром соседе и его несчастной вдове! Имей же уважение!

– Отец! – вспылил Хам, повышая голос. – Я отвечаю на твои вопросы, говорю, что знаю, слышу в ответ укоры и не могу понять, чем я их заслужил! Что обидного в том, что Ирада я сравнил с беззубым скупердяем, а его жену Хоар – с сочным плодом? Разве она не есть сочный плод, глядя на который испытываешь желание, надкусить его? И разве наш добрый сосед не был тем, кто брал, будучи не в силах пользоваться? Молодой страстной женщине нужен муж, способный укротить ее нрав и насытить ее страсть, а не вялый ленивец, способный лишь на прикосновения!

– Хам, прекрати! – потребовал Ной, уже раскаиваясь в том, что вообще затеял этот разговор.

– Позволь, отец, мне договорить, раз уж я начал, – попросил Хам, умеряя свой обличительный пыл и говоря тише. – Взять хотя бы плотника Тапана. У него спокойный нрав, и он не слишком-то охоч до утех плоти. Но он взял себе жену, отвечающую его нраву – такую же спокойную и лишенную всяческого пыла, и живет хорошо. А вот медник Савтех…

– Подумай, о чем ты говоришь! – ужаснулся Ной. – Если послушать тебя, то получается, что Ирад сам виноват в том, что жена изменяла ему? Виной тому не ее блудливый характер, а спокойный нрав Ирада? А ты не думаешь о том, что бедняга так уставал, добывая пропитание для себя и своей жены, что у него не всегда доставало сил на утехи? Если так пойдет дальше, то ты договоришься до того, что сделаешь Ирада виновным в собственной смерти!

В разговоре отца и сына возникла пауза, во время которой оба сверкали глазами и хмурились. Шум, производимый топорами и пилами, заглушал их голоса, иначе бы Сим давно бы прибежал выяснять, что произошло. Хорошо, что не прибежал, не хватало тут только Сима с его вечными затрещинами Хаму. Лучше бы прибежал Иафет, но тот уже который день был хмур и неразговорчив. Который? Шесть дней уже был не таков, как обычно Иафет, и никто не знал, что стало тому причиной – Иафет не признавался, когда его спрашивали и сам ни с кем не делился тем, что лежало у него на душе. Но лежало, лежало что-то, и было оно весомым, давило. Шева, видя, что муж постоянно не в духе, утратила свою обычную веселость и осунулась. Бедняжка, должно быть, она считала себя виноватой в том, хотя невозможно было представить, что Шева может огорчить или как-то иначе испортить настроение.

– Может статься и так! – дерзко ответил Хам. – Просто так не возьмешь и не убьешь! Для убийства нужна причина, и причина из веских! Если бы Ирад не сотворил какого-то зла и не перешел бы кому-то дороги, то кому и зачем понадобилось его убивать?! Ирад был убит не в многолюдной драке, как иногда случается и не в темноте, когда можно подумать, что убийца ошибся! Нет! Он был убит на своем поле, при свете дня, и тот, кто убил, хотел убить именно его! Ты говоришь «добрый Ирад»! А ко всем ли он был добр?!

С каждой фразой голос Хама становился все громче и громче.

Ной не нашел, что ответить, да и не хотелось отвечать. Ясно было, что разговора не получилось, так зачем же продолжать? Гнев и запальчивость не располагают к беседе.

– В том, что женщина изменяет мужу своему, есть и его вина! – выкрикнул Хам, вскочив на ноги. – Любое убийство имеет в основе своей две причины – деяния убитого и намерение убийцы!

Сказав это, он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Ной остался сидеть там, где сидел, и пытался обуздать свой гнев. Хам зарвался! Как смеет он говорить отцу такое, да еще повышать голос? Как смеет он, будучи младшим, первым заканчивать разговор?

Ною потребовалось сколько-то времени для того, чтобы успокоиться. Справиться с гневом удалось относительно легко, но вот сомнения в отношении Хама окрепли и это было хуже всего. Человек, оправдывающий убийство, человек, разделяющий ответственность между убийцей и его жертвой, вполне мог оказаться убийцей. Горячность, с которой Хам говорил о Хоар, тоже настораживала и заставляла задуматься. Ну, а если сложить все вместе, то получалось…

– Не мог он… – прошептал Ной, чувствуя, как на глаза его наворачиваются слезы. – Не мог он убить… Мой сын не убийца… Мой сын…

Очень хотелось в это верить. Но не всегда получается верить в то, во что хочется верить. Как ни старайся, как себя не убеждай.

Худшее из состояний, когда сердце говорит одно, а разум – другое. «Нет мира в душе», – говорят про такое, а как же жить, когда в душе нет мира?

Глава 6

Обида Хама

«Любое умение идет человеку на пользу», – любит повторять мой отец. Он гордится тем, что знает много ремесел – от плотницкого до сапожного. И еще он гордится тем, что совершенно не умеет лгать. А ведь это очень ценное умение, и пользы от него человеку больше, чем от всех ремесел, вместе взятых. Ложь, сказанная к месту, может избавить от несчастья или же принести прибыль. Так нет же! Мой отец праведник, а праведники никогда не лгут. Только не надо думать, что праведники всегда говорят правду! Они или говорят правду, или отмалчиваются. Порой это молчание может довести до беды. Все умные люди кричат славословия, приветствуя правителя Явала, а мой отец стоит в первых рядах и молчит. Разве после такого можно надеяться на какое-нибудь благо от правителя или его людей? И ради чего вести себя так? Чтобы люди сказали: «Вот Ной, который не славословит правителя нашего?». Какой в том прок? Люди чаще говорят другое: «Вот гордец, который ставит себя выше правителя! Он подпоясывается простой веревкой, но он не так уж и прост!». Говорят и смеются. Веревка, которой подпоясывается мой отец, давно уже стала притчей во языцех. У самого последнего бедняка есть хоть какой-то, хоть плохонький, но пояс, и только отец мой перепоясывает чресла свои простой веревкой! «Зачем мне пояс, – говорит он, – если и веревка сгодится?» Он думает, что, выделяясь подобным образом, приобретает отличие, но на самом деле, он роняет не только свое достоинство, но и наше семейное. «Вот сын перепоясанного веревкой!» – говорят про меня, и больно мне слышать такое. Я не могу сказать подобно тому, как говорит отец: «Кто хочет – видит человека, кто хочет – видит веревку», потому что в этих словах нет смысла. Любой, кто смотрит на отца, видит и человека, и веревку, иначе и быть не может! Однажды мы с братьями подарили отцу пояс, достойный почтенного человека, так что же? Он взял, поблагодарил, пошел купил еще два таких же и дал нам со словами: «Пусть это будет вам от меня». А сам остался при своей веревке!

Торговцы Атшар или Элон не скупятся ни на славословия правителю, ни на подарки ему и его людям, оттого и живут в богатстве, не утруждая себя низкой тяжелой работой. В поле Атшар выходит лишь для того, чтобы отдать распоряжения работникам, а Элон, должно быть, не знает, с какого конца берутся за мотыгу. Они – счастливые люди, умеющие добиться блага для себя.

Люди правителя не раз намекали отцу, что ему следует обуздать свою гордыню, но в ответ на ласковые увещевания отец отвечал дерзостью, не задумываясь о том, что терпение правителя может иссякнуть.

Спроси кого: «Знаешь ли ты Ноя, сына Ламеха?» и тебе ответят: «Это тот гордец, что возомнил себя выше всех и смущает народ непонятными речами». А другие скажут иначе: «Это тот безумный, что строит ковчег посреди суши». Я думал, что люди будут приставать ко мне с вопросами по поводу ковчега, но люди не ждут от отца ничего разумного и ничего не спрашивают. Они сочли строительство ковчега очередным чудачеством Ноя и смеются. Савтех-медник каждый день придумывает новое назначение этой постройке, одно гнуснее другого. Мне пришлось сделать ему внушение, чтобы он немного придержал свой язык. Дальний родственник Савтеха – один из приближенных Явала, не то писец, не то хлебодар. Савтех грозил мне неприятностями, ссылаясь на свое знатное родство, пришлось добавить ему пару тумаков. Как бы ни относился я к отцу моему, глумиться над ним в моем присутствии я не позволю. Он – мой отец, и другого у меня нет, хотя, если бы сыновья могли бы сами выбирать себе отцов, я бы, наверное, выбрал другого – поумнее и такого, чтобы поменьше вмешивался бы в мои дела. Я уже взрослый и волен сам решать, что мне делать.

«Взрослый мужчина – семейный мужчина», – твердит отец. О, мой отец упрям, как никто. Скала может сдвинуться с места, если содрогнется земля, но мой отец никогда не уступит ни в чем. На первый взгляд кажется, что он добр и снисходителен, потому что он никогда не распускает рук, как братец Сим, не бранится и даже кулаком по столу не стучит. Но другой отец выругается в гневе да и уступит сыну, а мой будет долго увещевать с улыбкой на устах, но со своего не сойдет.

«Разве для того, чтобы получить свободу, нужно надеть на шею ярмо?» – спрашиваю я. Почему я не могу жить так, как мне хочется, будучи холостым и свободным? Неужели, жена моя, войдя в наш дом, прибавит мне разума? Зачем родители докучают мне с женитьбой? Отец говорит прямо, а мать действует намеками – то и дело заводит при мне речь о разных девушках, нахваливая их красоту, скромность, усердие в работе и прочие достоинства. Сейчас у нее на примете Гишара, дочь покойного гончара Арега. Не спорю, Гишара красива и возбуждает страсть, но если лицом она похожа на цветущую розу, то сердце у нее каменное. На все мои ласковые слова и похвалы у нее один ответ – отвернет голову в сторону и пройдет мимо. Я при этом чувствую себя униженным, можно же хотя бы улыбкой поблагодарить меня за внимание, не говоря о том, чтобы дать мне какой-то знак. Я же не посягаю на то, от чего убудет! Мужчина создан для утех с женщиной, женщина создана для утех с мужчиной, и кто установил так, что нельзя войти к женщине прежде, чем возьмешь ее в жены? Наверное, это был какой-то слабосильный старик, желавший удержать возле себя молодую красавицу, будучи не в силах удовлетворить ее страсть. Вот он и придумал, что жена только для мужа и что запретны мужчине все женщины, кроме жены. Сам не могу, но зато и другому не дам. Так жадный Элон запрещает своим работникам подбирать упавшие с веток плоды и есть их – пусть лучше сгниет добро, чем попользуется им кто-то чужой. Так и мужья поступают с женами – пусть те сохнут себе от страстного томления, но никому другому не достанутся их ласки, кроме мужа. Кроме мужа! Как будто сосед наш Ирад мог утолить хотя бы десятую часть страсти жены своей Хоар! Если бы не я и другие добрые люди, Хоар давно бы сошла с ума, ведь любовь мужа была для нее каплей в море. Должно быть так – мужчина и женщина по обоюдному согласию могут творить все, что им вздумается для своего удовольствия, и никто не вправе мешать им. Жизнь дана человеку для наслаждения, а не для работы, что бы там ни думал мой отец. А захочется кому-то жить вместе и заводить детей, так пусть живут. Это будет справедливо и без обмана, потому что такое решение будет от чистого сердца и по доброй воле. Ведь если руководствоваться запретами, то женщина может думать, что мужчина берет ее в жены лишь для того, чтобы каждую ночь без помех возделывать ее поле. И вообще, чем больше свободы и чем меньше запретов да правил, тем лучше жизнь. Птицы летают в небе куда хотят, отчего же человек не может делать что хочет? «Вот настали времена, когда каждый делает, что он хочет, – и разве это к добру?» – говорит мне отец. Я отвечаю на это, что каждый должен решать сам за себя и чей-то пример мне не указ. Я могу сказать другие слова: «Каждый делает что хочет, разве хорошо в такое время надевать на меня ярмо?». Но бесполезны эти споры, поскольку последнее слово всегда за отцом. Я сказал так – если когда-то у меня будут дети, я не стану неволить их и принуждать к тому, что им не по душе. Когда они вырастут, я скажу им: «Дети мои, живите как вам угодно и будьте счастливы». Вот что скажу я своим детям и услышу в ответ, что я – лучший из отцов.

Иногда я думаю, что отец и братья завидуют мне. Завидуют тому, что я умею находить радость и наслаждение в жизни, завидуют моей свободе, завидуют моему характеру. Я не вол, что, уставившись в землю и обливаясь потом, тянет свою ношу изо дня в день. Я – орел, что летает выше других птиц и летает туда, куда хочет. Угораздило же меня родиться среди волов! Друзьям моим родители ни в чем не перечат, один я ежедневно слышу попреки.

Мало было досад мне, а теперь еще этот Ковчег. Я не думаю, что отец мой взялся строить его по своему почину, потому что отец не может лгать, и если уж говорит что-то, то, значит, так оно и было. И браги дурманящей он пьет столько, чтобы слышать и видеть то, чего нет. Но терзают меня сомнения – уж не вздумалось ли какому шутнику устроить такую проделку над праведным Ноем? Что стоит тихо залезть на крышу, устроиться над родительской спальней, проделать маленькое отверстие в потолке и, увидев, что отец мой начал молиться, говорить с ним от имени Бога? Такие шутники, как Ерах, сын мельника Ирада, или Шалаф, сын Атшара-богача, вполне способны на такую проделку. У Ераха, изощренного в коварстве, достанет терпения молчать о своей проделке до тех пор, пока Ковчег не будет достроен. Шалаф – тот проще, он проболтается скорее. А может, кто-то из шутников сделал такое, будучи сильно пьяным, и наутро, протрезвев, забыл о содеянном? А мы строим этот Ковчег, отдавая все силы.

Я сказал отцу: «Если Бог хочет для нас спасения, то почему не указал нам высокую гору, взобравшись на которую мы могли бы переждать потоп? Ведь легче взойти на гору, пусть даже и высокую, пусть даже и с грузом на плечах, нежели строить эту громаду? Сил на постройку Ковчега уходит немерено, и траты на покупку дерева для него велики». Я говорил разумно, но отец оборвал меня и завел обычные свои речи о том, что благо дается человеку в трудах и что чем больше это благо, тем больше для его обретения надлежит трудиться. А еще говорят некоторые, что мой отец мудр. Какая же это мудрость – выучить одно и твердить это всю жизнь? Мудр староста Сех, у которого для каждого случая, для каждого человека, есть особое правило. «То, что хорошо в урожайный год, плохо для неурожайного года, – говорит Сех, – то, что правильно для богатого, не годится для бедного». И он говорит верно, потому и живет хорошо. Разве может быть одна и та же правда у льва и ягненка, у правителя Явала и нищего, что просит подаяния на дороге?

Одно утешает меня – как бы не пошло дело, наши труды не пропадут. Я говорил с Узалом-корчмарем. Он сказал, что знает людей, которые могли бы купить то, что мы построим. Для чего им это надо, Узал не сообщил, но это и не важно, важно то, что если вся эта затея с Ковчегом есть плод чьей-то шутки, мы не останемся внакладе или останемся не сильно. Узал не шутил, а говорил серьезно и, даже, прельщал меня обещаниями поделиться со мной той платой, что получит он за посредничество, если я смогу уговорить отца сильно не дорожиться при продаже. Для чего может понадобиться такая огромная постройка? Уж не сам ли правитель Явал положил на нее глаз? Нет, правитель не стал бы заводить речь о покупке, он бы прислал воинов и забрал силой. Разве есть смысл тратиться на приобретение того, что можно взять так? Нет, это кто-то пониже правителя, кто-то из его вельмож или богатых столичных торговцев. Может, им требуется большое хранилище для разных товаров, а может – место увеселения, стоящее в стороне от людских глаз. Ковчег в три яруса хочет построить отец, на первом ярусе можно устроить несколько харчевен и корчм, а два верхних отвести под помещения для любовных утех. Да мало ли какое применение можно придумать большой и добротной постройке. Под надзором отца строим мы добротно, на совесть. Брат Сим не просто вобьет гвоздь, но и рукой непременно попробует – крепко ли тот сидит на своем месте, а брат Иафет в конце каждого дня обходит и смотрит все, что было сделано, выискивая огрехи. Думаю, что отец тоже проверяет работу нашу, но делает это не на виду у всех, как Иафет, а тайно, не желая никого этим обидеть. На работе и дома мы только и говорим, что о Ковчеге. Мне даже сниться начал этот Ковчег, не таким, как сейчас, а уже готовым к отплытию. Будто хочу я войти в него, а отец стоит на пути моем и размышляет – впустить меня или нет.

Только сейчас я понимаю, как славно и спокойно жили мы до начала строительства Ковчега. Правильно говорят – не утратив, не оценишь по достоинству. Работать приходилось меньше, о женитьбе моей отец и мать заговаривали не столь часто, и сердце мое было свободно от стеснения. Мать укоряет меня, что я стал предаваться развлечениям больше прежнего и перестал ночевать дома. Где же я могу отдохнуть и почувствовать себя счастливым, как не в объятьях охочей до ласк красавицы и с чашей в руках? Жизнь дается человеку один раз, и с каждым днем срок ее становится все меньше. Неужели мы должны отказывать себе в удовольствиях? Вот сосед наш Ирад провел в трудах свою жизнь и встретил смерть свою за работой – что хорошего было в его жизни? Не жаль ему было умирать, не вкусив от жизни полной мерой? Что это была за жизнь, если он так уставал от трудов своих к концу дня, что на жену ему сил не хватало. Лучше бы занялся торговлей или пошел бы на службу к правителю, чем пахать землю. Только такие простаки, как мой отец и мои братья, считают труд землепашца почетным. Что там почетного – пот да слезы! Когда работаешь, потеешь, когда считаешь прибыль, впору плакать! Наша семья живет справно, но у нас четверо работников, а если считать отца и брата Сима по заслугам, то все шестеро, потому что они успевают вдвое против нас с Иафетом. А если уж сравнивать с другими людьми, так можно сказать, что работаем мы за десятерых, а не за шестерых. Потому-то и живем так. Если же выходить на поле одному, как выходил сосед наш Ирад, то многого не наработаешь. На пропитание и чтобы было чем наготу прикрыть хватит, а лишнего сада не купишь и нового дома не построишь. Тому, кто хочет быть богатым, надо или служить правителю, или заниматься торговлей, или давать деньги в рост, а лучше всего, совмещать эти три занятия, подобно тому, как делает это Элон. Все знают, что он торгует зерном и дает деньги нуждающимся в них, причем дает под большой процент и никогда не даст без залога. Но не все знают, что Элон – тайный соглядатай правителя, глаза и уши Явала. Правитель Я вал мудр, он не даст власть старосте, не поставив того, кто бы смотрел за ним. Я про тайные дела Элона узнал от его сыновей, когда они, напившись браги, стали похваляться тем, что отец их вхож к самому правителю и регулярно докладывает правителю о том, что происходит у нас. Наутро они хмурились и говорили, что спьяну напридумывали разной чепухи, но глаза у них при этом были испуганные. Все знают, как суров правитель наш к тем, кто выбалтывает его тайны. Болтунам отрезают языки, часто – вместе с головами, вот такое им наказание. Думаю, что не один Элон – соглядатай, такой хитроумный человек, как правитель Явал, должен понимать, что чем больше глаз и ушей, тем лучше. Если один попробует солгать, другие выведут его на чистую воду. Если бы в моих правилах было бы выбалтывать чужие тайны, я бы тоже подался бы в соглядатаи, ибо это занятие весьма приятно – ходи себе между людей, да все подмечай – и хорошо оплачивается. Но все знают, что Хам – как могила, что услышал он или увидел, то умрет вместе с ним.

Отец велел нам хранить тайну и отвечать всем, что мы строим Ковчег, и ничего больше не отвечать. Мы поклялись в том на хлебе, но я и без клятвы никому не сказал бы ни словом больше дозволенного. Тайна хороша только тогда, когда о ней не знает никто. Что мы строим? Ковчег? Зачем? Почему строим? Потому что нам так хочется. Мельник Ирад строит новую мельницу, а нам захотелось строить Ковчег. Есть правило, которое я соблюдаю всегда, – наши семейные дела никогда не должны выноситься на суд людской. И как велики ни были бы противоречия между нами, для всех окружающих мы – дружная семья. Незачем давать пищу для лишних сплетен и радовать завистников. Наши дела есть наши дела, и никому из чужих незачем знать о них.

Если бы я имел обыкновение трепать языком, то многим, очень многим пришлось бы несладко. Те, кто подобно мне, ведут ночную жизнь, подмечают многое из того, что не предназначено для посторонних глаз и слышат много из того, что не должен слышать никто. Ночь – время тайн, под ее покровом прячется многое из сокровенного, надо только держать глаза и уши открытыми. Но у меня такое свойство, что в любом состоянии я все вижу, все слышу и все подмечаю. От перебродившего сока мне на сердце ложится радость, страсть играет во мне с особой силой, но ни видения, ни беспамятство не посещают меня. Пусть походка моя бывает нетвердой, но голова всегда остается ясной. Я не медник Савтех, который после второй чаши начинает слышать голоса давно умерших, а после третьей впадает в буйное беспамятство и потому нигде не наливают ему более двух раз. А Шалаф, сын Атшара, будучи пьяным, начинает изображать различных животных – козла, вола, льва и прочих, но лучше всего ему удается обезьяна, поскольку сам он, длиннорукий, коротконогий и с грубым лицом, очень похож на эту тварь. И характер у него такой же проказливый, только обезьяна, не имея разума, делает то, что делает по природе своей, а Шалаф проказничает намеренно, с умыслом. Если вдруг окажется, что это Шалаф подшутил над отцом моим, то я вздую его так, что он больше никогда не подойдет к нашему дому ближе, чем на тридцать локтей. Я подозреваю Шалафа прежде других, потому что отец его, Атшар, торгует деревом и такая проделка могла не только развеселить его, но и принести пользу семье, потому что дерево для строительства мой отец покупает у Атшара. Говорят же: «Дождь нужен тому, кто уже засеял». Разве не сетовал сам Атшар не так давно, что скопился у него большой запас дерева гофер, плохо продающегося из-за дорогой цены своей? Сетовал, и многие то слышали. Но пусть не надеется Атшар, что подобное может сойти ему с рук, если он причастен. Я заставлю его выкупить ковчег за цену, равную стоимости материала, нашей работы и еще кое-какую прибыль добавлю, чтобы неповадно было никому впредь так шутить над нами.

Эх, если бы можно было поговорить с отцом так, как я разговариваю с друзьями моими – на равных, не как сын с отцом, а как человек с человеком! «Отец! – сказал бы я ему. – Я – твой сын, а ты – мой отец. У каждого из нас своя судьба и своя жизнь. То, что угодно тебе, не всегда угодно мне, и то, что угодно мне, не всегда угодно тебе. Так пусть каждый из нас живет так, как ему хочется, ведь у каждого из людей свой путь. Ты – Ной, сын Ламеха, и все знают, как тверд ты в упрямстве своем, но я – Хам, сын Ноя, твой сын, и твердость моя не меньше твоей. Так не лучше ли каждому из нас идти своим путем, не мешая другому?»

Но попробуй я сказать такое отцу. Услышу в ответ: «Ты молод, Хам, и многого не понимаешь». А я уже не так уж и молод, во всяком случае, я не безбородый юнец, и понимаю я все, что мне нужно понимать. Я способен обойтись без его советов и наставлений. Непрошеный совет что пыль – проку в нем никакого. Советовать тому, кто не просил совета, это все равно что сеять, не вспахав. Зерно разбросаешь, а восходов не дождешься. Ну почему мудрый Ной не понимает этого?!

Глава 7

Иафет

В утро, когда поглазеть на строительство ковчега собралось особенно много людей, Ной решил обратиться к ним с речами, пусть даже то было и в ущерб работе. Можно после приналечь, чтобы сделать столько, сколько собирался, но нельзя упускать такого случая.

Когда-то Ной имел обыкновение говорить то, что хотелось сказать, на рыночной площади, где в слушателях никогда не было недостатка. Но потом по приказу старосты, а то и самого правителя, стражники начинали теснить Ноя, стоило ему остановиться и призвать своим обычным призывом: «Слушайте, добрые люди». Иногда они теснили не очень рьяно и довольствовались тем, что Ной умолкал, но бывало и так, что награждаемый тычками и тумаками, Ной был вынужден отходить на сотню локтей от площади. В такие моменты он молил Бога только об одном – чтобы не оказалось поблизости никого из сыновей. Увидев, как грубо стражники обращаются с их отцом, сыновья бы неминуемо бросились бы на защиту, то есть затеяли бы драку, исход которой был предрешен заранее. В лучшем случае дело закончилось бы свирепым избиением, о худшем же исходе не хотелось и думать. Правитель свиреп, и слуги его не отличаются добросердечием, тем более что по установленным законам со стражников не взыскивают за смерть преступников и всех тех, кого можно назвать смутьянами. Стать смутьяном просто, очень просто, достаточно одного косого взгляда или неосторожно оброненного слова. Или лицо чье-то может не понравиться стражнику, и он с криком «Да живет наш правитель Явал вечно!» направит свое копье против совершенно невинного человека. Известно же – каков хозяин, таковы и собаки, сторожащие его имущество. От смоковницы не родятся финики, а от финиковой пальмы – смоквы. Сам Ной никогда не противился стражникам и прочим воинам правителя и даже с увещеванием к ним не обращался. Что толку увещевать свирепого зверя? Только лишний раз укусит он в ответ на увещевание.

Время шло, стражники становились все грубее и грубее. Ной понимал, что стражники, как и их хозяева, ждут от него только повода для расправы, и старался ничем их не задевать. Но в месте строительства Ковчега стражников не было, и никто не мог помешать Ною сказать то, что скопилось у него на душе. Опять же, рядом был Ковчег, чье величие уже можно было оценить по длине и ширине. Высота Ковчега пока еще была невелика, строился самый нижний ярус для возведения которого требовалось трудов больше, нежели для двух других.

В глазах собравшихся Ной заметил больше любопытства, нежели насмешливости, и это ободрило его и укрепило в намерении сказать слово. Попросив работавших на строительстве продолжать работу, Ной вышел перед Ковчегом, поднял руки, приветствуя собравшихся и сказал:

– Добрые люди! Хорошо, что вы пришли сюда! Даже если вы пришли не по зову сердца, а просто из-за любопытства, то все равно это хорошо. Вы – мои гости и…

– Гостей встречают не речами, а угощением! – выкрикнул кто-то невидимый за стоявшими в первых рядах.

Собравшиеся дружно захохотали, выражая согласие со сказанным. Слышать смех их Ною было обидно. Укор, высказанный не к месту, можно назвать оскорблением. Угощение гостям предлагается в доме, и Ной никогда не отступал от законов гостеприимства, но сейчас слово «гости» было сказано им больше в переносном смысле, нежели в обычном. Он хотел сказать: «Вы – мои гости, и нет у меня никого дороже вас». Далее Ной намеревался сказать о Ковчеге, не открывая своего разговора с Богом, а после призвать людей открыть свои сердца добру…

Люди смеялись. У одних выступили на глазах слезы, другие, сгибаясь, хлопали себя ладонями по бедрам, третьи трясли соседей за плечи… Сыновья Ноя дружно, как один, обернулись на шум, но отец взмахом руки велел им вернуться к работе.

Ной был не из тех, кто привык отступать от своих намерений. Он выждал немного, давая людям возможность как следует посмеяться, и подумал, что и в плохом может быть сокрыто хорошее. Пусть пришедшие (называть их «гостями» уже не хотелось даже про себя) смеются, смех смягчает сердце. Но горечь продолжала копиться в душе, особенно, когда некоторые из смеявшихся начали показывать на него пальцем, и потому Ной отыскал в толпе одного, который не смеялся, и начал говорить, будто обращаясь к нему одному. Не смеялся гончар Авия. Он не просто не смеялся, но и отошел немного в сторону от смеющихся, словно желал показать, что совершенно не разделяет их мнения.

– Я бы и сам посмеялся бы над собой, но у меня нет времени, – начал говорить Ной. – Работы много, и если кто-то хочет принять участие в строительстве, то это можно. Я плачу каждому…

– Проповедями! – крикнул каменотес Седон, и смех зазвучал еще громче.

Ной пытался говорить дальше, но даже сам не слышал своего голоса – таким громким был смех. Встретившись взглядом с Авией, Ной покачал головой, выражая свое удивление происходящим, а затем вернулся к работе – взял мерную бечеву и стал отмерять ей на досках требуемую длину. Отмерив, он процарапывал черту шилом. Торговец Атшар дергал себя за бороду, когда клялся, что даст доски одинакового размера, но клятвам торговцев верить нельзя – одни доски оказались короче, другие длиннее, а Атшар был при деньгах и при бороде, которую по правилам, как не сдержавший клятвы, должен был остричь. Сим ходил к Атшару и стыдил его, но Атшар разводил руками и сваливал вину на нерадивых слуг. Доски, конечно же, не обменял, обещал только скидку на следующую партию.

Работа увлекла Ноя настолько, что он не слышал происходящего за его спиной. Обернулся он только на крик Иафета.

– Неразумные! – кричал, обращаясь к толпе, младший сын. – Что вам тут – представление бродячих кривляк? Если вам нечем занять себя, то возьмите и помогите нашему делу. А если не желаете помочь, так хотя бы не мешайте! Зачем вы собрались здесь? Кто вас сюда звал?

Из толпы полетели камни. Один из них, небольшой, но острый, попал в лоб Иафету и рассек кожу. Хлынувшая из раны кровь, начала заливать глаза. Иафет закрыл лицо ладонями. Сим, Хам и поденщик Росам, дальний родственник Шевы, жены Иафета, перехватили свои топоры поудобнее и приблизились к толпе. Лица их выражали суровую решимость. Все остальные прекратили работу и принялись наблюдать за происходящим. Кое-кто из толпы начал засучивать рукава, готовясь к драке. В воздухе мелькнуло еще несколько камней, но ни один из них, к счастью, ни в кого не попал.

Ной поспешил вмешаться, чтобы предотвратить столкновение. Он подошел к Иафету, продолжавшему закрывать лицо свое, обнял его за плечи и громко сказал:

– Что сделали мы, чтобы кидать в нас камни? Люди, изгоните зло из ваших сердец и живите по законам добра и любви! Если мы и наше дело вам не по душе, то просто уйдите и не смотрите на нас. Если хотите – смотрите, но не бросайте камни и не делайте другого зла!

– Безумец! – послышалось в ответ. – Что ты затеял?! Опомнись!

– Мы строим Ковчег! – ответил Ной. – Это уже всем известно, что мы строим Ковчег!

– Зачем?! – выкрикнул кто-то. – Кто приказал тебе его строить?! Построил бы лучше хлев или амбар!

– Так велит мой долг! – ответил Ной. – А хлев у меня уже есть и амбаров достаточно, новых не требуется.

– Безумец! – ответила толпа и снова рассмеялась.

Ной ничего не ответил. Ожег взглядом Сима, Хама и Росама, предостерегая их от кровопролития, а затем попросил Иакова отнять от лица руки. Когда тот подчинился, Ной начал отирать кровь полами своей одежды. Иафет дрожал мелкой дрожью – непонятно было. Плачет ли он от обиды или же дрожь есть проявление гнева, Ной не понял, но уточнять не стал. Отер, обнял еще крепче прежнего и стоял так, глядя на толпу.

Камней больше не кидали, и это не могло не радовать. А еще толпа начала понемногу редеть. Сим отложил топор, подошел к отцу и брату, взял Иафета за руку и увел к роднику умываться. Кровь на ране уже запеклась, шел Иафет ровно, ноги ставил твердо, из чего Ной заключил, что рана его не опасна и порадовался.

Хам и Росам смотрели то на толпу, то на Ноя.

– Работайте, – сказал им Ной, – много еще работы. Они послушались и вернулись к работе.

Гончар Авия стоял на прежнем своем месте и закрывал глаза рукой, выражая тем самым свое отвращение к происходящему. А, может, он плакал от увиденного и не хотел показывать слезы на глазах своих.

Откуда-то сзади, из последнего ряда (осталось уже около полусотни человек, не больше), вдруг вышел торговец Элон, одетый в богатые красные одежды и перепоясанный чеканным поясом из редкого металла кумш. Это было удивительно, потому что Элон по богатству и положению своему привык быть в числе первых, а тут вдруг стоял среди последних. Ной подумал, что за спинами других Элона заставили держаться обстоятельства, а именно – он подстрекал других и потому прятался, ибо подстрекают всегда скрытно, не выходя из тени. Да, Элон не из тех, кто способен открыто повести других за собой, к тому же и поводов для открытых нападок на Ноя у него не было.

Каменотес Седон посторонился, пропуская Элона вперед, но тот, не удовольствовавшись этим, грубо толкнул его рукой. Выйдя вперед всех, Элон подбоченился, выпятил брюхо и громко спросил:

– Ной, что ты строишь?!

Спрашивал требовательно, как старший спрашивает с младшего, а не как равный с равного.

– Ковчег! – так же громко ответил Ной.

– Ковчег! – повторил Элон, выпячивая нижнюю губу, что должно было означать презрение. – А я вот думаю, что ты строишь не ковчег!

– Что же я строю? – несмотря на драматизм ситуации, Ной не смог удержаться от улыбки, которая заставила Элона побагроветь от ярости.

– Дворец! – выкрикнул он и огляделся по сторонам, словно проверяя, какое впечатление произвела его догадка на окружающих.

– Дворец?! – изумился Ной, всплескивая руками. – Если это дворец, тогда я – правитель Явал! Где ты увидел дворец, Элон?

Гончар Авия, услыхав такой разговор, отнял руку от глаз и с интересом уставился на то, что уже было построено от Ковчега.

– Мои глаза видят то, чего не видят другие! – многозначительно и с угрозой ответил Элон. – Они видят, что ты возомнил себя равным правителю нашему Я валу, да правит он вечно! А еще они видят, что ты хочешь иметь дворец из дворцов, поражающий воображение своими размерами! Меня тебе не обмануть, Ной!

– Это будет Ковчег, – повторил Ной и хотел уже вернуться к работе, но Элон громко рассмеялся и предложил:

– Давай побьемся о заклад, что это будет дворец! Чем ты готов пожертвовать?

– Я не могу биться о заклад, потому что это означало бы просто ограбить тебя, – ответил Ной. – Я знаю, что я строю, а ты только догадываешься. Как мы можем биться о заклад, да и, к тому же, я не люблю споров.

– Ты боишься! – проревел Элон, оборачиваясь назад. – Люди! Вы все видели! Ной побоялся побиться со мной о заклад! Если он так уверен в своей правоте, то почему он боится поставить на это что-то из своего имущества? Правый всегда желает биться о заклад!

– Подлый, а не правый, хотел сказать ты! – выкрикнул издалека возвращающийся от родника Иафет. – Что ты пристал к моему отцу со своим закладом, Элон?! Тебе не терпится с кем-то поспорить?! Ищи спорщиков в другом месте!

– Кто ты такой?! – возмутился было Элон. – Мальчишка, а вмешиваешься в разговор взрослых…

Сим, шедший позади брата, обогнал его и быстрым шагом устремился к Элону.

– Некогда мне! – поспешно объявил Элон. – Дел много!

Он уже не толкался, а лавировал между стоявшими. Был Элон – и нет его, исчез. Сим на ходу развернулся и пошел к той доске, которую оставил не прибитой. Иафет тоже направился к Ковчегу.

Ной посмотрел на поднимающееся к зениту солнце.

– Твой дворец будет до неба?! – крикнул каменотес Седон.

Испытав унижение от Элона и будучи не в силах ответить ему тем же, Седон по обычаю недостойных людей, поспешил унизить кого-то другого.

Ной не стал ничего отвечать. Он развернулся и пошел помочь Иафету, который волоком тащил к ковчегу сразу две доски.

Иафет молча остановился, давая отцу возможность ухватиться за другие концы досок, а затем молча пошел вперед. В другое время он непременно бы сказал что-то. «Благодарю за помощь, отец» или «Не утруждай себя, отец, я сам справлюсь». Или хотя бы улыбнулся, улыбался он часто.

Ной, терзающийся и от непонятного состояния сына, и от того, что состояние это было непонятным, предпринял еще одну попытку поговорить по душам – вдруг Иафету надоело утаивать.

– Если ты переживаешь за меня, сын мой, то напрасно, – сказал он, перехватывая доски поудобнее, так, чтобы провисающая их середина не касалась земли. – Не переживай, со мной все хорошо, ибо Бог мой со мной.

– Кто будет переживать за отца, как не сын? – не оборачиваясь, чтобы не споткнуться и не упасть, отвечал Иафет. – Так велит мне мой долг. Только вот не уверен я, отец, что у тебя все хорошо. Но если ты так говоришь…

– Зачем я стану обманывать тебя, если никого никогда не обманывал? – перебил Ной. – Мне иногда приходится нелегко, но «нелегко» не означает «плохо».

– А «легко» не означает «хорошо», – подхватил Иафет, но тон, которым были сказаны эти слова, не успокоил Ноя, а напротив – обеспокоил еще больше, некий скрытый смысл прозвучал в них, и был тот смысл недобрым.

– Что ты хочешь сказать, Иафет? – Ной остановился, побуждая сына обернуться, ибо захотел увидеть глаза его. – Довольно намеков, скажи начистоту.

– Ты прекрасно знаешь все, что я могу сказать, – не оборачиваясь, ответил Иафет и сделал шаг вперед.

Ною не оставалось ничего другого, как следовать за ним.

Когда доски были сгружены у Ковчега, Иафет вдруг спросил.

– Отец, ты даешь работу многим, разве не так?

– Пока есть возможность, я даю ее всем, кто пожелает, – согласился Ной.

– Тогда почему ты не даешь работу вдове Хоар?

– Хоар? – удивленно переспросил Ной. – А разве она нуждается в работе? И разве это работа для женских рук?

У Иафета был наготове ответ, значит, – спрашивал обдуманно.

– Она бы могла собирать мох и конопатить им пазы. Выгоднее платить за сборку мха и просушивать его самим, нежели покупать. Ковчег велик, пазов много и работы Хоар хватило бы надолго.

Если говорить начистоту, то Ной скорее согласился бы видеть на строительстве Ковчега каменотеса Седона, нежели Хоар. Седон злоречив, но его речи никогда не посеют смуту между мужчинами, поскольку ни в ком Седон не распалит страсти. Хоар же одним присутствием своим способна взбудоражить всех, распалить, а затем перессорить. Перессорить, сама не желая того. Один возжелал, другой возревновал, третий решил, что из всех прочих он – самый достойный, и вот уже ссора, а там и драка, а там и… Ох, не хочется думать дальше.

Но зачем вдруг Иафету понадобилось вспоминать о Хоар? Да еще и думать о том, какую работу она могла бы выполнять? Ной застыл в замешательстве, не зная, что ответить, а Иафет добавил:

– При желании мы можем взять Хоар с собой. У Хама до сих пор нет жены…

«Что я слышу?» – удивился пуще прежнего Ной, не веря ушам своим.

Он обдумывал услышанное, а Иафет стоял рядом и ждал.

– Если дело пойдет к тому, Хоар может войти с нами в Ковчег как моя приемная дочь, – наконец-то ответил Ной, хорошо обдумав свой ответ. – Нет нужды женить Хама на ней, и вообще она ему не пара. Скажу больше, Хоар – последняя из женщин, которую я хотел бы видеть в своих невестках!

Иафет кивнул, соглашаясь, и Ною показалось, что под его негустой еще бородой мелькнуло что-то похожее на улыбку. «Нет, наверное, все-таки показалось», – подумал Ной, ибо улыбаться тут было нечему.

– Хам и Хоар вместе никогда не уживутся, – продолжал Ной. – Ты, Иафет, не хуже меня знаешь нрав твоего брата Хама, а Хоар из тех, кто прячет кипящий огонь под скромно опущенными ресницами. Они никогда не поладят, каждый день один будет пытаться взять верх над другим, и никто не захочет уступить. Глядя на их несчастье, все мы станем несчастными, так какой в этом прок? Если хочешь знать мое мнение, то Хаму нужна девушка, у которой под доброй улыбкой Шевы спрятан твердый, как камень, характер Саны. Такая, чтобы могла и обласкать, и приструнить, но делала бы все с умом. Ум, сын мой Иафет, это самый бесценный из всех бесценных даров Божьих.

– Которым Бог не пожелал наделить Хоар, – добавил Иафет.

– Что я слышу? – нахмурился Ной. – Сын мой злословит о женщине, которую почти не знает! Разве ты подолгу беседовал с Хоар или испрашивал у нее совета? Как ты можешь судить о ее уме?

– Никак, отец, – поспешно, даже очень поспешно, согласился Иафет. – Прости меня и забудь эти слова мои, чтобы мне не пришлось их стыдиться. Кто-то злой дернул меня за язык, прости.

– Забудем, – великодушно согласился Ной. – Скажи, Иафет, а почему ты вдруг вспомнил про Хоар?

– Она же ведь наша соседка, вдова нашего соседа, – ответил Иафет, отводя взгляд свой куда-то в сторону. – Нет-нет, а я вспоминаю о ней с того самого дня, как умер Ирад. Я не имею обыкновения влезать в чужие дела, но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?

– Иафет! – позвал Сим. – Иди, подсоби мне! Иафет ушел на зов.

Ной орудовал топором, затем рубанком, потом снова топором, а последние слова Иафета продолжали звучать в его ушах.

Но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?

Но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?

Но мне очень хотелось бы знать, почему был убит Ирад?

Иафет не сказал: «Мне очень хотелось бы знать, кто убил Ирада». Он сказал «почему». Уж не означает ли это, что он знает имя убийцы? Или же… Нет, Иафет не мог сказать невпопад, отводя подозрения от себя самого, потому что ему-то не было никакой нужды убивать Ирада! Он сказал то, что было у него на уме! Но ведь любой человек в первую очередь поинтересовался бы убийцей и только потом – причиной, толкнувшей его на убийство… Или во всем виноват тот проклятый камень, что угодил в лоб Иафету? Рана на голове да жаркие лучи солнца вполне могут быть причиной оговорки. Или то, все же, не оговорка?

Топор скользнул по краю доски и едва не угодил по колену. Угодил бы – разрубил напополам, потому что замах у Ноя был хорошим, а рука сильной. Поняв, что не сможет спокойно работать, пока не разрешит сомнения, Ной отложил топор и поспешил к Иафету.

Тот уже закончил помогать Симу и теперь вытесывал пазы на двух досках так, чтобы соединить их одну поперек другой.

– Скажи мне, Иафет, все, что известно тебе об убийстве Ирада, – потребовал Ной. – Скажи мне все!

– Отец, я не знаю об этом больше твоего! – ответил Иафет, глядя прямо в глаза Ною. – Что я могу сказать тебе?

Взгляд Иафета был прям, голос тверд, и ничто в нем не выражало волнения.

– Хочешь – принесу лепешку и поклянусь на ней? – предложил Иафет.

– Зачем? – смутился Ной. – Не нужно клятв, сын мой, я верю тебе и без них. Ты – хороший сын.

– А ты – хороший отец! – ответил Иафет. – Лучший из отцов!

– Ошибаешься, сын, – Ной грустно улыбнулся. – Лучшим из отцов был твой дед Ламех, сын Метушелаха. Мне далеко до него.

– Я не застал деда в живых, но позволь мне остаться при своем мнении, – попросил сын и добавил: – Мне не нужно другого отца. И братьям моим тоже.

Слышать это было отрадно, но сегодня Ною во всем виделся если не подвох, то подоплека. «Нельзя так! – одернул он себя. – Если чужие люди незаслуженно оскорбляли тебя, то нельзя из-за этого ожесточаться на детей своих».

Иафет – добрый сын, он, должно быть, жалел Ирада, сочувствовал Хоар и оттого пребывал в печали. Ничего, время лечащее любую боль, вылечит и эту.

«Все пройдет», – мысленно сказал себе Ной, возвращаясь к месту, где он оставил топор.

«Все будет хорошо», – добавил он, оглянувшись на Иафета.

«Все будет хорошо», – повторил он, щурясь на солнце и еще подумал, что обязательно должен узнать, кто убил Ирада. Потому что, пока не узнает, не сможет успокоиться.

Такова природа зла – свершившись однажды, оно тянет за собой другое, третье… Убийство оборачивается подозрениями, подозрения недоверием, и нет этому конца. Только воздаянием за зло можно пресечь эту цепь. Добро еще можно оставить без воздаяния, но зло – никогда. Иначе его накопится слишком много.

Глава 8

Потомок Каина

Западный ветер даром что дул с моря, нес не прохладу, а зной. Гонцы, как сговорившись, приносили плохие вести одну за другой. На перевале Пештар обнаглевшие до предела разбойники напали на караван правителя, везший в столицу дань, собранную по ту сторону гор. Перебили охрану и забрали все. Одному из погонщиков удалось спастись, удрал в суматохе на своем верблюде. Поклажу, конечно, сбросил, сын шакала, чтобы верблюд бежал скорее, за что и был наказан – вон, голова торчит на шесте у восточных ворот дворца.

Никогда не было такого, чтобы разбойники могли одолеть воинов. Разве что вдесятером на одного, но караван с данью сопровождала полусотня воинов, отборных, закаленных в боях, рубак. Что – пять сотен разбойников накинулись на них? Невозможно в это поверить, ведь известно, что разбойничьи шайки немногочисленны – двадцать, тридцать, много сорок человек. Если разбойников собирается много, то они сразу же делятся на враждующие группы и принимаются резать друг дружку. Ох, уж не сговорились ли разбойники с воинами? Караван-то был богатый… А может, и не было никаких разбойников? Воины могли сговориться с погонщиками, бросить жребий и прислать одного якобы спасшегося к правителю, рассказывать сказки. А сами свернули с пути и где-то, в укромном месте, поделили добычу. «Никто не спасся, правитель, только мне удалось!» Никто из воинов, умелых в битвах, не смог спастись, а какой-то щенок смог! Эх, надо было не рубить ему сразу голову, а подвергнуть пыткам, чтобы сказал правду. Поспешил, не сдержался, сиди и гадай теперь.

Не успела еще вытечь вся кровь из отрубленной головы первого гонца, как явился второй и тоже с дурной вестью. В земле Амлат, богатой плодородными полями, произошло восстание. Какие-то проходимцы убили наместника, поставленного Явалом, и выбрали между собой правителя. Смешно сказать – земля Амлат невелика, на хорошем коне можно за день обскакать вокруг нее, и теперь в ней есть свой правитель! Ничего, у восточных ворот, где принято выставлять головы казненных, места много! А если и не хватит места, как иногда случается, то головы можно не нанизывать на шесты, а вязать на них гроздьями. От того места, откуда восходит солнце, и до места захода его есть только один правитель – Явал, потомок Каина, сына Адамова. Велика власть Явала, крепка его рука, держащая бразды правления. А уж как страшен гнев Явала, и напоминать не надо, все знают.

Третий вестник прибежал не издалека, а с дворцовой конюшни. Тоже с плохой вестью – любимый белый жеребец правителя ни с того ни с сего вырвался из стойла, снес ворота конюшни, перемахнул с разбегу через дворцовую ограду и ускакал прочь, поймать его не удалось. Жеребца жаль, второго такого не найти, не жеребец то был, а белое облако, стремительное в своем полете. И поневоле задумаешься – случайно ли сбесился жеребец незадолго до того, как он собрался выехать на нем к народу своему? Раз в седмицу народ должен видеть правителя, иначе поползут слухи о том, что правитель в немощи или того и хуже – умер. А от подобных слухов до волнений – рукой подать. Известно, что смутьяны всегда начинают со слухов о слабости правителя. Так легче подстрекать народ, подбивая на смуту. Поэтому Явал показывался народу регулярно – выезжал в сопровождении многолюдной свиты из восточных ворот, и под нескончаемые славословия подданных, стоявших по пути следования, ехал к Храмовой площади, а оттуда сворачивал налево и возвращался во дворец через северные ворота. В таком маршруте был скрыт великий смысл, ибо восточные ворота назывались Воротами Справедливости, недаром возле них выставляли головы казненных, а северные – Воротами Силы. Получалось, что правитель следует путем справедливости и силы, или, если проще, что великий правитель Явал справедлив и силен, сила дает ему справедливость, а справедливость – силу. Ворожея Агуна умела хорошо рассуждать об этом, так, что заслушаться можно, язык у нее подвешен как надо.

Но сегодня Явал поостерегся выезжать из дворца. Раз уж день начался с плохого, хорошим он не закончится, нечего искушать судьбу. Народу можно показаться и завтра, а для пущего величия можно выехать не на коне, а на слоне с устрашающе выкрашенными в красный цвет бивнями. Красный – цвет крови, и со стороны кажется, что слон только что задрал кого-то бивнями. Это внушает подданным страх, переходящий в трепет и почтение, переходящее в раболепие. Явал не любил ездить на слонах, слоны велики, но неповоротливы, они могут противостоять большому количеству нападающих, но от опасности на них не убежишь. К тому же бывалые воины имеют сноровку против слонов – нападая и отскакивая прочь, они подрезают им сухожилия на ногах, и слон падает огромной горой трепещущего мяса. Поди-ка, попробуй подрезать сухожилия горячему норовистому жеребцу. Ничего не получится. Но завтра можно явиться народу и на спине слона, а лучше, как не раз уже делалось, велеть обрядить в свои одежды евнуха Луда, да наклеить ему бороду, подобную своей и пусть он выедет к народу под видом правителя Я вала. Если с Лудом что и случится, то невелика потеря. Придворных много, евнухом можно сделать любого. Все достоинство Луда лишь в том, что он статью похож на правителя, издалека можно принять его за Явала. Решено – пусть завтра на слоне выезжает Луд!

Трижды хлопнув в ладоши, правитель подозвал к себе слуг и отдал распоряжения по поводу Луда. Слуги поклонились и вышли, но один тотчас же вернулся и доложил, что к правителю прибыл торговец из Емаса по имени Элон. Услышав название Емас, Я вал догадался, что речь пойдет о Ное, сыне Ламеховом, смутьяне из смутьянов, презренном гордеце, ставящем себя выше всех, в том числе и выше самого правителя.

Элон, по обыкновению своему, вошел боком и кланялся через каждый шаг. Кланялся как должно, всякий раз утыкаясь носом в расстеленный на полу ковер. Явал любил ковры, и они в его покоях не только лежали на полу, но и висели по стенам. От висящих на стене ковров двойная польза – ковры создают уют и скрывают потайные двери, через которые можно тайно проходить из одного покоя в другой, а при необходимости и спастись бегством. Явал был предусмотрительным правителем и всегда, надеясь на лучшее, исходил из худшего. Позаботься о худшем, и оно не коснется тебя, разве не так?

– Говори! – повелел правитель, когда Элон остановился в пяти шагах от него и пал на колени.

– О, великий Явал, да продлится вечно твое правление… – начал Элон.

Пока он говорил положенные славословия, трепеща и потея, Явал думал о том, что пора внести изменения в правила, установленные во дворце. Надо повелеть, чтобы все подданные, удостоенные внимания правителя, останавливались не за пять, а за десять шагов от него. Слух у правителя хороший, да и говорить можно громче, но не придется тогда вдыхать запах чужого пота. Странное у подданных свойство – обливаться потом на глазах у правителя. Разве не понимают они, что тем самым доставляют ему неудобство? И вообще, как смеет этот презренный Элон являться к правителю, не сменив дорожных одежд на чистые и не умастив тела благовониями? Хочет таким образом подчеркнуть свое усердие – смотри, о, великий, так я спешил принести тебе вести, что даже себя в порядок не привел! Посмотрим, стоят ли того принесенные Элоном вести, а то…

А то достаточно щелкнуть пальцами, и выступит из-за трона один из двух телохранителей-улданей, повсюду сопровождающих правителя, схватит Элона за волосы, обнажит искривленный меч и взглянет на правителя, вопрошая – здесь, на глазах у него отсечь голову или выволочь за порог и убить там? Если Я валу будет угодно лицезреть казнь – он кивнет и тотчас же покатится к его ногам голова презренного Элона. Если же не захочется Явалу утомлять свой взор лишней казнью, то он укажет глазами на дверь. Улдани верные, они никогда не предадут, для этого им недостает ума, к тому же они знают, что за измену одного перед правителем ответит весь род. Согласно обычаю, установленному еще прадедом Мехьяэлом, телохранителям перед поступлением на службу к правителю, отсекали языки, чтобы не смогли они разболтать никому услышанное во дворце и рассказать увиденное. Мудрый обычай, Мехьяэл славился своей мудростью, и все говорят, что Явал не только пошел в прадеда, но и превзошел его. Раз говорят, значит, так оно и есть, со стороны ведь виднее.

– Ной снова сеет смуту, – приступил к делу Элон. – Затеял строить огромный ковчег, работает усердно, а для чего ему тот ковчег, не говорит никому. Я послал слуг тайно измерить ковчег, оказалось, что в нем триста локтей длины и пятьдесят ширины, а сколько будет высоты – неведомо, ибо пока что ковчег поднялся от земли лишь на полтора локтя…

– Твоя новость успела протухнуть, – сказал Я вал и уже поднял руку, чтобы щелкнуть пальцами, но Элону было суждено умереть не сегодня.

– То не новость, а только начало, правитель! – воскликнул Элон, читая свой приговор в глазах Явала и содрогаясь от смертного страха. – Ной обратился к народу с дерзкими речами, призывал не подчиняться правителю, слугам его и законам, им установленным, а жить по совести…

– Он призывал к мятежу?! – Явал опустил руку, в гневе сжал унизанные перстнями пальцы в кулаки и пристукнул ими по подлокотникам трона.

– Н-нет! – после недолгого колебания ответил Элон. – К мятежу он не призывал, но призывал к неповиновению. Говорил «люди, отриньте законы неправедные и живите по законам добра и любви».

– Добра и любви? – переспросил Явал. – А как можно жить по закону добра и любви, он не объяснял?

– Говорил – любите друг друга и не делайте друг другу зла, делайте только добро.

«Это хуже, чем призыв к мятежу, – подумал Явал. – Это ведь намек на то, что ни правитель, ни законы его не нужны людям. Овцы возлюбят друг друга, овцы не будут делать друг другу зла и прекрасно обойдутся без пастыря? Как бы не так!».

– А еще говорит он про себя: «Я – правитель Я вал», – добавил Элон.

– Негодяй! – Я вал сплюнул себе под ноги, демонстрируя презрение к Ною.

Этот проклятый Ной был как песчинка в глазу правителя – ничтожный, а досаждает изрядно. Досаждал он давно, и тем, что говорил, не таясь, дерзкие речи, и тем, что никогда не кричал славу правителю, и тем, что всем своим поведением старался отличаться от других. Такие люди опаснее любого разбойника, ибо они посягают не на имущество подданных или самого правителя, а на основы правления. Явал, неукротимый в гневе своем, давно бы уже избавился от Ноя, если бы не одно странное обстоятельство. Всякий раз, когда правитель намеревался приказать схватить Ноя, заковать его в цепи и доставить в столицу, дабы здесь, после скорого суда, меч палача Асены оборвал бы никчемную жизнь гордеца, сердце его тотчас же сковывала черная тоска. То был не просто страх и не просто недомогание, а предчувствие скорой кончины и ужас от неотвратимости ее. Как будто чья-то холодная рука сжимала сердце Я вала и не отпускала до тех пор, пока он не переставал думать о Ное.

Испытав подобное дважды, Явал призвал к себе ворожею Агуну, искусную гадалку, умеющую прозревать будущее и осведомился у нее о причине такого беспокойства. Агуна гадала по лопатке черного барана, бросала расплавленный воск в воду и жгла травы, всматриваясь в их дым, а после испросила себе пощады и объявила, что причина беспокойства в том, что дни правителя Явала короче дней Ноя. «Смерть правителя нашего Явала, – сказала она, – наступит раньше смерти Ноя, сына Ламехова, но насколько раньше, то мне неведомо». И еще добавила, что дым от волшебных трав сначала поднимался ввысь, а потом вдруг начал стелиться понизу и означало это, что любое зло, направленное против Ноя, вернется к правителю Явалу.

Агуна дважды предсказывала опасность для Явала и оба раза угадала. В один из дней военачальник Семвел пронес на совет вельмож меч, спрятав его под одеждами, но был разоблачен, поскольку Агуна указала на него, и обезглавлен на глазах правителя. В другой раз невольница, подаренная правителем земель Сар, данником Явала, спрятала в своих густых волосах острое шило, смазанное ядом, добываемым из растения урай. Одной небольшой царапины было бы достаточно для того, чтобы убить, но Агуна сказала: «Женщина, что явится завтра к правителю, принесет в волосах своих смерть», и Явал проявил предосторожность. По его приказу, слуги проверили волосы невольницы и нашли там смертоносное шило. Коварному правителю Сар Явал отплатил той же монетой, подослав к тому наемных убийц. Наемные убийцы предпочтительнее суда, ибо избавляют от врагов быстро, не привлекая к ним лишнего внимания. Зачем жителям земли Сар знать, что их правитель замышлял недоброе против Явала, своего повелителя? Пусть лучше неверного тихо сменит преданный. Все люди смертны, и правители земли Сар не исключение из этого правила.

В последнее время Агуна ничего путного не предсказывала, ссылаясь на то, что будущее затянуто непроницаемой черной пеленой, но, тем не менее, отпустив Элона, Явал призвал ее к себе посоветоваться. Помимо умения прозревать будущее Агуна отличалась острым умом и могла дать хороший совет.

Кроме нее, никто не советовал правителю. Все прочие приближенные только поддакивали, соглашаясь со всем, что говорил Явал. С одной стороны, это радовало правителя, ибо не перечат только сильному, которого боятся, с другой же – приходилось надеяться только на себя и никого более. Что сам решишь, то и решишь, все сам, сам, сам… А порой ведь и сомнения одолевают, колеблешься, как поступить – так или не так. Никто, кроме Агуны, не мог подсказывать правителю или советовать ему. Хорошо зная нрав Явала, Агуна никогда не противоречила ему открыто и не вступала в спор. Если она хотела высказать нечто, идущее вразрез с мнением правителя, то прибегала к притчам или преданиям, которых знала великое множество. «Рассказывают, что Кенан, сын Эноша, оказавшись в подобном положении, сделал так-то и так-то…». Совет, преподнесенный в такой форме, не заключал в себе обиды для правителя, ибо, по существу, никакого совета не было, был всего лишь случай из прошлого, и только сам правитель решал, стоит ли ему поступать так же или не стоит.

– Что делать мне с Ноем, сыном Ламеховым? – спросил Я вал, стоило только Агуне предстать перед ним.

Ворожея Агуна принадлежала к знатному роду Дилав и оттого приветствовала правителя лишь поклоном, не преклоняя колен перед ним и не упираясь лбом в землю.

– Не делай с ним ничего, о, правитель, – не раздумывая, ответила Агуна, и взор ее затуманился, словно она прозревала будущее. – Не делай худого Ною, сыну Ламеха, и не получишь зла для себя.

– От него я уже получил зло! – вспылил Явал. – Он – непокорный и дерзкий, и я опасаюсь, как бы не стал он примером для других.

– Он добродетелен, – ответила Агуна, – но добродетель сейчас не в почете. Сомневаюсь, чтобы кто-то брал с него пример. Скорее, люди станут насмехаться над ним, ну и пусть насмехаются.

– Важно не это! – раздраженно прервал ее Явал. – Я послал за тобой, чтобы ты помогла мне определиться с решением! Сколько это будет продолжаться? Как долго Ной будет противостоять мне? И как избавиться мне от него?

Сказав последнюю фразу, Явал почувствовал, как сердце снова наполнилось тоской. «Избавиться можно по-разному, – подумал он. – Не обязательно рубить голову, можно посадить в темницу, и пусть сидит там». Явал поморщился и потер пятерней грудь, словно желая выдавить неприятное из нее. «В темнице он будет цел и невредим, но безопасен для меня. Кого он может смущать в темнице? Стражников? Тех не смутить, они ко всему равнодушны, кроме того жалованья, которое плачу им я. Не убивать и не выпускать на волю… А что – хорошая мысль, и как она только раньше не пришла мне в голову?».

Правитель Явал был рачителен и не любил напрасных трат. К тому же он не любил напрасного беспокойства. Какой смысл держать врага в заключении, тратиться на его пропитание, беспокоиться, как бы он не сбежал? Ведь есть палач Асена, а у Асены есть острый меч и великая сноровка по отрубанию любой головы с одного удара. Нет врага – нет беспокойства и нет трат. В темнице Явал держал только до дня казни, и не было у него другого обычая. Оттого и не подумал он сразу о том, что заключение может само по себе стать способом устранить опасность, исходящую от человека.

– А зачем избавляться от Ноя? – изобразила удивление Агуна. – Пусть он живет, как жил, ведь он ни на что не посягает и ни к чему не стремится. Дошло до меня, что он затеял строить ковчег…

– Он не только строит его, но и говорит: «Люди, отриньте законы неправедные и живите по законам добра и любви!» А еще говорит про себя: «Я – правитель Явал».

– Многие внимают ему? – только Агуна могла задавать вопросы правителю и только наедине (телохранители не в счет), ей это дозволялось. – Многие идут за ним?

Законы добра и любви очень трудны для соблюдения, ибо человек устроен так, что любит только себя и желает добра только себе…

Брови Явала сошлись на переносице, а на лицо легла тень. Агуна осознала, какую великую ошибку допустила, и поспешила ее исправить. Будь ты трижды ворожеей и семь раз прорицательницей, голова на плечах всего одна.

– Правителя нашего невозможно любить, ибо любят равного себе, а правитель стоит над всеми! Правителя боготворят и преклоняются перед ним! – Агуна, изображая естественный порыв, упала на колени, простерлась у ног Явала и дальше говорила, не разгибая спины и не поднимая головы. – Правителю невозможно желать добра, ибо все добро в руках правителя. Правитель – наш Бог! Правитель – наше Солнце!

– Поднимись! – повелел удовлетворенный ее словами Явал, думая о том, что надо бы объявить себя живым Богом и понастроить повсюду капищ в свою честь, ведь Правителю-Богу легче держать народ в повиновении, чем просто правителю.

Явала настолько увлекла эта мысль, что он некоторое время сидел в задумчивости, подбирая себе новый титул. Солнцеподобный божественный правитель Явал? Божественный Явал, Солнце Мира? Солнцеликий Бог, правящий миром?.. Ни на чем не остановился, но сердце от приятных дум смягчилось, и безумец Ной уже не казался опасным и мысль о нем не раздражала. Он затеял строить ковчег на земле, вдали от воды? Пусть строит себе, потешая народ и доказывая тем самым свое безумие. Ну а если понадобится, то в пустой дворцовой темнице всегда найдется место для Ноя… Можно будет время от времени развлекать себя слушанием его речей. Вот уж будет потеха из потех! А в случае чего можно будет повелеть Асене…

Сердце снова сжала тоска. Явал посмотрел на стоявшую перед ним Агуну и подумал, уж не ее ли это козни. Вдруг это она нарочно насылает на него тоску и советует оставить Ноя в покое? Вдруг она выдумала, что дни правителя короче дней Ноя? Вдруг все это ложь, а он поверил?

«Сегодня же прикажу, чтобы по владениям моим собирали тех, кто утверждает, что может видеть будущее, и тайно, не привлекая лишнего внимания, доставляли ко мне, – решил Явал. – Испытаю их, и как только найду достойную, избавлюсь от Агуны. Велю Асене, чтобы спрятался у моих покоев с мечом в руке, а затем призову Агуну. Как только она появится, Асена выскочит и, не говоря ни слова, срубит ей голову. От ворожей надо избавляться так, чтобы они не успели ничего заподозрить и ничего предпринять».

Совсем без прорицательницы правителю нельзя, хоть одна, но должна быть под рукой, чтобы помогать принимать решения в часы сомнений.

Явал пошевелил пальцами, наблюдая за сверканием драгоценных камней. Каждый из перстней, носимых им, был не только украшением, но и талисманом, оберегающим от несчастий или помогающим в чем-то. Заветной мечтою Явала было заполучить перстень с камнем явшат, который делает своего обладателя невидимым, и перстень с камнем авих, надев который на палец, поднимаешься над землей. Великая награда была обещана тем, кто добудет явшат и авих для правителя, но она пока оставалась невостребованной. Зато у Явала был перстень с камнем парос, меняющим свой цвет с алого на черный, если его опустить в яд. Явал носил его на указательном пальце правой руки и не ел ничего, не проверив. Чтобы не утруждать себя лишним действием, он не снимал перстень с пальца, а попросту погружал палец в любое кушанье.

Агуна не могла понять, что творится с правителем – только что смотрел приветливо и вот снова хмурится. Впрочем, частая смена настроений была в обычае Явала.

Глава 9

Предложение Сима

– Что поделать? Цены не горы, чтобы стоять на месте! Цены, они как деревья – растут, растут и растут. Я торгую для того, чтобы заработать хоть немного себе на жизнь, а не для того, чтобы терпеть убытки!

Слуги Атшара похвалялись богатством своего господина и, не жалея слов, описывали убранство его дома, но покупателей Атшар принимал в скромной пристройке, где ничего не было кроме двух длинных скамей и низкого столика, на котором никогда не стояло ничего, кроме кувшина с водой и чаши, из которой время от времени отпивал хозяин. Атшара постоянно мучила жажда, и пил он без всякой меры. Говорили, что это от жадности, ведь жадность сушит. А еще Атшар был завистлив как сорок тысяч завистников и потому избегал похваляться своим богатством. «С меня достаточно того плохого, что желают мне, – говорил он, – незачем добавлять лишнее, разжигая в людях зависть». И одевался Атшар скромно, в простые, некрашеные одежды. Только перстень, сверкавший на правом указательном пальце, был драгоценным, но то была семейная реликвия, передаваемая от отца к старшему сыну и, согласно поверью, приносившая удачу в торговых делах.

– Если вы не верите мне, то можете дойти до Ахава и справиться о ценах у него!

Ахав был конкурентом Атшара, но торговый размах у него был поменьше и товар поплоше. Отправка к Ахаву звучала в устах Атшара тонкой издевкой.

– Можете поехать в столицу и справиться там! Я говорю не боясь, потому что знаю, что вы все равно вернетесь ко мне. Цены у всех одинаковые, но от моих складов недалеко до вашего строительства. Если везти гофер из столицы, то из-за дополнительных расходов цена его возрастет втрое! Все имеет свою цену, и в том заключена высшая справедливость!

В подтверждение собственной правоты Атшар хлопнул пухлой ладонью по колену.

– Высшая справедливость заключена в том, чтобы делать друг другу добро, – заметил Ной, переглянувшись с Симом.

– У каждого своя справедливость, – Атшар оскалил мелкие острые зубы, что должно было изображать улыбку. – Один делает дело, другой делает добро…

– А третий повышает цены, вместо того чтобы понизить их! – сказал Сим, недружелюбно сверля Атшара взглядом.

– Я должен понизить цену?! – удивился Атшар, всплескивая руками. – Эй, Ямрун, ты слышал это?

Подручный торговца, замерший серой тенью у двери, встрепенулся и издал звук, похожий на скрип несмазанной колесной оси. Скорее всего то был смех или же выражение крайнего удивления.

– Ямрун глуп, как сухое бревно, но даже он понимает, какую чушь ты сказал, – заявил Атшар, отвечая Симу столь же недружелюбным взглядом. – С какой стати я должен понижать цены?

– У тебя был большой запас гофер, – поторопился ответить Ной, чтобы не дать сказать Симу; судя по выражению лица Сим мог нагрубить Атшару. – Мы взяли все и хотим взять еще два раза по столько. Мы берем такое количество, которое ты обычно не продавал и за два года, и мы не просим отсрочки в расчетах…

Отсрочка в расчетах была камнем преткновения между Ноем и Симом. «Этот плут пользуется нашей нуждой! – возмущался Сим. – Он набавляет к уже набавленному, зная, что мы все равно вынуждены купить! Почему бы нам не сделать свою хитрость и не попросить отсрочки? Атшар согласится, он любит ввергать людей в долговую кабалу, делая их своими рабами навечно. Сколько таких рабов трудится на него, не разгибая спины! Так почему же нам не поступить так же?». Ной не соглашался и терпеливо объяснял, что есть пределы, которые никогда нельзя переходить, и что есть уровень, ниже которого нельзя опускаться. Сим соглашался, не только потому что сыну положено соглашаться с отцом, но и потому, что понимал правоту отца. Соглашался, но только умом, а не сердцем. В глубине души он считал, что нечего церемониться с такими подлыми людьми, как Атшар, не заслуживают они этого.

– Мы даем тебе сразу ту прибыль, которую раньше ты ждал долго и собирал по частям, – продолжал Ной. – Разве это не заслуживает доброго отношения с твоей стороны? Разве мы не вправе рассчитывать на уступку в цене? Я понимаю, что каждому своя выгода дороже чужой, но всему есть мера. Торговля – это когда один продает, а другой покупает. Если цена несоразмерно высока, торговли не будет!

– Будет! – сверкнул глазами Атшар. – Будет торговля! Твое упрямство, Ной, известно всем. Начав, ты никогда не отступаешься от своего. Ты купишь гофер по той цене, которую я назову, а потом придешь и купишь еще, чтобы достроить свой Ковчег, или дворец, или что ты там строишь! Не хватит денег – заложишь землю, которой ты владеешь, не хватит снова – пойдете все ко мне в работники!

Сим посмотрел на отца. «Зверь сам роет яму и лезет в нее», – прочел Ной в его взгляде и, едва заметно, покачал головой. Сказано нет, значит, нет. Он не может делать долги, которые не отдаст, не может продавать землю, зная, что ей не воспользуются, не может продать себя в рабство, зная, что никакого рабства не будет. Настало время, когда люди разделились на знающих и незнающих. Знающие не вправе использовать знание, ниспосланное им свыше, в ущерб незнающим. Так есть, так и будет впредь.

– Вы в моих руках, а не я в ваших, так что будьте благоразумны и не отнимайте у меня много времени! – заключил Атшар, излучая самодовольство, и добавил: – А то я набавлю еще сверх того, что намеревался набавить прежде.

– Все мы в руках Всевышнего и больше ни в чьих! – сурово ответил Ной, поднимаясь на ноги. – Готовь товар, завтра утром Сим принесет плату.

– Это другой разговор! – оживился Атшар, пропустив первую фразу мимо своих ушей, заросших курчавой черной шерстью.

Он протянул Ною руку, желая пожатием скрепить уговор, но Ной предпочел ее не заметить.

– Сейчас мы сможем купить гофер, – сказал Сим, когда они шли домой по узким пыльным улочкам, лишенным мельчайшего клочка тени. – А что потом? Надо что-то делать, отец.

– Положись на Бога, – сказал Ной. – Не сиди, сложа руки на животе, как Атшар, а делай свое дело и уповай на Него. Он устроит.

– Смягчит сердце Атшара или пошлет нам клад?

– Не знаю и не хочу гадать, Сим…

– Два безумца! Смотрите на них! О-ла-ла, это строители Ковчега! Когда вы уплывете от нас по земле?! Уй! Уй! Уй! Два безумца! Эй, ваш Ковчег уже уплыл, а вы не ведаете!

Несколько мальчишек выскочили перед ними, кривляясь и крича обидное. Сим погрозил им кулаком, но они не испугались – понимали, что догнать их он не сможет.

– Дети! – Ной остановился и обратился к прыгающим вокруг него сорванцам. – Зачем вы повторяете за взрослыми то, чего не понимаете? Почему называете нас безумцами? Стыдитесь!

Ответом ему было несколько смачных плевков и ком земли. Не стерпев обиды, чинимой отцу, Сим попытался поймать хотя бы одного, того, кто кидался землей, но не смог. Мальчишки бросились врассыпную. Тут же из-за ближайшего плетня послышались визгливые женские голоса:

– Что за доблесть бросаться на детей с кулаками?! Подите прочь!

– Идите строить ваш Ковчег, недоумки!

– А когда построите, наши мужья подожгут его!

– И дадут вам тумаков, чтобы вы не нападали на детей наших!

Несколько плодов, гнилых и зловонных, упало к ногам Ноя и Сима.

– Пойдем отсюда! – сказал Ной, и они ушли торопливым шагом людей, сделавших что-то плохое, хотя ничего плохого не делали.

– Странные люди, – сказал на ходу Сим. – Что мы сделали им плохого? И откуда они взяли ту гниль, которой швырялись в нас? Неужели берегли для подходящего случая?

– Женщины просто перебирали плоды и наблюдали за тем, что происходит на улице, – сказал Ной. – Мы им ничего плохого не сделали, но и ничего хорошего тоже не сделали. В том, чтобы не делать плохого, нет достоинства, но вот в том, что не сделали хорошего, есть вина. Я часто думаю о том, как наш мир стал таким. Ведь когда-то все было иначе. Торговцы уважали покупателей, люди сердечно относились друг к другу, зла не было или почти не было… С чего все изменилось? Кто, как и зачем сделал первый шаг в пропасть? А если бы остановить того, кто первым обратился к злу, тогда, возможно, ничего этого не было бы?

– Это все пошло от правителя! – убежденно сказал Сим. – Явал не знает, что такое добро и справедливость, слуги его тоже не знают этого, а от слуг уже передается народу. Голова управляет конечностями, разве не так?

– Голова, – согласился Ной. – Ты видишь ту старуху, что ведет на веревке козу?

Старуха шла впереди, и они ее нагоняли, потому что шла она медленно, еле-еле переставляя ноги. Коза была такой же старой, с дряблым отвисшим выменем и проплешинами на теле.

– Конечно, вижу! – ответил Сим.

– Догони ее, ударь, обругай черными словами и отбери у нее козу! – приказал Ной.

– Прости, отец, мне послышалось…

– Ничего тебе не послышалось! – повысил голос Ной. – Догони старуху, ударь ее, обругай черными словами и отбери у нее козу! Я, отец твой, приказываю тебе!

Сим остановился, остановился и Ной. Какое-то время Сим недоуменно смотрел на отца, затем звонко хлопнул себя по лбу и громко рассмеялся.

– Я все понял, отец! Понял и запомнил! Ты хочешь сказать, что дело не в правителе, а в людях!

– Истинно так, – подтвердил Ной и продолжил уже на ходу. – Хорошего человека не заставишь сделать дурного, и ты только что почувствовал это на себе. Зло не только в правителе и в его слугах, зло повсюду. Разве Явал приказал мальчишкам дразнить и оскорблять нас? Разве он велел женщинам прогонять нас и кидаться в нас гнилыми плодами?

– Не велел, но всем известно, что правитель не расположен к тебе, отец, – ответил Сим. – И они понимают, что никто не спросит с них за твою обиду, кроме меня с братьями…

– Старуха бедна, она не знатного рода, и мы ее почти догнали, – сказал Ной. – Не хочешь бить ее и отбирать козу, так хотя бы швырни в нее камнем!

– Да, ты снова прав, – согласился Сим. – Ты всегда прав отец! Я счастлив, что родился твоим сыном, а не сыном какого-нибудь мерзавца вроде Атшара!

– А сейчас сын Атшара говорит ему: «Я счастлив, отец мой, что родился твоим сыном, а не сыном какого-нибудь безумца, вроде Ноя!

Сим рассмеялся, глядя на него, не смог удержаться от улыбки и Ной.

– Детям положено гордиться своими родителями, а родителям положено гордиться своими детьми, – сказал Ной, когда они прошли еще немного и свернули на широкую оживленную дорогу, что шла прямо к их дому. – Таков закон жизни.

– Да, это так, – согласился Сим, еще не понимая, к чему клонит отец.

Ной смотрел прямо перед собой, а Сим время от времени оглядывался по сторонам, выискивая тех, кто мог бы насмехаться над ними или еще как-то обидеть. «Отцу на сегодня достаточно обид, – думал он. – Сначала Атшар, чтобы его разорвало пополам, жадного негодяя! Потом эти гнусные мальчишки и их не менее гнусные матери! Испортили человеку настроение! Вот, едва улыбнулся отец и снова грустит. В глазах печаль, на переносице складка. За что ему это? Зачем ему это?».

Несмотря на многолюдье, никому не было дела до Ноя и Сима. Знакомые, попадавшиеся навстречу, кивали им на ходу или проходили мимо, не приветствуя. Причина такого отношения была двоякой. Одни боялись испортить отношения со старостой Сехом, называвшем Ноя безумцем и при любом удобном случае выказывавшем свое нерасположение к нему. Другие, верившие в то, что безумие заразно, боялись, что мифическое безумие Ноя может передаться им.

«Сказать или не сказать? – думал в это время Ной. – Если скажу – обрету советчика, с которым можно обсудить и который сможет помочь. Но и клин вобью между сыновьями, если скажу Симу, что подозреваю одного из его братьев в убийстве соседа Ирада. Сим может счесть меня безумным… А если не скажу, то буду опять носить в себе, не находя ни ответа, ни покоя. Родители не замечают многого из того, что видят их дети. Сим может помочь мне…»

Симу захотелось сказать отцу что-то доброе, что порадует его. Он начал подбирать подходящие слова и выстраивать их в фразы. Язык у Сима был подвешен не так хорошо, как у его братьев, он был более искусен в делах, нежели в речах, и никогда не отличался многословием.

Пока Сим думал, заговорил Ной.

– Такое дело, Сим… – начал он. – Есть одно дело…

– Скажи какое, отец, и я его сделаю, – тут же ответил Сим.

– Это даже не дело, а мысли, которые не дают мне покоя, – продолжал Ной. – Мысли по поводу Хама и по поводу Иафета тоже…

Слова падали тяжело, как камни, но раз уж начал, то надо доводить до конца. Сим выслушал отца молча. Он не выказал никакого удивления или не счел нужным выказывать.

– Скажи мне, что ты думаешь, – попросил Ной, когда рассказал Симу все.

– С Иафетом творится неладное, – согласился Сим. – Печаль лежит на сердце его, иногда он пытается прогнать ее, но она возвращается. И началось это с того дня, как ты рассказал нам о том, что услышал от Господа нашего.

– И в тот же день убили Ирада, – напомнил Ной. Сим кивнул, но думал он о другом.

– Наверное, я догадываюсь о причине печали Иафета, – сказал он, пройдя несколько шагов. – Он скорбит по миру, который обречен на гибель, и больше всего в этом мире ему жаль Адиду, дочь шорника Вреса. Ты знаешь, отец, что до женитьбы на Шеве Иафет думал жениться на Адиде?

– Он и слова мне не сказал об этом! – воскликнул Ной. – И даже намека не сделал! Откуда же я мог знать?

– Мне он тоже не сказал, но я заметил. Застал их ночью в саду. Услышал шум, подумал, что это воры, потому что дело было накануне сбора плодов, взял дубину и пошел туда. Когда подошел ближе, догадался, что шум иного свойства, не такой, что производят воры, в спешке срывающие спелые плоды. Приблизился, осторожно раздвинул листву и увидел Иафета, обнимающего Адиду и целующего ее лицо. Увидел и ушел так же тихо, как и пришел. Так и узнал. А вскоре я услышал, что Адиду взял какой-то богач из столицы. Врес с Адидой повезли товары на рынок, и там этот человек увидел Адиду и пленился ее красотой. Правда, тогда Иафет лучше скрывал свою грусть, ее почти не было заметно. Не то, что сейчас. Но то девушка вышла за другого, а то гибель мира… Нельзя сравнивать.

– Я давно был молодым, Сим, но еще помню, что в молодости расположение девушки может быть дороже судьбы мира, – сказал Ной.

– Пусть так, – согласился Сим. – Но скажу тебе отец одно – за Иафета я мог поручится, как за себя самого! У Иафета не могло ничего быть с Хоар, и Иафет никогда бы не стал поднимать руку на Ирада, не говоря уж о том, чтобы убить его. Вот за Хама я не поручусь, Хам бывает разным – то хорошим, то нехорошим. Хам – человек настроения, а в Иафете тот же стержень, что и во мне. Не мог Иафет убить! Это все равно что скажут: «Ной убил Иафета»!

– Такого еще не говорили, – горько усмехнулся Ной. – Но говорили, что я прелюбодействую с Хоар.

– Если женщина хороша собой, то кого только не обвинят в прелюбодеянии с нею, – точно так же усмехнулся Сим. – Человек меряет других по своей мере. Если он смотрит на Хоар с вожделением, то не может допустить, что ты, отец, или я будем смотреть на нее просто как на соседку, жену соседа. Так же можно сказать и что я прелюбодействую или прелюбодействовал с Хоар, но боюсь я, что те, кто так скажет, пострадают от Саны. Признаюсь честно, как сын отцу – иногда моя достойная жена внушает мне трепет, когда упирает руки в бока и сверкает глазами.

– Ты, наверное, хотел сказать не «трепет», а «уважение», – поправил Ной. – Тебе ли испытывать трепет перед кем-то, кроме Господа нашего?

– Уважение я испытываю к ней всегда, но иногда, отец, когда Сана сердится, мне хочется… – Сим замялся, подыскивая подходящие слова, – чтобы она поскорее перестала сердиться.

– Ты любишь мир в семье и поступаешь правильно, – одобрил Ной. – Но, раз уж мы начали этот разговор, скажи мне, что ты думаешь о Хаме?

– Я бы не стал ручаться за то, что между Хамом и Хоар ничего не было, – сказал Сим. – Я не видел их лежащими вместе, но замечал, как они обменивались взглядами. Хоар из тех женщин, которые привлекают мужчин, а наш Хам из тех мужчин, которые никогда не упустят своего в отношении женщин. Если бы те силы, что растрачивает он в чужих постелях, употребить во благо, то…

Сим не нашел подходящего сравнения и просто махнул рукой, давая понять, что много чего хорошего мог бы сделать брат Хам.

– Но мог ли Хам поднять руку на Ирада? – спросил Ной.

– Задумать убийство, готовиться к нему, предвкушать и вынашивать план Хам не мог! – убежденно ответил Сим. – Он не из числа хладнокровных убийц. Но в пылу ссоры разум мог покинуть Хама, а когда разум покидает человека, человек творит многое из того, чего потом стыдится. Порой, слушая мои увещевания, Хам сжимает кулаки, а то и замахивается на меня, хоть и знает, что я много сильнее его…

– Твои братские увещевания, Сим, часто бывают грубы, – ласково попенял Ной. – И там, где можно обойтись языком, ты пускаешь в ход руки.

– Гость, чтобы его впустили, стучится в дверь, – проворчал Сим. – Увещевание не может войти в голову братца Хама, не постучавшись. Разве хоть раз поднял я руку на брата моего Иафета? Зачем мне это? Иафет понимает слова, внемлет голосу разума, и для него достаточно языка. Хам же уважает только силу и без кулаков ничего понять не в силах. Неужели, отец, ты думаешь, что мне радостно поднимать руку на брата? Я всякий раз раскаиваюсь в том и прошу Бога простить меня. Но если иначе не получается? А что касается того, мог ли Хам поднять руку на Ирада, я отвечу так – в гневе, в запальчивости мог. И руку поднять мог, и нож выхватить мог.

– И ударить мог? – скорбно уточнил Ной.

Сим кивнул. Таков старинный закон – обнажил оружие, так ударь им.

– Но только сгоряча, – уточнил Сим. – После бы раскаивался.

– Не заметил я в нем раскаяния, – сказал Ной.

– Хам, когда он спокоен, умеет скрывать свои чувства, – ответил Сим. – Притворство – его стихия. Он привык притворяться с женщинами и перенес это умение и на мужчин.

– А зачем ему надо притворяться с женщинами? – удивился Ной.

– Чтобы добиться от них желаемого, – немного смущенно пояснил Сим, не привыкший обсуждать с отцом такое. – Все прелюбодеи – искусные притворщики, ибо каждой из своих женщин они говорят, что любят только ее одну, и ведут с ней себя соответственно. Иначе они не добьются взаимности ни от кого, кроме тех, что привыкли получать плату за ласки. Но Хам не таков, чтобы платить женщинам, ему нравится соблазнять и быть соблазненным. А потому надо притворяться.

Ной ничего не ответил – почти до самого дома шел он молча и обдумывал сказанное Симом, не замечая никого из шедших навстречу. Не доходя нескольких шагов до ворот он остановился, огладил бороду, немного растрепавшуюся от ветра, и сказал.

– Думал я, надеялся я, Сим, что ты развеешь сомнения мои, но ты сделал это только наполовину. Не подумай, что я виню тебя, но горько мне, горько… Как я могу сомневаться в одном из сыновей моих? Как я могу взять в Ковчег Спасения убийцу?

– Если ты позволишь, отец, то у меня есть задумка, – сказал Сим, тоже оглаживая свою бороду, такую же густую, как у отца, только без седины. – Не знаю, придется ли она тебе по душе, но…

Сим умолк, не то не решаясь продолжить, не то обдумывая окончательно свою задумку.

– Говори! – ободрил сына Ной.

– Хам вспыльчив и порывист, – сказал Сим. – Его легко вывести из себя. Если он сердится или растерян, то он плохо владеет собой. Что если мы уединимся с Хамом, каким-то образом добьемся того, чтобы он вспылил, и спросим его про Хоар и про убийство Ирада? Вдруг он выдаст себя? Только мы должны сделать это вдвоем, отец. Я начну укорять Хама в лени или в распутстве, а когда он потеряет самообладание, ты начнешь спрашивать. Хаму придется отвечать, невозможно не отвечать, если спрашивает отец, и тогда он выдаст себя… Или не выдаст, и тогда сомнения твои развеются, как пыль на ветру. Удивляюсь я себе, сколь многословным я стал, говорю без умолку. Задело меня за живое то, что ты рассказал, отец. Скажи, а мать знает?

– Ты прав, Сим, – ответил Ной. – Нельзя сказать тебе и не сказать матери вашей. Сегодня же я поговорю с ней, вечером. А сейчас мы немного подкрепимся хлебом и сыром, сменим одежды на рабочие и пойдем к Ковчегу. Только сегодня не станем говорить с Хамом, мне еще надо подумать над тем, что и как следует спрашивать у него.

Ной хотел не только подумать над этим, но и рассказать о своих подозрениях Эмзаре до разговора с Хамом. Нехорошо получится, если жена узнает о подозрениях мужа от сына, надо самому сказать ей заранее. Вероятность же того, что Хам может обратиться за помощью к матери, была велика. Если он не виновен, то оскорбится и может искать защиты у матери. Если же виновен (о, как страшно думать так!), то тоже может искать защиты у матери. К кому еще может обращаться сын, обидевшись на отца своего, как не к матери своей?

Не желая откладывать разговора и не имея обыкновения откладывать свои намерения, Ной сразу же по приходу домой прошел к жене на кухню. В большом котле над очагом аппетитно побулькивала похлебка, а Эмзара сидела неподалеку на скамье и натирала медную посуду мелким речным песком. Это она непременно делала каждую седмицу, и оттого посуда на кухне всегда блестела начищенными боками. Глядя на усердно работавшую жену, Ной растрогался и подумал о том, что даже потоп не заставит Эмзару изменить своим привычкам. Точно так же будет сидеть она и начищать посуду, даже если сразу после этого придется войти в Ковчег. Столь истовое соблюдение установленных порядков утверждает человека в мысли о том, что он, его воля сильнее любых обстоятельств. Сказано, решено – и будет так, отныне и навсегда. Сила в постоянстве и в том, что заставляет человека это постоянство хранить.

– Что Атшар? – не прекращая своего занятия, поинтересовалась Эмзара.

– Стоит на своем, – коротко ответил Ной.

– Чтобы он треснул! – пожелала Эмзара и еще яростнее начала тереть кувшин, который был у нее в руках.

Ной подошел к жене и присел рядом с ней. Почувствовав, что муж хочет сказать ей нечто важное, Эмзара отставила кувшин в сторону, легонько ударила ладонью о ладонь, стряхивая песок и выжидательно посмотрела на мужа.

Ной набрал в грудь побольше воздуха и рассказал про свои подозрения. Чем дальше рассказывал он, тем больше округлялись глаза Эмзары и тем больше недоверия плескалось в них. Когда Ной закончил, Эмзара покачала головой и сказала:

– Ты можешь выдумывать что хочешь, Ной, а я уверена в сыновьях своих. Если бы Хам убил человека, то сердце бы подсказало мне – вот убийца! Наверное, материнское сердце отличается от отцовского, раз ты сомневаешься в отношении Хама! Мой сын не убийца!

«Любая мать на месте Эмзары сказала бы то же самое» – подумал Ной.

Эмзара угадала его мысли.

– Ты думаешь, что любая мать, даже мать убийцы, видит в своем сыне только хорошее? – прищурилась она. – Думай что хочешь, я знаю, как ты любишь думать, но не будь пристрастен! Будь справедлив!

– Я только и делаю, что пытаюсь быть справедливым! – в сердцах воскликнул Ной. – Если бы это еще всегда у меня получалось! Сердце мое смотрит в одну сторону, а разум – в другую! Сейчас я думаю так, а чуть позже думаю иначе! Может, я и справедлив, только проницательности мне недостает! Вот Сим взялся мне помочь, вдруг сможет…

– Я тоже постараюсь тебе помочь! – решительно сказала Эмзара. – Прислушаюсь к тому, что говорят люди и порасспрашиваю кое-кого. Ты знаешь, как я не люблю сплетни и сплетников, но ради такого дела я наступлю на свой характер и на несколько дней стану завзятой сплетницей.

– Но что ты так сможешь узнать? – удивился Ной. – Сплетни – это выдумки тех, кому нечем себя занять! Стоит ли тебе, жена, тратить драгоценное время попусту, да еще и поступать вопреки характеру твоему.

– Ты знаешь, как добывают золото? – вдруг спросила Эмзара.

– Знаю, – кивнул Ной. – Промывают песок и находят крупицы золота.

– Вот именно так среди множества выдумок отыскиваются крупицы правды! Их немного, но это не означает, что их вовсе не существует. А уж на то, чтобы отделить выдумку от истины, у меня достанет ума! Драгоценное время, говоришь ты? Но разве могу я жалеть время для того, чтобы обелить сына моего в глазах мужа моего? Я готова не есть, не спать, а только лишь искать и узнавать. Что-то да узнаю. Нет ничего такого, что можно укрыть от людских глаз и людских ушей! Если сейчас, когда нас здесь двое, я оставлю этот кувшин недочищенным, то уже завтра скажут люди: «Эмзара обленилась, теперь ее посуда блестит только с одного боку!»

– Давай проверим! – улыбнулся Ной.

– Я не могу на это пойти! – отрезала Эмзара и потянулась к кувшину.

В дверь просунул голову Сим. Он что-то жевал. Увидев, что отец сидит рядом с матерью, Сим притворил дверь.

– Лепешки, сыр и молоко для вас на столе, – сказала Эмзара. – Поторопись, а то Сим не оставит тебе ничего!

Такое не могло случиться, чтобы Сим съел все сам, не подумав о других, тем более об отце. Ной понял, что Эмзара хочет, чтобы он поскорее ушел и оставил ее одну. Он встал и, не сказав больше ни слова, удалился.

Поделившись тем, что лежало на душе тяжким грузом, с женой и старшим сыном, Ной почувствовал некоторое облегчение. И оттого, что Сим развеял сомнения в отношении Иафета (почти развеял, если уж говорить начистоту, отодвинул куда-то вдаль), и оттого, что жена и сын вызвались помочь ему, и оттого, что просто поделился сокровенным с близкими. Нет человека, который не нуждался бы в поддержке ближних своих.

Главная же радость Ноя заключалась в Ковчеге, и росла эта радость день ото дня, а вместе с ней крепла надежда на спасение. Нижний ярус уже был закончен, строили средний. Стоило Ною прикрыть глаза и подумать о Ковчеге, как тот являлся ему уже построенным, мерно покачивающимся на водах.

Окончания строительства Ковчега Ной ждал с радостью, надеждой и печалью. Радовался предстоящему спасению и тому, что был избран богом для него. Надеялся на то, что многим удастся спастись вместе с ним. Печалился потому, что грешникам было суждено погибнуть.

Радость, надежда и печаль часто соседствуют друг с другом. Был еще и страх, Ной страшился того, что в Ковчег может войти убийца и тогда потоп не избавит мир от зла.

Какой смысл в гибели множества грешников, если одному из них суждено уцелеть? Потоп – суровая кара, ниспосланная заслуженно, но карать должно всех, без исключения, иначе это уже не кара, а жестокость, которой нет объяснения.

В каждой молитве своей просил Ной Господа вразумить его, но Господь не отвечал. Другой бы, на месте Ноя, счел бы, что у него достаточно ума, и возгордился, но Ной считал, что он вследствие каких-то причин недостоин вразумления свыше.

Если убит твой сосед, а сам ты подозреваешь, что убийство мог совершить твой сын, то кому же в этом разбираться, как не тебе?

Глава 10

Сомнение Эмзары

Бедная моя посуда! Уж и досталось ей вчера! После разговора с мужем я терла-терла ее, терла-терла и все никак не могла остановиться. Когда сердце готово разорваться от боли, надо делать какую-нибудь работу. Какую – неважно, главное – делать, делать так, чтобы в этом мире остались только ты и твоя работа. Тогда боль обидится, что на нее не обращают внимания, и уйдет. Боль обидчива и не может без внимания. Уходит она не сразу, медленно, мелкими-мелкими шажками, но уходит. Если не вспоминать о ней, то она больше не придет, но разве получится не вспоминать? Нет-нет, а вспомнишь, и боль вот она, стоит на пороге и протягивает к тебе руки свои. Приходится снова браться за работу.

Хорошо, что в работе никогда не было у нас недостатка, а как начали строить Ковчег – и подавно. Трудами добываем мы пропитание наше и трудами надеемся добыть спасение. В чем достоинство человека? В трудах его. У лодырей нет достоинства, и у тех, кто живет трудами других, его тоже нет, как бы высоко они ни возносились над прочими. Да, я говорю о правителе Явале и его слугах! Правитель, если он настоящий правитель, должен быть отцом своему народу и денно и нощно заботиться о подданных своих. Вот что такое настоящий правитель! Но где настоящий правитель и где презренный тиран Явал? Между ним и настоящим правителем такая же разница, как между восходом и заходом солнца! Он только и может, что обирать свой народ, тиранить его и сеять в нем злое. Добра в Я вале нет нисколько, так как же он может сеять добро?

Но не Явал сейчас занимает мои помыслы, хоть я никогда о нем не забываю, потому что остерегаюсь от него зла для моего мужа и нашей семьи. На хорошее Явал не способен, но плохое он сеет щедро.

Сейчас я думаю только о сыне моем Хаме. Свершилось – муж мой заподозрил его в убийстве нашего соседа Ирада. Положа руку на сердце скажу, что если уж и заподозрить кого из троих сыновей моих в убийстве, так это Хама, потому что он немного беспутен, а Сим и Иафет – достойнейшие из людей, те, кто служит остальным примером для подражания. Им сейчас никто не подражает, но сейчас подражают только недостойным. Подражали бы люди тем, кому следовало бы подражать, не ждали бы мы потопа и не строили бы Ковчег! Это очень важно – подражать тому, кто на самом деле достоин подражания.

Хам… Раньше я боялась, что убийца Ирада может из ревности сделать зло ему, ведь Хам и Хоар, жена Ирада, были любовниками. Теперь же душа моя неспокойна еще сильнее… Как я могу успокоиться? Как могу убедить мужа в том, что Хам не убивал Ирада? Есть только один способ – надо найти настоящего убийцу. Если убийца будет найден и воздастся ему по делам его… Ох, скоро всем воздастся! Как подумаю об этом, так сердце сжимается и проваливается куда-то вниз.

Если бы убили медника Савтеха, который задирает всех, кто только подвернется ему под руку, и имеет привычку обсчитывать покупателей, подозревать можно было бы многих… Если бы убили Ераха, сына мельника Ирада (одно имя с нашим покойным соседом, но какие разные люди!), который груб, чванлив и скор на рукоприкладство, то подумать можно было бы на сотню человек… Что там на сотню? На две, на три сотни, если не на все пять! Нет, наверное, человека на десять тысяч локтей вокруг, который не претерпел бы большую или малую обиду от Ераха, не был бы им оскорблен или унижен! Как только сын мой Хам не гнушается водить знакомство с этим негодяем! Но сын мой Хам молод и добр, он не видит всего, что замечаю я. Поведение Ераха он объясняет его вспыльчивостью, так и говорит про других: «вспыльчив, как Ерах», а не гнусностью его натуры. Я удивляюсь, как этого проклятого Ераха еще не убили!

Но сосед наш Ирад был добр и мягкосердечен. Если кто-то обижал его, он говорил: «Прощаю», если бы он узнал о ком-то что-либо плохое, то никогда бы не рассказал другим… Ирад не мог украсть и не мог прелюбодействовать. Мстить Ираду? За что? Завидовать? А вот завидовать было чему. Как не позавидовать обладателю столь красивой жены! То-то так сильно убивалась Хоар над телом мужа. Чувствовала она, понимала, что сама отчасти виновата в его гибели, и это обстоятельство умножало ее скорбь. Если бы она знала, чем закончится ее недолгое супружество, то вела бы себя иначе, я уверена в этом. «Иначе» не означает, что она смогла бы обуздать свои желания. Желания часто невозможно обуздать. Вот я хочу предостеречь Хама, чтобы он образумился. Я говорила это ему не раз и знаю, что он поспешит заговорить о чем-то ином, не давая мне выговориться. Я знаю, что мои слова отскочат от него, как отскакивают бобы, брошенные в котел. Но стенки котла высоки и бобам некуда деться, в отличие от слов. Слова отскочили – и пропали. Но я все равно завожу этот разговор, потому что таково мое желание. Желание матери. Эх, если бы у Хоар были дети, то это, вне всяких сомнений, образумило бы ее. Но Господь не послал им детей, или же Хоар могла прибегать к ухищрениям, не желая детей ни от Ирада, ни от кого-то из любовников своих. Бывают женщины, язык мой не поворачивается назвать их «женщинами», а как по-другому назвать, я не знаю, так вот, бывают женщины, которым дети в тягость, которые смотрят на них, как на обузу. Такова Парав, жена зверолова Кашры. Муж ее вечно бродит по лесам в поисках добычи, а Парав предается праздности и говорит вслух, не стесняясь: «Хорошо, что у нас нет детей!». Однажды была у меня нужда до нее и пришлось войти в их дом! Господь милосердный, не видела я таких жилищ! Где не было паутины на стенах, там была плесень! Где не валялся сор, лежали обглоданные кости. Мне приходилось прежде выбирать место, а потом уже ставить ногу, подобно тому, как ходят в горах! И запах! Соберите объедки, не зарывайте их, как положено в землю, а выложите на солнце и, спустя три дня испражнитесь на них, и вы поймете, как пахло у Парав! Едва сказав то, что мне надо было сказать, я бежала оттуда, а Парав удивлялась и даже предлагала мне угощение. Какое может быть угощение? Не до угощения было мне, а до того, как бы удержать внутри то, что съела я перед выходом из дома.

Времена такие – редко кого награждает детьми Господь. Вот и я никак не могу дождаться внуков, хотя знаю точно, что невестки мои не прибегают к уловкам, предохраняющим от беременности. Не дает Господь, но я верю, что после – даст! Спасение обещано нам для того, чтобы род человеческий не пресекся, значит, потомство наше будет обильным. Всему свой срок…

Но то будет потом, после. А сейчас мне надо восстановить мир и покой в доме нашем, чтобы отец не подозревал сына, а сын, чувствуя это, не отдалялся бы от отца.

Утром, проводив мужа, сыновей и невестку Сану строить ковчег, я помогла Шеве по хозяйству – зарезала кур, предназначенных на обед, ведь Шева по великой доброте своей не может этого сделать, – а затем поспешила на рынок.

Обычно, если мне надо на рынок, я иду к самому открытию, когда торговцы только-только начинают раскладывать свой товар. Тем преследую я сразу две выгоды – отбираю самое лучшее из лучшего и наисвежайшее из свежего, да получаю уступку в цене, положенную первому покупателю. Все торговцы знают, что, если пожадничать и не сбросить цену для первого покупателя, удача отвернется на весь день. Уддча не любит жадных. А кто их любит? Разве только те, кто наследует их имущество, могут сказать: «Его жадность пошла мне на благо – вот сколько добра унаследовал».

Но сегодня я пришла в самый разгар торговли, и это сразу же было замечено. Замечено и истолковано, может быть, где-то могут заметить, не делая выводов, но только не у нас. «Эмзара! – кричали мне. – Ты начала ходить на рынок к закрытию?! Экономишь, чтобы покупать дерево для Ковчега?!». Как будто я на самом деле пришла к закрытию, когда на то, что начало портиться, цену определяет не продающий, а покупающий. Говорит: «Дам столько-то!» и берет товар. Торговцы не возражают, лучше получить хоть что-то, хоть двадцатую часть изначальной цены, чем выбросить. Но я-то пришла еще до полудня! Поистине люди испортились настолько, что вместо благопожеланий говорят гадости.

В другое время я подняла бы голову повыше, сплюнула бы и прошла мимо – пусть говорят и думают что хотят. Сказано же – собачий лай не может остановить ни верблюда, ни вола. Но сегодня мне нужны были новости, мне нужны были сведения, поэтому я останавливалась возле каждой сплетницы и заводила с ней разговор. Сама тоже не оставалась в долгу – рассказывала о том, как мы строим Ковчег и как проклятый торговец Атшар знай себе все поднимает да поднимает цену на гофер. Чтобы в день потопа он сидел бы на непроданном дереве своем и горько плакал, понимая, что всему пришел конец! Муж мой иногда пеняет мне за мою строгость, но что можно думать о таких, как Атшар, Элон, мельник Ирад, староста Сех и хозяин его, наш правитель Явал? Что можно сказать о них, кроме как не пожелать им скорее избавить мир от своего присутствия! «Ты не должна быть строга к ним, они ведь тоже люди», – говорит мне муж мой. Странный человек, сколько живу с ним, но понять его так и не могу. Я не должна быть строга к этим выродкам, а он может подозревать в убийстве нашего сына? Как это понимать?

Большинство из услышанного я забывала тут же, не желая засорять свою память ненужным хламом, но кое-что, заслуживающее запоминания, запоминала, чтобы обдумать после и обсудить с мужем. Увести разговор в нужное русло всякий раз было легко – Хоар из тех, про кого много судачат. Достаточно упомянуть ее и остается только слушать да слушать. Я остаюсь при своем мнении – только один из любовников Хоар мог убить несчастного Ирада, больше некому и незачем было его убивать. Но кто этот человек?

Одноглазая Малка, замечающая все, что творится вокруг лучше многих, имеющих оба глаза, сказала мне, что Хоар «живет очень неровно», то есть в один день приходит и покупает много из дорогого, а в другой день ограничивается малым из того, что подешевле. Это меня насторожило. Стало быть, Хоар имеет источник доходов, не отличающийся регулярностью. Это не деньги, оставшиеся ей от покойного мужа, ибо их она расходовала бы равномерно, а какой-то заработок, который в один день есть, а в другой нет. Не желая сразу подозревать плохое, я спросила у Малки, не видела ли она на рынке Хоар, продающую что-то из запасов своих, но Малка рассмеялась мне в лицо и сказала, что торговля у Хоар особая, такая, что не любит свидетелей, и такая, от которой не убывает, а только прибывает. И еще рассказала, припав к моему уху и прикрывая рот рукой, словно поверяла великую тайну, что старосту нашего не раз видели разговаривающим с Хоар в ее саду, причем видели разные люди. Малка права, это неспроста, ведь старосте, будь у него какое-либо дело к Хоар, никто не мешает посещать ее открыто и вести разговор в доме, а не в саду или еще где-то вне дома. В саду он мог бы разговаривать с ней лишь в том случае, если бы намеревался купить этот сад, но всем известно, что старосту нашего сады и поля не интересуют. Он давно отвык от крестьянского труда, а покупать, чтобы сдавать в аренду нынче невыгодно, ибо усердных работников с каждым днем становится все меньше и меньше. Воровать и разбойничать выгоднее, чем выращивать урожаи, а выгода – это та мера, которой в наши дни все меряют всё. Сех ни за что не купит ни поля, ни сада, ни пустого клочка земли, который можно употребить с пользой. Его может интересовать только Хоар. Ради блуда в ворота входить неудобно, а перелезать через плетень чванливый староста не станет, сочтет, что это зазорно. Другое дело – пройти окольным путем в сад и получить желаемое прямо там. Усердный в труде Ирад разбил большой сад и укромных уголков там много.

Горбунья Нара, нос у которой больше горба, а язык еще длиннее носа, рассказала, что двумя днями раньше видела, как Хоар разговаривала у Трех родников с каким-то богато одетым незнакомцем, по виду и манере поведения – столичным жителем. И не просто разговаривала, но смеялась, запрокидывая голову и потряхивая рассыпавшимися по плечам волосами, словно кобыла, приманивающая жеребца. Дело было на закате, рядом никого не было, вот Хоар и позволила себе такое. Вдова, которой положено в течение семи седмиц после смерти мужа пребывать в скорби по нему, не должна в это время смеяться совсем! Тем более – на людях! Тем более – разговаривая с другим мужчиной! О том, что вдовы, как и замужние женщины, должны появляться на людях с покрытой головой, я и упоминать не стану! Распустить волосы по плечам – это все равно что выставить обнаженную грудь на всеобщее обозрение. Стыдно! Стыдно!

То было тайное свидание, хоть Хоар и взяла для отвода глаз с собой кувшин. Кто ходит по воду на закате? Зачем идти за водой к Трем родникам, если воду можно взять втрое ближе к дому? Нара, несмотря на кажущуюся свою неуклюжесть, ходит неслышно, даже не ходит, а скользит словно тень. Пока ее заметили, она успела услышать, как мужчина говорил о том, что он не имеет склонности делиться своим с кем-либо, а Хоар, продолжая смеяться, отвечала ему, что она никому не принадлежит, кроме себя самой. Нара сказала, что мужчина весь дрожал, не то от страсти, не то от ярости, лицо его было багровым, а крылья носа раздувались.

Вот он – столичный любовник. Он приезжает не каждый день, и оттого не каждый день у Хоар есть деньги. Видимо, он из тех, что не дает сразу много. Скупец или дальновидный хитрец, не желающий ослаблять петлю зависимости. Эх, еще бы узнать, кто это был! Я пыталась расспросить Нару поподробнее, но она запомнила только густую черную бороду и красный плащ. Хороши приметы! В красных плащах ходит половина столичных богачей, если не две трети, а бороду можно не только отрастить, но и приклеить, если желаешь остаться неузнанным. Коня рядом Нара не видела, а также не слышала ни ржания, ни стука копыт… но коня можно привязать в роще неподалеку, а можно оставить на постоялом дворе Узала и прийти к трем родникам пешком. Ах, Хоар, Хоар, это так ты скорбишь по умершему мужу своему?! Несчастный Ирад, представляю, как больно ему смотреть оттуда, где он сейчас, на такое.

Нигде не сказано, что всю оставшуюся жизнь вдова только и должна скорбеть по покойному мужу своему, но из уважения к памяти покойного, семь седмиц должно быть ей в трауре. Семь седмиц – не семь раз по семь лет, это разумный срок. Срок этот установлен не нами, а тот, кто его устанавливал, знал, что делает. Ирад отдавал своей жене все, что у него было, и оставил ей все, что имел, так разве он не заслужил от нее соблюдения приличий в эти семь седмиц?

Но самое интересное мне поведала Авша, жена каменотеса Седона. Оказывается, ее непутевый муж тоже вожделел Хоар и предпринимал попытки к сближению с ней. Авша уверенно говорит об этом, потому что знает – Седон сам рассказал ей все, когда просил прощения за свое беспутство. Однажды он не ночевал дома, а вернулся на заре, побитый и грязный. Пока Авша обмывала его, он проклинал Хоар и еще больше проклинал какого-то ревнивца, избившего его до потери сознания. Имени ревнивца он так и не назвал, мужчине стыдно сказать – «вот тот, кто побил меня», но все остальное поведал. Заработав немного денег, Седон купил на них сладостей и отправился к Хоар. Он не успел войти в ее дом, как появился мужчина, который набросился на него, швырнул наземь и бил руками и ногами до тех пор, пока Седон не лишился чувств. Пришел он в себя на дороге оттого, что какой-то бродячий пес стал мочиться на него. Сладостей, на которые он истратил весь свой заработок, при нем не было, одежда была разорвана и в пыли, тело болело от побоев. Про такое говорят: «никакой прибыли, один убыток». Приведя мужа в порядок, Авша сделала ему внушение (и это правильно – сначала приведи в порядок, а уже после внушай!) и рассказала о случившемся кому-то из соседок. Она – ей, та – другой, так и дошло до меня.

Получается, что я была права! Получается, что есть у Хоар ревнивый любовник, пытающийся отвратить от нее остальных! Он настолько ревнив, что караулит на подходе к дому ее и бьет, не спрашивая! Не дух же покойного Ирада напал на Седона! Ирад и при жизни не был таким, да и не может дух побить, ибо он бесплотен. Это человек, и злой человек. Скорее всего, это тот якобы работник, которого Хоар якобы наняла и поселила у себя.

Мне вдруг захотелось поговорить с Хоар. Разве не могу я, как велят законы добрососедства, навестить соседку свою и поинтересоваться ее делами? Кому, как не мне, утешавшей Хоар в день смерти ее мужа и оплатившей его погребение, сделать это? Купив немного фиников, ибо финики – это то угощение, которое дозволено во время траура, я отправилась к Хоар.

Слышала, как кричали мне вслед: «Эмзара, неужели дела ваши столь плохи, что горсточка фиников – весь ваш обед?!», но не стала оборачиваться и вступать в спор. А еще кричали: «Пора тебе сменить свой пояс на веревку, по примеру мужа твоего!». И еще кричали мне: «Эмзара, покрывало твое дырявое и ветхое!». Бесполезно спорить с такими крикунами. Скажу: «Нет, вы неправы», – подумают: «Мы правы, но Эмзара не может признать этого», – и начнут рассказывать, что жена праведного Ноя стесняется своей бедности. Скажу: «Покупаю, что хочу», – скажут то же самое и добавят, что нужда сделала меня злой и грубой. Скажу: «Подите вы прочь, злоязычные твари! Где вы увидели дыры на покрывале моем?!» – посмеются и скажут: «Нужда окончательно доконала Эмзару». Лучше уйти молча, не подливая масла в огонь и оставляя сказанное на совести сказавших.

Хоар я застала за уборкой. Хоар – не Парав, жена Кашры, дома у нее чисто, и сама она всегда чиста, свежа и опрятна. Выйдет из птичника – а на одежде не будет ни перышка, выйдет из хлева, а на одежде не будет ни соломинки. Я давно заметила, что все хорошее имеет свою плохую сторону. Вот я постоянно думаю о муже моем, сыновьях моих и их женах. Душа моя пребывает в вечном смятении и вечном беспокойстве, и оттого я могу быть немного назойливой. Но это же из добрых побуждений, не из злых. А у великой аккуратности есть своя изнанка – такие люди, случись им делать нечто тайное, так упрячут концы в воду, что не найдет их никто. Это я про Хоар, аккуратнейшую из аккуратных. Я пришла к ней внезапно, без предупреждения, но можно было подумать, что меня здесь ждали – так все сияло вокруг. В медный поднос, на котором Хоар принесла мытые финики (вот еще одна ее привычка – омывать все плоды), можно было глядеться, как в зеркало! Я сама люблю надраенную медь, но до такого блеска ее не начищаю. Впрочем, у нас много медной посуды, а у Ирада с Хоар был и есть один этот поднос, больше ничего медного я в их доме не видела.

При моем появлении Хоар выказала радость – улыбнулась, всплеснула руками и сказала, что рада гостям, потому что после смерти Ирада чувствует себя одинокой.

Я притворилась, что приняла ее слова за правду и сказала приличествующие слова утешения. Но во взгляде Хоар читались настороженность и недружелюбие. На устах ее была приветливая улыбка, но глаза спрашивали: «Зачем ты пришла, если тебя не звали? Чего тебе надо?». Я предпочла не подавать вида, что заметила это.

К принесенным мною финикам Хоар добавила сушеные плоды, смешанные с орехами и медом – дорогое лакомство, которое мы раньше ели только по особым дням, а теперь, до окончания строительства Ковчега, вряд ли сподобимся есть. Хорошо живет вдова Ирада, справно.

Разговор я начала издалека. Как и положено, вначале вспомнила Ирада и похвалила его, сказав, что лучшего соседа и желать было нельзя. Хоар потупила взор и ответила, что лучшего мужа тоже нельзя было желать. Потом я спросила, не нуждается ли Хоар в помощи. Хоар поблагодарила меня и ответила, что прекрасно справляется сама и вообще не хочет быть никому в тягость. Мужа у нее нет, но есть силы, есть крыша над головой, есть немного плодоносящей земли. Слава Господу нашему! Чего же еще можно желать?

Я спросила, довольна ли Хоар работником, которого она наняла и поинтересовалась, почему я его не вижу. Хоар ответила, что довольна, а не вижу я его, потому что он работает в поле. Ах, я забыла сказать, что Хоар вывела меня из дома и усадила под навесом у входа (там мы и беседовали на прохладном ветерке) и что я слышала звук, похожий на тихое похрапывание, который доносился до моих ушей откуда-то из глубины дома. Пока Хоар ходила мыть финики, я подергала себя за мочки ушей, чтобы прогнать наваждение, но звук никуда не исчез, стало быть то было не наваждение – в доме кто-то спал. Среди дня кто-то спал в доме одинокой вдовы, и вдова ни словом не упомянула о том, кто это мог быть. Пусть то спала приехавшая издалека родственница (мужской храп громче женского, но не всегда различишь на слух, кто храпит, а этот храп был тихим), но почему бы тогда не упомянуть о ее приезде, когда я интересовалась новостями. Если, например, к нам приедет гость, то его приезд станет первой из новостей, что я сообщу людям. Хоар же предпочла этого не делать, хранила тайну, а все тайное вызывает подозрение и наводит на размышления.

Хоар сказала, что работник трудится в поле, значит, то был не работник? А кто же? Тот бородач в красном плаще, которого видела Нара? Или кто-то еще?

Любопытство и нетерпение настолько овладели мною, что я допустила оплошность. Взяла и спросила:

– Скажи, Хоар, а кто был тот статный красавец, с которым я видела тебя у Трех родников?

Спросила и тут же пожалела об этом. Хоар мгновенно переменилась в лице. Глаза ее сузились, подобно тому, как сужаются глаза кошки перед броском, щеки и уши покраснели, крылья носа затрепетали, а взгляд из настороженного стал яростным.

– А, вот зачем ты пришла, соседка! – вскричала она. – Я-то приняла твой приход за участие, а оказалось, что это любопытство! Какое дело тебе до меня и до того, с кем разговаривала я у Трех родников или у какого другого родника?! Я же не разговаривала ни с твоим праведным мужем, который умом равен ребенку, ни с твоими сыновьями, из которых один так себе, другой ни то ни се, а о третьем и упоминать не хочется! Уходи и не приходи сюда больше!

Нрав у меня спокойный, что бы там ни рассказывали те, кто любит посплетничать. Но стоит только кому-то сказать плохое о муже моем или о детях моих, и ему несдобровать! Праведный гнев вскипает в душе моей, и я не знаю удержу! Это муж мой, умнейший из умных и достойнейший из достойных, умом равен ребенку? Это дети мои таковы, что один из них так себе, другой ни то ни се, а о третьем ей и упоминать не хочется?

– Ах ты, похотливая тварь, погрязшая в разнузданном блуде! – сказала я, вскакивая на ноги и глядя прямо в бесстыжие (откуда тут взяться стыду?) глаза Хоар. – Как только твой черный язык повернулся сказать такое?! Как только в твоей дурной голове родились такие слова?! Чем не угодил тебе муж мой, достойнейший из достойных?! Уж не тем ли, что не обращает никакого внимания на то, как ты призывно истекаешь похотью?! Так знай же, что муж мой не распутник! И кто из моих достойных сыновей так себе?! Кто ни то ни се?! И о ком это тебе, дочери гнусности и порока, даже упоминать не хочется?! Что позволяешь ты себе и кто дал тебе право так разговаривать со мной?!

И много чего еще сказала я, и много чего услышала в ответ от Хоар. Не хочу пачкать язык, передавая то, что мы сгоряча наговорили друг другу. Скажу только то, что, услышь нашу перебранку стражник Хегам, сквернослов из сквернословов, то покраснел бы он со стыда и ушел бы прочь. Но тот, кто спал в доме, так и продолжал спать, храп не прекращался. Закончилось тем, что я плюнула на порог дома Хоар, давая понять, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах нога моя не переступит через него, и ушла. Был великий соблазн ударить по столу, чтобы опрокинуть наземь все угощение Хоар (как известно, нет для хозяйки страшнее оскорбления), но я сдержалась. Довольно и того, что я плюнула на порог.

Придя домой, я упала на колени и долго молила Господа простить мне мою несдержанность. А затем обратилась к покойному Ираду и попросила прощения у него за то, что вела себя так в доме, из которого еще не выветрилось его дыхание. «Это все Хоар виновата, – сказала я. – Незачем было ей нападать на мужчин моих».

Гнев мой был справедлив, и причина для возмущения была у меня, но, тем не менее, я стыдилась своего поведения. Было бы у меня столько ума, сколько у мужа моего или хотя бы половина от этого, я встала бы и ушла молча. «Тот, кто пожалел слова, оскорбил сильнее всего», – говорится у нас. А еще говорят, что умный не должен опускаться до споров с глупым. Нехорошо я поступила, уронила себя, запятнала честь семьи этой перебранкой… И добро бы бранилась я с кем-то из достойных, а то с Хоар, похотливой блудницей, снедаемой неутолимым внутренним жаром… вот снова начинаю я говорить плохое о Хоар. Не буду больше, не буду.

Все, что узнала, я рассказала мужу. Все, что произошло между мной и Хоар, рассказала тоже. Муж мой повел себя достойно – смеялся и говорил: «Отрадно мне слышать, что умом я равен ребенку, ведь детский ум – самый острый и самый пытливый! Отрадно знать, что из троих сыновей моих, хоть об одном говорят «он так себе»! Но отрадней всего знать, что любимая жена моя не даст меня в обиду! Я могу жить спокойно!»

Мне бы научиться вот так, с улыбкой да шуткой, принимать неприятное. Но для этого надо иметь такой характер, какой у моего мужа. Мне повезло – неизвестно за какие достоинства Господь послал мне умного мужа. А вот мужу моему досталась глупая жена. Будь я умной, не стала бы спрашивать Хоар о том, с кем она встречалась у Трех родников, прямо. Можно было бы прибегнуть к хитрости, спросить, нет ли у нее влиятельных знакомых в столице. Для чего мне они? А хотя бы для Иафета! Я могла бы солгать, что Иафет собирается перебраться в столицу и заняться там торговлей, а для этого ищет людей, которые могли бы быть ему полезны. Или еще что-то можно было бы придумать. Ложь, пусть даже и неуклюжая, не ввергла бы Хоар в такой гнев, как прямой мой вопрос.

А потом мне надо было бы распрощаться и поспешить на поле Хоар, чтобы увидеть, там ли нанятый ею работник. Это помогло бы мне понять, кто именно спал в доме, или хотя бы направило мои мысли в нужное русло. А я ничего не сделала, ничего не узнала, только крепко поссорилась с соседкой. Ах, Эмзара, Эмзара, чье имя означает «дочь изобилия»! Потомство твое необильно – всего три сына, когда у многих по семь, а то и больше, богатства у тебя нет, да и умом тебя обделил Господь! В чем же твое обилие, Эмзара? В сомнениях и беспокойстве?

В настойчивости моей изобилие мое! Если уж я взялась за дело, то не брошу его на середине! Я вызнаю все, что скрывает Хоар, я узнаю, кто убил Ирада! И горе Хоар, если окажется, что она покрывала убийцу, зная, что он совершил!

Горе ей? Скоро будет горе всем, кто не войдет в Ковчег! Не возмездия ради стараюсь я, ибо любое зло вскоре будет покарано самой страшной карой – гневом Господним! Стараюсь я ради мужа моего Ноя и сына нашего Хама, ради того, чтобы не было и тени подозрения между отцом и сыном, стараюсь я.

Я знаю, потому что чувствую, а Ною нужны доказательства невиновности Хама, доказательства его непричастности к убийству Ирада, нашего доброго соседа.

И он их получит, не будь я Эмзара, Дочь Изобилия!

Глава 11

Свобода Хама

Вчера я спросил отца – а нельзя ли мне устроить в Ковчеге крошечный закуток для себя? Пусть он будет совсем небольшим – два локтя в длину и два локтя в ширину, чтобы не лежать, но сидеть там. Чтобы хоть на время отделиться от всего, отрешиться, спрятаться. Я бы построил себе отдельный ковчег, но кто мне позволит и вправе ли я думать о строительстве малого ковчега, когда на большой Ковчег покупается дерево с великим трудом? А закуток я могу смастерить из обрезков дерева, могу шкурами завесить, если дерева не хватит, подобно тому, как отгородил себе место для молитвы отец.

Отец огорчился, хоть и не видел я в своем вопросе огорчения для него, и стал говорить о том, что само мое желание обособиться, да еще во время испытания, больно ранит его. Он так говорит «обособиться», как будто я требую себе отдельный надел или еще как-то отделяюсь.

Почему для молитвы можно уединяться, а для того, чтобы подумать о жизни или просто отдохнуть, нельзя? Кто придумал такое?

Может быть, я стараюсь пореже появляться дома для того, чтобы избежать очередной порции нравоучений. Днем я строю со всеми Ковчег, исполняя свой долг, но ночи мои принадлежат мне и только мне. Напрасно отец и мать думают, что каждую ночь я ночую в чужой постели. Очень часто, чаще, чем в чужих постелях, ночую я в нашем саду, там, где отец мой любит отдыхать днем. Лучше сказать «там, где он любил отдыхать», потому что он не отдыхает днем с начала строительства Ковчега.

В саду хорошо. Воздух свеж и напоен чудными ароматами, листья едва слышно шелестят на слабом ветру, луна и звезды светят мне умиротворяющим светом своим… Я лежу на спине, смотрю в небо и думаю о том, о чем мне хочется думать. Вчера думал о том, зачем Бог создал звезды. Только ли для красоты, чтобы разбавить черноту ночного неба, или есть в них какой-то сокровенный смысл? Мне почему-то кажется, что есть. Тому, кто научится читать по ним, звезды откроют многое. Я имею в виду настоящее чтение, а не то, что якобы видит на небе Этан-знахарь. «Небо открыло мне, что эту болезнь надо лечить так-то», – говорит он, но между своих смеется над доверчивыми простаками и хвалится тем, как ловко он дурачит их, вытягивая деньги из их кошельков. Такому, как Этан, небо ничего не откроет. Небо – как женщина, если оценишь его красоту и научишься наслаждаться ею, то небо раскроет перед тобой все тайны. Надо будет один раз привести в наш сад брата Иафета и полюбоваться звездами вместе с ним. Если в звездах скрыто какое-то знание, Иафет сразу же углядит его и постигнет. Но что за шум поднимется дома, если Иафет уйдет со мной вечером! Скажут: «Хам повел Иафета дурной дорогой». Надо будет увести его тайно, в один из дней, когда у Шевы будет истечение и она ляжет спать отдельно от мужа.

Не только звезды интересуют меня, еще кое-что хочу узнать я у Иафета. Волнует меня, почему уже столько дней Иафет пребывает в печали. Бывает так, что улыбается он, но это не та улыбка, что была раньше. Раньше Иафет улыбался так, что в мире становилось светлее, а сейчас немного растянет губы, и это все. Улыбается Иафет, но не смеется. Я уже забыл, каков его смех. Не нравится мне, что Иафет что-то скрывает от нас. Семь, если не десять раз, подступал я к нему с расспросами. Но пытался ли я застать его врасплох, спрашивал ли прямо или говорил намеками, ответ всегда был один и тот же: «Все хорошо брат, – отвечал мне Иафет, – просто жизнь такова, что нет поводов для радости и веселья».

В этом он прав – поводов для радости и веселья действительно нет. Особенно у меня. Днем я работаю на строительстве Ковчега, да так работаю, что ладони мои задубели от мозолей, а спину на закате не могу ни согнуть, ни разогнуть от усталости, а вечером, пока я бываю дома, мне не дают покоя отец и старший брат. Отец смотрит на меня взглядом, в котором печаль мешается с укором, а брат хмурится и то и дело спрашивает меня, доколе я буду упрямиться. А что мне упрямиться? Оставьте меня в покое, и я не стану упрямиться! Недавно, приступили они ко мне вдвоем. Сим начал обвинять меня в распутстве и в том, что я не спешу исполнить свой долг, жениться и производить потомство. Отец же стоял рядом и молчал. Я ответил Симу, что он тоже не спешит исполнить долг свой – женился давно, уже могла бы три раза родить жена его, но не родила она. «Или же, Сим, – спросил я, – все силы свои ты положил на то, чтобы наставить меня на путь истинный и ничего не оставил для жены?». Сим взъярился и хотел побить меня, но отец удержал его и сам начал говорить. На этот раз он прямо спросил меня – не убивал ли я нашего соседа Ирада.

– Для чего бы мне понадобилось убивать нашего соседа? – спросил я.

– Вдруг вы поссорились, – отвечал отец, – или же тебя обуяла ревность.

– К кому мне ревновать Ирада? – спросил я, зная, каков будет ответ, но не спросить не мог, потому что мне было нужно время для того, чтобы собраться с мыслями.

– К жене его, Хоар, – отвечал отец, – с которой у тебя, как мы подозреваем, было то, что у мужа бывает с женой.

– Разве только у меня было это с ней? – хотел спросить я, но вовремя прикусил язык, потому что дерзости мои могли только укрепить отца в его мнении. Мне же надо было развеять его подозрения, а не укреплять их. Иначе не будет мне покоя, хоть беги из дома. Но на ум мне пришел хороший ответ.

– Зачем интересоваться делами людей, отец, – спросил я, – если мир скоро погибнет? Убит Ирад или не убит, распутничает ли его жена или не распутничает, ложился ли я с ней или не ложился – какая разница, ведь мир этот скоро погибнет. Когда строишь Ковчег Спасения, то надлежит думать не о том, что было, а о том, что будет.

Вот так сказал я и был уверен, что отец мой согласится со мной и что они с Симом оставят меня в покое.

– Когда строишь Ковчег Спасения, то надлежит думать и о том, что было, и о том, что есть, и о том, что будет, – возразил мне отец, – ведь будущее невозможно без прошлого. Вчера мы пахали землю, сегодня сеем мы, а завтра будем собирать урожай. Как можно не думать о том, что было? Мы можем обсудить это, но прежде ответь – не ты ли убил соседа нашего Ирада или не оказался ли ты как-нибудь еще причастен к его гибели?

– Как ты можешь думать такое, отец?! – возмутился я, изо всех сил сдерживая волнение. – Чтобы я – и убил!

– Ответь! – повторил отец.

– Ответь! – потребовал Сим.

– Если вы верите мне, то почему спрашиваете, не убивал ли я? – спросил я. – Если же не верите, то какой смысл отвечать?

– Если уж вопрос задан, то он не должен оставаться без ответа! – сказал отец, и взгляд его стал тяжелым в своей суровости.

Редко приходилось мне видеть отца таким. Если бы ему был свойственен гнев, то я сказал бы, что он гневается.

– Я не убивал и никак к этому не причастен! – ответил я.

По глазам отца и брата увидел я, что мой ответ их не убедил. Но больше они ничего спрашивать не стали, ушли к Симу, сели там и начали говорить между собой. Я тихо последовал за ними и слушал у дверей, притаившись.

– Ты веришь Хаму? – спросил Сим.

– Разве могу я не верить сыну моему? – сказал отец.

– Тогда почему ты не радуешься, отец?

– Не радостно мне, вот и не радуюсь, – ответил отец. – Если бы Хам ответил мне сразу же, глядя прямо в глаза, то я бы поверил ему и умом, и сердцем, и как отец сыну, и как человек человеку. Но сейчас верит только отцовское сердце…

– А этого иногда бывает недостаточно, – добавил Сим.

– Не говори так! – попросил отец.

Дальше я слушать не стал, потому что услышал шаги Саны и поспешил уйти.

Я думал, что на следующий день отец продолжит свои расспросы, но этого не случилось. Вот чего никак не могу понять я – если отец мой так мудр, как думают о нем, то разве он не знает, что никто не признается в убийстве по доброй воле. Убийцу надо уличить или же долго бить палками, одновременно прижигая ему ноги раскаленными углями, чтобы он признался в содеянном. Так поступают палачи правителя, когда им в руки попадается убийца.

Зачем спрашивать, если не ждешь правдивого ответа?

Зачем подозревать меня, если я не дал к тому повода? Мои дела с Хоар никого, кроме нас двоих не касаются и если уж подозревать в убийстве Ирада всех, кто делил ложе с Хоар, то придется подозревать десятки людей. Я знаю только некоторых из них, а всех знает одна лишь Хоар, если она утруждает себя запоминанием.

Зачем искать себе лишние заботы, если хватает забот и без того? О, отец мой любит собственными руками возводить преграды на своем пути! Сим рассказал нам такое, что я не знал – валяться ли мне в пыли, рвать ли на себе волосы или делать и то и другое сразу.

Атшар сильно завысил цену на гофер. Он хотел взять в залог землю и еще мог дать древесину в долг, надеясь закабалить нас, но отец отказался! Атшар, пользуясь нашей нуждой, повышает цены, а мы не вправе сыграть с ним ответную хитрость! Как можно брать, если не собираешься отдавать? Как можно закладывать или продавать землю, если знаешь, что она уже не успеет дать урожай? Да я бы на месте отца заложил бы и землю, и дом, и нас бы всех отдал бы в кабалу этому жадному плуту! А потом бы посмеялся, сидя в Ковчеге! Да и какая разница, как и кому что продавать – потоп же грядет!

Но не таков мой отец! Он отделит от запасов наших ту часть, которую надо взять с собой, а остальное разделит на большую и меньшую части. Меньшую он оставит нам на пропитание, а большую продаст. Припасы продавать он может, ибо те, кто их купит, воспользуются ими до потопа, а, стало быть, в этом нет никакого обмана. А когда не хватит денег, он продаст то, что отложил, чтобы взять с собой, хотя не убавлять надо от этого количества, а добавлять к нему!

Пока дерево для строительства есть. Пока есть на что купить еще дерева, но хватит ли его для завершения строительства! Эх, отец! Разве может мудрый человек быть таким простаком в торговых делах?

Первое – надо было сразу продать все, что можно было продать и закупить дерева гофер для всего Ковчега и немного сверх того, на всякий случай. Можно было сказать людям, что мы хотим начать торговлю деревом, и скупить у Атшара весь его запас дерева гофер подчистую, по дешевой цене. Для отвода глаз можно было бы купить понемногу и другого дерева подешевле – ведь оно нам нужно, чтобы возводить леса вокруг Ковчега, строить навесы и устраивать внутри ковчега перегородки и скамьи.

Атшар бы порадовался и продал бы, да пообещал бы привезти еще по той же цене, лишь бы мы брали у него, а не у другого. Недаром же говорят – коршун на коршуна не охотится. Торговец торговца не обидит, ибо, несмотря на соперничество, связаны они одной веревкой. А вот с покупателями делают они что хотят. Видят нужду – и извлекают из нее корысть.

Я бы мог подбить одного-двух друзей, из числа самых лихих и отчаянных, на то, чтобы залезть ночью к Атшару и потрясти его мошну. Я бы не взял больше того, что он накинул на первоначальную цену дерева гофер, то есть я не украл бы, а вернул нам наше. Разве есть в том грех, чтобы обокрасть вора, который обокрал тебя и взять только украденное им у тебя, не более того? Нет в этом греха, ибо это – возмездие из числа справедливых возмездий! Но если я предложу такое отцу или совершу без его одобрения и только принесу деньги, то он ужаснется и начнет стыдить меня. Чего доброго, скажет: «Ты не только убийца, но и вор!».

– Как нам быть? – спрашивал я у отца и то же спрашивали братья мои у него. – Мы ведь не сможем достроить Ковчег, потому что не останется у нас материала.

– Пока есть из чего – будем строить Ковчег! – отвечал отец нам. – Будем строить и уповать на Господа нашего, который не оставляет достойных без награды, а недостойных без возмездия! Господь нас избрал, и он нас не оставит!

Господь всемогущ, и нет у меня в том сомнений, но почему не внушил Он жадному Атшару благую мысль – подарить нам дерево, нужное для постройки Ковчега? И если бы гвозди нам подарили, тоже было бы хорошо, потому что гвоздей мы изводим много. Хочешь, чтобы было крепко, – не жалей гвоздей! Благодаря такому маленькому чуду, мы бы не испытывали столь великой нужды, в которую впали сейчас, когда вынуждены экономить на всем, на чем только можно, и сытность нашего стола держится только на вареном зерне. И Атшар, совершив одно доброе дело, мог бы почувствовать приятность и продолжить творить добро, то есть – продолжить раздавать свое добро нуждающимся. Отец любит повторять, что раскаявшийся грешник угоден Богу, а это означает, что, встав на путь добра, Атшар мог бы войти в Ковчег с нами… Но чуда не произошло, Атшар остался самим собой, подлым негодяем и отъявленным плутом, а мы не знаем, откуда взять средства. Трудом своим мы деньги зарабатывать тоже не можем, потому что нам надо строить Ковчег. Про такое положение говорят: «Слепой идет в темноте по краю обрыва», намекая на его безысходность.

Таково отцовское добро. Это добро сковывает хуже любых оков, это добро сковывает крепче любых оков.

Я строю Ковчег и жду. Я хочу видеть, чем это закончится. Помощников у нас не осталось – те, кто приходил из любопытства, больше не приходят, а тем, кто работал за плату, мы уже не можем платить. Но ничего… Мы уже втянулись в работу, да и самая трудная часть ее уже позади – наращивать стены, да сделать крышу много проще, нежели делать днище, да начинать ставить стены. Стоит чуть ошибиться в начале строительства – и все пойдет не так, труд многих дней окажется напрасным. Сейчас нам легче работать, сейчас нам проще работать. Смотришь, сколько уже сделано, и говоришь себе: «Раз это смогли, то и оставшееся сможем». Лучший плотник из нас четверых – отец наш. За ним полагалось идти Симу, как самому сильному и самому опытному, но Сима опережает Иафет. У Сима больше силы и опыта, а у Иафета сноровки и смекалки. Пока Сим прикидывает, Иафет уже отрезает ненужное, пока Сим отрезает, Иафет – прибивает. Иафет, наверное, знает какой-то тайный заговор, потому что за все время строительства у него не согнулся ни один гвоздь. Первым ударом он вгоняет гвоздь в дерево наполовину, вторым – до конца и третий раз никогда не бьет по одному и тому же гвоздю, так умеет Иафет. А как он пилит! Как будто режет масло ножом, нагревшимся возле очага! Иафет работает легко, как будто это не тяжелая плотницкая работа, а забава, только вот грустен он.

Сим опережает Иафета только за счет силы своей. Мы трижды сходим за досками, а Сим это количество приносит за один раз, мы поднимаем что-то вдвоем, а Сим поднимает это же одной рукой, если надо свести две доски и придержать, то это делает Сим, мы только ставим крепления и забиваем гвозди.

Мы построим Ковчег, если будет из чего его строить. Лучше бы отец больше думал о Ковчеге, чем обо мне.

Я взрослый и сам о себе позабочусь. Со мной все будет хорошо. Но с женитьбой мне, наверное, надо поторопиться, потому что рано или поздно час женитьбы настанет, а на ком я смогу жениться после потопа? К тому же моя женитьба смягчит сердце отца и он перестанет подозревать меня во всем дурном, что только происходит вокруг. Сегодня утром гончара Авию и его жену нашли в их доме с разбитыми головами. Уж не заподозрит меня отец и в этом? Кто-то залез к ним в дом и убил обоих, а затем перевернул в доме все вверх дном. Я так понимаю, что убийца искал сбережения Авии. Интересно – было ли вообще у такого простака, как Авия, что-то отложено на черный день? Если бы Авия торговал бы деревом, мы бы не знали никакого горя, ведь к нему приходили и говорили: «Нужен мне кувшин, чтобы носить воду, но не на что купить его», а он отвечал: «Возьми, отдашь после». Если говорили Авии: «Столько заплатить не могу», он отвечал: «Дай сколько сможешь». Совсем не как Атшар! Но между ними пропасть – Авия был ремесленником, кормившимся от трудов своих и продававшим то, что сделал сам, а Атшар – торговец, который дешево берет и дорого отдает, но сам ничего не производит. Непременно спрошу у отца, когда представится случай, – нет ли греха в таком занятии? Я подозреваю, что есть, ведь говорят, что прибыль без труда греховна, а какой труд у торговца. Расхваливать свой товар да бить по рукам с покупателем?

Нет, лучше ничего не буду спрашивать у отца, а то он с чужих грехов непременно перейдет к моим. Странный человек мой отец. Хочешь верить сыну – так верь ему, не хочешь – так не верь, но определись и не мучай ни себя, ни его.

А что касается женитьбы, то я, пожалуй, соглашусь с матерью – лучше Гишары-сироты жены мне не найти. Я не стану больше обижаться на ее неприступность, ибо, как говорит стражник Хегам: «Нет неприступных крепостей – есть трусливые воины и глупые полководцы», а придумаю как бы половчее обратить на себя ее внимание. Натиск и подарки навряд ли придутся кстати, поскольку Гишара не из алчных и не из уступчивых, соблазном ее не взять, иначе давно у кого-нибудь бы получилось это. Попробую-ка я удивить ее чем-нибудь… Удивление порождает заинтересованность, а заинтересованность порождает любовь. Недаром же у самцов-птиц такое яркое оперение. Но богатые одежды, если даже я возьму их на время у кого-то из знакомых, Гишару не заинтересуют. Надо придумать что-то другое…

Женюсь, а на новом месте, если переживем мы потоп благополучно, построю себе отдельный дом, пусть и неподалеку от всех, но отдельный. Скажу, что хочу завести большое потомство, что мне нужен простор, – и отделюсь.

И никогда не стану больше положенного интересоваться делами детей моих и не стану донимать их нравоучениями, особенно если поводов для этого нет. Хоар уже, наверное, забыла про своего молчуна-мужа, а моему отцу его смерть не дает покоя! Всем нам она не дает покоя, потому что если неспокоен отец, то неспокойны и мы. Не так уж был близок кому-то из нас Ирад, чтобы смерть его вызывала такое смятение. Если говорить начистоту, то ближе всего Ирад был мне, потому что мы делили с ним одну и ту же женщину, а это нечто вроде родства. Но я хочу забыть о Ираде, а отец мне напоминает!

Скорей бы достроить Ковчег! Это все равно что сказать: «Скорей бы исчез этот мир!», но раз уж мы строим Ковчег, то надо стараться сделать это скорее.

Глава 12

Яма

Ной спрашивал – неужели больше не осталось на свете достойных спасения, кроме него и его семьи? Многие люди творят зло не потому, что они к нему расположены, а лишь потому, что так делают все вокруг. Там, где чисто, никто не бросит недоеденный плод или обглоданную кость, а там, где грязно, бросит, да еще и сплюнет вдобавок.

Ной спрашивал – как быть ему с мыслями по поводу Хама? Он надеялся на то, что будет ему ниспослан знак или прозрение. Сон, вещий сон, в котором приснилось бы, как был убит сосед. Сколько можно мучиться самому и мучить других? Так совсем не останется приязни между сыновьями, а им ведь жить вместе, в новом мире, в котором не будет зла. Не будет зла… Или будет, если на Ковчеге спасется убийца… Предложи кто Ною отдать правую руку за имя убийцы Ирада, Ной согласился бы, потому что было бы не жаль руки.

Ной спрашивал – можно ли, когда подойдут к концу запасы гофера, продолжить строительство Ковчега из другого дерева. Другого дерева под рукой было много – дом и хозяйственные постройки. Можно начать разбирать их и строить Ковчег из своего дерева. Продать кому-то дом и землю немыслимо – это будет обман из обманов, ведь покупатель будет рассчитывать на долгое пользование купленным, а вскоре начнется потоп… Но разобрать постройки для собственных нужд можно. Если будет на то соизволение свыше… Ведь сказано: «Но ты сделай себе из дерева гофер ковчег и устрой в нем отсеки, а изнутри и снаружи обмажь его смолой…» Нижняя часть Ковчега, та, что будет в воде, уже построена, и она из дерева гофер. А если построить надводную часть из другого дерева?

Ной спрашивал, но ответа свыше не было. Был еще один сон. О том же – о том, как небеса изливаются на землю…

Ной видел землю с высоты, должно быть, такой видят ее птицы. Сейчас птиц не было, как не было ничего живого. И Ковчега не видел он, видел только воду, лившуюся с неба и бурлящую внизу. Когда вода немного успокаивалась, свет от молний пронзал ее толщу насквозь, и Ною казалось, что он видит на дне города и селения. Вон там – столица, ее легко узнать по дворцу правителя, множество башен которого похожи на острые зубы, растущие из земли. Вот роща, в которой Ной когда-то встретил Эмзару, а за рекой справа – ровные лоскутки полей…

Только сейчас, во сне, Ной в полной мере осознал, что от мира не останется НИЧЕГО. Вода сильнее огня. Огонь оставляет пепелища, которые хранят память о том, что здесь было. Огонь пожирает не до конца – даже из сгоревшего полностью жилища можно спасти хоть один предмет из числа тех, что не горят. Огонь прожорлив, но недолговечен… Вода же смывает все подчистую, смывает и уносит. Куда уносит – никому не ведомо, но после наводнений, которые довелось видеть Ною, земля оставалась пустой и только вязкий слой ила покрывал ее. Ил называли «прощением воды». Земля, покрытая им, три года давала обильные урожаи, и считалось, что, оставляя ил, вода как бы просит прощения за содеянное ею.

Вода сотрет этот мир, а достанет ли сил возродить жизнь в новом?

«Я покончу со всеми, кто живет на земле, – зазвучало внутри, – она переполнена их злодеяниями. Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю. Но ты сделай себе из дерева гофер ковчег и устрой в нем отсеки, а изнутри и снаружи обмажь его смолой. Пусть он будет в длину триста локтей, в ширину – пятьдесят, а в высоту – тридцать. Сделай крышу – так, чтобы сверху она выступала на один локоть. Сбоку сделай дверь. Пусть будут в ковчеге первый ярус, второй и третий. Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Все, кто живет на земле, погибнут. Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

Ной проснулся в смятении и печали. Отер испарину со лба, прислушался к звукам пробуждающегося дома, прикрыл глаза, припоминая, что предстоит сделать сегодня… Иафет будет пробовать новый способ смоления. Позавчера он сказал, что наносить смолу на корпус при помощи тряпок, намотанных на палку, очень долго. Гораздо быстрее выливать смолу сверху и размазывать, пока она стекает вниз. Для этого нужна сноровка – надо лить и размазывать смолу так, чтобы она не уходила в землю. А еще следовало придумать, как держать сосуд с горячей смолой, не обжигая рук. Вчера вечером, уже при свете факелов, Иафет с женой пробовали новый способ, взяв вместо смолы воду. Ной смотрел, как Шева проворно машет палкой, не давая воде стекать ниже положенного уровня и радовался за нее, за Иафета и за все свое семейство. Пробой Иафет остался доволен, сказал, что если Шева не дала воде уйти в землю, то с вязкой смолой она тем более справится. Надо сказать Эмзаре и Сане, чтобы сегодня разогревали смолы втрое больше обычного, вдруг Иафет забыл предупредить. Это первое.

Второе… Надо переделать полки в отсеке для хранения продовольствия. По неопытности, не будучи корабелами, а всего лишь плотниками, они устроили хранилище в Ковчеге точно так же, как и дома, забыв о том, что Ковчегу предстоит качаться на волнах и качка эта может быть весьма сильной. Надо приладить к каждой полке высокие борта, чтобы припасы не сыпались вниз при наклоне Ковчега. Припасов и без того будет мало, надо беречь их как зеницу ока.

Третье… Надо переговорить с Эмзарой по поводу женитьбы Хама. Строительство ковчега перевалило за половину, времени остается мало. Хама надо женить сейчас.

Четвертое… Надо бы навестить корчмаря Узала и потолковать с ним по поводу убийства Ирада. Узал не из числа тех, с кем приятно беседовать, каждое слово его напитано ядом и желчью, но он держит корчму и постоялый двор, благодаря чему знает все новости – местные, столичные, северные, восточные, западные и южные. Он может знать, с кем встречалась у Трех родников Хоар, и еще много полезного может знать Узал. Если угостить Узала его же собственной брагой, то он становится словоохотлив… Нет, сначала надо навестить Узала, а потом уже разговаривать с Эмзарой насчет женитьбы среднего сына. Вдруг Узал скажет нечто такое… И как это он раньше не подумал пойти к Узалу? Вот у кого надо было наводить справки вместо того, чтобы расспрашивать Хоар!

Не подумал, потому что Узал не из тех, кого лишний раз хочется вспоминать. Льстивость уживается в нем с грубостью, раболепие с высокомерием, злоязычие с притворным благочестием. А еще Узал жаден и, как говорят, нечист на руку – может спокойно, без зазрения совести, обокрасть постояльца, пока тот спит. Говорят еще, что прямо из корчмы Узала можно попасть в подземелье, где в уединенных кельях сластолюбцы предаются всем мыслимым и немыслимым порокам. Не тот человек, Узал, с которым хочется заговорить лишний раз, но чего только не сделаешь ради истины и ради мира в семье.

«Нет, не пойду я к Узалу, – решил Ной, прислушавшись к голосу сердца, которое говорило: «Не узнаешь ты от него ничего, только потратишь зря время и уронишь свое достоинство, общаясь с недостойным и заискивая перед ним».

Пятое… Надо сказать женщинам, чтобы занялись сушкой плодов. Сушеные плоды лучше хранятся и занимают меньше места, а насыщаешься ими быстро. Пусть сушат не только смоквы, финики и абрикосы, но и все остальные плоды пусть сушат, мелкие – целиком, а крупные пусть нарезают на части. Сушеные плоды, вяленое мясо и мука – вот что надо взять с собой. Может, не удастся ни разу за все плавание развести огонь в ковчеге, хоть и будет там медная жаровня и немного обрезков дерева, что останутся от строительства, так можно обойтись и без огня. Сушеные плоды с вяленым мясом хороши сами по себе, а из муки, если развести ее водой, получается сытная похлебка. Надо не забыть и о питании для живности, которую придется взять с собой… Столько дум, столько всего надо предусмотреть…

О шестом, седьмом, восьмом и девятом делах Ной подумать не успел, потому что услышал голос Эмзары, созывающей домочадцев завтракать.

По этому призыву можно было судить о том, в каком расположении духа проснулась Эмзара – хорошем, дурном или еще непонятно в каком. Если настроение было хорошим, Эмзара кричала: «Завтрак готов! Идите завтракать!». Если настроение было плохим, она кричала иначе: «Сколько вас ждать?! Солнце уже взошло!». В случае, когда с настроением было еще неясно, все слышали: «Я вас подожду, а еда ждать не станет!».

Сегодня Эмзара кричала: «Завтрак готов! Идите завтракать!». Значит – спала хорошо и видела приятные сны. Или же не видела никаких, главное, чтобы не снилось неприятное, такое, как только что снилось Ною.

«Господи, – взмолился Ной, стоя на коленях в своей молельне. – Зачем Ты посылаешь мне эти видения? Ужели недостаточно с меня лицезреть потоп однажды, что Ты заставляешь смотреть на него много раз? Или в том скрыт замысел Твой, который мне не дано постигнуть? Господи! Я – раб Твой и сделаю все, что Ты велишь мне сделать! Но каждый должен нести тяжесть по силам его! Сними с меня груз сомнений моих, Господи! Я поступлю по правде Твоей, но я должен знать, как мне поступить! Скажи мне, Господи! Вразуми меня, ибо скуден ум мой!»

Завтрак, как обычно, начался без Хама. Ной прочел благословение над пищей – финиками, сочными стеблями травы кулев и лепешками, все сели и начали есть. Ели скоро, но не жадно, непременно оставляя последний плод или последний кусок лепешки на столе. Не брать последнего, а предложить его другому – проявление вежливости. Когда все расходились, оставшееся съедала Эмзара, притворно ворча при этом: «Столько мужчин, и ни у одного не нашлось сил доесть подчистую». Иногда последнее доедал Хам, если успевал к окончанию завтрака. Очень часто не успевал и тогда голодал до обеда, во время которого ел за двоих. «Братец Хам, что верблюд, – шутил Сим, когда был в хорошем расположении духа. – Поест один раз, как следует, и может, не подкрепляясь более, пересечь пустыню Нав!».

Хам появился в середине завтрака. Поприветствовал всех и сел на свое место, по левую руку от Сима. Выглядел он выспавшимся и свежим. По мокрым волосам сына Ной догадался о том, что тот обливался водой у колодца. Хам любил поливать себя холодной водой, а вот Иафет даже лицо умывал только теплой, предварительно нагревшейся на солнце, говоря, что от холодной воды у него сводит скулы.

Отец наблюдал за сыном, пытаясь понять, о чем он думает.

Сын наблюдал за отцом, пытаясь понять, о чем он думает.

Когда их взгляды встречались, на губах у обоих появлялась улыбка.

«Человек, который так улыбается, не способен на убийство», – убеждал себя Ной.

«Отец смягчился, – радовался втайне Хам, – ему больше нет дела до Ирада и Хоар».

«Оба насторожены, – с горечью отметила наблюдавшая за ними Эмзара. – Нехорошо…»

Выходя утром из дома, Ной имел обыкновение смотреть на солнце, словно приветствуя его. Никаких приветствий он не произносил, но взглянуть на солнце и тут же зажмурить глаза – стало чем-то вроде ритуала. Сегодня солнце светило не так ярко, как обычно, словно было затянуто какой-то полупрозрачной пеленой. «Странное облако, – подумал Ной. – К добру ли?».

Сердце участило свое биение. Ною стало тревожно.

«Не о чем беспокоиться мне, когда Господь мой со мной», – сказал про себя он и поспешил к Ковчегу, не желая задерживать ни себя, ни остальных. Если шли куда-то вместе, то никто: ни сыновья, ни невестки, ни Эмзара – не обгоняли Ноя, демонстрируя тем самым свое уважение к нему и подчеркивая его первенство. Сам Ной никогда не требовал и не ожидал от домочадцев такого, то был их почин.

Работа нынче спорилась на удивление легко. Она вообще с каждым днем становилась легче. Силам положено убывать, если работать изо дня в день от рассвета до заката, и даже сверх того и работать усердно, не покладая рук своих. Но сил у всех строителей Ковчега прибавлялось с каждым днем. Вдобавок навыки, оттачиваясь, достигали совершенства, и работники, работая бок о бок, приноровлялись друг к другу. Достаточно было одному поднять руку, и другой уже спешил к нему с доской. Если кто поворачивал голову, оглядываясь на остальных, то тут же получал требуемую помощь. Если в самом начале строительства Ковчега на лугу было шумно от голосов, то теперь слова почти не произносились, шумели только инструменты – стучали топоры, визжали пилы, да шелестели рубанки. Иафет, которому надоело то и дело точить инструмент (по традиции заточкой ведают младшие), придумал невиданное. Проделал в центре круглого и плоского точильного камня отверстие, просунул туда гладко оструганную круглую палку, установил палку концами на две рогатины, соединенные перекладинами, а внизу установил еще одну такую же палку с деревянным колесом на ней и поперечной досочкой посередине. От колеса к утолщению на верхней палке шел туго натянутый кожаный ремешок. Сим, увидев такое диво, спрашивал о назначении его, но Иафет только качал головой, давая понять, что откроет все в положенное время. Вечером, закончив работу, он разложил справа от дива топоры, ножи и рубанки со стамесками, пододвинул чурбан, уселся на него, взял в руки топор, поставил правую ногу на дощечку и начал качать ее. Колесо завертелось, вращение передалось наверх… Вот Иафет поднес к быстро-быстро крутящемуся камню лезвие топора, раздался тонкий пронзительный визг и брызнули вперед искры. Одно плавное движение, поворот лезвия, еще одно движение и топор был наточен. Иафет закатал рукав на левой руке и, взяв топор за обух, а не за топорище, сбрил им, словно бритвой несколько волосков с руки, показав тем самым остроту заточки. Переложив топор влево, он перешел к следующему и очень скоро наточил все инструменты. Вручную за это время два-три топора бы успел наточить. Сим тут же потребовал:

– Научи и меня, Иафет, как пользоваться этой штукой!

– Что-то раньше ты не интересовался заточкой, – заметил Иафет, но пообещал, что завтра Сим будет точить затупившийся инструмент под его присмотром.

Ной дивился великому уму младшего сына и думал про себя: «Вот было бы в Хаме наполовину от Сима и наполовину от Иафета». Но что толку так думать, когда в Хаме было наполовину от отца и наполовину от матери.

Незадолго до полудня (Шева уже ушла домой, чтобы помочь Эмзаре принести обед) со стороны большой дороги послышался шум.

– Музыка? – удивился Иафет, обладавший тонким слухом. – Кому это понадобилось в полдень играть на свирели? Или сегодня торжество?

– Никакого торжества сегодня нет, – ответил Хам, по-собачьи поводя носом. – Но пахнет жареным мясом.

Остроглазый Сим выбрал дерево повыше и покрепче, отер ладони об рубаху и проворно, словно кошка, залез на него.

– Вижу толпу, – начал рассказывать он, – много всадников, огромную повозку. Не иначе как…

– Правитель Явал? – не поверил Ной.

– Он самый, – подтвердил Сим и, понизив голос, добавил. – Провалиться бы ему трижды!

– Достаточно и одного раза, – отозвалась рассудительная Сана.

«Этот приезд неспроста, – подумал Ной. – С какой стати? Какая нужда Явалу приезжать сюда? Неужели хочет посмотреть на ковчег?»

Удивляясь, возобновили работу. Прошло немного времени (Эмзара и Шева еще не принесли обед), как прибежал запыхавшийся стражник Хегам.

– Оденьтесь в нарядное и готовьтесь встретить правителя нашего… Ик! Да живет и правит он вечно!.. Ик!

Сана подала Хегаму воды. Он выпил, перестал икать, поблагодарил и убежал обратно. Хегам так торопился, что не только не стал глазеть на Ковчег, но и не стал клянчить подарка за «хорошую» весть, что было совершенно не в его обычае.

Ной переглянулся с сыновьями и сказал:

– Продолжим работу, пока нам никто не мешает. Переодеваться в праздничные одежды никто не стал.

Принесенный обед – куриное мясо, разваренное с пшеницей, – съели быстро и хотели вернуться к своим делам, но тут прискакал на коне староста Сех в сопровождении двух всадников из свиты Я вала. Судя по трезубцам, которые они держали, всадники были сотниками, а не простыми воинами. И без того спесивый Сех от такого почетного сопровождения раздулся настолько, что, казалось, вот-вот готовился лопнуть.

– Эй, вы! – заорал Сех, не слезая с коня, что было намеренным оскорблением Ною – вот, даже спешиваться ради тебя не стану. – Вас что, не предупредили о прибытии правителя нашего Явала, да живет и правит он вечно?!

– Предупредили, – коротко и негромко ответил Ной, не приветствуя грубияна и его «свиту».

– Тогда почему вы не одеты подобающим образом?! – Сех поднял коня на дыбы, показывая, насколько он разгневан. – И где ковры, на которых будут стоять высокие гости?!

– Нагота наша прикрыта и одеяния наши опрятны – чего же боле? – вопросом на вопрос ответил Ной.

Правителю нельзя было задавать вопросов, и все слуги его распространяли этот обычай на себя. Сех покраснел, но спесивость его уменьшилась и величие потускнело.

– А что до ковров – то нет у меня лишних, – твердо сказал Ной. – Если есть у тебя, то распорядись – пусть принесут.

Правая рука Сеха с зажатой в ней плетью дрогнула. Сим, заметив это движение, как бы невзначай положил правую руку на топорище. В детстве Сим, подобно многим мальчишкам, развлекался метанием ножей и настолько увлекся этой забавой, что научился метать и топоры. Да как научился! Клал на колоду для рубки дров плод смоквы, отступал на сорок шагов и бросал топор так, что тот не просто попадал в плод, а делил его на две равные половины. Если бы Сех дерзнул замахнуться на Ноя плетью, то не успел бы осуществить свое подлое намерение. До Сеха от Сима было много ближе, чем сорок шагов, да и голова у старосты была много больше смоквы – не промахнуться.

Сех проявил грубость и получил по заслугам. Его и его спутников оставили без приветствия, ему задали вопрос, ему отдали приказание. «Распорядись – пусть принесут», – сказал Ной, будто бы он был сам правитель.

Сех не рискнул поднять плеть. Взгляды у Ноя и его сыновей были суровыми и недружелюбными, в них не было ни капли испуга. Свяжешься с такими – сам пожалеешь. К тому же непонятно, что на уме у правителя. Известно только, что правитель не расположен к Ною, но вдруг он переменился к нему?

«Дождемся сперва урожая», – подумал Сех и молча развернул коня. Перед тем как хлестнуть его плетью, он смачно сплюнул наземь, выказывая свое презрение к Ною и его семейству. Ной покачал головой и сказал:

– Хам и Иафет пусть соберут все инструменты и унесут. В присутствии правителя лучше не иметь под рукой ничего острого, чтобы не обвинили в покушении на его жизнь. Женщины пусть идут в дом.

Затем Ной сел на скамью под навесом, туда, где сидел он, когда обедал, и жестом пригласил Сима сесть рядом.

– Сим, никогда не спеши хвататься за топор в присутствии кого-то из облеченных властью, – сказал Ной сыну. – Уже за одно это тебя могут убить!

– Но он же хотел ударить тебя, отец! – воскликнул сын.

– Но ведь не ударил, – мягко возразил Ной. – А ты уже схватился за топор. Воины, заметив это, тут же перехватили свои трезубцы поудобнее, готовясь метнуть их в тебя. Ну и даже если бы ударил, то что тогда? Это бы осталось на его совести.

– У змеи нет крыльев, – проворчал Сим, – а у таких, как Сех, нет совести. Их совесть в подлости, их достоинство в унижении других, их…

– Скоро их всех не будет, – напомнил Ной и продолжил. – Давай помолчим, пока тихо и нет никого.

Сим понял, что отцу надо собраться с мыслями, и умолк.

Первые всадники из свиты Явала влетели на луг галопом. Осадили коней, подняв их на дыбы, выстроились полукругом перед Ковчегом и замерли. Всадники с любопытством рассматривали Ковчег, пусть и недостроенный, но все равно величественный. Время от времени кто-то из них на мгновение переводил взгляд на Ноя и его сыновей, вышедших навстречу незваным гостям и стоявших между всадниками и Ковчегом.

Кожаные шлемы и кожаные доспехи всадников были обильно присыпаны пылью. «Выехали на рассвете и скакали быстро, – подумал Ной. – Что за нужда у правителя до нас? Лучше бы он про нас и не вспоминал бы».

Нужда была простой – Я валу давно хотелось своими глазами взглянуть на Ковчег, о котором было столько разговоров. Удерживало одно – много чести будет этому Ною, если сам правитель приедет к нему. Проснувшись сегодня утром, Явал понял, что больше не в силах сдерживать свое любопытство, и приказал готовиться к выезду. Мысль о том, что, поддавшись любопытству, он все-таки роняет свое великое достоинство правителя, свербела внутри, и оттого Явал пребывал не просто в плохом, а в сквернейшем расположении духа.

За первыми всадниками выстроился еще один ряд, затем на луг, сопровождаемая шестью воинами исполинского роста на слоноподобных конях, въехала ослепительно сияющая в лучах солнца повозка правителя. Повозка была деревянной, из предосторожности поверх дерева крытой медными листами. Стрела с железным наконечником, пущенная сильной рукой из тугого лука, может пробить дерево, но не медь. Помимо безопасности медные листы добавляли величия – надраенная медь своим сиянием напоминала всем о том, что на земле есть свое солнце – правитель Явал.

Церемониал встречи Явала требовал расстилки ковров перед повозкой, потому что нога правителя не должна ступать на голую землю или на траву. Особо угодливые коленопреклоненно сгибались перед повозкой, подставляя правителю свои спины вместо ступеньки. Ной и сыновья его ограничились поклонами, точно такими же, какими любой хозяин встречает гостя. Явал от такого приема вознегодовал еще больше и выразил свой гнев тем, что не стал выходить из повозки и говорил с Ноем не напрямую, а через глашатая, подобно тому, как говорил с преступниками и теми, кто как-то перед ним провинился. Считалось, что только лучшие из числа подданных могут удостоиться внимания правителя и чести вести с ним беседу.

По приказу Явала вплотную к его повозке подъехал всадник в ярко-желтой одежде глашатая. Явал говорил, а глашатай кричал сказанное им Ною и повторял сказанное Ноем для правителя.

Староста Сех сидел на коне позади повозки, среди придворных, сопровождавших Явала в поездке. Печаль Сеха была велика – он боялся, что правитель может распространить свой гнев и на него. Справедливость была чужда Явалу, и все это знали.

Приблизиться Явал Ною не приказал. У правителя было правило – не приближать к себе непокорных или тех, в чьей покорности он сомневался. Так и разговаривали они, через ряды всадников, не видя друг друга.

– «Что ты строишь?» – спрашивает правитель Явал! – громко выкрикнул глашатай.

– Я строю Ковчег! – привычно ответил Ной.

– «Зачем ты его строишь на суше?» – спрашивает правитель Явал!

– Чтобы войти в него и жить там!

– «Тебе мало дома твоего?» – спрашивает правитель Явал!

– Есть свое время у дома и есть свое время Ковчега!

– «Ты не лжешь?» – спрашивает правитель Явал!

– Я никогда не лгу!

– «Кто надоумил тебя строить ковчег?» – спрашивает правитель Явал!

– Господь наш повелел мне сделать это. Ненадолго воцарилось молчание.

– «Ты похож на безумца» – говорит правитель Явал!

– Я не могу судить об этом. Со стороны виднее.

– «Почему ты столь дерзок? Разве у тебя две жизни?» – спрашивает правитель Явал!

– Я не сказал ни одного дерзкого слова! – возразил Ной. – А жизней у меня столько, сколько даст Господь.

– «Сколько у тебя жизней, очень легко проверить», – говорит правитель Явал!

– Жизнь моя в руке Божьей! – ответил Ной, повышая голос до громкого крика.

Вот это уже была дерзость из дерзостей, прямое напоминание, что над правителем есть Бог. По неподвижно стоявшей свите словно волна пробежала – кто-то переглянулся с соседом, кто-то зашевелил губами. Правитель нахмурился и в гневе начал раздувать щеки, отчего казалось, что борода его ожила.

– «Жизнь твоя в моих руках, но сегодня я милостив и не расположен карать», – говорит правитель Явал!

Полагалось пасть ниц и благодарить милостивого правителя, но Ной воздержался от этого и от ответа тоже воздержался. «Сегодня я милостив» в устах Я вала или от его имени звучало странно. Вряд ли в жизни правителя был хоть один день, когда он на самом деле был милостив и никого не карал. Говорили, что в столице, у восточных ворот дворца Я вала, ежедневно появляется чья-то свеже-отрубленная голова, а подчас и несколько сразу. О битых кнутами или палками и говорить нечего, тех считают десятками. Милостив Явал, так милостив, что не знают люди, как спастись от его милости, да не коснется она никого!

– «Ты проглотил язык?!» – спрашивает правитель Явал!

– Нет, язык мой при мне.

– Тогда почему не отвечаешь?! – Глашатай умолк, но тут же испуганно добавил: – Спрашивает правитель Явал!

– Мне нечего ответить, – сказал Ной.

Спустя несколько мгновений цепи всадников разомкнулись, пропуская вперед троих – старосту Сеха и двух незнакомых Ною стражников. Сех предпочитал набирать стражников из числа пришлых людей, считая, что они, не имея никаких связей с жителями и обязательств перед ними, станут лучше нести свою службу.

Рядом с воинами правителя стражники, одетые кто во что горазд и не имевшие ни лат, ни выправки, выглядели жалко. Сознавая это, они держались надменней своего начальника Сеха, пытаясь прикрыть надменностью собственное ничтожество.

– Правитель Явал, да живет и правит он вечно, мудрейший и справедливейший, повелел бросить вас в темницу, где вы будете ожидать решения своей участи! – объявил Сех и в глазах его сверкнуло торжество.

– Храните спокойствие, дети мои, – поспешил сказать Ной, опасаясь, что кто-то из сыновей его может проявить неблагоразумие. – Господь с нами.

Один из стражников спешился и отвязал от седла моток веревки. Ной, подавая пример сыновьям, протянул сложенные вместе руки вперед. Стражник туго связал их и перешел к Хаму. Веревка не только врезалась в руки, но и немилосердно кололась, вызывая зуд, но Ной нашел в себе силы улыбаться. Глядя на него, выдавил из себя улыбку и Иафет. Сим нахмурился, а Хаму, казалось, было все равно, потому что лицо его выражало безразличие.

– Безгранична мудрость правителя Явала! Велика его власть! Он справедлив и карает по заслугам! – надрывался Сех, гарцуя на своем коне и то и дело оглядываясь назад – слышат ли все, как он славит правителя, видят ли, как он исполняет его волю?

Но никому не было ровным счетом никакого дела до Сеха. Повозка правителя разворачивалась и всадники, развернув коней, окружали ее кольцом. Явал увидел Ковчег, Я вал велел взять под стражу его строителей, Явал мог возвращаться в свой дворец.

– Бросьте их в яму и сторожите как должно! – распорядился Сех и поскакал вслед за правителем.

Без начальника стражники почувствовали себя свободнее – в движениях их появилась нарочитая ленца, а на лицах – кривые усмешки. Тот, что вязал Ноя с сыновьями, прикрепил свободный конец веревки к седлу, забрался на коня, но ехать не спешил – ждал, пока уедет вперед правитель. Другой, постарше и погрузнее телом, наоборот, спешился и, таща коня за собой в поводу, подошел к Ковчегу. Потрогал рукой, ковырнул ногтем, постучал и одобрил:

– Хорошая работа!

– Работа, может, и хорошая, только никому не нужная, – сказал его напарник, переводя взгляд с Ковчега на Ноя и обратно. – Колес у него нет, по земле он не поедет, а если бы и были, то такую громаду даже сорок лошадей с места не стронут. Кому он нужен?

– Кому-то нужен, если строят, – рассудительно ответил тот, что стоял у Ковчега. – Гляди-ка, Евог, а это ведь гофер! Такой Ковчег – на века!

– Кому нужна вещь, которая переживет его самого? – Евог посмотрел на Ноя. – Скажи, зачем ты строишь Ковчег?

– Чтобы войти в него и жить там! – ответил Ной. Стражники переглянулись и дружно рассмеялись.

– Запомните этот смех, дети мои, – негромко сказал Ной сыновьям. – Запомните и никогда не вступайте в спор с теми, кто глупее вас, ничего им не объясняйте и ничего им не доказывайте. Ответом будут насмешки и оскорбления. Не открывайте святынь псам и не бросайте драгоценных зерен мудрости перед нечистыми свиньями!

Стражники оказались не злыми – пустили своих лошадей шагом, а не рысью, чтобы не мучить попусту арестованных, которые шли пешком.

– Кто расскажет матери о том, что случилось с нами? – вслух подумал Хам.

– Вон они стоят, – прошептал Сим и повел глазами в сторону ближайшего дерева. – Не смотрите туда, чтобы их не увидели эти псы и не связали бы заодно с нами.

– Хотел бы я знать, в чем наша вина?! – проворчал Хам, демонстративно отворачиваясь в другую сторону. – Люди строят Ковчег из честно купленного дерева на своей земле, и их за это бросают в яму?

– Наверное, правитель счел, что я был с ним дерзок, – ответил Ной.

– А если бы ты вел себя иначе, то мы могли бы избежать такой участи? – недоверчиво спросил Иафет. – Повозка правителя еще не успела остановиться, а оттуда уже веяло злом. Я ощутил это. Как холодным ветром повеяло. Если бы даже ты простерся ниц перед правителем, нас бы все равно сейчас вели связанными. Предопределенное неизбежно.

– Пасть ниц можно перед Господом или перед справедливым правителем, устами которого говорит Господь, но не перед Явалом, – сказал Ной. – Он того не заслуживает.

– Но Ковчег заслуживает того, чтобы быть достроенным, – сказал Хам.

– Я понял тебя, сын, – кивнул Ной. – Ты намекаешь на то, что ради великой цели можно поступиться малым, но если сегодня преклоняться перед неправедным правителем, то завтра уже не войти в Ковчег. Малое, чем можно поступиться, так это тем, что мы сейчас позволили связать тебя и идем за стражниками, хотя с ними с обоими мог бы справиться Сим. Вот это малое, а преклонение перед Явалом – великий грех, ибо ставит он тебя рядом с ним, пусть ниже, поскольку так поставил ты, но рядом! Рядом!

– Но зачем мы подчинились им?! – воскликнул Хам, забыв, что надлежит говорить тихо. – Если…

– Замолчите, а то получите у меня! – пригрозил Евог и в подтверждение своей угрозы потряс в воздухе плетью.

– Молчите и не отвечайте ничего! – прошептал Ной. – Поговорим потом.

Яма, в которой содержались узники, находилась недалеко от большого дома Сеха, в котором он жил и в котором же исполнял свои обязанности. Семь локтей в длину, семь локтей в ширину и десять локтей в высоту насчитывала эта яма. Стены ее всегда были мокрыми, а на дне стояла вода, когда по щиколотку, а когда и по колено. Точнее, то была не вода, а зловонная жижа, поскольку нужду узники справляли здесь же и никто за ними не убирал. Сверху яма была закрыта железной решеткой, которую могли поднять два человека. Решетка запиралась на замок, ключ от которого хранился у старосты. Она поднималась только для того, чтобы выпустить или впустить кого-то. Бурдюк с питьевой водой, который стражники раз в день спускали в яму, был небольшим и свободно проходил между прутьев. Ломти черствых лепешек (другой пищи узникам не полагалось) стражники тоже просовывали между прутьев и бросали, не сильно заботясь о том, попадет скудная пища в протянутые руки или упадет мимо них. Сильно оголодавшие узники ели и то, что упало. Поднимали, кое-как обтирали и ели, потешая тем самым караулившего их стражника. Для того чтобы зловоние, исходившее от ямы, не оскорбляло обоняние старосты, между ямой и его домом были насажены благоухающие кусты розы, образующие нечто вроде ограды.

Стражники и у ямы проявили нечто вроде доброты – не столкнули узников вниз, а позволили им спуститься спокойно. Первым спрыгнул в яму Сим. Выругался, фыркнул и помог сначала спуститься отцу, а затем Иафету с Хамом. Сегодня Ной с сыновьями были единственными узниками.

Заперев решетку, Евог пошел к старосте, чтобы отнести ему ключ, а второй стражник остался стеречь узников.

– Никогда не думал, что окажусь здесь, – проворчал Иафет, морщась от отвращения. – Здесь даже стоять противно, не говоря о том, чтобы сесть в эту грязь!

– Привались к стене – и стой, – посоветовал Сим. – Так можно стоять долго.

– И спать так можно, – добавил Хам.

– Ты, брат, можешь спать даже на ходу! – поддел его Сим, и оба они рассмеялись.

Иафет не присоединился к ним, но перестал морщиться.

Ной порадовался про себя тому, что сыновья его не унывают, а вслух сказал:

– Я не ответил на вопрос Хама пока мы шли. Отвечу сейчас. Мы не стали сопротивляться, потому что нет в том ни смысла, ни нужды. Смысла нет, потому что, окажи мы сопротивление двоим стражникам, к ним на помощь сразу набежало бы еще десять или двадцать и нас все равно бы связали, только относились бы к нам хуже, чем сейчас. А нужды нет, потому что Господь наш с нами. Уповайте на Того, который сказал: «Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Все, кто живет на земле, погибнут. Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…». Уповайте и не сомневайтесь! У тех, кто притесняет нас, свой удел, у нас же свой. Так судил Господь, обещавший нам свое покровительство. И мы должны показать Ему, что мы достойны милости Его. Давайте помолимся, дети мои, ибо сейчас самое время молиться!

«Они и впрямь безумны», – подумал стражник, наблюдая за тем, как узники поднимают сложенные вместе ладони и устремляют свои взоры вверх. За все время службы стражнику не доводилось видеть, чтобы кто-то из узников молился, да еще и сразу же после того, как был водворен в яму.

Не только узники, оказывавшиеся в яме, никто не молился из тех, кого знал стражник. Люди забыли Творца, и им казалось, что они не нуждаются в Нем. А некоторые, такие, например, как староста Сех, говорили, не смущаясь: «Поклоняясь правителю нашему, я получаю от него разные блага, поклоняясь же Богу, не получаю ничего. Так зачем же поклоняться Богу?»

Глава 13

Видение Агуны

Гадание на дыме было любимым гаданием правителя. Ему нравился запах сушеных трав, которые жгла Агуна, и нравилось всматриваться в причудливые извивы дымовых струй, находить в них какие-то знакомые очертания.

– Я вижу то-то и то-то! – говорил Явал.

Агуна, улыбаясь про себя, толковала увиденное правителем. Само гадание было всего лишь поводом к тому, чтобы преподнести правителю то, что ей хотелось преподнести ему. Не придешь и не скажешь: «О, правитель наш, сделай так-то и так-то, потому что мне от этого будет такая-то выгода». Такое можно сказать лишь однажды. Сказать и сразу же после этого лишиться головы. Агуна дорожила своей головой, своей умной головой, своей красивой головой, своей единственной головой и не собиралась ее лишаться. Вот и приходилось дурачить правителя, вглядываясь в едкий дым, нещадно щипавший глаза. Впрочем, и от этого была своя польза, потому что слезы, выступавшие на глазах Агуны, Явал считал доказательством истинности ее слов. Он часто повторял: «Я верю только слезам! Их не подделать!».

Услышав, что рассказывали во дворце о поездке Я вала к Ковчегу, Агуна вдруг догадалась, что и зачем строит Ной. Любой бы из обладающих умом мог бы догадаться, но что поделать, если во дворце из умных только Агуна.

Ной с сыновьями строит Ковчег на суше?

Строит на совесть, все говорят, что, несмотря на свою незаконченность, Ковчег выглядит впечатляюще?

И рядом нет воды, подходящей для такого Ковчега?

И колес на нем нет, чтобы ехать по суше?

А Ной с сыновьями строят его, не жалея ни сил, ни времени, ни денег?

Прежде, чем объявлять его безумцем, нужно подумать – для чего может сгодиться Ковчег, который строят на суше? В каком море ему предстоит плавать? Что так вот, сразу, не испытав никаких потрясений, четверо взрослых мужчин потеряли разум? И их женщины тоже? Странно все это…

Если Ковчегу не суждено плавать по воде и ездить по суше, то он может плавать по воздуху! Ной строит летучий корабль! Ох, и хитер же он! Думает, что обманул всех, притворяясь простаком!

Летучий корабль заключал в себе тайну, и тайна та сулила огромные возможности тому, кто сумеет проникнуть в нее. Будь у Агуны возможность, она бы завладела летучим кораблем одна, без правителя, но такой возможности не было. Так часто случается, когда ум у одного, а сила, власть – у другого. Приходится терпеть.

«Ничего, – утешала себя Агуна. – Явал все равно не сможет проникнуть в тайну корабля. Он только устранит преграды с моего пути!».

Правитель Явал был глуп, но хитер и чутье имел звериное, иначе бы недолго он пробыл правителем. Те, кто замышлял недоброе против него, быстро оказывались в руках палача. Перед тем как предстать перед Явалом, Агуна старательно изгоняла из головы все лишние помыслы, чтобы случайно не выдать себя взглядом или словом.

Нельзя было прийти и сказать правителю: «О, правитель мой! Ты не догадался, а я догадалась, что Ной строит летучий корабль!» Но вот увидеть в дыму, как постройка Ноя поднимается вверх и улетает – это можно. В гадании правителю можно открыть все, что угодно, не боясь его гнева. Духи говорят, а Агуна всего лишь передает сказанное ими так, чтобы было понятно правителю.

Вглядевшись в дым попристальнее, Агуна притворно ойкнула, выражая свое удивление и воскликнула:

– Что это?! Быть такого не может!

Сосчитала в уме до семи, давая разгореться любопытству Явала и продолжила.

– Летучий корабль! Вот, что Ной называет Ковчегом! Он и домочадцы его заходят, и корабль поднимается в воздух! Вот он уже так высоко, что до солнца ему ближе, чем до земли! Вот он улетает!

– Куда улетает? – спросил Явал, удивлению которого не было предела.

– На восток! – ответила Агуна. – На восток летит корабль… Очень быстро летит…

Сказав, что хотела, Агуна накрыла жаровню с тлеющими травами медной крышкой и встала напротив правителя, ожидая, что он ей скажет. Явал вертел головой, цокал языком и хлопал себя ладонями по ляжкам – удивлялся. Потом он застыл ненадолго, не иначе как обдумывал, какая польза может быть от летучего корабля. Посветлев лицом (много, очень много пользы можно извлечь из такого чуда), Явал спросил:

– Это и вправду был летучий корабль?

– Я видела его так явственно, как вижу нашего правителя, – с поклоном ответила Агуна.

– А я также явственно видел его лежащим на земле! – сварливо сказал Явал. – И сделан он не из пуха, чтобы парить в воздухе, а из тяжелого дерева. Как он может взлететь? Или Ной приделал к нему крылья?

– Крыльев я не видела, – ответила Агуна, которая на самом деле ничего не увидела в дыму, кроме дыма. – Но летучий корабль не птица, чтобы летать при помощи крыльев. Нужно заклинание или амулет. Ной достроит корабль, скажет заклинание или же войдет в него с амулетом в руках и улетит.

– Зачем ему такой корабль? – спросил Явал. – Куда он хочет улететь?

– Если судить по тому, что я увидела, Ной полетит на восток, а зачем – мне неведомо, о, правитель! Дым показывает ровно столько, сколько считает нужным. Возможно, во время следующего гадания…

– Что он может получить от этого корабля?! – начал размышлять Явал. – Может возить на нем торговые грузы и иметь великую выгоду, ведь не надо тратиться на корм животным, плату караванщикам, и можно оборачиваться быстро, пролетая над реками и горами… А еще он может завоевать какую-то местность, пролетая над ней и осыпая воинов стрелами из-под облаков…

– А еще может спуститься и сказать – вот я, живой бог, спустился к вам, поклоняйтесь же мне! – добавила Агуна, думая о том, что ей бы только завладеть летучим кораблем Ноя, а там…

Только бы завладеть. Она завладеет и улетит, куда ей вздумается, оставив правителя в дураках. Хорошо бы еще и из казны его прихватить ценностей, Явал от этого не обеднеет, а если и обеднеет, то ей-то что до того!

«Агуна поможет мне узнать тайну управления летучим кораблем, – думал в это время Явал, прищуривая глубоко посаженные глаза свои так, что они превратились в узкие щелочки. – А потом я сразу же избавлюсь от нее, чтобы тайна эта великая была ведома только мне! Прикажу распотрошить ей чрево и погрею в нем свои ноги, так я смогу забрать себе ее силу провидения!»

Две змеи кругами ползали друг возле друга, не ведая о том, что деяния их уже взвешены, срок исчислен, конец предопределен и суждено им окончить свое существование в один день.

– Я прикажу пытать Ноя! – на грудь снова легла тяжесть, но Явал, охваченный предвкушением обладания чудесным кораблем, смог преодолеть ее. – Я выбью из него тайну, если он не поведает мне ее добровольно! А потом…

Чья-то холодная рука взяла Я вала за сердце и крепко сжала. Явал охнул и предпочел не только не договаривать, но и не додумывать того, что будет потом…

– Палачи правителя искусны в своем ремесле, но, побывав в их руках, Ной не сможет достроить летучий корабль, – сказала Агуна, кланяясь правителю и замирая в согбенном положении, дабы унижением смягчить дерзость свою.

– Ты говоришь истину, – хохотнул Явал, подбиравший себе в палачи самых бессердечных из числа свирепых. – Палачи развязывают языки и причиняют увечья, таково их ремесло. Пусть Ной достроит свой летучий корабль, а я прикажу следить за ним и еще прикажу, чтобы его схватили, когда корабль будет готов, но не раньше… Лучше бы, чтобы у него был амулет, а не заклинание. Амулетом проще завладеть… Нет, именно потому лучше, чтобы это было заклинание… Я встану у корабля и велю привести Ноя и всех домочадцев его. Если Ной не скажет заклинания добровольно, я велю отрубить голову его старшему сыну, если он будет продолжать запираться, то лишится головы средний сын. Сыновей у Ноя трое, он не допустит, чтобы погибли все! Да, именно так я и поступлю. А Ноя возьму с собой в корабль и сброшу с высоты вниз где-нибудь в безлюдном месте, чтобы не осталось ни могилы его, ни памяти о нем. Все будут говорить: «Мудрейший из мудрых Я вал, повелитель подлунного мира, построил летучий корабль». Будут удивляться чуду и восхищаться моей мудростью!

– Именно так, повелитель! – подтвердила Агуна и, наконец-то, позволила себе распрямить затекшую спину.

– Власть моя станет безграничной… – мечтал вслух Явал. – Куда не смогут дойти мои воины, туда долетят они, чтобы утвердить мою власть!

«Увидела кошка мышь и начала уже облизываться, но спустился с неба коршун и схватил мышь под носом у кошки, – ехидно подумала Агуна. – Мы еще посмотрим, кому достанется летучий корабль Ноя! Мы еще посмотрим, чьей мудростью будут восхищаться!»

Лицо Я вала расплылось в улыбке. То было очень редкое зрелище, которое мало кому доводилось видеть. Но очень скоро улыбка исчезла.

– Я же повелел бросить Ноя с сыновьями в яму и как раз собирался придумать для них наказание, достойное их дерзости! – вспомнил Явал. – Как мне отменить мое решение? Люди скажут: «Наш правитель выжил из ума, сегодня он велит бросить в яму, а завтра отпускает» – и перестанут бояться меня! «Сегодня наш правитель велит бросить в яму, а завтра велит отрубить голову» – вот как должны говорить подданные! Я в затруднении, Агуна!

– Кого интересует этот безумец, чтобы вспоминать о нем и интересоваться его судьбой, – пренебрежительно скривилась Агуна.

Явал уловил совет, скрытый в ее словах.

– Проявить милость к безумцу можно. Лишенные ума уже наказаны, незачем наказывать их повторно. Я так и скажу: «Дарую милость свою безумному Ною, пусть видят все, что Явал не только карает, но и милует»!

– Это еще больше расположит к правителю сердца подданных! – елейным голосом «восхитилась» Агуна. – Они скажут: «нет добра нигде, кроме как у правителя нашего, да живет он вечно и вечно правит нами»!

– Быть по сему! – решил Явал. – Иди и скажи, чтобы ко мне позвали писца и скорохода. Нечего этим лодырям отдыхать на моем содержании! Пусть завтра же продолжают работу!..

К зловонию привыкаешь быстро. Вот оно досаждает, да так, что невозможно вздохнуть полной грудью, а вот уже его нет – исчезло неизвестно куда. Воду стражник спускал дважды, хлеб принес не черствый, а свежий, да добавил к нему вяленой козлятины, ценной тем, что жевать ее надо долго, пока пожуешь – уже сыт. Еду стражник не швырял вниз, а завернул в какое-то тряпье, ветхое, но чистое, и спустил на веревке. Но когда Ною захотелось поблагодарить стражника и расспросить его о том, как его зовут, откуда он родом и знает ли он какое другое ремесло, кроме этого, стражник тут же посуровел и грубовато прикрикнул на Ноя, советуя замолчать. Ной огорчился – еще не совсем потерянный человек этот стражник, есть в нем проблески добра, но не желает он повернуться к добру еще больше.

Внизу на стене был выступ, на который можно было присесть, небольшой и не очень удобный, но достаточный для отдыха. Ной настаивал, чтобы сидеть всем по очереди, но сыновья наотрез отказались садиться, заявив, что если не будет сидеть он, отец их, то не сядет никто.

Когда Ной сел, Сим и Иафет встали по бокам от него, предохраняя его своими телами от падения, а Хам встал напротив и начал рассказывать разные интересные случаи из жизни, те, что видел сам, и те, о которых только слышал. Рассказывал Хам хорошо – менял голос, подражая тем, о ком шла речь, где надо хмурился, где надо – улыбался. Его рассказ был не столько рассказом, сколько представлением нескольких актеров. «Какой он искусный лицедей, – думал Ной, – как он владеет лицом и голосом, как искусно притворяется. Если закрыть глаза, то можно подумать, что слышишь нескольких людей, а не одного Хама… Такой человек, если захочет обмануть, то легко обманет. Ох, как же тяжко мне подозревать его…»

Вдруг захотелось, чтобы здесь не было бы Сима и Иафета. Оставшись наедине с Хамом здесь, в яме, в тяжелом положении, когда родственные связи значат особенно много, можно было бы надеяться на откровенность… «Довольно! – оборвал себя Ной. – Сколько можно уповать на откровенность того, кому веришь, но веришь не до конца, то есть – не веришь? Надо приложить силы к тому, чтобы узнать имя убийцы Ирада! Даже рыба в воде ненадолго, но оставляет след за собой. Не может быть так, чтобы убийца Ирада не оставил следов! Если сердцу не удается убедить разум, то пусть разум убеждает сердце!

Как только выйду отсюда, поговорю с Эмзарой, – решил Ной. – Попрошу ее помириться с Хоар для того, чтобы можно было через Эмзару узнавать то, что потребуется узнать. Хоар может не знать всего и не догадываться обо всем, но она – тот ключ, которым можно отпереть ларец, хранящий тайну убийства. Не было у несчастного Ирада человека ближе Хоар, и вряд ли были у него от жены какие-то тайны. Нет, решено – Эмзара должна помириться с Хоар! Обе они вспыльчивы, но отходчивы и сердца у них добрые. Эмзара, сама того не желая, могла проявить неуместную настойчивость, или же как-то еще досадить Хоар. Есть у Эмзары такое свойство – иногда она бывает резкой, не говорит, а словно камни бросает. Домочадцы привыкли к этому и не обижаются. Знают, что не со зла она так ведет себя и не оттого, что хочет показать свое превосходство, а просто таков характер. Но Хоар, с непривычки, могла подумать иначе… А то, может, самому поговорить с Хоар? Не наедине, конечно, чтобы не давать пищи ни подозрениям, ни слухам, а взять с собой Сима… Или лучше прийти с Эмзарой и сказать: «Женщины, да будет мир между вами!». Так, наверное, получится лучше всего».

Пребывание в яме не угнетало Ноя и не лишало его бодрости духа. Он знал, что оно будет недолгим и закончится тем, что и он, и сыновья его продолжат строить Ковчег. Иначе и быть не может, ведь сказал Господь: «С тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…». Раз сказал Он, так и будет, ибо нет воли, сильнее, чем воля Его. А яма – это ненадолго, яма – это напоминание о том, что в жизни надо быть готовым ко всему – и к хорошему, и к плохому. Высший промысел неисповедим, но всегда должно принимать его без ропота и сомнения.

«Или то – предостережение одному из нас?! – вдруг ужаснулся Ной. – Не всем, но одному говорит Господь: «опомнись и раскайся», а остальным троим должно быть рядом, чтобы поддержать грешника в его благих намерениях? Я сижу – и радуюсь тому, что сыновья мои стоят по бокам от меня. Мне хорошо от этого, но тому, кто готовится встать на трудный путь покаяния от поддержки родных, стократ лучше!».

Дождавшись, пока Хам закончит очередной рассказ, Ной сказал:

– Дети мои, Сим, Хам и Иафет! Яма, в которой мы находимся, есть напоминание свыше о том, что каждый из нас, вольно или невольно, творил дурное. Не правитель, который смешон в своем ничтожестве, хоть и тщится доказать обратное, отправил нас сюда. Нас отправил Всевышний, чтобы мы подумали о грехах своих, осознали их, покаялись и впредь уже не грешили! Мы не можем войти в Ковчег, не очистившись от грехов наших, ибо только раскаяние ведет к спасению. Так давайте же покаемся перед Господом нашим и друг перед другом! Я старше вас, и я начну первым…

– Отец! – перебил Ноя Иафет, и это было удивительнее удивительного, потому что никто не мог ожидать от Иафета, чтобы он перебил отца, когда тот говорит о важном. – Ты прав отец! Но я не готов каяться перед вами! Только перед Господом намерен я сделать это, но не перед кем-то из людей, пусть даже то будут отец мой и братья! Прости меня за это, отец, и за то, что встрял поперек твоего слова, тоже прости меня! И ты, Сим, прости меня! И ты, Хам, прости!

Сказав это, Иафет умолк, опустил голову и не смотрел ни на кого.

Ной от удивления лишился дара речи. С Симом и Хамом тоже произошло нечто подобное, потому что они не произнесли ни слова, только переводили взгляды с Ноя на Иафета и обратно. Ной еще мог ожидать подобного высказывания от Хама, но чтобы Иафет не захотел покаяться при отце и братьях! Иафет! Человек, у которого самым большим грехом было то, что другие и за грех не считали! Иафет! Сын, которого ставили в пример прочим! Что мог сделать Иафет такого, о чем нельзя рассказать самым близким людям? Забыл помолиться перед сном или спросонья повысил голос на жену свою, Шеву?

Смятение овладело Ноем, и не знал он, как поступить ему – настаивать ли на своем или согласиться с Иафетом. Лучше, наверное, уступить…

– Будь по-твоему, Иафет! – сказал Ной, когда язык снова начал повиноваться ему. – Покаемся перед Господом нашим! Прямо сейчас, не будем терять времени попусту, и так потеряли много!..

Повеление правителя отпустить Ноя и его сыновей удивило старосту Сеха. Никогда еще на его памяти правитель не смягчался по отношению к узникам. «Неужели правитель заразился безумием Ноя? – гадал Сех, глядя вслед удаляющемуся гонцу. – Не может быть – Ной стоял так далеко от повозки правителя! Но что тогда? И нет ли в этом какого-то ущерба для меня?».

Ущерб мог случиться – если сегодня Я вал решил выпустить Ноя, то почему бы завтра не сделать его старостой? На всякий случай, Сех лично явился освобождать узников и был вежлив и предупредителен с ними. Даже велел стражнику принести воды для омовения. Сандалии размокли в зловонной жиже, пропитавшись ее зловонием, и отвратительно хлюпали, поэтому Ной с сыновьями бросили их и пошли домой босиком.

Было очень приятно идти по прохладной, еще не нагретой солнцем, земле (освободили их рано утром) и дышать полной грудью.

– Как прекрасен Божий мир! – вырвалось у Иафета.

– Каким он станет? – добавил Сим.

– Без таких гнусных людей, как наш правитель и его прихвостни, мир станет только лучше! – сказал Хам и многозначительно посмотрел на отца, как будто искал поддержки.

– Никогда не радуйся ничьей гибели, сын мой, – сказал Ной.

– Я вижу, что ты в печали, отец, – сказал Сим. – Почему так? Когда стражники вели нас в эту мерзкую яму, ты не был печальным. Или ты притворялся, чтобы вселить в нас бодрость и укрепить дух наш?

– Я не умею притворяться, – ответил Ной, – ты же знаешь, Сим и все знают. Печаль моя – от дум моих, а не от стражников и не от ямы.

Всю ночь Ной просидел с закрытыми глазами, но не спал, а думал. Думал о том, что может скрывать Иафет, и о том, что может скрывать Хам, тоже думал. Случайно совпало ли так, что Иафет изменился с того самого дня, когда убили Ирада или же то не совпадение? А что, если Иафет причастен к убийству? Или он мог видеть, как Хам убил Ирада?

«Что за дурные мысли! – сердился на себя Ной. – Разве можно так думать? Плохой я отец, плохой, раз думаю так о сыновьях моих!»

Придя домой, они застали там одну Шеву.

– Сана провела ночь около Ковчега, охраняя его, а сейчас Эмзара пошла сменить ее, – сказала Шева после того, как обняла мужа. – Мы боялись, что кто-нибудь причинит вред Ковчегу, вот и решили присматривать за ним.

Пока мужчины мылись и меняли одежды, Шева успела сбегать к Эмзаре и сообщить ей радостную новость, а вернувшаяся от Ковчега Сана накрыла на стол.

Завтракали обильно и долго, потому что все изрядно проголодались. Переживая за мужчин, женщины почти ничего не ели, тревога прогоняет голод.

– Вчера я понесла вам разной еды, – сказала Эмзара, – но наткнулась на старосту нашего, будь он трижды неладен! Он грубо прогнал меня, не дав подойти к яме, в которой вы сидели!

– А сегодня он был любезен до угодливости, – нахмурился Сим. – Намну я ему бока! Как он смел грубо разговаривать с тобой?

– Если у тебя много сил, сын, то употреби их на благо – строй Ковчег! – сказал Ной. – Если ты поднимешь руку на старосту, он может причинить нам много зла. Сех – что бешеный зверь, чем дальше от него станешь держаться, тем спокойнее буду я за тебя.

Глава 14

Совет Эмзары

Муж мой вернулся домой невеселым, и я сразу же догадалась, почему он в печали – думает про Хама, продолжает сомневаться в нем. Но, оказалось, что все гораздо хуже – муж начал сомневаться и в Иафете. Он сойдет с ума от всех этих терзаний, если не узнает, кто на самом деле убил Ирада! Муж попросил меня помириться с Хоар, и я ответила, что сделаю это сегодня же. Я и сама думала о примирении. С соседями надо жить в ладу, какими бы они ни были, но они соседи. К тому же, хорошенько остыв, я устыдилась своей горячности. Какой бы ни была Хоар, она недавно потеряла мужа. Кроме того, о ней судачат все, кому не лень. Провожают взглядами, кричат вслед обидное, могут и блудницей назвать… Я не о том, заслужила Хоар подобное отношение или не заслужила. Я о том, что при таком отношении со стороны людей, поневоле станешь вспыльчивой и нетерпимой.

«Бог ей судья, а я должна помириться», – сказала я и поклялась, что если Хоар не будет расположена к примирению, я не стану сердиться, а повторю свою попытку еще раз, чуть позже. И, конечно же, попробую побольше узнать про Ирада, как просил меня муж мой, но на сей раз буду действовать тонко, осторожно, так, чтобы ни в коем случае не обидеть Хоар. О, я узнаю все, что нужно, чтобы муж мой перестал думать дурное о наших сыновьях! А то завтра Сим скажет что-нибудь и муж мой его тоже заподозрит! Я так и сказала: «О, муж мой, праведнее и мудрее которого не найти! Верно говорят, что не бывает кувшина без изъяна, а чаши без трещины! Великая мудрость твоя обернулась подозрением на детей наших, и в том изъян ее!» Он выслушал меня и ничего не ответил.

Прийти к Хоар домой без приглашения я не могла – не так мы расстались, чтобы запросто приходить в гости. Поэтому я пошла на хитрость и устроила так, чтобы столкнуться с ней, когда она вышла из своих ворот. Мы посмотрели друг на друга, я изобразила смущение и сказала, что сожалею о случившемся. Хоар, не выказывая ко мне никакого расположения, сухо ответила, что она тоже сожалеет о том, что произошло между нами, и ушла по своим делам. Примирение состоялось, пусть между нами и не было особой сердечности.

На следующий день мы с Хоар немного поговорили через плетеную ограду, разделяющую наши дворы. Я посетовала на боли в пояснице, которых у меня на самом деле никогда не было, и спросила, не знает ли Хоар хорошего средства от этих болей. Мне было надо хоть как-то завязать разговор подлиннее. Хоар ответила, что от болей прекрасно помогает камень, нагретый в очаге и положенный на больное место. Я поблагодарила, мы еще поговорили немного, и мне удалось перевести разговор на долги и должников. Тут уже уместно было спросить, не оставил ли Ирад долгов после себя. Хоар ответила, что не оставил, но мог оставить, потому что мечтал затеять торговлю зерном, но не успел осуществить свою мечту.

«Вот как!» – сказала я себе. Торговля зерном – одно из самых прибыльных занятий. Ирад, оказывается, был не так прост, как нам казалось. «А уж не приложил ли к убийству руку торговец Элон?» – подумала я. Элон скор на расправу и не дает себе труда обуздать нрав свой. Он мог прийти на поле, один или с сыновьями, и убить Ирада! Элон скрытен и не стал бы говорить о том, что замышляет зло против Ирада, чтобы никто не подумал на него. Но муж мой, руководствуясь мудростью своей, может вывести Элона на чистую воду.

Я пошла к мужу моему, который строил Ковчег, и рассказала все ему, будучи не в силах хранить новость до вечера. Пока шла, прикидывала и так, и эдак, вспоминая, что знала об Элоне, и утвердилась в своем подозрении. Много рассказывали о том, как Элон в гневе побил кого-то. Начнет покупатель говорить, что зерно подмочено для того, чтобы казаться тяжелее, – жди беды. Элон подскочит, размахнется и ударит, а рука у него очень тяжелая. Если кто не уступит Элону дорогу, он может попытаться затоптать того конем, как это случилось с гадалкой Нушей. Если бы она не проявила несвойственное ей проворство и не укрылась бы за колючими кустами дикой сливы, конь затоптал бы ее насмерть. Разве Элон может допустить, чтобы у него появился соперник в торговых делах? Да никогда!

Муж выслушал меня, покачал головой и сказал, что подумает над этим вечером, когда будет отдыхать от своих праведных трудов. Я удивилась – почему бы ему не подумать прямо сейчас, ведь гвозди он забивает руками, а голова в это время свободна и может думать, что хочет. Сама я много о чем думаю, когда занята работой, под думы и работа быстрее идет. Но это его дело, пусть поступает как знает.

«Добыча идет навстречу благочестивому охотнику», – говорят люди. Когда я возвращалась домой, чтобы готовить ужин, мне навстречу шла Тера, одна из служанок в доме Элона. Тера – болтушка и никогда не упустит случая поговорить. Мы остановились и долго стояли, она говорила, а я слушала. Тера рассказала, как сильно избил Элон своего старшего сына Нухию за то, что тот (а он в тех же годах, что и Сим наш) осмелился не перечить, но советовать отцу. Нухия валялся в луже крови, и его никак не могли привести в чувство, пока не послали за знахарем Этаном. Если со своим сыном сделал Элон подобное, то что ему стоит убить чужого человека? Для него это как курице голову свернуть. А еще Тера поведала мне, что в последнее время дела Элона пошатнулись и удача совсем отвернулась от него. Что это, как не кара свыше за его злодеяние?

Вечером, когда муж мой лег рядом со мной на ложе, я рассказала то, что узнала от Теры, но мой рассказ не произвел на мужа никакого впечатления. Он ответил, что уже успел подумать про Элона и думает, что тот не убивал Ирада. «Почему ты так легко отказываешься подозревать Элона, но не отказываешься подозревать наших сыновей?» – спросила я. Муж ответил, что буйный Элон со своими не менее буйными сыновьями скорее бы забил Ирада до смерти, чем ударил бы ножом в спину. И он ни за что бы, как думает муж мой, не ограничился бы одним ударом. «Да и как Ирад мог подпустить к себе Элона сзади, не обернувшись? – добавил он. – И как Ирад мог повернуться к Элону спиной, если видел, что тот пришел не с добром? Я скорее стану подозревать Хоар, чем Элона».

«Нет! – ответила я мужу. – Не подозревай Хоар. При всех своих качествах она не убийца! Подозревай тех, кто достоин подозрений! Так, как она ведет себя, убийцы себя не ведут. Если бы она убила Ирада, то скорбела бы о нем напоказ и не стала бы ссориться со мной! И работника своего не поспешила бы поселить дома! Мы бы каждый день слышали ее плач и видели бы ее в слезах, если бы она убила Ирада, вот как! Хоар умна, и у нее достаточно хитрости для того, чтобы вести себя сообразно. Все бы говорили: «Бедная Хоар! Овдовев, она потеряла не только мужа, но и свет в своих глазах!». Муж не стал возражать мне, сказал только, что чужая душа таит в себе множество загадок. Ладно, пусть лучше он подозревает Хоар, если ему так хочется подозревать невиновных, чем Хама или Иафета. Я так ему и ответила, но он не воспринял мои слова всерьез и улыбался. Тогда я добавила, что не войду в Ковчег иначе, чем со всеми сыновьями.

Сказав это, я отвернулась, закрыла глаза и долго думала о том, откуда в мире взялось столько зла, но так ни до чего толком не додумалась, потому что быстро уснула. Это лентяи жалуются на то, что сон не спешит приходить к ним и покупают у знахаря Этана навевающее сон зелье. А я за день устаю так, что стоит мне смежить веки, как сон уже спешит взять меня в свой сладостный плен.

Глава 15

Гнев Хоар

Дождавшись, пока Эмзара заснет, Ной осторожно поднялся. Одеваться не стал, просто надел поверх длинной домашней рубахи накидку. На улице накидку пришлось запахнуть, потому что дул прохладный ветерок.

Ной пересек двор и подошел к кустам, росшим у плетеного забора, который отделял его двор от двора Хоар. Кусты были высокими, почти в человеческий рост. На них росли ягоды баряс. Эмзара сушила их и добавляла в похлебку, если надо было придать той кислый вкус. Ветви у кустов были густыми. Настолько густыми, что за ними можно было без труда спрятаться, но не настолько, чтобы нельзя было найти просвета, достаточного для наблюдения за домом Хоар, который Ной про себя по привычке продолжал называть «домом Ирада».

Решение проследить за тем, что делает Хоар по ночам, пришло внезапно. Может, и не делает она ничего, а просто спит, как и положено ночью, но, нельзя исключить и того, что по ночам к Хоар приходят гости. Так говорят, но слухам и разговорам нельзя верить, надо убедиться самому.

Сидеть во дворе всю ночь Ной не собирался. Если кто-то навещает Хоар по ночам, то навещает в самом начале ночи, а не перед рассветом. Но бдение могло оказаться долгим, поэтому Ной позаботился о том, чтобы сделать его удобным – прикатил к кустам чурбан, служивший подставкой для хозяйственных нужд, и сел на него. Получилось очень хорошо – соседского двора Ноя не было видно, а он видел и ворота, и вход в дом и одно из окон. Правда, от окна пользы ожидать не приходилось, поскольку оно было закрыто ставнями.

«Вдруг я увижу кого-то, кто повадками будет похож на убийцу, – думал Ной, глядя на соседний двор. – А если и не будет похож, то, хотя бы узнаю, кто навещает Хоар по ночам, если кто-то вообще навещает ее».

Подглядывать было неловко, Ной смущался и чувствовал, как от смущения горят уши и щеки. Ремесло соглядатая – одно из самых позорных занятий, но что поделать – ради постижения истины приходится идти и на такое.

Время шло, а на соседнем дворе ничего не происходило. Под переливчатое стрекотание насекомых, днем прячущихся от солнца в листве, а ночью бодрствующих, Ной начал погружаться в дрему. Он не успел заснуть окончательно, когда незапертые ворота скрипнули, отворяясь, и от них к дому скользнула черная тень. Ночной гость был завернут в длинную, до пят, черную накидку плащ, а на голове у него был капюшон. Если не хочешь быть замеченным ночью, то надо одеваться в черное с головы до пят.

Очнувшись от скрипа, Ной спросонок сплоховал – вскочил на ноги, да столь резко, что чурбан со стуком опрокинулся, ветви заколыхались, шелестя листвой, а накидка соскользнула с плеч на землю. И луна-предательница в этот миг засветила особенно ярко.

Гостя Хоар Ной не разглядел – он уже успел скрыться в доме. Зато кое-кто разглядел Ноя, который был хорошо виден в светлой отбеленной рубахе на фоне темного куста.

– Старому петуху одного птичника мало! – донеслось с улицы. – Вдова Хоар настолько соблазнительна, что даже праведный Ной навещает ее по ночам!

Мужчина говорил не очень громко, но в ночной тишине голос его разносился на всю округу. Ной обернулся на голос и встретился взглядом с медником Савтехом. Савтех был пьян и стоял на ногах не очень твердо. Чтобы не упасть, он взялся рукой за верхний край ограды.

– Мир тебе, Савтех! – приветствовал его Ной. – Это не то, что ты подумал…

– Я ничего не думал! – Савтех расплылся в глупой улыбке. – Я только видел и завидую! Сам бы с огромной радостью вкусил бы сладость тела Хоар. Поговаривают, что она из тех кобылиц, которую не в силах утомить никакая скачка!

– Не говори так о доброй женщине! – одернул медника Ной. – Если она вдова, то это не означает…

– Печать молчания на моих устах! – Савтех дурашливо прикрыл рот обеими руками, а затем повернулся и ушел восвояси.

Шел он покачиваясь, спотыкаясь и то и дело взмахивал руками, чтобы сохранить равновесие.

«Ох, и не повезло же мне», – подумал Ной, подбирая с земли свою накидку.

Оставалось только надеяться на то, что Савтех утром ничего не вспомнит. Но надежда эта была слабой.

Раздосадованный донельзя, Ной вернулся в дом. На ходу, в наказание за опрометчивость, трижды с силой ударил себя кулаком по лбу. Но что толку теперь досадовать, если дело уже сделано? Раньше надо было думать, прятаться лучше или, хотя бы, не вскакивать с таким шумом. Хорош соглядатай – ничего не увидел, только себя всем показал. А что завтра скажет Хоар? Она же все видела! Какой стыд! Ах, какой стыд!

«Что вам до того, что скажут о вас люди, если сами вы знаете свою правоту?» – часто говорил Ной своим сыновьям. Пришло время сказать это самому себе. Правоту? Да, тайно навещать Хоар он не собирался, но подглядывал из кустов, а это нехорошо.

Никому из домочадцев Ной не рассказал о том, что случилось ночью. Был шанс сохранить все в тайне – вдруг Савтех забудет о том, что видел, а Хоар не станет никому рассказывать о том, что сосед ночью тайно наблюдал за ней. Утром Ной был в сильном расстройстве и даже молитва не принесла ему облегчения.

– Что с тобой?! – заволновалась Эмзара. – Уж не привязалась ли к тебе какая болезнь? В той проклятой яме, куда вас бросил Явал, скопилось столько дурного, что нельзя побывать там и не заболеть!

– Все хорошо, – ответил Ной.

По выражению лица Эмзары было видно, что она ему не поверила. Но и спрашивать больше ничего не стала.

У соседей утром было тихо – или Хоар еще спала, или же ушла куда-то. Идя к Ковчегу, Ной увидел мужчину в пыльной, местами прорванной одежде, который подрезал ветви в соседском саду. Работал мужчина вяло, словно через силу, несмотря на то, что день только начался. «Ленится или так устал за ночь, что быстрее работать не может?» – подумал Ной, невольно ускоряя шаг.

При виде Ковчега настроение улучшилось, как это случалось каждое утро. Одно дело – самое начало строительства, когда ничего еще нет, когда только в воображении существует то, что надо построить, и другое дело сейчас, когда Ковчег уже не строится, а достраивается.

Первое чувство, которое возникало при взгляде на Ковчег – радость. Вот он – Ковчег Спасения, наш Ковчег.

Вторым чувством была гордость – это мы строим такую громаду, на фоне которой кажемся муравьями! Трудясь изо дня в день, отказывая себе во всем ради нашего дела, мы строим Ковчег, выполняя Высшую волю и обретая надежду на спасение!

Третьим чувством у Ноя была грусть. Мир, в котором он родился и вырос, обречен на гибель. Обречен заслуженно, но от этого легче не становится. Да, люди уже не те, что были раньше. Начав строить Ковчег, Ной стал внимательно присматриваться к людям, пытался найти в них добро, призывал покаяться и встать на путь спасения, но все его призывы остались втуне. Никто не думал о спасении, никто не сознавал и не хотел сознавать того, что погряз в грехах. Добра не осталось в душах, осталась только память о нем, но память не есть добро. Можно помнить о том, что когда-то все было по-другому и спокойно, без помех и угрызений совести, творить дурное.

«Я покончу со всеми, кто живет на земле: она переполнена их злодеяниями. Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю…»

Ною всегда нравилось плотничать, он любил запах дерева, понимал его красоту, но сейчас работа была не просто в радость, а в огромную радость. Смотришь на Ковчег – и наполняешься Светом, коснешься его рукой – и наполняешься Светом, стругаешь доску – и тоже наполняешься Светом. Начав работать, Ной позабыл о своих невзгодах, чело его разгладилось, печаль и смущение исчезли. Вот еще одна доска встала на свое место, за ней – другая. Ковчег растет на глазах! И пусть дерева уже остается немного, не станем о том печалиться, ибо будет день – и будет пища, будет день – и будет дерево.

Если есть вера и цель, то все остальное подстроится под них и для них.

«Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

Женщины, охранявшие Ковчег день и ночь, когда Ной с сыновьями находились в заключении, хотели охранять его по ночам и дальше.

– Одну ночь я с Симом могу спать у Ковчега, – говорила Сана, другую ночь Шева с Иафетом, проведут там, а брат наш Хам, который никогда не ночует дома, поспит у Ковчега третью ночь. Так и сохраним наш Ковчег!

– Не надо спать у Ковчега, – сказал Ной. – У Ковчега есть Хранитель, лучшего и пожелать нельзя. Спите дома и не беспокойтесь о том, что уже сделано. Надо беспокоиться лишь о том, что еще не сделано.

Ной был уверен, что никто не причинит Ковчегу вреда. А если кто и захочет, то ничего у него не получится, Бог не допустит.

Эмзара и Шева принесли обед. Ной немного замешкался с последними гвоздями, которые проявили неожиданную строптивость и никак на хотели входить в дерево ровно. Приходилось вытаскивать, выпрямлять и забивать снова. Эмзара пришла за Ноем и сказала:

– Иди же к нам, ведь без тебя не начинаем трапезы. Ной одним сильным ударом вогнал гвоздь до конца и хлопнул ладонью по доске, выражая свое удовлетворение тем, что доска встала на свое место, как должно, затем посмотрел на жену, увидел складку на переносице и крепко сжатые губы и сказал:

– Вижу, что ты пришла не для того, чтобы позвать меня. Говори, что хочешь сказать.

– Три человека кричали мне вслед, пока я несла обед вам, что мой муж Ной по ночам посещает вдову Хоар! – сказала Эмзара. – И Шева тоже слышала. И еще кричали, что…

Эмзара умолкла и отвернулась.

– Договори, раз начала, – попросил Ной.

– И еще кричали, что это ты убил Ирада! – выпалила Эмзара, и кулаки ее сжались от ярости, а глаза засверкали нехорошим огнем. – Когда это закончится?! Ты подозреваешь сыновей наших, люди подозревают тебя! Воистину, злосчастным был тот день, когда наши семьи поселились рядом!

– Злосчастным был тот день, когда убили нашего доброго соседа, – поправил Ной. – Не путай час добра и час зла, Эмзара, – то разные часы! Что же касается Хоар, то ночь мне не спалось, и я решил немного понаблюдать за ней, а медник Савтех, проходивший мимо, застал меня за этим занятием, вот и все. Но я был на нашем дворе, а не на соседском. Вот что видел Савтех, а остальное пусть останется на его совести, если у него вообще есть совесть!

Сыновьям и невесткам Ной сказал короче:

– Некоторые люди добавляют втрое к увиденному и говорят: «мы видели». Верить им не надо, но и опровергать их слова ни к чему, ведь мы знаем одно, а они хотят верить в другое. Пусть говорят, что хотят…

– Собачий лай хорошему сну не помеха, – вставил Хам.

– Ты сказал хорошо, – похвалил Ной.

Вечером, по дороге домой, Ной и Сим, задержавшиеся позже остальных, встретили торговца деревом Ахава. Обычно Ахав при встрече с Ноем здоровался на ходу, не останавливаясь. Скажет «мир тебе» или «мир вам», если Ной идет не один, и проходит мимо. Сегодня же Ахав подошел, остановился, да еще и изобразил на морщинистом лице своем радость от встречи. От радости этой так и веяло притворством, потому что, хоть губы и растягивались в улыбке, а голос звучал радостно, глаза Ахава оставались такими же тусклыми, как и обычно. Глаза эти оживлялись на миг-другой лишь в том случае, когда их хозяин получал какую-то прибыль.

– Мир тебе и твоему сыну, праведный Ной! – сказал Ахав, останавливаясь перед ними так, что вольно или невольно пришлось остановиться и им.

«Праведный» в его устах прозвучало как издевка, иначе и не могло прозвучать. Ной положил руку на плечо Сима, призывая того сдержать гнев и не отвечать ничего Ахаву. Ответив на приветствие, он сказал Симу, чтобы тот шел домой, не дожидаясь отца. Сим удивленно посмотрел на Ноя и неприязненно – на Ахава, но подчинился.

Ной думал, что речь пойдет о торговле деревом, что Ахав захотел предложить им гофер дешевле, чем отпускал Атшар, потому что более никаких дел не могло быть у него с Ахавом. Но он ошибся.

– Я наслышан о твоих делах, Ной! – сказал Ахав и подмигнул Ною так, словно тот был его сообщником в чем-то неблаговидном. – Когда мне говорили: «Ной ничего не понимает в радостях жизни», я отвечал: «Он все понимает, только не выставляет свое понимание напоказ!». А еще я говорю так: «Если в моем саду растут благоухающие цветы, то почему запретно мне наслаждаться благоуханием цветов в чужих садах, ведь жизнь дана нам для наслаждения?»…

Ной понял, что разговор будет не деловым и хотел сказать, что он торопится и уйти, но Ахав говорил быстро, и невозможно было вставить свое слово между его словами. А повернуться и уйти, не сказав ничего, было бы невежливо.

– Есть такие цветы, которыми можно наслаждаться всем сразу, ибо их благоухание столь сильно, что его хватит на всех, и на отца, и на сына. Скажу тебе честно – я и сам не прочь узнать поближе Хоар, но не знаю, как к ней подступиться. Может, ты или сын твой Хам поможете мне в этом?

– Разве мы сводники? – удивился Ной. – И почему ты назвал Хама, но не назвал Сима или Иафета.

Гнева не было. Ахав – пустой и глупый человек. Тратить гнев на такого, это все равно что гневаться на птицу, которая нагадила на тебя.

– Потому что я – человек сведущий, – Ахав снова подмигнул Ною. – И обращаюсь к тебе не как к своднику, а по-свойски, по-соседски. Мы, хоть живем и не бок о бок, но живем рядом и должны помогать друг другу. Сегодня ты поможешь мне, завтра я помогу тебе, так и будет. А Хама я назвал потому что из всех твоих сыновей он один пользуется милостью у Хоар. Хам ловок, он и с покойным мужем Хоар поддерживал хорошие отношения… Тот, наверное, считал его своим другом, а на самом деле Хам больше был другом его жены.

– Хам никогда не дружил ни с Ирадом, ни с женой его, – ответил Ной. – Ты что-то путаешь. Больше всех из нашей семьи с Ирадом общался я, да и то наши отношения нельзя было назвать дружбой. Так, обычная соседская приязнь…

– Да, конечно, – поспешно согласился Ахав. – Обычная приязнь, не более того. Просто мне доводилось видеть, и не раз, как Хам беседует с Ирадом. Зачем долго вспоминать – даже в тот день, когда Ирада убили, я видел их вместе. Я рано поутру ходил к Гезелу-столяру, который должен мне плату за товар, но никак не отдаст, а обратно пошел полями, потому что собирался зайти к Узалу, а полями от дома Гезела до корчмы ближе. И я видел, как Хам и Ирад разговаривали. Ирад улыбался и похлопал Хама по плечу, словно хвалил за что-то. Я сказал себе: «Вот Хам, хитрец из хитрецов, который дружит с пастухом, чтобы пользоваться от его стада!» Так кто из вас может замолвить перед Хоар за меня слово? Я щедр и не забываю добра!

– В твоих словах отсутствует разум, Ахав, – сказал Ной. – Посуди сам, если мы с Хамом делим соседку между собой, то зачем нам делить ее еще с кем-то? Чем меньше соперников, тем лучше. Ну, а если мы не имеем с вдовой нашего соседа никаких отношений, кроме соседских, то тем более не сможем выполнить твою просьбу. Прости, мне пора домой.

Ахав не посторонился, поэтому Ною пришлось обойти его.

– Меньше соперников?! – расхохотался вслед ему Ахав. – Да у правителя нашего, пусть живет и правит он вечно, меньше воинов, чем мужчин, с которыми делила ложе Хоар! Как будто только вам двоим перепадает от ее щедрот! Как бы не так!

«И он еще считается человеком из числа достойных! – скорбно думал Ной, торопливо идя по дороге. – Конечно, если мерить достоинство человеческое мошной, то можно сказать про Ахава «достойный человек», но разве достоинство заключено в имуществе? Тогда можно сказать, что на всем свете нет никого достойнее правителя Явала, но на самом деле в одном мизинце блудницы или в плевке вора больше достоинства, чем в нашем правителе, несправедливом притеснителе и алчном тиране! А Хам, однако, не сказал мне, что в день смерти Ирада беседовал с ним. Почему не сказал? Ох, Хам, рад бы я не сомневаться в тебе, да не получается у меня это…

Господи, ужели я был плохим отцом, что ты испытываешь мою отцовскую любовь таким сильным средством, как сомнение?! Сразу в двоих из трех сыновей своих сомневаюсь я, Господи!.. Нет, Господи! Не так и не о том говорю я, грешный! Благодарю Тебя за то, что в Симе могу я не сомневаться! Благодарю за испытания, посланные мне, ибо в них закаляется дух мой и любовь моя! Но пошли мне мудрости, Господи, чтобы я мог пройти через испытание, а не ходил кругами, подобно слепцу, оставшемуся без поводыря!»

Горячий ветер дул в лицо Ною и нес с собой пыль и запах нагревшейся за день земли, еще не успевшей остыть после захода Солнца. Вдруг Ной почувствовал прохладу и благоухание среди пыльного зноя. Голова, тяжелая от дум, неожиданно стала легкой, исчезла накопившаяся за день усталость. «Любое большое дело состоит из множества маленьких дел, – зазвучало в голове. – Поводырь твой всегда с тобой, Он направит».

Ной упал на колени и долго молился. Когда он поднялся, то увидел подходивших к нему Сима и Хама. У обоих на плечах лежали тяжелые дубины, а на лицах – печать суровой решимости.

– Мы начали беспокоиться, отец, – сказал Сим, – и решили пойти навстречу.

– А дубины вам зачем? – спросил Ной, отряхивая пыль с колен. – Или мало вы за день натаскались дерева?

– Ты шутишь, отец, – посветлел лицом Сим, – значит, все хорошо! А что было надо Ахаву?

– Я так и не понял, что ему было надо, – ответил Ной. – Он с таким же успехом мог бы пройти мимо, как обычно делал. Сим, ты поспеши домой и скажи, что со мной все хорошо, пусть никто не волнуется. А ты, Хам, ступай со мной, хочу спросить тебя кое о чем.

Сим ушел вперед. Ной нарочно пошел медленней обычного, чтобы не пришлось продолжать разговор с Хамом дома. Хам, словно почувствовав, что отец опять заговорит о неприятном, напустил на себя беспечный вид, снял дубинку с плеча и начал ею помахивать играючи.

– Так бывает всегда, – сказал Ной, – сначала ты берешь оружие на всякий случай, потом начинаешь им поигрывать, потом думаешь: раз уж дубинка у меня в руках, давай-ка ударю кого-нибудь ею… Лучше, если она останется дома.

Хам молча вернул дубинку на плечо.

– Ахав рассказал мне, что видел тебя, разговаривающим с Ирадом, в тот день, когда Ирада убили. Это правда?

– Было такое, – коротко ответил Хам.

– Почему же ты не рассказал мне об этом?

– Я думал, что это не имеет значения. Мало ли с кем я беседую за день…

– Но это был наш сосед, которого вскоре убили, – напомнил Ной. – Ты мог быть последним из тех, с кем разговаривал Ирад. Расскажи, о чем вы говорили? Не мучило ли Ирада предчувствие близкой смерти? Не тревожился ли он?

– Он был такой, как всегда, – сказал Хам. – Мы поздоровались, он поинтересовался моими делами, а я поинтересовался его делами… Потом он сказал, что я уже вырос, а он помнит меня ребенком, и спросил, не надумал ли я жениться. Я сказал, что пока выбираю, но никак не могу выбрать, в шутку сказал, мы посмеялись, и я ушел…

– Это все? – спросил Ной.

– Да, это все, – ответил Хам. – Я ушел, погулял еще немного и пришел домой. Если ты спросишь, как я оказался на поле, то я отвечу, что спал в саду, а как проснулся, захотел прогуляться немного. Люблю гулять по утренней прохладе и стараюсь выбирать при этом безлюдные места.

– Ты спал в нашем саду? – удивился Ной. – А я-то думал… Но зачем спать в саду, если дома у тебя есть ложе под крышей?

– Такой уж я – люблю спать на свежем воздухе! – не без вызова ответил Хам. – Лягу, когда хочу, встану, когда вздумается и никого не потревожу. И бессловесные деревья не напоминают мне без конца о том, что я до сих пор не женат!

«Верю я ему или не верю? – в который уж раз задумался Ной. – Нет ничего особенного в ранней прогулке по полям, нет ничего особенного в коротком разговоре с соседом, нет ничего особенного в том, что умолчал об этом… Но если сложить все вместе, то… И не было ли между ними ссоры? Ахав сказал, что Ирад улыбался и похлопал Хама по плечу, словно хвалил за что-то, но не мог ли Ахав ошибиться, ведь он не подходил близко? У Ирада было такое лицо, что, даже когда он не улыбался, казалось, что он улыбается – губы толстые и уголки их загнуты кверху. А похлопывание по плечу могло быть и признаком ссоры – не похлопал, а оттолкнул от себя. Это самое большее из того, на что мог пойти миролюбивый Ирад в гневе. Даже в пылу ссоры он бы не набросился на Хама с кулаками… Но Хам так спокоен…»

Хам и впрямь был спокоен. Шел рядом с отцом, смотрел вперед и, насколько мог в лунном свете рассмотреть Ной, выражение лица у него было самым обычным.

– Шалаф, сын Атшара говорит: «Ничего не делается без выгоды», – нарушил молчание Хам. – Ты можешь думать все, что тебе угодно, отец, но отбрось мысль о том, что я мог убить Ирада, и не возвращайся к ней больше! Чем я могу поклясться, что не убивал я его? Впрочем, ты не поверишь клятвам… Но скажи – какая мне выгода в смерти Ирада? Вот если бы я вознамерился жениться на Хоар…

– Нет в моем сердце спокойствия, сын мой, – тихо сказал Ной, чувствуя за собой вину. – Думаешь, не отбрасывал я эту мысль? Отбрасывал и не раз! Но всякий раз она снова пробиралась в мою голову! Я говорю начистоту – так, как есть, ничего от тебя не скрывая. Не думаю я, что ты причастен к убийству соседа нашего, но и не могу встать и сказать: клянусь, что не убивал сын мой Хам Ирада! Стоит только увидеть, что творится вокруг, стоит только ужаснуться тому, сколь усердно люди обращаются ко злу, как сразу же начинаешь сомневаться в самом себе. Я принял твой упрек, теперь ты выслушай мой. В сомнениях моих наша обоюдная вина. Сима я бы не заподозрил ни в чем таком, потому что Сим – вот он, перед очами моими. Спит он ночами дома, со своей женой, брагу дурманящую не пьет, а если бы и пил, то пил бы редко и помалу, только ради того, чтобы увеселить душу и никогда не допивался бы до сумасбродства, я в том уверен. Если я спрошу, он отвечает и никогда не таит от меня ничего. А ты вот утаил, что говорил с Ирадом незадолго до его смерти. В том нет ничего греховного, но утаил ведь, а, значит, положил сухой хворост в огонь моего сомнения, что сжигает меня изнутри. Что же касается выгоды, то о выгоде я не думаю, но могу предположить, что в пылу ссоры ты можешь выйти из себя… Ты же не очень сдержан, сын мой, не правда ли?

– Да, я бываю несдержанным, отец, – признал Хам. – Но это не означает, что я убил Ирада.

– Не означает, – согласился Ной. – Но мы уже подошли к воротам нашим, а дома я не хочу продолжать этот разговор. Давай сделаем так, Хам, сядем в один из ближайших вечеров с тобой и Иафетом, да поговорим обо всем, что нас снедает еще раз. Хорошо?

– Как тебе будет угодно, отец, – согласился Хам, открывая перед Ноем створку ворот. – Я скажу то же, что и говорил, но если ты хочешь – давай поговорим еще раз. И Иафет пусть расскажет о своей печали. Что бы нам не поговорить? Пусть мать и Сим тоже сядут с нами, разве могут быть у нас тайны от них?

– Ты хорошо отвечаешь, Хам, – похвалил Ной, входя во двор. – Каждое слово твое, как кувшин воды, вылитый на костер, что горит внутри меня. Мы поговорим обо всем и, если ты не будешь против, о твоей женитьбе тоже поговорим.

Сейчас Ной верил Хаму, но он уже понимал, что нельзя войти в новую жизнь, оставив в старой нерешенные дела. Следовало узнать имя убийцы Ирада не столько для того, чтобы наказать его, ибо есть Тот, кто все видит и чей суд неотвратим, а столько для установления полного спокойствия в своей душе и мира в своей семье.

«А что если это происки Явала? – подумал Ной. – Или Сеха, желающего выслужиться перед Явалом? Правитель не расположен ко мне и мог приказать убить моего соседа для того, чтобы обвинить в этом меня или кого-то из сыновей моих… Или все же я склонен подозревать Явала, чтобы не подозревать Хама?»

Было непонятно, почему правитель сначала приказал бросить Ноя с сыновьями в яму, а затем освободил их. Причин столь неожиданного «милосердия» Ной постичь не мог, но он знал одно – правитель не смягчился и не устыдился карать невиновных. Он строит какие-то козни, и освобождение узников всего лишь уловка.

Глава 16

Тревога Эмзары

Я смотрю на все, что творится вокруг, и говорю, что мне жаль людей, которые сами не понимают, что они творят. Однажды в нашем доме остановился на ночлег путник, так вот он говорил нам, что жалость никогда не бывает беспричинной. Он говорил, что причина может таиться внутри, где-то там, в глубине сердца, куда не проникает наш разум, но ведь это не означает, что ее нет. И еще говорил он, что, кого бы ни жалел человек, кому бы ни сострадал, на самом деле он жалеет самого себя, говорил, что все мы всю жизнь жалеем самих себя и больше никого, нам только кажется, что мы жалеем других, но эти «другие» есть не что иное, как мы. «Почему нам кого-то жаль, а кого-то не жаль совсем? – спрашивал он. – Потому что тот человек кажется нам хорошим, а этот – дурным?» И сам же отвечал: «Я понимаю так, что тот, кто вызывает у нас жалость, будь он хоть отъявленным негодяем, чем-то похож на нас. Если у нас нет никакого сходства с человеком, то мы не станем его жалеть, насколько бы хорош он ни был». Странный был человек, и одет он был странно – заворачивался в кусок полотна и ходил так. Муж мой выслушал его, покачал головой, выражая свое несогласие, и сказал: «По-твоему, добрый человек, получается, что жалость есть нечто вроде жертвоприношения самому себе, но ведь мы жалеем не ради себя, а ради других». Я склонна думать, что прав мой муж, а не тот путник. И не потому склонна думать я так, что жена должна всегда и во всем поддерживать мужа своего, а потому что так оно и есть. Жалость побуждает меня сделать тому, кого я жалею, нечто доброе – поддержать его, или ободрить, или образумить. Сколько раз я говорила: «Нельзя так! Вы же люди! Обратитесь к добру! Проявите благоразумие!». Но сегодня я не говорю такого и никого не жалею, потому что только и слышу за своей спиной: «Вот идет Эмзара, муж которой убил своего соседа, чтобы без помех навещать его жену». И говорит так не один человек, а десятки людей!

«Слухи, как пыль, – говорит мой муж, – подует ветер и унесет прочь!». Так-то оно так, да не совсем, потому что слух слуху рознь. Многим хочется думать, что праведный Ной способен убить соседа, чтобы тот не мешал ему предаваться блуду со своей женой. Как же – они только лгут и крадут, а праведный Ной убивает ради блуда! Как же – они только грабят и притесняют, а праведный Ной убивает ради блуда! Им кажется, что, очерняя праведного, они возвышаются над ним. Такое свойственно ничтожным подлецам, которые настолько погрязли в грехах, что уже и не мыслят для себя другого пути, кроме неправедного. Но вокруг только одни подлецы! Никто не сказал и, наверное, уже не скажет: «Одумайтесь, неразумные, не черните того, на кого вы даже смотреть недостойны, не то чтобы говорить о нем!» Ни один человек не сказал так! И разве эти люди достойны жалости?! Одно могу сказать я им: «Будьте вы все прокляты, предрешен ваш конец!», но не скажу так, потому что проклинающий ничем не лучше того, кого он проклинает, потому что нельзя говорить о потопе, ибо Господь сказал об этом только мужу моему и никому более, а значит – такова Его воля. Да и если скажу я, то разве кто мне поверит? Разве кто-то устрашится и поспешит одуматься, пока не настал последний час? Разве осталась в их душах хоть капля добра? Эх, если бы осталась, не строили бы мы Ковчега!

Ковчег! Дерево подходит к концу, надо покупать последнюю часть его, чтобы покрыть Ковчег крышей, а наши дела так плохи, что мы не знаем, на что нам покупать эту последнюю часть! Странно – должен беспокоиться об этом муж мой, но беспокоюсь я, а он спокоен. Спрашиваю его: «На что мы купим дерево?», он отвечает: «Если продадим все, что у нас осталось из того, что можем продать, да вдобавок разберем наши постройки и то дерево пустим на внутреннее обустройство Ковчега, то как-нибудь, с Божьей помощью, купим!». «Если продадим все подчистую, включая те запасы, что ты хотел взять с собой, то может, и купим, – отвечаю я на эти беспечные слова. – Но как быть с запасами?». «Как-нибудь, – отвечает муж мой, – ведь если не построим Ковчега, то и запасы нам не понадобятся!». «Уж не надумал ли ты продать землю?» – спрашиваю я. «Нет, не надумал, – говорит он. – Сказано же, что я не продам никому ничего из того, чем он не сможет воспользоваться, и так тому и быть. Запасы еды продам, все, что есть дома продам, сам дом разберу по доскам и балкам и их тоже продам, ибо еду можно съесть до потопа, утварью можно пользоваться до потопа, дерево можно сжечь в очагах до потопа, но нельзя будет до потопа рассчитывать собрать урожай, и потому продажа земли будет обманом». «Ты обманешь тех, кто сам только и ждет, как обмануть другого!» – говорю я. «Я не таков, как они, – отвечает муж мой, – и довольно об этом! Все будет хорошо! Сегодня есть из чего строить, завтра есть из чего строить, и пища у нас есть на сегодня и на завтра, так о чем же нам беспокоиться?»

О чем же нам беспокоиться? Да хотя бы о том, что все говорят сегодня! «Праведный Ной убил своего соседа, чтобы без помех блудить с его женой» – вот об этом нужно нам беспокоиться. Каков наш правитель, мне хорошо известно, и что собой представляют слуги его я знаю столь же хорошо. Если кому-то, хотя бы тому же старосте Сеху, захочется обернуть этот слух против мужа моего, то он сделает это без особого труда. Разве не найдет он троих клятвопреступников, которые поклянутся чем угодно, что видели, как мой муж воткнул нож в спину Ирада, а сыновья наши стояли рядом и смеялись, подзадоривая отца? Найдет, конечно же найдет, сейчас трудно найти честного человека, а лжецов, желающих получить выгоду от своей лжи, много. Найдет и осудит мужа с сыновьями, Ноя осудит, как убийцу, а Сима, Хама и Иафета как подстрекателей. Наказание и за убийство, и за подстрекательство к убийству одно и то же – смерть! Вот уж обрадуется правитель Явал такому исходу!

Господи, защитник наш и покровитель, к Тебе обращаюсь я! Не допусти, чтобы пострадал муж мой и сыновья наши! Отврати от них несчастья и беды! Если надо покарать кого-то и среди нас, то покарай меня, а не их! Это я грешна помыслами и невоздержанна на язык! Это я сначала делаю, а потом раскаиваюсь! Это я виновата в том, что муж мой подозревает детей наших в таком грехе, как убийство!

– Вот видишь, Ной, – сказала я мужу, когда мы легли спать, – ты подозреваешь детей наших, не имея к тому никаких оснований, а люди подозревают тебя. Ты говоришь: «у Хама было с Хоар как у мужа с женой» или «Хам вспыльчив, несдержан» и подозреваешь. А люди говорят: «Ирада убили из-за его жены, блудницы». И еще говорят: «Праведный Ной никакой не праведник, он по ночам блудит с соседкой, вдовой убитого им соседа». Ты не видишь здесь сходства, Ной? Как необоснованно подозреваешь ты, так же подозревают и тебя! Если солнечный луч упал сбоку на начищенную медь, то вбок он и отразится, разве не так?

– Так, именно так, – согласился со мной муж и вздохнул, показывая, насколько тяжело ему думать об этом. – Я подозревал сыновей, а люди подозревают меня. Я уже не подозреваю, потому что сердце мое убедило меня в том, что Хам чист, но что-то скрывает Иафет, и люди обвиняют меня в убийстве. От всего этого в душе моей смятение, и я хочу найти настоящего убийцу, но нет у меня навыка в подобных делах, и оттого поиски мои в затруднении. Хам не убивал Ирада, то Сатана проклятый смутил мой разум, ибо кому, как не ему, угодны раздоры. Я много молился, прося Господа вразумить меня, и теперь понимаю, что напрасно подозревал Хама. Все было так, как ты говоришь, Эмзара, – ухватился за одно, приставил к другому и получил третье… Раз Ирад убит, а Савтех видел меня ночью у ограды, разделяющей наши дворы, то, значит, это я убил Ирада, чтобы прелюбодействовать с Хоар? Это все равно, что сказать: «Птица летает, потому что дует ветер!».

Муж умолк, и я подумала, что он засыпает, но ему было не до сна.

– Но кто убил Ирада? – продолжил он. – Вот смотри, это не кто-то из нашего дома, верно я говорю?

– Верно, – согласилась я, радуясь тому, что Всевышний вразумил моего мужа в отношении сыновей наших.

– И не Хоар, ибо если бы она хотела убить мужа, то скорей бы подстроила смерть в доме. У жены много возможностей убить мужа так, чтобы никто не видел. Зачем ей рисковать, делая это в поле, где ее могут увидеть?

– И это верно, – согласилась я. – Хоар – блудница, но не убийца. Нет в ней жестокости, необходимой для убийства, как нет ее в наших сыновьях!

– Кто же тогда? – задумался муж мой. – Тот работник, что поселился у Хоар сразу же после убийства Ирада? Или кто-то еще? Но кто? Я хотел последить за ней ночью, и ты видишь, что из этого получилось… И как мог Ирад повернуться спиной к кому-то чужому? Как мог подпустить кого-то и не обернуться?

При этих словах мужа. В голове моей случилось нечто вроде щекотки, как будто какая-то мысль просилась на волю, а я ее не выпускала. Но тогда я просто почесала темя и скоро заснула. Заботы заботами, думы думами, но за день я устаю так, что засыпаю быстро. «Когда ты отдыхаешь, матушка?» – удивляются мои невестки. «Когда сплю и не могу ничего делать, тогда я и отдыхаю, – отвечаю им я. – Еще не хватало, чтобы средь бела дня сидела я сложа руки или ложилась бы отдыхать, как ложится Ноама, жена старосты Сеха, а кто-то из слуг стоит рядом и машет на нее опахалом. Но то – Ноама, она лентяйка из лентяек, не способная даже одеться без чьей-то помощи. А я не из таких, если я сяду днем отдыхать, то непременно умру от разрыва сердца!». Невестки у меня славные, я ими довольна. «Господи! – прошу я во время каждой молитвы. – Ты наградил меня дважды, так награди же и в третий раз, если я это заслужила!» Эх, только прежде, чем просить о награде, надо убедить сына в том, что ему пора жениться. Слышала я недавно от него, что подумывает он о женитьбе, ибо после потопа жениться ему будет не на ком, но не те это слова, которые я бы хотела слышать! Мужчина должен сказать так: «Настало время мне взять жену, чтобы жить с нею в любви и согласии и продолжать род человеческий, дабы не оскудел он». Вот тогда можно считать, что созрел он для женитьбы. Кто знает, может, Хам и созрел, просто сказал об этом иначе… Хам он такой – не поймешь, когда он шутит, и не поймешь, когда он не шутит. Это свойство в нем не от вредности, а от веселости характера, он шутник и весельчак, мой Хам, а не злокозненный человек. Его лукавство светлое – устроит шутку, чтобы повеселить всех, а не только себя. Помню, как однажды, еще будучи ребенком, он тайком сварил из зерна клей (у кого только научился, ведь я ему того не показывала!) и приклеил ночью постолы Сима к потолку. Сим проснулся – и понять не может, как его обувка оказалась там, где ей быть не положено. Он позвал всех нас, и мы смотрели и удивлялись до тех пор, пока муж мой не поднял на свои плечи Сима, а тот не отодрал постолы свои от потолка и не увидел, что они были смазаны клеем… Тогда уж поняли, чья это проделка, ведь Иафет тогда был младенцем и лежал в колыбели, а сам Сим не стал бы подшучивать над собой. А как умеет рисовать мой Хам! Если он возьмет в руки уголек и нарисует на стене кошку, то покажется, что она вот-вот спрыгнет и убежит! А как он славно поет, когда у него хорошее настроение! Слыша его пение, я забываю обо всем и уношусь в небеса от счастья, так сладостно оно для меня. Ну а как же иначе, ведь я мать его и помню, как он умещался у меня на ладонях, пищал и потешно махал ручками и ножками. Я и Иафета таким помню, и Сима. Я все помню – и первые зубы их, и первые шаги их, и первые слова их… Смотрю на сыновей моих и думаю: «Неужели этот молодец, который может поднять меня одной рукой и носить так, когда-то умещался в чреве моем?». Много чудес у Господа, но это самое чудесное из всех!

А наутро мысль моя дошла до меня – я вспомнила, как видела в столице представление бродячих лицедеев и плясунов. Среди них было много разных ловкачей. Были такие ловкачи, что натягивали на высоте между двух деревьев веревку и ходили по ней, приплясывая. Были такие ловкачи, что разбегались, взлетали в воздух, переворачивались несколько раз, да так быстро, что в глазах рябило, и вставали на плечи своему товарищу. Были такие ловкачи, что ходили на руках и пели при этом песни. А еще был среди них один, который ставил девушку к дереву, клал ей на голову грушу, отходил на много шагов, оборачивался и метал в девушку нож, который попадал в грушу, а девушка при этом оставалась невредимой. И такое, на удивление всем, повторялось несколько раз.

Вот я и подумала, а что, если один из таких вот ловкачей, умеющих метать ножи туда, куда ему хочется, и убил Ирада? Надо бы узнать, не было ли среди знакомых Ирада такого умельца и не было ли между ними какой-то ссоры.

Обрадовавшись, что могу помочь мужу, я рассказала ему про то, что мне довелось видеть и поделилась своими соображениями. Он выслушал меня, не перебивая, и воскликнул: «Вот она – разгадка!». И еще похвалил остроту моего ума, что было мне очень приятно. Муж мой часто хвалит меня, хвалит даже тогда, когда я на самом деле не заслуживаю похвалы, но от такой частоты похвалы его не обесцениваются для меня. Каждой из похвал мужа моего я радуюсь так, будто до сих пор никто никогда не хвалил меня. А потом муж мой сказал, что сегодня же попытается выяснить, владеет ли кто-то у нас, из числа тех, кого мог знать Ирад и кто мог знать его, искусством метания ножей. «Это не то умение, которым владеют многие, – сказал мой муж. – Оно из числа редких, и через него я смогу найти убийцу. Действительно – зачем подходить близко, если можно метнуть нож издалека, оставаясь незамеченным».

Не только муж мой согласился со мной, но и сын мой Иафет, который случайно услышал, о чем мы говорим, потому что муж мой, обрадовавшись, хвалил меня громко. «Вот так оно и было, – сказал Иафет. – Это непременно сделал кто-то из числа метателей ножей. Им, должно быть, нужно много ножей для того, чтобы обучиться этому умению и поддерживать его, ведь от метания ножи могут ломаться быстро. Или же им нужны для этого дела ножи из прочного, крепкого железа…» «Ты прав, Иафет! – воскликнул муж мой обрадованно. – Я пойду к кузнецу и узнаю у него!». «Так и надо поступить!» – сказал Иафет и ушел.

– Что за печаль лежит на его сердце? – спросил меня муж. – Таит он в себе что-то и никак не хочет открыть это нам. Не догадалась ли ты, Эмзара, что печалит сына нашего Иафета? Сам я не могу догадаться.

– Никто не может догадаться, – ответила я, – ни ты, ни я, ни Шева, к которой я подступала с расспросами трижды. А уж самого Иафета спрашивала столько раз, что сама потеряла счет тому! Но от него слышу только, что все хорошо и что напрасно я беспокоюсь. Но это ведь не так! Я вижу, ты видишь, Шева видит, Сим и Сана видят, что Иафет сильно изменился, что тяготит его что-то, а он отвечает: все хорошо. Что хорошо, если плохо. Было бы хорошо, ходил бы он веселый и распевал бы песни. Разве не знаю я, каков сын мой Иафет, когда ему весело? Разве не чувствую я, что неладно с ним что-то?

– Вот и я чувствую, – вздохнул муж мой. – Гоню прочь дурные мысли, но как только вспомню, что таким стал Иафет со дня убийства Ирада, то впадаю в смятение…

Так сказал муж мой и ушел строить Ковчег вместе с сыновьями и невестками, а я осталась дома.

Говорят, что где-то живут искусные гадалки, которые подуют на воду и видят в ней сокровенное, видят чужие думы, видят будущее. Вот бы пойти к такой и спросить про Иафета. И про то, кто убил Ирада, тоже можно было бы спросить. Но как найти такую гадалку? Наша гадалка Нуша, дочь столяра Лама, не видит и того, что происходит вокруг нее, где ей прозревать будущее и чужие замыслы? Да и где видано, чтобы дочь столяра и простой женщины была гадалкой? Всем известно, что умение видеть и прозревать передается по наследству. От кого Лама могла получить такое умение? Да ни от кого! Просто выдумала она про себя, что умеет гадать, и стала гадалкой. Делать вид, что гадаешь, обманывая простаков, гораздо легче, чем работать в поле или ходить за скотиной. Знай себе сиди, приняв важный вид, да говори, что в голову взбредет. Языком легче работать, чем руками. Эх, была бы Нуша настоящей гадалкой…

Да их, должно быть, нет совсем – настоящих гадалок, способных прозревать будущее. Иначе бы они узнали о потопе, отвратились бы от зла и пришли к нам, чтобы строить Ковчег вместе с нами. Но никто не приходит, даже для того, чтобы посмотреть на нас, давно уже никто не приходит. «Безумцы строят никому не нужный Ковчег, – говорят люди, – что на них смотреть?». К таким речам я уже привыкла, но очень больно мне слышать, когда мужа моего называют убийцей и прелюбодеем. Я-то прекрасно знаю, что это не так, но все равно больно. Слова могут ранить не хуже копья, меча или ножа, и раны от слов подолгу не затягиваются, это так.

Глава 17

Догадка Хама

Отец говорит: «Помни о прошлом, живи настоящим, думай о будущем».

Жить настоящим – это я понимаю. Вот я живу, это и есть мое настоящее. Это самое главное, потому что прошлое уже прошло, а будущее еще не наступило.

Помнить о прошлом? Я считаю, что о прошлом надо помнить, только пока ты молод. Оглядываться назад имеет смысл тогда, когда прошлое короче будущего. Да, именно так – когда твое прошлое короче твоего будущего. Никто, конечно, не знает и не может знать, сколько ему предопределено прожить, иной надеется, а сам уже на пороге смерти стоит (как тут не вспомнить соседа Ирада?), но есть какие-то пределы, вот из них и нужно исходить. Смысл в том, что, когда времени впереди еще много, есть смысл тратить его на исправление тех ошибок, которые были совершены раньше. Если же времени мало, то тут уже не до прошлого с его ошибками. Не назад уже надо смотреть, а вперед и только вперед. Смотреть и пытаться все предусмотреть, чтобы не ошибаться более, потому что времени на исправление ошибок может уже не быть. Да и вообще есть нечто скорбное в этих оглядках, возвращениях назад, хождениях по уже хоженым тропам.

Думать о будущем? Зачем о нем думать? Придумаешь одно, а получишь совсем другое. Будущее скрыто мраком. Отца не понять, то он говорит: «Думай о будущем», то говорит: «Благодари Бога за то, что сыт сегодня, а завтра будет видно». Так думать или же будет видно?

Я начал задумываться о будущем, о том, что не прочь разделить это свое будущее с Гишарой. Долго думал о том, как к ней подступиться, чтобы не получить отпора, хотел удивить ее чем-то, но ничего не придумал лучше того, чтобы просто подойти к ней, когда она отправилась на рынок, и сказать, что она мне нравится.

– Нравлюсь – и хорошо, – ответила она и хотела пройти мимо меня, но я пошел рядом с ней.

– Согласилась бы ты, чтобы я взял тебя в жены? – спросил я.

Чего угодно мог ожидать я, но только не того, что она рассмеется мне в ответ. Это было обидно, но смех Гишары приятен для уха, поэтому я не прерывал ее, а шел и ждал, пока она насмеется вдоволь. Люди оборачивались на нас и удивлялись.

– Ты не знаешь, как обольстить меня и думаешь, что я поверю в серьезность твоих намерений, Хам? – спросила она, закончив смеяться. – Когда люди хотят сказать о чем-то, что это никогда не случится, то говорят: «После того, как женится Хам, сын Ноя». Сколько девушек уже попалось на эту твою уловку?

– Ни одна не попалась, – ответил я, улыбаясь, потому что невозможно было не улыбаться, глядя на Гишару. – Иначе бы я был уже женат.

Тут я понял, что сказал не так, и поправился.

– Ни одной из девушек не предлагал я еще стать моей женой, поскольку не имел до сих пор намерения жениться, – сказал я. – Но вот имею и предлагаю. Намерение мое крепко и исходит оно от чистого сердца, поскольку испытываю я приязнь к тебе.

– Велика ли эта приязнь? – спросила Гишара. – Долго ли продлится она? Когда люди хотят сказать о непостоянстве, они говорят: «Непостоянно, как любовь Хама, сына Ноя».

– Что нам до людей, когда речь идет только о нас?! – воскликнул я, сердясь. – Что было, то прошло, зачем вспоминать?!

– Затем, чтобы вдруг про меня не сказал ты такое, – ответила Гишара. – А то скажешь «было и прошло».

– Не скажу! – ответил я, и было в моих словах столько уверенности, что Гишара смягчилась.

– Тогда приходи, как положено, с родителями и объявляй о своем намерении, – сказала она, лукаво глядя на меня и улыбаясь. – Я – сирота, и нет надо мной ничьей власти, кроме моей собственной, потому ответ я дам сразу, ни с кем не советуясь и никого не спрашивая. Но дам его только тогда, когда ты придешь в мой дом с родителями. Это дело не из тех, что решаются на дороге.

Я понял ее слова как согласие, иначе зачем бы ей было приглашать меня и родителей моих прийти. Можно было бы сразу ответить: нет, я не согласна, и на том бы дело закончилось. Оно, конечно бы, не закончилось, потому что я предпринял бы новую попытку, но позже, в другой день, более удачный для меня.

Отец мой говорит, что плохих и хороших, удачных и неудачных дней не бывает, все дни от Бога, все они благоприятны для нас, но иногда мы поступаем не так, как должно, и говорим: «Сегодня был плохой день», а должны говорить: «Сегодня я сделал плохо» или «Сегодня я поступил неправильно». Но я с ним не согласен, потому что случаются иногда такие дни, что, как правильно ни делай, все равно получится неправильно. Взять хотя бы тот день, в который убили нашего соседа Ирада. Что тогда я сделал неправильно? Ничего! А отец мой до сих пор нет-нет, а поглядывает на меня с сомнением. Клятв моих ему не надо, говорит, что достаточно простого слова, но продолжает сомневаться во мне. Или мне уже так кажется, потому что привык я к тому, что он во мне сомневается? Недавно отец сказал, что хорошо бы нам поговорить по душам друг с другом, и брат Иафет чтобы был при этом, но пока не находится времени у него для разговора. Иафет продолжает удивлять. Вижу я, что дух его угнетен, и не только я, все то видят, но по-прежнему не открывает он никому своего сердца. Мать совсем извелась на него глядя, а меня так и разбирает любопытство – что же все-таки с ним случилось? Дошло до того, что невестка Шева жаловалась мне на своего мужа. Бедняжка думает, что он охладел к ней и оттого печалится великой печалью. Ходят оба, глядя себе под ноги, и не улыбнутся, если пошутить с ними и ничему не радуются. Я время от времени спрашиваю Иафета: «Что с тобой, брат?», но спрашиваю без всякой пользы, ибо он мне отвечает: «Со мной все хорошо» или не отвечает ничего. Иафет не чета мне, он знает только работу и дом. Днем он работает, ночью спит дома с женой своей, пирушки его не привлекают, дружбы он ни с кем не водит, на чужих жен не заглядывается. Мать с отцом его хвалят, жена не знает, как ему угодить, даже суровый братец Сим, мягок с ним. Это на меня Сим то и дело поднимает руку, а Иафета он ни разу даже пальцем не тронул. Другой бы радовался такой жизни, а Иафет печалится. Раньше радовался, а теперь печалится. У такой великой печали непременно должна быть своя причина, и подозреваю я, что мучает Иафета совесть. Сделал он что-то такое, чего сильно стыдится, потому и рассказать никому не может.

А что такого постыдного мог сделать Иафет? Думал я о том долго, прикидывал и так и этак, строил предположения и опровергал их. В конце концов пришел я к тому, что Иафет мог совершить прелюбодейство с Хоар и теперь этого стыдится. Больше ничего не пришло мне в голову, а это предположение показалось обоснованным.

Хоар из тех, что соблазняют мужчин походя, одним взглядом, одним движением. Посмотришь на нее – и загораешься желанием, подумаешь о ней – и вожделеешь. Знаю по своему опыту, что если она захочет обольстить кого, то непременно своего добьется. А еще знаю, что Хоар не может вынести, если кто-то остается равнодушен к ее чарам и не соблазняется, когда она соблазняет.

– Всякий, кто пренебрег мною, пожалеет о том великим сожалением, не будь я Хоар, дочь Према! – говорила она мне.

Мы с Хоар встречались недолго. Она хороша, спору нет и искусна в ласках, как никакая другая женщина. Один запах ее сводит с ума, не говоря уже обо всем остальном – о ненасытных губах, об упругих грудях с торчащими вперед сосцами, о тонком стане, о тяжелых бедрах, о жарком лоне, что таит в себе сладость. Хоар из тех любовниц, о которых мечтает каждый, но не каждому они достаются. Но есть у нее одно свойство, которое делает все ее достоинства несущественными, – Хоар сварлива, как сотня старух. А еще она взбалмошна. Подарит наслаждение – и тут же начнет ругаться, обвиняя меня в чем-то, чего я не совершал, и приписывая мне что-то, чего я не думал. Вдруг скажет: «Сегодня ты холоден», хотя я был пылок как никто другой, и примется оскорблять меня, а затем разрыдается. Или же придерется к одному слову из числа сказанных мною, и навыдумывает себе столько, что только удивляешься тому, откуда что взялось. Едва помедлишь лечь с ней на ложе, говорит: «Ты охладел ко мне», а если поторопишься, говорит: «Только одного тебе и надо – утолить похоть твою, а обо мне ты не думаешь». И все со слезами, с упреками, с обидами. А еще может в гневе расцарапать так, что стыдно потом показываться на глаза людям. Вначале я радовался и говорил: «О, сколько же страсти заключено в этой женщине», но скоро обвинения с упреками приелись мне, и сказал я: «Поистине ради капли наслаждения не стоит терпеть целый кувшин обид» – и отдалился от Хоар. Она до сих пор не может простить мне этого, потому что она привыкла оставлять сама, но не привыкла, когда оставляют ее. Мне же нет до ее настроения никакого дела – если она не хочет отвечать на мое приветствие, так не буду и я обращать на нее никакого внимания, только и всего! А для того, чтобы досадить мне или же желая разжечь ревность в сердце моем, Хоар вполне могла соблазнить моего брата Иафета. С нее станется…

Она могла подумать так: «Узнает Хам, что брат его вкусил прелестей моих – и взыграет в нем ревность, и вернется он ко мне, униженный и молящий о прощении». Могла так подумать Хоар? Конечно же, могла! Уверен, что именно так она и подумала! Прошлась перед Иафетом, поигрывая плечами и бедрами, взмахнула призывно ресницами, повела бровью – и потерял разум брат мой, не смог устоять перед искушением. А когда очнулся и понял, что совершил, то начал терзаться угрызениями совести. Иафет не таков, как я, хоть мы и братья, он больше похож в своей правильной праведности на отца нашего, чем брат Сим. Измена жене для него – тягчайший из грехов, ведь он любит Шеву и уважает ее. И как ему быть теперь? Таить в себе и страдать одному или рассказать жене и пусть тогда страдают двое? Трудный это выбор, очень трудный.

Я захотел поддержать Иафета и дать ему знать, что понимаю его печаль. «Что было, то было, брат мой, – сказал я ему. – Любой грех можно искупить, любую вину можно загладить. Мы все – одна семья и должны поддерживать друг друга. Если нужна тебе поддержка или совет, то можешь рассчитывать на меня, как на себя самого, но лучше всего забудь то, что было, и считай, что этого не было.

Так сказал я брату моему Иафету, и слова мои достигли его сердца, хотя раньше не достигали.

– Откуда ты знаешь? – спросил брат мой, меняясь в лице. – Разве ты видел?

– Не видел, но знаю, – ответил я, не вдаваясь в подробности, поскольку не желал смущать Иафета. – Не всегда надо видеть, чтобы знать.

– И ты так спокойно говоришь об этом? – удивился Иафет.

– Если я буду неспокоен, разве это поможет? – спросил я. – Если я буду неспокоен, разве это что-то изменит? Что было, то было, и нет причин у нас для того, чтобы жить прошлым. Забудь – и живи безмятежно!

– Разве все можно забыть? – спросил Иафет. – И как мне быть безмятежным?

– Захочешь – так будешь! – рассердился я на несговорчивость брата моего. – А забыть можно все, что только хочется забыть! Захочешь – так забудешь!

Цели своей я не достиг – Иафет ходит все такой же хмурый, только посматривает на меня с опаской и каким-то странным удивлением, будто у меня вырос хвост или вторая голова. Но пусть смотрит. Я сказал то, что хотел сказать, мне все-таки удалось достучаться до его сердца со своим утешением. К сказанному мне больше нечего добавить. Если же Иафет беспокоится, что я могу поделиться своими догадками с кем-то еще, то беспокоится он напрасно – я не таков, чтобы выдавать чужие тайны. Разве что матери могу намекнуть, что с Иафетом все хорошо, что не стоит ей беспокоиться по его поводу. Время лечит любые раны, залечит и эту, тем более что она – не самая глубокая из ран.

Не знаю, чему мать обрадовалась больше – тому, что с Иафетом все хорошо и нет причин беспокоиться о нем или же тому, что я вознамерился взять себе жену и назвал ее имя, но сегодня она то и дело улыбается и напевает что-то себе под нос, а так она поступает только тогда, когда пребывает не просто в хорошем, а в прекрасном расположении духа. И отец мой сегодня улыбается чаще обычного, хотя он всегда щедр на улыбку. «Нас семеро, а скоро станет восемь», – сказал он за ужином, глядя на меня. «Подожди еще, – подумал я, волнуясь, – а то вдруг Гишара откажет мне. Женское сердце переменчиво, наслушается того, что говорят обо мне, если еще не наслушалась – и передумает. Выставит к принесенному нами угощению свое и придется нам уходить ни с чем. Таков древний обычай – при сватовстве надо приходить в дом к девушке со своим угощением и смотреть, что будет. Если на стол поставят только принесенное угощение и отведают от него, то это означает согласие. Если же вдобавок к принесенному угощению хозяева выставят свое и отведают от своего, но не от принесенного, то сватам придется уходить не с чем. Считается, что отказ, произнесенный вслух, оскорбляет пришедших с добрыми намерениями, а такой вот ясный всем, но бессловесный ответ оскорблением не является, потому и прибегают к нему.

Надеюсь, что Гишара не откажет мне. Надеюсь, что она поверила в серьезность моих намерений. Если же откажет она, то я проявлю настойчивость, потому что если мне суждено войти в Ковчег рука об руку с кем-то, то пусть это будет она. Удивительные свойства имеет сердце человеческое – было время, когда я не думал о Гишаре и нисколько она меня не привлекала, а теперь думаю о ней и утром, и днем, и вечером, а по ночам вижу ее во сне. Иногда эти сны целомудренны, а иногда таковы, что язык не повернется пересказывать их. Вот откуда взялась эта великая приязнь к Гишаре? Таилась ли она в сердце моем давно, ничем не проявляя себя, или пришла недавно? А почему пришла именно сейчас? Нет, скажу так – хорошо, что пришла сейчас, до вхождения в Ковчег!

Гишара знает о Ковчеге, но не знает, зачем он. Вот уж она удивится, когда узнает. Если узнает! Если станет моей женой, то узнает, а если нет… А если нет, то лягу я поперек входа в Ковчег и скажу отцу моему: «Не встану я до тех пор, пока не назовешь ты Гишару своей приемной дочерью и не введешь в Ковчег. Если не суждено ей спастись, будучи женой моей, то пусть спасется она как сестра моя, ибо она достойна спасения!» Вот так скажу я отцу моему, и уверен я, что он меня послушает. Но я бы предпочел иметь Гишару в женах, а не в сестрах. Есть у меня две названные сестры – невестки мои Сана и Шева, и достаточно мне сестер.

Строительство Ковчега близится к завершению. Купим еще дерева – и достроим. Отец с Симом очень беспокоятся по поводу крыши, беспокоятся, удастся ли им сделать ее хорошо. Они говорят, что вода будет литься сверху столь обильно, что крыша должна быть крепче днища. Думаю, что не нужно им беспокоиться – строим мы надежно, добротно, не жалея ни сил, ни дерева, ни гвоздей. Недавно я, желая проверить надежность сделанного, попросил Сима ударить кулаком по стене Ковчега. «Уддрь изо всех сил, брат мой, – сказал ему я, – ударь тем ударом, что валит вола, вышибая из него дух!». Сим ударил – и что же? Доска не шелохнулась и, даже, не скрипнула, вот как крепок наш Ковчег! Желая подзадорить брата, я сказал ему: «Ты ударил вполсилы, Сим. Уддрь же, как должно!». Сим ударил так, что придись этот удар в голову слона, то слон бы пал на колени, а доска не шелохнулась и, даже, не скрипнула! Разве могло быть иначе, если строим мы на совесть? Не могло!

Надо бы помочь отцу с покупкой оставшегося дерева и тайно, чтобы не проведал о том отец, потолковать с Атшаром. Этот мешок жира – трус из трусов, если пригрозить ему как следует, он не только не станет повышать цену на гофер, но и сбросит ее ниже той, что была изначально. Тогда мы сможем и Ковчег достроить, и взять с собой кое-что из припасов. Атшар знает, что я слов на ветер не бросаю, а о моем характере ему должен был рассказать сын его Шалаф, с которым мы побывали в разных переделках, но ни в одной из них я не уронил своего достоинства и не показал себя с плохой стороны. Главное только, чтобы не узнал о том отец, ибо он опечалится, а печаль его ранит меня больнее любого ножа. И Гишара не должна узнать об этом, а то еще начнет плохо думать обо мне… Но я сделаю все тайно, а Атшара предупрежу особо, что если он посмеет сказать отцу моему о нашем с ним разговоре, то я дух из него вытрясу, вот что я с ним сделаю! Пусть то, что будет, останется между нами двумя. Я сознаю, что намерения мои не очень хороши, но разве увещевания и просьбы подействуют на такого плута, как Атшар? Он признает только силу и только силой можно вразумить его.

Глава 18

Чудесный дар

«Я покончу со всеми, кто живет на земле: она переполнена их злодеяниями. Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю. Но ты сделай себе из дерева гофер ковчег и устрой в нем отсеки, а изнутри и снаружи обмажь его смолой. Пусть он будет в длину триста локтей, в ширину – пятьдесят, а в высоту – тридцать. Сделай крышу – так, чтобы сверху она выступала на один локоть. Сбоку сделай дверь. Пусть будут в ковчеге первый ярус, второй и третий…»

Голос зазвучал, как только Ной пришел на луг к Ковчегу и все усиливался, да усиливался, но в десяти шагах от Ковчега начал утихать.

«Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Все, кто живет на земле, погибнут…» прозвучало уже значительно тише. Повинуясь какому-то наитию, Ной вернулся назад. Он не сознавал, зачем ему возвращаться, но ноги сами привели его к небольшому возвышению, которого он раньше не замечал.

Голос зазвучал особенно громко: «Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

Ной огляделся по сторонам и понял, что никто, кроме него, не слышит Голоса. Сим и Хам несли доски к Ковчегу, Иафет точил на своем устройстве затупившиеся топоры, Шева разжигала костер для нагрева смолы, а Сана возилась под навесом, должно быть перебирала гвозди, выбирая кривые, которые она научилась ловко выпрямлять.

«Через семь дней Я пошлю на землю дождь – он будет литься сорок дней и сорок ночей – и Я смету с лица земли всех, кого Я создал…»

Семь дней! Сердце забилось так, что едва не выпрыгнуло из груди. Ной положил ладонь левой руки на грудь, словно желая удержать сердце на месте, а правую поднял над головой и крикнул что было силы:

– Подойдите все ко мне!

Было в этом призыве что-то такое, что Сим и Хам бросил доски наземь, не донеся их до Ковчега, Иафет отложил в сторону ненаточенный топор, а Шева забыла установить над костром емкость с застывшими кусками смолы.

– Через семь дней Господь пошлет на землю дождь! – сказал Ной, когда все подошли и встали вокруг него. – И дождь этот будет литься сорок дней и сорок ночей.

Шева ахнула, меняясь в лице и бледнея. Сана обняла ее за плечи и что-то шепнула на ухо. Сим оглянулся на Ковчег, словно проверяя, сколько всего еще предстоит сделать. Хам посмотрел на небо, словно ждал еще откровения. Иафет же сказал:

– Купим дерево, даже если придется продать все припасы, а там положимся на Бога. Немного зерна всегда можно сохранить, столько, чтобы каждому было по горсти в день. Этого достаточно, а если не будет достаточно, то можно обойтись и меньшим… Сорок дней – не такой великий срок. Без пищи можно жить гораздо дольше, чем без воды, а в воде у нас недостатка не будет.

– Считай еще, сколько пройдет до того, пока схлынет вода, – напомнил Ной.

– Что будет у нас, отец, тем и придется обходиться, – ответил Иафет. – Если хочешь, я прямо сейчас отправлюсь считать то, что мы можем продать, а потом пойду к торговцам…

– Иди и продолжай делать то, что делал, – сказал сыну Ной. – И все пусть продолжают дела свои, кроме Сима. Ты же, Сим, неси сюда, ко мне, две мотыги.

– Сюда? – переспросил Сим, думая, что неправильно понял отца.

– Да, – ответил Ной и пояснил: – Мы будем копать землю.

Сим посмотрел удивленно, зачем, мол, копать землю в стороне от Ковчега, когда осталось всего семь дней и дел невпроворот, да еще и дерева не хватает, но ничего не сказал, потому что привык верить отцу и знал, что тот ничего не говорит и не делает зря.

Все разошлись, только Хам остался стоять возле отца.

– Говори, – сказал ему Ной, догадавшись, что сын хочет что-то сказать ему с глазу на глаз. – Сим уже возвращается.

– Сегодня или завтра надо нам пойти к Гишаре, дочери гончара Арега, и взять с собой что-нибудь из угощения, – быстро выпалил Хам.

– Я рад за тебя, – ответил Ной, кладя правую руку на плечо сыну. – Сегодня же и отправимся, скажи о том матери, если еще не говорил…

– Скажу, – просиял Хам и ушел.

Подошел Сим, неся в каждой руке по мотыге. Ной взял одну из них и, не говоря ни слова, начал копать возвышение у ног своих. Сим тоже стал копать. Копали они быстро, споро, не мешая друг другу. Несколько взмахов, и мотыга Ноя задела что-то твердое.

– Погоди-ка, Сим, – сказал Ной, откладывая мотыгу.

Он опустился на колени, начал разгребать землю руками и откопал небольшой, размером с овечью голову, глиняный горшок, закрытый крышкой. На крышке виднелась трещина, должно быть случившаяся от удара мотыги. Ной попытался поддеть крышку ножом, который протянул ему Сим, но та сидела на своем месте крепко и не поддавалась. Тогда Ной вытащил горшок, оказавшийся весьма тяжелым, из земли и перевернул на траву. Крышка отлетела и из горшка, весело звеня, посыпались монеты.

– Вот наше дерево и вот наши припасы, – не вставая с колен, сказал Ной остолбеневшему от удивления Симу. – Возблагодарим же Того, кто послал нам чудесный дар.

Сим опустился на колени рядом с отцом, и они начали молиться…

Чудесный дар был не просто даром, а еще одним подтверждением Высшего покровительства. Времени осталось совсем немного, и потому все строители Ковчега старались делать свое дело как можно скорее. Когда вечером Ной посмотрел на Ковчег, оценивая, сколько они сделали за сегодняшний день, то увидел, что было сделано вчетверо против обычного и при том никто из строивших не выглядел изможденным. Устали все, чувствовал себя уставшим и сам Ной, но то была обычная усталость, от которой к утру, после крепкого сна, не останется и следа.

«Если так пойдет и дальше, то мы управимся за четыре дня, – подумал Ной. – Верхний ярус достроен, осталось настелить крышу и осмолить ее как следует. Хорошо, если у нас будет целый день для того, чтобы не торопясь снести в Ковчег припасы и устроить все внутри Ковчега так, как нам надо.

Хам, весь напряженный, но старающийся выглядеть безмятежно, ждал Ноя возле Ковчега и не уходил никуда.

– Иди домой, – сказал ему Ной, – ужинайте без меня, затем помолитесь вместе с матерью, прося благословения у Господа, а потом берите с ней угощение и ступайте к Гишаре…

– Разве ты не пойдешь с нами, отец?! – удивленно и, вместе с тем, испуганно, воскликнул Хам, не дав отцу договорить до конца.

– Пойду, как мне можно не пойти, – ответил Ной, улыбаясь сыну, – ведь тогда получится, что я против твоего сватовства, а это не так. По дороге остановитесь у кузницы Гидвона и ждите меня. А может статься так, что я буду ждать вас там. У меня неотложное дело кузнецу.

– Настолько неотложное, что ты не разделишь с нами вечернюю трапезу?

– Не до трапезы мне, – честно ответил Ной. – Семь дней осталось, и первый из них подошел к концу…

Изделия кузнеца Гидвона славились на всю округу своей прочностью и тем, что долго сохраняли свою остроту после заточки. Если обычный нож надо было точить о камень каждую седмицу, то выкованный Гидвоном выдерживал без заточки целых три седмицы. Ной подумал так – если и есть где-то рядом метатель ножей, могущий убить человека на расстоянии, не приближаясь к нему, то ножи он станет заказывать у Гидвона, потому что более не у кого. Было еще два кузнеца Уюр и Мсех, но Уюр был стар и больше портил, чем делал, а Мсеху было далеко до Гидвона.

Гидвон, огромный, рыжебородый, громогласный, казался сам сделанным из железа, потому что был неутомим. Огонь в его кузнице горел и днем и ночью, и все это время, с редкими перерывами, слышался оттуда стук молота. Если Гидвона спрашивали, когда он спит-отдыхает, он, смеясь, отвечал: «Подниму молот и засыпаю, чтобы спать до тех пор, пока не придется поднимать его снова, так и высыпаюсь». Подмастерьев, готовых помогать бесплатно, в обмен на обучение, Гидвон никогда не брал. У него был всего один работник, глухонемой дурачок, имени которого, кажется, не знал и сам Гидвон. Поговаривали, что кузнец занимается колдовством и потому держит такого работника, который не может рассказать ничего из увиденного им. Выплавка и ковка железа – непростое ремесло, без колдовства тут не обойтись. Ной не верил в колдовство кузнеца, любой человек, искусный в своем ремесле, кажется окружающим колдуном.

В кузнице было жарко настолько, что сравнение с пеклом напрашивалось само собой. Гидвон, стоявший в центре кузницы, у наковальни, встретил Ноя без особого радушия, но молотом махать перестал. Из одежды на нем были полотняные штаны, прожженные во многих местах и перепачканные сажей, да кожаный фартук, начинавшийся от шеи и спускавшийся немного ниже колен. Тело Гидвона густо заросло курчавым рыжим волосом, и оттого казалось, что под фартуком на нем была надета одежда из овечьих шкур, вывернутых шерстью наружу. Гидвон жестом велел работнику принести воды для охлаждения железа вместо испарившейся, затем вывел Ноя за порог своей кузни и начал говорить с ним там. В том не было оскорбления для Ноя, потому что Гидвон не намекал гостю, чтобы он ушел поскорее, а просто вышел с ним из жаркого помещения на свежий воздух, где разговаривать было несоизмеримо приятнее.

После обмена приветствиями и положенными вопросами о состоянии дел, Ной спросил:

– Известны ли тебе, Гидвон, люди, искусные в метании ножей? Может, для кого-то из таких тебе приходилось делать ножи или ты просто знаешь?

– Хочешь научиться этому или спрашиваешь по другой причине? – спросил, вместо того чтобы ответить, Гидвон. – Что за дело тебе до этой забавы?

– Есть дело – вот и спрашиваю, – уклонился от ответа Ной, но Гидвон был не из тех, кто легко отступается.

– Нет мне дела до твоих дел, если ты спрашиваешь, а сам отвечать не хочешь! – сказал он, хмуря лохматые брови. – У меня своих дел хватает! Если тебе больше ничего не нужно, то я пойду…

Характер у Гидвона был под стать ремеслу – тяжелый и огненно-вспыльчивый.

– Неужели нельзя просто ответить? – мягко укорил кузнеца Ной. – Если бы ты сразу ответил, Гидвон, то я бы уже ушел и не мешал тебе.

– Я спрашиваю, потому что сам иногда забавляюсь этим, – ответил Гидвон. – Пошли, покажу.

Взяв Ноя за руку, он повел его в кузницу и показал на один из столбов, поддерживающих закопченную балку, что шла посередине потолка, поддерживая крышу. Примерно в четырех локтях от земляного пола на столбе был вырезан чем-то острым неровный круг, размером чуть больше куриного яйца. Снаружи дерево было гладким, с налетом копоти, как и все в кузнице, а внутри виднелись многочисленные следы от острия ножа.

– Я бросаю от двери, – с затаенной гордостью сказал Гидвон. – Вот, смотри.

Он отошел к порогу, взяв по пути с чурбана, стоявшего подле наковальни, один из недавно выкованных ножей. Обернулся, покачал рукой, словно взвешивая нож, а потом перехватил его за острие и сильно, с размахом метнул.

Нож пролетел мимо Ноя, вонзился в дерево и тягуче-пронзительно «запел», колеблясь. Деревянных накладок на рукояти ножа еще не было и оттого «песня» звучала громко. Лезвие ножа было длиной в полторы пяди и вошло в твердое дерево примерно на треть. Ной подумал, что в тело человека нож вошел бы по самую рукоять, так, как вошел нож в тело Ирада.

«Уж не Гидвон ли убил Ирада? – подумал Ной, оглядываясь на кузнеца. – Но что ему до Ирада? И нужен ли Гидвону нож, если он так же силен, как и Сим и может убить ударом кулака или свернуть шею? Но для того, чтобы убить кулаком, надо подойти близко, а нож бросают издалека… Вот, теперь и Гидвон у меня на подозрении… Господи, Отец наш небесный, пора бы уже проясниться этому делу, ведь мало осталось времени у меня!»

– Ну как? – спросил Гидвон, подходя к Ною.

– Ловко, – ответил Ной.

Гидвон легко, без усилий, выдернул нож, словно тот застрял не в дереве, а в масле, отдал его подбежавшему помощнику и выжидательно посмотрел на Ноя.

Ной, в свою очередь, посмотрел на открытую дверь.

– Больше мне нечего делать, как ходить туда-сюда, – проворчал Гидвон, но снова вышел с Ноем за порог.

Ной шел за ним и напряженно размышлял.

– Я спрашивал потому, что соседа моего Ирада убили ударом ножа в спину, когда он работал в поле, – сказал Ной, все еще продолжая сомневаться в том, надо ли открывать Гидвону истинную причину своего интереса.

Но если не открыть, то и разговора не будет, Гидвон ясно дал это понять. Выбора у Ноя не было. Если это Гидвон убил Ирада, то он смутится или еще как-то иначе выдаст себя, потому что Гидвон простодушен. Если же убийца не он, то может посоветовать или подсказать что-то дельное.

– Ах, вот оно что! – воскликнул Гидвон и рассмеялся.

Он смеялся долго, во весь голос, положив крупные руки на колыхающийся живот и запрокинув голову. Смеялся от души, непритворно, и Ной почувствовал, что Гидвон не убивал Ирада. Если бы убил, то не стал бы смеяться. Но почему он смеется? Над кем он смеется? Над Ноем или над покойным Ирадом? Искренним, но неуместным был смех Гидвона, ведь речь шла о вещах несмешных, об убийстве шла речь.

Вдоволь насмеявшись, Гидвон отер вспотевшее лицо полой своего фартука, и сказал:

– Чем начинать разговор так издалека – взял бы сразу и спросил, не знаю ли я, кто убил Ирада. Правильно говорят про тебя, Ной, что совсем ты лишился ума.

– А ты знаешь? – не веря своей удаче, спросил Ной, не обращая внимания на грубость.

– Знаю, – кивнул Гидвон.

– Откуда? – был следующий вопрос Ноя.

– Один из тех, кто хоронил Ирада, забрал нож, которым его убили себе и на следующий день принес его мне для того, чтобы очистить от проклятья. Некоторые люди верят в то, что оружие, которым убивали, должно переходить к новому владельцу чистым, без лежащих на нем проклятий. Я снимаю накладки с рукояти, раскаляю нож докрасна, затем кладу на наковальню, легонько ударяю по нему молотом, остужаю в воде, затачиваю, прикладываю накладки и отдаю. Этот ритуал символизирует смерть старого ножа и рождение нового. Некоторые верят, что, не очистившись от проклятий, нож принесет новому владельцу беду.

Гидвон пожал плечами, показывая, что это их дело во что они верят.

– А откуда берутся проклятия? – спросил Ной.

– Когда человека убивают, он всегда успевает проклясть орудие, которым его убили, – ответил Гидвон и замолчал.

– Так откуда же ты знаешь, кто убил Ирада? – спросил Ной, боясь, что кузнец сейчас уйдет в кузню.

– Что я не узнаю ножа, который делал и не вспомню, для кого я его делал?! – Гидвон покачал головой, словно говоря: «Плохого же ты обо мне мнения, Ной».

– Разве ты можешь помнить все ножи, что сделал за всю жизнь? – удивился Ной, не предполагавший такого. – Их же сотни!

– Их тысячи! – поправил Гидвон. – Но я помню все и узнаю каждый, подобно тому, как хороший полководец узнает в лицо всех своих воинов, сколько бы ни велико было их число, и помнит их имена! Собери множество ножей, свали их в кучу и позови меня! Я выберу те, что сделаны мною, и расскажу, когда и для кого я их делал! И будь я проклят всеми семью проклятиями, если ошибусь хоть раз!

«Какой же я глупец! – сокрушенно подумал Ной. – Что только не выдумал, а до такого простого дела, как взять нож и обойти с ним в руках всех кузнецов, не додумался! Не мог предположить, что можно узнать самый обычный нож, каких тысячи! Вот уж действительно сплоховал, так сплоховал! Правы те, кто утверждает, что разум давно покинул меня!»

– Так чей же был нож? – спросил Ной, видя, что Гидвон не торопится называть имя.

– Предлагаю тебе откровенность в обмен на откровенность, – ответил купец. – Я назову тебе имя, а ты расскажешь, что такое ты строишь и для чего. Люди говорят, что ты безумен, но я не могу поверить в то, что безумны все твои дети, и жены их, и жена твоя тоже безумна. У вас есть какая-то цель и строите вы неспроста. Удовлетвори мое любопытство, и я удовлетворю твое.

– Я строю Ковчег, потому что такова воля Божья! – ответил Ной. – Больше я ничего не могу сказать тебе, Гидвон.

– Тогда и я ничего не скажу тебе! – хохотнул кузнец. – Впрочем, нет, погоди-ка, я скажу кое-что, чтобы разжечь твое любопытство как следует. Знай же, Ной, что убийцу соседа твоего Ирада, ты видишь каждый день!

«Значит это все-таки Хам? – подумал Ной. – Или Иафет? Или Гидвон лжет, стараясь лишить меня самообладания, чтобы я проболтался?»

Недоверие отразилось на его лице столь явственно, что было замечено Гидвоном.

– Пойдем к наковальне, – сказал он и первым, по своему обыкновению идти всегда первым, вошел в кузницу.

Остановившись у наковальни, Гидвон положил правую ладонь на нее и громко провозгласил:

– Клянусь своим ремеслом, что сказал тебе правду, Ной – убийца соседа твоего Ирада каждый день перед глазами твоими! И пусть силы покинут меня вместе с умением, если я солгал!

«И пусть силы покинут меня вместе с умением, если я солгал! – звучало в ушах Ноя, пока он ждал Эмзару и Хама возле кузницы. – И пусть силы покинут меня вместе с умением, если я солгал!»

Невозможно, чтобы обладатель ремесла поклялся бы этой клятвой ложно. Невозможно, чтобы Гидвон не дорожил ремеслом своим! Нет, кузнец сказал правду, точнее – половину правды. Сказал и ушел, давая понять, что не скажет больше ни слова.

Ной не мог сказать про потоп, ведь Бог доверяет тайну тому, кому хочет доверить, и не доверяет тому, кому доверять не хочет. Как можно идти наперекор Его воле? К тому же, Гидвон не поверил бы в потоп, если бы узнал… В такое можно поверить, только если услышишь от Господа или от человека, которому доверяешь безгранично.

«Сегодня же, как только вернусь домой, поговорю с домочадцами, – решил Ной. – Шесть дней впереди, и за это время я должен узнать правду, чего бы мне это ни стоило! Узнать, чтобы ни в коем случае не допустить убийцу в Ковчег! Кем бы он ни оказался!»

Произнести, даже про себя: «Кем бы он ни оказался!» было очень трудно. Ной прекрасно понимал, что выполнить будет еще труднее, но он знал, что Бог насылает потоп для того, чтобы очистить мир от скверны, и не мог допустить, чтобы часть этой скверны оказалась в Ковчеге среди достойных спасения.

«Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

«Но если Господу было угодно заключить со мной договор, – подумал Ной, – то не означает ли это, что никто из семейства моего не может запятнать себя таким тяжким грехом, как убийство?.. Нет, не означает, ибо это может стать еще одним испытанием моей веры и моей верности! Господи, дай мне сил выдержать испытания, которые ты посылаешь мне!»

Эмзара и Хам застали Ноя молящимся.

Окончив молитву, Ной встал, отряхнул колени от пыли и спросил Хама, державшего в руках поднос с угощением, завернутым в чистый кусок полотна, отбеленный так, что он, казалось, светился в вечерней темноте:

– Крепко ли твое намерение, сын мой?

– Крепче не бывает, отец! – ответил Хам. Ответил хорошо, как должно отвечать о важном, не сразу ответил, а чуть помедлив, словно спрашивая себя еще раз.

– Тогда пошли, – сказал Ной, изгоняя из сердца всю печаль, а из головы все думы, ибо сватам положено быть веселыми и беззаботными, иначе не видать им удачи, как собственных затылков.

Сватовство, скоропалительное по сути и позднее по времени прихода сватов, оказалось удачным. Гишара, видимо извещенная Хамом через какого-нибудь посыльного, ждала их, одевшись в свои лучшие одежды, не новые, но опрятные. В ее небольшом доме царила такая чистота, что, войдя, Эмзара одобрительно хмыкнула. Ной, хорошо знал свою жену, отнес это хмыканье к числу высших похвал.

К принесенному угощению Гишара ничего не добавила, но сама отведала от всякого яства – и от сладких, пропитанных медом, лепешек, испеченных Эмзарой, и от смокв, и от груш, и от фиников, и от орехов. Но, тем не менее, Ной спросил ее, согласна ли она стать женой Хама. Гишара ответила, что согласна, тогда Ной попросил ее и Хама взяться за руки и благословил их, произнеся все положенные благословения, а затем их благословила Эмзара. Хам хотел прямо сейчас увести Гишару домой, но она воспротивилась, сказав, что ей надо собрать свои вещи, а это долго, и что жену полагается вводить в дом при свете дня, а не под покровом ночи, ибо недаром говорится, что жены ходят днем, а блудницы ночью. На это нечего было возразить, и решили, что завтра утром Хам возьмет Сима и они вместе придут за Гишарой. «Только ты, смотри, не передумай за ночь», – сказал Хам на прощанье Гишаре. «Раз согласилась, то никогда уже не передумаю», – ответила та.

Обратно шли молча, каждый думал о своем.

Ной смотрел вокруг и не узнавал хорошо знакомых мест, несмотря на то, что луна светила ярко и видно было хорошо и далеко. Очертания построек были знакомыми, и деревья росли на тех же самых местах, но ощущение было таким, что все вокруг – другое. Чужое, незнакомое, настораживающее… Когда-то Ной ходил, не оглядываясь по сторонам, выбирая из всех путей кратчайший. Теперь же приходилось часто оглядываться – не притаился ли сбоку грабитель, не крадется ли позади недобрый человек, а путь выбирать с таким расчетом, чтобы избегать глухих мест. Это делалось по привычке, потому что и в людных местах никому уже не было ни до кого никакого дела. Если грабили или даже убивали, окружающие не вмешивались. Не только потому, что сами были заняты чем-то неблаговидным, хотя про благовидные занятия, казалось, все давно позабыли, но и потому, что никто не хотел никому помогать бескорыстно.

Почти никто… В одном месте Хам громким криком прогнал двоих негодяев, напавших на человека, тащившего на спине большой, тяжелый, судя по виду мешок. Грабители бросились в одну сторону, а спасенный, тоже испугавшись окрика, бросил мешок и побежал в другую, видно, совесть его тоже была не очень-то чистой. Хам хотел посмотреть, что лежит в мешке, но Ной сказал: «Не надо»– и он передумал.

«Бедный мир, – думал Ной. – Несчастные люди… Неужели не чувствуют они, что настали последние дни? Неужели не боятся кары за грехи свои? Неужели им не хочется очистить душу свою раскаянием? Разве так может быть, чтобы душа не жаждала спасения?»

Мысли были одними и теми же, давними, притершимися друг к другу, словно камни на речном дне. Мысли были из тех, на которые не будет ответа, сколько не думай, потому что есть вещи, которые каждый должен решать сам для себя. Нельзя насильно напоить вола, если тот не хочет пить. Нельзя насильно привести человека к спасению, если он не хочет спастись.

– А я скажу так, – уже у ворот дома сказала Эмзара, словно прочитав мысли мужа. – Есть ягоды, годные в пищу, и есть ядовитые. По виду они одинаковы, но разница между ними огромна. Так же и с людьми. Разве можно сравнивать человека, который не творит зла по природе своей, и того, который не творит зла, потому что боится кары. У каждого свой страх, кто-то боится погубить душу, кто-то боится оказаться на плахе за убийство, но убить не боится. Господь милостив и не карает сразу, давая любому грешнику время одуматься. Поэтому и говорят недалекие, скудные умом: «Нет никакого Высшего суда – вот я сделал дурное и не был наказан, значит, сделаю еще». Другие смотрят на них и говорят: «Он делает так и не бывает наказан, я тоже сделаю так». Плох тот, чья добродетель опирается не на веру, а на страх!

– Истинно так, – подтвердил Ной. – Я вижу, но я не могу понять…

Войдя в дом, Ной, немного утоливший голод во время сватовства (обычай предписывает угощающему непременно отведывать от угощения своего, чтобы видели все, что оно не отравлено), сказал встретившей их Шеве, чтобы все собрались в трапезной, а сам пошел совершить омовение и переодеться в чистые одежды. Можно было бы омыться и переодеться после того, но Ною хотелось сделать это сейчас, как будто вода могла смыть все плохое не только с тела, но и с души.

Глава 19

Тайна Иафета

Ной пришел, когда все домочадцы уже собрались за длинным столом (только сейчас стол был пуст), и сел на свое место во главе его.

– Времени мало, – сказал он, обводя собравшихся взглядом. – Времени мало, и пора бы нам поговорить начистоту, ничего не утаивая. Но прежде поздравим нашего Хама с удачным сватовством. Всего одна ночь осталась до того, как приведет он в дом жену!

– Поздравляю, брат Хам! – сказал Сим. – Надеюсь, что эту ночь ты проведешь дома, а не где-то вне его по своему обыкновению.

– Спасибо, брат! – ответил Хам. – Если бы ты не ложился спать сразу же после ужина, ты бы заметил, что я уже которую ночь ночую дома.

Вслед за Симом поздравили Хама все остальные.

– Я так боялась, что братец Хам может взять в жены кого-то из числа злых и сварливых, – простодушно призналась Шева, – но Гишара совсем не такая, характер у нее добрый и покладистый.

– Все одобряют твое решение, сын мой, и радуются за тебя, начиная с меня и заканчивая Шевой, – сказал Хаму Ной. – Надеюсь, что жена твоя никогда не разочарует тебя, а ты не разочаруешь ее.

– И вместе вы не разочаруете нас! – добавила Эмзара.

– Завтра вечером устроим праздничный ужин в честь женитьбы Хама, – сказал Ной. – Накроем обильный стол и попируем на славу, ибо есть повод. Завтра повеселимся, а сегодня поговорим о том, что печалит мое сердце.

Ной сделал паузу. Домочадцы его подобрались, понимая, что речь сейчас пойдет о важном, улыбки сошли с их уст, а взгляды из веселых стали серьезными.

– Все мы понимаем, что Господь оказал нам великую честь, избрав нас из числа прочих для того, чтобы заключить договор с нами и дать нам возможность спастись, – начал Ной. – Все мы, без исключения, должны быть достойны этой величайшей чести, должны блюсти себя и сторониться скверны, ибо осквернившие себя недостойны спасения. Есть ли среди вас кто-то, кто осмелится возразить мне, или кто-то, кто со мной не согласен?

Взгляд Иафета потускнел и налился тоской. Ной заметил это. Остальные же продолжали сидеть, как сидели и не сводили глаз с Ноя.

– Все знают, что сосед наш Ирад был убит, – продолжал Ной, – но не все знают, что я подозревал в убийстве то Хама, который одно время предавался блуду с Хоар и мог через то иметь ссору с Ирадом, то Иафета, который со дня убийства соседа нашего изменился и из прежнего весельчака стал печальным…

Хам тяжело вздохнул. Иафет потупил взор и покраснел. Эмзара зажгла все три масляных светильника, поэтому в трапезной было светло, и все заметили, что цвет лица Иафета изменился. Шева ахнула и сокрушенно покачала головой.

– Убийца не может войти в Ковчег, и я хочу быть уверен в том, что никто из сыновей моих не причастен к убийству Ирада. Не ради возмездия, а ради нашего общего спасения спрашиваю я и пытаюсь постичь истину! Какое может быть возмездие от меня, если грешникам осталось грешить шесть дней, а там воздаст им Господь! Но я должен знать правду! Я должен быть уверен в достойных и не должен доверять недостойным. Час правды наступил, и я хочу знать все!..

Сейчас говорил не прежний Ной, добрый, все понимающий, предпочитающий увещевания требованиям, боящийся обидеть неосторожным словом. Сейчас говорил праведник, удостоенный Высшего доверия, и нетерпимый к злу. Он не просил, а требовал, не спрашивал, а повелевал, и голос его звучал по-другому, не так, как всегда. Обычно Ной говорил негромко, но веско, с сознанием своей правоты и уверенностью в том, что его должны понять. Сейчас же голос его казался оглушающе громким, и каждое из сказанных слов эхом отдавалось в ушах слушающих. Нельзя солгать, нельзя не ответить, когда тебя так спрашивают.

– Сегодня кузнец Гидвон сказал мне, что убийцу Ирада вижу я каждый день! Он не просто сказал, он поклялся в том своим ремеслом! Гидвону не известно, что срок, отпущенный этому грешному миру, исчисляется уже не годами и не седмицами, а днями! Он не стал бы клясться своим ремеслом, если бы солгал! Так нет ли убийцы среди вас? Может, то не Хам и не Иафет, а ты – Сим?! Или ты – Эмзара?! Или ты, Сана?! Или ты, Шева?! Господь милостив, и он дарует спасение раскаявшемуся грешнику, ибо раскаяние грешника, если оно исходит от чистого сердца, угоднее Господу любой самой праведной праведности! Когда я говорю: «убийца да не войдет в Ковчег», я говорю о не раскаявшемся! Тот, кто осознает и покается, получит спасение, но знайте, что срок, отпущенный вам для покаяния, мал и продолжает уменьшаться! Я сказал все, что хотел сказать, и хочу теперь слушать вас. Первым говори ты, Иафет, как положено по установленному между нами обычаю! И ничего не утаивай, ибо время недомолвок прошло!

Обычай, согласно которому, во время обсуждения каких-то дел в кругу семьи, первым высказывался младший, установил сам Ной, рассудив, что если он начнет говорить первым и скажет свое мнение, то никакого обсуждения не получится – все с ним согласятся, только и всего. В результате сыновья так никогда не научатся думать и принимать решения, а сам Ной рискует впасть в грех гордыни, считая себя непогрешимым и никогда не ошибающимся, хотя известно, что только Господь непогрешим и никогда не ошибается. Лучше пусть первыми говорят сыновья, начиная с младшего. Эмзара иногда говорила Ною полушутя-полусерьезно, когда их никто не мог слышать, что Иафет не должен высказываться первым, потому что он, будучи младше годами, превосходит умом обоих своих братьев, вместе взятых. Ной не возражал жене и не соглашался с ней, но в глубине души сознавал, что она права. Силой из братьев выделялся Сим, хитростью и ловкостью Хам, а умом Иафет. Однажды Эмзара спросила Ноя, чем хитрость отличается от ума. Ной ответил: «Хитрый найдет удобный путь, но направление укажет ему умный». Ответ так пришелся Эмзаре по сердцу, что она запомнила его и повторяла время от времени.

– Я хотел бы остаться наедине с тобой, отец, – попросил Иафет.

– Говори при всех! – ответил Ной. – Все мы одна семья, и не должно быть у нас тайн друг от друга, особенно сейчас! Время разговоров с глазу на глаз прошло, сын мой. Говори при всех и говори сейчас, ибо слишком долго скрывал ты то, что скрываешь!

– Раз ты велишь, отец, то я скажу, – помедлив, ответил Иафет и уже с каким-то отчаянием повторил: – Я скажу все! Я видел тебя отец в то самое утро!

– То самое утро, это утро, когда убили несчастного Ирада? – уточнил Ной.

Иафет кивнул. Пальцы рук его, лежавших на столе, задрожали, и Иафет убрал руки под стол.

– Редко в какое утро ты не видишь меня, сын мой, – сказал Ной. – Разве что я уйду куда-то очень рано, пока все спят, или ты уйдешь. Что особенного в том, что ты видел меня утром? Объясни!

– Я видел тебя на поле, отец, – тихо, почти шепотом, сказал Иафет и по тому, как менялся цвет лица его с красного на бледный, и по тому, как смотрел он вниз перед собой, избегая поднимать глаз, можно было догадаться о том, что слова даются ему с великим трудом. – Я видел тебя на поле Ирада, видел, как ты подошел к нему…

– Не было такого! – удивился Ной. – Ты что-то путаешь, сын мой. Не видел я Ирада в день его убийства, не подходил к нему и не разговаривал с ним. Хам видел его, а не я. Верно я говорю, Хам?

– Верно, – подтвердил Хам. – Я видел Ирада и говорил с ним!

– Но я видел тебя, отец, – повторил Иафет (он по-прежнему говорил тихо и не поднимал взора), – тебя, а не Хама. Я видел, как ты подошел к Ираду, видел, как вы разговаривали недолго, видел, как он обернулся и…

Иафет умолк.

– Говори же! – подбодрил его Ной, уже догадываясь, что он услышит.

– Я видел, как ты взмахнул рукой и Ирад упал, а потом ты быстро ушел прочь!..

Женщины дружно ахнули, Шева еще и зажала рот рукой, словно сдерживая крик. Хам издал звук, похожий на кашель, а Сим стукнул кулаком по столу, не очень сильно стукнул, но тяжелый стол, который можно передвигать только вдвоем, дрогнул.

«Вот, делали на века, – машинально подумал Ной, – а придется бросить».

Стол сделал из дуба еще дед Метушелах. Наверное, делал и представлял, как стол будет служить многим поколениям потомков.

«Погрузим стол на повозку и отвезем к Ковчегу, – решил Ной. – Хороший стол нужен всегда, и в Ковчеге для него найдется место. Да и как обойтись без стола? А как обойтись без памяти?»

Было не совсем уместно думать о столе, когда сын твой рассказывает о том, как ты убил, хотя ты не убивал, но что поделать – мысли приходят, не спрашивая дозволения.

– Я подбежал к Ираду, но он был уже мертв, а из спины его торчал нож, – продолжал Иафет. – Я понял, что помочь ему не смогу. Тогда я тоже ушел и не помню, где я ходил, поскольку пребывал в смятении… И с тех пор я думал о том, что мне делать и как мне жить с тем, что я видел…

«Как я раньше не догадался! – не удивился, а ужаснулся своему скудоумию Ной. – Ведь мог же, мог! Обязан был догадаться! Бедный Иафет! Каково ему было жить с такой тяжестью на сердце? Вот почему он не захотел ничего говорить, когда мы сидели в яме! Он пытался выгородить меня, а я подозревал его! А что он думал обо мне?! Не иначе как считал меня искуснейшим из лицемеров и хитрейшим из притворщиков, ведь я столько говорил об убийстве Ирада! Бедный Иафет! Глупый Иафет, глупый, несмотря на свой ум! Почему бы не прийти сразу ко мне и не рассказать?! Сколько времени потеряно! Сколько напрасных страданий!»

Иафет поднял голову и смотрел на Ноя. Все остальные тоже смотрели на Ноя и ждали, что он скажет.

– То был не я! – сказал Ной, обводя домочадцев взглядом. – В ту ночь был мне Голос свыше и лежал я без памяти в своей молельне долго, пока Эмзара не стала трясти меня. А потом я сидел в саду нашем, все знают, что есть у меня там особое место для отдыха, и думал. И там же я услышал от Шевы про то, что убили Ирада. Только после этого пришел я на соседское поле и увидел Ирада бездыханным. Иафет видел кого-то другого, кто был похож на меня!

– У него были такие же одежды, как у тебя, отец, – сказал Иафет.

– Что с того?! – спросил Сим. – Отец наш рядится в простые одежды, таких много.

– У него была такая же борода, как у тебя, отец, – сказал Иафет.

– Таких бород, не очень длинных, но и не коротких, много! – снова возразил Сим. – И большинство из них черные, как у отца, и только у некоторых рыжие, а у стариков седые. Вот если бы отец наш был рыжебородым…

– И он был перепоясан веревкой!

Тут и Сим не нашел, что возразить, потому что веревкой перепоясывался один только Ной и никто более. Даже у нищих бродяг были пояса, ветхие, грязные, но пояса, или не было никаких. Пояс считался признаком достоинства, неизвестно, кто это выдумал, но все так считали. Многие украшали пояса вышивкой и цепляли к ним подвески из драгоценных металлов, желая подчеркнуть тем самым свое богатство, хотя на самом деле пояса служили только для удобства, чтобы одежды не развевались на ветру да чтобы было куда пристроить топор во время перерыва в работе. Ной считал, что если простая веревка хорошо служит, выполняя свое предназначение, то нечего и желать большего. Зачем желать? Из-за того, что есть деньги на роскошный пояс? Так не лучше ли употребить эти деньги с пользой, например – отдать нуждающимся? Многие видели в веревке Ноя намерение обособиться от прочих людей, или намерение подчеркнуть свою исключительность, или же какую-то похвальбу… Много объяснений приходило в голову людям, кроме одного – если можно обойтись простой веревкой, то зачем же желать большего?

– А что ты делал в поле?! – спросил Сим у Иафета, потому что ему очень хотелось сказать хоть что-то.

– Я ходил смотреть на всходы, – ответил Иафет. – В одном месте на нашем поле я посыпал землю золой и наблюдаю, не станет ли пшеница расти там лучше.

– И что же? – заинтересовался Ной. – Лучше растет пшеница?

– До урожая уже не дойдет, но видно, что лучше, – ответил Иафет, удивляясь отцовскому интересу.

– А кто еще мог перепоясаться веревкой? – спросила Эмзара, возвращая разговор в прежнее русло, и сама же ответила: – Только тот, кто хотел, чтобы его приняли за Ноя! Или есть здесь такие, кто думает, что муж мой убил соседа нашего, а сейчас сидит здесь и лжет нам?!

Глаза Эмзары сощурились, превратившись в узкие щелочки, и вся она напряглась. Казалось, что если кто-то осмелится возразить ей, то она набросится на него, подобно дикой кошке, набрасывающейся на добычу, и растерзает. Но никто и не думал возражать. Домочадцы молча переглядывались друг с дружкой и недоуменно качали головами.

– То был не я! – повторил Ной, словно кто-то нуждался в этом подтверждении. – И я могу догадаться, кто это был.

– Наш староста или кто-то из его приспешников! – сказал Сим и снова ударил кулаком по столу, на этот раз куда сильнее прежнего. – Или он действовал по поручению правителя Я вала или по своему почину, желая выслужиться перед ним! Кому еще может хотеться опорочить отца?

– Не пожалели Ирада для такого гнусного дела! – ахнула Сана. – Как можно…

– Жалость неведома ни нашему старосте, ни нашему правителю, – сказал Хам. – До сих пор не могу понять, как нас выпустили из ямы…

– Ты меня удивляешь, Хам! – укорил Ной. – Разве не вместе с тобой мы благодарили Того, кто хранит нас? Кто такой Явал? Соринка на ветру! У наших судеб есть один Вершитель, а ты говоришь «не могу понять, как нас выпустили из ямы»!

– Что поделать, отец, – Хам смутился и покраснел, – если есть у меня такое свойство – сначала скажу, а потом думаю о том, правильно ли я сказал…

– Завтра же утром я выбью признание из Сеха! – сказал Сим, хмурясь и играя желваками. – Если не он сделал это, так с его ведома сделали!

– Завтра утром, как только рассветет, ты вместе с Хамом пойдешь к Гишаре, и вы приведете ее сюда и принесете ее имущество, – сказал Ной тоном, не допускающим возражений. – Когда закончите, запряжете в две повозки волов и поедете к Атшару за деревом. Потом присоединитесь к нам с Иафетом, и мы продолжим строить Ковчег… А старосту, если он встретится вам по дороге, вы обойдете за двадцать шагов и не станете заговаривать с ним. Такова моя воля! Вы поняли меня?!

– Поняли, отец! – ответил за обоих Сим. – Но разве можно оставить так…

– Господь все видит и ничего не оставит без воздаяния! – сказал Ной. – Ему было угодно сделать так, чтобы никто не видел меня, кроме Иафета, и злодейство не принесло негодяям ожидаемой пользы. Шесть дней остается, если кто забыл! Шесть дней – и будет всем воздано величайшим из воздаяний! Оставьте старосту, оставьте слуг его, оставьте неправедного правителя, считайте, что их уже нет! Завтра мы строим Ковчег, а вечером пируем, потому что сын мой Хам привел в дом жену и это великая радость, а еще потому, что сегодня между нами не осталось недомолвок! Или ты не все сказал, Иафет?!

– Все, отец, – ответил Иафет. – Прости меня, что я мог так думать о тебе и не догадался, что все это могло быть кознями неправедных! Но ты, то есть убийца… был так похож… Ты иногда говоришь, что я умен, отец, но, на самом деле, у цыпленка больше ума, чем у меня!

– Не наговаривай на себя и не казнись. – Ной привстал и протянул руку через стол, чтобы ободряюще похлопать Иафета по плечу (тот сидел слева от него, после Сима). – Это было испытание, и ты достойно выдержал его… Ты не поддался искушению и не отвратился от меня, хоть и было видно, насколько тебе тяжело…

– Не хвали меня, отец, я того недостоин! – Иафет закрыл лицо руками, встал и вышел.

Шева переглянулась с Эмзарой и вышла следом за мужем.

– Какой сегодня день! – сказал Ной, не глядя ни на кого и ни к кому не обращаясь. – Столько удивительных событий! Целый день Господь одаряет нас! Он послал нам деньги для покупки дерева и припасов. Он дал нам сил втрое больше обычного. Он дал Хаму жену, лучше которой нельзя было желать. Он помог нам обрести спокойствие… Давайте же возблагодарим Господа!

Все встали и начали молиться.

После молитвы разошлись кто куда. Ной пошел к себе в спальню, а Сим и Хам вышли во двор к сидящему там Иафету, Ной слышал их голоса, но слышал недолго. День выдался богатый на события и утомительный. Сил у Ноя было ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы дойти до ложа, сбросить верхнюю одежду, лечь и укрыться покрывалом.

«Я покончу со всеми, кто живет на земле: она переполнена их злодеяниями, – звучал в ушах засыпающего Ноя Голос. – Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю. Но ты сделай себе из дерева гофер ковчег и устрой в нем отсеки, а изнутри и снаружи обмажь его смолой. Пусть он будет в длину триста локтей, в ширину – пятьдесят, а в высоту – тридцать. Сделай крышу – так, чтобы сверху она выступала на один локоть. Сбоку сделай дверь. Пусть будут в ковчеге первый ярус, второй и третий. Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Все, кто живет на земле, погибнут. Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

«Теперь все трое сыновей моих войдут в Ковчег с женами, – порадовался Ной, проваливаясь в мягкую черноту сна. – И все трое сыновей моих чисты. Есть у них грехи, но невелики они…»

Насколько невелики грехи сыновей, Ной додумать уже не успел. Сон пришел к нему и принес видение потопа. Сегодня это видение было красочным, как никогда и столь же устрашающим. Если раньше, во время прошлых снов, Ной взирал на потоп откуда-то со стороны, то сейчас он был в самой гуще потопа. Он был тем, над которым стеной нависала огромная водяная гора, он был тем, кого подхватывала волна и кружила в нескончаемом водовороте, он был тем, кого подбрасывало, да так высоко, что он разбивался о водную гладь, словно о землю… Это его легкие наполнялись водой, это он опускался на дно, умирая, это он видел, как уходит под воду его дом, это он видел, как тонут те, кто ему дорог… Весь ужас потопа, вся боль его, вся горечь невосполнимых утрат вошла во сне в сердце Ноя, наполняя его скорбью и надеждой.

Ной скорбел по обреченному на гибель миру, пусть то и был мир неправедных, и прежде, но мера его скорби не была столь велика.

Ной надеялся на спасение и прежде, но надежда не была такой сильной, такой пронзительной, такой трепетной. Только, увидев воочию всю мощь божественного гнева, можно оценить его неотвратимость и понять, как повезло тебе и твоей семье, как повезло тем, с кем Всевышний заключил договор, послав им спасение.

Там, где сшибались тучи, сверкали молнии, там, где сшибались волны, разлеталось вокруг неисчислимое количество водяных брызг, небо было черным, вода была черной, небо сливалось с водой, а вода с небом и посреди буйства стихии погибал и тут же возрождался для того, чтобы погибнуть, праведник по имени Ной, познавая меру Господнего гнева. Ту самую меру, которую ему не дано было испытать на себе, но надо было познать ее, чтобы унести с собой это знание и передать его потомкам своим.

Для кого потоп, как не для тех, кому предстоит жить дальше? То, что послужило возмездием для одних, послужит назиданием для других. Не угрозой, но назиданием – вот дано вам благо великое, и вот, что случится с теми, кто дерзнет пренебречь этим благом. Одна мера у всего сущего, но два исхода – к добру и ко злу.

Глава 20

Убийца

«Шесть дней осталось» – сказал себе Ной, проснувшись.

Он знал, что теперь долго будет отсчитывать по утрам дни. Сначала – сколько осталось до потопа, потом – дни потопа, потом – дни схода воды. И дням новой жизни придется вести счет, потому что, кроме него и сыновей его, некому это будет делать.

«Еще Ковчег не достроен, а я уже думаю, как будем считать дни по завершении потопа! – выговорил самому себе Ной и подытожил: – Нехорошо!»

Он встал, оделся, помолился в своей молельне и вышел на кухню, где Эмзара варила кашу из дробленого пшеничного зерна для утренней трапезы.

– Дети не спали, – сказала она, зевая и помешивая половником в котле, – и я не спала, дожидаясь, пока они лягут. Сначала судили и рядили обо всем во дворе, потом пошли пересчитывать найденные монеты и делить их на части…

– Так ведь делили уже, – удивился Ной. – Две трети на покупку гофер, одна часть на покупку припасов. Дерево покупаем сегодня, а припасы – как только Ковчег будет готов.

– Иафет считал и сказал, что лучше взять с собой больше припасов и кормов для животных, а дерево он рассчитал так, чтобы не покупать ничего лишнего. Так и сказал – ни одной лишней балки не останется, но ничего не будет недоставать. В итоге они поделили деньги пополам. Половина пойдет на покупку дерева, половина на припасы. А на оставшееся внутреннее устройство Ковчега пойдет дерево от наших построек. Если сделать так, тогда запасов с лихвой хватит нам по окончании потопа до сбора первого урожая и первого приплода у скотины. Так сказал Иафет, а он считал и знает.

– Если он сказал, то знает, – сказал Ной. – Иафет не говорит зря.

– Лучше бы иногда говорил, – проворчала себе под нос Эмзара, намекая на то, что скрывал до вчерашнего вечера их младший сын. – Я спросила его: «Скажи, сын мой, зачем тебе понадобилось посыпать землю золой, разве не видел ты, что в яме, куда мы выбрасываем ненужную золу из очага никогда ничего не растет?». А он мне на это ответил: «В яме не растет. Но от порога до нее, там, где часто просыпается зола, трава и гуще, и выше, и сочнее. Стало быть, дело не в золе, а в ее количестве. В избытке она подавляет ростки, а в небольшом количестве, способствует их росту». Есть ли у кого еще такой умный сын?

– Нет, – улыбнулся Ной.

– Я положила в котел меда, а на стол подам еще сушеных фиников и других плодов, а также немного вяленого мяса из того, что мы отложили на припасы, – продолжала Эмзара. – Это будет первая трапеза для новой невестки в нашем доме, пусть она будет сладкой и обильной. А ужин устроим, как решили…

– Но до того нам придется поработать как следует! – сказал Ной. – Пока Сим и Хам привезут к Ковчегу дерево, нам с Иафетом надо будет установить опорные балки для крыши, да подвести их так, чтобы было ровно.

– А если будет неровно – что с того?! – фыркнула Эмзара, извлекая половник и закрывая котел крышкой. – Главное, чтобы сверху не лилась вода! Не дворец же строим!

– «Ровно» означает не только «красиво», но и «крепко», – пояснил Ной. – И если уж делать, то делать как следует. Я тоже могу сказать: «зачем так долго и тщательно мешать кашу, ведь сойдет и так!».

– Сойдет, – проворчала Эмзара. – Волам сойдет, они все съедят, а нам не сойдет. Если плохо мешать, то снизу пригорит, а сверху останется сырым, да и мед не распространится равномерно и оттого с одного боку будет сладко, а с другого не очень! И что ты лезешь ко мне с советами? Разве учу я тебя, как надо строить Ковчег?! Иди умойся, расчеши волосы и бороду, ведь скоро будем встречать нашу новую невестку!

Ной улыбнулся и хотел выйти, но у порога столкнулся с Шевой. Шева выглядела расстроенной, даже поникшей.

– Поистине мой удел приносить вам дурные вести! – сказала она, качая головой, с которой сполз платок. – Услышала я, что убили кузнеца Гидвона, с которым вчера разговаривал отец наш, и пришла сказать о том…

Своего отца, который уже умер, Шева называла «отец мой», а про Ноя говорила «отец наш», подразумевая, что он отец ей и ее мужу или же просто «отец».

– Повитуха Седа шла мимо наших ворот и кричала, что Гидвона загрызла лиса-оборотень! – добавила Шева.

– Лиса-оборотень? – удивился Ной. – Она что – видела лису своими глазами?!

– Не знаю, – Шева виновато потупила взор, хотя за ней не было никакой вины. – Она не сказала, что видела своими глазами. Просто кричала: «лиса-оборотень загрызла кузнеца Гидвона!». Должно быть видела…

– Седа и не увидит, а расскажет, – заметила Эмзара. – Ее язык не отличает придуманное от увиденного…

– Встреть Гишару сама! – сказал ей Ной и вышел во двор.

Там он побрызгал в лицо водой, что должно было изображать умывание, наскоро пригладил ладонями волосы и бороду, и, сочтя, что так можно появляться на людях, вышел на улицу и быстрым шагом, едва ли не бегом, пошел к кузнице Гидвона.

– Разве твой Ковчег уплыл, Ной, что ты разгуливаешь с утра без дела?! – крикнули ему, насмехаясь, но Ной не стал обращать внимания.

На стражников, ссорившихся из-за бурдюка с брагой, он тоже не обратил внимания, а вот возле распростершейся на дороге женщины остановился и склонился к ней. Женщина была одета в рубище, в спутанных седых волосах видны репьи. Бродячая нищенка. Ной тронул женщину за плечо, но она не пошевелилась. Тогда Ной перевернул женщину с живота на спину и увидел, что она мертва. Тело еще не успело остыть и окоченеть, значит, умерла она совсем недавно. Кто-то унес ее суму, ведь нищенки без сумы не ходят. «Мог бы хотя бы оттащить тело с дороги, раз уж забрал суму», – подумал Ной. Он отнес легкую (кожа да кости) покойницу в сторону, положил у приметной старой смоковницы и покрыл ее лицо ее же платком. Ной собирался потом вернуться с мотыгой и похоронить несчастную. Погребение – последняя дань уважения, которую мы можем отдать ближнему своему. Бродячих собак не оставляют без погребения, как можно оставить человека?

Покойник на твоем пути – это плохой знак, дурное предзнаменование. Ной не верил в предзнаменования такого рода, ибо считал, что женщина умерла, потому что пришел ее черед умереть, а не для того, чтобы накликать ему что-то плохое. Но тревога в сердце усилилась, и боязнь того, что Гидвона и впрямь убили, превратилась в уверенность – мертв кузнец, нет больше его среди живых.

Неисповедимы пути Господни, и переплетены они непостижимо, но Ной был уверен в том, что если кузнец умер не сам по себе, а от чьей-то руки, то убила его та же самая рука, которая убила и Ирада. Некто, кого Ной видит каждый день… Или некто, кого он должен был видеть, по мнению кузнеца…

Но не кто-то из домашних, теперь уже нет в этом сомнений.

Кто же?

Соседка Хоар, вдова Ирада? Зачем ей рядиться в мужские одежды, подпоясываться веревкой и приклеивать себе бороду, чтобы убить собственного мужа? Жене проще подмешать яд в еду или питье… Ирад был не стар, но уже и не так молод, чтобы смерть его вызвала удивление. Известно же, что крепкие полнокровные мужчины могут умереть от того, что кровь ударит им в голову. Можно тайком сгноить горсть зерна, чтобы оно поросло черной плесенью, а затем смолоть, смешать с соком дурной ягоды и добавить в еду мужу. У покойника будет такой же багровый цвет лица, который бывает при ударе крови в голову. Никто ничего не заподозрит, а и кого сейчас волну подобное? Старосту Сеха, который должен надзирать за порядком и творить суд праведный? Где Сех и где порядок? Где Сех и где праведный суд? У Сеха один порядок – кто принесет мзду, тот будет оправдан, вне зависимости от того, что он натворил, а кто не принесет мзды, тот будет осужден, даже если не сделал ничего дурного.

Хоар не подходит… Кто еще? Стражник Хегам, который вечно слоняется то возле дома, то возле Ковчега? Явно Сех поручил Хегаму следить за Ноем, вот он и следит. Хегама можно заподозрить, ведь он стражник, находящийся в подчинении у старости Сеха и праведности в нем нет ни капли. Такой и убьет по приказу своего хозяина, и следить станет, и любую мерзость сотворит. Уддль свою и силу свою Хегам давно утопил в браге, но ударить ножом в спину он сможет. Ударить ножом безоружного, да еще в спину, исподтишка, это не в честном бою сойтись с умелым противником. Для такого не нужно ни удали, ни силы, нужна только подлость, а уж этого у Хегама в избытке и все прибывает, да прибывает.

Кто еще каждый день попадается ему на глаза, Ной додумать не успел, потому что дошел до кузницы и еще на подходе к ней понял, что с Гидвоном действительно случилась беда, и беда большая. Из отверстия в крыше, сделанного над печью кузнеца, не поднимался кверху дым, ни то, что дым, даже легкого дымка не было. Небывалое дело, казалось, что кузница умерла.

И Гидвон тоже умер – он лежал в углу, на ложе из овечьих шкур и не было на нем ничего из одежды, а горло пересекал разрез. Кто-то ударил так ловко, что отхватил часть бороды, которая валялась на овчине у могучего бугристого плеча кузнеца. Гидвон лежал на спине, широко расставив ноги и чуть согнув их в коленях. Левая рука его была откинута в сторону, а правая ладонь лежала на груди, как будто Гидвон собирался закрыть ладонью рану на шее, да не успел – умер. Крови вокруг было очень много, и на стенах была кровь, и шкуры были пропитаны ею, и по земляному полу растеклась она. На полу кровь местами впиталась, а кое-где стояла лужицами. Пахло в кузнице нехорошо, пахло кровью и смертью. На этот запах слетелось столько мух, что Ною приходилось то и дело отмахиваться от них. И люди приходили, привлеченные известием о смерти кузнеца. Одни опасливо заглядывали в распахнутую дверь или в окна, другие входили внутрь, чтобы рассмотреть убитого поближе. Люди переглядывались, перешептывались, но в целом вели себя сдержанно, даже боязливо. Боязливость эта проявлялась и в том, что никто ничего не брал и не уносил, несмотря на то, что в кузнице было чем поживиться – инструменты, кое-что из посуды и утвари.

Ной не обращал внимания на зевак, ему не было до них никакого дела. На него тоже никто не обратил внимания или притворились, что не обратили.

Странная смерть, волей-неволей подумаешь об оборотне или еще о чем-то таком загадочном. Ной обвел глазами кузницу, ища одежду кузнеца и недоумевая, куда мог деться его глухонемой помощник. Или это он убил своего хозяина и сбежал? Причин для убийства могло быть сразу две – месть и корысть. Гидвон был невоздержан на язык и скор на руку, отчего работнику доставалось и брани, и тумаков. Если брань до него, глухого, не доходила, то тумаки могли вызвать желание отомстить. Ну и деньги у кузнеца водились, определенно должны были водиться, потому что работал он много, ремесло свое знал хорошо и работу свою ценил высоко.

Одежду – фартук и портки – Ной увидел лежащими на наковальне. Истертые постолы Гидвона валялись возле наковальни, один подле другого. Отмахиваясь от мух, становившихся все назойливее и умножавшихся числом, Ной подошел к порогу и оттуда оглянулся, пытаясь представить себе, как все произошло.

Скорее всего, вот так – Гидвон остановился у наковальни, снял фартук, положил его на наковальню, затем сбросил с ног постолы, снял портки и тоже положил на наковальню, поверх фартука. Затем он прошел в угол, улегся на шкуры… Гидвон любил спать нагишом? И даже не укрывался одеялом? Спал прямо в кузнице, а не в доме своем, который стоял за кузницей, в пяти шагах от нее? В доме спать удобнее…

Заходить в дом кузнеца Ной не стал – и так все ясно. Разделся Гидвон для того, чтобы лечь на шкуры с какой-то женщиной, она-то его и убила. Он лег на спину, она оседлала его, словно всадница, могла и впустить в себя, чтобы он расслабился и не ждал подвоха, а потом полоснула по горлу ножом. Ножа рядом с телом не было – значит, женщина унесла его с собой, машинально или намеренно. Если намеренно, то для того, чтобы создать превратное впечатление о том, кто убил кузнеца. В самом деле – лежит он обнаженный, на шее зияющий разрез, крови натекло много – как тут не подумать про лису-оборотня? Можно еще что-нибудь придумать… Кто бы ни была эта женщина, она решительна, коварна и предусмотрительна. Она не блюдет себя в строгости, иначе бы не стала совокупляться с кузнецом, да вдобавок прямо в кузнице… Хоар? Она, вне всякого сомнения, это она! Но откуда она узнала, что кузнец имел намерение выдать ее? И зачем ей понадобилось принимать облик Ноя? И как она это сделала, ведь рост и стать у нее другие, она высокого роста, но все равно на полголовы ниже Ноя, а в плечах втрое уже…

Работника Ной увидел в дальнем углу двора, размеренно взмахивая мотыгой, тот копал яму – могилу для своего хозяина. Успел выкопать изрядно, углубился в землю на два с лишним локтя. Судя по всему, копал он давно, просто Ной не обратил на него внимания, когда пришел, потому что помыслы его были заняты кузнецом и устремился он сразу в кузню, не глядя по сторонам.

Возле работника никто не стоял – кому охота смотреть, как копают яму, эка невидаль. Ной подошел поближе. Когда его тень пала на яму, работник обернулся. Ной подумал о том, как можно жестами спросить его о том, что произошло ночью, но работник опередил его, не иначе как прочел вопрос во взгляде. Он выпрямился, опустил мотыгу к ногам, сжал правую ладонь в кулак и ударил себя ею в грудь. Затем указал левой рукой на дом, закрыл глаза, открыл их и отрицательно помотал головой. «Я был в доме, спал, ничего и никого не видел», – перевел Ной.

Работник указал левой рукой на кузницу и сделал непристойный жест, затем снова ударил себя кулаком в грудь и указал левой рукой на дом. «Когда хозяин ложился с женщиной, я уходил в дом», – догадался Ной.

– Кто приходил ночью к Гидвону? – машинально спросил Ной. – Кто была эта женщина?

Спохватившись, он указал рукой на кузницу, затем очертил ладонями в воздухе нечто, похожее, по его мнению, на очертания женского тела и вопрошающе посмотрел на работника. Тот понял, а может, он умел читать по губам. Помотал головой, как будто говорил «нет», а затем поднял ладони и закрыл ими свое лицо так, чтобы не закрытыми остались только глаза. Ной понял, что женщина закрывала лицо свое и потому работник не знает, кто она.

– Я знаю, – сказал он работнику и ушел. «Столько дел еще предстоит, – думал Ной, – всего шесть дней осталось, а я теряю драгоценное время на то, на что предпочел бы не терять его совсем. Сим с Хамом скоро привезут дерево, Иафет уже работает, а я…»

Солнце поднималось по небу все выше и выше, но Ною казалось, что сейчас сумерки. Он шел, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг, только в том месте, где оставил тело умершей нищенки остановился, но тела там уже не увидел и решил, что кто-то, в ком еще осталась жалость и сострадание, похоронил ее. Сразу же подумал о том, что в чьих-то душах еще могло остаться добро, что кто-то еще успеет раскаяться и решил, что возьмет с собой тех, кто в последний день придет к Ковчегу и попросит об этом. И тех, кто придет раньше тоже возьмет, благо место найдется, а припасов теперь можно купить достаточно. Если эти люди придут к Ковчегу и пожелают войти в него, значит, так угодно Господу…

«Я покончу со всеми, кто живет на земле: она переполнена их злодеяниями. Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю. Но ты сделай себе из дерева гофер ковчег и устрой в нем отсеки, а изнутри и снаружи обмажь его смолой. Пусть он будет в длину триста локтей, в ширину – пятьдесят, а в высоту – тридцать. Сделай крышу – так, чтобы сверху она выступала на один локоть. Сбоку сделай дверь. Пусть будут в ковчеге первый ярус, второй и третий. Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Все, кто живет на земле, погибнут. Но с тобою будет у Меня договор, что Я беру тебя под свое покровительство. Ты войдешь в ковчег – с сыновьями, женой и женами сыновей…»

– Все, кто раскается и возжелает спасения, – дети мои названные, – шептал Ной на ходу, – они войдут со мной в Ковчег и спасутся… Господи, если я неправ, то пошли мне знак и я последую воле Твоей…

Знака не было. Только камень, пущенный чьей-то недоброй рукой, угодил в спину, когда Ной шел мимо рынка, но Ной не обратил на него внимания, только ускорил шаг. Это злая забава бездельников – бросить в прохожего камень, а когда он остановится и начнет оглядываться по сторонам, забросать его целым градом камней, улюлюкая и насмехаясь. В неподвижную цель попасть много легче, нежели в движущуюся.

По мере приближения к Ковчегу не только на сердце становилось легче, но и солнце, казалось, светило все ярче и ярче. Придя на луг, Ной, к огромному своему удивлению, увидел там Сима и Хама, разгружавшими привезенное дерево. С учетом того, что строительство шло к завершению и для экономии времени, доски и балки складывали не под навесом, а у самого Ковчега, равномерно распределяя их по длине его, так, чтобы протянуть руку, взять и прибить на положенное место.

– Неужели у ваших волов выросли крылья? – пошутил Ной, несмотря на то, что видел волов, щипавших траву неподалеку, и видел, что никаких крыльев у них нет.

– Атшар оказался настолько любезен сегодня, что отрядил грузить наши подводы несколько человек, да еще сам вместе со старшим сыном помогал нам, – сказал Хам, переглянувшись с Симом. – Не успели мы вдохнуть и выдохнуть, как подводы были нагружены доверху, и мы тронулись в обратный путь.

– Ох, не верится мне, что этот скверный человек способен на такое без принуждения, – заметил Ной, оглядывая привезенное дерево и находя его превосходным. – Признавайтесь, что вы ему сказали или сделали.

– Не сказали мы ни одного плохого слова и не сделали никому из людей никакого зла, – сказал Хам. – Разве что нам не спешили отворять ворота…

– И что же?

– И тогда брат Сим стукнул по ним ногой… Представляешь, отец, у Атшара были такие хлипкие ворота, что от легкого толчка они повалились вместе с оградой.

– Видел я эти ворота, – многозначительно ответил Ной, давая понять, что провести его не удалось. – А что Гишара?

– Пришла и хозяйничает вместе с матерью, – ответил Хам. – Все хорошо, отец.

– И слава Богу, – сказал Ной. – Возьмемся же за работу, ибо Господа следует славить не только словами, но и делами.

«Закончить бы так, чтобы осталось достаточно времени для сборов», – думал Ной, радуясь тому, как споро идет работа.

Доски и балки, казалось, сами собой, чудом, вставали на предназначенные им места, или то было следствием общего духовного подъема, слаженности в работе и возросшего за время строительства Ковчега мастерства.

В полдень Эмзара с Гишарой принесли обед. Гишара выглядела смущенной, но в то же время довольной. «Как она?» – взглядом спросил Ной у Эмзары. «Хорошо», – также взглядом ответила она и едва заметно улыбнулась. Ной ел густую мучную похлебку с мясом и нахваливал ее пуще обычного своего обыкновения, потому что догадался, что похлебку готовила Гишара, и хотел ободрить ее и сделать ей приятное. Добавки он просил дважды.

– Вечером после работы идите домой, накрывайте на стол и ждите меня, – сказал Ной, покончив с обедом. – Я сделаю одно дело и приду, чтобы праздновать вместе с вами прибавление в нашей семье.

– Эти прибавления окончены, дело за другими, – сказала Эмзара, обводя взглядом сыновей и невесток.

– Если Господу будет угодно, то мы не будем испытывать недостатка в потомстве, – сказал Ной, – ведь он избрал нас для продолжения рода человеческого. Но всему свое время…

Всему свое время, и потому к Хоар Ной пришел поздно, потому что работалось всем сегодня с особенной охотой и, даже когда зашло солнце, строители Ковчега продолжали работу при свете луны и костров. «Еще одну доску – и закончим», – говорили себе они, но когда доска оказывалась на месте, то руки сами собой тянулись за следующей. Женщины – Сана, Гишара и Шева – ходили внизу, привязывая доски и балки к веревкам, а мужчины втягивали их наверх и прибивали. Работали до тех пор, пока Иафет не выронил топор и тот не упал вниз, едва не угодив по голове Сане. Тогда Ной велел заканчивать, и, подавая пример, спустился вниз первым и пошел, но пошел не домой, а к Хоар.

Во избежание неприятных неожиданностей, которых от коварной Хоар можно и нужно было ожидать, Ной вошел во двор, но в дом стучаться и заходить не стал. С такой, как Хоар, лучше не уединяться. Да и незачем уединяться, ведь Ной не собирался таиться ни от кого. Он даже хотел взять с собой Сима – пусть будет на всякий случай свидетель, но, подумав, решил, что с глазу на глаз разговор может получиться более откровенным, и отправился к Хоар один. Пока шел, просил Бога простить ему ложь, которую он готовился произнести для того, чтобы испытать Хоар.

Звать соседку не пришлось, стоило только Ною появиться во дворе, как скрипнула дверь и она вышла к нему без зова.

Начать разговор с вежливого приветствия Ной не смог, потому что глаза Хоар сверкали ненавистью, а поза со скрещенными на груди руками выражала надменное пренебрежение. Хоар встала так, что лунный свет падал прямо на лицо ее. Ной подивился тому, каким некрасивым оно ему показалось сейчас. Змея, истинная змея, глаза сузились и смотрят не моргая, крылья носа раздулись, губы истончились от злобы, а язык, то и дело судорожно облизывающий их, похож на змеиное жало.

– Я был сегодня утром у Гидвона и застал его в живых, – сказал Ной, надеясь на то, что у него получается говорить неправду столь же гладко, что и правду. – Хрипя и хватаясь за горло, он успел сказать мне, что его убила ты и что Ирада тоже убила ты…

– Ты лжешь, негодяй! – воскликнула Хоар. – Гидвон испустил дух еще до того, как я успела смыть с себя его кровь и одеться! Как он мог говорить с тобой?!

– Я солгал, – признал Ной. – Наверное, я солгал первый раз в жизни, потому что не помню, чтобы когда-то еще я лгал. Но эта ложь помогла мне разоблачить тебя, Хоар. Ты только что призналась в том, что присутствовала при смерти Гидвона и смывала с себя его кровь. Значит, это ты убила его?

– Я! – с вызовом ответила Хоар. – Это я убила его! Я! Я заставила его хорошенько постараться, ублажая меня, а потом убила его ножом, который он же сам и сделал! Убила за мгновение до того, как он собрался излить в меня свое семя! В подобном состоянии любой мужчина беззащитен и справиться с ним легко! О, видел бы ты его глаза! Я смотрела в них, не отрываясь, до тех пор, пока они не погасли! Доводилось ли тебе, Ной, видеть, как гаснут глаза, когда жизнь покидает тело? Это весьма увлекательное зрелище. Оно увлекательнее, чем наблюдать за огнем, жаль, только, что недолго длится…

Ной сильно удивился тому, как Хоар рассказывала об убийстве Гидвона. Он почему-то думал, что она станет плакать, что ей будет трудно вспоминать обстоятельства, а Хоар говорила легко, даже с удовольствием смаковала жуткие подробности, и голос ее не дрожал и не прерывался, а глаза ее при этом оставались сухими. Сухими и злыми.

– Зачем ты его убила? – спросил Ной.

– Не затем, что испугалась разоблачения! – рассмеялась Хоар. – Стоит ли мне бояться разоблачения и наказания, если староста наш сходит по мне с ума, а вид моего обнаженного тела приводит его в исступление?! Разве есть здесь кто-то, влиятельнее Сеха, и разве Сех не слушается меня, боясь, что в случае непослушания я отлучу его от моего пылкого и сладкого лона?! Я убила Гидвона за то, что он собрался нарушить клятву! Он клялся мне, что не выдаст никому мою тайну, о которой узнал случайно, но не сдержал своего обещания! Или не собирался его держать! Надо же! Гидвона так разобрало любопытство по поводу вашего Ковчега, что он собрался вызнать у тебя твою тайну в обмен на мою! Менял бы на какую-нибудь из своих тайн, раз такое дело, или спросил бы меня – я ведь знаю! – слово «знаю» Хоар произнесла столь многозначительно, что можно было предположить, что она знает истинное предназначение Ковчега. – Но он поступил так, как поступил, и принял ту смерть, которую я для него приготовила! Я покарала его!

– А что ты знаешь о Ковчеге? – Ноя охватило волнение, сердце забилось в груди часто-часто и эхом застучало в висках. – И как ты узнала о нашем разговоре с Гидвоном?

– Сех открыл мне глаза, сказав, что вы строите летучий корабль! – Хоар дразнила своей откровенностью или просто хотела унизить Ноя, давая понять ему, что стоит выше его и ничего не боится. – А ваш разговор вчера очень громко обсуждали во дворе твои сыновья, вот я и услышала, а услыхав, сказала: «Ну, держись, Гидвон»– и пошла к нему, чтобы наказать!

«Та ли это Хоар, которую знал я? – скорбно подумал Ной. – Не иначе как дьявол вселился в нее, управляет ее членами и говорит ее устами. Женщина, чье чрево предназначено для материнства, не может быть такой жестокосердной…»

– Ты, должно быть, хочешь спросить, почему я убила Ирада? – Хоар разняла скрещенные на груди руки и уперла их в бока. – А знаешь ли ты, что перед тем, как убить его, я оделась в твои одежды, что сушились у вас во дворе? Я тайком позаимствовала их, а после вернула обратно и никто ничего не заметил, потому что, когда надо, я умею быть незаметной, а когда надо могу обратить на себя внимание. Я оделась в твои одежды и прицепила бороду, которую сделала из пакли и выкрасила ореховым настоем, чтобы она была похожа на твою! Я подобрала волосы, а к постолам своим привязала деревянные плашки, чтобы казаться выше! Я шла, расставив руки, чтобы плечи мои выглядели бы широкими, как у тебя, а под одеждой был спрятан нож, который потом узнал кузнец! Я пришла на поле и сказала Ираду басом: «Мир тебе, сосед», но он сразу узнал меня и стал смеяться. Но это он узнал, стоя близко, а издалека меня можно было принять за тебя, ведь и бороду я сделала похожую, и про веревку не забыла…

«Можно было, даже сын мой Иафет впал в заблуждение», – подумал Ной, но вслух этого говорить не стал.

– Я сказала, что приходила повеселить его, а сейчас пойду домой, – продолжала Хоар. – Дождалась, пока он отвернется, чтобы пахать дальше, и всадила нож ему в спину! А потом повернулась и ушла. Шла и содрогалась от смеха, представляя, как кто-то увидел меня и говорит: «Праведный Ной на самом деле убийца!». Ради того, чтобы не только избавиться от опостылевшего мужа, но и бросить тень на праведного Ноя, не жаль времени, потраченного на изготовление бороды и на переодевание!

– Что я сделал тебе плохого, Хоар?! – воскликнул Ной. – Зачем ты решила опорочить меня, ведь мы были добрыми соседями?! Какая тебе в том корысть?!

– Что ты сделал мне плохого, праведник?! – Голос Хоар стал визгливым. – Да ты одним видом своим отравлял мне жизнь! Стоило мне только взглянуть на тебя, такого праведного, как сама я начинала казаться себе ничтожной грешницей! Но наваждение быстро проходило, стоило мне перестать смотреть на тебя, и я решила, что не просто избавлюсь от мужа, но и устрою так, чтобы все думали на тебя, чтобы померкла твоя праведность и понял ты, что ты ничем не лучше других! Жаль, что меня, то есть тебя, никто не увидел, но и так все сложилось хорошо! Я стала свободной и могу делать все, что только захочу. Никто не винит меня в смерти мужа моего! Никто мне не указ! Захочу – и заставлю старосту прогнать свою старую ведьму и жениться на мне! Захочу и соблазню тебя, чтобы ты покатал меня на своем летучем корабле! Что ты так смотришь и качаешь головой?! Не спеши отказываться, пока не знаешь, от чего ты отказываешься!

Хоар подняла руки над головой, сделала ими какое-то неуловимое движение, и ее одежды упали, обнажив стройное тело, которое в свете луны казалось сделанным из серебра. Ной, пораженный не красотой тела Хоар, а ее наглым бесстыдством, прикрыл глаза тыльной стороной ладони и отступил на три шага назад.

– Оденься, Хоар, – попросил он. – Нехорошо…

Если бы Хоар только знала, могла бы знать, сколь отталкивающе выглядит она, вызывая не похоть, но омерзение, она бы оделась немедленно и поспешила бы уйти. Но она, уверенная в собственных чарах, привыкшая полагаться на них и привыкшая с их помощью добиваться желаемого, даже не допускала такую возможность. Если получалось тысячу раз, то почему не получится в тысячу первый?

– Разве не хорошо? – низким певучим голосом, в котором уже не было ни злости, ни насмешки, а были только истома и соблазн, спросила Хоар. – Нехорошо отказываться от дара, который я собираюсь преподнести тебе, любимый мой. Возьми же меня, я жду! Овладей мной любым из способов, хочешь, овладей мною прямо здесь! Заставь меня кричать от наслаждения! Я познала одного из сыновей твоих и теперь хочу сравнить, кто из вас лучше! Молодость пылка, а зрелость искушена, разве не так? Иди же ко мне, Ной, отрада души моей и услада моего тела! Иди же! Ты не хочешь?! Будь по-твоему, тогда я приду к тебе сама, ведь ты этого заслуживаешь. Среди мужчин, которым я дарила себя, не было ни одного праведника. Вот я иду, любимый мой, иду к тебе…

– Стыдись, Хоар! – воскликнул Ной, не отводя руки от глаз. – Мне стыдно за тебя, и удивляюсь я тому, как тебе не может быть стыдно!

– Пусть стыдятся уродины, которые отталкивают мужчин и устрашают их взоры, а мне нечего стыдиться, ибо я красива и не отталкиваю, а привлекаю! – отвечала Хоар, переступая через свои одежды и медленно, мелкими шажками, отчего казалось что она не идет, а плывет, приближаясь к Ною. – Возьми же меня, любимый, наслаждайся мною и дари мне наслаждение! Я – как чаша с брагой, что дарит радость! Выпей же меня до дна!

Испросив у Господа крепости духа, Ной развернулся и быстрым шагом устремился к воротам, поскольку не видел для себя другого спасения и другого выхода из сложившегося положения, кроме бегства. «Вот ведь бесстыдница, жестокая сердцем, – подумал он, сокрушаясь и скорбя. – Но ведь была же, была она ребенком, доброй веселой девочкой, доброй и веселой, как все дети, девочкой, не знавшей зла и не помышлявшей о нем. Как и когда изменилась она к худшему, и почему никто не удержал ее на пути добра? Как же мне горько и больно за нее и за доброго соседа моего, обманутого и погубленного ею!».

Ной очень надеялся на то, что Хоар не станет его преследовать и еще надеялся на то, что никто из его домочадцев не наблюдает сейчас за ними.

За спиной Ноя с громким стуком распахнулась дверь.

– Блудница! – взревел мужской голос, преисполненный ярости и боли. – Ты же клялась быть только моей!

Ной поторопился уйти, желая, чтобы Хоар и неизвестный ему мужчина (должно быть ее работник) сами разобрались бы между собой, ибо третий здесь лишний, но глухой звук удара, слившийся с треском ломающегося дерева и хриплым вскриком, вынудил его обернуться. Так страшно вскрикивают только в смертный час, прощаясь с жизнью и горько сожалея о ней, уходящей.

Хоар стояла, шатаясь, как тростинка шатается на ветру, и протягивала к Ною обе руки, словно умоляла о помощи. Над левой грудью ее появились три темных пятна из которых стекала вниз кровь. Большая черная тень бесшумно метнулась по двору и скрылась за домом. Ной подбежал к Хоар, подхватил ее слабеющее тело, которое тотчас же обмякло окончательно, и стало ему понятно, что Хоар умирает.

Он увидел, что в спине ее торчат вилы, а зубья их выходят спереди, и раны, сделанные ими, показались Ною пятнами в лунном свете, потому что окровавленные острия зубьев он разглядел не сразу. Удар убийцы был настолько сильным, что вилы не только пронзили Хоар насквозь, но и ручка их преломилась у самой железной насадки. Кровь вытекала из ран толчками, в такт биению сердца и каждый новый толчок был слабее предыдущего.

Хоар вздрогнула, то была предсмертная судорога.

– Мне жаль, – тихо сказал Ной, глядя в тускнеющие глаза Хоар и понимая, что глаза эти будут сниться ему до скончания дней.

«Доводилось ли тебе, Ной, видеть, как гаснут глаза, когда жизнь покидает тело? – вспомнил он слова Хоар. – Это весьма увлекательное зрелище. Оно увлекательнее, чем наблюдать за огнем, жаль, только, что недолго длится…»

Ничего увлекательного нельзя было найти в глазах Хоар, только боль, страх и черная тоска были в них. Ною хотелось отвернуться или зажмуриться, но он подумал, что это может обидеть умирающую и продолжал смотреть в глаза ее, чтобы не чувствовала она себя одинокой, умирая. Умирать страшно, а умирать в одиночестве страшнее всего. Ной бы не хотел умирать в одиночестве, а в правилах его было не делать ближнему того, что не желаешь себе.

– Не хочу… – простонала Хоар и испустила дух на руках у Ноя.

Чего именно она не хотела, Ной так и не узнал. И никто уже не мог узнать того, но Ною хотелось верить, что Хоар все же успела раскаяться перед смертью. Да и возможно ли не раскаяться в содеянном, когда тебя убивают так же, как убивала ты и ты испытываешь все то, что испытывали твои жертвы?

Ной осторожно опустил Хоар на землю, закрыл ее погасшие глаза, затем принес ее одежды, накрыл ими тело, опустился рядом с ним на колени и стал молиться, прося Господа смилостивиться над Хоар и над всеми грешниками мира. От волнения он сбивался и начинал сначала, потом понял, что в таком состоянии не сможет выразить словами все свои думы и застыл, глядя в звездное небо, и сердце его говорило с Богом, трепеща и надеясь.

Нашел Ноя Сим, когда, обеспокоившись долгим отсутствием отца, сыновья отправились на поиски. Хама Сим отправил к Ковчегу, Иафета – посмотреть в саду и около него, а сам, ведомый не столько знанием, сколько чутьем, пришел на соседский двор. Сим увел Ноя домой, уложил на ложе, а потом вернулся с Иафетом, и они похоронили Хоар за домом, возле свежего пролома в ограде. Пролом этот проделал убийца, когда, испугавшись Ноя, бежал, не разбирая дороги.

Ной, едва очутившись на ложе, заснул и спал крепко. Придя домой, Сим посмотрел на печального Хама и собрал всех домочадцев, кроме спящего отца за столом, чтобы отпраздновать женитьбу брата, как собирались. Хам порывался разбудить Ноя, но Сим и Эмзара отговорили его. Сим сказал, что он будет за старшего и постарался сделать так, чтобы трапеза прошла весело. Это было сделано не столько ради самого веселья, как такового, сколько для оказания уважения брату и его жене, новому члену семьи, той, которой предстоит вместе с ними войти в Ковчег.

– Ты сделал правильно, Сим, – сказал утром Ной. – Кто заменит отца, как не старший сын? Я бы, даже ради Хама и жены его, не смог бы вчера сидеть за столом и притворяться, что мне весело, а с другой стороны, нельзя не праздновать женитьбу или рождение ребенка, ибо эта радость благословляет всю дальнейшую жизнь. Ты все сделал правильно, и смертный час мой я буду спокоен, зная, что есть кому заменить меня и предстоять вместо меня перед Господом нашим.

– Да продлятся лета твои, отец, – ответил Сим, но было заметно, насколько приятна ему отцовская похвала.

Неправы те, кто хвалит редко, думая, что от частого повторения похвалы обесцениваются. Ценность похвалы в ее искренности и больше ни в чем.

Глава 21

Потоп

С каждым днем тоска правителя усиливалась, и не было такого средства, которое могло бы прогнать ее. Придворные, совсем недавно старавшиеся любым путем обратить на себя внимание правителя, жались к стенам и норовили не попадаться ему на глаза, поскольку Явал уже не жаловал и не одарял, а только лишь карал и карал. Желчь, разливаясь по тучному телу, заставляла правителя гневаться беспрестанно, а всем известно, чем оборачивается гнев правителя – отрубленными головами его подданных. Слыханное ли дело – палач Асена, безжалостный слуга и неутомимый силач, начал жаловаться на усталость. Утром и в полдень рука его оставалась твердой, но ближе к закату от беспрестанного махания мечом уставала, и случались оплошности – некоторые из голов Асене не удавалось отрубать с одного удара, приходилось поднимать меч еще раз.

Евнух Луд дважды заводил осторожный разговор с главным из поваров правителя Гафесом, пытаясь оценить, чего в нем больше – верности или дальновидности. Луд склонялся к тому, что от правителя надо избавляться как можно скорее, пока тот не казнил всех своих приближенных, а для этого надо было заручиться поддержкой Гафеса, ведь только из его рук правитель принимал пищу безбоязненно, не давая предварительно пробовать ее кому-то из рабов. Коварный Гафес притворялся глупцом, не понимающим намеков, но Луд по глазам его видел, что Гафес готов начать торг, только отчаянно боится продешевить, вот и тянет время.

Пятый день правитель не мог спать спокойно. Если проваливался в небытие, напившись сонных зелий, то сразу же встречал старуху-кормилицу, имени которой не помнил, но откуда-то знал, что она кормила и нянчила его во младенчестве. Старуха протягивала к нему руки и умоляла одуматься, как будто он был безумцем. Сбивчиво, торопясь сказать все, что хотела, говорила она о грехах, о том, что надо бросить все и искать спасения, иначе будет поздно, потому что настали последние дни…

Явал просыпался, переводил дух, выпивал еще зелья, снова засыпал и снова приходила старуха. Явал пытался прогнать ее, но язык и руки с ногами не повиновались ему во сне, поэтому приходилось слушать старуху, несущую бред… Разве это сон? В последний раз старуха призывала его (подумать только – его, могущественного правителя Явала!), оставить дворец, отказавшись от власти своей, и уйти искать спасения. «Где искать?» – удалось спросить Я валу. «Сделай первый шаг – и откроется тебе!» – ответила старая карга и растаяла.

Проснувшись, Явал догадался, что придворный лекарь, то ли по собственному почину, то ли по чьему-то наущению, решил внушить ему пагубные мысли, чтобы он отрекся от власти, пожертвовал бы своим могуществом и уступил свой трон кому-то, возможно, что и самому лекарю. Долго ли подмешать в сонное зелье каких-нибудь трав, вызывающих подобные видения?

Лекарь оказался чересчур хилым – испустил дух на третьем ударе кнутом, хотя Я вал и приказал бить его несильно, только для острастки. Кто мог предположить, что он окажется столь слаб, что умрет от испуга? Чтобы немного успокоиться, Явал приказал казнить ворожею Агуну и начальника дворцовой стражи, Агуну – за то, что не предусмотрела коварства лекаря, не углядела его во время гаданий и не предупредила о том правителя. А если углядела, но не предупредила – тем хуже. Начальник дворцовой стражи заведомо был виновен, если во дворце случалось неладное или возникала какая-то угроза для правителя. С учетом того, что во дворце всегда что-то да случалась, на этой должности никто надолго не задерживался.

Визжащего начальника стражи Асена казнил на глазах у Явала, а вот Агуне удалось скрыться. Когда воины правителя числом в девять человек (девять, потому что не лекаришку ничтожного пришли вязать, а ворожею) явились в покои Агуны, то никого там не застали. Обыскали весь дворец сверху донизу, начиная с каморки придворного звездочета на крыше и заканчивая подземельем (там была темница и подвалы для хранения припасов), но Агуна как в ад провалилась – не было ее нигде.

Явал сильно расстроился, потому что при всей своей самонадеянности понимал, что если бегут такие умные, как Агуна, которым хорошо жилось подле правителя, то это неспроста. Значит, чуют беду, так же, как чует ее он, тоскуют и печалятся, как он, и никакая забава, будь то охота, обильный пир с обильным же возлиянием или любовные утехи, не в силах развеять эту тоску и прогнать эту печаль. Значит, надо ждать беды.

Явал был не из тех, кто ждет, сложа руки. Чего-чего, а решительности у него было вдосталь, еще бы ума и доброты по столько. Надвигается беда? Будем спасаться, а разве есть лучшее средство для спасения, чем летучий корабль, который строит дерзкий безумец по имени Ной? Нет, конечно! На летучем корабле можно убежать от любого врага! С помощью летучего корабля можно поразить любого врага! И что бы ни творилось на земле, можно подняться на ней, спокойно переждать любые потрясения высоко в небе, а потом спуститься. Да и забавно, должно быть, летать в воздухе, от этого любая тоска должна пройти. Недаром же так беззаботны птицы, только и знают, что порхать, да щебетать.

Гонец от старосты Сеха, извещавший о том, что строительство летучего корабля близко к завершению, прибыл как раз в то время, когда правитель думал о летучем корабле. Явал усмотрел в том доброе предзнаменование. Гонец получил за хорошую весть награду – смог уехать обратно живым, с головой на плечах. Следом за ним ехал сотник Шами, отличаемый правителем среди других за свирепость и преданность. Шами получил приказ не от тысячника, у которого в подчинении состоял, а от самого правителя и безмерно гордился этим обстоятельством. Вдобавок правитель, обращаясь к Шами, назвал его не «эй ты, презренный», а «верный слуга мой», и это увеличивало гордость сотника и наполняло его сердце радостью.

Шами ехал посреди дороги, как и подобает ехать приближенному правителя, имеющему от него поручение, и снисходительно поглядывал на тех, кто сворачивал вбок, уступая ему дорогу. Сейчас он всего лишь сотник и уже пользуется таким уважением! А очень скоро он станет тысячником, а то и поднимется до начальника над войском, и воины, обращаясь к нему, станут говорить «Рош-Шами». Вот он исполнит повеление правителя, вернется в столицу и…

Повеление правителя было несложным, и Шами не сомневался в том, что исполнит его как должно. Оставить половину воинов из своей сотни для охраны постройки, а самих строителей под охраной другой половины воинов, привезти к правителю. «Следи, чтобы они не сбежали, но будь вежлив с ними и не чини им вреда», – сказал правитель, да продлятся дни его правления, и Шами исполнит повеление!

Дней правления Явала уже не осталось, шел последний из них, но Шами не мог того знать и мечты его простирались далеко вперед. Ничто не могло испортить его прекрасного настроения. Даже внезапно поднявшийся ветер, который нес пыль в лицо и все усиливался, не беспокоил Шами. Даже небо, черневшее на глазах, не волновало его. Ветер? Что такого особенного в ветре? Дождь? Как будто то был первый дождь в жизни Шами! Дождь прибьет пыль и наполнит воздух прохладой, дождь освежает, скорей бы пошел дождь!

Первые капли упали с неба, когда Шами и его воины достигли своей цели – большого луга, на котором стоял огромный, поражающий воображение Ковчег. Шами подивился усердию его строителей и поскакал вдоль Ковчега, в поисках входа в него. Цепкими глазами воина он углядел узкие щели в постройке и догадался, что вход здесь. Редкие тяжелые капли дождя к тому времени успели превратиться в хлесткие струи. Сверкали молнии, гремел гром, но Шами не обращал внимания на разыгравшуюся непогоду, потому что относил себя к числу стойких и имел при себе амулет, хранящий от огня и воды – смесь пепла с речным илом в кожаном мешочке.

Шами крикнул – ему не ответили. Он постучал наконечником копья – ему не открыли. Внутри были люди, это Шами чувствовал, но они явно не желали ему открывать.

Правитель повелел завладеть Ковчегом, и желание тех, кто заперся в нем, не имеет значения. Шами вернулся к воинам и распорядился, чтобы десять человек встали на страже около входа в Ковчег (вдруг, те, кто в нем, вздумают убежать), другим десяти он приказал срубить дерево потолще и очистить его от сучьев, чтобы получился таран, а остальных оставил при себе и стал ждать.

Дождь все усиливался, на землю опустилась тьма. При свете молний рубить дерево было несподручно, воины попытались зажечь факелы, но их тотчас же заливало льющейся с неба водой.

Воды было так много, что она уже не уходила в землю. Хлюпанье под копытами лошадей раздражало Шами, но еще больше его раздражало поведение животных. Они беспокойно пряли ушами, вздрагивали, вертели головами, взбрыкивали, пытались встать на дыбы и выказывали прочие признаки беспокойства. Приходилось то и дело натягивать поводья и все время быть начеку, словно сидишь на норовистой необъезженной лошади, а не на хорошо знакомой, к которой и ты привык, и она к тебе привыкла.

Вот четверо или пятеро лошадей взбрыкнули особенно мощно, сбрасывая с себя всадников, и с громким ржанием, больше похожим на вой, ускакали куда-то в темноту. Шами открыл рот, чтобы обругать неловких всадников, но в этот миг откуда-то сверху зазвучал громкий Голос, перекрывший и шум стихии, и лошадиное ржание, и все прочие звуки.

– Я покончу со всеми, кто живет на земле: она переполнена их злодеяниями, – раздался свыше Голос, и все замерли там, где застали их первые звуки его. – Я уничтожу их всех, а с ними и всю землю. Я затоплю землю и уничтожу на ней всех, в ком есть дыхание жизни. Все, кто живет на земле, погибнут!

Голос умолк и обильные струи дождя превратились в сплошной поток. Воды стало так много, что можно уже было плыть там, где раньше ходили.

– Они бегут! – возвестил Иафет, наблюдавший за воинами через устроенную для этой цели прорезь. – Им больше нет до нас дела!

Таких прорезей было четыре, по две с каждой стороны, у одного конца и у другого.

Ковчег качнулся раз, качнулся другой, и вот вода подхватила его и понесла.

– Мы спасены! – вырвалось у Хама, но Ной тут же осадил его.

– Когда ступишь снова на землю и ощутишь ногой ее твердь, тогда и кричи «мы спасены!» и ликуй. Тогда и мы станем кричать вместе с тобой и ликовать подобно тебе. А пока воздержись от подобного, ибо Господь не приветствует торопливых.

– А как торопил ты нас в последние дни, отец! – на радостях Хам осмелел и начал дерзить. – Как говорил: «Быстрее, еще быстрее, времени не осталось»!

– Научись отличать торопливость от усердия, сын мой, – посоветовал Ной. – И шутки свои оставь до выхода из Ковчега, ибо сейчас не время для шуток и веселья. Что ты видишь, Иафет?

– Мрак и воду, – ответил Иафет, отстраняясь от щели.

– Помолимся же за тех, кто остался там! – призвал Ной, опускаясь на колени. – Не думайте о том, стоят ли они наших молитв, ибо это решать не вам! Но помните, что кроме нас некому о них помолиться!

Дни плавания были похожи один на другой, и потому, когда Ной мысленно оглядывался назад, ему казалось, что они вошли в Ковчег только вчера. Только по убывающим запасам можно было судить о том, сколько прошло времени с начала потопа. Дни проходили в беседах, перемежаемых молитвами. Только Иафет время от времени уединялся и что-то мастерил, но никому этого не показывал.

Ноя радовали мир и согласие, царившие в Ковчеге. Никто ни с кем не спорил, а, если и возникал повод для спора, то каждый спешил уступить другому и пререкания, если это можно назвать пререканиями, звучали так: «Пусть будет тебе, я уступаю! – Нет, я хочу уступить!».

– Так и станем жить – без ссор, обид и прочего зла! – радовался Ной. – Так и продолжим!

Настал день – и Ковчег, до сих пор плывший по воде, остановился, задев днищем о землю. Вода начала убывать.

Настал день – и стало можно выйти из Ковчега на землю.

И не было радостнее того дня для всех.

Эпилог

Небесный мост

– Смотрите! – воскликнула Эмзара, указывая рукой вверх. – Небесный мост! Мост между горами!

Вершин было две – одна большая, другая вдвое меньше. Обе пологие, широкие в основании, крепко вросшие в землю…

– Горы эти, как мужчина и женщина, – сказал Иафет, впервые увидев их.

– Добрый знак, – сказал Ной, расценив парность вершин, как хорошее предзнаменование. – Отсюда возродится жизнь на земле, и будут потомки наши жить в мире и счастии.

– Только бы жили! – сказал Сим, хмуря брови. Ной догадался, что сын вспомнил, как широко распространилось зло по земле.

– Все в руках наших, дети мои, – сказал он, обращаясь ко всем сразу. – Если вы не будете творить зла, то и дети ваши не станут этого делать. Если дети не станут, то не станут и внуки. Так и заселится земля людьми, не ведающими зла. Все в руках наших! Господь направляет, но идти нам! Идите в верном направлении, и будет вам и вашему потомству благо.

Невестки, Сана, Гишара и Шева, переглянулись друг с другом и разом зарделись. Не иначе как сыновья употребили время, проведенное в Ковчеге, с пользой…

– Небесный мост!

Все посмотрели туда, куда указывала Эмзара, и увидели в синеве неба, разбавленной белизной облаков, между горными вершинами невиданное диво – изогнутую многоцветную дугу, одним концом упиравшуюся в большую вершину, а другим уходившую за малую.

Ной протянул руку, словно желая потрогать диво, но диво было высоко и далеко, не достать рукой.

– Раз, два, три… – начал считать Иафет, загибая для верности пальцы. – Семь! Семь цветов насчитывает небесный мост!

Красный переходил в рыжину, рыжина сменялась желтым, желтый переходил в зеленый, зеленый в голубой, голубой становился синим, а в самом низу тянулась полоса, цвета темных древесных ягод.

– Семь – благословенное число, – сказал Ной. – Недаром же считаем мы дни седмицами, ибо за шесть дней сотворил Господь мир, а в седьмой отдыхал. Небесный мост – к добру!

– Будьте плодовиты и многочисленны, заселяйте землю. Пусть все звери на земле, и все птицы в небе, и вся живность земная, и все рыбы в морях страшатся вас и трепещут пред вами: они отданы в вашу власть…

Услышав Голос, все пали на колени и слушали, не сводя взоров с повисшего в небе моста.

– Всех животных Я отдаю вам в пищу, как прежде отдал зелень растений. Но не ешьте мяса, в котором есть жизнь – то есть кровь. И за вашу кровь – за отнятую жизнь – Я взыщу с того, кто прольет эту кровь, будь то зверь, будь то человек, отнявший жизнь у брата своего. Если кто прольет кровь человека, кровь убийцы другой пусть прольет. Ибо человек создан как образ Божий…

– Истинно так! – сказал Ной и поклонился до земли.

Все остальные повторили его слова и тоже поклонились.

– Будьте же плодовиты и многочисленны, заселяйте землю и господствуйте над нею! – продолжал Господь. – Я заключаю договор с вами и вашими потомками, и со всеми живыми существами, которые вместе с вами покинули ковчег…

Ной еще раз поклонился, и все поклонились.

– Я беру вас под свое покровительство. Впредь уже воды потопа не станут губить все живое, больше потоп не будет опустошать землю…

Сердца, не прекращающие радоваться по выходе из Ковчега, возрадовались еще сильнее. Велик был ужас виденного, грозным было возмездие, пусть справедливость его и не вызывала сомнений, и никому из спасенных не хотелось бы, чтобы подобное повторилось впредь с их потомками или с ними. Возрождая жизнь, хочется верить в то, что жизнь эта будет длиться вечно и никогда не прервется.

– Вот знак этого договора, который Я заключаю навеки, из рода в род, с вами и со всем живым. Я повесил на облаках свой лук, радугу, в знак договора между Мною и жителями земли. Когда Я соберу облака над землей, то в облаках появится радуга. Тогда Я вспомню Свой договор с вами и со всем живым – и потопа, который губит все живое, уже не будет…

– Не будет! – повторяли губы.

– Не будет! – ликовали сердца.

– Потопа больше не будет! – громко крикнул Ной, крикнул не потому, что кто-то мог не услышать Глас Господень, а потому что такую весть нельзя было не повторять вслух. – Потопа больше не будет!

– В облаках будет радуга. Я увижу ее и вспомню Свой вечный договор со всеми жителями земли: «Это знак договора, который Я заключил со всеми, кто живет на земле!»

Долго молились, благодаря Господа и вознося хвалу Ему. Когда встали с колен и поздравили друг друга с радостной вестью, радуга медленно растаяла, а следом за ней исчезли и облака. Величественны были горы, но разве их величие можно было сравнить с величием бескрайнего синего неба?

– Как вышли мы из Ковчега, – сказал Ной, – так делаю я шаг и говорю: «Как же хорошо», делаю другой и говорю: «Как же хорошо». А теперь я и не знаю, что сказать, потому что нет слов у меня, достойных того, что хочу я сказать! Но надо ли говорить, ведь вы чувствуете то же самое, что и я.

– Тысячу тысяч раз хорошо! – воскликнул Иафет. – У меня такое чувство, будто родился я заново! Мир стал другим, и я изменился!

– Все мы родились заново! – сказал Ной. – На что уж я старше всех, но и у меня такое чувство, что родился я к новой жизни! И места эти нравятся мне больше тех, где жили мы раньше, и надежды в сердце моем стало больше… Все плохое смыла вода, осталось только хорошее!

Откуда ни возьмись, закружилась в небе стайка голубей, белых, похожих на маленькие резвые облачка. Одна голубка, держащая в клюве гроздь ягод, села на плечо Ноя. Ной замер, стараясь не спугнуть птицу, все остальные тоже замерли и смотрели, что будет дальше. Ной осторожно, чтобы не испугать, протянул к голубке руку ладонью вверх, приглашая ее перейти сюда. Ною хотелось поближе рассмотреть незнакомые, невиданные им никогда ягоды, но он не собирался отнимать у птицы ее добычу.

Странное дело – голубка была крупной, но тяжести ее Ной на своем плече не ощущал. Он не удивился этому, решив, что члены и плечи его огрубели во время строительства Ковчега, ведь столько было сделано и столько перенесено с места на место.

Оказалось, что гроздь ягод была не добычей, а даром. Голубка опустила свою ношу в протянутую ладонь и легко, едва взмахнув крыльями, взмыла ввысь. Мгновение – и вся стая исчезла в небесной синеве, подобно тому, как недавно растворились в ней облака.

Ной рассмотрел ягоды, не очень большие, продолговатые, темно-синие, понюхал их (запах был приятен и терпок), а затем осторожно, чтобы не раздавить, отщипнул огрубелыми пальцами своими одну ягоду и положил ее в рот.

Жевать не стал, а просто растер по небу языком, чтобы лучше прочувствовать вкус. Вкус был приятным – вязкая сладость сочеталась в нем с легкой кислинкой. Ной выплюнул косточку в свободную левую ладонь, а правую, с ягодами, протянул вперед, приглашая всех угоститься.

– Косточки сохраняйте! – предостерегал он. – Я хочу вырастить это растение и если удастся мне, то будет добро всем нам. Эти ягоды слаще финика и сочнее тех, что растут на деревьях.

– И смотрите, как обильны они, – добавил Сим, – всего одна гроздь, а сколько ягод!

– Все они держатся вместе, – сказал Иафет, отщипывая от грозди. – Одна к одной…

– Так и нам подобает держаться, – улыбнулся Ной. – Только так и никак иначе.

– Как их называть? – спросила Эмзара.

– Ребенка нарекают после того, как он родится, – ответил Ной. – Будет урожай, будет и имя. Пока же будем называть их просто ягодами. У каждой ягоды свое имя и свое свойство. Одна растет на дереве, другая – имеет колючки, а каковы свойства этого растения нам еще предстоит узнать.

Посаженные в землю, косточки проросли через седмицу, спустя год Ной делал подпорки для побегов, которые назвал «гефен», а спустя два года он собрал первый урожай дивных ягод и назвал их «анавим».

Названия для чего-то нового Ною не приходилось придумывать. Кто-то подсказывал их, надо было только пристально посмотреть на то, что еще не имело имени и ненадолго задержать дыхание, чтобы услышать тихий голос, произносящий нужное слово. Иногда нуж