/ Language: Русский / Genre:love_detective / Series: Женские истории

Пропустите женщину с ребенком

Ирина Лобановская

Профессорская дочка Кристина ведет бурную личную жизнь. Оставляет первого мужа, а со вторым уезжает в Германию, но у них тоже не складываются отношения. Появляется новое увлечение — обаятельный импозантный юрист. Кристина возвращается в Москву, и тут жизнь наносит страшный удар — похищают ее сына, Алешу. Вместе с первым мужем она бросается на поиски ребенка…

Ирина Лобановская

Пропустите женщину с ребенком

1

К телефону подошел отец. И у Кристины тут же началась истерика…

— Папа, Алешку украли!

Геннадий Петрович вздрогнул от неожиданности, попытался взять себя в руки и по возможности успокоить Кристину.

— Доченька, ты ошиблась! Он просто где-то загулялся, заигрался. Погода хорошая… Ты искала во дворах, спрашивала соседей?

— Его нигде нет! — истошно вопила Кристина. — Какая еще погода?! Я обегала все улицы, влезла во все щели и канавы, обсмотрела и обнюхала все подворотни! Говорю тебе, его украли! Папа, я не знаю, что мне делать! В милиции я уже была! Написала какое-то заявление… Возраст ребенка, в чем одет… Как будто одежду долго сменить! Там все непрошибаемые, как бронетранспортеры! Сейчас пойду туда опять. Дай трубку маме!

Жена выключила утюг и смотрела на Геннадия Петровича встревоженно. Чувствовала беду.

Женская интуиция — тяжкая ноша на мужских плечах. Ну уж дудки, никаких трубок…

— Я ей сам все расскажу попозже. Так будет лучше. Мы через час приедем. Пока никуда не уходи, дождись нас. В милицию я тоже наведаюсь сам. У тебя есть что-нибудь успокоительное?

Вместо ответа, Кристина нажала на рычаг телефона. В ожидании родителей она бесцельно бродила по пустой квартире, где в последнее время жила вместе с сыном. Вдвоем.

Первыми словами Алешки стали «баба», «мама» и «Гегель». И он прекрасно знал, кого имел в виду. Важно произнося фамилию великого философа, Алешка каждый раз подходил к книжным полкам и тыкал пальцем в сторону четырех черных томиков. Не ошибся ни разу. Это была загадка. Почему именно Гегель запал в душу годовалого ребенка, понять оказалось невозможно.

Егор радовался сыну. Хотя, когда тот начал говорить, совершенно по-детски обижался на малыша, упорно не желающего включать в свой небогатый лексикон слово «папа».

— Что ты как маленький? — смеялась Кристина. — Наверное, это слишком сложное для ребенка слово. Научится произносить попозже.

И тайком вспоминала, что у Машеньки первым словом стало именно это, якобы трудное. А выговаривала она его почему-то шепотом, с забавным придыханием, будто с благоговением.

— Видишь, как она передо мной преклоняется? — шутил Виталий.

Он гордился этим. Тоже как ребенок. Книги в дом, в том числе томики Гегеля, всегда притаскивал Егор. Он любил читать.

— Я не понимаю, — сердилась Кристина, — для чего нужно обязательно покупать? У нас уже вся квартира заставлена собраниями сочинений! Ступить скоро будет некуда! Ведь есть же библиотеки! Бери себе и читай на здоровье!

В те годы библиотечный коллектор еще жил и здравствовал, поэтому Кристина была права. Егор чаще отмалчивался. Правда, иногда бесстрастно заявлял в пространство, мол, интеллигенция теперь — чересчур тонкая прослойка и становится тоньше день ото дня.

Зато когда они уехали в Германию, где русские книги достать оказалось не так легко, домашняя библиотека Одиноковых, которую нелепый Егор упрямо потащил за собой, пришлась как нельзя кстати. У них часто брали почитать книги сослуживцы Егора, многие из живущих на территории военного городка да и вообще желающие. Егор книгами дорожил, но давал их читать на редкость охотно.

— Вернут, — уверенно говорил он.

И самое странное, ему действительно всегда все возвращали.

Жизнь в Германии, где служил Егор, тогда имевший чин полковника, Кристине нравилась не очень.

— Ты польстилась на звание? — недобро спрашивал еще в Москве Виталий. И сам же с удовольствием отвечал на свой вопрос: — Ну конечно! Будь он чином пониже, ты бы ни за что за него не вышла!

Кристина в дискуссии по поводу своего второго замужества старалась не вступать. Денег им хватало, домашний быт наладился быстро, Алешка рос покладистым, доброжелательным и веселым. И очень мало болел.

Но Кристина тосковала. По Москве, по родителям… Писала домой длинные письма, каждое на пяти-шести страницах. Всякие ненужные подробности… И звонила домой при первой же возможности.

А еще скучала по настоящей зиме, которой здесь не было, по мягкой, немного фальшивой ласковости и сомнительной податливости снега, по морозному воздуху, дышать которым никак не надышаться, до того он чист и прозрачен…

— Странно, ты ведь зимой часто простужаешься и болеешь, — удивлялся Егор. — За что тогда ее любить? И вообще зима — плохая опора… Нестойкая. Близкая к таянию.

Кристина и здесь предпочитала обойтись без объяснений — очень трудно, почти невозможно объяснить себя.

— Мне нравится все белое. Белый цвет… — бормотала она, — он спокойный, завораживающий…

Егор пожимал плечами. Белый цвет… Ерунда!

— Когда его много, он ослепляет! От него болят глаза. Например, в горах. Короче, это ты о Москве тоскуешь. Она у тебя тесно связана с зимой, вот и все.

Быстро заметив мучения Кристины, от безделья, как он считал, Егор предложил:

— Короче, иди работать! Сразу перестанешь звонить в Москву семь раз на дню! Алешке найдем няню. Желающих полно!

Кристина задумалась. Работать? А может, и правда? И отправилась на следующий день в медсанчасть.

Начальник встретил ее приветливо и тотчас объявил, что второй стоматолог очень нужен. Один врач, дама уже немолодая, часто прибаливает, поэтому Кристина пригодится здесь очень и очень.

И она стала лечить зубы.

Свою профессию Кристина не любила. Да и распахнутые рты испуганных до отвращения пациентов часто были ей противны до глубины души. Особенно если оттуда несло, как из помойки. Но менять что-либо довольно поздно.

В Москве она почти не работала. Еще в институте выскочила замуж за Виталия, родилась Машенька… Так все шло и ехало, скользило вперед тихо да мирно, пока однажды ранней, едва зажелтевшей осенью Кристина не обнаружила в кармане дорогого красавца мужа записку странного содержания.

«Виташа, — писала неизвестная корреспондентка чересчур красивым почерком, — меня не будет в городе дней десять. Пригляди за квартирой. Цветочки, рыбки, пыль… То да се. И на предмет злоумышленников. Не скучай! Приеду, сразу позвоню. Целую. Л.»

Вот и все… Обычная жизнь… Простая, как клеенка. Именно поэтому она вдруг почудилась Кристине очень страшной своей примитивностью и будничностью, своей необъяснимой быстротой и великолепным умением размениваться и дробиться на мелочи, вроде измен мужа…

— Я чистила твою куртку, — сообщила Кристина вечером мужу. — Кто такая Л.? И почему ты так свободно распоряжаешься ее квартирой? По какому праву?

Он даже не смутился. Наглец…

— На букву «л» в русском языке очень много слов, — заявил Виталий. — Например, любопытство. Кто тебя просил совать нос в карманы моей одежды?! Кроме того, ты задаешь глупые вопросы.

— Уж какие есть! — взвилась Кристина. — Значит, по-твоему, я не должна о тебе ничего знать?! О своем муженьке драгоценном? Который, очевидно, напропалую встречается с бабами?!

Еще мгновение, и она заревет…

— Очевидно… Твое неведение о моих делах — оптимальный вариант! Но, увы, абсолютно несбыточный! Вот теперь начались вариации на тему моего бесчисленного гарема, — ухмыльнулся Виталий. — А насчет драгоценностей будь поосторожнее! У нас в семье основная ценность — это как раз ты, а не я! Хотя украшения на тебе мои.

Такой грубой откровенности Кристина не выдержала и расплакалась. Счастье, что Машенька в тот вечер осталась у бабушки с дедушкой…

— А что, собственно, я такого сказал? — невозмутимо пожал плечами Виталий. — Какие сделал открытия? Тебе давно все прекрасно известно… «Л», «м», «н»… Сии буковки и стоящие за ними дамы — вовсе не причины, а следствие. Результат нашей с тобой «удачной» семейной жизни. Хотя я, в отличие от многих, никогда не верил в ее успех и не строил иллюзий на этот счет. Настоящее — это всего-навсего итог прошедшего и указание на будущее. А в браке, как и в спорте, главное не победа, а участие.

— Ты сравниваешь брак со спортом? — возмутилась Кристина.

— Ну и что? Я люблю сравнивать. Это полезно и позволяет иногда четко рассмотреть совершенно неожиданные детали привычных предметов и понятий. Они словно высвечиваются. Скажи, неужели ты действительно считала, что мы с тобой будем жить мирно и спокойно до самой старости? И один из нас потом станет бурно и горько рыдать на могиле другого? — Муж снисходительно усмехнулся. — Если ты так думала, значит, ты недалекая женщина, прости! Семейная жизнь — это довольно сложное механическое устройство, где много автоматизма, сложившегося в силу привычки, и немало моментов вдохновения, зависящих от индивидуальности каждого. Но возводить семью в культ… — Виталий сделал изумленное лицо. — Думать о ее незыблемости и прочности… Где гарантии и основы такой долговечности и надежности? Их нет! Как нет вообще ничего нерушимого. Нужно смотреть правде в глаза. А ты не умеешь! И не желаешь учиться! Хотя тебе уже немало лет. И давно пора понять, что от ревности и злости мозги выкипают, как вода из кипящего чайника. Почему у тебя в голове никак не рассветет? Ведь даже чуточку любви, как у нас, — это очень много. А право безмерно любить — миссия избранных и особо отмеченных свыше. К таковым мы с тобой не принадлежим. И никогда не принадлежали.

Да, Кристина была права насчет обычности происходящего. Ничего особенного… Во всяком случае, муж никаких диковинок в случившемся не замечал.

Виталий никогда не говорил просто так, по-человечески. Он всегда будто выступал перед большой аудиторией, пусть даже рядом с ним сидела всего-навсего одна горюющая и подавленная его велеречивостью жена. Виталий жил с абсолютной уверенностью, будто людям редко что-то нужно, кроме слов. А они, в свою очередь, даны им для того, чтобы умело и тонко скрывать свои мысли. И зудящая потребность высказаться по любому поводу почти всегда намного сильнее, чем желание чему-нибудь научиться или чего-нибудь достичь. Кроме того, слова рождаются и умирают сами по себе, независимо от обстоятельств и людей.

В сущности, Виталий был недалек от истины. Но его доклады на публику Кристину раздражали.

Виталий воспринимал себя как истину в последней инстанции. Спорить с ним стоило только в одном-единственном случае — если в конечном итоге обязательно согласиться. И последнее слово он всегда старался оставить за собой. А если попадался упрямый спорщик, Виталий либо переходил на грубость, либо резко обрывал дискуссию.

Кристина вытерла злые слезы. Плакать бессмысленно… И ничего особо радостного от их общей судьбы и окольцованности она не ожидала. Только все равно получилось чересчур больно и неожиданно…

— Кстати, ты тоже абсолютно свободна в своих поступках и вправе погулять и отдохнуть от меня, — великодушно заметил Виталий. — Я возражать и ревновать не буду. Зато сравняем счет.

— Я давно уже переросла панель, добрый человек… — пробормотала Кристина.

Близости между Ковригиными не наблюдалось уже давно. Никакой. Ни физической, ни душевной.

Совсем недавно, летом, Кристина сделала неловкую попытку исправить положение, хотя и не надеялась на успех.

Они поехали на трех машинах, с приятелями, на ночное сидение у костра. В кои-то веки вырвались! Кристина радовалась, хохотала, заигрывала с ухмыляющимся мужем. По дороге вспомнили: ведь сегодня Иван Купала!

— А в этот день надо не только через костер прыгать, но и на берегу реки заниматься развратом! Ура, ура! — выпалила Кристина и внимательно, с удовольствием глянула на красивые ноги.

Она гордилась ими по праву. В ее довольно худой и не слишком по-женски выразительной фигурке ноги оказались наиболее удачной и решающей деталью.

Сидящий у руля Виталий отозвался деловито и твердо:

— Ну нет! Разврат отменяется.

И затем полчаса невозмутимо внушал жене и остальным, как опасно сидеть и лежать на сырой холодной траве — лето дождливое! Как просто женщине подхватить пиелонефрит и застудить придатки, а Кристина и так богатырским здоровьем не отличается. И вообще интим требует чистоты и уюта, горячей воды и тепла, а они не животные и не пейзане, чтобы предаваться страсти при свете луны и мерцании звезд…

Кристина замучилась слушать его словесные выкрутасы и махнула рукой.

Несколько лет жизни с Виталием приучили ее к несложной мысли, что он не захочет так много потерять. Много — это она, Кристина. Браки, близкие к расчетливым, довольно выживаемы.

Да он и не хотел. Просто зарвался. Хотя неизменно помнил, что за ней стоит ее папа. А Геннадий Петрович — слишком значимая фигура в истории страны, настоящая ценность государства, в котором он имеет заслуженное право на все. Когда-то именно Геннадий Петрович пошел по стопам своего научного руководителя, уже давно почившего в бозе, и ловко перенял у него, а потом мастерски усовершенствовал способ сохранения лежащего в Мавзолее Ильича. Под руководством профессора Воздвиженского, которого называли волшебником, ныне трудилась целая лаборатория, поддерживающая вождя революции в надлежащем виде для любопытствующих экскурсий и грядущих потомков. Геннадий Петрович гарантировал сохранение мумии первого коммуниста страны в течение ста лет. Таким образом, профессор воздвиг себе некий невидимый мавзолей, готовый простоять долго, целые века.

Самое смешное, что Кристина родилась двадцать второго апреля. И отец много лет шутил, что в честь его дочки каждый год вывешивают флаги. А потом флаги исчезли вместе с шуткой.

Папа… Как же любила и любит его Кристина!..

Утром он первым, раньше мамы, приходил поцеловать дочку в носик и справиться о ее самочувствии. Ощущая в полусне папин поцелуй, Кристина цеплялась за отцовскую шею, не размыкая ленивых поутру век… Папа… Всегда ласковый, всегда заботливый, всегда приходящий на помощь…

В детстве Кристина часто болела. Вообще все ее главные воспоминания о том времени были тесно связаны с кроватью. Там Кристина проводила основное время своей жизни.

Ангины, корь, скарлатина… Отит, воспаление легких, ветрянка… А еще ревмокардит, артрит и гайморит… И если бы не папа…

Иногда, просыпаясь ночами, мучаясь от боли и высокой температуры, Кристина неизменно видела отца в кресле рядом с кроватью. Он дремал, уронив голову на руки, но своего поста не покидал. Папа лечил, приводил знакомых докторов, давал лекарства и травы, делал уколы, кормил, поил чаем… И вновь преданно дежурил возле постели дочки…

Он прозвал ее подарком для хирургов. Прозвище приклеилось. Хирурги обожают худых людей, в чьих животах не нужно долго разыскивать печень или селезенку — все тут как тут, под руками.

Болея, Кристина часто мечтала о том неведомом пока человеке, хирурге или другом великом враче, который спасет ее от страшной беды. Например, от смерти на операционном столе. И влюбится в нее на всю оставшуюся жизнь… Именно врач, как папа.

Болезней к ней приклеивалось море, плюс ко всему у Кристины долго не было чувства края, и она падала ночью во сне с кровати почти до двенадцати лет. Родители вечером всегда заставляли ее диван стулом или креслом. Однажды в суматохе переезда на дачу забыли это сделать, и девятилетняя Кристина свалилась с дачной кровати да еще вдобавок упала на оставленный рядом, тоже случайно, по недосмотру, чемодан и разбила о его металлический открытый замок верхнюю губу.

Кристина орала так, что разбудила и переполошила даже владельцев соседних домов. Там решили, что на дачу профессора Воздвиженского напали бандиты и зверски убивают взрослых и ребенка. Мужчины примчались на помощь, на ходу вооружившись топорами, молотками и кольями. Кто что успел схватить второпях. Увидев вооруженных полуодетых соседей, почему-то воинственно ломившихся со свирепыми лицами на террасу, Кристина перепугалась еще больше. Взрослые с большим трудом успокоили ее.

Потом родители смеялись, часто воспоминая этот случай. И радовались, что им так повезло с соседями по даче. А Кристина несколько дней через силу глотала одну лишь манную кашу. Заходили все те же соседи, теперь улыбающиеся и мирные, без всяких кольев, гладили Кристину по голове и говорили привычное о свадьбе, до которой все всегда и у всех отчего-то обязательно заживает.

Немало неприятностей доставляли Кристине и ежедневные непременные, по расписанию, завтраки, обеды и ужины. Эти постоянка и обязаловка угнетали. Кристина родилась малоежкой, а родители считали святым долгом накормить единственного ребенка, — то есть насильно, с уговорами, сказками и прибаутками впихнуть в дочь суп, мясо или макароны.

Завтраки, и обеды превратились для Кристины в ужас. Она их боялась и старалась по возможности оттянуть. Ужины проходили чуть легче — к вечеру есть немного хотелось.

Однажды утром, не в силах жевать ненавистную гречку, Кристина стала потихоньку, отворачиваясь от матери, одновременно еще что-то поджаривающей на сковородке, выплевывать кашу и прятать за диван. Вскоре, таким нехитрым образом, Кристина гречку одолела, чем порадовала мать. Правда, через несколько дней мама, убираясь на кухне, наткнулась на горку запылившейся гречки. Она все поняла, обругала дочь, почему-то обвинив в неблагодарности, и принялась вталкивать в нее еду с удвоенной силой и энергией.

К концу школы болезни отступились от Кристины, то ли побежденные ее молодостью, то ли напуганные ее отцом. Так что в институте она почти не болела.

Отец радовался и повторял:

— Было бы здоровье, остальное купим!

Папа сильно ошибался.

Правда, он попытался купить Кристине семью и счастье, и сделал это легко, ловко, играючи, в расчете на блестящую победу. Но промахнулся. Финал оказался печальным.

Кристина иногда удивлялась, почему он, умный, на редкость практичный и такой опытный, думал, будто действительно возможно все купить. Были бы деньги…

Геннадий Петрович всегда все мерит на рубли, потом — на доллары, а позже — на евро. Считал деньги всеобщим эквивалентом. Они полностью соответствовали его представлениям о глобальной независимости, неограниченной силе и оружии. И он упорствовал в своих заблуждениях и понимании жизни. Почему? Вероятно, потому, что он все-таки был недалек от истины в ее самом примитивном, простейшем осмыслении и выражении.

— Голодный врач опасен! — смеясь, повторял Воздвиженский. — И даже очень! Поэтому докторам надо платить и платить! И чем больше, тем лучше!

Виталий учился в ординатуре у Воздвиженского. Геннадий Петрович еще долгие годы, кроме нежной заботы о вожде, ректорствовал в мединституте, а иногда, крайне редко, руководил научными трудами молодых, подающих надежды медиков.

Виталий Ковригин такие надежды очень даже подавал.

2

В детстве Егор хотел стать водолазом. Мечта родилась не случайно. В маленьком городке, где он жил, было большое и какое-то подозрительное и опасное озеро.

— Гнусь! — с отвращением отзывалась о нем мать. И боязливо передергивала плечами.

Там постоянно тонули люди. Летом — вообще чуть ли не через день, особенно приехавшие в гости к родным и еще не успевшие до конца осознать подвохов тишайшего, на первый взгляд, гладко-спокойного озера. Второй, более внимательный взгляд на этого хитрого обманщика многие кинуть уже не успевали…

Осенью и весной тонули, конечно, меньше. Кому придет в голову лезть в холодную воду? И все же кому-нибудь обязательно приходило. Например, перепившимся водки или винца мужикам или полоумным спорщикам — встречались и такие. Или безрассудно влюбленным, желающим во что бы то ни стало доказать любимой свою преданность и глубину чувств с помощью купания в ледяной воде и продемонстрировать собственные силу и мужество. Дураков на земле всегда хватало.

После всех этих споров и пьянок часто вызывали водолазов. Они приезжали — неторопливые, сосредоточенные, уверенные в себе, — и шли к озеру. Довольно неуклюжие в скафандрах, водолазы бесстрашно и деловито уходили в озерные глади, властно их разбивая и, наверное, уже выучив наизусть все водоросли на дне, до мельчайшей последней травинки.

В такие дни Егор мчался на берег и упрямо торчал там до посинения. Пока, наконец, водолазы не извлекали на потревоженную серую водную поверхность очередного безумца, которому своей последней ошибки никогда больше не осознать.

Егор думал, что эти люди — водолазы-спасатели — могут все на свете, умеют то, на что не способны остальные, — простые и слабые. Правда, он не учитывал одного момента: никого спасти по-настоящему водолазам на глазах Егора так и не удалось. Но только потому, что их вызывали слишком поздно, а подлое озеро отличалось бурными подводными водоворотами и ямами, куда в два счета засасывало чересчур резвых и напрасно надеющихся на свою ловкость ныряльщиков.

Все равно водолазы выделялись среди окружающих мощью и храбростью, выдержкой и волей, статью и необычностью. И Егор хотел стать именно таким.

Однажды он решился и подошел к одному из водолазов.

— Дядя, возьмите меня с собой!

Тот задумчиво посмотрел на мальчика.

— На дно, что ли? — флегматично уточнил он хриплым басом.

Егор кивнул.

— А плавать умеешь?

— Я хорошо плаваю! Лучше всех в классе! Со мной никто равняться не может! — затараторил Егор, обрадовавшись, что с ним поддержали разговор. — И ныряю здорово! Вы сами увидите!

— А мать где?

— Дома, — удивился Егор странному вопросу. Где же ей еще быть? Ну, разве что выйдет в магазин да на огород… Мать не работала, сидела с тремя детьми, а отец слесарил на заводе.

— Вот ты, доброволец, сначала пойди от мамки письменное разрешение получи под воду лезть, а потом приходи! — добродушно ответил водолаз. — Ежели так в глубину рвешься!

Егор обиделся и больше с водолазами не заговаривал. И вообще с той поры старался пореже появляться на берегу, когда вытаскивали очередных утопленников.

Озеро словно таким образом сводило счеты со всеми вокруг живущими, будто мстило за что-то. И люди уже относились к утонувшим безразлично, как к данности, неизбежному, с чем невозможно бороться.

Однажды Егор случайно услышал покоробивший его разговор. К водолазам подошел какой-то дядька из местной власти и хладнокровно спросил:

— Ребята, у вас еще покойников не предвидится?

— Откуда мы можем знать? — развел руками тот самый водолаз, с которым Егор просился на дно. — Ваши люди тонут, с них и спрашивайте!

— Да ведь последний покойник, гость Мишариных, незапланированный был! — заявил исполкомовец.

Водолазы изумились еще больше и нахмурились.

— Мы план составили и статистику вывели, когда и сколько народу тонет. Этот оказался внеплановым! И тот дедушка, что вперед мишаринского гостя третьего дня утоп, — тоже! Вопреки нашему плану умер! Лишний!

— Ну вы и бюрократы! Совсем за своими столами очумели! — хрипло заорал знакомый Егору водолаз. — Развели бумаг! Они у вас даже для сортира не годятся! И куда вы этот план по покойникам девать собираетесь?! Кому представлять?! Может, в Москву вышлете? Для одобрения и визы высшего начальства? Во идиоты! Вы бы лучше разок с нами на глубину спустились, чем стулья без толку штанами полировать! Глянули бы на самое дно — больше на придумывание дурацких документов не потянуло бы! Гарантирую!

Но дядька под воду, конечно, не полез, а надулся, сделал оскорбленное лицо, повернулся и важно удалился полировать блестящие исполкомовские стулья дальше.

Как-то летним, мучительно жарким полднем, когда подростки и малышня не вылезали из воды, несмотря на отчаянную брань и строгие запрещения матерей, нередко хватающихся за ремни, водолазы вытащили из воды незнакомую девушку. Ее почему-то никто не признал. Жители городка вроде бы никогда раньше не видели и ничего о ней не знали — ни к кому приехала, ни откуда.

Егор в замешательстве смотрел на сметанно-белое тело девушки, едва прикрытое изодранным купальником, на ее длинные, потемневшие от воды волосы, на неприятно открытый синеватый рот…

— Она хотела стать русалкой, а ей не дали! — вдруг осуждающе проворчала рядом, под боком у Егора, его младшая сестра, шустрая Верка. — Зачем ее вытащили? Она собиралась жить в воде, а не на земле!

— Как это? — изумился Егор.

— Ты Гоголя читал? Про утопленницу? — прошептала начитанная сестренка. — А здесь тоже русалок видимо-невидимо!

— Ну, пока что больше невидимо! — усмехнулся Егор. — Я не встретил еще ни одной.

— Так разве на них днем смотрят? — пренебрежительно скривилась Верка. — Днем они из воды даже не показываются. А ты вот приди сюда ночью, сразу и увидишь! Целый хоровод. — Она пугливо поежилась, очевидно представив себе эту картину в лунном блекло-призрачном свете. Как у Гоголя.

Егор отправился на поиски русалок в тот же вечер.

Ускользнуть из дома ему ничего не стоило. Все спали крепко. Егор сунул в карман ключи, осторожно прикрыл за собой дверь и торопливо зашагал к озеру.

Хитро изогнувшийся в небе месяц светил довольно исправно. Тучи ему почти не мешали. Фонарями городок Егора был не избалован, но на темноту здесь никто особо не сетовал. Привыкли к добрым и щедрым звездам и не менее ласковой луне.

Егор проворно дошел до озера, уселся на большую кочку под старой ивой, широко разбросавшей ветки прямо над самой водой, и стал ждать. Сначала он сидел терпеливо и тихо, но вскоре заелозил и завертелся на месте. Скучно и чуточку страшновато. Хотя Егор не очень понимал, чего тут можно бояться. Местных дебоширов и пьяниц он отлично знал, как и они его. Окрестные собаки тоже давно ему знакомы все до одной. Поэтому не пристанут. А русалки, которые вдруг выскочат со смехом из воды, защекочут и утащат за собой в озеро… Да это глупые сказки маленькой Верки и ее таких же сопливых подружек! И фантазии Гоголя. А если нет?.. Если это вовсе не сказки и не фантазии?.. Что тогда?..

Егор вспомнил сегодняшнюю утопленницу, такую красивую и холодную… С намотанным на руках зеленовато-желтыми, липкими, мягко-противными водорослями. И казалось, что именно они не пускали девушку на поверхность, к воздуху, пока, наконец, водолазы не оборвали их. Но слишком поздно… Или совершенно напрасно, зря?.. Эта незнакомка с длинными волосами хотела жить в воде, сказала Верка… А люди оказались такими нечуткими, жестокими и недогадливыми…

Озеро слегка пошевеливалось перед Егором, безмолвное и безмятежное. Гладко-прекрасное. На далеком противоположном берегу деревья темнели глухой стеной, словно там стоял непроходимый лес. На самом деле на том берегу безуспешно тянулся вверх всего лишь чахлый лесочек, удивительно преображенный и приукрашенный тьмой, создающей свои собственные и какие-то преувеличенные образы.

Русалки обычно водят на поляне хороводы, вспомнил Егор. Под луной. И вздрогнул.

Месяц продолжал изливаться почти домашним светом. Сонно помаргивали маленькие звезды. Никто не тревожил озерную гладь. В кустах недовольно возился и сопел ветер. И тут Егор увидел ее… Правда, она была почему-то одна… Но мало ли что… Наверное, другие русалки присоединятся к ней позже, через несколько минут…

Егор втянул голову в плечи и сжался в крохотный серый комочек, стараясь, чтобы она его не заметила. И остальные тоже не увидели. Абсолютно голая — а Егор еще никогда в своей жизни не видел раздетых женщин, даже на картинах, — русалка поднялась из высокой, взволнованно зашумевшей травы и спокойно прошла к воде, осторожно ступая. А потом почти бесшумно окунулась в озеро.

Притаившийся Егор с огорчением думал, что она теперь исчезнет в своей любимой, родной воде. Уйдет к себе на дно, не позволив ему на себя наглядеться. Но не тут-то было… Немного поплавав неподалеку от берега и слегка поплескавшись, русалка так же неторопливо вышла из озера. Егор в замешательстве и смущении рассматривал ее плотные груди, слегка круглившийся живот, длинные крупноватые ноги… Ноги… Но ведь у русалки должен быть хвост… А как там у Гоголя?.. Спросить бы у Верки…

Русалка шла по траве туда, откуда она совсем недавно встала.

— Иди сюда, киса… — раздался внезапно из кустов мужской хрипловатый басок, чем-то напоминающий голос водолаза.

Егор растерялся. Кто это? Такой же караульщик, как он?.. А где же ее подружки-утопленницы?

Русалка засмеялась и шагнула на голос.

— Киса… Лапа… — забормотал хрипатый. — До чего ж хороша… Прямо глаз не отвести…

— Ну и не отводи! — опять с удовольствием засмеялась русалка. — Любуйся хоть всю жизнь!

— Всю жизнь? — протянул голос. — Хитрюга! Ишь, чего захотела… Всю жизнь… Хочешь повесить на меня слишком большой срок? Вроде пожизненного заключения. Ну, иди ко мне…

Из высокой травы вверх потянулись две здоровенные ручищи, и русалка с хохотом упала прямо в них. Потом началась какая-то возня, донеслись звуки поцелуев, невнятный шепот, постанывания…

Ветер в кустах завозился еще недовольнее, что-то забурчал, заворчал. И отчего-то покрасневший Егор бросился домой. Ухмыляющийся месяц, верный охранник, проводил его до самых дверей.

В квартиру Егор вернулся незамеченным и тотчас лег спать. Но нехорошие догадки и смутные подозрения терзали и преследовали его несколько недель, пока он не отважился, наконец, расспросить отца. С ним и с матерью у Егора давно сложилась прочная дружба. Все трое детей родителям доверяли, что в семьях случается не часто.

— Папа, — обратился к отцу вечером Егор, — я недавно видел русалку. Возле озера… Но она была какая-то странная…

Отец очень заинтересовался услышанным.

— Ты, значит, в одиночку возле озера пасешься? Тебя мало предупреждали? Или утопленников не видал? Мы же с тобой вроде как договорились обо всем…

Егор смутился. Он действительно уже не раз обещал родителям обходить стороной коварное озеро.

— Я не купался. Просто смотрел… Но она почему-то вышла не из воды, а из травы. Поплавала — и снова на берег… А там ее кто-то ждал. Какой-то дядька… Наверное, она пробовала заманить его в воду навсегда… Но у нее не было хвоста. Обыкновенные ноги, как у всех людей…

Егор вспомнил эти обыкновенные ноги и вновь покраснел. Отец призадумался, внимательно оглядывая сына.

— И когда же ты ее видел, эту заманчивую?

— Дней десять назад… Или немного больше. Я ночью ходил на озеро, когда вы спали, — повиноватился Егор. — Мы с Верой думали, что там водятся русалки. Короче, я хотел проверить, а вдруг правда?..

— Сынок, — с серьезным видом отозвался отец, — тут вот какое дело… Ты уже не малое дитя и должен знать о жизни побольше, чем до сих пор. Мать, ты нам пока не мешай, — попросил он вошедшую в комнату жену. — У нас будет долгий мужской разговор… На двоих.

И отец спокойно, без ложного стыда и заминок типа «э…», «а…», «как бы это получше объяснить…» просто и понятно растолковал Егору суть отношений мужчины и женщины. Школьные и дворовые приятели этого еще сделать не успели, и отец очень правильно и разумно их опередил.

Егор был потрясен. Он ожидал чего угодно, только не такой откровенной гадости. И заявил, выслушав отца до конца:

— Я никогда в жизни этим заниматься не буду! Ни за что!

Отец нашел в себе силы даже не улыбнуться. Железный оказался мужик… И мудрый. Поэтому невозмутимо заметил:

— Это дело сугубо добровольное! Не захочешь — не будешь! Просто нужно хорошо представлять себе все жизненные возможности, искушения и грехи. И все знать про русалок. Иначе нельзя.

После разговора с отцом Егор неделю ходил мрачный. Человечество пало в его глазах так низко, что жить среди него теперь казалось весьма сомнительным удовольствием. Про родителей Егор пытался не думать.

Недоумевающая Верка приставала к хмурому молчаливому брату с вопросами, но он ничего не отвечал и сестры сторонился. Родители не вмешивались и сына не беспокоили, здраво предоставив событиям развиваться так, как получится. Однако получилось не слишком удачно и чересчур необычно. Егор и в самом деле долгое время к девушкам даже не приближался и вообще видеть их не желал. На зрелых дам поглядывал с нескрываемым презрением и отвращением. А о семейной жизни старался не упоминать.

В старших классах школы он в основном сидел дома, читал и смотрел телевизор. Подружки Веры и подрастающей младшенькой Олюни безуспешно пробовали его заинтересовать собой, удивлялись его безразличию и угрюмости и поспешно исчезали из Егорова поля зрения. Пытались допрашивать и Веру:

— Чего у тебя брат такой?

— Какой? — всякий раз интересовалась Веруша.

Ей было любопытно вызнать мнение подружек о брате.

— Да какой-то снулый!.. Вялый… Прямо дохлый, ровно неживой, — добросовестно подбирали определения подружки. — Диковатый… На тебя совсем не похож.

Вера вздыхала. Все правильно… Но почему это произошло, что случилось с Егором и заставило его так резко измениться, она не подозревала и не догадывалась, как ни ломала себе голову.

Однажды Верка пристала к брату и начала выпытывать, кто ему нравится из девочек. Спрашивала методом тыка:

— Тебе Маша нравится?

Егор покраснел, помрачнел и честно ответил:

— Да.

— А Катя?

— Да.

— А Света?

— Тоже…

И так неожиданно вдруг выяснилось, что ему, оказывается, нравятся все девочки в классе. До Вериного допроса он как-то не задумывался об этом.

— Ну так что же ты? — с любопытством спросила Верка.

— Да ничего!

После школы он надумал поступать в военное училище. Профессия военного казалась парню синонимом мужества. И заодно от женщин подальше… Последний довод сыграл решающую роль.

Родители удивились и вовсе не обрадовались.

— Может, лучше попробовать в институт? — осторожно предложила мать. — Ты ведь хорошо учишься, читаешь много… Разве ты хочешь всю жизнь подчиняться, исполнять чужие приказания да мотаться по гарнизонам? Страна у нас большая, зашлют на край света… Умучаешься… Как любая нормальная женщина, мать вполне доверяла армии в качестве защитницы, но, когда дело касалось единственного сына, становилась подозрительной и сразу начинала лелеять стойкое предубеждение.

— А если я сам собираюсь командовать? — нахально спросил Егор.

— Так до этого, сынок, тебе еще надо дослужиться!.. Знаешь, сколько времени пройдет, пока ты командиром станешь?

Отец выдвинул более серьезные, по-настоящему весомые аргументы:

— Тебе ведь придется убивать людей… А такое умение дано не каждому. Ты готов к этому? Все хорошо обдумал?

— Совсем не обязательно убивать. Войны нет, — легкомысленно отозвался Егор.

— Дело не в самой войне, — возразил отец, — а в том, что ты будешь учиться стрелять. И не промахиваться. А цель — живой человек… И убить его порой очень нелегко…

— Короче, враг, — поправил Егор. — С врагом другой разговор. И учиться я буду защищать свою страну! От нападения!

Отец кивнул. Все логично и разумно. Только для него явно что-то не выстраивалось в этой чересчур правильной схеме сына… Когда все слишком правильно — ищи ошибку!

Но больше спорить с сыном отец не стал, и Егор уехал учиться на военного. Поступил в училище.

3

Виталий Ковригин перешел в одиннадцатый класс, когда в дом одним сереньким, но еще по-сентябрьски легкомысленным и мечтательным вечером заявилось сразу двое незнакомых черноволосых и темноглазых людей кавказской национальности. Но мать их знала прекрасно и сразу радостно и возбужденно засуетилась, собирая на стол.

Виталий удивился. Вообще в его жизни поводов для удивления всегда находилось больше чем — достаточно.

Отца у него не было. Виталий его не помнил и отцовской судьбой интересовался не слишком. Нет — и не надо… Среди одноклассников почти половина подрастали без мужской опоры и ласки. Количество разводов в стране неуклонно стремилось к своему максимуму.

Мать никогда не работала, но спокойно и безбедно растила сына, ни в чем не нуждаясь. И еще довольно часто у. Ковригиных месяцами жил двоюродный младший брат Виталия.

Мамина сестра, неосмотрительно влюбившаяся по уши в капитана дальнего плавания и необдуманно связавшая свою жизнь с морями и океанами, нередко присылала сына из далекого Владивостока погостить в Москву. Мама племяннику искренне радовалась и оставляла у себя надолго, поскольку он был еще мал и в школу не ходил. А когда пошел учиться, все равно проводил у них летние и зимние каникулы, прихватывая выходные или просто прогуливая.

Мать упрямо денег у сестры не брала, хотя та бурно настаивала, аргументируя немалыми капитанскими заработками. Но мать над ними посмеивалась. И жили Ковригины втроем, пусть не роскошествуя, но и не экономя каждый рубль. Мама даже находила возможность держать для Виталия, учившегося неважно, частных преподавателей.

Как ей это удавалось? Подрастающий Виталий стал все чаще задумываться над этой загадкой.

Мать не ходила на службу, не подрабатывала дома шитьем или вязанием, не стучала на машинке и не спекулировала тряпками. Чем же они жили? На что?..

Вопросы не давали Виталию покоя примерно класса с седьмого, и наконец уже на пороге окончания школы он прилип с ними к матери. Она как-то сразу потерялась, стушевалась, съежилась… Попыталась отвертеться от ответа, спрятаться, пролепетать что-то невразумительное… Но Виталий был настойчив. Ему очень хотелось знать правду.

— Нам помогают друзья твоего отца… — наконец призналась мать.

— Вот так номер!.. Какие еще друзья моего отца? Откуда они взялись? — поразился Виталий. — И с чего ради так расщедрились? Почему? И надолго? А вообще, кем был мой отец? Ты никогда мне о нем ничего не рассказывала.

На мать стало жалко смотреть. Она смялась в комочек. Но Виталий уставился на нее неумолимо и холодно.

— Твой папа… он… пожертвовал своей жизнью ради приятелей… Они вместе занимались одним делом… Он их не выдал… Все взял на себя… И в благодарность они поклялись всю жизнь содержать нашу семью.

— Ну ладно, насчет дружеской благодарности и жертвенности моего папочки-рыцаря немного рассвело, — усмехнулся Виталий. — Хотя сидеть всю жизнь на шее неизвестно у кого… У какой-то смутной публики… Мне кажется, ты могла бы и сама что-нибудь зарабатывать. У тебя, между прочим, высшее образование. И ты, по-моему, вполне здорова. Но я ничего не понял о дельце, которым они занимались вместях. Что это за операция? И его великодушные друзья продолжают развлекаться тем же самым? Видно, шибко выгодно…

Мать со страдальческим видом терла ладонь об ладонь, словно пыталась высечь из них, как из камней, искру столь необходимого ей сейчас огня-подсказки. Но выпутаться из бурного потока сыновних вопросов не удалось. И ничего другого, кроме правды, и только правды, на несчастную материнскую долю не осталось.

— Они выпускали и продолжают выпускать ювелирные украшения… И продавать их по своим каналам… Твой отец был талантливым ювелиром, настоящим мастером, художником…

Вот откуда у них дома столько перстней, кулонов и сережек…

— Посмотри…

На безымянном пальце ее левой руки матово отливал глубоким синим цветом серебряный перстень с длинным, неправильной формы камнем, одновременно бездонно светло-синим и бесконечно прозрачным. Виталий сроду не знал и не стремился запоминать названия самоцветов. Зачем ему? Женские забавы… Камень был вплавлен в металл необычными, асимметричными с двух сторон узорами, складывающимися в еще один, совершенно неожиданный рисунок…

Ничего не понимающий в ювелирке и никогда ею не интересовавшийся Виталий поневоле загляделся на перстень. Кажется, мать раньше его не носила…

— У тебя большая коллекция? — спросил Виталий.

Мать вновь смешалась:

— Приличная… Я ее прячу от чужих глаз. Зачем демонстрировать свои драгоценности? Целее будут… В случае необходимости всегда можно что-нибудь продать…

Виталий согласно кивнул. И расспрашивать дальше не стал, пожалев совершенно измочаленную допросом бледно-синюшную мать.

Вплоть до визита парочки смуглых мужиков разговор об отце не возникал. Но в тот сентябрьский вечер Виталий быстро догадался, чьи это хорошие знакомцы… Из той же воровской компании. И вероятно, именно их деньги и держат на плаву семейство Ковригиных немало лет.

Поэтому и отцовская коллекция украшений остается до сих пор нетронутой.

Незнакомцев звали Георгий и Вахтанг. Они принесли пакеты с деликатесами и бутылку дорогого коньяка, которую тотчас откупорили и водрузили на стол.

— Смотри, Лена, какого ты парня красивого вырастила, — заметил Георгий, разливая коньяк. — Совсем мужчина! Уже определяться пора. Ты что думаешь делать после школы? — обратился он к Виталию. — Мы для того и пришли, чтобы все разузнать и помочь.

Мать сидела от волнения красная и без конца тревожно крутила перстень на пальце.

— Я хочу учиться дальше, — холодно отозвался Виталий. Ему были противны отцовские друзья из едва зарождающейся теневой экономики. — В институт собираюсь поступать…

Гости дружно кивнули одобрительно.

— Молодец! Это правильно! — подал голос Вахтанг. — А институт какой выбрал? Или еще не думал?

— Почему не думал? — еще суше ответил Виталий. — Я, не думая, ничего не делаю! — Два новых энергично одобрительных кивка… — Пойду в мед! Врачом хочу стать!

Об этой своей давней мечте Виталий не говорил даже матери.

— Врачом? — обрадовался Вахтанг. — Какой молодец! Мы постареем, ты нас лечить станешь! Своего личного доктора получим! Да, Лена? Значит, надо тебе помогать поступить… Не беспокойся, живи с легким сердцем, мы все устроим! И учиться будешь прекрасно, а потом в ординатуру пойдешь… К хорошему человеку. К нашему…

— Д я и не беспокоюсь! — дерзко заявил Виталий. — Учусь я сейчас хорошо, у меня репетиторы, поэтому поступить смогу и без вашей помощи!

Приятели отца переглянулись и громко расхохотались.

— Без нашей помощи, — хмыкнул Георгий и ласково потрепал Виталия по плечу, — ты и шагу не ступишь! Не обижайся, просто учти на будущее! Чтобы больше неправды не говорить! И потом, каждому человеку очень нужно бывает на кого-то опереться. Иногда или часто, но обязательно. А мы навсегда остались должниками твоего отца, поэтому теперь честно отдаем долги. Человек без чести — пустой человек! Как рваный полиэтиленовый пакет.

Виталий усмехнулся. Смешно и на редкость дико, когда обыкновенные воры, пусть даже специализирующиеся на благородных металлах, рассуждают о добром имени и благородстве.

— Выпьем за твое будущее, Виталик! — Георгий поднял рюмку. — У тебя вырос отличный парень, Лена! Прямо замечательный!

Мать от этих слов и похвал будто расцвела. Стала весело пить вместе с черными людьми, а Виталий, к выпивке не тяготеющий, потихоньку тянул из рюмки, наблюдая за гостями.

— А помнишь, Лена, наш грузовичок? — спросил Георгий. — Здорово твой Василий тогда все придумал!

Василием звали отца.

— Конечно, если у тебя голова на плечах, так пусть она и работает! Иначе зачем нам ее таскать?

Мать засмеялась, с опаской взглянула на сына, но тотчас отвлеклась приятными воспоминаниями. Георгий начал рассказывать именно для Виталия. Остальные были в курсе этой дивной истории.

Ювелирных дел мастерам, закадычным приятелям, понадобилось выносить драгоценные камни с фабрики. Для продажи. Но через охрану не пронесешь, сурово проверяют. Один раз проскользнуть бы удалось, но часто, почти каждый день… И тогда отец Виталия разработал хитроумный ход…

— Кроме него, никто бы не додумался до такого! — восторгался Георгий. Вахтанг ему поддакивал, непрерывно кивая.

Хоть бы у него голова отвалилась! — от всей души пожелал Виталий.

— Он взял твой игрушечный заводной грузовичок и проверил, на сколько минут хватает его завода, — продолжал Георгий. — Потом измерил расстояние, которое игрушка проходит за это время. И незаметно, в обеденные перерывы, мы прорыли узенький, едва заметный тоннель, скрытый травой. Именно его грузовик преодолевал, пока раскручивалась пружина. В определенное время кто-нибудь потихоньку ставил грузовичок, груженный драгоценными камешками, в тоннель и заводил игрушку. И машина отправлялась в путь. На том конце ее уже ждали… Таким образом мы долго выносили камни с фабрики. Никто ни о чем не догадывался. А потери довольно легко списывались на огранку камней… В общем, с этим проблем не возникало. Главное — унести.

«Воры, — злобно думал Виталий. — Целая шайка… Которая содержит меня и мать и готова поить-кормить и обеспечивать еще долгие годы… За какую-то бесценную услугу, стоившую моему отцу, тоже вору, жизни…»

Как только не представлял себе в детстве Виталий гибель отца! Каких только профессий ему не выдумывал!..

То отец погибал с геологической партией, открыв огромное месторождение нефти… То разбивался, испытывая новый самолет-истребитель… То замерзал на дрейфующей льдине вместе с научной экспедицией… Но вор?! Отдавший жизнь за благополучие других воров?! Застрелили его, что ли, при попытке к бегству?.. Или удавили свои же в тюряге?.. Это уж слишком… И ничего подобного Виталию, конечно, не могло прийти в голову. А он, значит, сын вора… Хотя великого мастера своего дела и даже художника. Но вором может быть человек любой специальности. Профессия ничего не значит. Все зависит совсем от других качеств и параметров.

И снова Виталий не стал больше ни о чем расспрашивать. Зачем?.. Мать начнет опять бледнеть да мученически закатывать глаза, эти черномазые сразу что-нибудь ловко выдумают… Страсть к сочинительству у них в крови. Ладно, пусть все останется по-прежнему. В конце концов, уродовать свою жизнь самостоятельно не стоит. Она и без того может быть изломана и искалечена всякими обстоятельствами.

Виталий легко поступил в Мед (помощь и забота отцовских корешей оставалась совершенно незаметной), окончил его и попал под нежное крыло ректора вуза Воздвиженского. И однажды у него в кабинете познакомился с профессорской дочкой. Худенькой темноволосой симпатяжкой по имени Кристина.

4

Очевидно, мальчику из глухой провинции просто повезло с ходу поступить в общевойсковое училище. Так думал Егор. Вряд ли преподавателей подкупили его неплохие знания и отличная физическая подготовка. Хотя Егор мог столько раз подтянуться на турнике, что удивлялись даже видавшие виды физкультурники.

К спорту его приохотил отец. Вместе они бегали, прыгали, играли в футбол. Вместе отжимались и поднимали гантели. Пробовали привлечь к своим спортивным мероприятиям и мать. Но она отмахивалась, уверяя, что ей хватает тяжести сковородок и кастрюль. А сестры просто смеялись и исчезали, едва отец заводил речь о пользе и значении физической культуры.

Своим новым временным городом, где находилось училище, Егор интересовался не слишком. Почти никуда не ходил, а все время просиживал в общежитии над книгами да тренировался в спортивном зале. Однокурсники безуспешно пытались выманить его на городские просторы и соблазнить невиданными перспективами.

— А вдруг найдешь себе генеральскую дочку? — фантазировали они. — Чего тут сиднем сидеть? Ты жениться-то собираешься, подвинутый?

— Лучше сразу в гроб! — заявил однажды Егор, и приятели-курсанты на него окончательно плюнули, как на человека прибабахнутого. — Мне надо, чтобы девушка была инициатором. Вот так я ловко устроен! Мне нужна девушка — инициатор любовных отношений! — как-то случайно, слегка подвыпив, попытался Одиноков объяснить сокурсникам.

— А если тебе попадется мужик, который захочет быть инициатором? Как же ты тогда? — заржали бравые курсанты.

— Хм… Ну, если мужчина попытается ко мне пристать — с ним у меня разговор будет такой: первый удар — ботинком по печени, а второй — когда уже осел на землю — ботинком в рыло! И привет!

— Значит, мечтаешь дождаться девицу, как эта… как там ее… ждала своего мужика… Асоль, что ли, с красными парусами? Спустись с Венеры на землю!

— Мечтаю! — твердо ответил Егор.

— Ну ты даешь! Тогда тебе сподручнее было двигать в мореходку! Чтобы ловить свою золотую рыбку в синем море! А на земле чего раздобудешь! — хохотали курсанты.

Со славой сильно странного и нелепого человека, желающего оправдать свою фамилию, Одиноков и дожил до окончания учебы. И даже был признан лучшим выпускником. Получил звание лейтенанта и уехал служить в Сибирь.

Перед отъездом к месту назначения Егору дали несколько дней, чтобы съездить к родным.

Вера и Олюня молча застыли, увидев в дверях красивого, юного, подтянутого военного. Почему-то когда Егор приезжал домой погостить, ничего необычного они в нем не замечали. А сейчас… Он вдруг стремительно повзрослел, ступил в новую трудную жизнь, а потому показался совсем чужим и далеким.

Мать плакала, отец смотрел уважительно и серьезно. Сбежавшиеся соседи и подружки сестер тоже стояли безмолвно, столбы столбами…

— Что это с вами? — встревожился и удивился Егор. — Будто не узнали… Мама, почему ты плачешь? Я не на войну ухожу!.. Забодай ее комар…

То время, середина семидесятых прошлого теперь двадцатого века, оценивалось как затишье. Афган был еще впереди, Чечня пока что не начиналась… Люди радовались покою, поскольку любая радость — от полного незнания своего будущего и невозможности его предугадать. И это хорошо. Иначе от депрессий на земле деваться стало бы некуда, а вокруг развелись бы одни меланхолики и пессимисты.

Вечером, когда развеселые гости разошлись, а мать с отцом домывали посуду, Егор устроился с сестрами в большой комнате. Поболтать, повспоминать… Неизвестно, когда теперь выберется домой в отпуск.

— А мы тут без тебя шпиона поймали! — радостно доложила Верка.

Олюня засмеялась.

— Какого шпиона? — удивился Егор.

И сестры, перебивая друг дружку, начали с удовольствием рассказывать о своих подвигах перед отечеством.

— Мы в Хохловку в поход ходили, с учителем физкультуры. Ты Ван Ваныча помнишь?

— Он еще ходит с вами в походы? — обрадовался Егор, особенно нежно любивший немолодого, но всегда бодрого физкультурника.

Сестры закивали.

— А там у какого-то деда много ульев. Мы неподалеку ночевали, палатки поставили. Утром проснулись и думаем: ульи у него стоят, а почему пчел не видно? Мы сначала даже боялись там палатки ставить. Вдруг за ночь нас всех закусают до полусмерти! Но все спокойно… Мы и решили: тут что-то не так, нужно проверить! Подследили, когда дед куда-то уковылял, пошли на его «пасеку», открыли улей-другой. И увидели!.. — Голос Веры налился торжеством. — В ульях колорадские жуки! Разводит, значит, жука этого. И вредит, разбрасывает потом по полям. Мы заявили в милицию. Ван Ваныч с нами ходил, иначе нам бы не поверили. Тетки на рынке, которые из Хохловки сюда ездят, говорили, что больше этого деда не видели, в село он так и не вернулся. Большой шпион оказался, видать… Здорово, да?

Сестры смотрели в лицо Егора, ожидая бурного одобрения. А брат почему-то молчал и не торопился их хвалить.

— Здорово… — медленно повторил он. — Вообще-то колорадский жук в ульях — явление подозрительное и странное. Забодай его комар… Только вот не нравятся мне доносы на людей…

— Доносы?! — изумилась Верка. — Да ты что?! Какие доносы?! Мы должны думать о своей земле! И ее охранять! Ты сам собираешься всю жизнь делать то же самое! Разве не так?

— Так… — вздохнул Егор. — Все верно… И одновременно не в ту степь…

Сестер отлично воспитали семья и школа. И говорили девчонки правду. Только правда бывает разной. И некоторая, довольно часто, оказывается с привкусом горечи, неприятной на языке… Когда все слишком правильно — ищи ошибку!

Ему было очень трудно объяснить сестрам свою позицию и свои ощущения. Да и переубеждать их, в сущности, опасно… И не втолковать иные жизненные основы тоже нельзя…

Егор растерялся, запутался… Кажется, чего проще, заурядный случай… Но в горячем стремлении и безусловной готовности молодняка найти и обезвредить шпиона, выдать его, заложить… да и в самом умении и категоричной однозначности считать, что перед ними именно враг, а не кто иной, — для Егора таилось нечто опасное, наводящее на печальные размышления.

— В какую еще не в ту степь? Значит, по-твоему, мы должны были оставить все как есть? — жестко напирала Вера. — Никуда не ходить, и пусть себе дедок разводит колорадских жуков и дальше? Так выходит?!

— Я этого не сказал, — пробормотал Егор.

— В общем, ты сам ничего не понимаешь и не знаешь, чего хочешь! Ты и впрямь очень изменился! Но не в лучшую сторону! — подвела решительный итог Вера и встала. — Пойдем спать, Олюня!

Сестры ушли, а Егор еще долго сидел в одиночестве, размышляя о случившемся. И о себе. Но всех дум не передумать… Хотя собственное, неясное пока будущее, новая служба тревожили Егора все сильнее. Как там у него сложится?.. Какими окажутся его командиры и подчиненные?..

Пришли мать и отец. Тихо сели рядом. Все трое долго молчали.

— Жениться не собираешься, сынок? — спросила наконец мать.

— Лучше сразу в гроб… — пробурчал Егор и заугрюмел, вспомнив «русалку» на берегу озера, ступающую босыми ногами осторожно и нежно.

Будь она проклята!.. И как хитро подсвечивал ей лукавый месяц, находя самые лучшие ракурсы!..

Родители переглянулись. И снова наступила тишина…

— Ты пиши почаще, — попросила мать. — Как сумеешь…

Егор кивнул. И неожиданно вспомнил свой последний разговор с отцом перед отъездом на учебу. Как часто в идеальных на первый взгляд заключениях легко отыскать серьезный просчет, обнаружить шаткую основу или неверный ложный мотив…

Так чему же он научился — защищать или убивать? Или эти понятия связаны неразрывно? Наверное, так… Просто, да не очень… Защитник не может не быть убийцей, иначе он не сумеет никого никогда спасти. Но убийца может не быть защитником…

И все равно мысль о собственном предназначении убивать Егора отнюдь не радовала и душу не грела.

Сегодня будущее рисовалось ему в исключительно мрачных тонах и красках. Хотя ничего особенного не случилось…

5

С Кристиной Виталий впервые встретился в кабинете ее отца.

В тот день Ковригин, довольно неуклюже попятившись, раскланивался с ректором. Поворачиваться к нему спиной считал верхом неприличия. И случайно наткнулся на девушку. Как она здесь оказалась?!

Девица возмущенно-пронзительно вскрикнула. Виталий был вынужден к ней обернуться:

— Простите! Я — козел!

Геннадий Петрович засмеялся.

Очень миленькая, худенькая девица в роскошных свободно-широких одеждах ответила Виталию смятенно и воодушевленно, в капризном негодовании, в лад ему:

— Нет, ты — бегемот! Ректор засмеялся громче.

— Вот вы и познакомились, голубочки мои! Рекомендую вам, Виталий, свою единственную ненаглядную дочь! Готовится стать зубным врачом. А человек, которого ты, Кристина, обозвала бегемотом, надеюсь, заменит меня в будущем. Без пяти минут кандидат медицинских наук Виталий Ковригин! Моя смена и надежда!

Профессорская надежда внимательно осмотрела Кристину, а она — его. И они понравились друг другу.

Глазастая изящная Кристина, одетая со вкусом и размахом, постоянно притягивала мужские цепкие взгляды. А Виталий… С годами и с помощью отцовских друзей он превратился в блестящего самоуверенного человека, моментально и нагло открывающего ногой любые двери. Даже ходил Виталий так быстро, что обгонял на улице всех прохожих, а дверь своего родного подъезда распахивал с такой силой и стремительностью, что каждый раз рисковал покалечить каждого, кого угораздило бы в эту секунду оказаться по другую сторону двери. Но о людях по ту сторону Виталий не думал никогда…

— Что ты так носишься? — иногда осторожно интересовалась мать.

— Тороплюсь все успеть. Столько дел! Просто обвал.

— А зачем тебе хвост? — спрашивала мать. — Мужчинам больше подходят короткие волосы…

Очевидно, отец Виталия предпочитал именно такие.

Ректор тоже поглядывал на длинные патлы любимого ученика с иронией. Но своего мнения на этот счет не высказывал.

— Мне нравится, — заявлял матери Виталий и взмахивал темной гривой.

Когда волосы стали ему мешать, он начал их прихватывать аптекарской резинкой, а в институте и клинике прятать под халат. Но стричь не желал.

Кроме того, в его имидже красавца мужчины немалую роль сыграли темные очки, — их Виталий почти не снимал и летом и зимой. Видел он прекрасно, купил очки с простыми стеклами, но подороже, и создал себе отличный образ. И еще… Очень удобно не показывать окружающим свои глаза, а ловко прятаться за серо-черными стекляшками, в свое удовольствие свободно всех рассматривая.

И хвост, и темные очки в те времена были редкостью. Виталия считали чудаковатым, странненьким. Или слишком модным.

Кристина, прихрамывая, с трудом доковыляла до стола отца и села на стул. Проследив за пристальным взглядом любимого отцовского ученика, объяснила:

— Ногу растянула.

И с восхищением тотчас полюбовалась на нее, незаметно предложив сделать то же самое этой папиной медицинской надежде с хвостом.

— Спортом занимаетесь? — спросил Виталий, оценив ногу по достоинству.

— Ага, таким вот спортом — хождение по лестнице называется, — буркнула Кристина. — Мне всегда везет… То ангина, то грипп, то растяжение… Увы, увы… Да, папа?

Геннадий Петрович не любил рассуждать о дочкиных болезнях и потому не согласился.

— Ты любишь сгущать краски! Никаких особенных невезений в твоей жизни пока не встречалось. Как у всех, не больше.

Иногда дочь потрясала Геннадия Петровича своей ненужной открытостью и бесхитростностью. Тут она пошла в мать. Ну зачем сразу все рассказывать о себе этому парню?

Виталий срочно передумал уходить и вернулся к столу ректора. Сел рядом с Кристиной, подарившей ему поощрительный взгляд.

— А вам стоило бы заняться спортом. Для здоровья и закалки, — посоветовал Ковригин. — Я, например, играю в волейбол.

Вот откуда у папиного любимца подтянутость и мускулистость, подумала Кристина. И вздохнула. Волейбол… Нет, любые мячи и сетки не про нее. И как, должно быть, скучно прыгать на площадке… Ради чего?.. Закалка… Он мыслит примитивами и стереотипами, этот красавчик.

— Да, Виталий играет профессионально, — с удовольствием подтвердил Воздвиженский. — Когда-то даже входил в состав юношеской сборной.

— Да когда это было! — махнул рукой Виталий. — И я там продержался недолго. Спорт, как и любое дело, требует полной отдачи и максимума времени. Уходить в профессионалы я все же не собирался… Пришлось уйти из любителей. Сейчас играю для себя. Чтобы не потерять форму. Да и вообще мне нравится волейбол. А вам?

Он уставился на Кристину нагловатым взглядом. Девушка весело посмотрела сначала на папу, а потом на его лучшего ученика.

В школе она панически боялась уроков физкультуры и не научилась даже делать простой кувырок вперед. Матери приходилось постоянно наведываться к физкультурнику и уговаривать его не портить девочке табель, а потом аттестат единственной, с трудом натянутой тройкой. По всем остальным предметам Кристина училась неплохо.

Физкультурник быстро внял мольбам женщины, щедро подкрепленным дорогими подарками и коньяками, пошел навстречу известной семье и недрогнувшей рукой ставил Кристине, обычно просиживающей уроки на низкой скамейке в спортзале, неизменные четверки.

На этом отношения Кристины и спорта благополучно закончились. Хотя отец иногда вдруг возникал, заводил нудные беседы о пользе и необходимости утренней зарядки, бега трусцой и на лыжах, коньков и обтираний холодной водой… Находка для хирургов слушала вполуха и продолжала вести прежний, привычный оранжерейный образ жизни.

— А мне нет! — отрезала Кристина ненужный ей разговор о волейболе. — Увы, увы… И вообще ко всем спортивным играм и другим физкультурным мероприятиям я равнодушна. Даже больше — не люблю их! И ни за кого никогда не болею. Только за себя! Так что тут наши вкусы не совпадают.

Она хотела добавить «а жаль», поскольку этот длинный хвостатый беспредельно нахальный отцовский сменщик ей глянулся, но вовремя себя остановила. И кстати, ему давно пора бы отсюда убраться. Кристина пришла к папе посоветоваться. У нее возникли конфликты с преподавателями, повисли некоторые незачеты… И найти мирные решения предлагалось папе. Долго собирается этот его любимчик путаться у нее под ногами?..

Фаворит оказался прозорливым. Он встал, вежливо раскланялся и исчез, явно неохотно.

— Тебе не понравился Виталий? — удивился отец.

— Хватит того, что он нравится тебе, — пробормотала Кристина, не собираясь с ходу себя выдавать. — Ура, ура… А интересно, чем именно? По-моему, ничего особенного… Прожженный болтливый тип и настоящий прохвост с хвостом… Хотя довольно симпотный… Дамы наверняка от него в восторге.

Отец ненадолго призадумался.

— У юноши недюжинный запас сил, — заметил он. — Это генератор идей и энергии. И потом, меня всегда привлекают те, кто в жизни всего добиваются самостоятельно. Я сам когда-то пробивался именно так… Трудно, зато своим умом и своими руками.

О помощи Ковригину ректор ничего не знал. Пристроившие к нему Виталия люди старались нигде не светиться и делать свое дело тихо и незаметно, через десятые руки.

Кристина надулась.

— Значит, я тебя не привлекаю? Ведь меня постоянно всюду толкаешь и проталкиваешь ты! Я — папина дочка! И этим все сказано… Кроме того, подарок для хирургов. Увы, увы…

Геннадий Петрович и сам уже понял, что совершил серьезную ошибку.

— Я говорил лишь о мужчинах, — неловко поправил он себя. — На женщин это не распространяется. Они всегда нуждаются в заботе и поддержке отца, мужа, брата…

— И любовника! — докончила Кристина и усмехнулась.

— Хотя бы, — согласился отец. — И все-таки я советовал бы тебе обратить внимание на этого юношу. Он того заслуживает. У него большое будущее, поверь мне! И он всегда будет и останется королем положения.

— Ладно, обращу, — небрежно пообещала Кристина. — Как-нибудь в другой раз. А сейчас давай поговорим тетатетничком. Мне нужно столько тебе рассказать…

— Опять новое дэзэ? — усмехнулся отец. Когда Кристина училась в школе, часто вечерами встречала отца радостным, ликующим воплем:

— Папа, а тебя ждет дэзэ!

Что означало домашнее задание. С годами характер этих заданий менялся, но сами они оставались неизменными.

Кристина засмеялась и кивнула.

6

За несколько лет службы в Сибири Егор многому научился и многого добился. Ему повезло с начальством. Впрочем, им тоже повезло с Одиноковым. Он никогда не высказывал мнения, идущего вразрез с руководящим, был четок, послушен и оперативен, конфликтов не любил, с подчиненными всегда оставался предельно вежливым. Правда, жил, будто оправдывая свою фамилию, — наособицу, сиротливо и холодно. Дружеских отношений ни с кем не заводил, со всеми без исключения держался строго-официально, женщин избегал.

Сослуживцы поудивлялись, поудивлялись да и перестали. Они порой раздражали, даже бесили Егора своими сборищами, вечными бутылками водки и пива, сальными анекдотами, а самое главное — разговорами о женщинах. Без них офицеры действительно жизни себе не представляли. Ценили бабье на полкопейки, высмеивали, но с языка не спускали.

Егор приятельских посиделок и застолий старательно избегал, за что его очень скоро невзлюбили, считая зазнайкой и выскочкой.

Как лучшего среди молодых, его направили в Москву учиться в академию. Выйдя оттуда капитаном, Одиноков остался служить неподалеку от столицы, где быстро стал майором.

Потом грянул Афган…

Одинокова никто туда отправлять не собирался. Он вызвался сам. Хотел испытать себя в настоящем деле. И еще Егор был уверен, что наилучший способ сберечь родной дом — защищать чужой. Эта истина казалась ему незыблемой.

Сначала рапорты Одинокова упорно отклоняли, но Егор своего добился. Нелепый человек… И уехал в чужую жаркую страну, написав домой короткое письмо, где на всякий случай попросил его не ругать и за все простить.

Отец горько вздохнул, мать заплакала, сестры удивились и встревожились…

Из Афгана Егор вернулся через три года в чине полковника, с гирляндой орденов и медалей и тяжелым ранением. К тому времени Одиноков совсем запутался в себе, в делах родной страны и прогнозах.

Первое время он не мог даже спать от мучительных головных болей. Потом стало полегче, да и привык, притерпелся… Полежал в госпитале, прошел реабилитацию и попросился снова служить. А чем еще он может заниматься? Другой профессии ведь нет, и в мирной жизни делать Егору словно нечего. Ему уклончиво пообещали подумать и рассмотреть, а пока посоветовали навестить родных и отдохнуть. Слово «отдых» вызывало у полковника тяжелое недоумение и раздражение. Одиноков не понимал смысла этого слова.

Но положение казалось безвыходным, и до поездки домой он решил сначала съездить в свой подмосковный полк, проведать старых знакомых. Странно, что его туда потянуло. Одинокова по-прежнему ни с кем не связывали никакие дружеские отношения, ни одна близкая душа в полку его не ждала. Просто одиночество стало вдруг томить, мучить и донимать все сильнее… Куда деваться, полковник не знал и мрачнел, замыкаясь день ото дня все больше и больше.

На вокзале продавали дефицитную по тем временам воблу. К пиву будет отлично, подумал Егор. Но у продавца не оказалось ни бумаги, ни пакетов — нужны свои. Бумаги в стране не хватало так же, как и всего остального.

Егор поколебался мгновение, но медлить дальше становилось опасно. Пассажиры расхватывали неизвестно откуда взявшуюся здесь воблу с такой стремительностью, словно жить без этой сухой рыбки не представлялось больше возможным. Тогда полковник, наплевав на все приличия, купил несколько рыбин и, крепко ухватив их за хвосты, поспешил к уходящей электричке. Народ вовсю веселился, глядя на хмурого чудика в погонах с воблой в руке. Особенно радовались дети.

Стараясь рассматривать ситуацию философски, Егор сел со своими рыбками в электричку, держа их в вытянутой руке на манер букета. Удалось даже найти свободное место. Вскоре, На радость Егору, по вагону пошел продавец прессы. Одиноков тут же купил газету и завернул в нее воблу. А затем, уже расслабившись, стал читать статью, которая закутала драгоценных рыбок. Писали о тяжелых боях в Афганистане, о погибших и раненых…

И перед глазами вновь закружилась грязная песочная мгла, воняющая бензином и кровью, вздыбилась разбитая воронками горячая дорога, усеянная обломками машины и телами однополчан… Непрерывно, надсадно, страшно кричал умирающий водитель…

Последняя дорога Егора в Афгане, откуда Одинокова успели вовремя переправить на самолете в Россию… Ревели двигатели, матюгались сидящие и лежащие рядом, бинты быстро намокали красными пятнами… Голова разрывалась от боли.

По той дороге прямо перед ними прошел целым и невредимым микроавтобус, битком набитый женщинами и детьми. Или это были переодетые в бабские тряпки мужики? И автобус пропустили нарочно, чтобы русские расслабились. Они тогда и в самом деле почему-то поверили в безопасность дороги…

Ехавший в одной с Егором машине лейтенант потом рассказывал Одинокову в госпитале, что микроавтобус обнаружили спокойно стоявшим в стороне. Дети попрятались в кустах, а среди деревьев мелькали черные одежды притаившихся то ли баб, то ли переодетых мужиков…

Егор давно уже понял, что вляпался в грязное дело. Но объясняться и расследовать подробности и детали начала войны было слишком поздно. Да и никто не стал бы этим заниматься. Всех дум не передумаешь…

— Тебе ведь придется убивать людей… — сказал когда-то отец. — А такое умение дано не каждому. Ты готов к этому?..

Да, пришлось убивать… И многих… И готовым к этому он не оказался, хотя ни разу не уклонился от приказа, не попытался его оспорить или не подчиниться… Но чем дольше Егор воевал, тем чаще вспоминал слова отца, и понимал их справедливость. И чувствовал, еще немного, и он взорвется от гнева… И закричит, что люди, отдающие приказы, не имеют на это никакого морального права. И почему именно им это право дано?! И вообще безгласно и безвольно подчиняться могут лишь машины!..

А вокруг русские гибли пачками… И каждый день хоронили и отправляли в госпитали тяжело и легко раненных…

Взорваться Одиноков не успел. Помешала мина на дороге, взорвавшаяся немного раньше. Потом его долго везли, перевязывали, что-то кололи, снова везли… Он проваливался в черноту небытия, трясся в санитарных автомобилях, плыл на носилках… И наконец, оказался в самолете… Позже в госпитале в Москве…

Приехали родители и сестры. Сутками дежурили возле него по очереди. Верка ждала ребенка, но все равно старалась от брата надолго не отходить, хотя мать с отцом и Олюня гнали ее домой.

— Вы где здесь живете? — с трудом спросил едва пришедший в себя Егор.

— Ты о нас не думай! — махнула рукой заплаканная, но радостно улыбающаяся мать. — Мы устроились благополучно! У моей троюродной сестры. Она нам целую комнату отвела. Главное — тебя на ноги поставить! А врачи тут хорошие, заботливые. Говорят, скоро поднимешься, все пройдет…

И он действительно вскоре поднялся. Хотя головные боли оставлять его не собирались.

Егор положил пропахшую рыбой газету вместе с воблой себе на колени и поискал в кармане болеутоляющее. После ранения он всегда носил лекарства с собой.

— Что интересного в сегодняшней прессе? — насмешливо спросила женщина напротив. — Вы так внимательно читали… Несмотря на то что вам сильно мешали рыбкины хвостики и чешуя.

Одиноков внимательно взглянул на случайную попутчицу. И поразился ее бесконечно грустным темным глазам. Такая молодая, красивая, модно одетая… И, судя по всему, довольно контактная и словоохотливая. Откуда тогда эта печаль?.. Настоящая, не наигранная и не придуманная.

— Пишут что всегда, то и сегодня, — холодно ответил Егор. — Одна нерва…

Он не собирался вступать в разговоры с незнакомыми дамами, пусть даже очень приятными на вид. Одиноков сунул таблетку в рот, разгрыз и проглотил без воды. Жаль, что запить нечем, но он обойдется. И не к такому давно привык.

Попутчица торопливо порылась в пестрой сумке и вытащила бутылку боржоми.

— Вот, — женщина протянула ее Егору, — только открыть нечем и стакана нет. Пейте прямо из горла! И запомните: все таблетки нужно всегда обязательно запивать большим количеством воды! Простой, а не этой. Но другой сейчас нет.

Егор сухо поблагодарил, взял бутылку, ловко открыл ее об сиденье и выхлестал сразу половину. В висках почти сразу немного отпустило.

— А вы что принимаете? — стала допытываться дама.

Одиноков хотел нагрубить, но посмотрел на полупустую бутылку в руке и не осмелился платить за доброту черной неблагодарностью. Сидящие рядом две бабуси в платочках ласково улыбались. Возле дамы примостилась черноволосая, тоже очень красивая девочка лет десяти, рассматривала полковника с любопытством и тоже очень доброжелательно. Очевидно, дочка.

— У меня повышенное внутричерепное давление. Забодай его комар… — пробурчал Егор. — Девочка засмеялась, услышав о комаре. — После ранения и контузии, — продолжал Одиноков. — Короче, это война… Пью любые таблетки, снимающие боль хотя бы на время.

Бабуси закивали скорбно и обреченно. Девочка испуганно прижалась к матери, глядя на Одинокова во все глаза.

— Я врач, — пояснила женщина. — Правда, стоматолог… Но все равно немного разбираюсь в травмах… Вам сейчас необходим длительный отдых и покой. Тогда все может прийти в норму. Разве врачи в госпитале вам ничего не объяснили? А никакой комар ваше давление не забодает. Увы, увы…

— Дяди в белых халатах мне все очень подробненько обсказали, — усмехнулся Егор. — В точности как вы. Но длительный отпуск не получится. Немного отдохну у родителей и начну снова проситься на службу. Короче, мне нечего делать в мирной жизни. Я давно уже отвык от нее и в ней совсем не нуждаюсь. Да и поздно мне уже к ней прилепляться.

Женщина покачала головой:

— «И вечный бой, покой нам только снится»? А ведь это ошибочная и крайне вредная, просто-таки опасная позиция. Ну, для кого-то, возможно, постоянная борьба — действительно источник жизненной силы, энергии и наслаждения. Но такие люди — редкость, их мало. Увы, увы… В основном все нуждаются в подзарядке. А это как раз отдых, лес, река, море, песок…

Егор содрогнулся, вспомнив песок Афганистана, мерзко скрипящий на зубах. И тот, на дороге, грязный, пропитанный кровью и бензином, отчаянно пахнущий страданием и болью…

— Простите, — женщина ничего не поняла, но чутко уловила свою оплошность, — я, видимо, сказала что-то не то… Только отпуск, и длинный, вам так или иначе необходим.

— От жизни отпуск не возьмешь, — пробурчал Егор и вспомнил лекарку бабу Дуню, тоже твердившую про отдых. — Как ни старайся, судьба не отпустит… Она распоряжается нами по своему усмотрению.

Попутчица улыбнулась.

— Ваша правда… А вы, наверное, едете в свой полк? Это неподалеку от нашей дачи. Во всяком случае, станция одна. Давайте, пока едем, я вас чем-нибудь угощу. Да и Маша не откажется. Ты ведь, помнится, давно просила есть? — повернулась она к дочери.

Бабули в платочках улыбались и дружно, в такт кивали. Тренированные, подумал Одиноков, небось и в ногу ходить могут запросто.

Девочка радостно засияла и полезла в материнскую сумку с продуктами, вытаскивая оттуда термос и промасленные пакеты с бутербродами.

— А вы не хотите? — приветливо предложила девочка материнские запасы бабулям.

Те слаженно отказались, но с удовольствием наблюдали, как вокруг начали с аппетитом жевать.

Из электрички вышли втроем. Егор с воблами в руке послушно шагал за своими случайными попутчицами, не понимая сам себя. От солнца, зелени и подмосковного воздуха кружилась ноющая голова.

— Вон, видите ту дорожку? — показала женщина. — По ней все время прямо, и на первом углу справа наша дача. Зеленая, большая, двухэтажная. Мой отец врач. И довольно известный. Даже академик. Если бы вы зашли к нам перед отъездом в Москву, он бы вас посмотрел. Знаете, лишняя консультация никогда лишней не бывает. Меня зовут Кристина Геннадьевна.

Егор заглянул в ее, очевидно, никогда не теряющие своей печали глаза и пообещал зайти. Завтра к вечеру.

7

Геннадий Петрович и Мария Михайловна приехали к дочери быстро. Она металась по квартире, не зная, за что взяться и куда еще звонить.

Отец взял ее за руку и насильно усадил напротив себя. Мать прибирала на кухне, где все было брошено с, самого утра.

— Постарайся взять себя в руки! Мне нужно услышать подробности исчезновения Алеши.

— Да какие тебе еще подробности! — истерически закричала Кристина. — Он, как обычно, пошел гулять после завтрака! Вот же двор, под окном! — Кристина ткнула в стекло пальцем. — Я всегда за Алешкой наблюдаю, часто в форточку выглядываю. Ну, посмотрела раза два-три, все нормально… Играет с мальчишками… А потом вдруг вижу — нет! Я вышла, поискала, нигде нет! По всем дворам бегала!

— А тех ребят, с которыми он играл, расспрашивала? — спросил отец. — И бабулек на скамейках? Бабуси — самые лучшие информаторы.

— Мальчики сказали, что к Алеше подошел какой-то незнакомый дядя. Но Алеша его, видимо, хорошо знал. Они поговорили минуты две и ушли. О чем говорили, ребята не слышали. Мужчина отвел Алешу в сторону. Бабули все подтвердили… — Кристина стиснула виски подрагивающими пальцами. — Папа, если это бандит, то почему его знал Алеша?

— Мало ли… Знакомый по даче, по соседнему дому… Алеша всюду бегает, со всеми знакомится, он общительный…

— Уж эта мне его общительность! — вновь закричала, срывая голос, Кристина. — Я бы ни за что не пускала его одного гулять, так он вытребовал! Прямо настоял! Я, твердит, уже большой, мне в школу скоро идти, а ты всегда можешь следить за мной из окна! И я, как дура последняя, согласилась! Папа, ты думаешь, у нас теперь потребуют выкуп? Пока никто не звонил… И писем нет. Я смотрела в почтовом ящике.

— Выкуп? — Геннадий Петрович пожал плечами. — Хотя, конечно, многим известно, сколько я получаю… Не бедствуем. А что тебе сказали в милиции?

— Я же рассказывала: велели написать дурацкое заявление с указанием всех примет и одежды ребенка. Интересовались внешностью мужчины, с которым якобы ушел Алеша. Но дети почти ничего не запомнили, а бабки тем более. Они все подслеповаты по старости, и очки не помогают. Какая там информация? Из дворовых рассказов я уяснила единственное — бандит был коротко стриженный. А бандюги все такие! Посмотри по телевизору, одних бритоголовых показывают!

— В милицию я схожу сам, — повторил Геннадий Петрович. — Ты туда больше не бегай и не звони!

— А что мне еще делать?! Что?! — отчаянно выкрикнула Кристина. — Ведь никаких других дел у меня без Алеши не осталось!

Академик немного растерялся. Дочь действительно в последнее время занималась исключительно Алешей, не работала… Машенька жила у дедушки с бабушкой.

— Придется поискать себе занятие, пока мы будем искать Алешу, — с необычной для него жесткостью отозвался ректор. — Нужно занять себе руки и голову! Это единственный вариант. Можешь переехать на время к нам. Или пусть Маша поживет с тобой.

— Нет, — покачала головой Кристина, — не надо… Не хочу… Я буду жить здесь. Одна… И ждать Алешу…

Она начинала догадываться, кто украл сына, но боялась даже думать об этом и произносить имя…

Отец кивнул и с жалостью да легкой, почти незаметной обидой глянул на дочь. Ему захотелось напомнить ей о Машеньке, о себе, о матери, которые могли бы заменить Кристине Алешу. Мальчик вообще, на взгляд деда, пользовался неоправданными привилегиями в семье. А жизнь Кристины давно пошла наперекосяк. Не помогала даже излюбленная формула академика:

— Было бы здоровье, остальное купим!..

Мирно лежащий в Мавзолее Владимир Ильич этому постулату Воздвиженского поспособствовал немало. Хотя в последнее десятилетие уходящего XX века политическая грамотность и платформа молодежи поменялись самым коренным образом. И знакомые и коллеги с тайным злорадством нередко сообщали об этом охраннику «здоровья» Ильича.

Геннадий Петрович старался на эти россказни внимания не обращать. Поскольку его родное государство оставалось верным своим традициям и освобождать уютный домик-одиночку на Красной площади не спешило.

В свое время Воздвиженскому, матери Виталия и многим другим казалось, что брак Кристины и Виталия получится прочным. Поскольку его усердно скрепляли с двух сторон ректор мединститута и таинственные покровители семьи Ковригиных. Поначалу так и было…

После случайного знакомства в кабинете Воздвиженского Виталий стал форсировать события для возможности новой встречи. Надо торопиться… А это он умел. Ему понравилась девушка, ее отец привлекал парня давно, а ситуация в целом планировалась и выстраивалась идеально. В ней пришлись к месту и красота Кристины, и импозантность Виталия, и деньги обеих семей, и немалые возможности ректора… В общем, каждое лыко в строку…

Удачно получается, радовался Виталий. Даже очень… И все как-то само по себе… Даже ничего придумывать не пришлось и особо напрягаться.

Мать заметила его необычное радостное оживление.

— У тебя большие успехи с кандидатской? — осторожно спросила она.

— И с ней тоже, — охотно откликнулся сын.

— А с чем еще?

— С кем, — поправил Виталий. — Но об этом пока рано говорить… Когда все устроится, узнаешь.

— Симпатичная? — полюбопытствовала догадливая мать.

— Прелесть! — улыбнулся Виталий.

Но прелесть ни в коем случае нельзя упустить. Наверняка других претендентов хватало…

Виталий решил действовать с максимальной наглостью и проворством.

— А к вам дочка часто заходит? — спросил он, словно между прочим, своего научного руководителя.

— Редко. — Воздвиженский оценивающе осмотрел свое медицинское будущее. — Обычно мы с ней обо всем беседуем дома. Понравилась?

— Очень, — признался Виталий и взглянул на ректора просительно-умоляюще.

Ну конечно, если тот сейчас не поможет Ковригину, ему не видать больше Кристины. А значит, рассчитывать и надеяться на нечто серьезное не придется…

— Я что-нибудь придумаю, — охотно пообещал профессор. — Только учтите, молодой человек: Кристина — девушка непростая. Избалованная и слабенькая. Поэтому ее надо беречь и обращаться с ней предельно заботливо.

Особого желания пестовать жену у Виталия не было. Он предпочитал, чтобы берегли его и именно с ним носились, как с миллионом в кубышке. Но здесь выбирать, торговаться и выдвигать свои условия ни к чему. И Виталий ни на секунду не задумался.

— Я готов! — торжественно и почти искренне объявил он. — Тем более, что, как медик, знаю о болезнях больше других и многое умею. И все благодаря вам, Геннадий Петрович!

Эту фразу, тоже, кстати, процентов на восемьдесят правдивую, Виталий любил вдалбливать в голову своего научного мэтра, справедливо полагая, что много лести не бывает. Ее обычно всегда и всем недостает.

— А где вы встречаете Новый год? — вдруг спросил ректор.

Виталий на мгновение замялся. Этот вопрос пока оставался открытым. Приглашали друзья, девушки… Недостатка в знакомых Ковригин никогда не испытывал.

— Скорее всего, дома. С мамой, — солгал он. Виталий давно уже не встречал праздников с матерью. Она привыкла проводить их в одиночестве и вполне смирилась с вдовьей долей, не подозревая, что сила дьявола — в ангельском терпении.

— А если я приглашу вас к себе? — хитро прищурился Воздвиженский. — Встретить с нами Новый год? Нас всего трое: Кристина, моя жена Мария Михайловна и я. Четвертым будете?

— С удовольствием! — откликнулся Виталий. Он и не рассчитывал на такой блестящий вариант. — Только вы ничего не говорите Кристине… Пусть это будет для нее сюрприз!

— Договорились! — улыбнулся профессор.

Вечером Виталий впервые в жизни обратился к матери с неожиданной просьбой. Он сначала не знал, как лучше подойти к решению такого щекотливого дела. Но поскольку доказывать аксиому — Новый год приходит первого января — никому еще не приходилось, Виталию стоило вновь поспешить.

— Мама… — неуверенно начал он, — я никогда не просил тебя — об этом… Но сейчас мне очень нужно… Я хочу подарить одной девушке на Новый год необычное украшение ручной работы. Чтобы поразить и восхитить ее. У тебя большая коллекция отца… Я даже никогда ее не видел целиком. Пожалуйста, выбери что-нибудь на свой вкус!.. Или давай выберем вместе… Мне это позарез важно…

Мать вздохнула, улыбнулась и удивленно оглядела такого робкого, неловкого и совершенно не похожего на самого себя сына.

— А как ее зовут?

— Кристина… — пробормотал Виталий.

— Имя какое редкое… Она темная или блондинка?

— Темная… С карими глазами… Почти черными…

Мать вновь вздохнула и принесла из своей комнаты большую резную шкатулку — Виталий никогда ее не видел. Поставила на стол перед сыном и открыла. Виталий ахнул и поначалу даже отпрянул от ударившего в глаза блеска, переливов камней и изобилия украшений. Коллекция отца действительно оказалась огромной.

Мать внимательно наблюдала за ним. Сын не решался ни к чему притронуться и вытащить что-нибудь из шкатулки. И тогда мать молча опрокинула ее и вывалила содержимое на скатерть… Виталий ахнул вновь, не в силах сосредоточиться на чем-то одном. Он запустил в эту сверкающую, переливающуюся груду жадную лапу, не зная, что лучше ухватить…

По белой скатерти раскатились причудливые серьги — продолговатые, длиннющие и маленькие, почти крошечные, с камнями и из одного серебра… И в каждой паре было столько безграничной фантазии, столько неуемной, бьющей через край выдумки, что вряд ли такое когда-нибудь и кто-нибудь сумел бы повторить.

А проколоты ли у Кристины уши? — задумался Виталий. Нет, никак не вспомнить… Лучше не рисковать. Потом он посмотрит на нее повнимательнее…

Выделялись браслеты — тонкие и широкие, с загадочными изменчивыми узорами и переходами линий, создающими неожиданно странные и прекрасные сочетания… Рассыпались кулоны с разноцветными камнями, цепочки и колье…

Но больше всего Виталия привлекали перстни. Он на них и нацелился. И выхватил из этого многообразия один с черным длинным камнем, почти на весь палец, в уникальном обрамлении тончайшего, полуопределенного, едва заметного и одновременно приковывающего к себе узора. Тонкие линии сбегались и разбегались, слегка прикасаясь друг к другу. Они жили сами по себе, не мешая соседкам, и в то же время оказывались прочно связанными с ними. Работа настоящего мастера, художника… Его отца…

— А какой размер кольца нужен Кристине? — спросила мать.

Виталий чуточку растерялся. Он этого, конечно, выяснить не успел.

— Не беда, легко прикинуть на глаз, — успокоила мать. — У нее наверняка тоненькие пальчики.

Виталий кивнул. Да, очень тоненькие…

— Значит, этот подойдет. — Мать кивнула на перстень, лежащий в ладони Виталия. — Он на узкую руку. В крайнем случае будет носить не на безымянном, а на среднем или указательном пальце. Да и потом, ты всегда можешь поменять на другой, точнее подходящий по размеру. Когда узнаешь его.

— Нет, я хочу подарить ей именно этот, — заявил Виталий. — Он какой-то уж совсем удивительный… И очень ей подойдет.

— У твоего отца все работы были удивительными, — вздохнула мать.

И Виталий с ней согласился.

8

В воскресенье вечером, распростившись с однополчанами и добравшись до станции на попутке, Егор медленно двинулся по той дорожке, что показала ему вчера случайная попутчица. По дороге он пытался осмыслить свои действия и настроения.

Ему так уж необходима консультация неизвестного медика? Хотя дочь утверждала, что очень даже известного… Все равно…

За долгие госпитальные месяцы Егор не то чтобы изверился и потерял надежду вернуться в свой любимый военный строй… Нет… Но безоговорочно доверять заключениям и уверениям официальной медицины перестал. Особенно после поездки к бабе Дуне.

— Я тебе вот что скажу, — как-то вдруг подошла к Егору в коридоре госпиталя пожилая санитарка Люба, — здесь, конечно, лечат неплохо… И люди все хорошие. А только съездил бы ты к одной женщине!.. Тут недалеко, по Казанской дороге. У нее многие так подлечивались, что сами себя потом не узнавали.

— Ну, это мне лишнее! — хмыкнул Егор. — Себя все-таки узнавать хочется. Хотя бы иногда.

— Ладно, не шуткуй! — махнула рукой Люба. — Вот тебе адрес. Выпишешься — и сразу поезжай! Еще спасибо скажешь.

Егор поблагодарил, сунул листок с адресом в записную книжку и благополучно о нем забыл. Но недели через три после выписки, когда вновь страшно начали терзать головные боли, он вспомнил о санитарке Любе и достал этот клочок бумаги. Наутро и отправился за город.

Приютила Егора в Москве все та же жалостливая троюродная сестра матери, с которой раньше Егор даже не был знаком. Врачи настаивали на демобилизации, Одиноков сопротивлялся… Так пока и жил, надеясь вновь победить.

В поселке дорогу к бабе Дуне ему показала первая же встречная женщина в пестром платочке. И заметила:

— Только очередь к ней большая, милок… Не сразу наша бабуля всех принимает. — Она задумчиво оглядела подтянутую фигуру полковника и не утерпела: — Да неужто вы хвораете? Бравый такой… Или родственники болеют?

— Я недавно с фронта, — скупо объяснил Егор.

— А-а, ну да… — горестно протянула женщина. — И когда эта война кончится?.. У соседей сын пропал без вести… Который год ждут… Хоть бы вернулся… Вашей матери повезло.

Она вздохнула и пошла дальше. А Егор — к дому бабы Дуни, от которого тихо и покорно вытянулась очередь вдоль задумчивой зеленой улицы, слегка пошевеливающей листьями деревьев.

«Куда я лезу? — виновато подумал, останавливая себя на ходу, Егор. — Тут, поди, народ больной, слабый, приползший с последней надеждой… А у меня есть госпиталь имени Бурденко… И другие разные госпитали».

Он остановился и уже совсем собрался повернуть к автобусной остановке, как его заметила девушка в цветастеньком платьице, стоявшая сбоку хвоста хворых и недужных, и окликнула:

— Товарищ полковник! Вы, наверное, к бабе Дуне?.. Так это здесь…

Егор замялся и затоптался на месте, не зная, как лучше поступить. Девушка отделилась от очереди и подошла к нему.

— Здравствуйте! Я внучка бабы Дуни, Галя. Помогаю ей.

— Вроде медрегистратора? Галя улыбнулась:

— Вроде… Спрашиваю всех, кто с чем приехал и откуда, кто сколько ждать может… Народу много. Потом бабуле рассказываю, а она уж решает, кого побыстрее принять и как помочь. У вас что?

— У меня война, — глухо отозвался Егор, глядя в сторону. Над ним о чем-то перешептывались две старые, слегка уставшие от жизни липы. — Ранение в руку и в голову… На мине подорвался. Контузия… Черепно-мозговая травма. Короче, голова сильно болит. Забодай ее комар… Спать не могу… Хотя теперь уже немного привык. В госпитале вволю належался. Хочу опять в полк, да не пускают. Одна нерва… Пока в Москве живу. Временно…

— Вы здесь подождите, — велела Галя. — Не уходите никуда! Я сейчас к бабуле схожу, обо всех вновь приехавших ей расскажу и вернусь. Вы меня, пожалуйста, обязательно дождитесь!

Егор хмуро кивнул и спрятался в сторонку, в тенек большого раскидистого дуба, потому что голова Одинокова теперь солнца не переносила и тотчас начинала болеть. Люди в очереди почти не обратили на него внимания.

Галя вернулась минут через десять и тотчас отправила в дом к бабе Дуне сначала женщину с бледно-зеленой, высохшей, как октябрьский лист, девочкой лет пятнадцати, а потом мужчину на костылях.

— Вы пойдете следующим! — сообщила она Егору.

Он снова угрюмо кивнул. В ожидании прошло около часа. Очередь не проявляла нетерпения, не роптала и почти не двигалась. Говорили больные шепотом, стараясь никого своим присутствием вокруг не тревожить.

Через дорогу вперевалку проковыляла дружная гусиная ватага, изредка флегматично погагивая. Вдалеке грустно промычала одна из еще уцелевших коров Подмосковья. Последняя могиканка… И снова наступила тишина.

Егор опустился на корточки и прислонился к забору. Устал ждать… Но уезжать сейчас смешно и глупо. Лучше уж повидать знаменитую лекарку бабу Дуню и выслушать все, что она скажет. Да и сама поселковая, заросшая бойкой травой улочка успокаивала, тормозила поспешно стучащее сердце и затягивала зеленым легким маревом все чувства и настроения.

Наконец вновь появилась Галя и приветливо призывно махнула Егору рукой. Он прошел по вытоптанной множеством ног дорожке к дому, поднялся по трехступенчатой лесенке на крыльцо и, толкнув дверь, вошел на веранду. Около стола в плетеном кресле сидела полноватая старушка, розовощекая и ясноглазая, совсем не похожая на кудесницу и врачевательницу. Хотя кто определил, как они должны выглядеть…

Егор поздоровался и подошел ближе. Баба Дуня указала ему на стул возле.

— Галочка мне все рассказала, — сразу перешла она к делу. Очередь за калиткой не давала возможности беседовать с каждым больным долго и обстоятельно. — Отдых тебе нужен, покой, свежий воздух… Воевать больше не надо. Навоевался уже! Езжай к матери. Ждет небось… А я вообще не понимаю, как вы там в этой своей Москве живете в квартирах. Бедные!.. Затолкали себя в клетки, без всякой зелени, замкнутые да еще висите на высоте какого-нибудь восьмого или десятого этажа… Как тут не болеть? Надо жить к земле поближе, это куда лучше. А вот тут травы… — И баба Дуня протянула Егору большой пакет. — Внутри листок бумаги, где все расписано, как и сколько принимать. Вылечить не обещаю, а помочь помогу. Полегчает обязательно. Через год приезжай, еще травы дам. Но без меня никаких трав не пей, и таблетки тоже лучше бросить. Они без пользы. Спи, гуляй!.. Жену заведи, детишек… Ребятишки — они самое хорошее лекарство от всех болезней. Ну, иди! А то меня там народ дожидается! — Баба Дуня мельком взглянула в стекло веранды.

Егор поблагодарил, взял пакет и вышел. Он был разочарован и зол. И ради чего мотался в такую даль?.. Хотелось настоящего тепла и ласки, а главное — большего волшебства и таинственности. Человек любит загадки. Ему с ними интереснее и уютнее. Но в жизни нередко все оказывается куда проще и зауряднее.

Галя на прощание махнула рукой и отправила в дом пожилую женщину.

Возле автобусной остановки Егор встретил женщину в платочке, указавшую ему дорогу к бабе Дуне.

— Неужто приняла? Так быстро? — удивилась она и обрадовалась. — Повезло вам! Теперь скоро выздоровеете!

Стоящая с ней рядом другая женщина в длинной лиловой кофте скептически поджала губы и покачала головой.

— Выздоровеет, как же… Дурят нашего брата! Себя-то поднять на ноги не может, а других вот берется! Это ж надо наглость такую иметь!

— Как это — себя? — не понял Егор.

— А вы что, ничего не знаете? Обезножела наша Дуня лет двадцать назад. А травница она знатная… И обет дала людям помогать, и только бесплатно. Вот слово свое держит, да ведь встать со своего кресла все равно не в силах, как не ходила, так и не ходит!..

— Перестань, нехорошо это! — одернула ее односельчанка.

— Чего нехорошо? Коли правда… И вообще бабуля наша головой поврежденная. Вы вот не слышали, поди, что она все по сей день ждет жениха с войны?

— Кого? — изумился Егор.

— Да жениха своего! Говорю же тебе, непонятливый! Парень у ей был, гуляли они… Но ты ничего такого не думай, это тебе не нынешнее время, когда девки так и норовят в постель нырнуть, так и высматривают, под кого бы поскорее лечь! Они в школе вместе учились, за одной партой сидели, летом жуков ловили, бабочек… Так бабуля все время вспоминает тех жуков… Потом война. Призвали жениха ейного, как и других парней. Через год родители похоронку получили. А бабуля наша до сих пор не верит, что погиб. Ждет — и все тут!.. Говорит, что он вот-вот приедет… Прямо сегодня-завтра… — Женщина в лиловой кофте недобро усмехнулась.

— А внучка Галя? Она-то откуда взялась?.. Злопыхательница пренебрежительно махнула рукой:

— Не внучка она ей! Вообще чужая! Приехала когда-то к бабуле издалека лечиться, так и осталась… Девка одинокая, ни кола ни двора. Вроде как сирота. Вдвоем теперь живут. А раньше Дуне соседи помогали…

Егор вернулся в Москву в глубоком унынии. И траву пить не стал. Бросил пакет в угол шкафа и забыл о нем. Но однажды сестра матери, прибирая в комнате, нашла пакет, прочитала записку бабы Дуни и заметила Егору:

— Верить и надеяться не обязательно, но проверить стоит. Чем так-то каждый день мучиться! Я же вижу! Хоть ты мне ни слова не говоришь и никогда не жалуешься… Только без перерыва и без всякого толка таблетки свои жучишь…

И Егор заварил траву, как писала баба Дуня. Стал пить. И через неделю как-то полегчало в голове, посветлело…

Так зачем он шел сейчас к дому врача? Или… Или его тянули к себе эти печальные, почти черные глаза, тайну которых очень хотелось разведать?.. Но зачем ему чужие секреты?.. Зачем незнакомые женщины с темными глазами и красивыми дочками?.. Зачем…

Он резко оборвал свои мысли. Всех дум все равно не передумаешь…

Возле калитки его встретила Маша. И обрадовалась. Странно. Совершенно незнакомый человек… Случайный попутчик…

Откуда ему знать, что Маша очень доброжелательная, отзывчивая и улыбчивая. В бабушку, в честь которой ее и назвали.

— Хорошо, что вы все-таки пришли! — объявила девчушка. — Дед у нас — светило медицинской науки! Только иногда светит не в ту сторону… — Она засмеялась.

— Это в какую же? — поинтересовался Егор. Девочка махнула рукой:

— Да не важно! Пойдемте! Мама будет рада. — И пошла впереди, показывая дорогу к крыльцу.

Егор насторожился. Почему это мама будет рада?.. Или она обожает заниматься благотворительностью, бескорыстно помогать людям, в том числе и незнакомым?.. Это похвальное и редкое качество, но… Егор верил в него очень слабо. Прожив на свете не так уж мало лет, он давно разобрался с человеческой бескорыстностью и благожелательностью. И отлично понял, что рассчитывать на них приходится не сильно. И тем более полагаться на помощь случайного встречного…

Но сейчас он шел по дорожке вслед за Машей, осматриваясь вокруг. Двухэтажный большой дом. Участок… Люди явно не бедные, но, судя по всему, безалаберные и много внимания на дачу не обращают…

Дом был недавно покрашен, крыша и крыльцо в полном порядке. Однако участок запущен, весь зарос неправдоподобно высокой травой. Плодовые деревья жили на манер диких, грядок нет вообще… Даже дорожки, те, где меньше ходят, тоже весело и празднично зазеленели. В глубине двора какие-то полуразвалившиеся сараюшки, мусор, заброшенная собачья будка…

Внутри дача точно так же отражала настроения и активность владельцев. Все в меру чисто, но ни малейшего намека на уют, на слабенькое желание украсить веранду или комнату вазой, ковриком на полу, картиной на стене… Все просто, почти аскетично, даже холодно. Без души… А так… Жить вполне можно. Дом большой, просторный…

— Мама! — крикнула Маша в глубину комнат. — Смотри, кто к нам пришел!

Откуда-то из тихих безмолвных дачных просторов появилась Кристина Геннадьевна в длинной пестрой юбке и белой блузке. И удивленно остановилась на пороге. Словно не ждала… Или, наоборот, ждала, ждала да и перестала. Надоело… Хотя прошло всего ничего, меньше двух дней.

— По вашему приказанию явился! — доложил Егор.

Маша снова засмеялась. Веселая девочка…

— Вы думаете, я приказывала? — задумалась вслух Кристина. — А впрочем, может, и так… Ну, все равно, садитесь, мы сейчас разыщем папу. Он где-то в саду. Маша! — Она обернулась к дочке, но та уже догадливо поскакала к двери.

— Я приведу! — Девочка подхватилась и побежала на веранду.

— Чай пить будете? — Кристина улыбнулась гостю.

Он кивнул и сел поближе к небольшому столу.

— А у вас есть с собой какие-нибудь медицинские заключения? — поинтересовалась Кристина.

Егор с досадой пожал плечами:

— Да нет, откуда? С собой не вожу…

— Это не обязательно, — поспешила успокоить его Кристина. — Обойдемся… Как ваши рыбки? Понравились друзьям?

Егор насупился. Он не выносил насмешек, воспринимал их крайне болезненно и агрессивно. И особенно не терпел язвительных и едких дам — женщин-зубоскалок, женщин-колючек. Поэтому ни одна из развеселых бойких поварих, подавальщиц и медсестер, с которыми ему приходилось сталкиваться по службе и по болезни, ему не нравились. Даже вызывали стойкие неприязнь и отвращение. Становились неприятными, как ни старались обратить на себя внимание Одинокова. Девчонки злились на него, раздражались, не понимали, какого рожна ему, этому вечно хмурому, но такому симпатичному мужчине, надо, и отступались, теряясь в догадках. А он и сам не понимал, что ищет. И хочет ли вообще кого-то для себя найти. Он напоминал самому себе дом, живущий со странной надписью на дверях: «Кто сюда войдет, окажет мне честь. Но кто этого не сделает, доставит мне удовольствие». Когда-то где-то вычитал…

В жизни порой случаются совершенно непонятные вещи. Скажем, почему-то о женской девственности говорят постоянно, а о мужской — почти никогда. Хотя мужская девственность существует абсолютно реально и анатомически. Говорят — «фригидная женщина». А вот для мужчин нет этого термина, хотя фригидные мужики очень даже встречаются в жизни. Явление есть, а термина к нему не придумали. Примерный эквивалент — «нордичный», но достаточно условный.

Впрочем, женщина в жизни Одинокова появлялась. Ненадолго. Промелькнула и исчезла, не оставив следа и только ухудшив ситуацию. Егор нередко вспоминал анекдот-поговорку одного из сослуживцев в Афгане, радостно твердившего, что есть лишь две разновидности женщин: «Прелесть какая глупенькая!» и «Ужас какая дура!» Третьей не дано. Опытный, видимо, был человек.

Валя работала в столовой военной части. За миленькой энергичной сибирячкой ухаживали многие и прозвали ее Валюха-веселуха. А вот почему она, разбитная и проворная, предпочла мрачноватого Одинокова — осталось загадкой. Но женщины вообще необъяснимо и довольно часто — чаще, чем ему того хотелось, — обращали на него свое пристальное внимание. Очевидно, в соответствии с великим и справедливым, жизненно логичным принципом «все наоборот».

— Она носит чулки всех оттенков, кроме синих, — любили повторять местную шутку о Валюхе жители гарнизона.

В то время колготки еще только завоевывали мир. И позднее Егор даже жалел об этом всемирном завоевании. Глухая колготочная стенка, закрывающая женские ноги целиком, его не радовала и не вдохновляла. Зато тонкий чулок, словно нечаянно, ненароком сползший, слегка приоткрывал небольшой промежуток нежного милого тела между капроном, наспех прихваченным резинками, и трусиками… Не случайно позже проститутки всех стран и народов вернулись к чулкам и поясам, оставив колготки исключительно для бытовухи и дневных походов по магазинам.

Валюня действительно носила разные чулки. Пестрые, по моде того времени, темно-коричневые, черные, песочные, прозрачно-серые… И эти разномастные, ежедневно разные чулки, туго натянутые на плотные ножки, неизменно резво и бодро мелькали возле столиков в столовой, притягивая к себе отнюдь не платонические взгляды.

Валюха стала упорно крутиться возле Егора, пока он обедал или ужинал. Одиноков раздражался и не мог толком есть. Он не любил, когда его, жующего, начинали рассматривать. Сослуживцы, среди которых приятелей у Егора за весь срок службы так и не завелось, шушукались и пересмеивались.

— Зря, девка, время и силы тратишь! — откровенно заметил Валюне один из них. — Очень зря! Переключись лучше, веселуха, пока не поздно, на другого. Хотя бы на меня! А с этим заумным лейтенантом тебе ничего не светит!

Но Валечка не послушалась. Не вняла совету умного и бывалого человека, а продолжала настойчиво обхаживать Егора.

— Послушай, тебе что надо? — наконец потерял терпение Одиноков. — Ты зачем здесь отираешься, как стрелка на циферблате?

Он специально выждал, чтобы столовая опустела. Лишние свидетельские глаза и уши ему не требовались.

— А разве не ясно? — нисколько не смутившись, а даже обрадовавшись, ответила вопросом на вопрос Валя. — Вы мне нравитесь! Нормально!

— Ну и что? — обозленно продолжал Егор. — Разве это повод, чтобы не давать мне который месяц спокойно есть?! Короче, тебе сначала стоило бы поинтересоваться, как я отношусь к твоей бездарной комедии и нравишься ли мне ты!

— Неужели не нравлюсь?! — искренне, по-детски изумилась Валя. — Не может быть…

Она так непосредственно удивилась и растерялась, что Егору стало смешно. Он постарался сдержать улыбку.

— А вдруг и нет? — поддразнил он ее.

Валя расстроенно теребила передник. Судя по всему, такое в ее богатой практике случилось впервые.

— Тогда я пойду… — пробормотала Валя. — Извините… Больше не буду подходить. Ешьте себе спокойно… Нормально… — И печально побрела в сторону кухни.

— Эй, погоди, проворная!.. Постой… — остановил Валечку Егор. Он пожалел ее, маленькую и смешную со своей непоколебимой уверенностью в силе личного обаяния. — Какая-то ты слишком прыткая!.. Забодай тебя комар… То не отходишь ни на шаг, то сразу «больше не буду подходить»… С тобой одна нерва. Так, с кондачка, с ходу, никакие жизненные вопросы не решают.

Валя остановилась и недоверчиво взглянула на Егора. Она показалась ему совсем малым ребенком, глупым и обидчивым, напрочь не понимающим, как правильно себя вести и как поступать. И напомнила сестренок — Веру и Олюню.

— А как же их решают? — спросила она.

— Ну как… Уж не знаю точно… — замялся Егор. — Во всяком случае, не с наскоку. Короче, тут надо все хорошенько обдумать…

— Да что же тут думать?! — в недоумении и отчаянии воскликнула Валя. — Ежели вы мне нравитесь?! Я не понимаю…

Честно говоря, Егор и сам не понимал. И признавал Валину правоту. Но только продолжал упорно сопротивляться такой простоте и примитивности выхода. Нет, так легко и безболезненно с поставленными задачами и появившимися проблемами не расправляются.

— Когда же ты, сынок, женишься? — часто спрашивала мать, когда он приезжал домой в отпуск. — Отдать всю жизнь службе — слишком ценный для нее подарок, особенно службе военной.

И в письмах повторяла тот же наболевший, мучающий ее вопрос…

В последнее время к ней активно присоединилась и Верка — молоко на губах не обсохло! Ей почему-то тоже страстно мечталось женить старшего брата. Вечно опаздывающий поезд, называла его сестра.

— Ты давай вот что… — неуверенно пробормотал Егор. — Короче… Завтра после семи вечера свободна?

— Да! — радостно выпалила Валя, глядя прямо ему в глаза. — Это лучшее!

Егор смутился и отвел взгляд. Уставился в пол, как подросток, мальчишка. Да и почему «как»? По опыту он именно такой и есть, не знать бы никогда этого Валюхе-веселухе…

— Тогда встретимся ровно в семь возле магазина. Нет, там неудобно… — На пятачке возле магазинчика их могли заметить военные или просто знакомые. — А ты где живешь?

Вольнонаемные, как правило, жили в поселках по соседству.

— Да здесь, рядом, недалеко… — махнула рукой Валя и пришла ему на выручку. — А давайте встретимся возле моего дома. Нормально? Большая цифра восемь на калитке. Не заплутаете!

Егор кивнул.

9

«Что я буду делать, если Алешку не найдут?..» — спрашивала себя Кристина.

И ответа не находила. Его не было. Хотя сына искала вся российская милиция. Воздвиженский своей властью поставил на ноги всех, и, кажется, даже поселковые милиционеры в далеких сибирских и дагестанских поселках ходили теперь всюду с фотографией пропавшего мальчика.

Странно, но Кристина почти не вспоминала о Маше. Словно дочка осталась в прошлой жизни и в эту, настоящую, права на вход не имела. Так оно и получилось, хотя Кристина пыталась скрыть эту нехорошую истину от себя самой.

После развода с Виталием Кристина практически отдала Машу родителям. Да и мать просила, убеждая дочь, что ей одной куда проще найти и наладить себе новую семью, построить второе счастье. Что за глупости — вторая семья и другое счастье… И как они вообще могут делиться по номерам?.. На первый и второй — рассчитайсь!..

А когда Кристина действительно вышла замуж за Егора, судьба Машеньки и вовсе оказалась решенной навсегда. Ей отныне предстояло жить и расти с бабушкой и дедом, уже к тому времени ставшим академиком.

Маша старалась понять мать. И никак не могла. Она пыталась, искренне и честно, ее оправдать. Но ничего не получалось. Девочка пробовала увлечь себя другими, интересными и важными делами, но отвлекалась только на время. На чересчур короткое. Ее душу больно ранили рассказы подружек об их домах, резало слух слово «мама». А видеть, как одноклассницы идут после уроков, прижимаясь к матерям, вообще стало чересчур тягостно и почти невыносимо…

Мария Михайловна оказалась замечательной бабушкой. Она делала все, чтобы Маша не тосковала. И ничего сделать не сумела. Ситуация превращалась в безвыходную. Но Марии Михайловне приходилось тяжко, и ее было несложно понять и оправдать. Она разрывалась между дочкой и внучкой и хотела помочь обеим. А именно это — не в силах человеческих…

Мать выкинула Машу из дома, отбросила от себя, вновь вышла замуж, уехала за рубеж, родила Алешку… Она забылась в погоне за счастьем, всегда лукавым и частенько ловко ускользающим из рук. А как же Маша?.. А никак!.. Мать этим вопросом, похоже, не задавалась. Считала, что с дочкой все в порядке. Девочка живет в прекрасных условиях, сыта, одета, имеет все, что захочет. Кристина забывала главное — больше всего на свете Маше, почти как ребенку, выросшему в детском доме, хотелось иметь маму. Видеть ее постоянно возле себя. Добрую, ласковую, улыбчивую… Маму, к которой всегда можно прижаться, устроиться с ней рядом и рассказать все, что произошло за долгий день. Маше хотелось помнить тот час, когда мама возвращается вечером с работы, разогревает кашу и картошку, режет помидоры и яблоки. Потом она обязательно интересуется, как поживает лучшая подружка Дина, как ведет себя подлая математичка, о чем спрашивала дотошная историчка… Какие контрольные впереди, не устала ли Маша, не натерли ей ноги новые туфли…

Все эти вопросы и действия взяла на себя бабушка. И справлялась с ними на пять с плюсом, никогда ни о чем не забывая. Но Маша ждала маму… Четко понимая, что ей маму уже не дождаться. И не желая этого понимать…

И Маша не могла заменить Кристине Алешку. Хотя попыталась это сделать, втайне надеясь, что таким образом сумеет вернуть мать.

Но Кристина даже не радовалась приездам дочери. Рассеянно открывала дверь, усаживала, равнодушно поила чаем и начинала бесконечный разговор об Алеше. Вот когда его найдут… И вот каким он был маленьким, как он… Впрочем, он и сейчас невелик, ему только шестой год.

— Ты не знаешь, это было уже в Германии, — вспоминала мать. — Алеша почему-то не хотел расти… Все дети хотят, а он — нет! Он говорил, что взрослым быть страшно… Что он боится всего нового и не хочет жить самостоятельно, без меня, без папы… Я боялась, что это очень плохо, что мы неправильно его воспитываем. Слабым, робким, боязливым… А Егор только смеялся… Может, Алеша уже тогда чувствовал, что ему не вырасти? Поэтому так все и получилось? Он как бы предсказал свою судьбу, ее запрограммировал?.. Не хочу — и не буду взрослым…

Маша сжималась, смотрела в стену, старалась отвлечь маму… Ничего не выходило.

— А еще, — часто вспоминала мать, — на остановке было много народу, я держала Алешку на руках… И он вдруг потребовал по-немецки: «Пропустите женщину с ребенком! Пропустите женщину с ребенком!» Он замечательно, как все дети, почти мгновенно выучил язык и говорил абсолютно свободно. И люди стали смеяться, улыбаться и расступаться перед нами. Почему всегда вспоминаются мелочи?.. Не знаю… Или это совсем не пустяки, не вздор, не безделица?.. И мне просто кажется, что ерунда? И я напрасно считаю, будто упускаю что-то серьезное ради этих пустых, чепуховых перебираний памяти?..

Кристина прижимала пальцы к вискам, мерно покачивалась на стуле. Умолкала…

Маша мучилась и терзала себя, не в силах догадаться, что ей делать и что говорить. Как помочь… И, подавленная, безмолвно уезжала домой, к бабушке и деду. А Кристина продолжала в одиночку метаться по пустой, изматывающе тихой квартире, где сломать тишину можно было только телефонным звонком или вывернув кран в ванной до предела.

— Тебе нужно пойти работать! — уже не в первый раз повторял отец. — Иначе невыносимо!

И Кристина, наконец, сдалась. Отец моментально устроил ее в платную стоматологическую клинику. Только дело у Кристины не заладилось.

Во-первых, она потеряла квалификацию, долгое время не работая, и многого просто не знала. Короткий трудовой период в воинской части в Германии среди некапризных и здоровых вояк опыта и знаний Кристине не прибавил. А здесь, в Москве, народ жил, как на подбор, привередливый. Требовал за свои деньги весьма определенных и квалифицированных услуг и тотчас начинал качать права, если что не по нем.

Во-вторых, издерганная Кристина обращаться с пациентами нежно и приветливо не могла и даже не старалась, чем вызывала ответные нарекания и частые жалобы заведующему. Тому тоже все быстро надоело. Ему нужно деньги зарабатывать — теперь те еще времена! — а не угождать всяким там сомнительным академикам, пестующим Ильича.

Заведующий пригласил Кристину к себе в кабинет и вежливо объяснил ситуацию, раз уж она сама ничего понимать не желала.

Геннадий Петрович впал в ярость, даже накричал на любимую дочь. Но ничего изменить не сумел. Его власть заканчивалась. И Кристина вновь оказалась без работы. И сидела дома, каждую минуту ожидая вестей о сыне.

Она забывала готовить, убирать и следить за собой. Только ждала… И однажды, взглянув на отросшие, давно не крашенные волосы, в ужасе увидела, что они стали абсолютно белыми.

Значит, она совсем седая… Но открытие поразило ее лишь в первый момент. Потом пришло безразличие. Как красилась, так буду краситься. Только бы нашли Алешку… Куда он мог пропасть?..

Но имя вероятного похитителя Кристина называть боялась и упорно скрывала от всех. «А вдруг я ошибаюсь? Мало ли что в отчаянии померещится…»

Пару раз ее вызывали на опознание найденных трупов детей, похожих по описанию на Алешу. Это было страшно. Отец всегда ездил с ней.

Когда маленькое тело ребенка открывали перед Кристиной, она каждый раз, стиснувшись, сжавшись в плотный комок, подозревала увидеть Алешу… Но оба раза в морге оказывался не он, а другой малыш, родителей которого по каким-то причинам пока не разыскали…

В молчании они с отцом садились в машину и ехали домой. И снова ждали… Маниакально, упорно, веря, что дождутся…

Геннадий Петрович часто ездил в МВД. У него и там имелись связи. Под его давлением некоторые газеты опубликовали фотографию пропавшего мальчика с просьбой всех видевших ребенка обращаться по телефону… Номер такой-то…

Но безрезультатно. И Кристина начала понимать, что дольше ей не выдержать. Еще немного, и она заболеет, сойдет с ума, выбросится из окна!.. И никто на свете не в силах спасти ее и удержать на краю отчаяния… Даже отец.

Неожиданно без звонка заехал Виталий. Возможно, его попросила об этом Машенька. Или бывшие теща и тесть. Однако Виталий решил тоже вмешаться и попробовать помочь.

На празднование Нового года у Воздвиженских Виталий явился минуту в минуту. Не опоздал и не пришел раньше. Все как положено.

Дверь открыла Кристина. И почему-то не слишком удивилась. Неужели ректор нарушил их уговор и все разболтал дочери?! Виталий обозлился на мэтра. Мог бы и попридержать язык за зубами, не маленький…

— Здравствуйте, ваша хвостатость! — весело поприветствовала гостя профессорская дочка. — Никак, явились поздравить папу с Новым годом? Ура, ура!

— Да… в общем-то так… — пробормотал Виталий.

Из комнаты вышел Геннадий Петрович.

— Вот, папуля, какие у тебя чудесные ординарцы! — пропела Кристина. Она так называла всех учащихся в ординатуре. — Не жалеют на тебя времени даже перед самым боем курантов! Очень трогательно!

— На самом деле, — начал объяснять ректор, — я пригласил Виталия к нам на встречу Нового года. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Ах, вот как? Значит, вы еще, хвостатый господин, вдобавок и милый лжец? — Кристина засмеялась и внимательно осмотрела свои ноги, словно случайно выставив их на всеобщее обозрение. — Нет, папочка, против твоих приглашений я никогда не выступаю! Не перечу, не протестую… Принимаю как должное. Поэтому будем встречать вместе! А дальше все пойдет по народной примете: как и с кем встретишь Новый год — так его и проведешь! Верно? — И она кокетливо глянула на Виталия.

Он улыбнулся в ответ. Дело шло точно по его замыслу…

Мария Михайловна приняла Виталия как родного сына. Очевидно, муж ей немало порассказал о нем и настроил соответствующим образом. Впрочем, она вообще была к людям расположена и открыта, несмотря на высокое положение мужа. И внучка Машенька в этом плане унаследовала не только ее имя. Они и внешне оказались очень похожи.

Когда Кристина ждала Машу, отец часто говорил ей:

— На кого будешь чаще всего смотреть, на того будет и похож ребенок!

Кристина чаще всего видела перед собой маму…

Тот Новый год стал для них счастливым. А когда Виталий вытащил свой подарок, изумились даже видавшие виды старшие Воздвиженские. Кристина просто онемела от восхищения.

— Где вы достали такой перстень? — Геннадий Петрович осторожно положил на ладонь подарок Виталия.

— Это работа моего отца, ювелира, — невнятно пробормотал Ковригин. — Он давно умер…

Но у мамы осталась большая коллекция украшений… И все это будет ваше! — неожиданно выпалил он, смешался и торопливо отвел взгляд от Кристины.

Зачем он это сказал?.. Словно пытался ее купить… Или ничего?.. Ведь он от души, а женщины обожают украшалки…

— Да… — почтительно протянул ректор, — ваш отец, Виталий, был настоящим мастером, художником. Это уникальная работа.

— Мама говорит то же самое, — приободрился Виталий и, немного осмелев, посмотрел на Кристину.

Она не сводила остановившихся глаз с перстня.

— Какие брульянты… — прошептала она, пытаясь паясничать и дальше, но сейчас у нее это выходило с трудом.

— А можно я примерю его вам? Кристина с готовностью протянула руку. И Виталий надел ей на палец перстень. Почти обручальное кольцо…

— Здорово! И размер мой… — не отрывая восхищенного взгляда от перстня, прошептала Кристина.

Дальше все покатилось своим чередом и порядком. Пили шампанское, провожали старый и встречали новый год, веселились, поздравляли друг друга… Кричали «С Новым годом, с новым счастьем!», не очень понимая, почему оно обязательно должно быть новым и куда в таком случае девать старое. Брать его с собой или оставлять в прошлом?..

— А кто у вас мама? — неожиданно спросил ректор.

Раньше профессора не занимал этот вопрос. Виталий смутился и покраснел. Мама… Сложный вопрос…

— В общем, домохозяйка… — с трудом выдавил он из себя. Сейчас Воздвиженские поинтересуются, на что они живут после смерти отца… — Подрабатывает…

— Значит, вам приходится нелегко, — подытожил Геннадий Петрович и со значением взглянул на дочь. — И вы хорошо знаете, как достаются деньги. Не то что некоторые…

Кристина состроила обиженную гримасу.

Если бы профессор мог представить, как «нелегко» приходилось семье Ковригиных все эти годы… Виталий покраснел еще жарче.

Мария Михайловна взглянула на мужа укоризненно и покачала головой.

— Ну, не будем об этом! — быстро сменил Геннадий Петрович неудачную тему. — Выпьем за ваше будущее, голубочки мои! И за наше общее тоже! — Ректор вновь обвел сидящих за столом многозначительным взглядом.

И все его поняли.

Заехав к бывшей жене, Виталий мгновенно уточнил подробности исчезновения малыша. Многое он уже знал с чьих-то слов.

— Решил поиграть в благородство? — злобно спросила Кристина.

— Тебе это сейчас без разницы, — логично отозвался невозмутимый Виталий. — Тебе главное — найти ребенка. Правильно я понимаю?

Кристина кивнула. Да, это главное. Остальное не имеет значения. Кто поможет и как… Лишь бы помогли…

— Вит… — Она назвала его любимым домашним именем. — Вит… Пусть бы даже нашли мертвого… — Кристина внезапно осипла. — Лишь бы его увидеть и похоронить, чтобы к нему можно было потом приходить… Без его могилы невыносимо жить… Хотя бы так…

Виталий хотел съязвить и лихо проехаться по поводу могилы Владимира Ильича, а заодно по части деятельности бывшего тестя, сумевшего отлично организовать последнее упокоение того, кто «живее всех живых», но даже ему это показалось чересчур жестоким.

— Я позвоню. А почему ты не попросишь Машу временно пожить с тобой? Она не откажет. Тебе ни в коем случае сейчас нельзя оставаться одной. Человеку в подобном положении необходимо кому-то изливать душу, с кем-то беседовать, общаться… Камера-одиночка здесь не подходит. Ты должна немедленно пригласить к себе кого-нибудь. Тебе ведь говорил об этом твой драгоценный папенька академик!

Опять началось его очередное излюбленное публичное выступление!.. Прирожденный оратор…

— Да, я знаю, — прошептала Кристина. — Но у нас с Машей вместе ничего не получается…

— Твоя вина, — холодно заметил Виталий. — И не у вас вместе, а у тебя с ней! Ты никогда не умела и не хотела учиться воспитывать ребенка, находить с ним общий язык, заниматься делами девочки и жить ее нуждами и проблемами. Ты всегда жила исключительно своими собственными, личными, словно Маша — не твоя дочь. Ты искала что-то неведомое, какие-то чудеса, и не видела ничего рядом с собой. Так самолет всегда рвется с земли, привыкнув на все глядеть сверху, но тебе далеко до самолета, извини. Ты замыкалась в себе, уходила с головой в себя на манер улитки, а так жить опасно и преступно!

Как же он обожает поучать… Наставник от природы…

Кристина сидела молча, изучая причудливые узоры ковра. Конечно, вина целиком ее… Чья же еще?..

— А родной папаша-генерал знает о пропаже сына?

Кристина покачала головой:

— Я не пишу ему и не звоню. Как и он мне. И вообще он служит. Далеко-далёко… Адреса не оставил.

— Странно, — пробормотал Виталий. — При чем тут его дурацкая служба? Ты не находишь, что у тебя все всегда не так, как у людей? Разве не надо сообщить отцу? По-моему, обязательно. Пусть он даже сапог сапогом! А что думает по этому поводу Геннадий Петрович? И почему ты вдруг так резко и категорически разошлась со своим воякой? Была такая любовь… — Он иронически прищурился и хмыкнул. — И вот на тебе!..

Кристина не собиралась ему ничего объяснять. Никогда. Тем более сейчас…

— Тебя Маша попросила мне помочь?

— Не только она. Люди думают о тебе, заботятся, а ты сидишь здесь как сыч и не отзываешься. Что за нелепая, вредная позиция? Опасная прежде всего для тебя самой. Как ты не понимаешь очевидности? — Виталий вновь якобы удивился. — Ну ладно, не хочешь отвечать, не надо. Дело твое. Я сделаю, что смогу. Я умею не помнить зла и обид, умею прощать, в отличие от тебя. Ты не заметила? Я значительно добрее тебя.

Виталий нередко пытался заявить о своих ценных человеческих качествах. И забывал о главном: если человек произносит фразы типа «да на самом деле я добрый» или «да меня все мужчиной считают», с этим человеком все ясно. Тому, кто действительно добр, не надо это втолковывать окружающим. И так всем все ясно и видно. Так и настоящий мужчина не будет никому доказывать, что он не гомик или еще кто-нибудь.

Кристина вздохнула. Интересно, как переносят Виталия его многочисленные любовницы?.. Видимо, притерпелись, сжились или стараются не обращать внимания…

— Значит, до сих пор нет никаких писем и звонков? — спросил Виталий.

Кристина устало взглянула на него.

— Никаких… Я каждый день проверяю почтовый ящик.

— Странно, — задумчиво повторил Виталий. — Очень странно… Ты не находишь? Никто не требует за ребенка выкуп… Богатые, видно, похитители! Или причина в другом… Или произошло несчастье… Ладно, продолжать не стоит, закрой за мной дверь.

Хотя после блестящей защиты Ковригиным кандидатской прошло уже немало лет и он был отлично устроен с помощью все тех же верных приятелей отца в престижную клинику, они не забывали о нем. Кто-то из них, явно постаревших, но от дела не отошедших, довольно регулярно звонил матери и даже проведывал ее. Потому что она нередко вручала Виталию крупные суммы и передавала приветы от Георгия, Вахтанга и кого-то там еще… Мать покупала продукты, по-прежнему не мелочась, имела небольшой счет на сберкнижке, завещанной Виталию, нередко меняла мебель в квартире.

И сейчас Виталию пришло в голову обратиться именно к друзьям отца. Он верил им безгранично.

Мать, знающая о пропаже Алеши, тотчас, без лишних расспросов, продиктовала, не заглядывая в записную книжку, номер телефона. Виталий его набрал.

— А кого просить? — шепотом спросил он мать, зажав трубку ладонью.

— Кто подойдет, с тем и говори, — ответила мать. — Тебя там все отлично знают.

Интересно… Но в силах ли они помочь Кристине?..

К телефону подошла немолодая женщина.

— А-а, Виталий! — искренне обрадовалась она. — Жаль, что ты нам никогда не звонишь и не заходишь! У тебя что-то случилось?

Виталий четко изложил незнакомке суть дела. Она выслушала очень внимательно.

— Это твой сын? — спросила она, когда он замолчал.

— Нет. Но это моя бывшая жена, мать моей Машки…

— А ты молодец! — уважительно протянула женщина. — Отец бы сейчас тобой гордился по праву! Как только мы что-то выясним о мальчике, сразу позвоним. На работе все в порядке?

— Да, спасибо, — поблагодарил Виталий и повесил трубку.

Теперь оставалось только ждать.

Каким бескорыстным похитителям мог понадобиться внук академика Воздвиженского и сын генерала Одинокова? Странно… Очень странно… Чересчур загадочная история… Неуловимые мстители? За что бы это? Когда они прекрасно знают, что Ильич, который и теперь живее всех живых, приносит немалый доход своим реаниматорам… Очень немалый. Так что денежки на выкуп Алешки имеются…

Виталий машинально включил телевизор, посмотреть привычные российские пугалки и стрелялки и послушать о новых взрывалках и сажалках. Ни дня без тротила… Но долго и хорошо жить под знаком «караул» нельзя… Под ним вообще нельзя жить. Как же придется существовать на этом свете без Алешки Кристине?.. Виталий сел в кресло и задумался.

10

Найденный Машенькой академик, смирно сидевший с книгой в глубине участка на скамейке под яблоней, тотчас явился по зову дочери. Маша на ходу поведала деду краткую историю недавнего знакомства в электричке с военным, мучающимся головными болями после тяжелого ранения и контузии в Афганистане.

— Вот как опасно разрешать вам двоим ездить на дачу без машины! Твоя мать всегда любила находить и до сих пор отыскивает мне новые дэзэ! — пошутил дед. — А кстати, почему вы не поехали с Михаилом? — Так звали его водителя.

Академик стал многое забывать, но Маша старалась не акцентировать на этом внимания. Память рано или поздно начинает сбоить у каждого.

— «Волга» в ремонте, — сообщила Маша. — А таксистов мама боится.

— Правильно делает! — заявил Геннадий Петрович, одобрявший этот страх дочери уже не в первый раз. — Целее будет! Лихачи и обдиралы! Да и бандитов среди них полно.

Пока они шли к даче, Кристина успела налить Егору чая и немного выпытать о его жизни. Искренничать он не стремился, но от прямых вопросов не уходил.

— А где живут ваши родители? — выспрашивала Кристина. — Вы единственный сын? А вы женаты?

— Свободен… — буркнул Егор.

— Значит, усиленно поддерживаете свое одиночество… А ему помогать не надо, само придет, — задумчиво отозвалась Кристина. — Я вот тоже разошлась с мужем… Маша без отца…

— Жалеете? — усмехнулся Егор, прихлебнув чай. Она взглянула на него удивленно:

— Машу? Конечно…

— Да нет! — с досадой махнул рукой Егор. — О разводе жалеете?

— Жалею о замужестве! — вздохнула Кристина. — Хотя это теперь просто глупо… А вот и папа! Папа, познакомься, это Егор Степанович.

Геннадий Петрович внимательно оглядел нежданного гостя. Полковник… Смотрит угрюмо, исподлобья. После тяжелого ранения… Нет, Кристине этот товарищ не пара. Как многие родители разведенных или непристроенных детей, академик оценивал любого встречного прежде всего как потенциального жениха.

Хотя… Что-то было в этом мрачном замкнутом человеке приятное, даже притягательное. Особенно для женщин. Настоящий мужик — вот что думала каждая, увидев Егора. То же самое подумал Геннадий Петрович.

Он выслушал сначала дочь, а потом перевел взгляд на полковника, ожидая продолжения истории болезни, и куда более подробной. Но военный усмехнулся:

— Короче, головные боли замучили… Госпитали надоели. Предлагают отставку. А я хочу служить.

Кристина смотрела просительно. Маша сидела с ней рядом и болтала ногами.

— Тогда вам лучше всего пройти тщательное обследование. Вот адрес и телефоны. Скажете, что от меня. Я все вам подробно напишу. Прихватите с собой медицинские заключения, которые у вас есть. А кстати, почему вы так упорно не желаете в отставку?

— Мне нечего делать на гражданке. Я человек военный…

— Да, но не всегда же вам воевать! — разумно возразил академик. — Все равно всем когда-то приходится демобилизоваться. И находить себе занятие в мирной жизни. Это каждому по силам.

— Нет! — набычился Егор. — Это не по мне!

— Ну хорошо! — поспешил сменить тему Геннадий Петрович. — Звоните прямо завтра. Откладывать незачем.

Егор поблагодарил, сунул листок с записями в карман и встал, собираясь откланяться.

— Нет! — решительно вдруг заявила Кристина. — Я вас так просто не отпущу! Или вы торопитесь?

Егор неуверенно покачал головой. Спешить ему особо некуда, время есть…

— Тогда мы немного погуляем, дойдем до леса… Здесь недалеко. Покажем вам поселок, да, Маша?

Девочка охотно кивнула. И они отправились на прогулку.

Геннадий Петрович внимательно посмотрел им вслед. Он не понимал дочери и ее настроений. И теперь даже не стремился понимать. Академик устал. Ему все надоело. Он отдал все, что мог, родной стране, жене, дочери и внучке. Четырех дам ему хватило за глаза. Да и любые запасы ограничены. Даже академические. С него хватит. Он хочет отдохнуть. Но однако, единственная любимая доченька, этот сюрприз для хирургов, и не только для них, отставлять отца в покое не собиралась. Она не приставала с просьбами, не жаловалась, лишь смотрела мимо родителей в стену темными неподвижными глазами… И видеть этот взгляд, ничего не требующий и не просящий, Геннадий Петрович спокойно не мог.

Хотя что такого необычного и трагического произошло? Да ровным счетом ничего! Подумаешь, неудачно вышел человек замуж! И разошелся. Зато есть ребенок! Миллионы людей на планете каждый день расходятся, и только с некоторыми, исключительно мнительными и нервозными, происходят после разводов разные неприятности. В основном люди переживают это умеренно, ищут и находят замену и успокаиваются чем-то другим… И во всем плохом можно найти что-то хорошее, если постараться. Но стараться надо всегда. А душе свойственно утешаться.

Но Кристина… именно особый, редкий случай. Необычный. Одиночный. Она не умела и даже не пробовала довольствоваться тем, что ей дано жизнью, а упрямо желала непрерывно горевать о том, в чем ее обделили. Геннадий Петрович не мог, как ни бился, ее убедить, что никогда не бывает в жизни так уж плохо или так уж отлично, как думают люди. На свете нет ничего безусловно важного или неважного. Все куда проще и легче. Да, жизнь состоит из проблем. Ну и что? Из этого не следует, что она нехороша, а тем более невыносима.

Он твердил дочери, что люди нередко склонны все усложнять. А чувство обиды опасно своей стремительностью, моментально разрушающей сердце и разум.

Но видимо, человеку необходим особый склад ума, чтобы увидеть, как все просто. Кристина им не обладала. И случившееся оказалось для нее будто острый нож, после удара которого слишком многое не срослось.

Оставаясь дома одна, Кристина постоянно подходила к окну, прижималась лбом к холодному стеклу и стояла так часами, глядя на ободранных голубей. Пока не приходил кто-нибудь или начинал звонить телефон.

Напрасно отец пытался убедить ее в том, что теперь наилучший вариант — все забыть. Это будет самым сильным ударом наотмашь и настоящим поражением для самолюбивого и тщеславного Виталия.

Кристина ничего забывать не собиралась и беспокоила отца все больше и больше. Замыкалась все сильнее. Все упорнее не хотела и не умела найти себе занятие. Геннадий Петрович хорошо понимал, что он беспредельно избаловал дочь. У нее полное отсутствие жизненной стойкости и нежелание любой ответственности, даже страх перед ней. Но сетовать и горевать об этом слишком поздно…

И подрастающая Машенька Кристину нисколько не отвлекала и не успокаивала. Хотя дети должны радовать и утешать. И тревожить одновременно. Одно другого не исключает. А у Кристины — ни радости, ни волнений, ни забот… Ничего… Космическая пустота…

Правда, некоторое время после рождения дочки Кристина жила спокойно и умиротворенно. Даже забыла про свои вечные болезни, научилась их не замечать. Кристина возилась с дочерью с удовольствием, как с живой куклой, оставив без внимания свои головные боли, больной желудок и артрит. И непрерывно удивлялась родившемуся ребенку. Надо же, малышки не было — и вдруг есть!

Но Машенька подросла, стала неосознанно требовать и отнимать у матери все больше времени, излагать свои взгляды, желания и настроения, и Кристине это не понравилось. Она сразу сникла, начала раздражаться… Потом добавились измены Виталия… И Кристина опять погрузилась в себя, в свои думы и проблемы, считая трудности окружающих ерундой, ее не касающейся. В том числе и Машенькины.

И Геннадий Петрович, долго страдающий за дочь из-за ее неудавшейся жизни, внезапно сник и сдался. Устал… Измотался вконец… Да и что он может теперь сделать для Кристины? Что еще купить, когда и так все давным-давно куплено, а в глазах ее печаль? И разве прислушивается она к советам отца, вникает в них?.. И что посоветовать?

Почему она разошлась с Виталием, Воздвиженский толком так и не узнал. Выспрашивать дотошно и с пристрастием он не собирался. Дочь не маленькая, а рассказывать она ничего не захотела.

Впрочем, Геннадий Петрович догадывался о многом. Да и как не догадаться, если зять — настоящий красавец, а дочь сидит с ребенком и почти не выходит из дома? Все чересчур примитивно и легко объяснимо. А потому тошнотворно…

И что особенного в гулянках мужа? Женщина со стороны — вариант обычный… Знала бы Кристина, сколько таких вариантов было когда-то у ее отца, которого величали тогда Гешок… Но не рассказывать же ей… Правда, после рождения Кристины все увлечения стали вянуть, гаснуть и понемногу сошли на нет. Дочка заменила молодому медику все радости жизни.

А теперь… Зачем ей, например, понадобился этот угрюмец в погонах?..

Кристина и сама себе не ответила бы на такой вопрос.

После развода с Виталием она жила одиноко, любовников не заводила, романами не увлекалась. Даже не пыталась себя ими развлечь. Словно отрешилась от земного и грешного, не отдавая себе в этом отчета. Метаться хуже, подумала она однажды. И не надо. Лучше сохранять хотя бы внешние тишину и спокойствие…

Они втроем шли по поселку, и Маша развлекала нового знакомого и заодно себя рассказами и приятными воспоминаниями из своего детства.

— Мы гуляли как-то мимо этих дач, где живут важные персоны, — щебетала Маша. — Их мама и бабушка всегда называли «шишки». Я подняла с земли еловую шишку и с размаху кинула ее через забор одной из этих дач. По-моему, вон той! Мама возмутилась: «Что ты делаешь?!» А я отвечаю: «Ну что такого? За забором будет одной шишкой больше!».

Егор улыбнулся. Ему удивительно не шла улыбка. Казалась чужой на его лице, резиновой, будто приклеенной, позаимствованной у кого-то на время, взятой напрокат…

— Бойся людей, которым не идет улыбка, — когда-то, довольно давно, сказал Кристине отец.

Она удивилась:

— Но улыбка идет всем!

— Нет, — покачал головой отец. — Это не так. Ты сама потом заметишь.

Сейчас она вдруг вспомнила его слова… Но бояться этого сумрачного неулыбу?.. С чего бы?..

— У тебя нет чувства края, — повторял отец. — Нет и не было. И не появилось до сих пор. Ты у нас какая-то бескрайняя девушка. Будь осторожнее со своей беспредельностью…

Кристина не понимала и не принимала его предостережений всерьез.

— А на одной парте у нас в классе нацарапано: «Щас напишу какую-нибудь гадость!» Это как понимать? — продолжала поддерживать беседу Маша.

— Как пустую угрозу, — ответил полковник. — Таких в жизни немало. Людям нередко нравится пригрозить, но ничего не сделать. Это спокойнее. Да и правильнее. Слова часто пусты. Слишком часто…

Надо же, какая редкая мудрость для человека в погонах, подумала Кристина. Правда, с военными она в своей жизни практически не встречалась, разве что на улицах. Но почему-то была убеждена, что все они — непроходимые дуболомы. Чтобы держать в руках ружье и стрелять без промаха, особого ума не требуется.

— А почему вы не хотите жить мирной жизнью? — спросила Кристина Егора.

— Потому что в принципе ею никто и не живет, — хмуро отозвался он. — Все только делают вид… А война, забодай ее комар, идет ежедневно. На коммунальных кухнях, среди детей и родителей, мужей и жен, начальников и подчиненных, продавцов и покупателей, контролеров и «зайцев»… Короче, мирная жизнь нам только снится. На войне хоть никто не лжет. В смысле не утверждает, что вокруг любовь и согласие…

— Иногда мне кажется, было бы лучше доверить оборону и войны женщинам. — Кристина пристально глянула на свои ноги. Еще вполне ничего… — Тогда тотчас наступил бы мир на всей планете.

Егор скептически ухмыльнулся:

— Такой мир даже представить себе страшно, извините… Злость, зависть, ненависть — не случайно женского рода. Хотя у некоторых своеобразных товарищей бытует мнение, будто девушка с оружием в руках — это весьма эротично! И к большому сожалению этих оригиналов, только немногие дамы умеют обращаться с оружием. А на самом деле, отлично, что не умеют. Иначе девушки натворили бы жутких бед! Женщины — сложный народ. — Маша шагала рядом молча, с интересом слушая разговор. — Хотя, если честно, мне нравятся женщины с оружием в руках, — внезапно добавил Егор.

Кристина улыбнулась:

— А женщины на тракторе? В красной косынке? Когда-то, в начале советской истории, это было крайне популярно!

Егор иронии не услышал. Не пожелал.

— Женщина на тракторе — вполне ничего. Только если не едет прямо на тебя!

— Вы почему-то напоминаете мне Вертера, странно, — пробормотала Кристина.

Полковник оказался на редкость начитанным.

— Ничего общего! — категорично отверг он. — Я реально смотрю на мир и на вещи, в отличие от немецкого юноши, чья трагедия — именно в оторванности от земного. Вот, например, пресловутый вопрос о человеческой силе. Это понятие весьма условное и спорное. Нас предупреждают: не ходите по улицам поздно вечером, не бродите по безлюдным переулкам, трущобам. Если что — сразу бегите и умейте хоть как-то себя защитить. Я умею быстро бегать, могу отлично себя защитить и, как вы понимаете, имею опыт драк. В том числе и с применением приемов самозащиты и оружия. Так вот среди бела дня, в центре Москвы, напротив Кремля, в переходе, где всегда толпы народа, меня окружили сразу со всех сторон десять или больше парней, вооруженных цепями, отколотили и ограбили. У меня были с собой чужие деньги — из родного города соседи прислали на разные тряпки. Потом все покупал им по списку на свои кровные. Когда выписался из больницы. Вот вам и цена всем этим предупреждениям. — Снова его резиновая, неприятная улыбка. — Еще один, тоже абсолютно реальный случай. По городу шел чемпион мира по самбо. Позади флегматично тянулась стайка подростков. Он не придал им никакого значения. Ну, гуляют себе пареньки… А пареньки тихонько подошли сзади и оглушили свинчаткой по затылку, проломив голову. Ограбили и убежали. Чемпион мира по самбо тоже, как я, долго лежал в больнице. Спасибо, что выжил…

— Вы закоренелый пессимист! — воскликнула Кристина. — Увы, увы…

— Пессимизм и реализм — вещи разные, — не согласился с ней полковник. — И между дракой и боксом столько же общего, как между пьянкой и катанием на коньках.

Они подошли к лесу. Туда тянулась вытоптанная множеством ног тропинка.

Маша, готовая поскакать по лесной дорожке, вопросительно взглянула на взрослых.

— Наверное, на сегодня достаточно, — заметила Кристина. — Пойдемте назад. Папа ждет… Егор искоса взглянул на нее. «Еж твою еж! И что ее бывшему надо-то было?! Такую бабу бросить! Я бы жил и радовался», — подумал он. Вечно опаздывающий поезд, называла брата Вера… Потом они вместе ужинали на веранде дачи Воздвиженских.

— Вы что пьете? — спросил академик.

— Водку! — буркнул Егор. Он терпеть не мог лакировки действительности и личного образа. И ненавидел церемонии и притворство. — Любимый напиток! А пиво — на втором месте.

— Странно как-то, — задумчиво произнес Геннадий Петрович, выразительно взглянув на дочь. Но та предусмотрительно любовалась плохо выкрашенной стеной. — У меня лично — пиво на первом месте, а водка — на самом последнем.

— Ну да, все правильно! — мотнул головой Егор. — То, о чем вы говорите, — очень характерно. Таков вкус у всех умных людей. Вы любите золото. Жидкое. Жидким золотом ковбои называют пиво. Но я — офицер, а посему к таким, как вы, по-настоящему рассудительным, не отношусь.

Академик удивленно переглянулся с дочерью. Она с трудом подавила улыбку.

— Загадочна и ни на какую другую не похожа русская душа, — философски заметил Геннадий Петрович.

Егор вновь активно поддержал его:

— Хотите, проиллюстрирую вашу мысль? Правда, она не столько ваша, сколько общероссийского производства, еще со времен Достоевского. Когда собираются двое русских, они всегда говорят о русской душе. А картинка… хотя бы такая. Русские точно так же, как за Бога, вполне могли идти на страдание и смерть, доказывая, что Бога нет. Ну, если умирать за веру, что Бог есть, — без вопросов. Но идти на смерть за убеждение, будто Бога нет?! Если этого стула, скажем, нет в комнате — ну и нет! Вынесли в другую, соседнюю! За что тогда вообще бороться?! За его отсутствие? А находились русские, что и за атеизм жизнь отдавали. Во как…

— Это наша национальная драма, — вздохнул академик.

Егор покосился на него, вытащил большой носовой платок и демонстративно высморкался при всех за столом, хотя такой уж необходимости в этом не было. Мальчик, подумала Кристина, глупый подросток…

— Драма? Пожалуй… — пробурчал полковник. — Еще одна излюбленная тема наших российских бесед… А вот вам пример, очень наглядно показывающий одновременно силу и трагедию русского народа — гибель русской эскадры под Цусимой. У русского флота были талантливые адмиралы. Их нельзя даже сравнивать с японскими военачальниками. Разработали гениальный план окружения японцев, все рассчитали и продумали. С точки зрения любой теории победа русских по этому плану оказалась бы стопроцентной. Когда двинулись японские корабли, вся русская эскадра уже готовилась их окружить. Но тут неожиданно выяснилось… что вы думаете? По халатности русским дали мокрые снаряды! Все гениально вычислили, а снаряды, забодай их комар, оказались подмокшими! Они оставляли в японских кораблях мелкие неопасные пробоины, и японцы спокойно плыли себе дальше. А когда сами начали стрелять — хорошими снарядами! — то потопили всю русскую эскадру. Советская армия просто взяла на вооружение ошибки и тактику русской. Вот и все… — Кристина слушала и молчала. — А сколько в истории парадоксов! Вот вам только один пример. Основатель русского раскола протопоп Аввакум кончил жизнь на костре, хотя на Руси крайне редко зажигали аутодафе. Основатель же раскола в Европе Мартин Лютер прожил долго и умер своей смертью. Хотя в Европе костры горели много чаще, больше и выше, чем на Руси. Вот такой исторический выверт.

Маша внимательно слушала не слишком понятные разговоры, непрерывно ела конфеты и мармелад и болтала ногами. Ложиться спать она не собиралась. В тот день Мария Михайловна уехала в Москву к портнихе и парикмахерше, а потому контроль за всей семьей был ослаблен.

— Вы обязательно позвоните мне после обследования, — попросила Кристина гостя в конце вечера. — Обещаете?

Полковник даже не повернулся к ней. Любовался прозрачностью водки в рюмке.

— Обещаю, — буркнул он. — Завтра — прекрасное слово. Пахнущее надеждой.

И Кристина торопливо записала ему свой номер телефона на вырванном из блокнота листке.

Академик наблюдал за откровениями гостя неодобрительно. Ему они не нравились. И вообще в глубине души он продолжал любить ветреного и нахального Виталия. И жалеть о нем. Только старался ничем себя никогда не выдать.

Геннадий Петрович давно пытался всеми силами развить в себе счастливый и довольно редкий талант — умение спокойно закрывать глаза на то, чему не в состоянии помешать. Счастлив тот, кто способен так жить…

11

К дому Валюхи-веселухи Егор пришел с небольшим опозданием. И вообще очень сомневался — идти или не стоит? Чего зря морочить девчонке голову? Не влюблен он, живет себе спокойно и дальше точно так же безмятежно жить будет без этой подавальщицы. Или кто она там…

И все-таки пошел. Превозмогая себя.

Физическое влечение порой возникало против его воли. К какой-нибудь случайно встреченной девчонке. Но быстро исчезало. И женщин он видел не так уж много, чтобы страдания стали постоянными. Он существовал почти свободным от тягот тела и про себя потихоньку радовался этому.

Валя поджидала его у окна. Или крутилась, по своему обыкновению, возле дверей. Иначе почему она тотчас вылетела навстречу? Подскочила к калитке, распахнула ее и произнесла с мечтательным выражением лица:

— Весной пахнет…

— Весной? — недоуменно повторил Егор. — Как это?

Валюта засмеялась:

— Нормально… Я не могу объяснить, как пахнет весна. Вы разве не чувствуете?

— Нет, — пожал плечами Егор. — Никогда не обращал внимания.

— А может, у вас просто обоняния нет? Есть такие люди. Вы другие запахи чуете?

Егор призадумался. Странный, неожиданный вопрос… А ведь действительно, он не чувствовал, как пахнет от нечаянно попавшихся на пути женщин и жен однополчан духами, не ощущал запахи цветов, зелени, дорожной пыли… Не замечал… Не внюхивался…

Егор исподлобья глянул вокруг. Заиндевевшая, промерзшая, заснеженная сибирская земля оттаивала с трудом, словно нехотя расставаясь с привычным, любимым снегом. Пока лишь на тропинках появлялись робкие осторожные проталины, остающиеся в следах от человеческих ног.

Снег слегка оседал под солнцем, становился подозрительно ноздреватым, дырчатым, как сыр, покрывался нежными пробоинами и понемногу терял свой ярко ослепляющий белый цвет. Весна едва проклевывалась.

— Не принюхивался, — буркнул Егор.

— Ну, это не страшно! — успокоила его Валя. — Главное — зрение и слух! Это у вас, военных, и проверяют. А остальное — чихня! Да что же мы с вами стоим? Пойдемте в дом! Это лучшее!

Немного позже Егор догадался, что стояли они там далеко не просто так. Цель Валюхи просматривалась легко — пусть все соседи и прохожие сельской улочки вдоволь налюбуются, какого парня оторвала себе резвая Валюня. Ее кадровая политика всегда специально продумывалась и ловко выстраивалась. Женщины — народ предусмотрительный, и впередсмотрящий. За что Егор их и не переносил.

— Дружная весна! — пропела Валюня, бодро топая по дорожке к дому.

— И с кем это она дружит? — пробурчал Егор. Валя снова засмеялась, не найдя ответа.

— А почему на заборе у тебя мат-перемат? — спросил Егор, оглянувшись.

— Кто-то из детишек балуется! Нормально! — флегматично отозвалась веселуха.

Отвечала она нарочито спокойно, покладисто, но чуть вздыхая, словно снисходя к собеседнику.

В пустом доме топилась большая печка. Полы пестрели ковриками и дорожками.

— Одна живешь? — спросил Егор, усаживаясь за стол, уже довольно богато накрытый к приему дорогого гостя.

Валя кивнула.

— А родители где?

Хозяйка разлила водку и положила Егору полную тарелку соленых грибов, картошки и сала.

— Отца по пьянке в драке зарезал какой-то тип из соседнего поселка. Кухонным ножом. Отсидел пятнадцать лет. Сейчас вернулся, живет где-то один, вдали от всех. Нервы, видать, сорваны, и сам как обвисшая тряпка. У меня уже зла к нему нет: получил свое сполна — и пусть доживает! Бог ему судья! Да и отца я не помню, маленькая была… Но когда отец погиб, его уже похоронили, в нашем доме остались мамины друзья и подруги, что пришли на поминки. Ночью замученная мама уснула. А некоторые не спали. И вдруг подруги услыхали: под окном голос моего отца отчетливо позвал три раза: «Зоя! Зоя! Зоя-я!» Так мою маму звали. Померещиться им не могло. Зов слышали несколько человека, и уверяли, это точно кликал мой отец. Как вы думаете, это правда?

Егор пожал плечами:

— Все может быть…

— Но больше крики не повторились, — продолжала рассказывать Валюша. — Наступило утро. Подруги маму разбудили, спросили: «Ты ничего не слышала?» Она говорит: «Нет, а что?» Ей рассказали. Говорили: боялись — за собой уведет. Но нет, обошлось. А мама с тех пор заболела. Сердцем все мучилась, у окна сидела, словно отца ждала… Умерла два года назад. От сердечного приступа. Болела сколько… давно… Или вправду отец забрал?.. Скучал без нее, поди… А ваши родители?

— Живы-здоровы, — пробурчал Егор. — И еще две младшие сестренки на выданье… Ну, выпьем за удачу! Чтобы нам с тобой всегда и во всем везло! И за собой пока на Небо никто не звал! До поры до времени!

Звякнули, сталкиваясь, рюмки. Егор от волнения немного плеснул на скатерть и смутился.

— Вот неуклюжий… — пробормотал он. — Со мной одна нерва…

— Все нормально, не переживайте! — утешила Валюха. — От водки и пятен не бывает. Высохнет! А правда, что у вас на двадцать третье февраля солдатики так напились, что все окна перебили?

Егор помрачнел. Командир взвода, он не любил это вспоминать, да и вообще терпеть не мог постоянных пьянок — офицерских и солдатских — на праздники.

— Было дело, — буркнул он. — Просто позор…

— Нормально! — утешила Валюша.

Ровная и спокойная, как полированный стол…

— А третьего дня Тихонов бегал за Угаровым, а потом его об стенку стукнул, — злобно продолжил Егор. — Тоже небось наслышана? На вопрос, что мы делаем в праздники, есть лишь один ответ: боремся с зеленым змием! Наверное, мы его победим. Но скорее он нас. Ведь «пораженье от победы ты сам не должен отличать»!

— Нормально! — повторила привычное веселуха. — Вы на сколько ко мне вырвались? Вам назад скоро?

— Да н-нет… н-не очень… — запнулся Егор. — Могу посидеть…

Сообщать более конкретное время ему не хотелось. Водка на него, как на человека здорового, выносливого и малопьющего, действовала слабо. Поэтому в редких случаях общения с бутылкой он всегда, даже много выпив, почти не пьянел. И угадать по нему количество выпитого тоже было затруднительно.

А Валюшка-веселушка захмелела моментально. И еще больше развеселилась.

— Выпьем на «ты»! — предложила она.

— Это называется на брудершафт! — объяснил Егор.

— Откуда вы столько знаете? — почтительно спросила Валечка. — О вас в гарнизоне вообще такая слава идет!.. Будто вы прочитали уйму книг и выучили наизусть всю энциклопедию!

Егор растрогался и застеснялся.

— Ну, уж и всю… — польщенно и немного растерянно протянул он. — А читать я действительно люблю. С детства. В молодости мы все накапливаем впечатления. А потом их как бы расходуем, ими живем. Но ведь они исчерпаемы! И довольно быстро и легко. С чем ты потом остаешься? Пусто… Поэтому я хочу смотреть и учиться… Всегда. Постоянно. Чтобы жить по-настоящему.

— А я нет! — заявила Валюня. — Мне бы телевизор смотреть, да и все! И в кино ходить. Еще очень хочется магнитофон купить. Песни записывать… Это лучшее!

Егор пренебрежительно, скептически взглянул на нее. Девчонка, что с нее взять… Глупая, бестолковая, неопытная…

Валечка сидела рядом, смотрела на него во все глаза, слушала… Такая близкая, доступная, податливая… Егор осторожно протянул внезапно отяжелевшую руку и опустил ее на Валечкино плечо. Она охотно, радостно придвинулась поближе, почти прижалась… Всегда в боевой готовности…

— Это лучшее! — весело пропела девушка, ничуть не смутившись.

Да и вообще она ждала лишь этого… Егор все понимал как-то запоздало. Вечно опаздывающий поезд, метко называла его Верка.

Они с Валюхой зацепились локтями и выпили.

— Все, теперь только на «ты»! — оживленно объявила Валя. — Ты, наверное, чересчур порядочный! Я угадала? У тебя всякие там морали и принципы! Верно? А я живу по-простому: один день — да мой! Это лучшее!

В какой-то степени она права. Жить проще, ничего не усложняя и не накручивая, излишне не запутывая, на самом деле — великое искусство. Но для Егора простота всегда казалась пограничным состоянием с упрощением, примитивностью, опошлением…

— Я раньше, — начала весело рассказывать хмельная и оттого еще больше расковавшаяся Валюша, — была совершенно тупая и необразованная в области секса. И про всякие там эмоции и этикет даже слыхом не слыхивала. В чужом доме, у подруги, могла снять чулки, сидела, задирая юбку на людях… Все думали — вот развязная! Как откровенно завлекает и соблазняет, как заманивает! Открытей некуда! И конечно, на меня начинали реагировать парни. Как же иначе? Это я только теперь стала умная! А тогда искренне возмущалась, давала отпор, двоим или троим мужикам даже по морде съездила. Кулачок у меня будь здрав! — Она протянула руку и положила ее на стол, чтобы гость сам убедился в Валиной правоте. — Ну, никак я не понимала, чем все это вызвано. Сама же их подначивала… Они удивлялись-удивлялись, а потом все-таки докумекали, что я просто еще недоразвитая, не смыслю, что передо мной — человек другого пола. Маленькая еще, объяснить толком мне все эти дела некому… Потом дозрела, сама себе ужаснулась. — Валечка расхохоталась. — А вот тебе другой пример, только с женщиной лет сорока. Она недавно пришла по совместительству убирать мастерские. Тут недалеко. Мне о ней ребята знакомые рассказывали. Наденет наголо или на белье халатик — и ну щеткой размахивать! В мастерской приостановилась работа, все рабочие глядят на нее и перешептываются, прикольно шутят. Она заметила, возмутилась, но не понимает, что это, мол, они? И стала ходить убирать вечерами, когда все тамошние сотрудники уже уходят и мастерская заперта. А ведь женщина зрелых лет, не молодая… Как думаешь, отчего такое бывает?

Егор не собирался обсуждать с ней вопросы секса и мусолить проблемы противоположных полов. Не для того он сюда шел… А для чего?.. Простой, незамысловатый вопрос сразу выбил его из колеи. Хотя в привычной ему колее он сегодня не находился ни минуты. Но искать любовь ему было негде. Казалось, что уже поздно, да и не хотелось. Сама она как-то не находилась… И он положился на волю судьбы — пусть будет Валюха-веселуха! Это лучшее, как она говорит, чем ничего. А потом… Вдруг у них что-нибудь путное и получится… Ведь Валя явно тянется к нему, льнет, пытается прислониться… Кто знает, глядишь, и он отогреется рядом, оживет, изменится…

Только как же без любви? Но он не знает, что это такое… И вполне вероятно, может не узнать.

Ему двадцать с небольшим. После училища командует взводом. Накапливает впечатления. Хочет смотреть и учиться… Всему, что предложит жизнь, что подсунет ему в качестве нового урока… И Валечка в роли учительницы, конечно, выглядит смешной и нелепой, но за ее спиной прячется в тени куда более серьезная и значимая фигура. Значит, на время Егору сгодится и Валюха…

Когда он собрался уходить — давно пора! — веселуха высунулась из-под лоскутного, пестрого, очень теплого одеяла (оно очень понравилось Егору, пожалуй, больше всего остального) и сонно, чуточку неуверенно, боязливо спросила:

— А ты еще придешь?

Егор молча кивнул, натягивая брюки.

— А когда? — осмелела Валюня.

— Сейчас точно не отвечу, — отозвался Егор. — Служба! Хотя завтра — прекрасное слово… Благоухающее надеждой…

— Ну-у-у-у! — недовольно протянула Валюта.

— Не «ну», а «так точно»! — отрезал Егор. — Учись не выть, а отвечать по всей форме!

— Чего я, в казарме, что ли? — недовольно проворчала Валечка. — Ну ладно, я буду к тебе подходить в столовой! — Она взглянула хитро и радостно. — Не отстану, пока не скажешь когда!

Егор нахмурился. Да, эта не отстанет… Но может, все лучшее, как любит повторять Валюня?..

— Жизнь распоряжается нами по своему усмотрению! — пробурчал Егор.

И поспешил в часть.

Снег к ночи морозно поскрипывал под ногами. Пощипывало лоб и щеки. У проходной Егор на минуту остановился. Подумал: а как же она все-таки пахнет — весна?.. Еж твою еж… И задумчиво машинально отдал честь дежурному, удивившемуся временному отсутствию в части такого всегда прикованного к ней верного службиста Одинокова.

12

Врачи в клинике, куда Одиноков отправился по рекомендации и предписанию знаменитого академика, замучили Егора анализами и обследованиями. Он множество раз собирался все бросить, взять положенную путевку в санаторий и уехать, плюнув на дальнейшую службу. Но никак не мог на нее, забодай ее комар, наплевать… Мечтал вернуться. И поэтому, мрачно стиснув зубы, продолжал бесконечные обследования, надеясь все же возвратиться в строй в полном смысле этого слова.

— Строевик! — смеялась когда-то Валюня. — Ты здорово умеешь чистить картошку! Даже лучшее меня!

— Ну да, — бурчал Егор, проворно забрасывая в кастрюлю картофелину за картофелиной. — Армия — она всему научит!

— Верно! — кивала веселуха. — А у меня был тут как-то один… Я, говорит, в армии не служил, поэтому картошку чистить не умею! И ты ко мне с этими картофельными глупостями не приставай!

Егор всякий раз темнел лицом, слыша об очередном своем предшественнике. Сколько же их насчитывалось у разухабистой веселушки? Похоже, и она сама не знала.

— Не считала! Некогда! — развязно отвечала на его робкие вопросы Валюха. — А чего это ты вдруг так ошарашился?

Они несколько месяцев жили почти настоящей семьей. Валечка была очень довольна и почти счастлива. Неужели на ее долю выпал фартовый билет в виде домовитого непьющего мужика? Хозяйственный Егор колол дрова, мыл полы, кухарил на кухне, колдовал возле печки…

Валя обнимала его сзади. Она любила неслышно подкрадываться со спины, ластилась, висла на нем… Целовала в шею. Ныла привычное, напрашиваясь на ответную ласку:

— Ну-у-у-у!..

— Не «ну», а «так точно»! — отзывался Егор. Она злилась, только когда Егор отправлялся в часть. Не отпускала, ругалась. Весьма выразительно и образно: «Ты, ударенный пыльным мешком! Опять тебе пора в часть, будь она неладна!» Или: «Ты, бешеный пес!! Когда же, наконец, ты останешься здесь, со мной?!»

Выходило у нее всякий раз громко и резко, но при этом не зло, даже весело. Не зря же она имела такое прозвище…

И снова тесно к нему прижималась.

— Совсем не шуршавый!.. — пела Валюня. — Гладкий! Щеки бритвой прямо выскоблены!.. Выдраены до блеска!

Егор всякий раз хмуро отмалчивался. Но однажды, когда она совсем одолела, не выдержал:

— Валя, ты постарайся понять одну очень простую вещь! Я служил, служу и буду служить! Я военный, и меня устраивает — во всяком случае, пока! — такая жизнь! И другой я себе не ищу! Так что или примирись с ситуацией, или давай разбежимся навсегда! Иначе у нас получается одна нерва.

— Изверг рода человеческого! — отчаянно завопила Валюня. — Измыватель и издеватель! Чтоб ей провалиться в тартарары, твоей армии! И чего ты в нее вцепился, как идиот последний?! Возвращение по часам, без опоздания даже на минуту! Что за житуха?! По сигналу вставать, по сигналу ложиться! Все всегда по чужой команде! Как прикажут! Безгласный и безвластный! Тебе нравится?! Да что в том хорошего?! Это раньше девки, всякие там барышни в кружевах, были падки до военных! Гусары, лошади, дуэли!.. Одни завлекалки! А теперь даже простые, деревенские, вроде меня, стали разбираться! Кому охота всю жизнь мыкаться по гарнизонам?!

Егор совсем захмурел и затемнел лицом.

— Кому-то и охота! А если бы я тебе сейчас сделал предложение, ты бы мне отказала исключительно из-за моей профессии?

Валюня сразу орать перестала, притихла и всерьез занялась обдумыванием нового варианта. Словно Одиноков уже сделал ей предложение.

— Вишь ты… — наконец неуверенно пробормотала веселуха. — Ты мне, конечно, очень даже мил и люб… Нравишься ты мне, умом недоделанный… Хотя говорить с тобой — как с телеграфным столбом. Толку не добьешься! Но жить я хочу здесь. На одном месте. В своем доме! Это лучшее… И как тебе только не надоест мотаться туда-сюда…

— Учту! — буркнул Егор. — Когда надоест мотаться, сообщу…

— Валяй! Не забудь! — через силу захохотала Валюта. — Но на всякий пожарный учти: можешь опоздать! Не ждать ведь мне тебя всю жизнь! Надоест сидеть вековухой, и выскочу за кого ни попадя. Найду себе мужика, заведу семью, детишек нарожаю… Штук пять! Пока ты будешь новые звездочки на погоны заслуживать, лейтенант!

Егор промолчал. Пришел лишь попрощаться перед отъездом на учебу в Москву, в академию.

Валя была на редкость грустна и неразговорчива. Смотрела печально, едва поднимая глаза и ничем не подтверждая своего прозвища.

— Ты не вернешься? — спросила она, машинально переставляя на столе посуду.

Егор мотнул головой:

— После учебы мне должны дать новое предписание…

— А снова сюда ты не можешь попроситься?

— Нет, Валя, так обычно не бывает. Отправят служить в другое место…

— Ну и катись!

Егор сидел скованный и словно отчего-то уставший, чувствуя себя препаршиво.

— Валечка! — пробормотал он. — Родная… Валюха, впервые услышавшая от него такую нежность, тотчас оживилась и глянула с интересом и вновь пробудившейся надеждой. Егор почувствовал себя еще гнуснее.

— Давай продолжай, говори быстрее! — поторопила его Валя с нарочитой раздраженностью.

Он прекрасно видел: на самом деле она абсолютно не злится на него, даже почти понимает или, во всяком случае, пробует понять.

Что он мог сказать ей, что пообещать?! Зачем вообще связался с женщиной? Он повязан на всю жизнь с армией, и это единственное слово женского рода, с которым ему захотелось породниться.

По взгляду Вали Егор догадался — она также хорошо представляет, что он скажет…

Егор молча встал и вышел во двор. Протопал к калитке. Не обернулся. Сзади хлопнула дверь…

О Вале он вспоминал редко. Только когда становилось совсем одиноко, почти невыносимо. И думал, что, наверное, ошибся, промахнулся, что ему без нее плохо, но, с другой стороны, переделать себя невозможно… Так что все правильно. На гражданке ему не место. Как и Валюне нечего делать среди преданных и безропотных жен военных.

— Я хочу служить! — упрямо твердил Егор врачам.

Очевидно, предупрежденные академиком, они сосредоточенно кивали и продолжали бесконечные обследования.

Тем временем Егор пил потихоньку траву по рецепту бабы Дуни. И ему день ото дня становилось легче. Лучшее, как говаривала Валюня…

Наконец вся эта медицинская ерунда закончилась, и врачи вынесли вердикт: после санатория и отпуска служить можно. Хотя теперь еще в этом предстояло убедить другую, более строгую, медицинскую военную комиссию. Но, вооружившись данными новых обследований и документами, Егор надеялся сломить ее неприступность.

Очень довольный, он позвонил вечером из квартиры троюродной сестры матери по телефону, оставленному ему Кристиной. Трубку сняла Маша и обрадовалась, услышав его голос.

— Егор Степаныч! — заворковала она. — А мы ждали, когда же вы позвоните! Мама даже стала волноваться…

Волноваться? Вот новости! Егор удивился. В человеческую доброту и бескорыстную заботу он верил слабо. Тогда что же? Дочка академика влюбилась в простого грубоватого служаку в погонах? Чушь! Еще большая, чем вера в отзывчивость и помощь людскую…

— Я сейчас позову маму, — поторопилась сообщить Машенька.

Подошла Кристина.

— Расскажите, что там у вас происходит. Вы обследовались? И как настроены папины великие коллеги?

— В общем и целом неплохо, — отозвался Егор. — Считают меня готовым к труду и обороне. Теперь предстоит, правда, доказать это военной комиссии. Короче, пока отправляюсь в санаторий…

— А когда вы уезжаете?

— В понедельник.

— Тогда… — Кристина на мгновение запнулась, — тогда, может быть, зайдете к нам перед отъездом?..

— Да, мне нужно поблагодарить Геннадия Петровича, — согласился Егор. — А то очень невежливо получается.

— Мы сейчас в Москве, — заговорила быстро-быстро, прямо-таки посыпала словами Кристина. — Мама немного приболела. Увы, увы… Запишите адрес… Это в центре. Да и вам удобнее, чем ехать на дачу.

После развода Виталий уехал к матери, а Кристина закрыла свою квартиру и вместе с дочкой переехала к родителям. Геннадий Петрович не раз порывался вернуть дочь в ее собственный дом, но она по непонятным причинам каждый раз откладывала. Тянула, говорила, что ей жить так удобнее, с мамой и папой… И вообще, зачем ей свое жилье?..

— Тебе надо снова строить свою жизнь, — уверял отец.

Кристина равнодушно отмахивалась. Она не хотела больше ничего строить. Все давно расстроилось, и новые эксперименты в области строительства вызывали у Кристины тошноту и отвращение.

Квартира академика, где временно поселились Кристина с дочкой, потрясла Егора. Хотя виду он не показал.

В глянцево-лакированных скользких полах отражались причудливые хрустальные люстры. Егор раньше думал, что такие висят лишь в театрах. Гордая кожаная заморская мебель неприятно холодила локти, не давая ни на минуту забыться. Казалось, каждая вещь в квартире громко и хвастливо напоминала: «Думай, где ты находишься! И не забывай, сколько я стою!»

Егора передернуло.

Кристина привезла на небольшом столике на колесах чай, конфеты и печенье. Маша уже сидела на диване, болтая ногами в предвкушении вкусного и веселого чаепития.

Неизвестно почему, но девочка внезапно уверилась, что только этот диковатый замкнутый человек в военной форме — в чинах она по младости лет не разбиралась — в состоянии вывести мать из постоянной грустной задумчивости, куда она провалилась без остатка еще до развода. Маша чутко уловила внезапно изменившийся настрой матери, совершенно точно, безошибочно связала это изменение с появлением в их жизни смурного военного и поспешила матери на помощь.

Красивая, но неизменно тоскующая Кристина девочку не устраивала. Хотя при разводе родителей Маша взяла сторону матери. Правда, родители оба оставались одинаково равнодушными к Маше. Отец, похоже, вообще не замечал ее. Но рано пробудившаяся в Машеньке женская тонкость помогла ей словно рассмотреть душу матери, заметить ее страдания и пожалеть. Кроме того, при матери всегда находилась бабушка, а ее Маша любила больше всех, понимая, что и она любит Машу сильнее других.

За стол уселись все вместе, впятером. Предварительно Кристина от волнения успела уронить на пол тарелку и опрокинуть на скатерть вазочку с вареньем. Воздвиженский неодобрительно покачал головой.

— Тарелка не разбилась, значит, никакие радости и счастье нам в ближайшее время не светят! — звонко оповестила Маша. — А у мамы полиартрит, поэтому у нее часто все из рук валится!

Она хотела выручить мать, замазать ее смятение, прикрыть вполне обоснованной причиной, но вышло еще хуже. Мать сделала грозные, суровые глаза, дед сердито нахмурился, а бабушка взглянула укоризненно. Ну да, какая Маша недогадливая, несообразительная… В присутствии посторонних, а тем более этого человека, упоминать о маминых болезнях не стоило.

Маша смутилась и уткнулась носом в чашку. Егор вытащил носовой платок, чтобы снова демонстративно высморкаться, но, заметив улыбку Кристины, поколебался и платок спрятал.

— Вы расскажите подробнее, чем все закончилось, — попросила Кристина.

— Еще не закончилось. Но я вам очень признателен, — слегка поклонился Егор академику. — Теперь с новыми медицинскими заключениями надеюсь пробить сердца военных медиков. Да и чувствую себя получше… Короче, большое спасибо.

— Не за что! — махнул рукой Геннадий Петрович. — Так вот, голубочки мои, мне кажется, вам неплохо прогуляться. Куда-нибудь сходить… Пока Егор Степанович не уехал в санаторий. К чему на диване сидеть? Против Большого театра не возражаете?

Кристина вновь улыбнулась, а Егор вдруг со стыдом подумал, что посетил Большой всего один раз, случайно, во время учебы. То не хватало времени, то невозможно было достать билеты… Да и ходить не с кем. Курсанты театры не жаловали, больше страдали по кино, а подруги после Вали у Егора так и не завелось…

Академик встал и направился к телефону. Вернулся к столу через три минуты.

— Кристина, на твое имя заказано два билета. Возьмешь с брони, как всегда. Сегодня «Щелкунчик». Но это, я думаю, вам безразлично. — Он хитро прищурился. — Вообще могу обеспечить неплохую культурно-развлекательную программу вплоть до отъезда Егора Степановича. По-моему, предложение неплохое, им стоит воспользоваться.

Кристина опять просияла и кивнула. И взглянула вопросительно на полковника. Ведь он все время молчал… Ни согласия, ни возражений.

— Вы… не против?.. — неуверенно поинтересовалась Кристина.

Он по-прежнему молча кивнул. Академик слишком много мог, почти все, а Егор Одиноков не выносил людей такого сорта. Они ему всегда были противны, чужды, почти враждебны. Но Воздвиженский все-таки помог Егору, во всяком случае, попытался. И его дочка… Да, Кристина… Чем же она привлекла его?.. Такое с ним случилось впервые в жизни…

— Вы занимаетесь генетикой? — спросил он академика. — Вот интересная штука… Теория Лысенко о наследовании изменений после многократного их механического повторения от поколения к поколению особей сбылась фифти-фифти. Евреи не рождаются обрезанными, бульдоги не появляются на свет с укороченными хвостами. Но в Чернобыле некоторые елки под действием радиации превратились практически в сосны: удлинились иглы, искривился ствол. И еще… У современных татарских женщин расставленная походка. Хотя современные татарки явно в седле целый день не ездят. Воздвиженский улыбнулся:

— Любите науку? Тогда зачем вам служить? Егор захмурел, заугрюмел:

— Люблю читать. А ученого, даже плохенького, из меня никогда бы не вышло. Не умею сидеть на одном месте и бить в одну точку.

Абсолютно неинтересный ей, скучный разговор о генетике и науке вообще прервала Кристина, объявившая, что им пора. Они еще погуляют в центре перед спектаклем.

И, напившись чаю, они отправились в Большой. Отвез их туда личный водитель академика.

13

Мать тревожилась и надоедливо приставала к Виталию с вопросами о пропавшем Алешке. Словно это ее родной внук. Одно хорошо: сменила тему и перестала донимать Виталия бесконечными допросами с пристрастием о причинах его скоропалительного и неожиданного для всех — и для него самого в том числе! — развода. Ей тоже, как и Воздвиженскому, казалось, будто Кристина и Виталий созданы друг для друга, — родились на свет исключительно ради того, чтобы соединиться счастливым семейным союзом и прожить жизнь вместе, обожая друг друга.

— Что же случилось?.. — бормотала мать, растерянно шлепая мягкими тапочками по квартире и рассеянно, бездумно, автоматически переставляя с место на места статуэтки и вазочки. — Жили себе люди, жили, все шло хорошо да ладно… И вот на тебе… Пожалуйста… Развод… Девочка без отца… Такая хорошая, добрая девочка… Не понимаю, что это вдруг случилось…

Виталий предпочитал ее размышления и сетования не слышать. Теперь жалобы в пространство изменились тематически и приобрели новую окраску.

— Как это — красть детей?.. — бормотала мать. — До чего люди дошли, до чего докатились… Ребенка, маленького, невинного, слабого — и украсть?.. Что же это за души такие у людей? Где же у них совесть?

Иногда мать уставала беседовать сама с собой и обращалась напрямую к сыну:

— Виталик, а что тебе сказали друзья отца?

— Обещали помочь, я ведь тебе говорил. Ищут… — флегматично отзывался Виталий.

— Они обязательно найдут мальчика! — однажды воодушевилась мать. — Ты молодец, что сразу обратился к ним! Они всю жизнь помогали нам, тебе и мне, значит, помогут и теперь! Кто же, если не они…

Виталий хмыкнул:

— Твоя правда! К кому здесь и обращаться с просьбой о помощи, как не к ним!.. Парадокс! Истина жизни! Простая, как зимний снег! Подождем от них известий… Говорят, все приходит к тому, кто умеет ждать. — Мать скорбно вздохнула. — Ты сразу найди меня, если они объявятся, — попросил Виталий. — Звони на кафедру, проси, чтобы мне передали… В общем, не медли. А то Кристина совсем завяла. Боюсь, заболеет.

— Сынок… — неуверенно начала мать, — ты столько о ней проявляешь заботы, так часто ее вспоминаешь…

— Все, мать, хватит, — прервал ее Виталий. — Я понял. Сейчас опять начнешь ныть насчет нашего возможного примирения. Не надо, не трудись! Это нереально! И кроме тебя и ее родителей, скажем прямо, никто об этом не мечтает. А вас троих, конечно, слишком мало для счастливого воссоединения супругов и безоблачной семейной жизни. И вообще на свете всегда была, есть и будет своя законная пора самообольщений. Но всякий самообман должен иметь свой четко ограниченный срок. Иначе он станет вредным. Для всех. И прежде всего, для тех, кто долго тешится пустыми иллюзиями.

Через несколько дней позвонил Георгий. Он постарел за прошедшее время, и голос стал звучать несколько иначе — глуше, почти по-стариковски. Но сдаваться возрасту Георгий, судя по всему, упрямо не собирался. Люди стареют, когда этого хотят и перестают сопротивляться силе времени. А оно далеко не так всемогуще, как принято думать и как уверены многие.

— Кажется, мы нашли мальчика, — сообщил Георгий, поздоровавшись. — Нужна еще одна его фотография. Для проверки, на всякий случай. Вдруг мы ошибаемся, и это не он… Найди поскорее и получше качеством.

— Сделаю моментально! — откликнулся Виталий. — А где и у кого оказался Алешка? Он здоров? Его кормят?

— Мальчик в полном порядке, — отозвался Георгий. — Живет в хороших условиях, с неплохими людьми, хорошо ест и нормально спит. В тепле и уюте. Вообще мы пока не догадались и не выяснили, кому и зачем понадобилось его украсть. А вот где он и кто люди, у кого он живет, я пока тебе, извини, не скажу. Рано. Мы узнали о них далеко не все. И возможна ошибка — вдруг не тот мальчик?.. Да и спугнуть преступников боимся. Один просчет может нам дорого обойтись, и мы снова потеряем след ребенка.

— Вы ведете расследование прямо как настоящие сыщики! — восхитился Виталий. — Лубянка отдыхает!

— А она вечно отдыхает рядом с нами! — без ложной скромности согласился Георгий. — Хотя, по-моему, если у тебя голова на плечах, пусть она и работает! Иначе зачем тебе котелок? У нас приходится доказывать многие очевидные вещи. И все законное обставляется всяческими трудностями. Словно специально для того, чтобы люди действовали незаконно. И вы бы искали мальчика до его совершеннолетия, если бы обратились за помощью в милицию.

— Вообще-то Кристина туда обратилась… — признался Виталий.

— Ну-ну? — живо заинтересовался Георгий. — Каковы успехи?

— Никаких, — откликнулся Виталий. — Ищут… Делают все, что могут. Но могут чересчур мало. Или нет желания. Хотя мой бывший тесть отваливает эмвэдэшникам здоровенные куски. Денег хватает… Вот только ребенка как не было, так и нет.

Георгий довольно засмеялся:

— Я так и думал! Скажи Геннадию Петровичу, чтобы перестал прикармливать из своих рук дураков и бездельников! Чем меньше люди делают, тем меньше им надо делать. Пусть лучше академик хранит деньги в Сбербанке! Желательно в государственном.

— Он именно там их и хранит, — отозвался удивленный Виталий, впервые услышавший о том, что Георгию знакомо имя Воздвиженского, а возможно, и он сам. — А откуда вы знаете моего бывшего тестя?

Георгий вновь засмеялся:

— Для тебя — бывший тесть, а для нас — старый и хороший знакомый! Ты что думаешь, случайно попал к нему после института? Нет, дорогой, мы эту случайность хорошо продумали! Подготовили и организовали.

— Вот оно что… — пробормотал ошарашенный Виталий. — А я-то дурак…

— И верно, дурачок! — охотно подтвердил Георгий. — Помнишь, я уже когда-то уверял тебя, что без нашей помощи ты и шагу не ступишь? Так оно и вышло. Но зачем тебе знать обо всех наших делах? Их слишком много. Позвони матери мальчика, успокой. Но больших надежд пока не давай, вдруг мы промахнулись… Предупреди. И возьми фотографию.

Виталий тотчас позвонил Кристине и, стараясь не слишком обнадеживать, изложил суть. Она, кажется, даже перестала дышать.

— Эй, ты там жива?.. — забеспокоился Виталий. — Подай голос! Я, конечно, тоже побаиваюсь ошибки и ложного следа. Только почему-то доверяю этим ребятам. Что теперь делать, крепись… Подождем еще немного.

Знала бы Кристина об этой необъяснимости его доверия… Но она ничего не спрашивала о неожиданных помощниках, не допытывалась кто, откуда и почему… Ей было, в сущности, все равно, лишь бы нашли Алешку.

— Ищи фотографию! — подытожил разговор Виталий. — Я приеду через час-полтора. Все-таки мой внутренний голос подсказывает, что они нашли именно твоего пацаненка. И он здоров. Значит, довольно скоро ты его увидишь… Не реви, а иди перебирать семейные альбомы!

Виталий повесил трубку, а зареванная Кристина поплелась искать еще один снимок сына. Ворошить фотографии ей было слишком тяжело, невыносимо. И она со времени пропажи Алеши — а миновало уже четыре месяца — старалась альбомы не открывать. Ту, первую фотографию Виталию дала Маша. Сейчас Кристина со страхом открыла альбом, бережно хранивший снимки сына…

Вот Алешка совсем маленький, грудной, на руках у Кристины… Вот в коляске, смеющийся и чем-то перемазанный… Кажется, кефиром, который он очень любил… Вот на руках у сияющего Егора…

Кристина отодвинула альбом в сторону и задумалась.

Интересно, сколько может ошибаться человек за всю жизнь? Сколько совершить ошибок? Бесчисленное количество, счету и анализу не поддающееся… Но ведь в тот момент, осенью в Москве, она почему-то была убеждена, что любит Егора, а он ее, что она наконец-то нашла свою судьбу, счастье, новую семью…

Только есть чувства, которые нельзя имитировать, иначе получается фарс. Любовь прежде всего.

Она тогда не подозревала о многих простейших истинах. Например, о том, что нередко сегодня человек ищет и любит то, что уже завтра начнет проклинать и ненавидеть. Сегодня он мечтает о том и жадно добивается того, чего завтра будет отчаянно избегать. Она не догадывалась, что вскоре ее станет ужасать одна лишь мысль о человеке, жить с которым она так стремилась… А ведь он не сделал ей ничего дурного. Просто вступил в силу суровый и непреложный закон жизни, увы, неизвестный Кристине: то, что вчера казалось великим и важным, страшно необходимым, сегодня становится ничтожным и смешным. А то, чего ты хотел вчера, сегодня не желаешь совершенно. И вчерашний друг — сегодня враг…

Почему ей втемяшилось в голову выйти за Егора?.. После ее неразумного решения — как отец противился ему! — все и началось…

Кристина опять разревелась.

Приехал Виталий. Решительно отобрал у нее альбом, выбрал подходящую фотографию и велел умыться и высморкаться.

— Видок у тебя, как у алкоголички с перепоя! Надо снова натравить на тебя академика! Пусть воздействует!

— Папа ничего не может со мной поделать, — пролепетала Кристина. — Да и что тут сделаешь?..

Виталий покосился на нее:

— Да, с Ильичем ему куда проще… Нет, я все-таки не понимаю, почему ты так неожиданно распрощалась со своим мужем! Этот урод имел все основания на победу. Сапог сапогом… Твой папаня помог вам с Германией, потом запросто добился для твоего танка генеральского звания…

— Он не танкист, а общевойсковик, — пробормотала Кристина.

— Какая разница? — отмахнулся Виталий. — Военный есть военный, в коже и броне. Жизнь по приказу! Поэтому зачем воякам ум?

— Да на разум не рассчитано выполнение почти любых должностных обязанностей! — огрызнулась Кристина.

— Хотя какая это сегодня армия?.. Сплошной развал! — проигнорировал замечание бывшей жены Виталий. — Теперь в лучшем случае наши федеральные войска могут только найти очередную могилу неизвестного боевика. Но, как видишь, на каждый танк, вроде твоего муженька-генерала, находится своя граната. И что же оказалось ею в данном конкретном случае? То есть кто? Поделись, дело прошлое…

— Егор очень переживал из-за развала армии, — пролепетала Кристина и снова заплакала. — Он без нее жить не мог…

Виталий с досадой махнул рукой. И начал произносить новую речь. На сей раз о любви. Тема высокая и неисчерпаемая.

— Ты должна себе усвоить, — упоенно заговорил он, — что не стать любимой — это всего-навсего простая неудача, каких много. Настоящее несчастье — не любить. Подлинная любовь живет в том, кто любит, а не в том, кого любят. Это ясно. Ценность любви определяется достоинствами любящего.

Целый научный трактат… Началось… Теперь рассуждений хватит на целый вечер.

— А оба, по-твоему, любить не могут? — вытерев слезы, недобро поинтересовалась Кристина.

— Тоже редкость, — заявил Виталий. — Хотя бывает… А редкость потому, что любовь — всего-навсего случайность в жизни. Но такая случайность возможна лишь для незаурядной души. Я уже как-то говорил тебе об этой высокой миссии избранничества. Подняться ввысь способны немногие. А простые смертные не годятся ни на что дельное, поскольку не умеют ни страдать, ни быть счастливыми. Они не в силах хранить в себе глубокие чувства и переживания. Не в чем! Не хватает бездны, где страсти понемногу отстаиваются и превращаются в прочную основу жизни.

— Страсти — основа? — иронически усмехнулась Кристина. — Это что-то новенькое… Страсти почти всегда излечиваются. А если уж никак не поддаются лечению обстоятельствами, то заканчиваются не свадьбой. А счастливый человек — чаще всего человек ограниченный. Ему от жизни мало надо.

— Я ничего не говорил о свадьбе. — Виталий пожал плечами. — При чем тут она? Как все женщины обожают это слово! И не желают понимать, что это не хеппи-энд, а часто серьезное испытание, ломающее судьбы! И счастье я рассматриваю не так, как ты. Впрочем, оно для всех таит в себе очень разный смысл. Я воспринимаю его как умение находить радости в малом. Во всем вокруг себя. А ты ищешь счастье в примитивности души и эмоциональной ограниченности.

— Ты совсем как папа, — пробубнила Кристина. — Он думает и говорит почти то же самое… Не случайно он так тебя любит.

Виталий самодовольно улыбнулся:

— Так кто же он, таинственный незнакомец, сумевший, наконец, пленить твое рассеянное сердце? И развести тебя с твоим танком?

— Высокопарно… — прошептала Кристина. — Ты уверен, что такой человек был? Что он существует?

Виталий хмыкнул:

— Я не первый день живу на земле. Знаю тебя и немного изучил жизнь, которая по определению не может быть безупречной. Потому что если бы на земле все устроилось вдруг идеально, то исчезло бы все совершенное и превосходное. Не с чем сравнивать. Обычная философия. А человеческое тело со своими законами часто куда проницательнее души. И человек нередко гораздо правильнее мыслит позвоночником, ногами и желудком, чем головой. Ты влюбилась по-настоящему! Впервые. И все сломалось раз и навсегда… Кристина молчала. Виталий угадал.

— Любовь — это такая книжка, — изрек он, еще не навыступавшись, — которую всякий сам сочиняет в свое удовольствие. А автор всегда оригинален. Потому что любить — значит выдумывать то, чего нет на самом деле. Любовные фантазии и бред… А люди таковы, какими мы хотим их видеть. Поэтому ты так больно облажалась со своим танком. И вообще ты еще не попадала ни в какие изломы. Пропажа Алешки — это первый…

И снова он прав.

— Ну что ты знаешь обо мне? — пробурчала Кристина, защищаясь.

Виталий усмехался. Словно отлично представлял себе, как Кристина пыталась сочинить слишком серьезную и сложную для нее книжку. Хотя на самом деле все сочинилось само собой, без ее воли и всякого вмешательства…

14

Они встретились на остановке. Именно в тот раз, когда Алешка требовал пропустить женщину с ребенком. Незнакомый человек догнал Кристину, уже выбравшуюся из автобуса. Высокий, ловкий, с беспорядочными, но явно продуманными в своем хаосе довольно длинными, чуть рыжеватыми волосами, волнующимися надо лбом. Модная легкая небритость…

Незнакомец заторопился вслед за Кристиной. Ей показалось, что ему нелегко идти, он, кажется, хромал… Или почудилось?.. Она присмотрелась повнимательнее. Нет, все-таки немного припадает на левую ногу.

Он заговорил по-немецки, но Кристина тотчас услышала его акцент и поняла, что он не немец.

— Две секундочки, извините, — начал он. — Вы живете в военном городке? Я видел вас там…

Кристина остановилась. Алешка рассматривал длинного типа с большим интересом — мальчик любил новые лица и характеры. В детстве часто кажется, что именно неизвестный, недавно появившийся человек — огромная и прекрасная тайна, несущая в себе не просто новое, но обязательно замечательное, прекрасное, волшебное.

— Вы русский? — спросила Кристина.

Незнакомец улыбнулся. Вот кому удивительно шла улыбка… Наверное, он бы сразу понравился ее отцу.

— Как ни стараюсь, — произнес он уже по-русски, — никак не получается сойти за настоящего Ганса. Выдает акцент. Правильно?

Кристина кивнула:

— А вы были в нашем городке?

— Как-то заходил, — уклончиво отозвался он. — Я юрист. Понадобилась консультация… У меня довольно неплохая практика.

— Хотите остаться в Германии? Незнакомец пожал плечами:

— Приехал, обосновался… Так вышло. Вроде закрепился. Чудненько… Дальше как получится. Мне надо залечить зуб. Стал болеть.

— Не лгите! — сурово буркнула Кристина и мельком оглядела свои все еще красивые ноги. — Ваши зубы здесь ни при чем! Все-то вы про меня знаете! Взялись окучивать?

Это было любимым словом Маши.

— Так вышло! — повторил он и вновь улыбнулся.

Его улыбка казалась удивительной. Кристина еще никогда не встречалась с такой. Она словно заслоняла собой, закрывала все остальное: его глаза, нос, волосы, лоб, рост и плечи, его всего, — и становилась самой главной, незаменимой, будто мужчина представлял собой эту одну-единственную улыбку, был ее олицетворением и воплощением.

— Вас зовут Кристина, я слышал. А это ваш сын Алеша. А я — Борис Недоспасов.

— Забавная у вас фамилия, — задумчиво произнесла Кристина. — Хотели кого-то спасти и не сумели… Увы, увы…

— Да, — очень серьезно кивнул он и перестал улыбаться. — Так получилось… Это по жизни.

— Что по жизни? — не поняла Кристина. — А ведь и генерал Нобиле — тоже по сути такой же Недоспасов.

— Я не генерал, — печально сказал Борис. — Это ваш муж…

И это ему уже известно…

— Я всего-навсего бессовестный адвокат.

— Почему же бессовестный? Проявление самокритики?

Алешке стало скучно, и он потихоньку отправился в садик по соседству нюхать цветы.

— Какая там самокритика! Особенность профессии. Адвокат будет защищать любого, если получит за работу жирный куш. Точно так же прокурор обвинит кого угодно и судья засудит всякого. В две секундочки. Вообще ни один человек не борется против свободы, зато отлично сражается против свободы других. Говорят, якобы в чужом деле каждый любит справедливость. Дичь! Общее заблуждение! Один мой юный знакомый, тоже окончивший юрфак МГУ, заявил, что меняет профессию — пойдет в менеджеры. Я поинтересовался, с чего бы это. А он спокойно и деловито, как говорят «у нас в магазине не продают молоко», объяснил: «Юристы в рай не попадут».

— Всего-навсего? — усмехнулась Кристина. Борис взглянул на нее недоуменно:

— Вам этого мало? Странная вы женщина… Вы что же, не верите в Бога? Ему верит множество людей, но очень немногим, избранным верит Он сам. Когда-то я мечтал стать таким. Не получилось…

Кристина поспешила уйти от обсуждения скользкой темы. От атеизма она вроде бы отказалась, но до подлинной веры так и не добралась.

— Так, значит, в рай не попадут все без исключения юристы?

— Конечно, — кивнул Борис. — И адвокаты, и прокуроры, и судьи.

— А нотариусы? Они ведь тоже юристы!

— Нотариусы могут проскользнуть. Но только они одни.

— А вы надеетесь попасть в рай? Борис вздохнул:

— Нет, не очень. Даже вообще не надеюсь. Так, дохлая иллюзия… Я слишком редко делал то, что не следовало, но, к сожалению, еще реже то, что надо. Только нельзя много раз купаться в одной купели. Вода становится грязной… Я ведь уже признался вам, что никого не мог и не могу спасти…

— Если это касается подследственных, то адвокат из вас никудышный.

— Их как раз меньше всего. Я говорю о близких мне людях.

— А их часто приходится спасать? Странные у вас родственники и друзья…

— Самые обычные, — пробормотал Борис. — Один из них мне как-то сказал: «Я не люблю судей. Пусть законных. Все равно не люблю. В любом случае они — судят». А все топчущие землю всегда готовы лишь к двум деяниям: судить и блудить. И первое дельце куда легче, потому что можно не слишком бояться неудачи. — Он вновь улыбнулся. — Вообще люди спешат осудить рядом живущего, чтобы самим не подвергнуться осуждению. И каждый убежден, довольно наивно, но твердо, что именно он абсолютно чист перед Господом. Такая уверенность живет в тайниках любой души. А что думаете об этом вы?

Кристина пожала плечами. Чудаковатый малый… С ходу затеял на улице философскую дискуссию о грехах с незнакомой женщиной…

— Я о таких вещах просто никогда не задумывалась. Алеша, иди сюда! А как тогда насчет журналистов?

Сын прибежал, и Кристина взяла его за руку.

— Что насчет журналистов? — не понял Борис.

— Они ведь тоже берут на себя смелость осуждать и выносить общественные приговоры на страницах газет и журналов. Это как?

Борис усмехнулся:

— Интересное кино… Ну надо же… Мне папарацци не приходили в голову. Вы сообразительная. Отлично ориентируетесь в теме. Вот и славненько… Но ведь у корреспондентов все-таки не тюрьма, не колония…

— Публичный суд и мнение общественности иногда пострашнее колонии, — заметила Кристина. — И потом, преступление всегда находит себе защитников, и немало, а невиновность — лишь иногда, и то случайно. Потому, наверное, что виновные проявляют наглость, смелость и гордость, а невиновные стыдятся и смущаются доказывать очевидное. Труднее всего оправдаться невиновному… Вы извините, но нам пора. У сына время обеда. Да и вообще… Я не очень поняла, чего вы все-таки хотите. Обсуждать со мной дальше тему суда? Но я здесь не специалист. А если по поводу зуба, пожалуйста, я посмотрю… Например, завтра утром.

— Зачем вы обманываете себя? — вдруг резковато спросил Борис.

Кристина вспыхнула и хотела надерзить, но сдержалась.

— Вы знаете, что такое византийская политика? — спросил странный тип. — Это когда думают одно, говорят другое, а делают третье. Как сейчас мы с вами. Вы все отлично поняли. И зуб действительно ни причем. Но я приду к вам завтра утром. Обязательно. До свидания. — Он пошел назад, к остановке.

Кристина пристально смотрела ему вслед. Мужчина шел припадая на левую ногу. До колена ее заменял протез.

Зачем они тогда полезли в горы?

Маршрут якобы разработал и продумал он, Борис. Да какой там маршрут… Ничего подобного он не разрабатывал, не собирался и не мог. Так, прогулка с подъемом… Ерунда… Он по молодости, по глупости, по своему обычному нахальству и беспечности — а этого добра у него было всегда немерено — не посоветовался с опытными людьми, не поговорил толком со спасателями. И они, почти половина их курса, ломанулась на Домбай, в горы, просто от избытка юных сил, которых пока девать вроде некуда. От дури, от радости, что третья сессия в их жизни позади, а впереди — сплошные праздники да удовольствия…

Ушли втихаря, никого не предупредив. Больно слепящий солнечный масленичный блин пообещал замечательный день. Безмолвно застывшие горы, засыпанные снегами, вырисовывались в вышине простыми, доступными и приветливыми, как холмы Подмосковья.

Борис шел позади всех. Он взял на себя ответственность за поход, за его организацию и успешное проведение. Цепочка студентов плавно растянулась резиновой лентой, медленно поднимаясь все выше и выше. Они толком не подготовились ни к чему: не прихватили достаточно теплой одежды, не запаслись консервами и водой… Рассчитывали погулять и к вечеру спуститься в лагерь.

Леня Рубан маячил впереди Бориса. Они дружили с первого курса. А ОйСвета, конечно, сразу умчалась куда-то вперед. И оба они сосредоточенно, пытаясь скрыть друг от друга свою внимательность и пристрастие, напряженно следили за ее маленькой худой фигуркой, мелькающей зеленым пятном лыжного комбинезона на пронзительно белом снегу.

Эту вертлявую, от волнения взлохмаченную светловолосую девчонку Борис приметил на первом же вступительном экзамене. Она сидела довольно далеко от него, на другом конце аудитории, и постоянно ерзала на месте, то оглядываясь, то нервно поправляя кофточку, то одергивая юбку. Потом, приступив к сочинению, девочка внимательно, нахмурив брови, перечитывала каждую фразу или абзац и, в соответствии с написанным, либо морщилась и гримасничала, либо довольно хлопала в ладоши, взмахивала руками и подпрыгивала на стуле. Волосы разлетались лохматой гривой, соседи недовольно переглядывались.

Наконец преподавателям это прыганье на месте надоело. Один из них, солидный дядечка с треугольной ухоженной бородкой, подошел к девочке и громогласно, на всю аудиторию, пригрозил:

— Если вы и дальше будете так себя вести, вам придется покинуть аудиторию! Навсегда!

Но девочка оказалась зубастой. Интересное кино, подумал Борис.

— А так — это как? — тоже громко спросила она. — Я не понимаю!

— Вы без конца крутитесь, шумите и нарушаете порядок на экзамене! — сурово объяснил дядечка.

— Ничего я не нарушаю! — насупившись, отрезала девушка с характером. — Я не списываю, не болтаю и не подсказываю! А в каких инструкциях о проведении вступительных экзаменов сказано, что человек не может подскакивать на стуле и хлопать в ладоши?!

Дядечка и другие экзаменаторы обозлились. Бородач заорал в ярости:

— На экзамене должна быть гробовая тишина! Вам понятно?! Ти-ши-на!!

Никто уже ничего не писал. Все отложили ручки и прислушивались к скандалу, ожидая, чем закончится дело и когда же, наконец, строптивую абитуриентку выведут вон. Ей не сочувствовал ни один поступающий и вникать в ее эмоциональные всплески и настроения никто не желал. Девочка действительно многим мешала сосредоточиться.

Кроме того, одной претенденткой на заветные места юрфака станет меньше… Человек в человеке прежде всего видит неприятеля, с которым надобно драться, лукавить, и спешит его победить, пока враг не перешел в наступление. Тем более на вступительных экзаменах в университет, где противник — каждый сидящий рядом.

Рыжеватый, чем-то отдаленно смахивающий на Бориса юноша поспешно поднялся со стула недалеко от девочки.

— Простите ее, пожалуйста! Она не нарочно! Она всегда так прыгает. Автоматически. Мы с ней учились в одном классе. Она больше не будет. — И, уловив насмешку и недоверие в глазах преподавателей, торопливо добавил: — Она постарается… — Парень повернулся к девочке, смотревшей на него недовольно и даже сердито, и погрозил ей пальцем: — Ой, Света!

Значит, ее зовут «ОйСвета», подумал Борис.

Чудненько…

Девочка пренебрежительно скривилась, махнула, рукой и тоже встала.

— Я постараюсь… — послушно, но с очевидной неохотой, через силу повторила она вслед за своим заступником и одноклассником.

Экзаменатор с бородкой смягчился:

— Хорошо, садитесь и пишите! Времени осталось не так уж много.

Абитуриенты схватились за ручки и продолжили свои творения о Наташе Ростовой или классовой борьбе в романе «Поднятая целина». Третью тему, свободную, касающуюся их будущей профессии, выбрали немногие. Побоялись написать не то и не так.

После экзамена Борис нарочно задержался — якобы завязать шнурок на ботинке — возле рыженького парня и возбужденной ОйСветы. Они стояли возле доски объявлений и яростно ругались.

— Кто тебя просил вмешиваться?! Тебе не сиделось на стуле?! — бесилась и почти готовилась лопнуть от злости беленькая девочка. — Нечего лезть не в свое дело! Спаситель нашелся! Защитник! Они все равно не могли меня выставить! Не имели права!

Он влюблен в нее, подумал Борька. Интересное кино… А она в него?..

— Ой, Света! — снисходительно и сострадательно вздохнул паренек. — Ну что ты несешь? Не имели права… Будущий юрист, то бишь правовед, должен представлять, что сами по себе наши права — простая условность! И поэтому они нарушаются на каждом шагу. Тебе очень хотелось вылететь отсюда сразу, прямо с первого экзамена?

Но ОйСвета раскалилась, как утюг, включенный и забытый заболтавшейся по телефону рассеянной хозяйкой.

— А тебе очень хотелось продемонстрировать на новеньких наши отношения?! Именно эту деталь?!

Отношения? — задумался Борис. Кажется, он опоздал… Жаль… Или можно попробовать вмешаться?..

— Ты мечтал прямо-таки подчеркнуть их красной ручкой, выделить жирно-жирно, чтобы все это видели и запомнили?! Да?! — орала девочка, не обращая внимания на невольных слушателей и зрителей, проходящих мимо. — И чтобы я в который раз поняла, что ты всегда рядом, всегда примчишься мне на выручку, всегда готов меня спасти и мне помочь?! Так?!

Рыженький мальчик махнул рукой и пошел по коридору. Борька догнал его.

— Познакомимся! — предложил он. — Надеюсь, будем вместе учиться… Ты москвич?

Паренек кивнул. Несмотря на недавний скандал с любимой, он выглядел довольно спокойным и доброжелательным. Спор не испортил ему настроения. Или он так хорошо владел собой.

— Леонид Рубан, — представился мальчик. — А ты приезжий?

— Нет, тоже здешний. Борис Недоспасов. Ты где живешь?

По дороге домой в метро — им оказалось почти по пути — они успели обсудить многое, кроме самого главного, о чем строго умалчивалось.

Беленькая девочка ОйСвета пока оставалась темой неприкасаемой и свободной, никем не затронутой. Как на сочинении.

15

Ее истерзал страх. Кристина боялась его так, словно он превратился в одушевленное злобное существо. Страх жил в ней самой и вокруг нее. Он давил, мучил, угрожал… Казалось, сейчас, вот-вот что-то случится, что-то произойдет — рухнут стены, загудит огонь, рванется кипяток из труб… Начнется война, промчится воющий ураган, забивая людей насмерть на своем пути, земля разломится на куски под жестокими толчками землетрясения… Умрет кто-нибудь из близких, кто-то тяжело заболеет, попадет под машину, сломает шейку бедра, ограбят квартиру Воздвиженских, сожгут дачу…

Перечислять подходящие ужасы можно было до бесконечности. Кристина боялась и этой беспредельности. Отец молча присматривался к ней день ото дня и, наконец, спросил:

— Ты так переживаешь развод с Виталием? Тогда тебе лучше с ним помириться. В жизни бывает всякое, бескрайняя ты моя! Видеть твои ежедневные страдания нам с матерью тяжело. Надо учиться жить без страхов и мечтаний. Разум — единственный властелин! Но тебе бесполезно внушать любые истины, никак ничего не вдолбишь… Кстати, я до сих пор не в курсе, ты не поделилась… чем уж так сильно Виталий провинился перед тобой?

— Мириться я не собираюсь, — пробурчала Кристина. — Не можешь меня видеть — не смотри! А чем провинился… Да тем же самым, что и все мужики!…

Геннадий Петрович развел руками:

— Прости, но это банально!.. Зачем делать из стереотипа проблему? Тебе нравится жить с подбитым крылом? И Машка без отца…

Кристина смотрела тупо и упрямо. Молчала. Не желала ничего обсуждать. Ну, дело ее. Воздвиженский махнул рукой. Пусть живет одна! Хотя с дочкой и родителями…

Геннадий Петрович действительно был расстроен из-за распавшегося брака. И не только потому, что внучка — без отца, дочка — без мужа и все пошло враздрызг…

Профессор странным образом привязался к беспутному, но головастому Виталию. Успел его полюбить, понять, оценить. И больше всего жалел, что Кристина разошлась именно с Виталием, с которым — так отчего-то уверовал Воздвиженский — дочери и следовало прожить всю жизнь. Почему он так считал? Толком объяснить себе свое убеждение профессор не мог и даже не пытался. Просто когда-то четко осознал, что они — эти двое молодых людей, два голубочка, как он их называл, — созданы друг для друга, и ни для кого больше. А все отклонения от прямой — дело естественное, сугубо мужское и привычное… Да вы попробуйте прошагать по дороге ровно, как по канату! Ничего не получится! Долго тренироваться надо.

Да и сама Кристина пока еще не понимает, что жизнь куда шире брачных уз — ведь недаром их назвали узами! Они и созданы для того, чтобы периодически из них вырываться и убегать, мирно всякий раз возвращаясь. И если ей самой пока не захотелось этого сделать, еще все впереди… Но не объяснять же такие истины дочери! Не маленькая, должна бы понимать. Только вот не осознает. Несмышленая девочка… Устраивает сама себе несчастья… А они — самая плохая школа жизни.

— Любой человек несчастен исключительно потому, что сам в этом убежден! — пытался Геннадий Петрович внушить дочери. — А нам всегда кажется, будто мы несчастнее, чем в действительности.

Кристина его не слушала, в отцовские мысли и слова не вникала, продолжала жить сама по себе, со своими привычными настроениями и принципами.

Воздвиженский отступился. И продолжал с горечью вспоминать о бывшем зяте. Правда, Виталий меркантильных интересов никогда не скрывал. Зато все по-честному.

Иногда Геннадий Петрович даже делился с женой, которую всегда преданно любил и ценил за тишину и спокойствие:

— Знаешь, милая теща, рядом с Виталием я — уже не я, а мой кошелек! Им я себя и ощущаю.

Мария Михайловна молча улыбалась. Муж часто про себя сравнивал ее с жизнью, которая, в свою очередь, в его представлении оказывалась непокорной женщиной, не желающей подчиниться умиранию. И это помогает выживанию окружающих.

Однажды она сказала мужу:

— Теперь, с возрастом, потихоньку старея, я стала всех людей считать детьми. Вокруг меня теперь одни лишь дети. Они совершают плохие и хорошие поступки, они неразумны, но хотят исправиться и стать лучше.

После развода Кристины Геннадий Петрович даже как-то позвонил Виталию. По работе они уже практически не встречались.

— Ты женился? — прямо спросил Воздвиженский.

— И не собираюсь, — лаконично отозвался бывший зять.

— Тогда зачем же… — начал профессор. Ковригин прервал его:

— Это инициатива вашей дочери. Я к этому почину не имею отношения! И даже, как ни странно, не ощущаю себя виноватым. Я предупреждал ее, что от нервной горячки мозги кипят и выкипают. Но разве она кого-нибудь слушает!

Воздвиженский молчаливо с ним согласился. И с горечью подумал, что суть в другом: просто Кристина никогда не любила Виталия. Равно как и он ее. А нелюбовь кончается на земле точно так же, как и любовь… Все просто.

Но потом появился этот полковник… Вырос из ничего, прямо из осенней сырости.

Кристина увидела его и вдруг подумала, что муж должен быть именно таким, и никаким больше. На этого человека можно положиться, ему хотелось довериться, на него легко опереться… Он словно сам подставлял сильные руки и плечи. После бойкого, беспечного, беззаботного Виталия новый угрюмец казался очень надежным, несгибаемым, твердым, как советский молот. Впрочем, почему Ковригин жил легковесно? О своей судьбе и личном будущем он позаботился заблаговременно, женившись на Кристине. Да и насколько хороша эта прочность, жесткость и стойкость Одинокова? Кристина не задумывалась. Она искала противоположность Виталию, поняла, что, наконец, нашла, и обрадовалась, напрочь забыв о мудрой и нехитрой истине, гласящей о двух — ни меньше ни больше! — сторонах медали.

Егор нравился ей: мрачноватый неулыба с глазами цвета ноябрьского неба, неустроенная, мятущаяся душа, смятенно бредущая по миру, среди войн, смертей, крови в поисках чего-то своего, родного и близкого. Только почему ему вздумалось искать эту близость и теплоту на фронтах? Вот уж там ничего подобного нет, не бывает и не может быть… Странный фанатик защиты отечества и поклонник оружия… «Невольник чести»… Впрочем, как раз очень даже «вольник». Все добровольно, никто не заставлял, в военное училище не толкал и не запихивал…

К театру они приехали слишком рано. Кристина выкупила билеты — деньги ей тут же смущенно и неловко сунул в руку полковник. Потом они побродили по сентябрьской Москве. В теплом воздухе звуки расплывались, дробились на мелкие слабые полутона, истаивая в вышине. На улице Горького возле «Диеты» попрошайничал жалкий худой солдатик с багрово-нарывающими прыщами на щеках.

— Дожили! — проворчал Егор. — Визитная карточка столицы… И часто такое у вас?

Кристина пожала плечами. Она редко выбиралась из дому, обычно на машине, и действительно не знала, стоят ли возле магазинов попрошайки в военной форме, выклянчивая на сигареты и еду.

— Их кормят плохо. Я читала. И вообще у вас там, в вашей армии, немало беспорядков. Извините… Новобранцы бегут, Комитет солдатских матерей работает… Вы это и без меня знаете.

Егор покосился на нее и промолчал.

Солдатик смотрел на полковника испуганно: боялся, что его сейчас заметут и сдадут куда надо. Хотя у него есть законная увольнительная. Которая права на протянутую за подаянием руку не дает.

— Нищенствуешь? Дембель-то скоро, побирушка? — спросил у солдата Егор. — В казарме обирают или родителей нет? — Парень в страхе молчал. — И давно христарадничаешь? Ладно, великий немой, держи пятерку! А все-таки клянчить я тебе не советую. Плохо кончишь!

Они пошли по улице вверх. Егору хотелось объясниться или как-то оправдаться перед Кристиной. Он чувствовал себя неловко.

— Да ладно, может, его «деды» бьют… — задумчиво произнес он и так же предельно спокойно добавил: — А может, он сам «дед»…

Кристина улыбнулась.

В театре она то и дело ловила любопытные, внимательные, оценивающие взгляды со всех сторон. Их рассматривали и оценивали, взвешивали именно вдвоем, как пару. Кристина мысленно представила себя и Егора со стороны. Где тут зеркало?.. Но она и без него отлично сознавала, как хороши и впечатляющи они с полковником: эффектная, еще молодая женщина, стебельковой тонкости и нежности, украшенная дорогими тряпками и драгоценностями, на фоне оттеняющей и подчеркивающей ее слабость мощи и крепости коренастого военного, придерживающегося исключительно прямых линий. Они прекрасно дополняли друг друга, как разные компоненты коктейля.

Балет Одиноков смотрел равнодушно. Просто выполнял свой долг официального сопровождения.

— Вам не нравится? — не выдержала наконец Кристина. — Или вы просто не любите балет? Можно попросить папу взять билеты на любой спектакль в любой театр — в Малый, МХАТ, Вахтангова…

— Когда я учился в академии, — начал объяснять Егор, — часто пытался попасть в театры. Но редко удавалось достать билеты. А сейчас, видимо, как бы поточнее сказать, перерос и прежнее увлечение, и сам театр… Короче, остыл. У всякого огня есть свое расписание и наилучшее время для пожара. Утром он горит жарче, но почти не виден, зато в темноте даже издали отлично заметен самый жалкий, едва тлеющий костерок… Скажите, Кристина, а можно отпустить вашего водителя? Прогуляемся до вашего дома по ночной Москве? Я давно здесь не был, многое забыл. Устроим себе бродильный вечер… А шофер предупредит ваших, что мы придем позже. Вы не боитесь гулять ночью?

— С вами? — просияла обрадованная Кристина и окинула выразительным взглядом могучую фигуру полковника. — Хотя, помнится, вы мне рассказывали, как вас однажды отколотили и ограбили. Но по одному месту дважды не стреляют…

Егор покосился на нее исподлобья:

— Вы уверены? Только потому, что никогда не попадали под обстрелы… Эта расхожая поговорка про один выстрел в одну точку придумана людьми, далекими от войн и фронтов. Так как насчет водителя?

— Конечно, мы его отпустим. И пойдем пешком. Я сама как-то не решалась предложить.

— Я такой страшный? — усмехнулся полковник.

— Да нет, — смутилась Кристина, — просто…

— Я понял. — Егор опустил свою тяжелую широкую ладонь на резко вздрогнувшие пальцы Кристины. — Но я бываю неуклюж, груб и не умею вести себя в обществе, отличном от родного, армейского. Забодай меня комар… Все-таки столько лет службы…

Вновь говорить об отставке Кристина не отважилась и после спектакля, отпустив Михаила с наказом успокоить домашних, двинулась вслед за Егором по направлению к Манежу.

Москва дышала вечерней тишиной и сыростью. Недавно пролился слабый дождь, едва дотронувшийся до тротуаров и мостовых. Смазанные облики домов и силуэты деревьев потемнели и посуровели. Шаги уже довольно редких поздних прохожих звучали как-то вызывающе громко и, казалось, пугались самих себя.

Кристина и Егор молча дошли до старого здания университета и остановились, как по команде. Кристина подумала, как, наверное, глупо, просто идиотически они сейчас выглядят со стороны: два взрослых человека, шагающие рядом, но не осмеливающиеся взяться за руки, хотя лучше и солиднее — идти под руку, как и положено людям их возраста.

Полковник пристально разглядывал памятник Ломоносову.

— Вся Россия испокон веков стояла и стоять будет на простых мужиках, — пробормотал он:

— Но образованных, — добавила Кристина. — Если вы имеете в виду именно этого архангельского. Комплексуете на тему своей нереализованности? — Она тотчас пожалела о сказанном. Вырвалось… Егор обидится, а ей меньше всего хотелось оскорблять его. — Простите. Я не хотела… И вообще я так о вас не думаю…

Егор равнодушно пожал плечами:

— Так ведь я вовсе и не мужик. И ко мне мое замечание отношения не имеет. Вырос в маленьком городке. Деревню знаю плохо, землю не пахал. Предки — да, но это как у всех. Короче, у всех у нас корни деревенские. А вам не кажется, что мы начали не с того конца?

Он повернулся и внимательно глянул на Кристину. В темноте его глаза стали совсем непрозрачными, как стоячая вода.

— Не с того? А с какого надо? — удивилась Кристина.

— Мы с вами говорим то о науке, то об армии, то о социальных катаклизмах… Забодай их комар… Но ни вам, ни мне это не интересно и не нужно. Короче… — Он запнулся.

— Короче, все эти действительно ненужные нам темы уже забодали комары, — пришла ему на выручку Кристина. — Я тоже часто бываю неловкой и неумелой. Увы, увы… Хотя в армии не служила.

— Знаете, так часто случается, — задумчиво заговорил Егор, — живешь себе, живешь, ни о чем серьезном не помышляешь, говоришь пустые слова и чувствуешь, что все никак не выговаривается какое-то коротенькое, но важное, даже, наверное, самое главное для тебя слово. Но его нет и нет… Как оно звучит?.. Где его найти?..

— Ну, уж во всяком случае, не здесь, не возле памятника Ломоносову, — не удержалась и вновь съязвила Кристина. — Простите… До чего мерзкий у меня, ехидный характер…

— А почему не здесь? — словно удивился Егор. — Место ничего не определяет! Все зависит от настроения и точки соприкосновения… Выходите за меня замуж!

Кристина на мгновение онемела. Ничего подобного она не ожидала. Несмотря на то что хотела этого и даже на подобное рассчитывала. Но так стремительно…

Он будто прочел ее мысли:

— Мне нельзя ничего откладывать на завтра. Хотя это прекрасное слово, дарующее возможность жить и верить… Но я человек военный, подневольный. После санатория поеду служить. Подумайте! Жить с офицером — задача непростая! А вы привыкли совсем к другой жизни — городской, обеспеченной. Наверное, я напрасно все затеял. Как-то глупо, чересчур прямолинейно, быстро… Но мне еще никому не приходилось делать предложения. Ни семьи, ни жены, ни детей у меня никогда не было.

И Кристина подумала, что честность часто грешит и даже отпугивает своей излишней прямотою, пренебрегая любыми уловками и недомолвками, с помощью которых можно легко выпутаться из любой затруднительной ситуации.

— А где вы будете служить после санатория? — спросила Кристина.

Егор пожал плечами:

— Пока не знаю. Куда пошлют…

«Вот и хорошо, — незаметно улыбнулась Кристина. — Теперь нас вместе пошлют туда, куда захочу я. И куда распорядится папа… Когда получит от единственной дочки новое дэзэ…»

Как легко порой решить свою судьбу! И как просто ошибочно и радостно принять себя за птицу только оттого, что страшно захотелось взмахнуть крылом… Тем самым, одним, пока еще не подбитым…

16

Борис наблюдал за девочкой-попрыгунчиком постоянно, каждый день, на всех лекциях. Они оказались в разных группах, но это не мешало ему встречаться с ней в коридорах и аудиториях. Он буквально натыкался на ОйСвету, и делал это слишком часто. Девочка быстро и без труда разгадала нехитрые маневры.

— Ты третий лишний! — без обиняков заявила она Борису. — Здесь уже все давно занято, и навсегда! Запомни это, как Уголовный кодекс! Хотя на самом деле к шапочному разбору ты явился к счастью! Твоему и Ленькиному.

— А твоему? — спросил Борис.

Если ей сильно нравится рубить сплеча и быть рубахой-девкой, то и он тоже будет таким же прямолинейным.

— Мое пусть тебя не колышет! Это ненужная деталь бытия! — отпарировала ОйСвета. — Заботник выискался! У меня таких полная кошелка! Отбою нет и девать некуда! Так что ты совершенно напрасно втюрился и выпятил на меня свои наглые глаза!

Борис критически осмотрел девочку. Очень странный, загадочный случай… Чем же действительно она так приманивает? Интересное кино… А ведь здорово увлекает, тянет и зовет за собой… Настоящая зажигайка. До секс-бомбы ей далеко, как до Голливуда. Ни груди, ни бедер. Лохматые волосы. Косметики — ноль. Зато энергии море. Может, в этом все дело?..

— Философией увлекаешься? — усмехнулся Борис. — И не зря. Судя по всему, у тебя давно выработана своя собственная. И личный ненарушаемый устав. Как и у меня. В полном соответствии с ним я предпочитаю жить так, как того требует и просит сердце. А оно сейчас повелевает и нудит, что хорошо бы почаще на тебя поглядывать. Значит, это моя святая, хотя и не единственная обязанность. Так получилось… А вторая — всегда шагать своей дорогой и поплевывать на мнение окружающих. Поскольку в принципе люди думают о нас исключительно то, что хотим мы сами.

Девочка прищурилась. В светлых глазках появился интерес.

— Мечтаешь до чего-нибудь доглядеться?

— Мечтаю! — признался Борис. — Так вышло… Строю воздушные замки, как любой рядовой гражданин.

— А что тогда делаешь здесь, на юрфаке? Тебе самое место в строительном! Возьмут без экзаменов! Это твоя специальность и призвание!

Неторопливо и спокойно подошел Леонид.

— Леня, ты знаком с этим наглым типом? — спросила ОйСвета.

Он кивнул:

— Давно. Еще с первого экзамена.

— А ты в курсе, что он в меня по макушку втрескался?

Леня вновь солидно склонил голову:

— Тоже с первого экзамена.

— И как ты оцениваешь эту своеобразную треугольную деталь?

— А почему я должен ее как-то оценивать? — даже слегка удивился Леонид. — Это она сейчас внимательно рассматривает нас. И проверяет на прочность.

— Ах, вот, значит, как?! — еще больше прищурилась девочка. Узкие светлые злые глазки-щелки на бледном лице. Словно бритвы. — И результат от тебя не зависит?! Тебя ничего не волнует и не заботит?! Не задевает, не будоражит и нисколько не смущает твой незыблемый покой?! Тебе все равно, буду я с тобой, с ним или с кем-то другим?!

Борис тоже с большим любопытством и нетерпением ждал, что ответит Рубан. Если, как утверждают знатоки, жизнь — игра, то, видимо, в ней всегда должен побеждать тот, кто сообразительнее и хитрее, кто умеет точно угадать карты партнера, не открывая своих.

Хотя, с другой стороны… Все на свете просто, кроме людей. Любой из нас не такая уж цельная личность, а потому почти никогда не бывает ни совершенно искренним, ни абсолютно лживым. И каждый — это клубок противоречий, тем более личность одаренная. Поэтому самое безнадежное дело — пытаться определить человеческий характер. Вне зависимости от того, знакомы вы два месяца или четыре года.

— Ой, Света, — вздохнул Леонид, — и как тебе не надоело приставать с одним и тем же вопросом…

Борис усмехнулся. Девочка покраснела от досады и злости: Ленька ее выдал!

— Ты должен немедленно принять конкретное решение! И посоветовать, что мне делать! — заявила ОйСвета. — А не ссылаться на внешние рассмотрения!

Парни переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Почему я, а не ты?

— Потому что из нас двоих ты все-таки мужчина!

— Но спор возник из-за тебя! За твое, так сказать, почти свободное сердце! Почему им должен распоряжаться я? Оно принадлежит тебе, вот ты им и владей и распоряжайся! И потом, если ты настолько умна, что спрашиваешь совета у мужчины, значит, не настолько глупа, чтобы поступать согласно моему совету. Известный постулат.

Девочка резко повернулась и умчалась в сторону выхода.

Парни снова переглянулись.

— Как-то все странно и нелепо… Ты не находишь? — спросил Леонид.

— Так получилось, — отозвался Борис.

— Я эту девочку, тонкую, высокую, в белом платье и с задумчивым лицом, сравнил когда-то со свечкой… — меланхолично вдруг вспомнил Леонид.

— А с какой свечкой — которая горит в церкви или которая вставляется в задницу? — поинтересовался Борис. — Прости… — И, бросив ошарашенного Леонида, поспешил вслед за ОйСветой на улицу.

После недавнего ливня Москва превратилась в одну огромную бескрайнюю безбрежную лужу. Девочка стояла на тротуаре и задумчиво смотрела вдаль, размышляя, стоит ли пускаться вплавь. Борис стремительно подхватил ее левой рукой, прижал к себе теплым боком и понес на другую сторону, широко шагая по щиколотку в грязной холодной воде и стараясь не потерять тотчас размокшие ботинки.

Зажигайка сначала оторопела, а потом возмутилась, задергала ногами, вырываясь, и завопила:

— Ты, психопат! Немедленно поставь меня на место! Я не выношу резкого постороннего вмешательства в мой организм!

— Куда тебя поставить-то? Прямо в лужу? Чудненько… Чтобы она резко вмешалась в твой организм? Батюшки-светы! А обратно, туда, где ты переминалась минуту назад, полная высоких дум, я топать не намерен! Так что сиди смирно и не дрыгайся! А то, смотри, допрыгаешься, и я швырну тебя прямо в эту грязь! В две секундочки! Представляешь, каков видок у тебя будет?

ОйСвета представила и затихла. И вновь погрузилась в тягостные размышления.

На более-менее подсохшем тротуаре, правда покрытом подозрительного вида и запаха плесенью, Борис бережно поставил драгоценную ношу на ноги. Девчонка встрепенулась и отряхнулась, как дикий зверек. И зашагала к метро, не оглядываясь на своего спасителя. Борис заколебался, догонять капризницу или не стоит. Неожиданно она сама остановилась.

— Эй, заботник, а ты что, разве не мечтаешь меня проводить?

Борис усмехнулся:

— Можно и проводить… Мне все равно сейчас нечего делать. Убью время. — И он двинулся к ней нарочито расхлябанной походкой абсолютно равнодушного человека.

ОйСвета вновь начала беситься:

— Не строй из себя циника! У тебя плохо получается! Глупо выглядишь!

— Но скоро будет лучше, — заверил ее Борис. — Я в процессе обучения. У меня отличные преподаватели, лучшие на свете, — цинизм и скепсис. Зато оптимизм воспитывает одних дураков.

— Да? Разве? А по-моему, такой, как у тебя, дешевый цинизм и скептицизм, а заодно слепой фанатизм — прерогатива ограниченных людей.

Борис ухмыльнулся:

— Объясняю истину: все недостатки человека — просто продолжение его достоинств. Или иначе: наши пороки — это неудавшиеся добродетели.

Они уже подошли к метро. Совсем незаметно за увлекательной грызней и обменом любезностями. Вошли в вагон и уселись на коротком сиденье, тесно прижавшись друг к другу. ОйСвета сладко пахла пастилой.

— Если будешь назначать мне свидания, — вновь завела она откровенную беседу, — запомни сразу: я вечно всюду опаздываю! Даже не нарочно. И не только на свидания.

— Просто так получается? — подсказал Борис и прилип к ней еще плотнее.

Она кивнула, не обратив на его легкое движение внимания.

— Когда я шла на свидание в первый раз, — начала она свое увлекательное повествование, — мне посоветовала опоздать мама. Объяснила, якобы так принято. Но я приехала вовремя, спряталась за угол и с удовольствием наблюдала, как влюбленный нервно бродил по улице и меня ждал. Но это детали. Я жила через переулок от школы и умудрялась хронически опаздывать на уроки. Все надо мной хохотали. И я вместе с ними. Наша классная наконец не выдержала. Посмотрела на меня и пропела со вздохом: «Когда машину-то купите?» Я не поняла и удивилась. «Какую машину?» — «Ну, в школу тебя возить! Чтобы не опаздывала!» Опять все так ржали…

Борис ухмыльнулся. Ноги стыли в сырых ботинках.

— Интересное кино… Купили?

— Что?

— Машину. Чтобы тебя в школу возить. ОйСвета махнула рукой:

— Не придуривайся! Какая машина? У меня родители — биологи. А у тебя мама кто? Очень хочется на нее посмотреть…

Теперь удивился Борис:

— Почему именно на маму? А мой отец тебя не интересует?

Зажигайка отрицательно помотала головой:

— Нет. Мужчина таков, какая у него мать. Отец тут ни при чем.

— Батюшки-светы! Где ты такое вычитала?

— Почему сразу «вычитала»? Я вообще никогда не пользуюсь книжной премудростью, предпочитаю собственную! — важно объявила ОйСвета.

— У тебя ее немерено? — хмыкнул Борис.

— Нечего иронизировать! — тотчас завелась девушка. — Просто я сама обдумываю свое житье! Без помощи всяких дурацких книжек!

— И как? Получается?

— Иногда, — призналась ОйСвета. — Но все равно радостно думать, что ты хоть капельку умеешь и можешь сама. И чем дальше стараешься, тем больше понимаешь, что в жизни везде и всюду необходимо много трудиться и она ничего не дает просто так, по первому требованию капризных детей, как рассчитывают глупые подростки. У нее все только вырывают и берут с боя мужественно и упорно.

— Логично и умно! — пробормотал Борис. — И снова твои собственные, нигде не вычитанные мысли? Даже не верится… Начинаю тебя уважать и ценить.

— А раньше не уважал? — встрепенулась ОйСвета.

— Так я же тебя плохо знал! Человека оценивают познавая, а познание начинается с удивления. Я увидел тебя и удивился: какая бойкая, без конца подпрыгивающая мадемуазель!

ОйСвета надулась:

— В твоем описании я выгляжу полной дурой, прыгающей от счастья жизни! А она радостна лишь для тех, кто ее не знает, не понимает и не пытается вникнуть в ее суть.

— Вот и славненько! — хмыкнул Борис. — Зато в твоем описании жизнь выглядит чересчур мрачной для всех умных и проницательных людей. Тогда зачем жить? Есть еще такое понятие, как оптимизм…

— Который воспитывает дураков! — расхохоталась памятливая ОйСвета и довольная, что поймала его на слове, захлопала в ладоши. В вагоне на нее стали оглядываться. — Твои же собственные слова! Ты запутался и заврался вконец, философ! А все потому, что живешь книжной мудростью, а не как я, своей личной, пусть даже совсем крошечной!

Они вышли из метро в Сокольниках и двинулись к дому Светланы. По дороге наглый Борис, давно привыкший с девчонками не церемониться, попытался ее поцеловать.

— Не надо, я боюсь! — внезапно завизжала попрыгунья.

Борис изумился и остолбенел на манер советского гаишника перед очередным снегопадом.

— Батюшки-светы! Чего?!

— У меня нос недавно был сломан! Что ты опять так дико выпятил глаза?

— Ой, Света! — вздохнул Борис, печально вспомнив Леньку. — Какой еще нос?

— Нос у человека только один! Запомни на всякий случай, вдруг пригодится! — объявила будущая юристка. — А почему ты так удивляешься? Я с брусьев упала.

— И прямо носом уткнулась в маты? — хмыкнул Борис. — Интересное кино…

— Ну, почти, — пропела ОйСвета. — А знаешь, твой стиль — это улыбка Джоконды… Обманчивая, как она сама.

Насчет Моны Лизы Борис возникать и спорить не стал, подозревая, что улыбки обманчивы слишком часто.

— Батюшки-светы! Значит, с той поры ты с Леонидом ни-ни, не целуешься? Даже близко к нему не подходишь? Кого ты хочешь в этом убедить? Меня не так легко обштопать, как ты думаешь.

— Леня — человек особенный, — вздохнула ОйСвета. — Непохожий на остальных… Поэтому себя с ним не равняй! И с другими тоже.

— Где уж мне! — фыркнул обиженный Борька. — Я и не пробую… Низкий поклон ему от меня!.. Но если он такой исключительный и своеобразный, прямо выбивающийся из наших простых рядов, и нет ему равных во всем мире — непонятно, правда, в чем! — тогда почему же ты сейчас едешь со мной, а не с ним?! Да еще набиваешься на будущие свидания! А?! Сидела бы смирно возле своего неповторимого и единственного и не рыпалась бы!

ОйСвета шла молча и явно в дискуссию вступать не желала.

— Что завяла, как сорванный цветок? Возрази хоть что-нибудь! Ответь, по крайней мере! — взбеленился Борис. — Тупо не раскрывать рта — это невежливо, к твоему сведению! Роди, пожалуйста, парочку фраз!

— Ты грубый… Я так виновата перед ним… — наконец прошептала девочка. — Он меня любит… А я… — И она умолкла.

— Что — ты? — не выдержал Борис. — Не любишь? Такое частенько случается! И вообще среди сложившихся пар редко любят двое. Чаще именно один, а второй милостиво и снисходительно разрешает себя любить.

— Но я так не хочу! — грустно и потерянно пробормотала ОйСвета.

У нее удивительным образом непрерывно и стремительно менялось настроение. И за ним становилось трудно уследить даже ей самой.

— А как же ты хочешь?

— Хочу, чтобы Леньке было хорошо жить, а ему плохо… И только одна я могла бы ему помочь… Но я не могу…

— Вот теперь запуталась ты! — мгновенно поймал ее на слове Борис. — Как это «могла бы, но не могу»?

ОйСвета безнадежно махнула рукой и торопливо пошла вперед.

— Эй, погоди, мы так не договаривались!

Он быстро догнал и крепко, больно схватил за руку. ОйСвета попыталась вывернуться, но безуспешно.

— А мы с тобой еще никак не договаривались! И наверное, не договоримся. Кто знает…

— Я знаю! — Борис улыбнулся. — Дело в том, что недомолвки и предубеждения куда страшнее и опаснее, чем злоба и ненависть. А ты коварная девушка! Одного еще не отвадила и не собираешься с ним расплеваться, а уже второго приманиваешь между делом.

— Я тебя приманивала?! — завопила разъяренная ОйСвета. — Не ври!

— Но ты же интересовалась, не провожу ли я тебя! Ты настаивала! — заорал в ответ не менее взбешенный Борис. — И заодно удочку закидывала насчет свиданий! Интересное кино! Ты чего, девушка, сильно умом подвинутая?! Или любительница поиздеваться?! Я ведь тоже человек! Такой же, кстати, как Ленька! С руками, с ногами, с головой! И даже с какой-никакой душой, между прочим!

ОйСвета вдруг резко затормозила и повернулась к Борису. От неожиданности он не успел вовремя остановиться и налетел на нее, едва не сбив с ног. Она стояла прямо, вытянувшись, словно по стенке, и смотрела на него равнодушно и устало. Вся какая-то разбитая, измученная, утомленная…

— Я попытаюсь тебе объяснить… Хотя все равно мы обречены вечно быть непонятыми. Это прямо рок… А может, нас всех просто всегда выслушивают вполуха?.. Всем некогда, все торопятся, у всех свои дела… И это естественно. Только все в результате оказываются одинокими. А это уже неестественно. Ну ладно… Так вот… Мы вообще-то школу закончили в прошлом году. Но я не поступила с первого захода. А почти все одноклассники поступили. Мы учились в очень сильной школе. И буквально все мои друзья меня сразу забыли…

— Ты ошибаешься и неправильно их называешь. Если забыли, значит, не друзья, — перебил Борис.

ОйСвета вздохнула:

— Да, ты прав… Они попросту вычеркнули меня из памяти. Ну, вроде обреталась на свете такая девочка Светлана Савельева, а теперь ее нет. Никто не звонил, никто не приходил… Телефон будто умер… Хотя в десятом классе у меня дома клубились компании чуть ли не каждый день. Родители даже стали ругаться, но не очень. Если я вдруг заболевала, навещать меня после уроков приходили сразу человек пять парней.

— Батюшки-светы… Ты всем так нравилась?

— Это очень смешное, глупое и несбыточное желание — нравиться всем, — пробормотала ОйСвета. — Но я так хотела, ты почти угадал… Зачем тебе эта улыбка Джоконды?

Он вновь наплевал на лживую избранницу великого Леонардо. Избранницы все таковы.

— Ты красивая…

— Я?! Вовсе нет. — Она тихо засмеялась. — Спасибо, конечно… Это ты добрый. Так вот… А в сентябре все сразу оборвалось… Потому что мои одноклассники стали студентами, у них началась новая жизнь, а я для них оказалась никем. Пустым местом… Глупая и бездарная девочка, не сумевшая сдать вступительные экзамены… Меня презирали, надо мной смеялись. Они все чувствовали себя выше, умнее, способнее и удачливее меня. И очень гордились собой… — ОйСвета чуточку помолчала.

Она медленно шла рядом с Борисом, безжалостно сминая подошвами туфелек хрустящие и вобравшие в себя последнее осеннее солнце листья и не замечая их.

— Знаешь, мне было тогда так плохо… Так страшно… Онемевший телефон, полная тишина, и я одна в пустой квартире… Родители — на работе. Я целыми днями лежала, отвернувшись к стене. Мама боялась, что я окончательно повредилась головой. Меня спас Ленька. Он один остался со мной. И словно ничего не заметил. Заставил меня поступить на курсы английского. Ходил со мной в кино, в театры…

— А он что, тоже провалился в прошлом году?

— Нет, почему, он блестяще сдал все экзамены, прошел на ура…

— Как это? — удивился Борис. — Вы же поступали вместе, и он учится теперь с нами на одном курсе, то есть на первом. По-моему, я ничего не перепутал…

ОйСвета вздохнула:

— Все правильно. Конечно, ты ничего не перепутал. Просто Леня поступил сначала в мед, а потом понял, что это не для него. Ну, ошибся человек, с кем не бывает… Забрал документы и пошел поступать со мной. Ему еще нет восемнадцати, так что успел до армии.

Борька покосился на свою спутницу:

— Ой, Света… И ты всему этому веришь?

— Чему именно?

— Да его жестокому и полному разочарованию в медицине!

ОйСвета пожала плечами:

— А что тут необычного? Все ищут себя, свой путь. И спотыкаются, промахиваются. Закон жизни. Так всегда и у всех. Мало кому удается сразу понять себя и найти свое призвание, точно определиться и обозначиться.

— Есть и другой закон, — пробурчал Борис. — Но тебе, видимо, о нем пока ничего не известно… Это закон притяжения. И заодно страха потери. Когда человек смертельно боится потерять что-то важное, необходимое… Или кого-то. И делает все так, чтобы всегда находиться рядом. Даже подгоняет под свои желания жизненные обстоятельства. А они часто, в две секундочки, охотно уступают, подчиняются человеческим настроениям, потому что обстоятельства не столь жестоки, как иногда нам кажется.

— Значит, ты думаешь… — прошептала ОйСвета.

— Я не думаю! — прервал ее Борис. — Я просто уверен! Разве у тебя не было подозрений?

Он улыбался. Понимал, что теперь обштопает Леньку запросто.

— Были… — пролепетала девушка. — Ну конечно были… Но я их легко прогнала. Чтобы не мешали жить…

— И спать с Леонидом, — прибавил Борис. — Низкий поклон ему от меня!

Он думал, что будущая юристка тут же больно вцепится ему острыми ноготками в лицо или, по крайней мере, влепит приличную оплеуху. И даже чуть-чуть отстранился. Но ОйСвета повела себя кротко:

— Это вышло случайно…

— Так получилось?.. — хмыкнув, уточнил Борис. Девочка с серьезным видом кивнула:

— Да… Просто, понимаешь, мы уже были настолько близки друг другу, настолько хорошо друг друга понимали, что ничего другого нам не оставалось… Это вроде последней главы в книге.

— И похоже, она завершила все предыдущие? Интересное кино…

ОйСвета вновь грустно кивнула:

— Теперь я не знаю, что делать… Мне Леню жалко… Я вся измучилась… А тут еще ты со своими приставаниями и гляделками!.. Может, придумаешь какой-нибудь приемлемый для всех выход? А?.. — Она взглянула на него с робкой надеждой. Глупо… Что тут выдумаешь?..

— Ой, Света… — вздохнул Борис. — И надолго задумался.

17

— Доченька, а ты уверена, что я у тебя вечный? — неожиданно спросил отец.

— Папа… — растерялась Кристина.

— Что «папа»? — Он был резок, как никогда. Кристина, кажется, впервые видела его таким. — Ты хорошо помнишь, сколько мне лет? Это называется возрастом одиночества. Независимо от того, есть у тебя семья и друзья или нет. Друзья… Это смешно. — Отец задумался. — Сплошные зависть, ненависть и злоба. Допустим, у меня есть куча людей, кому можно позвонить. Но что сказать?.. И надоело выслушивать чужие жалобы. Я хочу радоваться… Каждый вечер вспоминать одну маленькую радость, случившуюся сегодня, и забывать обо всем остальном. Но такой радости нет…

— А мама? — неуверенно попробовала возразить Кристина. — А Маша?.. А я?.. И потом, ты еще такой бодрый, полный сил… У тебя даже память не барахлит, как у других… — отчаянно солгала она.

Но отец, казалось, ее не слышал и не слушал.

— Шестьдесят пять лет — призывной возраст. Когда тебя призовут к ответу в любую минуту… Недавно сильно заболел мой старый приятель, коллега. Его дочь, твоя ровесница, рвала на себе волосы от отчаяния, что она виновата, недосмотрела за отцом, упустила его болезнь. Глупая девочка!.. Думала, что можно сражаться со временем. А это бесполезно. Время — для всех время. Не мы переживем его, а оно нас… При чем тут болезнь, которую она якобы упустила? Когда человек полон сил и жизни, он не задумывается ни о чем и не задается вопросом, зачем ему жить. Он просто живет, оттого что жить — это замечательно! Но то ясное время для меня уже миновало… Когда ты читаешь в газете о том, как кого-то стукнули палкой по голове, и ешь бутерброд, то чувствуешь вкус бутерброда. И это совсем не то, когда тебя самого стукнут по голове. В отношениях со временем самое важное — как себя поставить… Есть такие характеры, что на время не влияют. Но это редкость.

— Папа…

— Что «папа»?.. Вечно этот твой стон «папа»! Какое на сей раз у нас дэзэ, доченька? Выкладывай… Очевидно, оно касается твоего прекрасного бравого кавалера в военной форме?

Кристина виновато потупилась. Отец угадал. Да и не так уж сложно…

Через месяц после возвращения Одинокова из санатория они зарегистрировались и уехали в Германию, куда направили служить Егора Степановича.

Очередное дэзэ папа выполнил с блеском, как всегда.

Кристина быстро обнаружила, что Егор мучается. Он вообще очень хорошо, просто мастерски умел это делать. Хотя сначала их брак казался счастливым. Но ночами Егор спал плохо, часто вставал, курил в форточку и долго сидел в одиночестве в соседней комнате…

Кристина тоже просыпалась. Лежала, глядя в стену, и тщетно пыталась понять причину необъяснимой бессонницы мужа. Наконец, отважилась спросить. Накинула халат, с удовольствием оглядела свои по-прежнему красивые ноги и подошла к мужу. Он сидел с позабытой сигаретой в руке, опустив плечи и уставившись в одну точку.

Кристина резко зажгла свет. Егор вздрогнул и недоуменно взглянул на жену. Словно забыл на веки вечные о ней, как и о тлеющей в руке сигарете.

— Что происходит? — раздраженно спросила Кристина. — Мы поженились, но остались совершенно чужими и непонятными друг другу людьми.

— Быть непонятым — наша доля… — пробормотал Егор.

— Чушь! — закричала Кристина. — Нельзя жить так, как мы живем, — порознь, каждый сам в себе! Доля у нас теперь общая, разделенная пополам! Ну объясни, почему ты сидишь здесь один, в темноте, почти каждую ночь и молчишь, и куришь, и думаешь о чем-то? О чем?! Неужели я, твоя жена, не вправе это знать?! Ты жалеешь о своей женитьбе?! Так скажи прямо! Мы тотчас разведемся. Я уеду, дослуживай себе и люби свою ненаглядную армию сколько влезет! Ни слова упрека от меня не услышишь! Я обещаю! Только мне казалось, у нас с тобой не так уж плохо…

Она покраснела и замолчала. Да, у них удивительно хорошо все складывалось в постели… Пока их ночи не стали прерываться молчаливыми уединениями Егора.

С Виталием так не было никогда. Он просто демонстрировал свои некие возможности и способности, красовался, как везде и всюду, наслаждался сам собой… Не более того. А разве бывает более? Кристина давно размышляла над этим. И поняла все лишь с Егором. Бывает, и еще как бывает! Егору постель казалась неким священным обрядом, перед которым он благоговел и замирал в восхищении. Он касался Кристины осторожно, благоговейно, словно боясь испортить и нарушить величие происходящего, закрывая глаза, полностью погружаясь в свои ощущения и отдаваясь им до конца, целиком, прекрасным и безмерным, великим, но недолговечным. Увы, увы…

— Мне не хотелось грузить тебя своими проблемами. В общем-то тебя напрямую они не касаются…

— Как это?! — вновь возмутилась Кристина. — Пока я твоя жена, меня касается все связанное с тобой!

Егор помолчал. Стряхнул гусеницу пепла в блюдце, стоящее рядом. Искоса взглянул на Кристину. И она вдруг в отчаянии догадалась: он не доверяет ей, не верил с самого начала! Да и как могло быть иначе? Дочка академика, избалованная и капризная, отец которой может все… Что ей взбрело в голову выйти замуж за простого вояку?.. Но он согласился на этот дар, молчаливо принял и помощь великого папочки, выкормленного в полном смысле этого слова вождем российской революции, оказавшимся и после смерти могучим и великим. Принял… А потом стал мучиться, терзаться, изводиться, проклинать самого себя… Разве он, здоровый мужик, умелый и разумный, был не в состоянии отказаться от всякой поддержки?.. Но тогда бы Кристина не поехала с ним в тмутаракань, а уехать он решил только с ней… И как все это объяснить теперь Кристине?..

Но это не единственная причина его ночных бдений. Есть и другая, не менее серьезная. Хотя, наверное, Кристине она показалась бы смешной и надуманной. Егор страдал из-за развала армии.

Когда-то он связал жизнь с боеспособной, мобильной, хорошо обученной и вооруженной государственной структурой. А сейчас… амебное, аморфное непонятно что, плавно и послушно перетекающее из других стран на родину, теряя по дороге лучших офицеров, расплавляясь и размываясь в пространстве… Воровство, побирушничество, растаскивание военного имущества, бойкая торговля направо и налево техникой…

Егор переставал себя уважать, а это огромное несчастье для мыслящего человека. Он видел и понимал, что все вокруг рушится. Он терял основу, почву под ногами и попытался найти ее в семье. Именно в тот момент и встретил Кристину… Именно тогда поверил в ее любовь и верность… Попытался выжить, спастись рядом с ней и за счет нее. У него не оставалось иного выхода.

Уже планировался вывод войск из Германии, Берлинская стена благополучно пала… Но путь домой для воинских частей, стоявших в Германии, растянулся почти на четыре года. И был чересчур печален…

— Мне раньше казалось, любящие друг друга способны совершить невозможное… — растерянно пробормотала выкричавшаяся и сразу поникшая Кристина.

— А теперь не кажется? — Егор закурил новую сигарету.

Ему было жаль жену. В конце концов, она мало в чем виновата. Как и он сам, и многие другие, да почти все, Кристина угодила между молотом советской действительности и наковальней жизни. Когда выживать приходилось частенько ценой потери самого дорогого и привычного, расставаясь с прежними идеалами, надеждами и мечтами. Разваливающееся на глазах государство оказалось немощным для того, чтобы любить и охранять свой народ, но продать его оно еще было в состоянии. И на что здесь можно опереться?..

Егор попытался сделать ставку на семью — свой последний оплот и пристанище в перевернутом с ног на голову мире. Кристина поступила точно так же. Но кто способен правильно и четко, безукоризненно тонко все рассчитать среди неожиданных и страшных изменений и осложнений жизни? Кто?! Наверное, исключительные люди, наделенные от природы огромной волей, куда большей, чем у Егора. Люди более практичные и прагматичные, не столь поглощенные горькими думами…

— Я не буду больше ни о чем спрашивать, раз ты не хочешь, — прошептала Кристина. — Поступай как знаешь… Я не хочу тебе ни в чем мешать. И ничем… Но у нас будет ребенок… Я его оставлю и выращу… Это ни в коей мере не должно влиять на твои решения. Я поэтому и не хотела тебе говорить. Все тянула, откладывала…

Егор смял сигарету. Пальцы обожгло… Ребенок… Последний и единственный шанс выжить, зацепиться за эту крошащуюся на кусочки жизнь крепко, цепко, по-настоящему…

— Когда? — спросил он.

— Весной, — ответила Кристина.

18

Знал или не знал Леонид об отношениях ОйСветы и Бориса? Если даже не знал, то, уж конечно, догадывался. Но молчал. На что он надеялся? Борис чувствовал себя неважно — роль обманщика и предателя под силу далеко не всем — но худо-бедно с ней справлялся. И предпочитал не спрашивать у резвой постельной подруги, совмещает ли она их, то есть водит за нос обоих, или все же, что маловероятно, рассталась с Рубаном, который стоически скрывает разрыв.

Летом, одолев первый курс, счастливые, они строили планы на лето.

— Ты куда намыливаешься? — словно между прочим поинтересовалась ОйСвета у Леонида.

— В Прибалтику к родственникам, — невозмутимо отозвался он. — А ты?

Зажигайка чуточку помедлила с ответом, будто что-то прикидывала.

— Пока не знаю. Денег на всякие крымы и кавказы нет. Посмотрим… Может, дадут путевку в студенческий эмгэушный лагерь, обещали, как хорошей спортсменке. Это детали.

ОйСвета увлекалась легкой атлетикой.

— Борис вот тоже пока в раздумьях… Леонид спокойно, задумчиво глянул на Недоспасова, кивнул и на всякий случай попрощался до осени. Вдруг они не увидятся до сентября… Так и случилось. Леонид уехал, и Борис с ОйСветой оказались предоставленными самим себе, А большего им и не требовалось.

Они шатались по горячей, измочаленной жарищей Москве, забредали в парки и участвовали во всех мероприятиях и викторинах.

Однажды голый до пояса по случаю полуденного пекла Борька привел на одном из конкурсов пример пословицы:

— Своя рубашка ближе к телу!

— Точно! — отозвался находчивый массовик. — Кстати, а где ваша?

— Так получилось… — скромно ответил Борис. Вокруг хохотали, а ОйСвета привычно радостно прыгала и била в ладоши.

На другую викторину Борька заявился в шортах. Тогда это было совсем непривычно. На него оглядывались с интересом и любопытством, а он нарочно все время шумел, размахивал руками, привлекая к себе всеобщее внимание. Плюс ко всему рядом подпрыгивала и хлопала в ладоши ОйСвета. Наконец ведущий не выдержал и громогласно попросил:

— Молодой человек в трусах! Потише, пожалуйста!

Вредная ОйСвета расхохоталась первой. А Борис сник. Сидел до конца викторины тише воды, ниже травы и часто краснел. Все на него смотрели и смеялись, вспоминая окрик массовика.

Они вышли из парка и устало побрели к метро.

— Я достала себе майку с неприличной надписью. Расстаралась! — гордо сообщила предательница ОйСвета, неловко пытаясь реабилитироваться и утешить Бориса. — Завтра надену. Как дополнение к твоим шортам. Во шороху будет! Блеск!

— Интересное кино… И что же на ней написано? — залюбопытничал Борька. — Может, теперь рядом с тобой и показаться будет стыдно? Ты коварная…

— Ничего особенного, — пожала плечами зажигайка. — Два слова: «Связь установлена».

Борис ухмыльнулся:

— Ой, Света… И где это ты раздобыла?

— Тайна! Какая тебе разница? Это детали. Где взяла, там больше нет. Частный заказу. А что, тоже такую захотелось? Завидуешь?

— Да нет, две рядом — это перебор. И истолковать твою надпись можно очень по-разному.

— Не волнуйся! — заверила его ОйСвета. — Все истолкуют как надо! Именно одним определенным и правильным образом! У нас люди не так страшно далеки от секса, как революционеры от народа. А вот тебе известно, например, в чем разница между крокодилом и аллигатором? — Борис удивленно-вопросительно взглянул на нее. — Мне папа недавно объяснил. И в чем, ты думаешь? Оказывается, в расположении зубов! У крокодила не так растут зубки в пасти, как у аллигатора. И все. — Она залилась хохотом. — Значит, когда он тебя будет лопать, посмотри у него зубы и разберись: крокодил тебя ест или аллигатор! А иначе никак! В конце концов, удовлетворишь свой исследовательский интерес! Особенно если ты биолог. Это к вопросу об условности и сложности познания.

— К тому же самому вопросу могу добавить пример из истории, — с ходу включился в новую игру Борис. — Древние греки не только не знали, что они древние, но даже не подозревали, что они греки! Они себя называли эллинами и свою страну — Элладой, а греками их назвали значительно позже.

ОйСвета опять захохотала и вдруг осеклась. В очередной раз сменилось настроение… Борис покосился на нее.

— Трудно быть дрянью… — прошептала девушка.

— Да нет, почему? — возразил Борис. — Некоторым удается без всякого труда и особого напряжения…

— Кто эти некоторые? Ты их знаешь? Вот бы мне у них поучиться, — мечтательно сказала зажигайка.

— Ой, Света, — вздохнул Борис, — ну что ты мелешь, подумай сама! Учатся хорошему, а не плохому!

Она очень удивилась:

— С чего ты взял? Учатся всему! В том числе воровству, убийству и грабежу!

— Хочешь сказать, собираешься учиться подличать и убивать? Батюшки-светы! Неплохая школа для будущего юриста! А я стараюсь всегда держаться так, будто никого нет лучше меня и нет никого хуже. Что и тебе советую. Это хорошая позиция, безошибочная. А вообще, конечно, тебе пора задуматься о своем и нашем общем будущем.

— Мне?! — прищурилась ОйСвета. — Почему мне, а не тебе?!

— Потому что из нас двоих ты — все-таки женщина! — припомнил и возвратил девушке ее же слова Борис. — И нас с Ленькой двое! Значит, тебе решать!

— Глупости! — пробурчала подружка. — Настоящая ерундистика! Я вообще не готова и не способна ни к каким решениям.

Так все и осталось. До осени, а потом до зимы. До тех самых каникул, когда они большим и дружным, сплоченным коллективом рванули на Домбай и ломанулись в горы…

…Рубан, идущий впереди, вдруг обернулся, не сбавляя хода:

— Что вы решили?

— Ты о чем? — притворился дурачком Борька.

— Знаешь о чем! Что вы решили со Светланой? Кто будет третьим лишним?

— Она! — буркнул Борис. Леонид невозмутимо кивнул:

— Допустим. Однако она так не думает.

— А тебе не кажется смешным, глупым и даже диким, что тут вообще кому-то, тем более нам с ней нужно что-то решать? Все устроится само собой! Не надо вмешиваться!

В лицо ударил ветер.

— Кажется, погода портится! — предположил Леонид.

— Да нет! Прогноз замечательный! — взмахнул рукой Борис. — Просто мы поднимаемся все выше, поближе к небу, холоду и ветрам.

Через полчаса изменения в погоде заметили уже все. Снег заметался над головами псевдоальпинистов, оседая на ресницах и больно нахлестывая по щекам. Сквозь белую пелену стало плохо видно. Ветер завыл со звериной тоской и заунывностью. Монотонный и, кажется, пытающийся им внушить что-то важное и серьезное.

— Надо возвращаться! Стойте! — крикнул Леонид идущим впереди.

В ответ донеслось хорошо знакомое:

— Погода — это детали! Можно переждать. Метель скоро стихнет. Эх вы, трусохвостики!

— Ой, Света… — вздохнул Леонид.

— Я тоже против возвращения, — кивнул Борис. — В конце концов, кто из нас отвечает за поход и за восхождение? Ты или я?

— Амбиции здесь ни к чему! — перекрикивал ветер Леонид. — В горах они просто опасны!

Несколько человек, идущих впереди, тоже в беспокойстве тормознули студентов. Они сбились в кучу. Ветер хохотал и резвился над их головами.

— Нужно возвращаться! — упрямо повторил Рубан.

Его поддержали сразу несколько человек.

Борька обиделся. Значит, ему никто не доверяет. Одна лишь ОйСвета привычно подпрыгивала и радостно хлопала в ладоши, желая шагать вверх. Однако пришлось подчиниться мнению большинства. Но когда они тронулись в обратный путь, сразу поняли, что попали в западню и вернуться в лагерь не так-то легко.

Ноги тонули в снегу, проваливались в заметенную, еле заметную тропу. Через полчаса лукавая кривая дорожка пропала. Или она им вообще померещилась? Идти с каждым шагом становилось все труднее. Да и не знал никто, правильно ли они идут. Через несколько часов топтания почти на месте девчонки перепугались насмерть. Храбрилась одна лишь ОйСвета и пыталась подбадривать других. Выходило плохо, ее никто не слушал.

— Я тебе говорил, что надо — было давно возвращаться! — закричал Леонид. — Какой из тебя командир?!

— Ищешь виноватого?! Козла отпущения?! — заорал в ответ Борис. — Пытаешься свести счеты?! Нашел время и место!

— Дурак! Какие счеты?! Сейчас не до них! Ты просто их давно ждешь и боишься! Нам нужно разбиться на две группы! Одна попробует пробиться за помощью, выберем самых сильных двух-трех парней. Другая будет идти вслед за ними.

— Дичь! Как потом можно найти в горах оставшуюся группу?! — Борис едва владел собой. — Разбиваться нельзя! Пойдем все вместе! Лагерь близко! Мы не успели подняться очень высоко!

— Да ведь никто не знает о том, где мы! Ты никого не предупредил, ни с кем не посоветовался! — кричал Рубан. — А мы послушались! Связались с тобой!

— Так себя и вините! — Борька окончательно вышел из себя. — И заодно прогноз погоды!

— А он был плохой, — неожиданно подала голос ОйСвета.

Все разом замолкли и повернулись к ней.

— Как плохой?! Что ты несешь?! — заорал Борис. — Я сам слушал!!

— Так это официальный прогноз! — нежно отозвалась зажигайка. — А я слышала, что говорили люди в лагере. Альпинисты, проводники. Они уверяли, что вот-вот начнется буран, и дня этак на три, на четыре. Поэтому всех предупреждали и просили никуда не выходить.

— Но я не подозревал об этом!! — в отчаянии простонал Недоспасов. — Почему ты мне ничего не сказала?! И всем остальным?! Где были все?!

— Кто где, — объяснила ОйСвета. — Обнимались, целовались, гуляли… А тебе я не сказала потому, что, во-первых, думала, ты в курсе, а во-вторых, не поверила слухам. Мало ли что люди болтают…

— Ой, Света! — закричал Леонид. — Какие же мы все безответственные, глупые, неосмотрительные! Да еще выбрали такого командира! Зачем мы с ним согласились?! У него нет даже маршрута! А он должен быть обязательно у любой группы, уходящей в горы! И мы уже почти все съели и выпили! Никто не контролировал, сколько воды и хлеба осталось в наших рюкзаках! Все лопали как хотели, на привале ничего не проверили! У нас нет никакого запаса!

Об исчезнувшем провианте студенты узнали минут десять назад, остановившись и пытаясь подкрепиться.

— Почему мы пошли без проводников, без опытных людей? — Голос Рубана пробивался сквозь снег. — Потому что, видите ли, он все знает! Он тут не раз бывал с родителями! Он облазил все ущелья и знает наизусть все пещеры! Так веди нас в эту пещеру, где можно пересидеть буран и переждать непогоду! Стоит только человеку совершить подлость или сделать глупость, как он сразу пытается уверить всех в своих добрых намерениях. Хорошенькая вышла прогулка в горы! Пикник! Ты так себе, видно, представлял все это?!

Борис мрачно и подавленно молчал. Насчет родителей он наврал. Хотелось похвалиться. Борька никогда не был в горах, да и денег на такие поездки в его семье не водилось.

Леонид пренебрежительно махнул рукой на сникшего командира. Рубан о многом догадался.

— А если попробовать кричать? — робко предложила одна из девочек.

— Да разве тут кого-нибудь дозовешься? — махнул рукой Леонид. — Кричи не кричи… Ты больше распоряжаться не будешь! — повернулся он к Борису. — Вот вы, — он выбрал двоих ребят посильнее, — свяжетесь веревкой и пойдете вперед. Будете искать помощь. А мы за вами! К сожалению, больше веревок нет… Мы ими тоже не запаслись! Значит, никто друг от друга не отстает, все следят за идущим впереди и сзади. Иначе беда, пропадем…

— Мне холодно! — жалобно пролепетал кто-то. Борис тоже почувствовал, как холод пробирается за воротник, начинает щипать ноги, руки и щеки. Но все заслоняла обида на Леонида, опозорившего его, Недоспасова, перед всеми, выставившего его круглым дураком, неумехой, нескладехой. «Это он от злости, от ненависти… мстит мне за ОйСвету, — подумал Борька. — Ну погоди, дай только добраться до лагеря… Там уж я с тобой разберусь один на один…»

— Двигаемся дальше! — скомандовал Леонид, взваливший на себя бремя власти. — Не отрываться и не отставать! Кто устанет, немедленно подавать голос!

Они побрели почти в полной тьме, состоявшей из сплошного потока снежинок и колючей ледяной изморози. Двое ведущих уходили дальше других, отрывались, останавливались, возвращались, поджидая остальных. В темноте не было видно ничего. Ни малейшего намека на людей и лагерь. Идти становилось все труднее, ноги вязли уже по самую щиколотку. «А если мы остановимся — конец», — вдруг в ужасе подумал Борис. До него только сейчас дошло, что происходит и чем все может закончиться… Они могут никогда не вернуться в лагерь. Никто… Либо дойдет несколько человек, самых сильных и здоровых. А как же девочки?.. Как же ОйСвета?.. Леонид словно угадал его мысли.

— Ребята, — велел он, — нужно нести девочек на руках…

«Ты, психопат! Немедленно поставь меня на место! Я не выношу резкого постороннего вмешательства в мой организм!» — вспомнил Борька.

ОйСвета плелась где-то позади всех, совершенно выдохшаяся и обессиленная. Почему-то ей не помогала сейчас ни ее спортивная биография, ни королева спорта легкая атлетика.

— А как мы сумеем брести в этих сугробах да еще с девчонками на руках? — усомнился один из парней.

— Тогда они вообще вскоре не смогут идти! — резко возразил Леонид. — Посмотри на них!

Даже в этой снежной темноте девичьи разноцветные фигурки оказались чересчур выразительными, слишком понурыми и унылыми, чтобы кто-нибудь решился опровергнуть вывод Леонида.

ОйСвету нес он. Недоспасов спорить не стал, сейчас это глупо и вообще ни к чему. А она просто молчала. Компания пробиралась через снега, сражаясь с пургой и ветром еще какое-то время. Сколько — больше не знал никто.

Борис чувствовал, как мертвенно леденеют, наливаются холодом руки и ноги, как деревенеет спина, как жмется к нему в последнем желании выжить какая-то девочка… Он забыл ее имя. Он ничего не помнил и не понимал. И думал, что это все… Борис готовился через минуту-другую уронить в снег свою оцепеневшую ношу и упасть рядом с ней… Навсегда. Пусть… Горы не любят легкомысленных. Главное — ОйСвету несет Леонид. И он ни за что не выпустит ее из рук… Ленька донесет ее до лагеря. Обязательно.

Снизу вдруг отчаянно крикнули срывающимися голосами:

— Ребята, держитесь! Осталось еще чуть-чуть! Несколько метров!

По-прежнему хохотал ветер. Наверное, Борису померещилось… Но крики повторились, приближаясь.

Двоим парням, ушедшим вперед, все-таки посчастливилось выйти к лагерю, и они теперь спешили назад вместе с проводниками и добровольными спасателями.

В Москве Леониду отрезали отмороженные пальцы на руках и ногах.

Борис потерял левую ногу почти до колена.

ОйСвета умерла. Одна из всех…

Последние метры до лагеря Рубан нес ее мертвую, не подозревая об этом.

19

Виталий позвонил бывшему тестю и наставнику.

— Геннадий Петрович, как там Кристина? Я беспокоюсь…

— Беспокоиться нужно было намного раньше! И тебе, и мне! Я слышал от Маши, что ты пробуешь найти Алешу…

— Пробую. И даже, вполне вероятно, найду… Или уже нашел. Но об этом пока говорить рановато. Боюсь сглазить.

— С каких пор ты сделался таким боязливым? — усмехнулся академик. — Видно, возрастное… Так что ты хотел сказать? Думаю, позвонил не только справиться о здоровье и самочувствии Кристины. И даже вообще не поэтому.

— В принципе вы правы, — не стал вилять Виталий. Он считал, что ложь часто подводит куда больше правды, и быть честным чаще выгоднее, удобнее и бесхлопотнее, чем тонуть во вранье. — У меня к вам деловое предложение. Дельце вроде бы на первый взгляд небольшое, но заслуживает пристального внимания. Насколько я понимаю, доходы от Ильича нынче не такие обильные.

— Верно, — согласился бывший тесть и учитель. — Да он и так уже неслабо потрудился в нашу честь! Пора и отдохнуть старичку! Свою пенсию и заслуженный отдых от меня и моих коллег он себе давно заработал.

Виталий усмехнулся. В сущности, Кристина не ошибалась: ее отец и Ковригин во многом похожи, несмотря на разницу в возрасте, а потому всегда хорошо понимали друг друга, как понимает человек самого себя.

— Могу вас чуточку развлечь и развеселить. В одной конторе, где я бываю иногда по делам, сотрудник звонил по визитке человека, с которым требовалось связаться. И вот мы все слышим: «Будьте добры, Владимира Ильича! Его пока нет? А когда будет? Хорошо, спасибо, я перезвоню позже». Положив трубку, звонивший вдруг увидел уставившихся на него, странно молчащих людей. И кто-то спросил: «Простите, а вы куда звонили?»

Академик засмеялся.

— Тогда я подъеду, — предложил Виталий. — Разговор не телефонный. Обсудим мое дельце. Скоро буду.

Академик сам открыл ему дверь. Мария Михайловна встретила Ковригина, как всегда, радостно, словно и не было никакого развода, никаких разборок с Кристиной, а он — их любимый драгоценный зять — приехал в свой второй родной дом.

Из комнаты вышла Маша с плеером в ушах.

— Кого слушаем? — поинтересовался отец.

— Маршала, — объяснила Маша.

— Да ну? — ухмыльнулся Виталий. — А почему не генерала? Твоего драгоценного отчима, например?

— Ладно смеяться! — махнула рукой Маша. — Это вообще его псевдоним.

— Тогда понятно, — кивнул Ковригин. — Брал, что повыше чином. А генералиссимус слишком трудно и длинно звучит, с ходу не произнесешь. Да и президент обидеться может. Логично! А я на днях песенку слышал: «Мой генерал, ты прошагал тысячу верст…» Мать ее еще не поет?

— Это поет Марина Хлебникова, — мрачно сообщила дочь. — Обыкновенная песня… Даже не слишком попса.

Она не любила, когда отец язвил в адрес матери.

— Этот стон у нас песней зовется, особенно когда на экране сияет великая тезка твоей матери, — заметил Виталий и продолжал рассуждать: — А ведь на самом деле никогда ни в какие времена ни один генерал пешком не ходил. Раньше ездил на лошади, теперь — на машине. Где это поэт увидел шагающего генерала? Загадка… Вот бы посмотреть…

Маша и Геннадий Петрович засмеялись.

Виталий, ухмыляясь, весело прошел вслед за бывшим тестем в его кабинет. Коньяк, фрукты и конфеты уже поджидали на маленьком столике. Да, далеко Кристине до собственной матери…

— Я за рулем, — предупредил Виталий. Академик усмехнулся и разлил коньяк.

— Насколько я помню, ты за него редко садился, не хлопнув полбутылки водки.

Ковригин улыбнулся. Они выпили.

— Но ГАИ становится день ото дня все злее и зверствует все страшнее! Распоясались!

— Это цены зверствуют, а гаишникам платят за месяц столько, сколько с трудом хватает на сутки обыкновенной жизни. Зато ты отваливаешь им день ото дня все больше и больше. И ничего! Все уравновешено.

— Ничего… — протянул Виталий. — У каждого кармана есть свое дно. Вот поэтому я и приехал. Один тип, его имя вам ничего не скажет, предложил мне разработку некоего хитрого препарата. В случае удачи деньги будут литься на нас прямо с неба, вроде непрерывного дождя. Но мне нужна ваша помощь. Есть нюансы, в которых я не силен. Химия всегда была моим слабым местом.

— Что за препарат? Опять искусственное сохранение и омоложение?

— Примерно. Крем, создающий у женщин эффект оргазма. У фригидных он наконец получается, долгожданный, у нормальных усиливается, у сексуальных становится беспредельным. У мужчин крем повышает потенцию во много раз. Дает возможность и впечатление полного удовлетворения и наслаждения у тех и у других. У всех.

— Дубликат виагры? — уточнил академик, похрустывая яблоком.

— Виагра отдыхает! Мы переплюнем ее запросто. Первые эксперименты уже проведены. Результаты отличные. Но дальше мне нужны ваша помощь и советы. Деньги разделим по-родственному пополам. Создадим общество из трех букв, но вполне приличных, например, ООО, ОАО, ЗАО…

— Возьми все себе! — великодушно махнул рукой Воздвиженский. — Не забудь только Кристину и Машу!

— Ну что вы! — пробормотал Ковригин. — Никогда…

И уже через две недели после советов академика машина Ковригина заработала на всю катушку. Новый крем под названием «Преображение» пошел на ура. Отпускная цена быстро поднялась и стремительно помчалась вверх. Люди платили охотно, поскольку результат оказался действительно восхитительным. Раскручивать и рекламировать новый препарат взялись все те же верные друзья отца.

Георгий как-то позвонил своему подопечному и весело поделился:

— Веришь ли, Виталик, я с твоим кремом стал долгоиграющим, как большинство наших продуктов! Лейла в восторге. Но признаюсь тебе, как мужчина мужчине, она далеко не одна! У меня есть и намного моложе ее. И все восхищаются мной и стонут от блаженства! До чего же приятно слышать эти женские стоны наслаждения! Я и не подозревал, что ты так талантлив! Отец сейчас бы порадовался… Жаль, не дожил…

Виталий неопределенно хмыкнул. Теперь не стоит выяснять, кто виноват в том, что отец не дожил до такого счастливого момента.

Желтая пресса, захлебываясь от восторга и еще больше желтея, публиковала письма людей, ставших настоящими, полноценными с помощью чудодейственного крема.

Что за чушь, подумала Кристина, узнав об этих научных изысканиях отца и бывшего мужа. И тотчас забыла о них. Потому что позвонил Виталий и сказал, что пора ехать.

— Куда? — в страхе спросила Кристина. — Снова на опознание?

— Далеко, — лаконично отозвался он. — Билеты на самолет я уже купил. Да, тебе придется признать или не признать Алешу. Но живого и здорового. Собирайся. Там холодно. Оденься соответственно.

— А может быть, взять с собой Машу? — робко спросила Кристина.

— Да, еще и папу с мамой прихвати с собой для храбрости и поддержки, — ядовито посоветовал Виталий. — Полетим вдвоем. Но будь готова к любым неожиданностям.

Ковригин уже запасся кучей лекарств, особенно разных успокаивающих.

— К каким неожиданностям? В нас будут стрелять? — перепугалась Кристина. — Вит, надо сообщить в милицию! Я боюсь! Пусть с нами поедут следователи.

— Местная милиция в курсе. Никакие следователи с нами не поедут! Им что, больше нечего делать, как искать твоего ребенка?! И охранять нас там будут, не волнуйся. У друзей моего отца большие связи. А насчет неожиданностей… Видишь ли, это, конечно, довольно большое несчастье — ошибиться в выборе своих близких приятелей, а особенно мужа или жены, но очнуться от такого сладкого заблуждения — горе более серьезное…

— На этот раз ты имеешь в виду себя? — съязвила Кристина.

— И себя в том числе. А свою желчь пока придержи при себе. Еще найдется куда потратить!

В такси, аэропорту и в самолете Кристина в основном молчала. Судорожно сжавшись в узелок, она мучительно пыталась представить, какой еще сюрприз приготовила ей жизнь. Удивительно, но и Виталий не горел желанием поговорить.

Закутавшись в шубку — в самолете царил зверский холод, — Кристина уставилась в иллюминатор. Мыслей в голове не было никаких. Они истаяли. И перед ней словно на световом табло горело одно слово, пронзительное, начертанное острыми, корявыми, неровными буквами: «Алеша»… И еще Кристина прекрасно сознавала, кто это сделал и кого она увидит… Хотя почему в такой немыслимой дали?.. Странно…

— А кстати, — неожиданно повернулся к ней Виталий, — почему ты не обратилась за помощью к своему другу? Ведь он у тебя, кажется, известный юрист?..

— Откуда ты все всегда знаешь? — прошептала Кристина и испуганно вжалась в кресло.

— Не все. А исключительно то, что касается тебя, — ухмыльнулся Виталий. — Думаешь, это сделал он? Ну да, вполне логично… Кому же, как не правоведу, знающему все тонкости законов, все их загогулины и крючочки, красть детей так, чтобы об этом никто нигде никогда не догадался… Ты совершенно права в своих предположениях.

Кристина уставилась на него в ужасе. Он легко, запросто высказал то, что она боялась произнести, о чем страшилась даже подумать… Но расспрашивать Виталия дальше она не осмелилась.

Летели долго. Потом довольно долго куда-то ехали на «ауди» по уже кое-где заснеженным, холодным дорогам.

Кристина ничего не замечала, ни на что не реагировала, не отвечала на вопросы. Виталий настороженно посматривал на нее украдкой.

На одной из остановок к ним подошел смуглый черноволосый человек, что-то объяснил Виталию, о чем-то с ним поговорил и сел к ним в машину.

Потом автомобиль неожиданно тормознул у заброшенного селения, наполовину заметенного снегом. Маленькие, скособоченные, нищие дома, робкие дымы из труб, кривые изгороди… Вяло залаяла собака. Из крайнего домишки вышла женщина, накинув на плечи и голову большой серый шерстяной платок, и внимательно глянула в сторону приезжих.

— Приехали! — сообщил Виталий и открыл Кристине дверь. — Ничего не бойся. Мы будем все время рядом.

Он, водитель и незнакомый кавказец стояли возле машины.

— Посмотри туда! — Виталий показал рукой на жалкий, полный снега палисадничек крайнего дома, где стояла женщина. — Там играет мальчик… Кто это?..

Кристина сделала два неверных шага вперед.

— Мама!! — закричал вдруг Алешка и бросился к ней, оттолкнув женщину в платке, попытавшуюся его остановить.

Он повис на Кристине, болтая ногами в белых аккуратных валенках.

— Мама! Ты живая? А мне сказали, что ты умерла!

— Кто сказал?.. — прошептала Кристина, прижимая к себе Алешку. — Кто посмел?.. Алеша… Мы так долго искали тебя… По всей стране… Как ты сюда попал?..

Она бессильно плюхнулась на снег, не выпуская сына из рук. И взглянула на Виталия.

Тот пристально смотрел в сторону. Туда, где неподвижно стояла незнакомая женщина в большом сером шерстяном платке.

20

Борис заявился в медсанчасть якобы лечить зуб прямо на следующий день. Очевидно, этого пронырливого, болтливого, запросто завоевывающего доверие юриста пускали везде и всюду. И вероятно, его хорошо знали многие, кроме Кристины, держащейся от людей на расстоянии. Борис пришел, терпеливо и безмолвно отсидел в очереди из двух человек и потом нахально шлепнулся в зубоврачебное кресло.

Кристина изумилась:

— Это вы?!

— Да, это я, — весело кивнул Борис. — Не ждали?

— Не ждала! Странно, если бы было наоборот!

— Почему? — искренне, по-детски удивился Борис. — Я симпатичный… И обычно всем нравлюсь. У вас странный вкус!

— Это у тех странный, кому вы нравитесь! — отрезала Кристина. — Показывайте ваш зуб! Уверена, вы обыкновенный симулянт! Да вы ведь вчера это подтверждали!

Он сидел, улыбаясь, откинув вьющиеся волосы с большого лба, который в народе зовется лбом интеллектуалов. Наверняка умышленная демонстрация. Хотя кокетничал псевдобольной полуосознанно и настолько естественно, что сам почти не замечал этого. Модная легкая небритость… И никакой рот он открывать не собирался.

— Ну конечно, зуб — просто удобный и удачный предлог! Мне захотелось вас повидать. А что, нельзя? Строго запрещается? У вас чудесный сын! Сколько ему лет? Года три или меньше?

— Не подлизывайтесь! — строго предупредила немного смягчившаяся Кристина. — Это на редкость примитивный, самый доступный и излюбленный всеми способ. Путь к сердцу матери лежит через дифирамбы и комплименты ребенку. И вообще меня ждут пациенты!

— Ничего подобного! В коридоре нет ни одного человечка! Пусто! — оповестил Борис. — Зубы ни у кого не болят! Очевидно, вы отлично лечите. Вот и славненько! Так что спешить вам некуда, и мы можем спокойно поговорить.

— Вы нагло распоряжаетесь моим временем! — заметила Кристина и украдкой полюбовалась на свои ноги. — Во-первых, я все-таки на работе, во-вторых, у меня семья. А вот вы, судя по всему, совершенно свободны и гуляете, где и с кем хотите. Ура, ура!..

— Нет, у меня тоже есть свой полицейский на углу, — слегка поскучнел юрист. — Как не быть… Так получилось. Без домашней пилы нам всем и жизнь не в жизнь… Но я собираюсь ее уволить. Да она и сама собирается увольняться. — Он весело хмыкнул. — Правда, уже лет пять, как собирается это сделать. Я женат, но это не конец света. Вы замужем, но это поправимо. А судьба — дама хитрая и с бешеными претензиями на оригинальность. И посылает счастье чаще всего именно тем, кто меньше всего в нем нуждается.

— Что вы имеете в виду?

— Вашего мужа, — откровенно отозвался Борис.

— И вы уверены, что он осознает свое счастье?

— Уверен, что не осознает. А вот я бы осознал его в два счета! Но у каждого из нас своя доля. И чем лучше человек, тем она труднее.

— Ну вы и наглец! Неужели все юристы такие?

— Все! — заявил Борис. — Иначе они бы не стали юристами. Уж поверьте мне на слово!

— Вам трудно верить, — возразила Кристина.

— Это правда. — Недоспасов на глазах погрустнел. — Доверять мне опасно. Только в отдельных редко-конкретных случаях. Хотя мои клиенты на меня надеются и почти никогда не обманываются. Я хитрый, могу обштопать кого угодно в две секундочки, и у меня довольно большой опыт. Выигрываю практически все процессы. А вот друзья и приятели… — Он замолчал и посмотрел в окно.

Кристина ждала продолжения, но в стоматологическом кабинете сгустилась тишина, нехорошая и темная, несмотря на яркое солнце за окном.

После гибели ОйСветы Борис думал, что жизнь кончилась. Прошла. Она у всех имеет строго ограниченный, срок, и предел Недоспасова подошел следом за Светиным. Ничего необычного. Он оказался подонком, предателем, погубил, изуродовал людей… Играючи и шутя, ради пустой прогулки в горы…

Он часто вспоминал рассказ ОйСветы о том, как ее бросили все знакомые после ее провала в институт. С Борисом произошло то же самое. И это естественно и заслуженно. Телефон будто лишился голоса, и Борис с трудом приходил в себя после операции в притихшей квартире. Но вечерами, когда возвращались с работы родители, становилось еще хуже от причитаний матери и хмурого молчания отца.

Недоспасову дали академический, потом он подумывал о переводе на вечерний. Так текло ненужное ему теперь, бесполезное, словно взятое у кого-то напрокат время…

Он думал, какая это, в сущности, дичь и муть сиреневая — любовь, страсти, ревность… Мальчики, девочки, обниманки-прижиманки… А ведь когда-то им всем казалось, что это очень серьезно и важно, жизненно необходимо… И причиняло боль и страдания. Но разве можно их, эти смешные теперь горести жизни, даже просто сравнивать с горем и отчаянием, которые приносит с собой смерть?!

И еще Борис размышлял о том, что человек чересчур слаб и выдыхается при первом же трудном подъеме, при первой жизненной катастрофе. Очень немногим хватает воли продолжать восхождение и добрести в конце концов до вершины. — И то, что телефон не звонит, — это вообще-то хорошо, даже отлично. Что, например, Борис станет делать, что отвечать, если вдруг позвонит Леонид?.. Или кто-то другой?.. Например, подружка ОйСветы?.. А у нее их было великое множество…

Но судьба теперь его хранила и берегла от лишней боли. Он понемногу привык, приспособился к протезу, перевелся на вечерний, удачно не встречая бывших сокурсников, снова продолжил учебу и стал безумно увлекаться девочками. Словно пытался компенсировать свою утрату и забыться. Причем каждую свою девчонку он, ошибаясь, всякий раз называл Светланой.

— Ты ее любил? — спросила одна. — И ушла, словно растаяла в московской сырости, не дождавшись ответа.

— А это кто? — спросила вторая. И Борис прогнал ее за глупость.

Третья засмеялась и сообщила, что ей никогда не нравилось ее собственное имя, и она всегда мечтала зваться именно Светланой. Поэтому пусть все так и остается.

Борис обозлился — он сам не мог слышать это имя, проклинал себя за оговорки — и тотчас расстался и с третьей.

— На тебя не угодишь! — вздыхала мать. — Я не успеваю знакомиться с твоими бесконечными избранницами!

— А ты не знакомься! — буркнул Борис и перестал представлять матери дам своего сердца.

Мать не скрывала изумления оттого, что женщинам так нравится Борис. Очевидно, сама никогда ни за что не влюбилась бы в безногого.

Недоспасов недобро усмехался и тотчас влегкую находил себе новую пассию. В две секундочки. Девки действительно липли к нему, как пропотевшие в жару майки.

Мать всю жизнь заботилась лишь о том, чтобы ребенок хорошо ел. Остальное ее интересовало мало. Поэтому сын вырос не слишком понятным и почти чужим. История с походом в горы потрясла ее и больно ударила только поначалу. Позже, когда Борис начал ходить на протезе, женщина лишь заметила вскользь:

— Люди все взрослые! Никто никого за руку не тянул! Сами должны нести ответственность за свои поступки и соображать, куда и зачем идут и чем рискуют. А степень риска — она всегда примерно предсказуема.

Последнюю фразу часто повторял ее начальник.

Да, она предсказуема… Эта самая степень риска… Кого мать имела в виду, говоря об ответственности, сына или всех остальных, Борис уточнять не стал. Самое непонятное в мире — то, что он понятен. Недоспасов успел четко усвоить эту простую истину Эйнштейна.

После окончания университета Борис легко нашел работу в юридической консультации, в две секундочки обаяв начальницу. Кроме консультации, она владела обильными телесами, склонными к самодемонстрации и упорно выползающими из любых одеяний, травленными перекисью кудрями и рослой дочкой на выданье, пристроить которую за хорошего человека давно стало заветной и почти несбыточной мечтой юристки. Хотя что это за мечта, если запросто сбывается?! Она сначала должна долго и упорно помучить человека, тщательно его потерзать, а уж потом решать и обдумывать, сбываться ей или немного погодить.

Именно поэтому юристка каждого, даже случайного знакомого молодого человека рассматривала как потенциального жениха Наташеньки. Примеряла его к ней, оценивала и взвешивала, как на рынке, а уж потом обращала внимание на причину его появления.

Борис ей глянулся тотчас, едва она его увидела. Парень одарил ее фальшивой, а потому неотразимой улыбкой Джоконды. И нежная, преданная мать моментально грустно вспомнила свою могучую, чересчур развившуюся вверх и вширь Наташеньку, рядом с которой любой мужик смотрелся топольком-первогодком, робко проклюнувшимся в свою самую первую весну. А мужчины ох как не переносят, когда на них взирают сверху вниз! Даже в прямом смысле и по суровому принуждению природы. «Бедная моя девочка!» — в который раз запечалилась юристка и ласково кивнула обаятельному двухметровому юноше, размахнувшему плечи во всю ширь крошечной комнаты.

— Садитесь, пожалуйста! Что привело вас ко мне?

Молодой человек вновь просиял, тряхнул чересчур буйной, продуманно нестриженной гривой рыжеватых волос и сел.

— Я окончил юрфак МГУ. Вечерний. Ищу работу. Пока учился, подрабатывал, но не по специальности.

Оформили его сразу, и Недоспасов вышел на службу через два дня, не подозревая об уготованной ему сверхобъемной начальницей роли. Впрочем, он всегда предполагал подобные, вполне возможные осложнения и нюансы своей будущей биографии, а поэтому ничему не удивлялся и не терялся ни перед какими любвеобильными мамашками.

Борис начал трудиться, хорошо понимая, что человек может добиться многого, только когда поймет, что профессия для него — самое главное. И суть жизни — четко поставленная цель.

Он тщательно и неутомимо штудировал законы, читал и перечитывал кодексы, изучал победы и провалы великих адвокатов, подробности судебных процессов… И потихоньку принимал клиентов. Их было немало. Правда, вопросы и проблемы оказывались в основном типичными и повторяющимися. И стандартные ответы на них Борис уже хорошо знал и отвечал, почти не сверяясь с юридическими талмудами.

Увольнение, сокращение, отправка на пенсию, когда человек еще полон сил, желания и возможностей работать… Разводы, брошенные жены, дети, оставшиеся без алиментов… Бурные разделы квартир, машин и ложек-плошек, которые требовалось безошибочно, с арифметической точностью пересчитать и поделить поровну по головам…

Свой кабинет Борис вскоре стал называть кабинетом психологической нагрузки.

Недоспасов быстро бы затосковал среди этих человеческих и совершенно нечеловеческих дрязг и разборок, овладев их премудростями, если бы не его живой, зудящий интерес к окружающему и тем типам личностей, что ежедневно наведывались к нему в консультацию за советами и теребили по поводу и без. Он с любопытством присматривался к людям, изучал, запоминал и искал среди них… Кого?..

Иногда Борис вдруг безнадежно оглядывался вокруг, недоуменно озирался, словно не понимая, как, зачем и почему он здесь, на этом свете, оказался?.. Что ему тут делать, как быть?..

Его терзало и мучило царящее вокруг беспредельное хамство. Перед каждым, чтобы добиться малости — срочно починить кран или получить выписку из домовой книги, — приходилось юлить и заискивать, мести землю хвостом… Вежливость нынче не в моде.

Ему изматывало душу раскаяние, отчаяние, боль… Комплекс вины — самый тяжелый. Иногда среди посетительниц Борису мерещилась она, ОйСвета, живая и смеющаяся… И он замирал, напряженно, болезненно вглядываясь в чужие лица…

В такие тяжкие минуты зоркая дама-начальница по имени Лилия Ивановна, заметив смятение подчиненного, начинала сильно нервничать, судорожно мять на могучих коленях юбку и прикидывать, когда бы лучше познакомить Наташеньку с Борисом. Понимала, что делать это нужно как можно скорее.

Наконец судьбоносное свидание состоялось. Провернула это опытная юристка хитроумно и ловко. Подослала любимую Наташеньку к Недоспасову в качестве клиентки консультации с вопросами по поводу обмена квартиры. Предварительно Лилия Ивановна обучала дочку — почти весь вечер, — как себя вести, о чем спрашивать, а самой потихоньку присматриваться к этому блестящему, по мнению законницы, юноше.

Наставлять грудастую Наташеньку пришлось очень долго, поскольку в юриспруденции она совершенно не волокла, по ее собственному определению. Наташа по случаю, мимоходом, окончила горный институт, о шахтах и домнах также имела самые смутные представления, приближаться к ним ближе чем на километр побаивалась и сидела в какой-то темной конторе, чего-то разрабатывающей. В детали этих разработок девушка на выданье, ожидающая с минуты на минуту светлого явления жениха, старалась не вникать и не делала даже малейших попыток овладеть своей якобы профессией.

— Правда, Борис чуть-чуть прихрамывает, — не стала скрывать очевидного Лилия Ивановна, — но это пустяк. Наверное, когда-то в детстве повредил ногу, сломал или порвал сухожилия. Точно не знаю… Но он был спортсменом, по-моему, катался на горных лыжах… Поэтому ненавидит теперь горы. Как-то случайно прорвалось. В общем, думаю, он тебе понравится. И тогда я представлю ему тебя как свою дочь. Борис легко простит мне мой маленький розыгрыш. А не глянется он тебе — ничего не узнает.

Наташа и ее будущее давно и всерьез беспокоили Лилию Ивановну. Если не пристроить дочку замуж, она сама палец о палец не ударит. Не потому, что не хочет, а потому, что не умеет. Наташенька выросла инфантильной, дитя дитем, и Лилия Ивановна горько сознавала, что в этом повинна только она.

Дочка, даже став студенткой, не отрывалась от телевизора, если там показывали мультфильмы. Потому как обожала.

— А что особенного? — удивленно пожимала она плечами в ответ на упреки матери. Дескать, когда же ты, наконец, повзрослеешь, доченька? — Люблю мультфильмы, они забавные. Почему ты считаешь, что их должны смотреть только дети?

Но особенно возмущала Лилию Ивановну вечерняя передача «Спокойной ночи, малыши!», каковой Наташа считала своим долгом обязательно насладиться каждый вечер. И, лишь посмотрев, принималась за другие дела. Время сказки было святое, и отрывать дочку в эти минуты от экрана строго запрещалось.

Лилия Ивановна злилась, уже заслышав мелодию ставшей навязчивой популярной песенки, но сломать упорство и настроение дочери, ни в какую не желающей взрослеть, оказалось немыслимым. Поэтому Лилия Ивановна возлагала тайные надежды на замужество дочки. Заведет семью, детей — сразу повзрослеет и поумнеет.

Любящая мама ошибалась. Но против замужества Наташа, слегка засидевшаяся по нынешним понятиям в девках, ничего не имела.

Она сильно в последнее время раздражалась на неслышного, невидного, незаметного отца и на мать, любящую ударяться в патетические воспоминания.

— И тогда, — рассказывала мать, — а денег у нас вечно не хватало, мы с твоим отцом наскребли на два драповых пальто. Громоздких, тяжелых, как стальные конструкции, с большими широкими плечами, но такие в то время были в моде… И носили их лет десять. А потом перелицевали — ты и слова этакого не знаешь! — и еще носили лет пять или шесть.

— Знаю, — вздыхала Наташа. — Мама, я, наверное, уже раз сорок слышала про ваши пальто!

Наташенька явилась в консультацию утром в понедельник, которым принято начинать новую жизнь, честно заплатила деньги за совет юриста и села ждать возле комнаты, цифру которой ей назвала мать. Очередь составилась из четырех человек, не считая Наташи.

Первой гордо восседала бабулька, непрерывно перебирающая в большой, доверчиво открытой сумке внушительно-пухлую пачку потрепанных документов, видимо накопленных за долгие годы судебной тяжбы.

Второй оказалась худая изможденная женщина, старавшаяся слиться и цветом, и формами со стеной, чтобы раствориться и исчезнуть из этого мира незаметно, тихо и навсегда. Наташа старалась не смотреть в ее сторону.

Третьим был бодрячок толстячок, не умеющий сидеть смирно и ждать. Он без конца расхаживал по приемной из угла в угол и то и дело выразительно и возмущенно посматривал на часы.

Перед Наташей в очереди томилась также молодая девушка, при взгляде на которую дочке начальницы захотелось пойти и повеситься. Если такую увидит этот неизвестный Борис… И угораздило же ее, эту цацу, притопать сюда на прием! Да еще перед Наташей! И что такой диве вообще делать в юрконсультации?.. Подобные крали гуляют совсем в других местах! Далеких от всякого намека на законы или нормы поведения…

Девушка сидела неподвижно и бесстрастно, ни на кого не обращая внимания, не проявляя нетерпения и не нервничая. Лишь слегка покачивала изящной туфелькой на каблуке. Колготки и обувка — шик! По высшему разряду!

Конечно, мама-правоведка для дочки ничего не жалела, одевала в самых дорогих магазинах, но только престижная одежда смотрелась на Наташе-богатырке смешно и забавно, словно с чужого плеча и надета на время, просто так, от безысходности… Любое, даже самое дорогое платье сидело на ней, как приговоренное по статье Уголовного кодекса России.

Одежда прекрасной незнакомки казалась сшитой исключительно для нее одной и словно превратилась во вторую кожу. И выглядела раза в три дороже, чем стоила на самом деле, словно девица значительно поднимала цену шмоток, надев их. Тем самым оказывая нарядам неслыханную честь, одарив тряпки своим царским вниманием…

Судя по ее росту, она вышагивала по земле, как длинная жирафа, молодая и рыжая, принципиально не желающая замечать никого и ничего вокруг. Такая никогда не снисходит до окружающих, потому что всех считает ниже себя. Она никогда не отвечает ни на чьи приветствия. Запросто позволяет разглядывать себя в свое удовольствие, внахалку рассматривать ее длинные ноги, долгие руки, горячие жаркие волосы… И все, начиная внаглую есть глазами эту жирафу, тотчас понимают, что она на них плюет с высоты своего роста. Просто они для нее — охранники, водители, продавцы, юристы, учителя, инженеры, журналисты — все, кроме членов ее родной, чисто мажорской тусовки, — ничто, пустое место. Она ни на кого не обидится, ни на что не обратит внимания, не заметит любого поступка, потому что все вокруг — вне ее круга. Вот она — подлинная мажорская, снобская гордыня!..

Наташа банально сравнила девицу с гусыней, честно признавшись себе, что гусыня чересчур хороша. Надо отдать ей должное.

Борис несколько раз выходил из своей комнаты, куда-то поспешал, чуточку прихрамывая, приносил какие-то книги, справочники, документы. Легкая хромота придавала ему шарм. И Наташа тотчас поняла, едва увидев его, почему мама так настаивала на их встрече. Этого высокого парня следовало хватать, и как можно скорее и крепче. Иначе это сделают другие. Таких, уже нацелившихся на него, конечно, полным-полно. Вон, даже рыжая красотка, сидящая в очереди впереди Наташи, тоже обратила на него внимание, чуть-чуть приподняла брови, взглянула пристально, тотчас очнувшись от своей невозмутимости… В синих глазах жирафы замерцал неподдельный интерес.

— Вы давно ждете? — спросила ее Наташа, чтобы завязать разговор.

Просто сидеть в тишине было слишком тоскливо.

Девушка мельком посмотрела на свои маленькие часы. Фирма, отметила Наташа.

— Минут сорок, — ответила красотка, едва взглянув на Наташу. — Очередь двигается очень медленно.

— И это безобразие! — тотчас закричал активный дяденька, непрерывно блуждающий по приемной, как тигр в клетке. — Издеваются над людьми!

— Нет! — охотно включилась в разговор бабулька с сумкой. — Здесь всегда так. Но это правильно! Юристу требуется время, чтобы вникнуть в суть дела. И полистать кодексы, законы… У каждого, кто приходит сюда, свои проблемы и вопросы. Сложные, очень разные… Сразу не поможешь и не ответишь.

Девушка вздохнула, подтверждая правоту бабули. Бодрячок остался при своем мнении. Изможденная женщина в беседу не вступала, даже головы ни к кому не повернула, словно не слышала.

Наташа почувствовала себя нехорошо: она пришла отнимать время у тех, кто дорожит каждой минутой. Но не срывать же теперь план матери! Мама так старалась для нее, хотела как лучше…

В последнее время Наташа стала понимать, что она слишком часто не права и ведет себя несправедливо по отношению к другим, а чаще всего, конечно, к матери. Понимание оказалось, больно царапающим, смущающим и будоражащим душу. Вспыльчивая Наташа часто раздражалась, кричала на мать, спорила с ней, а потом казнилась, виноватилась, скрытно переживала, стараясь не выдать матери своих чувств. Лилия Ивановна дочке все прощала, пыталась погасить любой конфликт, успокоить Наташу. И все замирало, затихало на время.

Но Наташа догадывалась, что никакие ссоры и обиды, скандалы и размолвки так просто не проходят. От каждой остается невидимый, незаметный душе осадок, который понемногу собирается в одну большую илистую лужу. И она потом, позже, через несколько лет, начнет испаряться, выделяя отравляющие всех пары. Они будут преследовать и травить окружающих, и прежде всего того, кто равнодушно позволил душе сохранить это болото. И оно в конце концов рванет наружу, затопляя родных людей старыми обидами и не отболевшей болью.

Ссоры должны погаснуть, страдания утихнуть, обиды растаять… Но так не получается. Никак не выходит.

— Эгоистик ты мой! — нередко восклицала мать с легким вздохом-ветерком.

Сначала Наташа, слыша это, злилась, потом устало махнула рукой. Попыталась не принимать близко к сердцу. А позже приняла как данность и решила, что ничего плохого в этом нет. Она любую обиду старалась истолковать по-своему, упорствуя в желании найти в обиде иной, тайный смысл и то хорошее, что там все-таки есть. Странно, но ей часто удавалось это сделать. Как и с привычным материнским сожалением о Наташином эгоизме. Не так уж плох человек, думающий о себе. Попробуй не позаботиться о своем здоровье, внешности, образовании, карьере… И что хорошего получится из этого равнодушия? Нет, любить себя надо! В меру, конечно…

Наташа покосилась на красавицу соседку. Вот кто, безусловно, всегда немало думал о себе. И правильно!

Наконец из комнаты выбралась полная дама, и к юристу устремилась бабулька с сумкой. Наташа достала книгу и углубилась в чтение. Говорить не о чем, ждать долго… Любимый Чехов поможет скрасить еще час или полтора.

Бабулька вышла неожиданно быстро. Изможденная женщина — еще быстрее.

— Мне только сдать документы, — прошелестела она, словно оправдываясь перед очередью.

Бодрячок толстячок влетел к юристу, как стартовавшая ракета. Из комнаты сразу стал вырываться и разноситься по узкому коридорчику пронзительный голос толстячка, потом зазвучал низкий и спокойный Бориса. И Наташа подумала, какой у него приятный баритон… Такой же милый, как он сам. Мама не ошиблась и не преувеличила его достоинств.

Потом бодрячок так же весело выскочил из кабинета юриста. Только щечки у него были немного краснее, чем раньше. Он резво ускакал, а в кабинет к Борису поплыла красотка жирафа. К тому времени за Наташей уже позанимали очередь еще несколько человек, но она здорово перемучилась в нервном ожидании и напряжении и не различала больше ни новых лиц, ни голосов.

Красавица застряла надолго. Так Наташа и предполагала. А что еще можно подумать? Лишь законченный кретин способен не задержать возле себя на лишние пять минут такую прелестницу.

Очередь стала накаляться и роптать. Одна Наташа сидела смирно и кротко и терпеливо ждала. Вроде жертвенного барашка перед закланием.

Неожиданно в коридоре появилась мама и незаметно вопросительно взглянула на нее: как, мол, тебе, доченька, показался Борис? Понравился ли?.. Наташа в ответ тоже незаметно кивнула. И довольная мама исчезла в темных недрах консультации.

Когда в дверях, наконец, возникла рыжая красотка, Наташе показалось, что от прекрасной незнакомки разливается неземное сияние, словно нимб, озаряя и одаряя всех вокруг теплом и добротой.

Хорошая девушка, подумала Наташа. Только бы поскорее исчезла отсюда без следа… И осторожно, несмело вошла в кабинет.

21

От жизни осталось последнее — сын и Кристина. Остальное разлетелось на клочки, разменялось на мелочи, осыпалось будто снежной крошкой… Обманка, думал о жизни Егор с горечью и обидой. Одна нерва…

Кристина мучилась. Он прекрасно видел. Хотя… Почему быть рядом с ним так уж плохо для нее? Порой настоящий вкус к жизни в людях здоровых и устойчивых пробуждает именно соприкосновение с пессимизмом больных и несчастливых, отрицающих счастье вообще. К последним Егор относил себя. И в Кристине действительно быстро проснулся интерес к жизни…

Егор тотчас догадался обо всем. Жена стала нервнее, энергичнее, часто улыбалась без причины, шутила с ним, ежечасно прижималась к сыну… А главное, она начала без конца разглядывать себя в зеркало и чересчур часто, без всякой на то необходимости, мыть голову, причесываться, укладывать волосы феном…

Правда, больной желудок всю жизнь диктовал ей, что увлекаться ничем и никем не стоит. Это опасно. Один маленький соленый огурец проскочит запросто, но на втором желудок споткнется и заболит. Так и в жизни. Но сейчас Кристина к советам своего мудрого желудка особо не прислушивалась. А стоило бы.

Борис иногда удивлял и настораживал Кристину. У него явно были от нее какие-то тайны, и он их не собирался раскрывать. Впрочем, у кого из нас нет этих маленьких и больших секретов, которые мы намерены хранить про себя вечно?.. А Недоспасов обладал редким юридическим умением все о других выпытать, ни слова не говоря о себе.

Но однажды Кристина случайно наткнулась на Бориса возле вокзала. Недоспасов смутился — он бережно вел за руку светленькую девочку лет двух.

— Дочка? — спросила Кристина.

У девочки был уставший вид. Она казалась туповатой или слишком чем-то издерганной, смотрела испуганно, в страхе озиралась вокруг.

— Нет, нет, — пробормотал Борис. — Это так… знакомые попросили. Извини… Мне некогда. Ты не приходи сегодня. У меня дела. Встретимся завтра. Не сердись…

Расспрашивать о девочке позже Кристина не осмелилась. Да и зачем? Кристину этот маленький инцидент не обеспокоил и не насторожил, хотя сделал Бориса еще более загадочным. Или все чепуха, ерунда? Мало ли что ей мерещится…

— Что ты так страдаешь? — с легкой иронией, но смягчая ее ласковостью, иногда на ходу, вскользь говорила Кристина мужу. — На этом жизнь не кончилась.

Под словами «на этом» она имела в виду развал страны и, как результат, армии.

Егор хмуро отмалчивался. Он исповедовал совсем иной принцип и предпочитал жить беспокойно и избегать, как дурной болезни, даже слабой возможности быть довольным собой и своей жизнью. Нужно жить всегда влюбленным во что-нибудь, пусть порой недоступное тебе, слишком высокое. Человек становится выше ростом оттого, что тянется кверху. И вообще чем больше человек доволен собой, тем меньше в нем и в его жизни того, чем можно действительно быть довольным.

Сейчас рушилось все то, чем он жил и дышал. Его однополчане проклинали страну и власти, безразлично бросившие множество людей и семей на произвол судьбы. Армию из Германии выводили в никуда, у большинства офицеров и солдат в России не имелось ни кола ни двора. Квартир им никто не предлагал и даже не обещал. Люди злились, орали, ругались, жены плакали. Раздражение висело в воздухе, как смог, отравляющий души и легкие.

— С тобой стало невозможно разговаривать! — сердилась Кристина. — Неужели армия так много значит в твоей жизни?! Подумаешь, всего-навсего служба!

Борис очень удачно выбрал момент, вклинившись в семью Одиноковых. Словно предусмотрел и рассчитал все заранее.

— Как ты не понимаешь?! — оскорблялся Егор. — Некоторые выбирают профессию, а некоторые — жизнь! Я выбрал второе. Вот и все!

Но Кристина недоумевала. А точнее, она не хотела ничего понимать и вникать в переживания мужа. Егора утешал только Алешка, единственно родная, как он считал, привычно заблуждаясь, душа. По примеру остальных, Егор верил, что сын никогда не предаст, не станет чужим и непонятным. Не уйдет и не бросит.

Кристина стала исчезать по вечерам, возвращалась поздно… От нее пахло дорогими духами, косметикой и предательством.

Алешка хохотал, с удовольствием оглядывая нарядную и красивую мать. Ему нравилось и льстило, как маленькому мужчине, что у него такая привлекательная, останавливающая взгляды, необыкновенная мама.

Она останавливала взгляды слишком многих… Но Егор сам выбрал себе на долю такую, и винить ему некого. Впрочем, тогда, сначала в электричке, а потом на даче и в Москве она показалась ему совсем другой — грустной и потерянной, испуганно вглядывающейся в окружающую жизнь, словно не знала, что ей делать с этой жизнью и с собой. Тогда — не знала, это правда… Сегодня — знает. И это знание придавливало Егора к земле.

Кристинин блеск в глазах бесил Егора. Хотелось убить ее, чтобы покончить со всем этим тяжким мучительным бытием раз и навсегда. Убить…

И Егор написал Валюне.

Ее адрес он хранил в своей памяти неизвестно зачем.

Валюха откликнулась тотчас, словно только и ждала его письма. Она писала, что замуж так и не вышла, живет одиноко. И стала почему-то слышать голоса: то матери, то отца. Что это значит, она не понимает.

Голоса Егору не понравились. А вот Валюхино одиночество — очень. И он снова написал ей, и еще, и еще…

Я собираюсь в отставку, писал Егор. Армия развалилась, служить там больше нет ни сил, ни смысла. Жить с Кристиной тоже больше невозможно. Семья распалась точно так же, как все остальное. Я скоро вернусь в Россию, строчил на бумаге Егор. Уже навсегда. Мне негде там жить. Не возвращаться ведь в родной городок к одряхлевшим родителям, о которых верно и преданно заботятся младшие сестры! Возвращаться в виде лишнего страдания для родных. Им будет невыносимо видеть каждый день унылую, вытянутую физиономию сына и брата и больно сознавать, что его жизнь сломана, не сложилась, провалилась в тартарары… Прожита словно зря, напрасно, оказалась не нужной никому — ни родной стране, ни его жене, ни ему самому…

Я хочу приехать к тебе, писал Егор. Если ты, конечно, не ходишь теперь под другой фамилией…

Чтобы остаться с тобой навсегда. И тогда ты перестанешь слышать голоса родителей. Они перестанут тебя звать за собой… Еще рано… Я помню твой маленький домик, твои ветхие дорожки на полу, твою старенькую печь, которую давно пора переложить… И если ты до сих пор этого не сделала, то я отремонтирую дом сам: переложу печь, починю крышу и крыльцо, утеплю стены… И вообще жить теперь, Валюха-веселуха, будет лучшее…

Она прислала ему сбивчивый ответ, который яснее ясного говорил о том, что она плакала, радовалась, смеялась и снова плакала, потому что никак не ждала от жизни такого подарка. И уже приготовилась спокойно прожить оставшиеся годы одной, в ветхом, темном от снега и дождей домике-развалюхе, и умереть, когда голоса родителей станут слишком настойчивы… Но теперь она станет ждать, когда Егор выйдет в отставку, расплюется и завяжет со своей армией и генеральством, разведется с женой и приедет к Валюне. Она будет ждать… Верно и преданно, неизменно и непрерывно. Поглядывать в окно… Поджидать телеграммы в несколько слов: «Встречай. Прилетаю такого-то числа…» Она любила только его одного и любит до сих пор… И будет любить всегда своего мрачного неулыбу… Зачем ей чин его да погоны? Они, может быть, нужны его жене, городской дамочке с хорошими манерами, образованной, капризной и жеманной, но не ей, Вале…

О сыне Валюня не спрашивала. Это проблемы Егора. Пусть решает их самостоятельно. Ей все равно. Для нее главное — дождаться своего ненаглядного, чтобы он действительно приехал, открыл дверь, потопал ногами в сенцах, сбрасывая с сапог грязь, и крикнул:

— Валя, ты дома?.. Долго же до тебя добираться! Летел, летел, потом ехал… Глухомань… Это и хорошо. То, что надо. Короче, я здесь… Встречай, хозяйка!..

А родительские голоса пока могут подождать. До поры до времени…

22

Борис взглянул на Наташу рассеянно. Словно не сразу заметил и рассмотрел. Очевидно, все еще видел перед собой ту рыжую красотку с равнодушным взглядом. Да и странно было бы наоборот…

— У меня тут… квартира… обмен… — робко напомнила о себе Наташа, скромно стоя у дверей.

— Ах да, извините! Садитесь, пожалуйста! — очнулся от сладких грез Борис. — Задумался… Очень сложные вопросы у людей…

Наташа иронически хмыкнула — знает она эти вопросы! — и осторожно опустилась на стул.

— Так, значит, у вас квартира?.. — рассеянно повторил он. — Обмен?.. Расскажите подробнее. Развод или коммуналка?..

Наташа обстоятельно, не торопясь, изложила все детали, тщательно выдуманные мамой и заботливо втолкованные ею Наташе. Борис слушал, перебирая и рассыпая скрепки на столе. Зачем ему столько? — подумала Наташа. Разве чтобы занять руки…

— Я вас понял, — по-прежнему рассеянно произнес Недоспасов. — У вас есть какие-нибудь документы: копии лицевых счетов, свидетельства о разводе? Если нет, сделайте их, пожалуйста, и принесите мне. Желательно побыстрее…

И тут, улыбаясь, вплыла заведующая юрконсультацией.

— Борис, простите нас за этот маленький розыгрыш, — ласково начала она. — Это моя дочь Наташа. Очень хотелось вас познакомить, ну, вот надумала таким образом… Вероятно, не самым лучшим.

Недоспасов посмотрел на начальницу недоуменно, с трудом постигая смысл сказанного, перевел взгляд на Наташу… В глазах, наконец, забрезжило кое-какое сознание, замерцало и появилось осмысленное выражение. До него дошло. Интересное кино… Он осознал все. И постиг далеко идущие планы босса. Оценил их по достоинству. Взвесил. Прикинул… Глянул на дочку начальницы повнимательнее… Гарная девица… А положение в обществе, завоеванное по праву, — всегда большая редкость и исключение.

Он просиял. И подсказал Лилии Ивановне:

— Просто так получилось… И наверное, это хорошо.

Борис родился в очень простой семье. Отец всю жизнь прослужил электриком в ЖЭКе, не страдая о несбывшихся надеждах юности. Мать в молодости там же сидела в канцелярии, выдавала справки. Потом, когда ее совершенно достал психованный начальник, вечно орущий на подчиненных и жильцов, без конца приходивших с жалобами то на протечки, то на отсутствие отопления и горячей воды, перешла на работу в ателье, где оформляла квитанции. На единственного красавца сына мать буквально молилась.

Борис долгое время упорно твердил, что мечтает стать человеком, вручающим министрам бумаги на подпись.

— Видишь того, кто подает на подписи договора, которые подписывают министры? — спрашивал он мать. — Вот им я и хочу быть!.. Как бы мне туда проникнуть, не знаешь? Работка непыльная, а почета и уважения со всех сторон — море!..

Но мать ничего не ведала о путях людей, держащих наготове папки с документами.

В десятом классе Борис решил сам сочинять и подписывать несколько иные документы.

На юридический факультет ему помог поступить дядя, старший брат матери, когда-то ловко окрутивший преподавательницу юрфака. Впрочем, чересчур хитрым образ действий дядьки не позволяла назвать его внешность. Дядя, преподаватель военной кафедры на химическом факультете МГУ, подполковник в отставке, был высоким, могучим, со светлыми волосами, волной откинутыми с высокого лба. Борис удался в него. Так что проблем с дамами ни у того, ни у другого почти не возникало. И когда у Бориса появилось настойчивое и неизбывное желание поступить на юрфак, нервно-трепещущая мать тотчас позвонила брату.

— Сделаем! — по-военному отчеканил он.

И слово отставника сдержал. Борис на юрфак поступил, хотя сделать это было непросто. Безблатных запросто «резали».

Но дальше вести его по жизни дядя не мог и не собирался. Приходилось рассчитывать исключительно на свои силы.

После того страшного похода в горы родители сначала горевали и растерялись так, словно потеряли единственного сына. И они действительно его потеряли. Там, в затаившихся под снегом горах, Борис оставил не только ОйСвету, но и самого себя. И теперь пытался найти себя другого, собрать по кусочкам, по клочкам… Некоторые кусочки казались хороши. Но очень некоторые и очень кусочки…

Борис в пару минут сориентировался и пригласил Наташеньку в ресторан. В пятницу вечером. Руководствуясь прекрасным жизненным постулатом: кто девушку ужинает, тот ее и танцует.

Обе дамы расплылись в улыбках. Борис судорожно прикидывал, на что может хватить его скудной зарплаты. Надо будет на всякий случай попросить взаймы у родителей и у дядьки… Потом когда-нибудь отдаст, наскребет по клочкам…

— Ну что вы… — для вида засмущалась Наташа. И мгновенно согласилась.

Сказать по правде, она в своей жизни в ресторанах бывала нечасто, разве что на свадьбах более удачливых подруг, которым смертельно завидовала. Иногда знакомые парни приглашали в кафе. Тоже очень редко, раза два-три… Просто посидеть, проветриться, куда-то деть вдруг ставшее ненужным время. А оно, такое торопливое, бывает удивительно неспешным, тягомотным, беспредельным, как замедленные кадры кинопленки… Таким оно показалось Наташе до вечера пятницы.

— Наконец они встретились на «Арбатской». Борис размахнулся аж на саму «Прагу» и сам слегка испугался своей непродуманной прыти и резвости. Но ему всегда всего хотелось добиться и получить сразу, чтобы все тотчас вдруг упало ему прямо в руки… А если не получалось — он мог повесить нос и загрустить.

Наташа увидела Бориса, пронизанного солнцем, сияющего, идущего под пристальным, прицельным обстрелом множества женских глаз, старающихся выбить «десятку», и удивилась. Неужели этот солнечный юноша может всерьез ею увлечься? Наташа никогда не строила иллюзий по поводу своей внешности, не обольщалась на ее счет и завышенной самооценкой не увлекалась, как многие ее сверстницы.

Она растерялась, смутилась, мучительно захотела немедленно затеряться в яркой, говорливой толпе… Она даже сделала шаг назад. Но не успела исчезнуть. Борис заметил ее и радостно взмахнул рукой. Наташа остановилась. Робко улыбнулась в ответ… Отметила, как классно сидит на молодом начинающем юристе модный дорогой костюм.

Вздохнула… И отдалась на волю судьбе. Впрочем, когда судьба является пред тобой в столь блестящем, незабываемом образе, устоять перед ее искушением слишком нелегко…

Борис, чуть прихрамывая, подошел к Наташе и легко, свободно, словно делал это каждый день несколько раз, взял ее под руку. Наташа стушевалась еще больше.

— Вперед! — бодро и весело скомандовал неотразимый мужчина. — Вы великолепны!

И хотя Наташа была далека от подобной мысли, она все равно решила принять ее за истину в первой инстанции.

— Видите ли, — увлеченно рассуждал по дороге к «Праге» Борис, — все на свете рестораны формальны в смысле формы. Так получается… Да, там все искусственно и надуманно, это ясно. Ну и пусть! Настоящая жизнь идет не в этих красивых стенах. Ей туда вообще нет хода. Но в ресторане так и должно быть. Он в два счета обесценивает и превращает в ничто подлинные ценности, например семью, детей и простой домашний обед, не претендующий на кулинарные изыски. Но обесценивает лишь на время. Правда, это время для каждого имеет очень разные границы.

Наташа взглянула на него с уважением, оценив ум. Для чего и старались…

Метрдотель весь в черном, извивающийся, как нарядный и очень хорошо оплачиваемый глист, провел их к столику, усадил и кликнул официанта. Тот моментально возник рядом — странно, даже ждать не пришлось! — и изогнулся, словно канцелярская скрепка на столе Бориса или компьютерная скрепка-подсказка. В то время компьютеры в России только появлялись, но мать уже привезла из-за рубежа для дочки. И обе довольно быстро научились с ним обращаться.

Скрепыш услужливо протянул меню, а Борис передал его Наташе. Она невидяще уставилась в поплывшие, разбегающиеся перед глазами строчки, отчаялась и вернула меню Борису. Он улыбнулся и быстро, почти не читая, заказал. Казалось, юрист бывает в ресторанах через день.

— Вы… часто здесь бываете? — неуверенно спросила Наташа.

Он, словно оправдываясь, пожал плечами:

— Так получается… Почему-то все клиенты обожают обсуждать детали дела, а главное, благодарить за удачную защиту именно в ресторанах. Я уже свыкся с такими посиделками, научился ориентироваться и потихоньку попивать портвешок. Водку не люблю. — Он приветливо кивнул вновь появившемуся с заказом скрепышу. — Наташенька, я не умею произносить тосты, поскольку с женщинами в рестораны не хожу, а клиенты любят говорить сами, и чем больше, тем лучше… Но все-таки постараюсь сказать. Очень давно, когда я учился в первом классе, вдруг к нам на уроке заявился электрик. Проверил проводку у двери и удалился. Но пока он проверял, все ученики обернулись к нему. Мастер ушел, а учительница заметила: «Ребята, вы не должны ни на что и ни на кого отвлекаться во время урока! Кто бы в класс ни вошел — смотреть надо лишь на учителя! Пусть к вам в класс въедет танк — вы и тогда должны смотреть только на учителя!» Так вот… Я бы хотел, чтобы вы отныне смотрели лишь на меня, даже если вокруг вас появятся и замельтешат сплошные Алены Делоны и Вячеславы Тихоновы!

Наташа в замешательстве молчала. Она не знала, можно ли доверять сидящему напротив солнечному юноше или стоит его остерегаться. Хотелось верить… Но именно этого хочется каждому, что здесь нового и оригинального? Наташа жила, как любой на земле, просто и обыденно, желая того, чего желают все, и стремясь к тому, чего все хотят… Только притягательный молодой человек неестественно торопился. Наташа не знала и не узнала никогда, как мучительно пытался Борис в то время умертвить память об ОйСвете, как терзался, пробуя задушить всякие воспоминания. И не мог, как ни старался…

Перед глазами постоянно, независимо от воли, не способной помочь, а, напротив, мастерски делающей все, чтобы сломать его, — казалось, воля ему уже не принадлежала, а пошла на поводу у памяти — возникала снежная пустыня. В лицо вновь хлестал ледяным крошевом бешеный, осатаневший от власти и могущества ветер… И к груди Бориса зябко, в последней надежде, прижималась худенькая девочка, имени которой он не помнил, но которую он должен, обязан спасти от холода и снега, вынести отсюда в лагерь, где тепло и можно поесть и попить… И растереться спиртом, и глотнуть его, обжигающего горло, но несущего спасение и надежду…

Они тогда первым делом схватились за спирт. Но откуда-то издалека, словно из другой, непонятной, неосознанной жизни, донесся вдруг, прорвался страшный, отчаянный, истошный, похожий на вой, крик Леонида:

— Света!.. Светлана!.. Нет, нет, ты не умерла!.. Этого не может быть!.. Света!.. Она совсем холодная!.. Нет, этого не может быть!..

Почему именно увлекающаяся спортом Светлана не дожила до лагеря, осталось неизвестным. Переохлаждение, сказали врачи…

Борис никогда ничего не рассказывал Наташе. Зачем? Он старался не посвящать в свои личные тайны многих. Достаточно тех, кто знает.

— Все так неожиданно, — пролепетала Наташа. — Спасибо вам… Я постараюсь…

Они выпили. Торжественный ужин потек своим чередом.

— Неожиданно? — вдруг недобро усмехнулся Борис. — Почему неожиданно? Ведь вы с мамой все распланировали и учли, все неплохо продумали. Что же тут для вас неожиданного? — И прежде чем Наташа сумела что-то ответить или возразить, поспешно добавил: — Я не в упрек… ни в коем случае… Просто так получилось… И это хорошо. Во всяком случае, мне так кажется… А вам?.. И никому не надо врать. — Он снова наполнил рюмки. — Наташа, я устал… Пусть вас не удивляет такое заявление человека, которому сравнялось всего-навсего двадцать семь. И даже довольно успешного для своих лет. Меня уже неплохо знают в мире подсудимых, прокуроров и защитников.

— Я знаю, — прошелестела Наташа. — Мама рассказывала…

— Да, — продолжал Борис. — И тем не менее, несмотря на мои успехи и удачи, меня гнетет это одинокое существование, эта жизнь, словно в камере-одиночке, без семьи, без жены и детей… Вы меня понимаете?..

— Кажется, да… — неуверенно прошептала Наташа.

На самом деле она понимала не очень. Казалось странным, противоестественным, что едва знакомый человек так мгновенно хочет раскрыться перед ней. Но Борис всегда был таким — что называется, душа нараспашку. Было бы что распахивать… Только Наташа к этим искренним относилась с опаской. Она подозревала, что такой человек либо выбалтывает себя, свою суть, будто чересчур тяжкую для него самого, либо, наоборот, прикрывается болтовней, скрывая главное. И она была недалека от истины.

А Борис уверенно двигался к намеченной цели.

— Нам стоит пожениться! — объявил он. Наташа вздрогнула и отложила вилку.

— Зачем тянуть и откладывать? Мы нравимся друг другу и друг другу подходим. Сколько ни узнавай человека до свадьбы, все равно не узнаешь! Так что все основные постижения и глобальные открытия происходят позже. И я бы с этими открытиями тянуть не стал! Вы как считаете?

Лилия Ивановна будет в восторге, подумал Борис.

«Мама обрадуется, — вздохнула Наташа. — Она очень хотела нашей свадьбы». Наверное, этот солнечный юноша прав… Конечно, он очень странный… Но именно его чудаковатость придает ему шарм. Подруги обзавидуются…

Последний аргумент оказался решающим.

Они вышли из ресторана на потемневший, вечерний, парадно сверкающий Новый Арбат и пошли вдоль него немного прогуляться. Снова под руку. И теперь ладонь Бориса стала куда уверенней и спокойней.

У одного из небоскребов паренек начал свистеть, пытаясь вызвать кого-то живущего в доме на этаже двадцатом, судя по сильно запрокинутой назад голове свистуна.

Наташа и Борис переглянулись и дружно захохотали.

— Так и до утра высвистывать можно! — сквозь смех подытожил Борис. — Друг, ты бы лучше поднялся наверх! Оно надежнее будет!

Парень рассеянно взглянул на Бориса и продолжал упорно свистеть на весь проспект.

— Вот дурень! — сказал Борис и перестал смеяться. — А знаете, Наташа, ведь мы все поступаем, как он: кричим невесть куда и неизвестно кому в заоблачные выси, чтобы только докричаться, дозваться нужного нам человека. А скорее всего, мы ему совершенно не нужны, и он нас не слышит… Не хочет слышать…

И Наташа вновь с уважением и гордостью подумала о том, какой он умный, этот Борис… Хотя чересчур торопливый…

23

Кристина приходила домой к Борису. Она знала, что он женат, у него двое маленьких детей-погодков — мальчик и девочка. Что из-за малышей его жена не смогла поехать с ним в Германию и ждет его в Москве.

— Да они уже давно сами ложки ко рту подносят! — говорил Борис о детях. — Но Наталья почему-то считает, что возить их никуда пока нельзя. Мол, с ними ездить тяжело. Предпочитает сидеть рядом с мамочкой. Вот и славненько! У меня полностью развязаны руки. — Он усмехался. — Она вообще у меня немножко тормозная. Ее просто жизнь заставила измениться, принять другие правила игры и действовать по несвойственным ей, непривычным законам. Хотя сейчас она умышленно замкнулась на детях. Разве можно так жить? Надолго не хватит! Я пытался объяснить, что дети вырастут, отдалятся, уйдут. Это неизбежно. И с чем она тогда останется? До нее не доходит… А знаешь, как она ужаснулась, когда увидела, что у меня протез?

— Ты от нее это долго скрывал? — спросила Кристина.

Она вспомнила и свое недоумение, хотя довольно быстро с ним справилась. А потом… Несмотря на увечье, Борис оказался несравненным любовником… С ним не мог тягаться ни развязный веселый Виталий, ни мрачноватый, обожающий ее Егор… Ни случайный, но милый Кирилл, с которым Кристина познакомилась на курорте, куда поехала залечивать раны после развода.

Борис казался Кристине человеком, ни в чем не знающим меры и границ: ни в любви, ни в ненависти, ни в эгоизме, ни в открытости, ни в бесстрашии, ни в карьере, ни в заботе о семье… Она понимала и оценивала его правильно и точно. Бескрайняя, как называл ее когда-то отец, теперь Кристина выучилась вовремя отходить от опасной кромки. И очень хорошо умела и вычислять в толпе таких же, как она сама.

Постель была для Бориса не просто игрой, удовольствием, развлечением… Она казалась его родной стихией, где он чувствовал себя на своем месте, подобно цветку, довольному клумбой.

— Таил свой протез от Наташки до самой свадьбы, — весело хмыкнул Борис. — Почему ты удивляешься? Да, мы с ней не были близки до ЗАГСа. А ты что, вовсю спала со своими будущими мужьями, пока они женихались?

— Я не об этом, — пробормотала смутившаяся Кристина. — Наше продвинутое, слишком развязное и откровенное время ищет ответы только на типовые и остросюжетные вопросы: кто с кем да кто на ком!.. Как тебе удалось так долго ее обманывать?

— Ну, во-первых, совсем недолго, — по-прежнему бодро объяснил Борис. — Я ей моментально сделал предложение, она с ходу согласилась… Мы тотчас подали заявление. Во-вторых, как девушка деликатная и хорошо воспитанная, она не спрашивала о моей хромоте. А я тоже не возникал и на допросы не напрашивался. Я к тому времени уже полсобаки съел в хитром дипломатическом деле и научился ловко обходиться с самыми капризными клиентами.

— А вторая половина? — спросила Кристина.

— Какая вторая? — не понял Борис. Кристина усмехнулась:

— Ну как же… Вторая половина собаки!.. Ты съел ее позже?

Борис засмеялся:

— Да, немного позднее.

— Значит, теперь ты знаешь все, Недоспасов? Ура, ура!

Он вновь торжествующе засмеялся, как смеются победители всех времен и народов.

— А почему вы так поспешно поженились? Ты сходил с ума от безумной любви? На тебя похоже…

Борис встал, прихрамывая сильнее, чем обычно, дошел до окна, взял с подоконника пепельницу и вернулся к столу. Закурил.

— К любви наша свадьба имела такое же отношение, как социализм к белым медведям. Просто выгодный брак.

Он не собирался рассказывать Кристине, что просто пытался тщетно сбежать от своей памяти об ОйСвете. И неизвестно, что послужило главной причиной.

— Расчетный брак… Или близкий к такому. Каких много… Каким был и твой. — Он прищурился и выпустил в потолок ровную струйку дыма. — Хотя жили мы хорошо и дружно. Вначале все так живут. Редкие пары начинают хватать друг друга за волосы на следующее утро после первой брачной ночи. Нам помогала ее мамаша. Точнее, она выручала меня и раньше — находила ценных клиентов, давала мне хвалебные характеристики, рекламировала на все лады… Но после свадьбы стала делать это с особенным рвением и усердием, конечно, скрывая от всех, что я ее зять. Хотя потом, конечно, все все узнали, но это было уже потом. Когда за мной закрепилась слава прекрасного адвоката.

Он вспомнил оквадратившиеся глаза Наташки и замолк.

Борис не любил ворошить в памяти случившееся тогда в спальне, куда они приехали после шумных торжеств в ресторане. И все, что произошло позже…

Но еще раньше он ошеломил Наташу в ресторане. Захотелось ее позлить.

Две ее подружки встали из-за стола, собираясь выйти. И Борис спокойно спросил их с очень деловитой, совершенно обыденной интонацией и без малейшей улыбки:

— Вы курить или пописать? А то мне подымить охота!

Подружки прыснули. Наташа окаменела. Лилия Ивановна стала свекольной. Остальные притворились глухими и предпочли не услышать развязности молодого мужа.

Он вышел вместе с хохочущими девчонками покурить.

За полночь молодых привезли в роскошном лимузине к дому, где жила семья заведующей юрконсультацией и где отныне предстояло жить Борису. В дальнейшем заботливая мамаша обещала купить молодым квартиру. Тесть Бориса оказался существом бессловесным, забитым, почти не озвученным, и Недоспасов порой просто его не замечал. Как, впрочем, и все остальные.

В машине растроганная Лилия Ивановна жарко, от всего сердца расцеловала сначала дочку, а потом зятя и пожелала им в который раз счастья и здоровья. Недоспасов, прижатый к неправдоподобно пышной, дебелой груди тещи, всерьез опасавшийся задохнуться в ее могучих объятиях, осторожно, но настойчиво высвободился и пробормотал неразборчивые слова благодарности.

По широкому лицу тещи текли крупные слезы.

— Как я счастлива!.. — непрерывно повторяла она. — Ах, дети мои, если бы вы только знали, как я счастлива! Но ты, Наташенька, это поймешь, лишь когда будешь выдавать замуж свою дочь. А я теперь буду с нетерпением ждать внуков. Я надеюсь на вас, Борис! — И теща лукаво, кокетливо взглянула на него.

Его внезапно передернуло, хотя он сам часто с удовольствием отпускал сальности. Но чтобы эта матрона…

Молодые, наконец, распрощались с родителями Наташи — старшие Недоспасовы давно уехали домой — и поднялись на лифте к дверям поджидавшей их тихой квартиры. В глазах Наташи Борис уловил страх. И невпопад подумал, что девушка в наши дни — такое же недоразумение и нонсенс, как двугорбый верблюд с седоком в пестром узбекском халате и малахае, равнодушно и гордо вышагивающий посреди Красной площади. В принципе Недоспасов давно догадывался, что Наташка сексапильная только внешне, а сама — настоящий цыпленок.

В квартире он первым делом громогласно заявил:

— Пойду пожурчу! — И отправился в туалет, а потом в душ, эгоистично и равнодушно оставив Наташу наедине со своими страхами.

Когда он вернулся в спальню, молодая жена неподвижно сидела на пуфике, церемонно и коряво сложив руки на коленях. Бориса слегка царапнула жалость. Ну за что он так обращается с Наташкой?.. Она, в конце концов, ни в чем не виновата. Он ее то включает, то выключает, по необходимости… И собирается точно так же вести себя в дальнейшем. А повинен во всем он, один лишь он, Борис Недоспасов с его проклятой фамилией и не менее проклятым, окаянным характером…

Борис провел рукой по колючему подбородку. Недоспасов удивительно быстро, нетипично для рыжеватого блондина, зарастал щетиной.

— Наташенька, — произнес он почти нежно, — пожалуйста, прости меня… Похоже, я малость перебрал в ресторане. Ты же знаешь, я водки не пью. А мой славный портвешок там отсутствовал. Пришлось пить «Лимонную» за твое здоровье и наше общее семейное счастье. Ничего, зато лимон от тошноты помогает!

Наташа смотрела робко и растерянно. Совсем ребенок… Может, ей и замуж еще рано?.. Но теперь уже поздно. Их паспорта проштампованы.

— Я еще пойду пожужжу! Кажется, моя электробритва здесь… Вроде привозил. Ты поскучай еще минут пять. А то совершенно неприлично целовать молодую жену в таких колючках!

Борис вновь вышел, оставив Наташу в полном смущении.

До свадьбы они довольно часто встречались, бродили по Москве, целовались в темных скверах, переулках и подъездах. Целоваться у всех на виду Борис ненавидел. Вроде как пес, распустивший слюни.

Борис почти безразлично, безучастно прижимал к себе полненькую Наташу, равнодушно думал о том, какая она гладенькая и приятная, хотя в ней всего немного в избытке — и роста, и веса, и объема… Слегка взбадривался, как недавно проснувшийся жеребчик, но тотчас вновь впадал в апатию. Противно ощущать себя животным, которое реагирует на самку так, как должно, ни испытывая при этом ни нежности, ни привязанности, ни доброты. Ничего… Пусто… Такой же пустой и снежной была та горная дорога, по которой они спускались вниз, к лагерю… И ноги вязли в снегу… И каждый думал лишь об одном: дойти, не упасть, не свалиться в глубокий снег навсегда, выжить, выдержать… Выдержали все, кроме ОйСветы… Почему, ну почему именно ее слабых сил, казалось, тренированной девочки, не хватило на тот последний спуск с горы?!

Иногда Борис ловил себя на кощунственной, страшной мысли: пусть бы погибла любая другая девчонка их курса! Любая!! Пусть даже несколько!.. Только не она, не ОйСвета… Но судьба четко указала на нее… Видимо, чтобы раз и навсегда поставить его на место, наглого, зарвавшегося Бориса Недоспасова, который никого и никогда в своей жизни не спас… Не мог спасти… Не умел…

Он побрился и опять вошел в спальню. Бедная Наташа по-прежнему, неподвижно застыв, сидела на пуфике. Борис сел рядом на другой, точно такой же.

— Ты собираешься так сидеть до утра? Сходи ополоснись и ложись спать. Ты что, меня боишься? Тогда я могу подождать, пока ты привыкнешь. Это не страшно. Так тебе спокойнее?

Он заглянул ей в глаза. Они действительно стали не такими испуганными.

Наташка вяло встала и поплелась в ванную. К ее возвращению Борис успел раздеться до трусов и отстегивал протез. Когда она вошла… Вошла и замерла, оцепенела, одеревенела на пороге, не в силах ни двинуться, ни что-нибудь сказать…

Борис сразу озлобился. Виски налились бешенством, а руки нехорошо задрожали от гнева. Он никогда не сообщал своим девицам, с которыми делил время и постель, о своем уродстве, но ни одна из них не прореагировала на внезапное открытие столь остро, как Наташа.

— Что тебя смущает на этот раз? — недобро поинтересовался он. — То, что ты ненароком, впопыхах выскочила замуж за инвалида?! Так ведь это вы с мамочкой постоянно спешили! И если помнишь, никаких вопросов мне не задавали! Ни о чем! В том числе и о моей хромоте!

— Ты… тоже… торопился… — прошелестела Наташа.

— Наконец-то! — усмехнулся Борис. — Первые слова за столько времени! Если тебе невыносимо видеть меня вот такого, безногого, и ты не в состоянии жить со мной, калекой, а это вообще-то не каждой дано, мы можем разойтись. Прямо завтра утром! Всю вину я возьму на себя. Да, я калека, безногий инвалид! На протезе! Потому и хромаю. И я, дескать, намеренно обманул, скрыл, утаил правду о своей ноге. Все получится чудненько! Верну тебя в материнские объятия, откуда и взял, в целости и сохранности! Как была девушкой, так и останешься! Трогать тебя не стану! Живи дальше, как жила.

. — Зачем ты так?.. — прошептала Наташа. — Я ведь не знала… Это действительно неожиданно… А почему ты ничего мне не сказал?

— Потому что ты ничего не спрашивала! — заорал Борис. — А сам раскалываться я не обязан!

Наташа снова тихо села на пуфик и опять обреченно скрестила руки. Ее смирение бесило Бориса еще больше.

— Тебя устраивает предложенный мной вариант? По-моему, подходяще… Очень славненько… Из консультации твоей мамочки я уволюсь. Теперь найти мне работу не проблема, имя у меня уже есть.

— Нет! — сказала Наташа. Ее голос внезапно зазвучал по-иному, тверже и жестче. — Мне это не подходит! Я хотела жить с тобой, быть с тобой… И в сущности, ничего не изменилось, не могло измениться… Просто… Ну, мне это все равно… Хотя ты был не до конца честен со мной… Но я тебя понимаю. Ты боялся меня потерять… Вот только почему ты так не доверял мне? Ты думал, что я хуже, чем есть. А это обидно… Но все равно, пусть… Это ничего…

Борис хмыкнул. Да, он, конечно, боялся. Потерять ее… Хотя Наталья ему совершенно не нужна. Недоспасов страшился потерять кое-что наработанное, завоеванное им в этой жизни, в частности, Наташину драгоценную мамочку, свою славу адвоката, которую теперь требовалось укреплять всеми силами и день за днем. Честность… Смешно!.. Кому она нужна?.. Честные только дураки. Но размышлял Борис о честности немало. Поскольку человеку свойственно редко вспоминать и говорить о добродетели, которая у него есть. Куда чаще люди толкуют о тех качествах, которых им не хватает. Они как-то странно, нехорошо, самостоятельно, против воли и желания бередят, а порой иногда даже мучают душу. И ничего здесь не изменить, и бороться невозможно.

— Но ведь ты думал о том, что я скажу или сделаю, когда все узнаю, — сказала наивная Наташа.

— Я не думал об этом, — пробормотал Борис. — Честно, не думал… Как-то не брал в голову… Сам не знаю почему. Глупо, конечно…

Он опять вспомнил мирную, почти безболезненную реакцию других своих подружек. Но там все было иначе…

— Меня нельзя жалеть! — недобро заговорил он. — Нельзя! И если я когда-нибудь замечу жалость в твоих глазах… Это плохо кончится, запомни! Я всегда находил — наверное, мне просто везло! — людей, умеющих не жалеть, а сопереживать, молча, про себя, ничего не говоря и не демонстрируя. Жалость и сопереживание — очень разные вещи. Жалость часто напускная, временная, это сиюминутное чувство, почти холодное, поэтому быстро исчезающее, проходящее. Пожалел бездомную собаку — и тотчас забыл о ней, войдя в свой теплый подъезд. А сопереживание всегда долгое, потом что глубокое и настоящее… Только далеко не все на него способны.

Наташа посмотрела пристально:

— Вот теперь ты не врешь… Ладно, давай спать…

Она встала, расстелила кровать и вдруг виновато взглянула на Бориса.

— А… как же ты… — Проглотила, не сумев выговорить окончание фразы.

— Как я теперь дойду до постели? Без протеза, на одной ноге? Ты об этом хотела спросить? — засмеялся Борис. — Привык! Смотри!

Он оттолкнулся от хилого пуфика, нервно качнувшегося под его сильными, мускулистыми руками, и легко, хвастливо допрыгал на одной ноге, тоже тренированной ежедневными упражнениями, до кровати.

—.Ну, как? — гордо спросил он Наташу. — Здорово? А ты сомневалась…

Она молчала, потупившись. И Борис неожиданно с отчаянием понял, что ничего в его жизни Наташа не изменит. Что он будет точно так же мучиться и тосковать дальше и бесконечно вспоминать ОйСвету, и страшный, как засасывающее болото, снег под ногами, и свои слабеющие, одеревеневшие руки, которые из последних сил удерживали тесно прижавшуюся к нему девочку… А потом врача, который холодно, отстраненно, совершенно безразлично — или так показалось? — произнес: «Начинается гангрена… У вас нет выхода, если хотите жить… Колено мы вам сохраним».

Колено действительно сохранили. Хотя в тот момент Борис плевал на все происходящее…

24

Маше позвонила незнакомая женщина. Сбиваясь от волнения, она отчаянно кричала в трубку:

— Я что звоню! Это Маша? Сестра Алеши?

Слышно было очень плохо. Звонили явно издалека.

— Да, это я! — стараясь перекричать шумы и треск телефонной линии, твердила Маша. — Это я! А вы кто?

— Да не важно! — крикнула женщина. — Я что звоню… Вы передайте своим… Маме и дедушке с бабушкой… Алеша жив и здоров! С ним все в порядке!

Маша оцепенела:

— Алеша?! Вы его видели? А где он? Куда его увезли? Его прячут? Почему? Скажите, пожалуйста! Вы кто? Откуда?

— Да не важно! — твердила женщина. — Я так, посторонняя…

Хороша посторонняя, если знает наш номер телефона, подумала Маша. И о маме с дедушкой и бабушкой…

— Вы скажите матери! — надрывалась женщина. — Мне трудно звонить вам часто! Но я постараюсь! Я случайно вырвалась…

Ее тоже держат в заложниках, в ужасе подумала Маша. И ее теперь могут убить… После этого звонка… Если узнают… И Алешку…

Трубка отяжелела в мокрой ладошке. Мария Михайловна стала прислушиваться к разговору из кухни, но котлеты на плите мешали ей отойти и разобраться, в чем дело.

— Где вы находитесь?! — умоляла Маша. — Назовите город или район! Мы приедем… Вы ведь хороший человек, если нам позвонили! Пожалуйста…

В ответ зачирикали гудки отбоя. Вошла бабушка.

— Кто звонил?

Маша сидела ссутулившись, продолжая стискивать нервно попискивающую трубку.

— Я не знаю… Какая-то женщина… Не сказала, кто и откуда. Говорит, с Алешей все в порядке…

Бабушка вырвала трубку у Маши из рук и тотчас набрала номер деда.

— Геннадий, оторвись на минуту от своего дурацкого крема! — сурово сказала она. — И выслушай меня! А потом Машу.

Дед, уловив суть, сразу начал орать:

— Надо было выяснить номер телефона, откуда звонили! Сколько раз я твердил об определителе номеров! Нельзя отсоединяться, а надо бежать к соседям и звонить в милицию! Они бы все быстро проверили и выяснили. Но она обещала позвонить еще?

— Обещала, — подтвердила Маша.

— Это хорошо. Подождем… Надеюсь, она вновь объявится. Тогда уж будьте начеку!

— А маме сказать? — спросила Маша. Дед немного помолчал, размышляя.

— Я сам, — сказал он.

Кристина выслушала его довольно спокойно.

— А это правда? — прошептала она.

— Ты думаешь, я вру? Разыгрываю? — возмутился Геннадий Петрович. — Ну, знаешь…

— Да нет, папа… Ты не понял. Я не о тебе. Та женщина говорила правду об Алеше?

— Ну откуда же мне знать? Думаю, что правду. Иначе незнакомый нам, чужой человек не стал бы звонить издалека. Маша говорит, было очень плохо слышно.

Кристина расплакалась:

— Папа, тогда почему его где-то держат? Я ничего не понимаю… Позвони следователю, расскажи о звонке.

— Уже позвонил, — буркнул академик. — Кстати, а куда делся твой генерал?

— Мой генерал?.. — рассеянно повторила Кристина, хлюпая носом. — Не имею представления… И даже не интересуюсь его местонахождением.

Геннадий Петрович хмыкнул и повесил трубку. Он не любил громких слов, пышных фраз, пафоса и глупых заявлений, даже если они исходили от его любимой дочери.

Через дней десять таинственная женщина позвонила вновь. Трубку опять сняла Маша. И услышала уже ставшее знакомым:

— Я что звоню… Это Маша? С Алешей все в порядке! Вы не волнуйтесь!

— Вы кто? — крикнула Маша, усиленно мигая бабушке, мгновенно все понявшей и сразу засобиравшейся к соседям для проверки номера. — Откуда вы звоните? Вы не заложница, я так понимаю? Скажите, а кто и зачем держит у себя Алешу? Его не собираются нам вернуть? Кроме вас, нам никто не звонил и не писал.

Мария Михайловна застыла в дверях, ей хотелось слышать ответы. Маша усиленно замахала рукой: иди, иди скорее, я все потом тебе подробно расскажу! Бабушка вышла.

Незнакомка явно растерялась от Машиных вопросов. Она оказалась к ним абсолютно не готова.

— Я ничего не знаю про остальное… Я только сказать, что все в порядке…

— Но ведь так не может продолжаться вечно! — логично заметила Маша. — Мы ищем Алешу. И мама без него не сумеет жить, вы же все понимаете!.. У вас есть свои дети?

Женщина не отвечала.

— И милиция тоже вся поставлена на ноги. Этим занимается дед. И мой отец тоже, — в отчаянии продолжала Маша. — Мы все равно найдем Алешу! Рано или поздно! Лучше скажите правду! Где он? Почему его украли? Вы меня слышите?.. Ну, помогите же нам! Вы замечательный человек, добрый, если нам звоните уже второй раз! А кто дал вам наш номер телефона? Не надо играть в молчанку! Я вас прошу! Мама все время плачет!.. Она больна… Помогите нам, пожалуйста! Ведь вы одна сейчас можете нам помочь!

Женщина молчала. Маша с трудом улавливала ее далекое тяжелое дыхание. Незнакомка явно волновалась, не зная, как поступить. Вероятно, она даже пожалела, что позвонила Воздвиженским по доброте душевной.

— Я… — неуверенно начала она, — больше сказать ничего не могу… Хочу, да не могу… Вы уж там действуйте и решайте все без меня. А с Алешей все в порядке… Он веселый, бегает, ест хорошо. Так маме и передайте!.. Чтоб не очень плакала… До свиданья.

— Подождите! — закричала Маша. — Не прощайтесь со мной! Не надо!

Но женщина уже повесила трубку. Сжимая ее, Маша стала ждать бабушку. Она пришла через полчаса и сокрушенно махнула рукой.

— Ничего они не выяснили! Проверяли номер, проверяли… Сказали, не определяется. Он, видно, сложнее их аппаратуры. Придется снова ждать. Хорошо, что Алеша здоров. Дед и твой отец что-нибудь придумают. Найдем… Ты позвони матери, расскажи… Все-таки какая-никакая, а весточка…

…Одиноковы приехали в Россию весной. Плотно укрытые тополиным пухом улицы, московская суета, чисто вымытое метро… Привычно мусорная, но такая родная и любимая Москва-река… Родители и Маша…

После возвращения в Россию Егор сразу заговорил о разводе. Кристина не возражала. Хотя без конца болела и плакала. Она тосковала не о Егоре, а о себе. О своей, в который раз сломавшейся жизни, о своих оплеванных надеждах, никому не нужных словах любви, никому не требующейся заботе… Она никому не нужна. И не была нужна раньше. Только родителям. И детям. Но сейчас Кристине казалось, что этого слишком мало для жизни, что главное в ней — мужчина, муж, любимый человек, которого опять нет…

Перед разводом она еще раз напомнила Егору, что Алешка остается с ней. На всякий случай, словно вскользь, упомянула о своем близком знакомом великом адвокате Недоспасове.

Егор выразительно хмыкнул и промолчал. На суде он не спорил, отказался от всего, все оставил Кристине, в том числе и сына.

— Товарищ генерал… — немного растерянно повторяла судья. — Товарищ генерал… Но у вас общая квартира с бывшей женой в Москве…

— Я уеду к родителям, — мрачно и твердо заявил Егор. — Я уже подал в отставку…

Ура, ура, подумала Кристина. Но Одинокову не поверила. Ни в какую отставку он, конечно, не подаст. Вранье! И к родителям не поедет. А будет снова служить. Но ей на это теперь наплевать.

Она подсознательно, не признаваясь себе в этом, ждала Бориса. Он пока задержался в Германии по своим делам, обещал возвратиться в Москву к осени. Но что может измениться от его приезда?..

Наверное, человек рожден именно для того, чтобы без конца задыхаться в узле горечи и боли, думать, что умирает и жить больше нечем, и снова воскресать душой, прилепившись к другим людям и замкнувшись в иной ситуации. Жизнь слишком изменяема, легко сбрасывает свои шкурки и настроения, запросто отказывается от одних цветов и оттенков ради других. Это ее благо и достоинство. Ее завоевание и мудрость. Ее основа. Только иногда люди устают верить и меняться. Порой им это становится в тягость, ложится невыносимым бременем на плечи. И тогда никакие новые варианты и предложения их не радуют, не вселяют надежды, не могут утешить, облегчить боль и развеять тоску… Люди должны хотеть перемен, стремиться к ним, на них надеяться и им верить, ждать и встречать их с радостью, как неизбежность и необходимость.

Но Кристина сломалась. Не выдержала ожиданий…

От себя самой, а главное — от родителей Кристина упорно пыталась скрыть свой страх перед мужчинами. Да, это не парадокс. Она теперь их боялась, остерегалась, относилась к ним с подозрением. И похоже, окончательно примирилась со своим страхом.

Особенно страшно ей стало после последнего разговора с Борисом перед отъездом в Россию.

Они встретились на улице, завернули за дом и остановились. Кристина старательно смотрела в сторону, чтобы даже случайно не встретиться с Недоспасовым глазами.

— Мы уезжаем завтра утром, — сообщила она.

— Вот и славненько, — буркнул великий адвокат. — Давно пора!.. Вся Россия там уже просто обрыдалась, тоскуя без тебя с твоим огрызком!..

— Ты злой! Чего ты теперь от меня хочешь?

— Я хочу тебе отомстить! — выпалил Борис и поймал, наконец, взгляд ошеломленной Кристины. — Что ты так смотришь? Будешь утверждать, что не отвечаешь за свои взгляды? Еще как отвечаешь! Да, отомстить! Вы все меня словно ломаете, каждая по-своему! Гнете к земле, пригибаете, а потом отпускаете со смехом, с удовольствием наблюдая, как я сам себя бью по лицу!

— У тебя извращенное воображение! — прошептала Кристина. — Ничего подобного нет, ты все придумал, это все неправда, больная фантазия…

— Какая есть! — крикнул Борис. — Другой не имеем! Я хотел уйти к тебе, жить с тобой!.. А ты…

— Неправда! — тоже накаляясь, крикнула в ответ Кристина. — Ты лжешь! Ты просто хочешь уйти, и тебе все равно к кому! Да и уйти ты собираешься как-то вяло, скорее, только на словах! Твердишь об этом, сам себя убеждая, будто горишь желанием бросить семью и развестись со своей Наташей! Ты не стремишься к разрыву! Когда о чем-то много и часто говорят, значит, ничего не сделают! Делают без всяких слов!

Борис сразу как-то сник, потускнел, притих…

— Ты умная женщина, — нехотя пробурчал он, через силу признавая очевидность. — И это твой минус, а не плюс! Умных не любят. С.ними непросто. Они вечно все знают наперед, обо всем догадываются. Ладно… В общем, ты угадала. Но ты мало знаешь обо мне…

— Так расскажи, — предложила Кристина.

— Некогда… Да и поздно уже, теперь ни к чему. Зачем тебе что-то обо мне знать? Чтобы в удобный, подходящий момент ткнуть меня мордой в мое далеко не безгрешное прошлое?

— Здорово же ты обо мне думаешь! — покачала головой Кристина. — Я выгляжу такой дрянью? Но гладиаторскими боями все-таки не увлекаюсь.

— Ты выглядишь красивой женщиной. А красавица — всегда стервозина, это ей на роду написано! Закон жизни. Мы вряд ли увидимся в Москве. Впрочем, если захочешь, позвони. Лучше на службу, Наталья подозрительна.

И он повернулся и двинулся по тихой полусонной улице, млеющей от весеннего солнца, хромая сильнее, чем обычно.

25

Егор возненавидел Кристину. За блеск в глазах, за радостную суету и торопливость. Жена словно спешила добрать от жизни то, что не успела и не смогла раньше. За это бесконечное мытье головы…

Он снова остался один… Хотя почему один? У него теперь есть сын Алешка… Бойко болтающий по-немецки и быстренько, легко забывающий свой родной язык. Хотя Кристина и Егор наперебой, усиленно старались с ним заниматься и не дать ему забыть все окончательно. В конце концов, они ведь вернутся в Россию. И тогда Алеше придется нелегко.

Недавно Кристина читала с Алешей вместе «Муму», и они даже рисовали Герасима. А вскоре она решила вспомнить пройденное. Села рядом с сыном и первым делом спросила:

— Ну, кто же такая у нас Муму? Алешка отозвался бойко и звонко:

— Муму? Корова! Такая большая и пятнистая! И с рогами!

Кристина оторопела. Есть такое приятное короткое слово «шок»…

— Как корова?! С какими еще рогами?! Алеша, подумай! Ты что, уже все забыл? О чем мы вместе читали?

Сын смутился, секунду поразмышлял и моментально, вполне разумно нашелся:

— А-а! Ну, значит, это теленок! — И радостно засмеялся. Иных вариантов он не предполагал и не усматривал.

«Мы вернемся в Россию, — думал Егор. — Кристина волей-неволей перестанет встречаться с этим рыже-белым адвокатом… Но и он тоже когда-нибудь может возвратиться в Москву. Что он вообще тут делает? Темная личность со светлыми волосами… Надо бы поузнавать у сведущих. Наверняка об этом юристе здесь наслышаны. Но дома мне придется решать этот вопрос самостоятельно. Пусть она уходит к нему… Хотя он женат… Ну, мне нет до этого никакого дела. Я разведусь… Уеду к Валюхе. Она меня ждет. И как хорошо, когда тебя ждет хотя бы один человек на земле, где царит вечный раздрай. Такая вот Валюня, неизменная и верная, как российская инфляция… Значит, жить еще стоит».

Войска уже потянулись нехотя на родину, где их не больно-то ждали и не слишком радостно встречали и приветствовали.

— Мы скоро уедем, — задумчиво сообщила Кристина Борису. — Увы, увы…

— Ну, не так скоро, — возразил он. — Все дела в России делаются медленно, неторопливо, в соответствии с пословицей «Поспешишь — людей рассмешишь». Да и, правда, куда торопиться?

Но Кристина настойчиво, упорно развивала свою мысль дальше:

— А ты собираешься уезжать отсюда? Борис неопределенно пожал плечами:

— Когда-нибудь…

— А точнее? — настаивала Кристина. — И вообще, Боря… я до сих пор не понимаю, что ты здесь делаешь, чем занимаешься… Ты всегда темнишь, уходишь от ответа.

— Я продаю детей, — неожиданно ответил Борис.

— Что?.. — Кристина подумала, что ослышалась. — Как… продаешь?.. Каких детей?..

— Обыкновенных, — пожал плечами Борис. — Живых. Русских. Сирот из детских домов. Очень выгодный бизнес. Ты об этом разве не слышала?

— Никогда… — прошептала Кристина. — И кому же ты их продаешь?..

— Богатеньким бездетным семейным парам. Хотя иногда детей берут и люди с детьми. Уж и не знаю, зачем им это нужно. Да какое мне дело? Платят, и ладно! И платят отлично, всегда наличными. У меня договорешник с несколькими директорами детских домов в России. Раньше удавалось торговать и оттуда, но сейчас стало удобнее и проще вести переговоры за рубежом. И тогда я уехал… А детей мне переплавляют поездами или самолетами.

— Значит, та девочка на вокзале… Борис кивнул:

— В общем, это редко, когда мне самому приходится держать у себя ребенка день-два. Тогда была накладка, срыв. С кем не бывает… Обычно у нас все идет гладко.

— Гладко?.. — повторила Кристина. — Гладко… У тебя, видимо, так всегда по жизни. Ты на редкость удачлив!.. Ура, ура…

Борис хмыкнул, резко поднял брючину и показал протез.

— Ну, это единственное, где тебе не свезло! — резко отчеканила Кристина. — Кстати, я даже не знаю и, видимо, не узнаю никогда, как и где с тобой случилось несчастье. Да и зачем? Теперь мне это неинтересно!

— Постой! — Борис грубо рванул ее за плечи и притянул к себе. — Что ты так смотришь?

— Я не отвечаю за свои взгляды, только за слова! — огрызнулась Кристина.

— Еще как отвечаешь! Именно за взгляды на действительность! Ты, генеральская жена и академическая дочка, кажется, вздумала меня обвинять?! И в чем же? В том, что я устраиваю будущую жизнь этим несчастным, брошенным забулдыгами отцами и матерями-алкоголичками детишек?! В том, что вызволяю их из наших жутких детских домов, где на пятнадцать-двадцать малышей одна нянька?! Да и то далеко запенсионного возраста! Да с моей помощью эти несчастные дети, которым в России не на что рассчитывать, попадают в особняки Европы и Америки! Они живут в собственных детских, заваленных дорогими игрушками и одеждой! Учатся в первоклассных лицеях и колледжах и наблюдаются у самых дорогих и лучших врачей! Они вкусно и хорошо едят! Ездят на курорты! Плавают в личных бассейнах и играют в теннис на домашних кортах! Катаются на роликах и горных лыжах! — Он неожиданно осекся.

Кристина помолчала. Борис во многом прав. Он, если хотел, всегда мог доказать свою правоту и обосновать невиновность. На то он и известный адвокат.

— Но ты и получаешь за это… — неуверенно сказала она.

— У каждого свой бизнес! — заявил Борис. — Один продает свинину, другой — автомобили, а третий — картины. Вот и вся разница!.. Так получается! Да, я хочу жить, а не бороться за здоровье, за горячую воду и отопление, за хорошую воду и еду, против бомжей, гололеда и РЭУ, против нищеты и хамства, против терроризма и разбоя!.. И многие хотят того же! Что здесь криминального?! Какие преступления и подлости ты в этом усматриваешь? И мне не нравятся великие сказочники Андерсены, когда они бездарно подменяют собой правительство и президента! И денег у человека много не бывает! Бывает много лишь глупости! Будь добра, выслушай все, что я тебе расскажу! А порассказать я могу много. Их зовут… Впрочем, их имена тебе не важны, и даже лучше, чтобы о них здесь никто не слышал. — Он усмехнулся. — Но они живут в Сан-Франциско, по-настоящему счастливые и богатые родители трех мальчишек. По-моему, очень странные люди, тщетно мечтающие о девочке. Никогда не мог таких понять… Ну ладно, у каждого свои закидоны… Так вот… Не рождались у них девчонки — такое случается. И появилась у них долгожданная дочка исключительно с моей помощью. Братья даже носили девчушку в лицей, демонстрировали каждый в своем классе. Им хотелось, чтобы все увидели их сестру, полюбовались на нее. Вот так! И у детдомовской девочки, худосочной, с рахитом, диатезом и множеством других болячек, теперь есть своя личная няня, которая души не чает в малышке. Собственная, а не одна на сорок человек! Кристина вздохнула.

— Ты выступаешь в роли благодетеля? Благородного спасителя детей? Жутко трогательно… А сколько ты получаешь за каждого ребенка?

Борис недобро покосился на нее:

— По-разному. За одного ребенка в Штатах платят от шести до тринадцати тысяч долларов. Прилично… Поэтому сегодня у нас в стране сиротским бизнесом увлеклись многие. Конкуренты! Например, многие работники детских домов, чиновники от образования, медицины, судопроизводства… И они, кстати, ценны и важны, поскольку многое знают и умеют, разбираются в деталях и тонкостях. Их услуги могут стоить и дороже моих. А за такие приличные денежки, сама понимаешь, люди готовы оформить все, что угодно, любые документы.

Кристина брезгливо отодвинулась, но Борис грубо схватил ее за руку:

— Так вот, у одной сиротки оказалось не все в порядке со зрением. Причина ясна: ее родная мамашка-алкоголичка пьянствовала всю дорогу, и во время беременности тоже, и умерла сразу после родов от алкогольного отравления. И хорошо. Таким жить долго не положено. А вот девочку в России отнесли к детям с врожденной алкогольной зависимостью. Американские родители показали ее врачам, и те сняли диагноз.

— Они ошиблись, — спокойно возразила Кристина. — Просто утешили хороших людей. И совершенно напрасно. Алкоголизм — страшная вещь, и его последствия обязательны, хотя в своих проявлениях непредсказуемы. Я хорошо знаю это, как медик.

— Пусть так! — закричал Борис. — Все равно девочке там будет лучше, ты разве не понимаешь, академическая дочка?! Что ты видела в жизни? В России хорошо привилось дикое представление о нормальности и даже каких-то нелепых преимуществах коллективного воспитания! Пресловутые коммуны и коллективизм! Дорогой господин Чернышевский! Дичь!

А наши не менее дорогие законодатели усматривают в огромном количестве российских приютов лишь одну серьезную проблему — материальную. И тебе, врачу, должно быть интересно, что в русском языке даже нет аналогов таких слов, как «синдром воспитания в приюте», хотя он принят в медицинской терминологии всего мира.

Значит, вновь — ноу проблем в России! Только мировая практика неопровержимо доказала и подтвердила, что приютское воспитание само по себе, вне зависимости от материального уровня детдомов и страны, уродует и разрушает детскую психику. У девяноста процентов детдомовских детей-дошколят задержка психического развития. А если ребенка не усыновили и он продолжает жить в приюте, задержка развития почти всегда приводит к олигофрении. Я изучал статистику! Ты можешь опровергнуть меня, как медик?

Кристина высвободила руку и промолчала. Возразить нечего… Борис удовлетворенно хмыкнул.

— Я как-то говорил с человеком, выросшим в детском доме. Он называл его концлагерем и уверял, что такого ада нет даже в армии. И пока наши государственные мужи упоенно муссируют эту тему и рассуждают о моих темных и грязных заработках, тысячи детей-сирот исчезают в подвалах, тюрьмах, на кладбищах… И что, по-твоему, лучше и предпочтительнее для этих детишек — семья, пусть и за границей, или кладбищенский вечный покой?! Надо не жалеть сирот и не лить над ними крокодиловы слезы, не отдавать им тряпки времен Второй мировой, а искренне, по вере, помогать. Когда мы научимся по-настоящему сопереживать, тогда и будем иметь право рассуждать об их судьбе. Ведь от них сейчас отвернулись не только родители, но и родина!

— Ну да, а ты один на всю страну повернулся к ним лицом! — съязвила Кристина. — Вера… Не тебе о ней рассуждать! И не забывай, что наши люди — нищие по сравнению с теми же американцами! Где им усыновлять чужих детей?

— Правильно, — кивнул Борис. — Насчет веры не буду спорить. И насчет наших россиян. Но дети?.. Пусть мучаются, но остаются российскими гражданами? Так? Славненько… А как же тогда студенты и выпускники вузов, толпами покидающие Россию? Ведь родная держава вложила в их обучение миллионы, и ничего — отпускаем запросто! Пусть себе едут работать на другие страны. Это их законное право. А почему тогда у нас считается справедливым лишать человека, пусть маленького, возможности обрести лучшую жизнь? Тебе не кажется это бесчеловечным и противоестественным? И не смешно ли ждать, когда экономическая ситуация в стране улучшится и мы сумеем создать достойные условия нашим сиротам?

— Ты и не ждешь, — пробормотала Кристина. Недоспасов озлобился сильнее:

— А человеку вообще несвойственно долго ждать! Каждый хочет жить, а не дожидаться лучшего. Двух мальчишек-близнецов из Вологды я пристроил в бездетную семью в Кливленде.

И теперь дедушка рассказывает им по вечерам удивительные сказки на английском. Папа у двойняшек — врач, мама работает в детском медицинском центре. По-твоему, плохо? А вот другая история. Девочка родилась в Запорожье. Ее отца убили в пьяной драке до ее рождения. У молодой безработной необразованной вдовы на руках осталось еще двое старших сыновей. Понимая, что троих ей не поднять, она согласилась отдать дочку за границу. Девочку с удовольствием усыновила бездетная пара из Массачусетса. Они профессиональные музыканты и уверены, что их дочка очень талантлива. Она уже поет и играет на нескольких музыкальных инструментах. А еще двое детей жили в разных городах. Теперь они брат и сестра, живут в Калифорнии, прекрасно адаптировались в семье преподавателей колледжа, любят маму и папу, друг друга и собаку Джека.

Кристина пристально посмотрела на Бориса:

— Ты следишь за судьбами проданных детишек?

— Стараюсь, — буркнул он. — Почти всегда получается… Помнишь ту двухлетнюю девочку на вокзале? Ее привезли из Самары для супругов из Хьюстона. Скоро у нее должен появиться братик из России. Тоже с моей помощью. Мне нечего стыдиться! Мои усыновители берут российских малышей только потому, что действительно любят детей. В Америке даже устраивают слеты, например в Вашингтоне, куда съезжаются семьи, где минимум двое усыновленных малышей. Я знаю около шестисот таких семей. Они хорошо представляют; как живут дети из России в американских семьях, потому что время от времени отдыхают вместе. А родители Анечки даже начали изучать русский язык, чтобы помочь своим детям немного сохранить связь со своим прошлым, с родной культурой.

— Трогательно… — пробормотала Кристина.

— А ты представляешь, с чем сталкиваются иностранцы в нашей стране, когда хотят усыновить русского ребенка? Когда в России начали организовывать семейные детские дома, женщине, которая хотела взять на воспитание нескольких малышей, по неизвестной причине не разрешили собрать вместе троих детей из одной семьи, оказавшихся в разных детских домах. Во всех инстанциях отказ был категоричным. Я ей помог. Это плохо? Подло?! Почему ты рассматриваешь мои поступки именно так? И не ты одна!

У нас действует закон: здоровых детей не отдавать иностранцам ни под каким видом! Пусть живут здесь и здесь вырастают больными и немощными! Одна малышка почему-то все время зажимала себе рот пальцем. Я сначала не мог понять почему, а потом догадался: так, наверное, она научилась сдерживать плач. Ребенок, растущий в детском доме, к двум годам привыкает к самостоятельности и умеет худо-бедно постоять за себя. За границей дети быстро становятся другими — общительными, открытыми, свободными.

Богатые иностранцы, которых многие подозревают во всех смертных грехах, спасают десятки тысяч российских детей от болезней, насилия, растления и смерти. Разве можно огульно охаивать тех, кто преодолел множество препятствий, нередко унизительных, чтобы найти свое счастье в родительской заботе о брошенном, недоразвитом, больном российском ребенке?! А ведь таких пап и мам большинство. И среди них нередки случаи поистине жертвенной отдачи этим детям. Какую еще поискать на их родине!

— А почему они не могут взять ребенка у себя в стране? — спросила Кристина.

Борис хмыкнул:

— А потому!.. Во-первых, всегда в действии наша родная российская неразбериха, неплохо сочетающаяся с продажностью наших чиновников. Этот вечный двигатель делает процедуру усыновления в России менее сложной, чем в других странах, например в тех же Штатах. Там вообще немало трудностей. Например, по американским законам усыновление запрещено, если один из супругов-усыновителей перешагнул рубеж шестидесяти лет.

Логично, подумала Кристина.

— А американский отец той девочки, которую ты видела, немолод, — продолжал Недоспасов. — У него двое взрослых детей от первого брака, девять внуков и два правнука. Со второй женой они вместе уже пятнадцать лет, но детей у них нет. Вот и решили взять русского ребенка. Во-вторых, многие американцы обращаются в международные агентства потому, что в США не ждать очереди на усыновление. Там жаждут взять ребенка-сироту примерно два миллиона семей, а срок ожидания — десять-двенадцать лет. В большинстве регионов России такая очередь отсутствует вовсе. Это наша сегодняшняя реальность, и не признавать ее — преступление перед сиротами.

— О какой очереди ты говоришь? Если в Америке нет приютов, значит, там вообще нельзя взять ребенка, судя по всему, — удивилась Кристина.

— Можно. Например, вдруг от ребенка откажется мать. Но нередко она, отдав дитя сразу после рождения чужим людям, спохватывается и через какое-то время начинает требовать его возвращения. Такие случаи нередки, усыновителей, конечно, не греет перспектива судебного процесса с непредвиденным исходом. Зато трудно представить, что какая-нибудь из российских отказниц-алкоголичек воспылает любовью к своему малышу и надумает его возвращать. Разве лишь для того, чтобы гонять милостыню выпрашивать… Но если даже и надумает… Америка далеко, за океаном! — Борис засмеялся. Какая у него все-таки удивительная улыбка!.. — И еще: некоторые пары хотят усыновить не грудничков, а подросших детей. В Штатах подобной возможности нет. Малышей, осиротевших в сознательном возрасте, там передают на воспитание в семьи — в Америке существуют и такие! — и тогда по закону усыновление становится нереальным. Российское законодательство похожих ограничений не устанавливает. Правда, если ребенок старше десяти лет, надо получить его согласие на усыновление. Ну и что? Дети всегда охотно его дают.

— А во сколько обходится иностранцам усыновление детей из России? — спросила Кристина. — Ведь платят наверняка не одному тебе. Значит, сумма куда больше.

— Ты сообразительная баба, — пробурчал Борис. — Всегда повторял это и повторять буду. Цена не намного дешевле, чем в Америке. Если говорить о затратах, то это примерно столько же, сколько потребовалось бы на приобретение нового, не слишком шикарного автомобиля.

— Ты сравниваешь детей с машинами?

— А ты опять ужасаешься моему цинизму и моральной деградации? Всякое сравнение хромает, а я говорю всего-навсего о денежных эквивалентах. В своей стране будущие родители в основном оплачивают лишь услуги агентства, а деньги, которые они платят в России, достаются частично и детскому дому, откуда они берут малышей. У наших интернатов и домов ребенка положение отчаянное: переполненность, скудные средства, отсутствие всякой помощи… В таких условиях детские дома часто решают свои проблемы за счет международных усыновлений. Они разрешены законом при условии, о котором я уже упоминал: усыновляются только тяжелобольные дети, от которых отказались родители. — Борис помолчал. — Эти американцы и другие господа с Запада иногда кажутся мне ненормальными… Отец Ани, когда приехал к нам в детдом посмотреть на девочку, вдруг сказал мне, что ему очень больно оставлять здесь других детей. И если бы у него нашлись деньги, чтобы забрать всех сразу, маленьких и больших, он бы так и сделал.

— И ты им веришь? — удивилась Кристина. — А если они используют детей как доноров при трансплантации органов?

— Да я не верю никому! Даже самому себе! Конечно, сейчас газеты и журналы усиленно муссируют тему донорства. Преступные умыслы зарубежных усыновителей!.. Дичь! Сегодня ни одно государство в мире не в силах обеспечить себе достаточное количество трансплантанта. Поэтому проблема не устарела. Ну и что? Наши правоохранники обязаны пресекать переправку донорских органов за рубеж. А источниками этого прибыльного бизнеса становятся чаще всего дети и бомжи. Якобы. Вот откуда ноги растут… Но я не слышал, чтобы хоть один из этих слухов подтвердился. Хотя в жизни все бывает… И в чем ты видишь мой позор и низость? В том, что множеству сирот удается найти добрых и заботливых родителей, хотя бы за границей? На мой взгляд, позор в другом: в том, что сотни тысяч малышей навсегда остаются в детских домах у себя на родине. Что тебе известно о законах других стран? Ведь на самом деле судьба ребенка, усыновленного из России, например в Италию, охраняется даже тщательнее, чем любого родившегося там. За усыновленным малышом и его судьбой следят не только сотрудники национальной охраны детства, но еще судебные органы, иммиграционная служба. Люди, усыновившие ребенка из другой страны, автоматически ставят себя под тройной контроль. Поэтому для неблаговидных целей куда проще и безопаснее украсть ребенка в соседнем городе у каких-нибудь бедняков или купить у них малыша за бесценок, нежели привезти из-за рубежа. Я вообще не врубаюсь, откуда взялась эта легенда об усыновлении иностранцами наших сирот для трансплантации органов. Или это очередной перепев вековой легенды о крови христианских младенцев?

Борис быстро разобрался в главном, и не он один — большинство детей, усыновляемых иностранцами, вряд ли найдут себе родителей в России из-за своих болезней, отсталости, возраста… Девяносто девять из ста потенциальных российских усыновителей больше всего боятся усыновить ребенка с отягощенной наследственностью. А за рубежом этого не пугаются.

Марина как-то объяснила Борису, что во всех наших детских домах существует так называемая «избыточная» медицинская диагностика. Что осложняет проблему усыновления. На этот феномен указывалось, в частности, в ноте посольства Италии в России. Италия занимает второе место в мире после США по количеству усыновленных российских детей. И там обратили внимание на то, что поставленные российскими медиками диагнозы детям, усыновленных итальянцами, как правило, не подтверждались. Дети оказывались здоровыми.

Марина рассказала, что в федеральном банке данных о сиротах и детях, оставшихся без попечения родителей, можно обнаружить такие нелепые диагнозы, как «задержка речевого развития» у двухмесячных младенцев. Или диагноз «интеллектуальная недостаточность», хотя в международной классификации болезней подобного диагноза не существует.

Наиболее распространенный диагноз у сирот — «задержка психомоторного развития как следствие перинатального (внутриутробного) поражения центральной нервной системы». Он весьма озадачивает и настораживает российских усыновителей и сильно охлаждает их желание взять малыша из детдома. А вот представитель одной итальянской фирмы, оказывающей посреднические услуги по усыновлению, объяснила, что таких детей итальянцы берут охотно, поскольку по итальянским нормам это вообще не заболевание. И через три-четыре месяца жизни в семье ребенок становится абсолютно здоровым. С ним просто нужно говорить и общаться, чего, естественно, в детских домах, где у воспитателя на руках двадцать или больше детей, никто делать не в силах и даже не собирается.

Российские медики изучали и проверяли выборочно в федеральном банке данных анкеты сирот. И выяснили, что сведения о состоянии здоровья детей часто неточны. Медицинские заключения детей, которых собираются усыновить, нередко составляют даже не лечащие врачи, а другие специалисты, далеко не всегда компетентные. Причем выводы сплошь и рядом делаются без осмотра детей, только на основании уже имеющихся старых медицинских документов.

В домах ребенка, куда поступают малыши в возрасте до четырех лет, не обеспечивается лечебная коррекция детей. Итог печален: ребенка, не получившего вовремя медицинской помощи, ожидают инвалидность и пожизненное содержание в собесовском интернате. А главные врачи домов ребенка ссылаются на отсутствие средств на лечение. И они правы. Нет в современной, усиленно строящей капитализм России денег на детей. То есть на свое будущее. Значит, она обречена… Почему так часто приходится объяснять аксиомы?..

Мариша поведала немало интересного с медицинской точки зрения на проблему, а Борис прекрасно знал о прокурорских проверках. Прокуроры не уделяли должного внимания детскому вопросу. Даже не привлекали к участию специалистов. И вопрос о лечении сирот не рассматривался ни в одном из представлений прокуроров в управления здравоохранения. А зачем? Проще посетовать на привередливость и капризы российских усыновителей, которые желают иметь лишь цветущих здоровеньких детей.

Да, сегодня в России неоткуда взять множество потенциальных усыновителей. Это помогало Марине и Борису. И еще один нюанс-промах работал им на руку. Усыновление в России совершенно не пропагандировалось. Полностью отсутствовала всякая информация, крайне редко использовались газеты и телевидение. А ведь стоило бы попробовать рассказать с экрана о трудной судьбе малыша Ванечки или малышки Даши и показать их худые жалкие мордашки. Тогда, вполне вероятно, некоторые сострадательные, жалостливые русские написали бы на телевидение письма с просьбами отдать им и Ваню, и Дашу, и еще с десяток таких же бедных сироток. Но особенности русской души во внимание не принимались и даже не рассматривались. Или на Руси перевелись психологи? Да нет, скорее, они тоже трудились в частном бизнесе и на тех же иностранцев.

И таков ли уж преступник Борис? Вокруг него множество других, кто спровоцировал ситуацию и способствовал развитию бизнеса Недоспасова.

Да, как ни смешно, сам закон активно действует именно в этом направлении. Он позволяет международные усыновления только в тех случаях, когда в течение определенного срока не удалось подобрать для ребенка российских усыновителей с помощью централизованного всероссийского банка данных о сиротах. А как их подберешь, этих российских родителей? Где их возьмешь? Из-под земли не выроешь. И поэтому эффективность работы этого монопольного, столь прекрасно задуманного и организованного государственного органа близка к нулю.

И что в итоге? Да все то же самое, как ни крути: быть усыновленными иностранцами для многих сирот — единственный шанс обрести семью.

А пресловутый и не дающий многим спокойно спать вопрос о размере прибыли, получаемой посредниками? Для сироты, в результате обретающего родителей, эта сумма не имеет никакого значения. Нельзя взвесить на одних и тех же весах человеческую жизнь и деньги. И неужели это повод, чтобы лишить ребенка из детдома последней надежды жить рядом с мамой и папой?!

— Тебе известно о чудовищных нарушениях законности в сфере социальной защиты детей? — наседал Борис, зло посматривая на Кристину. — Что ты знаешь об этом? Думаешь, оно очень благополучно — положение малышни, оставшейся без попечения родителей? Дичь! Деньги на детей, находящихся под опекой, часто не выплачиваются вообще или даются в размерах, намного ниже установленных. Дети и подростки часто попрошайничают и нищенствуют. Прокуроры выявили около двенадцати тысяч нарушений законов, касающихся социальной защиты детства. И это малая толика того, что происходит!

— Ну хорошо, пусть медицинские заключения детей, как ты утверждаешь, преувеличенно неправильные. Все равно в наших детских домах в основном тяжелобольные дети, я знаю, — попыталась перевести разговор в другую область Кристина. — Ты обманываешь иностранцев?

— Ничего подобного! До вранья не опускаюсь! Они все прекрасно знают. Да, всегда остается риск, что со временем прошлое заявит о себе какими-то еще невыявленными болезнями и отклонениями ребенка, унаследованными от бросивших его родителей. А какая разница? Разве мы сами не рискуем, когда рождаются наши собственные дети? И с ними, и с нами может случиться всякое… Многие заболевания излечимы, а если нет, то можно приспособиться к ним и жить, не сильно страдая. — Он выразительно вытянул вперед свой протез и демонстративно задрал брючину. — Да и за рубежом прекрасные врачи, извини, это в твой огород.

— У них другие возможности! — огрызнулась Кристина. — Ты сам твердил об этом!

— У них другой подход к людям! — отозвался Борис. — Я отправил одной паре в Хьюстон шестилетнего мальчика из Питера, из детского дома для слепых. Они так хотели. Эти ненормальные мечтали помочь слепому ребенку увидеть мир. После двух операций это удалось… А дети с задержкой развития? Так в медицинских бумагах характеризуют многих детей. Но это пустой звук. Внимание и забота быстро превращают любого ребенка в нормального, смышленого и любознательного. Однажды я видел, как они резвились возле бассейна, эти якобы недоразвитые бывшие российские дети, с моей помощью ставшие американскими, как они хохотали и резво болтали по-английски…

— А вы не попадаетесь? — спросила Кристина.

— Жаждешь справедливости? — усмехнулся Борис. — Как же, как же… Конечно, бывает всякое… Например, нашумел громкий процесс над врачами, делавшими бизнес на новорожденных. Лишь из одной области за два года новым заграничным родителям передали сто тридцать детей. Чиновники брали на себя оформление документов, а медики заранее подбирали, обычно из неблагополучных семей, будущих матерей, которые вполне могли отказаться от детей. Других мамаш обрабатывали уже после родов, уверяя, что их дети родились неизлечимо больными. Всего, таким образом, иностранцы усыновили более восьмисот малышей. А скандал разгорелся из-за того, что у одного мальчика, усыновленного американской парой, оказался менингит в тяжелой форме, о чем новых родителей, конечно, в известность не поставили.

Только Кристина не прониклась его доводами и оправданиями. Они ей не показались убедительными. И чем дальше, тем больше. Бороться со своими предубеждениями она оказалась не в силах.

А Борис… Ну что Борис… Он продолжал заниматься тем, чем занимался.

Преступление? Недоспасов так не считал. Усыновление российских детей не может быть преступлением. По определению.

Ему, как хорошему юристу, легко было оформлять и проталкивать любые документы. Поэтому именно к нему и обратилась когда-то Марина, тоже сейчас имевшая в этом деле неплохой «навар».

В основном они переправляли за рубеж малышей до трех лет. Но Марина промышляла и другим бизнесом, орудуя с грудничками. Но не попадалась. Она как-то ловко отправила в США группу беременных женщин. Ей помогла заведующая женской консультацией. После родов детей усыновляли иностранцы. Так там осталось более тридцати младенцев.

Позже в близкой к Москве области Марина при участии главврача местного роддома подбирала женщин, собирающихся отказаться от детей. За каждого отправленного за рубеж новорожденного они получали пятнадцать тысяч долларов, а матерям выплачивалась малая толика — всего лишь десятая часть этой суммы.

Да, на многое была способна Марина, доктор Мариша, встретившаяся когда-то Недоспасову на жизненной тропинке…

26

Теща, конечно поставленная дочкой в известность о протезе, разговоров о ноге старательно и тактично избегала.

Когда Борис только начал работать в юридической консультации, Лилия Ивановна как-то осторожно, вскользь, по возможности деликатно, спросила, что у него с ногой.

— Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся — гипс, — плоско отшутился он. И добавил: — Не люблю говорить на эту тему… Извините…

Лилия Ивановна понимающе кивнула.

Теперь она знала, что он ее обманул. Ее и Наташеньку. Но упрекать не стала. Боялась сразу показаться вредной и противной и тотчас превратиться в мерзкую тещу-гадину из анекдотов. Жили хорошо, дружно. И обеспеченно. Благодаря все той же Лилии Ивановне Бориса постоянно приглашали защищать то одного подонка, то другого. И он всех успешно вытаскивал оттуда, где им полагалось находиться до конца дней своих. Вероятно, попадись им на жизненном пути менее убедительные, не столь изворотливые и хитроумные адвокаты, страна жила бы куда спокойнее и безмятежнее.

Очень скоро выяснилось, что Наташа не может рожать.

Вернувшийся вечером с очередного судебного заседания Борис застал опухшую и растрепанную жену в слезах. Теща пила на кухне валокордин. Судя по запаху, уже не первый раз. Тесть притаился в комнате и сидел тихо, как немой. Он был так незаметен, что Борис всегда с трудом припоминал его имя-отчество, когда хотел все же к нему обратиться.

— Что случилось? — спросил Борис женщин. И сразу встревожился. За полгода их семейной жизни жена еще ни разу не ревела. Интересное кино…

— Я… — прорыдала Наташа.

Если бы все обожающие плакать женщины могли только себе представить, как они выглядят в этот момент, раз и навсегда завязали бы со своими слезами.

— Я… была у врача…

«Неужели у нее опухоль? — ужаснулся Борис. — И мне предстоит пережить ее тяжелую болезнь и не менее страшную смерть?! Еще одну смерть в моей жизни…»

— У нас… никогда… не будет детей… — ревела Наташа.

Вместе с ней некстати заплакала и теща. Борис озлобился.

— Ну, не будет — и не надо! — с неосмотрительным легкомыслием миротворчески заметил он. — Проживем и без них! А реветь-то зачем?

Теща посмотрела на Бориса с ужасом, словно вместо него в комнате появилась анаконда и злобно зашипела, приняв боевую стойку. У Наташи разом иссякли слезы, и она уставилась на Недоспасова в недоумении.

— Разве ты не хочешь детей? — спросила она. — Я не знала…

— Наташенька, ты меня неправильно поняла! — заюлил, пытаясь выкарабкаться из скользкой ситуации, Борис. А он это делать умел. Больше всего ему хотелось сейчас есть. Картошечки бы горячей! — Я очень хочу детей, мечтаю о них. Но не стоит делать трагедию из их отсутствия. И вообще врач мог ошибиться! Знаешь, сколько таких врачебных ошибок! Правильный диагноз ставит лишь патологоанатом.

— Мама тоже говорит об ошибке… — задумчиво прошептала Наташа.

— Вот видишь! Мама права! Всегда ее слушайся! — обрадовался Борис. И заслужил более благосклонный взгляд тещи. — Давай обсудим все эти проблемы завтра утром, на свежую голову… Лилия Ивановна, Морозова оправдали!

Морозов был невероятный жулик, директор большого гастронома, пристрастившийся обманывать запросто любого потому, что иначе жизнь представлялась ему пресной и тягостной. Кроме того, он считал всех без исключения полнейшими идиотами. Недоспасов подозревал, что и его в том числе.

— Молодец! — В голосе тещи прозвучала настоящая гордость за своего зятя и преемника. — Я знала, кого давать ему в адвокаты!

— Вы меня не накормите? — жалобно попросил Борис. — Я очень устал…

— Наташа! — Голос тещи окреп окончательно. — Вставай, наконец, умойся и согрей мужу ужин! Борис прав: лучше все обсудить утром.

На следующий день Наташа поведала лениво валяющемуся на тахте Недоспасову, что врач был категоричен, ультимативен и никаких надежд ей не оставил. Вникать в медицинские тонкости Борис разумно не стал.

— Подождем, — сказал он. — Полгода — не срок! Обычно дают год… — И засмеялся.

Наташа снова обиделась, но промолчала.

Через год ничего не изменилось. Не произошло ничего нового и через полтора. И тогда Наташа завела речь о приемном ребенке…

Лилия Ивановна и Борис выступили единодушно против. Тесть привычно отмалчивался, забившись в темный уголок.

— Это очень трудно — по-настоящему полюбить чужого ребенка! — заявила по-своему мудрая теща.

— В детских домах дети неизвестно от каких родителей! — резко отозвался Борис. — Дурная наследственность слишком вероятна! У нас в стране девять из десяти сирот — дети алкоголиков, многие с врожденными уродствами. Я это очень хорошо знаю. Почти все малыши, которых усыновляют иностранцы, — с отягощенной наследственностью и задержкой развития, и не менее десяти процентов из них — инвалиды.

Он уже начал понемногу налаживать, раскручивать свой новый бизнес и исследовал состояние сиротского здоровья и дел в России.

— Но можно ведь все проверить! — настаивала Наташа.

Ей мучительно хотелось услышать слово «мама», обращенное именно к ней.

— Доскональная и достоверная проверка невозможна! Это очень трудно! — убеждал жену Борис. — Наташа, возьми себя в руки! Успокойся! Люди живут и без детей. Что же делать, если такая судьба! Так получилось…

Но Наташу такая судьба не устраивала, и мириться с ней она не желала. Тогда пришлось сдаться. Борис плюнул на все, махнул рукой и обреченно позвонил по одному давно хорошо ему знакомому телефону. Трубку сняла Марина.

— Здравствуй, доктор! — буднично произнес Борис. — Не скучала?

— Было много дел, — лаконично прозвучало в ответ. — Заедешь?

Он приехал около девяти вечера, после очередного судебного процесса, конечно, победного для блестящего адвоката Недоспасова. Вот теперь он спасал многих… Только лучше бы ему этого никогда не делать…

— Маринка… — Он прямо в дверях прижался к ней. — Мариша… Ты для меня как последняя зеленая ветка осенью…

— Адвокат, что это ты вдруг заговорил так поэтически? — удивилась Марина, слегка отстранилась и пропустила его в квартиру. — Переутомился со своими воришками и насильниками?

— Нет, — хмыкнул Борис, раздеваясь. — Я двужильный, несмотря на протез. Просто, когда я тебя долго не вижу, начинаю тосковать. Мне словно чего-то не хватает… И это «чего-то» — именно ты. Одна ты…

Он расстегнул рубашку и снял брюки. Отстегнул протез.

— Иди сюда…

Марина подошла, словно нехотя, делая ему одолжение. Но она всегда вела себя именно так. И это еще ни о чем не говорило.

— Мариша… — пробормотал он. — Если бы не ты… Я даже не знаю, как бы я жил… После всего…

— После чего? — попыталась уточнить доктор.

Борис оторвался от нее на мгновение и засмеялся. По-настоящему допросить великого адвоката до сих пор не удалось никому, даже ей.

— После всего! Обобщающее слово «все»! Всеоблемъющее! Мариша… Есть минуты, когда слова становятся опасными, как хулиганы в темной подворотне. Мне бы хотелось все бросить и уйти к тебе… — В такие мгновения он полностью верил в то, что говорил, и был абсолютно честен. А себе вообще казался образцом искренности. — Но ты меня не хочешь принять навсегда!.. Я тебя устраиваю лишь как приходящий мужик… Почему, Мариша?..

Доктор загадочно молчала, не желая вдаваться в подробности своих решений и мнений.

Через два часа он сидел на кухне и пил под ласковым присмотром Марины чай с домашним печеньем.

— Вкусно! — похвалил он. — Ты знаешь, сколько зависит от того, как тебя угощают?

Марина явно этого не знала.

— Однажды, — начал свой рассказ Борис, — у меня болело горло, а наша начальница, ну, ты знаешь, Наташкина мамашка, но еще не моя теща, принесла в консультацию несколько тортов-мороженых. Решила нас всех угостить. Может, праздник какой отмечали, я не помню… А может, просто так. Она вообще обожает мороженое, лопает его пачками зимой и летом. Отказаться было неудобно, ну просто ни под каким видом, я тогда заискивал перед ней, лебезил… И я подумал: если она угощает меня по-доброму, от всего сердца, горлу хуже не будет. И съел здоровенный кусок торта. И что ты думаешь? Горло прошло…

Марина усмехнулась:

— Сила внушения.

— Наверное. Но через некоторое время один клиент — я ему выиграл тяжелый процесс — принес в консультацию торт и пригласил меня в ресторан. Торт назывался «Киевский». И стоил мне сломанного зуба. Ползуба завязло и осталось навсегда в креме того памятного тортика.

Марина расхохоталась.

— И я понял, что все зависит от того, с каким чувством и настроением тебя угощают и потчуют. Мариша, мне нужен ребенок…

Она опять засмеялась.

— Слишком резкий переход! Предлагаешь мне родить от тебя? Фигушки! Во-первых, я тебе не слишком доверяю, уж прости, великий адвокат! Ты не надежен. Тем более в роли папаши. А во-вторых, у меня пока другие планы. Так что прости во второй раз…

— Ты меня не совсем верно поняла, — пробурчал Борис, обозлившись на ее откровенность.

И рассказал обо всем: о Наташе, неспособной рожать и тоскующей по ребенку, о детдомах, которым он справедливо не доверял, о своем безвыходном положении…

— Мне жаль твою толстую Наташку, — вздохнула, внимательно выслушав его, Марина. — Но ей придется побыть у нас в клинике, пока я подберу подходящего ребятенка. Соседям по подъезду скажете, что она лежит на сохранении. С ее габаритами твоя законная половина запросто сойдет за беременную. Месяце эдак на шестом. Выйдет уже с готовым дитем. Просто, выгодно, удобно…

Борис вспомнил, как они с Натальей ездили летом отдыхать в Новый Афон. Пока он плавал — а плавал он отлично, — она сидела на берегу и тщательно протирала и смазывала его протез. Любовь, думали все вокруг и начинали грустно размышлять о своей личной и, вероятно, что бывает чаще всего, не слишком состоявшейся любви.

Дома Борис пересказал Наталье предложение Марины. Жена вскочила и молча бросилась торопливо собирать вещи для больницы.

— Да подожди, не суетись! — остановил ее Недоспасов. — Врач позвонит и скажет, когда будет место. Не все сразу…

— А откуда ты ее знаешь? — вдруг заподозрила что-то Наташа. — Эту докторшу?

— Когда-то приходила за юридической помощью. Сложный бракоразводный процесс, — лаконично объяснил Борис. Даже не соврал. — Как все. Откуда же еще?

Марина позвонила через неделю. За это время Наташа по-настоящему извелась и замучила мужа одним и тем же вопросом: «Когда же, когда же, когда?»

— Приезжайте завтра утром, — бесстрастно сообщила Марина. — Паспорт не забудьте. — И положила трубку.

Но, увидев Марину, Наташа изменилась в лице. Как-то нехорошо перекосилась, побледнела и уставилась на мужа вопросительными и несчастными глазами.

Наташа тотчас вспомнила ее, эту длинную жирафу, молодую и рыжую, в изящных туфельках и дорогих шмотках, не желающую замечать никого и ничего вокруг. Ту, что оказалась несколько лет назад впереди нее в очереди в юридической консультации к Борису.

Марина усмехнулась — она тоже прекрасно знала, где впервые увидела нынешнюю жену известного адвоката.

— Нина Васильевна, — попросила она медрегистраторшу, — пожалуйста, оформите женщину ко мне побыстрее! — и ушла.

— Что ты так смотришь? — поинтересовался Борис. — Прямо как следователь на преступника! У меня научилась?

— Мы когда-то сидели с ней вместе в очереди к тебе… — пробормотала Наташа.

— Возможно, — рассеянно пожал плечами Борис. — Ко мне в очереди сидели многие. А вот после моих выступлений в судах не сидел никто…

Довольный своим каламбуром и остроумием, он протянул в окошко регистратуры Натальины документы.

— Ты, видимо, решила, что очередь ко мне — серьезный повод для ревности? Интересное кино…

И Наташа, подумав, что это действительно глупо, постаралась больше не вспоминать о длинной красотке, уже второй раз возникшей у нее на пути.

Пролежала «на сохранении» Наташа недолго, всего две недели.

В тот день одна счастливая семья забирала из клиники мать с новорожденным. На обратном пути вся семья погибла. Одуревший от радости молодой отец, очевидно на радостях прилично набравшийся, врезался на большой скорости в дерево. Выжил один малыш — его выбросило из машины через открывшуюся дверцу, а одеяло спасло от удара. Через три часа после выписки мальчика привезли назад в ту же клинику. Только теперь он стал круглым сиротой… И Марина сразу предложила его Наташе.

Так в семье Недоспасовых появился Миша.

Точно так же через полтора года Марина помогла Наташе получить дочку Милочку. Именно эта милая докторша познакомила Бориса с одним директором детского дома, потом с другим. Их клинике приходилось оформлять детей, от которых отказались родители, в эти детские дома.

И новый бизнес, набирающий темп и обороты все стремительнее и бодрее, начал раскручиваться на полную катушку…

27

Марина быстро присмотрелась к ушлому адвокату. А он к ней. Недоспасов помог Марине легко оформить развод с мужем, отсудив квартиру и все имущество. И как-то невозмутимо она предложила ему помочь провернуть одно небольшое дельце.

— Вызволить врача, отправившего больного на тот свет? — поинтересовался Борис. — Запросто!

— Нет, — холодно отозвалась Марина. Она вообще отличалась минимумом эмоций и редкой бесстрастностью. К удивлению и удовольствию Бориса, на постель это не распространялось. — Поработай в качества посредника.

— Кого? — не сразу осознал свою роль Недоспасов. — Между кем и кем?

И Марина все ему объяснила.

Суть оказалась проста. Подбирали и передавали детей на усыновление в России нередко частные лица. Их услуги преподносились в виде деятельности представителей усыновителя — в согласии с российскими законами. Позже, по постановлению Пленума Верховного суда Российской Федерации, представители усыновителей уже имели право действий лишь за рамками судебного процесса. Их функции и свели к минимуму — только сбор доказательств и необходимых документов для судебного разбирательства. Если представитель начинал все-таки заниматься подбором детей для усыновления, то моментально переходил в разряд правонарушителей. Но вначале Борис был свободен в своих действиях.

Хотя запрещение посреднической деятельности при усыновлении само по себе абсурдно. Все снова здорово: закон не принимает во внимание главного — свое несоответствие интересам сирот, накладывая вето на частную продажу.

Борис с любопытством внимательно изучал пока незнакомое прибыльное дело, вникал в него и узнавал новые детали и яркие подробности.

В одной из российских областей при расследовании дела о бесследном исчезновении младенцев из родильных домов выяснилось, что посредником в продаже детей за рубеж выступал даже кюре. А что особенного? Деньги нужны всем. С его активной помощью за три года из маленького приграничного городка за рубеж продали двадцать новорожденных. За каждого младенца платили по двадцать пять тысяч долларов, из которых пятнадцать тысяч клал к себе в карман ушлый кюре местной католической церкви.

Хитрован, усмехался Борис. Но никакому кюре Недоспасова не обштопать. Законы знать надо.

Борис вник в курс всех скандальных процессов по делам о торговле российскими сиротами.

Так, например, директор одного из домов ребенка уговорила безработных супругов продать дочку за три тысячи рублей. И продали…

Некоторые дома ребенка, в том числе и подмосковные, продавали двух — и трехмесячных младенцев. Главные врачи получали приличную, пусть и незаконную плату за медицинские услуги, связанные с усыновлением, за быстрое оформление документов, часто действительности не соответствующих. И никакое нарушение законов, никакие страхи перед судами и прокурорами бойкой торговли детьми не останавливали и остановить не могли. Потому что Уголовный кодекс в основном пугал торговцев лишь штрафами да незначительными сроками.

Уголовная ответственность? Дичь! Незаконные действия по усыновлению? Да, они есть, как не быть. Только Недоспасов попасться не может.

Он исследовал уголовные дела, связанные с нарушениями законодательства по усыновлению, опеке и попечительству и незаконному получению платы. Всем этим грешили многие должностные лица разных городов и крупных районных центров. Читал о приговоре главному врачу одной из областных больниц, склонявшему беременных женщин передать будущих детей другим лицам за деньги. Купля-продажа детей… Пока она неизменна.

Один раз попался и даже был привлечен к уголовной ответственности заведующий юридической консультацией областной коллегии адвокатов. Он помогал людям, подыскивающим беременных женщин, согласных за определенное, конечно небольшое, вознаграждение заранее отказаться от детей для их продажи за кордон. Ничего нового… Методы и приемы одни и те же. И такие же приличные барыши.

А дома ребенка? Туда рекой текли подарки под видом благотворительных взносов, деньги от иностранных усыновителей и зарубежных агентств. Руководители детских домов стали избалованными. Их безмерно задаривали долларами, дорогими презентами, мебелью и машинами. Одна из школ-интернатов для детей-сирот, получавшая от иностранных фирм немалые средства, оплачивала ими отпуска сотрудников, выдавала в виде авансов. А в знак благодарности работники интерната предоставляли зарубежным гражданам «дополнительные услуги». Например, будили детей ночью, чтобы представители иностранных агентств могли сфотографировать малышей. Днем это делать опаснее.

Одна из хьюстонских пар рассказала Борису, что еще до знакомства с ним, получив неважную фотографию мальчика, которого хотели усыновить, они попросили у дома ребенка другую. И снимок им доставили через три дня — из России в Штаты! Деньги, большие деньги… Они способны на все.

Закон… При чем тут закон? Недоспасов хорошо знал его сомнительную силу. Кому, как не ему, знать… Так что докторша Марина не ошиблась в выборе помощника.

Жизнь подтверждала спокойствие Бориса. Ни один прокурор не дал фактам задаривания домов ребенка правовой оценки. Хотя все тот же закон запрещал государственным служащим получать любые вознаграждения в виде подарков, денег, услуг. А пока руководители домов ребенка частенько выезжали за рубеж якобы в служебные командировки, а на самом деле прошвырнуться за счет иностранных благодетелей, готовых на все, чтобы сбылась их мечта приобрести как можно больше российских детей и обеспечить ими всех страждущих.

Да и сами прокуроры нередко получали зазывалки от иностранных фирм и отдельных граждан посетить какую-нибудь симпатичную страну, например теплую Италию. Поездки полностью оплатят. А что, прокуроры не люди?

На самом деле формированием региональных банков данных о детях-сиротах и устройством их в семьи должна заниматься исполнительная власть на местах. То бишь всякие там департаменты, управления и комитеты по образованию. Должна, но не занимается, равно как и контролем за соблюдением законов в системе образования. У департаментов иные дела и заботы. Поэтому давно и быстро подсуетились другие ловкие люди, вроде Марины и Бориса.

Департаменты попустительствовали, а суды допускали нарушения правовых норм. Нередко заявления усыновителей рассматривались без необходимых документов — сведений об усыновителях, подробных обоснований и доказательств просьбы об усыновлении ребенка.

Очень часто отсутствовало согласие родителей на усыновление ребенка, если они живы. Уголовный кодекс допускал усыновление детей без согласия их родителей, но только если они больше полугода по неуважительной причине не жили с ребенком, не занимались родным дитем, не содержали его и не воспитывали. Однако все эти обстоятельства суды не выясняли, ограничиваясь лишь устными объяснениями часто нетрезвых мамашек и отцов.

Суды даже порой рассматривали дела об усыновлении в отсутствие самих усыновителей, без участия представителей органов опеки и попечительства и прокуроров. В докладных записках такое положение вещей объяснялось с потрясающей наивностью, мол, суды не извещают беспомощных прокуроров и всех остальных о дате слушания дела. А сами прокуроры никаких требований по этому поводу судам не предъявляли. Очевидно, тоже в силу своего полного бессилия…

Далеко не во всех делах находились медицинские заключения о здоровье ребенка и усыновителей. Нередко не было сведений о судимости будущих родителей.

Борис помнил, что однажды, при рассмотрении областным судом дела по заявлению об усыновлении шестилетнего мальчика, прокурор внезапно проявил бдительность и затребовал справку о судимости возможного отца сироты. Оказалось, что потенциальный папаша отбыл приличный и уже не первый срок за квартирные кражи и лишь недавно вышел из колонии. И тотчас решил усыновить сиротку. Вероятно, чтобы иметь ловкого помощника, способного легко пролезать в чужие форточки. После получения судом справки о судимости папаша срочно отказался от своей любви к сиротинушке, хотя суд все равно мальчика бы ему не отдал. Но таких прокуроров единицы.

Изучение судебных дел об усыновлениях многое показало Борису. Так, нередко иностранцы, вопреки Семейному кодексу России, знакомились с детьми лишь заочно, по фотографиям и видеокассетам, часто накануне судебного заседания. Значит, не соблюдалось требование закона об определении психологической совместимости, что не соответствовало интересам ребенка. Но такое нарушение в числе других редко служило основанием для отказа усыновителям. Борис нашел лишь один подобный случай.

Борис все учитывал на будущее. Большинство решений об усыновлении детей иностранцами суды принимали к немедленному исполнению. Хотя закон допускал такую срочность лишь в особых обстоятельствах. Например, когда промедление может обернуться несчастьем или исполнение позже по каким-либо причинам нереально. Но в судебных решениях не указывались не только эти особые обстоятельства, но даже мотивы-причины странной поспешности. А подобная практика опасна. Она ведет к серьезным осложнениям в дальнейшем, поскольку в случае отмены решения суда поворот исполнения ничем не обоснованного решения вряд ли реален или по меньшей мере весьма затруднен. Но именно это и играло на руку Борису. И как радовался Недоспасов, узнавая об этом… Посмеивался, читая об усыновлении в России. Здесь эту проблему все равно не решали. Хотя давно требовалось.

Только наше общество спокойно на этот счет. Да, в российских приютах сегодня — более миллиона сирот. Но кто рассматривает и воспринимает это положение как национальную трагедию? Многие даже беды в том не видят. Ребятки в детдомах накормлены, напоены, одеты. Они не живут на улицах, не ночуют в подвалах, их учат и воспитывают. Логично. Особенно учитывая огромное количество появившихся в России беспризорников. По некоторым данным, их уже несколько миллионов. И страна не видела ничего подобного со времен Гражданской войны. А будущая судьба юных бомжей стала их личной заботой. Кому до них какое дело? Каждый выживает в одиночку.

В большинстве развитых стран сиротам обеспечивают домашние условия, что для нищей России не характерно и просто пока нереально. Где же выход? И есть ли альтернатива иностранному усыновлению?

Допустим, размышлял Борис, в России следует запретить торговлю детьми навсегда. Дети и деньги, дети и бизнес — страшные, противоестественные, взаимоисключающие понятия и словосочетания. Допустим… Надо признать обоснованность и закономерность определенной логики борцов с детоторговлей. Но тогда следует запретить и торговлю здоровьем, и правом на справедливость, то бишь частную медицинскую и юридическую практику, вновь установив государственную монополию. Результат хорошо известен и предсказуем — очень низкое качество услуг. А прибыль все равно и в этом варианте никуда не исчезнет, останется на своем законном месте, просто превратившись в привычную форму взяток чиновнику. И чиновники будут наглеть на глазах и богатеть. Ибо только они тогда сумеют срочно подобрать для усыновления ребенка поменьше, посимпатичнее и поздоровее.

— Пока есть семьи, мечтающие усыновить ребенка, детдомовские дети всегда будут пользоваться спросом и оставаться предметом купли-продажи, — сказала Борису Марина. — И помешать нам может лишь само государство. Но не суровыми законами, которые мы все равно обойдем на перекладных. Оно обязано создавать объективные условия для наилучшего удовлетворения нынешнего высокого спроса на детей. Должно делать все, чтобы помочь сиротам обрести семью, а оно делает все наоборот. Так что сам понимаешь, дорогой адвокат…

Борис все понимал.

Он изучил заодно работу органов опеки и многое постиг и из этой практики. Инспектор по усыновлениям отличался от посредника, как ночь ото дня. Первому на все плевать, а второй искренне заинтересован побыстрее найти малышу родителей. Интерес определяют деньги. Ну и что такого? Борис не видел в этом ничего дурного и предосудительного. Поиск усыновителей и подготовка усыновления, сбор необходимых документов — серьезная, большая работа, и частное посредническое агентство выполняет ее куда эффективнее, чем государственное учреждение.

Моральная оценка посреднической деятельности не играет никакой роли в судьбах сирот. Кто-то, вероятно, способен поверить в то, что некоторые посреднические агентства якобы беспокоятся прежде всего о детях, а не только о заработках. Кто-то засмеется, услышав подобное предположение. Ну и что?! Что это меняет в жизни и в будущем детдомовских детей? Да ровным счетом ничего!

Но предубеждение против усыновлений за рубеж в российском обществе укоренилось крепко. Основы прочные — это настоящий позор, что наших детей увозят за границу! А собственно, почему позор? Ответа нет. Зато есть другие доводы. Неизвестно, что там с нашими детьми потом делают. Говорят, убивают. Кроме того, иностранцы отбивают детей у российских усыновителей (покажите Борису толпы этих усыновителей!) и на продаже русских детей наживаются посредники.

Борис отлично понимал, что все данные лицемерны, кощунственны и абсурдны. Наши дети… Наши дома сидят, телевизор смотрят, чай с мамой и папой на кухне пьют… А эти брошены родителями и забыты в приютах, то есть по определению не нужны никому.

Дальше. Разве сироты — собственность государства? Разве они ему что-то должны, оно имеет на них особые права? Наоборот, государство — их опекун, а значит, именно оно обязано любыми доступными средствами устраивать судьбы сирот наилучшим для них образом и не вправе при этом ориентироваться ни на что, кроме интересов детей.

Интересы детей… Вот основное, главное. В них-то все и упирается, и их нельзя, преступно сбрасывать со счетов. И как раз те, кто делает это, — настоящие преступники. Они, а не Борис.

Как практикуется во всем мире? Везде органы опеки в первую очередь ищут возможности передачи осиротевшего ребенка на усыновление его близким родственникам. Если их нет, тогда хорошо знакомым ему людям. Если и это не выходит, то усыновителей ищут там, где жил ребенок, а затем по всей стране. В конце концов, пытаются организовать любое усыновление, пусть даже международное.

Только когда выясняется, что усыновление полностью невозможно и абсолютно все варианты проработаны, рассматриваются варианты опеки — прежде всего, в домашних условиях. Так заведено во всем мире, но не у нас. Мы сами усиленно создавали отличные условия для злоупотреблений и взяточничества, а заодно для быстрого распространения предрассудков о международном усыновлении. Этому в России очень поспособствовало лишенное здравого смысла отсутствие всякой информации о сиротах и их судьбах. Прямо секретные сведения…

Действующий Семейный кодекс жестко раз и навсегда запрещал любым лицам и организациям, кроме государственных органов опеки, «сбор сведений о детях, нуждающихся в усыновлении». И снова интересы ребенка… Принимая во внимание именно их, нельзя найти подобное запрещение разумным. Очевидно желание Министерства образования России сосредоточить и сохранить в своих руках выгодную монополию на весьма ценную в прямом смысле этого слова информацию.

По логике вещей, думал Борис, все имеющиеся в стране сведения о сиротах, нуждающихся в родителях, должны быть абсолютно открыты для всех желающих. Данные о детях, живущих в домах ребенка, необходимо регулярно публиковать во всех газетах и журналах, передавать по радио, освещать по телевидению. Неплохо бы устраивать в домах ребенка дни открытых дверей. Нужно постоянно сообщать всем, сколько детей отдали под опеку, сколько усыновили россияне и сколько — иностранцы. Как по стране в целом, так и по регионам. Но это иллюзии. И пока они не развеются, Недоспасовы будут процветать. Вот и чудненько…

Кажется, лишь он один в России, удачливый торговец сиротами, всерьез задумывается об их судьбах и размышляет над их жизнеустройством. И это зловещий российский парадокс…

А легализация посреднической деятельности? Разве не назрела в России необходимость принятия закона, предусматривающего создание российских посреднических агентств по усыновлению? Конечно, эта потребность появилась не вчера. Для детальной проработки всех актов, регулирующих деятельность подобных агентств, можно и нужно использовать уже имеющийся огромный мировой опыт. Только некому заниматься этим в России, да никто и не стремится к такой деятельности.

Да, агентства работают не бесплатно, это естественно. Но несомненно, некоторые россияне в состоянии затратить определенную сумму на исполнение сокровенного желания и получить помощь профессионалов, консультации и возможность быстрого усыновления, что сегодня в России нереально. Кроме того, в подобной оплате есть смысл опять же с точки зрения интересов сироты. С одной стороны, усыновители должны иметь средства, чтобы обеспечить заведомо непростого ребенка, которого хотят взять в дом. С другой, если будущие родители не согласны пойти на подобные расходы, вряд ли у них есть серьезное желание вырастить сироту.

Безусловно, посреднические агентства будут больше заинтересованы в работе с иностранными усыновителями — они лучше платят. Однако организация внутрироссийского усыновления требует значительно меньше затрат, чем международного. Ясно, что немалая часть российских агентств предпочтет простоту и начнет работать исключительно внутри своей страны и, соответственно