/ / Language: Русский / Genre:prose_history, / Series: Хмельницкий

Хмельницкий. Книга Третья

Иван Ле

Трилогия «Хмельницкий» — многоплановое художественное полотно, в котором отражена целая историческая эпоха борьбы украинского народа за свою свободу и независимость под водительством прославленного полководца и государственного деятеля Богдана Хмельницкого.

Советский писатель Москва 1974

Иван Ле

ХМЕЛЬНИЦКИЙ

Книга третья

Часть первая

«По снежной зиме — быть наводнению»

…На перекрестках дорог (на кольях) сторожами поставлю!

Н.Потоцкий

…Пусть бы уже воевали с нами, Войском Запорожским… Но не трогали бы ни в чем не повинных, бедных, подневольных людей, кровь которых и мольба о защите призывают нас к отмщению.

Дм.Гуня

1

Обласканный королем, Богдан не нашел душевного успокоения. После суда и казни Ивана Сулимы он окончательно потерял уважение к верхушке королевской знати и веру в ее государственный разум. Теперь еще более неприветливой и по-зимнему холодной казалась ему Варшава. Опротивели теснота и сутолока на посольском подворье, где депутаты сейма от украинских воеводств неугомонно гудели, как встревоженные пчелы на пасеке, будоража всю Варшаву.

Приближалась весенняя распутица. Но не она торопила Богдана Хмельницкого с отъездом из Варшавы, где ему следовало бы, как говорят казаки, «притереться к Короне», как оси к новому колесу. Да и коронный гетман советовал ему задержаться в столице. Но Богдан спешил.

— Надо выехать до наступления распутицы. Да и к матери в Белоруссию хочу наведаться! — объяснял он причину своего поспешного отъезда. Подумав о матери, Богдан вспомнил и о казни отчима. Какой ценой будут расплачиваться за это черные палачи в иезуитских сутанах? Распятием на кресте запугивают они приднепровских работяг, жадно стремясь удержать власть над ними…

Двор и коронный гетман провожали отъезжавшего полковника Хмельницкого, войскового писаря реестрового казачества, как своего, самим королем обласканного человека. По приказу гетмана его должна была сопровождать сотня Чигиринского полка, которая доставила в Варшаву несчастных сулимовцев на казнь.

— Зачем мне сотня! — запротестовал Богдан. — И троих казаков хватит.

Он считал, что сотня, сопровождавшая казацких старшин на смертную казнь, покрыла себя позором…

Джуры коронного гетмана слышали, как Хмельницкий велел Карпу подобрать троих казаков. Подчеркнутая скромность Богдана и его поспешный отъезд на Украину вызывали недоумение. Другое дело — казацкие полковники. Они давно уже сбежали от этой сеймовой суеты. Некоторые из них еще надеялись получить назначение и хотели об этом поговорить с Богданом. Ведь теперь от обласканного королем генерального писаря многое будет зависеть в жизни каждого старшины реестрового казачества.

Срочно собирался выезжать из Варшавы и посол турецкого султана. Скованные льдом реки облегчали ему путь до Стамбула. Он вез султану ценный подарок от короля Владислава — закованного в цепи и зорко охраняемого Назруллу. День отъезда турецкого посла, как и направление, по которому он должен был следовать, держались в тайне. Не близок путь к Стамбулу и всегда опасен, удлиненный казачьими верстами! Очевидно, посол на Каменец поедет, так ближе, хотя мог бы и через Крым поехать. Ведь притихли казачьи бури, безопаснее стали и эти «версты».

Назрулле не разрешали никаких свиданий, тем более с казаками! Ведь все считали его смертником. Ему была уготована печальная участь — стать жертвой кровавых забав султанского двора!

Турецкий посол был одним из опытнейших дипломатов дивана и султана. Он обычно не вступал в близкие отношения с послами других стран и относился к ним с подозрительностью.

И все же посол, поддавшись искушению и не подумав как следует, пообещал коронному гетману встретиться у него на приеме с новым войсковым писарем реестрового казачества полковником Хмельницким.

Коронный гетман, который тоже собирался выехать в Бар, любезно пригласил посла султана на устраиваемый им в своей столичной резиденции в то время модный в Европе так называемый файф-о-клок[1], полюбившийся напыщенной польской знати.

Это был обычный прием с узким кругом приглашенных. Коронному гетману Станиславу Конецпольскому приходилось почти ежедневно принимать у себя дипломатов и депутатов сейма. Он был весьма внимателен к гостям, приехавшим из воеводств, и особенно к дипломатам.

— Ра-ад вид-деть вас, пан по-олковник! — произнес гетман, увидев Хмельницкого.

На этом приеме между турецким послом и генеральным писарем украинского реестрового казачества Богданом Хмельницким завязался деловой разговор о казацко-турецких отношениях в новых условиях, когда неизмеримо возрос вес украинского казачества в польском государстве.

В обострении турецко-казацких отношений турецкий посол винил только казаков. Богдан Хмельницкий и не отрицал этого, но со своей стороны заявил:

— Возможно, есть и наша вина… Но мы должны улучшить наши обостренные, в прошлом добрососедские отношения! Ведь ваш же приблудный престолонаследник мутил воду… Мы хотим знать мнение дивана по этому вопросу. Речь идет о добрососедских мирных отношениях между двумя народами — страны полумесяца и Приднепровья Украины. Мы должны договориться и прекратить набеги на селения соседей. Именно об этом я и буду говорить в казацком Круге. И сразу же по возвращении, если к тому времени казачество будет уведомлено о согласии дивана.

— Я, слуга благословенного аллахом султана, тоже не собираюсь задерживаться в Варшаве. А весной мы, по милости аллаха и воле падишаха, рассмотрим предложение наших беспокойных соседей. Но диван может рассмотреть это дело только тогда, когда получит от казаков дары и твердые заверения.

Беседу вели на турецком языке, чтобы не подслушали слуги. Разговаривали, словно случайно встретившиеся собеседники, стоя возле высоких столиков с вином и с закусками. Польское королевство умело угостить дипломатов!.. Конецпольский тоже не нуждался в толмаче, поскольку сам неплохо владел турецким языком. И он с удовольствием прикладывался к бокалу с любимым венгерским вином и при этом награждал гостей своей чарующей улыбкой.

Богдан не возражал против условий, поставленных турецким послом, но считал, что для этого необходимо полное согласие украинского народа, выраженное казацким Кругом…

2

В день отъезда никто не обращал внимания на то, куда ходит казацкий писарь, с кем он прощается и какие ведет разговоры. Несколько раз он подходил и к сотне чигиринцев, которая сопровождала Ивана Сулиму на позорную казнь. Казаки робко отвечали Богдану Хмельницкому, интересовавшемуся, когда они выезжают из Варшавы и по какой дороге. Ведь они разговаривали с войсковым писарем: будет ли он бранить их за службу, упрекать за Сулиму?

После холодного приема королем казацкие полковники какое-то время бесцельно бродили среди приехавших на сейм шляхтичей. Польный гетман Николай Потоцкий многих из них поставил во главе сотен и полков карательных войск, отправлявшихся на Украину.

Богдан разузнал и об этом. Ему стало известно, что некоторые части реестровых казаков сами избирают себе полковников, что на Украине до сих пор еще бурлит, как уха в котле, ненависть, постепенно нарастает гнев народа!

— Надо бы убедить казаков… — тоном приказа говорил он чигиринцам. — И так слишком много голов безрассудно потерял наш народ из-за недальновидности своих вожаков. Похоже на неравную схватку с пьяных глаз… Так и передайте полковнику Скидану. Весной соберем Круг казацких старшин. Прежде всего мы должны объединить вооруженные казачьи силы. Но и о землепашцах в хуторах и селах не надо забывать. Пора дать бедной, многострадальной земле настоящего хозяина! Так и передайте: слишком много хозяев развелось на украинской земле!..

— Реестровцам тоже передать? — осмелился спросить подхорунжий сотни.

— А почему бы и нет? Передайте и реестровцам. Я имею в виду украинский народ, живущий как в селах, так и… в городах! Не все же и реестровые казаки перестали быть детьми своего края.

Подхорунжий пугливо озирался, боясь, как бы не услышал кто-нибудь этих загадочных слов войскового писаря. Они звучали как притча, произнесенная с амвона священником чигиринской церкви!..

В день отъезда, уже будучи в полном снаряжении, Богдан встретился с донскими казаками, тоже приглашенными на всепольский сейм. И они прослышали о том, что, по совету коронного гетмана, на сейме будет решаться вопрос о войне с Турцией. Донские казаки собирались поддержать предложение гетмана.

— Назрулла, друзья мои, — завел Хмельницкий с донцами разговор о своем побратиме, — дороже мне родного брата! Такой пригодился бы и на Дону, да и в Московии… Душа болит за него, моего побратима. Каким прекрасным казацким сотником был. И море знает, и оружием хорошо владеет. Он жизнь свою готов отдать за правду, мстя кровожадным султанским янычарам, которые замучили его жену и умертвили детей. Все это учел посол султана.

Донские казаки дружески улыбались Богдану, пожимая ему руку. По привычке степняков оглядывались по сторонам, по-казацки же ничего не ответили полковнику-писарю.

— А сам-то турок… как бишь его… Назрулла, что ль?.. мог ведь и заартачиться.

— Не заартачился же, потому что крепко закован в цепи! Назрулла наш человек, казак. Из турецкой неволи меня освободил, рискуя жизнью. А теперь его самого… Вон Скидана уже и отпустил пан староста. То ли счастье казака, то ли тут какая-нибудь ловушка…

После этой, казалось бы, случайной встречи с донскими казаками Хмельницкий с Карпом Полторалиха снаряжали лошадей, готовясь к отъезду из Варшавы. Карпо недовольно что-то ворчал, подтягивая подпруги и привязывая сумки. Богдан иногда подсматривал на троих чигиринцев, которые уже готовы были к отъезду и ждали его с Карпом. Вдруг Карпо Полторалиха в присутствии их довольно резко заявил:

— Не годится мне, мурлу нереестровому, пан полковник, быть джурой войскового писаря!.. Хватит, побаклушничал на Днепре! Вон донские казаки приглашают. Подамся еще на Дон!

А сам с тревогой думал, что скажет Богдан. Карпо всего ждал от него, но только не такого искреннего удивления.

— На Дон? Да ты что, белены объелся?. Днепра тебе мало?.. Побратимы же мы с тобой! А в реестр… Да пропади он пропадом, так уж трудно, что ли, вписать мне тебя в реестр? Как причаститься в великий пост!.. Своя рука — владыка. Сразу же и запишемся, как только вернемся. Выбрось это из головы. Да что пани Мелашка скажет?

Карпо резко повернулся, но задержался на мгновение, выслушивая эти упреки. И пошел к своему коню, не сказав больше ни слова. Даже подоспевшие в это время гусары коронного гетмана и немецкие рейтары, которые должны были сопровождать казацкого писаря за пределы Варшавы, осудили поведение неблагодарного джуры.

Хмельницкий спокойно отнесся к этой неожиданной и странной выходке своего побратима джуры. В обеденную пору, в сопровождении трех чигиринских казаков, подобранных самим же Карпом из всей сотни, выехал на Белую Русь.

3

Солнце ранней осени своим скупым теплом согревало утомленных путников. С живописного пригорка междуречья Кривонос увидел остроконечные купола амстердамской «Новой кирхи».

Она возвышалась над другими многочисленными готическими строениями, над подвижными стайками голубей, которые, расставив крылья, казалось, нежились в лучах солнца. Он, усталый, стоял, словно зачарованный тишиной, любуясь мирным, чарующим пейзажем. Казалось, на глади морского залива играли отблески от большого креста кирхи, освещенного лучами заходящего солнца. А Кривонос на изнуренном коне, в поношенной рыцарской одежде, с саблей на боку и с новейшим мушкетом за плечами, был только воином! Воином, который не бросал оружия, не снимал с плеч лука и сагайдака со стрелами. Даже приехав в эту далекую приморскую столицу с мирными намерениями, он не бросал оружия.

И когда Кривонос обернулся, чтобы поделиться чувствами со своими спутниками, он невольно замер. Кружившиеся над храмом голуби — вестники радости!..

Из-за дубового перелеска в междуречье показалась когорта всадников. Не узнать их казаку нельзя, как близких его сердцу людей. Да и ошибиться Кривонос не имел права! Вот уже в течение двух недель он бежит от войны, беспрерывно оглядываясь, ища глазами своих друзей, с которыми скитался на чужбине.

Только теперь его догоняют друзья партизаны! Более трех десятков воинов насчитывалось в этом отряде — казаков, поляков, чехов, отважных итальянцев, испанцев и немцев. Окинув взглядом стоявших рядом своих друзей, Максим сказал совсем не то, чем хотел порадовать их, когда впервые заметил солнечные отблески на крестах амстердамских храмов.

— Друзья, братья! — воскликнул Максим.

И он, словно библейский старец, гнал своего коня навстречу заблудшим, как и сам, братьям, сыновьям. Друзья не изменили ему!

Соскочив с коня, бросился обнимать каждого из них, громко выражая свои чувства. Радость переполняла сердце Кривоноса, истосковавшегося в далекой северной стране…

Вдруг он умолк, в груди похолодело, руки опустились. Его друзей окружили около десятка карабинеров, голландских воинов!

— Что это? Плен без войны? Ведь мы…

— Всякое бывало, брат Максим…

— А теперь вот они говорят, что мы интернированы… — сказал один из итальянцев.

— Хорошее словечко придумали. Но ведь вы вооружены… — сказал Кривонос, которому не хотелось верить этому сообщению.

— Только сабли оставили, брат Максим! А самопалы наши себе забрали. Даже пистоли отобрали, проклятые.

— Вот вам, казаки, и свобода… — тяжело вздохнул атаман Максим Кривонос, посмотрев на шпили соборов и на кружащих в небе голубей. — Интернированные!

4

Горстка лисовчиков наконец остановилась на отдых в перелеске возле Амстердама, на берегу морского залива. Здесь они попрощались, словно в последний раз, с интернированными Кривоносом и Себастьяном Стенпчанским. Правительственные карабинеры отобрали у них огнестрельное оружие, оставив только сабли и луки со стрелами, и отправили их вместе с Вовгуром в город. Офицер голландского отряда был уверен, что без своих командиров оставшиеся лисовчики никуда не убегут. И весь свой отряд послал сопровождать их атаманов.

— Может быть, это к лучшему, Максим, — сказал Стенпчанский, когда уже въехали в город. — Не придется блуждать по улицам, разыскивая этих герцогов.

— Без оседланного коня, наверное, еще свободнее будет… — горько усмехаясь, ответил Максим.

— Так… может, убежим. Ведь сабли-то при нас!

— Не стоит! Ведь мы прибыли в эту… свободную страну поменять оружие на мирный труд…

Вспомнил Максим и напутственные слова друзей, оставшихся в лесу, в лагере интернированных: «Попросите, братья, убежища, по только не службы в войске, пропади она пропадом! Ремеслом бы каким заняться. Опять-таки… герцоги, хотя и голландские, холера бы их взяла…»

«А это уж как пофортунит», — смеясь, сказал озабоченный Стенпчанский.

Благоразумные амстердамцы должны были бы без расспросов понять, что за воины и с какой войны прибыли в их столицу. Но Голландия тоже была на военном положении. На подступах к городу стояли заставы. Воинов задержали, чтобы выяснить, не являются ли они разведчиками, шпионами иезуитской, венско-варшавской коалиции. И, как недругов, повели во дворец амстердамского герцога Оранского. Кривонос и Стенпчанский были утомлены. Но они приосанились, подкрутили усы, поправили шапки. Хотели предстать перед герцогом не бродягами, а степенными людьми.

С еще большим подозрением отнеслись к странным «парламентерам» дворцовые слуги герцога. Всем своим видом они резко отличались от воинов их страны. Они не были похожими ни на шведов, ни тем более на французов. У обоих за спиной висели колчаны со стрелами и гибкие луки. Суровые и стройные, с опущенными вниз роскошными усами, они напоминали крестоносцев. Один из них нервно постукивал пальцами по рукоятке кривой турецкой сабли, второй же, как настоящий старинный рыцарь, придерживал рукой тяжелый палаш.

Сопровождавший Кривоноса и Стенпчанского офицер представил их дворцовой охране как жолнеров Польского королевства, и те свободно пропустили их во дворец. Но стоявшие у дверей парадного входа во внутренние покои герцога слуги задержали гостей-воинов.

В этот момент в дверях появился, выходя из покоев герцога, то ли столяр, то ли маляр. На нем был испачканный красками фартук, в руке какой-то небольшой топорик. Он сразу же обратил внимание на воинов в такой необычной униформе. Во дворе он увидел их коней и джуру, окруженных дворцовой охраной. На взмыленных лошадях — турецкие седла.

— Что это за воины? — спросил вышедший у офицера.

— А мы… парламентеры от украинского и польского вольного войска! — не задумываясь, вместо офицера, ответил на ломаном латинском языке Кривонос.

— От украинского и польского войска? Что же это за войско? — с еще большим интересом спросил маляр, коверкая, как и Кривонос, язык и осматривая воинов с ног до головы.

«Парламентеры» переглянулись. Стоит ли им отвечать первому встречному? К тому же офицер уже ушел в покои герцога, откуда только что вышел мужчина с топориком. Стенпчанский решительно направился следом за офицером, пререкаясь с задержавшей его стражей.

— Мы называемся лисовчиками, добрый господин, — любезно объяснял тем временем незнакомцу Кривонос. — Не лисовиками, а лисовчиками, по имени первого командира этого свободного войска. Нас называли еще элеарами. А просто говоря, мы свободные воины с Украины и Польши. Переправились через Дунай, пересекли и другие реки Европы, как и ваш Рейн. Теперь направляемся к его милости господину герцогу…

— Великолепно! Очевидно, офицер сейчас и докладывает о вас его светлости герцогу Оранскому. А я… тоже свободный человек, хотя и не воин. Я художник Рембрандт, расписываю покои герцога! — так же любезно представился он Кривоносу. И обратился к слугам: — Так пропустите этих рыцарей к его светлости!

Как раз в этот момент из герцогских покоев в сопровождении придворных слуг вышел офицер. Он решительно и не совсем вежливо сорвал с Кривоноса и Стенпчанского гибкие луки, колчаны со стрелами и отдал их карабинеру, потом кивнул головой, приглашая их войти в открывшуюся дверь. Художник дружески похлопал Кривоноса по плечу, любуясь им. Он, уже как своих близких знакомых, проводил глазами лисовчиков.

5

В большом зале Кривонос и Стенпчанский ждали герцога. Зал был просторный и казался совсем пустым. Только в дальнем углу стоял стол на точеных ножках и несколько кресел в том же стиле.

Наконец появился герцог. Он, гордо подняв голову, вышел из боковой двери, будто встревоженный докладом офицера. На груди у него, на длиннополом темно-фиалковом камзоле, болтались на черном шнурке очки, которыми герцог, очевидно, только что пользовался. Он ведь человек государственный, а сейчас такое тревожное время — война в Европе, в которую теперь втянулась и Франция. Оглядывая с ног до головы этих действительно интересных воинов, герцог по привычке сначала направился к столу, затем левой рукой провел по седеющим волосам и тут же направился к странным «парламентерам». Он, казалось, подкрадывался к ним, прислушиваясь к шороху ковров под своими ногами.

— Парламентеры? — спросил, остановившись в двух шагах от Кривоноса и Стенпчанского. На боку у них висели только сабли. Но все же вооружены! А лица… мужественные, суровые! Что им нужно от герцога, когда они, очевидно, берут все, что захотят, не спрашивая согласия? Высматривают, шпионят?..

— Да, ваша светлость! Мы не желаем больше воевать и просим убежища у милостивых амстердамских господ… — начал Максим и смутился.

Герцог улыбнулся, услышав «просим убежища». Улыбнулись и сопровождавшие парламентеров воины, считая улыбку властелина хорошим признаком. А он вдруг, словно уязвленный таким панибратством, заорал:

— Воины польского короля, иезуиты?

— Да нет! Мы…

— Обезоружить и… в карцер! Как военнопленных, — вспылил герцог, чем-то неожиданно возмущенный. Неужели только потому, что он принял их за бесстрашных гусар, воинов злого иезуита польского короля!..

Резко повернулся и скрылся за дверью, на ходу подхватывая очки, висевшие на шнурке.

Бдительные карабинеры, доставившие лисовчиков, словно только и ждали этой команды. Сам офицер, точно изголодавшийся пес, тут же набросился на Кривоноса. Вмиг сорвал с него ремень с саблей и в спешке уронил ее на пол. А карабинеры уже связывали Кривоносу руки за спиной, чуть было не свалив его с ног. Именно Кривоноса они считали атаманом этого опасного польского отряда.

— В чем дело? — в недоумении воскликнул Стенпчанский, пятясь назад.

В следующее мгновение, когда карабинеры бросились к Стенпчанскому, он молниеносно выхватил из ножен палаш и грозно взмахнул им. Тяжелый, как у крестоносцев, и острый, как сабля. Карабинеры отскочили в сторону. А в это время крикнул связанный Кривонос:

— Что ты делаешь, безумец?! Беги скорее к хлопцам, покуда голова цела!

Когда Стенпчанский стремительно выбежал из последних дверей во двор, то прежде всего увидел Вовгура с оголенной саблей в руке и художника Рембрандта с листами бумаги и толстыми угольными карандашами. Рембрандт, опершись спиной на коновязь, торопливо рисовал Вовгура. Он спешил воспользоваться светом заходящего солнца. Отдохнувший конь Вовгура, почувствовав отпущенные поводья, вставал на дыбы и бил ногами землю.

— Измена, пан Вовгур! Пана Максима опозорили, связали!.. — крикнул Стенпчанский.

Миг — и он был уже на своем ретивом коне. Словно плененный этой картиной, оживился и Рембрандт. Он быстро водил карандашом по бумаге, делая набросок. И только выстрел, раздавшийся на крыльце герцогского дворца, словно разбудил очарованного художника. Оторвавшись от мольберта, он увидел только хвосты коней с двумя всадниками. Минуя охрану у ворот, казаки, подстегивая отдохнувших жеребцов, изо всех сил понеслись прямо на забор!

Захватывающее зрелище этой бешеной скачки будто парализовало не только художника, но и карабинеров. С какой стремительностью кони перескочили через забор, какие бесстрашные всадники управляли ими! Только тогда, когда беглецы скрылись за углом улицы, карабинеры бросились к своим лошадям.

— Сможет ли пан Вовгур один поднять наших, покуда я буду задерживать карабинеров? — переводя дух, спросил Стенпчанский.

— Смогу! И вместе с ними скакать прямо во дворец или как? — торопливо уточнял Вовгур, не останавливаясь.

— Зачем это нужно, проше! Вон солнце на закате! Поднять наших и… в теплые края, на волю!..

И придержал своего коня, поджидая преследовавших их карабинеров. Успеет ли Вовгур поднять наших воинов? — вдруг мелькнула у него мысль. И бросился навстречу карабинерам, вспомнив о связанном Максиме.

Карабинеры остановились, готовые вступить в бой с одним, очевидно, обезумевшим пленником. А он летел им навстречу, прижавшись к шее своего разгоряченного коня, с грозно поднятым мечом для смертельного удара. Кто отважится первым подставить себя под удар польского гусара!

Но он скачет ко дворцу! Карабинеры молниеносно отскочили в стороны, испугавшись отчаянного воина. И в тот же миг бросились следом за ним. Такого трудно будет остановить и дворцовой охране герцога!

Во дворе до сих пор еще стоял художник, потрясенный происшедшим. Увидев казака, который бешено скакал ко дворцу герцога, он снова взялся за карандаш, чтобы запечатлеть храброго гусара.

А крайне возбужденный Стенпчанский забыл об осторожности. В тот момент, когда он осадил коня возле коновязи, один из карабинеров нанес ему удар сзади.

И рука с мечом опустилась, упала на грудь рассеченная голова. А в это время на крыльцо герцогского дворца вывели связанного волосяными веревками Максима Кривоноса. Он отчаянно сопротивлялся. Из его груди вырвался вопль бессилия израненной души. Одинокий теперь, Кривонос посылал убитому другу свое последнее прости. В Голландии, на глазах у восторженного Рембрандта, в неравном бою погиб последний из бесстрашных рокошан Жебжидовского, поручик Себастьян Стенпчанский.

6

Богдан с трудом узнал усадьбу своей матери. Разрослись без присмотра вербы, вплетенные в изъеденный короедом старый тын. На вербе уже набухли и стали светлыми почки, которые вот-вот распустятся.

«Как и в прошлый раз», — подумал Богдан, вспомнив свой первый приезд к матери. Снял запор, раскрыл скрипучие ворота, пропуская казаков во двор. Последним завел своего изнуренного коня. С волнением окинул взглядом двор. Как и предполагал — запустение. Хотя солнце стояло уже высоко, матери во дворе не было. Только Григорий, теперь уже подросток, по-хозяйски пробивал лопатой канавку для стока талой воды. Богдан вспомнил неповоротливого двухлетнего мальчика, которого когда-то подбрасывал на руках.

«Сколько теперь ему — тринадцатый или только десять исполнилось?..» — торопливо прикидывал, переступая через кучу мусора.

Григорий выпрямился и стоял, опираясь рукой на деревянную лопату. Как-то тревожно посмотрел на хату, скрытую в кустах сирени. И вдруг, словно проснувшись, бросил на землю лопату, побежал навстречу гостю. Он не был уверен, но внутреннее чувство, обостренное долгими годами ожидания, подсказало ему, что это он, его брат Богдан. Он не помнил Богдана, но по рассказам матери нарисовал в своем детском воображении образ брата-казака!

— Узнаешь, Григорий? — спросил Богдан, заметив волнение брата. Еще по дороге сюда он думал об этой встрече. — Здравствуй… братишка! — замявшись, произнес, не зная, как назвать — Григорием или… братом.

— И я рад… приветствовать тебя, Богдан, — довольно смело и действительно радостно произнес Григорий. — Как хорошо, что ты… А то мама наша…

— Что с ней? Больна? — забеспокоился Богдан и бросился к хате. Но остановился и теплее поздоровался с братом. Положил ему на плечи руки. — Взрослый стал, вон как вымахал!..

Когда Богдан, поддавшись внутреннему порыву, обнял щупленького брата, тот не сдержался, припал губами к лицу старшего и единственного, такого сильного своего брата. Затем прижался головой к его груди и дал волю слезам!

Богдан понял, что эти слезы вызваны не воспоминанием о погибшем отце. В доме новое горе!..

— Что с матерью? — спросил, направляясь в хату.

А мать уже стояла на пороге. Стояла, поддерживаемая непередаваемой радостью. Бледная, больная, держась за косяк двери, она вышла встретить сына. Она, как и все матери на земле, до последнего своего дыхания вдохновлялась великой силой священного материнства! Пускай колотится неугомонное сердце, лишь бы не упасть, на ногах встретить сына!

Первым бросился к ней встревоженный Григорий:

— Мама, зачем вы встали?!..

Но Богдан опередил его, подбежал к матери. Взял ее на руки, как драгоценное, но хрупкое сокровище. Так на руках и понес в хату, подыскивая слова утешения. Осторожно уложил ее в постель, прикрыв одеялом ноги, худые и очень жилистые, скрюченные пальцы…

— Какая же вы, мама…

— Слишком легонькая для тебя, Зинько мой…

— Да нет, я не об этом. Разве можно вам вставать, когда здоровье у вас… — Подыскивал слова, чтобы как можно мягче убедить больную мать, что ей нельзя вставать с постели.

Матрена то закрывала, то открывала свои заплаканные глаза, словно не верила, что не во сне, а наяву видит своего первенца. Какой он сильный, какой родной! Именно таким она хотела воспитать его еще тогда, когда прижимала головку сына к своей груди, утешала при огорчениях, вытирала на детской щечке слезу…

Затем она переводила взгляд на худого не по-детски озабоченного Григория, на его улыбающееся и влажное от слез личико:

— Сынок, что это ты… Мне уже… лучше, — собравшись с силами, произнесла. Она старалась сдерживать волнение, порывалась встать. Столько дел у нее, и Зинько приехал… — Гришенька, поди позови Дарину. Скажи, гость к нам приехал… Это соседская девушка, спасибо ей, помогает нам, — объяснила Богдану, который до сих пор еще стоял, словно в чужой, незнакомой хате.

— Давно болеете, мама? — спросил, пододвигая скамью к постели.

— Давно, Зинько… С тех пор, как узнала о постигшем нас горе. Поднепровье когда-то было для меня колыбелью, а теперь, очевидно, могилой станет. Но уже не пойду туда умирать, не дойду. А хотелось бы пожить там, где похоронены родители. Но умирать везде одинаково. Как хорошо, что мы снова увиделись. Хвораю, Зинько, очень хвораю… — И снова тихо заплакала.

— Давайте, мама, не вспоминать того, что печалит вас! Ну, а если и вспоминать, так только о таком, что радовало бы нас! Живы ли соседи, которые так приятно беседовали со мной, молодым, рассказывая о своей тяжелой и горестной жизни?

— Когда это было, Зинько… — вздохнула мать, вытирая слезы.

— Да не так уж и давно, мама. Каких-нибудь… погодите, лет десять, а может быть, немного больше…

— Я каждый день считаю их, Зиновий, каждый день думаю о тебе. После пасхи двенадцатый год пойдет…

— Здравствуйте, пан… — сказала показавшаяся на пороге девушка, очевидно Дарина.

— Да бог с тобой… «пан»! Какой же я, дивчино, пан, присмотрись получше! Здравствуй, белявая! Спасибо тебе, что за моей матерью присматриваешь. Если бы знал, гостинец из Варшавы привез бы тебе.

— Да что вы, мы не привычные к гостинцам. Благодарю за доброе слово. И вам спасибо, что заехали к нам… А что, мама, борщ сварить или жаркое приготовить?.. Я помню вас. Тогда маленькой была, больше с вашей молодой и файной женой виделись по-соседски. А там Григорий говорил, что вас казаки ждут…

— Ах ты господи, совсем забыл! Извините, мама, я выйду на минутку, устрою казаков.

Поднялся со скамейки чуть не касаясь головой потолка, как показалось матери. Мужественная фигура, пышные усы, как у… И она снова закрыла глаза, так и не произнесла слова — отец. С ним ведь связано и ее девичье горе.

7

Пасхальные дни в этом году Богдан провел в Петриках, гостя у матери. Но ему уже надо было уезжать. За эти две неделя его пребывания у матери она поправилась, стала ходить.

— Ты, Зиновий, поднял меня с постели! — говорила она сыну. — Если бы не приехал, не встала бы ваша мать. Пречистая матерь божья, которой я всегда молюсь за вас, надоумила тебя, сынок, приехать.

Во время пребывания Богдана у матери к ней приходило много односельчан. Ведь у нее гостит сын — писарь украинского реестрового казачества!

Как только Богдан приехал в Петрики, он тотчас отправил гонца в Киевский полк, чтобы поговорить с оставшимися вне реестра казаками, которые сосредоточивались в Киеве. Кроме того, велел гонцу навестить настоятеля Киево-Печерской лавры и передать ему записку, в которой просил принять его брата Григория в бурсу.

— Поручи кому-нибудь или сам разузнай, как восприняли люди Приднепровья новый королевский указ о казачьем реестре. Но смотри, Тимоша, не проговорись, кто тебя направил и зачем, — наставлял Хмельницкий казака.

А матери сказал, что побудет у нее, пока кончится весенняя распутица. Он и в самом, деле с тревогой посматривал на дороги, которые развезло от дождей. Но люди по-своему понимали казачьего писаря. «Готовиться ли пахать поле или снова войны ждать?» — спрашивали.

— Ходят слухи, что ваши украинские люди отказываются подчиняться Короне, — робко намекали гостю. — Может, пан писарь и не знает об этом?

— Как же так не знает. Ведь писарь первым должен обо всем знать и передать людям, — оправдывался Богдан. — А люди всюду люди! — многозначительно намекал он. — Белорусам тоже небось хочется жить и трудиться на своей земле для своей семьи, а не гнуть спину в батраках. К тому же стремятся и приднепровцы. Только они более приспособлены к казачьей жизни. Им приходится постоянно воевать с турками, да и со своими панами не мирятся.

— Известно, паны везде одинаковы, — соглашались белорусы, уловив в словах писаря намеки на то, что у них давно уже наболело.

Беседовали чаще все же не во дворе матери Богдана, а на берегу полноводной реки. Ее стремительное течение, бурные пенистые гребни волн почему-то вызывали мысли о могучей, народной силе. Только бы пригрело весеннее солнышко. Богдан прекрасно понимал, что среди присутствующих крестьян может оказаться и какой-нибудь гнусный предатель. Не причинить бы вреда матери своими разговорами…

Наступил уже полдень, густой утренний туман рассеялся. Вдруг кто-то заметил, как с черниговской дороги свернули на их улицу забрызганные грязью вооруженные всадники.

А вскоре прибежал из дому и Григорий. Он пробился сквозь толпу людей к Богдану, дернул его за полу жупана.

— Уже вернулся… — кратко сообщил.

— Кто? — сразу не понял Богдан.

— Да казак, гонец твой вернулся из Киева. И не один, а с казаками или старшинами.

Во дворе матери Богдан прежде всего увидел сотника Юхима Беду. Он приветливо улыбался, идя навстречу Богдану. А поодаль хлопотали возле лошадей еще несколько человек. Одни казаки приехали или и старшины? Один из приехавших оставил своего коня и направился к Хмельницкому.

— Боже мой! Да не бурсак ли это Стась Кричевский?.. — воскликнул Богдан, протягивая руки.

— Он же, он, Богдан! Только… Где эта бурса, где эти подольские бубличницы, печерские послушницы?! Воюем…

— С кем, за что?

— Скорее сами с собой. А за что… Даже король этого сказать не сможет! Недавно и мы вот вернулись. Были на Дунае, уже и с французами… богов не поделили!

— Боги ведь едины и неделимы!

— Едины. А в трех лицах, забыл? Священное писание забывать стали, Богдан!..

— Но на Дунае ходила молва, Стась, что только земные боженята никак тиары не поделят, за самого старшего среди богов жизнь свою отдают. Ах, да ни дна им, ни покрышки. Хорошо, что ты наведался к нам, в эту спасительную глушь.

— А не нагрянет ли к нам эта беда из-за Дуная?

— Возможно, нагрянула бы… Да хватит уже об этом, пусть сами короли гасят эти пылающие жертвенники. Ведь встретились старые друзья! Словно вместе с этой весной, дорогие мои друзья, вы вернули дни прекрасной юности…

8

Юхим Беда посторонился, и растроганный до слез Богдан увидел казака Данила Нечая, забрызганного грязью, с подоткнутыми за пояс полами жупана, с саблей на боку. Молодой, задорный, как говорится, ладно скроен и крепко сшит, он нерешительно приблизился к Богдану, чтобы поздороваться. Черные глаза его, как у турка, воскресили в памяти Богдана страшные дни плена.

Богдан вздрогнул, словно хотел избавиться от нахлынувших воспоминаний, поздоровался, прижимая к груди коренастого юношу. А к нему уже подходил Роман Гейчура.

— Вот так день!.. Ну и гости! Здравствуй, брат Роман. Кого-кого, а тебя, Гейчура, никак не ожидал встретить тут! — искренне признался Богдан, как родного обнимая и целуя бойкого казака.

— Золотаренко Иван тоже хотел с нами, да есаулы…

— Казацкие дела, брат Богдан, — вмешался Беда. — Неспроста и мы приехали к тебе в такую распутицу. Полковник Золотаренко сказал нам: мол, везите писаря на Украину, чтобы коронные гетманы не выкрали его у нас, как нечистый гадалку.

— Ха-ха-ха! Как гадалку, чтобы ведьмой обернулся!.. Ха-ха-ха, ну и Золотаренко… Неспроста, говоришь, Юхим. Да разве мы когда-нибудь сложа руки сидели? Зря беспокоитесь, братья. Сам присматриваюсь, какого бы нечистого со всеми его ворожеями выкрасть, если бы это хоть как-то улучшило жизнь наших людей… Но я рад, друзья, что хоть эти дела заставили вас повидаться со мной. Увидел я, Стась, как живут люди и у вас в Белоруссии. Что украинские хлебопашцы, что белорусские — голь перекатная. Вижу, что и ты воюешь, за Дунаем побывал… Мечтал и я об этом, часто вспоминая о наших с тобой встречах. Но поступить разумнее, чем ты, я бы не смог.

А рядом с ним до сих пор еще стоял, смущенный, как девушка, Данило Нечай. Трагическая смерть его матери-турчанки на всю жизнь оставила след в сердце Богдана.

— Иджим сикильмаджа башлади…[2] Фу-ты, с ума сошел я, что ли, извини — что-то вдруг, брат, турецкий вспомнил! Не могу забыть твоей матери, Данило. Чем-то близка была и мне эта женщина. Она, как сестра, как мать, лечила мою раненую руку! Я рад твоему приезду! Спасибо, что навестил. Ты теперь настоящим казаком стал!.. — И еще раз схватил его за плечи, тряхнул, а потом тепло обнял.

Вот так гурьбой и ввалились в хату. Матрена, еще не окрепшая после болезни, но уже хлопотавшая по хозяйству, пригласила всех к столу:

— Прошу славное казачество к столу. Для меня сегодня словно престольный праздник — столько дорогих гостей съехалось с Украины! Знаю, что хотите увезти самого дорогого моего гостя, но такова уж доля матерей. Угощайтесь на здоровье! Наливай, Зинько, товарищам, и закусывайте чем бог послал.

А бог, ради страстной недели, послал и жареную свинину, и жбан горилки. Мать не могла наглядеться на Григория, который не отходил от старшего брата, льнул к нему, как к отцу.

«Отец, отец!» — только вздохнула. Когда же человеку и радоваться, если всю жизнь только и вздыхаешь. Ведь казачка она! И принимает у себя таких орлов, славных казаков! И самый славный среди них — ее сын, писарь реестрового казачества! А как он беседует, какие разумные советы дает воинам! Умеет поговорить с каждым в отдельности и со всеми вместе.

— Больно ты шустрый, Роман, всегда торопишься, — упрекнул Богдан Гейчуру.

— Да, приходится спешить… Когда прижимают нашего брата да ярмо накидывают на шею, как тому волу. Не спешим, друг Богдан, а опаздываем. Вон Потоцкий что творит на Украине, шляхтичи и жолнеры, словно ненасытная саранча, налетели на нее! А мы… спешим. Может быть, и поторопился: коня твоего все-таки отослал коронному гетману!

— Коня отослал? Того самого? — искренне удивился Богдан, сдерживая гнев, вызванный напоминанием Гейчуры о действиях королевских войск на Украине.

— Нет, другого, — того убили под Киевом. Подобрал точно такого и отослал от твоего имени! Будет там гетман присматриваться да примериваться. Отослал, и теперь мы квиты, — чтобы он им подавился. А теперь вот приехали мы с сотником…

— Об этом, Роман, я расскажу, — прервал его сотник Беда. — Да, такие дела у нас… В Киеве или в Белой Церкви готовятся новые реестры составлять, тебя, пан брат, поджидают. Новых полковников хотят сами выбрать. Коронные гетманы намереваются своих поставить, а не попавших в реестр казаков собираются превратить в панских хлопов. В некоторых полках казаки сами избрали себе полковников. Около половины казачества группируется вокруг Скидана в Чигирине. Шляхтичи распускают слухи о том, будто бы у них с королем обострились отношения из-за войны, которую они ведут за Дунаем на стороне иезуитов. Король надеется на поддержку казаков. А это нам на руку. Он заинтересован, чтобы было сильное казацкое войско. Король уже установил реестр казаков в восемь тысяч человек. А Потоцкий считает, что это слишком много… Он не разрешил отправить своих жолнеров за Дунай и снова сосредоточивает их на Белоцерковщине, постепенно продвигаясь к Днепру.

— При такой ситуации не мало ли будет и восьми тысяч? — произнес Богдан, вдруг вспыхнув как спичка.

— Вот за этим и послали меня к тебе казаки Кизимы и Скидана!.. — смелее заговорил Беда. — И Романа прихватил с собой, чтобы веселей было. Нынче по Украине столько вооруженных людей слоняется! Кто-то же нас объединяет… — Беда смутился и замолчал.

— Да я тоже напросился пойти с ними. Думаю, что лишним не буду! Да и к вашим в Субботов наведались мы с лубенскими казаками, — вдруг заговорил Данило Нечай.

Богдан улыбнулся. Все-таки объединяются люди!.. И старался сдержать себя, не подливать масла в огонь, и без того раздутый Бедой. Неизвестно, что еще из этого получится. Богдан стал внимательнее присматриваться к казаку Данилу Нечаю. С какой юношеской искренностью оправдывался он. В Субботов наведываются друзья, не забывают! Да и в Петрики в такую даль приехали! Казачество — в крови народа, казачество — как вера, как источник жизни. Даже вздохнул Богдан, подумав об этом…

В разговор вмешался и друг юности Богдана Станислав Кричевский:

— Я теперь, Богдан, служу в Белоруссии в королевской армии. И у нас собираются послать жолнеров не то за Дунай в Европу, не то на границу с Москвой… А тут услышал о тебе от наших людей, которые вернулись с сейма… Как о большом событии рассказывают! Какого-то, говорят, Богдана Хмеля на сейме король в присутствии шляхты возвеличил! На свою голову, мол, генеральным писарем реестрового казачества в чине полковника назначил. Для них ты «какой-то Богдан Хмель», а для меня друг моей юности. Помнишь, как мы зачитывались Кампанеллой!..

— Не надо вспоминать об этом, Станислав! — прервал Богдан, сразу погрустнев.

Кричевский подумал: не о послушнице ли он вспомнил? Какой глубокий след оставила она в сердце друга!

— Да, ты прав… Вот я собрался и махнул разыскивать тебя. У нас в Белоруссии творится то же, что и на Украине. Думал даже в Чигирин проехать. Наши люди давно интересуются казацкой жизнью… Дошел и до нас слух из Переяслава о восстании и установлении казацких порядков на Левобережье! А в Чернигове, я встретил казаков, разговорился с ними. «Если действительно ищешь, говорят, казацкого писаря, без помощи наших людей тебе его не сыскать. Поедем с нами». Вот я вместе с казаками и приехал сюда…

9

Всюду прославляли доблестное запорожское казачество. И по Украине прошел слух, что слава запорожцев не давала покоя польному гетману Николаю Потоцкому. Ему стало известно, что запорожским казачеством интересуется Москва, что их храбрость и отвага вдохновляют донских казаков. Ко всему прочему Потоцкий узнал, что и пришедшие к власти французские кардиналы не прочь воспользоваться казацкой силой в европейской войне. Только ли против ислама или… против иезуитов и римского папы?

— Очевидно, врут. Потоцкий только третье лицо в шляхетском государстве, — мудрили и в Белой Церкви, составляя новый, восьмитысячный реестр казаков.

— Слухи — ненадежный источник информации, панове. Наговорят всякой всячины, язык без костей. Говорят, будто бы пан польный гетман намеревается poskromic[3] украинцев за их выступления в Переяславе. Не слухи ли подогревали его? Может быть, о Переяславе — это просто пустая болтовня? Пан Караимович, возможно, этой ложью хочет оправдать свое трусливое бегство с Левобережья… — сказал генеральный писарь Богдан Хмельницкий.

— Поскромиць! Ну и словечко придумала шляхта для своих посполитых!

— Словечко все равно что и оружие, которым пан польный гетман грозит украинским хлебопашцам. «Надо выбить из голов посполитых лайдацкую[4] заразу! — говорит пан польный гетман. — Чтобы и внукам и правнукам неповадно было помышлять о хлопской воле…» Восстановили Кодацкую крепость! В Переяславе началось восстание, это не ложные слухи. Караимович успел убежать к коронному гетману, прихватив с собой двух казацких старшин. А Савве все же связали руки. Может быть, и голову снесут ему в казацком Круге Скидана…

Богдан терпеливо слушал писарей, составлявших казацкие реестры. Он внимательно прислушивался не только к словам, но и к интонациям их голоса. По тому, что и как говорили писаря, он составлял мнение не только о них, но и, главное, о духе, царившем в их полках.

«Poskromic! — это значит дать приказ войскам Короны уничтожить имущество казаков, их жен и детей. Но ведь казаки тоже не будут сидеть сложа руки!..»

И не только писаря реестровых казаков вели разговор об этом. Угрозы польного гетмана словно ветром разносились по всей украинской земле. Они передавались из уст в уста врагами и недругами народа. Однако порой говорили о них и сами посполитые…

По улице, словно ураган, пронесся отряд Белоцерковского казацкого полка. Впереди полка на резвом буланом коне скакал сам полковник.

— Полковник белоцерковцев помчался встречать польного гетмана! — крикнул кто-то из писарей, глядя в окно. Это уже не слух, передаваемый из уст в уста сотнями людей. Писаря воочию убеждались в этом.

Но Потоцкому тоже не безразлично, как встретят его белоцерковцы. С почетом или… как удар своей хлопской судьбы? Почти все хлебопашцы прячутся в своих дворах и украдкой выглядывают из-за угла, не приедет ли гетман.

— Может, и в самом деле не следует злить украинцев, навязывая им другую веру, не трогать их церковь, священников! А их военную силу, тех же реестровых казаков, уважаемый пан Николай, крепче прибрать к своим рукам, — говорил неугомонный, вездесущий комиссар сейма по казацким делам Адам Кисель, сопровождая Потоцкого со своими тремя сотнями вооруженных гайдуков. Почти все лето и осень он мотался по поручениям Потоцкого по украинским воеводствам, пока не пришлось бежать от взбунтовавшихся казаков на Левобережье. Кисель не только увещевал возмущенных украинцев, но и прислушивался к тому, о чем говорит этот пробудившийся люд, о чем мечтают посполитые на Украине.

— Надо искоренить, точно куколь на ниве, казачество, которое неимоверно разрослось на благословенных приднепровских землях!.. Пан Адам только и знает, что своей схизмой тешится, — снисходительно промолвил Потоцкий.

— А это тоже не большое утешение, одно только душевное беспокойство, беда моя, уважаемый пан Николай. Ведь вера наших предков, как хороший урожай, прости господи, делает добрее украинского хлебопашца. Она направляет его ум не на бунтарство, на добрые дела. Ведь они же рвут не читая богопротивные универсалы Скидана! А видите, какие они покорные в селах, стыдятся на глаза показаться, из окон да из-за углов выглядывают на панов.

Что мог возразить Киселю польный гетман? Он все время следил за дорогой. И выжидал, подавляя самолюбие, взбешенный событиями на Левобережье, выжидал! Может, быть, поэтому и в разговоре с Киселем больше соглашался или поддакивал невпопад. Верно, с молитвой легче было договариваться с простыми людьми, да и не только с украинцами.

Оглянулся назад: сколько можно окинуть взором — войска! И польские воины тоже недовольны, требуют выплаты жолда — содержания, даже поднимают бунтарские конфедерации[5]. Но все же сейчас они идут за ним! И пойдут по его приказу усмирять украинское быдло, а военные трофеи будут им вместо жолда…

10

Но вот из-за холмов показались кресты белоцерковской церкви Марии Магдалины. И тут же польный гетман увидел — навстречу ему скакали около двухсот хорошо вымуштрованных казаков Белоцерковского полка. Полковник, возглавлявший почетный эскорт, стремительно выскочил на буланом коне на холм. Потоцкий еще не различал рыжих пятен на буланом. Но он отлично помнит их и дорисовывает в воображении, обрадовавшись. Следом за полковником — сотники, полковой есаул, хорунжий сотен стройной когортой резвых коней поддерживали Предслава Клиша в его стремлении угодить гетману.

Таким же строем, не отставая от старшин, скакали на конях две сотни лично подобранных полковником, надежных казаков. Иногда полковник Клиша оборачивался, окидывая взглядом стройные ряды конников. Поглядывал он и на хмурое небо — возможно, сетовал и на самого бога.

— Ветра бы посильнее да пыли побольше из-под конских копыт! Тогда мой отряд белоцерковского казачества показался бы гетману не горсточкой, а настоящим полком!

Но Потоцкий не слышал этих слов. Прибыв в Белую Церковь с не совсем мирными намерениями, он не ожидал от казаков такой встречи. Когда полковник остановил казаков и, подчеркивая уважение к гетману, лихо соскочил с коня, Потоцкий был польщен такой учтивостью. Полковник Клиша бросил поводья своему джуре и почтительно поклонился, приветствуя командующего польских войск.

Тщеславный гетман самодовольно улыбнулся.

Он придержал коня, важно оглянулся на свою свиту, словно хотел обратить ее внимание на то, с каким почетом его встречают. Полковникам, ротмистрам, сопровождавшим гетмана, особенно несдержанному Самойлу Лащу, показалось даже, что Потоцкий хочет соскочить с коня. Это было бы позором, унижением! Хотя полковник Белоцерковского полка тоже из шляхтичей и придерживается той же иезуитской морали креста и крови, но он всего лишь полковник украинского реестрового казачества.

Однако Николай Потоцкий не соскочил с коня. Он только еще выше поднял голову, унижая этим подвластного человека, представителя казацкой верхушки, хотя и лояльно относящегося к его карательной миссии на Украине!

— А нам передавали, будто бы пан Клиша направил людей в Млиев для переговоров с подлыми предателями, — изрек гетман, косо глядя на полковника.

— Да такие прорвутся куда угодно, вельможный пан гетман!.. Все это одна голытьба, как воры, улизнули без нашего разрешения. Они все уже исключены нами из реестров полка… — оправдывался полковник Клиша и ел глазами свысока смотревшего на него гетмана.

— На коня! Прошу пана полковника следовать за мной! — скомандовал гетман, будто проглотив и удовлетворение честолюбия.

Казаки полковника Клиша остолбенели, словно на них вылили ушат холодной воды. Гетман тоже почувствовал, что невежливо обошелся с казаками. Но было уже поздно… И Потоцкий взмахнул нагайкой — марш-марш!

А оскорбленные белоцерковцы резко развернули своих копей, горя желанием достойно ответить на унижение гетманом их полковника. Они вырвались вперед и галопом проскакали к городу, увлекая за собой и некоторых польских гусар. Казацкий полковник одобрил сумасбродство своих казаков, расценив это как протест за оскорбление. Пускай хоть такой, хоть незначительный, но все же протест!

Сам же Клиша… угодливо присоединился к пышной свите Потоцкого.

В Белой Церкви уже все знали о приезде главного усмирителя казаков. Кое-кто из, комиссии и писаря, составлявшие реестры казаков, вышли на улицу встретить представителя великой Польши в лице карателя, польного гетмана. Ведь он невесть что может подумать о тех, кто отсиживается в хатах, перешептывается!

— Ну что же, панове братья! Получается по-моему. Разве в такой обстановке можно составлять реестры по указанию его величества пана короля? Мне кажется, в Киеве будет сподручнее это делать… — вдруг произнес Хмельницкий, решительно поднимаясь из-за стола.

Сначала он даже не обратил внимания, когда кто-то из писарей или полковников сказал о приезде в город гетмана. Но что полковник Клиша встретил Потоцкого с таким почетом, показалось ему тревожным предостережением. Не бросить ли эту нудную работу по составлению реестра, выясняя всю подноготную казаков, устанавливая возраст и давно забытую фамилию их родителей? Но когда на улицу выбежали несколько писарей, челядинцы и некоторые полковники, генеральный писарь возмутился.

— Потоцкий ведь назвал Белую Церковь центром всего реестрового казачества, — возразил Хмельницкому кто-то из полковников.

— Коронный гетман и Киев считал наиболее надежным местом для реестра приднепровского казачества, уважаемые полковники! — возразил Богдан.

Вечером стало известно, что Потоцкий созывает совещание только старшин, находящихся в Белой Церкви вооруженных сил Польши. Пригласит ли он на этот совет и войскового писаря со старшинами реестрового казачества, никто не знал. Поэтому старшины не возражали, когда полковник Хмельницкий предложил им уехать в Киев.

Очевидно, Потоцкий ждал, что генеральный писарь сам явится к нему. По крайней мере чтобы засвидетельствовать свое уважение к особе, возглавляющей королевские войска на Украине.

Но Хмельницкий, наскоро собравшись, в тот же день выехал в Киев. Две подводы с новыми списками — реестрами казацкого королевского войска — ехали впереди. Хмельницкого сопровождал большой, хорошо вооруженный отряд чигиринских и лубенских казаков, полковников, писарей и представителей от каждого полка. Богдан ушел из Бедой Церкви, вставив ее в безраздельное господство польного гетмана. Ведь Потоцкий прибыл в войско, сосредоточившееся на Украине, для окончательного усмирения бунтарски настроенных казаков, оставшихся вне реестра. Он готовился учинить кровавую расправу над украинцами, о чем предупреждал казаков еще во время встречи с ними в Варшаве: «…Имущество ваше, жен и детей… сметет меч Короны!..»

Обещание короля довести реестр казаков до восьми тысяч человек вдруг потеряло свое значение не только для Богдана. Оно поблекло, как подрубленное или сбитое плетью деревцо! Победил не король, а шляхта, которая давно стремилась придушить мятежного украинского труженика.

11

Извиваясь, река несла свои воды на север. Она протекала по лесам и буеракам, по горным ущельям и долинам, пересекая курфюрстовские поля, через десятки государств и стран. И на всем ее пути дороги и тропинки по обоим берегам были усеяны вооруженными людьми. Многочисленные отряды воинов двигались вдоль многоводного Рейна, находя там пищу себе, пастбища для коней и надежную защиту.

Но разве убережешься от неожиданных встреч и столкновений с отрядами враждующих между собой армий иезуитов и северных их противников. Войска гарнизона побежденного Кельна выследили блуждавший по лесным дебрям междуречья потрепанный отряд Вовгура. На рассвете шведы, избалованные победами, напали на казаков.

Но как раз в это время снимался в поход отряд Вовгура. Неожиданно нагрянувшие шведские разведчики натолкнулись на мощный отпор. Вовгур первым бросился навстречу шведам, а следом за ним помчались казаки, жолнеры и чешские партизаны.

Два скакавших впереди всех шведских смельчака, даже не успев взмахнуть саблями, повалились на землю с рассеченными головами.

— К бою, братья! — воскликнул Вовгур, настигая третьего шведа.

И в еще не проснувшемся лесу забряцали сабли, заржали взбешенные кони. Отчаянные вопли шведов поднимали боевой дух у вовгуровцев. Никто из них не спрашивал, за что и за кого сражались. И тем и другим нужен был свободный путь на восток: нападающим — для завоеваний новых земель, казакам — для возвращения на Дунай, на Вислу, на Днепр!

Шведские разведчики с криком бросились наутек, к своим войскам на Рейне. Им показалось, что наскочили на целый полк воинов изменника графа Валленштейна.

Это неожиданное столкновение так и закончилось гибелью двух шведов.

Казаков же эта стычка еще больше насторожила, напомнила, что рейнская земля дышит духом войны, жестоким духом уничтожения.

— Надо быть всегда начеку, братья воины! Мы можем столкнуться и со значительно большими отрядами двух враждующих между собой цесарей: северного завоевателя Густава-Адольфа и иезуитского из Вены — Фердинанда. Поторопимся, братья, на восток, на Днепр!

— Куда именно? — интересовались казаки.

— На восток, говорю. Это не то что бежать куда глаза глядят, как разбойники! На восток — это в словацкую Братиславу!.. Главное — не сбиться с дороги. Казак Петрусь будет ехать впереди. Следите за Дунаем! — приказывал Вовгур. Теперь он уже без колебаний взял командование отрядом на себя. Голландия осталась далеко позади, осталась как горькое воспоминание!

И снова отряд блуждал по лесам, затем двигался по наезженным дорогам, направляясь на восток. Отдыхали недолго, старались не попадаться на глаза людям. В пути держались все вместе. Порой принимали в свой отряд какого-нибудь блуждавшего по бездорожью европейских междуречий беднягу чеха или поляка. Отряд странствующих вовгуровцев уже насчитывал более пятидесяти хорошо вооруженных конников.

— А как же быть с разведчиками, которых послали в Голландию узнать о судьбе Максима? — спрашивали воины. — Предлагаешь идти на восток, а как же с ними? Будем тут ждать от них вестей из Амстердама или помолимся за упокой их душ и двинемся через Чехию на Украину?

— И за упокой молиться не станем, и ждать здесь разведчиков не будем. Айда, братья, на Украину. Днепр нам покажет, как жить дальше, ожидая вестей о судьбе батьки Максима, — советовал друзьям Юрко Вовгур. Своим вниманием к товарищам, бесстрашием и воинственным пылом он вполне заслужил право быть старшим.

— Веди, брат Юрко, на Днепр! Оттуда и в самом деле нашему брату виднее, где искать казацкую долю, — один за всех ответил казак Петрусь. — Коль не сумели уберечь Максима во дворце герцога, так нечего теперь ждать его здесь, на таком бездорожье!..

Не молодой уже, участвовавший в нескольких походах казак Петрусь пользовался доверием и уважением всего отряда. Казаки держались вместе, они доверились сметливому лисовчику Вовгуру, надеясь, что он приведет их на родную землю. Продвигались осторожно, высылая вперед разведчиков. Однажды разведчики донесли о том, что отряд не только отошел далеко от Рейна, но и оказался в более знакомых местах. Их изнуренные кони уже топтали чешскую землю!

Силезия осталась позади. А до Днепра, как им казалось, еще было так далеко, как до неба! Теперь все чаще встречались войска. Приходилось сворачивать с дороги, пробиваться через леса и заросли междуречья. Что за войска и сколько их, не присматривались. Только бы на восток, на восток!

Но трудно было уберечься в чужой стране. Сколько скопилось здесь разных враждующих войск!

— Стой! Что за воины? — крикнул какой-то латник на ломаном немецком языке, неожиданно, как ветер, выскочив из перелеска.

Следом за ним, точно из-под земли, вынырнул большой отряд вооруженных конников. Вступать с ними в бой было безрассудно. К тому же далеко уже ушли от Рейна и Кельна!

— Казаки мы, воины с Приднепровья, — не таясь ответил Вовгур, с трудом разобрав, о чем его спрашивают.

— За кого воюете, казаки? — прекрасно поняв ответ, латник спросил уже на чешском языке.

— Воевали мы за честный народ. А сейчас… убежали из плена, — не растерялся Вовгур. Хотя чешский язык латника и вызывал на откровенность, но воин прошел большую школу партизанской войны. Осторожность никогда не вредит…

— Так за кого и какой это честной народ? Не Перебинуса ли вы воины, этого разбойника, лисовчика, князя Габора? — допрашивал латник.

— Говорю ведь — за народ! Народ — это… наши отцы, матери, это хозяева родной земли. А пан латник за кого рискует своей головой, воюя на широких придунайских просторах? А Перебинус… Не Перебейноса ли имеет в виду пан латник? Одного Перебейноса еще и Кривоносом звали. Его мы знаем. Так он за корону цесаря и голову сложил…

Казаки плотным кольцом окружили Вовгура. Поможет ли смелый разговор о Кривоносо, не были уверены. Оружие держали наготове, взялись за сабли, крепче натянули поводья. Латники заметили это и тоже взялись за оружие.

— Вы должны подчиниться приказу высшего в этом крае командира цесарского войска, комиссара Вильдгарта.

— А вы кто будете?

— Я его писарь, лейтенант Пауль… Комиссар Вильдгарт будет ждать нас там… Прошу следовать за мной. Рекомендую не противиться. Со мной пшталунк — отряд рыцарей, и я выполняю приказ военачальника этой местности!

Что оставалось делать? Вовгур только пожал плечами. Закончится ли все это разговором, или дело дойдет до сечи?

12

— Я не люблю стычек, как на поединке. Настоящая резня — это моя стихия! — бахвалился поручик Самойло Лащ, гарцуя на своем ретивом гнедом коне. — Этим конем, подаренным ему Конецпольским, он очень дорожил. Коронный гетман любил иногда позабавиться, одаривая лошадьми своих любимцев. И в старости не изменил своей благородной привычке.

И не Удивительно, что Самойло Лащ, будучи хотя и не единственным, но счастливым любимчиком Конецпольского, гордился этой милостью коронного гетмана. Подобрав по своему вкусу таких же, как и сам, отчаянных головорезов из королевских гусар, поручик не скрывал своих кровожадных намерений.

— Ненавижу эти казачьи скопища мятежных хлопов! — не раз откровенничал он с Николаем Потоцким, чтобы как-то обосновать свои настойчивые просьбы направить его в распоряжение польного гетмана. Ему не хотелось участвовать в европейской войне, в которую цесарь и иезуиты втянули и Польшу. Эта война не возвеличивала шляхтича, участие в ней не считалось героизмом! Хотя Потоцкий всячески скрывал истинные намерения в этом походе на Украину против казаков, но сообразительный Лащ понял, что именно здесь произойдет взлелеянное в его мечтах побоище!

Военным же делом искушал Лаща и Конецпольский. Он уговаривал его возглавить отправлявшиеся в Европу польские войска. По просьбе австрийского цесаря, Польша вынуждена была помогать иезуитам в этой затяжной европейской войне. Вот уже много лет в Европе идут беспрерывные ожесточенные бои с протестантами. Разгромили чехов, сломили их вооруженное восстание. Но они не сложили оружия. Активные военные действия между союзом немецких протестантов и иезуитскими войсками австрийского цесаря не прекращались. Не утихают кровопролитные бои наемных войск графа Валленштейна с войсками шведского короля Густава. Своим предательским заигрыванием с протестантской коалицией Валленштейн отвлекал внимание цесаря. А чешский народ продолжал партизанскую войну с тыла, уничтожая зазнавшуюся банду графа…

— Я не о таких сражениях мечтаю!.. — восклицал Лащ, хорошо зная, какие кровавые бои идут в Европе. Он хотел обмануть и Потоцкого, лишь бы воевать с казаками. Ведь в Европе, где идет такая резня, пропадешь ни за понюшку табаку! И ни славы, ни личного удовлетворения! Бесславно погибнешь в чужой стране, точно мышь под колесом телеги.

Нет! Предвкушая удовольствие, он жаждал померяться силами с украинским «быдлом».

Морозная, сухая погода. Луга и леса под Могинами до сих пор еще не покрыты снегом. Как всегда самовлюбленный и самоуверенный, воинственно настроенный поручик даже разведки не выслал вперед.

У перелеска на приднепровских лугах его и встретили передовые отряды Скидана. Атаман Беда и в этот раз первым напал на гусар Лаща, неожиданно выскочив из-за густого перелеска. Хотя Лащ всюду трубил о своем желании померяться силами с казаками, однако он, мгновенно сообразив, что это надо делать где-то в другом месте, приказал своим гусарам отступить. Луговой, кустарник и подмерзшие лужи затрудняли даже отступление, не говоря уже о бое.

Около десятка гусар погибло в этой неожиданной стычке, но им удалось захватить живого казака. Под ним зарубили коня, а его связали арканом. Самойло Лащ понял, что ему вместо нападения на казаков следовало бы послушаться Потоцкого и немедленно отойти к Билазерью, будто заманивая целый полк казаков, как хвастался он позже. У Беды, как известно, полка казаков не было. Но стычка с гусарами и внезапное бегство их насторожило казаков.

Жолнеры Потоцкого понимали, что их гетман не просто хотел припугнуть казаков, а готовится к настоящим тяжелым боям на Приднепровье. Жолд и военные трофеи — все это стояло рядом с боями и смертью. Вот уже и развертываются сражения, да еще какие!

Потоцкий настойчиво и жестоко допрашивал приведенного лащовцами казака, добиваясь, чтобы он выдал замысел Скидана. При этом присутствовал и Караимович, прибывший по приказанию Конецпольского как наказной атаман всего реестрового казачества. Взятый в плен казак сообщил, что Скидан собирается ударить им с тыла и отрезать их от подольской дороги. Этого больше всего и опасался Потоцкий. Застигнутое врасплох его войско, которое и сейчас выражает свое недовольство задержкой с выплатой жолда, может повернуть оружие и против своего гетмана!.. Вот тогда казаки померялись бы с ним силами на болотистых лугах за рекой Рось!

— Скорее отступать! — решительно приказал Потоцкий своим горячим полковникам. Даже Лаща приструнил. Польный стремился обеспечить себе тыл, которого нет и не будет у казаков до тех пор, покуда Днепр не покроется толстым слоем льда.

И никто не разгадал хитрого замысла польного гетмана. Потоцкому нужна не просто победа, а полный разгром казачьих войск, которые привел сюда с низовий Днепра пусть даже и отличающийся необыкновенной храбростью Скидан. Ведь эта храбрость будет опираться только на небольшое войско, на полки нереестровых казаков. Скидан действует вслепую! Очевидно, не знает даже численности своих войск. Да и о том, какими силами располагает Потоцкий, как выяснилось из допроса пленного казака, не знают ни Скидан под Кумейками, ни тем более Павлюк под Черкассами.

Подкреплений с левого берега Днепра казаки сейчас получить не могут. Днепр, сплошь покрытый кашицей, пока что служит Потоцкому. Но скоро наступит ледостав, гетман должен спешить! В течение ближайших недель ни Кизим из Переяслава, ни Острянин из Полтавы не могут прийти на помощь павлюковцам.

Приказы Потоцкого были краткими и резкими. В них чувствовалось что-то тревожное.

— Никаких наступательных боев, гунцвот… — гневно вразумлял горячих полковников Потоцкий.

Павлюковцы наращивают свои силы, в хуторах и селах — угрожающее затишье. Украинцы собирают оружие, ищут уязвимые места в гетманском войске, которому до сих пор еще не выплатили жалованье.

13

Когда потрясенный смертью лисовчика Рембрандт наконец вышел из оцепенения, карабинеры уже вели Кривоноса к башне у ворот, где в подземелье находилась темница.

Художник подбежал к нему, но сделать ничего не мог. Он был бессилен против четырех конвоиров, каждый из которых мог легко сломать его, как палку. У него дрожали ноги, слезы заволакивали глаза. Карабинеры уже подло расправились с одним из лисовчиков. Надо во что бы то ни стало спасти хотя бы этого, очевидно их старшого!

Рембрандт не впервые заходил без приглашения к герцогу. Во дворце к нему так привыкли, что даже сам герцог, потомок старинного княжеского французского рода из Орана, не был удивлен неожиданным появлением художника в кабинете. В руках художника листы с эскизами и угольные карандаши. На лице испуг и растерянность…

— Что случилось, милейший наш господин Харменес?.. — спросил герцог, поднимая голову от лежавшего на столе пергамента. Выпущенный из рук пергамент пружинисто свернулся в трубку.

— За что, ваша милость, вы так жестоко наказываете? Ведь они…

— Приказы военного времени, господин Рембрандт, жестокие, как и сама война! Воин из враждебного нам лагеря должен быть разоружен и заключен в темницу.

— Но… ваша милость, с ним обращаются не как с пленным. Второго предательски, как злодея, убили, напав сзади…

Герцог даже вскочил с места, услышав слова Рембрандта. То ли его обеспокоило состояние художника, то ли он и в самом деле не знал о бесчинствах, творившихся в его владениях. Властно трижды ударил в ладоши, подхватив очки, которые от резкого движения свалились с носа и болтались на шнурке. Из боковой двери вбежал вооруженный слуга.

— Что вы сделали с интернированными воинами польского короля? — спросил взволнованно герцог. Он действительно не знал, что произошло с пленными.

— Один был зарублен в стычке с охраной вашей милости. А второй, кажется… сошел с ума… — доложил слуга, пожимая плечами.

В руке художника герцог увидел карандашный набросок лисовчика на коне. Он решил, что художник обеспокоен потерей интересной натуры. Герцог даже улыбнулся, ловя болтавшиеся на шнурке очки.

— Перевести пленника из башни во флигель! — приказал слуге. — Снять с него цепи и обращаться как с благородным пленником. Разрешаю художнику Рембрандту входить к нему в любое время и рисовать.

И медленно сел в кресло, обтянутое желтой кожей. Вид у него был утомленный, глаза остановились на свернутом в трубочку пергаменте.

Художник, как всегда при прощании с герцогом, почтительно поклонился. Слуга открыл перед художником дверь и вместе с ним вышел из кабинета, чтобы выполнить новое приказание герцога.

Во дворе не было уже ни убитого лисовчика, ни его коня. Даже вооруженный отряд дворцовой охраны исчез со двора.

14

Направляясь в Киев, Богдан всю дорогу думал о замысле Потоцкого, пытался разгадать его. Дважды останавливался на хуторах для краткого отдыха. Лихорадочные военные приготовления польного гетмана тревожили и озлобляли жителей этих селений. Казаки покидали свои усадьбы, сторонились полковников и писарей из отряда Хмельницкого. Судя по этому, Богдан в конце концов пришел к заключению, что польный гетман приехал на Украину не для добрососедских разговоров с казаками!

Да и в Киеве наслушался разных слухов, сплетен и предостережений об опасности. Город притаился. Даже в колокола не звонили в церквах. Духовные пастыри открыто говорили, что для казачества наступает описанный в Евангелии Страшный суд! Охваченный волнением и тревогой, Богдан решил встретиться с этими блудливыми священниками. Как переменились люди!

Что же ему делать? Оставить в Киеве писарей с несколькими полковниками реестровых казаков? Пускай убивают время на составление противных казацких «граматок». Кому они теперь нужны? Разве что, действительно, как граматки для поминок!..

Надо пробиваться к своим людям, а может быть… в Субботов, к семье, переждать, покуда утихнет это злосчастное смятение. Судя по доходившим слухам об ожесточенных кровавых боях, разгоревшихся у Кумейковских озер, Хмельницкий убеждался в том, что украинскому народу придется еще испить; горькую чашу страданий.

Где же найти мудрых людей, с кем посоветоваться? Духовные отцы Иов Борецкий, Лукарис… Даже бросило в дрожь от неожиданной этой мысли. Еще в Варшаве, на приеме у коронного гетмана, он узнал от турецкого посла об ужасной судьбе Лукариса — борца в патриаршей митре за всенародную правду. Жестокие турецкие палачи отправили его на галеры. Разве может он, глубокий старик, выдержать такое?..

И все же Богдан решил встретиться в Киеве с православными первосвященниками. Но после разговора с ними еще большая тревога охватила его душу, и без этого отягощенную собственными заботами. А ведь надо действовать, с чего-то начинать, наконец, найти опору на своей родной земле! На прибрежные хутора и села, на их жителей грозными волнами надвигается кровавый потоп. Его несут на остриях своих сабель гусары и жолнеры, обманным путем заполученные у короля хитрым, как лиса, Потоцким. Он тайком сосредоточивает свои силы, чтобы напасть на казаков. Ведь в каждом своем донесении в Варшаву польный гетман сетует на бунтарскую непослушность, умалчивая об истинных своих намерениях «проучить» украинский народ!

— Вам, как генеральному писарю, назначенному самим королем, следовало бы встретиться с Потоцким и уговорить его… — советовали киевские духовные отцы Богдану.

«Переменились духовные пастыри!» — с горечью подумал Хмельницкий.

— Сейчас, очевидно, уже поздно уговаривать Потоцкого, преподобные батюшки! Уже гремят пушечные залпы. Гусары словно клещами сжимают полки неосмотрительного Скидана, — пытался было возражать им Богдан. — Надо найти более действенные способы для предотвращения этого побоища! Надо не допустить кровопролития нашего народа!

— Но как предотвратить, пан писарь? Очевидцы рассказывают, что старшины Скидана, не дождавшись прибытия его с пушкарями, вступили в бой под Кумейками с войсками Потоцкого…

После этого и решил Богдан ехать к Потоцкому, чтобы уговорить его, даже упросить, обращаясь к разуму и рассудительности польской шляхты, рассчитывая на ее доброту… И в ночь пустился он в путь вдоль Днепра искать этой «доброты»! Только двоих самых верных чигиринских казаков взял с собой.

Эта холодная и дождливая ночь филиппова поста была страшной для хуторян, метавшихся, как растревоженный рои пчел, ища спасения! Как от чумы убегали семьи казаков. Это удивляло Богдана и наполняло его душу горестью.

— Куда вы бежите? — спрашивал он. — Женщины, старики… Зачем оставляете дома, хозяйство?

— Душу бы свою унести, спасти бы детей. Разве вы не знаете польских гусар? А у нас вон внучка… Прятали мы ее от голомозых людоловов, а от польской шляхты не убережешь… — торопливо отвечали жители Триполья странному казацкому старшине. «Не иначе как обласканный польским гетманом полковник реестровых казаков», — думали люди, глядя вслед Богдану.

И ревела встревоженная ночными перегонами скотина, бежали куда глаза глядят девушки. Только ночью, а не днем, можно узнать, что творится на Приднепровской Украине, пан генеральный писарь реестрового казачества!

Хмельницкий останавливался только для отдыха. С кем тут посоветуешься, кого спросишь, коль каждый поселянин старается скорее убежать от тебя? Разве самому не видно? Теперь все стало ясным и понятным. Терзаемый думами, Богдан не заметил, как проехал через хутор, о котором часто вспоминал. Особенно обед у молодой хозяйки Ганны…

Еще на околице хутора услышал рев скотины и отчаянные вопли женщин. Он сворачивал с дороги, не решаясь заговорить с людьми. Изредка встречались и казаки. Некоторые из них были вооруженные, а другие шли с дышлами или с косами.

Богдан не присматривался к казакам, не расспрашивал их, откуда они. Да и какой толк в том? Но за хутором он наткнулся на целый отряд конных казаков. Тут не утерпел, спросил, приглядываясь к ним в ночной темноте:

— От кого убегаете, казаки?

Они зашумели, придержали коней. Окружили незнакомого старшину, ехавшего в такое опасное время в сопровождении только двух джур.

— Сам сатана тут не разберет, прости боже, кто убегает, а кто гонится. Выполняем срочный приказ, пан старшина! — сказал один из казаков. Очевидно, он надеялся получить какую-то помощь или совет.

— Что происходит в Терехтемирове? Кто там сейчас за старшого?

— Да гусары Потоцкого, сдох бы он, проклятый! К самому Днепру прут, чтобы преградить нам путь. Возле Кумеек и нам пришлось столкнуться с ними. А сейчас скачем по наказу Скидана и слышим, как позади нас поднялась пальба… — торопились объяснить казаки.

«Чьи же пушки громче ухают?.. Да, собственно, коль уже из пушек ухают, значит, идет настоящий бой», — сам себе ответил Богдан. Он прислушивался не столько к взволнованному рассказу казаков, сколько к стону земли, к ночному шуму всполошенных приднепровских жителей, к страшному эху пушечных залпов.

— Павлюк с пушками должен был выступить из Чигирина нам на помощь, — объяснили казаки. — Но успел ли он дойти? Не разберешь, откуда стреляют…

— Морозы бы ударили, мы бы и горя не знали тогда. Из-за Днепра Кизим подоспел бы на помощь! Полтавчане смелее двинулись бы к Черкассам…

— Так, выходит, нам не удастся пробиться к Потоцкому? — спросил Богдан, не подумав, что может испугать казаков.

— К Потоцкому? Разве, пан…

— Да нет, пропади они пропадом!.. Я — генеральный писарь реестрового казачества! Знаю, должен был угомонить безумцев… — И умолк, потому что сам уловил в своих словах нотки покорности. «Кому я подчиняюсь, перед кем заискиваю?» — упрекал себя.

И, повернув своего коня, поехал вместе с казаками.

— Нам надо как-нибудь переправиться на противоположный берег Днепра и передать весточку Кизиму… — произнес, словно оправдываясь.

— Как же туда переправишься, пан писарь… Вон какое сало плывет по Днепру, только скрежет раздается. Сейчас ни одного челна не найдешь, паромы разобраны… — сказал какой-то казак.

— Зачем пугать! Сало, сало… Да кабы и достали челн, так разве на нем можно сейчас переплыть… Но коль писарю нужно так срочно, как и нам, то… я первым переправлюсь с одним или двумя казаками на ту сторону Днепра. Не впервые рисковать нашему брату. Ежели надо, на все пойдешь!.. — горячо произнес старшой этого отряда.

— Правда, для доброго дела, — как там тебя звать, пан казаче?.. надо ведь! Казаки Скидана, очевидно, надеются на поддержку их Кизимом с левобережцами.

— А зовут меня Григорием, я приемный сын Нечая, брат Данька, — неожиданно прервав разговор, сказал старшой.

Богдан вдруг вздрогнул, как испуганный, дернул за поводья коня и осадил его. Такая неожиданная встреча ночью в лесу! Соскочил с коня и Григорий, несмело, а все-таки пошел навстречу Богдану и расцеловался с ним, как с родным.

— Как хорошо, что я встретил тебя, Григорий! Как это кстати… По приказу скачете, так давайте не мешкать, панове казаки, у вас и так мало времени! Пойду и я вплавь через Днепр, надо спасать наших людей! Ведь тех, что находятся по ту сторону Днепра, нужно еще уговаривать. А их ждут столько людей…

Казаки с детства приучены действовать решительно. Ведь полки Скидана в опасности! Да разве только одни полки? А люди, которые скрываются в лесах? Их тоже надо спасать. Как ни страшен был Днепр своей скрежещущей шугой, Богдан, поддержанный казаками, направился к реке. Кони, словно понимая своих седоков, поворачивали в прибрежные перелески, спускались по крутым тропам вниз к песчаному берегу реки.

Приближался рассвет. У реки, под кручами высокого берега, стояло, словно заблудившись, около двух десятков отчаянных всадников. Они искали переправы. И вот хрупкий лед, затянувший реку у берега, затрещал. Кони погрузились в воду, а всадники, вскочив на седла, стояли, подгоняли их на глубину. Впереди плыл приемный сын Нечая Григорий. Рядом с ним — Богдан, тоже стоя в седле. Рассвирепевшие кони обходили льдины и, как безумные, устремлялись на середину реки.

Посреди реки плыть было легче, попадались и разводья, покрытые лишь мелкими льдинами. Один отчаянный казак спрыгнул с коня на большую льдину, отпустил поводья лошади. Конь свободнее поплыл следом за льдиной, которую казак подталкивал копьем, управляя ею, как плотом. За этой льдиной образовался своеобразный пролив, очищенный ото льда. По нему и плыли казаки, временами отталкивая льдины пиками.

Ржали лошади, борясь с ледяной стихией… Удаляясь, наискось плыла и льдина с казаком. Вскоре на нее вскарабкался и второй казак. Его конь будто споткнулся, захлебнулся водой, теряя силы в борьбе с рекой. Казак отпустил поводья коня уже тогда, когда он шел под лед.

— Разве переправишь полки через такую бурную реку? — сказал Богдан, когда выбрался на противоположный берег. Они с Григорием, поджидая остальных казаков, скакали вдоль берега, чтобы согреть коней. Переправа казаков через Днепр затянулась.

Только в полдень остановились на каком-то хуторе. Лошадей поставили в сарае, чтобы они согрелись и обсохли. А в печках запылал огонь, казаки без стеснения раздевались при женщинах и сушили свою одежду… Двоих занемогших казаков пришлось оставить в хуторе. Богдан тоже сушил свою одежду, как и все казаки. Он почувствовал себя плохо, его лихорадило, но крепился. Дело, ради которого он рисковал жизнью, преодолевая такие трудности, заставляло его немедленно отправляться в путь, чтобы разыскать Кизима и просить его помочь правобережцам…

15

В глубоких ярах под Корсунем гусары допрашивали казака. Допрашивали не как ратного супротивника, человека, а как скотину. Когда он падал, его били ногами, затем поднимали и снова стегали нагайками, добиваясь от него признания. Казак стонал, стиснув зубы, чтобы не кричать, оглядывался вокруг, словно искал глазами кого-то, и опять падал на землю, сбитый ударами.

В оврагах сосредоточились для нападения на казаков гусары и немецкие рейтары на тяжелых, откормленных конях. Толпились пешие, измученные долгими переходами жолнеры. Тут же находились и вооруженные чем попало посполитые. Все разговаривали вполголоса или перешептывались, как перед исповедью. А там, где появлялся Николай Потоцкий, раздавалась грубая гетманская брань. Его всегда сопровождали поручики, джуры, адъютанты, кузен Станислав Потоцкий и юный сын, которого гетман приучал к боевым делам, как молодого пса при гончих собаках на охоте.

Гетмана тоже пригласили на допрос казака, захваченного поручиком Самойлом Лащом. Поэтому он и допрашивал его с особым пристрастием.

— Бундуете, лайдаки некрещеные? На короля поднимаете свою грязную руку, гунцвоты…

А что мог ответить пленный казак на такой вопрос? Можно было согласиться, что казаки действительно бунтуют, добиваясь своего. Возможно, против Короны, а может, для защиты от нее поднимаются люди с оружием в руках. Но он только пожал плечами. То ли соглашался, то ли удивлялся: как это пан польный гетман мог допустить, что казаки взяли в свои руки оружие для забавы, как ребенок игрушку, прячась от матери?

При допросе присутствовал и переяславский полковник Илляш Караимович. Верят ли ему шляхтичи, что он по своей воле ушел от переяславцев, и то лишь для того, чтобы при допросах казаков показать им свою лакейскую покорность? Вместо того чтобы спросить казака, он ударил нагайкой. С ее помощью полковник хотел выведать у казака, сколько войск у Павлюка.

— А что я их, считал, — сами бы подумали! А ведь пан из рода умных караимов. Откуда мне знать, сколько там полков… Да и переяславцы, от которых вы вон как бежите… Кто его знает, сколько там, на Левобережье, собралось нашего брата казака. Разве пан Караимович, если бы его даже били нагайкой, сосчитал бы, сколько их, на свою голову?

— Знаешь и «ты, мерзавец! Да я помогу пану казаку вспомнить! — И стал немилосердно стегать казака нагайкой со свинчаткой. Полковник переяславских реестровых казаков старался усердно, боясь, как бы случаем и его самого не стали допрашивать с помощью плети, почему он так поспешно бежал из-за Днепра.

— Да чтоб вас холера взяла, изверги бешеные, за что страдаю?! Я из полка Беды. Мы шли из Чигирина, а не из Переяслава…

Караимович оглянулся, ища глазами гетмана Потоцкого. Но его уже не было, вместо него остались его сын Стефан и Станислав Потоцкий. Полковнику и этого было достаточно, чтобы доказать свою верность Короне. И он с еще большей яростью стал избивать казака, приходя в бешенство. Караимович, казалось, даже пьянел от вида крови несчастного казака. В это время в перелесок в низине, где допрашивали казака, приехал Адам Кисель. Он тоже решил принять участие в допросе. Кисель подошел к разъяренному Караимовичу, взял его за плечи и отвел в сторону. Затем, точно священник на исповеди, тихо произнес, обращаясь к казаку:

— Разве тебе, христианин сущий, так дороги эти взбунтовавшиеся полковники с их приспешниками? Зачем запираешься, казаче, почему не говоришь правды? Я Адам Кисель, тоже, как и ты…

— А-а, пан Кисель… Заварили сейчас такой кисель, что тошно становится хлебопашцу. Слыхал я, пан Адам, что ичнянцы и в твоих дворцах все по ветру пустили. Теперь будешь панствовать!

— Не об этом я спрашиваю, раб…

— Коли ты не поп, Адам Кисель, то и рабом божиим нечего тебе называть меня. Ты сам, пан Адам, стал рабом, лакеем у панов Потоцких… Ой, сумасш…

И засвистела снова нагайка Караимовича, опускаясь на голову казака. Он не договорил, захлебнувшись кровью, брызнувшей из рассеченной губы.

Палачи понимали, что во время такого допроса казаку трудно было что-то скрыть, запутать. К тому же тут находился и казацкий старшина Иван Ганджа, которого предусмотрительно прихватил с собой полковник Караимович, когда бежал из Переяслава. Ганджу допрашивали иначе, без нагайки, рассчитывая прельстить его обещаниями, как лису приманками.

— Поставим командовать сотней, а то и полком, если пан молдаванин будет вести себя разумно. Ведь в Молдавии вы такую услугу оказали панам Потоцким и Вишневецкому.

— Разве не сделаешь, если видишь, что надо… — невнятно произнес Ганджа.

— Благоразумно поступает пан старшина, — поспешил вмешаться в разговор Адам Кисель. Нечеловеческий крик истязуемого казака, которого полковник Караимович повел куда-то в кусты, мешал сосредоточиться. — Если и на сотню назначат, благое дело служить королю!..

16

Только на рассвете утихли душераздирающие вопли пытаемого казака. И вдруг из лесистых буераков за Корсунем донеслось эхо войны. Небо посветлело от пожарищ, которые неожиданно вспыхнули на луговых просторах у Днепра.

— Кумейки горят! — с нескрываемым ужасом воскликнул Адам Кисель. — И как раз на Николин день филипповки! Не связывают ли казаки это с именем их противника Николая Потоцкого?..

Волнения прошедшей ночи теперь казались ничтожными в сравнении с тем, что творилось в окружающих лесных дебрях. Пылающее украинское село еще больше разжигало ненависть и свирепость шляхтичей. Польный гетман приказал разгромить казаков в Кумейках. Он хотел бы в огне пылающих хат сжечь весь казацкий род. Зарево высоко поднялось вверх, осветив казачьи отряды и суетящихся поджигателей.

— Немецким пушкарям приказываю, — крикнул Потоцкий, — шквальным огнем уничтожить в Кумейках взбунтовавшихся казаков!

Так началось страшное Кумейковское сражение. Заблаговременно стянутые в близлежащие перелески хоругви разъяренных воинов, в том числе и хорошо вышколенные наемные немецкие солдаты, с ходу двинулись на казаков. Защитники Кумеек рассчитывали под прикрытием дыма создать надежную оборону в селе. Они стягивали возы в прогалины между озерами, рыли защитные рвы на дорогах…

Но ветер вдруг изменил направление, и тяжелый, удушливый дым повернул в сторону села. Женщины и дети теперь проклинали не королевских захватчиков, а своих же защитников.

— На бедного казака все шишки летят… — ругались защитники Кумеек. — Даже ветер служит проклятым ляхам, родные дети проклинают нас!

Потоцкий видел как на ладони и заграждения из возов и рвы, освещенные заревом, пожара. Едкий дым отравлял самих же казаков, мешал им обороняться. Старшины должны были перестраивать свои планы обороны, заниматься отправкой пострадавших от пожара людей, снимая для этого полки, предназначенные для отражения нападения врага.

Наконец загремели и казацкие пушки. Стремительно ринувшиеся в наступление кавалерия и тяжелые меченосцы гетмана были встречены уничтожающим огнем.

И трудно сказать, что здесь преобладало — сила, умение или ненависть, граничащая с безумием. С обеих сторон палили пушки, накрывая ядрами конников, и своих, и чужих. Несколько раз к Потоцкому прорывались конные гонцы.

— Там настоящий ад, вельможный пан гетман! Ждем вашего приказа: что делать дальше? — спрашивали с тревогой гонцы.

— Именно в аду и хочу испепелить взбунтовавшихся хлопов!.. Усилить обстрел, двинуть против них гусар! Вперед, вперед, бейдх!.. — приказывал, как безумный.

Или из доносов многочисленных гонцов, или по собственному военному опыту и интуиции гетман знал, что хотя и пали в бою его наемные рейтары, гибнут драгуны и редеют отряды шляхетского кварцяного войска, но еще больший урон понесла казачья конница и их пешие полки.

На небе, затянутом свинцовыми тучами, занимался рассвет. Наступал день зимнего Николая, мирликийского чудотворца. Воины обеих враждующих сторон могли рассчитывать только на какое-то чудо.

Контрудары казацкой конницы стали ослабевать. Казакам трудно было пробиться через многорядные заграждения из возов и бревен, защищавших войска Потоцкого с наиболее удобного для удара казаков фланга. Боясь попасть в окружение, они решили отступить… Все реже и реже стреляют казацкие пушки, все громче раздаются стоны умирающих на поле брани. Так горестно и бесславно погибали гордые казаки, отдавая жизнь за свободу! Польный гетман только этого и ждал, приближаясь со своими жестокими карателями к Кумейкам.

— Вот теперь приказываю пану Лащу… Именно теперь, чтобы преградить путь для отступления бунтовщикам! Вперед, пан Лащ! — крикнул Потоцкий, когда заметил, что казаки начали поспешно стягивать возы, устраивая заграждение. С каким упорством, с какой храбростью защищаются они, прикрывая отступление своих полков!

И он облегченно вздохнул. Наконец осуществится его давнишняя мечта — разгромить, уничтожить все бунтарское племя на Днепре. Вспомнил при этом и напутствие Конецпольского:

— Народ уничтожить нельзя. Его можно только взять, как псов, на привязь…

«Брать на привязь казака опасно… пан коронный гетман», — подумал польный гетман, следя за страшным побоищем под Кумейками.

Поручик Самойло Лащ заранее готовился к предстоящему бою. Оставаясь один, он упражнялся, по-мальчишески размахивал саблей, рубил воображаемых хлопов, бунтарей. Но это были только забавы самоуверенного повесы. А теперь для поручика наконец наступало время показать воинское мастерство, завоевать настоящую славу, чтобы загладить свои многочисленные провинности перед Короной.

Он повел тысячное войско отдохнувших гусар на обескровленных, по не покоренных пеших казаков атамана Дмитрия Гуни, стал гоняться за ними в прибрежных буераках. Лащ устремлялся на стоны раненых, добивая несчастных, даже и своих. И, увлекшись, только на околице села Боровицы наконец опомнился, увидел, что потерял половину своей конницы, а казаки все еще не сдавались. Они дрались с необыкновенным упорством: если ломалась сабля, шли в бой с рогатиной, бросались врукопашную, загрызали врага зубами!

В пылу боя Лащ наскочил на тяжело раненного, но еще живого безоружного казака. Вместо левой руки у него торчал окровавленный обрубок. Перекошенное от боли лицо, широко раскрытые, налитые кровью глаза, но он, наверное не понимая, что уже не воин, еще оказывал сопротивление гусару. Поручик уже замахнулся саблей, чтобы снести голову раненому казаку. Но вдруг услышал:

— Рубите, проклятые… Вон из-за Днепра уже вышли левобережцы!

Эта угроза подействовала на поручика как удар. Рука его дрогнула. А казак одной здоровой рукой внезапно стащил с коня гусара, сопровождавшего Лаща, озверело впился зубами ему в горло.

Только тогда Лащ опустил занесенную саблю, зарубив вместе с казаком и гусара. Оба даже не шелохнулись. Но слова зарубленного казака встревожили Лаща. Его отряд действительно таял с каждой минутой.

Лащ тоже в этом бою получил несколько царапин саблей. А со стороны Днепра в самом деле уже доносился угрожающий топот свежей конницы. Из донесений разведки поручик знал, что река была уже скована льдом. Неужели запорожцы с донцами переправились по еще тонкому льду через Днепр?..

Из прибрежного кустарника уже доносился шум наступающих донских казаков.

17

Только на четвертый день пути Богдан со своими казаками и старшиной Григорием Нечаем, усталые, перемерзшие и голодные, добрались до Ирклеева. В этом местечке, раскинувшемся по ложбинам и небольшим оврагам вдоль пахнущей плесенью реки, очевидно поэтому и названной турками Арклием, издавна селились казаки. Оно славилось целебной родниковой водой, которая даже зимой слезилась из расщелин круч. Вода вокруг источника намерзла в виде гриба, но продолжала течь.

Богдан с казаками вечером въехали по крутому прибрежному взгорью в Ирклеев. Нечай успел переговорить с кем-то из чигиринских казаков и пошел искать место для ночлега на околице села, подальше от проезжей дороги. Минуя забытый воинами Ирклеев, сотник спрашивал лишь, где можно напоить лошадей. А сам внимательно присматривался к тому, что творится в селении, остерегаясь расспрашивать людей.

— Коль казаки ищут только место, где можно напоить копей, так пусть едут прямо вон к тому роднику, что под кручей за дорогой… — советовала казачка из крайней хаты. Если такая ватага ввалится в хату, то и печь разнесет, хоть сама со двора беги. А у нее уже есть…

— Видишь ли, хозяюшка, лошадям после такой езды сначала остыть надо. Хотя бы в какой-нибудь плохонький сарайчик поставить их, — уговаривал Нечай.

Женщина плотнее запахнула кожух, поглядывала на свою хату, словно искала помощи.

— Такой сарай есть за оврагом на этой же улице… у кузнеца… А в нашем Ирклееве вот уже несколько дней стоят на постое казаки Кизимы. Коли у кузнеца нет постояльцев, то там вы и сможете поставить своих лошадей… А у нас… — смущенно говорила женщина, кутаясь в кожушок. — У нас остановился старшина, — наконец призналась она.

— Не разрешает другим? — с сердцем спросил Богдан, загораясь гневом. Ведь на той стороне Днепра начался уже бой.

Женщина ничего не ответила, только пожала плечами и оглянулась на свою хату. Вдруг скрипнула дверь и на улицу вышел рослый казак, на ходу надевая шапку. На плечи у него был наброшен жупан — ведь на дворе холодно. Он строго, как атаман, спросил:

— Эй, чьи воины? Почему не со своим полком?

— Свой полк слишком далеко, пан старшина. Чигиринцы мы, с правого берега прорвались через реку за помощью к Кизиме, — признался Григорий, узнав старшину. — А это вот… — указал он на Богдана. И запнулся, взмахнув рукой; мод, пускай сам о себе скажет.

Богдан удивился, что Григорий неосмотрительно и открыто отвечает казакам. Он злился на этого казака, отсиживающегося в теплой хате. За Днепром земля горит, идет бой не на жизнь, а на смерть, льется людская кровь, а он отсиживается в Ирклееве. Караулит кого-нибудь или… шпионит? Никого не пускает в хату…

— Может, и чинш платишь за нее, казаче, что так усердно спроваживаешь других к своим полкам? Боишься, что стеснят, что ли?..

Властный голос говорившего показался старшине знакомым. Он подошел ближе, присмотрелся.

— Не генеральный ли писарь королевских реестровых казаков пан Хмельницкий говорит со мной? — спросил уже другим тоном оживившийся старшина, надевая жупан и присматриваясь в сумерках к людям. На язвительный вопрос не ответил, словно и не слыхал его.

Богдан посмотрел на чигиринских казаков и Григория.

— Счастливый человек и в темноте, как турок, видит. А я вот до сих пор не могу узнать тебя.

На самом же деле Богдан сразу узнал этот голос, но не хотел признаваться. Наконец Богдан соскочил с коня, подошел к старшине.

— Тьфу ты, побей его божья сила! Не Сидор Пешта ли, когда-то сноровистый гонец полкового есаула? Так и есть — он…

— Он, он, пан генеральный писарь. Когда-то гонец, а теперь… Застигла и нас эта военная буря.

— Застигла она не одного старшину. Куда же путь держим, пан казак? Может быть, вместе поедем, коли к пану гетману… — Богдан даже сам удивился такому повороту в разговоре с этим ненадежным старшиной.

— Стыдно даже признаться, но так случилось. Целый полк донских казаков с несколькими запорожскими сотнями нагнали только вчера. Вчера же и переправились они по свежему льду через Днепр на помощь Гуне. А мы с полком…

— Заблудились, что ли? Кто же командует казацкими сотнями, не слышал случайно, пан Сидор?

— Да разве всех узнаешь, пан Хмельницкий… Больше сорвиголов, чем казаков, прости меня матерь божья. Погоди-ка, вспомнил: не джура ли пана Хмельницкого или побратим, по имени Карпо, находится среди донских казаков! Да, да, слышал я, что и турка тоже видели вместе с ним.

— Назруллу?

— Леший их разберет. Турком висельником или баюном называют его дончаки. Словно одурели, еще каких-то русских прихватили с собой и командуют донскими казаками. Да, чуть было не забыл. Я хорошо помню, как пан Хмельницкий нянчился с этим турком-баюном в Чигирине. Такому, как говорится, одна дорога — к славе или смерти, как и каждому из нас… Слыхал я, пан писарь, что польный гетман разбил войско Скидана под Кумейками, за Днепром. Несколько полков полегло, остальные, спасаясь, отступают. Поэтому и мы вот…

— А может, все это брехня? Откуда это известно, если Днепр еще вчера был незамерзшим? — с трудом сдерживая волнение, сказал Богдан. В тоне казацкого писаря чувствовались независимость, достоинство. Хотя он весь кипел. Ведь то, что он услышал и увидел в последние дни, вселяло тревогу. Для него стало ясно, что военные действия теперь переносятся в низовья Днепра.

— Да нет, не брехня, пан Богдан, если Дмитрий Тихонович Гуня своих гонцов топил в Днепре, посылая их за помощью к Кизиме и полтавцам. Четыре полка казаков погибло под Кумейками. Разбитые наголову, они отступили к Черкассам. Вот донские казаки и поскакали спасать Гуню. Поэтому и мы оказались на левом берегу…

— Если они уже разбиты, так кто же отступает?

— Ведь казацкие войска стояли вдоль Днепра, до самых Черкасс. Те, что сражались под Кумейками, перебиты, а остальные ведут бои, отступая. Павлюк вместе со своими пушкарями направился на Сечь, а наш полковник Скидан погнался за ним, чтобы отобрать у него пушки. Ведь им-то защищаться нечем.

Богдан задумался. Куда двигаться, что предпринять, если так трагически складывается судьба украинского казачества? О том, что старшина мог и солгать, не думал. За четыре дня странствований по побережью Днепра он тоже не услышал ничего утешительного. Однако какое-то скрываемое злорадство старшины придавало его сообщению окраску враждебности.

— А где же сейчас Дмитрий Гуня, успели ли прийти ему на помощь донские казаки? — спросил Богдан, стараясь уяснить обстановку. — Мы должны во что бы то ни стало пробиться к пану польному гетману! — заявил он, точно приказывал. Говорить с подозрительным чигиринским старшиной надо было как с чужим человеком. Он, очевидно, кого-то прячет в хате.

Мысль о встрече с Николаем Потоцким, победителем взбунтовавшихся казаков, не выходила из головы Богдана. Да, это действительно спасительная мысль! Он убеждался, что именно от свидания с польным гетманом зависит спасение если и не всех казаков, то хоть их семей. Надо любой ценой остановить эту безумную резню!..

С этого надо было бы начинать еще в Белой Церкви!.. Сумасшедший Карпо все-таки спас Назруллу! А теперь… погибнет сам и погубит донских казаков, подставляя их под удары карабель гусар Николая Потоцкого…

18

Даже герцог Оранский не удивлялся дружбе Рембрандта с интернированным казаком Кривоносом. Художник часто заходил к нему после окончания работы у герцога. Поначалу наведывался во флигель с листами бумаги, а потом с натянутым на раму полотном и с кистью. И, как всегда, с неизменной своей палкой-топориком.

Обычно художник заставал Кривоноса стоящим возле портрета. Он, как зачарованный, всматривался в полотно! Порой казак даже не слышал, когда в комнату входил художник, который с первой же встречи стал для него близким, задушевным другом. Каких только усилий он не прилагал, чтобы разузнать для Кривоноса, удалось ли спастись его друзьям тогда, летом. Вот прошла уже зима, и яркое весеннее солнце манило казака на волю…

— Все-таки не терпится. Я же просил пока не смотреть. Еще не понравится, ведь там столько недоделок, случайных мазков, — с упреком говорил Рембрандт Кривоносу, выводя его из тяжелой задумчивости.

— Виноват, мой добрый пан Харменс. Виноват, по и не в силах сдержаться. Многим ли из нас, простых людей, выпадает такое счастье, чтобы при жизни увидеть себя на картине. Это же не отражение в миске с водой моего уродливого хлопского лица, — сказал Максим, показывая на свой нос.

— А мы, художники, не видим телесных изъянов за благородством человеческой души, — ответил воодушевленно Рембрандт.

— Вот и говорю, что верно посоветовал мне пан художник повернуть голову в сторону, чтобы на портрете не так резко бросалась в глаза болячка на носу, да и злость нашего брата на весь этот… панский мир!

— И снова прошу пана Максима успокоиться. Портрет ведь еще не закончен. Вот так прошу и сидеть… Да голову, голову повыше, казак мой!

Во время работы Рембрандт иногда произносил отдельные слова, думая вслух. Кривонос знал, что отвечать на них не следует. Потому что этим только помешаешь художнику, увлеченному работой. Он отвлечется, начнет расспрашивать и рисовать уже больше не будет. С ним не раз случалось подобное. Рембрандт рисовал Мадонну во дворце герцога. Однажды он пригласил Кривоноса посмотреть его работу. Мадонна казалась ему простой и искренней, как крестьянская девушка, и словно просила его подружиться с ней.

— На такую не грех и молиться!.. — восхищенно воскликнул Максим.

Но Рембрандт вдруг как-то испуганно вздрогнул, посмотрел на друга и бросил кисть…

Человеческое обаяние в образе богоматери, так восхитившее Кривоноса, не нравилось заказчикам картины. И, выразив свой восторг. Кривонос невольно напомнил художнику об этом.

Поэтому Максим дал себе зарок — никогда не разговаривать с Рембрандтом во время его работы!..

— Ну вот… Теперь прошу, мой гидальго, пан Максим. Можно смотреть, даже критиковать. Сейчас и я погляжу на этот портрет, как на чужое полотно. Пусть стоит здесь возле окна. Мне еще не один раз придется приходить смотреть на него, покуда не привыкну, как к чему-то близкому, родному.

И они стали рядом, — стройный казак в поношенной шапке и потертом кунтуше и болезненно худой, утомленный художник. В правой руке он держал несколько кистей, а в левой палитру с растертой краской. И чем больше всматривался Максим в свой портрет, тем большей радостью наполнялось его сердце. «Тот» с портрета пристально всматривается в Максима, а сам Максим видел родное Подолье, опустевший отчий дом, свое село.

— Все вымерло; всматриваешься, словно в пустоту, в собственную душу… — прошептал, забыв о том, что он здесь не один.

— Слышу, на своем родном языке заговорил, — обрадовался Рембрандт. — Значит, художнику удалось разгадать душу натуры! Этого я и хотел добиться, мой дорогой Максим… Но еще повременим с окончательными выводами.

— И долго?

— А куда спешить? Чтобы быть вечным, искусство должно всегда казаться не разгаданным до конца.

— Так это навеки? — с каким-то страхом спросил Кривонос, встревоженно посмотрев на художника.

Рембрандта тоже взволновал этот вопрос, на который трудно было дать ответ, так же как и разгадать идею, которую вкладывал он в только что оконченный портрет, навеки запечатлевший образ Кривоноса. Рембрандт взял кисти в левую руку, а правую положил на плечо опечаленного друга.

— Сегодня же еще раз поговорю с герцогом. Но все еще продолжается война в Европе. Удастся ли тебе, отравленному войной и насквозь пропитанному ею, пробиться к своим? Непременно поговорю, постараюсь убедить. Уверен, что уговорю его… И нам придется расстаться…

— Не печальтесь, мой добрый Харменс. Ненадолго ведь расстанемся мы!.. Хочется хотя бы раз еще увидеть родную землю, походить по дорогим сердцу дорожкам, а оставаться там мне нельзя. Ведь я…

— Знаю, осужден на смерть. Какой же родной должна быть земля, которую ты топтал своими детскими ногами… Все понимаю, дорогой пан Максим. Сегодня же поговорю с герцогом. Погоди-ка… У нас есть чем и задобрить пана герцога.

И они одновременно, словно по команде, снова повернулись к портрету. Какое-то мгновение стояли молча, под впечатлением этой новой идеи. В эту минуту Максим назвал ее спасительной!

Художник взял одну из кистей, провел ею по кроваво-красной краске и быстро написал внизу картины: «Портрет человека». Подумал немного, словно колебался, а потом чуть заметно, в уголке написал: «Х.Рембрандт ван Рейн».

И, не произнеся больше ни слова, стремительно вышел из комнаты. У пленника сильно забилось сердце. С чем он вернется от герцога-властителя, на какой алтарь будет принесена эта безграничная человеческая доброта художника?..

19

Когда генеральный писарь Богдан Хмельницкий, распрощавшись с казаками и Григорием, заехал за Пештой, тот, волнуясь, сообщил, что не сможет ехать с ним к польному гетману. В последнюю минуту сотник Пешта выдал тайну своего пребывания в Ирклееве.

— Да я не один здесь, уважаемый пан Хмельницкий. Я сопровождаю чигиринского писаря пана Данила Чаплинского.

— Прячетесь или отсиживаетесь тут? — удивился Богдан, не ожидавший такой откровенности со стороны сотника. Ведь казаки Чигиринского полка вместе с запорожцами сейчас ведут тяжелые бои.

— Нет, пан генеральный. У писаря находятся самые цепные полковые клейноды. Мы стоим тут с целым отрядом чигиринцев…

Богдан, услышав это, обрадовался: значит, его подозрения в отношении сотника Пешты подтвердились.

— Надо было бы в Чигирине хранить клейноды полка, — сказал Хмельницкий, считавший такую службу Пешты недостойной казацкого сотника… — Что же, придется ехать одному, я должен немедленно встретиться с польным гетманом. А пан Данило Чаплинский в хате или вместе с казаками, которые охраняют полковые клейноды? Или, может быть, где-то ищет встречи с Кизимой? Такие сложные дела в полку за Днепром…

Хмельницкий по-молодецки вскочил в седло. Какое-то мгновение он унимал отдохнувшего коня, перекинув за спину пороховницу. Широкоплечий и статный Богдан в упор смотрел на сотника, словно наслаждался его смущением. А сотник, как шкодливый кот, с нетерпением ждал, когда писарь наконец подстегнет плетеной нагайкой вышколенного коня.

— А полковые клейноды, пан сотник, благоразумнее было бы без промедления отправить в Чигирин. Полк продвигается домой и может… Не отправился бы по глупости или по растерянности на Запорожье!..

Конь Богдана настороженно прядал ушами, словно тоже прислушивался к наставлениям своего хозяина. А когда Хмельницкий, закончив разговор, слегка потянул за поводья, он галопом пронесся по улице мимо сотника. Простит ли Богдану сотник поучительный тон и такое неуважение? Возможно, Пешта и ответил что-то Богдану, но тот уже не слышал. Он хорошо понимал, что творится в душе сотника. Проскакав по улице, Богдан выехал на мост и повернул на крутое взгорье.

На побережье Днепра встречались по одному и группами конные и чаще всего пешие казаки. Очевидно, готовились к походу в заднепровские степи, а может быть, прискакав с прибрежных застав, прогревают лошадей и разминают свои онемевшие ноги. Чьи казаки, каких полков, реестровики или свободные? Вероятно, и настроения у них не такие, как у сотника Пешты. Но Богдан вдруг почувствовал, что сейчас его это меньше всего интересует. Не о войне он думает, а о том, как бы отвратить ее. Вспомнил разговор при прощании с Григорием и его казаками. Григорий с болью в душе рассказал ему о том, что узнал от казаков, сотников, ирклеевцев:

— Нет порядка, жалуются казаки. Какой-то разброд пошел среди казачества. Уже и Днепр сковало льдом, а Кизима и не думает идти на помощь Скидану. Только донские казаки да русские добровольцы с Курщины отражают набеги лащовских головорезов.

На берегах Днепра и сейчас было оживленно. Беглецы с правого берега, кто на чем мог и как мог, переправлялись на этот до сих пор, казалось бы, спасительный левый берег. Они бежали в безграничные степи, в непроходимые леса, чтобы переждать там лихую годину, уцелеть хотя бы для своих детей.

Но как остановить этот людоедский поход Ваала, какой ценой заплатишь за это! Только бы предотвратить расширение страшного кровопролития и дикого грабежа…

В догоравшем селе Кумейках всюду лежали замерзшие трупы, а жолнеры, словно обожравшиеся псы, рыскали по пожарищу с мешками за плечами. Увидев казацкого старшину, ехавшего в сопровождении двух джур, жолнеры нисколько не смутились. Они чувствовали себя тут полными хозяевами, как вон те псы, справлявшиеся с трупами людей. На вопрос Богдана, где сейчас находится гетман, один из них не оборачиваясь свысока бросил через плечо:

— Пан польный гетман тераз бендзе[6] в Корсуне.

В Корсуне…

Хмельницкий не стал расспрашивать у них, как проехать на Корсунь, а направился сам искать дорогу, лишь бы поскорее выбраться из этих пропитанных войной прибрежных лесов. После долгого блуждания по лесным дорогам, объезжая до сих пор еще не замерзшие трясины у заросшей камышом Роси, они к вечеру добрались до Корсуня. По беспрерывному потоку двигавшихся в этом направлении войск Богдан определил, что польный гетман где-то тут собирает военный совет. Вскоре он натолкнулся на многочисленный штаб польного гетмана.

— Как хладнокровно люди сеют смерть, уважаемый пан Адам, — обратился Богдан к словоохотливому Адаму Киселю, идущему впереди большой компании шляхтичей. Некоторые из шляхтичей были навеселе и не скрывали этого, а, наоборот, кичились, как и своим участием в победе над казаками.

Кисель понял намек Хмельницкого, но не подал вида, обрадовавшись такой удачной встрече с ним.

— Вовремя приехал, уважаемый пан генеральный! — восторженно сказал Кисель, придерживая своего коня, чтобы поравняться с Богданом. — Очевидно, слыхали уже, что взбунтовавшиеся казаки передали вчера пану польному гетману зачинщиков этой бесславной битвы…

— Всех? — поторопился спросить Богдан таким тоном, словно хотел именно такого исхода этой кровавой кампании.

— К сожалению, не всех! Только изменника полурусса Павла Бута, прозванного Павлюком, вместе с Томиленко и несколькими старшинами. Бедняге Скидану пришлось убежать от своих же разгневанных чигиринцев. Гуня теперь снова возглавил остатки взбунтовавшихся казаков. Жаль и этого православного старшину Дмитрия Тимошевича. Умным, рассудительным старшиной был он в молодости.

— Другие к старости вроде умнеют… С кем же разговаривает теперь пан польный, коль уважаемый пан Адам находится тут? Очевидно, с казаками. Ведь там нет их полковников?

— Но зато есть пан генеральный.

— Они закованы в цепи? Известное дело, не полюбовный мир, а… смирение побежденных. К сожалению, запоздали и мы, замешкавшись в Киеве. А хотелось заблаговременно с его милостью польным гетманом поговорить.

Из-за угла улицы выехала, повернув к церковной площади, большая группа высших старшин. Посредине ехал, словно на праздник, польный гетман, нисколько не опечаленный войной, тысячами трупов, дикой резней. Он улыбался в ответ на многочисленные поздравления сопровождавших его шляхтичей. Потоцкий не скрывал своего полного удовлетворения победой. Его взгляд был устремлен в даль, над головами этих льстивых людей, плотным кольцом окружавших не его, а должность, почетное место, которое он занимает сейчас в ореоле победителя казаков. Военный гений польного гетмана еще ярче светился на фоне позапрошлогоднего поражения на этом же приднепровском суходоле под Киевом!

«Король не слепой, он, очевидно, увидит теперь, какую неоценимую услугу оказал Короне Николай Потоцкий!» — думал опьяненный победой над украинскими хлопами польный гетман…

— Мы не сомневались в мудрости пана генерального писаря реестрового казачества! — покровительственно произнес Потоцкий, обращаясь к Богдану Хмельницкому. — И были уверены, что вы вовремя прибудете сюда, хотя только вчера послали в Киев гонцов за вами.

Радушие, с которым Николай Потоцкий встретил Богдана, не могло усыпить его бдительности. Для приличия поздравил польного гетмана с победой, но в застывшей улыбке ученика львовских иезуитов таилось нечто совсем не похожее на восхищение победой королевских войск.

20

А позже…

В тесном зале корсунского староства, возвышавшегося над крутыми водопадами Роси, становилось душно даже при настежь открытых дверях. К столу, покрытому красной скатертью, один за другим подходили старшины казачьих войск. Многие из них раненые, наскоро перевязанные попавшими под руку бинтами. С пятнами засохшей крови. Бледные, в изорванных кунтушах, с беспорядочно свисавшими чубами, они устремляли свои взоры на кучу лежавшего возле стола посрамленного оружия. В обескровленных телах холодели и их сердца. Они не смотрели на сидевших за столами победителей полковников. Только искоса поглядывали на грустного и бледного от волнения Богдана Хмельницкого. Неужели ему удалось убедить польного гетмана и добиться его согласия подписать с казаками мир! Такой слух распространялся среди побежденного войска. Вот именно поэтому они и пошли на позорную капитуляцию!..

Он сидел, как и когда-то, подстриженный по-бурсацки, и в который раз уже перечитывал про себя позорный для казаков документ. Сам гетман подал ему эти исписанные три страницы. При этом гетман многозначительно переглянулся с Адамом Киселем. Богдан догадался, что документ был составлен этим ловким украинским шляхтичем. Этот истинно православный пан постепенно становился для Польской Короны единственным представителем украинского населения и казачества, хотя никто из украинцев не давал ему таких полномочий. Это даже не Сагайдачный, который заслужил уважение у казачества за свой военный талант. Богдан не так бы составлял этот документ. Он нашел бы, к чему придраться. Но теперь ничто не поможет, капитулянты обезоружены…

Он поднял голову, окинул взглядом присутствующих в этом тесном зале. Сейчас почему-то все взоры были обращены на него. Как на спасителя или…

— Так что же, начнем, братья… — прервал Адам Кисель раздумья Богдана.

— Зачем такая предупредительность? Пан Адам не в церкви и не перед алтарем в чине схизматского попа находится… — шутливым тоном прервал его Потоцкий.

— Ах, да, да, извините… Пан писарь сейчас зачитает нам и от имени полковников и всего казачества подпишет этот документ о полной капитуляции…

— Бунтовщиков! — снова подправил Потоцкий.

— Да, да, капитуляции бунтовщиков, конечно.

Богдан сидел в конце длинного стола, составленного из нескольких небольших столов, держа в левой руке три листа желтой бумаги. Правой рукой он уперся в стол, словно помогая подняться своему вдруг отяжелевшему телу. Но этим он хотел оттянуть подписание документа, думая о его содержании, а может быть, и о своей роли в этом позорном для казачества акте.

Затем взял из левой руки в правую документ и окинул полным презрения взглядом сидевших за длинным столом победителей.

И в этот момент он увидел, как по тесному проходу от дверей шел… Карпо Полторалиха! Откуда он? Не мерещится ли? Богдан хотел крикнуть смельчаку, чтобы остановился и повернул назад, пока не спохватились гусары, поручики, но усилием воли заставил себя сдержаться. А Карпо смело продвигался вперед, дойдя почти до середины зала. Наконец он остановился. Осторожность или дерзость?..

— Саблю, саблю брось! — со всех сторон раздались голоса.

Кто-то из старшин рейтар бросился навстречу нарушителю ритуала.

— Преч! — по-польски воскликнул Карпо. — Кроме сабли у меня есть еще и два заряженных пистоля!

Тут же резко повернулся и мгновенно выскочил в открытую дверь. В зале тотчас поднялся невообразимый шум. Несколько горячих гусарских поручиков бросились к двери.

— Успокойтесь! — удивительно спокойно, сильным голосом крикнул Богдан. — Ведь это мой верный джура!

Протяжное, точно стон или вздох, «ах» пронеслось по залу и затихло. Сидевшие за столом стали переговариваться шепотом, удивлялись или осуждали такую распущенность казачьих джур. А Богдан все так же спокойно, громко начал читать:

— «…Мы, недостойные слуги королевских владений…»

Киселю показалось, что глаза писаря метали молнии, когда он быстро окинул его взглядом, прочтя эти слова.

— «…светлейшего Сената и всей Речи Посполитой верные подданные: Левко Бубновский и Лютай, войсковые есаулы; черкасский полковник Яков Гугнивый, каневский — Андрей Лагода, корсунский — Максим Нестеренко, переяславский — Илляш Караимович, белоцерковский — Клиша и миргородский — Терентий Яблуновский…»

То ли для отдыха, то ли желая привлечь еще большее внимание полковников к тому, в чем они считают себя виновными перед Короной, Богдан сделал паузу. Посмотрел на входную дверь — не схватили ли гусары сумасбродного Карпа? И, совсем успокоившись, отвел руку с пергаментом в сторону, посмотрел на стоявших неподалеку старшин. Может, желая убедиться, как это полагалось писарю, все ли покорно склонили головы, опустив руки, как на исповеди у священника. А потом по-деловому и торопливо перечислил имена военных судей, чуть слышно назвав и свое имя войскового писаря. И прочел:

— «…обещаем на будущее, что не только у нас, но и у наших потомков навечно останется память о каре, понесенной за непокорность непобедимой королевской власти и всей Речи Посполитой да их милосердии…»

К каждому слову писаря казацкого, а не шляхетского рода внимательно прислушивался Кисель. Он боялся не того, что Хмельницкий пропустит что-нибудь, а замены слов. Это бросило бы тень на него, добропорядочного составителя этого выдающегося документа, свидетельствовавшего о казацкой покорности. От писаря, у которого джура такой сорвиголова… всего можно ожидать!

— «…Была это вина нашей старшины, — еще громче и выразительней изрек писарь, — старшины, забывшей о Куруковском договоре, скрепленном нашей кровью, в котором были определены условия, установленные для Запорожского войска его милостью паном Станиславом Конецпольским. Забыли мы и о нашей присяге и прежде всего об уважении к старшинам, назначенным под Росавой от имени королевской власти вельможными комиссарами Адамом Киселем, подкоморнем черниговским и полковником Станиславом Потоцким, почтенным родственником польного гетмана Николая Потоцкого. Пушки, добытые в кровавых боях за Дунаем и принадлежащие Запорожскому войску, мы увезли из Черкасс. Да еще осмелились кроме установленного Короной семитысячного войска реестровых казаков выставить отряды вооруженных украинцев, избрав, вопреки воле Короны, старшиной мерзкого Павлюка, и выступили на свою погибель супротив войск ясновельможного Николая Потоцкого, чтобы завязать бой с войсками, руководимыми его милостью. Но сейчас на месте этого сражения под Мошнами и Кумейками сам бог исполнил свой жестокий карающий приговор над нами…»

Адам Кисель не выдержал, нервно коснулся руки Богдана, в которой был пергамент. «Прервав чтение, Хмельницкий резко повернулся к Киселю, кивнул головой, соглашаясь с не высказанными сенатом возражениями. И еще раз повысил голос:

— «…Сам бог исполнил свой священный и справедливый приговор над нами так, что королевские рыцари разгромили наш лагерь, захватили пушки, отобрали хоругви и все знаки, наших полков и клейноды. И мы лишились заслуженно полученных нами от правительства Речи Посполитой наград, свидетельствующих о казацкой славе. Большая часть славного казачьего войска сложила свои головы, а жалкие остатки его ясновельможный польный гетман со своими королевскими войсками настиг под Боровицей, окружил и, карая судом божьим, хотел всех перебить в штурмовой атаке на том же самом месте, где были уничтожены старшины. Тогда все мы, чтобы прекратить пролитие христианской крови и сохранить свои жизни для службы Речи Посполитой, попросили пощады у ясновельможного цельного гетмана. Наших старшин Павлюка, Томиленко и других, которые довели нас до такого позора и всего злого, мы передаем в руки победителя — пана польного гетмана. Что касается Скидана, возглавлявшего бунт, который удрал, обязуемся сообща найти его и доставить ясновельможному пану гетману. А в отношении старшого над нашим войском, которого мы испокон веков избирали сами, ясновельможный, в наказание нас, запретил избирать в дальнейшем до справедливого решения этого дела королем и правительством Речи Посполитой. Мы присягаем верно подчиняться поставленному над нами ныне переяславскому полковнику пану Илляшу Караимовичу, который остался верным Короне и указам милостивого короля и правительства Речи Посполитой. А чтобы вымолить милосердие короля, мы посылаем избранных от нас послов в Варшаву, к пресветлому Сенату всей Речи Посполитой, а также к великому гетману ясновельможному пану Станиславу Конецпольскому. Что же касается Запорожья, челнов и количества вооруженной охраны, обязуемся всегда быть готовыми, как войска Короны, к походу под водительством его гетманов, как только получим приказ: то ли сжечь наши челны, то ли вывести из Запорожья чернь, если ее окажется больше, чем необходимо для охраны. В деле реестров, запутанном теперь, после разгрома казачества, полагаемся на милосердие и волю короля, всей Речи Посполитой и панов гетманов. Какой порядок установит из милосердия король, такой мы и примем и будем придерживаться его в полной преданности Речи Посполитой на вечные времена. И в этом клянемся, вознося руки к небу…»

Генеральный писарь снова посмотрел на Адама Киселя. Тот даже вздрогнул и порывисто поднял обе руки вверх. Некоторые старшины последовали примеру Киселя. Другие подымали руки медленно, искоса поглядывая на своих соседей. И когда побежденные подняли руки над головами, Богдан дочитал, повысив голос до предела, выражая этим верноподданность:

— «…чтобы впредь не было подобных бунтов, как и милосердия, оказанного ныне казачеству, даем мы кровью нашей писанное обязательство, скрепленное войсковой печатью и подписью нашего войскового писаря. Это обязательство должно находиться в полках реестрового казачества и всегда напоминать нам о грозной каре, как и о милосердии короля и Речи Посполитой».

21

Наступила жуткая тишина. Богдан положил пергамент на красную скатерть, словно на окровавленную плаху. Внимательно следящий за проведением всей этой процедуры Адам Кисель подал ему чернильницу и перо.

Писарь хотя и взял в руки перо и обмакнул его в чернила, но, вспомнив что-то, снова поднялся. Какое-то мгновение смотрел на обесславленных старшин, словно хотел убедиться: действительно ли они проклинают казачество и отрекаются от него, от самих себя, от отцовских заветов, от священной борьбы за свободу народа? Он не видел, но чувствовал, как пристально смотрит на него польный гетман, как двоюродный брат гетмана Станислав Потоцкий, не скрывая иронии, посмеивается, а может, и сочувствует светски образованному писарю. Чего они еще ждут от генерального писаря реестрового казачества, на что надеются, чем хотят потешиться напоследок…

— Эту написанную кровью обездоленного казачества тяжкую присягу действительно подпишу я, доверенный его величества пана короля и признанный вами писарь королевского войска реестровых казаков, — медленно произнес Богдан. — Написана она в полном согласии и зачитана на раде старшин и казаков под Боровицей в канун рождества года божьего 1637-го.

Потом быстро сел и размашисто вывел: «Богдан Хмельницкий, войсковой писарь, именем всего войска его королевского величества скрепляю казацкой печатью и собственной рукой».

И отошел от стола, не глядя ни на кого. Адам Кисель схватил документ казацкого позора и деловито протянул руку, забирая у Богдана перо. А возмужавший и умудренный жизненным опытом Богдан стоял, глубоко переживая позор казаков, но веря в великую силу своего народа. Он понимал, что вместе с пером ускользал от него почетный титул генерального писаря. Как воспримет это мать?..

Он даже не заметил, как подошел к нему полковник Станислав Потоцкий.

— Чудесно, пан Хмельницкий! Прямо как в Римском сенате… — пожимал он похолодевшую руку Богдана, словно собирался оживить ее, подбодрить и его самого.

— Я очень умилен, уважаемый пан Станислав, что именно в такую минуту унижения вы дружески протянули мне руку. Сердечно тронут! А не знаете ли вы, милостивый пан Станислав, что-нибудь о нашем общем друге юности?

— О пане Станиславе Хмелевском?.. Вот так же, как и вы, хандрит наш пан Станислав. Служит старшиной в гусарском полку Станислава Конецпольского в Кракове. Пан Богдан, очевидно, помнит прекрасное изречение Пьера Кардинала о поповском «племени», кажется, из латинской сатирической классики…

— Пресвятая матерь, да разве при таких заботах удержится что-нибудь в голове… Не так ли, как там у него: «Поповское племя грешит дни и ночи. Только остаток суток они — чудесные люди!..»

— Вашей памяти можно позавидовать! Действительно, вот так растрачивает время и наш Стась: весь день занят с гусарами, а всю ночь, точно клещ на теле, изматывает его гетманская служба. Только остаток суток он свободен…

— Полковник?

— Королевским указом не присвоили ему этого воинского звания. Но по милости пана краковского каштеляна исполняет эти функции… Прекрасного служаку нашел себе пан, завидно смелый и… оригинальный казак. Я помню наше с ним первое знакомство.

— Растут люди, мой добрый пан Станислав, — со вздохом произнес Богдан.

22

Ганна провожала до ворот сотника Якима Сомко не как гостя, а как брата. Мороз на дворе ослабел, в воздухе летали мелкие снежинки. Густые облака затянули небо, приближая наступление зимних сумерек.

— Вроде и не заезжал ты к нам, Яким. А помнишь, как прежде мы с тобой не любили разлучаться? — печально покачав головой, сказала Ганна.

— Тогда нас было только двое, Ганнуся. А теперь ты… сама стала матерью!

— Таких, как были мы тогда, тоже только двое, Яким…

Смотрела на одетого в казацкую форму брата и любовалась им. Он был в синем шелковом жупане, подпоясанном красным кушаком. Яким не жалел денег на одежду. На боку у него висела турецкая сабля, подаренная старым полковником Ганнусей, за кушаком торчали рожки с табаком и порохом. Да и чуприна у него, как и у Богдана, по-шляхетски подстриженная…

— Когда еще заедешь? Не так уж много у меня братьев, Яким… — то ли с грустью, то ли с упреком произнесла.

— Скучаешь?

— Только ли от скуки болит душа? Да и есть кому меня развлечь! Один Тимоша так поразвлекает за день, что не дождешься, когда в постель ляжешь. А кроме него есть еще и дочки. Старшая совсем взрослая стала, уже на выданье, как говорит пани Мелашка.

— Про Богдана спрашиваю. Не осуждай и не гневайся на него. Словно в трясину попал казак. Не любят его вельможные паны, да и он не каждому в ноги кланяется.

— Не любят, а все-таки терпят. Сам король отметил его, коронный гетман интересуется Богданом, — не удержалась, чтобы не похвастаться своим мужем.

— Ну, будь здорова, сестрица, спокойной ночи, пани Мелашка! При случае передам Мартынку, чтобы навестил свою матушку… Погодите-ка. Чуть было не забыл. Карпо, пропащая душа, нашелся! Он вместе с донскими казаками отбил Назруллу у турецкого посольства. До самой Молдавии следом шли за ними.

— Все-таки отбили! — радостно воскликнула пани Мелашка.

— Удивляюсь я Богдану: зачем он якшается с этим голомозым?

— Да бог с тобой, Яким! Назрулла принял христианство и, говорят, крест святой носит на шее. Не каждый из наших православных так верует… — защищала Ганна Назруллу.

Сомко лишь рукой махнул. И уже возле коня, беря поводья у джуры, сказал на прощанье:

— Мне все равно, пускай себе… Хотя голомозые отца нашего… Да и пани Мелашка знает им цену…

Несколько тяжеловато, но все же ловко Сомко вскочил на коня и поскакал следом за казаками. Словно нырнул в небытие.

Приезд брата всегда был настоящим праздником для Ганны. С появлением Сомко в Субботове сразу исчезала печаль. Рассудительный Яким мог посоветовать и помочь, он принимал близко к сердцу малейший разлад в семье субботовской родни. Особенно он следил за настроением тосковавшей по мужу сестры. Неужели Богдан, случайно женившись на вдове, так и не нашел тропинки к ее сердцу? Сомко не скупился на деньги для сестры, когда они требовались ей в хозяйстве. Это никого не удивляло. Но этого было слишком мало. Порой Ганна с большим нетерпением ждала брата, чем Богдана. Она и сама понимала, что у Богдана и в самом деле не было никакой возможности уделить внимание семье и хозяйству. Посягательство польской шляхты на богатые украинские земли принуждало Богдана-воина забывать об обязанностях Богдана — мужа и хозяина!

Сомко выполнил свое обещание передать Мартынку, чтобы он приехал в Субботов к матери.

Однажды утром, в один из дней новогодней недели, Мелашка вышла во двор и увидела, как у их ворот остановились четверо всадников. Она тотчас узнала Мартынка, сидевшего на буланом с рыжими пятнами коне. Он стоял впереди, словно выговаривал у своих друзей право первым подъехать к воротам родного дома.

Но самый лучший конь был у Ивана Богуна. Бросались в глаза белое пятно, словно повязка на правой ноге чуть выше копыта, и тяжелая грива, свисавшая на грудь. Мелашка залюбовалась этим красивым жеребцом.

Среди них она не увидела ни Филона Джеджалия, ни племянника Карпа. Двое казаков на гнедых, почти одинаковых лошадях стояли в сторонке. Мелашка поспешила к воротам, чтобы самой, как и полагается хозяйке, открыть их таким желанным гостям. Не обманул переяславский купец и не забыл выполнить свое обещание.

— Низкий поклон нашей казацкой матушке! — еще из-за ворот первым поздоровался Иван Богун. И его казацкая шапка с малиновым донышком взметнулась вверх.

И все как один соскочили с коней. Но неожиданный шум, донесшийся из кустарника возле дороги, привлек их внимание. Они обернулись, а Богун перестал размахивать шапкой.

На дороге показались беженцы с Приднепровья, напомнив казакам, что война еще не окончилась, а только притихла, как притаившийся зверь.

В возы в большинстве были впряжены коровы. На возах лежали беспорядочно брошенные пожитки, а сверху сидели дети. Их матери, сестры, деды толпой шли сзади. Они движутся уже несколько недель, бегут, как когда-то бежали от людоловов-турок.

Мелашке не впервые приходится видеть несчастных беглецов. А куда убежишь, где спрячешься от королевских борзых? Сердце ее наполнилось гневом и страхом. Плотнее запахнула кожух, вышла за ворота, спросила у приближающихся людей:

— Что, снова проклятые ляхи затеяли войну? Ведь гетманы как будто бы примирились с побежденными.

— Палачей, матушка, хватает для нашего брата хлебопашца и без Потоцкого. Понравилась проклятым ляхам наша плодородная земля возле Днепра. Вот и грабят эту священную землю, как выкуп от побежденных! Людей закрепощают. Вон сам генеральный казацкий писарь прочитал грамоту о смирении казаков, чтоб над ним самим пропели панихиду батюшки. Такого не выгонят…

— Зачитаешь тут, люди добрые, спасая казаков. И не то прочитаешь, — оправдывала Мелашка писарей.

— Разве что спасая казаков… — сказала одна из женщин.

Мелашка предупредительно обернулась к своим гостям-казакам. Ее заинтересовали двое молодых казаков на одинаковых конях. У одного на голове под шапкой белела окровавленная повязка. «Не Данько ли Нечай, пресвятая дева? И в самом деле он!» — искренне обрадовалась она.

— Данько, горюшко ты наше! Что это у тебя с головой? Может, промыть горячей водой и перевязку сделать?.. — сокрушалась она, открывая высокие ворота.

— А это вот еще один Иван, мама. Самый молодой среди нас, он от двоих гусарских старшин отбивался саблей, точно кнутом.

— Отбился, Ивась? — встревоженно спросила старая казачка.

— Не знаю… — смущенно ответил Мелашке юноша, почтительно поклонившись матери Пушкаренко, пользующейся уважением среди казачества.

— Оба гусара, мама, действительно убежали на тот свет. Один — без головы, а второй — без обеих рук.

— Чтобы не защищал дурную голову пустыми руками, коль не сумел удержать саблю под ударом казака! — похвалил Богун молодого Ивана Серко.

Двое дворовых казаков взяли разгоряченных коней и стали водить их по двору, чтобы остыли. Серко посмотрел на друзей, словно спрашивал, как поступить, когда у тебя из рук поводья коня забирают, не спросив разрешения.

Усатый, несколько медлительный и сдержанный, Мартын Пушкаренко здоровался с матерью. Он, как когда-то в детстве, обнял счастливую мать за шею, прижался головой к ее груди.

— Спасибо, мама, переяславскому старшине, благодаря ему нам и удалось вырваться к вам погостить. В луговых зарослях на той стороне Днепра разыскал он нас. Хотелось и Карпа прихватить с собой, но он…

— Что-то случилось с ним, пречистая матерь? Война, как поветрие, не выбирая косит… — забеспокоилась Мелашка.

— Разве вы, мама, Карпа не знаете? Поехал защищать Богдана от наседающей шляхты, — уже с крыльца сказал Богун.

— Один? Где это видано — один-одинешенек против такого скопища?

Мелашка хотела первой войти в дом, чтобы принять казаков, и в то же время не терпелось послушать их. Ведь она ухаживала за ними, когда были малышами, как за родными детьми.

— Вижу, что вы, мама, плохо знаете своего, да и нашего Карпа.

— Зато его хорошо знают проклятые ляхи! — снова вставил Богун, любивший таких отважных воинов, как Карпо.

И четверо молодых казаков захохотали так, что стекла зазвенели в окнах.

— Надолго ли вырвались из этой баталии? — спросила Ганна.

Война не нужна молодухе, женский век которой клонился к закату. Кажется, еще и не жила с мужем, а жизнь уже прожита!

— Да, наверно, до завтрашнего утра пробудем, — ответил за всех старший среди гостей Мартынко, разматывая кушак и укладывая свое оружие на длинную скамью.

23

Завтрак гостей затянулся до обеда. Мелашка и две девушки принесли из погреба четыре больших кувшина с брагой и холодным венгерским вином, которое так и пенилось в кубках.

Женщины-хозяйки, как принято, ухаживали за гостями, а девушки-служанки быстро подавали горячие блюда. Напоминать гостям о стоявших на столе закусках считалось в этом доме не только признаком гостеприимства, но и своеобразной доблестью. Отказаться от какого-нибудь блюда — значит обидеть кухарку и хозяйку дома.

Но временами Ганне приходилось оставлять гостей. Молодые казаки хорошо понимали мать. У нее ведь две дочери-подростки и сын Тимоша. Малые дети нуждались в присмотре матери, хотя и без нее они никогда не оставались одни.

О чем бы ни заходила речь за столом, она сводилась к разговору о беженцах, которыми забиты не только дороги, но и прибрежные лесные чащи. Поселяне с Правобережья, с Белоцерковщины и Подольщины покидали родные насиженные места и убегали на левый берег Днепра, на Лубенщину, а то и дальше, к границам русской Белгородщины.

— Опустошаются наши земли, захваченные панами шляхтичами, — словно про себя печально произнес Мартын.

— Но не усидят и они, проклятые, без людей, — добавила Мелашка.

Данило Нечай, который время от времени невольно хватался рукой за голову и кривился от боли, хотя и сказал, когда его рану на виске перевязывала хозяйка, что это «царапина», сокрушенно произнес:

— Говорят, что привезут сюда польских хлебопашцев с Вислы и с Немана. А куда же деваться нашим? Пропала наша родина…

— Да типун вам на язык! Снова похоронную запели. А где же мы будем? Неужто сабли свои солить собираетесь… Хватит, хлопцы, панихиду править. Налей-ка, Мартын, а мать закуски подбросит, — призывал друзей неугомонный Богун.

Он хотел поднять настроение молодежи. Когда хлопцы повеселели, непоседливый Богун незаметно улизнул в соседнюю комнату. Он любил помогать хозяйкам на кухне.

А вино делало свое дело. У казаков развязались языки. Они оживленно разговаривали с Мелашкой, шутили, смеялись, заигрывали с молодухами, угощавшими их. Вдруг все умолкли, когда в светлицу вошел Богун, ведя за руку застенчивую девочку-подростка. Не на улице ли подобрал он беглянку? Но одета она была в легкое платье. Девочка дичилась, словно только что оказалась среди людей. Она слегка упиралась, но что надо пристойно вести себя в присутствии гостей — не дитя ведь, — понимала.

Точно испуганная, она широко раскрыла голубые глаза, тут же и прикрыла их, словно жмурясь от света. Длинные темные ресницы еще не играли, а по-детски мигали, подчеркивая контраст голубых глаз и черных густых бровей.

— А у нас вот и Геленка есть! — воскликнул Богун.

— О-о! — словно по команде восхищенно отозвались казаки.

— Геленка? — переспросил один из них.

— Почему же Геленка, а не Оленка? — поинтересовался самый младший из гостей, Иван Серко. И покраснел, то ли от выпитого вина, то ли пленившись красотой девчушки.

— Ежели я полячка, шляхетского рода…

— Ты смотри!.. Значит, выходит, не казачка, — разочарованно сказал Мартынко.

И казаки переглянулись между собой, словно осуждая Богуна. Девочке не больше пятнадцати лет, а как она гордится своим шляхетским происхождением.

— Где же ты, Иван, нашел такое золото?

— Да, прелестная девчушка! Должно быть, и ее родители тут. Ну так пейте, хлопцы, покуда не нагрянули эти езусовы свидетели! — воскликнул Нечай. И он с упреком посмотрел на Богуна, но ничего не сказал ему.

В этот момент в комнату вошел раскрасневшийся на морозе, но похудевший, заросший бородой Богдан. Веселым взглядом он окинул сидевшие за столом друзей и, придерживая рукой дверь, крикнул в сени:

— Давайте, хлопцы, сюда его, в компанию! Вот тут и положим на широкую скамью, вместе с нами и за столом будет.

Двое чигиринских казаков осторожно внесли и положили на скамью раненого Карпа Полторалиха, обе руки его были перевязаны окровавленными бинтами. Следом за ним вошел с забинтованной головой Назрулла, в правой руке он держал саблю и французский самопал Карпа. Казалось, что он в шутку напялил на свою голову это окровавленное тряпье. Радостная улыбка засияла на лице, когда он увидел друзей.

Девушки-служанки сразу увели Геленку, которая с ужасом смотрела на раненых казаков.

24

Иван Богун по-своему утешал Карпа, когда женщины теплой водой промывали ему раны на шее, руках и перевязывали их:

— Ну, Карпо, может, все-таки выпьешь горилочки? Рассказывают, что покойный отец, бывало, говорил: самое лучшее лекарство, мол, — это горячая кровь. А чем ты ее согреешь, если не полквартой горилки? Не знаю, сам не слыхал, но мать уверяла, что отец именно так советовал…

Карпо через силу улыбнулся. А когда женщины ушли, унося теплую воду, сухие листья чемерицы и окровавленные бинты, он облегченно вздохнул. Временами он закрывал глаза, возможно, стараясь вспомнить, что говорил в таких случаях его отец, а может, думал о чем-то радостном, чтобы заглушить боль.

К нему подсел Богдан. И он был не весел, хотя приехал домой, к семье. Тяжело переживать позор поражения! А еще тяжелее чувствовать свое бессилие, сознавать, что ты ничем не можешь помочь своему народу. Разве люди от хорошей жизни берутся за оружие?..

С Ганной и с детьми старался быть как можно ласковее, а сам спешил в компанию казаков, в разговоре с воинами искал душевного успокоения. Ну, вот они, цвет приднепровского народа, посмеиваются стыдливо над своими ранами. А ты, самый старший среди них, сидишь пригорюнившись, сочувствуя Карпу, хотя и сам со своей душевной раной тоже нуждаешься в сочувствии.

— Нет, уже не писарь я, друг мой, — продолжал Богдан, будто думая вслух, жалуясь на свою судьбу.

Карпо открыл глаза, но ничего не сказал. А что скажешь, чем утешишь? Он не мог понять, переживает ли Богдан, что лишился почетного и обременительного писарства, или радуется, что избавился от него. Вон и Назрулла стоит с забинтованной головой, держится за левую руку на перевязи. Кого утешать, о чем спрашивать? Только еще больше терзать сердце друзьям и себе.

— Приехал в Чигирин принимать сотню, — начал Богдан. — Полка же нашего в Чигирине нет. Теперь ищи, сотник в звании полковника, свою сотню, иди на поклон к Пеште…

Все это Богдан сводил к шутке, словно говорил о чем-то незначительном. Когда же Карпо удивленно посмотрел на него, очевидно ожидая объяснений, Богдан не мог дальше сдерживаться. Довольно хандрить казаку! И попросил Карпа рассказать, кто и где его так искалечил. Ведь подписано соглашение. Стоило ли унижать себя, покорно стоя перед шляхтичами, чтобы проклятые гусары нарушали писанное кровью соглашение и продолжали калечить украинский народ?

— Да и верно, как это случилось? — мучительно вспоминал Карпо, опечаленный плохим настроением Богдана. — Выбежал я из душного зала, где казаки подписывали это позорное соглашение. Ни жолнеры, ни ротмистры не погнались за мной после того, как ты сказал, что я твой джура. Правда, на улице жолнеры пристально присматривались ко мне. «Белоцерковский?» — спросил рейтар из охраны, стоявшей на мосту возле Роси. «Да отстань ты от меня! — возразил я. — Белоцерковский, белоцерковский… Чигиринский казак я! Коль не видишь с похмелья, так протри глаза. Белоцерковские казаки в синих жупанах…»

С этого и началась перепалка между Карпом и жолнерами. Сначала словесная, потому что рейтар не отважился один на один драться с казаком. Но за Карпом после его выхода из дома, где происходил позорный суд над казаками, следили жаждущие человеческой крови гусары Самойла Лаща. Они только что вернулись после кровавой стычки с донскими казаками. Гусары заметили Карпа, когда он еще входил в дом. А когда увидели, что он тут же поспешно вышел оттуда, пошли следом за ним. Сначала шли двое, потом к ним присоединились еще несколько гусар. Так набралось их около десятка. Услышали разговор Карпа со стоявшим на часах у моста рейтаром. Его поведение показалось им дерзким, мог бы вежливее разговаривать с победителями!.. Тогда и выскочили гусары из засады, погнались за казаком, как за врагом.

Но их нападение не было неожиданным для Карпа. Он заметил их еще на мосту. Карпо выхватил саблю из ножен одновременно с рейтаром. Но ему пришлось драться не только с ним, но и с гусарами. Они старались окружить его, как зверя на охоте. Сабли скрестились, посыпались искры, и Карпо почувствовал, что ранен. Кто-то нанес ему удар сзади. Рана была неопасная, но когда за шею потекла струйка липкой крови, Карпо встревожился.

«Эй вы, вояки возле юбок пленниц, целой оравой на одного нападаете!..» — воскликнул Карпо, отражая удары передних гусар. Он старался пробиться вперед, к Назрулле, который с лошадьми поджидал его в перелеске.

Возглас Карпа услышал и Назрулла. Он тотчас отбросил поводья Карпова коня, выхватил саблю из ножен и бросился на помощь своему побратиму. Неожиданное появление из-за кустов турка отрезвило гусар, точно на них вылили ушат холодной воды. Конных турок с арканами, как у Назруллы, всегда боялись пешие гусары. К тому же двое окровавленных гусар лежали на снегу. Гусары, подхватив одного своего раненого, бросились наутек — ведь следом за этим турком могли выскочить и другие! Назрулле нетрудно было выдавать себя за напавшего турка… Но он не стал преследовать беглецов, а бросился к Карпу. А тот стоял окровавленный, обессиленный этим неравным боем.

«Видел, Назрулла-ага, как набросились на меня братья христиане, пропади они пропадом вместе со своими ксендзами».

«Айда, Карпо-ага, на коня, на коня! — поторапливал Назрулла, не слезая с седла. — Быстро, айда! Бежать надо, гусары к коням побежали, погоня будет!»

«Давай, ага, гони ты „айда“!»

Карпо успел сесть на коня и даже вытереть кровь на лице. И тут же услышали, как через мост галопом проскакали гусары. Карпо видел спасение только в бегстве.

«Давай, Назрулла, я поскачу вперед, а ты следи, чтобы нас не догнали. Понятно, и я буду отбиваться, сколько хватит сил. Как думаешь, далеко отъехали наши лисовчики? Надо, брат, догонять их…»

Они поняли друг друга с полуслова. Стали углубляться в лес, чтобы обмануть преследовавших их гусар, а потом вырваться в степь, куда в обеденную пору прошли лисовчики Вовгура.

Карпо и Назрулла неожиданно встретились с лисовчиками, когда они возвращались с Дуная.

«Куда вас леший несет — прямо в пасть озверевшей от кровавой победы шляхты!» — напугал их Карпо.

В Корсуне действительно польская шляхта правила тризну по казачьей вольнице. Потоцкий стянул туда большое войско — гусар, немецких рейтар и ополченцев. Это не могло не встревожить вовгуровцев. Перебросившись несколькими словами и поблагодарив за предупреждение, отряд лисовчиков повернул не к Днепру, а к Черному лесу, на Уманский шлях.

«Не называйте нас лисовчиками! Их уже нет, последние сложили свои головы в Голландии. Лучше уж турками называться!..» — крикнул Юрко Лысенко, углубляясь в лес.

И Карпу казалось, что он совсем недавно прощался с Юрком. А до Черного леса тоже не рукой подать.

«Поднажми, поднажми, Назрулла! Должны вырваться! — торопил Юрко побратима. — Может, удастся нагнать вовгуровцев… Кони-то у них утомлены».

Карпо подбадривал Назруллу, а сам волновался: кони гусар, очевидно, отдохнули в Корсуне за эти дни. Для них эта погоня лишь приятная прогулка на морозе. Они не углублялись в лес, а скакали наперерез, чтобы опередить и посечь дерзких казаков.

К счастью, казаки Вовгура недалеко отъехали от Корсуня и остановились на опушке леса, где начиналась степь, на отдых. Вот уже сколько недель, еще с поздней осени, они пробираются с Дуная в надежде найти покой на родной приднепровской земле. А нашли… снова войну с теми же гусарами. Казаки наскоро перекусили, что у кого было, и стали разгребать снег, чтобы их кони попаслись до вечера. Ведь он не за горами. И вдруг услышали отчаянный крик Карпа:

«Бей их, Назрулла-ага, все равно живыми нам не вырваться! Видишь, как наседают!..»

«По коням! — громко скомандовал Юрко, услышав голос Карпа Полторалиха. — Сабли!..»

И казаки Вовгура, точно смерч, налетели на гусар. Хотя гусар и было немало, но они не могли противостоять вовгуровцам. Неожиданность появления казаков в лесу и их крики ошеломили гусар. Все же они продолжали ожесточенно сражаться. Вовгур увидел, как два гусара с двух сторон подскочили к Карпу и рассекли голову его коню. Раненый Полторалиха не смог соскочить с седла и повалился вместе с убитым конем на землю…

— Вот так меня и ранили! Гусары не выдержали натиска казаков Вовгура, — закончил Карпо, лежа на скамье, — и это спасло нас. Я, понятно, уже ничего не видел и не слышал. Меня вытащили из-под коня в беспамятстве. Ну, а дальше пускай Назрулла расскажет…

— Рассказывать больше нечего, йок! Шестерых гусар уложили богатыри Вовгура-ага, одного ротмистра я стащил арканом с коня…

— Что ты с ним сделал?

— Вовгур-ага выпросил у меня ротмистра для калыма и пошел на Каменец, чтобы присоединиться к восставшим. Я благодарил вовгуровцев за то, что помогли посадить Карпа на гусарского коня и подарили ему самопал. Потом уже давай, давай аллах ноги!

— Если бы не крестьяне-беглецы, погиб бы я. Спасибо, помогли братья, смазали горячим смальцем раны и перевязали их, — снова заговорил Карпо. — Ну а Назрулла…

— Что? — забеспокоился турок.

— Как там по-вашему, по-турецки, погоди… Назрулла-ага, ты настоящий воин, искренний побратим, понял?

Назрулла встал и тихо отошел от Карпа. Ему нужен покой. А когда оглянулся и увидел задумавшегося Богдана, подошел к нему, взял за руку и повел к молодым казакам.

— Будем говорить, Богдан-ага? — сказал он Богдану, выводя его из задумчивости.

— О чем? — улыбнулся наконец Богдан и с благодарностью посмотрел на Назруллу, старающегося развлечь его.

— Когда-нибудь расскажу и о нашем с Карпом и донскими казаками походе в Молдавию. Хорошие люди донские казаки! Но об этом потом, — заговорил он на турецком языке.

— Интересно бы послушать сейчас, покуда отдыхает Карпо. Только рассказывай так, чтобы поняли все, хотя я и скучаю по турецкой речи. Правда же, казаки, послушаем, как донские казаки вместе с Карпом отбили нашего друга Назруллу у турецкого посла?

— Конечно, послушаем, а как же!.. — зашумели казаки.

Но Назрулла, вдруг о чем-то вспомнив, хлопнул себя по лбу:

— Тохта, Богдан-ага: как бы не забыть! Знаешь, турецкие аскеры еще на Днестре рассказали мне: погиб наш мулла-ага патриарх Лукарис…

— Как погиб?! — с дрожью в голосе спросил Богдан.

— Разгневанный падишах велел схватить его и отправить на галеру. Патриарх был стар, не мог справиться с веслом, как молодые невольники, ведь никогда в руках не держал его. Погиб мулла-ага, замучили старика янычары и мертвого выбросили в море…

Таким тяжелым известием закончился для Богдана первый день его возвращения в Субботов.

25

В ореоле славы победителя ехал Николай Потоцкий на встречу с коронным гетманом. Вместо себя оставил на Украине своего родственника Станислава Потоцкого. Казаконенавистник Николай Потоцкий был уверен, что Станислав будет и дальше проводить его политику, выполнять карательную миссию на Украине! Ослабления в руководстве победоносными коронными войсками не будет. Усмирение украинцев будет проводиться с рвением, достойным шляхетской чести!..

«Коронный гетман должен чествовать победителя, обязан! Пусть удивляется и завидует успехам польного гетмана…» — грезил Николай Потоцкий, предвкушая радость встречи с коронным гетманом. Он остановился в Белой Церкви только для того, чтобы покормить лошадей, дать им передохнуть, и снова двинулся в путь на Броды. Припомнилось ему и не совсем деликатное недавнее напутствие Конецпольского:

— Тоже с-стареть начинаешь, уважаемый пан Н-николай. Поменьше бы скакал в седле! В нашем возрасте надо больше п-пользоваться ка-аретой…

Действительно, коронный гетман всю осень проболел, почти все время пролежал в постели в замке. А ведь старше всего на несколько лет!

Скача несколько дней в седле, о чем только не передумаешь. А в глазах все мелькали костры, на которых по его приказу сжигали живыми посполитых на всем пути триумфального шествия его по Левобережью. Они мерещились ему и во сне. Поэтому он старался развлечься, думать о чем-нибудь приятном, фантазировать. Но разве это могло развлечь его, дать отдых голове?..

С юных лет его жизнь связана с седлом и оружием. Позорный плен, передача от одного эфенди — властелина — к другому. Правда, на кол не посадили, не продали и на рынке рабов и… не превратили в пылающий у дороги факел…

Потоцкий даже тряхнул головой, отгоняя от себя эти страшные мысли. Лучше бы ему не видеть этих костров, не чувствовать запаха горелого человеческого тела… Где же другие, более благородные мысли?

Нежинское имение! Покоренные украинские хлопы на плодородных землях огромного имения! Девушки… Какие там девушки-хлопки в обрезанных до пупка сорочках или купаемые в любистке в присутствии пана польного гетмана!..

Но ничто не могло заглушить ужасного шипения горящего живого тела сжигаемых на кострах, умирающих посполитых…

Наконец-то Броды! От Конецпольского только недавно уехал король. Целую неделю гостил у больного коронного гетмана, определявшего большую политику Речи Посполитой. Коронный гетман даже проводил короля за пределы своих владений в Бродах, едучи верхом на коне рядом с его открытой каретой.

— Порадовал меня пан Станислав своей заботой о спокойствии на южных границах государства. Заботится ли об этом наша шляхта, на которой лежит ответственность за могущество, и благополучие отчизны?.. — на прощанье сказал король коронному гетману.

Поездка короля в весеннюю распутицу к коронному гетману не была просто увеселительной прогулкой бездеятельного носителя монаршей короны. Конецпольский — второе лицо в государстве — болеет, не грех, мол, и королю подать пример чуткости. Но были и другие причины!

Усложнившаяся внешнеполитическая обстановка для Речи Посполитой на Востоке вынудила короля отправиться в это дальнее путешествие! При таком недоверчивом и неуважительном отношении к нему знатной шляхты королю не с кем посоветоваться. Ведь заверениям султанских послов нельзя верить. Стоит им возвратиться в Стамбул и появиться пред очи своего грозного падишаха, как все может измениться. Привыкшему торговать христианами падишаху нужен живой товар — ясырь. Что произошло бы с Кафой, с привычными ее торжищами, прославленными в мире самыми ценными рабами — славянами, если бы вдруг правоверный мусульманин не услышал привычного рыночного шума, плача пленниц, заглушаемого рокотом моря и криком суфи[7], провозглашающих молитвенные азаны с минаретов… «Аллагу акбар… Лоиллага илаллах!..»

Известные всему миру торговцы людьми определяли политику султанского государства! Украинские Маруси Богуславки, сильные юноши и мальчики составляли не только богатство страны, они влияли и на ее политику, удерживали равновесие на Востоке…

Вторичное в этом году неожиданное нападение мусульман на Украину, широко разрекламированное торжище рабами в Кафе, где было продано свыше тридцати тысяч ценных пленников из «неверных», не на шутку встревожило короля.

26

Николай Потоцкий застал коронного гетмана в плохом настроении после разговора с королем. Гетман находился в обществе нескольких именитых шляхтичей из свиты короля, оставшихся после его отъезда: казначея Лещинского, настойчиво добивавшегося должности подканцлера и не успевшего завершить свои дела; Сапеги, вечно озабоченного сепаратистскими притязаниями литовцев, и приготовившегося уезжать Еремия Вишневецкого. Но они, особенно лубенский магнат Еремия Вишневецкий, не подняли настроения Потоцкому. Был ли Вишневецкий рад приезду утомленного дальней степной дорогой польного гетмана, неизвестно. Особой симпатии к нему он никогда не питал, такому же высокомерному, как и сам, постоянному его конкуренту в борьбе за первое место среди шляхты.

— Как хорошо, что пан польный еще застал меня здесь, — первым заговорил Вишневецкий. — И у меня теперь есть возможность…

Но Потоцкий махнул рукой:

— Прошу извинить меня, пан Еремия, я еще никогда так не уставал в дороге, как в этот раз. На Лубенщине… Там искали мы и вашу милость. И подумали, не ретировался ли пан Еремия подальше от взбунтовавшихся лубенских хлопов, оказавшись здесь под защитой чудесной крепости пана Станислава.

— Узнаю очерствевшего от побед пана Николая Потоцкого. Ослепленный кровавыми победами на Украине, пан польный гетман позволяет себе унизить достоинство шляхтича, даже воеводы, такого же гостя, как и он, его милости пана коронного гетмана…

Вишневецкий гордо отошел в сторону, сдерживая возмущение. Опомнился Потоцкий, хотя и с опозданием. Ведь и после заседания сейма польской шляхте приходится заниматься государственными делами и договариваться об участии в надоевшей двадцатилетней войне иезуитской коалиции. Именно Еремии Вишневецкому пришлось ехать с новым пополнением польских и казачьих войск в Вену, в ставку цесаря.

Вишневецкий любил даже в домашней обстановке одеваться как казацкий старшина. В такой одежде он ездил и в Вену: в легком, светлом шелковом жупане, перетянутом красным кушаком, в коричневых бархатных шароварах и сафьяновых сапогах с медными подковками и серебряными шпорами. Сейчас он был одет так же. А за поясом у него торчал самопал работы голландских мастеров — подарок венского цесаря! Этот самопал, инкрустированный лучшими мастерами Голландии, предназначался не для войны. Сейчас инкрустация местами выкрошилась, но это нисколько не испортило красоты оружия. Не для забавы служит оно лубенскому властелину, а для вооруженных набегов и усмирения казацкой вольницы.

В гостиную вошел Конецпольский. Как вежливый хозяин, приветливо поздоровался с польным гетманом, одарив его улыбкой и не поскупившись на комплименты, хотя все это — лишь жесты вежливости дипломата. Входя в гостиную, Конецпольский услышал словесную перепалку двух прославленных военных мужей. Но он не подал вида, словно ничего не слышал. Они оба нужны коронному гетману в проведении его сложной политики.

— Пан польный гетман, вижу, только что с седла? Чем по-о-орадует нас пан Николай, какие но-о-овости п-привез нам с безбрежных приднепровских степей? — сразу начал деловой разговор Конецпольский.

Двое слуг помогали Потоцкому раздеться. Тут же подошли к нему две девушки с миской воды и полотенцами. Такое внимание хозяина польстило гостю. И его серьезное лицо расплылось в улыбке.

— Нех пан Еремия простит мою горячность. Наш брат воин грубеет на поле брани, — извинялся Потоцкий перед Вишневецким.

Вишневецкий будто забыл уже об обиде. Ведь ему не терпелось узнать о своих лубенских угодьях, вытоптанных копытами лошадей гусар и взбунтовавшихся казаков. С прошлой осени не был дома!

Военные вихри в прибрежьях Днепра не на шутку встревожили обеспокоенную государственными неурядицами шляхту.

Прибывший с Украины Потоцкий был желанным гостем Конецпольского. Коронный гетман пригласил гостей к обеденному столу, любезно предложив Потоцкому кресло, стоявшее рядом со своим, обложенным подушками. Вишневецкий ради такого торжественного случая велел своему слуге снять с него пояс с оружием.

— Мы, воины, тоже не железные, а живые люди, уважаемые панове. И я приехал сюда отдохнуть, подписав с казаками последнюю ординацию[8]. Своему брату поручил закончить усмирение хлопов на Поднепровье, — снова заговорил Потоцкий.

— Кажется, подписанием соглашения будто бы закончено и усмирение, уважаемый пан польный гетман? — удивленно произнес казначей Лещинский.

— Нет, нам удалось только сломить упорство взбунтовавшихся приднепровских хлопов, уважаемый пан казначей. Усмирение будет продолжаться. Дай-то бог, чтобы мы справились с ними в течение года! — поправил гетман Лещинского.

— По-огодите, панове. Как это — только сломлено?.. Ведь вы уже подписали т-такое соглашение с казачеством! Сам пан Хмельницкий, самый умный, с-способнейший из ка-азаков, подписал эту хар-ртию…

— Уважаемый пан коронный гетман, может быть, нам придется еще и не одну хартию подписывать! Этот возвеличенный королем писарь Хмельницкий действительно подписал ординацию. Но, подписывая ее, смотрел волком. Я вынужден был отстранить его от должности войскового писаря.

Удивленный Конецпольский пригубил бокал и поставил его на стол. Ведь он нездоров! А может быть, рисуется перед гостями, особенно перед польным гетманом? Потоцкий не последовал его примеру. Он отдавал должное этому божественному напитку.

— Пан Нико-олай может еще и о-отменить свое решение в отношении Хмельницкого! Очевидно, сможет? — с ударением произнес Конецпольский.

— О нет, уважаемый пан коронный! Этот хлоп и сам не возражал, чтобы его направили в Чигиринский казачий полк.

— По-олковником или писарем?

— Я назначил Хмельницкого сотником вместо Сидора Пешты. А этого способного и преданного нам казака назначил полковым, есаулом! Писарем у чигиринских казаков и впредь будет пан Чаплинский, ваша милость пан Станислав…

Какое-то мгновение Конецпольский как будто бы не понимал Потоцкого. Зазвенел бокал, случайно задетый рукой коронного гетмана. А он только свел на переносице густые с проседью брови, стараясь уяснить себе мотивы отстранения Хмельницкого, которыми руководствовалась несогласная с ним знатная шляхта и принадлежавший к ней польный гетман. Эти действия Потоцкого задевали честь коронного гетмана, который посоветовал королю назначить Хмельницкого писарем реестрового казачества. Он окинул взглядом сидевших за столом гостей. Казначей любезно улыбнулся канцлеру и тут же склонился над тарелкой.

А Вишневецкий после этого сообщения Потоцкого стал внимательнее прислушиваться к разговору его с Конецпольским. Только литовский князь Сапега, словно назло хозяину, раскатисто засмеялся.

— Не в ту заводь бросил пан польный гетман зубастого хищника! Ха-ха-ха! Вот так додумался пан Николай, генерального писаря назначил сотником, да еще в такой полк. Если это наказание, то разрешите спросить, за какие провинности? Да теперь казаки будут считать полковника Хмельницкого таким же братом по несчастью, как и они! Очевидно, и разжаловал его в сотники? А как сейчас посмотрит на это король, который так торжественно провозгласил его полковником? Не к этому ли стремился и сам хлоп, воспитанный в иезуитской коллегии?

Хохот Сапеги в какой-то степени отрезвил коронного гетмана. Он подумал о том, что предстоит еще затяжная борьба с украинским народом, силы которого росли и росли от неразумных действий верхушки польской шляхты.

Коронный гетман слегка улыбнулся, словно солидаризируясь с канцлером Литвы. Время от времени в зал входил джура, и хозяину приходилось отвлекаться, чтобы дать ему распоряжение, но он не терял нити начатой дискуссии, а может быть, и ссоры с польным гетманом. Конецпольский ни в чем не находил общего языка с Потоцким, тем более в управлении страной. Будучи юношами, в подобных случаях они просто расходились, оставаясь каждый при своем мнении. Но тогда каждый отвечал сам за себя. А сейчас они отвечают за судьбу всей страны.

Кто же из них прав?

И Конецпольский, уже не сдерживая волнения, продолжал, еще сильнее заикаясь:

— Не-е случа-айно же п-пошла молва: где пройдет по Украине пан польный гетман со своими войсками, там л-лишь крапива густо прорастает. Кра-апива на пожарищах! А только ли усадьбы взбунтовавшихся каза-аков сжигались, пан Николай, или за-а-одно и дома украинских хлебопашцев?

— Какая разница, панове — казачьи, хлопские… Все украинцы — бунтовщики, ненавидящие Корону! Десятки тысяч хлопского быдла вон уже взялись за оружие, уважаемый пан коронный гетман. Десятки тысяч только на Приднепровье! А в воеводствах числится в реестрах только восемь тысяч казаков!

— Пану Николаю не мешало бы подумать об этом и учесть реальную обстановку. Десятки тысяч! Против меча, занесенного на-ад Украиной, поднимается все поспольство! Задумывался ли над этим пан польный гетман? Все население края поднимает меч, защищаясь против ко-оролевской пацификации! А окончится ли это то-олько восстанием на Приднепровье? Солидарность украинцев, ува-ажаемые панове, исключительно высока! Этой нашумевшей па-ацификацией уже воспользовались крымские татары и, уверен, воспользуются и турки. В течение одного лета ка-аких два набега они совершили на Подольщину! Более тридцати тысяч наших людей продали на Кафском невольничьем рынке! И все это у-украинцы, поляки, русские. Как видите, торговцы рабами воспользовались военным положением на Приднепровье! Или, может быть, пан Николай сам будет работать на-а безбрежных украинских полях? Да и удержаться ли нам без защиты ка-азаками наших южных границ? Рано мы, панове, радуемся крапиве на пожарищах украинских селений.

Вдруг отворилась дверь, и в гостиную вбежал встревоженный джура, прервав речь коронного гетмана.

— Что случилось? — спросил Конецпольский.

— Гонец, ваша милость, гонец из Каменца! Снова турки напали!.. Население Подольщины, рассказывает гонец, уже несколько дней отбивается от нападения турок…

— Отби-ились? — встревоженно спросил хозяин, вставая с кресла.

— Гонец говорит, что уложили несколько сотен турок. Отогнали их за Днестр. Говорят, что крестьянами руководит очень умный вожак. Кривоносом называют его, он недавно вернулся из-за Дуная, где воевал. Людей немало собралось под его началом!..

Конецпольский ударил рукой по столу так, что зазвенела посуда. А гости, ошеломленные известием, как подброшенные, вскочили на ноги. Джура умолк и попятился к двери. Его известие явилось красноречивым завершением речи хозяина.

— Вот и вернулся Максим Кривонос!.. — многозначительно произнес Еремия Вишневецкий. И тут же стал подпоясываться своим красным кушаком, поглядывая на ошеломленного этим известием Потоцкого то ли с сочувствием, то ли со злорадством. Кроме нескольких десятков тысяч восставших крестьян Приднепровья на голову польного гетмана Потоцкого свалились еще и посполитые Приднестровья…

27

Конецпольский снова стал выезжать по неотложным делам государства, разваливавшегося точно рассохшееся судно. Из Варшавы, где был на приеме у короля, он ехал в Киев вместе с почетной казацкой депутацией. С ним в карете большую часть пути ехал и полковник Хмельницкий. Старому государственному деятелю приятно было беседовать с ним. Конецпольский хотел во что бы то ни стало помирить Богдана Хмельницкого с Николаем Потоцким. У коронного гетмана были свои, далеко идущие цели в отношении казачества — этой нелегкой государственной проблемы. В разговоре с Хмельницким он снова и снова возвращался к этой острой проблеме Речи Посполитой.

Поздним осенним вечером в Киеве коронный гетман Речи Посполитой Станислав Конецпольский вместе с польным гетманом Потоцким уговаривали Богдана Хмельницкого отправиться в Каменец.

— Это очень хорошо, ба-ардзо хорошо, что пан Хмельницкий в Варшаве разговаривал с королем в до-остойном государственного мужа тоне. Положение на Приднестровье тревожит короля не меньше, чем оно тревожит, как, очевидно, понимает пан полковник, шляхту. К событиям в Каменце надо подойти по-государственному. Тут нужно поступать очень осмотрительно, тактично, ни на йоту не унижая достоинства Речи Посполитой! Пан полковник по-онимает, что прибытие на Днестр коронного гетмана или даже польного гетмана в сопровождении войска насторожит взбунтовавшихся хлопов. А Кривонос, если д-действительно он вернулся на Подольщину, очевидно, где-то скрывается. Ни один из гонцов п-пана Потоцкого не мог н-напасть на его след. Сейчас во главе взбунтовавшихся разбойников стоит какой-то Вовгур, часть же банитованных скрываются в лесах и хуто-орах. А гонцы старосты уверяют, что летом под водительством име-енно Кривоноса посполитые отбили нападение турок у Днестра.

То ли для большей убедительности, то ли из каких-то других побуждений Конецпольский с Хмельницким разговаривал на украинском языке. Богдан упорно ломал себе голову, искал объяснения такой внимательности коронного гетмана. Неужели только ради того, чтобы помирить его с Потоцким, так разоткровенничался с ним Конецпольский?

— Возможно, это все наветы, уважаемые панове. Ведь отбивали нападение турок жители Каменца. А всем известно, что заслужили за это не похвалы от властей, а наказания, как мне кажется, вельможные паны гетманы. Зачем, казалось бы, им скрываться? Все это похоже на басню, которой хотят прикрыться люди, взявшие в руки запрещенное оружие. У меня есть точные сведения, полученные от казаков-свидетелей, что Кривонос арестован в Голландии, а его побратим польский старшина лисовчиков убит. Бежать ему одному из Амстердама просто невозможно, когда на всей территории от Рейна до Дуная идет такая война! — убеждал полковник Хмельницкий. Хотя в душе он радовался, желая, чтобы это было именно так. Ценой своей жизни он будет спасать Кривоноса от жестокого приговора шляхтичей, которые пытаются уничтожить лучших сынов украинского народа. Вполне возможно, что паны гетманы именно с этой целью завели с ним разговор, выпытывая его. Именно ему хотят поручить это дело. Точно живца наживляют на свою удочку, лукаво выспрашивают, проверяют.

Хмельницкий наконец согласился. Кто кого обманет?

Поздней осенью, в бабье лето, Богдан Хмельницкий приехал в Каменец. С ним были только Карпо Полторалиха и двое джур. Казаков с лошадьми оставили во дворе корчмы, а сами сразу же направились в город, чтобы послушать, о чем говорят люди, присмотреться. При случае расспрашивали людей. А у них слова не добьешься, молчат, как стена: видать не видали, слыхать не слыхали!

Перед завтраком Карпо, оставшись один, добрел до Днестра. Его не покидала мысль о восстании на Подольщине. Три тысячи вооруженных людей!.. Говорят, руководил ими Кривонос. Несколько дней шли кровопролитные бои. И все-таки отразили нападение людоловов, отбросили их за Днестр. Этого можно добиться только под водительством опытного и храброго воина. Безусловно, им мог быть только Максим Кривонос! Такого не выдумаешь, хотя и имя его уже почти забыто…

Три тысячи вооруженных людей. Это не какой-нибудь отряд разрозненных волонтеров, которые блуждали с Максимом Кривоносом в Европе. Целых три тысячи!

И никаких следов не найти ни прославленного вожака, ни его воинов. Ни в городе, ни в окрестных селах. Правда, на побережье Днестра остались следы кровавых битв, хотя рука староства похозяйничала и тут. Кто же все-таки эти воины — жители Каменца или крестьяне из окрестных сел и хуторов, раскинувшихся вдоль Днестра? Именно их дети и жены являются тем товаром, за которым охотятся людоловы из Стамбула.

В густом лозняке на берегу Днестра Карпо встретил старого рыбака. Сначала, бродя по зарослям, он натолкнулся на челн, выдолбленный из столетней вербы. Свежий след от реки не обманул казака. Вскоре он обнаружил и рыбака, чинившего сети.

— Тьфу ты, нечистая сила! Ищу тут…

— Кого? — вздрогнув, спросил рыбак.

— Да хотя бы переправу, что ли. Мне бы найти рыбака или, может быть, молдаванина, хочу переправиться на противоположный берег, браток, — сказал Карпо, словно и не заметив испуга рыбака.

— Ах, тут такая морока с этими снастями, не приведи бог. Даже не заметил, как подошел пан казак, а может, и старшина, — жмурясь от солнца, сбивчиво заговорил старик, присматриваясь к пришельцу.

— Смотри, сразу узнал! Да нашему брату не так просто спрятаться. Не всякий посполитый с оружием будет бродить тут.

Эти слова не только заинтересовали, но и насторожили рыбака. Он отложил в сторону снасти, с трудом поднялся, опираясь на коленки. Когда он пригляделся внимательнее к казаку в форме запорожца, в его глазах отразилось удивление и радость. Карпо заметил, что старик неспроста присматривается к нему, он ищет каких-то примет.

— С Днепра?

— С Днепра, браток. А зачем забрел сюда, уже сказал. Видишь, вон за тем крутым берегом мы воевали с турками, а мой старшина в плен к ним попал, — будь они прокляты вместе со своим аллахом или шайтаном! Хотелось бы…

— Может, казаку и самому пришлось вкусить той неволи? Я ее на себе испытал. Спасибо, ваши казаки освободили возле устья Дуная. А теперь на каждом шагу проклинаю я их басурманские души…

— Вижу, наш человек! — Карпо даже улыбнулся, дружески положил руку на плечо рыбака. То ли по привычке, а может быть и вполне сознательно, предусмотрительно огляделся вокруг. — Мой казацкий сотник, с которым мы приехали сюда, — старый и верный побратим Максима Кривоноса, добрый человек. Прослышали мы, что ходил он за Днестр, отбивая нападение турок, вот и приехали из Чигирина…

— Из самого Чигирина?.

— А где же быть лучшим побратимам и друзьям Кривоноса? Теперь вот ищем его, словно ветра в поле. Банитованный же он этими проклятыми шляхтичами. Вот и приходится, наверно, ему скрываться у соседей молдаван на границе. Поэтому я хочу переправиться на тот берег…

Рыбак немного отошел, посмотрел куда-то в сторону. Карпо видел, что старик колеблется.

— Нет, — превозмогая сам себя, сказал рыбак, покачав головой. — Не слыхали мы тут о таком… Да мало ли их тут, банитованных, обездоленных? А чтобы этот… как бишь пан казак назвал того побратима?

Карпо не мог больше сдерживаться и захохотал. Затем подошел ближе к рыбаку и, понизив голос, сказал:

— Отлично, братья, действительно хорошо оберегаете вы свою правду! Ну и должен был бы, добрый человек, смелее сказать мне: нет, мол, не знаю, где он сейчас. Был летом, дал жару нападавшим туркам, он мастак в таких делах. Это Кривонос, братья, Максим Кривонос!.. Ну да ладно. Я хорошо понимаю пана рыбака! Максима Кривоноса действительно надо оберегать от всевидящего карающего ока! Так я прошу передать каменецким воинам, что Богдан Хмельницкий приехал сюда с добрыми намерениями. Всем, может, не следует говорить об этом, а этим воинам надо дать знать…

— Не тот ли это Хмельницкий, что когда-то был конюшим у панов Потоцких? Помнят его у нас.

— Он же, он. Был и конюшим, был и писарем у них… Но был и остался верным побратимом нашего казачества! Будьте здравы, пойду в корчму, хоть кусок какой-нибудь тарани проглочу. Очевидно, мы с паном Хмельницким и заночуем там…

И ушел, не ожидая ответа. Рыбак действительно колебался, окликнуть его или пускай себе идет человек. «Был и писарем у них…» На Приднестровье тоже прошел слух, что шляхтичи прогнали его с писарской должности!

Посмотрел на свои рыбацкие снасти и махнул рукой, словно отогнал от себя всякие сомнения. И пошел следом за разговорчивым чигиринским казаком.

28

Так и не удалось Богдану Хмельницкому выполнить в Каменце поручение гетманов. А сделал бы он это, если бы даже и встретил здесь Максима Кривоноса? Разве он ехал сюда, чтобы выдать его гетманам? Хитрят паны гетманы, и он будет хитрить! Так ни с чем и выехал в Чигирин.

Большой отряд дворцовой охраны Потоцкого сопровождал Хмельницкого далеко за пределы этого прекрасного, раскинувшегося на острове города. Было ли это проявлением шляхетского гостеприимства или уважения к бывшему конюшему, Богдан не знал. Старый придворный слуга, доброжелательно относившийся к нему, давно уже помер. Даже пани Елижбета, ставшая женой Потоцкого, которая искушала молодого конюшего танцами, ни разу за эти дни не наведалась, не встретилась с ним в Каменце. А напуганные угрозой нападения турок жители засветло запирали ворота, и вооруженная стража зорко охраняла многочисленные мосты.

На опушке леса, уже за городом, Хмельницкий любезно распрощался с сопровождавшими его дворовыми Потоцкого.

— Просим пана полковника успокоить панов гетманов. Не такие уж и мы безоружные! А тот банитованный пан Кривонос никакого зла панству не причинил. И, кажется, ушел за Днестр, в Молдавию, — говорили Богдану Хмельницкому сопровождавшие.

А лес-батюшка, как поется в казацких песнях, будто только этого и ждал, чтобы укрыть казаков, которые не столько насмехались над посулами наивных графов, сколько собирали в нем свои силы для борьбы за справедливость.

Уже на первом повороте с Кучманского шляха навстречу путникам из чащи леса вышли несколько пеших, но хорошо вооруженных казаков из заслона Юрка Вовгура. Они хлопали плетеными татарскими нагайками по голенищам сапог, нарушая тишину леса.

— Здравствуй, пан Богдан! — еще издали радостно приветствовали его казаки. Богдан улыбнулся. Он совсем не ожидал, что может именно здесь встретить казаков!

В глубине леса укрывалось еще несколько всадников, державших на поводу коней казаков, вышедших навстречу Богдану. Когда же Хмельницкий соскочил с коня и поспешил к казакам, из лесу выехали еще около десятка всадников. Впереди на породистом скакуне ехал Юрко Вовгур. На нем отлично сшитый жупан, очевидно работы каменецких или знаменитых уманских портных. За украшенным серебром поясом торчали два венских пистоля, а на боку висела бросающаяся в глаза дамасская сабля.

Карпо первым заметил храброго воина, который спас его от смерти, и стремглав бросился ему навстречу.

— Юрко-о, Юрасик, брат мой! — услышал Богдан радостный возглас Карпа. А сам он здоровался со спешившимися казаками Вовгура. Очевидно, именно они вместе с Максимом Кривоносом воевали на полях сражений за Дунаем и Рейном, прославляя запорожских казаков!

— Только сегодня мы узнали о том, что пан Богдан хочет встретиться с Максимом… — приветливо сказал Вовгур.

— Давай-ка, брат, без «пана», пропади он пропадом в аду… — взволнованный встречей, сказал Богдан. — Осточертели они мне за эти годы беспокойной моей полковничьей жизни и писарства.

— Вижу, не искусили пана казака! Наша закваска у сына пани Матрены! Верно, Богдан, осточертели! Но мы должны помнить, что хотя ты и наш человек, а состоишь у Короны на службе, которую надо использовать для нашего дела! Не имеем мы права казацким панибратством предавать тебя. И так уже тебя, полковника, поставили на сотню. А могут…

— Не жалей хоть ты, Юрко, о моей королевской службе. Она у меня в печенках сидит! Потом поговорим о ней. Рад, что встретились. Надо бы где-нибудь остановиться, поговорить.

— Может быть, заедем в корчму… в пашем селе?

— А далеко? — поспешил спросить Богдан.

— Ясно, что не близко. Но все же ближе, чем до неусыпного ока панов коронных гетманов! Лес и село наши, к обеду доедем на свежих конях, — заверил Вовгур.

Казаки единодушно поддержали своего вожака. Богдан видел в этом товариществе сплоченность казаков, еще в юности покорявшую его.

Молча ехали казаки по лесным тропинкам и диким буеракам. Порой кто-нибудь затягивал удалую песню. Богдан тоже не скучал. Далекое, заброшенное в глухом междуречье и лесах большое село ждало гостей. Многочисленный отряд казаков по дороге постепенно таял. По чьему-то приказу по одному, по два казака исчезали в лесной чаще. В село въехало всего около десятка всадников вместе с казаками Богдана. Хаты местных жителей были отгорожены от дороги высокими плетнями. Во дворах стояли припорошенные снегом стога то ли хлеба, то ли сена для скотины. Кое-где за плетнем мелькали фигуры людей, было слышно мычанье коров или лай собак. Они не обращали внимания на вооруженных всадников, которые молча проехали по извилистой улице мимо деревянной церкви и остановились возле корчмы. Казаки соскочили с седел и повели коней во двор корчмы, в просторный камышовый сарай.

Богдан все время внимательно следил за Карпом и довольно улыбался. Он видел в нем своего помощника в осуществлении такой сложной, смутно вырисовывавшейся в его сознании большой политики. Но его внимание привлекло и другое. Когда ехали по селу, за высокими тынами почти не было видно людей. «Отгородились, — думал он, — и от своих, не только от турецких захватчиков». А сейчас со всех сторон к корчме шли люди. Появлялись из-за церковной ограды, выходили из закоулков. Сначала шли мужчины, парубки и подростки. А вскоре начали показываться и женщины, толпами направляясь к площади возле корчмы.

29

Только теперь понял Богдан, что его встреча с вовгуровцами в лесу не была случайной. Люди заранее узнали о приезде в Каменец гетманского поверенного и ждали его. Знали все — по какому шляху он будет ехать, как будет одет. Богдан заметил, что Карпо время от времени исчезал из корчмы. Неужели Карпо позаботился и об этом? Невольно посмотрел на Карпа. В это время тот как раз возвратился со двора.

— Это ты предупредил сельчан?

Карпо посмотрел на Хмельницкого, словно не понимая его вопроса.

— Предупредили, говорю, своевременно. Вот как быстро собрались люди! — И, довольно улыбаясь, пошел навстречу побратиму.

Юрко Вовгур в это время давал какие-то поручения казакам, разговаривал с крестьянами, то расспрашивая их о чем-то, то в чем-то убеждая. Мужчины и парни обступили его тесным кольцом, шутили, хохотали и в то же время получали какие-то приказы.

— Так что же, сначала пообедаем в корчме, а потом уже… — спросил Юрко у Богдана Хмельницкого.

— А что же еще, Юрко? Ведь для этого, кажется, и в село ехали, — спокойно ответил Богдан. Хотя он прекрасно понимал, что здесь происходит. У него не было никакого сомнения в том, что людей созвали сюда не только для встречи с казаками Вовгура, а главным образом для того, чтобы поговорить с ним…

Богдану давно не приходилось вот так встречаться с людьми, собравшимися, чтобы поговорить о каких-то очень важных общих делах! Хотя он до сих пор не уяснил себе, что это за общие дела, но что они очень важные, почувствовал сразу. Однажды, когда он гостил у матери в Петриках, его тоже окружили ее односельчане. И странное дело — только сейчас почувствовал, что толпа благосклонно относящихся к тебе людей, единомышленников, как-то возвышает тебя в собственных глазах. Поселяне в серых свитках, в латаных кожухах, засаленных штанах и дедовских шапках. Были среди них и безрукие инвалиды, и со шрамами на лицах. Как близки ему эти приметы военной и трудовой крестьянской жизни. Такие же, как и у чигиринцев!

— Я так думаю, Богдан, что и впрямь не хлебом единым жив человек! Пообедать можно будет и в хуторах, что поближе к Каменцу… — загадочно улыбнулся Юрко, переглянувшись с Карпом.

— Неужели увидимся? — спросил Богдан, поняв намек Юрка.

— А почему бы и нет!.. Карпо еще в Каменце передал нам, что вы хотите встретиться со своим побратимом.

— И что же? Состоится эта встреча?

— Думаю, да! Ждем гонцов. Но мне кажется, что нам не мешало бы пообедать, ведь мы и не завтракали по-настоящему. А к тому времени и люди соберутся. Ведь не только с одного этого села созываем мы их. А люди у нас послушные и надежные.

Вовгур осторожно взял Богдана под руку и, понизив голос, промолвил:

— Ему тоже не близко до этого села. Вот и говорю, что хорошие у нас люди! Почти все присутствующие здесь — настоящие воины, у каждого есть оружие. В каждом селе, да и в Каменце есть наши вооруженные люди. Даже от турецких захватчиков, говорят, сумеем отбиться! В каждом селе караулы поставили, так посоветовал Максим… Да вот и он, легок на помине, — поднимаясь со скамьи, радостно воскликнул Вовгур.

Следом за ним вскочил и Богдан, присматриваясь к людям, которые входили в корчму и рассаживались за столами на дубовых скамьях. И все-таки бросился к двери, навстречу еще не показавшемуся Максиму.

Но вот на пороге остановился еще более широкоплечий, чем прежде, поседевший, с роскошной бородой и усами Максим Кривонос! Он свел на переносице свои кустистые брови и, медленно снимая шапку, оглядывал просторную корчму. Беглым взглядом окинул присутствующих, словно искал кого-то.

И вот он увидел того, кого искал! Обеими руками растолкал окружавших его людей, уронил шапку, которую кто-то тут же поднял и подал ему в руки.

Взволнованный Богдан обеими руками схватил поседевшую голову такого же взволнованного друга и прижал ее к груди. Потом посмотрели друг другу пристально в глаза, словно хотели заглянуть в самую душу.

— Все-таки мы встретились с тобой, Максим, брат мой!.. — прошептал Богдан над ухом Максима, словно таясь.

Максим ничего не ответил, только глаза выражали его чувства! Обнялись, прижались друг к другу головами. А когда Юрко Вовгур взял Кривоноса за локоть, они оба будто очнулись и, как на крестинах, трижды крест-накрест поцеловались. Затем Богдан отошел немного, посмотрел на Максима сбоку, перевел взгляд на людей и дружески улыбнулся.

А корчма уже была заполнена людьми до отказа. Двое казаков из отряда Вовгура стояли в дверях и впускали теперь не всех.

— О-о, Трофим, заходи! Люди тоже пришли с тобой? — спрашивали они кряжистого казака.

— Не все, но наберется… — многозначительно ответил Трофим.

Богдан посмотрел на Трофима, потом на столпившихся в корчме.

— Мне все они кажутся Трофимами, — тихо произнес Богдан.

— Все мы и есть Трофимы своей родной земли! — засмеялся Максим, держа руку на плече Богдана. И они снова обняли друг друга.

— Ну, здравствуй, брат Кривонос! Как тяжело было нам жить в разлуке…

— Что правда, то правда, тяжело. Но не вижу ничего утешительного и в будущем. Ведь я… банитованный! Смертник на языке панов шляхтичей, не то что ты, брат…

— Скажи, обласканный королем. Но той же самой шляхтой…

— Банитованный, знаю! Нашего Богдана знает каждый сущий на Украине! Это хорошо, Богдан. Слыхал я, что и мать свою навещаешь, завел семью, хозяйство. Все это очень хорошо. Но дадут ли паны спокойно жить?.. Что я им, проклятым, учинил теперь худого, отбив вместе с людьми нашествие людоловов? А они рыскают, ищут! Вишь, тебя вот послали…

— Послали, но я сказал им…

— Знаю, ты поступил благородно. Сказал им, что Максима ловить не будешь и другим не позволишь… А коронный гетман, говорят, наставлял посоветовать мне, чтобы убирался вон со своей родной земли. Слыхал, Богдась, слыхал и знаю все. Но теперь уже не уйду! С какими трудностями пробивался я в родные края!..

— Теперь уже не уйдешь, брат, не пущу! Народ вот этот не пустит… А я буду хлопотать за тебя, шею не разгибать в поклонах…

— Не поможет. Да и не нужно кланяться им. Лишь бы была твоя искренняя дружба. Она мне больше всего нужна, это и есть моя воля! А люди… Вот видишь, какие они!

— А вы помните ли меня? — крикнул какой-то казак. — В Белой Церкви я привозил сено к деду Митрофану. Вы тогда говорили мне: казаком растешь, Федор.

— Вот и вырос! — улыбнулся Богдан.

— Точно на дрожжах! Да наши люди всюду растут. Растем, лишь бы вы, старшины, не чуждались нас, простых людей.

Сидевшие за столом дружным хохотом поддержали Федора. Какими пророчески-возвышенными казались его слова…

После Федора откликнулся второй, третий… А потом заговорили все в корчме и на улице. Когда Богдан, наскоро перекусив, вышел вместе с Кривоносом во двор, он не узнал людей, которые уже не крадучись, а открыто выходили на площадь с улиц и переулков.

— Хотелось бы и мне, братья мои, матери и отцы, услышать, о чем тут толкуете. А может быть, попросим нашего брата Максима сказать за нас всех, даже за тех, что не успели прийти сюда?

— О чем? — загудела многочисленная толпа.

Теперь Богдан увидел, что среди собравшихся людей много вооруженных. Очевидно, это не только казаки Вовгура, смешавшиеся с толпой, а и крестьяне, которые для поднятия духа пришли на эту сходку в лесу с оружием!

— Да разве я вам наставник. О чем, о чем… Не о поднятии же зяби, — кругом все запорошено снегом. И не о корчевке пней хотелось бы послушать. О жизни и о будущем давайте поговорим, люди добрые. Вы сделали большое дело, отбили нападение турок, не позволили взять себя в ясырь. И я, поверенный коронного гетмана, посланный сюда, чтобы выявить среди вас бунтовщиков, горжусь вами! Тут один казак спрашивал, понимаем ли мы, чего добиваются, чего хотят наши люди. Понимаем, братцы, понимаем и одобряем ваши стремления к тому, что паны шляхтичи называют бунтом. Такой бунт, откровенно говоря, успокаивает сердце и воодушевляет людей на борьбу за мир. Но тут у вас если и не к войне готовятся, то, во всяком случае, к надежной обороне! А это и есть самое главное, что можно назвать восходящей звездой народных надежд! Так считайте меня своим братом, только братом казаком, а не врагом, подосланным панами. Буду…

И не сказал, что именно будет делать он, поверенный гетмана, прибывший для выявления и усмирения бунтовщиков. Толпа людей загудела, зашумела. Все люди хорошо знали чигиринского полковника Богдана! «Богом данный», — говорили о нем в народе. И двое представительных старшин смешались с толпой.

«Точно на дрожжах растут!» — не выходило из головы Богдана. И это только тут, на Подольщине. Даже когда солнце и звезды будут затянуты тучами, Кучманский шлях укажет им путь! А когда раздастся клич с Днепра — пойдут и на Запорожье! Чигирин сделают своим центром, а на все четыре стороны от него — что байрак, то и казак! Так думал Богдан, а вокруг шумели и кричали не только мужчины, но и женщины.

— У себя на груди спрячем каждого, но не дадим на глумление шляхтичам! — кричала одна из молодух.

— Сколько нас было сожжено на кострах лютым псом Потоцким. Но всех ему не сжечь: Самого поджарим на костре! — угрожала другая.

— Тише, люди добрые! Спасибо вам, что пришли встретиться с нами. Успокойтесь и расходитесь по домам, там вас ждут дети, жены и хозяйство! — воскликнул Максим Кривонос, когда уже начало смеркаться. — Но каждый из вас должен помнить, что вы нас не знаете, не видели и не слышали. Ваше молчание — наша защита. Турки совсем рядом. А это страшный и коварный враг. Они денно и нощно рыскают опять за нашими душами. Особенно за молодежью. На нашу беду — с другой стороны нам тоже не дают покоя. Польская шляхта и без аркана закрепощает нас вместе с землей. Отбиваться нашему народу есть от кого… Но не хвалитесь оружием, а крепко держите его в своих руках. И поклянемся, братья, что мы никому чужому не раскроем наших замыслов. Вы избрали старших в хуторах, в сотнях, положитесь на них, они укажут вам путь и в труде, и в боях. Придет время, они кликнут смелых и сильных. Кузнецы пускай продолжают закалять мечи, не дожидаясь, когда они потребуются. А теперь по лесным тропинкам разойдемся по домам. Берегите себя, своих старшин на хуторах, а мы всегда начеку!

30

Расходились, словно таяли от теплых слов старшого. Прощаясь с людьми на площади, Богдану хотелось каждому пожать руку, — ведь кто его знает, придется ли еще встретиться в тесном кругу спаянных единой волей людей. Судьба воина полна всяких неожиданностей.

Пожимая людям руки, Богдан напоминал:

— Я, Хмельницкий, Богдан Хмельницкий из Чигирина! Будете в наших краях, прошу в гости. И в великий пост троицу отпразднуем. Приезжайте в Субботов, друзья…

Кривонос восхищался Богданом, а в голове роились мысли: как быть дальше? Где применить его ум, энергию, бесстрашие? Не каждый шляхтич так образован, как Хмельницкий. А как закалял свою волю при сложных взаимоотношениях с Короной? Не у каждого есть такая вера в силу народа, как у Хмельницкого. Такому бы страной, родной землей управлять, а не выполнять мелкие, шпионские поручения гетманов.

— Давай-ка, брат, поговорим и мы. Давно мы не беседовали с тобой! — сказал Максим Кривонос прощавшемуся с людьми Богдану.

— Давай, Максим, хоть и помолчим, лишь бы вместе, чтоб души наши говорили. Более двадцати лет горе мыкал и ты. Да и мне не сладко пришлось в проклятой турецкой неволе…

— Нет, не совсем так, Богдан. Я хотя и был изгнанником, но на чужбине чувствовал себя свободным, как орел. А ты…

— Я тоже старался вырваться на волю, Максим. Турецкий плен явился для меня рубежом между юностью и зрелостью. Это, брат, хотя и жестокая, но хорошая школа для нашего брата казака. Да и там, даже среди турок, встречаются настоящие люди, с душой и сердцем побратимов, не говоря уже о таком великомученике, как патриарх Лукарис Царьградский.

— Слыхали, слыхали и мы о нем. Погиб святейший, вечная ему память и слава! Как казака, замучили его на галерах и с камнем на шее бросили в море. А не слыхал ли ты еще об одном великом человеке, борце за свободу — Кампанелле?..

— О боже праведный, Кампанелла! Его названый брат помог мне бежать из неволи… Говори, что случилось с этим гигантом науки и мучеником. Слыхал я, что он бежал во Францию. У меня есть некоторые его книги на латинском языке.

— Умер и Кампанелла. Сколько зим ему пришлось отсидеть в казематах, калекой вырвался из когтей иезуитов. А умер он во Франции солнечным майским утром!..

— Умер солнечным утром! — как молитву, повторил Богдан за Кривоносом.

— Трагической была его судьба. Но итальянский, испанский да и французский народы старались облегчить ее. Простые люди похитили Кампанеллу, переправили во Францию уже совсем немощного, но прославившегося на весь мир! Народ явился стоголосым глашатаем его славы и оказал большую услугу истории и науке, сохранив его сочинения! — мечтательно произнес Кривонос, словно читал по писаному.

— Кампанелла! — вздохнул Богдан. — «Город солнца», пророческая фантазия мечтателя о том, как сделать людей равными, как лучше использовать материальные блага, добытые коллективным трудом! Это гигант мысли, да жаль, что он был одинок!

— Нет! На земле много хороших людей, Богдан. Кампанелла тоже не был одиноким в своей борьбе за равенство людей. Слыхал ли ты о Рембрандте? Об этом простом голландском маляре, ставшем великим художником! Наверно, слыхал?

— Только то, что успел мне рассказать о нем наш хитромудрый Юрко Вовгур. Хотелось бы, чтобы и ты подробнее поведал мне о нем. Мне известно, что он освободил тебя из неволи, как меня святитель Лукарис! А что мы, собственно, знаем еще? Только то, что мир велик, а знания держат паны под замком, как скряги золото. Сами едут учиться в западные страны. На лазурных берегах постигают науку. А как тянутся к знаниям простые люди! Но что мы можем знать…

Беседа затянулась до ночи. Порой они говорили с таким пылом, словно призывали друг друга к борьбе, то начинали вспоминать роскошные зеленые луга на побережье Днепра и даже девушек. Один вздыхал, завидуя женатому Богдану, второй утешал как мог.

— Не утешай, Богдан. Вспоминаем мы об этом скорее как о своей юности, далекой теперь молодости. Которая из них была для тебя первой Евой? Изменившая тебе послушница монастырская, прельстившаяся богатством и султанской славой, или настоящая турчанка…

— Их было две на заре моей молодости…

— Даже две! Две женские судьбы коснулись крыльями в стремительном взлете юности… А Рахиб-хоне такая же несчастная, как и Анна-Алоиза, встретившаяся на моем тернистом пути. Иезуиты отняли у нее женское счастье и материнскую радость… А что я могу сказать о своей Василине из Подгорца? Разыскал я ее, свою первую и юношескую любовь. Она теперь пожилая вдова, долго не могла узнать меня, а может, из предосторожности просто боялась признаться. От меня родила, говорит, сына Николая, но уже будучи замужем за другим. Родители поторопились, чтобы не осталась с байстрюком в девках! А жаль, что она не осталась в девках!.. «Николай стал теперь казаком», — сказала она. Вот и ищу, как вчерашнюю мечту. Николай Подгорский…

— Рахиб-хоне и не обещала мне сына, будучи четвертой у моего баши. Только… Не стоит об этом…

— Да, Богдан, не стоит. Поговорим об этом в другой раз. Тебе пора. Каменецкие шляхтичи, наверное, уже послали своих джур к коронному гетману с сообщением о твоем пребывании здесь.

— Ты прав. Я рад, что мы с тобой начали этот большой разговор! А Рахиб-хоне, или скорее уж Ганна, или твоя Василина — это только сердечные занозы.

— Но эти занозы все-таки глубоко вонзились в наши сердца, — засмеялся Кривонос. — На всю жизнь!

— Это тоже роднит нас с тобой. Николая Подгорского я поищу у нас. Лучше бы тебе самому приехать к нам! Где такому быть, как не среди запорожцев! А наш разговор мы еще продолжим. Лукарис, Кампанелла, Рембрандт! Есть о ком вспомнить и нам!.. Может быть, заглянешь хоть на несколько дней ко мне в Субботов. Ни бог, ни сатана не узнает! Твой след своими ногами затопчу, не позволю шляхтичам выполнить их людоедский приговор.

— Люди уже готовы к восстанию. Нельзя их оставлять одних, погибнут. Об этом и ты не забывай. Но знай, что мы на Подольщине готовы в ближайшую весну вспахать и посеять зерна свободы! Однако подождем приднепровцев!..

Часть вторая

«Вместе с сухим и сырое загорится!»

1

В субботовском хуторе Хмельницкого шумно праздновали новые крестины. У них родился второй сын.

Только вот роженица до сих пор еще оставалась в постели, вызывая тревогу у родных. Тяжелые роды измучили, обессилили немолодую уже женщину. Целую неделю пролежала она в тяжелой послеродовой горячке и, лишь когда пришла в сознание, узнала, что родила сына. Радовалась ли она появлению еще одного ребенка на свет и в без того большой семье, трудно сказать.

— Мальчика привел господь бог принять от тебя, Ганна. Будь здорова, доченька! — сказала уже совсем состарившаяся Мелашка, когда та открыла глаза.

— А кормите вы его?.. — забеспокоилась Ганна, с трудом поворачивая тяжелую голову.

— А как же, бог с тобой! Соседка молодуха вам еще спасибо говорит. Три раза в день носим к ней кормить ребенка. Чтобы не распирало, говорит… Молочной породы молодуха!

Богдан был рад рождению второго сына. Тимоше пошел уже восьмой год, а рос он один в окружении девочек. Он тяжело переболел оспой, которая оставила следы на его лице. Сейчас все тревоги за его жизнь остались позади, но мать глубоко переживала за сына, оставшегося на всю жизнь с оспенным лицом.

Хмельницкий устраивал пышные крестины, послал гонцов на левобережье Днепра, в Лубны и Переяслав, даже в Киев! Друзья юности были самыми желанными гостями на этом семейном торжестве в доме Хмельницких. Готовились устроить богатые крестины, как подобает казацкому старшине. В доме появился младенец! Прибавилось хлопот, и Богдан прежде всего советовался с Мелашкой обо всем.

— Можно ли, мама, доверить такого малыша нашей воспитаннице Гелене? — спрашивал он старуху.

— Дивчине, слава богу, уже пятнадцать минуло. Таким только и нянчить детей! А что она шляхтянка… Да какие там шляхтичи ее родители? Батрачили всю жизнь в корчме чигиринского жида. Мать ее во время родов умерла, а она выросла под присмотром служанок корчмаря. Отец долгое время служил у арендатора Захарии, покуда не ушел вместе с казаками в море. В бою с турками и погиб ее неудачник-отец. Вот Ганна и приютила у себя сиротку. Потому что на родственников, если они и окажутся, надежды мало. Бедный родственник, что дырявая сума у нищего. Как-нибудь вырастим, говорила пани Ганна, потом отблагодарит. До чего же умная, набожная, не расстается со своим молитвенником, правда латинским, а с ребенком ласковая. Вот только плохо с языком… — говорила Мелашка.

— Это не страшно, матушка, даже очень хорошо. Я собирался взять учителя польского и латинского языка, чтобы учить детей, особенно Тимошу. Не все же время нам жить в этом лесу, пора и в люди выходить… За это не бранить надо девушку, а поощрять. Свой язык Тимоша знает, ведь дома и на улице говорит. А позже приглашу хорошего воспитателя.

— А мне-то что, Богдась! Лишь бы все живы были в окружении этих приблудившихся, но назойливых панов. В самом деле, самой когда-то стыдно было, что не могла двух слов связать по-польски, когда во Львове обращались паны Хмелевские. А Олена… или как там, будем привыкать, — Гелена вон как на панском языке стрекочет. Да еще и книжечку какую-то или молитвенник на этом языке читает.

Богдан понимал, как важно для человека знать несколько языков. Сам он увлекался латынью. «Город солнца» Кампанеллы перечитывал много раз, любил, как и во время учебы в коллегии, читать стихи Кохановского. Одиночества не любил ни на службе, ни дома. Иногда они выпивали с Карпом за ужином по рюмке варенухи или водки, купленной у чигиринского шинкаря — выкреста, которого Богдан называл «недокрещенным». После такого ужина Богдан брал в руки бандуру и своим сильным приятным голосом затягивал песню о зеленом орешнике, заставляя Карпа подпевать ему.

Богдан любил принимать гостей, друзей, казацких старшин. Дом Хмельницких всегда был гостеприимно открыт для приезжавших к ним людей, особенно друзей Богдана.

— Живем все время оглядываясь, изо дня в день ожидая чего-то худшего, какой-нибудь беды. Польская шляхта, словно саранча, набрасывается на богатые земли, испокон веку принадлежащие нам… — говорил иногда Богдан своим друзьям. — Встречая своих старых друзей, словно возвращаешь на мгновение годы юности. Да, годы идут, и стареем мы, как желтяк в огороде…

Крестины — это настоящее событие, большой праздник в семье. Отец хотел широко отметить рождение сына, не считаясь с затратами.

Жена до сих пор еще болеет. Из-за ее болезни отложили крестины сына уже на целую неделю. Злые языки начали поговаривать о безбожии отца… даже намекать на его магометанство.

Богдан заходил к Ганне. Она сразу как-то преображалась, в глазах вспыхивали огоньки, даже лицо как будто становилось свежее.

— Балуешь меня, Богдась, как бывало в молодости… — говорила Ганна, захлебываясь от счастья.

Богдан не мешал ей предаваться иллюзиям. Сам же он давно забыл о своих юношеских чувствах к ней. К тому же молодость его прошла в разлуке с ней. Он давно охладел к Ганне, остались только семейные обязанности. Жизнерадостная когда-то дочь Сомко, искренне любившая Богдана, чувствовала это и глубоко переживала. А другая Ганна, черниговская, словно заклятие какое-то! Порой она заслоняла собой законную жену, мать его детей, этого желанного второго сына. О! Его он не отдаст… никакой другой Ганне!

Богдан нетерпеливо выходил во двор, открывал ворота, чтобы посмотреть на улицу, не едут ли от батюшки кумовья с его вторым сыном. Друг детства Богдан Станислав Кричевский напросился в крестные отцы и повез крестить младенца в чигиринскую соборную церковь. Он попросит священника назвать мальчика Юрием… в честь Георгия Победоносца… Даже улыбнулся Богдан, вспомнив о настойчивом желании Кричевского. Священники не любят, когда кумовья настаивают на своем. Иногда они назло им нарекают младенца Мелхиседеком или Иудой.

Станислав Кричевский… Как давно это было! Вспоминаются первые встречи в киевской бурсе. А где сейчас еще один их соученик, бурсак Ивась Выговский? Кажется, работает в киевском старостве, выслуживаясь перед польской шляхтой. Станислав Кричевский дослужился у них до полковника казачьего Чигиринского полка. Присмирел и привередливый полковой есаул Сидор Пешта, ставший полковником по воле гетмана Потоцкого.

— Не сердись на него, — уговаривал Богдана Кричевский. — Нудный он, но что придирчив — это не так уж плохо для военного дела…

И Кричевский по-дружески советовал Богдану пригласить на крестины и полкового есаула, ведь они служат в одном полку.

— Моя мать говаривала: с кем детей крестить, с тем век в мире жить! А с Пештой, мой милый друг Станислав, мы никогда жить в мире не будем, — оправдывался Богдан перед Кричевским. — Ведь сам ты убедился: коронный гетман поручил ему пригласить меня на осмотр восстановленной Кодацкой крепости. А передал ли есаул Пешта мне это приглашение? Сказал, сам, мол, поеду вместо сотника… Слышал? Вместо сотника! Словно нет у Хмельницкого звания полковника, присвоенного самим королем!.. Нет, не стану я приглашать Пешту на это семейное торжество.

2

Днепровские пороги, вербы и осокори на островах, да и сам солнечный летний день наполняли радостью сердце полковника Хмельницкого. В Кодак он приехал как гость коронного гетмана, радуясь случаю снова почувствовать жгучую романтику свободы, вкусить, может быть, утраченной теперь славы. Но там еще существует Запорожская Сечь, есть друзья!

Выезжал он сюда, как на отдых, после торжественных и шумных крестин своего второго сына — Юрия, доставивших ему немало хлопот. Наконец и Ганна выздоровела, снова стала заниматься хозяйством. Он даже завидовал ей. Как умело распоряжалась она, провожая косарей и гребцов в поле, чабанов — к отарам овец…

Адам Кисель через своего нарочного сообщил Богдану Хмельницкому о дне осмотра крепости на Днепре коронным гетманом, который пригласил и его на это торжество.

Чигиринские казаки глубоко переживали, узнав о намерении польских шляхтичей уничтожить Запорожскую Сечь. Поэтому Богдан Хмельницкий не удивлялся, когда казаки откровенно в присутствии его и полкового есаула называли Кодацкую крепость собачьей конурой, построенной для сторожевых псов, которые будут преграждать путь к морю. Очевидно, казаки неодобрительно отнесутся к поездке субботовского полковника на праздник открытия крепости. Они могут расценить это как содействие Короне и шляхте в их настойчивом стремлении прибрать к рукам казачество…

Не лучше ли было бы ему отказаться от такого почетного приглашения? Там соберутся люди, которые должны будут выражать свое восхищение военным могуществом Короны, вспоминать о недавней кровавой победе Потоцкого. Тот же Пешта определенно снова будет млеть от подобострастия и скалить свои зубы в угодливой усмешке, улыбаясь шляхтичам. И непременно скажет: «А полковник Хмельницкий не приехал, забавляясь рыбной ловлей в своих прудах и новорожденным сыном Юрием…»

Дались им эти пруды! Богдан даже сплюнул, вспомнив о сплетнях, распространяемых в Чигирине. Вполне возможно, что эти сплетни распространяют сторонники есаула Пешты. В одном полку служат они с Пештой, но по воле польного гетмана — не на одинаковом положении…

«За пределами полка мы еще не так поговорим с прихвостнем пана Потоцкого!» — подумал Богдан, презиравший есаула. Неприятные воспоминания о встречах с Пештой в Чигирине вызывали у Богдана не только возмущение, но и отвращение к нему.

Хмельницкий прекрасно понимал, почему коронный гетман пригласил его. Знатная шляхта не была единой в вопросах государственной политики Речи Посполитой. Король всячески поддерживал Конецпольского, настаивавшего на необходимости войны с Турцией, чтобы избавиться от уплаты позорной дани султану. Но Владислав — политический деятель, а не ревностный католик, каким прежде всего является каждый шляхтич. И это невольно противопоставляло его знатной шляхте, иезуитам — этому оплоту католицизма. Ведь по их мнению король обязан был активно поддержать войну иезуитской коалиции венского императора против протестантской лиги Запада. Конецпольский мог только посочувствовать королю, зная, как тяжело ему противостоять натиску шляхты. К сожалению, коронный гетман не был настоящим помощником королю, а лишь немногословным советчиком.

И как это ни странно, но Богдан Хмельницкий, пожалуй, единственный среди казацких старшин, хорошо понимал это. Он, скрытный по натуре человек, мотал себе на ус, но никогда не делился своими мыслями даже с ближайшими друзьями. Да их и не было среди верхушки казачьих старшин.

Хотелось Богдану или нет, но он вынужден был заехать в полковую канцелярию в Чигирин. В просторном дворе полка у привязей уже стояло несколько оседланных коней. Ему бросилось в глаза покрытое мхом и плесенью старое корыто у колодца. И он стал присматриваться, не стоит ли низкорослый, гривастый конь… И увидел посреди двора карету, запряженную четверкой лошадей.

Из полковой канцелярии вышли полковник Кричевский и черниговский подкоморий, придворный советник Адам Кисель. Кисель был такой же подтянутый, подвижный, как и прежде, высоко держал голову, даже шея стала длиннее. Взгляд у него был уверенный, властный.

Следом за Киселем толпой вышли и другие чины полкового «отродья», как, с легкой руки Карпа Полторалиха, про себя называл их Богдан Хмельницкий. Впереди шел высокий и какой-то нескладный увалень, не по возрасту подвижный полковой есаул Сидор Пешта. За ним следовал кряжистый, такой же юркий шляхтич Данило Чаплинский. Должность писаря в казачьем полку не особенно отягощала его. Но в ней он видел свою великую миссию, возложенную на него шляхтой. Занимая эту должность, он не только внимательно следил за казаками, но и себя не забывал. Он хотел крепко осесть на степных просторах, зарился на плодородные земли. Мечтал стать зажиточным шляхтичем-осадником. Иногда он, чтобы скрыть свои алчные намерения, говорил Пеште, что ему мешает его шляхетское происхождение.

— Был бы казаком, черт возьми… проше пана, давно стал бы полковником! Имел бы собственный хутор и сенокосы, пруды…

Богдану было приятно, что казацкие старшины ждали именно его приезда. Не слезая с коня, он поздоровался со всеми, по-казачьи взмахнув шапкой. Потом соскочил с коня, отдал поводья Карпу, пошел навстречу Кричевскому. Кисель, извиваясь как вьюн, опередил Кричевского.

— Весьма рад приветствовать пана Хмельницкого, — еще издали произнес он, чтобы его не опередили другие. Ведь ему было известно, что сам коронный гетман пригласил Хмельницкого на осмотр Кодака! «Каким недальновидным человеком был Сагайдачный, который так невежливо обошелся с матерью этого казака, как с простой посполиткой…» — подумал Кисель.

— Я тоже рад, пан Адам. Привет вам сердечный и от моей жены!

— Разве до сих пор помнит пани… пани…

— Ганна же, Ганна, — подсказал Богдан.

— Да, да, Ганна, бардзо дзенькую. Так смешались языки, не правда ли, пан Богдан, смешались?..

— Разве только языки?.. Привет пану Станиславу, рад видеть тебя в добром здравии! О-о, да здесь, вижу, собрался весь цвет полка.

— Со счастливым приездом и пана Богдана, — отозвался Кричевский. — Цвет полка, как всегда, в полной готовности. А тут пан есаул говорил, будто бы ты отказываешься от приглашения гетмана…

— Я же не сказал, что отказывается, — поторопился Пешта. — Только думаю, что откажется пан сотник. То есть я…

— Пан сотник, возможно, и отказался бы, а полковник Богдан Хмельницкий не собирается-пренебрегать высоким вниманием коронного гетмана…

— Да бог с вами, пан полковник, — махнул рукой Адам Кисель. — Как можно, ведь при мне пан Станислав посылал гонца из Варшавы в Чигирин, чтобы пригласить пана Хмельницкого. Именно пана Хмельницкого, прошу пана!

— А пан есаул мог бы и сам, без особого приглашения, ехать, коль ему так приспичило, — улыбаясь, бросил Богдан.

Сопровождавшие Богдана казаки громко захохотали, а за ними и чигиринцы. Писарь Данило Чаплинский исподлобья посмотрел на казаков и тоже засмеялся. Этим он крайне удивил есаула Пешту, словно неожиданно дал ему пощечину. Ведь, кроме Чаплинского, среди присутствующих здесь не было у него ни единомышленников, ни противников Хмельницкого.

— Не скажите, пан Хмельницкий! — выпрямился Пешта. Он словно покачнулся всем телом. — Как полковой есаул я, кажется, тоже занимаю не последнее место среди казачества. У меня больше оснований представлять наш полк у пана коронного гетмана, чем…

— Мне неизвестно, действительно ли коронный гетман хотел бы видеть там именно есаула Чигиринского полка. Кажется, и не коронный гетман назначал пана Пешту на эту должность, слишком тяжелую для здоровья такого…

— Договаривайте, прошу, — какого?! — не подумав, горячился Пешта и, как парубок на гулянье, по-петушиному подскочил к спокойно стоявшему Богдану.

Хмельницкий одну ногу поставил на ступеньки крыльца так, что дубовая доска заскрипела, и уперся рукой в колено. И трудно сказать, чего было больше в его взгляде, устремленном на опьяневшего от негодования есаула. На покрасневшем лице Пешты выступили капельки пота. Уничтожающий взгляд Хмельницкого сказал все, но Пешта еще хотел и услышать, что скажет Богдан. Неужели он думал, что Богдан Хмельницкий, воспитанник иезуитской коллегии, не найдет веского слова! Для Пешты было бы лучше, если бы Хмельницкий промолчал.

— Говорю, слишком тяжела коронная служба для чигиринской стоеросовой дубины! Именно это я и хотел сказать, пан Сидор, да воздержался. Подыскивал более мягкое выражение из уважения к нашей почтенной компании, — широким жестом руки показывая на присутствующих здесь полковников и на Адама Киселя. — Я стыдился бы лезть туда, куда тебя не Просят… И, пожалуйста, садитесь, пан есаул, на коня, вижу, он оседлан не для прогулки по Чигирину. Мне тоже будет приятно приехать к пану Станиславу Конецпольскому в сопровождении еще и полкового есаула. Солидно, даже блестяще, черт возьми! Пан полковник, надеюсь, удовлетворил бы мою просьбу назначить и полкового есаула в мою свиту? — обратился «Хмельницкий к Кричевскому и, не дожидаясь ответа и не скрывая своей насмешки, закончил: — Впрочем, полковник Хмельницкий мог бы найти более подходящего человека для» своей благородной свиты! Чигиринский казачий полк — это наша гордость. Каждый полковник должен считать за честь, когда его сопровождает в такой ответственной миссии казак чигиринец! Коронный гетман-очевидно, рассчитывает услышать от нас беспристрастное и искреннее мнение о построенной им крепости на Днепре. Казацкий старшина должен открыто сказать ему правду, как это принято у нас, к каким последствиям могут привести подобные действия Варшавы. Коронный гетман надеется, что среди казацких старшин есть такие, которые на протяжении пятидесяти лет говорили и теперь скажут правду! А скажет ли полковник, есаул Сидор Пешта, ставший им по милости польного гетмана? Мы знаем, что пан Сидор будет льстиво обхаживать знатного шляхтича, словно жена мужа, которому только что изменила. Он обомлеет перед коронным гетманом и начнет хвалить крепость, даже не осмотрев ее как следует, не поняв ее значения или угрозы, которую она представляет со своим французским, немецким или иезуитским гарнизоном, стоя на исконных казачьих путях к морю…

Пешта даже захлебнулся от ярости. Он только двигал челюстями, то раскрывая, то закрывая рот, как выброшенный на берег налим.

Богдан повернулся и пошел к группе старшин…

3

Еще в Субботове, накануне отъезда в Кодак, размечтавшийся Богдан старался представить в своем воображении красоту южных украинских степей, старые осокори и ивы, которые приветствовали его, когда он впервые попал на Сечь, в пору своей романтической юности. Как давно это было! И вот он снова на Сечи, пути на которую долгое время были для него отрезаны грубой реальностью.

А днепровские волны, как и тогда, ни с кем и ни с чем не считались. Они, как и прежде, набегают на неприступные скалистые пороги, разбиваясь на мелкие брызги, и с шумом падают, не замечая наглости шляхты, построившей здесь крепость. И, право, кому и зачем нужна здесь такая могущественная, непреодолимая крепость? Богдан еще издали увидел ее, возвышающуюся над Днепром, и от романтики, навеянной воспоминаниями о днях юности, не осталось и следа. Крепость не только напоминала о себе, но и угрожала! Возвышалась она в мареве южного зноя, и, словно черной завесой, отделяла казаков от просторов юга, от безбрежных степей, тянувшихся до самого моря…

На этом торжестве наказным гетманом был Станислав Потоцкий, вместо отсутствующего польного гетмана Николая Потоцкого. Пан польный гетман в это время двигался со своими войсками к Черным Шляхам, чтобы предупредить опустошительные набеги турок. Но население Подольщины хорошо понимало, что польный гетман озабочен не только угрозой басурман. Потоцкий этим лишь неумело хочет скрыть свое истинное намерение усмирить подольских крестьян, начавших бунтовать после появления тут Максима Кривоноса!

— Устрашу ли я турок, но этого живучего зверя изловлю! — хвастался спесивый вояка.

Наказной Станислав Потоцкий, разумеется, ничего не сказал Богдану об этой похвальбе польного гетмана заарканить и Кривоноса, как он заарканил десятки народных «бунтовщиков». Николай Потоцкий, узнав от Конецпольского, что на открытие Кодака приглашен и Хмельницкий, советовал брату Станиславу по-дружески принять приднепровского полковника. А полковник Хмельницкий и рассчитывал именно на дружеское отношение, доверие и гостеприимство.

Неужели это только лукавство верхушки польской шляхты, которая хочет одурачить его? Ведь Потоцкому известно, что на приеме у коронного гетмана Богдан отказался предать своего друга Кривоноса!..

— Я тронут вниманием пана Станислава, оказанным мне на этих далеких, беспокойных и привлекающих иллюзией человеческой свободы берегах Днепра! Сердечно приветствую пана полковника, а в вашем лице и его милость пана коронного гетмана и желаю ему доброго здоровья! — с неподдельной искренностью произнес Хмельницкий.

— Gratum! Приветствую и я приднепровского пана полковника! Его милость даже сегодня вспоминал о вас. Надеюсь, пан Хмельницкий не против того, чтобы мы хотя бы в этот торжественный день вспомнили о чудесных днях нашей первой встречи в Кракове? Какой воинственный вид у пана, а эти первые борозды на лбу, отпечатки житейских забот, и, кажется, ищущий мира беспокойный взгляд… — рассыпался в любезностях Станислав Потоцкий.

— О Езус-Мария, милый друг, какое приятное воспоминание, какая романтика, как в притче о возвращении сына Авраама! Стоит ли спрашивать, пан Станислав? Надо было бы еще и тогда, по немецкому обычаю…

— Бокал бургундского выпить на брудершафт?.. О, это верно… Да это, кстати, никогда не поздно. Хозяин, кажется, не из скупых. Обед для уважаемых панов будет дан вон в тех шатрах, установленных над кручами Днепра. Пан коронный гетман поручил мне показать гостям его фортификационное сооружение. Но он хочет лично ознакомить с ним наиболее достойных гостей.

Богдану льстило такое внимание к нему коронного гетмана. А Потоцкий по-своему понимал это. Он был уверен, что воспитанник иезуитской коллегии хотя и остался до сих пор православным, но, живя долгое время во Львове, не мог не поддаться влиянию католицизма. И шляхтич Станислав Потоцкий открыто говорил об этом. Коронный гетман именно за то и уважал полковника Хмельницкого, что он свои мысли и разговоры никогда не связывал с религиозными убеждениями. Да и есть ли они у человека, который не пренебрег даже мусульманством, лишь бы вырваться на свободу!..

— Я рад, что встретился тогда с паном Станиславом, ибо зародившаяся тогда дружба между нами связывает нас до сих пор. Только не хватает здесь еще одного друга нашей юности!

— Хмелевского? Пресвятая матерь, да он же здесь со своим полком, сопровождающим пана коронного гетмана!

«Право же напрасно меня мучит угрызение совести из-за этой поездки на Кодак», — подумал Богдан, польщенный дружеским расположением Станислава Потоцкого. По приказанию наказного гетмана несколько джур бросились в разные концы широкой площади, чтобы разыскать полковника Хмелевского.

А Богдан с Потоцким переходили с форта на форт, оценивали мощь орудий и в то же время любовались с крепостных стен степью, красотой Днепра, прозрачным небом, взлетом в лазурную высь степных соколов. Какая стремительность полета и какое приволье в безграничном просторе неба!..

— Это прямо сказочно, пан Станислав! — восхищался Богдан.

— Не правда ли, чудесная крепость? — в том же тоне подхватил Потоцкий.

— При чем тут крепость?..

Богдан все еще находился во власти своих мыслей и не сразу понял, о чем спрашивает его полковник. Потоцкий словно вылил ушат воды на размечтавшегося о свободе Богдана Хмельницкого. У него заныло в груди, потемнело в глазах. Если бы в этот момент не подоспел коронный гетман, Богдан надерзил бы Потоцкому.

Суетливая толпа военных, окружавшая коронного гетмана, точно стая черных воронов, готова была и солнце прикрыть собой, лишь бы находиться рядом с ним. Ведь они осматривают свою самую южную крепость! Обливаясь потом, они угодливо славословили и коронного гетмана Станислава Конецпольского, и крепость. А он шагал еще довольно бодро, хотя и опирался на тяжелый суковатый посох. Длинная венгерская сабля на боку, словно жалуясь на посох, беспорядочно болталась на украшенных серебром ремнях, а шпоры на желтых сафьяновых сапогах сиротливо позванивали, заглушаемые приветственными возгласами толпы. Одобрительные, а порой и слишком льстивые улыбки приводили в умиление гетмана. Громкие возгласы идущей позади толпы принуждали гетмана двигаться вперед. Главный виновник торжества Станислав Конецпольский не повелевал, а подчинялся толпе гостей, осматривавших крепость.

Краковский магнат, политический рулевой Речи Посполитой, коронный гетман не мог скрыть своего удовлетворения такой пышной свитой именитых шляхтичей великой Польши. Наиболее ловкие из них, несмотря на свой преклонный возраст, старались протиснуться поближе к гетману, горя желанием показаться ему на глаза, переброситься с ним словом, выразить восхищение крепостью.

Богдан вежливо посторонился, давая дорогу хозяину-победителю с его свитой. И Конецпольский заметил это. Он в нерешительности остановился и все же подошел к Хмельницкому, который поспешил первым поздороваться с гетманом.

— Искренне рад приветствовать вашу милость пана коронного гетмана, так много сделавшего для безопасности своего государства! — низко поклонившись, произнес Хмельницкий. Он не лукавил и мог прямо смотреть в глаза Конецпольскому. Ведь он действительно много сделал для восстановления крепости, называя это жертвой на алтарь отечества!

— Я очень ра-ад видеть здесь па-ана Хмельницкого. Прошу панов полковников осмотреть крепость и потом высказать свое мнение… Кстати, там, — гетман указал рукой в сторону Днепра, — есть и казаки. Пан Ад-дам Кисель предусмотрительно прислал сюда Черниговский охранный полк. А накануне приб-были сюда и запорожцы…

Лучше бы и не говорил о таком оскорбительном неравноправии казачества, прибывшего на эти торжества. Казаков не допускают в крепость даже в этот торжественный день! А шляхта, как саранча, снова пленила гетмана и двинулась дальше.

— Пан коронный гетман сказал: «Черниговский охранный полк». Как это надо понимать, пан Станислав? — спустя некоторое время спросил Богдан у Потоцкого.

— Как обычно. Пану Богдану, очевидно, до сих пор не известно о том, что теперь на порогах по очереди будут нести службу полки реестровых казаков. Первым напросился нести охранную службу пан Кисель с Черниговским полком. Этот полк прибыл сюда несколько дней тому назад, а через три-четыре месяца его заменит другой.

— Серьезно взялся пан коронный гетман…

— Да не он это придумал. Пан польный гетман Николай Потоцкий разработал такой порядок присмотра за запорожцами. А мне поручено проследить, чтобы соблюдался этот порядок.

…Черниговские реестровые казаки и запорожцы не были приглашены на этот праздник. Они несли охранную службу в лесу на берегу Днепра, в нескольких милях от крепости. И только ли потому, что их не пригласили? Но их никто и не, спрашивал, хотят ли они отпраздновать вместе с коронным гетманом восстановление крепости на Кодаке.

Сухие пни, оставшиеся от вырубленного вокруг крепости леса, буйные побеги молодняка словно упрекали тех, кто уничтожил деревья. Станислав Потоцкий вдруг заколебался, стоит ли ему ехать к казакам. Ведь он не протестовал, когда узнал, что казацким старшинам запретили участвовать в этом празднике.

Однако улыбка Богдана Хмельницкого успокоила его. Очевидно, ему известно об этом запрете польного гетмана. И когда Хмельницкий сказал, что не мешало бы наказному гетману на Приднепровской Украине побывать у казаков, тот сразу же решил ехать к ним. Привели коней, и Станислав Потоцкий тут же ловко вскочил в седло. Хмельницкому тоже подали скакуна. При выезде из крепости их нагнал Станислав Хмелевский.

Он так мчался на своем коне, словно гнался за турками. Еще издали окликнул Хмельницкого и радостно приветствовал его. И совсем холодно поздоровался с Потоцким, таким же, как и он, шляхтичем, другом детства, которого в имении Николая Потоцкого в присутствии Богдана встречал куда теплее. И Богдан подумал: где же это единство шляхтичей, которым они так кичатся в Речи Посполитой? Его нет и между этими двумя шляхтичами, бывшими друзьями детства.

4

На юге страны, в воспетых низовьях Днепра, еще не чувствовалось наступления осени. Роса высыхала уже к завтраку, а листья только начинали желтеть, но не увядала расцветшая за лето жизнь! В лесу перекликались птицы, дозревали поздние ягоды ежевики.

Подвижные казачьи дозоры охраняли дороги, которые вели в расположение их полка. Трех полковников, ехавших в сопровождении большого вооруженного отряда, дозорные заметили, еще когда они только появились на участке вырубленного королевскими хищниками леса. Конники Черниговского полка выехали из лесу навстречу гайдукам Потоцкого, гусарам Хмелевского и Богдану Хмельницкому с его джурами. Словно во вражеский стан ехали полковники! Лесная чаща усиливала неприкрытую настороженность предстоящей встречи.

— Теперь панам старшинам, наверно, пешком придется идти к нашему полковнику. В такой чаще на коне не проедешь, — чего доброго, еще без глаза останешься. Наши запорожцы поэтому и не заходят в лес. Если мы понадобимся, позовут, говорят они. Да это не так уж и далеко: вон за лесом начинаются и крутые берега Днепра… — говорил словоохотливый черниговский казак.

Полковники безоговорочно согласились с предложением казака, хотя усматривали в этом излишнюю предосторожность черниговского полковника. Правда, идти было недалеко, но петляющие в лесной чаще тропинки удлиняли этот путь.

Они вышли на широкую поляну, которую пересекал овраг, образованный вешними водами. Овраг извивался поперек поляны, круто спускаясь к Днепру. Отдаленный гул порогов волнами перекатывался по оврагу, — казалось, что содрогается земля.

— Так тут, очевидно, и пороги совсем рядом? — спросил Потоцкий на украинском языке. Он оглядывался по сторонам, словно пугаясь гула порогов.

Казаки даже улыбнулись, когда наказной польских войск спросил их на чистом украинском языке. То ли в этом сказывалось влияние коронного гетмана Конецпольского, то ли грозный шум порогов не совсем дружелюбно встретил панов с Вислы?..

— Я бы не сказал, пан наказной, что они рядом. Но это же днепровские пороги! Голоса батюшке Днепру не занимать, его слышно далеко… — объяснил пожилой старшина.

На поляне вплотную друг к другу стояло несколько больших куреней, покрытых ветками и осокой. В одном из куреней услышали голос старшины дозора. Из самого большого куреня вышло несколько старшин казачьего полка. Особенно внимательно присматривался к ним Богдан. Уж слишком сухо встречали они коронных полковников и непочтительно вели себя даже по отношению к нему.

Поэтому Хмельницкий так обрадовался, заметив в толпе среди казацких старшин Золотаренко. Почувствовал, как у пего дух захватило. Он не был ему ни братом, ни родственником, но в его имени заключалась какая-то неведомая сила, романтика воспоминаний. Только имя и… юная девушка на хуторе у Днепра, буйные дни молодости!..

Вместе с полковником Золотаренко из куреня вышел молодой приземистый Иван Серко. Он с кем-то громко спорил, то и дело оборачиваясь назад. Полковник Золотаренко прикрикнул на них:

— Довольно, хлопцы! Ведите себя пристойно, видите — наказной гетман пожаловал к нам в полк… Да и не один, мать родная…

— Вижу, кажется, и Хмельницкий с ними. Смотри, ей-богу, он!.. — не унимался Серко.

Богдан тоже не сдержал себя и, нарушив торжественность встречи, бросился к казакам. Он допускал, что для несения охранной службы сюда могли прибыть черниговские казаки, но только не полковника Золотаренко.

— Эй, братья казаки! Низкий поклон вам! — воскликнул Богдан, спеша им навстречу. В эту минуту он пожалел, что приехал к ним в обществе коронных полковников! Они теперь, казалось, мешали ему, как узнику кандалы!..

Золотаренко, спеша встретить королевских полковников, быстро отошел от Богдана, бросив ему на ходу:

— Непременно побывай у запорожцев! Но только один, слышишь, — один, без них!..

— Что тут случилось? — поинтересовался Богдан.

— Все в порядке, понял?.. — уже издали ответил полковник Золотаренко, учтиво кланяясь наказному гетману и Хмелевскому.

— Как жаль, пан наказной гетман, что нас заранее не предупредили о вашем прибытии! Мы приготовили бы настоящую гетманскую уху! Сейчас как раз лещи косяками ходят в заливах. Ах ты, матерь божья, не знали… — печалился Золотаренко, словно в самом деле сожалел, что не мог достойно встретить гостей.

— Нас трогает ваше внимание, уважаемый пан полковник. Мы только поддержали компанию пану Хмельницкому. А его, как видите, манит и Кодак и казаки! Полковник тоскует по своим боевым друзьям!

— Слышу, вы, пан наказной, меня вспоминаете? — спросил Богдан, оглянувшись.

— Да ничего серьезного, уважаемый пан Богдан. Мы объясняем старшинам, почему так неожиданно нагрянули к ним.

Золотаренко суетился, словно посаженый отец на свадьбе. Отдавал какие-то срочные приказания своим джурам, старшин разослал в разные стороны лесной чащи, словно по карманам распихал. Полковников Потоцкого и Хмелевского окружил таким вниманием, что они действительно забыли о Богдане Хмельницком.

— Иван! Сотника Серко ко мне, — распорядился Золотаренко.

— Меня? — удивленно оглянулся Серко.

— Тебя же, тебя. Спустись с полковником Хмельницким к Днепру, пошли казаков рыбы достать у запорожцев! Да сами не задерживайтесь… А может быть, пану Хмельницкому неинтересно встречаться с запорожцами? Они скучают немного, готовятся вместе с донскими казаками отвоевывать у турок Азов для московского царя. А нашего брата казачьих полковников ругают при всяком удобном случае… Хочешь, оставайся здесь с нами. Я просто думал, что у полковника там есть старые друзья. Иван Богун теперь сотником у запорожцев. Филонко тоже… А мы в это время немного поговорим с паном наказным гетманом. Как кстати, что вы приехали к нам. Ведь нас туда не приглашают… Пригнали сюда, как на пожар. Пан Кисель настоял, чтобы именно наш полк начал нести охрану крепости. А что это за охрана: коль нас прислали охранять крепость, так почему угнали за тридевять земель от нее, в этот совиный лес? Да разве и убережешь ее, если она не способна сама устеречь приднепровские дороги к нашему краю…

Богдан понимал Золотаренко с полуслова. Тот не отходил от наказного, стараясь занять его чем-нибудь и задержать. О том, что Потоцкие не уважают запорожцев, знал каждый казак и посполитый. Но, кроме того, они относились с подозрением и не только к запорожцам… Намеки друзей заставили Богдана задуматься. В этих приднепровских степях и лесах он почувствовал силу и свободу.

Иван Серко позавидовал своему старшему товарищу. Он галопом скакал за Хмельницким и догнал его только возле Днепра. Дернул его за жупан.

— Правильно поступил, что решил повидаться с казаками. А то их там грызут всякие сомнения, одолевает неверие, — шепотом произнес Серко, словно их мог здесь кто-нибудь подслушать.

Богдан оглянулся, понимая, что Серко хочет поговорить с ним именно о совете Золотаренко «непременно побывать у запорожцев».

— Кого же из запорожцев мне нужно повидать, Иван? На что это вы все так предусмотрительно намекаете? Знаю, что вместе с Богуном ушел на Сечь и его побратим Джеджалий. Хотели перетянуть и Мартынка от лубенцев. Недавно он заезжал к матери и рассказывал об этом… А казаки», вижу, чертом глядят на меня. Или, может, какую-нибудь сплетню распространяют обо мне коронные, а?

— Оттого, что много знаешь, пан полковник, и голове тяжело. Но не все! А неужели тебе, уважаемому коронным гетманом казацкому полковнику, неинтересно встретиться с запорожцами? Спрашиваешь — кого, чего?.. Может, там найдешь и свою судьбу, казаче. Думаешь сегодня и вернуться в Кодак или заночуешь у запорожцев? Думаю, что не помешало бы. Кажется, и Назрулла туда должен приехать. Донские казаки что-то затевают с Азовом и запорожцев подговаривают…

Ехали они по хоженым тропам вдоль берега. Справа поднимался крутой берег, изрешеченный дырами — гнездами ласточек — и увитый ржавыми корнями, свисавшими книзу, словно нечесаные волосы. А слева, шумя и пенясь, нес свои воды Днепр, образуя водовороты у крутых берегов.

Вдруг за непредвиденным поворотом крутого берега сразу светлее стало… Перед ними нес свои воды, устремясь к Днепру, полноводный в эту пору еще один его приток. В устье его Богдан увидел несколько десятков казачьих челнов и даже покачивающийся на воде огромный плот, привязанный длинным канатом к столбу. Некоторые из казаков что-то делали возле челнов, другие сидели на берегу, а несколько человек голыми в холодной воде тащили рыбацкую сеть.

Кое-кто из запорожцев сразу узнал Богдана. Но встречали его не так приветливо, как черниговские казаки. Большинство из них подчеркнуто называли его «паном полковником», поздравляя с приездом на Сечь. О том, что коронный гетман только его пригласил на торжественное открытие Кодацкой крепости, запорожцы уже знали.

— Не Богдан ли это, братцы? Словно на званый обед в престольный праздник пожаловал к нам! — неожиданно выкрикнул один из запорожцев. — Ну-ка, давай поцелуемся, черт возьми! Вот хорошо сделал! Да погоди, я сейчас… — И Иван Богун мимоходом окинул взором людей, окруживших Богдана. Он, так же как и Серко, что-то недоговаривал. Посмотрел и тут же скрылся в прибрежных оврагах. Словно намекнул Богдану о чем-то приятном для обоих.

«Дурачится молодежь!» — подумал Богдан, залюбовавшись атлетической фигурой Богуна, его оголенной мускулистой спиной, пышущей здоровьем.

— Неужели они в самом деле рады мне? — спросил он у Серко. — Это скрасит мое пребывание на празднике коронного гетмана. Встреча с друзьями — вот настоящий праздник для меня!

— Да, это верно. До каких пор и нам унывать? Поможет ли эта крепость коронному гетману и польской шляхте взнуздать нашего брата казака? А вот и они… — умолк вдруг Серко на полуслове.

В этот момент из-за скалы навстречу Богдану и Серко вышла группа запорожцев. Некоторые из них были в жупанах, а большинство в рубахах, выпущенных поверх штанов. Многие были и вовсе без рубах, в одних широких шароварах, на турецкий манер на гашнике. Осенняя прохлада не страшила их. Загорелые, с бритыми головами и свисающими оселедцами.

Богдан не прислушивался к тому, о чем они говорили. Но когда он увидел среди них издали казавшегося еще более загорелым Богуна, не удержался и пошел им навстречу.

— Вот чудаки!.. Осень на дворе, а они в одних шароварах!..

— Как видишь, не один Богун щадит материнскую рубаху. Солнце пока что одевает и обогревает казаков!.. На Джеджалии вон тоже такая рубаха. Разве не одна мать нам ткала рубахи?.. Зачем мне отставать от него? — весело засмеялся Богун.

— Они и здесь неразлучны, как родные братья! — вставил Серко.

— Так они и есть братья. Мать Богуна снаряжала в дорогу Филона, как родного… О, это он, уже такой усатый… — вдруг запнулся Богдан.

— А кто же еще? Именно он и просил позвать тебя, когда услышал, что ты тут…

Вместе с казаками шел и Максим Кривонос. Он, как и все, был без шапки, но в легком подольском жупане, наброшенном на голое тело. Полы его жупана распахнулись, оголилась могучая грудь, заросшая густыми с проседью волосами. Ростом он казался ниже Богуна, но был дороднее его и могуществен, как дуб. Кривонос и сопровождавшие его казаки были вооружены саблями, а у некоторых за поясами торчали пистоли.

Максим, еще издали заметив Богдана, приосанился и поднял вверх свою большую правую руку, дружески приветствуя его; левая же рука у него, как у окружавших его казаков, лежала на рукоятке сабли. На красном нанковом поясе не только висела большая драгунская сабля, торчали под ним два набитых пулями пистоля. А между ними висели табакерка и пороховница, на драгоценных цепочках искусной работы амстердамских мастеров — подарок Рембрандта!

Кривонос спешил навстречу Богдану, но не произнес ни слова. Условия конспирации приучили казака быть осторожным. Польный гетман Николай Потоцкий уже отдал приказ о поимке Максима Кривоноса.

Богдан с тревогой подумал об этом. Не узнают ли польские шляхтичи в Кодаке о приезде Максима Кривоноса на Сечь? Ведь о пребывании его здесь и в полку Золотаренко знают некоторые старшины. Богдану теперь стали понятны намеки Золотаренко и смешные, наивные хитрости Ивана Серко. Из солидарности с запорожцами Богдан тоже настороженно придержал рукой и свою саблю, висевшую на украшенном серебром отцовском поясе…

5

Над крутым лесистым берегом шумного Днепра, объединенные общими целями, казаки собрались, чтобы после дружеской короткой встречи попрощаться с Богданом Хмельницким. Кто-то из казаков сообщил, что Золотаренко уже сварил уху из свежей рыбы. Богдан подумал, что Станислав Потоцкий может обратить внимание на его долгое отсутствие и пошлет за ним гонца, чтобы засветло приехать на кодацкое торжество.

Кривонос многозначительно кивком указал на молодого, такого же, как и сам, широкоплечего запорожца. Не по летам серьезный казак молча сел рядом с Кривоносом, свесив ноги с кручи. Обвалившаяся земля посыпалась вниз, а он даже не шелохнулся. Только посмотрел под ноги и слегка улыбнулся пристально смотревшему на него Богдану.

— Не свалюсь, — заверил он Богдана. Именно к нему он внимательно присматривался и прислушивался.

— Ну как, ты сразу узнал отца? — спросил Богдан.

— Трудно было узнать его. Мать говорила — горбоносый, сильный. Я ведь впервые вижу его, — смущенно ответил сын Кривоноса.

— Лучше я тебе расскажу, — вмешался в их разговор Максим. — Разыскали его казаки на острове среди тысяч таких же горячих, как и он. Отец, говорят ему, приехал, тебя ищет. А он, нисколько не задумавшись, спрашивает: «Максим Кривонос?..» Получается, думаю себе, таки мой сын, матери его лучше знать… Ну, а теперь за эти три дня привыкли друг к другу. Чувствую — моя кровь, да и духом моим дышит.

— Так, может быть, хочет и называться Кривоносом?

— Конечно, так надо бы. Но стоит ли? Кривонос банитованный, за его голову Потоцкий обещает уплатить королевские злотые!.. Вот я и советую Николаю никому не говорить, чей он сын. Не время еще!..

— Так ты уже совсем осел на Сечи или как? — тихо спросил Богдан.

— Да что ты, друг, не могу осесть на глазах у своих палачей!.. Видишь, снова восстановили Кодацкую крепость, хотят уничтожить казачество. Нет… — резко оборвал разговор Кривонос.

Вдруг из лесу донесся конский топот и голоса казаков. Запорожцы вскочили на ноги, схватились за сабли, плотным кольцом окружив Кривоноса. Поднялся и Богдан, а за ним и Кривонос. Николай Подгорский почтительно поддержал отца под руку, помог ему подняться.

— Ну… вот тебе, Богдан, и мой ответ, — промолвил Кривонос. — Проклятые королевские псы все-таки пронюхали. Ты, Николай, оставайся с казаками, будь здоров. Прощай и ты, брат. Спасибо за дружескую встречу… Хлопцы! Это по мою душу прискакали шляхтичи. Остановите их здесь если не словом, так по нашему казацкому обычаю. Развлекайте их, занимайте разговорами, а обо мне не беспокойтесь! Дмитро, Кузьма, Данило, прыгайте с кручи первыми! Я следом за вами…

Кривонос еще раз обнял Богдана, сжав его как клещами. Прощаясь, шептал ему на ухо:

— Что сказать шляхте, сам знаешь. Можешь не скрывать, что виделся со мной. Имей в виду сам, да и людям, кому следует, передай: «Кривонос на Подолье собирает свое войско. Это будет последняя его схватка с шляхтой!» Или верну свободу нашему народу, или погибну в борьбе за нее. Но теперь им уже не удастся казнить Кривоноса!..

По-отцовски похлопал сына по плечу и прыгнул с крутого берега Днепра следом за своими отчаянными друзьями. Несколько запорожцев последовали за ними по приказанию молодого Джеджалия. Последним соскочил с кручи и сам Филон Джеджалий, на прощанье махнув рукой. Искренность друзей растрогала Богдана.

Стремительная скачка конницы, звон оружия и крики эхом разносились по лесу. Так ездят в лесу только гусары!

— Э-э-эй! — крикнул Богдан так громко, что эхо прокатилось над рекой. — А мы, друзья, давайте сядем, как сидели, и я вам расскажу что-нибудь. Мы должны задержать тут гусар. Говорить с ними буду я, мне не впервые…

Гусары не заставили себя долго ждать. Они окружили запорожцев. Вместе с гусарами прискакал и Станислав Потоцкий. Они налетели, словно бешеные, и запорожцы, окружавшие Богдана, едва успели вскочить на ноги. Потоцкий, соскочив с коня, стал осматривать лесные заросли.

— Прошу прощения, пан Богдан. Но кроме дружеских чувств у меня есть еще и обязанности наказного! — сдерживая волнение, сказал он.

Богдан только теперь не спеша и тяжело поднялся на ноги, словно они онемели у него от долгого сидения за беседой.

— Неужели за мной, уважаемый пан Станислав? Что-нибудь случилось или, может быть, Кривоноса ищет пан наказной? — спокойно, дружеским тоном, спросил Хмельницкий.

— Да, пан полковник, ищем Кривоноса. Только что к коронному гетману на Кодак прискакал гонец от пана польного гетмана с Подолья. Наши доброжелатели донесли пану Николаю, что этот разбойник сейчас находится у запорожцев. А они тут на своих чайках! Своего сына разыскивает этот банитованный…

— Если только на свидание со своим сыном приехал сюда отец, так это уважительная и благородная причина, уважаемый пан Станислав! Мне вот казаки тоже сказали, что он был здесь, искал своего Кривоносенка…

— Кривоносенка? — переспросил Потоцкий. — Говорят, что у сына Кривоноса другая фамилия.

— Вполне естественно. Ведь Кривонос не был женат. Если какая-нибудь несчастная женщина и родила от него ребенка, так, наверное, не захотела назвать его именем банитованного отца.

— Так что же это вы, казаки, прячете преступника? — обратился наказной Потоцкий к запорожцам, не ответив ничего Богдану.

— Не следовало бы таким тоном пану наказному разговаривать с запорожцами, которые несут службу на границе с турками. По-вашему, Кривонос банитованный, преступник, а для нас он брат и отец! Да мы почти все банитованные по воле недальновидных сенаторов… — смело произнес один из казаков.

— Так и ты?..

— И я! — ответил запорожец, положив руку на пистоль, торчавший за поясом.

— Мы все тут банитованные!..

Бряцнули выхваченные из ножен гусарские сабли. Запорожцы расступились, тоже хватаясь за оружие.

— Запорожцы! — властно крикнул Богдан. — Пан наказной несет тут государственную службу. Он приехал сюда и, естественно, должен был спросить, прервав нашу дружескую беседу. А я благодарю вас… Если еще раз приедет к вам наш побратим Максим Кривонос, посоветуйте ему, чтобы он не рисковал жизнью. Хотел бы и я встретиться с ним и посоветовать, как другу. Да ему тоже ума не занимать, — кажется, снова собирался податься в Европу… Ну что же, пан Станислав, Кривоноса, говорят, уже нет на Сечи, запорожцы не станут мне врать. Да и тяжело уследить за таким, искренне вам говорю. За двадцать лет всю Европу исколесил вдоль и поперек, с самим Рембрандтом подружился. А у нас он обреченный… В нем заговорило благородное отцовское чувство, он разыскивает родственников, у которых хочет найти пристанище. А такой человек помог бы и татар навсегда изгнать из наших земель! Думаю, что придет время, когда будут за это благодарить его.

— И Корона?..

— Мне понятна ирония пана Станислава. Да, и Корона еще не сложила оружия, пока платит позорную дань турецкому султану. Для того чтобы избавиться от нее, и такие «банитованные» тоже будут нужны для Речи Посполитой!.. А возвращаться нам, пан Станислав, действительно пора. Пан коронный гетман, очевидно, уже заметил наше отсутствие. Замешкались мы…

6

В связи с торжественным открытием Кодацкой крепости король нарочным прислал коронному гетману поздравительное послание. Завершение восстановления южного форпоста Речи Посполитой на Днепре в кругах шляхты считалось очень важным событием, имеющим большое значение для усмирения казацкой вольницы. Разбитые в боях, устрашенные сожжением на колах их побратимов накануне триумфальной поездки Потоцкого по Левобережью, казаки притихли, совершая тайком панихиды по погибшим во время жестокой кровавой «пацификации».

Королевское послание представляло собой скорее заклятие отцов иезуитского ордена, чем поздравление. Выдержанное в тоне наставлений духовного генерала, оно предвещало величайшую трагедию для украинского народа. Кровь, бесправие, унижение на собственной земле, в своем убогом доме!..

Конецпольский сообщил гостям о получении этого послания, но не разрешил читать его. Он не хотел портить настроение своим гостям, сидевшим за широкими столами в тени раскидистых столетних дубов на живописном берегу Днепра. Возвышавшаяся над валами, окруженная со всех сторон водой крепость, казалось, напирала всей громадой скалистых глыб на эти гостеприимные столы.

Конецпольскому хотелось, чтобы гости восторгались не евангелическим посланием короля, а созданной им могучей крепостью на Днепре!

— Мы получили еще и мо-о-наршее поздравление от его величества короля Влад-дислава. Устами отцов апостольской церкви пан король предрекает, чтоб эта крепость навечно осталась твердыней нашего королевства! Пусть же крепнет военное могущество знатной шляхты и нерушимо стоит этот форпо-ост, оберегающий нашу безо-опасность на далеких рубежах страны, у берегов неспокойного Днепра! Та-ак поднимем же первый бо-окал за здоровье его величества короля Речи Посполитой пана Владислава!

— Виват! Виват первому шляхтичу Владиславу!

— Да здравствует король Речи Посполитой!

— Ур-а-а-а!

Гости, стоя за столами в тени вековых дубов, пили за здоровье и долголетие короля. Сквозь густые кроны деревьев пробивались лучи солнца, играя на гранях хрустальной посуды на столах. Щедро приправленный лестью гостей, этот обед приобретал оттенок какой-то мистической торжественности. А первый тост, провозглашенный хозяином в честь короля, превращался в символический ритуал шляхты.

Адам Кисель воспользовался удобным моментом, чтобы первым засвидетельствовать свои верноподданнические чувства, и бросил хрустальный бокал на землю, разбив его вдребезги. Осколки зазвенели, словно взывали о помощи!.. Казалось, что этим звоном хотели заглушить гул могучих днепровских порогов. Богдан даже поежился от такого проявления верноподданнических чувств, выражаемых звоном безжалостно разбитого дорогого бокала. Подавляя раздражение, он тоже поднял руку с пустым бокалом. Будто нарочито выждал, пока все успокоятся, а затем с такой силой бросил хрустальный бокал в сплетение корней дуба, что казалось, искры посыпались, когда он разбился на мелкие части.

— Виват, у-ура-а-а! — закричал он во весь голос.

Сенаторы были шокированы поведением полковника из простого казацкого рода. Вишневецкий переглянулся с Любомирским, старались разгадать его поступок сенаторы Збаражский и Казановский, которые прежде всего заботились об укреплении безопасности Кодацкой крепости, окруженной казаками — настоящими хозяевами приднепровской земли!

И трудно было понять, почему Конецпольский улыбнулся, когда Хмельницкий, разбив бокал, посмотрел на него. Богдан в ответ почтительно поклонился ему и тоже вежливо улыбнулся.

А слуги уже подали другие бокалы — розовые, золотистые, зеленые и кроваво-красные, которые еще больше украсили стол, освещенные пробивающимися сквозь ветви лучами заходящего солнца. Богдану поставили красный бокал, отчего у него тревожно забилось и без того возбужденное сердце.

«Красный кубок — к ссоре…» — вдруг вспомнил Богдан слова Мелашки.

И он обвел взором столы, ища глазами, кому из гостей поставили такой же ярко-красный бокал, как и ему. Коронный гетман держал светлый, с золотым ободком хрустальный бокал. Станиславу Потоцкому достался зеленый с росинками. А Вишневецкий вертел в руках такой же, как и у Богдана, ярко-красный бокал. Лучи солнца переливались на гранях хрусталя, что, очевидно, забавляло лубенского магната. Маршалок обеда будто сознательно разделил гостей, поставив одним розовые, другим зеленые и небольшой группе ярко-красные, точно кровь, бокалы.

Вот Адам Кисель — с ним пересекаются пути Богдана. Но литовский канцлер Сапега, к которому Богдан не питал неприязни, тоже держал в руке красный бокал.

7

Какой же бокал подали полковнику личной гвардии гусар коронного гетмана Станиславу Хмелевскому?

Богдан улыбнулся, подумав о недоброй примете. В это время слуга налил ему венгерского вина. Словно кровью угостил! Хмельницкий поискал глазами свободный бокал другого цвета. Неужели слуги намеренно подали кроваво-красные бокалы только ему, Вишневецкому и Киселю?

«Не буду пить из красного бокала!»

В это время к Хмельницкому подошел сидевший на противоположном конце стола Станислав Хмелевский. Богдан оторопел: у Хмелевского в руке горел такой же кроваво-красный бокал.

— Не ужасайся, мой милый друг! — успокоил его Хмелевский. — Как говаривала незабываемая пани Мелашка, пить из красного бокала — значит пролить кровь друга. Но древняя польская пословица гласит совсем другое — кровное родство. А один старый венгерский крестьянин говорил воинам, сражавшимся за Дунаем: Христос в Канне Галилейской наливал воду в красные стаканы, и молящимся казалось, что они пьют настоящее вино, испытывая торжественно-праздничную благодать! Выпьем же и мы, Богдан, из красных бокалов это венгерское вино, а не воду за нашу крепкую дружбу!..

Богдан обрадовался словам друга. Он только сейчас подумал, что зря поддается всяким предрассудкам. Вдруг их бокалы поймали пробившиеся сквозь дубовые листья лучи заходящего солнца. Вино в бокалах заискрилось, наполняя радостью сердца друзей. Им казалось, что кровью скрепили они свою Юношескую дружбу, начавшуюся еще во Львовской коллегии!

— Да, за нашу крепкую дружбу! — произнес Богдан, подумав, как кстати подошел к нему друг незабываемых юношеских лет! Тотчас улетели куда-то тревожные мысли, сверлившие пьянеющий мозг.

Слуги следили за тем, чтобы бокалы не стояли пустыми.

— Пустой бокал не вдохновляет, а огорчает гостей, — напоминал коронный гетман маршалку обеда.

И бокалы друзей не стояли пустыми, слуги тут же наполняли их, старательно выполняя приказ гетмана. А за столами шумели подвыпившие гости.

— Давай-ка чокнемся с хозяином! — предложил охмелевший Хмелевский. — Коронный гетман всегда был высокого мнения о тебе. Иногда ставил тебя в пример своему сыну.

— Это уже нехорошо поступает пан коронный гетман! Так дразнят пса, лаская другого. Но простим ему этот непедагогичный поступок, настраивающий против меня Александра. А ведь верно, пошли, Стась! Ты первым провозгласишь наш тост.

Двое друзей с красными бокалами в протянутых руках подошли к коронному гетману. Искрилось вино, капая на пол прозрачными каплями, как чистые слезы счастливой новобрачной. Некоторые гости поняли намерение немного подвыпивших полковников. Постепенно стали утихать пьяные голоса.

— Виват вельможному пану гетману! — вдруг выкрикнул Адам Кисель, заискивая перед Конецпольским.

Коронный гетман тоже разгадал замысел полковников и довольно улыбнулся. Это льстило ему. Он поднял прозрачно-золотистый хрустальный бокал и немного отошел от кресла. Как завороженный глядел на подходивших к нему двух статных полковников.

— Когда мы были на Дунае, воинственные чехи говорили нам: «Наздар!»[9] Сердечно поздравляем ясновельможного пана Станислава, нашего уважаемого коронного гетмана, — начал Хмелевский, подыскивая слова.

— Прославленному хозяину, государственному кормчему политики Речи Посполитой мы, слуги и друзья, желаем еще больших успехов в этом нелегком труде! — с подъемом завершил Богдан приветственный тост.

Под гром аплодисментов полковники низко поклонились гетману, как молодые из-под венца, поднимая над головой бокалы. Когда гетман подошел к ним со своим золотистым бокалом, полковники с двух сторон одновременно ударили о него своим. Гости замерли. Рука гетмана дрогнула от переполнявших его чувств. А Богдан застыл, как перед решающим прыжком. Казалось, что гетман вот-вот упадет от волнения. Настороженность полковника была замечена хозяином, довольным вниманием уважаемого гостя.

И одновременно три руки бесстрашных воинов поднесли бокалы к губам.

Казалось, что до сих пор трехголосый звон хрустальных бокалов звучал в воздухе. Его поддержал и заглушил звон бокалов многочисленных гостей.

Этот обед оказался более привлекательным и торжественным, чем осмотр громоздкой крепости, стоявшей на земляной насыпи и срубе из бревен столетних дубов. Только жерла пушек, установленных на высоких башнях, могли в самом деле внушить страх своей ужасающей огневой мощью…

Когда гетман поднял руку, призывая к спокойствию, гости утихомирились, наступила тишина. Коронный кормчий у руля политики Речи Посполитой желает говорить!

— Пшепрашем бардзо, уважаемые панове! Этот тост наших полковников растрогал не то-олько меня. Надеюсь, что панове шляхтичи разде-ля-яют на-аше мнение о целесообразности постройки это-ой крепости — оплота шляхетской и королевской власти на д-далекой границе нашего государства!

— Виват! — закричали подогретые выпитым вином шляхтичи.

— Пан полковник Хмельницкий, — продолжал Конецпольский, поднятием руки призывая гостей к вниманию, — кажется, не в восторге от крепостей. Об одной из них он был невысокого мнения. Хотелось бы услышать, что скажет п-пан Хмельницкий о творении искусных французских строителей, выполнивших волю нашей шляхты. Фортификационные сооружения на нашей южной границе должны убедить в нашей силе н-не только в-внешних врагов, но и непокорную чернь! — Коронный гетман указал рукой, в которой держал бокал с вином, на высокие валы крепости, где с каждого угла башен, укрепленных бревнами и камнем, торчали, поблескивая медью, жерла пушек.

Богдан не ожидал, что ему придется подвергнуться еще и такому испытанию. До этого момента у него было приподнятое настроение, возбужденное лучшими винами хозяина. Ему не хотелось портить его, и в то же время он не мог кривить душой…

А Конецпольский властной рукой все еще показывал на созданную им военную крепость. Один из первых шляхтичей Речи Посполитой кичился не уважением к трудолюбивому польскому народу, который нес на себе бремя бесконечных военных поборов и мобилизаций. Он, как и польские шляхтичи, пользуется славой, завоеванной ценой героизма и крови безымянной толпы, имя которой — хлопы…

Гетман ждал. Богдан по его взгляду понял, какого серьезного ответа ждал от него властелин и какое значение он придавал ему. Тут не отделаешься какими-нибудь словесными выкрутасами, не соврешь и своей совести, подсластив слова льстивой улыбкой…

Что мог сказать испытанный изменчивой судьбой воин, теперь уже полковник казачьего войска? Известная истина гласит: руками построено — руками и разрушается!

В таком духе, и только в таком должен ответить воин, который заботится о своей чести и об уважении народа…

— Крепости строятся руками людей, уважаемый пан гетман. Карфаген не единственный пример, подтверждающий эту истину…

Бокал в руке гетмана дрогнул, из него выплеснулось вино. В словах Хмельницкого Конецпольскому послышались угрожающие возгласы: «Распни, распни!..» Но гетман гордо поднял голову, подошел к креслу. Затем остановился, посмотрел на гостей, на Богдана Хмельницкого. Казалось, вот сейчас он произнесет: «Распни!» — и уймет чрезмерное возбуждение. Но во взгляде гетмана отразились горечь и боль. Он тоже человек!..

Гетман отшвырнул от себя бокал, словно хотел избавиться от тягостного проклятия, но ловкая рука Богдана подхватила его и поставила на стол.

Конецпольский тут же взял бокал. Казалось, что он получил еще один, и теперь неотразимый, удар от такого ловкого, благородного рыцаря.

— Gracia est[10]. Пан Богдан чу-увствительно ранил своего соперника. Но н-не унизил человеческого достоинства и чести воина! А эт-то ценнее золота! Только Карфаген, как известно, разрушили враги, а тут, на Днепре…

— Кичиться цепями, ваша милость, никогда не считалось благородным! Здесь нет аналогии. Не крепости ad walorem[11] должен был бы строить брат против брата, то есть польский парод против украинского…

Солнце, стоявшее над горизонтом, будто ждало этой последней сцены за столами. Засуетились слуги, зажигавшие свечи в разукрашенных фонариках, заранее развешанных на деревьях, как праздничные украшения.

— Считаю, что финита ля комедия[12], мой друг, — тихо промолвил Хмелевский, выводя Богдана из задумчивости.

…Когда стемнело, двое старых друзей выбрались из крепости и поехали продолжать праздник в лес, к Золотаренко. Разумеется, этого не следовало бы делать. Хмелевскому это только вредило. Но об этом они подумали уже на лесной поляне, когда дежурный казак привел их к куреню полковника.

8

И снова Богдан оказался на островах за порогами, среди густого лозняка, высоких столетних осокорей и верб. Он опять вспомнил, как приятный сон, о своем пребывании здесь в годы юности. И как горько, что уже нет в этом запорожском курене ни старика Нечая, ни… пусть даже и Сагайдачного, и Назруллы. Словно сон всплыло в памяти и исчезло, оставив лишь горький осадок да душевную боль.

Теперь уже нет здесь былой безудержной казацкой вольницы. Но все-таки есть казаки! Такие же голые и бедные, нуждающиеся, как и те, что живут на хуторах. Только в хлопотах о хлебе насущном здесь все еще живет прежний казацкий дух! Непреодолимый дух свободных воинов!..

Приближаясь к островам, Богдан, оторвавшись от нахлынувших воспоминаний, еще раз оглянулся, чтобы убедиться, не едет ли за ним горячая голова Стась Хмелевский. Переглянулся с Карпом Полторалиха, своим — побратимом и верным джурой. Богдан вместе с ним уговаривал Хмелевского возвратиться в крепость. Ведь он поехал к запорожцам, не получив разрешения у щепетильного в таких делах своего старшего — коронного гетмана! Они с трудом убедили его хотя бы к утру вернуться к своим гусарам и объяснить, что для безопасности должен был сопровождать своего друга в Черниговский казачий полк. Ведь здесь не так уж много друзей у уважаемого коронным гетманом полковника Хмельницкого…

На острове, словно в пчелином улье, шумела казацкая ватага.

Запорожцы узнали Ивана Золотаренко и молодого Серко, которые приехали вместе с Богданом Хмельницким. Они много слышали о бесстрашном сотнике, храбро сражавшемся у Кумейковских озер. Может, и не все, что говорили о нем, было в действительности, но верили всему, ведь не зря простого казака назначили помощником черниговского полковника. Второго стройного старшину, в малиновом кунтуше, с пистолем за поясом и с дорогой дамасской саблей на боку, узнали не сразу.

Хмельницкий теперь был известен не только как бежавший из турецкого плена воин, но и как полковник, удостоенный чести самого короля. За что-то же уважают его король и коронный гетман…

Уважают или… приручают, как дворового пса, чтобы прибрать к своим рукам и натравить на своих же братьев казаков. Поэтому запорожцы не искали встреч с Хмельницким, не вступали с ним в разговоры. У запорожцев было достаточно своих забот!

— Принимай, пан кошевой, нас с полковником Хмельницким, который по воле пана Потоцкого служит на сотне в Чигиринском полку. Рады ли нашему приезду, не спрашиваем, так как видим, чем вы сейчас заняты, — сказал хорошо известный на Сечи Иван Золотаренко.

— Запорожцы всегда рады гостям, и тем более друзьям, — сказал кошевой, отрываясь от своих дел. — У нас сейчас, братья полковники, хлопот полон рот. Посылаем подмену нашим казакам в Азов. Не первый год мы поддерживаем донских казаков!.. А еще приехали к нам в курень и дорогие гости из Москвы, от царя. Если желаете, милости просим на казачий Круг. — И, обращаясь к Богдану, продолжал: — Да, кажется, полковник, и твоя мать из казачьего рода, да и отец твой, подстароста, царство ему небесное, не чуждался наших людей. Яцко Острянин частенько вспоминал твою матушку. Жива ли еще она?

— Недавно заезжал Григорий, говорил, что еще жива, — с достоинством ответил Богдан, воспринявший намек на благожелательное отношение его семьи к казакам как упрек себе. — Очевидно, кошевому известно, что я тоже являюсь старшиной казачьего полка…

— Ну да, конечно. Знаем, старшина чигиринского реестрового казачества… Поторопимся, братья. Нас там уже ждут, — не унимался кошевой, снова уколов Богдана королевским реестром.

Когда Богдан вошел в многотысячную толпу казаков, он как-то даже оробел. На лесной поляне несколько тысяч казаков окружили возвышение для старшин, сооруженное из повозок. Тесаные доски, лежавшие на возах, были покрыты ряднами, а посередине был разостлан большой турецкий ковер для казацких старшин. Знамена, боевые клейноды запорожских полков, свидетельствовавшие о их боевых заслугах, в два ряда торчали с обеих сторон возвышения, олицетворяя бессмертную славу победоносных украинских войск.

Кошевой взял под руку Богдана, кивнул головой Золотаренко и повел их к помосту. Там уже ждали кошевого, и ему навстречу вышли несколько старшин.

Богдан почувствовал, каким огромным уважением пользовались у казаков их старшины. Уважение к кошевому как бы возвышало и его в глазах казаков. Кошевой, словно своего сына, выводил его на широкую дорогу казацкой судьбы.

— Вчера ночью мы проводили страшного для королевской шляхты мятежного казака Кривоноса, — наклонившись к уху Богдана, тихо, словно на исповеди, прошептал кошевой. — Сколько пришлось пережить человеку!.. Его сопровождают молодые казаки во главе с Джеджалием и Богуном. Они проведут его под самым носом у Потоцкого!.. А сегодня с Азова прискакал полковник, готовим подмогу донским казакам. Да еще и московский посол…

— Слух был и у нас, — заговорил посол московского царя, обращаясь к Хмельницкому. — Проведали и мы о пленнике басурманском, о тебе, Хмельницкий. Бают, и обасурманился, слышь… Да кто из нас не обасурманится спасения ради!

— Очевидно, и брата царского посла тоже не миновала злая судьба? — спросил Богдан.

— Вестимо, а то как же! Аллагу акбар, душа моя, брат полковник. Не обасурманившись, небось гнил бы там, на земле турецкой. Почитай, более десятка годков я у них промытарился.

Кошевой атаман отошел от стоявших на помосте старшин, резко поднял вверх свою булаву. Гомон и шум тысячеголосой толпы мгновенно утих, словно оборвался.

Богдану бросилась в глаза пестрота казацкой толпы, цвет и форма одежды которой были самыми разнообразными. Большинство из казаков получили боевую закалку в сражениях за Дунаем, на землях Чехии и Австрии. Об этом можно было судить по вооружению казаков. Наряду с турецкими саблями за поясами у многих торчали венские пистоли. Некоторые казаки держали в руках даже французские мушкеты, немецкие самопалы. И эти благородные воины потерпели позорное поражение в боях у Кумейковских озер! Сколько казаков после этого сражения вынуждены были уйти за пределы русской границы, за Дон, на вольные поселения, преградив турецко-татарским захватчикам путь на Русь. Так поступил и поседевший в боях, прославленный казак Яцко Острянин!..

— Братья казаки! — воскликнул кошевой, торжественно подняв булаву вверх и тут же опустив ее вниз. — Собрались мы на этот запорожский Круг, чтобы сообща решить наши неотложные дела. Мы не какое-то разгромленное войско, существующее по воле и милости нынешних победителей, а крепнущая, несокрушимая сила нашего народа, стерегущая его свободу!.. Сегодня мы выслушаем нашего казацкого атамана Юхима Беду, который прибыл из Азова. Потом выслушаем посла московского царя, товарища и брата нашего Григория Андреевича, сына Конашева. Пусть еще раз поведает казачьему Кругу о подарках, которые он привез из Москвы, от его светлости царя, на одиннадцати подводах. Об этом пускай лучше сам расскажет. Согласны ли, братья казаки, начать с приветствия посла московского царя?

— Согласны!

— Приветствуем, слава!..

Кошевой снова взмахнул булавой, и все умолкли. Даже казаки, стоявшие далеко от центра Круга, которым передавали слова кошевого, тоже утихли. Кошевой повернулся, взмахнул опущенной вниз булавой, пригласил послов выйти вперед. Конашев пригладил густую седую бороду, для приличия по обычаю пропустил свою свиту, потом решительно вышел вперед. Полы его расстегнутого шелкового кафтана развевались, как и борода. Под кафтаном за поясом и у него торчал инкрустированный серебром пистоль.

— Сразу видно, царской службы человек! — говорили стоявшие впереди казаки.

И эти слова передавались из уст в уста, славя великую Русь, близкий по вере и крови народ!..

9

— Братья казаки, днепровские воины православной матери Окрайны! — воскликнул Конашев, взмахнув бородой, как метелкой. — Царское вам слово привета и милостивые гостинцы от его величества, от братского народа русского. Да велел его величество благодарить запорожцев за службу добрую сторожевую от басурманов турецких, от крымских напастников людоловов. Разорение от них и смертная тревога людям православной державы… И велел его величество через стольника и воеводу своего Григория Пушкина, чтобы и азовское сидение прекратить, коли что…

— Как это прекратить, коли за этот Азов столько полегло донских и запорожских казаков? — выкрикнул старшина, выходя вперед.

Богдан оглянулся и увидел Юхима Беду, загорелого и поджарого, как тарань, но такого разъяренного. Он стоял, опустив вниз могучие кулаки, и испытующе смотрел на посла. На его лице застыло удивление: «Как это прекратить?» Полковник, казалось, никого не видел, кроме Конашева, ожидая ответа на свой вопрос.

— Его величеству виднее, родные мои. Да и сколько же сидеть в том проклятом Азове, братья казаки? А турецкий султан вон какую тревогу бьет, царству Московскому грозит нечестивым своим походом. Целый боевой флот морской пригнал под Азов. Изо дня в день пушки его палят по донцам и запорожцам, что в крепости этой сидят. А проку-то что! Добро бы только сидели. Да ведь что день, то голов скольких наши недосчитываются. Да пропади он пропадом, Азов этот турецкий!..

— Сколько там погибло одних только запорожцев! А вши, болезни… — добавил и кошевой.

— Братья запорожцы, казаки послали меня просить у вас помощи! Я оставил там вместо себя Данька Нечая, — снова выкрикнул Беда, но уже не так громко, как в первый раз.

Только теперь он заметил Богдана. Быстро подошел к нему.

— Как брату родному, рад тебе! Счастлив видеть тебя здоровым и бодрым…

При таком холодном отношении к Богдану запорожцев эта дружеская встреча была для него как бы дуновением свежего ветерка. Как брата, обнял он бесстрашного воина, только что прибывшего с азовского побережья, охваченного войной. Богдан стал расспрашивать его об обороне приморской крепости. Сначала он тоже не понимал, зачем сдавать туркам отвоеванную твердыню. Сколько усилий и крови стоило отвоевать ее и удерживать, а получается все во вред стране, повод для войны с Москвой. Казаки, обороняющие крепость, дразнят турок, как лютых зверей.

— Вижу, трудно вам приходится, хотя вы и в крепости, — искренне посочувствовал Беде Богдан.

А сам он никак не мог успокоиться, задетый требованиями московского посла.

— Тяжело, брат, как и на всякой войне! — ответил Беда. — Но в этом затянувшемся поединке турки, бывает, за одного казака расплачиваются тремя головами! Донцы предлагают отбить у турок их корабли… Наш отважный Данило Нечай намеревается плавать на них за казацким хлебом, словно из собственного амбара собирается брать его, буйная головушка! А то — сдавать… Слышал, велят без боя сдавать Азов голомозым. Позор, сами открываем врагу ворота в собственный дом!

А московский посол, словно и не слышал Юхима Беды, продолжал:

— Не в диковину и нам, знаем, трудновато отступать, да приходится. Ночь-матушка вызволит, братья казаки. А отойти надо. Сам Григорий Гаврилович Пушкин на Дон собрался с тем же государевым поручением к казакам…

Посол умолк, окидывая взглядом оживленную толпу казаков. И снова взмахнул бородой, поднял руку, призывая к вниманию:

— Рядите, братцы казаки, разумное ваше решение — так и доложим его величеству. Только незачем, брат Беда, канитель эту в упорстве вашем чинить. Азовское сидение не ко времени государству нашему, да и казакам тоже. Больно уж войн-то много и на русского человека. Там швед или тот же езовит, хоть и увяз он по уши в енту европейскую войну, а сидение в Азове и казакам тягость кровавая!..

Казаки зашумели, не дав Конашеву договорить. Он смутился, оглянулся и отошел в сторону.

В этот момент на его месте стал полковник Юхим Беда.

— Говорят, они рассказывают… — начал он, озираясь по сторонам. Поднял руку, призывая к порядку. — Два года мы держим крепость в своих руках, отбили у турок охоту нападать с моря на наши христианские земли. Донскими казаками в крепости сейчас командует наш же брат казак, выкрест Назрулла! Они с Данилом Нечаем задумали такой поход на турецких кораблях… А теперь же снова ретироваться, снова реки крови…

— Вишь, и в самом деле не то говорят! Вон целый полк у нас собрали, идем на смену страдающим в Азове! — раздались голоса из передних рядов.

— Давай, Беда, ударим о переда! Веди на Азов. Мы тоже пойдем на турецкие корабли!..

Сначала вскочили на ноги и зашумели казаки, окружавшие помост, потом к ним присоединились сидевшие вдали, у перелеска. Богдан вздрогнул, словно неожиданно подстегнутый конь. Какое-то мгновение он колебался, обдумывал.

— Казаки, братья, сыновья нашего могучего Днепра! К нам обращается Москва! Устами посла великого московского царя с нами советуется русский народ… К чему стремимся и мы на нашей украинской земле? Мы стремимся навести порядок, настоящий, разумный порядок для наших людей. Мы хотим строить свою жизнь так, чтобы она была защищена от нападения всевозможных захватчиков и угнетателей!.. Где же этот порядок, если мы своих самых коварных соседей — турок, словно псов, дразним своим бессмысленным сидением в Азове. Губим людей, тратим время. А люди — это самое ценное, что у нас есть! Братья мои, славные запорожские и все украинские казаки! Давайте наведем порядок на нашей земле — давайте пахать, сеять, чтобы своим собственным хлебом, а не добытым набегами на турок, кормить себя и своих детей!..

— Верно говорит полковник! — раздались голоса.

— А кто он, чей полковник? Ладно скроен и крепко сшит…

— Ладный казак, черт возьми! Такого бы нам атамана хотя бы на один поход!..

— Так он же из чигиринской сотни, дырявые головы! Наш казак, хотя и реестровый. Из неволи убежал, говорят. Во время похода на Дунай казаки покойного Ганнуси отбили его у турка…

Зашумели казаки, стараясь перекричать друг друга. Но быстро успокоились, усаживаясь на землю.

Только шумели от ветра стройные осокори и шептала лоза, усыпляя казаков, стремившихся уйти из Сечи на море.

И усыпили!

10

Богдан не сразу стал тяготиться своей жизнью. Еще зимой он почувствовал, что ему осточертели ежедневные поездки из Субботова в Чигирин. Назначение его, полковника, командиром сотни расценивал как наказание. А за что наказали — как ни ломал себе голову, не знал. Во время пребывания в Сечи это высокое звание полковника казалось чужим, словно украденным у кого-то. Выходит, что ты теперь пешка в руках польного гетмана Потоцкого, который помыкает тобой, как ему заблагорассудится. Это и привело к тому, что запорожцы так настороженно относятся к тебе… Тебя решили разобщить со своими людьми, подальше был бы от них. Полковник… командует сотней!

Пришла весна, оттаяла и дышала полной грудью земля, ожидая пахаря. Богдан приехал из полка раньше, чем обычно, передал коня конюху, но в дом не зашел. Почему так не милы ему теперь родной дом, семья? А прежняя любовь к детям, особенно к сыновьям, словно превратилась в обязанность, они стали для него как чужие. Его что-то раздражало, выводило из равновесия. Но что — сам не знал и боялся доискиваться истины.

Набухали почки на деревьях в саду, в том самом саду, где он впервые услышал рассказ матери о Наливайко. Разрослись груши, не узнать и яблонь, под которыми его ласкала мать. Отлогий косогор огорода манил в заросли на берегу реки Тясьмин.

Мама, мама!.. Умерла. Умерла одинокой, чужие люди сложили у нее на груди сморщенные, натруженные руки. Вложили ли в эти навек застывшие руки свечу?.. Даже Григорий не застал матери живой, хотя она, почувствовав, что дни ее сочтены, вызвала его из киевской бурсы. Не застал. Соседи положили ее в гроб, они и похоронили…

Ходил по вишеннику, словно искал следы ног теперь ставшей особенно дорогой матери. Нет, не найти ему ее следов!

У Богдана закружилась голова, заныло сердце. Он вдруг выхватил из ножен отцовскую, из дамасской стали, саблю, подаренную ему матерью, когда гостил у нее в Белоруссии. Взял ее за концы руками, то ли клянясь сабле, то ли любуясь украсившим ее узорчатым рисунком дамасских мастеров. Какие думы, какие воспоминания пронеслись в его голове, растравляли сердце…

К Богдану подошел Карпо и остановился перед ним, но тот его не замечал. Только когда Карпо заговорил, Богдан словно проснулся, поднял голову и посмотрел на своего побратима.

— Говорю, вертится земля, Богдан, вот еще одна новость у нас, — сказал Карпо и улыбнулся, стараясь как-то смягчить впечатление от своего неожиданного появления.

— Знаю, Карпо. Чаплинского назначили чигиринским подстаростой. Добился своего по милости Николая Потоцкого! Рано оперился! Пролезла вошь за воротник.

Карпо весело усмехнулся, подошел ближе к Богдану.

— Острянина убили свои же взбунтовавшиеся казаки…

Только теперь Богдан, как ужаленный, встрепенулся:

— И Острянина? Это на московской земле?

— Да, где-то там. Сразу после того, как он вернулся от царя с подарками для казаков и себя. Свои же казаки, переселенцы, взбунтовались на новом месте и убили. У казаков все шиворот-навыворот получается. Взбунтовались и… снова целыми группами возвращаются на Днепр. Лучше воевать за свою свободу и родную землю, чем зря топтать ее у соседей.

Пораженный новостью, Богдан обеими руками поднял саблю и изо всей силы ударил ею о колено. Но сабля из дамасской стали с пронзительным визгом пружинисто выпрямилась, острым концом поранив левую руку. Капля крови привела полковника в бешенство и он со всего размаху ударил саблей по сухому пню спиленной груши. Дамасская сталь не выдержала и разлетелась на куски.

Богдан посмотрел на окровавленную ладонь и с яростью отбросил разукрашенную рукоятку сабли в заросли.

— Краденая! Душу мне, как укор еще и за отца, терзает, — словно оправдывался Богдан, тряхнув окровавленной рукой. И снова посмотрел на Карпа, теперь уже другими, трезвыми глазами. — Острянина убили сами же казаки! Что творится в этом беспокойном и несправедливом мире! Кто же ведет этих казаков, убивших своего атамана?.. Хватит, Карпо… К черту все это! Есть у нас земля, хутор, два пруда с рыбой, пасека, сенокосы, занимаемся хозяйством. Довольно уже казаковать. Надо искать иных путей для осуществления своей мечты. Пускай Чаплинские и Пешты служат польской шляхте!

Взволнованный Хмельницкий положил руку Карпу на плечо. Чувствовалось, что в груди у него кипел гнев, но он старался сдержать себя. И пошли вдвоем, пробираясь, как в дебрях, между деревьями старого сада, на которых от весенних соков набухали почки.

На дорожке их поджидала Ганна. Вдали, насторожившись, стояла дворовая челядь. Невольно совершив такой поступок, он словно хотел покрасоваться перед ними. Хозяин!.. Оглянулся и посмотрел на Карпа, словно искал у него поддержку и оправдания своего поступка.

Взглянув на жену, окончательно убедился, что поступил правильно. Как кстати сломал саблю — этот символ своей страсти и военного положения! Ослабевшая от непосильного труда, жена в последние годы все время болеет и теперь больше не встречает его приветливой улыбкой. А как нужна ему сейчас женская улыбка!

«И ей осточертел я! Очевидно, смотрит на меня как на гуляку!..»

— Видела, Ганна, — довольно! Сломал саблю, как бы дал торжественную клятву заниматься только хозяйством. Пускай упрекают меня казаки, как когда-то упрекал покойный Сулима! Ведь все хозяйство на твоих плечах лежит…

— Что ты говоришь? — то ли не расслышав, то ли с иронией переспросила Ганна, когда-то ласковая жена, а теперь обессиленная хозяйскими хлопотами и болезнью женщина.

— Хватит, говорю, наказаковался. Ноги моей больше не будет в полку. Принимаюсь теперь за хозяйство, хозяюшка моя. Куда это, на самом деле, годится, черт возьми! Моя хозяюшка превратилась в батрачку… Детьми некогда заниматься, уму-разуму их учить. И все это ложится на слабые плечи жены, — старался он разбудить ее женские чувства. — Вот и сломал отцовскую саблю о грушевый пень. А теперь засучу рукава и… за дело.

— Да что ты, Богдан! Вон к тебе люди приехали, — кажется, из самой Варшавы. Вот и пришла сказать тебе, — произнесла она не как прислуга, а как любимая жена, пропустив мимо ушей то, что говорил заботливый муж.

11

Новое и совсем неожиданное событие развеяло недавнее настроение Богдана. Как укор совести мелькнула мысль: «Как ты смел нарушить завещанные предками обычаи…» И даже следа не осталось от неожиданно вспыхнувшего душевного пожара.

…Возле больших, сплетенных из лозы яслей, вплотную друг к другу, стояли оседланные кони. В стороне от них карета с гербом, забрызганная дорожной грязью. Дворовые люди и чужие воины, громко разговаривая, занимались лошадьми. Богдан сразу узнал оседланного золотисто-рыжего коня полковника Кричевского. Рядом с ним беспокойно топтался на месте жирноватый крымский скороход сотника Федора Вешняка. Отдельно были привязаны незнакомые, все как на подбор, гривастые гнедые лошади, на каких ездят немецкие рейтары.

Что случилось? Ведь утром в полку было спокойно…

Увидев взмыленных коней, приветливо улыбавшихся казаков и гусар, забрызганную дорожной грязью карету, Богдан воспрянул духом.

Без шапки, с пустыми ножнами на боку, поспешил в дом, словно хотел предотвратить какое-то несчастье. Хмельницкий так стремительно вбежал в комнату, что в первое мгновение находившиеся в доме застыли от неожиданности. А он присматривался к ним, особое внимание обратив на присмиревшего юношу в гусарской форме. Его искренняя улыбка и светившийся в больших глазах ум вызывали чувство зависти у Богдана.

Первым поднялся из-за стола Станислав Кричевский, приветливо улыбнувшись другу.

«Ух-х, все в порядке!.. — перевел дух Богдан, продолжая смотреть на юношу. — Кричевский отнесся бы к моей беде, как к своей…»

— Казацкий привет уважаемым гостям! — наконец произнес Богдан, подняв вверх обе руки. Гости обратили внимание на его окровавленную руку и пустые ножны.

— Вижу, пан Богдан снова проделывал замысловатые упражнения саблей? — спросил Кричевский.

— Да еще какие замысловатые, уважаемый пан Станислав, — засмеялся Богдан, снимая ножны.

Со скамьи, стоявшей у двери, поднялся молодой сотник Чигиринского полка Федор Вешняк. Он по-казацки выпрямился и указал рукой на незнакомого Богдану седого пана в дорогом одеянии королевских Мазуров. Холеный шляхтич почтенных лет, казалось, впервые надел эту щегольскую форму. Он важно, как подобает высокому посланнику, но и без излишней здесь, на далекой окраине, шляхетской надменности поднялся со скамьи.

— Это уважаемый подканцлер Речи Посполитой пан Радзиевский, который прибыл к вам вместе со своим сыном как посол от самого короля, — представил Вешняк.

— Действительно, как посол, прошу, но с визитом вежливости к пану полковнику! — промолвил подканцлер. — Я с большим удовольствием выполняю данное мне королем поручение к пану полковнику! — И он низко поклонился Богдану.

То, что Радзиевский старался говорить на украинском языке и приехал сюда вместе с сыном, взволновало Хмельницкого.

— Прошу, прошу! Я рад приветствовать желанного гостя и весь к услугам вашей милости пана подканцлера. Вы здесь расскажите о поручении его величества короля или…

— Очень прошу! Именно здесь, в присутствии полковых старшин. Его величество король не одобрил странного назначения пана полковника Хмельницкого на должность сотника Чигиринского полка. Этим указом король, с согласия коронного гетмана, поручает вам, полковник, очень важное дело по подготовке к походу против турок. А пока что пан полковник будет находиться в негласном (не афишированном) звании генерального есаула реестровых казаков!

Эта торжественная речь, пересыпанная недомолвками, прозвучала как чествование Богдана на многолюдном празднике. Подканцлер так же торжественно направился навстречу Хмельницкому и трижды накрест поцеловался с ним.

— Вместе с его величеством королем и коронным гетманом поздравляем и мы, молодежь, пана полковника Богдана с таким вниманием к нему Короны! — довольно смело произнес бойкий сынок подканцлера.

Радзиевский подождал, пока сын закончит свои поздравления, затем вытащил из кожаного кошелька, торчавшего за поясом, вчетверо сложенный королевский-указ.

— Этот указ, уважаемый пан Хмельницкий, его величество король Владислав приказал вручить вам непременно в присутствии полковника полка, в котором… по злой иронии судьбы, надо сказать, должен был выполнять обязанности сотника один из способнейших казацких старшин страны!

Радзиевский еще раз, теперь уже совсем по-дружески, обнял Богдана. Потом его поздравил и Станислав Кричевский. Он горячо поцеловался со своим кумом.

— Все-таки тебе придется саблю вложить в ножны! Без сабли хиреет казацкая душа! Да и не к лицу такому воину, как ты, принимать важных гостей без оружия.

Теперь он трезво посмотрел на свое поведение возле грушевого пня.

— Сейчас не до сабли… Внимание короля обязывает просить уважаемых гостей к столу. Девчата, где вы?..

Но действительно ли внимание, оказанное Хмельницкому королем, подняло ему настроение, избавило от отчаяния? Гости, особенно близкие, и прежде всего Ганна, заметили перемену в Богдане, он снова стал таким, как прежде. Он был внимателен. Прислушивался к каждому слову высокого гостя, ни разу не возразил ему, на юмор отвечал юмором. Об умении Богдана Хмельницкого принять и угостить знали даже в кругах знатной шляхты. Каждый тост он сопровождал прибауткой и умел поддержать любой разговор.

Однако то, что Радзиевский послал своего сына к жолнерам, насторожило Богдана. Значит, подканцлер желает поговорить с ним!..

— А мир сегодня, уважаемый пан Богдан, — начал Радзиевский, — мир содрогается не только от уже происходящих событий. Внутренние, так сказать, вновь рожденные силы уже ищут выхода, чтобы вырваться наружу…

— Не слишком ли затянувшуюся европейскую войну имеет в виду пан Иероним? — спросил Богдан. И Радзиевский почувствовал, с каким большим тактом, как дипломат, хозяин придавал разговору иную окраску. Лучше любого дипломата он умел скрыть свое недовольство непатриотическими разговорами в его доме такой важной особы. Очевидно, подумал: не выпытывает ли подканцлер его настроение и мнение, надеясь в нем найти союзника в затяжной борьбе средней шляхты с королем Владиславом?..

— Разумеется. Я имею в виду затянувшуюся войну в Европе. Свыше двадцати лет валандаемся, как говорят простые люди. И все это из-за престижа если не католиков Рима, так протестантов Запада…

— Вы правы, валандаемся, — снова поспешил хозяин высказать свои соображения. — Хотя католицизм и смягчает характер верующих, а протестантизм укрепляет его, однако оба эти религиозные направления являются как бы специей для вредного препарирования настроения человечества. Ведь и эта кажущаяся мягкость католиков в действительности порождает слабость нации в целом, так же как и громкое могущество протестантов делает ее черствой. Когда речь идет о будущем человечества, религия не должна доминировать в жизни государства.

— Но разве можно отделить ее от государства, уважаемый пан Богдан? Ведь в наше время именно религия определяет политику королей, дипломатов! Правда, турецкий вопрос, являющийся самым наболевшим для Речи Посполитой, не имеет ничего общего с религией. А впрочем… — вдруг задумался гость и, не видя возражения со стороны Богдана Хмельницкого, заговорил о европейской войне. — Упорное стремление венценосного нашего родственника испанского короля снова подчинить себе Голландию диктуется далеко не религиозными побуждениями. Испанский король, поддерживаемый паном Казимиром, до сих пор еще надеется на лояльность к этому нашего королевского двора… Поэтому вполне естественно, что его милость кардинал пан Мазарини, определяющий нынешнюю политику Франции, считает нас тоже данниками все из-за того же нашего королевича… Кардинал проявляет очень большой интерес к воинственным украинским казакам. О том, что они исповедуют православие, и речи нет! Цивилизованному Западу, стремящемуся распространить протестантизм на всю Европу, очень нужны настоящие воины, чтобы навсегда сбить спесь еще и с мадридских католиков!..

— Вот это уже настоящий наш, военный разговор! Не импонирует ли политика кардинала Мазарини и панству Речи Посполитой?..

Богдан поднялся и через стол подал руку гостю. Это взволновало и порадовало Радзиевского. Они пожали друг другу руки, теперь уже как единомышленники.

12

Хотя Богдан и сломал отцовскую искусно сделанную дамасскими мастерами саблю, он по-прежнему оставался воином, — видно, ему на роду написано быть казаком. Этого хотела его мать.

Мама, мама! Нет теперь у него матери…

В состоянии какого-то непонятного протеста сломал он отцовскую саблю. Но против чего протестовал, какая внутренняя борьба происходила у него в душе — вряд ли откровенно и искренне признался бы даже своему самому лучшему другу. Умерла мать?.. К этому он был подготовлен еще во время последнего прощания с нею в Петриках. А что же еще?..

Его казацкая душа не находила покоя из-за натянутых отношений с запорожцами. А в полку на каждом шагу вредил я подсиживал его есаул Пешта. К тому же некоторые из сослуживцев относились к нему с недоверием. Вишь, любимец короля — с ним даже сам коронный гетман советуется…

О том, что Богдан Хмельницкий сломал саблю, стало известно и королю Владиславу. Об этом эпизоде в жизни субботовского полковника рассказал королю Владиславу Радзиевский, представив все это как веселое развлечение отчаянного казака. Однако Владислав иначе расценил этот факт. Он возлагал на полковника Хмельницкого большие надежды, видя в нем опору в задуманной им войне с Турцией. Владиславу, мечтавшему свести счеты с турецкими султанами, нельзя было терять такого воина, как Хмельницкий. До каких пор такой нации, такой гордой шляхте оставаться позорным данником дикой заморской орды!

Желая поднять воинственный дух полковника реестрового казачества Хмельницкого, король прислал ему свой символический подарок — новую, украшенную чистым золотом саблю тоже дамасской работы!

Летом субботовский хозяин и воин, поглощенный казацкими и личными делами, вынужден был снова принимать королевского посланника. На этот раз им был молодой Иероним Радзиевский, удостоенный звания секретаря новой королевы Марии Гонзаги. Посланник всего-навсего только саблю привез от короля, не преминув подчеркнуть, как благосклонна к полковнику королева. Это явилось напоминанием ему об ответственности перед королем и казацким войском. К тому же такое внимание со стороны самой королевы, фаворитки французского правящего двора!

А тут… Он даже не представлял себе, что так разрастется его хозяйство в Субботове. На распаханных свободных землях колосилось просо, спела пшеница, отцветала гречиха. В прудах надо было выловить хищных щук, чтобы не уничтожали вкусной малокостистой рыбы. Пришлось заменить быка, приобрести четыре молочных коровы из племенника звенигородского подстаросты, отдав ему за это шестерых коров приднепровской породы.

И днем и ночью, даже на службе, был занят своим хозяйством. Невольно из-за этого ему приходилось больше оставаться дома. Ганна прекрасно понимала своего мужа и во всем помогала ему, поскольку она еще с детства хорошо разбиралась в хозяйских делах. Даже дети теперь не беспокоили ее. Она спокойно оставляла их на попечение старушки Мелашки и расторопной сиротки Гелены. Девушка теперь возмужала, дружила со старшими дочерьми Хмельницкого. А обоих сыновей Богдана она не только нянчила, обучала польскому языку, но и была для них строгой воспитательницей. Тимоша стал уже подростком, она не очень потакала ему, порой подсмеиваясь над его стремлением казаться взрослым.

Получив от короля саблю, которая напоминала ему о его положении и обязанностях в войсках реестрового казачества, Богдан решил посоветоваться с женой. С кем же, как не с ней, с хозяйкой дома, было посоветоваться ему о хозяйских делах. Карпо такой заядлый воин, что днем и ночью только о походах и думает!

— Видишь, Ганна, совсем засосала меня нудная королевская служба в казацком реестре, — жаловался Богдан жене.

— А ты бы поменьше усердничал! Сама все вижу, мы с матушкой Мелашкой говорили об этом. Ты не щадишь себя, разрываешься на часта при такой двойной нагрузке. Хорошо сделал, что взял еще челядинцев, нашел путного рыбака для прудов, садовника…

Богдан кивал головой, соглашаясь с женой, а мысли уносили его далеко от надоевшего за эти годы хозяйства в Субботове. Ведь он мечтал о дальних казацких походах, порой переносился мысленно и в совсем далекое будущее.

— Меня мучит совесть из-за Сулимы, — сказал он, словно и забыл, что рядом с ним Ганна.

— Сулима? Когда это было? Что теперь думать о Сулиме, тебе надо как-то хоть Назруллу сдержать. Не знаю, что и посоветовать тебе. Пускай бы утихомирился он, что ли.

Может ли утихомириться его обиженная злой судьбой душа?.. Богдан поднялся и ушел от жены. Еще проговоришься незаметно, думая вслух. Жена может быть советницей только в домашних делах. А вне дома… Потоцкий вон хочет обуздать благородную душу казаков, которая горит неугасимым огнем мести ляхам за поражение у Кумейковских озер, где разбились их извечные надежды…

Он даже тряхнул головой, словно хотел избавиться от бунтарских мыслей. Потоцкие сильнее затягивают петлю на шее свободолюбивого украинского люда, закрепощают приднепрян… Земля, где жили твои деды и прадеды, уже не принадлежит тебе, она становится собственностью польской шляхты! А тут еще и какой-то червь сомнения гложет душу, как раскаяние неувядающей молодости… Да пропади пропадом такая одурманенная жизнь!

13

О эти мысли! Они ведут Богдана, как поводырь слепого, по извилистым дорогам страны! Что бы он ни делал, где бы ни находился, в полку или дома, его не покидала мысль, что все эти заботы временные. Все это не для него. Его, как когда-то и Сулиму, влечет неизвестное будущее, полное опасностей и превратностей судьбы.

Ведь вокруг угрожающая, не сулящая ничего хорошего неизвестность. Она устрашает! Украину грабят, кровавой плетью принуждают людей работать на шляхтичей. А казаков держат на островах, точно заключенных, обрекая их на жалкое существование. Польские шляхтичи упорно стремятся окончательно закрепостить украинский народ, отнимая у него принадлежащие ему от деда-прадеда земли, порабощая страну, завоеванную алчными колонизаторами.

А ты, полковник королевского казачьего реестра, жить должен! Именно потому ты и живешь, что с молоком матери впитал любовь к свободе и добру. Ты обязан привить дух независимости и свободолюбия подрастающему поколению, наставить его на правильный путь! Этот путь, проторенный дедами и отцами, не должен зарасти бурьяном, как зарос он после гибели Наливайко… Надо беречь его, упорно пробивать вперед! Ганна, Ганна… Утаптывай и ты свои стежки, протянувшиеся по дорогим сердцу хлебопашца нивам и полям. Они твои, тобой взращенные, — гляди, как разрослись! Погрязнешь в этом, перестанешь жить интересами своей родной, казацкой семьи.

И вот, когда Богдан Хмельницкий был занят мыслями, волновавшими его, к нему прискакал гонец короля. Словно в сказке! Снова женятся гетманы, короли! Изверившемуся в своих силах Владиславу теперь не жена нужна и даже не приязнь родни княжны де Невер, а могучая поддержка протестантского Парижа в задуманной им войне с Турцией.

Поэтому Богдана Хмельницкого снова приглашают в Варшаву! А он собирался выехать в казачьи полки. Казаки, не вписанные в реестры, объединяются в отряды, извлекая из тайников припрятанное оружие. Еще ранней весной Хмельницкий договорился с подканцлером Радзиевским о формировании полков из нереестровых казаков, которые должны помочь королю свести счеты с крымскими татарами. Это вызвало бы озлобление турок и привело бы к войне с ними…

Жители Киевщины и Белоцерковщнны ничего не знали о той роли, которую должен сыграть превознесенный королем Хмельницкий в этом походе. Король вот уже несколько лет готовится к войне с турками, настойчиво поднимая воинственный дух жолнеров, сосредоточивая их вокруг Львова, привлекая и казаков.

14

Следуя обычаю предков — отправляясь в поход, не догоняй солнце, а встречай его в пути, — Хмельницкий выезжал из Субботова на заре, до восхода солнца. Засиделся он на хуторе, обремененный хозяйственными заботами.

И вот снова в дорогу, в полный неожиданностей и приключений поход. Во дворе Карпо снаряжал лошадей и, разгоняя сон, затянул песню, подпевая сверчку:

Та гуляй, козачэ, гэй за сонця,
Хай чэрнява щэ з виконця
В слави зброи тэбэ бачыть!
Бо з досвитку вжэ в байраках
Ворожэньки круком крячуть…
А дивчата, гэй, лыш плачуть…

Не так уж весело было у него на душе. Горькая судьба казаков угнетала Карпа, хотя на его личную свободу никто не посягал. Занятый хозяйскими делами, он даже не успел опомниться, как снова надо собираться в поход.

Когда к Карпу подошли Богдан и провожавшие их в дорогу женщины, все было готово к отъезду.

У ворот Богдана Хмельницкого поджидал сотник Чигиринского полка Федор Вешняк с отрядом казаков. Они посланы для сопровождения не только полковника Хмельницкого, но и полкового есаула полковника Сидора Пешты, тоже отправлявшегося в Варшаву. Но Пешта вместе с несколькими джурами заранее выехал к генеральному есаулу Барабашу, чтобы вместе с ним ехать в Варшаву. А Вешняк со своими казаками остановился у ворот подворья Хмельницкого и ждал, ибо, по народному поверью, отправляясь в дальний путь, нельзя открывать ворота с улицы, а только со двора.

— Ты не возражаешь, Федор Яковлевич, если мы поедем не по черкасской дороге, а через мои села, до самого Киева? — спросил Богдан.

— Почему «мои села»? — недоуменно спросил сотник, подумав, не получил ли Хмельницкий в подарок от короля еще и несколько сел.

— Через мои села! — засмеялся Богдан. — Еще в детстве вместе с отцом я несколько раз проезжал через них. Поэтому они и «мои», Яковлевич. Так захотелось проехать по этой дороге, как беззубому старику иногда хочется пожевать корку хлеба. Узнаю ли я уцелевшие хаты, увижу ли людей на ниве…

— Кто же теперь трудится в поле, полковник? Скоро крестьяне начнут ячмень для кутьи в ступах толочь. Я тоже люблю наши села. Интересно посмотреть на них. Неужели до сих пор на пожарищах живут наши люди, после побоища под Кумейками?

Но и в эту пору на полях трудились люди. В лесах дымились смолокурни, на возах, принадлежащих старосте, возили бочки с дегтем. Под надзором панских надсмотрщиков крестьяне поднимали зябь или выкорчевывали пни на вырубках.

— Кому пашешь землю, добрый человек, что собираешься сеять? — Хмельницкий соскочил с коня и подошел к пахарю.

Погонщики придержали волов, а пахарь, вырвав плуг из борозды, словно из рук врага, опрокинул его на землю.

— Что кому пашу? — нарочито переспросил. Ему надо подумать, прежде чем ответить.

— Ну да, кому, спрашиваю, пашете землю? Коль себе — помогай вам бог!..

— Да теперь, люди добрые, и не знаешь толком. Земля-то — она божья, а пашем ее мы, люди. Сроду, сколько я помню, она была казацкая, свободная. Теперь она досталась пану Конецпольскому, сыну коронного гетмана. А та, что лежит за Черкассами, отдана какому-то выродку Лащу. Тот уже и не волов запрягает в плуг, а людей наших. Спешат Лащи разбогатеть. Вот и пашем… Да вон и надсмотрщик, горе наше. А ну-ка, Митрик, Герасим, Погоняйте! Да пошел же, окаянный Ворон! Что уперся, даже снизки[13] прогибаются, вот-вот треснут…

— Почему стоишь, лайдак? Ждешь, что я вместо тебя пахать буду? — издали закричал надсмотрщик, и в воздухе засвистела длинная татарская плеть с коротким кнутовищем.

— Погоди, погоди, пан, стегать татарской игрушкой, — вмешался Федор Вешняк, рванувшийся навстречу надсмотрщику. За ним поскакали и несколько казаков, пришпорив лошадей. — Ты что, собачья морда, не видишь, что пахаря остановил сам генеральный есаул реестрового казачества?

— Не связывайся с дураком! — крикнул Богдан, садясь на коня. — Камчилатмак[14] — такое обращение с землепашцем стало у шляхтичей привычным делом… Может, и пан Станислав Конецпольский, так же как и его сын, кнутом заставляет работать украинских людей?

Надсмотрщик соскочил с коня. Он мгновенно сообразил, что это за казаки, и, покорно улыбаясь, поклонился и посторонился, уступая дорогу, ибо понимал, что здесь, в казачьем краю, его власть не всегда поддерживается отрядами жолнеров.

Изменчивая фортуна колонистов, зарившихся на чужие земли и богатства, делала их гибкими. Разные лащи, арцышевские, иваси нахлынули на Украину, как страшная эпидемия. Они стали закрепощать и казаков, превращать украинцев в поляков! Они открыто издеваются над украинцами! Даже Хмельницкого «не узнает» Ольбрехт Арцышевский. Поэтому и надсмотрщик не произнес ни слова в свое оправдание.

Пахарь изо всех сил налегал на ручки плуга, чтобы удержать его в борозде. Казаки на конях пронеслись мимо надсмотрщика. Чувствовалось, что они не смирились, а лишь пережидают лихую годину. А рука надсмотрщика уже сжимала кнутовище длинной плети.

Богдан раздраженно расстегнул сдавливающий шею воротник и с тревогой смотрел на хмурое небо. У него больно сжималось сердце, когда представлял себе судьбу тружеников необозримых полей родной Украины!

Проезжая через села, Хмельницкий и его казаки всюду встречали панских надсмотрщиков, слышали надсадный свист их кнутов, ропот и стон подневольных людей под пятой шляхтичей. Неужели пан коронный гетман позволил своему сыну так издеваться над закрепощенными казаками? На старости лет он снова женился, очарован молодой красивой женой, забыв обо всем на свете. Он, как мотылек на огонек свечи, тянулся к Софье Опалинской. Не сжег бы себе крылья в этом пламени!..

Хмельницкий больше не заезжал на поле к пахарям. Не останавливался он и в селах, разоренных хищными захватчиками. Он даже не заехал к известному своим гостеприимством городищенскому корчмарю, чтобы накормить лошадей и перекусить самому.

15

Перестал лить холодный осенний дождь. Но нависшие тучи не рассеялись, сгущая темноту ранних сумерек. Не доезжая до моста через реку Рось возле Корсуня, Богдан решил остановиться, ему захотелось разыскать кого-нибудь из старых знакомых отца, чтобы заночевать у них, дать отдохнуть лошадям, побеседовать с людьми в домашней обстановке. Но сколько появилось новых дворов и хат на извилистой и тесной улочке, тянувшейся вдоль Роси, как тесно жались они друг к другу, обсаженные оголенными осенью вишневыми садами. Тесно становится и на вольной приднепровской земле!

— Если усадьбы старых друзей твоего покойного отца так заросли молодняком, как вот эти вишенники, то… не лучше ли поискать новые, — посоветовал Богдану Карпо Полторалиха.

Богдан не хотел так легко поддаться искушениям своего побратима. Хотя действительно в такую темень вряд ли удастся найти среди густых вишенников усадьбу старого казака, у которого он еще с матерью останавливался на ночлег.

— Ну, так что, ни дна ему, ни покрышки? — произнес Богдан.

— А то, что грех крещеному человеку проезжать мимо корчмы! Еще старик Онысько сказывал, что за это бог наказывает казака. Корчму и построили именно для нашего брата казака! Лучше заехать туда, — посоветовал Карпо.

Казаки захохотали, заразив своим смехом Богдана и сотника.

— Тьфу ты, чего хохочете! Корчма для казака все равно что тещины нышки с чесноком. Не так ли, пан Федор? — спросил Карпо Вешняка.

— Да отстань ты со своим «паном» хотя бы ночью! Пан да пан…

— О-о, какие мы сердитые, когда нет рядом с нами пана Самойла Лаща!.. А все из-за этой слякоти, от которой и волки рохнут. Но пан Федор — это сотник как сотник!.. И пуля его не берет.

— Сотник, сотник. Хватит! — резко прервал Вешняк. — На людях еще дело другое.

— Не обращай внимания, сотник. Тоже мне, черт вас возьми, нашли из-за чего спорить. На людях следует называть человека просто, — вмешался в разговор Богдан. — Тебе невдомек, что наш Карпо очень любит польских шляхтичей, это всем известно. Да, так любит, что порой и к себе обращается «проше пана»… Ну что же, в корчму так в корчму, — добавил он под дружный хохот казаков.

Теснота в конюшнях корчмы не удивила казаков. Не обратил на нее внимания и Богдан. Он передал коня Карпу и, не дождавшись Вешняка, занятого устройством коней всего отряда, зашел в корчму. Ведь на дворе уже совсем темно, и ему не хотелось оставаться одному, потянуло к людям.

В корчме, набитой путниками, стоял сплошной гул. Большая, как ток в овине, комната корчмы освещалась несколькими каганцами, один из которых висел под потолком. Дым застилал глаза. Богдан немного постоял у двери, чтобы после ночной темноты глаза привыкли к свету. Он снял мокрую шапку и стряхнул с нее воду.

— Казаки жили до нас с вами, пан коронный стражник, живут и поныне. Ведь казаки размножаются, как вши за очкуром, уважаемый пан, — послышался чей-то голос.

— Что правда, то правда… — густым басом поддержал старшина, сидевший в тесной компании за столом, уставленным жбанами браги.

— Да оно и видно… Не из вши ли и пан Сидор такой вылупился? — не сдержался Богдан, услышав оскорбительные для военного человека слова есаула Пешты. Хмельницкий тотчас узнал задиристого чигиринского есаула по голосу и стал присматриваться, за каким столом он сидит.

— Ха-ха-ха! — раздалось за столами. Все узнали острого на язык субботовского казака.

В тот же миг они расступились, пропуская смельчака. Не каждый осмелится ссориться с Пештой. Лучше смолчать, чем связываться с ним! А в присутствии его высокого покровителя Самойла Лаща, который тоже сидел тут за столом, мог отважиться на такой шаг только смелый и старший по служебному положению, чем чигиринский есаул, казак. Присутствующие, кто добрым словом, кто улыбкой, приветствовали Хмельницкого. В это время в корчму вошел и сотник Вешняк, а следом за ним Карпо с группой казаков.

Из-за стола, за которым сидели старшины, важно поднялся Самойло Лащ. Глядя на его расстегнутый кунтуш, раскрасневшееся лицо и улыбку, Богдан ясно представил себе содержание их разговора, который они сейчас вели. Владелец села Макарове, королевский стражник угощает казацких старшин брагой корсунского корчмаря! Он недавно вернулся из поездки к королю и Конецпольскому, у которых добивался снятия с него обременительных баниций и инфамий.

— По голосу узнаем смелого чигиринца. Панове чигиринцы никак не поладят, как та сыновья, что не могут поделить отцовское наследство, уважаемый пан сотник? — улыбаясь, заметил Лащ, словно подливая масла в каганец.

Но Лаща поддержали только несколько его сторонников. Стражника остерегались и не любили, а его появление в Корсуне не предвещало казакам ничего хорошего. Богдан заметил, что язвительное словцо, словно разбухшее от влаги зерно, находит тут благоприятную почву.

— Сыновья, пан стражник, как-то поделят принадлежащее им имущество, примакам не отдадут… А пан Лащ не тот тост провозглашает! — с упреком сказал Богдан Хмельницкий.

Казаки в корчме переглянулись. Ведь кто из них не знает Хмельницкого, одного из храбрейших ныне чигиринских сотников? Такому попадись на язык! Этот полковник никому спуску не дает!

Сидевшие за соседним столом потеснились, уступая место чигиринским казакам. Богдан почувствовал, что большинство старшин поддерживает его. Это еще больше подогревало его гнев и неприязнь к этому некоронованному властителю казацкого края. Арцышевским и другим королевским приспешникам есть с кого брать пример!

Богдан помнит Лаща еще с детских лет, когда он впервые услышал обидное для казаков панское прозвище «разбойники». Королевский стражник теперь давно уже не юноша, каким был в те годы в Чигирине. Его коротко остриженные волосы уже покрылись инеем. Тогда был он просто Лащом, а теперь — Лащом-Тучанским. Но до сих пор остался не по возрасту все таким же сорвиголовой. На этом безродном головорезе словно лежало клеймо гнусного человеконенавистника. Рот Самойла Лаща перекосила презрительная улыбка, он широко расставил ноги, как бычок на бойне. Властно ступил несколько шагов. Небрежно бросил пустой кубок на стол.

У Богдана не было настроения ссориться, тем более с королевским стражником-задирой. А эта неожиданная встреча в корчме не предвещала ничего хорошего. Сидевшие за столом притихли, поставили кружки с недопитой брагой, переглядываясь друг с другом. Словно советовались между собой, кого поддерживать им, воинам той же украинской земли.

Самойло Лащ выжидающе смотрел на полковников реестрового казачества — на старшин-сорвиголов, которые сопровождали его. Он ждал, подойдет ли этот казацкий старшина поприветствовать его, королевского стражника.

В молодости им уже однажды пришлось столкнуться в Чигирине. Но теперь он королевский стражник и судьба их снова свела на тех же приднепровских землях. С кем же, за чьим столом по-панибратски, как водится у казаков, выпьет бокал вина этот чигиринский сотник?

Когда из-за стола поднялся и черкасский полковник, есаул реестровых войск Барабаш, Лащ даже улыбнулся, как победитель.

В переполненной людьми корчме установилась жуткая тишина. Кто из них заговорит первым, что скажет? Слова чигиринского сотника, казалось, до сих пор еще звучали в накуренной и душной корчме. За столом, где для Хмельницкого освободили место, поднимались полковники и сотники. Определились две группы, хотя и не равные по числу; Полковник Нестеренко шагнул навстречу Хмельницкому и Вешняку, приглашая их к столу.

— Мы немного запоздали, отстали от чигиринских казаков… — наконец откликнулся Хмельницкий. И все в корчме облегченно вздохнули, зазвенели кубки с брагой. — Вон, вижу, пан Пешта успел уже за стол пана королевского стражника сесть. Приветствую и я пана Самойла в таком его окружении…

Хмельницкий как-то сразу преобразился, стал каким-то другим. Но нет! Он тот же самый, — очевидно, только могила исправит натуру, на которой остался след семилетнего воспитания иезуитов!

Он словно клещами сжал протянутую Лащом руку и прямо глядел ему в глаза. Королевский стражник даже смутился на мгновение.

— Зря говорят, что пан Богдан до сих пор считает себя выше других, даже своих друзей… — наконец промолвил Лащ.

— Пан Лащ лучше бы не прислушивался к таким разговорам! Если эти друзья, как сам видишь, пан стражник, и при ясной погоде прячут головы свои под крылышко… Удивляюсь я полковнику Сидору.

— Чему? — поторопился спросить Пешта. Он пытался теперь показать, что не прячет свою голову ни под свое крыло, ни под крыло банитованного королевского стражника. У него на шее даже жилы посинели от напряжения.

— Выезжали-то мы в одном направлении. Мог бы и заехать ко мне, чтобы вместе двигаться, — с издевкой в голосе заметил Богдан, еще больше обостряя отношения с есаулом своего полка.

— Пану Богдану более мягкие перины стелют сироты-наймички, когда болеет жена. Вот мы и не решились прервать сладкий сон субботовского пана хозяина. Сподручнее было заехать за паном Барабашем, есаулом реестрового войска.

Присутствующие в корчме, увидев, как покраснел от гнева Богдан, поняли, что снова надвигается буря. Сидор Пешта надеялся, что казаки смехом поддержат его наглый выпад против Хмельницкого. Но кроме нескольких старшин, соседей Пешты, никто из присутствующих и рта не раскрыл. Даже спесивый хозяин этих мест, проводник не угасшей и поныне «идеи усмирения» казачества Самойло Лащ не поддержал Пешты. А полковой есаул больше всего рассчитывал именно на поддержку королевского стражника и из-за него шел на скандал с Хмельницким. Пешта не знал, какой ценой Лащ добился милосердия у короля и разрешения снова вернуться в староство, в край казачьих поселений…

Хмельницкий пошел за Нестеренко. Уже садясь за его стол, он услышал сдержанное замечание Лаща:

— Не стоило бы пану Хмельницкому так неучтиво вести себя с уважаемым гетманом полковым есаулом. Ведь его сотня в одном полку с вами…

— Сотня чигиринских казаков — это сотня друзей, пан стражник. Но есть ли они у Пешты среди тех же чигиринских казаков?

— А ты, субботовский хуторянин, уже и подсчитать успел? — снова, как пес на привязи, гаркнул Пешта.

— Прошу успокоиться, пан есаул! — поднял руку Лащ. — На корсунской земле свои порядки. Она сумеет постоять за честь верного Речи Посполитой есаула!

В такие минуты Лащ забывал о собственных неприятностях. Он снова поднялся из-за стола. В его голосе уже звучали недобрые нотки. Обычно Лащ мог начать ссору просто из-за какого-нибудь слова. Все знали, сколько он раз был наказан за свою неудержимую склонность к ссорам.

— Заслуживает ли сотник Чигиринского полка высокого заступничества? — не сдержался Богдан Хмельницкий. — Пану Лащу хоть на старости лет следовало бы позаботиться и о своей чести. Кого защищает пан Лащ? От кого? Не нарвется ли пан Лащ на еще одну баницию? Как видно, печальный конец его скандального наставника Криштофа Немирича так и не научил его ничему? Мы едем в Варшаву по приглашению короля. Сюда скоро подъедет королевский джура пан Радзиевский. Вот мы и поможем ему при случае доложить об этом королю…

— Ты что же, угрожаешь королевскому стражнику? Осторожнее, турецкий мулла, ты можешь и не попасть к королю! — разъярился, как рассвирепевший зверь, Лащ.

— Не пана ли Пешту поставишь на моем пути, банитованный? Лучше бы за собой следил. Разве подобает пану королевскому стражнику по-разбойничьи захватывать чужие хутора и земли! Хочешь уничтожить Терехтемиров, оплевать это извечное пристанище казачества, его славы, единственный наш госпиталь!.. За это ответ будешь держать перед украинским народом, мерзавец. А ты опять задираешься с хозяевами этого края?

— Может… пан отберет? — с удивлением спросил взбешенный Лащ, подбирая слова.

— Как шелудивого пса, выгоним вон отсюда, на улицу! — указал Богдан Хмельницкий на окно, за которым разыгралась вьюга. — От краденого не разбогатеешь, пан Тучанский, даже будучи королевским стражником.

И Хмельницкий, словно уже успокоившись, потянулся за кубком с брагой. Снял со своего плеча чью-то руку — кто-то по-дружески успокаивал полковника, выражая этим свою поддержку. Он даже не сдвинулся с места навстречу рассвирепевшему стражнику. Хотя внешне Богдан был спокойным, но его зловещая усмешка, острый взгляд не предвещали ничего хорошего. А Самойло Лащ лишь мгновение колебался, словно любовался сам собой. «Satyrna twazr Rzeczypospolitej»[15], — вспомнил Богдан, как когда-то назвал его Радзиевский. Лащ рванулся к Хмельницкому, как кролик навстречу своей неминуемой гибели. Гибкий, тонкий явор против могучего, раскидистого дуба!

В этот миг словно какая-то сила вытолкнула Богдана из-за стола. В воздухе угрожающе взвилась нагайка Лаща, но его рука ударилась о глиняный кубок Богдана, так, что казалось, кость треснула. Хмельницкий, забыв о сабле, в тот же момент ударил кулаком правой руки в переносицу Лаща. Тот заревел, точно зверь, и грохнулся на пол. Нагайка выпала у него из руки, голова покачнулась, глаза налились кровью.

Лащ, поднятый своими сторонниками с пола, силился что-то сказать или выругаться. Но Богдан Хмельницкий схватил нагайку своего окровавленного противника и с омерзением отбросил в сторону.

— Убирайся вон из нашей корчмы, выродок… И чтобы духу твоего не слышно было в наших краях. Как банитованного, уничтожим на перекрестке дорог! — воскликнул Богдан, с трудом сдерживая себя. Он взял чей-то наполненный кубок и стоя осушил его. Выжидающе посматривал на дверь, услышав шум во дворе.

Действительно, спустя минуту в корчму вошел вместе с белоцерковскими казаками молодой Радзиевский, как добрый гений, как недремлющее око короля Владислава.

16

Король Владислав наконец породнился с французским двором. Не без удовольствия думал о том, что женитьбой на немилой княжне де Невер он не только нанесет удар иезуитам в Польше, но и приобретет могучих союзников во Франции.

И он не колебался долго. После смерти королевы Цецилии Владислав женился на Марии Гонзаге. Теперь ему было на кого опереться в осуществлении своих замыслов, которых не поддерживала шляхта. Он уже подготовил войско для войны с Турцией, задуманной еще во время Цецорского похода. Поэтому не хотел поддерживать, государство, воевавшее с Францией. Он даже отозвал остатки своих войск, находившихся на службе у венского двора.

Единственно, что его беспокоило, — это здоровье, которое он растратил еще в юношеские годы. А Конецпольский женился уже в третий раз… Из-за женитьбы он отошел от государственных дел, и король лишился надежной опоры. Теперь в кресле канцлера сидел Осолинский, который, как и в молодости, был нестойким, изворотливым и льстивым.

— Изменил, продал, как Иуда Христа!.. — возмущался король Владислав, оскорбленный на сейме шляхтой, которую поддержал Осолинский.

Владислав много лет мечтал о том, чтобы отомстить Турции за поражение, которое понесла под Цецорой Польша, избавить страну от выплаты позорной для поляков ежегодной дани султану. Однако знатная шляхта не поддержала короля Владислава, а наоборот, выступила против него, заискивая и льстиво унижаясь перед султаном.

И нет надежд на избавление Польши от такого позорного унижения! Именно теперь, когда с годами ухудшалось здоровье Владислава, сейм категорически отказался объявить войну мусульманам. Шляхта своим решением просто запретила королю даже думать о войне с Турцией.

А что ему теперь делать с пятнадцатью тысячами жолнеров, сосредоточенных вокруг Львова? Они поверили королю, потому что сами, как и он, ненавидят жестоких турок. А что он скажет теперь казацким старшинам, которые приехали в Варшаву за получением приказа о походе на восток? Наконец, как он будет смотреть в глаза Хмельницкому, этому храброму и благосклонному к нему воину, который должен был возглавить этот военный поход, получив почетное звание польного гетмана?

Сенаторы сейма решительно отстаивали престиж шляхты и были неумолимы в отношении к Владиславу. Бессердечное зазнайство… или дальновидность? Король в тот же день слег в постель, сломленный не столько тяжелым недугом, сколько позорным унижением со стороны шляхты. К событиям в сейме присовокуплялись еще и приключения брата Яна-Казимира за границей, посвящение его иезуитами в кардиналы и унизительный торг за него с Францией… Каким острым лезвием иезуиты ранят душу ненавистного им человека!..

Обессиленный Владислав плакал, как ребенок, проклиная шляхту и своего брата. Постоянные заигрывания брата с иезуитами были для Владислава как нож в сердце! С трудом он выслушал рассказ Радзиевского о ссоре Лаща с Хмельницким. И лишь горько улыбнулся:

— Напрасно вы, пан Иероним, вмешались в их ссору. Пусть бы подрались, как петухи. Может быть, хоть Хмельницкий научит банитованного Лаща уважать государственный порядок и не позорить звание королевского стражника. Вот до чего докатилась Польша! Банитованные, преступники охраняют государство, которое сами же и обворовывают…

Король лежал в постели, внимательно прислушиваясь к тому, как маршалки готовились к охоте в Пуще. Будут ли там женщины, чтобы веселее было княжне Регине?..

— Ваше королевское величество, прибыли казацкие полковники во главе с генеральным есаулом Барабашем. До Збаража их сопровождали полковники, есаулы и сотники многих и нереестровых полков, готовых к походу по приказу его величества короля Речи Посполитой! — докладывал вернувшийся с Украины посол Владислава Иероним Радзиевский, растравляя его душевные раны.

В отчаянии король Владислав замахал руками, не желая встречаться с ними. Кому нужны теперь казаки, зачем вооружили жолнеров? Приезд казацких полковников в Варшаву в дни заседаний сейма еще больше обозлит сенаторов. «Опять приехали просить об увеличении реестра казаков!» — снова будут вопить шляхтичи.

— Но, честно говоря, зачем мне теперь нужны эти казацкие старшины? — нервничая, говорил король, униженный отказом сейма. Врачи лечат короля припарками и пиявками, заговаривая ему зубы. Дворцовые эскулапы с чрезмерным усердием лечат и те болезни, которых у него нет, хотят поставить короля на ноги. Какую пышную зимнюю охоту готовят для его величества!

— Король и сам себя должен готовить к этой охоте, как своего гончего пса Кудлая! — горько шутил король.

Паж королевы, молодой Радзиевский, удивленно поднимая брови, с испугом смотрел на короля, отказывавшегося принять казачьих полковников. И вдруг его осенила мысль:

— Может быть, ее величеству королеве принять этих воинов?

— Королеве Марии? — оживился король. Он вспомнил о ее настойчивой просьбе как о напоминании об уплате израсходованных королевой трехсот тысяч на снаряжение теперь уже никому не нужного похода против турок. Королева добивалась от него оказания вооруженной помощи Франции, воевавшей против испанского короля в Нидерландах…

— Так пригласить или нет казачьих старшин к ее величеству королеве Марии-Людовике? — снова спросил настойчивый паж королевы. — Кстати, к ней надо было бы пригласить и болгарских послов, которые приехали просить помощи им освободиться от турецкого ига. Эти люди одной веры с казаками и так же, как они, ненавидят султана. Может, подсказать казакам, чтобы они в союзе с болгарами выступили против мусульман?

— О Мария! — набожно воскликнул король. Королева тоже Мария, и Радзиевский мог и не понять набожного зова Владислава. Но он был не по летам толковым человеком, пажом королевы и ловким политиком, дипломатом!

— Так пригласить сюда ее величество? — неотступно наседал Радзиевский.

— Пресвятую Марию, матерь божью, не пригласит пан Иероним. А к королеве следует пригласить казачьих старшин, хотя бы и вместе с болгарскими послами. Пускай пани Гонзага немного развлечется в их обществе. Устроит им дипломатический файф-о-клок в угоду политикам Франции…

Король Владислав тяжело вздохнул и, сдерживая душевную горесть, отвернулся к стене. Этот ловкий паж, дипломат Радзиевский как будто читает мысли короля и заранее готовит на них ответ.

Королева Мария-Людовика Гонзага в этот раз охотно согласилась взять на себя трудные, не женские хлопоты. Молодой паж Иероним Радзиевский не особенно расстраивался, будучи исполнителем воли новой королевы. Она действительно была новой, но с большим жизненным опытом. Ведь дальновидные политики Франции, еще когда она была совсем юной, решили сделать ее первой женой Владислава. Венценосные дочери не имеют права сами выбирать себе мужей. Княжна дождалась смерти своей счастливой конкурентки, слабой здоровьем королевы Цецилии, поняв с помощью царедворцев, что в таких делах возраст не имеет значения. Об этом она могла судить и по Радзиевскому, который, будучи уже женатым, до сих пор был у нее пажом…

Он не по возрасту развил кипучую деятельность при королевах. Умный и энергичный, молодой Радзиевский был как бы находкой для короля Владислава. Назначенный пажом новой королевы, ловкий Иероним Радзиевский не вызывал подозрений у знатных шляхтичей, они не обращали на него внимания. Разъезжает молодой человек по стране, забавляя этим королеву-француженку, — и пусть!..

17

В большом зале королевского дворца казачьих полковников-послов встретил хорошо знакомый им паж королевы. Энергичный и широко образованный пан Радзиевский был в курсе всех событий, происходивших не только в окружении королевы, но и на широком государственном горизонте Речи Посполитой. Казаки разговаривали с ним как со своим человеком. Они рассчитывали, что их примет сам король. Богдан поздоровался с Иеронимом Радзиевским на латинском языке, словно перед беседой с его величеством хотел подчеркнуть, что хорошо владеет и этим языком.

Казацкие послы хотели первыми явиться на прием, но, войдя в зал, уже застали там других гостей. Возле заветных дверей королевских апартаментов толпилось несколько человек в странном одеянии, то ли гражданском, то ли духовном, как у валахов или турок. Стройный монах, возможно, прелат какого-нибудь униатского братства или восточно-византийского ордена, громко говорил, горячо убеждая в чем-то своих товарищей.

«Не болгарскую ли слышу речь?» — мелькнула в голове Богдана мысль, вызвав грустные и такие близкие его сердцу воспоминания о Болгарии. Он даже шагнул вперед, чтобы лучше разглядеть духовника. И тут же остановился как вкопанный, напрягая память, стараясь вспомнить, где он встречал этого человека. Внутренний голос подсказывал ему. Какие могут быть сомнения — это он, это он!.. Но кто он? Служитель патриарха Лукариса? Или аббат костела, монах обители Алладжи?!

Богдан Хмельницкий подошел к ним и спросил:

— Болгары? Неужели мне грезится… Петр Парчевич?

Высокий молодой духовник резко обернулся, густые брови сошлись у него на переносице. На какое-то мгновение мысли унесли и его куда-то в бездну головокружительных догадок или снов.

— Брат… Богдан Хмель!!

И только теперь разошлись сведенные брови, засияло лицо, расплывшись в улыбке. Встретились братья, сыновья одной праматери славянки, которая хотя уже и ушла в небытие, но оставила своим детям безграничную любовь друг к другу!

Сошлись они, словно горы из известной пословицы, нарушив вечную веру в незыблемое «гора с горой не сходится». Вспомнил Богдан юношу Петра и застенок смертников в Пловдиве… Только сила реального мышления превращала того юношу заключенного в этого почтенного священника.

А здоровались теперь как братья, как родные, после горькой разлуки на берегу Дуная, по прошествии такой бездны лет! Не плакали и не смеялись эти взрослые дети своих плаксивых родителей. Только любовным взглядом ласкали друг друга. Потом разговорились, да и то не о своих чувствах. Судьба родины, патриотами которой они были, еще больше сближала их в этом зале.

Когда в дверях королевских покоев показался секретарь королевы Ронколи, Парчевич скороговоркой завершил их разговор:

— Не погиб еще болгарский лев[16], он не спит, а лишь дремлет… Так не упустим же подходящего момента для совместного нападения на Турцию…

Богдан Хмельницкий воспринял эти слова как заклятие.

В первый момент трудно было узнать королеву среди роскошно одетых дам и девушек, вышедших из открывшихся позолоченных дверей королевских апартаментов. Богдан больше присматривался к сопровождавшим их мужчинам, одетым в западноевропейские камзолы. Среди них он искал глазами Владислава IV.

Только услышав нежный голос, он оторвал свой взгляд от мужчин. Это приветствовала гостей на французском языке хозяйка, новая королева Речи Посполитой. Иероним Радзиевский уверенно перевел казакам речь королевы Марии-Людовики де Невер:

— Ее величество королева Речи Посполитой желает всем собравшимся здесь здоровья и успехов в их благородном деле. К большому огорчению, его величество пан король Речи Посполитой сейчас болен и не сможет никого принять. — И обратившись к казакам: — Ее величество пани королева Мария просит остаться здесь только рыцарей украинского казачества, панов полковников, и подойти к ней для деловой беседы…

Один из придворных не совсем вежливо попросил болгарских послов оставить зал. Королева считала удаление болгарских послов нарушением придворного этикета и словно просила извинения на латинском языке, приглашая казаков остаться в зале для разговора с ней. Кроме Богдана латинский язык знал и Барабаш. Нестеренко наклонился к Богдану, прислушиваясь к его переводу. Королева заметила это и довольно улыбнулась. Теперь она была уверена, что сможет свободно договориться с казаками.

— Неожиданная болезнь короля не дала ему возможности получить удовольствие от беседы со своими верными друзьями казаками. Он просил передать вам свои извинения и вот это письмо пану генеральному есаулу. Я, как королева, должна заменить своего мужа Владислава в разговоре с казаками. Речь идет об одном и том же военном деле… — заговорила она не спеша, словно нанизывала слова, как бусы, на нить. Но, произнеся слово «дело», задумалась, словно колебалась, продолжать дальше или нет.

— Если воля его величества выражена в послании, переданном по его ведению пану генеральному есаулу, — Богдан указал на письмо, которое Барабаш прятал уже во внутренний карман, словно что-то украденное, — мы с радостью услышали бы ее из уст вашего величества королевы Речи Посполитой.

Интригующее послание короля, переданное казачеству через Барабаша, не на шутку задело Богдана. Или, может быть, король в тот момент забыл о нем? Но вполне возможно, что кто-то хочет перехитрить короля, противостоять воле владыки? Возможно, в спешке послание переадресовали кому-нибудь из казацких старшин?

Королева улыбнулась. Неужели она уловила его настроение? Надо быть осмотрительнее!.. А как очаровывает и успокаивает воинов, особенно приднепровских казаков, улыбка коронованной женщины! Королева посмотрела на Радзиевского как на заговорщика. Будто подтвердила какую-то предварительную договоренность. Почтенный пан из свиты королевы уже закрывал дверь за последним болгарином из посольства Парчевича. Королева, словно хозяйка праздничного торжества, а не делового, приема, радушно говорила:

— Мне приятно было слышать о благородном поведении отважных казачьих старшин, достойно ответивших на дерзость коронного офицера мосье Самуэля Лаща. Мосье Радзиевский подробно доложил об этом королю. Королевский стражник получит не только нагану[17]. — Королева еще ласковее улыбнулась казакам, употребив единственное польское слово, почему-то пришедшее ей на уста. — Капитан Лащ-Тучанский, говорят, очень нетерпим и ведет себя крайне непристойно. Это уже переходит всякие границы. В западных странах добропорядочность государственного служащего является законом!.. По поручению больного короля обязана сообщить казацким рыцарям, что войны против Крыма и Стамбула не будет… Убедить дворянский сейм Речи Посполитой в том, что турецкий султан вместе с крымским ханом являются плохими соседями нашего государства, было тяжело даже королю.

— Очень странно, что шляхтичи уже на улице чванливо хвастаются этой победой над королем, — ответил Богдан Хмельницкий, воспользовавшись паузой, которую словно умышленно сделала королева. — Поэтому мы очень признательны пани королеве за информацию о надменном поведении шляхтичей в сейме. Но нас это не остановит, ваше величество. Казацкие полки, подготовленные по требованию короля для похода против турок, не сложат оружия, коль оно уже находится в их руках. Вон братья болгары просят нас помочь им избавиться от турецкого гнета. Существующие реестры не удовлетворяют казаков, и мы требуем увеличить их, но паны шляхтичи только посмеиваются над этим. А должны были бы… во всяком случае, умнее, по-государственному, подходить к этому вопросу, учитывая, что по соседству существует жадный на ясырь, коварный враг. Мы хотим, ваше величество, через вас выразить свои верноподданнические чувства его милости королю, заверить в нашей преданности и уважении к нему. Просим вас быть нашим посредником и ходатаем перед ним. Пусть он разрешит увеличить реестр казаков, чтобы этим освободиться от крепостной зависимости хотя бы тем украинским воинам, которые по воле короля уже вооружились для ведения задуманной королем войны против султана.

— Полковник радует нас такой благородной защитой вооруженных казаков и солидарностью с болгарами. А положение с вооруженными казаками, как мне кажется… не такое уж катастрофическое. Вооруженные воины, да еще такие отважные рыцари, как украинские казаки, именно сейчас очень нужны для войны в Европе.

— Казаки не будут воевать за победу венского цесаря и за господство католиков, по существу иезуитов в Европе! — горячо возразил Хмельницкий.

— Не слишком ли резко, полковник? — неожиданно вмешался в разговор Барабаш.

— Полковник Барабаш хочет усложнить беседу, говоря на незнакомом королеве языке, — ответил Хмельницкий по-латыни, чтобы скрыть этим свое несогласие с мнением Барабаша.

Королева не поняла, что сказал Барабаш. Но из того, как казацкие полковники словно разделились на две группы, сделала вывод, что и в их среде нет единства. Она даже засмеялась от такой догадки. Горячность Хмельницкого импонировала ей. Но станет ли она, королева Речи Посполитой, именно его союзницей?

Еще свежи в памяти требования кардинала Мазарини помочь Франции наемными войсками, чтобы наконец изгнать испанские войска из Нидерландов. Королева лишь миг колебалась, а потом решилась:

— Может быть, казачество откликнулось бы на призыв французского правительства, которое не может смириться с захватнической политикой Испании на севере?..

Полковники переглянулись. Хмельницкий вдруг вспомнил о давнем намеке Радзиевского, о котором он уже забыл, что, возможно, придется повоевать казакам во Франции. И только сейчас сообразил, что европейские политики уже давно обсуждают этот вопрос, как острую военную проблему. Поэтому он вопросительно посмотрел на своих товарищей. Они уже знали, о чем идет речь, поскольку Барабаш перевел им разговор Хмельницкого с королевой. Для Хмельницкого было важно выяснить мнение полковников, их настроение.

— Ваше величество, казаки могут дать ответ, когда получат вполне определенное предложение, — с достоинством сказал он, удивленный и восхищенный смелостью королевы. Ведь оказание помощи кардиналу Мазарини казаками означало бы, что они открыто выступают против иезуитской коалиции в Европе, а значит, становятся врагами Речи Посполитой.

— В Париже хорошо знают и ценят украинских казаков, — снова продолжала Мария-Людовика Гонзага с чуть заметной улыбкой на устах. В ее тоне звучала то ли показная смелость, то ли боязнь за свой политический шаг, вызванный родственными чувствами к Франции. — Кардинал Мазарини, кажется, уже присылал своего посла с таким предложением к какому-то своему старому другу казаку…

— У кардинала Мазарини есть друзья среди казаков? — удивленно почти в один голос спросили полковники, глядя на Хмельницкого.

— Друга или только хорошего знакомого, — уже не сдерживая игривой улыбки, продолжала королева. — Перебинусом звали его. Однако наш новый канцлер мосье Осолинский отговорил посланника де Бержи от выполнения этого нелояльного по отношению к нашему правительству поручения. Собственно, не советовал, а это почти то же самое, что не разрешил. А согласился ли бы пан полковник Хмельницкий, невзирая ни на что, принять такое предложение королевы?! Вернее, согласился бы он возглавить хотя бы два полка отважных воинов и пойти с ними на службу к французскому правительству?

Это уже был разговор смелых. Открыто предлагалось стать на путь измены Речи Посполитой…

Лишь миг поразмыслив, Богдан Хмельницкий принял предложение королевы.

— Да, ваше величество! Мы согласны выставить два полка самых храбрых украинских казаков. Пускай даже знатные шляхтичи сочтут это изменой, возможно, в этом обвинят и королеву, но у казаков есть своя голова на плечах. Поэтому мы берем на себя вину за этот поход в защиту врагов иезуитов!

От восторга королева даже не удосужилась оценить благородство казака!

18

Завихрилась зима, стала хозяйничать, как молодая невестка в доме. Казацкие полковники торопились домой, на Украину. Ведь речь шла о том, кто проворнее справится с делами в полку. Назревали бурные события в расшатанном разногласиями правительстве Польской Короны. На всех ступенях этой неустойчивой государственной лестницы каждый шляхтич старался опередить другого. О разговоре королевы с казачьими полковниками в тот же день стало известно и в сейме. Ее слова чуть ли не на улице в искаженном виде повторялись сенаторами, хотя они и не страшили зазнавшуюся шляхту.

После приема во дворце у казацких полковников не хватало тоже времени. Каждый из них первым стремился добраться на Украину, чтобы встретиться с казаками, предупредить людей, живших в волостях. Уже выйдя из приемной королевского дворца, полковники почувствовали, как ускользает у них из-под ног земная твердь, как зарождаются бурные противоречивые страсти. Полковники уже опаздывают в свои полки!

— Король болеет. Шляхтичи, как во время междуцарствия, прибирают государственную власть к своим рукам, — первым заговорил Барабаш, обращаясь к Караимовичу. Трудно было понять, искренне ли он говорит, сожалеет или за этими словами скрывает истинные мысли.

— Что касается меня, я не стал бы читать этого полного отчаяния королевского послания, — торопился высказать свое мнение Караимович. — Ну, узнают наши люди, что король болеет, что сейчас не до казацких вольностей…

— Но ведь речь идет не о хлебопашце, пан Илляш. Для короля, как и для шляхтичей, казак — одно, а хлебопашец — другое. Крутит селянин хвосты панским волам — такова его судьба. На то и вол в хозяйстве, чтобы было кому ходить за ним. Какой прок хлебопашцу от этого послания, хотя оно написано и самим королем… А Мартин Калиновский, слышал вон, тоже заигрывает с казацкими старшинами. Он как-то шепнул мне при встрече, что и нам, казацким старшинам, неплохо было бы воспользоваться нынешней кутерьмой и добиться шляхетских прав и нобилитации.

— Шляхетство казакам?

— Не казакам, такое скажешь! — закручивая усы, сказал Барабаш. — Речь шла о старшинах, да и то не обо всех… Так ты торопись, — вдруг спохватился Барабаш, провожая Караимовича в дорогу. — Пан Осолинский тоже интересовался содержанием королевского послания к казакам. Очень уговаривал меня приехать на свадьбу. Дочь свою выдает замуж за сына черниговского старосты.

Илляш Караимович несдержанно захохотал:

— На свадьбу к Осолинскому? Высоко же, вижу, поднимают нашего брата. Более подходящего случая тебе, полковник, и не найти для разговора с канцлером! Но я так думаю, пан Иван, королевское послание лучше отдай мне. Мы сегодня и выедем на Украину вместе с черкасскими казаками.

— Разумно советуешь, Илляш. Только и ты с ним… Королевское послание словно искра для пожара. Вспыхнет искра — не погасишь ее всеми водами Днепра! Тогда и нобилитация наша превратится в пепел, уцелеют ли и наши души.

— Да что у меня, головы нет на плечах? Если кто-нибудь и спросит, скажу, что послание у Барабаша!

— А я буду говорить, что оно, у тебя, полковник, — засмеялся Барабаш…

Хмельницкому тоже не хватало суток, чтобы со всеми повидаться, всюду поспеть. К тому же он понимал, что нельзя выпускать из поля зрения своих есаулов, не натворили бы они чего худого с этим посланием. Хоть разорвись надвое: Илляш Караимович выезжает на Украину, а Барабаш тайком остается в Варшаве. У кого же из них будет королевское послание? Очевидно, Илляш Караимович отвезет его на Украину, чтобы не спохватились сенаторы и не отобрали его еще в Варшаве. Надо бы перехватить его!..

Сразу после выхода из королевского дворца Хмельницкий сказал полковнику Нестеренко:

— Тебе, Иван, следовало бы перехватить послание короля. Слышал, они хотят скрыть его от казацкой ватаги. А кого они считают ватагой, нам нетрудно понять. Паны есаулы сами хотят получить шляхетскую нобилитацию.

— Так Иван Барабаш, кажется, уже получил ее…

— Все это разговоры! Пану Радзиевскому все известно. Он говорит, что Осолинский только обещает Барабашу эту шляхетскую нобилитацию. Только для себя или для некоторых старшин вымаливает, как нищий. Но ты же знаешь, как паны сенаторы в сейме проклинают нашего брата казака. Недосуг им сейчас морочить головы нобилитацией казацких полковников.

— Сам сатана их не поймет, Богдан. То грозятся разогнать казаков, уничтожить Запорожье, а нынче слух прошел, что сам коронный гетман не прочь увеличить реестры.

— Наведаюсь и к коронному гетману, когда буду возвращаться домой, — задумавшись, сказал Хмельницкий. — Старый гетман теперь занят молодой женой! Да тот же Радзиевский обещал взять меня к коронному гетману, когда поедет к нему по своим делам. А ты, полковник, поезжай сегодня же. Вешняк вместе с казаками останется со мной…

19

В тот же день вечером король со своей свитой собирался выехать на двухнедельную охоту в Пущу. Богдан неотступно следовал за Радзиевским, чтобы все-таки успеть повидаться с королем.

Несмотря на такую суету и спешку, король дал согласие принять Богдана Хмельницкого. Он говорил Радзиевскому, что сам хочет повидаться с этим единственным в стране трезво оценивающим обстановку человеком. Такой светлой голове сидеть бы в королевском кресле и управлять государством!.. Однако предупредил Радзиевского, что располагает всего лишь часом времени.

Но за час заседания в сейме сенаторы отвергли внешнюю политику короля, свели на нет его прерогативы в обороне страны, осмеяли его благие предложения, направленные на установление мира на Украине. Что же остается первому человеку в государстве? Пока что королю еще не запретили выезжать на охоту. Это не противоречит ни конституции, ни интересам чванливых шляхтичей. Регина Вишневецкая тоже согласилась принять участие в королевской охоте.

На приеме у короля оказался и Мартин Калиновский. Ему хотелось повидаться с королем после такого бурного заседания в сейме. Владислав однажды намекнул черниговскому старосте, что если тот будет поддерживать его, то он не останется в долгу… Но как мог воевода сбалансировать свои верноподданнические чувства на таком бурном заседании сейма, когда каждый из обезумевших сенаторов, как шпион, пытался выведать у него, за короля он или за шляхту. Как тяжело быть вместе с ними, боясь потеряться, как на перекрестке дорог, лавируя, чтобы не испортить отношения со знатной шляхтой и заслужить благосклонность короля…

— О святой боже, как хорошо ты учинил, что и пан полковник Хмельницкий так кстати оказался тут, — с необыкновенной любезностью встретил Калиновский Богдана в охотничьей комнате короля.

И, хочешь не хочешь, эти недолюбливавшие друг друга политики поздоровались, словно давние и хорошие знакомые. Богдану совсем не хотелось, чтобы при его разговоре с королем присутствовал черниговский староста. Но избежать этого теперь уже было невозможно. Он даже не успел как следует ответить на льстивое приветствие Калиновского. Открылась дверь, и в приемную вошел король Владислав в охотничьем наряде. Его сопровождали многочисленная охотничья свита, доезжачие и вездесущий маршалок двора. О чем будет говорить с деловым человеком охотник, охваченный всепоглощающей страстью богини Дианы?..

В первое мгновение Владислав будто бы удивился, увидев двух известных в стране людей, которые должны были сыграть далеко не одинаковые роли в осуществлении его замыслов. О чем они могли говорить друг с другом? Их доброжелательные улыбки ничего не говорили.

— А-а! Пан черниговский староста, очевидно, на свадьбу сына приглашает полковника Хмельницкого? Похвально, благородно поступаете, пан Калиновский! — улыбаясь, сказал король, подавая руки сразу обоим, как это делают по-охотничьи, накрест. Во время неофициальных встреч Владислав разрешал себе и такую вольность. Сейчас он человек, собирающийся на охоту, а не король, опозоренный шляхтой на сейме!

— Да, да, ваше величество… — подтвердил Калиновский. — Пан Хмельницкий, надеюсь, окажет моей семье такую честь… («Наверное, задобренный гостеприимством казак не откажет ему показать королевское послание!» — роились мысли.) Поэтому я пришел сюда, чтобы пригласить ваше величество на наш семейный праздник! Тешу себя надеждой, что пан Владислав согласится. Дети — это наши цветы, как иногда ласково изволит говорить ваше королевское величество.

Он даже тронул короля своими словами. Младший сын Владислава, последняя его надежда, снова безнадежно занемог…

— С удовольствием приеду, ведь знаменитый староста воеводства является для короля как бы членом его семьи! Брак детей — счастливое будущее рода!.. Разумеется, непременно приеду. Пан Хмельницкий и расскажет нам в доме старосты о вчерашней его беседе с ее величеством королевой. Это самый лучший выход для вооруженных уже казаков. Конституция и сейм пока что не касаются этих благородных дел. Кстати… — Король обернулся к Радзиевскому. — Сейчас в моих покоях королева беседует с французским амбасадором[18] Флесселем де Бержи. Не согласился бы пан посол завершить эту интересную беседу с нами? Пан воевода, надеюсь, не откажется помочь нам отправить казаков морем через наш Гдынский порт во Францию…

В это время порывисто открылась дверь и в приемную ворвались клубы холодного воздуха, протянувшись словно лисий хвост. Король повернулся к двери. На его лице играла улыбка. — Казалось, что вот-вот он скажет о чем-то радостном, приятном для всех.

Вместе с клубами морозного воздуха вскочил в открытую дверь одетый по-дорожному, хотя и не в охотничьей одежде, встревоженный первый помощник коронного гетмана полковник Скшетуский. Король даже попятился назад, мрачнея.

— Пан краковский староста, коронный гетман Станислав Конецпольский скоропостижно скончался, ваше королевское величество, — дрожащим голосом доложил Скшетуский и в знак траура склонил голову.

Король оцепенел. Растерянно окинул взглядом присутствующих.

— Станислав Конецпольский. Konies Polski[19], — тяжело вздохнул Владислав.

20

Обитатели Субботова жили в какой-то тревоге и напряжении. У раскрытых ворот усадьбы Хмельницких Мелашка прощалась со своим сыном, теперь уже полковником Мартыном. Любовалась им, какой он стройный! Вот он подошел к казаку, державшему на поводу двух коней, взял из его рук поводья одного из них, рыжего, словно искупанного в золоте. А на дворе уже пахло весной, на деревьях набухали почки, по полям гулял теплый ветерок.

— Плакать, мама, не надо, — тихо уговаривал Мартын мать.

— Не надо, говоришь, сынку? Да разве я плачу, — тьфу, пропасть! Глаза матери, как колодезный сруб, всегда покрыты росой… В такую дорогу сына провожаю! — оправдывалась Мелашка и рукавом, как молодая жена, вытирала слезы.

В такую дорогу… Не в первый раз казаки отправляются в дальние походы. Мартыну уже приходилось бывать не только за Черным морем, не только воевать с турками, но и за Дунаем. Этот поход во Францию казался далеким не только старой Мелашке, но и казачьим полковникам.

Ганна Хмельницкая не выходила из дому, чтобы еще больше не расстраивать прощавшуюся с сыном мать. Своего мужа Богдана она проводила еще две недели тому назад. Едва высидел дома до масленицы, все рвался в Чернигов.

Ганна понимала, почему этот дальний заморский поход так увлек Богдана, и не осуждала его. Именно такого Богдана любила она, а не того, что свою самую лучшую саблю, память отца, так легкомысленно сломал на пне грушевого дерева.

Сегодня утром Ганна услышала, как один из казаков полковника Мартына рассказывал о гибели старшины из Черниговского полка, когда они переправлялись по хрупкому льду Днепра под Киевом. Эта весть встревожила и Ганну. Успел бы Богдан своевременно переправиться через Днепр!..

— Не слышал, казаче, кто этот несчастный? — спросила она казака.

— Старшина из Черниговского полка, пани Ганна. Сказывают, что муж сестры полковника Золотаренко.

Эти слова казака как-то больно кольнули в сердце Ганны. В ее душу закралась тревога. Как ей хотелось хотя бы услышать из уст мужа свое имя, произнесенное с такой же теплотой, как он однажды вспомнил Ганну Золотаренко… Вспомнил и задумался, как иногда задумывался, когда в разговоре кто-нибудь называл этот далекий от Субботова город. Так задумываются мужчины только тогда, когда таят в своем сердце какое-то непоправимое раскаяние!

Неужели только дела, связанные с военным походом во Францию, заставили Богдана так поспешно выехать в Чернигов?..

О несчастной сестре полковника Золотаренко, может быть, и до самой смерти не узнала бы Ганна, если бы Пешта не пожурил при отъезде Богдана: «Зачем полковнику брать харчи в дорогу, ежели в Чернигове его так гостеприимно принимают в семье полковника Золотаренко и его сестры!»

Богдан, как обычно, никак не реагировал на эту шутку, то ли не услышал ее, то ли не понял. Он даже бровью не повел! А у Ганны сейчас кошки скребут на душе. Почему он ни слова не говорил ей о том, что в семье Золотаренко его тепло принимает и эта несчастная теперь сестра?

А в действительности Богдан с сестрой Золотаренко до сих пор так и не встречался. Пешта услышал разговор о ней на свадьбе у пана Калиновского в Чернигове. Иван Золотаренко рассказывал о постигшем его сестру горе — гибели мужа во время переправы по талому льду под Киевом… Заметив, как Богдан реагировал на это, дальновидный Пешта сделал свои выводы. А Ганне с ее больным сердцем было достаточно и слов Пешты.

«Неужели он ради нее так спешил в Чернигов?..» — думала она, стоя уже на пороге дома и наблюдая, как Мелашка прощалась с Мартыном. Ганна послала куда-то Тимошу, Геленке велела заняться домашними делами, а маленькому Юрасю разрешила пойти вместе с дочерьми на Тясьмин. Ей хотелось остаться одной с этими тревожными мыслями…

Как раз во время проводов Мартына к усадьбе Хмельницких подъехал отряд субботовских казаков во главе с Карпом Полторалиха. Ганна вот уже несколько дней ждала их, время от времени выбегая за ворота. Они возвращались после проводов Богдана в ту далекую и неизвестную страну, где короли выдают замуж своих престарелых дочерей, делая их королевами. Франция казалась Ганне какой-то загадочной, сказочной страной!

— Эй, брат Мартын, не опоздаешь ли? Мы встретили твоих казаков под Золотоношей! — еще издали крикнул Карпо.

— Ничего, догоним! Мы так условились, чтобы шли через Золотоношу. Корсунские казаки вместе с белоцерковскими пойдут через Киев. А что это за молодца ты привел? — спросил Мартын, оглядывая безусого юношу.

Карпо засмеялся. Может быть, Карпо ответил бы ему, как всегда, прибауткой, но прежде всего подошел поздороваться со своей тетей Мелашкой.

Совсем юный, если судить по едва пробивавшемуся светлому пушку на губах, стройный казак, приехавший вместе с Карпом, понимал, почему так заинтересовались им в семье Хмельницких. Ведь они приехали в дом Богдана, наказного атамана, возглавившего такой ответственный заморский поход казаков! Он сам просился туда у известного на Приднепровье наказного атамана. Для этого он и в Чернигов убежал от родителей. А Богдан Хмельницкий, взяв его обеими руками за плечи, улыбаясь, посоветовал, как отец:

— Единственному сыну у родителей я не советую прямо из бурсы да в поход…

— Но такой поход, во Францию! Хотелось бы повидать свет после шестилетнего обучения в бурсе, — умолял юноша.

— Сначала погляди на этот свет, юноша, у себя на родине… — И Богдан умолк, о чем-то думая. — А не пошел бы, Петр, учителем к моим сыновьям? Старшему сыну уже пора за учебу браться.

— Пошлите его в бурсу, пан полковник.

— Какой я тебе пан? Скорее отец. Ну как, Петр, договорились? Вот мои хлопцы с Карпом едут в Субботов. Поезжай и ты с ними туда, там и подождете моего возвращения из Франции. Тимоша, моя надежда, подрастает! Латинскому языку его уже немного научили учителя, а вот казацкую науку постигает на улице. А ты его научишь владеть саблей, стрелять из пушки. Пора уже приучать хлопца к военному делу. Я давно уже ищу такого человека, как ты. Ведь говоришь, что любишь пушечное дело, учился ему у киевских пушкарей. В доме полковника наставником его сыновей должен быть хороший, к тому же молодой воин, вот такой, как ты… Ну, так что, согласен?

Молодого Петра Дорошенко уговаривать не пришлось, он сразу же согласился. Его привлекала не роль учителя в семье Хмельницкого — он давно мечтал ближе познакомиться с этим знаменитым в казацком краю человеком. Поэтому и стремился отправиться с ним во Францию! Возможность ближе познакомиться с Богданом, его семьей показалось юноше еще более заманчивой…

— А где же вы оставили полковника? Не у Золотаренко ли в Чернигове? — спросила Ганна с искренней простотой.

— Что вы! Да он сам нас оставил там! — восторженно воскликнул Карпо. — Не успели мы с ним встретиться, как пан наказной атаман и умчался из города! Он должен был нагнать полковника Золотаренко. Потому что только с ним и с сотником Серко они должны раньше всех прибыть во Францию, к Мазарини. Там они будут встречать своих казаков.

21

В течение одной ночи казаки оставили крепость Азов, отошли по приазовской степи за Дон и скрылись там в густых лесах, не опасаясь преследования турок. Наступила весна. Бездорожье и опасность поджидали казаков за каждым буераком. Измотанные осадой, турки, заняв Азов, не погнались за ними. Теперь казаки остерегались своих внутренних врагов. На родной земле приходилось оглядываться и прислушиваться. Ведь их землю заполонили алчные паны колонизаторы, их наемные, не менее жадные войска.

Сначала Назрулла не раздумывал над тем, куда ему податься. Распространявшийся слух о походе казаков во Францию по призыву какого-то Пьера Шевалье манил и его за пределы Речи Посполитой. Русским воинам, входившим в азовский отряд, посоветовал самим выбирать себе путь, а донских казаков отпустил на Дон. Весной его небольшому отряду легче пробиться во Францию, раздобывая продовольствие.

Но на Украине казакам Назруллы пришлось преодолевать не только полноводные весенние реки. Им преграждали путь отряды польских жолнеров. При первой же стычке с разжиревшими на украинских харчах немецкими драгунами утомленные длительным переходом азовские казаки Назруллы вынуждены были отступить.

— Не с таким настроением шли мы сюда!.. — с горечью жаловались азовцы, направляясь к казачьим хуторам Приднепровья.

Однако казаки Назруллы не бросили оружия, не разбежались по домам. Жолнеры Потоцкого вместе с кавалерийскими отрядами реестровых казаков объявили, что они хотят схватить только их атамана полковника Назруллу.

— Будем драться! — говорили казаки Назруллы поселянам, жившим в низовьях Днепра. — Казаки должны защищать не только свое человеческое достоинство! Мы будем воевать не за то, чтобы попасть в реестр. Шляхтичи составляют его в своих интересах. Но за свободу нашего народа не пощадим мы своей жизни. А полковника нашего Назруллу мы в обиду не дадим!..

В приднепровских селах все больше собиралось вооруженных людей, объединявшихся в отряды.

Чигиринский полк реестровых казаков во главе со своим полковником Кричевским вдруг поспешно отправился из Чигирина в далекий поход на Подольщину. Николай Потоцкий приказал Чигиринскому полку прочесать подольские леса и села, усмирить разбойников, действующих, как говорят, под началом Кривоноса…

Теперь у чигиринского подстаросты Данила Чаплинского были развязаны руки. И ему нетрудно было сказать, что и на Чигиринщине появились смутьяны. Чаплинский поспешно собрал отряд из жолнеров и реестровых казаков, приказав ему изловить всех «разбойников» из распыленного отряда Назруллы. Ближайшим советником у него был Сидор Пешта.

— Все азовцы, уважаемый пан Данило, настоящие казаки. Стоит ли вступать с ними в драку — наши ведь люди. Их надо прибрать к рукам, только попугать, а может быть, кое-кого и лозой отстегать для острастки. И разбредутся они по домам, пойдут за панским плугом, как та коза за возом. Ловить надо их атаманов! — говорил Пешта Чаплинскому.

— Кто же они, из чьих хуторов? — раздраженно допытывался Чаплинский.

— Да это неважно! Ловите, пан Данило, турка! — поучал полковник Пешта.

— Турка, турка! Теперь сама пресвента дева не разберет их. Все отуречились, кому, где и когда вздумалось. Со своим Назруллой они разговаривают только по-хлопски! Попробуй разбери, узнай гунцвота! А все этот Хмельницкий…

Пешта и успокаивал Чаплинского, и давал ему советы не только по долгу службы — как писарь и полковник реестровых казаков. Даже и не глубокая ненависть к казацкой вольнице толкала его на это. Он сам дрожал от страха, когда думал о встрече с Назруллой. Пешта прекрасно понимал, что Назрулла никогда не забудет и не простит ему то, что он предал его и выдал разъяренной шляхте!..

Пешта узнал о том, что рейтары разгромили казаков Назруллы возле острова Кодак. Они разбрелись по всему Правобережью, а часть из них переправилась на левый берег Днепра. Значит, их надо ждать в Чигирине!

— Хмельницкий сейчас служит у французского короля, теперь трудно до него добраться — руки коротки, — рассуждал Пешта.

— Погоди, пан Сидор. Да и тут, под рукой, можно ему насолить. Турок считается побратимом Хмельницкого. Ходили слухи, что джура, побратим владельца субботовского хутора, причастен к вооруженному нападению донских казаков на турецкого посла, чтобы освободить Назруллу. Очевидно, Назрулла захочет повидаться со своим спасителем…

И Чаплинский в сопровождении большого вооруженного отряда задумал посетить Субботов. А какие у Хмельницкого мельницы, пруды, сенокосы! Откуда все это взялось у простого хлопа, не шляхтича, какой богатый урожай собирает он каждый год! Послать бы туда хороших карателей, чтобы проучить его за турка-выкреста, за укрытие государственного преступника! Кому, как не подстаросте, следует нагрянуть с отрядом рейтар на хутор, разыскивая преступника Назруллу. По долгу службы он может заглянуть и в покои субботовского хозяина!..

А Назрулла в это время уже находился на Веремеевском хуторе у Джеджалиев. Мелашка ночью проводила его вместе с Карпом за Тясьмин. А позже сама же и подстаросту к столу пригласила, радушно угощала. Ведь пани Ганна совсем занемогла.

Отряд Чаплинского продвигался медленно, ища удобного повода, чтобы проникнуть в пределы Субботова.

22

Еще ночью рыбаки перевезли Назруллу с Карпом через Днепр, высадив их на веремеевском берегу. Густая шелюга да ивы приветствовали полковника, помахивая желтыми сережками. Не только казаки, но и рыбаки знали этого прославленного атамана, защищавшего Азовскую крепость. Знали также и о том, что хотя он и турок, но крещеный, носит на шее большой серебряный крестик, сделанный в известном Афонском монастыре. То ли он хотел подчеркнуть всем своим естеством, что он казак, то ли вызывал на поединок иезуитов, осудивших его на смерть!

— Да тут немало и азовцев укрывается, наверно, встретитесь с ними. Только, казаче, не зная броду, не сунься в воду. Будь осмотрительным, — советовали рыбаки.

— Спасибо, друзья! — старался Назрулла правильно выговаривать слова.

К вечеру они выбрались из зарослей лозы, приблизились к хутору. А там уже три дня поджидали их гайдуки, наблюдавшие за берегом Днепра. Они окружили хутор Джеджалия и, как говорили, собирались этой ночью переправиться на противоположный берег Днепра.

В Лубнах поднялась суматоха. Непоседливый лубенский магнат Вишневецкий в это время приехал домой. Ему тут же сообщили о том, что турок-выкрест, которого донские казаки отбили у ехавшего из Варшавы турецкого посла, ушел из Азова на Приднепровье!

— Кто-нибудь видел этого выкреста или только болтают со страху? — поинтересовался Вишневецкий, возвратившийся домой после долгого пребывания в Варшаве, на сейме, в хорошем расположении духа. Он не жалел денег на содержание вооруженной охраны староства, состоявшей из отрядов гайдуков, возглавляемых молодыми ротмистрами из обедневших шляхетских семей.

— Говорят, что это правда, — смущенно отвечали родные, скрывая страх.

Если бы Вишневецкому об этом выкресте-турке, осужденном на смерть, не напомнил еще и Николай Потоцкий, возможно, он и сам поехал бы со своим войском прочесывать прибрежные леса и луга у Днепра. Но натянутые отношения, даже ссоры с Потоцким, теперь уже коронным гетманом, сдержали Вишневецкого. Он лишь приказал двум молодым ротмистрам проехаться по левому берегу Днепра и проверить эти слухи.

— Не драться с ними посылаю я вас, а только отогнать их за Днепр! Пускай уж там пан коронный гетман займется еще и выкрестами казаками. Уж очень он любит освещать себе дорогу по Украине факелами из горящих людей. Пускай ловит, пускай тешится кольями…

Ротмистр Самойлович, один из молодых придворных стражей лубенского магната, неожиданно нагрянул со своим отрядом на хутор Джеджалия.

— Эй, матушка Богуниха-Джеджалиха! — крикнул ротмистр, не слезая с коня. — Пан Вишневецкий послал предупредить вас, что где-то здесь шатается азовский полковник-выкрест с казаками…

— Кто такой, кем крещенный? Да ты бы с коня слез, пан ротмистр. А то не пойму никак… Или и вы, лубенцы, гоните нас, православных людей, прилучаете к той унии, или… — замысловато говорила Марина Богун.

Услышав такие слова старой женщины, ротмистр засмеялся. Неохотно, но все же соскочил с коня, передавая поводья джуре. Видел ли он между скирдами хлеба, стоявшими в конце усадьбы, оседланных коней, трудно сказать. Так и пошел следом за хозяйкой в хату.

Ротмистр не отказался и за стол сесть, приглашенный хлебосольной хозяйкой. Он только год как возглавляет сотню гайдуков у Вишневецкого и сегодня впервые выехал за пределы Лубенского замка выполнять военное задание.

— Мы, матушка, тоже крещеные, православной веры, как и вы. Видел я и нескольких изморенных оседланных коней, что стоят между скирдами, — засмеялся он, словно поймав хозяйку на преступлении.

— Тьфу ты, чтоб им пусто было, матерь божья! Вот запамятовала, поверьте, даже забожусь. Да-да, казацкие кони, из-под Азова прискакали сюда, — непринужденно говорила Марина, угощая гостя.

Ротмистр улыбался, внимательно слушая хозяйку. Он но отказался от предложенной кружки варенухи, а в ответ на ее признание одобрительно кивал головой. В этот момент и вошел в хату Филон Джеджалий. Вошел как хозяин дома, но с саблей на боку и с пистолем за поясом — настоящий казак! Он оглянулся на закрытую за собой дверь.

— Челом, пан ротмистр! — произнес, слегка наклонив голову.

— Челом и тебе, пан хозяин! — дружелюбно ответил молодой, значительно моложе Филона, ротмистр. — Не в поход ли собрался, казак?

— Ясно, что в поход. Вот тут к нам приехали казаки-азовцы, — смело ответил Джеджалий.

— Азовцы? Так, очевидно, и их атаман-выкрест с ними? — поспешил ротмистр, почувствовав, как у него падает хорошее настроение. Перед ним стоял коренастый, вооруженный и далеко не гостеприимный хозяин. А он оставил Своих гайдуков за воротами…

— Конечно, пан ротмистр. Понятно, и полковник Назрулла вместе со своими казаками! Отправляются в военный поход во Францию, — донесся чей-то голос. Отворилась дверь, и в дом вошел Карпо Полторалиха с тремя чигиринскими казаками. Все они были при полном снаряжении.

Самойлович вскочил из-за стола, с упреком посмотрел на хозяйку.

— Что же это, заговор? — встревоженно спросил.

— Упаси боже, какой там заговор, уважаемый пан ротмистр, — снова заговорила хозяйка. — Разве вам не известно, что Карпо, как и мой Иван, да и Филон… всегда гостят друг у друга, переезжая через Днепр? Очевидно, и оседланные кони, что вы видели между скирдами, их…

Хозяйка говорила так просто и убедительно, что ротмистр поверил ей. Он снова присел к столу, взял в руки кружку с брагой.

— Разумеется, знаем про Карпа, а как же… Только мы прискакали сюда, чтобы поймать выкреста, полковника из Азова. Сказывают, что он вместе с остатками своих казаков направляется сюда. Вы, матушка, передали бы ему, пускай лучше обойдет Лубенское воеводство. Пусть уходят его хлопцы на правый берег Днепра.

— Именно по левому берегу пойдут и наши казаки, держа путь к атаману Хмельницкому во Францию. Разве он помешает панам, если пройдет по их дороге? — снова вмешался в разговор Карпо Полторалиха. Он совсем близко подошел к столу и, лукаво улыбаясь, продолжал, глядя на ротмистра: — Ведь пан Иван тоже военный человек.

— Ну, так что? — спросил ротмистр, осторожно ставя на край стола недопитую кружку браги. Он почувствовал что-то недоброе. В душе ругал себя за беспечность. Ведь он много слышал об этом Карпе, ближайшем подручном и побратиме субботовского полковника…

А Карпо, добродушно улыбаясь, даже сел на ту скамью, с которой поднялся ротмистр.

— Я думаю, пан Самойлович, что тебе не стоит оставлять кружку с недопитой брагой из-за какой-то там домашней кутерьмы. Ей-богу, мы все сядем на коней и среди бела дня поедем вдоль Днепра на Чернигов. Да, собственно, может быть, и во Францию отправимся! Ведь его величество король призывал казаков принять участие в этом походе… Или ты, пан Самойлович, пойдешь против воли короля и француженки королевы? Тогда так и скажи, ссориться с тобой не будем, но и из хаты в таком случае не выйдешь. Это уж я обещаю тебе!..

— Зачем же мне перечить вам? Сказал же, идите по правому берегу, — осмелел ротмистр.

— Правый берег пускай, братец, остается уж для пана Вишневецкого. Любят шляхтичи, как те индюки, дуться друг на друга, вот и пускай пан Вишневецкий позлит немного коронного гетмана. Кстати, новый коронный гетман отличается тем, что любит сжигать людей живыми. А Вишневецкий, сказывают люди, так ни до чего и не договорился в сейме. Калиновского, черниговского старосту, говорят, уломали…

В это время снова открылась дверь и в хату вошли трое казаков-азовцев в полном боевом снаряжении. Следом за ними вошел и Назрулла. В глаза бросились его длинные, опущенные книзу усы, черный, с синеватым оттенком толстый казацкий оселедец, уложенный за ухом. За красным поясом у него торчали два пистоля, а сбоку висела длинная турецкая сабля. На красных сафьяновых сапогах позванивали серебряные шпоры.

Самойлович, как ошпаренный, вскочил из-за стола, но выйти ему помешал Карпо. Он ближе пододвинулся к нему и положил руку на стол, преградив ротмистру путь.

— Челом пану ротмистру и рыцарское уважение, — произнес Назрулла и, сняв шапку, слегка поклонился. Левая его рука лежала на рукоятке сабли.

— Вот так угостила пани Богунша, спасибо… — от досады выдавил из себя обеспокоенный ротмистр лубенского магната. Он понял, что теперь сможет спасти свою жизнь, только уронив достоинство слуги Вишневецкого.

Поднялся и Карпо Полторалиха. К удивлению Самойловича, он по-дружески протянул ему руку.

— Значит… мир и благоденствие! Я говорил этим чудакам: пан Иван, мол, такой же православный человек, как и мы, хотя и служит у князя-отступника. Взгляни на них, пан ротмистр, — казаки орлы, иначе не назовешь! Ну, пройдут вдоль Днепра каких-нибудь две-три сотни…

— Надо только подумать, под чьим началом?!

— Разумеется! Да что тут долго думать. Под моим, конечно, да…

— Можно и Филона Джеджалия поставить старшим нашего отряда! — поспешил Назрулла.

— Или, может быть, пан Самойлович хочет предложить нам полковника Назруллу? Что же, мы приднепровские казаки, умеем подчиняться тому старшому, который по душе придется нашему союзнику в борьбе с Николаем Потоцким, — соглашался Карпо.

— Идите хотя бы и во главе с Джеджалием! — искренне посоветовал Самойлович. Он все-таки вышел из-за стола, украдкой поглядывая на каждого из присутствующих в хате и пожимая плечами. Но к сабле не прикасался. — Так давайте и я со своими гайдуками пройдусь с вами…

— Именно мы так и думали, — завершил разговор Назрулла. — Коль я уже не старший отряда, то пойду со своими казаками с паном ротмистром! Чтобы все время быть у пего на глазах, — добавил он, развеселив этими словами казаков.

— Вот вам пример покорности и уважения! Учись, пан Самойлович, на всю жизнь пригодится! — вставил словцо Карпо под хохот казаков.

23

Некоторое время вдова Ганна, сестра полковника Золотаренко, жила у брата в Чернигове. До этого жила с мужем, словно угождая кому-то, а не себе. Ее муж, родом из обедневших шляхтичей, будучи военным, больше находился в разных походах, чем дома. Ганна за десять лет замужества не почувствовала себя своей в его семье. Только и того, что считалась замужем.

— Хотя бы кто-нибудь подбросил вам какого-нибудь племянника для меня, коль сами неспособны, — порой шутливо упрекал Иван любимую сестру. После смерти матери увез ее с приднепровских хуторов к себе, чтобы присмотрела за его детьми.

На хуторе остался старый отец, остался там и сад, и соловей, который щебетал ей о первой девичьей любви. Там провожала она единственного в жизни казака, который так страстно посмотрел ей в глаза, словно пригубил полный бокал чистой девичьей любви…

Страстный взгляд юноши спалил ей тогда крылья, и она с грустью в сердце ждала его, подолгу выстаивая у калитки. В призрачных мечтах у нее отрастали опаленные крылышки. И тогда она с детской непосредственностью открыла свою тайну не матери, а брату. А он увез сестру к себе в Чернигов, выдал замуж за пожилого вдовца, полковника Черниговского гарнизона старосты Калиновского. Полковник Филипп, увлеченный военной службой, казалось, забыл о своей молодой жене и семейных обязанностях. Поэтому не было ничего странного в том, что Ганна очень часто ходила на богомолье в Киевскую лавру, училась у брата грамоте, чтобы на досуге хотя бы Псалтырь почитать.

Отслужив в Лавре панихиду по матери и мужу в годовщину его смерти, Ганна пошла с богомольцами вдоль Днепра, намереваясь навестить старого отца. Во всяком случае, так говорила она богомольцам, с которыми шла.

Но по дороге, утоптанной копытами лошадей, все ей виделись следы чигиринского полковника Богдана Хмельницкого. До сих пор она сознательно избегала встречи с ним, женатым человеком. Много раз расспрашивала о нем своего брата, но встречи с ним боялась.

Вдруг, уже подходя к своему хутору, она увидела казаков. Их было не меньше двух десятков. По два-три в ряд ехали они по торной прибрежной дороге на утомленных конях. Они даже не разговаривали между собой, поторапливая лошадей.

Встревоженная мыслями Ганна сошла с дороги, отстав от группы богомольцев. Она шепотом, словно читала молитву, благодарила судьбу за такую встречу. Ганна была уверена, что это едут чигиринские казаки, которые могут рассказать ей много интересного!..

Трудно было определить, кто из них старшой, ехали они осторожно, сомкнутым строем. Поравнявшись с почтительной богомолкой, которая так вежливо уступила им дорогу, они стали приглядываться к ней.

— Чья ты, молодуха? Далеко ли путь держишь? — спросил пожилой усатый казак.

И когда Ганна повернулась к нему лицом, он остановился. Остановились еще двое пожилых казаков, ехавших последними.

— Ах ты господи! — с испугом воскликнула Ганна. — Кажется, я вас, казаче, знаю. Погодите, голубчик, а не…

— Да, конечно, это я. Вот тебе и «господи»! Как тебя тогда, сердешную, звали? — вспоминал казак. — Батько Максим, это наша знакомая молодуха! Вон с того хутора… Вот, дьявол, память отшибло. Кажется, Ганнусей звали? Конечно, Ганнусей, хозяйка на хуторе, сорочка с вышитыми рукавами, Рябко на привязи…

— Какая я теперь Ганнуся? Называйте Ганной, будьте добры. Теперь и я узнаю казака: кажется, Роман, приезжал со своим старшим.

— Роман же, Роман. Ах, такая жалость, что так спешим! — горевал Гейчура.

— Господи, неужели так трудно заехать? А я вот иду к старику отцу в гости. Пожалуйста, заезжайте к нам. Уже вечереет, переночевали бы у нас, как у себя дома, отдохнули бы и коней своих накормили.

— Нет, нет, молодуха, не знаю, как тебя зовут… — заговорил старшой. — Нам нельзя в хуторах задерживаться. Наступило такое время, что казаку приходится каждого кола у плетня остерегаться. Ведь не так далеко и от Киева отъехали. А там столько разных жолнеров… Как-нибудь в другой раз, если позволите. Только никому ни слова, что видела нас…

«Максим Кривонос!» — промелькнуло в голове Ганны. Именно таким и обрисовал его брат Иван. По тому, как фыркали изнуренные кони, Ганна поняла, что казаки не по доброй воле так спешат. Кривонос!.. Самым лучшим своим другом называл его Богдан!

— Может быть, показать вам дорогу, что идет мимо хутора, подальше от недремлющего ока? А там, у левады, и усадьба моего отца. За ней густая роща, и тянется она до приднепровского леса. Может, все-таки переночевали бы у нас? А до утра и о жолнерах разведали бы, чтобы знать, с какой стороны и кого остерегаться. Сама бы и разузнала, все равно не спится ночью… Вот сюда, в кустарничек, сворачивайте, казаки, как раз на дороге ни души. Я же побегу постерегу возле тына, а кто-нибудь из вас, пожалуйста, пусть подождет меня возле трех дубков за огородами. Виданное ли дело ехать ночью, да еще таким усталым.

Возле трех дубков ее ждал старшой. Следом за ней по-старчески семенил отец. Дочь не забывала его и часто навещала. И всегда она была для него желанным, долгожданным гостем.

24

В охраняемой казаком и батраком хате со старательно занавешенными окнами за столом сидели, разговаривая, казаки. Не все казаки остановились на хуторе, часть из них осталась в густом кустарнике, но их тоже угостили ужином. Когда совсем стемнело, через хутор проскочил большой отряд жолнеров из Киева. Они спросили батрака, который возился на скотном дворе, не проезжал ли кто-нибудь через хутор.

— Проскакали как оглашенные, своими глазами видел, в это время как раз закрывал ворота, загнав во двор бычков, — ответил батрак. — Пена кусками падает с коней, а они стегают их, несчастных…

— И много их? — допрашивал старшой, махнув рукой жолнерам, чтобы ехали дальше.

— Разве разберешь при такой их скачке?.. По меньше, чем вас. Куда там, намного меньше. Едут да все озираются, совсем мокрую скотину безжалостно бьют…

Кривонос только головой покачивал, слушая этот рассказ батрака. В разговор вмешался Роман Гейчура:

— Да они не прочь поиграть саблей, показать свою удаль. Разве мы не знаем чигиринских казаков! А полковник Кричевский, очевидно, что-то задумал. Шляхтич Арцышевский недавно прочесывал леса и села Приднепровья. Говорят, что нас ищет, а сам со своими головорезами, словно турок, грабит крестьян, бесчестит девушек. Даже детей не щадят проклятые паны! Привязали к конским хвостам, по турецкому обычаю, да так и замучили четырех девушек! Вот пан Максим и послал меня к чигиринскому полковнику, который прибыл с казаками, чтобы поймать Кривоноса. «Пожалуйся, говорит, полковнику Кричевскому на этого вампира». Понятно, со мной они могли поступить так, как и с другими. Ведь шел я к ним без оружия, мог и без головы остаться.

«Так ты тоже кривоносец?» — спрашивает меня полковник Кричевский. И смеется, ну побей меня вражья сила, словно мы вместе с ним у кумы горилку распивали. Думаю: что делать? Узнал он меня или только прощупывает? Ведь они в каждом подозревают кривоносовца. «Казак, отвечаю, я. А кто у нас, из несчастных, не казакует, не уходит к Кривоносу, уважаемый пан полковник? Вон четырем детям, неповинным детям, а не кривоносовцам, говорю, головы сняли гайдуки пана Арцышевского, привязав их, по его приказу, к конским хвостам». Так и режу, — думаю, семь бед — один ответ.

Полковник вдруг как вскочит из-за стола. Даже саблю выхватил из ножен.

«А ты понимаешь, — говорит он, — что значит честь человека, и умеешь ли сдержать слово?»

Струсил я, но не подал виду. «Жизнь свою готов отдать, говорю, за правду, пан полковник». Я думал, что он имеет в виду мой донос на Арцышевского.

«Не о том, Гейчура, совсем не о том я спрашиваю тебя! — покачал он головой. — На кой леший мне нужна твоя жизнь? Хватит, шляхтичи достаточно отняли их у вас, дураков… Поди и скажи своему Кривоносу: пускай он немедленно исчезает, хоть под землю! Я не хочу ни» его крови, ни крови своих людей. Чтобы и духу вашего тут не было, покуда я с чигиринскими казаками буду хозяйничать в этих краях! Так и передай своим. Покуда я здесь, вашего Кривоноса тут нет. И тебя, конечно… Да смотри, чтобы и сам нечистый не узнал об этой нашей с тобой дружеской, скажем, беседе!..»

Я только руками развел: «Что вы, помилуй бог, зачем мне болтать об этом?»

«Кривоносу об этом ты должен рассказать да еще некоторым, более умным казакам… А чтобы наши польские государственные чины знали, как мы несем службу, мои хлопцы отстегают тебя. Поручу это чигиринским казакам, чтобы большая огласка была…»

— Избили-таки? — спросил старик хозяин.

— А то как же, помилуют, держи карман! Шепчу хлопцам: «Имейте совесть, не вместе ли воевали, когда меня под Белой Церковью прошило пулей?»

«Ложись, — говорит чигиринский казак. — На тебе поучимся, ловчее других будем бить. Ложись!»

Хлестко били хлопцы, ничего не скажешь. Им это забава. А полковник стоял в стороне, горько усмехался и все-таки остановил их на восьмом ударе… Зато они в Перевалочной по-настоящему лупили даже самого пана Арцышевского. С остервенением били, не считая ударов. Дай, боже, нам поскорее добраться до таких же панских собак, как этот Арцышевский! Справедливый полковник у чигиринских казаков!

— Так он же кум самого Хмельницкого! — тихо, но ясно вставила Ганна.

— Ну да, кум. Это по его воле мы притихли, разошлись по домам. Кто куда — и молчок. Теперь вот едем на Запорожье, везем мать на свидание с сыном! — сказал последние слова Кривонос с улыбкой, посмотрев на странного казака, сидевшего рядом с ним. У него была перевязанная платком голова, как у раненого.

— Матерь божья! Да вы женщина, — бросилась Ганна к «казаку». — А я-то думала — все казаки разговаривают, а этот словно воды в рот набрал, ни слова. Думаю, ранен… Как это хорошо! Пока мать жива, сердцем своим она всегда с детьми… Лишил меня господь материнского счастья, чужому радуюсь, — неожиданно заплакала вдова.

Теперь уже Подгорская утешала расстроившуюся хозяйку.

25

Приближалось запоздавшее в этих северных краях лето. Но не оно оживляло, не оно радовало природу морского побережья. Над ним пролетали на север встревоженные кем-то острокрылые чайки. В их испуганном крике слышалась тревога. От лета не улетают миролюбивые чайки. Очевидно, в приморских заливах и в лесных чащах Фландрии нарушили их привычный покой.

Богдан Хмельницкий со своим отрядом наконец натолкнулся на приморские заставы французских войск. Настороженные печальным криком чаек, испуганные наступлением с моря испанцев, захвативших Дюнкерк, солдаты охотно рассказывали высокому офицерству, что испанцев в море «видимо-невидимо». Оттуда вон и чайки улетают на широкие просторы бескрайнего моря.

— Мы идем на помощь французским войскам. Далеко ли еще до них? — поинтересовался Хмельницкий.

Граф Конде любезно прислал Хмельницкому переводчика, который должен был сопровождать его во время пребывания казацкого войска во Фландрии. Правда, Хмельницкий, зная хорошо латинские язык, мог обойтись без переводчика.

Луи де Бурбон, которому еще в молодости присвоили титул герцога Энгиенского, казалось, был создан для войны. Блестящая победа над испанцами под Рокруа сделала двадцатидвухлетнего Конде прославленным полководцем французских вооруженных сил. Прошло лишь пять лет после первого триумфа его военного гения. После Рокруа был и Фрейбург! Командование испанских войск во Фландрии считало, что появление на побережье еще и украинских казаков под его водительством грозит уничтожением испанцев на севере Европы.

Однако сам Конде не переоценивал своих успехов и открыто радовался прибытию ему на помощь украинских казаков. Он с особым вниманием принял Хмельницкого в Париже и, провожая его во Фландрию, выделил ему в сопровождение отряд отличных карабинеров во главе с полковником и прекрасным толмачом.

Хмельницкий в таком сопровождении заезжал на позиции французских войск, разговаривал с офицерами и солдатами. Однако их успокаивающие данные о ходе боевых действий не усыпили его бдительности. Ведь это война!

Он оброс бородой, несколько недель не слезал с коня, блуждая по приморским дебрям в поисках исходного рубежа для наступления казачьих войск на Дюнкерк.

После многодневных, непрерывных поисков они наконец добрались до наскоро сколоченных французскими саперами оборонительных сооружений, предназначенных для украинских казаков. На пригорках еще почти не было никаких фортификационных укреплений. Только по давно разработанной штабом схеме наскоро установлены орудия. Огневые позиции были защищены толстыми бревнами из липы и ольхи, закрепленными вкопанными в землю столбами высотой в рост человека. Ни ядер, ни пороха возле пушек еще не было.

— А чем будем стрелять? — словно с упреком спросил казацкий атаман.

— У испанцев тоже отсырел порох на баржах, о чем уже известно и в Париже. Кабальерос восстанавливают взорванные нами пороховые склады в Дюнкерке. Только после этого начнут сушить свой порох, — рассказывали французские пушкари.

Но вскоре стало известно, что с моря к Дюнкерку подходят новые десанты испанских войск. Узнав о прибытии казаков, они спешат закрепить за собой захваченный осенью Дюнкерк. Они хотели отрезать и окружить во Фландрии опасные для лих казачьи войска, но запоздали. Теперь торопились встретить казаков как можно дальше от Дюнкерка! А тут проклятый порох!..

Какой-то офицер, встретившись с Богданом Хмельницким, сообщил ему о том, что французское командование уже направило на морское побережье двух квартирмейстеров разыскивать казацкие полки. Они должны как можно быстрее доставить их на рубежи обороны. Под ногами уже тлеет прошлогодняя трава и вот-вот вспыхнет, ежели испанцы опередят казаков! В Дюнкерке знали от испанских рыбаков о прибытии не только каравелл с новыми подкреплениями для испанских войск, но и украинских казаков, пришедших на помощь французам.

— Нам известно о том, что направляется сюда не только армада свежих испанских войск. Они везут к Дюнкерку конницу, закупленные в Англии пушки новейшего образца, с пистонами вместо пороховых запалов! — рассказывали французские офицеры…

Иван Серко, который был помощником у Богдана Хмельницкого, еще из Парижа поскакал на север встречать казаков. Ему, заброшенному в эту далекую, чужую страну, хотелось поскорее встретиться со своими земляками. Кроме того, он должен был сообщить о прибытии казаков генералу французских саперов, которые поспешно рыли окопы и возводили бастионы, чтобы преградить путь испанским войскам, продвигающимся с тыла Франции. В это время французские войска вели упорные бои на широком придунайском фронте против войск объединенной иезуитской коалиции юго-восточной Европы…

Днем и ночью скакали за Серко его соотечественники-казаки. Они рады были ехать теперь по твердой земле, а не по бурному морю, мучаясь от безделья и морской болезни. Старые испанские каравеллы беспрерывно раскачивались из стороны в сторону, будто специально притормаживали, чтобы оттянуть высадку казаков на французскую землю. Теперь настроение у казаков поднялось, они рвались в бой. Их глаза искали врага в этих заброшенных уголках Европы.

Конница во главе с полковниками Иваном Золотаренко и Мартыном Пушкаренко уже на третий день после высадки на берег с отживающих свой век, облепленных ракушками каравелл двинулась длинной стройной колонной в последний перед боями марш. Им было приказано мчаться без задержки, чтобы преградить путь испанскому десанту, который в районе Дюнкерка намеревался прорваться на широкие просторы Франции.

Полковник Криштоф Пшиемский удивлял Богдана Хмельницкого своей необыкновенной изворотливостью, настойчивостью и неутомимым рвением. Он заботливо собирал распыленных в приморских чащах казаков. Однако Хмельницкий ничего не знал о тайных поручениях королевы Пшиемскому следить за «изменчивыми» казаками… Мягкий в обхождении, как и все шляхтичи, высокомерный Пшиемский всегда готов был услужить сильным мира сего. Он тайно и добросовестно выполнял поручение королевы. Позже Богдан Хмельницкий ругал себя за то, что не смог сразу разгадать этого коварного человека.

Около двух десятков казачьих сотников прошло перед глазами Пшиемского. Сотники, возглавлявшие конницу, быстро проскакали со своими казаками мимо Пшиемского, а те, что шли в пешем строю, имели возможность присмотреться к придирчивому надсмотрщику. Здесь, как говорится, что ни казак, то и сам себе атаман! Полковник Юхим Беда, возглавлявший сотню, своей внимательностью насторожил Пшиемского.

Во главе с сотниками двигались солидные лубенские казаки; не совсем слаженно, но весело маршировали кропивенские; группами односельчан шли подоляне; пристально присматривались к незнакомому миру черниговские казаки.

Один из воинов спросил у всадника, который обгонял их колонну:

— Куда так торопитесь, казаки? Война вон сама идет навстречу нам!..

— Месье полковники порадовали нас новостью, что свежий десант испанских моряков еще вчера вечером высадился в Дюнкерке! Словно на праздник, говорят, прибыли с новенькими пушками. У них скорострельные ружья, как и у немцев, с этими проклятыми пистоновыми запалами…

— А порох для пушек подмочили, недотепы! Теперь сушат его в портовых пороховых складах.

— Да мы взаймы возьмем у испанских цыган это немецкое чудо, хоть порезвимся на приморском просторе… — отозвался Юхим Беда.

Казаки захохотали, передавая друг другу эту остроту. Пушкаренко придержал коня. Казацкой коннице было приказано еще до рассвета встретиться с Хмельницким. Впереди ехали, указывая путь, трое французских карабинеров вместе с Иваном Серко. До войны дорог здесь не было, только звериные тропы.

Ивана Серко одолевали разные мысли. Все, что здесь происходит, думал он, под силу только Хмельницкому. Какой широкий размах!.. Плен у турок — это не героизм, а несчастье, о нем можно не вспоминать. Здесь же совсем иное дело. Действительно, у Хмельницкого незаурядный талант. Близок к королю, чуть ли не другом был покойному заике, коронному гетману. А как смело и независимо держал себя с этим прославленным безусым победителем под Рокруа, принцем Бурбонским!..

Хмельницкий в это время без устали, не обращая внимания на опасность, скакал по позициям, которые должны будут занять украинские казаки. Где сосредоточить полки Золотаренко и Пушкаренко, Вешняка и Пшиемского? Не лучше ли конницу Пушкаренко повести во втором эшелоне, как советовал Конде?..

Хмельницкий, командовавший двухтысячным казацким войском, встретившись для краткого разговора со своим помощником Иваном Серко, тут же снова послал его навстречу казакам. Серко он сделал полковником-джурой не только для того, чтобы возвысить себя в глазах французов. В чужой стране Богдану нужен был надежный помощник. Именно таким был Иван Серко, который разумно и точно выполнял волю Хмельницкого, руководившего казаками в этой большой войне. Надо было торопить казаков, чтобы опередить испанцев, которые вот-вот должны были развернуть боевые знамена для наступления из-под Дюнкерка.

Граф Конде, договорившись с Хмельницким о том, что казаки должны отбить у испанцев Дюнкерк, направил в помощь Хмельницкому такого же молодого, как и сам, полковника Тартю с отрядом конных карабинеров. Полковник должен был поддерживать связь с соседними французскими полками. Конде прикомандировал к этому отряду и прекрасного знатока украинского языка Жака Сарделя. Жак еще мальчиком пришел на Украину вместе с инженером Бопланом. Здесь, в низовьях Днепра и Подолии, прошли его детство и юность.

— Граф Конде рассказал мне о своем разговоре с вами, мосье наказной атаман. Нам нельзя допустить ненасытных кабальерос испанского короля в глубь Франции. Их надо отвадить от Нидерландов, — настойчиво напоминал Хмельницкому полковник связи, который на своем тяжелом коне с подстриженной гривой неотступно скакал рядом с ним.

— Во время своего последнего разговора с графом я заверил его, мосье полковник, что казаки не только сдержат испанцев, но и искупают их в море. Да, да, полковник, искупают! Мосье полковник может не удивляться. Граф Конде нисколько не сомневается. У нас есть известие о том, что мосье Пьер Шевалье отыскал и ведет сюда полк казаков с командиром, которого я хорошо знаю, полковником Назруллой. Казаки умеют сдерживать слово, дав согласие принять участие в таком далеком походе. Шутя они говорят, что дают это слово не священнику на исповеди… Молодой граф Конде — известный в Европе полководец. Такому воины врать не будут. Прошу вас поторопить интендантов с выплатой жалованья казакам, чтобы не мешкали. Казаки умеют и любят воевать. Но хотят живыми получить за это плату. Ведь в какую даль забрались, верные своему слову. Казачьи полки уже вступили на вашу землю, охваченную пожаром войны.

Передовой отряд Золотаренко словно из-под земли выскочил навстречу Хмельницкому. Обрадовавшись встрече с казаками, Иван Серко первым прискакал поздравить Богдана с прибытием его войска. Встречало казаков и всходившее солнце, разгонявшее мрак в лесной чаще. Слышнее становился шум морских волн, словно они перекатывались совсем рядом, за перелеском. Подпевая морским волнам, жалобно стонали встревоженные чайки, будто предвещая затяжную кровавую битву.

26

Но казацкую конницу не пришлось вводить в бой полк за полком. При сближении с противником события развернулись иначе, чем предполагал Хмельницкий. Испанцы первыми предприняли внезапное нападение. Ни у французских офицеров, ни тем более у Хмельницкого не было еще определенных сведений об обороне Дюнкерка. Со стороны моря, в глубь побережья, испанцы сооружали линию укреплений. Когда узнали, что прибыли украинские казаки, они прекратили работу и взялись за оружие. С запада Дюнкерк был почти неприступен. Испанцам как-то удалось заполнить морской водой два широких рва, перекрыв доступ к земляному валу. А из-за него отчаянные кабальерос и несколько пушек должны были отражать наступление противника. Поэтому пришлось отказаться от внезапного нападения на Дюнкерк конницы под командованием полковника Золотаренко.

Вдруг содрогнулась земля от одновременного залпа орудий с военной каравеллы. Чугунные ядра угрожающе проносились и падали в перелесках, срезая верхушки деревьев. После каждого такого залпа раздавались одобрительные возгласы в передовых рядах испанцев. Это были хорошо вымуштрованные солдаты. Только громкая слава украинского казачества настораживала командиров испанцев.

Полковник Пшиемский возглавлял самый большой по численности полк, состоявший из переяславских и подольских казаков. Он должен был уже двинуться с полком вдоль морского берега, чтобы завязать первый бой с врагом, привлечь его внимание, усыпить бдительность.

— Почему полковник Пшиемский не вступает в бой? — удивлялся Хмельницкий, с трудом сдерживая гнев. И перешел с левого фланга к центру, надеясь, что опытный полковник выполнит решение совета старшин, который состоялся ночью перед боем.

— Очевидно, скоро вступит, — успокаивал Хмельницкого полковник Вешняк. Он встретил Хмельницкого в лесу и показал ему удобную для обозрения высотку. — Отсюда будет легче руководить полками. Мои полтавцы и лубенцы едва сдерживаются, ожидая первого удара Пшиемского, — заверял он Хмельницкого.

— Так начинай, Федор! Пшиемский увидит, поддержит тебя. Как-никак первый бой!.. А я с черкасцами… — неожиданно отозвался Серко.

— Погоди, Иван! — остановил его Хмельницкий. — Передай корсунцам, пускай идут следом за Вешняком. Да узнай через связного, что случилось с Пшиемским…

И в этот момент донесся шум боя. Вначале тишину прорезали одиночные выстрелы, редкие, неизвестно, с чьей стороны. Удачно для казаков начался первый день боя. Тут тоже случилось непредвиденное. Испанцы рассчитывали, что испугают казаков своими орудийными залпами. Они предполагали, что стрельбой из пушек уже изрядно напугали их, именно теперь надо бросить против казаков свои главные силы. Самые большие отряды они двинули к морю, чтобы одним ударом разгромить правый фланг и слева напасть на оставшиеся казачьи войска.

Замысел испанцев был прост. Богдан Хмельницкий, как по писаному, сразу же разгадал его.

— Серко ко мне! — приказал связному. — Золотаренко, видишь, как хитрят испанцы? Немедленно прорвись со своей конницей с этой стороны траншей прямо к Дюнкерку!

— Дело говоришь, прорвусь! Только надо собрать казаков в кулак, чтобы не распылялись.

— Двигайся врассыпную, Иван! Я потороплю твоих да еще и у Пушкаренко возьму часть…

— Разреши и мне, атаман! — как вихрь, выскочил Юхим Беда со своими чигиринскими казаками.

— Гони, Юхим!.. А ты, Серко, остаешься тут вместо меня, держи панов комиссаров возле себя. Я должен спасать Пшиемского!

Он лишь оглянулся на своих казаков и галопом поскакал на правый фланг. Там гремел бой. Пшиемский нуждался в помощи.

Полк Пшиемского состоял из хорошо обученных казаков и не растерялся от неожиданного нападения противника. Именно в момент начала наступления испанцев казаки проскочили в окопы. Они их и спасли от стремительного удара вражеской конницы, а может быть, и от позорного разгрома. Казаки успели выстрелить из своих ружей. Одновременный залп из множества ружей, как холодная вода, охладил разгорячившихся кабальерос. Около десятка их свалилось с коней, остальные обратились в бегство. А ведь они возглавляли колонну противника. За ними повернули и задние, подхватив двух раненых всадников. Остальные всадники остановились в нерешительности: кому из них первому идти на смерть от метких выстрелов казацких стрелков?..

Командиры испанских войск, быстро оценив тяжелое положение конницы, немедленно бросили в бой пехоту, которая, словно саранча, двинулась на казацкие окопы. Но казаки воспользовались ее задержкой. Сотня за сотней они выскакивали из окопов навстречу врагу…

Казаки не заметили, как их полковник при первом же появлении кабальерос выскочил из окопа и побежал назад. Может быть, Пшиемский искал более удобного места для руководства боем через связных? Но связных у него не было… А казаки тем временем ружьями, саблями преградили путь испанцам.

Это был настоящий, не на жизнь, а на смерть, казацкий бой. Кололи пиками, рубили саблями. Казаки слышали крики и стоны своих, но прислушивались к смертельным воплям врагов. Испанская конница несколько раз порывалась помочь своим кабальерос. Но что можно было понять в таком хаосе? Только наскакивали лошадьми друг на друга, давили своих же неосторожных воинов…

Казаки вдруг спохватились, что нет с ними их полковника. К счастью, привычные к войнам, они сами знали, что делать дальше. Продолжался смертельный поединок, гибли казаки, но и обессиливался враг! Казаки: отчаянно рубились, передвигая подразделения туда, где больше всего наседал противник. Страшнее всего было увлечение казаков боем. Они даже не заметили, что конные кабальерос окружали их со стороны моря…

— Бери влево, казаки! На соединение с полком Вешняка!.. — приказал один из сотников, взяв на себя командование полком вместо полковника. И хотя он тут же и упал, сраженный испанским конником, казаки услышали его приказ и рубились теперь, отходя влево, на соединение с соседним полком.

Богдан еще издали увидел, в каком положении находится полк. Обойдя стороной своих, проскочил вперед, чтобы защитить пеших казаков со стороны моря. Теперь встретились совсем иные силы — привыкшие к легким победам и уверенные в своей непобедимости испанские кабальерос и чигиринские конники Хмельницкого с французской кавалерией. Испанские кабальерос увлеклись боем с пешими казаками, намереваясь нанести им неожиданный, уничтожающий удар, и прозевали конницу Хмельницкого.

Да и сам Богдан Хмельницкий не плелся позади, рванул рысью вперед, выскочив из оврага, и ловким ударом первым сбил испанца с коня. Конь врага круто повернул, преградив путь Богдану, и он, как и полагалось командиру, оказался позади своей загоревшейся яростью конницы. Охваченные воинственным пылом казаки и карабинеры на полном ходу стремительно врезались в ряды противника. Испанцы не выдержали натиска казаков. Они вдруг растерялись, уже не думая о победе. Неожиданное нападение на них со стороны моря словно связало им руки, они теперь заботились лишь о спасении. Сатанинская храбрость казаков, о которой были много наслышаны еще весной, окончательно подорвала дух этого войска. Кабальерос обратились в бегство!

Некоторые казаки погнались за ними, но Хмельницкий в тот же миг остановил их.

— За мной, на помощь полковнику Пшиемскому! — крикнул он так громко, что его услышали и казаки полка, которому они шли на выручку.

— Пшиемского нет, полковник! — откликнулся сотник подольских казаков Антон Лымарь.

— Так остановите полк, сотник, от моего имени! Враг отступает! Вон Вешняк уже ударил слева! Но и его надо остановить…

Именно в это время и появился полковник Пшиемский. Он стал торопливо отдавать приказания, не зная толком, кому и что приказывает. Он увидел наказного атамана в момент боя и должен был оправдаться, во что бы то ни стало предупредить страшный для него вопрос о причине отсутствия в полку во время наступления.

Казаки полка Пшиемского останавливались, группировались, выясняя, кого нет среди них. Крайняя сотня, оказалось, больше всех поредела, почти треть бойцов была убита.

Очень странной показалась после такого ожесточенного боя тишина. Теперь уже доносился отдаленный шум моря. Первая, словно пришедшая в себя, чайка застонала на берегу. Отдельные выстрелы из ружей и отдаленный шум на правом фланге, как и стон чайки, сливался с гулом моря.

— Эй, Макар, ты моложе всех, скачи к Золотаренко, приказываю ему прекратить бой! — бросил Хмельницкий одному из чигиринцев.

Испанцы первыми направили группу воинов с белыми флагами, с носилками и лопатами. Хмельницкий еще издали увидел их и приказал:

— Не трогать! Разумно поступают. Столько же выделить и наших казаков, чтобы захоронить погибших и подобрать раненых. Да белый флаг, как и у них, не забудьте поднять!.. Вот хорошо, Иван, как раз кстати пришел, — сказал он Серко. — Займись захоронением убитых, положите на возы раненых. Пан Пшиемский! — крикнул Хмельницкий. — Немедленно скачите к нашей коннице. Остановите оба полка и возвращайтесь вместе с полковниками ко мне на совет. Мы должны учиться у врага и в дальнейшем лучше их вести бой. Надо наши потери подсчитать, чтобы сравнить их с потерями противника. Испанцы в лучшем положении — казаки почти не оставляли им раненых! Это приятно нам. Да узнайте, нет ли гонцов от нового пополнения войска с Украины…

27

Ротмистр Самойлович давно уже вернулся в Лубны со своими гайдуками. И до сих пор его терзала совесть из-за того, так ли, как подобает ротмистру Вишневецкого, вел он себя с казаками во время памятной встречи с ними. Стоит ли из-за этого корить себя, — может, трезво оценить происшедшее?..

…Прощаясь, Самойлович пожелал казакам счастливого пути. Но когда уже отъехал от них, повернулся и спросил:

— А Данило Чаплинский наведывался уже на хутор Хмельницкого в Субботове?..

Карпо Полторалиха тотчас обернулся. Сопровождавшие его казаки тоже остановились.

— Что он там забыл? — воскликнул Карпо, и его вдруг охватила тревога.

— Ты не знаешь Чаплинского? — сказал Самойлович. — Подстароста хочет расширить свои владения. Сидор Пешта как-то говорил, что разбитной вдовец подыскивает себе шляхтяночку с хорошим приданым. А как разбогатеешь? Разве что от набегов на казацкие хутора. Теперь защищать их некому, все казаки отправились воевать во Францию…

И ротмистр лубенского магната уехал, заронив в душу казака зерно тревоги. Карпо дальше не поехал. Каждому хочется разбогатеть, это естественно. Но хваткий чигиринский подстароста, очевидно, будет искать более легких путей для своего обогащения. Выкрест шинкарь в Чигирине, Захария, однажды стал поносить хозяина субботовского хутора за то, что тот и корчмы не имеет, а так разбогател, что зависть берет. И сенокосов, говорит, у него за день не обойдешь, и пруды в оврагах, а рыбу бочками солит…

Сейчас Карпо вспомнил разговор шинкаря, и слова Самойловича еще сильнее встревожили его.

— Слышали, что сказал с перепугу ротмистр? — спросил он товарищей. — Еще раз собирается жениться подстароста…

— Не шафером ли к нему пригласили тебя? Пусть женится на свою голову, велика беда. Возьмет какую-нибудь засидевшуюся в девках шляхтянку с приданым, хотя бы для друзей… — как бы успокаивая Карпа, сказал Филон Джеджалий.

Казалось, что тревога, которая охватила казаков, передалась и их лошадям. Рыжий конь Джеджалия круто повернулся, потоптался на месте и стал бить копытами о землю. Тогда заговорил и Назрулла:

— Верно предостерегаешь, Карпо-ака, правильно! Ты думаешь, не хотелось Богдану взять тебя в поход, ведь вы побратимы… Но он оставил тебя на хуторе, жена у него больная.

— Правильно, Карпо, нечего ехать тебе с казаками. Не поеду и я. Пани Ганна тяжело больна, а хозяйство какое у них… Или Дорошенко не справится, чтобы и Тимошу учить, и хозяйство вести? — словно с укором сказал Джеджалий.

— Думаешь, что в шаферы подстаросты мечу? Я бы его женил… Нашу рябую сучку не отдал бы за этого подслеповатого крота! Слышишь, я бы его так женил!.. Поезжайте, хлопцы, без меня. Хотелось наведаться к Богдану, свету повидать, да не суждено, — заключил Карпо с грустью.

— А теперь, после сказанного ротмистром, тебя одного я и не пущу домой! — решительно сказал Джеджалий, круто поворачивая коня.

Попрощавшись с Назруллой, пожелали казакам вернуться домой с победой и попросили передать от них привет Богдану.

Взяли с собой ближайших своих товарищей-казаков, галопом поскакали к Днепру. Если удастся найти паром, будет хорошо. А нет — на конях вплавь переправятся на правый берег. Слова ротмистра о Чаплинском поторапливали их.

Вода в Днепре поднялась, приближалась пора последнего перед наступлением лета паводка. В некоторых местах приходилось ехать по заливным лугам. Умолкнувшие птицы разлетались, испуганные незваными гостями.

— Будем искать переправу или тут повернем?.. — спросил Карпо, с волнением все время думавший о разговоре с Самойловичем о торгаше Захарии, зарившемся на субботовский хутор, и о неоднократных намеках подстаросты Чаплинского на необмолоченные стога хлеба у Хмельницкого. Все это говорило о злых намерениях и об угрозе семье Хмельницкого.

— Давайте, хлопцы, переплывем здесь, — решился Карпо. Он лег на спину коня, привязал к седлу скомканную одежду и сказал Филону: — Приезжай, Филон, в Субботов, жеребчика богдановского впервые оседлаем. Попробую объездить, покуда вернется Богдан.

— С удовольствием, посмотрю и на жеребчика… — сказал Филон, раздеваясь. — Поеду и я с вами. Айда, казаки!

С разгона вскочил в бурную реку, потянул за поводья коня. По казацкой привычке любил переправляться на противоположный берег реки на коне. Заплывая вперед, направлял коня или, держась рукой за седло, отдыхал на мутных волнах Днепра.

Быстрое течение отделило их друг от друга, некоторых казаков крутило в водовороте. Карпо оглянулся, подсчитывая, все ли плывут. Течение помогало им, заставляя поживее работать руками. И каким далеким показался крутой чигиринский берег.

А оттуда давно уже следили за переправой казаков. Над крутым, осыпающимся обрывом стоял Роман Гейчура, спрятавшись в кустах терновника и боярышника. Кривонос их заметил. Привыкший всегда быть начеку, все видеть вокруг, он заметил их, еще когда они подъезжали к берегу.

— А поди-ка, Роман, погляди, что это за вояки пробираются через лозняк к Днепру. Не Вишневецкого ли гайдуки охотятся за нами? — велел Гейчуре.

Отряд Кривоноса еще с утра въехал в густые заросли на берегу. Казак-гонец, ехавший из староства, предупредил о том, что из Чигирина собираются выступить в погоню за ними королевские гусары со старшиной.

— Все еще пытаются Кривоноса поймать эти «пше-прашам», паны шляхтичи, — искренне и без лукавства предупредил чигиринский казак. — А сами в наших краях трусливо озираются вокруг, как воры. Неизвестно, ищут ли его или у самих поджилки трясутся — как бы не попасть в руки казаку.

Кривонос, скрываясь здесь, почему-то вспомнил об этом разговоре с чигиринцем и послал еще одного казака:

— Поди да предупреди дураков, которые плывут по Днепру, чтобы остерегались. Чего такой гам подняли?..

Роман оставил коня казаку, побежал вдоль берега, то выскакивая из кустов терновника, то снова прячась. Наконец прыгнул с кручи, скатился по песку как раз в том месте, где Карпо выбирался из реки на берег.

— Тьфу ты! Спятил ты, что ли, Карпо? Чего тебя носит нечистый среди бела дня на Днепре, когда гусары, словно гончие псы, рыскают, выслеживая нас? Да тише вы, черти нашего бога!

Гейчура протянул руку Карпу, придержал коня, покуда тот торопливо натягивал на себя одежду. Конь стряхнул с себя воду, порывался уйти от Днепра. А одежда Карпа все-таки намокла, пришлось отжимать.

— Я бы тоже ахнул, как ты, Гейчура. Каким ветром сюда принесло тебя, что с батькой Максимом? Давай тихонько, коль правда, что за тобой эти собаки гонятся.

Максим Кривонос обрадовался встрече с друзьями.

— На Сечь направляемся, братья казаки. Хотелось бы, пока хорошая погода, где-нибудь под крышей укрыться. Видишь, надвигаются тучи. А тут эти злые собаки, пропади пропадом они! Жолнеров и в Чигирине, и в старостве уже предупредили о нас; черт его знает, как проберешься теперь на Низ, — сокрушался Максим.

— Подожди, батьку, не все сразу, — успокаивал Карпо. — Ищут ли они нас, или мы их выслеживаем, все равно нашему брату запрещено болтаться в полном вооружении. Да еще такой ватагой! Мы сделаем иначе: проскочим через лес в Холодный Яр, а оттуда, может и под дождем, прямо в Субботов. Там мы как у бога за пазухой. Присмотримся, что это за гусары тут шастают. А потом…

— Будет ли «потом», казаче? Ведь нам надо на Сечь. Да и не одни мы, с матерью к сыну едем. А в ваших краях пан Кричевский сейчас мелкую шляхту усмиряет, делая вид, будто ищет меня, — промолвил Максим.

— Эх, не вовремя вы, матушка, собрались в гости к сыну. Гусары лучше гончих псов находят след. Наверное, возвратятся, догонят вас, — предупредил Карпо.

— Видите, хлопцы, вон дождь на носу! — промолвил кто-то из чигиринских казаков. — Если верно, что с вами пани Кривоносиха, чего же мы зря теряем время? Ведь сын ее тоже пошел с Богданом Хмельницким…

— Ежели вы говорите о Николае Подгорском, так он ушел вместе с полковником Пушкаренко, возглавляет сотню ирклеевских казаков, — произнес другой чигиринский казак.

Раздались отдаленные раскаты грома, стал накрапывать дождь. Казаки, объединившись в один отряд, направились от Днепра в лесную чащу. Позади всех двигался с двумя казаками Роман Гейчура. Ненастная погода помогла им скрыться от разыскивающих их гайдуков.

28

После первого неудачного боя с испанцами не только наказной атаман, но и казаки поняли, что воевать в этой далекой стране труднее, чем на Украине. Чуждая война, чуждая земля, — пропадешь ни за понюх табака. Испанцы воюют иначе, чем турки и татары. Они привыкли уже господствовать в этой стране. И, как разбойники, будут цепко, точно зубами, держать награбленное, захваченное чужое добро. Но самое страшное в том, что здесь уже применяют новейшее огнестрельное оружие.

— Додумались же проклятые цыгане прямо с каравелл бить из пушек!.. — говорил на совете старшин полковник Вешняк.

Стрельба с каравелл, правда, не так уж и опасна для казаков, потому что ядра беспорядочно перелетали через лесистые холмы. Но это оружие было таким неожиданным для казаков, что вызвало смятение, охладило даже воинственный пыл запорожцев. Особенно у нескольких сотен пеших казаков. Каравелла с пушками не стояла на одном месте. Она передвигалась, проклятая, вдоль берега в зависимости от обстановки на поле боя. Сейчас каравелла с пушками довольно рискованно приблизилась к крайнему северному крылу оборонительного рубежа Дюнкерка.

Хмельницкий на совете больше молчал, давая возможность высказаться старшинам. Пушкаренко тоже возбужденно говорил о пушках на каравелле, находившейся совсем близко от правого фланга казаков:

— Вот если бы нам такие пушки под Кумейками, мы не потерпели бы поражения… Тогда Потоцкий словно на турок напал, проклятый… А этих надо по-нашему бить, как запорожцы турок!

— Поэтому я и советую, — сказал Золотаренко, — сосредоточить все наши силы и стремительно обрушиться на врага! Я заметил, что испанцы боятся нашей конницы, а это нам на руку. Возможно, она даже еще страшнее для них, чем их галера с пушками для нас. Разреши мне с полком прорваться вперед и прогуляться — сто чертей им в печенку! — так, как это умеют казаки. Прогуляться так, чтобы тошно было их командирам. Ведь они являются для нас главной опасностью, поскольку не достигают до них ни наши пули, ни острые сабли казаков Юхима Беды… Тут важны внезапность и боевой азарт. И, конечно, никакой пощады! Позавчера Беда набрал пленных да «парля», «парля» с ними. А они, проклятые, вон видишь, ружья свои портят перед тем, как поднять руки. Я приказываю рубить таких без сожаления, миловать только тех, кто сдается в плен с исправным оружием!

— Да живые испанцы — это тоже оружие, — возразил Беда. — Мы более трехсот испанцев передали французам. Они уже не будут воевать против нас! При удачном нападении не каждый испанец успеет испортить оружие, думая прежде всего, как бы свою душу спасти. В моей сотне многие казаки уже научились обращаться с этими чудо-ружьями. Надо приказать нашим бойцам, чтобы в спешке не забывали подбирать пистоны к ружьям!

— Это правильно, брат Юхим! — поддержал Хмельницкий Беду, впервые подав голос на этом совете казацких старшин. — Но неплохое и наше казацкое оружие — внезапное нападение. Ружье плюс внезапность, о которой мы сейчас говорим!..

Неожиданный отдаленный гул боя, ружейная стрельба как будто бы в тылу противника, встревожил старшин. По побережью прокатывалось эхо от выстрелов. Хмельницкий вопросительно посмотрел на полковников, сотников:

— Чья сотня, панове сотники, находится в дозоре?

— Кажется, молодого запорожского сотника ирклеевских казаков да запорожских пушкарей…

— Николая Подгорского? Пан Пшиемский, вы предупредили, как я приказывал?

— Я не успел его предупредить, спешил на совет старшин… Передал приказ связным пана Беды… Казак поскакал к нему. Но Подгорский во вчерашнем бою слишком углубился в расположение противника и, очевидно, самопалы ищет в оврагах…

Шум боя быстро отдалялся к морю. Время от времени среди ружейных выстрелов раздавались отчаянные вопли людей.

— Чувствуется рука запорожцев!

— Ирклеевские казаки тоже умеют схватить врага за горло! — сдерживая волнение, воскликнул Юхим Беда. — Николай советовался со мной сегодня ночью. Собирался идти к испанцам одалживать пуль для ружей. Ведь неспроста и я посылал к Подгорскому связного казака.

А бой отдалялся, то утихая, то снова вспыхивая на морском берегу. Вдруг послышался звон сабель и отчаянные крики людей.

— Заседание совета прекращаем! — приказал Хмельницкий. — Полковнику Беде со своей сотней немедленно отправиться на помощь Подгорскому! Молодой, горячий запорожец так и погибнуть может. Остальным полковникам и сотникам тоже на коней и… в решительный бой, по-нашему, по-казацкому!

Три мощных залпа, содрогая воздух, эхом прокатились по морю. Просвистели ядра, падая на предместье Дюнкерка или, возможно, и в море.

Хмельницкий взмахом руки приказал джуре подать ему коня. Атаманы быстро ускакали к своим сотням. Лишь густой перелесок отделял место заседания совета старшин от передовых позиций казаков.

Хмельницкий оставил вместо себя наказным атаманом полковника Пшиемского, а сам помчался в ту сторону, где вел бой молодой сотник Николай Подгорский. Иван Серко понял, что Хмельницкий поручает ему полк подольских казаков, поскольку полковника Пшиемского взял к себе.

29

Казакам уже после первых столкновений с испанцами не понравилась такая война.

Молодой сотник Николай Подгорский хотя еще и не успел побывать в больших походах запорожцев на Черное море, но уже не один раз сражался с крымскими татарами. Война в далекой Фландрии показалась ему совсем иной. Но казаки постепенно приноровились и к ней. Казак из сотни Юхима Беды, посланный для связи с Подгорским, согласился пойти вместе с его казаками в глубокую разведку. Им было интересно выяснить, с кем приходится воевать, чего надо остерегаться. Да и скорострельные пистонные ружья не давали им покоя. Слышали они и о том, что сотники двух смежных сотен выслали казака «обманщика». Сам Хмельницкий присутствовал, когда отправляли в разведку этого храбреца…

Казацкие разведчики, где во весь рост, а где и ползком, пробирались среди прибрежных кустов. Испанские воины безмятежно спали, убаюканные тишиной прохладного утра. Потому что еще со вчерашнего дня, после наступившего перемирия для захоронения погибших на поле боя, им стало известно от казака «беглеца» о том, что украинские казаки не хотят участвовать в этой войне, выражают недовольство ею.

Разведчики-казаки и не нарушали этого затишья. Они выкрали у сонных испанских солдат ружья и тихонько вернулись к себе еще до наступления утра. Гордились не только захваченными скорострельными ружьями, а и тем, что хорошо изучили оборонительные укрепления противника.

— Лафа, брат Николай! Они спят как убитые, ей-богу, у них можно забрать не только ружья, но и пушки на галерах, — докладывал Сидор Белоконь при молчаливой поддержке казака из сотни Юхима Беды.

— Что бы ты с ними делал? — удивленно спросил Подгорский. — Пушка хорошо стреляет, когда она стоит на удобной позиции. Да и хороший пушкарь для этого нужен.

— Иногда, Николай, лучше, когда она совсем не стреляет. А нам бы это было на руку.

— Это правда, хлопцы, лучше, чтобы она не стреляла. Хотя среди нас есть и пушкари!.. Много ли испанцев охраняют пушки?

— Да есть, конечно, на то и война. Но и нас немало под твоим командованием! Дорогу уже знаем. Если незаметно проскочить по этому, оврагу и внезапно напасть на них — одни слева, а другие устремятся к морю… Проснувшиеся испанцы вынуждены будут бежать, — во всяком случае, те, что возле моря. У них же не будет вооруженной поддержки. Вот их бы и надо добивать, покуда опомнятся в Дюнкерке…

А глаза, глаза так и горят у казака! Он с восторгом то потрясает в воздухе «одолженным» ружьем, то шепотом докладывает, как необходимо внезапное нападение.

— Хватит! Поведешь ты, Сидор! А я с ирклеевскими казаками буду сдерживать испанцев, что находятся с конницей слева от нас, — решил Подгорский.

— Да господи боже мой, разве мне впервой! Под Кременчугом мы с Гуней вон какую кашу заварили! Поведу! — согласился казак, хотя не спал всю ночь — только что вернулся из разведки.

Приближался рассвет, с моря на перелески подул свежий ветер, донесся крик чаек. Сотня под командованием Сидора, оставив десяток казаков в резерве, пробралась по оврагу в тыл испанского отряда, состоявшего из моряков и кондотьеров. Отряд получил подкрепление в составе двух десятков конников. Они должны были удерживать участок обороны, проходившей возле русла высохшего ручья. Их кони под присмотром нескольких кавалеристов паслись на лугу, остальные кавалеристы спали. Прекрасно спится утром на морском берегу! Даже чайки пели им колыбельную песню. Еще вечерам испанцы узнали от казацкого «пленного» о том, что украинские казаки тоскуют по родине, собираются менять свои боевые порядки, пеших будут сажать на коней, а бывшие конники будут идти следом…

«Можно и поспать, противник отвоевался», — смеясь, успокаивали своих испанские офицеры.

— Впереди лошади! — шепотом сообщил Белоконь, первым выбравшись из оврага.

— Возьмешь запорожцев…

— Всех?

— Хотя бы и всех. Мне хватит ирклеевских казаков. Айда! А море, гляди, проклятое, как у нас, шумит! Да смотрите в оба!

— Такое скажешь. На то и море… Разве мы не бывали на морском берегу у турок…

Первый выстрел раздался со стороны луга, где паслись кони испанцев. Кто-то выстрелил, кто-то завопил смертельным криком. Подгорский старался не прислушиваться. Своих ирклеевских казаков он разбросал по оврагу, как сеятель зерна из горсти, вмиг отрезав испанцев от их лошадей. Изредка раздавались выстрелы, доносился стон умирающих. Ирклеевские казаки действовали тут саблями, пиками. Теперь только случайная пуля могла их настигнуть.

Рассветало, когда стрельба перенеслась к самому берегу моря. Сотник прислушивался к этой стрельбе и к крикам людей.

— Не наши ли кричат? — махнул рукой. — Нет, это испанцы орут, леший бы их взял. Ирклеевцы! Драться — как за родную землю, слышите! Мы и здесь ее защищаем! Бейте их, проклятых, беспощадно, покуда не опомнились, руби — и наутек!

Сам размахивая саблей, точно косарь, первым ворвался во встревоженный муравейник захваченного врасплох противника. У Белоконя была крепкая рука, молодецкая храбрость и какое-то особое чутье в выборе своих жертв. Выбирать жертв не было времени, когда противник бросал оружие, падал на землю, Николай перескакивал через него и настигал следующего, не бросавшего оружие. Он преграждал путь каждому, кто стремился проскочить направо, к коням или к галерам, стоявшим на морском берегу.

Запорожцы Белоконя за несколько минут уже сидели верхом на конях. Испанцы неохотно отдавали казакам лошадей, тем паче что к седлам некоторых из них было прикреплено оружие. И теперь уже на конях, размахивая саблями, казаки двинулись к морю. Ни прибрежная охрана, ни часовые у пушек на галере не ожидали нападения. Впереди у них находились такие знаменитые кабальерос! Лишь услышав топот лошадей и увидав, как летели головы у стоявших на часах воинов, пушкари бросились рубить швартовые канаты: в море их спасенье!

Но Сидор Белоконь и тут оказался смышленее их. Он на бегу соскочил с коня и одним выстрелом уложил пушкаря рубившего топором канат. Остальные испанские пушкари побросали свои орудия, потому что стрелять по отдельным казакам бессмысленно. Они стремглав бросались в море, на ходу снимая одежду.

В этот момент и прозвучали три орудийных выстрела из испанских пушек. Прозвучали не одновременно, а один за другим. Казаки теснили испанцев к морю, чтобы не дать им прорваться в лес, где завязывался настоящий бой. Казаки Белоконя обрубили уцелевшие канаты якорей, отталкивали галеры в море, прислушиваясь к завязавшемуся бою.

— Наконец-то казаки Золотаренко вступили в бой! Слышишь, Сидор?

— Слышу! Чего разглагольствуешь, как у тещи в гостях, зажигай-ка фитили, что лежат на ядрах. Черт с ними, с этими пушками. И айда в челн, на берег! — приказал Белоконь и последним прыгнул с галеры в челн.

Едва пристав к берегу, они опрометью помчались в овраг к лошадям. А на галере разгорались фитили на пушечных ядрах.

— Ложись, хлопцы! — крикнул напоследок.

Хаотические взрывы ядер на галере слились в один страшный гром. С ревом и свистом летели чугунные осколки на берег, падали в море, поднимая снопы брызг.

Галера перевернулась, затем закружилась, как бешеная собака, словно искала подходящего места на дне. Закипела вода, заклубился пар на месте, где погружалась в море пылающая галера с четырьмя бортовыми пушками.

— Айда, братья пушкари, на помощь нашим! Ты, Григорий, бросай второго коня и скачи к сотнику. Доложи: приказ выполнен. Пушки теперь стрелять не будут! — радостно воскликнул Белоконь.

А кому доложишь, где найдешь сотника в таком жарком сражении? Казаки начали первое, по-настоящему казацкое наступление на обманутых казацким «языком» испанцев. Хмельницкий скакал впереди всех на глазах у врага, — казалось, что и пули почтительно кланялись этому бесстрашному, храброму воину.

30

Можно было бы сказать, что вот так и день проходил. Но он не проходил, это страшное побоище казалось бесконечным. Испанцы бросались то в одну, то в другую сторону. И не потому, что они пытались нащупать слабое место в боевых порядках казаков. Сам бой, внезапно навязанный им казаками, принуждал их действовать быстрее, искать выхода. Но они снова и снова попадали в страшную сечу. В эту ночь казаки были в ударе, а известно, что настоящую казацкую сечу пока не выдерживал ни один враг. Конница полковника Золотаренко, как буря, налетала на бегущих испанцев, сметая их. И тут же громила кичливых испанских кабальерос, зайдя с тыла.

Не заставил себя ждать и полковник Пушкаренко. Его отдохнувшие казаки с остервенением бросились на испанцев. Они не сговаривались с казаками Золотаренко, действовали, как подсказывал разум, им надоели неудачи первых боев в этих далеких краях.

Хмельницкий еще на заре побывал в каждом из этих полков. Рассказывал старшинам и казакам о беспримерном подвиге сотника Подгорского. В этот день двоих коней джуры сменили Хмельницкому, несколько раз почти силой вытаскивали его из опасной сечи — ведь он был наказным атаманом храбрых украинских воинов, сражавшихся далеко от своей родины!

В полдень Хмельницкий приказал своему джуре пригласить к нему полковника Пшиемского и находящихся при нем французских офицеров. Казацкие войска продвинулись вперед на пятнадцать миль, приблизившись к Дюнкерку. Взяли в плен более тысячи испанцев, которых на поляне в лесу окружили вездесущие казаки Юхима Беды. Перепуганные, обесславленные испанцы падали на колени, в отчаянии молились своему ангелу-хранителю: «Спаси и помилуй!» — думая теперь только о спасении души. У каждого из них была семья, был дом. А ненавистные войны, то в Италии, с партизанами Мазаньело, то вот тут, на севере Европы, отнимают у них лучшие годы жизни…

Связной полковника Пшиемского нашел Богдана Хмельницкого среди пленных испанских офицеров, совсем нед