/ / Language: Русский / Genre:sci_religion

Рассказ паломника о своей жизни

Игнатий Лойола

Обычно св. Игнатию принято отказывать в литературных способностях. Не был он ни писателем, ни литератором (по крайней мере, в общепринятом смысле этого слова): таково преобладающее мнение по этому вопросу. Не согласных с таким мнением — считанные единицы. Одно здесь бесспорно: никаких амбиций литератора у св. Игнатия не было. А в остальном — пусть о его литературных дарованиях (или об отсутствии таковых) судят сами читатели. Все примечания, не оговариваемые особо (а таковых подавляющее большинство), принадлежат о. Кандидо де Далмсхсесу (О. И.). Примечания переводчика обозначаются буквами русского алфавита и инициалами: А.К. В тех случаях, когда примечание составлено и издателем, и переводчиком, оно обозначается так: К. де Д., А.К. В угловых скобках стоят слова, отсутствующие в оригинале, но по тем или иным причинам необходимые в переводе. В квадратных скобках даются всевозможные дополнения и пояснения. Перевод со староиспанского и староитальянского.  Иллюстрации П.-П. Рубенса (47 гравюр).

Предисловие о. Надаля

О. Надаль просит святого Игнатия рассказать своим духовным сынам о том, как Бог руководствовал им с самого начала его обращения. После долгих и настоятельных просьб святой Игнатий даёт своё согласие.

1*. И другие отцы, и я сам — <не раз> мы слышали, как отец наш Игнатий говорил о своём желании снискать от Бога три благодеяния прежде, нежели умрёт: во-первых, чтобы Общество было утверждено Апостольским Престолом; во-вторых, чтобы то же произошло и с Духовными упражнениями; в-третьих, чтобы ему удалось написать Конституции.

2*. Памятуя об этом и видя, что всё это он обрёл [1], я стал опасаться, как бы не был он уже призван из нашей среды к лучшей жизни. И вот, зная о том, что святые отцы, основатели того или иного института монашествующих, в порядке завещания оставляли своим потомкам некоторые указания, кои должны были помочь им <достичь> совершенства, я стал искать случая попросить о том же о. Игнатия.

И случилось так, что однажды в 1551 г. [2], когда мы были вместе, о. Игнатий сказал мне: «Сейчас я побывал выше неба» — давая, как я полагаю, понять, что он только что испытал некий экстаз или восхищение, как это часто с ним случалось. С крайним благоговением я спросил: «Что Вы хотите этим сказать, отче?» Он перевёл разговор на другую тему. Тогда, подумав, что удобный момент наступил, я настоятельно попросил его, чтобы он соблаговолил рассказать о том, как Бог руководствовал им с самого начала его обращения,

дабы рассказ этот мог послужить нам завещанием и отеческим наставлением. «Ибо», сказал я ему, «Бог уже даровал Вам те три вещи, которые Вы желали увидеть прежде, нежели умрёте, и вот мы боимся, как бы он не призвал Вас теперь во славу».

3*. Отец извинился, сославшись на свою занятость и сказав, что не может посвятить этому своё внимание и время. Вместе с тем он добавил: «Отслужите три Мессы с этой интенцией — Вы, Поланко и Понсьо [3], — и после молитвы сообщите мне, что Вы об этом думаете». — «Отец, мы будем думать так же, как думаем сейчас». Но он с великою кротостью прибавил: «Сделайте то, что я Вам говорю». Мы служим Мессы, и вот, после того как мы сообщили ему о том, что думали, он пообещал исполнить нашу просьбу.

На следующий год [4], по возвращению моему с Сицилии, когда вот-вот надлежало мне отправиться с поручением в Испанию, я спросил отца, сделал ли он что-нибудь. «Нет, ничего», — сказал он мне.

Когда я вернулся из Испании в 1554 г., я сызнова спросил его; он ничего не сделал [5]. Но на сей раз, движимый невесть каким побуждением, я опять проявил настойчивость: «Вот уж почти четыре года прошло, как я прошу Вас, отче, не только от своего имени, но и от имени остальных, чтобы Вы поведали нам о том, как Господь вёл Вас с самого начала Вашего обращения: ведь мы уверены, что знать об этом будет в высшей степени полезно и для нас, и для Общества. Но, видя, что Вы этого не делаете, хочу заверить Вас в одном: если Вы пожалуете нам то, чего мы так желаем, то мы извлечём из этого дара немалую для себя пользу; если же Вы этого не сделаете, то мы не падём духом, но будем так уповать на Господа, как будто Вы обо всём этом написали».

4*. Отец ничего не ответил, но, как мне кажется, в тот же самый день позвал о. Луиса Гонсалеса [6] и начал рассказывать ему то, что тот, обладая столь великолепной памятью, затем записывал. Это Деяния о. Игнатия, переходящие из рук в руки.

О. Луис был избирателем на первой Генеральной Конгрегации [7], и на ней же он был избран ассистентом Генерала, о. Лаинеса. Впоследствии он был наставником и <духовным> руководители короля Португалии, дона Себастьяна, отцом, отличавшимся добродетелью.

О. Гонсалес писал частью по-испански, частью по-итальянски — в зависимости от того, какими писцами мог располагать. Перевод сделал о. Аннибал де Кодретто [8], человек весьма учёный и благочестивый. Оба они ещё живы: и писатель, и переводчик.

Предисловие о. Луиса Гонсалеса Да Kаmapы

1 *-2 *. Святой Игнатий решает поведать о своей жизни.

3*-5*. Как и когда была написана «Автобиография».

1 *. В пятьдесят третьем году, в пятницу утром, четвёртого августа, в канун праздника Божией Матери Снежной, когда отец находился в саду подле дома или помещения, именуемого Герцогским [9], я принялся давать ему отчёт об известных особенностях моей души, и среди прочего говорил ему о тщеславии.

В качестве целительного средства отец посоветовал мне многократно сообщать Богу обо всех моих делах, стараясь преподнести Ему всё доброе, что я в себе нахожу, признавая это Его <дарами> и воздавая Ему благодарность за это. И так говорил мне об этом, что весьма меня утешил, и я не смог сдержать слёз. Тогда отец рассказал мне, как он в течение двух лет боролся с этим пороком, так что, садясь в Барселоне на корабль, шедший в Иерусалим, он не решился никому сказать о том, что направляется в Иерусалим [10]. Так же поступал он и в других схожих обстоятельствах. И прибавил: какое же спокойствие на сей счёт почувствовал он затем в своей душе!

Через час-другой после этого мы пошли обедать, и, обедая с магистром Поланко [11] и мною, наш отец сказал, что магистр Надаль и другие члены Общества не раз просили его кое о чём, однако он так и не решился на это. Но после разговора со мной, уединившись в своей комнате, он почувствовал столь благоговейную наклонность сделать это! И, говоря так, что видно было: Бог ясно указал ему на его долг совершить это, — <он заявил>, что <теперь> вполне решился.

А дело это заключалось в том, чтобы рассказать, что произошло в его душе вплоть до нынешнего дня. Кроме того, он решил, что <именно> я должен быть тем человеком, которому он всё это откроет.

2*. Тогда отец чувствовал себя очень плохо и вовсе не имел привычки надеяться, что проживёт ещё хотя бы день. Как только кто-нибудь скажет: «Я сделаю это через пятнадцать дней, или через восемь дней», — отец всегда, словно в изумлении, говорит: «Как! И Вы рассчитываете столько прожить?» И всё же на сей раз он сказал, что надеется прожить три или четыре месяца, чтобы закончить это дело.

На другой день я заговорил с ним и спросил его, кoгда он хочет взяться за дело. Он ответил мне, чтобы я напоминал ему об этом каждый день (не помню, в течение скольких дней) до тех пор, пока у него не будет возможности сделать это. Однако, не располагая в настоящее время такой возможностью из-за <различных> занятий, он пришёл затем к решению, чтобы ему напоминали об этом каждое воскресенье.

И вот в сентябре [12] (не помню, какого числа) отец вызвал меня и начал пересказывать мне всю свою жизнь и холостяцкие проделки: ясно и отчётливо, во всех подробностях. Впоследствии, в тот же самый месяц, он вызывал меня ещё три-четыре раза и довёл свою историю до той <поры>, когда он несколько дней провёл в Манресе — как видно из того, что эта часть написана другим почерком [13].

3*. Рассказывает отец точно так же, как он обычно делает всё прочее, то есть с такой ясностью, что кажется, будто своими глазами видишь всё происходившее. Поэтому его ни о чём не нужно было расспрашивать, ибо отец не забывал сказать всё, что нужно было, чтобы <его> поняли. Сразу же после этого я отправлялся всё записывать, ничего не говоря отцу: сначала вкратце, собственноручно, а затем более подробно, как написано теперь. Я старался не вставлять ни единого слова кроме тех, что услышал от отца. Если же что- то, как я опасаюсь, оказалось пропущено, то лишь потому, что, стараясь не уклоняться от слов отца, я не сумел как следует разъяснить силу некоторых из них.

Так я и писал, как сказано выше, до сентября пятьдесят третьего года. А с того времени вплоть до приезда о. Надаля восемнадцатого октября пятьдесят четвёртого года отец всегда извинялся болезнями и различными текущими занятиями, говоря мне: «Когда покончим с таким-то делом — напомните мне об этом». И по окончании этого дела я напоминал ему, а он говорил: «Сейчас у нас другое дело; когда покончим с ним — напомните мне об этом».

4*. Но, когда приехал о. Надаль, он весьма обрадовался тому, что начало было положено, и велел мне, чтобы я не отставал от отца со своими просьбами, повторив мне неоднократно, что отец не может сделать ничего лучшего для Общества, нежели это, и что сие означало бы подлинно основать Общество [14]. О том же он многажды говорил и отцу, и отец сказал мне, чтобы я напомнил ему об этом, когда будет завершено дело с дотацией на Коллегию [15], а по его завершении — когда закончится дело Пресвитера [16] и будет отправлена почта.

Снова мы принялись за эту историю девятого марта. Вскоре после этого тяжело заболел Папа Юлий III, умерший двадцать третьего числа [17], и отец отложил наши занятия до тех пор, пока не будет нового Папы. Однако, когда появился новый Папа, вскоре и он заболел и умер (это был Марцелл)10. Отец отложил <нашу затею> до избрания Папы Павла IV[18], а затем из-за сильной жары и многочисленных занятий всё время откладывал её вплоть до двадцать первого сентября, когда завели речь о том, чтобы отправить меня в Испанию. Посему я настойчиво и многократно просил отца исполнить то, что он мне пообещал. Тогда он назначил мне <встречу> двадцать второго числа утром, в Красной башне [19]. Закончив служить Мессу [20], я предстал перед ним, чтобы спросить, не настал ни <урочный> час.

5*. Он отвечал, чтобы я пошёл дожидаться его в Красной башне, дабы, когда он придёт, я находился там. Я понял, что дожинаться его там мне придётся долго. Однако, покуда я задержался в каком-то портике, разговаривая с одним братом, который меня о чём-то спросил, отец пришёл и упрекнул меня за то, что я, проявив непослушание, не дожидался его в Красной башне; и в тот день он уже больше не хотел ничего делать.

Затем мы опять принялись настойчиво его упрашивать. Тогда он вернулся в Красную башню и стал диктовать, расхаживая туда- сюда, как он всегда диктовал раньше. Чтобы видеть его лицо, я то и дело слегка приближался к нему, а отец говорил мне: «Соблюдайте правило!» [21]. И как-то раз, когда, забыв о этом его предупреждении, я приблизился к нему — а со мной случилось так дважды или трижды — отец повторил мне то же самое предупреждение и вышел прочь.

Наконец он вернулся, чтобы закончить диктовать мне в этой башне то, что было записано. Но, так как мне вот-вот нужно было отправляться в путешествие (ведь канун моего отъезда был последним днём, когда отец говорил со мною об этом предмете) [22], мне не удалось в полном объёме записать всё в Риме. А в Генуе, не имея в своём распоряжении испанского писца, я продиктовал по- итальянски то, что привёз из Рима записанным вкратце, и закончил составление <текста> в декабре 1555 г., в Генуе [23].

Глава I Молодость святого Игнатия

Молодость святого Игнатия. Ранение в Памплоне. —2. Его доставляют в Лойолу, где он с великим мужеством переносит болезненнейшую операцию. — 3. Принимает <последние> Таинства. В канун дня святых Петра и Павла начинает чувствовать улучшение. — 4–5. Хочет, чтобы ему отрезали неправильно сросшуюся кость. Выздоравливая, читает благочестивые книги. — 6. Его донимают различные духи.

1. До двадцати шести лет [24] он был человеком, преданным мирской суете, и прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения, ибо им владело огромное и суетное желание стяжать славу. И вот, когда он был в одной крепости, осаждаемой французами, и все полагали, что нужно сдаться, дабы спасти <свои> жизни, ибо было ясно видно, что защищаться они не смогут, он привёл а алькальду [25] столько резонов, что всё же сумел убедить его защищаться, хотя это и противоречило мнению всех кабальеро, каковых, впрочем, приободрили его боевой дух и его отвага.

И вот, когда обстрел шёл уже довольно долго, одна бомбарда угодила ему в ногу, полностью её сломав; а так как осколок прошёл через обе ноги, то и другая была тяжко повреждена (§ 1).

Когда же настал день, в который ожидался обстрел, он исповедовался одному из своих товарищей по оружию [26]. И вот, когда обстрел шёл уже довольно долго, одна бомбарда угодила ему в ногу, полностью её сломав; а так как осколок прошёл через обе ноги, то и другая была тяжко повреждена [27].

2. Как только он упал <наземь, защитники> крепости тут же с дались французам, которые, овладев ею, весьма благосклонно отнеслись к раненому, обращаясь с ним вежливо и дружелюбно.

После того, как он провёл в Памплоне дней десять-пятнадцать, его на носилках доставили в его родной край. Там он чувствовал себя очень плохо, и, когда созвали всех врачей и хирургов из многих мест, они решили, что ногу нужно опять сломать и сызнова поставить кости и на свои места: как они говорили, то ли потому, что кости были дурно составлены прежде, то ли потому, что они разошлись по дороге, но <сейчас> они были не на своих местах, и излечиться так было невозможно. И снова устроили эту резню (camecería), в которой он — равно как и во всех прочих, каковые ему довелось претерпеть и ранее, и впоследствии — не вымолвил ни слова и ничем не выказал своих страданий, разве что крепко сжимал кулаки.

3. Ему становилось всё хуже, так что он не мог есть; были и прочие симптомы, указывающие обычно на приближение смерти. Когда же настал день святого Иоанна, врачи, весьма слабо веря в его выздоровление, посоветовали ему исповедоваться. Когда он принял Таинства, в канун дня свв. Петра и Павла, врачи сказали, что, если к полуночи не последует улучшения, то его можно считать покойником. Означенный больной всегда чтил святого Петра, и вот Господу нашему было угодно, чтобы в эту самую полночь его состояние стало улучшаться. Улучшение это продвигалось настолько быстро, что через несколько дней сочли, что смерть ему более не грозит.

4. Но, когда кости уже стали срастаться друг с другом, одна кость, ниже колена, осталась у него торчать над другой, и нога поэтому стала короче. Кость там настолько выступала вперёд, что это было безобразно. Больной не в силах был перенести этого, ибо он решил следовать мирскими путями, а этот нарост, как он считал, его уродовал. Поэтому он осведомился у хирургов, нельзя ли его срезать.

Те отвечали, что срезать его, конечно, можно, но страдания будут при этом сильнее, нежели все те, какие он испытал прежде, поскольку кость уже зажила, и <теперь> требуется некоторое время, чтобы её разрезать. Но всё же он решился на это мученичество по собственному своему почину, хотя его старший брат [28] испугался и говорил, что не отважился бы на такие страдания, каковые раненый перенёс с обычным своим терпением.

5. И вот, когда ему срезали плоть и кость, из неё торчавшую, то постарались прибегнуть к целительным средствам, дабы нога не была такой короткой, втирая в неё множество мазей и постоянно растягивая её особыми устройствами, так что много дней он терпел мучения.

Но Господь наш дал ему здоровье, и он почувствовал себя настолько хорошо, что во всём прочем был здоров, только вот не

Означенный больной всегда чтил святого Петра, и вот Господу нашему было угодно, чтобы в эту самую полночь его состояние стало улучшаться (§ 3)

мог как следует держаться на ноге и потому вынужден был оставаться в постели. Поскольку же он весьма охотно читал книги мирские и ложные, называемые обычно рыцарскими <романами>, то, почувствовав себя хорошо, он попросил, чтобы ему дали некоторые из них ради препровождения времени. Но в доме не нашлось ни одной из тех <книг>, которые он обычно читал, так что ему дали Жизнь Христа и книгу житий святых на народном языке (en romance) [29].

6. Пока он читал их и перечитывал, написанное там его захватывало. Однако, прекратив читать их, он мысленно задерживался иногда на том, о чём прочёл, а иногда — на вещах мирских, о которых привык помышлять ранее. Но из множества суетных вещей, представлявшихся ему <в воображении>, одна настолько завладела его сердцем, что после этого он сразу же погружался в мысли о ней на два, три и четыре часа, сам того не замечая. Он воображал себе, что сделал бы, служа некой сеньоре; представлял себе те средства, к которым прибегнул бы, чтобы отправиться туда,

Но в доме не нашлось ни одной из тех <книг>, которые он обычно читал, так что ему дали Жизнь Христа и книгу житий святых на народном языке (§ 5).

где она находилась; остроты [30] и слова, которые он ей сказал бы, а также ратные подвиги, которые совершил бы ради служения ей. И так был он этим обольщён, что не видел, насколько это было для него недостижимо: ведь сеньора эта была не просто благородного происхождения, как графиня или герцогиня, но занимала положение куда более высокое, чем любая из оных [31].

7. И всё же Господь наш пришёл ему на помощь, устроив так, что на смену этим мыслям пришли другие, порождённые тем, о чём он читал. Ибо, читая о жизни нашего Господа и святых, он впадал в размышления, рассуждая сам с собою: «А что было бы, если бы я сделал то, что сделал святой Франциск, и то, что сделал святой Доминик?» И так он размышлял о многих предметах, казавшихся ему достойными, всегда ставя перед собой задачи многотрудные и нелегкие; и, когда он ставил себе эти задачи, ему казалось, что он находит в себе способность справиться с ними на деле. А размышления его состояли в том, что он говорил сам себе: «Святой Доминик сделал то-то — значит, и я должен это сделать; святой Франциск сделал то-то — значит, и я должен это сделать».

Эти мысли тоже заняли изрядный простор [32], а затем что-то переменилось, и к нему снова пришли мысли мирские, о коих говорилось выше. На них он тоже задержался на значительный срок. Это последовательное чередование столь различных мыслей длилось у него довольно долго, причём он всегда задерживался на повторяющейся мысли о том, что представлялось его воображению — а это были либо те мирские подвиги, которые он желал совершить, либо иные, <призванные угодить> Богу. Наконец, утомившись, он оставил эти мысли и стал думать о другом.

8. Однако тут была налицо следующая разница: думая о вещах мирских, он весьма услаждался; но когда, утомившись, он оставлял эти мысли, то чувствовал скуку и недовольство. Когда же он думал о том, чтобы пойти в Иерусалим босиком, питаться одними травами и совершать все прочие подвиги покаяния, которые, как он увидел, совершали святые — то утешался он не только тогда, когда задерживался на таких мыслях, но и, даже отстранив их, оставался доволен и радостен. Но он не обращал на это внимания и не задерживался на раздумьях об этом различии, покуда однажды у него немного не открылись глаза, и тогда он стал удивляться этому разнообразию и размышлять о нём, постигая на опыте, что одни мысли оставляли его печальным, а другие — радостным. Так мало-помалу он стал знакомиться с разнообразием воздействовавших на него духов: одного — бесовского, а другого — Божиего.

9. Из этого урока он вынес немало и принялся более серьёзно размышлять о своём прошлом и о том, сколь необходимо ему покаяться в нём. Тут-то и пришло к нему желание подражать святым, невзирая на обстоятельства, но уповая с помощью Божией сделать то же, что делали они. Но всё, что он хотел сделать после выздоровления — это отправиться в Иерусалим, как говорилось выше, совершая столько <подвигов> покаяния и воздержания, сколько дух благородный, воспламенённый Богом, обычно желает совершить.

10. И он стал уже забывать свои прошлые мысли, испытывая эти святые желания, которые следующим образом утвердились в нём после одного «посещения». Как-то ночью он бодрствовал и ясно увидел образ Богоматери со Святым Младенцем Иисусом. Это видение длилось в течение значительного срока и принесло ему самое живое утешение [33], оставив его с таким отвращением ко всей прошлой жизни, особенно же к делам плоти, что ему показалось, будто из души его стёрлись все образы, до того в ней напечатленные. Так, с того часа до августа пятьдесят третьего года, когда пишутся эти строки, он ни разу ни в малейшей степени не потакал делам плоти. Вследствие этого можно решить, что сие было делом Божиим, хотя сам он не осмеливался давать такое определение и говорил одно: что может лишь подтвердить вышесказанное. Но <именно> таким образом его брат, равно как и все остальные домашние, узнали извне о той перемене, которая совершилась внутри, в его душе.

Как-то ночью он бодрствовал и ясно увидел образ Богоматери со Святым Младенцем Иисусом (§ 10).

11. Он же, ни о чём не заботясь, продолжал читать и вынашивать свои благие замыслы; и всё время, проводимое им с домашними, он тратил на дела Божии, чем принёс немалую пользу их душам. Поскольку же эти книги ему весьма понравились, он пришёл к мысли о том, чтобы вкратце выписать кое-что самое существенное о жизни Христа и святых. Уже начав понемногу подниматься <с постели> и ходить по дому, он принялся с изрядным тщанием делать выписки в книгу: слова Христа — красными чернилами, а слова Богоматери — голубыми. Бумага была вылощена и разлинована, а почерк — великолепен, так как он был очень хорошим писцом [34].

Часть времени он тратил на записи, а часть — на молитву. Но самым большим утешением для него было смотреть на небо и на звёзды, что он делал многократно и подолгу, ибо благодаря этому чувствовал величайшее стремление служить нашему Господу [35]. Он часто думал о своём замысле, желая уже полностью выздороветь, дабы отправиться в путь.

12. И вот, раздумывая над тем, что ему нужно будет сделать по возвращении из Иерусалима, дабы всегда жить в покаянии, он решил было удалиться в картузианский монастырь в Севилье [36], не говоря, кто он такой, чтобы как можно меньше людей смогли его отыскать, и там не питаться ничем, кроме трав. Но, когда он в

Несколько набравшись сил, он решил, что пришла пора отправляться в путь, и сказал брату: «Сеньор, как Вам известно, герцог Шхеры уже знает о том, что я здоров. Славно будет, если я отправлюсь в Наваррет» (§ 12).

очередной раз вернулся к мысли о тех подвигах покаяния, которые желал совершить, идя по миру, желание <попасть в> картузианский монастырь в нём остыло, ибо он опасался, что там не сможет упражняться в той ненависти к самому себе, которая в нём зародилась. Тем не менее он поручил одному из домашних слуг, направлявшемуся в Бургос, осведомиться о правилах тамошнего картузианского монастыря [37], и полученные им сведения показались ему добрыми. Но в силу вышеуказанной причины, а также потому, что он был полностью поглощён путешествием, которое намеревался вскоре совершить (а о монастыре можно было говорить лишь после возвращения), это его уже не так занимало. Вместо этого, несколько набравшись сил, он решил, что пришла пора отправляться в путь, и сказал брату: «Сеньор, как Вам известно, герцог Hаxepы [38] уже знает о том, что я здоров. Славно будет, если я отправлюсь в Наваррет» [39] (герцог в то время находился там). Брат повёл его сначала в одну комнату, затем в другую, и, не скупясь на похвалы, стал просить его, чтобы он не пускался на <верную> погибель, чтобы подумал о том, как надеется на него народ, какой вес он может иметь — и прочие подобные слова, и всё для того, чтобы отвратить <Иньиго> от его благого желания. Но ответ был таким: не уклоняясь от истины (ибо и тогда уже он был крайне щепетилен в этом отношении), он ускользнул от брата.

Глава II Игнатий покидает Лойолу

13. <Игнатий> покидает Лойолу; посещает святилище Богоматери в Apáncacy; направляется в Наваррет; отпускает сопровождавших его слуг. — 14–15. Встречается с неким мавром, с которъш спорит о девственности Пресвятой Богородицы. — 16. Покупает платье паломника. — 17–18. В Монтсеррате совершает генеральную исповедь и бодрствует над оружием у престола Богоматери. Направляется в Манресу.

13. И вот он выехал верхом на мулице, а другой его брат [40] захотел ехать с ним до Оньяте, и Игнатий по пути убедил его провести вигилию в церкви Богоматери в Арансасу [41]. Проведя там ночь в молитве, дабы набраться новых сил для своего путешествия, он оставил брата в Оньяте, в доме сестры, которую хотел навестить[42], а сам отправился в Наваррет. И тут, вспомнив о сумме в несколько дукатов, которую ему должны были в доме герцога, он подумал, что неплохо было бы получить их, и потому написал записку казначею. Казначей сказал, что денег у него нет; но герцог, узнав об этом, сказал, что денег может не быть для кого угодно, но для Лойолы их не может не быть, ибо он хотел дать Игнатию хорошую должность поручика [43], если бы тот пожелал её принять, благодаря тому доверию, которое он снискал в прошлом. Игнатий получил деньги, поручив разделить их между несколькими людьми, которым он чувствовал себя обязанным, а часть — пожертвовать на образ Богородицы, который был в плохом состоянии, чтобы поправить и украсить его. Затем, отпустив двоих слуг, ехавших с ним [44], он в одиночестве отправился на своей мулице из Наваррета в Монтсеррат.

14. По пути туда с ним произошёл один случай, который достойно будет описать, чтобы стало понятно, как Господь наш обращался с этой душой, которая была ещё слепа, хотя и полнилась великими желаниями служить Ему во всём, что она постигала. Итак, он решил совершить великие подвиги покаяния, помышляя уже не столько о том, чтобы искупить свои грехи, сколько о том, чтобы угодить Богу и порадовать Его. Потому, вспомнив о каком-нибудь подвиге покаяния, совершённом святыми, он задавался целью совершить то же самое, и даже ещё больше. В этих-то мыслях и черпал он всё своё утешение, не помышляя ни о чём внутреннем, не зная, что такое смирение, милосердие, терпение, что такое разборчивость, необходимая для того, чтобы управлять этими добродетелями и соразмерять их. Всё его намерение заключалось лишь в том, что бы совершить эти великие «внешние» деяния, поскольку их совершали святые во славу Божию. При этом он не вдавался ни в какие дальнейшие подробности.

15. Так вот: когда он двигался своим путём, ему встретился некий мавр, всадник на муле. Они поехали вдвоём, ведя беседу, и наконец заговорили о Богоматери. Мавр сказал, что ему кажется вполне вероятным, что Дева зачала, не зная мужчины; но в то, что она осталась девственницей, родив ребёнка, он поверить не мог.

Это мнение он обосновывал естественными причинами, приходившими ему на ум. Несмотря на то, что паломник привёл множество доводов, ему не удалось его разубедить.

Тут мавр удалился столь поспешно, что <сразу> скрылся из виду, оставив паломника в размышлениях о том, что у него произошло с этим мавром. При этом <паломник> испытал некие порывы, заронившие в его душу неудовлетворённость (ибо ему стало казаться, что он не исполнил своего долга) и пробудившие в нём негодование на этого мавра. Ему казалось, что он поступил дурно, позволив какому-то мавру говорить такое о Богоматери, и что он обязан был вступиться за Её честь.

Тут на него нашло желание отправиться на поиски этого мавра и угостить его кинжалом за то, что он говорил. Долго продолжалась в нём борьба этих желаний, и в конце концов он застыл в недоумении, не зная, что ему надлежит сделать. Перед тем как удалиться, мавр сказал ему, что направляется в одно место, находившееся немного дальше по той же самой дороге, совсем близко от столбовой дороги (но столбовая дорога через это место не проходила).

16. И вот, устав гадать о том, как ему следует поступить, и не зная, на что же ему решиться, он решился на следующее, scilicet [45]: отпустить поводья и позволить мулице идти до того места, где

Господу нашему угодно было, чтобы мулица выбрала столбовую дорогу, а не дорогу к посёлку (§ 16).

была развилка дорог. Если мулица направится по дороге к посёлку, то ему нужно будет отыскать того мавра и угостить его кинжалом; если же она пойдёт не к посёлку, а по столбовой дороге, то ему придётся оставить его в покое. И вот, когда он сделал так, как задумал, Господу нашему угодно было, чтобы мулица выбрала столбовую дорогу, а не дорогу к посёлку, хотя посёлок этот находился едва ли далее чем в тридцати-сорока шагах, и к нему вела очень широкая и хорошая дорога.

Затем, прибыв в одно большое село перед Монтсерратом [46], он пожелал купить себе одежду, которую решил носить и в которой должен был отправиться в Иерусалим. Тогда он купил ткань, из которой обычно шьют мешки — такую, что соткана не слишком тщательно и потому сильно колется, — а потом распорядился сшить из неё длинное одеяние до пят и, купив посох и тыквенную флягу, приторочил всё это к луке седла <своей> мулицы.

17. Затем он отправился в Монтсеррат, помышляя, как обычно, о тех подвигах, которые ему предстояло совершить ради любим к Богу. Поскольку же голова его была забита Амадисом Галльским и тому подобными книгами [47], ему и пришло на ум нечто подобное.

Шпагу и кинжал повесил в церкви перед престолом Богоматери (§ 17).

Потому он решил бодрствовать над своим оружием всю ночь [48], не присаживаясь и не ложась, но стоя — то на ногах, то на коленях — перед престолом Матери Божией в Монтсеррате. Там он решил оставить свою одежду и облачиться в доспехи Христа.

Затем он покинул это место и поехал дальше, думая, по своему обыкновению, о своих планах. Прибыв в Монтсеррат, он сначала сотворил молитву и уладил дела с духовником [49], а затем совершил генеральную исповедь письменно, и длилась эта исповедь три дня. Он договорился с духовником о том, чтобы тот распорядится забрать мулицу, а шпагу и кинжал повесил в церкви перед престолом Богоматери [50]. Это был первый человек, которому он открыл своё решение, поскольку доселе не открывал его ни одному духовнику.

18. В канун праздника Богородицы в марте двадцать второго

Он так скрытно, как только было возможно, отправился к одному нищему и, сняв с себя всю свою одежду, отдал её нищему, облачившись в желанное ему платье (§ 18).

тогда, ночью, он так скрытно, как только было возможно, отправился к одному нищему и, сняв с себя всю свою одежду, отдал её нищему, облачившись в желанное ему платье. После этого он пошёл, чтобы опуститься на колени перед престолом Богоматери, и провел там всю ночь: то преклонив колени, то стоя на ногах, со своим посохом в руке.

А на рассвете, чтобы никто его не узнал, он удалился и отправился в путь: не прямой дорогой на Барселону, где он повстречал бы многих людей, способных узнать его и оказать ему почёт, но свернув в деревню, которая называется Манреса [51], где он решил провести несколько дней в «госпитале», а также занести кое-что в свою книгу, которую он тщательно хранил и в которой черпал немалое утешение [52].

Но, когда он был уже в одной лиге от Монтсеррата, его догнал какой-то человек, спешивший ему вослед, и спросил его, отдал ли он одежду нищему, как говорил этот нищий. Когда <паломник> ответил «да», слёзы брызнули у него из глаз из-за сострадания к нищему, которому он отдал свои одежды: из-за сострадания, поскольку он понял, что нищего обижали, думая, что эту одежду он украл. Однако, как он ни старался уклониться от почестей, ему недолго удалось пробыть в Манресе так, чтобы люди не заговорили о <его> великих делах, начиная с того, что случилось в Монтсеррате. Впоследствии слухи разрослись и превзошли то, что было в действительности: дескать, он оставил такую большую ренту, и т. п.

Глава III Покаянная жизнь Игнатия в Манресе

19. Покаянная жизнь Игнатия в Манресе. Ему является в воздухе странное видение. — 20–21. Его начинают донимать различные духи. — 22–25. Он переживает настоящую бурю сомнений. — 26–33. К Игнатию возвращается душевный покой; Ног наставляет его; он часто получает Божественные поучения и проявления благосклонности Небес. Сильнейшее озарение. — 34. Игнатий переживает тяжёлую болезнь и смягчает суровость своего покаяния. — 35–37. Он отправляется в Барселону, где готовится к путешествию в Италию.

19. В Манресе он просил милостыню ежедневно. Он не ел мяса, не пил вина, даже если ему их давали. По воскресеньям он не постился, если ему давали чуть-чуть вина, он выпивал его.

Поскольку же <прежде> он с крайнем тщанием холил свои волосы, как было в то время принято, и поддерживал их в порядке, <теперь> он решил махнуть на них рукой, чтобы они росли сами, по своей натуре: не причёсывать их, не стричь, не покрывать ничем — ни днём, ни ночью. По той же самой причине он бросил стричь ногти на ногах и руках, поскольку прежде и об этом тоже заботился.

Когда он находился в этом «госпитале», ему многократно доводилось среди бела дня видеть в воздухе, рядом с собою, нечто, приносившее ему немалое утешение, поскольку это «нечто» было очень, чрезвычайно красиво. Он не разглядел как следует, что это такое, но ему вроде бы казалось, что оно было в облике змеи, со множеством каких-то <блёсток>, сверкавших, словно глаза, хотя это не были глаза. Видя это, он сильно радовался и утешался; и, чем чаще он это видел, тем более возрастало его утешение. Когда же это видение исчезло, он испытал неудовольствие [53].

20. Вплоть до этого времени он постоянно находился почти в одном и том же состоянии духа, испытывая весьма стойкую радость, ничего не ведая о вещах «внутренних», духовных [54].

В те дни, пока являлось это видение, или же незадолго до того, как оно начало являться (ведь продолжалось это много дней), ему в голову пришла одна неотвязная мысль, которая донимала его, выставляя перед ним тяжесть его жизни, как будто кто-то говорил ему в душе: «Ну, и как же ты сможешь выносить эту жизнь те семьдесят лет, что тебе предстоит прожить?» Но на это он отвечал, также «внутренне», с большой силой (ибо чувствовал, что это исходит от Врага): «Эх, ты, ничтожный! Да можешь ли ты пообещать мне хотя бы час жизни?» Так он одолел это искушение и остался спокоен. И это было первое искушение, пришедшее к нему после того, о чём говорилось выше. А случилось оно, когда он входил в церковь [55], в которой каждый день слушал главную Мессу, Вечерни и Повечерия. Все <службы> пелись, и он находил в этом немалое утешение. Обычно он читал на Мессе Страсти, неизменно продолжая оставаться спокойным.

21. Однако вскоре после вышеуказанного искушения в его душе стали происходить резкие перемены, и подчас всё казалось ему настолько пресным, что он не находил вкуса ни в чтении Мессы, ни в её слушании, ни в какой-либо иной совершаемой им молитве. А иногда с ним происходило нечто совершенно противоположное, причём так внезапно, что казалось, будто он скинул <с себя> печаль и отчаяние, как скидывают с плеч плащ. Тогда он стал бояться этих перемен, которых

Ему вроде бы казалось, что оно было в облике змеи, со множеством каких-то <блёсток>, сверкавших, словно глаза, хотя это не были глаза (§ 19).

никогда прежде не испытывал, и не раз говорил сам себе: «Что это за новая жизнь, которую мы сейчас начинаем?»

В это время он всё ещё беседовал несколько раз с духовными людьми, которые ему доверяли и желали с ним общаться: хотя он не обладал познанием вещей духовных, тем не менее в разговоре выказывал много пыла и сильную волю продвигаться вперёд во служении Богу.

В то время в Манресе была одна пожилая женщина, которая к тому же очень давно уже была служанкой Божией и которую знали в этом качестве во многих частях Испании, так что даже Король Католик как-то раз позвал её, чтобы кое-что ей поведать. Эта женщина [56], беседуя как-то раз с новым Христовым воином, сказала ему: «О, пусть Господь мой Иисус Христос соблаговолит однажды явиться Вам!» Но он испугался, приняв это слишком впрямую: «как это мне явится Иисус Христос?»

Он всё время продолжал, как обычно, исповедоваться и причащаться каждое воскресенье [57].

22. Но тут его стало одолевать множество сомнений. Хотя генеральная исповедь, которую он совершил в Монтсеррате, была весьма тщательной, и притом полностью <изложена> в письменном виде, как уже говорилось — всё же иногда ему казалось, что кое в чём он не исповедался, и это сильно его удручало: ведь, даже исповедавшись в этом, он оставался неудовлетворён. И тогда он стал искать каких-нибудь духовных людей, которые излечили бы его от этих сомнений. Однако ничто ему не помогало.

Наконец один доктор из кафедрального собора (Seo), человек весьма духовный, который там проповедовал, как-то на исповеди сказал ему, чтобы он записал всё, что сумеет вспомнить. Так он и сделал. Но и после исповедей к нему возвращались сомнения, причём всё это с каждым разом лишь сильнее запутывалось, так что он чувствовал себя сильно измученным. Но, хотя он почти — <наверняка> знал, что эти сомнения причиняют ему немалый вред, что хорошо было бы от них избавиться, всё же ему не удавалось покончить <с ними> своими силами. Иногда он думал, что исцелился бы, если бы его духовник велел ему во имя Иисуса Христа не исповедоваться ни в чём из прошлого, и потому желал, чтобы духовник повелел ему это, но не отваживался сказать об этом духовнику [58].

23. Однако, хоть сам он и не говорил об этом, духовник наконец велел ему не исповедоваться ни в чём из прошлого — если только это не будет чем-нибудь вполне ясным. Но, поскольку для него всё это <и так> было вполне ясно, такое повеление не принесло ему никакой пользы. Поэтому он по-прежнему непрестанно терзался.

В то время он жил в комнатке, которую ему дали доминиканцы и своём монастыре, и продолжал по семь часов молиться на коленях, постоянно поднимаясь с постели в полночь, а также совершать все прочие благочестивые упражнения, о которых уже говорилось.

Однако ни в одном из них он не находил исцеления от своих сомнении, одолевавших его уже в течение многих месяцев.

И вот однажды, страшно этим измученный, он принялся молиться с таким пылом, что начал в голос кричать к Богу, говоря: "Помоги мне, Господи: ведь я не нахожу никакого исцеления ни в людях, ни в какой-либо иной твари! А ведь если бы я думал, что смогу его найти, никакой труд не был бы для меня слишком велик. Ты, Господи, укажи мне, где я смогу его обрести — и, даже гели мне придётся пойти вслед за какой-нибудь собачонкой, что бы она дала мне это исцеление, я сделаю это!»

24. Покуда его обуревали такие мысли, на него многократно, со страшной силой, находило искушение выброситься из широкого отверстия, которое было в этой его комнате, неподалёку от того места

На ум ему пришла история одного святого, который, чтобы получить от Бога то, чего ему очень хотелось, провёл без еды много дней, пока не добился своего (§ 24),

места, где он молился. Но, зная о том, что убивать себя грешно, он снова стал кричать: «Господи, я не причиню Тебе оскорбления!» — повторяя эти слова много раз, равно как и прежние.

И тут на ум ему пришла история одного святого, который, чтобы получить от Бога то, чего ему очень хотелось, провёл без еды много дней, пока не добился своего [59]. Тогда, поразмыслив об этом как следует, он в конце концов решился сделать то же самое, сказав сам себе, что не станет ни есть, ни пить до тех пор, пока Бог не позаботится о нём или пока он не увидит смерть совсем рядом <с собой>. Если случится так, что он окажется in extremis, так что, не приняв пищи, он вскоре умрёт, — лишь тогда решил он попросить хлеба и съесть его (quasi vero in extremo он смог бы попросить и съесть что-нибудь!) [60].

25. Произошло это в воскресенье, после того как он причастился; и всю неделю он провёл, не положивши в рот ни крошки, не прекращая совершать привычные <благочестивые> упражнения и etiam [61] ходить на богослужения, равно как и молиться коленопреклонённым, etiam в полночь, и т. п.

Однако по наступлении следующего воскресенья, когда надлежало идти исповедоваться, он, привыкши весьма подробно говорить своему духовнику обо всём, что делал, сказал ему и о том, что всю эту неделю ничего не ел. Духовник велел ему нарушить это воздержание; и, хотя силы всё ещё не покинули его, он повиновался духовнику. В тот день, равно как и в следующий, он чувствовал себя свободным от сомнений. Но на третий день, то есть но вторник, во время молитвы он стал припоминать грехи. И тут словно что-то стало нанизываться на нить, одно за другим: он мысленно переходил от одного прошлого греха к другому, и ему казалось, что он должен исповедоваться в них ещё раз. Но, когда эти мысли закончились, он испытал отвращение к той жизни, которую вёл, а также побуждение оставить её: так Господь пожелал, чтобы он пробудился, словно ото сна.

И тогда, поскольку у него уже был известный опыт разнообразия духов благодаря тем урокам, которые преподал ему Бог, он начал размышлять о том, с помощью каких средств пришёл этот дух, и тут принял весьма ясное решение: не исповедоваться более ни в чём из прошедшего. И впредь, начиная с того дня, он стал свободен от этих сомнений, считая вполне очевидным, что это Господь наш пожелал освободить его по милосердию Своему.

26. Сверх своих семи часов молитвы, он был занят также помощью в делах духовных неким душам, приходившим, чтобы отыскать его, а всю прочую часть дня, когда он был свободен, отдавал мыслям о Божественном, смотря по тому, о чём он в тот день размышлял или читал. Но, когда он отправлялся прилечь, его часто посещали великие «известия» («noticias»), великие духовные утешения, заставлявшие его терять немалую часть времени, отведённого им на сон (а такового было немного). Тогда, призадумавшись над этим несколько раз, он пришёл к следующей мысли: ведь у него и так уже столько времени было отведено для бесед с Богом, а кроме того — ещё и остаток дня; потому он начал сомневаться, что «известия» эти исходят от благого духа, и в конце концов решил для себя, что лучше будет забыть о них и спать в отведённый <для этого> срок. Так он и поступил.

27. Он по-прежнему воздерживался от вкушения мяса и был настолько твёрд в этом решении, что никоим образом не думал его менять. Но однажды утром, когда он поднялся с постели, прямо перед ним появилось мясное блюдо, как будто он видел его телесными очами, хотя ни малейшего желания этому не предшествовало. Тут же к нему пришла твёрдая готовность впредь есть мясо. И, хотя он помнил о своём прежнем намерении, усомниться в происшедшем он не мог, и лишь решил, что ему нужно есть мясо. Когда затем он рассказал об этом своему духовнику, духовник велел ему задуматься над тем, не было ли это, случайно, искушением

Сверх своих семи часов молитвы, он был занят также помощью в делах духовных неким душам, приходившим, чтобы отыскать его (§ 26).

В это время Бог обращался с ним точно так же, как школьный учитель обращается с ребёнком, его наставляя (§ 27).

Однако он, обдумав всё хорошенько, не испытал ни малейшего сомнения [62].

В это время Бог обращался с ним точно так же, как школьный учитель обращается с ребёнком, его наставляя. То ли так было из-за его неотёсанности и умственной неповоротливости, то ли потому, что некому было его наставить, то ли из-за данной ему Самим Богом твёрдой воли служить Ему — только он и в то время, и впоследствии всегда уверенно считал, что Бог обращался с ним имении так. Более того: если бы он усомнился в этом, то подумал бы, что оскорбляет Его Божественное Величество.

Кое-что из этого можно увидеть по следующим пяти пунктам.

28. Первое. Он с крайним благоговением почитал Пресвятую Троицу и потому каждый день молился трём Лицам по отдельности [63]. И вот, когда он молился Пресвятой Троице также <как единому целому>, ему пришло на ум, что он, похоже, обращает к Троице четыре молитвы. Но эта мысль не доставила ему никаких (или почти никаких) затруднений, словно нечто маловажное.

А однажды, когда он читал Часы Богородицы на ступенях того же монастыря, ум его стал возноситься ввысь, и он словно бы узрел Пресвятую Троицу в виде фигуры из трёх клавиш, и при этом так плакал и рыдал, что не мог с собою совладать. Шествуя тем же утром в процессии, вышедшей оттуда, он не сумел сдержать слёз вплоть до обеденного часа, а после обеда не мог остановиться, говоря только о Пресвятой Троице, причём со множеством весьма разнообразных сравнений, с великим удовольствием и утешением, так что на всю жизнь у него сохранилось это впечатление от чувства великого благоговения при молитве Пресвятой Троице.

29. Второе. Однажды ему с великой духовной радостью мыслено представилось, как Бог сотворил мир, и казалось ему, что он видит нечто белое, откуда выходили несколько лучей, и что из этого Бог творил свет. Но объяснить этого он не мог и не вполне хорошо помнил те духовные «известия», которые в те времена Бог запечатлел в его душе.

Третье. В той же Манресе, где он провёл почти год [64], после того, как Бог стал утешать его и ему стали видны плоды, производимые им в душах, с которыми он общался, он отказался от тех крайностей, которых придерживался прежде: <теперь> он уже стриг себе ногти и волосы. И вот, находясь в этой деревне в церкви указанного монастыря, слушая однажды Мессу, при вознесении Тела Господня [т. е. освящённой гостии], он увидел внутренними очами словно бы белые лучи, ниспадавшие сверху. И, хотя спустя столько времени он не может этого толком объяснить, тем не менее то, что он видел мысленно, было, несомненно, тем, как пребывает в этом Пресвятом Таинстве Господь наш Иисус Христос.

Четвёртое. Много раз и подолгу во время молитвы он видел внутренними очами человеческую природу Христа: фигуру, которая представлялась ему белым телом, не слишком большим и не слишком маленьким, но отдельных частей её он не различал. Это он видел в Манресе много раз: если бы сказать «двадцать» или «сорок», он не осмелился бы счесть это ложью. Ещё раз он видел это, находясь в Иерусалиме, и ещё раз — в пути, возле Падуи [65]. Богородицу Деву он тоже видел в подобном облике, не различая отдельных частей.

То, что он видел, тогда укрепило его и всегда давало ему такую твёрдость в вере, что много раз он думал про себя: если бы не было Писания, которое наставляет нас в этих вопросах веры, то он решился бы умереть за них — уже за одно то, что увидел.

30. Пятое. Как-то раз он шёл на поклонение в одну церковь, отстоявшую от Манресы чуть более чем на милю (называлась она,

Во время молитвы он видел внутренними очами человеческую природу Христа: фигуру, которая представлялась ему белым телом, не слишком большим и не слишком маленьким, но отдельных частей её он не различал. <…> Богородицу Деву он тоже видел в подобном облике (§ 29).

как мне кажется, церковью святого Павла) [66]. Дорога <туда> идёт вдоль реки. Так шёл он, погружённый в свои благочестивые думы, и присел ненадолго лицом к реке, протекавшей в глубине [67]. И вот, когда он там сидел, у него стали открываться очи разумения. Не то чтобы ему было какое-то видение, однако он понял и узнал множество вещей — как духовных, так и относящихся к вере и к наукам, — и притом с таким великим озарением, что всё это показалось ему новым. Невозможно разъяснить все подробности, которые он тогда уразумел, хотя их было множество. Но тогда он получил столь великую ясность понимания, что ему кажется: если собрать всю помощь, полученную им от Бога на всём протяжении его жизни, за прошедшие шестьдесят два года [68], а также всё то, что он познал, и даже если соединить всё это вместе, то он не обрёл бы столько, сколько в тот единственный раз.

Когда он там сидел, у него стали открываться очи разумения. Не то чтобы ему было какое-то видение, однако он понял и узнал множество вещей — как духовных, так и относящихся к вере и к наукам (§ 30).

31. Длилось это довольно долго, а затем он отправился преклонить колени перед крестом, находившимся неподалёку, чтобы возблагодарить Бога. И там ему явилось то видение, которое много раз являлось ему прежде и которое он так и не распознал — то есть та самая вещь, о которой выше говорилось, что она показалась ему очень красивой, со множеством глаз [69]. Однако, находясь перед крестом, он ясно увидел, что это «нечто» было не такой красивой расцветки, как обычно. И тогда он весьма отчётливо, с полным согласием воли, осознал, что это был бес. Впоследствии это видение являлось ему много раз, в течение долгого времени, но он с презрением отгонял его посохом, который, по своему обыкновению, носил в руке.

32. Как-то в Манресе, будучи больным, из-за очень сильной лихорадки он оказался на пороге смерти, так что ясно осознал: душа вот-вот покинет его. И тут ему в голову пришла мысль, внушавшая ему, что он — праведник. <Эта мысль> так донимала его, что он был занят лишь одним: отгонял её и выявлял свои грехи. Она терзала его пуще <самой> лихорадки, но одолеть её он не мог, как сильно ни старался. Однако, несколько оправившись от лихорадки и уже не будучи при последнем издыхании, он, обращаясь к неким сеньорам, пришедшим навестить его, стал громко кричать, чтобы ради любви к Богу в следующий раз, когда они увидят его на пороге смерти, они закричали во весь голос, называя его грешником, дабы вспомнились оскорбления, нанесённые им Богу.

33. В другой раз, когда он плыл морем из Валенсии в Италию, разразилась сильная буря, у корабля сломался руль, и дело дошло до того, что, на его взгляд и по мнению многих людей, плывших на этом корабле, никак нельзя было избежать смерти [70]. В это время, испытав как следует свою совесть и готовясь умереть, он не почувствовал никакого страха: ни за свои грехи, ни перед осуждением. Однако он переживал великое смятение и скорбь, считая, что не использовал как следует те дары и ту благодать, которую сообщил ему наш Господь Бог.

В другой раз, в пятидесятом году, ему было очень плохо от чрезвычайно тяжкого недуга, который, на его взгляд и также по мнению

Впоследствии это видение являлось ему много раз, в течение долгого времени, но он с презрением отгонял его посохом, который, по своему обыкновению, носил в руке (§ 31).

Думая о смерти, он испытал такую радость и такое духовное утешение от того, что ему предстояло умереть, что весь залился слезами (§ 33).

Многих, должен был стать <для него> последним [71]. В это время, думая о смерти, он испытал такую радость и такое духовное утешение от того, что ему предстояло умереть, что весь залился слезами. И это нимало происходить настолько часто, что много раз он отбрасывал Мысль о смерти, чтобы не испытывать столь сильного утешения.

34. Когда пришла зима, он захворал очень тяжёлой болезнью. Чтобы вылечить его, город поместил его в дом отца некоего Феррера [72], который впоследствии был слугой Бальтасара де Фариа [73]. Там его лечили с великим тщанием; и в силу того благоговения, которое уже <тогда> испытывали перед ним многие самые знатные сеньоры, к нему приходили, чтобы дежурить возле него по ночам [74].

Исцелившись от этого недуга, он, тем не менее, оставался очень слабым и часто испытывал боли в желудке. Вот по этим причиним, а также потому, что зима была очень холодной, его заставили одеться, обуться и покрыть голову. Итак, его заставили надеть две ропилъи [75] из очень толстого сукна и шапочку из него же, в виде небольшого берета (como media gorra).

В это время было много дней, когда ему сильно хотелось беседовать о вещах духовных и найти людей, которые были бы к этому способны. Между тем приближалось время, когда он предполагал отправиться в Иерусалим [76].

35. И вот в начале двадцать третьего года он отправился в Барселону, чтобы сесть там на корабль [77]. И, хотя кое-кто набивался ему в спутники, он хотел идти только один, поскольку для него всё дело было в том, чтобы иметь своей опорой одного лишь Бога.

И вот однажды его весьма настойчиво убеждали взять себе в спутники <одного человека>, поскольку <паломник> не знал ни итальянского языка, ни латинского, и говорили, как сильно поможет ему этот <спутник>, при этом вовсю его расхваливая. Но <паломник> сказал, что, будь это даже сын или брат герцога Кардона [78], он всё равно не пойдёт вместе с ним, поскольку он желал обладать тремя добродетелями: любовью, верой и надеждой. Если же он возьмёт кого-нибудь себе в спутники, то, испытывая голод, будет ждать помощи от него; если упадёт, тот поможет ему подняться. Поэтому он будет уповать на него и в силу этих причин чувствовать привязанность к нему, тогда как это упование, привязанность и надежду он хотел бы испытывать только по отношению к Богу. Что он говорил — то и чувствовал в сердце.

С такими-то мыслями он и хотел сесть на корабль: не только в одиночестве, но и без всяких припасов. Когда он начал договариваться о посадке на корабль, ему попался один хозяин судна, взявший его бесплатно, поскольку денег у него не было, но с тем условием, что он должен был принести на корабль сухари [79], чтобы кормиться самому, а иначе его не возьмут ни за что на свете.

36. Когда он хотел раздобыть эти сухари, его одолели страшные сомнения: «Такова — то твоя надежда и вера в Бога, которая не

Он оставил деньги на лавке, которую обнаружил там, неподалёку от берега (§ 36).

постыжает?» — и т. п. Эти сомнения были настолько сильны, что причиняли ему немало мучений. Наконец, не зная, что делать, поскольку находились основательные резоны и «за», и «против», он решил довериться своему духовнику, которому объяснил, как сильно желал он следовать по пути совершенства и того, что служило бы к вящей славе Божией [80], равно как и причины, заставлявшие его усомниться в том, должен ли он взять с собой пропитание. Духовник решил, что ему следует попросить необходимое и взять с собой.

Тогда он обратился с просьбой к одной сеньоре, а та спросила его, куда он хочет плыть на корабле. Несколько мгновений он колебался, не сказать ли ей <правду>; но в конце концов не отважился сказать ей ничего, кроме того, что направляется в Италию, в Рим. А она, будто изумившись, сказала: «Ты в Рим хочешь ехать? Да ведь те, кто туда едет, уж не знаю какими возвращаются!» (желая сказать, что в Риме они получали мало пользы в делах духа). А причиной, по которой он не осмелился сказать, что едет в Иерусалим, была боязнь тщеславия. Эта боязнь настолько его одолевала, что он никогда не осмеливался сказать, откуда он родом и из какой семьи [81].

Наконец, раздобыв сухари, он сел на корабль. Но, находясь <ещё> на берегу с пятью или шестью «беленькими» [82], которые ему дали, когда он просил милостыню у дверей <домов> (поскольку обычно он так и жил), он оставил деньги на лавке, которую обнаружил там, неподалёку от берега.

37. Затем он сел на корабль, проведя в Барселоне чуть больше двадцати дней. Ещё находясь в Барселоне, прежде чем сесть на корабль, он, по своему обыкновению, разыскивал всех духовных людей — даже если они находились в пустынях <вдали от> города, — чтобы побеседовать с ними. Но ни в Барселоне, ни в Манресе за всё время, что он там провёл, ему не удалось найти никого, кто помог бы ему так, как ему хотелось. Только в Манресе та женщина, о которой говорилось выше[83], сказавшая ему, что просила Бога о том, чтобы ему явился Иисус Христос — лишь эта женщина как ему казалось, глубже проникла в предметы духовные. Пэтому после отплытия из Барселоны он полностью потерял эту жажду разыскивать духовных людей.

Глава IV Игнатий прибывает в Иерусалим

38-39. Игнатий сходит с корабля в Гаэте и отправляется в Рим. — 40–41. Получив благословение Папы Адриана VI, он направляется в Венецию. — 42–43. Его благосклонно принимает некий испанец. Он получает возможность бесплатного проезда до Святой Земли; отплывает на Кипр; пресекает безобразия, творившиеся на корабле. — 44–48. Прибывает в Иерусалим и с великим благоговением посещает Святые Места. Не получив разрешения остаться там, он вынужден вернуться в Европу.

38. Попутный ветер был настолько крепок, что от Барселоны до Гаэты добрались за пять суток, хотя все изрядно натерпелись страху из-за сильной бури.

А по всему тому краю опасались чумы.

Едва сойдя на берег, <паломник> тут же пустился в путь в Рим. Из тех, кто плыл на корабле, к нему присоединились попутчики: мать с дочерью, носившей одежду юноши, и ещё какой-то парень. Они следовали за <паломником>, поскольку тоже просили милостыню.

Подойдя к одному хутору, они обнаружили большой костёр, а возле него — множество солдат, которые накормили их, причём давали им много вина, предлагая его так <навязчиво>, что казалось, будто они намерены подпоить их. Затем солдаты разделили их, поместив мать с дочерью наверху, в комнате, а паломника с парнем — в стойле. Но, когда настала полночь, он услышал, как там, наверху, громко кричат. Поднявшись, чтобы посмотреть, в чём дело, он обнаружил мать с дочерью внизу, во дворе; они были все в слезах и жаловались на то, что их пытались изнасиловать. Тут его охватил такой сильный порыв <негодования>, что он стал кричать, говоря: «И это прикажете терпеть?» — и тому подобные жалобы Всё это он говорил с таким напором, что все в доме перепугались, и никто не причинил ему никакого вреда. Парень уже убежал, и троица отправилась в путь прямо ночью.

39. Придя в один город, находившийся поблизости, они обнаружили, что он заперт. Не сумев войти в него, они втроём провели эту ночь в какой-то церкви поблизости (крыша у неё протекала). Утром им не захотели открыть городские <ворота>, а снаружи им не удалось найти подаяния, хотя они и пошли в селение, видневшееся неподалёку. Там паломник почувствовал себя измождённым: и от превратностей плавания, и от всего остального. Не будучи в силах идти дальше, он остался там, а мать с дочерью отправились в Рим.

В тот день из города вышло много народу. И вот, узнав о том, что там шла и госпожа этой местности [84], он предстал перед ней, сказав ей, что не болен, а только измождён и просит у неё позволения пройти в город, чтобы поискать какого-нибудь лекарства. Она охотно дала разрешение. И вот, начав просить милостыню в городе, он собрал много куатринов [85] и, восстановив там силы за два дня, возобновил свой путь и пришёл в Рим в Вербное воскресенье [86].

40. Там все, кто с ним говорил, узнав, что у него нет с собой денег на <путешествие в> Иерусалим, стали отговаривать его от этой поездки, и утверждали, приводя ему множество доводов, что проезд без денег невозможен. Но в душе его была такая твёрдая уверенность, что усомниться он не мог и думал лишь о том, как бы отыскать способ добраться до Иерусалима.

Получив благословение Папы Адриана VI, он отправился в Венецию спустя восемь или девять дней после Пасхи [87]. С собой у него ещё было шесть- семь дукатов, которые дали ему на поездку из Венеции в Иерусалим, и он взял их, так как его отчасти одолели внушавшиеся ему опасения: дескать, иначе проехать он не сможет. Но, спустя два дня после того, как он вышел из Рима, он стал понимать, что это было проявлением овладевшего им недоверия. Его сильно удручало, что он взял эти дукаты, и он начал подумывать о том, не лучше ли будет их оставить. Но в конце концов он решил щедро потратить их на тех, кто ему попадётся — а обычно это были нищие. Так он и сделал, из-за чего потом, когда он пришёл в Венецию, у него осталось всего несколько куатринов, необходимых ему той ночью.

41. По пути в Венецию он ночевал в портиках из-за сторожевых постов, расставленных по причине чумы. И вот как-то раз с ним случилось следующее: поднявшись утром, он столкнулся с человеком, который, увидев, что его увидели, в страшном испуге бросился бежать: вероятно, ему показалось, что паломник сильно бледен.

Продолжая путь таким образом, он пришёл в Чосу [88] и вместе с несколькими попутчиками, которые к нему присоединились, узнал о том, что в Венецию их не пустят. Тогда его попутчики решили идти в Падую, чтобы получить там справку (cédula) о здоровье. Он отправился вместе с ними, но пройти такой путь не смог, поскольку шли они очень быстро. Его оставили на просторном поле, <уже> почти ночью.

Когда он был там, ему явился Христос — так, как Он обычно ему являлся, о чём мы говорили выше [89] — и весьма его утешил. С этим-то утешением на следующее утро, не подделав справки (как, вероятно, поступили его попутчики), он подходит к воротам Падуи и вступает <в город>, причём стража ни о чём его не спросила. То же самое произошло с ним и на выходе <из города>, чему сильно изумились его попутчики, пришедшие за справкой, чтобы пойти в Венецию — а он об этой <справке> даже и не думал.

42. Когда они прибыли в Венецию, на лодку пришли стражники, чтобы осмотреть всех, кто на ней был, одного за другим, и лишь одного <паломника> миновали.

Ему встретился некий богатый испанец, спросивший его, что он делает и куда хочет отправиться (§ 42).

В Венеции он кормился, собирая подаяние, и ночевал на площади святого Марка [90]. Но ему никогда не хотелось пойти в дом посланника императора [91], и не слишком он старался найти кого- нибудь, с кем мог бы путешествовать. В душе у него была твёрдая уверенность в том, что Бог даст ему возможность добраться до Иерусалима, и эта уверенность настолько укрепляла его, что никакие доводы, никакие запугивания не могли его поколебать.

Однажды ему встретился некий богатый испанец [92], спросивший его, что он делает и куда хочет отправиться. Узнав о его намерении, он взял его к себе домой обедать, а затем оставил у себя на несколько дней, покуда не было всё готово к отправлению.

Уже с Манресы у паломника установился такой обычай: обедая с кем-нибудь, он никогда не говорил за столом — разве что односложно отвечал. Однако <при этом> он прислушивался к разговору, отмечая то, что давало ему повод поговорить о Боге, а по окончании трапезы так и делал.

43. Это и было причиной тому, что и этот порядочный человек, и вся его семья настолько к нему привязались, что хотели задержать его у себя и принуждали остаться там. Тот же самый гостеприимен доставил его к венецианскому дожу [93], чтобы он поговорил с ним — id est3 выхлопотал ему доступ и аудиенцию.

На этом корабле в открытую творились гнусности и безобразия, которые он сурово пресекал (§ 43).

Выслушав паломника, дож распорядился, чтобы ему позволили сесть на губернаторский корабль, шедший на Кипр [94].

Хотя в том году в Иерусалим отправилось много паломников, большинство из них вернулись домой в силу новых обстоятельств, возникших после захвата Родоса [95]. Тем не менее их было тринадцать человек на паломническом корабле, который отправился первым [96]. Восемь или девять человек остались на губернаторском корабле [97]. Когда он уже собирался отплыть, нашего паломника одолела тяжёлая болезнь с сильной горячкой. Несколько дней его кое- как лечили, потом перестали. А корабль отправлялся в тот самый день, когда он принял слабительное. Домочадцы <испанца> спросили врача, можно ли <паломнику> садиться на корабль в Иерусалим, и тот отвечал, что, если он хочет, чтобы там его похоронили — тогда, конечно, можно. Однако <паломник> сел на корабль и отплыл в то же день. Мутило его так, что он <даже> почувствовал сильное облегчение и начал совершенно поправляться.

На этом корабле в открытую творились гнусности и безобразии, которые он сурово пресекал.

44. Испанцы, плывшие там же, предупреждали его, чтобы он это не делал, поскольку команда корабля сговаривалась высадить его на каком-нибудь острове. Но Господу нашему было угодно, чтобы они быстро добрались до Кипра, где, оставив этот корабль, и травились по суше в другой порт, именуемый Лас Салинас [98], находившийся в десяти лигах оттуда, и перешли на паломнический корабль, на котором <паломник>, если говорить о его пропитании, столь же мало рассчитывал на что-либо, кроме надежды, возлагаемой им на Бога, как и на прежнем корабле. Всё это время ему многократно являлся наш Господь, подававший ему немалое утешение и силу. Кроме того, ему казалось, что он видел нечто округлое и большое, будто бы из золота, и это ему представлялось после того, как они, отплыв с Кипра, прибыли в Яффу [99]. До Иерусалима добившись на осликах, как это принято; и вот, не доезжая до Иерусалима двух миль, один знатный испанец, которого звали, кажется, Диего Манес, с крайним благоговением сказал всем паломникам,

Всё это время ему многократно являлся наш Господь подававший ему немалое утешение и силу (§ 44).

Что, поскольку вскоре им предстоит подъехать к тому месту, откуда можно будет увидеть святой город, хорошо было бы, если бы все они настроили свои мысли на нужный лад и хранили молчание.

45. Это показалось всем достойным, и каждый стал собираться с мыслями. Незадолго до того, как прибыть на то место, откуда был виден <город>, они спешились, поскольку увидели монахов <францисканцев> с крестом, их поджидавших. И тут, увидев город, паломник испытал великое утешение. Судя по тому, что говорили другие, это чувство было общим для всех, равно как и радость, казавшаяся сверхъестественной. То же самое благоговение он чувствовал всегда, посещая святые места.

Твёрдым его намерением было остаться в Иерусалиме, чтобы постоянно посещать эти святые места. Кроме этого благоговейного преклонения, у него было также намерение оказывать помощь душам, и ради этого он вёз с собой рекомендательные письма для гвардиана [100].

Отдав ему эти письма, <паломник> сказал ему о своём намерении ocтаться там для благоговейного поклонения, но не <сказал> о другом — что он хочет приносить пользу душам, — поскольку об этом не говорил никому, тогда как о первом открыто заявлял многократно.

Гвардиан ответил ему, что не знает, каким образом <паломник> мог бы остаться, поскольку обитель пребывала в такой нужде, что не могла содержать <даже> монахов, из-за чего он вынужден был отравить некоторых <из них> вместе с паломниками на родину.

Нo паломник отвечал, что от обители он не хочет ничего, кроме одного: чтобы иногда, если он придёт исповедаться, у него приняли исповедь. На это гвардиан сказал ему, что так дело, пожалуй, пойдёт. Однако ему нужно подождать, пока не прибудет провинциал (кажется, это был главный настоятель Ордена в этой стране), который находился <тогда> в Вифлееме [101].

46. Заручившись этими обещаниями, паломник стал писать письма в Барселону, духовным людям. Когда он уже написал одно[102] и писал второе, накануне отъезда паломников, за ним пришли, чтобы вызвать его к провинциалу и гвардиану, поскольку <первый из них> приехал. Провинциал учтиво и мягко сказал ему, что он знает о его благом намерении остаться в этих святых местах, что он как следует подумал об этом и что, исходя из опыта с другими <людьми>, он считает это невозможным. У многих ведь было это желание, и вот одних взяли <в плен>, другие умерли; а потом, <францисканский> Орден обязан был выкупать пленных. Поэтому пусть он готовится отправиться завтра вместе с паломниками.

На это <паломник> отвечал, что намерение его весьма твёрдо и что он ни в коем, случае не предполагает отказаться от его воплощения на деле. Тем самым он честно дал понять, что, даже если это не будет угодно провинциалу, он не откажется от своего намерения, сколько бы его ни запугивали, если только не будет ничего, что заставляло бы его согрешить. На это провинциал сказал, что у них есть полномочие, данное Апостольским Престолом, в силу которого они могут заставить уйти отсюда или остаться здесь того, кого сочтут нужным, а также отлучить от Церкви тех, кто не захочет им повиноваться, и что в данном случае они сочли, что ему не следует оставаться, и т. д.

47. Они хотели показать ему те буллы, в силу которых могли отлучить его от Церкви, но он сказал, что видеть их нет нужды, что он верит их преподобиям, и, раз уж они так решили той властью, которой располагают, то он им повинуется.

По завершении этого он вернулся туда, где находился прежде, и тут его одолело сильное желание ещё раз посетить Елеонскую гору до своего отъезда, раз уж не было воли Господней на то, чтобы он остался в этих святых местах.

На Елеонской горе есть один камень, с которого наш Господь вознёсся на небеса, и даже теперь <на нём> видны отпечатанные следы. Именно это он и хотел увидеть ещё раз. И вот, ничего не сказав и не взяв проводника (а ведь те, кто идёт туда без проводника — турка, подвергаются страшной опасности), он ускользнул от Других и в одиночестве отправился на Елеонскую гору. Стражники не хотели пропускать его. Он отдал им перочинный нож, который носил с собой. После этого, сотворив молитву и испытав немалое утешение, он ощутил желание пойти в Виффагию. Находясь. там, он снова вспомнил, что на Елеонской горе не разглядел толком, где был след правой ноги, а где — левой. Тогда, вернувшись туда, он отдал стражникам, кажется, ножницы, чтобы они его пропустили.

48. Когда в монастыре узнали о том, что он отправился вот так, без проводника, монахи приложили усилия к тому, чтобы разыскать его. И вот, спускаясь с Елеонской горы, он столкнулся с «подпоясанным христианином» [103], служившим в монастыре. Тот, увидев паломника, <держа в руке> большую палку, со страшным раздражением стал знаками показывать ему, что сейчас, мол, ему задаст.

Подойдя к паломнику, он крепко схватил его за руку, и тот позволил, чтобы его беспрепятственно вели. Но добряк так ни разу и не oтпустил его. Идя по этой дороге, <чувствуя> цепкую хватку «подпоясанного христианина», он получил от нашего Господа великое утешение, ибо ему казалось, что всё время он видел над собою Христа. И до тех пор, пока он не подошёл к монастырю, это <видение> продолжалось всё время, непрерывно и чрезвычайно ярко.

На Елеонской горе есть один камень, с которого наш Господь вознёсся на небеса, и даже теперь <на нём> видны отпечатанные следы (§ 47).

Идя по этой дороге, <чувствуя> цепкую хватку «подпоясанного христианина», он получил от нашего Господа великое утешение, ибо ему казалось, что всё время он видел над собою Христа (§ 48).

Глава V Паломник решает идти в Барселону учиться

49. Возвращаясь из Палестины через Кипр и пережив сильную бурю, <паломник> сходит на берег в Венеции. — 50–53. Он решает идти в Барселону учиться. По пути из Генуи проходит через Феррару и через лагеря императорских и французских войск. Его хватают как шпиона, унижают, и ему является Иисус Христос. Он садится на корабль в Барселону.

49. Паломники отправились в путь на следующий день [104] и, прибыв на Кипр, разделились по разным кораблям. В порту стояло три или четыре корабля до Венеции. Один <из них> был турецким <судном>, другой — крошечным корабликом, а третий — очень богатым и мощным кораблём одного богатого венецианца [105]. Хозяина этого судна некоторые паломники просили о том, чтобы он соблаговолил взять <на борт нашего> паломника; но хозяин, узнав о том что у того нет денег, не пожелал <этого сделать>, хотя многие упрашивали его, расхваливали и т. п. А хозяин отвечал: «Если он святой, так пусть путешествует, как путешествовал святой Иаков» — или что-то вроде этого. Те же самые просители без труда получили согласие капитана крошечного кораблика.

В тот день, когда они отправились в путь, с утра ветер был попутным, а к вечеру их застигла буря, из-за которой корабли разошлись. Большой <корабль> потерпел крушение возле тех же островов Кипра, и спаслись только люди. Турецкий корабль пропал вместе со всеми людьми в той же самой буре. Маленький кораблик перенёс много испытаний, но в конце концов пристал к берегу где-то в Апулии. Стояла уже настоящая зима, было страшно холодно и шёл снег, а у паломника не было другой одежды, кроме штанов из грубой ткани до колен, оставлявших икры голыми, башмаков, хубона из чёрной ткани со множеством разрезов на спинe [106] да короткой ропильи, толку от которой было мало.

50. В Венецию он прибыл в середине января двадцать четвёртого года, проведя в море <по пути> с Кипра весь ноябрь и декабрь, а так же миновавшую половину января. В Венеции его встретил один из двоих людей, взявших его к себе домой до его отъезда в Иерусалим [107] и дал ему в качестве милостыни пятнадцать или шестнадцать юлиев [108], а также кусок ткани, который он многократно сложил и Поместил себе на живот из-за стоявших тогда сильных холодов.

После того как означенный паломник понял, что воля Божия была в том, чтобы он не остался в Иерусалиме, он всегда ходил, размышляя о том, quid agendum(что делать? лат.), и в конце концов склонился к тому, что некоторое время ему нужно поучиться, дабы он мог оказывать помощь душам, и решил идти в Барселону. Поэтому он отправился из Венеции в Геную.

И вот однажды, когда он был в Ферраре, в главной церкви, совершая благоговейное поклонение, один нищий попросил у него милостыню, и он дал ему один маркетто [109], то есть монету в пять или шесть куатринов. Вслед за первым пришёл ещё один, и он отдал ему другую монетку, которая у него была, чуть побольше. A третьему он отдал целый юлий, поскольку у него остались только юлии. И вот, поскольку нищие видели, что он раздаёт милостыню

Маленький кораблик перенёс много испытаний (§ 49).

Когда он был в Ферраре,  один нищий попросил у него милостыню, и он дал ему один маркетто  (§50)

они только и делали, что подходили, и он роздал всё, что у него было. Наконец, сразу много нищих пришли просить милостыню. Он отвечал так: пусть, мол, его простят, но у него ничего больше нет.

51. Из Феррары он отправился в Геную. По пути он встретил нескольких испанских солдат, которые той ночью обошлись с ним радушно. Они крайне удивились тому, как ему удалось пробраться этим путём — ведь нужно было пройти почти посередине между двумя войсками, французским и императорским! [110] — и просили его свернуть со столбовой дороги на другую, безопасную, которую они ему указали. Однако он не внял их совету, а пошёл прямо прежним путём и наткнулся на сожжённую и разрушенную деревню. Поэтому до самой ночи он не нашёл никого, кто дал бы ему что-нибудь поесть.

А на закате солнца он подошёл к деревне, окружённой <солдатами>, и стражники тут же схватили его, думая, что перед ними шпион. Бросив его в домик близ ворот, они принялись его допрашивать, как обычно делается в тех случаях, когда есть какие-либо подозрения. На все вопросы он отвечал, что ничего не знает. Тогда его раздели и пристально осмотрели всего, до самых башмаков, и все части <тела>, чтобы увидеть, не несёт ли он какое-нибудь письмо. Но, не сумев ничего найти никакими способами, они взяли его, чтобы отвести к капитану: он, мол, заставит его говорить. И, хотя он просил, чтобы его отвели в его ропилъе, они не захотели отдать её, и повели его так, в вышеупомянутых штанах и хубоне.

52. На ходу паломнику было нечто вроде того явления, в каких ему представлялся Христос, хотя это и не было таким же видением, как другие. Его вели по трём широким улицам, и шёл он без малейшей печали — напротив, с радостью и довольством. У него в обычае было говорить с кем бы то ни было на «ты», и он

На ходу паломнику было что-то вроде того явления, в каких ему представлялся Христос, хотя это й не было таким же видением, как другие (§ 52).

придерживался этого из благоговения, поскольку так говорил Христос и апостолы, и т. п. [111] И вот, пока он шёл по этим улицам, ему пришло на ум, что в такой переделке было бы неплохо оставить это обыкновение и говорить капитану «Ваша милость»: ведь он побаивался пыток, которым могли его подвергнуть, и т. д. Но, поняв, что это искушение, он говорит: «Раз это так, я не стану называть его “Ваша милость”, не буду с ним почтителен и не сниму перед ним шапки».

Они приходят во дворец капитана. <Паломника> оставляют в нижнем зале, и через некоторое время с ним заговаривает капитан. А он, не выказав ни малейшей вежливости, отвечает немногословно, да ещё и с длинными паузами между словами. Тогда капитан принял его за сумасшедшего и сказал тем, кто его привёл: «Этот человек не в своём уме; отдайте ему его вещи и гоните прочь».

Выйдя из дворца, он сразу же повстречал одного испанца, жившего там, который взял его к себе домой, дал ему поесть и снабдил всем необходимым на эту ночь. Затем, выйдя в путь поутру, он шёл до самого вечера, когда его увидели двое солдат, стоявших на башне, и спустились, чтобы схватить его. Его отвели к капитану, который был французом, и капитан спросил его, в числе прочего, откуда он родом. Узнав, что он из Гипуски, капитан сказал ему: «Я тоже оттуда, неподалёку», — кажется, поблизости от Байонны, — и тут же сказал: «Отведите его, дайте ему поесть, и обращайтесь с ним хорошо».

На этом пути из Феррары в Геную случилось много других мелких происшествий. Наконец он пришёл в Геную, где его узнал один бискаец, фамилия которого была Портундо [112] и который говорил с ним при других обстоятельствах, когда он служил при дворе Короля Католика[113]. Этот бискаец посадил его на корабль, шедший в Барселону. Тогда <паломник> подвергся страшной опасности, ибо их чуть не захватил Андреа Дориа, который гнался за ними, будучи тогда на стороне французов[114].

Глава VI Учёба в Барселоне

54-55. В Барселоне <паломник> начинает учиться; ему приходится преодолеть некоторые трудности, встающие перед ним. — 56-5 7. Он направляется в Алькалу, чтобы изучать философию и теологию. — 58–59. Занимается преподанием упражнений и разъяснением христианского вероучения. Подвергается судебному процессу. — 60–62. Его помещают в темницу, а затем отпускают на свободу. — 63. Он выходит из Алькалы в направлении Вальядолида и Саламанки.

54. Прибыв в Барселону [115], он сообщил о своём намерении учиться Гисабель Росер [116] и магистру Ардёволю [117], который преподавал грамматику. Обоим показалось, что это очень хорошо, и последний предложил обучать его бесплатно, а первая — обеспечить всем необходимым для жизни.

В Манресе у паломника был один <знакомый> монах (кажется,

Вернувшись в Барселону, он начал учиться очень старательно (§ 54).

из <Ордена> святого Бернарда), человек весьма духовный, и <паломник> желал находиться при нём, чтобы обучаться, чтобы успешнее вести духовную жизнь, а также приносить пользу душам Поэтому он ответил, что примет это предложение, если не найдёт в Манресе тех возможностей, на которые надеялся. Однако, придя туда, он обнаружил, что этот монах умер [118]. Поэтому, вернувшись в Барселону, он начал учиться очень старательно.

Но ему сильно мешала одна вещь: когда он начинал зубрить [119] как это необходимо на начальных ступенях грамматики, к нему приходили новые духовные постижения и новые радости, и они настолько его захватывали, что он не мог зубрить и не мог отогнать их, как отчаянно ни боролся с ними.

55. И вот, многократно поразмыслив об этом, он сказал себе: «Когда я молюсь, когда стою на Мессе, ко мне не приходят столь яркие постижения». Так мало-помалу он осознал, что это было искушение. Тогда, помолившись, он отправился в Санта-Мария дель-Мар [120], рядом с домом учителя, и попросил его, чтобы тот со изволил разок выслушать его в этой церкви. И вот, когда они при сели, он правдиво рассказывает ему обо всём, что происходит н его душе, и о том, сколь мало преуспел он до сих пор по этой причине. Однако он дал вышеозначенному учителю обещание, сказав: «Обещаю Вам, что никогда не буду отвлекаться, слушая Вас, все эти два года, покуда в Барселоне у меня есть хлеб и вода, которыми я могу обойтись». Когда он с сильным чувством дал это обещание, никогда более не было у него этих искушений.

Боли в желудке, начавшиеся у него в Манресе, из-за которых он надел обувь, прекратились, и с желудком у него было всё в порядке с тex пор, как он отправился в Иерусалим. По этой причине, обучаясь в Барселоне, он почувствовал желание вернуться к прежнему покаянию, и потому для начала проделал дырки в подошвах своих башмаков. Мало-помалу он расковырял их так, что, когда настали зимние холода, он носил лишь верхнюю покрышку от них.

55. Когда закончились два года обучения, за которые, как ему говорили, он весьма преуспел, его учитель сказал ему, что он уже может приниматься за <свободные> искусства и что ему нужно отравляться в Алькалу. Но всё же он добился того, чтобы его проэкзаменовал один доктор теологии, посоветовавший ему то же самое. И тогда он отправился в Алькалу один, хотя у него, кажется. уже было несколько товарищей [121].

Придя в Алькалу, он стал просить милостыню и жить подаянием. Когда он прожил таким образом десять или двенадцать дней, |как то раз один клирик и остальные, бывшие с ним, видя, что <паломник> просит подаяние, стали высмеивать его и говорить ему что-то оскорбительное, как обычно поступают с теми, кто просит милостыню, будучи здоров. А в это время мимо проходил управляющий новым «госпиталем» Антесаны [122]. Выказав недовольство происходящим, он подозвал <паломника> и взял его с собой в «госпиталь», где дал ему комнату и всё необходимое.

57. В Алькалё он учился почти полтора года [123], поскольку в Барселону, где он проучился два года, <паломник> прибыл в двадцать четвёртом году, Великим Постом, а в Алькалу пришёл в двадцать шестом году. Там он изучал «Термины» Сото [124], «Физику» Альберта [125], а также Магистра «Сентенций» [126]. Находясь в Алькале, он занимался преподанием духовных упражнений и разъяснением христианского вероучения, принеся тем самым <добрый> плод во славу Божию Многие люди дошли до глубокого знания духовных вещей и обрели вкус к ним. Другие же сталкивались с различными искушениями — как, например, одна особа, которая захотела подвергнуть себя бичеванию, но не смогла этого сделать, словно кто-то взял её за руку.

Случались и другие подобные вещи, порождавшие в народе толки, особенно при большом стечении людей, происходившем везде, где бы он ни разъяснял вероучение. Вскоре после своего прибытия в Алькалу он познакомился с доном Диего де Гиа [127], проживавшим в доме своего брата [128], у которого была в Алькале печатня и достаточно средств к существованию. Поэтому они помогали <паломнику> подаяниями, чтобы содержать нищих, а <дон Диего> содержал троих товарищей паломники у себя дома [129]. Как-то раз, когда он пришёл попросить милостыню на некоторые нужды, дон Диего сказал, что денег у него нет Однако он открыл сундук, где держал всякую всячину, и отдан ему разноцветные покрывала, несколько подсвечников и другие подобные вещи. Завернув всё это в простыню, паломник забросил её за спину и отправился помогать нищим.

58. Как уже говорилось выше, по всему этому краю пошла громкая молва о том, что он делал в Алькале, причём одни говорили так, а другие эдак. Это дошло до Толедо, до инквизитором Когда они прибыли в Алькалу, паломника предупредил тот чело век, у которого они остановились. Он сказал, что <инквизиторы называют их «дерюжники» (ensayalados), а может, и «озарёнными» (alumbrados) [130], и что они, должно быть, устроят им резню (camecería) [131]. И вот вскоре они начали следствие и процесс об их <образе> жизни, и в конце концов вернулись в Толедо, не вызван их, поскольку прибыли они только для этого. А вести процесс они поручили викарию Фигероа, который теперь с императором [132] Несколько дней спустя он вызвал их и сказал им, что инквизиторы произвели следствие и процесс об их <образе> жизни, но не обнаружили никакой ошибки ни в их учении, ни в их <образе> жизни, а потому они могут делать то же, что и раньше, совершенен беспрепятственно. Однако, поскольку они не являются монашествующими, им не подобает носить одну и ту же одежду. Хорошо было бы (и он так и повелел), чтобы вот эти двое (тут он указал на паломника и Артёагу) выкрасили свои куртки в чёрный цвет, другие двое (Калисто и Kácepec) — в светло-коричневый, а Хуанико (это был паренёк-француз) может оставаться так, <как есть> [133].

59. Паломник говорит, что они сделают то, что им велено. «Но не знаю», говорит он, «какой толк в этих расследованиях? Давеча священник не захотел преподать одному человеку Таинство, поскольку тот причащается каждые восемь дней. Теперь вот мне устроили затрудиения [134]…. Мы хотим знать, учинили ли мы какую-нибудь ересь?» — «Нет», говорит Фигероа, «ведь, если вы её учините, вас сожгут». — «Вас тоже сожгут», говорит паломник, «если Вы учините ересь». Они перекрашивают свою одежду, как им было велено, а через пятнадцать или двадцать дней после этого Фигероа велит паломнику не ходить босиком и обуться. Тот делает это так же спокойно, и по всех случаях, когда ему давали такого рода приказания.

Через четыре месяца после этого тот же Фигероа снова начинает производить следствие о них.

Думаю, что, кроме обычных причин, был ещё один повод: некая знатная женщина, замужняя, испытывала особое благоговение перед паломником. И вот, чтобы её не заметили, она приходила в «госпиталь» на заре, утром, завернувшись в покрывало, как это принято в Алькалё-де-Энарес [135]; войдя она снимала покрывало и шла в комнату паломника.

Но и на сей раз им ничего не сделали; и впоследствии, по завершении процесса, их даже не вызвали и ничего не сказали [136].

60. Ещё через четыре месяца, когда он жил уже в небольшом домике, а не в «госпитале», однажды к двери подходит альгвасил зовёт его и говорит: «Пойдёмте-ка со мной ненадолго». И, оставив его в тюрьме, говорит ему: «Не выходите отсюда, пока вам не будет другого приказа» [137].

Было лето, и содержали его не так уж строго, поэтому многие приходили навестить его, а он делал то же самое, что и на свободе разъяснял вероучение и давал упражнения. Он так и не захотел взять ни адвоката, ни поверенного, хотя свои услуги предлагали многие. Особо вспоминает он донью Тересу де Кярденас [138], которая направляла к нему посетителей [139] и много раз предлагала ему вызволить его оттуда. Но он ни за что не соглашался, всегда говоря «Тот, ради любви к Которому я сюда попал, вызволит меня, если пожелает».

61. Семнадцать дней он провёл в тюрьме, а его всё не допрашивали, и причины этого он не знал [140]. Наконец в тюрьму пришёл Фигероа и расспросил его о многом (вплоть до вопроса о том, соблюдает ли он субботу), и знает ли он двух таких-то женщин (это мать с дочерью), на что он сказал «да». А знал ли он об их уходе до того, как они ушли? Он сказал «нет» в силу данной им клятвы [141]. Тогда викарий, положив ему руку на плечо и не скрывая радости, сказал: «Это и было причиной того, что Вы сюда попали» Среди многих людей, ставших последователями паломника, были мать и дочь, обе вдовы, причём дочь была очень юна и весьма хороша собой. Обе они далеко продвинулись в духовном отношении, особенно дочь: настолько, что, будучи знатными, они отправились к Веронике Хаэнской [142] пешком (не знаю, просили ли они при этом милостыню) и в одиночестве. Из-за этого в Алькале пошла громкая молва, и доктор Сируэло [143], оказывавший им известное покровительство, подумал, что это заключённый подговорил их на такой шаг, и потому устроил так, чтобы его задержали.

Когда заключённый услышал, что сказал викарий, он сказал ему: «Хотите, я чуть подробнее расскажу об этом?» Тот говорит: «Да». — «Вам следует знать», говорит заключённый, «что эти две женщины много раз горячо убеждали меня в том, что они хотят пойти по всему свету, чтобы служить нищим в разных “госпиталях”, а я всегда отговаривал их от этого намерения, поскольку дочь так юна и хороша собой и т. д. Я сказал им, что, если они хотят навещать нищих, они могут делать это и в Алькале, равно как и молиться перед Святыми Дарами». Когда эти беседы завершились, Фигероа удалился вместе с нотариусом, записав всё это <на бумагу>.

62. В то время Калисто был в Сеговии [144]. Узнав об аресте <паломника>, он тут же пришёл, хотя только что поправился после тяжёлой болезни, и вместе с ним <добровольно> сел в тюрьму. Но <паломник> сказал ему, что лучше будет, если он пойдёт и представится викарию. Тот принял <Калисто> хорошо, но сказал ему, чтобы он шёл в тюрьму, поскольку ему нужно находиться там, пока не вернутся две женщины, и тогда будет видно, подтвердят ли они то, что сказал <паломник>. Калисто провёл в тюрьме несколько дней; но паломник, видя, что это вредит его телесному здоровью, поскольку он ещё не до конца выздоровел, с помощью одного доктора, своего большого друга, устроил так, что его освободили оттуда.

С того дня, когда паломник оказался в тюрьме, до его освобождения прошло сорок два дня. По их окончании, когда набожные <паломницы> уже вернулись, в тюрьму пришёл нотариус, чтобы зачитать ему судебное решение: что он свободен, чтобы они одевались так же, как прочие студенты, и чтобы не говорили о предметах веры в течение четырёх лет, пока не станут учёнее, поскольку у них нет образования [145]. И действительно, паломник был тем, кто знал больше всех, но и его <познаниям> не хватало основательности. Именно об этом он и говорил в первую очередь, когда его допрашивали.

63. Узнав об этом решении, он пребывал в некотором сомнении относительно того, что ему делать, поскольку ему казалось, что перед ним закрыли дверь в деле помощи душам, не приведя никакой причины, кроме той, что он недостаточно учён. В конце концов он решил пойти к архиепископу Толедскому, Фонсеке [146], и изложить ему всё это дело.

Он вышел из Алькалы [147] и отыскал архиепископа в Вальядолиде. Правдиво рассказав обо всём, что произошло, <паломник> сказал ему, что, хотя он уже не подпадает под его юрисдикцию и не обязан исполнять судебное решение, тем не менее он сделает то, что ему прикажет архиепископ (обращаясь к нему на «Вы», как он обычно разговаривал со всеми). Архиепископ принял его очень радушно и, [узнав о том, что он хотел пойти в Саламанку, сказал] [148], что и в Саламанке у него есть друзья и Коллегия [149], предложив ему располагать всем этим. Затем, уходя, он вручил <паломнику> четыре эскудо.

Глава VII Паломник решает отправиться в Париж

64-66. <Паломник> приходит в Саламанку, и немного спустя его допрашивают отцы доминиканцы. — 67–70. Его заключают в тюрьму до тех пор, пока, признав невиновным, не отпускают на свободу. Однако ему ставят некоторые условия относительно его труда во благо душ. — 71–72. Он решает отправиться в Париж.

64. Когда он пришёл в Саламанку и молился в одной церкви, его узнала некая набожная женщина, с которой были знакомы его товарищи, поскольку они вчетвером уже несколько дней находились там. Они спросила, как его зовут, а потом отвела его туда, где остановились его товарищи.

Когда в Алькалё вынесли решение о том, чтобы они одевались как студенты, паломник сказал: «Вы велели нам перекрасить одежду — мы так и сделали; но вот этого мы сделать не можем, поскольку нам не на что её купить». Тогда сам викарий обеспечил их платьем и четырёхугольными шапочками (bonetes), а также всем остальным, <что носят> студенты. Одевшись так, они вышли из Алькалы.

В Саламанке он исповедовался одному монаху <из Ордена> святого Доминика в <церкви> святого Стефана. И вот, через десять или двенадцать дней после его прихода <в Саламанку>, духовник сказал ему: «Отцы из обители хотели бы с Вами поговорить». Он сказал: «Bо имя Божие». «Тогда», сказал духовник, «было бы хорошо, чтобы Вы пришли сюда в воскресенье пообедать. Но предупреждаю Вас об одном: они захотят узнать у Вас о многом».

И вот в воскресенье он пришёл вместе с Калисто, и после обеда суприор, в отсутствие приора [150], вместе с духовником и, кажется ещё с одним монахом пошли с ними в одну часовню, и суприор весьма приветливо стал говорить о том, какие добрые известия дошли до них об их жизни и обычаях, что они ходят, проповедуя, как апостолы, и что <доминиканцы> были бы рады узнать об всём том подробнее. А затем он стал спрашивать, чему учился паломник. Тот отвечал: «Из всех нас самый учёный — я», — и дал ему точный отчёт о том, сколь немногому он учился, и насколько поверхностно.

65. «Ну, дальше: что же вы проповедуете?» — «Мы», говорит паломник, «не проповедуем; мы всего лишь по-дружески беседуем кое с кем о вещах Божественных: например, после обеда с некоторыми людьми, которые нас позовут». — «Но», говорит монах, «о каких же вещах Божественных вы беседуете? Ведь как раз это мы и хотим узнать». — «Мы беседуем», говорит паломник, «то об одной добродетели, то о другой, и хвалим её; то об одном пороке, то о другом, и порицаем его». — «Вы не учёны», говорит монах, «а беседуете о добродетелях и о пороках! А ведь беседовать об этом можно лишь двумя способами: или от учёности, или от Святого Духа. Не от учёности; значит, от Святoгo Духа?» — Тут паломник несколько насторожился, поскольку ему не слишком то пришлось по душе такая манера рассуждать. Помолчав немного, он сказал, что не нужно больше говорить об этих предметах.

Но монах настаивал: «Ведь нынче столько заблуждений, от Эразма и стольких других, обманувших целый мир — а Вы не хотите объяснить, о чём говорите?» [151]

66. Паломник сказал: «Отец, я не скажу больше того, что уже сказал, если не окажусь перед своими настоятелями, которые может обязать меня к этому». До этого <доминиканец> спросил, почему Калисто пришёл в такой одежде (а на нём был короткий саян [152], на голове — большое сомбреро, в руке — посох, а на ногах — ботинки почти до середины икр). И, поскольку он был очень крупным, выглядело это ещё нелепее. Паломник рассказал ему о том, как в Алькале их задержали и велели им одеваться как студенты, а этот его товарищ из-за сильной жары отдал свою лобу [153] одному бедному клирику. Тут монах как-то сквозь зубы <процедил>, выказывая своё недовольство: «Charitas incipit a se ipso» [154].

Далее, возвращаясь к этой истории: суприор, не сумев вытянуть, из паломника ни слова, кроме сказанного, говорит: «Тогда оставайтесь здесь, а мы уж добьёмся того, что вы заговорите». И тут все монахи уходят в некоторой спешке. Паломник первым спросил: хотят ли <монахи>, чтобы они оставались в этой часовне — или же <монахам> хотелось бы, чтобы они оставались в каком-то другом месте. Суприор отвечал, чтобы они оставались в часовне. Затем монахи заперли все двери и, видимо, переговорили с судьями.

Двое <товарищей> провели в монастыре три дня (за всё это время никто из блюстителей правосудия ничего им не сказал) и обедали с монахами в рефектории. Почти всегда их комната была полна монахов, приходивших посмотреть на них. Паломник все время говорил о том же самом, что и всегда, и среди монахов про изошло что-то вроде раскола: многие не скрывали того, что он произвёл на них сильное впечатление.

67. По прошествии этих трёх дней пришёл нотариус и отвёл их в тюрьму. Но поместили их не внизу, с преступниками, а в помещении наверху, где была страшная грязь, поскольку дом это был старым и нежилым. Их обоих посадили на одну и ту же цепь, приковав каждого за ногу. Цепь крепилась к столбу, стоявшему посреди дома, а длиной она была в десять или тринадцать пядей. Поэтому всякий раз, когда один хотел что-нибудь сделать, нужно было, чтобы к нему присоединился другой. Всю эту ночь они бодрствовали. На другой день, когда в городе узнали об их аресте, им в тюрьму передали то, на чём можно было спать, а также всё необходимое — в изобилии. Всё время приходило множество народу, Чтобы навестить их, и паломник продолжал упражняться в беседах о Боге, и т. д.

Бакалавр Фриас [155] пришёл допросить каждого из них по отдельности, и паломник отдал ему все свои бумаги, на которых были Упражнения, чтобы их рассмотрели. Когда их спросили, есть ли у них товарищи, они ответили «да» и <указали>, где они находятся. Тут же по распоряжению бакалавра туда пошли <люди> и привели в тюрьму Kácepeca и Артёагу, но оставили <в покое> Хуанико, ставшего впоследствии монахом [156]. Однако поместили их не наверну, имеете с двоими <их товарищами>, а внизу, где были обычные заключённые.

И на сей раз <паломник> не захотел взять ни адвоката, ни Поверенного.

68. Через несколько дней его вызвали к четверым судьям: трое были докторами — Санктисидоро, Паравиньяс и Фриас [157], — а четвёртый — бакалавр Фриас. Все они уже видели Упражнения. Тут ими стали задавать ему множество вопросов: не только об Упражнениях, но и по теологии — verbi gratia [158], о Троице и о Таинстве, как он понимает эти пункты. Сначала он произнёс что-то вроде предисловия, но, когда судьи приказали, он говорил так, что придраться им было не к чему.

Бакалавр Фриас, который в этих вопросах оказался дотошнее всех остальных, спросил его также об одном казусе из канонического права. На всё это <паломник> должен был отвечать, а он всегда прежде всего говорил, что не знает, что говорят об этих предметах доктоpа. Затем ему велели, чтобы он разъяснил первую заповедь так, как он её обычно разъясняет. Он начал разъяснения и так задержался <на этом>, столько сказал о первой заповеди, что у них уже не было охоты расспрашивать его дальше. Перед этим, когда говорили об Упражнениях, они очень настойчиво выспрашивали об одном — единственном пункте, который стоит там в самом начале: когда мысль является простительным грехом, а когда — смертным [159]. А дело было в том, что он, будучи необразован, брался определять это. Он отвечал: «Верно это или нет — там видно будет (allá lo determinará); если же не верно — осудите это». В конце концов они, так ничего и не осудив, удалились.

69. В числе многих людей, приходивших поговорить с ним в тюрьме, пришёл однажды дон Франсиско де Мендоса, который теперь, говорят, кардинал в Бургосе [160], а с ним пришёл и бакалавр Фриас. Он по-дружески спросил <паломника>, как тот чувствует себя в тюрьме и удручает ли его то, что он находится в заключении, и тот ответил: «Я отвечу то, что ответил сегодня одной сеньоре, которая говорила слова сочувствия, видя меня в заключении. Я сказал ей: “Тем самым Вы показываете, что не хотите попасть за решётку ради любви к Богу. Неужели тюрьма кажется Вам такой уж бедой? А я говорю Вам, что не сыщутся в Саламанке такие кандалы и такие цепи, которых я не желал бы ради любви к Богу”».

В это время случилось так, что все заключённые бежали из этой тюрьмы, а двое товарищей <паломника>, бывшие с ними, не убежали. Когда утром их обнаружили при открытых дверях, их одних, и больше никого — это дало всем хороший урок и вызвало много разговоров в городе, так что им тут же отвели под тюрьму целый особняк, стоявший поблизости.

70. Через двадцать два дня, проведённых ими в заключении, им зачитали судебное решение [161], которое было таким: не обнаружено никакой ошибки ни в их жизни, ни в их учении; они могут

Не сыщутся в Саламанке такие кандалы и такие цепи которых я не желал бы ради любви к Богу (§ 69).

делать то же, что делали раньше, преподавать учение и беседовать о Божественном, но с тем условием, чтобы никогда не определять: вот это смертный грех, а это простительный — пока не пройдут четыре года, за которые они лучше выучатся.

Когда зачитали это решение, судьи выказали самое дружеское расположение, словно хотели, чтобы <это решение> было одобрено. Паломник сказал, что он сделает всё, что предписывает это решение, но не одобрит его, поскольку, не осудив его ровно ни в чём ему заткнули рот, лишив его возможности помогать ближним тем чем может. И, как ни настаивал доктор Фриас, выказавший живое участие, паломник сказал лишь одно: поскольку он находится пол юрисдикцией Саламанки, он сделает то, что ему велят.

Затем их освободили из тюрьмы, и он, препоручив себя Богу, стал думать о том, что ему делать. Он видел немалые трудности и том, чтобы оставаться в Саламанке, поскольку этим запретом вы носить определение о смертном и простительном грехе перед ним казалось, закрыли ворота, <благодаря которым он мог> приносить пользу душам.

71. Поэтому он решил пойти учиться в Париж.

Когда в Барселоне паломник советовался о том, учиться ли ему, и сколько учиться, его занимало лишь одно: что делать по завершении учёбы — вступить в какой-нибудь монашеский орден или пойти по свету просто так. И, когда ему на ум приходили мысли вступить в орден, тут же им овладевало желание вступить в какой нибудь испорченный и мало реформированный, поскольку вступить в орден ему нужно было для того, чтобы побольше в нём претерпеть [162]; при этом он думал, что Бог, пожалуй, им поможет

И Бог внушал ему великую уверенность в том, что он достойно вынесет все оскорбления и обиды, которые ему причинят.

Далее, во время тюремного заключения в Саламанке у него не истощались те же самые желания приносить пользу душам, а для кого выучиться первым и присоединить к себе тех, у кого было тоже намерение, сохранив и тех, кто был с ним прежде. Решив пойти в Париж, он договорился с ними, чтобы они дожидались его там (т. е. в Саламанке), а он пойдёт и посмотрит, удастся ли ему изыскать возможность сделать так, чтобы и они тоже могли учиться.

72. Многие высокопоставленные особы крайне настойчиво уговаривали его не уходить, но так и не смогли добиться своего.

Итак, через пятнадцать-двадцать дней после выхода из тюрьмы он отправился в путь один, везя с собой несколько книг на ослике [163]. Когда он прибыл в Барселону, все, кто знал его, стали отговаривать его от путешествия во Францию из-за шедших тогда ожесточённых войн. Ему рассказывали о весьма необыкновенных фактах: говорили даже, что испанцев насаживают на вёртел. Но он та к и не испытал никакого страха.

Глава VIII Учёба в Париже

73-75. В Париже <паломник> повторяет курс обучения гуманитарным наукам. — 76. Он отправляется во Фландрию и в Англию, чтобы собирать подаяние. — 77–78. О судьбе некоторых духовных учеников Игнатия. — 79. Он отправляется в Руан, чтобы помочь одному испанцу. — 80. Чем закончили некоторые первые товарищи Игнатия. — 81. На него доносят Инквизиции. — 82–84. Он посвящает себя изучению высших наук. Приобретает себе товарищей. Его здоровье ухудшается. Ему советуют отправиться к себе на родину, чтобы поправиться. — Монмартрский обет. — 86. Незадолго до своего отъезда <паломник> по собственному побуждению является к инквизитору и по его просьбе отдаёт ему копию книги Упражнений.

73. И вот он отправился в Париж один, пешком, и прибыл в Париж в феврале месяце — или может быть, чуть раньше или позже. <Судя> по тому, что он мне рассказывает [164], это было в 1528 или 1527 г [165]. Он разместился в одном доме вместе с несколькими испанцами и ходил изучать гуманитарные науки в Монтегю [166]. А причиной тому было следующее: поскольку его заставляли продвигаться в своём обучении с такой поспешностью, ему весьма недоставало основательности; и учился он вместе с детьми, следуя парижским порядкам и методам.

Едва он прибыл в Париж, как один купец дал ему двадцать эскудо по <кредитной> расписке (cédula) из Барселоны, а он отдал их на хранение одному из испанцев, живших на том постоялом дворе. Но тот в короткое время растратил их, и ему не из чего было их выплатить. Поэтому по прошествии Великого Поста [167] у паломника уже не осталось ничего из этих денег: и потому, что он кое-что потратил, и по вышеуказанной причине, так что он вынужден был просить милостыню и даже покинуть тот дом, в котором жил.

74. Его приняли в «госпиталь» святого Иакова, что за «Невинными» [168]. Учиться ему было очень неудобно, поскольку этот «госпиталь» находился довольно далеко от Коллегии Монтегю. Поэтому, чтобы застать дверь <ещё> открытой, нужно было приходить в сумерки, а выходить ни свет ни заря, из-за чего он не мог с должным усердием посещать лекции. Другим препятствием был сбор милостыни, чтобы прокормиться.

Уже почти пять лет боли в желудке не беспокоили его, и теперь он начал предаваться более строгому покаянию и воздержанию. Прошло некоторое время такой жизни в «госпитале» и в сборе подаяния, и он, видя, что мало преуспел в науках, стал думать, что ему делать. И вот, видя, что некоторые служили в Коллегиях у тех или иных «регентов», располагая при этом и временем для учёбы, он решил приискать себе хозяина.

75. Между тем он размышлял сам с собой, и его план, в котором он черпал утешение, <был таков>: представить, что магистр — это Христос; одному из школяров он давал имя святого Петра, другому — святого Иоанна, и так каждому <давал он имя одного> из апостолов. «И вот, когда магистр мне что-нибудь прикажет, я стану думать, что мне приказывает Христос; а когда мне прикажет другой, я стану думать, что мне приказывает святой Пётр».

Он прилагал немало стараний к тому, чтобы приискать хозяина: говорил, с одной стороны, с бакалавром Кастро [169], а также с одним монахом-картузианцем, знавшим много магистров, и с другими, но найти какого-нибудь хозяина ему так и не удалось.

76. Он не мог найти выхода, и наконец один испанский монах сказал ему как-то раз, что лучше было бы каждый год ходить во Фландрию и терять месяца два (или даже меньше), чтобы приносить с собой средства, на которые можно было бы учиться весь год. И вот, воспользовавшись этим советом, он каждый год приносил из Фландрии <деньги>, на которые можно было кое-как перебиться. А один раз он даже побывал в Англии и принёс с собой больше подаяния, чем это обычно бывало в другие годы [170].

77. Вернувшись из Фландрии в первый раз, он начал с большим напряжением, чем обычно, предаваться духовным упражнениям, и при этом почти в одно и то же время давал упражнения сразу троим, а именно: Перальте, бакалавру Кастро, который был в Сорбонне, и одному бискайцу по имени Амадор, жившему у святой Варвары [171]. В них произошли громадные перемены, и вскоре они роздали нищим всё, что имели, даже книги, начали просить милостыню в Париже и обосновались в «госпитале» святого Иакова, где раньше жил паломник и откуда он ушёл по вышеуказанным причинам.

Это произвело страшный переполох в университете, поскольку первые двое были людьми значительными и весьма известными. Испанцы тут же начали сражаться с обоими магистрами. Но, будучи не в силах одолеть их множеством доводов и переубедить, как-то раз они пришли во множестве, с оружием в руках, и вывели их из «госпиталя».

78. Затем, приведя их в университет, они договорились с ними так: пусть сначала закончат учёбу, а потом пускай принимаются осуществлять свои замыслы.

Бакалавр Кастро впоследствии поехал в Испанию, некоторое время проповедовал в Бургосе и стал картузианским монахом в Валенсии. Перальта отправился в паломничество в Иерусалим, пешком. Однако в Италии его перехватил один капитан, его родственник, отыскавший способ доставить его к Папе и добившийся его, чтобы ему приказали вернуться в Испанию. Но всё это произошло не сразу же, а несколько лет спустя.

В Париже о паломнике пошли громкие пересуды, особенно среди испанцев. Наш магистр де Говеа [172], говоря, что <паломник> свёл с ума Амадора, который был в его Коллегии, принял решение и сказал: как только он придёт к святой Варваре, ему тут же устроят «зал» как соблазнителю школяров [173].

79. Тот испанец, с которым он поначалу водил дружбу, растративший его деньги и не вернувший их, отправился в Испанию через Руан. Но, дожидаясь проезда в Руане, он занедужил [174]. Когда он заболел, паломник узнал об этом из его письма и почувствовал желание пойти навестить его и помочь ему. Он думал также, что в таких обстоятельствах сможет убедить его отречься от мира и полностью посвятить себя служению Богу [175].

* * *

И, чтобы добиться этого, он пожелал пройти те двадцать восемь лиг (примерно 156 км. — А.К.), что отделяют Париж от Руана, пешком, босиком, и при этом ничего не есть и не пить; но, помолившись об этом, он почувствовал сильный страх. В конце концов он пошёл к святому Доминику и там решился идти вышеуказанным образом, поскольку тот сильный страх искушать Бога, который он испытывал, уже миновал.

На другой день, утром, когда ему нужно было выходить в путь, он поднялся рано; и вот, когда он стал одеваться, на него напал такой страх, что ему почти показалось, будто одеться он не сможет.

Но, несмотря на это, он вышел из дому и даже из города до наступления дня. Всё же страх его непрестанно нарастал и не отпускал его вплоть до Аржантэя (а это деревня в трёх лигах от Парижа по дороге к Руану; там, говорят, хранится одежда нашего Господа).

Миновав эту деревню в тех же духовных борениях, он поднялся на возвышенность, и тут его страх стал проходить, и он почувствовал такое великое утешение и прилив духовных сил вместе с такой радостью, что закричал на все поля, начал говорить с Богом и т. д.

Тем вечером он вместе с одним нищим, собиравшим милостыню, нашёл приют в одном «госпитале», пройдя в тот день четырнадцать лиг (около 78 км., т. е. половину пути — А.К.) На другой день он устроился ночевать в сенном сарае, а на третий день пришёл в Руан. Всё это время он ничего не ел и не пил и шёл босиком, как и задумал. В Руане он утешил больного и помог ему перебраться на корабль, идущий в Испанию. Он отдал ему письма, адресованные тем <его> товарищам, что были в Саламанке, т. е. Kácepecy и Артёаге [176].

80. Чтобы больше не говорить об этих <его> товарищах: их дальнейшая судьба была следующей.

Пока паломник был в Париже, он, как они условились, часто писал им о том, что у него мало возможностей помочь им придти учится в Париж. Тем не менее он умудрился написать донье Леонор де Маскареньяс [177], чтобы она помогла Калисто письмом ко двору португальского короля, дабы тот мог получить стипендию из числа тех, которые король Португалии давал в Париже. Донья Леонор дала Калисто эти письма, а также мулицу, чтобы он ехал на ней, и куатрины на расходы. Калисто отправился ко двору короля Португалии, но в конце концов в Париж не поехал. Вместо этого, вернувшись в Испанию, он отправился в императорскую Индию [178] с одной духовной женщиной [179]. А потом, вернувшись в Испанию, он снова поехал в ту же Индию и на сей раз вернулся в Испанию бога чом, удивив всех тех в Саламанке, кто знал его раньше.

Kácepec вернулся в Сеговию и там начал жить так, что казалось, будто он забыл о своём прежнем намерении [180].

Артёагу назначили командором. Впоследствии, когда Общество уже было в Риме, ему дали епископат в Индии. Он написал паломнику, чтобы эту должность отдали кому-нибудь из Общества. Тот ответил отрицательно, и Артёага отправился в императорскую Индию, стал епископом и умер там из-за одного странного случая, а именно: он болел, и было две бутыли с водой для освежающего питья; <вернее>, одна с водой, которую прописал ему врач, а другая — с водой сулемы, ядовитой [181]. По ошибке ему дали вторую, отчего он и умер [182].

81. Паломник вернулся из Руана в Париж и обнаружил, что события, происшедшие с Кастро и Перальтой, наделали много шуму на его счёт, и что его вызывал инквизитор. Но он не захотел Польше ждать и отправился к инквизитору, сказав ему, что слышал о том, будто тот его разыскивал, и что готов ко всему, чего тот пожелает (этого инквизитора звали magister noster Ори [183], монах <Ордена> святого Доминика); но он просил, чтобы с этим покончили побыстрее, поскольку на святого Ремигия он намеревался поступить на курс <свободных> искусств [184], и хотел бы, чтобы к тому времени всё это закончилось, дабы он мог лучше посещать свои занятия. Но инквизитор больше не вызывал его и лишь сказал ему, что с ним действительно говорили о его делах и т. д.

82. Немного спустя наступил <праздник> святого Ремигия, который приходится на начало октября, и он поступил слушать курс <свободных> искусств к одному магистру, которого звали Хуан Пенья [185]; и поступил он с намерением сохранить тех, кто хотел служить

Господу, но не искать больше других, чтобы иметь возможность лучше учиться.

Когда он начал слушать лекции курса, его стали одолевать те же искушения, которые одолевали его в Барселоне, когда он изучал грамматику [186]; и всякий раз, слушая лекцию, он не мог оставаться внимательным из-за множества духовных предметов, приходивших ему на ум. И, видя, что так он мало преуспевает в науках, он пошёл к своему магистру и дал ему обещание, что никогда не будет отвлекаться, слушая весь <его> курс, покуда сможет найти хлеб и воду, чтобы прокормиться. И вот, когда он дал это обещание, все эти благочестивые мысли, приходившие к нему не вовремя, оставили его, и он спокойно продолжил свои занятия. В это время он общался с г-ном Пьером Фавром и г-ном Франциском Ксаверием, которых впоследствии привлёк ко служению Богу посредством Упражнений.

В это время курса его не преследовали, как раньше, и вот как-то раз доктор Фраго [187] сказал ему по этому поводу, что <все> удивляются тому, насколько спокойно он продвигается вперёд, и никто его не донимает. А он ответил: «Причина в том, что я не говорю ни с кем о вещах Божественных; но, закончив курс, мы снова поведём себя, как обычно».

83. Тут, пока они вдвоём разговаривали, пришёл один монах просить доктора Фраго, чтобы тот соизволил приискать себе какой-нибудь дом, поскольку в том, где у него была комната, многие умерли — как думали, от чумы, так как тогда в Париже начиналась чума. Доктор Фраго с паломником решили пойти посмотреть один дом и взяли с собой женщину, которая в этом хорошо разбиралась; войдя внутрь, она заявила, что там чума. Паломник тоже пожелал войти <туда>; и, обнаружив там больного, он утешил его, дотронувшись рукой до его язвы. Затем, немного утешив и приободрив его, он ушёл один; тут рука у него заболела, и ему показалось, что это от чумы. Эта фантазия была настолько яркой, что он не мог с ней справиться и в конце концов в сильном порыве вложил себе руку в рот, многократно повертел ею внутри и сказал: «Если у тебя чума на руке, то она будет и тебя во рту». И вот, когда он так сделал, эта фантазия оставила его вместе с болью в руке.

84. Но, когда он вернулся в Коллегию святой Варвары, где у него тогда была комната и где он слушал курс, те <студенты> Коллегии, которые узнали, что он входил в дом, где была чума, убежали от него и не хотели впускать его, так что он вынужден был провести несколько дней в другом месте.

В Париже есть такой обычай: те, кто изучает <свободные> искусства, на третий год, чтобы сделаться бакалавром, «берут камень», как <там> говорят. И, поскольку при этом тратят один эскудо, некоторые очень бедные <студенты> не могут этого сделать.

Паломник стал сомневаться, стоит ли ему «брать камень». И вот, поскольку он никак не мог разрешить это сильное сомнение, в котором находился, он решил поведать об этом своему магистру. Тот посоветовал ему «взять камень», и он его «взял». Тем не менее дело не обошлось без сплетников — по крайней мере, одного, испанца, который это заметил [188].

В Париже в то время у него уже было очень плохо с желудком так что каждые пятнадцать дней его мучала боль в желудке, продолжавшаяся целыми часами, из-за которой у него начиналась лихорадка. Однажды боль в желудке продолжалась у него шестнадцать или семнадцать часов кряду. К тому времени он уже прошёл курс <свободных> искусств, несколько лет изучал теологию [189] и при обрёл товарищей, а болезнь заходила всё дальше, и он не мог найти никакого лекарства <от неё>, хотя и перепробовал многие.

85. Врачи говорили лишь одно: не оставалось ничего иного, что могло бы помочь ему, кроме родного воздуха. Товарищи также советовали ему то же самое, причём весьма настоятельно. И уже в то время все решили, что им делать <дальше>, а именно: отправиться в Венецию и Иерусалим и потратить свою жизнь на пользу душам; если же им не дадут разрешения остаться в Иерусалиме — вернуться в

И уже в то время все решили, что им делать <дальше> (§ 85).

Рим и предстать перед Викарием Христа, чтобы он использовал их там, где, по его суждению, это послужит к вящей славе Божиейд и на пользу душам. Они также задумали в течение одного года дожидаться в Венеции посадки на корабль; и, если в том году не будет корабля в Левант, они освобождаются от обета <отправиться в> Иерусалим и пойдут к Папе, и т. д. [190]

В конце концов товарищам удалось убедить паломника — ещё и потому, что тем <из них>, кто были испанцами, нужно было устроить кое-какие дела, которые он мог уладить [191]. Договорились они так после того, как он почувствует себя хорошо, он отправится улаживать их дела, а потом переберётся в Венецию и там будет дожидаться <своих> товарищей.

86.Это было в тридцать пятом году, и по уговору товарищи должны были отправится в путь в тридцать седьмом году, в день обращения святого Павла [192], хотя потом из-за шедших <тогда> войн они отправились в тридцать шестом году, в ноябре [193]. Когда паломник собирался пуститься в путь, он услышал о том, что его обвинили перед инквизитором и против него возбуждён процесс. Услышав об этом и видя, что его не вызывают, он пошёл к инквизитору и сказал ему о том, что слышал, а также о том, что он собирается в Испанию, что у него есть товарищи и что он просит о том, чтобы соизволили вынести судебное решение. Инквизитор сказал, что относительно обвинения всё верно, но это дело не показалось ему важным. Он только хотел увидеть его записи Упражнений; и, увидев их, он крепко их похвалил и попросил паломника оставить ему копию, что тот и сделал. Тем не менее <паломник> стал снова настаинать на том, чтобы <инквизитор> продолжал процесс дальше, вплоть до судебного решения. Когда инквизитор отказался от этого, <паломник> пришёл к нему домой с общественным нотариусом и свидетелями и заверил всё это <документально> [194].

Глава IX Паломник отправляется к себе на родину

87. <Паломник> отправляется к себе на родину. — 88–89. Устраивается в одном «госпитале». Ревностно совершает благие дела в Аспейтии. — 90. Посещает Памплону, Алъмасан, Сигуэнсу, Толедо, Валенсию. Навещает доктора Кастро. — 91. Садится на корабль до Генуи, куда прибывает после сильной бури. После тяжких треволнений прибывает в Болонью. Оттуда идёт в Венецию

.

87. Сделав это, он сел на небольшую лошадку, которую ему купили товарищи, и отправился на родину один, почувствовав себя по пути гораздо лучше. Добравшись до Провинции [195], он оставил столбовую дорогу и свернул на горную тропу, которая была более уединённой. Немного по ней проехав, он встретил двоих вооружённых людей, шедших ему навстречу (а эта тропа пользуется несколько дурной славой из-за разбойников). Эти люди, немного миновав его, вернулись назад, весьма поспешно его преследуя, так что он слегка испугался. Тем не менее он заговорил с ними и понял, что это слуги его брата [196], который поручил им найти его. Видимо, из Байонны во Франции, где паломника знали, <его брат> получил известие о его приезде. <Слуги> пошли вперёд, а он продолжил путь по той же <тропе>. Потом, перед тем как добраться до <родной> земли, он встретил вышеозначенных [197] <слуг>, вышедших ему навстречу. Они очень настойчиво просили проследовать за ними в дом его брата, но не смогли заставить его <сделать это>. Так что он направился в «госпиталь» [198], а затем, когда настало подходящее время, пошёл по стране собирать подаяние.

Перед тем как добраться до <родной> земли, он встретил вышеозначенных <слуг>, вышедших ему навстречу. Они очень настойчиво просили проследовать за ними в дом его брата, но не смогли заставить его <сделать это> (§ 87).

88. В этом «госпитале» он стал говорить со многими, кто при ходил навестить его, о делах Бога, по милости Которого был обретён немалый плод. С самого начала, только что прибыв, он решил каждый день наставлять в христианском вероучении детей. Но его брат стал решительно этому противиться, утверждая, что никто не придёт. Он отвечал, что достаточно будет и одного. Однако после того, как он приступил к этому, многие постоянно приходили по слушать его— etiam [199] <сам> его брат.

Кроме <преподания> христианского вероучения, он также проповедовал по воскресеньям и праздникам, принося пользу и помогая душам, так что <люди, жившие> за много миль, приходили послушать его. Он постарался также прекратить некоторые безобразия, и с Божией помощью навёл кое в чём порядок: verbi gratia [200] в <азартной> игре; он добился того, чтобы её запретили под страхом судебного наказания, убедив того, кто отвечал за правосудие. Там творилось ещё одно безобразие, а именно: девушки в тех краях ходят всегда с непокрытой головой и покрывают её, лишь выйдя замуж. Но есть много таких, которые становятся любовницами священников и других мужчин и хранят им верность, как будто они их жёны. И это настолько обычно, что такие любовницы ничуть не стыдятся сказать, что они покрыли голову ради такого-то; и в этом качестве они известны <всем>.

Многие постоянно приходили послушать его etiam <сам> его брат (§ 88).

89. Из-за этого обычая возникает немало зла. Паломник убедил губернатора издать закон, по которому всех тех женщин, которые покрыли голову для того или иного мужчины, не будучи их жёнами, правосудие должно карать; и таким образом этот обычаи начал сходить на нет. Он добился <также>, чтобы отдали распоряжение заботиться о нищих публично и регулярно [201], и чтобы трижды в день звучало «Аве, Мария», то есть утром, в полдень и вечером, дабы народ творил молитву, как в Риме [202]. Но, хотя поначалу он чувствовал себя хорошо, в дальнейшем он тяжко захворал. А затем, выздоровев, он решил отправиться в путь, чтобы уладить дела, порученные ему товарищами, причём отправиться без куатринов. Это привело в сильное раздражение его брата, который стыдился того, что он хотел идти пешком [203]. И вечером паломник решил уступить в этом: проехать до границы Провинции на лошади вместе со своим братом и своими родственниками.

90. Но, выехав за пределы Провинции, он спешился, не взяв с собой ничего, и пошёл по направлению к Памплоне, а оттуда — в Альмасан, <родной> край о. Лаинеса; а затем — в Сигуэнсу и Толедо [204], а из Толедо — в Валенсию. И во всех этих <родных> краях своих товарищей он не захотел брать ничего, хотя ему очень настоятельно предлагали многое.

В Валенсии он говорил с Кастро [205], который был картузианским монахом. И, когда он хотел сесть на корабль, чтобы отправиться в Геную, благочестивые люди в Валенсии просили его не делать этого, поскольку говорили, что в море <рыщет> Рыжая Борода (Barba Rossa) [206] со множеством галер и т. д. И, хотя ему наговорили много такого, чего хватило бы, чтобы нагнать страху, тем не менее ничто не могло поколебать его.

91. И, сев на корабль, он пережил сильную бурю, о которой упоминалось выше[207] когда говорилось, что он трижды был на грани смерти.

Прибыв в Геную, он отправился в путь в Болонью, и на этом пути перенёс немало, особенно однажды, когда заблудился и пошёл вдоль реки, которая текла глубоко внизу, а дорога шла по верху, причём, чем дальше он по ней шёл, тем уже она становилась. <Наконец> она сузилась настолько, что он уже не мог ни идти вперёд, ни вернуться назад. Поэтому ему пришлось ползти на четвереньках, и так он полз довольно долго, испытывая жуткий страх, поскольку при каждом движении ему казалось, что он вот- вот свалится в реку. И это была самая утомительная телесная мука, которую он когда-либо испытал; но в конце концов он выбрался. Затем, желая войти в Болонью, он должен был пройти по деревянному мостику и свалился с этого моста. И вот, поднявшись <из воды>, весь в тине и насквозь мокрый, он рассмешил всех, кто при этом присутствовал.

Войдя в Болонью, он стал просить милостыню, но не получил ни единого куатрина, хотя обошёл весь город [208].

Некоторое время он провёл в Болонье больным, а потом отправился в Венецию, всё таким же образом.

Глава X В Венеции <паломник> даёт Упражнения

92. В Венеции <паломник> даёт Упражнения. — 93. Его преследуют, но в конце концов признают невиновным. С ним воссоединяются <его> товарищи, прибывшие из Парижа. Прождав несколько месяцев, они отправляются в Рим, чтобы получить разрешение предпринять паломничество в Палестину. По возвращении из Рима принимают рукоположение те, кто не были священниками. — 94–95. Дожидаясь возможности сесть на корабль, они расходятся по разным городам, входившим во владения Венеции. Святой Игнатий навещает Симона Родригеса, заболевшего в Бассано. — 96–97. Товарищи снова разделяются по различным городам Италии. Идут в Рим. В пути святого Игнатия посещает знаменитое видение

.

92. В Венеции в то время он занимался преподанием упражнений и другими духовными беседами. Наиболее примечательными людьми, которым он их давал, были г-н Пьетро Контарини [209], г-н Гаспарро де Доктис [210] и один испанец по фамилии Росас [211]. Был там и ещё один испанец, которого звали бакалавр Осес [212] и который

много беседовал с паломником, а также с епископом Четте [213]. 11 хотя у него было некоторое желание проделать упражнения, тем не менее он не воплощал его на деле. Наконец он решился проделать их; и после того, как он их проделал, дня через три — четыре он открылся паломнику, сказав ему, что из-за того, что ему наговорил один человек, он опасался, как бы в упражнениях его не научили чему-нибудь дурному. По этой причине он взял с собой несколько книг, чтобы обратиться к ним, если его вдруг захотят обмануть. В упражнениях он очень старался, и в конце концов решил следовать жизни паломника. Он был тем, кто умер первым <из товарищей паломника>.

93. В Венеции паломник пережил и другое преследование: много было таких, кто говорил, что его статую сожгли в Испании и в Париже [214]. И дело зашло настолько далеко, что был возбуждён процесс и было издано судебное решение в пользу паломника [215].

Девять товарищей <паломника> прибыли в Венецию в начале тридцать седьмого года. Там они разделились, чтобы служить в различных «госпиталях». Через два-три месяца все они отправились в Рим просить благословения на поездку в Иерусалим Паломник не пошёл из-за доктора Ортиса, а также из-за нового

В Венеции на Мессе приняли рукоположение те, кто <ещё> не был рукоположен (§ 93).

кардинала Театинского [216]. Товарищи вернулись из Рима с <кредитной> распиской (police) на 200 или 300 эскудо, которые были даны им в качестве милостыни на поездку в Иерусалим. Они не хотели брать этих денег иначе, как в виде <кредитной> расписки. Впоследствии, не сумев поехать в Иерусалим, они возврати ли эти деньги тем, кто их дал [217].

Товарищи <паломника> вернулись в Венецию точно так же, как и вышли из неё, то есть пешком и собирая подаяние. Но при этом они разделились на три части таким образом, чтобы они всегда состояли из <людей> разных национальностей. Там, в Венеции, на Мессе приняли рукоположение те, кто <ещё> не был рукоположен, и им дал лицензию нунций, который был тогда в Венеции, ставший впоследствии кардиналом Вералло. Они были рукоположены во священники ad titulum paupertatis6 и все принесли обеты целомудрия и бедности [218].

94. В том году корабли в Левант не ходили, поскольку венецианцы порвали с турками. Поэтому <товарищи паломника>, видя, что надежда на путешествие всё откладывается, разошлись по венецианской <земле>, намереваясь прождать год, как они решили, а затем, по его завершении, если путешествие не удастся — отправиться в Рим.

Паломнику выпало идти с Фавром и Лаинесом в Виченцу. Там они нашли некий дом за чертой города, в котором не было ни окон, ми дверей и где они ночевали на скромной охапке принесённой ими соломы [219]. Двое из них всё время, дважды в день, выходили собирать милостыню в городе, но приносили настолько мало, что прокормиться им едва удавалось. Обычно они ели немного хлеба <собственной> выпечки, когда он у них был; тот, кто оставался дома, заботился о том, чтобы его испечь. Так они провели сорок дней, не нанимаясь ничем, кроме молитв.

95. Когда прошло сорок дней, пришёл г-н Хуан Кодури, и все четверо решили начать проповедовать. И вот все четверо разошлись по разным площадям и в один и тот же день, в один и тот же час начали свою проповедь, для начала громко закричав и созывая народ бонетом (bonete). Эти проповеди наделали много шуму в городе, многие люди подвигнулись на благочестие, а у <товарищей теперь> в большем изобилии было всё необходимое для жизни.

В то время, когда <паломник> был в Виченце, его посещало много духовных видений и он много раз (почти регулярно) испытывал утешение — в противоположность тому, как было в Париже. Особенно тогда, когда он начал готовиться стать священником в Венеции, когда готовился служить первую Мессу, <а так же> во всех этих путешествиях он пережил великие сверхъестественные «посещения» того рода, которые он обычно переживал, находясь в Манресе. Находясь в той же Виченце, он узнал о том, что один из товарищей, находившийся в Бассано [220], заболел и <теперь> при смерти (а паломник etiam (тоже (лат.). — А.К.) был тогда болен лихорадкой). Тем не менее он пустился в путь, и шёл так быстро, что Фавр, его товарищ, не мог за ним угнаться. И в этом путешествии Бог внушил ему уверенность (и он сказал об этом Фавру) в том, что <их> товарищ не умрёт от этого недуга. Когда они прибыли в Бассано, больной сильно утешился и вскорости выздоровел [221].

Когда они прибыли в Бассано, больной сильно утешился и вскорости выздоровел (§ 95).

Затем все они вернулись в Виченцу и провели там некоторое время вдесятером, собирая подаяние по деревням вокруг Виченцы.

96. Затем, когда миновал год [222], а им не удалось отправиться в путешествие, они решили пойти в Рим, в том числе и паломник, поскольку в другой раз, когда товарищи пошли туда, те двое, относительно которых он сомневался, выказали себя весьма благожелательными.

Они пошли в Рим, разделившись на три или четыре части, причём паломник <отправился> с Фавром и Лаинесом [223]. В этом путешествии его совершенно особым образом посетил Бог.

Став священником, он решил в течение года не служить Мессу [224], готовясь <к этому> и моля Богородицу о том, чтобы она соизволила поместить его рядом с Её Сыном [225].

И вот однажды, когда он был в нескольких милях от Рима в одной церкви и молился, он почувствовал такую перемену в своей душе и настолько ясно увидел, как Бог Отец поместил его рядом со Христом, Своим

Однажды, когда он был в нескольких милях от Рима в одной церкви и молился, он почувствовал такую перемену в своей душе и настолько ясно увидел, как Бог Отец поместил его рядом со Христом, Своим Сыном, что у него не хватило духа усомниться в этом: да, Бог Отец поместил его рядом со Своим Сыном! (§ 96)

Сыном, что у него не хватило духа усомниться в этом: да, Бог Отец поместил его рядом со Своим Сыном!

97. Затем, придя в Рим, он сказал своим товарищам, что увидел закрытые окна, желая сказать, что там им предстояло встретиться с серьёзным противостоянием. Кроме того, он сказал: «Нам нужно непрестанно быть начеку и не вступать в общение с женщинами — разве что со знатными». Если уж говорить об этом, то впоследствии в Риме г-н Франциск [226] исповедовал одну женщину и несколько раз посещал её, чтобы побеседовать о духовных предметах; а потом обнаружилось, что она беременна. Однако Господу было угодно, чтобы раскрылось, кто совершил это злодеяние. Нечто подобное произошло с Хуаном Кодури, одну духовную дочь которого застали с мужчиной.

Глава XI О том, как он писал Упражнения и Конституции

98. Паломник отправляется в Монтекассино давать упражнения доктору Ортису. Видит в небе душу бакалавра Осеса. К паломнику присоединяется Франсиско Эстрада. В Риме паломник занят преподанием упражнений. Преследование, возбуждённое против него и против его товарищей. Паломник идёт во Фраскати, чтобы поговорить с Павлом III. Благоприятное судебное решение. Благочестивые учреждения, основанные и поддержанные в Риме. Набожность паломника и чрезвычайные дары молитвы. — 99-101. О том, как он писал Упражнения и Конституции.

98. Из Рима паломник пошёл в Монтекассино давать упражнения доктору Ортису [227] и провёл там сорок дней, в течение которых видел однажды, как бакалавр Осес возносится на небо [228]. При этом <паломник> пролил обильные слёзы и испытал огромное духовное утешение, причём видел он это настолько ясно, что, если бы он стал отрицать это, ему показалось бы, что он лжёт. Из Монтекассино он привёл с собой Франсиско Эстраду [229].

Вернувшись в Рим, он занялся помощью душам. Они жили ещё в винограднике [230], и он давал духовные упражнения различным <людям> одновременно; один из них жил у Санта-Мария-Маджоре, а другой — у Понте Сиксто.

Из Рима паломник пошёл в Монтекассино давать упражнения доктору Ортису и провёл там сорок дней, в течение которых видел однажды, как бакалавр Осес возносится на небо (§ 98).

Потом начались преследования, и первым Мигель [231] начал донимать паломника и говорить о нём дурно. <Тогда паломник добился, чтобы того вызвали к губернатору [232], предварительно показав губернатору одно письмо Мигеля, в котором он сильно расхваливал паломника. Губернатор допросил Мигеля, и вывод был таков: изгнать его из Рима.

Затем начали преследования Мударра и Барреда [233], говорившие, что паломник и его товарищи были беглецами из Испании, Парижа и Венеции. В конце концов в присутствии губернатора и тогдашнего римского легата [234] оба они признались, что не могут сказать о них ничего дурного: ни об <их> нравах, ни об <их> жизни Легат приказывает, чтобы во всём этом деле установилось молчание, но паломник не соглашается с этим, говоря, что он хочет окончательного судебного решения. Это не понравилось ни легату, ни

Губернатору, ни тем, кто поначалу поддерживал паломника; но в конце концов, через несколько месяцев, в Рим прибыл Папа. Паломник отправляется побеседовать с ним во Фраскати, излагает ему некоторые доводы и убеждает Папу, который распоряжается, чтобы вынесли судебное решение, которое было оправдательным, и т. д. [235]

С помощью паломника и <его> товарищей в Риме были основаны некоторые благочестивые учреждения: для катехуменов, Санта-Мария, для сирот и т. д.

Об остальном лучше расскажет о. Надаль.

99. Когда обо всём этом было рассказано, 20 октября я спросил паломника об Упражнениях и Конституциях, желая услышать о том, как он их составил. Он сказал мне, что Упражнения он составил не псе разом: кое-какие вещи, которые он наблюдал в своей душе и находил полезными, смогут, как ему казалось, принести пользу и другим, и тогда он их записывал — verbi gratia (Например (лат.). — А.К), об испытании совести посредством линий [236] и т. д. О выборах он особо сказал мне, что почерпнул их из того разнообразия духа и мыслей, которое он пережил, когда был в Лойоле и у него ещё болела нога [237]. Ещё он скачал мне, что о Конституциях поговорит со мной вечером.

В тот же день, перед обедом, он позвал меня с видом человека, который был сосредоточен более обычного, и сделал мне нечто вроде заявления, суть которого заключалась в том, чтобы выказать то намерение и ту простоту, с какими он всё это рассказывал; по его словам, совершенно очевидно, что он ни в чём не допустил преувеличений. <Говорил он> также, что нанёс немало оскорблений Господу нашему после того, как начал служить Ему, однако никогда не потакал смертному греху; напротив, он всегда возрастал в благоговении, id est (Например (лат.). — А.К), в способности встретиться с Богом, причём ныне — больше, чем когда-либо в своей жизни. И всякий раз, в любое время, когда он хотел встретиться с Богом — он с Ним встречался. И ныне его посещает множество видений, особенно таких, о которых сказано выше, <при которых он> видит Христа как Солнце [238]. Это часто случалось с ним, когда он шёл, беседуя о важных вещах, и <такие видения> расценивались им как подтверждение <его правоты>.

100. Когда он служил Мессу, его тоже посещало множество видений, и, когда составлял Конституции, это тоже случалось очень часто. Теперь он спокойно может утверждать это, поскольку каждый день он записывал то, что происходило в его душе, и теперь всё это у него записано. И тут он показал мне толстенную кипу записей, добрую часть которых зачитал мне. В большинстве это были видения, посещавшие его в подтверждение той или иной Конституции, причём временами он видел Бога Отца, временами — все три Лица Троицы, а временами — Богородицу: то ходатайствующую, то подтверждающую <его правоту>.

В частности, он сказал мне об определениях, ради которых он ежедневно служил Мессу в течение сорока дней, и каждый день с обильными слезами; а дело заключалось в том, должна ли церковь иметь какие-то доходы и может ли Общество ими воспользоваться [239].

101. Порядок, который он соблюдал, составляя Конституции, был таким: каждый день он служил Мессу, излагал Богу тот пункт, о котором шла речь, и молился об этом, причём и молитву, и Мессу всегда совершал в слезах.

Я пожелал увидеть все эти записи Конституций и попросил его оставить мне их ненадолго, но он не захотел.

Порядок, который он соблюдал, составляя Конституции, был таким: каждый день он служил Мессу, излагал Богу тот пункт, о котором шла речь, и молился об этом (§ 101).

А.Н Коваль ЭНЕКО — ИНЬИГО — ИГНАТИЙ: путь и слово паломника (от переводчика)

I. Рассказчик и его герой

Бог обращался с ним точно так же, как школьный учитель обращается с ребёнком,

его наставляя.

(«Автобиография», § 27)

Бойкий, задиристый мальчик, несколько мелковатый для своих лет, миловидный и упрямый, не привыкший к материнской ласке и потому слегка дичащийся посторонних.

Одетый с иголочки кабальеро с преувеличенно подчёркнутой осанкой и изысканными манерами придворного, гордец и бретёр, искусный фехтовальщик и дамский угодник, satis liber in mulierum amore [240].

Невысокий пожилой человек, худощавый и даже, пожалуй, измождённый, заметно припадающий на правую ногу, с довольно обширной лысиной и большими тёмно-карими глазами, временами подёрнутыми поволокой «невидимых миру» слёз.

Энеко Лойолако

Иньиго-Лопес де Рекальде-и-Лойола

Святой Игнатий Лойола

Так, или примерно так, можно наметить три главные вехи жизни этого человека — вехи, всякий раз подкрепляемые переменой имени. Но это всего лишь вехи; а вот в состоянии ли мы внимательно проследить всю причудливую траекторию этой непростой и славной судьбы?

* * *

Подобное сомнение может показаться попросту надуманным. Ведь в отличие от того, что можно сказать о многих других святых прошлого, жизнь св. Игнатия Лойолы, в общем — то, неплохо известна и основательно документирована. За почти четыре с половиной века, про шедшие со дня его смерти, было собрано огромное количество свидетельств и документов, освещающих самые порой мельчайшие подробности событий его жизни. Десятки и даже сотни учёных и исследователей трудились и продолжают трудиться над всё более детальным выяснением тех или иных сторон его личности и деятельности. Библиография работ, посвящённых этой теме, насчитывает уже тысячи названий. И, тем не менее, приходится признать, что и по сей день кое-что здесь остаётся загадочным и даже таинственным.

Вот всего лишь один тому пример. В своё время от внимания бельгийского историка-иезуита Ипполита Делэ (1859–1941 гг.) не укрылось, что «Церковь отмечает в один и тот же день праздник двух своих деятелей, которые оба умерли в Италии; что обращение одного и другого было вызвано чтением "житий святых"; что каждый из них основал монашеский орден с названием, происходящим от одного и того же слова; что оба эти ордена были затем упразднены двумя Папами — тёзками, — так и хочется сказать, что, видимо, в святцы по ошибке вписали одну и ту же личность под двумя именами. Между тем это чистая правда: ставши монахами под влиянием биографий праведников, св. Джованни Коломбини основал орден иезуатов, а Игнатий Лойола — орден иезуитов; оба умерли 31 июля (первый близ Сиены в 1367 г., второй в Риме в 1556 г.); орден иезуатов был упразднён папой Климентом IX, а Общество Иисуса — Климентом XIV» [241].

Не желая довольствоваться простой констатацией столь удивительного факта, французский историк Марк Блок, прибегнув к нехитрым вычислениям, пытается «забавы ради» определить математическую вероятность такого совпадения. Его подсчёты показывают, что она очень и очень мала, хотя и не исключена полностью [242]. Но на это совпадение можно, пожалуй, взглянуть и иначе — если угодно, символически. Ведь оно действительно ошарашивает и лишний раз заставляет задуматься о загадках, заданных миру св. Игнатием Лойолой.

Конечно, в известном смысле можно утверждать, что каждый человек несёт в себе некую тайну, зачастую непонятную и ему самому. И уж тем более это относится к личности такого масштаба, каким был св. Игнатий. Ведь он, можно сказать, не оставлял равнодушным никого. Более того: перед нами такой святой, к которому, пожалуй, вполне можно было бы отнести библейские слова о «камне преткновения» [243] для множества людей — подчас весьма знаменитых, достойных и сведущих.

* * *

Разумеется, загадку личности св. Игнатия пытались разгадать многие. Однако особый интерес к этой теме был проявлен уже в XX столетии, когда характер, душевный склад, особенности психики этого человека стали предметом не одного специального исследования. Возможно, одними из самых удачных работ, посвящённых этой теме, стали две статьи Маурисьо Ириарте (S.J.): Фигура и характер св. Игнатия Лойолы (1944 г.) и Личность Игнатия в свете производимых им оценок (1956 г.) [244]. Основываясь на этих статьях, можно попытаться набросать краткий психологический портрет этого необычного человека, получившего при рождении баскское имя Энеко, а при крещении — испанское имя Иньиго.

Но сначала — о его физическом типе. По классификации Кречмера, святой обладал «пикническим типом телосложения с явными элементами атлетического». При этом он был невысок ростом: 1 м 56 см. Рядом с таким высокорослым и статным человеком, как, например, св. Франциск Ксаверий, он мог показаться почти карликом. Однако в юности и молодости, до ранения в Памплоне, он не уступал никому в физической и военной подготовке. Даже после этого страшного ранения он остался неутомимым ходоком, способным пройти пешком более 70 километров в день.

Теперь — о его психологическом типе. Люди, знавшие Иньиго в юности, отзывались о нём примерно так: «ярко выраженный холерик, очень вспыльчивый и гневливый, дерзкий и пылкий. Честолюбив, любитель нарядно приодеться, поклонник карточной игры и женщин. Чрезвычайно щепетилен в вопросах чести, легко поддаётся гневу и не раздумывая вступает в стычку, но затем столь же легко идёт на примирение».

Уже из одного этого видно, что в Иньиго преобладало эмоциональное начало. Он был смел до дерзости, но, тем не менее, временами поддавался и страху. Мог внезапно рассмеяться, охотно и часто шутил; по слову Педро де Рибаденейры, он был «весело серьёзен и серьёзно весел». Не чужды ему были и эстетические эмоции: музыка и поэзия вызывали в нём живой и глубокий отклик, и то же самое можно сказать о красотах природы. Даже те формы, в которые облекалась его религиозность, подтверждают: преобладающую роль в его психической жизни играло начало аффективное.

Ему были знакомы резкие и внезапные перепады настроения: от радости — к печали, от уверенности в своих силах — к отчаянию. Святой был в избытке наделён тем, что принято называть «слёзным даром»: не только молитва или богослужение, но и, например, звёздное небо или весенние цветы могли исторгнуть у него обильные слёзы. Впоследствии он даже попытается регистрировать и классифицировать свои слёзы — по крайней мере, пролитые им во время Мессы.

Пожалуй, можно сказать, что он был словно соткан из контрастов — и вместе с тем эти противоречия оказались взаимно уравновешены, приведены к некоей глубокой гармонии. Педро де Рибаденейра даже сообщал, что врачи считали Игнатия (в позднем возрасте) меланхоликом, хотя по натуре он, несомненно, был холериком. Видимо, это следует отнести на счёт непрестанной напряжённой работы над самим собой, длившейся десятилетиями — работы, не прошедшей бесследно, но глубоко преобразившей весь душевный склад этого человека [245].

Сложная, с трудом достигнутая уравновешенность проявлялась не только во внутренней жизни св. Игнатия, но и в его отношениях с другими людьми, со «внешним миром» в целом. От природы он прекрасно разбирался в людях, мог без труда оценить их, понять особенности их характера. Он был реалистом, способным примениться ко времени и обстоятельствам. Отсюда проистекали и его общепризнанные организаторские способности. Кроме того, он мог интуитивно угадать великие порождающие идеи, витающие, так сказать, в воздухе эпохи, и принять их как руководство к действию. Это особенно поразительно потому, что в сравнении с этой интуитивной проницательностью, со способностью к интроспекции его сугубо интеллектуальные способности были достаточно скромны. Однако в гениальности (пусть хотя бы практической) ему не отказывал почти никто — даже заклятые враги.

***

Вот так, или примерно так, мог бы выглядеть «психологический портрет» св. Игнатия Лойолы. Понятно, что такой портрет невозможно набросать, учитывая лишь статические, «синхронические» элементы. Ведь и характер, и внешность этого человека претерпели громадные перемены. Так можно ли реконструировать динамику этого внутреннего развития, принимая во внимание прежде всего элементы «диахронические»?

Казалось бы, есть все основания надеяться на успех в этом деле:

ведь не кто иной, как сам св. Игнатий, рассказал о событиях своей жизни. Правда, не всей жизни, а лишь определённого её этапа — но всё же и это немало! Именно такой рассказ и лёг в основу того текста, который по большей части принято называть «Автобиографией» святого. Приглядимся же повнимательнее к этой не столь уж объёмной, но весьма значительной и отнюдь не простой книге.

II. «Автобиография» в контексте других сочинений св. Игнатия

Кое-какие вещи, которые он наблюдал в своей душе и находил полезными, смогут, как ему казалось, принести пользу и другим, и тогда он их записывал…

(«Автобиография», § 99)

Обычно св. Игнатию принято отказывать в литературных способностях. Не был он ни писателем, ни литератором (по крайней мере, в общепринятом смысле этого слова): таково преобладающее мнение по этому вопросу. Не согласных с таким мнением — считанные единицы.

Одно здесь бесспорно: никаких амбиций литератора у св. Игнатия не было. А в остальном — пусть о его литературных дарованиях (или об отсутствии таковых) судят сами читатели. Для начала же небесполезно будет перечислить все известные сочинения и документы, вышедшие из-под пера этого человека.

* * *

1.Ещё до своего обращения, находясь на службе у Хуана Веласкеса де Куэльяра (то есть, скорее всего, до 1517 г.), Иньиго сочинил стихотворение или поэму в честь св. Петра. Это произведение было бесследно утрачено.

2. В Лойоле, уже после ранения и обращения (то есть осенью — зимой 1522 г.), «он принялся с изрядным тщанием делать выписки в книгу: слова Христа — красными чернилами, а слова Богоматери

— голубыми» («Автобиография», § 11). Известно, что это были цитаты из Жизни Христа Рудольфа Саксонского и Золотой легенды Якова Bopагинoro. Иньиго заполнил этими выписками тетрадь объёмом в 300 страниц, которая также была утрачена.

3. Диего Лаинес сообщает, что Иньиго, «будучи человеком простым и умея читать и писать лишь на народном языке (т. е. по испански)», взялся сочинять (т. е., во всяком случае, начал это делать) книгу о Пресвятой Троице (MI, FN, I, р. 82). Этот трактат, о котором более ничего не известно, тоже утрачен.

4. Духовные упражнения в первоначальной редакции (начиная с пребывания Иньиго в Манресе в 1522 г.) и, возможно, часть их первого латинского перевода (Рим, 1541 г.).

5. Находясь в Палестине (04–22.09.1523 г.), св. Игнатий написал гноим знакомым в Барселону рассказ о своём паломничестве. Он не сохранился.

6. Два кратких Руководства (Directorios) к Духовным упражнениям(. Рим, 1553?-1556 гг.).

7. Рассказ св. Игнатия о его избрании Генеральным Настоятелем Общества и о первом принесении торжественных обетов в Соборе св. Павла 22.04. 1541 г.

8. Размышление о бедности для третьего рода выбора (Рим, 1544 г.).

9. Духовный дневник. Хотя св. Игнатий вёл его на протяжении многих лет, осталась от него лишь малая толика, охватывающая чуть больше года (с 02. 02. 1544 г. по 27.02. 1545 г.). Всё остальное было уничтожено самим святым.

10. Конституции Общества Иисуса. Начаты они были в 1541 г., наиболее интенсивная работа над ними шла в 1547–1550 гг. Св. Игнатий совершенствовал их в течение всей оставшейся ему жизни.

Сюда же относятся разнообразные документы, так или иначе связанные с Конституциями'. Формула института, Размышления первых отцов и т. д.

11. Различные Правила.

12. Большое количество писем, указаний и инструкций, написанных в разное время и по разным поводам. Собрано их около 7000, но было их, несомненно, гораздо больше.

13. И, наконец, рассказ св. Игнатия о некоторых событиях его жизни, продиктованный Луису-Гонсалесу да Камаре в 1553 и 1555 гг.

* * *

Последний текст, переведённый в настоящем издании, чаще всего принято называть «Автобиографией» св. Игнатия [246], хотя изначально он вообще никак озаглавлен не был. Это заглавие, конечно, во многом отвечает сути данного текста, и в ходе дальнейшего изложения ему будет отдано предпочтение — просто из соображений удобства. Тем не менее оно способно ввести в некоторое заблуждение. Дело в том, что св. Игнатий был начисто лишён «авто-био-графомании». Совершенно невозможно представить его исписывающим сотни страниц и надежде «перемемуарить» всех современников и потомков. Уже в предисловии да Камары ясно и недвусмысленно говорится о том, каких усилий стоило ему лично и другим иезуитам вытянуть из святого хоть, какие-то сведения о его жизни. Поэтому название «Автобиография», предполагающее исходящий «изнутри» импульс самоописания, не слишком то сюда подходит.

Видимо, сходными соображениями руководствовались переводчики и издатели, предпосылавшие этому тексту иное заглавие. Вероятно, самым ранним из таких заглавий следует считать слово Деяния (Acta). Так, уже о. Надаль собственноручно написал на своём экземпляре такое латинское заглавие: Деяния о. Игнатия, как их впервые записал о. Людовик Гонсалес, выслушав из уст самого отца [247] . Примерно так же поступили и болландисты (речь о них ещё пойдёт ниже). Они предпослали латинскому изданию заглавие: Древнейшие деяния (Acta antiquissima) отца нашего Игнатия. Видимо, именно такой вариант заглавия и следует считать наиболее подобающим имении для латинского перевода рассказа св. Игнатия.

Смерть св. Игнатия 31 июля 1556 г.

Отпевание св. Игнатия 1 августа 1556 г. в церкви Санта-Мария-делла-Страда

В других, более поздних изданиях обнаруживается значительное разнообразие в заглавиях. Так, текст получает название «Завещания» [248], «Исповеди» или «Признания» [249], а также «Воспоминаний» [250]. И, наконец, предлагался ещё один вариант: «Рассказ паломника» [251] . Он-то и сочтён наиболее подходящим для русского издания. В Пользу такого решения говорят несколько немаловажных соображений.

Прежде всего, знаменательным кажется тот факт, что повествование в «Автобиографии» ведётся от третьего лица, причём сам рассказчик неизменно называет себя «паломником» (el peregrino) [252]. Вряд ли это можно объяснить случайностью или недосмотром: хотя в Последние годы своей жизни св. Игнатий практически не покидал Рима, он, по-видимому, считал, что его паломничество продолжается — пусть и не в пространственном смысле. Поэтому ошибочным кажется метод, принятый, например, в одном из переводов «Автобиографии» на современный испанский язык [253], где всё повествование ведётся от первого лица, а маргиналии Иеронима Надаля включены в основной текст. Такое решение, пожалуй, противоречит самому духу рассказа паломника из Лойолы.

Что же касается русского читателя, то заглавие Рассказ паломника почти неизбежно вызовет у него воспоминание о другой, весьма знаменитой книге: Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Что ж: параллель между двумя этими «рассказами» представляется вполне оправданной. Несмотря на все различия, они обнаруживают и глубокое сходство в чём-то самом важном и существенном. Порой это сходство простирается настолько далеко, что отдельные эпизоды двух этих «рассказов» можно рас сматривать как своего рода проявления одного и того же «инварианта». Это легко показать хотя бы на таком примере:

Рассказ паломника о своей жизни

«…подчас всё казалось ему настолько пресным, что он не находил вкуса ни в чтении Мессы, ни.

в её слушании, ни в какой-либо иной совершаемой им молитве. А иногда с ним происходило не что совершенно противоположное, причём так внезапно, что казалось, будто он скинул <с себя> печаль и отчаяние, как скидывают с плеч плащ.» (§ 21)

Откровенные рассказы своей жизни странника

«Не знаю, угодна ли Богу моя грешная молитва, ибо, помолясь иногда чувствую великую радость. и, сам не знаю отчего, лёгкость и весёлое успокоение, а иногда тягость, скуку и уныние. Но при всём том до смерти всегда молил. ся всё хочется.» (Рассказ пятый)

Разумеется, этим сходства отнюдь не исчерпываются. Можно кратко указать и на другие мотивы: так, странник не владеет од ной рукой, и как-то раз у него отнимаются ноги — у паломники повреждена нога; странника безвинно сажают в кутузку — то же самое (и не раз!) происходит с паломником; странник многократно упоминает сухари в своей котомке — их же берёт с собой паломник в морское путешествие; странник стремится в Иерусалим — паломник, даже побывав там, испытывает то же самое стремление… Этот перечень, очевидно, можно и продолжить. Но здесь, к сожалению, не место развивать эту интересную тему. Ясно одно: путь безвестного странника, взыскующего Молитвы Иисусовой в России XIX века, во многом напоминает путь паломника-баска, который в XVI в. прошёл от Энеко через Иньиго до св. Игнатия Лойолы. Это глубинное родство двух различных духовных путей может немало поведать тому, кто всерьёз задумывается о нераздельных основах общехристианского опыта [254].

III. История текста и проблемы, с нею связанные

Я старался не вставлять ни единого слова кроме тех, что услышал от отца.

(Предисловие да Камары, § 3*)

К сожалению, в полном объёме поведать обо всех событиях своей жизни после обращения св. Игнатию не удалось, и рассказ о них был доведён лишь до 1538 г. («Автобиография», § 98). Далее (§§ 99-101) следуют краткие замечания о. Надаля о том, как писались Духовные Упражнения и Конституции. Почему же рассказ прервался на этом месте и не был впоследствии возобновлён?

Одно из возможных объяснений заключается в том, что дальнейший ход событий — особенно после того, как в 1540 г. Папа Павел III утвердил Общество Иисуса — был хорошо известен товарищам св. Игнатия, так что рассказывать об этом он не счёл нужным. И всё же с большим основанием можно предположить, Что главная причина была иной. Ближайшему доверенному лицу св. Игнатия, Луису-Гонсалесу да Комаре, записывавшему рассказ паломника, пришлось покинуть Рим 23. 10. 1555 г., как сам он говорит в своём Предисловии (§ 5*). С его отъездом прервался и автобиографический рассказ.

Об этом, конечно, можно и даже стоит пожалеть. И всё же то, что было записано стараниями Луиса-Гонсалеса да Kамры и Иеронима Надаля, остаётся самым значительным и достоверным источником наших сведений о духовном пути св. Игнатия и о со здании Общества Иисуса.

О том, как именно писалась «Автобиография», ясно и подробно говорится в Предисловиях, предпосланных ей Надалем и да Камарой. Из их слов можно заключить следующее. Во-первых, поначалу св. Игнатий решительно противился всем просьбам поведать о своей жизни (Предисл. Над., § 2*). Это, конечно, можно объяснить деликатностью и даже скрытностью, свойственной, как говорят, национальному характеру басков. Отчасти, вероятно, так оно и было. И всё же думается, что дело не только в этом. Многолетняя и упорная духовно-душевная борьба с самим собой, о которой говори лось выше, привела, видимо, к тому, что особого желания вспоминать о пережитом св. Игнатий не испытывал и пользы в таком занятии не усматривал. Как отмечал впоследствии Надаль, он чувство вал «такое отвращение к былым грехам <…>, что, не считая, будто его грехи были прощены, он всё же не слишком много вспоминал о них…» (маргиналия к § 14 «Автобиографии»),

Но, несмотря на сопротивление св. Игнатия, Надаль не сдавался и проявил завидную настойчивость, которая объяснялась его стремлением дать членам Общества прямой образец для подражания. Тогда св. Игнатий попросил его и ещё двоих товарищей отелу жить Мессы с особой интенцией (иными словами, задать Богу вопрос о целесообразности такого предприятия). Ответ, в общем-то, был ясен заранее, и в конце концов святому пришлось дать свое согласие (Предисл. Над., § 3*).

Но и этим дело не закончилось. Ещё довольно долго он под разными предлогами уклонялся от исполнения своего обещания, ссылаясь на неотложные дела. Однако вслед за этим произошла внезапная перемена. Как явствует из слов да Камары, св. Игнатий, пойдя навстречу неотступным просьбам Надаля, решил, на конец, сам задать Богу вопрос о том, нужно ли ему рассказать о своей жизни (как он всегда делал в самых важных предприятиях) Вопрос был задан — и ответ оказался положительным (Предисл. Кам., § 1 *). После этого сомнений уже не оставалось, и только важнейшие дела удерживали св. Игнатия от задуманного начинания. Наконец, после ежедневных напоминаний да Камары, в августе 1553 г. паломник начал рассказывать ему о пройденном им пути (Предисл. Над., §§ 3*-4*). Однако в силу различных причин этот рассказ пришлось излагать в три приёма: 1) август-сентябрь 1553 г.; 2) март 1555 г.; 3) сентябрь-октябрь 1555 г.

Последняя беседа св. Игнатия с да Камарой состоялась 22. 10. 1555 г., накануне отъезда последнего в Испанию и Португалию. В Риме да Камаре не удалось привести в порядок свои записи. А зачем, уже по возвращении в Италию, в Генуе, не имея в своём распоряжении испанского писца, да Камара вынужден был продиктовать оставшуюся часть своих записей по-итальянски — поэтому в § 79 происходит резкий переход на итальянский язык. Составление текста «Автобиографии» было завершено в декабре 1555 г. в Генуе.

* * *

Датировка первого из упомянутых выше перебоев в повествовании важна потому, что от неё зависит ответ на далеко не праздный вопрос: сколько лет было св. Игнатию, когда он умер?

В § 30 «Автобиографии» (пятое) св. Игнатий повествует об исключительном по своей силе озарении, пережитом им в Манресе в 1522 г. При этом он замечает, что озарение это было самым сильным в его жизни «за прошедшие шестьдесят два года». Поскольку официальных документов, указывающих на дату рождения Иньиго де Лойолы, не сохранилось, перед нами встаёт немаловажный вопрос: когда именно рассказывал святой об этом озарении — в 1553 или в 1555 г.? Ведь из этого можно будет сделать вывод о возрасте св. Игнатия на тот момент!

Если бы сохранился автограф записей да Камары, достаточно было бы посмотреть, на каком именно месте изменяется почерк, ибо это — единственное указание на перерыв в записях, оставленное самим да Камарой (см. Предисл. Кам., § 2*). Однако такого автографа нет, и потому приходится обращаться к другим умозаключениям. Забегая вперёд, можно сказать следующее: в силу различных соображений следует полагать, что рассказ об озарении в Манресе состоялся в 1555 г. Значит, тогда св. Игнатию было 62 года.

Основные из этих соображений таковы. Во-первых, да Камара сообщает, что к моменту первого перерыва рассказ св. Игнатия был доведён вплоть до того времени, «когда он несколько дней провёл в Манресе» (Предисл. Ком., § 2*). Между тем известно, что озарение у реки Кардонер произошло лишь спустя несколько месяцев после прибытия святого в Манресу [255].

Во-вторых, именно такого мнения придерживался не кто иной как о. Надаль. В одной из своих бесед он прямо заявил, что Бог даровал св. Игнатию великую ясность «с момента этого озарения, которое было в двадцать втором году, и вплоть до пятьдесят пятого года, когда он об этом рассказывал» [256]. В другом месте он от мечтал, что с момента озарения до рассказа об этом событии про шло тридцать три года [257]: следовательно, рассказ состоялся в 1555 г., ибо озарение произошло в 1522 г. Отсюда следует, что именно и 1555 г. св. Игнатий говорил, что ему исполнилось 62 года. Умер же он в 1556 г. — и, значит, приходится считать, что тогда ему исполнилось 63 года.

Однако имеются столь веские аргументы в пользу того, что св. Игнатий родился в 1491 г. (и, следовательно, к моменту смерти ему было 65 лет), что следует, скорее, предположить: в данном случае он ошибался. Видимо, именно в силу этой ошибки в самом начале «Автобиографии» он заявил, что пережил обращение на двадцать шестом году жизни [258]. Между тем к моменту ранения в Памплоне ему, очевидно, уже исполнилось тридцать лет.

И всё же прямых и бесспорных указаний на то, где именно состоялся первый перерыв в автобиографическом повествовании, не существует. Поэтому можно лишь на надёжных основаниях предполагать, что он состоялся до § 30 «Автобиографии» — скорее всего, в § 27, после слов «не испытал ни малейшего сомнения», ибо здесь налицо явный перебой в ходе повествования.

* * *

Другой вопрос заключается в том, когда были написаны Предисловия Надаля и да Камары. Что касается последнего, то он сам прямо указал, что написал своё Предисловие в Риме [259]. Следовательно, это могло произойти либо до 23. 10. 1555 г., либо в 1558–1559 гг., когда он во второй раз находился в Вечном Городе. Первое предположение гораздо более правдоподобно: во-первых, трудно было бы объяснить, почему он отложил написание Предисловия на три- четыре года, а во-вторых (и это ещё важнее), в Предисловии он изъясняется в настоящем времени [260]. Итак, вероятнее всего, да Камара написал своё Предисловие вечером 22. 10. 1555 г., накануне отъезда н Испанию и Португалию.

Несколько сложнее установить дату написания Предисловия Надаля. С одной стороны, в нём говорится, что да Камара «был наставником и <духовным> руководителем короля Португалии, дона Себастьяна» (Предисл. Над., § 4*). Эту должность да Камара стал исполнять с 1559 г.: следовательно, так можно установить lerminus post quern создания Предисловия Надаля. С другой стороны, в одной из своих бесед в Алькале [261] (1561 г.) Надаль излагает некоторые мысли, сформулированные в этом Предисловии. Это позволяет предположить, что к тому времени оно уже было написано — значит, таков вероятный terminus ante quem. И всё же, несмотря на это, ряд исследователей считает, что Предисловие было написано позже, в 1567 г., когда по распоряжению св. Франциска Борджиа Надалю пришлось отправить принадлежавший ему экземпляр «Автобиографии» в Рим.

***

Следующий вопрос таков: читал ли сам св. Игнатий записи, сделанные с его слов Луисом-Гонсалесом да Клмарой? Разумеется, этот вопрос может относиться лишь к той части «Автобиографии», которая написана по-испански, ибо только она была завершена в Риме.

Некоторые слова из Предисловия да Клмары позволяют заключить, что св. Игнатий даже не знал о том, что его слушатель делает какие-то записи. Сразу после окончания очередного рассказа да Kамapa «отправлялся всё записывать, ничего не говоря отцу: сначала вкратце, собственноручно, а затем более подробно, как написано теперь» (Предисл. Kам., § 3*). Тем не менее из свидетельства Педро де Рибаденейры на процессе 1606 г. в Мадриде известно, что ещё до 23. 10. 1555 г., когда да Kамapa выехал из Рима, было изготовлено несколько копий «Автобиографии», и сам св. Игнатий распорядился, чтобы одну из них передали Рибаденейре [262]. Исходя из этого, можно предположить, что с записями да Kамары св. Игнатий всё же ознакомился — хотя прямых и несомненных указаний на этот счёт мы не имеем.

***

«Автобиография» св. Игнатия дошла до нас в нескольких рукописных копиях. Ни кратких записей да Kамаррыi, которые он делал сразу после окончания очередного рассказа, ни более пространной редакции, составленной им впоследствии, не сохранилось. И всё же дошедшие до нас копии являются достаточно старинными и обладают немалой ценностью.

Первостепенное значение имеет рукопись, принадлежавшая некогда Иерониму Надалю (её принято называть «текстом М»). В ней отсутствует предисловие да Kамары, однако записан полный текст «Автобиографии», и испанская, и итальянская части. Надаль собственноручно написал латинское заглавие к ней: Acta P. Ignatii ut primum scripsit P. Ludovicus Gonzales excipiens ex ore ipsius Patris [263]. В этой рукописи содержатся также тринадцать маргиналий (заметок на полях), сделанных самим Надалем. В нашем издании они также воспроизводятся на полях основного текста. Именно «текст N» в силу своего авторитета послужил основой двух изданий в MHSI: первого — в 1904 г. (Scripta, т. I) и второго — в 1943 г. (FN, 1.1). Есть, конечно, и другие рукописи «Автобиографии», но по своему значению они уступают «тексту N».

Кроме оригинального испанско-итальянского текста, сохранились также копии латинского перевода «Автобиографии», выполненного Аннибалом дю Кудрэ [264]. Этот перевод был сделан, скорее всего, в 1559–1561 гг., когда дю Кудрэ находился в Римской Коллегии Общества [265]. Особая ценность этого перевода объясняется ещё и тем, что его редактировал о. Надаль.

***

Как отмечалось выше, первое издание оригинального текста «Автобиографии» появилось лишь в 1904 г. Правда, в XVIII в. был издан латинский перевод дю Кудрэ — и всё же столь значительная задержка с публикацией «Автобиографии» основателя Общества Иисуса кажется сегодня по меньшей мере странной.

Приходится признать, что в начальный период существования Общества прилагались сознательные усилия к тому, чтобы этот текст не был широко известен. Когда в 1566 г. св. Франциск Борджа официально поручил Педро де Рибаденейре написать Жизнь св. Игнатия, он приказал собрать все существующие экземпляры записей рассказов святого и даже запретил читать и распространять их27. Очевидно, за этим распоряжением стояло известное опасение: как бы «несовершенная» (в смысле: «неполная, фрагментарная») «Автобиография» не «бросила тень» на более полное и стилистически отделанное жизнеописание основателя Общества [266]. Иными словами, св. Франциск Борджа хотел придать больший авторитет первой официальной биографии св. Игнатия. Что ж: ведь Жизнь Рибаденейры, по сути дела, содержала в себе весь материал «Автобиографии», да к тому же заполняла пробелы последней — для чего же было обращаться непосредственно к первоисточнику? И в самом деле: разве многие читатели (причём не только той эпохи!) не удовольствуются подобной обработкой, к тому же написанной вполне классическим языком и стилем?

Преемник св. Франциска Борджа, Клаудио Аквавива, в этом вопросе продолжил политику своего предшественника. Когда в 1584 г. Конгрегация провинции Кастилия попросила опубликовать письма и документы св. Игнатия (не упомянув особо ни «Автобиографию», ни какой-либо иной документ), Генеральный Настоятель отвечал, что вполне достаточно биографии, написанной Рибаденейрой, ибо в ней содержится всё, что достойно обнародования.

* * *

Честь «нового открытия» первоисточника сведений о биографии св. Игнатия принадлежит болландистам (о них см. ниже). Один из них, Игнатий Пьен, в 1730–1731 гг. был в Риме по поручению своего брата, составлявшего комментарий к VII тому Деяний святых, и изучал документы Римского Архива Общества. Ему удалось ознакомиться с рукописью Надаля («текст N»), а также с латинскими переводами дю Кудрэ и Висето. Кроме того, он держал в руках экземпляр с оригинальным испанским текстом Предисловия да Камары. Располагая столь богатыми материалами, болландисты вполне могли бы издать оригинальный испанско-итальянский текст. Однако они предпочли опубликовать латинский перевод дю Кудрэ, предпослав ему сделанный ими латинский же перевод Предисловия да Камары (именно благодаря им его текст и дошёл до нас — пусть и не на языке оригинала). Хотя в издании болландистов маргиналии о. Надаля не были выделены из основного текста, всё же их издание было не только первым, но и (для той шохи) критическим, поскольку в примечаниях они иногда приводили разночтения, почерпнутые из испанского оригинала и латинского перевода Висето.

Первая публикация латинского перевода «Автобиографии» положила начало новым исследованиям жизни св. Игнатия. Этим переводом не только пользовались, но и переиздавали его: как по- латински (1873 г.), так и в переводах на современные языки.

***

Первое издание оригинального текста «Автобиографии» появилось, как уже было отмечено, в 1904 г. Тогда издатели не сочли нужным публиковать латинский перевод наряду с оригинальным текстом. Напротив того, в издании 1943 г. было решено опубликовать параллельно оба текста, приведя разночтения из всех известных рукописей для обеих версий. Ряд избранных издателями чтений приходится считать неудачными. Кроме того, неудачно расположены и маргиналии о. Надаля: частью они включены в основной текст, а частью — вынесены в критический аппарат.

Гораздо более основательным и удачным можно назвать издание текста «Автобиографии» в FN, осуществлённое иезуитом- историком Кандидо де Далмасесом и ставшее плодом тщательного труда по изучению всех наличных рукописей. За основу в нём приняты кодексы TV и Со (латинский перевод дю Кудрэ). Маргиналии Надаля из кодекса N в нём выделены и отнесены к соответствующим местам основного текста.

Именно это издание в основном воспроизведено в том собрании сочинений св. Игнатия, по которому выполнен настоящий перевод [Лойола, 1991]. Издатель (всё тот же Кандидо де Далмасес) внёс в новое издание минимальные исправления (в основном он восстановил старинное написание некоторых слов). Кроме того, в нескольких спорных местах он обосновал принятый им вариант

чтения (все эти случаи отмечены в примечаниях к переводу). Итальянская часть «Автобиографии» издана параллельно с её переводом на современный испанский. Маргиналии Надаля в издании Дaлмáceca (как и в русском переводе) расположены на подобающих им местах. Издание снабжено детальными примечаниями, поясняющими прежде всего неясные или сомнительные места.

IV От «Автобиографии» — к агио- и био- графиям

Я пожелал увидеть все эти записи <…> и попросил его оставить мне их ненадолго,

но он не захотел.

(«Автобиография», § 101)

Хорошо известно, что целый ряд апокрифических евангелий стремился прежде всего заполнить «пробелы» в канонических повествованиях о земной жизни Господа. Оно и понятно: ведь члены древней Церкви горячо желали узнать о тех сторонах жизни и служения Иисуса, о которых канонические Евангелия не рассказывали ничего или почти ничего, в лучшем случае ограничиваясь намёками [267]. Такие «пробелы» — это, во-первых, детство и отрочество, а во-вторых — то, что делал Иисус после смерти на кресте до Воскресения. Потребность заполнить эти «пробелы» была велика, и поэтому неудивительно, что члены древней Церкви сами составляли рассказы о том, что, по их мнению, тогда происходило. Так появились на свет, с одной стороны, Протоевангелие Иакова, История детства от Фомы, Арабское евангелие детства, Армянское евангелие детства, История Иосифа плотника, а с другой стороны — Евангелие Никодима и Евангелие Варфоломея [268].

Было бы, конечно, сильным преувеличением утверждать, что с биографиями св. Игнатия происходило в точности то же самое. Его жизнеописания уже с самого начала стремились опираться в основном на документированные свидетельства и достоверные рассказы. И всё же «Автобиография», как уже говорилось, не полна: она охватывает лишь семнадцать лет из жизни Иньиго де Лойолы. К тому же она долго была недоступна читателям. Именно поэтому в первых его биографиях появились некоторые черты, характерные для агиографии, для традиционных «житий».

Ограничимся лишь одним, но ярким примером. В Жизни св. Игнатия, написанной в конце XVII в. Луиджи Карноли [269], пересказывается (со ссылкой на других «солидных» авторов) следующий вполне «апокрифический» эпизод. Когда родители собирались крестить новорождённого младенца и обсуждали, как его назвать, поначалу они собирались дать ему имя «Бельтран» — в честь отца. Однако новорождённый неожиданно заявил: «Моё имя должно быть — Игнатий!» [270] А в другой биографии, составленной Иоанном-Евсевием Нирембергом [271], этот эпизод даже получает аллегорическое толкование: по его мнению, имя «Игнатий» (исп. Ignacio) — это слегка видоизменённая латинская фраза «Ignemiacio», что означает «разбрасываю огонь». Конечно, имеется в виду огонь Божественной любви, который святой впоследствии возжигал в душах людей.

Правда, такого рода легенд в биографиях св. Игнатия было сравнительно немного. И всё же на протяжении четырёх с лишним веков основная линия, по которой развивались его жизнеописания, вела к устранению подобных легендарных наслоений, ко всё большей исторической достоверности, от агиографий — к биографиям. Такая тенденция вполне созвучна духу современности ведь о необходимости здравого и строго исторического подхода к жизнеописаниям святых было прямо сказано на II Ватиканском Соборе [272].

* * *

Попытаемся же вкратце проследить эту основную линию. Сначала следует упомянуть свидетельства очевидцев, основанные на аутопсии. Это, безусловно, наиболее ценные материалы, хотя и они не всегда свободны от свойственных той эпохе вкусов и представлений.

Первыми стали собирать разнообразные сведения о жизни св. Игнатия люди, близко его знавшие: Педро де Рибаденейра, Хуан Альфонсо де Поланко, Иероним Надаль и Диего Лаинес. Ещё в 1546 г. Педро де Рибаденейра, бывший тогда студентом Падуанского университета, решил разыскивать всевозможные сведения о жизни основателя Общества. Возможно, это решение было принято Рибаденейрой совместно с Хуаном-Альфонсо де Поланко, встречавшимся с ним в упомянутом университете. За этими сведениями Рибаденейра обращался, в частности, к Диего де Эгиа, который был духовником св. Игнатия. Что касается Поланко, то он составил два биографических наброска о св. Игнатии: один в 1548 г., другой — в 1551 г. Хотя в них содержится немало ценных сведений, Поланко не удалось привести эти заметки в окончательный вид. Именно в таком, незавершённом, виде они и опубликованы в начале его Хроникона.

В числе тех лиц, к которым Поланко обращался с просьбой сообщить что-либо о жизни св. Игнатия, был Диего Лаинес. В 1547 г. последний ответил Поланко подробным и обстоятельным письмом, представляющим собою в действительности краткую биографию (или «протобиографию») св. Игнатия. По мнению исследователей, этот текст составляет первооснову всей последующей литературы о св. Игнатии.

Как уже говорилось, особая заслуга в деле сбора достоверных сведений о жизни св. Игнатия принадлежит Иерониму Надалю: ведь именно он оказался тем, кто так настойчиво просил святого I поведать о своей жизни. Кроме того, Надаль оставил разнообразные указания на эту тему в своих Беседах и в Апологии Общества.

В эту же группу наиболее ценных документов входят и некоторые письма самого св. Игнатия, а также, разумеется, егоДуховный дневник — вернее, его малая часть, дошедшая до нас.

* * *

В 1567 г. св. Франциск Борджа, тогдашний Генеральный настоятель, поручил Педро де Рибаденейре написать биографию основателя Общества. Надо сказать, что к этому заданию Рибаденейра был подготовлен неплохо: ведь уже очень давно он собирал всевозможные сведения и писал заметки. Поэтому со своей задачей он справился быстро, и уже в начале 1569 г. биография была готова, хотя в силу разных причин напечатана она была лишь в 1572 г.

Эта биография была написана по-латински. Да и как могло быть иначе: ведь она предназначалась иезуитам, живущим в разных странах, и к тому же была официальной. Только в 1583 г. Рибаденейра издал её испанский перевод.

Можно сказать, что эта книга ознаменовала собою новую нюху в мировой агиографии, поскольку основывалась на документальных свидетельствах. Именно такой подход к жизнеописаниям святых возобладала в дальнейшем — прежде всего у болаандистов. И всё же биография, составленная Рибаденейрой, не лишена ошибок, упрощений и несколько поверхностного отношения к духовной жизни святого.

В 1585 г. по поручению Эверардо Меркуриано, тогдашнего Генерального Настоятеля, итальянец Джованни-Пьетро Маффеи опубликовал ещё одну латинскую биографию святого. По сравнению с книгой Рибаденейры она была более риторична, академична. Сведения Маффеи черпал в основном из Хроникона Поланко. Книга Маффеи десятки раз переиздавалась и была переведена на основные европейские языки.

Выше говорилось о том, что «Автобиография» и Духовный дневник тщательно хранились в Римском архиве. Тогда казалось, что незавершённость, фрагментарность этих документов способ на разочаровать читателя. Поэтому биографии, составленные Рибаденейрой и Маффеи, послужили основными источниками для целого ряда других биографий святого, вышедших на разных европейских языках в течение последней четверти XVI — первой половине XVII вв. Особенно сильным импульсом к созданию подобных биографий послужила беатификация (1609 г.) и особенно канонизация (1622 г.) Игнатия Лойолы.

В 1599 г. о. Фавар решил составить для французской публики нечто вроде «синтеза» двух официальных биографий святого. Взян за основу книгу Рибаденейры, он дополнял её теми пассажами из труда Маффеи, которые казались ему удачными или необходимыми [273]. (Примерно так же поступил во II в. Татиан, составив Диатессарон: непрерывное повествование, «гармонизирующее» сведения, сообщаемые четверыми евангелистами).

Все эти биографии были согласны в одном: они создавали идеализированный, патетический образ великого святого, гениального основателя и руководителя небывалого Общества, несгибаемого борца с протестантизмом. Св. Игнатий представал в этих биографиях как безупречный образец всех возможных добродетелей, как чудотворец, руководимый Богом с самого раннего детства. В его уста вкладывались пространные, напыщенно-риторические периоды, а сам он представал в торжественно-иератической позе, окружённый сиянием славы. Сам же биографический материал в этих книгах сводился практически к тому, что первым дал Рибаденейра.

Канонизация св. Игнатия, осуществлённая Папой Григорием XV 12 марта 1622 г.

* * *

Эту «орнаментальную» биографическую линию продолжили различные иллюстрированные издания биографии святого. Три таких биографии (в том числе и труд Рибаденейры) вышли в самом начале XVII в. В них воспроизводились 100 иллюстраций представление о которых можно получить по гравюрам, публикуемым в настоящем издании.

Когда в 1605 г. Папа Павел V возбудил процесс беатификации Игнатия Лойолы, польский историк-иезуит Николай Ланцицип (Ленчицкий) и тогдашний ректор Германской Коллегии Общества в Риме, Филиппо Ринальди (Ринальдини), по поручению Генерального Настоятеля Клаудио Аквавивы занялись составлением иллюстрированной биографии св. Игнатия. Ланциций и Ринальди были авторами латинских подписей под каждой из этих гравюр [274]

Составление подобных иллюстрированных биографий распадалось на два этапа. На первом необходимо было найти художника, который создал бы сами рисунки. Затем эти рисунки следова ло подготовить для умелого гравёра, которому предстояло пере нести их на медные доски.

Хотя какие-либо прямые указания на это отсутствуют, в нашем случае нет сомнения в том, что художником, то есть автором рисунков, был не кто иной, как Питер-Пауль Рубенс (1577–1640 гг.). Кроме других соображений, это строго доказывается параллелизмом между одной из этих гравюр, изображающей открытие Германской Коллегии, и соответствующим рисунком великого живописца, хранящемся в Национальном музее в Эдинбурге.

Рубенс не создал все эти рисунки за один присест; кроме того, его тогда ещё нетвёрдые познания в технике гравировки не позволили ему неуклонно потребовать от гравировщика точной копии его рисунков. И всё же вдохновение и сила его гения проявились во многих из этих гравюр.

Открытие Германской Коллегии Общества Иисуса.

Легенда о рождении св. Игнатия.

Задача перенести рисунки на медь была возложена на соотечественника Рубенса, Жана-Батиста Барбэ, принадлежавшего к фламандскому кругу художников, сосредоточенному вокруг фигуры Филиппа Галле. Работа Барбэ отмечена чертами, свойственными фламандским художникам в целом: величественные округлые фигуры, контрасты между передним планом, проработанным детально, и смутной структурой заднего плана, прежде всего в интерьерах, в гладких стенах. Тот факт, что работа протекала в Риме, оказал известное художественное влияние на гравюры, прежде всего на контрастные слои света и тени, свойственные итальянскому стилю.

Все издания с этими гравюрами хранятся ныне в Историческом архиве Святилища в Лойоле.

* * *

«Орнаментальная» линия биографий святого, в точности отвечавшая вкусам эпохи, продолжилась и далее: в XVII и первой половине XVIII вв. Поскольку «Автобиография» по-прежнему была недоступна, основными источниками оставались Рибаденейра и Маффеи. Именно это обстоятельство и послужило главной причиной того, что все упомянутые выше биографии были проявлением не столько критического духа, сколько благоговения и преклонения.

Однако уже к середине XVII в. наметилась (пусть поначалу робко) новая тенденция. Благодаря процессам беатификации и канонизации стали известны новые документы и свидетельства, и материал этот попал в руки историков. Кроме того, уже тогда отдельные авторы проявляли порой более здравый подход. Так, о. Франсиско Гарсия, излагая известную легенду о рождении будущего святого, комментировал её так:

«Пишут, что св. Игнатий родился в яслях из-за благочестия его матери и по Божественному Провидению, дабы тот, кому предстояло подражать Христу и стать главнокомандующим Общества, родился так же, как Христос. Однако я не отважусь ни утверждать. это, поскольку не нахожу здесь того надёжного основания, которого желал бы для своей истории, ни отрицать, ибо многие говорят об этом утвердительно» [275].

Тем не менее даже биография, написанная Гарсией, которая для своего века была, возможно, самой объективной и полной, про должала оставаться скорее апологией и проповедью, нежели историческим трудом.

* * *

Принципиально новый историографический подход был вы работай болландистами. Так принято называть группу исследователей иезуитов, занятых изданием и комментированием Деяний святых (Acta Sanctorum). Работу по подготовке этого 67-томного издания начал Хериберт Росвейде (1569–1629 гг.), а его последователем и первым издателем был Ян ван Болланд (1569–1665 гг.), по фамилии которого получила название и вся группа. Работа болландистов над изданием жизнеописаний святых продолжается и по сей день.

Вот что говорит об их научных заслугах знаменитый историк XX века: «Болландисты, школа учёных монахов, поставили перед со бой задачу переписать жития святых, пользуясь критическим методом и устраняя из них всё неправдоподобное. Болландисты углубились гораздо дальше, чем кто-либо до них, в проблему источников, в то, как рождаются предания, передаваемые от поколения к поколению. Именно этой эпохе, и в особенности болландистам, мы обязаны идее анализа традиции, анализа, учитывающего те искажения, которые вносились посредниками, её передавшими. Тем самым они раз и навсегда решили старую дилемму, предписывающую либо принять традицию в целом как истинную, либо отбросить её как ложную. В то же самое время они тщательно исследовали, что дают монеты, надписи, грамоты и другие нелитературные свидетельства для проверки и иллюстрации рассказов и описаний историков-повествователей» [276].

Коллингвуду вторит и другой, не менее знаменитый историк, его современник: «Если я увлекаюсь историей культа святых, но, допустим, не знаю Bibliotheca Hagiographica Latina («Латинскую агиографическую библиотеку») отцов-болландистов, то неспециалисту трудно представить, скольких усилий, до нелепого бесплодных, будет мне стоить этот пробел в научном багаже» [277].

Здравый критический дух болландистов в полной мере проявился в их обращении с «Автобиографией». Прежде всего, именно болландисту Игнатию Пьену удалось лично ознакомиться с «Автобиографией» св. Игнатия и затем издать её латинский перевод. Правда, надо заметить, что ещё в 1622 г., после канонизации, основатель группы болландистов, Хериберт Росвейде, опубликовал краткую латинскую биографию св. Игнатия, из которой сознательно исключил многие домыслы и преувеличения. Однако труд Пьена, впервые ознакомивший читателей с «Автобиографией» (пусть и не в оригинале), оказал гораздо более значительное влияние на всю последующую историографию.

После выхода в свет седьмого тома Деяний святых, где была опубликована «Автобиография», появилось несколько новых биографий, авторы которых прямо заявляли о своём желании строго придерживаться исторической истины и старались следовать этому принципу в своей работе.

Новым важным источником сведений о жизни св. Игнатия стала и первая публикация 97 его писем, осуществлённая о. Менкачей в 1804 г. Этому изданию было предпослано пространное предисловие, в котором письма святого впервые использовались как исторический источник. Именно это издание положило начало новому, строго документированному подходу к биографии св. Игнатия.

Конечно, поворот к новому образу св. Игнатия произошёл отнюдь не сразу. По-прежнему продолжали издаваться и переиздаваться биографии, основанные на «житийных» принципах. И, тем не менее, впервые перед читателем стал представать живой человек из плоти и крови, величие которого отнюдь не нуждалось в приукрашивании.

* * *

К началу XX века объективная тенденция в изучении биографии св. Игнатия окончательно сформировалась и окрепла. На первый план вышли новые задачи, главной из которых стал поиск неизвестных ранее материалов о жизни святого. Такими материалами оказались прежде всего разнообразные документы, хранящиеся в архивах тех стран и городов, где св. Игнатию довелось побывать. Историки-иезуиты неутомимо отыскивали и собирали эти документы, которые в конце концов вошли в обширное собрание Исторических памятников Общества Иисуса (MHSI).

Другим направлением работы стало изучение той эпохи, в которую жил св. Игнатий, и сбор документов, связанных с его жизнью лишь косвенно, но, тем не менее, проливающих некоторый свет на те или иные стороны его жизни и деятельности. Интересно, что в этой области особенно отличились историки-протестанты — такие, как, например, Леопольд Ранке[278] и Генрих Бёмер. Строгость их научного подхода обеспечивала высокую степень объективности их трудов, но всё же следует отметить, что и они не были свободны от предубеждений и предрассудков. Так, именно Бёмер, чей труд был переведён на русский язык [279], ввёл в оборот тот образ св. Игнатия, который впоследствии широко использовался авторами, враждебно настроенными по отношению к иезуитам. Св. Игнатий представал при этом как человек, чьё несомненное величие проявлялось исключительно в «земной» сфере. Отсюда оставался всего лишь шаг до представления о святом как о хитроумнейшем политикане и интригане, «диктаторе душ», который для достижения земной власти не останавливался ни перед чем.

Между тем работа по сбору новых материалов продолжалась. После публикации многочисленных работ о св. Игнатии стало вполне очевидно, что его сложную и многогранную личность невозможно охватить в одном — единственном труде. Поэтому стали появляться многочисленные монографии, посвящённые отдельным сторонам, отдельным подробностям жизни святого. Так, внимание уделялось городам, где он жил или бывал (Аспейтия, Арёвало, Памплона, Монтсеррат и т. д.); тем или иным этапам его жизни (юность, обращение, обучение) или отдельным её событиям (паломничество в Иерусалим, первая Месса, видение в Ла Сторте). Изучались те или иные стороны его деятельности (проповедь среди простого народа, духовное руководство, забота о телесном здоровье, педагогические идеи и т. п.). Подробно рассматривались его взаимоотношения с различными лицами и учреждениями (с Папой Павлом IV, с Эразмом Роттердамским и Луисом Нивесом, с францисканцами и доминиканцами). Св. Игнатия сравнивали с другими историческими персонажами (как, например, св. Тереса Авильская, Мартин Лютер, св. Франциск Ассизский, св. Фома Аквинский, Ницше — и вплоть до Муссолини, Ленина и Сталина).

Вместе с тем стремление дать цельный образ святого также не исчезло бесследно. Иными словами, продолжали и продолжают появляться его новые биографии, авторы которых стремятся учесть все достижения историографии вопроса, сделанные за последнее время. В числе трудов такого рода, написанных авторами-иезуитами и признанных наиболее удачными, следует назвать прежде все — то книгу Поля Дюдона Святой Игнатий Лойола [280], представляющую собою попытку создания «полной» биографии, и исследование Педро де Летурии Дворянин Инъиго-Лопес де Лойола [281], посвящённое преимущественно юности будущего святого. Весьма ценной чертой новых биографий святого можно признать стремление проследить процесс духовного становления св. Игнатия, его внутреннюю жизнь, его мистический путь. Эта тенденция особенно ярко проявляется и исследованиях, пользующихся методами психологии. Здесь прежде всего следует указать на упоминавшиеся выше исследования о. Маурисьо Ириарте, посвящённые характеру и личности святого [282].

Конечно, фигура св. Игнатия Лойолы привлекала внимание не одних только иезуитов: в XX веке впервые появились популярные изложения его жизни, написанные литераторами вполне светскими. Некоторые из них представляют собою более или менее художественные произведения и пользуются известным успехом в разных странах мира. Одна из последних попыток такого рода — это книга испанской писательницы Марии Пунсель Иньиго де Лойола [283]. Автор, известная в Испании прежде всего как писательница для детей и юношества, остаётся верна себе и в повести о юности св. Игнатия. Она решила написать увлекательное повествование о юном рыцаре, о его приключениях, о пережитом им чуде обращения и о создании Общества Иисуса. Разумеется, новых биографических данных в книгах такого рода нет, зато смелые догадки и предположения в них — дело вполне обычное.

V. «Автобиография»: жанр, язык, стиль

Рассказывает отец точно так же, как он обычно делает всё прочее.

(Предисловие Луиса-Гонсалеса да Камары, § 3*)

В фундаментальной и весьма авторитетной Истории автобиографии немецкого учёного Георга Миша [284] рассказу св. Игнатия уделено некоторое внимание. Вот что он сообщает о том «узком» контексте, в котором возникла «Автобиография»:

«В эту эпоху <т. е. в XVI–XVII вв.> родиной религиозной автобиографии была Испания, что вполне отвечало духу католичества, проникавшему собою все явления культуры, политики и литературы. Целый ряд подобных сочинений появился здесь вплоть до середины XVII века [285], тогда как в других странах молчание царило, кажется, даже в монастырях. Один лишь Орден иезуитов оказался интернационален и в своих автобиографических произведениях» [286]. И действительно: кроме «Автобиографии» св. Игнатия Лойолы, можно указать на такие источники, как Духовный дневник блаж. Пьера Фавра, письма св. Петра Канизия и Автобиографию св. Роберто Беллармино.

Далее Миш даёт такую характеристику стиля св. Игнатия: «Процессы, происходившие в то же самое время в религиозной автобиографии в Испании, проявились сначала с односторонней остротой в исповеди Игнатия Лойолы, прежде чем найти своё полное выражение в Жизни св. Тересы [287].

<…> С характерным испанским реализмом в деталях и солдатской точностью Игнатий изображает процесс своего обращения <…>: от начального благоговения перед Богом через разнообразные самоистязания до обретения внутренней уверенности. На место средневекового преизбытка фантазии <…> здесь приходит характерное воинственно-католическое дисциплинирование жизненных порывов, которое остаётся господствующей точкой зрения в следующем далее повествовании о паломничестве, учёбе и об основании Ордена.

Однако это лишь одна сторона дела, которая — хоть и не в столь значительном объёме — налицо и у св. Тересы. Другое, более существенное — это та теоретическая объективность, с которой человек говорит здесь о своих внутренних состояниях, о своих преодолённых страстях и о своей борьбе. Метод, которого придерживался Игнатий, диктуя свою исповедь — урывками, равномерно продолжая после долгих перерывов — показывает абсолютное господство и ту предметную дистанцию, с которой он взирал на свою душевную жизнь. Почти в каждом сообщении о его обращении проявляется его метод психологического анализа».

Но можно, видимо, указать и на более «широкий» контекст «Автобиографии». Ведь для католических авторов духовных автобиографий основным источником вдохновения всегда была (и остаётся!), конечно, «Исповедь» св. Августина Гиппонского [288] (354–430 гг.). Она-то и была первым памятником высшего, «исповедального» типа автобиографии, исходной точкой той линии, которая тянется, постепенно приобретая всё более и более светские черты, от средневековых подражаний (Отлох Эммерамский, Гвиберт Ножанский и др.) через Петрарку, «Новую жизнь» Данте Алигьери и «Жизнеописание» Бенвенуто Челлини к «Поэзии и правде» Гёте, исповедям Жан-Жака Руссо и Льва Толстого.

* * *

В своём Предисловии (§ 3*) Луис-Гонсалес да Камара заявляет: «Я старался не вставлять ни единого слова кроме тех, что услышал от отца». Пожалуй, кое-кто усомнится в его правоте: пусть да Камара действительно обладал великолепной памятью — но не настолько же она была безупречна, чтобы запомнить всё дословно, особенно если учесть то, как именно он делал свои записи! Иными словами, речь идёт о достоверности передачи рассказов св. Игнатия в дошедшем до нас тексте «Автобиографии».

При чтении оригинала нетрудно заметить, что да Камара всё же произвёл (осознанно или нет) стилистическую обработку устного рассказа. Перед нами отнюдь не магнитофонная запись и не стенограмма: периоды порой слишком длинны, строятся они по законам сложноподчинённого предложения, синтаксис слишком разветвлён для устной речи… Текст, конечно же, составлен человеком, воспитанным на латинской риторике — разумеется, письменной. Даже если он и не рассчитывал «закруглять» фразы рассказчика, это получалось у него почти автоматически.

И тем не менее можно утверждать, что в основной части «Автобиографии» всё же можно почувствовать манеру рассказывать, свойственную самому св. Игнатию, а порой и услышать его ipsissima verba [289]. Например, одно и то же слово может связывать друг с другом события, далеко отстоящие друг от друга во времени и пространстве, невольно указывая на некое сродство этих событий в сознании рассказчика. Вот он говорит, что хирурги устроили ему «резню» (carneceria: § 2), а инквизиторы, по слухам, собирались учинить «расправу» (carneceria) над ним и его товарищами (§ 58). Это ясно видно и в § 33, где рассказчик, напрямую связывая друг с другом два случая, грозивших ему смертью, дважды почти дословно повторяет одну и ту же вводную фразу: «по его суждению и по мнению многих» [290].

Но, может быть, наиболее примечателен другой случай. Хорошо известен девиз Общества Иисуса: «К вящей славе Божией» (лат. Admaiorem Deigloriam, ucn. A la mayor gloria de Dios). С этим девизом лексически сопоставимы несколько мест из «Автобиографии». Вот в § 14 говорится, что Иньиго хотел совершать подвиги аскезы, «поскольку их совершали святые во славу Божию» (a la gloria de Dios); § 36: «что служило бы к вящей славе Божией» («1о que mas fuese gloria de Dios»); § 57: «Находясь в Алькале, он занимался преподанием духовных упражнений и разъяснением христианского вероучения, принеся тем самым <добрый> плод во славу Божию»; § 85: «это послужит к вящей славе Божией». В этих и подобных местах, несомненно, воспроизведены слова самого святого [291].

* * *

На первый взгляд может показаться, что стиль рассказчика «Автобиографии» безыскусен и однообразен. Так полагал, очевидно, Георг Миш — во всяком случае, именно это впечатление остаётся от его слов, приведённых выше. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что это не совсем верно. Сухая регистрация событий перемежается в «Автобиографии» с попытками описать неописуемое (мистические видения и озарения), просторечные интонации соседствуют с учёным латинизмами, прикровенная патетика соседствует с замечательными по своей вдохновенной силе афоризмами [292].

Время от времени повествование сдабривается юмором и иронией. Конечно, св. Игнатий — отнюдь не Сервантес и уж тем более не Рабле [293], так что разговоры о «карнавале» и «смеховой культуре» здесь едва ли уместны. Но и ему не был чужд юмор всех оттенков: от беззлобного подтрунивания над другими [294] и над самим собой [295] до язвительного сарказма [296]. А какой обескураживающий и многозначительный комический эффект производит эпизод с товарищами св. Игнатия (§ 69), оставшимися сидеть подле распахнутых дверей тюрьмы, из которой бежали все заключённые, кроме них!

Вполне понятно, что все эти стилистическо-интонационные особенности «Автобиографии» должны быть переданы и в переводе. Поэтому в заключение уместно будет обсудить и этот, отчасти художественный, аспект.

VI. Русский перевод «Автобиографии»: задачи и предлагаемые решения

Его весьма настойчиво убеждали взять себе в спутники одного человека, поскольку паломник не знал ни итальянского языка, ни латинского, и говорили, как сильно поможет ему этот спутник

(«Автобиография», § 35)

К настоящему времени «Автобиография» св. Игнатия Лойолы переведена по меньшей мере на 18 языков, в том числе и на такие «экзотические», как арабский [297], китайский [298] и тайский [299]. Общее число её изданий подсчитать затруднительно, поскольку постоянно выходят в свет новые, в том числе и на тех языках, на которые она уже давно была переведена. По самым скромным оценкам, общее число изданий, видимо, приближается к пятидесяти.

Русскому читателю здесь (как и во многом другом) повезло куда меньше. До сих пор по-русски можно было прочесть лишь современную биографию святого, ориентированную на широкого читателя, да и то доступную лишь в отрывках [300]. Кроме того, ни одна биография, даже самая полная и пространная, не сможет заменить небольшого по объёму, но чрезвычайно важного текста, который принято называть «Автобиографией» св. Игнатия.

* * *

Теперь — несколько слов о предлагаемом русском переводе. Пойдём от более простого, дробного и, так сказать, «низменно го» к более утончённому, целостному и «возвышенному».

Прежде всего следует сказать о транскрипции иноязычных имён, фамилий, топонимов и т. п. В очередной раз приходится посетовать на нашу родную кириллицу, доставляющую столько хлопот при решении подобных задач. Хорошо тем, кто пользуется латиницей: переписал фамилию — и читай, как тебе вздумается! А как быть нам, если мы хотим, например, справиться о том или ином персона же в каком-либо издании, пользующемся латиницей?

Возьмём один из простейших случаев такого рода. В «Автобиографии» упоминается донья Исабель Росер, покровительница и ученица св. Игнатия. Но можно ли отыскать её фамилию (казалось бы. совсем не сложную) в каком-нибудь словаре или указателе на любом языке, использующем латиницу, если исходить лишь из кирилличной транскрипции этой фамилии? Судите сами: в оригинальном тексте (§ 54) она названа «Гисабель Росер» (Guisabel Roscer); о. Далмасес в примечании (§ 54, прим. 2) указывает, что её фамилию следует писать Roser, но пишется она также Roses и Rosell.

Всё это ещё осложняется тем, что ни сам св. Игнатий, ни да Камара, записывавший его рассказы, ни копиисты этого текста отнюдь не были буквоедами и не цеплялись за каждый знак: для них вполне обыкновенным делом было, например, «обыспанить» французскую фамилию «Монтегю» (Montaigu), переиначив её в «Монтеагудо» (Monteagudo) (§ 73 и далее); или, скажем, сократить фамилию «Эгиа» (Eguia) до «Гиа» (Guia) (§ 57). Кроме того, испанская орфография к тому времени ещё не устоялась, и в тексте «Автобиографии» достаточно примеров «плавающего» написания типа colegio / colesio, fe / fee, escrebir /escribir, parescer / parecer и т. п.

He следует забывать и о том, что почти четверть «Автобиографии» написана по-итальянски, а это лишь прибавляет проблем. Так, португальская фамилия «Маскареньяс» (Mascarenhas) пишется в итальянской части «Mazcharegnas» (§ 80), тогда как по- испански было бы вполне логично записать её «Mascarenas» (что и делается: см. прим. 15 к § 80). В итальянском тексте тоже немало примеров «плавающей» орфографии: напр., Exercitii / Essercitii (§ 99) и т. п.

Учитывая всё это, решено было приводить оригинальное написание имён, топонимов и т. д. латиницей в тех случаях, когда русский читатель может затрудниться, думая о том, как та или иная фамилия пишется по-испански, французски, португальски и т. д. Работой о читателе объясняется и простановка ударений в тех именах, топонимах и т. п., произношение которых, опять же, может чызватъ затруднение или сомнение у русского читателя: напр., Алькала, Эстёбан, Касерес и т. п. Наверное, порой это выглядит слишком назойливо — но не станет же читатель всякий раз лазать в словарь, которого к тому же может и под рукой не оказаться.

* * *

Теперь — о примечаниях. О. Кандидо де Далмасес, издавший «Автобиографию», проделал титаническую работу по комментированию текста, тщательно и даже, пожалуй, трепетно и любовно отмечая и разъясняя почти каждую подробность, о которой он мог что-либо поведать. Объём комментариев велик; и тем не менее потребовалось ещё несколько увеличить его. Причин этому две: 1) кое-какие реалии, казавшиеся о. Далмасесу самоочевидными, далеко не столь самоочевидны в России (см., напр., прим. 9 к § 17); 2) при переводе текста, написанного (точнее, записанного) как-никак в XVI веке, неизбежно приходится что-то разъяснять или обосновывать те или иные решения переводчика (см., напр., прим. 4 к § 13). Вместе с тем предполагается, что читатель всё же обладает известным запасом соответствующих знаний и ему не нужно объяснять, например, кто такой альгвасил, упоминаемый в § 60.

* * *

Наверное, это прозвучит банально, но перевод «Автобиографии» оказался делом отнюдь не лёгким. Причин тому несколько Во-первых, это привычные для всех переводчиков затруднения К ним относится, например, передача идиом и фразеологизмов, при которой, как правило, неизбежно теряется красочность оригинала (или же он приобретает несколько иную окраску). Так, за мечательный испанский фразеологизм «al toque del Avemaria» (§ 74) поневоле приходится передавать маловыразительным русским «в сумерки», хотя буквально он означает «когда грянет "Аве, Мария"», т. е. вечернее молитвенное песнопение. Но зато, напротив, испанское «entre dos luces» (§ 59) звучит Так же двусмысленно, как и русское «на заре», и потому требует уточнения: «а la manana», i е. «утром»; и вот, когда несколько громоздкое выражение «entrr dos luces, a la manana» передаётся попросту «на рассвете» — перевод, кажется, выигрывает у оригинала в краткости и точности (вариант «на утренней заре» придал бы некую затёртую «поэтичность», которой совсем нет в испанском тексте; она есть в другом слове: aurora).

Другая трудность, более значительная — это общая, так сказать, стратегия перевода, его принципы. Первым намерением было — создать некий лингвостилистический аналог оригинала. Так, как в Испании писали в XVI в., в России стали писать не раньше XVIII в. Отсюда возник первоначальный замысел: переводить в манере Ломоносова, Радищева и т. д. Однако от этого замысла пришлось очень скоро отказаться, поскольку стало ясно, что чрезмерная архаизация прямо противоречит стилю и языку оригинала.

* * *

Особо следует сказать об итальянской части «Автобиографии». Как известно, итальянский язык — это вынужденная мера, к которой прибег о. Надаль, не сумевший найти в Генуе такого писца или секретаря, который знал бы по-испански. Из этого следует простой вывод: исконным, естественным языком автобиографического рассказа был испанский, просвечивающий даже сквозь её итальянскую часть.

В издании Клндидо де Дaлмáceca итальянская часть «Автобиографии» снабжена параллельным переводом на современный испанский. Это обстоятельство, а также изложенные выше соображения о чужеродности итальянского языка в рассказе св. Игнатия, поначалу натолкнули меня на озорную мысль: если испанскому языку, как основному, соответствует русский, то что должно соответствовать итальянскому? Может быть, украинский? Тогда текст мог бы выглядеть примерно так[301]:

До'тхав до Провшци, bíh зали- шив царевий шлях та зв1рнув на бшьш самотний прний спжок. Мало по нему npoïxaB, bíh зус- тринув двох озброеных козаюв, яки йшли йому на зустрич (а цей спжок мае пагану злодшську славу). Щ козаки, мало його минував, повернулися, дуже cniniHO його стигаючи, чому bíh трохи злякався. Але ж bíh почав з ними бесщувати i зараз зрозумив, що вони були холопи його брата, я кий казав ïm його знайти.

Добравшись до Провинции, он оставил столбовую дорогу и свернул на горную тропку, которая была более уединённой. Немного по ней проехав, он встретил двух вооружённых молодцов, шедших ему навстречу (а тропинка эта пользуется дурной славой из-за грабителей). Эти молодцы, немного миновав его, снова возвратились, весьма поспешно его преследуя, так что он слегка испугался. Но всё же он заговорил с ними и понял, что это слуги его брата, который поручил им его найти.

И так далее, и тому подобное. К счастью, удалось вовремя образумиться и отказаться от этой, в общем-то, нелепой и, главное, иикчёмной затеи.

* * *

Подытоживая всё вышесказанное, можно сделать вывод, с которого обычно принято начинать. Всякий переводчик осознании или неосознанно на что-то ориентируется, исходит из каких-то предпочтений и «установок», даже если сам он считает, что перс водит, как Бог на душу положит. Приступая к работе, я едва ли отдавал себе отчёт в том, чего именно я хочу от будущего перевода и как именно буду переводить. Но теперь, оглядываясь назад, могу сказать: я переводил «Автобиографию» св. Игнатия Лойолы как литературное произведение, каковым она, несомненно, и является. Что при этом получилось — судить читателю.

Хронология основных событий жизни Святого Игнатия Лойолы [302]

1491

Родился в Лойоле — вероятно, до 23 октября. При крещении получил имя Энеко-Лопес де Рекальде-и-Лойола. Баскскому имени «Энеко» (Eneko) соответствует испанское «Иньиго» (Inigo). Этим последним именем будущий святой сам называл себя вплоть до 1542 г., когда в его письмах стало преобладать имя «Игнатий». ()чевидно, в последний раз Игнатий назвал себя «Иньиго» в письме от 1547 г.

1505

23 октября. — Аспейтия. Выступает свидетелем при продаже коня (MI, FD, док. № 32).

1506(?)

Отправляется в Арёвало как паж Хуана-Веласкеса де Куэльяра, старшего казначея короля Фердинанда Католика. По-видимому, из Арёвало ему часто приходилось совершать поездки по близлежащим окрестностям. Должно быть, он посетил прежде всего Вальядолид, Дуэньяс, Торкемаду, Тордесильяс, Медину-дель-Камио, Мадригал-де-лас-Альтас-Торрес, Сеговию, Авилу и т. д (см. AHSI 26(1957), pp. 230–251).

1515

20 февраля. — В Аспейтии совершает некий проступок, расценённый как тяжкий на процессе, возбуждённом против него Эрнандесом де ла Гама, коррехидором Гипускоа (см. FD, док. № 48).

1517

12 августа. — Хуан-Веласкес де Куэльяр умирает. До этого времени Иньиго постоянно находится в Арёвало. Конец года. — Начинает службу придворного у Антонио-Манри ке да Лары, герцога Нахеры, вице-короля Наварры.

1518

Февраль. — Королевские дворы Кастильи и Леона находятся в Ва льядолиде. Возможно, Иньиго также присутствует там, сопровождая вице-короля Наварры.

20 декабря. — Иньиго просит у короля разрешения носить оружие, поскольку его угрожает убить некий Франсиско де Ойя. См AHSI 44 (1975), р. 136.

1520

18 сентября. — Принимает участие во взятии Нахеры. Не пожелал притронуться к военной добыче.

1521

Январь-апрель. — Вице-король Манрике направляет Иньиго в Гипускоа с поручением примирить между собой две враждующие группировки, требовавшие, чтобы вице-король вынес решение по этому делу в качестве третейского судьи.

12 апреля. — Герцог Нахеры в качестве третейского судьи вынес решение в споре, разделившем деревни Гипускоа; вмешательство Иньиго сыграло свою роль в мирном разрешении этого спора.

17-18 мая. — Укрывается в Памплоне со вспомогательными войсками из Гипускоа. Защитники города в запираются в крепости.

19 мая. — Препятствует сдаче крепости. Присутствует на встрече с французскими военачальниками и отвергает их предложение капитулировать.

20 мая. — При защите крепости ранен в правую ногу. Первую помощь ему оказали французы.

23 или 24 мая. — Сдача замка Памплоны [303].

Июнь, между 2 и 5. — Иньиго доставляют в Лойолу. Путь из Памплоны шёл через Сендеа-де-Иса, Ирурсун, Суасти, Дос-Эрманас, Лекумберри[304].

Июнь, между 16 и 20. — После краткого отдыха в доме Эчеандиа в Ансуоле прибывает в Лойолу. Путь проходил через посёлок Чаверри, корчму Элосуа, затем шёл через гору по руслу реки Урола, проходя через посёлки Оласагасти и Альдачаррен, через мельницу Ландаран и через Кортету, откуда шла уже проезжая дорога. Чатем, через Аскойтию, дорога доходила до Лойолы (Рекондо, 1956, р. 220).

24 июня. — Принимает последние Таинства.

28 июня, полночь. — Чувствует улучшение благодаря особому заступничеству св. Петра.

Август-сентябръ. — Просит раздобыть ему рыцарские романы. Ему дают благочестивые книги. Обращение. Видение Пресвятой Девы.

Октябрь-декабрь. — Духовные размышления над прочитанным, переписывание Жизни Христа Рудольфа Саксонского и Цвета святых, а также молитвы по этим книгам.

1522

Конец февраля. — Поездка в Арансасу, Наваррет и Монтсеррат. По пути Иньиго приносит обет целомудрия.

21 марта (?). — Прибывает в Монтсеррат. 22–24 марта. — Генеральная исповедь.

24—25 марта. — Меняет одежду и бодрствует над оружием перед образом Пресвятой Девы.

25 марта, на рассвете. — Спускается в Манресу.

Апрель-июль. — Жизнь в молитве и покаянии в Манресе.

Август-сентябрь (?). — Чрезвычайное по своей силе озарение близ Кардонера. Полное преображение. Начинает составлять Упражнения.

1523

17-18 февраля (?). — Иньиго прибывает в Барселону, направляясь в Иерусалим.

29 Март. — Садится на корабль, идущий в Гаэту, примерно 20–22 числа. Прибывает в Гаэту. 29марта. — Входит в Рим.

Апрель, около 13–14. — Покидает Рим, направляясь в Венецию.

Середина мая. — Прибывает в Венецию. 1

14 июля. — Садится на корабль Негрона.

19 августа. — В Салинасе (Ларнаке), на Кипре, переходит на корабль паломников.

31 августа. — Сходит с корабля в Яффе.

4 сентября. — Прибывает в Иерусалим.

5 сентября. — Посещает Святые Места.

6 сентября. — На рассвете причащается у Гроба Господня. Вечером — Крестный путь.

7 сентября. — Посещает Вифанию и Елеонскую гору.

8-9 сентября. — Посещает Вифлеем.

10-13 сентября. — У потока Кедрон. Возвращается в Иерусалим.

14-15 сентября. — На Иордане и у горы Искушений.

16–22 сентября. — Возвращается в Иерусалим. Посещает Елеонскую гору.

23 сентября. — Отплывает на Кипр.

3 октября. — Прибывает на Кипр.

Начало ноября. — Отплывает в Венецию.

1524

Середина января. — Прибывает в Венецию.

Начало февраля. — Покидает Венецию. Миновав Геную, прибывает морем в Барселону. Ненадолго посещает Манресу.

1525

Весь год. — В Барселоне изучает грамматику в школе Эстудьо Хенераль и трудится, оказывая помощь душам. К нему присоединяется Калисто де Са.

6 декабря. — Этим числом датировано первое известное нам письмо св. Игнатия, адресованное Инес Паскуаль и подписанное так: «бедный паломник, Иньиго».

1526

Июль (?). — Покидает Барселону. Отправляется в Алькалу, чтобы изучать <свободные> искусства.

21 ноября. — Судебное решение по делу Иньиго, вынесенное не Инквизицией, а викарием Алькалы, Хуаном-Родригесом де Фигероа.

Декабрь, около 10 числа. — Иньиго и троим его товарищам приказывают сменить одежду, а чуть позже — носить обувь.

1527

6 марта. — Второй судебный процесс.

18 или 19 апреля. — Иньиго заключён в тюрьму.

Со 2 по 21 мая. — Третий судебный процесс.

1 июля. — Судебное решение, вынесенное Фигероа. Иньиго выходит из тюрьмы около 21 числа, затем покидает Алькалу.

Начало июля (?). — Беседует в Вальядолиде с архиепископом Толедским, Фонсекой, и прибывает в Саламанку.

Конец июля (?). — Беседа с доминиканцами в монастыре св. Стефана. Через три дня Иньиго заключают в тюрьму.

Около 20–22 августа. — Оправдательное судебное решение, по которому, однако же, Иньиго запрещается давать наставления по вопросам теологии до тех пор, пока он её не изучит. Он выходит из тюрьмы.

Середина сентября. — Покидает Саламанку. Оставляет своих товарищей, намереваясь увидеть их позже, когда они вновь присоединятся к нему в Париже. Через Барселону в одиночестве направляется в Париж.

1528

2 февраля. — Иньиго приходит в Париж, устраивается в «Госпитале» [305] и изучает латинский язык в Коллегии Монтегю.

После 12 апреля. — Из-за безденежья переселяется в «госпиталь» св. Иакова.

1529

Великий Пост. — Первое путешествие Иньиго во Фландрию. В Брюгге он встречается с Луисом Вивесом.

Май-июнь. — Даёт упражнения Перальте, Кастро и Амадору. Сентябрь. — Идёт в Руан. В Париже переходит в Коллегию св. Варвары.

1 октября. — Начинает изучать <свободные> искусства. Общается с Пьером Фавром и Франциском Ксаверием. Освобождается от наказания под названием «зал».

1530

Продолжает обучение в Париже.

Август-сентябрь. — Второе путешествие во Фландрию.

1531

Продолжает изучать <свободные> искусства (философию) в Париже, в Коллегии св. Варвары.

Август-сентябрь. — Третье путешествие во Фландрию. На сей раз Иньиго добирается до Лондона.

1532

Январь. — Иньиго получает степень бакалавра <свободных> искусств.

Октябрь. — Близко сходится с Симоном Родригесом.

1533

13 марта. — Экзамены на звание лиценциата <свободных> искусств (FD, док. № 84).

Начинает изучать теологию (возможно, в октябре).

1534

Начало года. — В течение месяца Иньиго даёт упражнения Пьеру Фавру.

После 5 апреля. — Получает степень магистра <свободных> искусств.

Весна. — В течение месяца даёт упражнения Лаинесу и Сальмерону, чуть позже — Родригесу и Бобадилье.

15 августа. — Монмартрский обет.

Сентябрь — В течение месяца даёт упражнения Франциску Ксаверию.

1535

14 марта. — Иньиго получает диплом магистра <свободных> искусств при ректоре Ф. Жакаре (FD, док. № 86).

Конец марта. — Защищается от обвинений в ереси перед инквизитором Валентином Льевэном.

Начало апреля. — Покидает Париж и направляется в Аспейтию.

Конец апреля (?). — Прибывает в Аспейтию. Разъясняет катехизис, проповедует, примиряет соперников, даёт упражнения и основывает благотворительные фонды в пользу бедных. Посещает Лойолу.

Август-сентябрь. — Путешествует через Обанос, Альмасан, Сигуэнсу, Мадрид (где видит Филиппа II, в то время восьмилетнего ребёнка). Толедо и Валенсию.

Октябрь-ноябрь. — Посещает картузианский монастырь Валль-де- Кристо неподалёку от Сегорбе.

11-18 декабря (?). — Заболевает в Болонье. Получает помощь в Коллегии Сан-Клементе.

1536

В Венеции изучает теологию и даёт упражнения.

18 июня. — В письме, датированном этим числом, Иньиго впервые называет себя Игнатием.

Декабрь. — Встречается с Джанпьетро Карафой (будущим Папой Павлом IV).

1537

8 января. — Прибывают товарищи Игнатия из Парижа. Начинают ухаживать за больными в «госпиталях».

Апрель. — В Риме товарищи получают разрешение отправиться па Святую Землю. Начинается год ожидания: май 1537-май 1538.

Июнь. — Вместе с несколькими своими товарищами Игнатий принимает рукоположение: 15 числа — в субдиаконы; 17 числа — в диаконы; 24 числа — в пресвитеры.

25 июля. — Не имея возможности добраться до Палестины, Игнатий вместе с Фавром и Лаинесом отправляется в Виченцу. Вторая «Манреса» в церкви Сан-Пьетро-де-Вивароло в этом городе.

Конец августа (?). — Приходит в Бассано, чтобы помочь больному Симону Родригесу.

Сентябрь. — Первые Мессы почти всех товарищей Игнатия в Виченце и совместные с ними размышления о служениях будущего Общества Иисуса и о его названии.

Октябрь. — В Виченце Игнатий получает от генерального викария заявление о своей невиновности (FD, док. № 105). В конце месяца отправляется в Рим с Фавром и Лаинесом.

Середина ноября. — Видение в церкви Ла Сторта. Входит в Рим.

Декабрь. — Живёт на вилле Квирино Гардзони, неподалёку от церкви Тринита-деи-Монти.

1538

Примерно в Великий Пост. — В Риме Игнатий даёт упражнения, проповедует, совершает дела милосердия. Во время Великого Поста в Монтекассино (Альбанета) даёт упражнения д-ру Ортису.

Май. — Проходит год ожидания отъезда в Палестину. Товарищи Игнатия прибывают в Рим и поселяются возле Понте-Сиксто.

Июнь-август. — Серьёзные преследования в Риме. Судебный процесс.

Конец августа. — Игнатий отправляется во Фраскати, летнюю резиденцию Павла III, чтобы получить судебное решение по своему делу.

18 ноября. — Оправдательное решение по судебному процессу (Ml, FD, док. № 108).

Ноябрь (между 18 и 23). — Игнатий и его товарищи предоставляют себя в распоряжение Папы согласно Монмартрскому обету.

Середина ноября. — Они переезжают в дом Антонио Франджипа- ни, рядом с башней «дель Меланголо», где проживут полтора года.

25 декабря, полночь. — Игнатий совершает свою первую Мессу на престоле Яслей Господних в церкви Санта-Мария-Маджоре.

Зима 1538–1539 гг. — Помогает голодающим и нищим в доме Антонио Франджипани.

1539

Середина марта — июнь. — Размышления Игнатия о создании монашеского ордена.

4 мая. — Первые Определения Общества.

Июнь — август. Первые товарищи Игнатия расходятся, направляясь в различные места. Готовится Формула Общества.

3 сентября. — Павел III утверждает Формулу Общества, которую прочёл ему в Тиволи кардинал Контарини, и приказывает, чтобы было издано соответствующее бреве.

28 сентября. — Кардинал Гинуччи предлагает внести в Формулу различные поправки.

Декабрь. — Булла предлагается на рассмотрение кардиналу Гви- диччони, который высказывает своё несогласие с ней.

1540

4 марта. — Симон Родригес отправляется в Индию.

16 марта. — В Индию отправляется Франциск Ксаверий.

27 сентября. — Утверждение Общества Иисуса посредством буллы Regimini Ecclesiae Universae, ограничивающей число членов, принесших обеты, шестьюдесятью лицами.

1541

Начало февраля. — Игнатий и его товарищи переезжают в дом близ церкви Санта-Мария-делла-Страда.

7 февраля. — Утверждение Братства детей-сирот.

4 марта. — Собрание первых товарищей Игнатия, призванное привести Конституции в соответствие с буллой.

10 марта. — Игнатий и Кодури начинают составлять Конституции от 1541 г. Они утверждаются и подписываются.

8 апреля. — Единодушное избрание Игнатия Генералом Общества. Его отказ.

13 апреля. — Новое избрание Игнатия, который отправляется в церковь Сан-Пьетро-де-Монторио, где остаётся в течение трёх дней.

19 апреля. — Соглашается принять должность.

22 апреля. — Первое принесение торжественных обетов в капелле Пресвятой Девы в Базилике св. Павла. Слёзы св. Игнатия.

24 июня. — Булла, посредством которой Павел III жалует церковь Санта-Мария-делла-Страда Пьетро Кодачо, а через Кодачо — и Обществу.

Август. — Игнатий пишет письмо жителям Аспейтии.

Месяц неизвестен. — Первые Конституции Коллегий.

1542

18 марта. — Игнатий пытается уладить разногласия между Павлом III и Жуаном III, королём Португалии.

21 марта. — Получает бреве в пользу обратившихся иудеев. 10 декабря. — Свидетельствует о том, что за последние дни написал 250 писем.

1543

16 февраля. — Булла об учреждении Общества в пользу раскаявшихся женщин.

19 февраля. — Булла, посредством которой учреждается Коллегия для катехуменов, обратившихся из иудаизма.

Конец года. — На том месте, где в древности находилась церковь св. Андрея, начинает строиться первая обитель для принесших обеты, от которой до сих пор остаются несколько помещений, называемых «комнатками» («camerette») св. Игнатия.

1544

В течение четырёх месяцев св. Игнатий болеет. Он назначает секретарём по переписке о. Херонимо Доменека.

Январь. — Открывается дом св. Марты для раскаявшихся женщин Игнатий начинает составлять Конституции, начиная с положении о бедности.

2 февраля — 13 марта. — Пишет ту часть Духовного дневника, где речь идёт о бедности обителей для принесших обеты. Почти непрерывные видения и озарения вместе с другими мистическими явлениями, речь о которых ещё пойдёт в остальной част Дневника.

15 февраля. — Бреве в пользу Братства катехуменов.

14 марта. — Булла Iniunctum nobis, согласно которой Общество заново утверждается. Отменяется прежнее ограничение числа его членов, принесших обеты, шестьюдесятью лицами.

15 марта. — Игнатий начинает писать Конституции для миссионеров Сентябрь. — Перебирается в «комнатки» («camerette») Обители принесших обеты.

1545

17 февраля. — Игнатий прекращает писать дошедшую до нас част 1. Духовного дневника. Нет сомнения в том, что явления, схожие с описанной в ней, повторялись и в другие эпохи его жизни.

3 июня. — Папское бреве, жалующее Обществу различные милости и полномочия.

27 августа. — В частном порядке Игнатий крестит в палаццо Ма- дама сына Маргариты Австрийской, Алессандро Фарнезе, впоследствии знаменитого герцога Пармского.

Сентябрь. — Отправляется в Монтефьясконе, чтобы поговорит! с Павлом III о введении Инквизиции в Португалии и об основании Коллегии в Падуе.

Ноябрь. — Бартоломё Ферран становится новым секретарём Общества. К Обители принесших обеты прибавляются новые дома и сады.

25 декабря. — Исабель Росер и её сподвижницы приносят обеты.

1546

Апрель. — Игнатий учреждает благотворительное общество в пользу молодых девушек, подвергающихся опасности.

5 июня. — Бреве, посредством которого допускается принятие в Общество духовных и материальных (temporales) коадьюторов.

1 августа. — Смерть блаженного Пьера Фавра в Риме.

11 августа. — Судебное решение в пользу Игнатия вопреки клевете, возведённой на него Матиасом делле Посте (FD, док. № 139).

Середина года. — Игнатий определяет препятствия ко вступлению в Общество и включает их в Экзамен.

1 октября. — Отказывается иметь в своём подчинении Исабель Росер.

9 октября. — Принимает в Общество Франциска де Борджа.

25 октября. — Учреждается первая провинция Ордена, Португальская, возглавляемая провинциалом о. Симоном Родригесом.

Конец октября. — Игнатий обещает Папе Павлу III лично взять на себя миссию в Эфиопию, если в Обществе не найдётся никого другого, кто мог бы возложить на себя эту задачу.

Последние месяцы. — Составляет Конституции для обучающихся. Препятствует посвящению Клода Жэ в епископы.

1547

Начиная с этого года, Игнатий уделяет много времени написанию Конституций.

15 марта. — Отклоняет предложение объединиться с конгрегацией Сомаска, выдвинутое о. Франсиско де Медде. Хуан Альфонсо Поланко — секретарь и генеральный прокуратор Общества.

7 мая. — Игнатий пишет знаменитое письмо, называемое письмом о совершенстве (письмо № 36).

20 мая. — Получает от Павла III разрешение на то, чтобы ни одна женщина не могла жить в общине, подчиняясь Обществу.

11 июня. — Обмен духовными благами с Орденом картузианцев.

1 сентября. —О. Антонио Араос назначен первым провинциалом Испании.

22 сентября. — В Римскую обитель в качестве «неопределившегося» («indiferente») принят св. Пётр Канизий, проведший в обители около 20 дней после первого испытания [AHSI, 53 (1984), pp. 288–299].

4 ноября. — Булла об учреждении Гандийского университета.

13 ноября. — Пётр Канизий получает в Риме наставления от Игнатия.

20 ноября. — Игнатий назначает первых духовных коадьюторов в Индии.

1548

Конец января. — Некоторые предложения относительно обязанности экзаменовать рукополагаемых в Риме.

18 марта. — Из Рима отправляются посланники во главе с Нада- лем, чтобы основать Коллегию в Мессине.

5 мая. — Игнатий, до этого дня хворавший, выходит из обители, чтобы навестить кардиналов Альвареса де Толедо и Мендосу-и-Бобадилья.

6 июня. — Завершается строительство новой Обители для принесших обеты на 40 комнат.

14 июня. — Несмотря на плохое самочувствие, Игнатий продолжает писать Конституции.

31 июля. — Павел III утверждает и рекомендует Упражнения.

8 октября. — Игнатий возвращается в Рим из поездки в Тиволи, где он провёл несколько дней, улаживая разногласия между этим городом и Кастель Мадама.

Конец года. — Пишет Разъяснения к Экзамену, документ об отречении от имущества и устав для Коллегии в Болонье.

1549

Январь. — Игнатий продолжает хворать. Прерывает переписку.

16 февраля. — Начинает готовить масштабную миссию отцов Жэ, Сальмерона и св. Петра Канизия в Германию.

25 марта. — Аудиенция у Павла III на Квиринале.

27 июня. — Игнатий впервые высказывает мысль об основании Римской Коллегии и о строительстве новой церкви для Общества.

8 сентября. — Присутствует в Тиволи на торжественном открытии Коллегии Общества.

10 октября. — Учреждает провинцию в Индии во главе с провинциалом св. Франциском Ксаверием.

8 декабря. — Экономические затруднения после смерти прокуратора, о. Кодачо.

Перед концом года. — Пишутся Общие правила Римской обители.

1550

25 января. — Ввиду тяжёлого экономического положения все члены Общества вынуждены собирать подаяние.

21 июня. — Булла нового Папы Юлия III, утверждающая более обширные полномочия Общества и разъясняющая некоторые частности.

23 октября. — Герцог Гандийский, прибывший в Рим со свитой из 20–25 человек, чтобы воспользоваться Юбилеем [306], располагается в отдельной части Обители для принесших обеты. Св. Игнатий ведёт с ним беседы.

Конец года. — Игнатий тяжело заболевает.

В течение года. — Составляет Добавления к Экзамену и О том, как Общество должно заботиться о Генеральном Настоятеле.

1551

Начало года. — Собрание первых отцов, которые рассматривают уже подготовленные Конституции и высказывают различные замечания.

1 - 14 января. — Болезнь Игнатия продолжается.

3 января. — Он отказывается от должности Генерала и пытается убедить своих товарищей принять это отречение. Однако они (за исключением о. Овьедо) не соглашаются на это.

4 февраля. — Борджа отправляется в Испанию.

22 февраля. — Открывается Римская Коллегия.

1 мая. — Тяжкие экономические затруднения, вызванные распространившимися слухами о том, что Борджа оставил много денег Римской обители для принесших обеты.

1 августа. — Первые попытки основания Германской Коллегии.

1 декабря. — Коллегии повсеместно получают поддержку.

5 декабря. — Игнатий учреждает Итальянскую провинцию, назначив первым провинциалом о. Броэ.

19 декабря. — Игнатий думает о том, чтобы поручить опубликование Конституций о. Надалю, которого он вызывает в Рим.

В течение года. — Составляет первые Правила Римской Коллегии

1552

1 января. — Создаётся провинция Арагон. Провинциалом назначен Симон Родригес.

Март (?). — Игнатий заканчивает текст В (автограф) Конституций.

Конец мая. — После долгой борьбы Игнатий препятствует тому, чтобы Борджа был возведён в сан кардинала.

31 августа. Булла об основании Германской Коллегии.

22 октября. — Булла Юлия III, согласно которой, в числе прочих привилегий, Обществу разрешается присваивать учёные степени

28 октября. — Первый торжественный акт Римской Коллегии. На чинается преподавание <свободных> искусств (философии).

2-12 ноября. — Вместе с Поланко Игнатий отправляется в Альвито (пров. Фросиноне), чтобы восстановить согласие между Иоанной Арагонской и её супругом, Асканио Колонна. Возвращается 12-го числа. На обратном пути задерживается в Чепрано, где посещает кардинала Мендосу.

В течение года. — Составляет Конституции «Об имуществе Коллегий» (ч. IV, гл. II) и «О должности Настоятеля» (ч. IX, гл. III).

1553

26 марта. — Игнатий пишет знаменитое письмо о послушании (письмо № 87).

10 апреля. — Назначает о. Надаля комиссаром в Испании и Португалии и поручает ему опубликовать Конституции.

15 апреля. — Поланко просит о том, чтобы молились за св. Игнатия, который тяжело болен.

7 июня. — Уже в течение двух месяцев Игнатий настолько болен, что находится, как все полагают, на грани смерти.

28 июня. — Он вызывает Франциска Ксаверия в Португалию и в Рим.

9 июля. — Учреждает Бразильскую провинцию. Назначает провинциалом о. Мануэля де Нобрегу.

25 июля. — По просьбам св. Петра Канизия отдаёт распоряжение служить Мессы и молиться за Англию, Германию и северные страны Европы.

Конец августа. — Игнатий начинает диктовать «Автобиографию» о. Гонсалесу да Камаре.

3 октября. — Покупает новые дома возле участка Обители принесших обеты, чтобы построить церковь.

21 октября. — Из-за недомогания находится в постели.

6 ноября. — После торжественнейших академических актов в Римской Коллегии открываются полные курсы философии и теологии.

1554

1 января. — Св. Игнатий снова горячо поддерживает миссию в Эфиопию.

7 января. — Учреждает три провинции в Испании: Кастилию, Арагон и Бётику.

16 января. — Высказывает желание (если ему позволит это Общество) отправиться в Африку, в древний Афродисий (ныне Эль-Кеф) чтобы лично начать там новую миссию.

17 января. — Желает на некоторое время удержать в Риме Бернарда — первого японца, побывавшего в Вечном Городе.

1 февраля. — Хочет завершить Конституции, которые на самом деле он будет совершенствовать в течение всей оставшейся ему жизни.

8 марта. — В церкви Санта-Мария-сопра-Минерва в присутствии 24 кардиналов самым торжественным образом обнародуется булла Pastoralis Officii, посредством которой основывается Архибратство Святого Гроба и даётся разрешение на основание Коллегий Общества в Иерусалиме, Константинополе и на Кипре.

Апрель. — Игнатий болеет.

1 мая. — Радуется тому, что Канизий пишет катехизис. Надеется, что Германия вернётся в лоно Католической Церкви, как это про исходило в то время с Англией. Радуется тому, что поступили просьбы основать Коллегии в Трансильвании и Польше.

13 мая. — В Римскую Коллегию начинают принимать англичан.

14 июня. — Игнатий тяжело заболевает. Болезнь затягивается на три месяца, в течение которых он лишь с большим трудом может заниматься делами.

Микеланджело Буонаротти берётся за постройку новой церкви Санта-Мария-делла-Страда.

4 августа. — Игнатий одобряет намерение императора Священ ной Римской Империи основать Венгерскую Коллегию в Риме.

1 октября. — Тяжелейшие экономические затруднения.

6 октября. — Начинаются работы по строительству новой церк ви. Работы продолжатся лишь до 1555 г.

26 октября. — В порядке исключения, наложив обязательство стро жайшим образом хранить тайну, Игнатий принимает в Общество Hoai i ну Австрийскую, дочь Карла V.

1 ноября. — Утверждает избрание о. Надаля генеральным викари ем, совершённое по его распоряжению священниками-иезуитами, проживающими в Риме.

11-17 ноября. — Болеет, оставаясь в постели.

1 декабря. — Иезуиты собирают в Риме милостыню.

30 декабря. — Игнатий высказывает пожелание, чтобы в каждой итальянской провинции был собственный новициат.

Конец года. — Приобретается усадьба у подножия Авентинского холма, возле терм Каракаллы, для отдыха обучающихся.

1555

5 января. — Игнатий чувствует себя превосходно. Он задумывает отправиться в Лорето после Пасхи, но впоследствии отказывается от этого замысла, поскольку Папский престол остаётся вакантным.

15 января. — Игнатий снова чувствует недомогание.

26 января. — О. Гонсалес да Kамapa начинает составлять свой Мемориал. В Риме находятся около 150 иезуитов.

6 февраля. — На консистории Папа Юлий III решает обеспечить Римскую Коллегию твёрдым доходом. Со смертью Понтифика этот замысел отменяется.

18 февраля. — Надаль назначен генеральным комиссаром в Италии, Австрии и других регионах центральной Европы.

9 марта. — Игнатий возобновляет прерванный рассказ о своей жизни отцу Гонсалесу да Камаре.

Июнь-июль. — Игнатий чувствует себя неплохо.

Начало августа. — Учреждается Французская провинция. 

1 сентября. — Игнатий чувствует себя превосходно. Из-за нехватки продовольствия более сотни иезуитов покидают Рим, а тем, кто остаётся в городе, несколько урезают рацион.

22 сентября. — Игнатий опять принимается рассказывать о своей жизни отцу Гонсалесу да Камаре.

3 октября. — Лаинес, генеральный комиссар в Италии.

18 октября. — Камара пишет последнюю заметку для своего Мемориала.

22 октября. — Накануне отъезда о. Гонсалеса да Камары в Португалию Игнатий заканчивает рассказывать ему о своей жизни.

23–31 октября. — Назначает генеральными ассистентами отцов Мадрида, Лаинеса и Поланко.

13 ноября. — Утверждает Борджа в должности генерального комиссара в Испании, Португалии и Индии.

Ноябрь-декабрь. — Игнатий чувствует себя неплохо до 21 декабря, после чего снова начинает недомогать.

1556

11 января. — Всю оставшуюся часть месяца Игнатий чувствует себя плохо: почти непрерывные боли в желудке и лихорадка.

8 февраля. — Уже несколько месяцев не может служить Мессу. Причащается каждые восемь дней.

12 февраля. — Церковь Общества основательно отреставрирована.

25 февраля. — Конституции и Правила всё ещё не закончены полностью, поэтому пока что разослать их нельзя.

25 мая. — Начиная с этого дня и до самой смерти Игнатия не оставляет забота об открытии книгопечатни в Римской Коллегии Он настоятельно требует, чтобы из Венеции прислали типографские литеры.

7 июня. — Учреждает провинцию Верхняя Германия и назначает провинциалом св. Петра Канизия. Несколькими днями ранее была учреждена провинция Нижняя Германия, возглавляемая провинциалом о. Бернардо Оливерио.

11–26 июня. — Игнатий продолжает болеть.

2 июля. — Из-за болезни он переезжает на виллу Римской Коллегии у подножия Авентина. Поначалу чувствует себя лучше. Пору чает управление отцам Поланко и Мадриду.

20 июля. — Игнатий пишет, видимо, последнее в своей жизни письмо.

28 июля. — Его самочувствие ухудшается. Он возвращается с вил лы в Обитель для принесших обеты.

29 июля. — Просит о. Поланко о том, чтобы его здоровьем занялся доктор Торрес, как обыкновенно происходило со всеми прочими больными.

30 июля (четверг), днём. — Вызывает о. Поланко и поручает ему попросить у Папы благословения для себя, поскольку чувствует себя на грани смерти. Не поверив в то, что положение столь серьёзно, Поланко, выслушав мнение врача, откладывает исполнение данного ему поручения до следующего дня. Вечером о. Игнатий ужинает с отцами Поланко и Мадридом. Они и не подозревают о том, что развязка уже так близка.

31 июля (пятница), на рассвете. — Поланко и Мадрид видят агонию Игнатия. Поланко отправляется просить благословения у Папы. Игнатий умирает примерно в половине шестого в утра присутствии отцов Мадрида и Фрусио. Днём знаменитый хирург Реальдо Коломбо производит осмотр трупа. С лица его снимают маску.

1 августа. — Днём тело усопшего хоронят в большей капелле церкви Общества, в стороне Евангелия [307].

1595

Возбуждаются ординарные процессы по беатификации.

1605–1606

Апостольские ремиссориальные процессы.

1609

3 декабря. — Беатификация, осуществлённая Павлом V.

1622

12 марта. — Торжественная канонизация, осуществлённая Григорием XV.

1922

25 июля. — Пий XI объявил св. Игнатия небесным покровителем Духовных Упражнений и всех учреждений и обителей, с ними связанных.

Сокращения и условные обозначения

А.К.: Андрей Коваль букв.: буквально

ДК: Мигель де Сервантес Сааведра, Хитроумный идальго Дон Кихот

Ламанчский

док.: документ

иск.: испанский

итал.: итальянский

К. де Д.: о. Кандидо де Далмасес (S.J.)

катал.: каталанский

лат.: латинский

S.J.: Общество Иисуса

о.: отец

ок.: около

порт.: португальский Предисл. Кам.: Предисловие о. да Камары Предисл. Над.: Предисловие о. Надаля прим.: примечание

е.: страница (в русскоязычных изданиях)

франц.: французский

Хрон.: Хронологическая таблица

* * *

AHSI: Archivum Historicum Societatis Iesu (Исторический архив Общества Иисуса)

CDI: Coleccion de documentos ineditos, relatives al descubrimiento, conquista у colonizacion de las posesiones espanolas en America у Oceania (Собрание неизданных документов, относящихся к открытию, завоеванию и колонизации испанских владений в Америке и Океании), tt. 1-42, Madrid FD: Fontes documentales (Документальные источники) FN: Fontes narrativi (Повествовательные источники) MHSI: Monumenta Historica Societatis Iesu (Исторические памятники Общества Иисуса)

О. F. М.: Ordo Fratrum Minorum (Орден Меньших Братьев)

О. P.: Ordo Praedicatorum (Орден проповедников)

р.: страница (в иноязычных изданиях)

S.J.: Societas Jesu (Общество Иисуса)

vol.: том (в иноязычных изданиях)

УКАЗАТЕЛЬ ИСТОРИЧЕСКИХ ЛИЦ И ЛИТЕРАТУРНЫХ ПЕРСОНАЖЕЙ

ОснЬвная цель настоящего указателя — помочь читателю отождествить имена и фамилии лиц, пишущиеся в «Автобиографии» и в комментариях к ней кириллицей, с их написанием латиницей, чтобы при желании можно было найти сведения об этих лицах в справочных пособиях, изданных на языках, пользующихся латиницей. При этом имена и фамилии приводятся по большей части (хотя и не всегда) в той форме, в какой они встречаются в «Автобиографии» или в примечаниях к ней. «По большей части» — поскольку иной раз это было бы попросту нецелесообразно [308].

Кроме того, следует напомнить, что в каждой культурной традиции некоторые иноязычные имена унифицируются, тогда как другие, напротив, различаются. Так, например, мы всякий раз вынуждены «переводить» единоообразное испанское Juan в тот или иной принятый у нас вариант: Джованни (итальянский), Жан (французский), Жоан или Жуан (португальский), Джон (английский), Иоганн (немецкий), Иоанн (условный «греческо-латинский») и т. д. Случаи такого рода в указателе особо не оговариваются.

В каждой статье указывается параграф (§) «Автобиографии» или соответствующее примечание (прим.), где упоминается данное лицо. Если то или иное лицо упоминается в Хронологической таблице, то указывается соответствующий год (напр., Хрон. 1515). В тех случаях, когда лицо упоминается в преамбуле к главе, указывается только глава: напр., гл. IV.

А

Аббат из Поблета (Abad de Poblet): § 31, прим. 14

Агуррета, Альфонсо де (Alfonso de Agurreta), приор монастыря Сан-

Пабло-и-Вальдаура в Манресе: § 31, прим. 14

Адриан VI (Адриан Флоренс), Папа Римский (1522–1523): § 18, прим. 11; гл. IV\ § 40 и прим. 4

Альберт Великий (лат. Albertus Magnus, 1193–1206), св. (О. Р.): § 57 и прим. 10; § 84, прим. 24

Альварес, Габриэль (Gabriel Alvarez), свящ. (S.J.), автор Истории провинции Арагон: § 17, прим. 9

Альгвасил, арестовавший св. Игнатия в Алькале: § 60 Амадис Галльский (Amadis de Gaula), герой испанского рыцарского романа: § 17, прим. 7

Амигант, Анхела (Angela Amigant), покровительница св. Игнатия

в Манресе: § 34, прим. 22

Андрей, св.: Хрон. 1543\ § 24, прим. 7;

Ahtecaha (Antezana), основатель «госпиталя» Богородицы Милосердной в Алькале: § 56, прим. 7

Аппиани, Беатрис (Beatriz Appiani), супруга Веспасиано Колонна, синьора Фонди: § 39 и прим. 1

Араос, Антонио (Antonio Araoz), свящ. (S.J.), первый провинциал Испании: Хрон. 1547; §§ 16, прим. 6; 17, прим. 9; 18, прим. 10; 85, прим.27

Ардёволь, Херонимо (Jeronimo Ardevol), бакалавр, обучавший св. Игнатия латинскому языку в Барселоне: § 54 и прим. 3 Артёага, Хуан де (Juan de Arteaga), товарищ св. Игнатия, епископ Чиапас: §§ 56, прим. 6; 57, прим. 15; 58; 67; 79; 80 и прим. 18; 90, прим.8

Б

Барреда (Barreda), один из зачинщиков гонения на св. Игнатия в Риме (1538 г.): § 98

«Барселонская сеньора», отговаривавшая св. Игнатия от поездки в Рим: § 36

«Безумная от Таинства» («1а loca del Sacramento»): см. Карденас, Тереса де; Энрикес, Тереса

Бенавёнте, Менсия де (Monda de Benavente), супруга Хуана де Бе- навенте, свидетельница на процессе 6 марта 1527: § 59, прим. 21 Бенавенте, Хуан де (Juan de Benavente), супруг Менсии де Бена- венте: § 59, прим. 21

Бернард, первый японец, побывавший в Риме: Хрон. 1554 Бернхард, Конрад (Conrad Bernhard), паломник в Иерусалим: § 43, прим.12

Бобадилья, Альфонсо (Alfonso Bobadilla), товарищ св. Игнатия: Хрон. 1534\ § 85, прим. 26

«Богатый испанец», приютивший св. Игнатия в Венеции: гл. IV\ §§ 42 и прим. 9; 43; 50 (?)

Больной чумой, утешенный св. Игнатием в Париже: § 83 Боргезе, Камилло (Camillo Borghese): см. Павел V Борджа, Франциск де (Francisco de Borja, 1510–1572), св., Генеральный Настоятель S.J. (1565–1572): Хрон. 1546; 1550; 1551; 1552; 1555; Предисл. Ком., 1*, примм. 1 и 3; §§ 13, прим. 2; 59, прим. 20; 80, прим. 18; 87, прим. 4

Броэ, Пасказ (Pascasio Broët), S. J., провинциал в Италии: Хрон. 155Г, § 85, прим. 26

Бустаманте, Бартоломё де (Bartolomé de Bustamante), секретарь св. Франциска Борджа: § 59 и прим. 20

В

Вагад, Гауберто М. (Gauberto М. Vagad), автор предисловия к Золотой легенде Якова Ворйгинского: § 5, прим. 5

Вадо, Мария дель (María del Vado), мать Луисы Веласкес, почитательница св. Игнатия в Алькалё: §§ 61 и прим. 26; 62

Варацце, Якобо де (Jacobo de Varazze): см. Яков Ворйгинский Васкес, Хуан (Juan Vázquez), управляющий «госпиталем» Богородицы Милосердной в Алькалё: § 56, прим. 7

Веласкес, Луиса (Luisa Velázquez) дочь Марии дель Вадо, почитательница св. Игнатия в Алькалё: §§ 61 и прим. 26; 62

Венецианский врач, осматривавший св. Игнатия перед отплытием в Иерусалим: § 43

Вералло, Джеронимо (Geronimo Verallo), папский нунций в Венеции, кардинал: §§ 92, прим. 2; 93

Вердолэ, Жан (Jean Verdolay), адресат св. Игнатия: § 93, прим. 8 Вивес, Хуан Луис (Juan Luis Vives, 1492–1542), испанский гуманист, друг и сподвижник Эразма Роттердамского: Хрон. 1529; § 76, прим. 8

Висето (Viseto), переводчик «Автобиографии» на латинский язык: §§ 92, прим. 5; 99, прим. 12

Г

Гайангос, Паскуаль де (Pascual de Gayangos), издатель Амадиса Галльского: § 17, прим. 7

Гама, Эрнандес де ла (Hernandez de la Gama), коррехидор Гипускоа: Хрон. 1515

Гардзони, Квирино (Quirino Garzoni), хозяин виллы на Монте- Пинчо: Хрон. 1537; § 98, прим. 4

Гвардиан францисканского монастыря на горе Сион: §§ 45 и прим. 18; 46-47

Гвидиччони (Guidiccioni), кардинал: Хрон. 1539 Герцог Гандийский (Gandia): см. Борджа, Франциск Гиа (Guia): см. Эгиа

Гинуччи (Ghinucci), кардинал: Хрон. 1539

Григорий XV (Алессандро Людовизи), Папа Римский (1621–1623): Хрон. 1622

Гритти, Андреа (Andrea Gritti), дож Венеции: § 43 и прим. 10

Губернатор Аспейтии: § 89

Губернатор Кипра: см. Никколо Дольфин

Губернатор Лорето: см. Гаспарро де Доктис

Гувейя (Говеа), Диего де, младший (Diego de Gouveia), племянник и тёзка Диего де Гувейя-старшего:

Гувейя (Говеа), Диего де, старший (Diego de Gouveia, ок. 1471–1557), «Доктор-старший», ректор Коллегии св. Варвары в Париже (1520–1548): §§ 77, прим. 9; 78 и примм. 10-11

Д

Далмасес, Кандидо де (Candido de Dalmases, | 1986), свящ. (S.J.), историк, издатель трудов св. Игнатия: passim Даль, Владимир Иванович (1801–1872), русский писатель, лексикограф, этнограф: §§ 8, прим. 8; 13, прим. 4; 58, прим. пер:, 80, прим. пер.

Деса, Jlone де (Lope de Deza), управляющий «госпиталем» Богородицы Милосердной в Алькалё (?): § 56, прим. 7 Доктис, Гаспарро де (Gasparro de Doctis), викарий папского нунция в Венеции, губернатор Лорето: § 92 и прим. 2 «Доктор из кафедрального собора» (doctor de la Seo), духовник св. Игнатия: § 22 и прим. 6

«Доктор-старший» (порт. Doutor Velho): см. Гувейя, Диего де, старший

Дольфин, Никколо (Niccolo Dolfln), губернатор Кипра: § 43, прим. 15 Доменек, Хербнимо (Jeronimo Domenech), секретарь и провинциал S.J. на Сицилии: Хрон. 1544

Доминик (Гусман, Domingo Guzman, 1170–1121), св., основатель Ордена доминиканцев (S.J.): § 7

Дон Карлос Австрийский (Don Carlos, 1545–1568), принц Астурий- ский, сын Филиппа II и Марии Португальской: § 80, прим. 15

Дон Кихот Ламанчский (Don Quijote de la Mancha), персонаж романа Мигеля де Сервантеса: Предисл. Ком.; 4*, прим. 8; §§ 17, прим. б; 39, прим. 2; 53, прим. 10; 90, прим. 10

Дориа, Андреа (Andrea Doria, 1466–1560), генуэзский кондотьер: § 53 и прим. 10

Дориа, Пагано (Pagano Doria), брат Андреа Дориа: § 53, прим. 10

Ж

ЖакАр Ф. (F. Jacquart), ректор коллегии св. Варвары в Париже (1534–1535): Хрон. 1535; § 84, прим. 25

Женщина, искавшая жильё в Париже для доктора Фраго-и- Гарсеса: § 83

Жуан III (Juan III, 1502–1557), король Португалии (1521–1557): Хрон. 1542; §§ 6, прим. 7; 58, прим. 16; 80

Жэ, Клод (Claude Jayo, 1502–1552), один из первых товарищей св Игнатия: Хрон. 1546, 1549; § 85, прим. 26

И

Иоанн, св.: §§ 3; 75

Иоанна Австрийская, дочь Карла V, сестра Филиппа II: Хрон. 1554 Иоанна Арагонская (Пиньятелли), герцогиня, супруга Асканио Колонна: Хрон. 1552

Ипинса, Мигель де (Miguel de Ipinza), свидетель на процессах канонизации св. Игнатия в Памплоне (1607 г.): § 13, прим. 5

Исабель, инфанта, она же Изабелла Португальская (1503–1539), супруга Карла V: § 80, прим. 15

Испанец, заметивший нежелание св. Игнатия сдавать экзамен на степень бакалавра: § 84

Испанец, приютивший св. Игнатия по пути из Феррары в Геную: § 53 Испанец, растративший деньги св. Игнатия в Париже и впоследствии получивший от него помощь в Руане: §§ 73, 79

Испанские солдаты, приютившие св. Игнатия по пути из Феррары в Геную: § 51

Испанский капитан, допрашивавший св. Игнатия: §§ 52–53 Испанский монах, посоветовавший св. Игнатию собирать милостыню во Фландрии: § 76

Испанцы, жившие в Париже вместе со св. Игнатием: § 73 Испанцы, плывшие со св. Игнатием из Венеции на Кипр: § 44

К

КАмара, Луис Гонсалес да (Luis Gont^alves da Camara, ок. 1519–1575), свящ. (S.J.) ассистент в Португалии, записывавший расска

¡ы св. Игнатия: Хрон. 1553; 1555; Предисл. Над., 4* и прим. 7; Пре- дисл. KÚM., passim; §§ 34, прим. 23; 36, прим. 26; 60, прим. 23; 73, прим. 1; 79, прим. 13

Канизий, Пётр (лат. Petrus Canisius, 1521–1597), св. (S.J.), автор «Катехизиса»: Хрон. 1546, 1547, 1549, 1553, 1554, 1556

Каньельес, Микаэла (Micaela Canyelles), покровительница св. Игнатия в Манресе: § 34, прим. 22

Капитан, родственник Педро де Перальты: § 78 Карафа, Виченцо (Vicenzo Carafa), «Кардинал Неаполитанский», папский легат в Риме: § 98 и прим. 8 Карафа, Джанпьетро (Gianpietro Carafa): см. Павел IV Карденас, Гутьерре де (Gutierre de Cárdenas), супруг Тересы де Карденас: § 60, прим.24

Карденас, Тереса де (f 1529), она же Тереса Энрикес, «Безумная от Таинства», супруга Гутьерре де Карденаса, покровительница св. Игнатия: § 60, прим. 24

«Кардинал Неаполитанский»: см. Виченцо Карафа «Кардинал Театинский» (Cardinal Teatino): см. Павел IV Кардона (Cardona), знатная каталанская семья: § 35 и прим. 25 Карл III (1759–1788), король Испании (1716–1788): § 31, прим. 14 Карл V (1500–1558), король Испании (1516–1556), император Священной Римской империи (1519–1556): Хрон. 1554; §§ 6, прим. 7; 51, прим. 7; 53, прим. 10; 80, прим. 15

Карраско, Мигель (Miguel Carrasco), инквизитор из Толедо: § 58, прим. 17 «Картузианец» (El Cartujano): см. Рудольф Саксонский Kácepec, Диего де (Diego de Cáceres): § 80, прим. 17 Kácepec, Лопес де (López de Cáceres), слуга вице-короля Каталонии: §§ 56, прим. 6; 57 и прим. 15; 58; 67; 79; 80 и прим. 17 Кассадор, Хайме (Jaime Cassador), адресат св. Игнатия: §§ 54, прим. 2; 91, прим. 12

Кастилья, Педро де (Pedro de Castilla), испанец, один из зачинщиков гонения на св. Игнатия в Риме (1538 г.): § 91, прим. 7

Кастро, Кристобаль де (Cristóbal de Castro), свящ. (S.J.), автор рукописной Истории Общества Иисуса в Алькалё: §§ 56, прим. 7; 59, прим. 19

Кастро, Хуан (Juan Castro, 1485–1556), бакалавр, приор картузи- анского монастыря Врат Небесных: Хрон. 1529; §§ 75 и прим. 7; 75; 77–78; 81; гл. IX; 90, примм. 8–9; 93

Каталина, сестра Карла V, супруга Жуана III: § 6, прим. 7

Клавера, Инес (Inés Clavera), покровительница св. Игнатия в Манресе: § 34, прим. 22

Климент VII (Джулио Медичи), Папа Римский (1523–1534): § 53, прим. 10

Клирик и его спутники, высмеивавшие св. Игнатия в Алькалё: § 56 Коваррубиас (Covarrubias), автор Тезауруса кастильского наречия. § 6, прим. 6

Когордан, Понсьо (Poncio Cogordan), прокуратор обители: Пре- дисл. Над., 3* и прим. 4

Кодачо, Пьетро (Pietro Codacio, f 1549), прокуратор S. J.: Хрон. 1541; 1549

Кодури, Хуан (Juan Coduri, "f 1541), свящ. (S.J.), исповедник Маргариты Австрийской: Хрон. 154Т, §§ 85, прим. 26; 92, прим. 4; 95; 97 Коломбо, Реальдо (Realdo Colombo), хирург: Хрон. 1555 Колонна, Асканио (Ascanio Colonna), герцог Палиано и Тальякоц- цо, супруг Иоанны Арагонской: Хрон. 1552

Колонна, Веспасиано (Vespasiano Colonna), супруг Беатрис Аппи- ани: § 39, прим. 1

Конверсии и, Бенедетто (Benedetto Conversini), епископ Бертиро- но, губернатор Рима: § 98, прим. 6

Контарини, Гаспарро (Gasparro Contarini), кардинал: Хрон. 1539; § 92, прим. 1

Контарини, Джеронимо (Gerónimo Contarini), хозяин корабля, шедшего с Кипра до Венеции: § 49 и прим. 2

Контарини, Пьетро (Pietro Contarini), знатный венецианский клирик, прокуратор «госпиталя» «Неизлечимых» (t 1563): § 92 и прим. 1

«Король-Католик» (Rey Católico): см. Фердинанд II Арагонский Корунья, Агустин де ла (Agustín de la Coruña), епископ Попаяна: § 80, прим. 18

Коэльо, Алонсо Санчес (Alonso Sánchez Coello), автор портрета св. Игнатия: § 90, прим. 8

Ксаверий, Франциск (Francisco Javier, 1506–1552), св. (S.J.), Хрон. 1529; 1534; 1540; 1549; 1553; §§ 76, прим. 8; 82; 85, прим. 26; 97 и прим. 17; 98 и прим. 5

Кудрэ (Кодретто), Аннибал дю (Annibal du Coudret, 1525–1599), свящ. (S.J.), переводчик «Автобиографии» на латинский язык: Предисл. Над., 4* и прим. 9; § 73, прим. 1

Купец, выплативший св. Игнатию двадцать эскудо в Париже: § 73 Куэльяр, Хуан Веласкес де (Juan Velázquez de Cuéllar, f 1517), старший казначей короля Фердинанда Католика: Хрон. 1506 (?); 1517; § 53, прим. 9

Л

Лаинес, Диего (Diego Laínez, 1512–1565), Генерал S.J. (1558–1565): Хрон. 1534; 1537; 1555; Предисл. Над. 4*; Предисл. Kclm., 1*, прим. 3; §§ 13, прим. 2; 28, прим. 11; 71, прим. 11; 78, прим. 11; 85, прим. 26; 90; 94; 96 и прим. 14; 97 и прим. 18

Ландета, Хуан де (Juan de Landeta), слуга св. Игнатия: § 13, прим. 5 Ландивар, Мигель (Miguel Landívar), «наваррец», собиравшийся убить св. Игнатия в Париже: § 98 и прим. 5

Лара, Антонио Манрике де (Antonio Manrique de Lara), герцог Háxepbi, вице-король Наварры: Хрон. 1517\ §§ 12, прим. 15; 35, прим.25

Леонора (Элеонора) Португальская, сестра Карла V и Каталины, супруга сначала Мануэля I, а затем Франциска I: § 6, прим. 7 Леонора, дочь Аны де Мена, супруга Андрёса Лопеса, свидетельница на процессе в Алькалё (6 марта 1527): § 59, прим. 21 Летурия, Педро де (Pedro de Leturia), свящ. (S.J.), историк Общества: § 40, прим. 4

Лойбе, Ханс (Hans Leube), издатель: § 43, прим. 12 Лойола (Loyola), Игнатий де (Ignacio de Loyola, 1491–1556), основатель S.J. и его Генеральный Настоятель (1541–1556), св.: passim

г,

Лойола, Иньиго Лопес де (Inigo Lopez de Loyola): см. Лойола, Игнатий Лойола, Мартин Гарсиа де (Martin Garcia de Loyola), старший бра i св. Игнатия, сеньор Лойолы: §§ 4, прим. 4; 10; 12; 87 и прим. 2; 88–89 Лойола, Перо Лопес де (Pero Lopez de Loyola), брат св. Игнатия, свящ.: § 13 и прим. 1

Лойола, Хуан Перес де (Juan Perez de Loyola), первенец родителей св. Игнатия (| 1496): § 4, прим. 4

Лопес, Андрее (Andres Lopez), супруг Леоноры, дочери Аны де Мена: § 29, прим. 21

Льевэн Валентэн (Valentin Lievin), инквизитор в Париже: Хрон 1535; § 86 и прим. 30

Людовик XII, король Франции (1498–1515): § 6, прим. 7 Лютер, Мартин (Martin Luther, 1483–1546), глава Реформации: § 1, прим. пер.

М

Мавр, собеседник св. Игнатия по пути из Наваррета в Монтсер рат: гл. II; §§ 15-16

Магдалена де Оньяс-и-Лойола (Magdalena de Onaz у Loyola), сестра св. Игнатия: § 13 и прим. 3

«Магистр "Сентенций"» (Magister Sententiarum): см. Пётр Ломбардский

Мадрид (Madrid), свящ., генеральный ассистент S.J.: Хрон. 1555

Мази, Дзенобио (Zenobio Masi), гвардиан францисканского монастыря на горе Сион: § 45, прим. 18

Майнарди, Августин (Agostino Mainardi), пьемонтский монах-августинец: § 98, прим. 7

Манес, Диего (Diego Manes), командор Ордена св. Иоанна: §§ 43, прим. 15; 44

Манрике, Алонсо (Alonso Manrique), архиепископ Севильский, генеральный инквизитор: § 65, прим. 2

Мануэль I (Manuel I, 1469–1521), король Португалии (1495–1521): § 6, прим. 7

Маргарита Австрийская (Margarete von Osterreich), наместница Габсбургов в Нидерландах (1507–1530): Хрон. 1545 Марцелл II (Марчелло Червини), Папа Римский с 9 по 30 апреля 1555: Предисл. Кам., 4* и прим. 10

Марч, Хосе М. (Jose М. March), издатель «Автобиографии»: § 73, прим. 1

Маскареньяс, Леонор де (Leonor de Mascarenhas, 1503–1584), воспитательница Филиппа II и принца дона Карлоса, корреспондентка св. Игнатия: § 80, прим. 15; 90, прим. 8

Мать и дочь, спасённые св. Игнатием на пути из Гаэты в Рим: §§ 38–39 Медде, Франсиско де (Fransisco de Medde), свящ.: Хрон. 1547 Мена, Ана де (Ana de Mena), дочь Менсии де Бенавенте, свидетельница на процессе в Алькалё (6 марта 1527): § 59, прим. 21 Мендоса-и-Бобадилья, Франсиско де (Francisco de Mendoza у Bobadilla), кардинал Бургоса: Хрон. 1548; 1552; § 69 и прим. 9 Мехиа, Алонсо (Alonso Mejia), инквизитор в Толедо: § 58, прим. 17 Микеланджело Буонаротти (Michelangelo Buonarotti, 1475–1564), итальянский скульптор, живописец, архитектор, поэт: Хрон. 1554

Миона, Мануэль (Manuel Miona), свящ. (S.J.), духовник св. Игнатия (| 1567): § 60 и прим. 23

Монах (О. Р.) из монастыря св. Стефана в Саламанке, духовник св. Игнатия: §§ 64—66

Монах, просивший доктора Фраго-и-Гарсеса найти новое жильё в Париже: § 83

Монахи (О. Р.) из монастыря св. Стефана в Саламанке: § 66 Монахи-францисканцы, встретившие св. Игнатия и его попутчиков в Иерусалиме: § 66

Монах-картузианец, «знавший много магистров» в Париже: § 75 Монах-цистерцианец из Манресы, друг св. Игнатия: § 54 и прим. 4

Монтальво, Гарей Ордбньес де (Garci Ordonez de Montalvo), издатель Амадиса Галльского: § 17, прим. 7

Монтегю, Жиль Эслен де (Gilles Aycelin de Montaigu), архиепископ Руанский: § 73, прим. 4

Мударра (Mudarra), один из зачинщиков гонения на св. Игнатия в Риме (1538 г.): § 88 и прим. 7

Н

«Набожная женщина» (pia mujer), узнавшая св. Игнатия в Саламан ке: § 64

«Наваррец» (Navarro): 1) Мигель Очоа (§ 87, прим. 4); 2) Мигель Ландивар (§ 98, прим. 5)

Надаль, Ироним (Jeronimo Nadal, f 1583), свящ. (S.J.), состави тель «Автобиографии» св. Игнатия: Хрон. 1548, 1551, 1553, 1554. 1555; Предисл. Над. passim; Предисл. Кам., 1*, 3*-4*; §§ 5, прим. 5; 58, прим. 17; 67, прим. 6; 98-100

Нарбайс, Андрее де (Andres de Narbaiz), слуга св. Игнатия: § 13, прим. 5

Нигусанти, Висенте (Vicente Nigusanti), епископ Арбе в Далмации § 93, прим. 9

Николай, старик, за которого молился св. Андрей: § 24, прим. 7 Нищие в Ферраре, которым св. Игнатий роздал все свои деньги: § 50 Нищий, попутчик св. Игнатия из Парижа в Руан: § 79 Нотариус, доставивший св. Игнатия в тюрьму в Саламанке: § 67 Нотариус из Алькалы, зачитавший св. Игнатию судебное решение от 1 июня 1527: § 62

Нотариус из Парижа, заверивший решение инквизитора Льевэна: § 86

Нотариус, присутствовавший при допросе св. Игнатия в Алькале: § 61

Нобрега, Мануэль де (Manuel de Nobrega), провинциал S.J. в Бразилии: Хрон. 1553

О

Овьедо (Oviedo), свящ. (S.J.): Хрон. 1551

Ойя, Франсиско де (Francisco de Оуа), грозивший убить св. Игнатия: Хрон. 1518

Оливерио, Бернардо (Bernardo Oliverio), провинциал S.J. в Нижней Германии: Хрон. 1555

Ори, Матео (Mateo Огу), О. Р., приор монастыря св. Иакова, инквизитор в Париже: § 81 и прим. 19 Ориана, персонаж Амадиса Галльского: § 17, прим. 7 Ортис, Педро (Pedro Ortiz), доктор, автор Заметок о «Духовных упражнениях»\ Хрон. 1538; §§ 93 и прим. 7; 98 и прим. 1 Осаэта, Хуан де (Juan de Ozaeta), свидетель на процессе (1595 г.): Хрон. 1521, прим. 2

Осес, Диего де (Diego de Hoces), бакалавр (| 1538): §§ 92 и прим. 4; 98

Очоа, Мигель (Miguel Ochoa), «наваррец», свящ., товарищ св. Франциска де Борджа: § 87, прим. 4

И

Павел III (Алессандро Фарнезе), Папа Римский (1534–1549): Хрон. 1538, 1539, 1541, 1542, 1545, 1546; 1547, 1548, 1549; § 98 Павел IV (Джанпьетро Карафа), «Кардинал Театинский», Папа Римский (1554–1559): Хрон. 1536; Предисл. Кам., 4* и прим. 11 Павел V (Камилло Боргезе), Папа Римский (1605–1621): Хрон. 1609 Павел, св.: §§ 3; 86 и прим. 28

Пагера, Брианда (Brianda Paguera), покровительница св. Игнатия в Манресе: § 34, прим. 22

Парадинас, Алонсо Гомес де (Alonso Gomez de Paradinas), генеральный викарий, судивший св. Игнатия в Саламанке: § 68 и прим. 7 «Парень» (mozo), попутчик св. Игнатия на пути из Гаэты в Рим: § 38 Паскуаль, Инее (Ines Pascual), покровительница и адресат св. Игнатия: Хрон. 1525; §§ 34, прим. 22; 73, прим. 2

Педроче, ToMác де (Tomás de Pedroche), адресат Апологии «Духовных Упражнений» о. Надаля: § 58, прим. 17

Пенья, Хуан (Juan Peña), преподаватель философии в Коллегии св. Варвары: § 82 и прим. 21

Перальта, Педро де (Pedro de Peralta), проповедник: Хрон. 1529; §§ 77 и прим. 9; 78; 81; 90, прим. 8; 93, прим. 7

ПерельО, IT^bcepáH (Galcerán Perelló), О. Р., духовник св. Игнатия: § 22, прим. 6

Пётр Ломбардский (Petrus Lombardus, ок. 1100–1160), епископ Парижский, автор Сентенций: § 57, прим. 11

Пётр, св.: Хрон. 1521; §§ 3; 75

Пий XI (Акилле Ратти), Папа Римский (1922–1939): Хрон. 1922 «Подпоясанный христианин» (cristiano de la cintura): § 48 и прим. 21 «Пожилая женщина» (mujer anciana) из Манресы, молившая Христа явиться св. Игнатию: § 21 и прим. 4; § 37

Поланко, Хуан Альфонсо де (Juan Alfonso de Polanco), секретарь и генеральный ассистент S.J. (f 1576): Хрон. 1547, 1548, 1552, 1553, 1555; Предисл. Над., 3*; Предисл. Ком., 1* и прим. 3; §§ 30, прим. 16;

прим. 30; 90, прим. 8

Попутчики св. Игнатия в Падую и Венецию: § 41

Портуондо, Родриго (Rodrigo Portuondo), бискаец, «генерал испанских галер»: § 53 и прим. 8

Посте, Матиас делле (Mattias delle Poste): Хрон. 1546

«Пресвитер Иоанн» (Preste Juan): Предисл. Кеш. 4* и прим. 8

Пьен, Игнатий (Ignacio Pien), свящ. (S.J.): Предисл. Кем. 4*, прим. 13

Пьен, Хуан (Juan Pien), брат Игнатия Пьена, болландист: Предисл. Ккм. 4*, прим. 13

Р

Рагаццони, Бенедетто (Benedetto Ragazzoni), хозяин корабля Негрона: § 43, прим. 15

Ратти, Акилле (Achille Ratti): см. Пий XI

Рейнальд, Жан (Juan Reynalde или Reynauld), францисканец: §§ 57, прим. 15; 58 и прим. 18; 67, прим. 6

Рекесён, Луис де (Luis de Requesens), великий командор Ордена св. Иоанна в Кастилии, воспитанник Артёаги: § 90, прим. 8 Ремигий Реймсский, св. (f 533): §§ 81 и прим. 20; 82 Рибаденейра, Педро де (Pedro de Ribadeneira, 1526–1611), свящ. (О. И.), автор Жизни св. Игнатия и Деяний св. Игнатия: Предисл. Ком. 5*, прим. 16; §§ 18, прим. 10; 43, прим. 12

Родригес, Симон (Simon Rodriguez), провинциал О. И. в Португалии и Арагоне: Хрон. 1532, 1534, 1537, 1540, 1546, 1552; §§ 85, прим. 26; 95 и прим. 11

Росаль (Rosal), испанский лексиколог: § 54, прим. пер. Росас (Rozas), Родриго (?), испанец в Венеции, которому св. Игнатий давал Упражнения

Росер, Исабель (Isabel Roser), покровительница, сподвижница и корреспондентка св. Игнатия: Хрон. 1545, 1546; §§ 54 и прим. 2; 98, прим.7

Рудольф Саксонский (Rudolphus de Saxonia), «Картузианец» (| 1377): Хрон. 1521, § 5, прим. 5

«Рыжая Борода» (Barba Rossa, f 1546), он же Хайр-эд-дин, адмирал флота Османской империи с 1533 г.: § 90 и прим. 10

С

Са, Калисто де (Calixto de Sa, род. в 1506 или 1507), товарищ св. Игнатия: Хрон. 1525; §§ 56, прим. 6; 57, примм. 8 и 15; 58; 62; 64; 66; 80 и примм. 16 и 18; 90, прим. 8

Салодио, Маркое де (Marcos de Salodio), провинциал францисканцев на Святой Земле: § 45, прим. 19

СальмерОн, Альфонсо де (Alfonso de Salmeron, 1515–1585), товарищ св. Игнатия: Хрон. 1534, 1549; § 85, прим. 26; 90, прим. 8 Cah-Исидоро, Фернандо Родригес де (Fernando Rodriguez de San Isidore), судивший св. Игнатия в Саламанке: § 68 и прим. 7 Сан-Педро, Диего де (Diego de San Pedro), приор монастыря св. Стефа-

Филипп II (1527–1598), король Испании с 1556 г.: Хрон. 1535; §§ 73 и прим. 3; 80, прим. 15; 90, прим. 8 Флоренс, Адриан (Adrian Florensz): см. Адриан VI Фома Аквинский (Thomas Aquinas, 1225–1274), св. (О. Р.): § 1, прим. 3 Фонсека-и-Асебедо, Алонсо де (Alonso de Fonseca у Acebedo), архиепископ Толедский (| 1534): Хрон. 1527; § 63 и примм. 30 и 33 Фраго-и-Гарсёс, Херонимо (Jeronimo Frago у Garces), профессор Священного Писания в Сорбонне (| 1537): §§ 82 и прим. 23; 83 Франджипани, Антонио (Antonio Frangipani), хозяин дома в Риме, где жил св. Игнатий: Хрон. 1538

Франциск I (Francis I, 1494–1547), король Франции с 1515 г.: §§ 6, прим. 7; 51, прим. 7; 53, прим. 10

Франциск Ассизский (Francesco d' Assisi, 1181–1226), св., основатель Ордена францисканцев: § 7

Французские солдаты, арестовавшие св. Игнатия по пути из Феррары в Геную: § 53

Французский капитан, приютивший св. Игнатия на дороге из Феррары в Геную: § 53

Фриас, Санчо де (Sancho de Frias), бакалавр, судивший св. Игнатия в Саламанке: §§ 67 и прим. 5; 68 и прим. 7; 69; 70

Фриас, Франсиско де (Francisco de Frias), судивший св. Игнатия в Саламанке: § 68 и прим. 7

Фуа, Андрэ де (Andres de Foix), сеньор Аспарроса: § 1, прим. 2 Фу а, Жермена де (Germana de Foix), племянница Людовика XII, вторая супруга Фердинанда Католика: § 6, прим. 7 Фрусио, Андрэ (Andres Frusio или Freux, 11556), свящ. (О. И.), переводчик Духовных упражнений и Конституций на латинский язык: Хрон. 1555 Фюссли, Петер (Peter Fiissli), автор путевых заметок о паломничестве в Иерусалим: § 43, примм. 12 и 15; 49, прим. 2

X

Хайр-эд-дин: см. «Рыжая Борода»

Хаген, Филипп (Philippus Hagen), автор путевых заметок о паломничестве в Иерусалим: § 43, примм. 12 и 14

Хиль, Педро (Pedro Gil), свящ., постулятор на процессах канонизации св. Игнатия: § 17, прим. 9

Хозяин судна, взявший св. Игнатия на борт в Барселоне: § 35 «Хуанико»: см. Рейнальд, Жан

Хюнегг (Hiinegg), паломник в Иерусалим: § 43, прим. 12

ц

Циглер, Хайнрих (Heinrich Ziegler), паломник в Иерусалим: § 43, прим. 12

Ч

Человек, принявший св. Игнатия за больного чумой: § 41 Червини, Марчелло (Marcello Cervini): см. Марцелл II Чокки, Джованни Мария (Giovanni Maria Ciocchi): см. Юлий III

Ш

Шанон, Жан (Juan Chanon), духовник паломников в Монтсеррате: § 17 и прим. 8

Шурхаммер, Георг (Georg Schurhammer), свящ. (О. И.): § 76, прим. 8; 78, прим. 11

Э

Эгиа, Диего де (Diego de Eguia, f 1556), свящ. (О. И.), духовник св. Игнатия: § 57 и прим. 13

Эгиа, Мигель де (Miguel de Eguia), брат Диего де Эгиа, печатник: § 57 и прим.14

Эгиа, Эстёбан де (Esteban de Eguia), свящ. (О. И.), брат Диего де Эгиа: § 57 и прим. 13

Эльдуайен, Амадор де (Amador de Elduayen), товарищ св. Игнатия: Хрон. 1529; §§ 77 и прим. 9; 78

Энрикес, Тереса (Teresa Enríquez): см. Карденас, Тереса де; «Безумная от Таинства»

Эразм Роттердамский (лат. Desiderius Erasmus Roterodamus), Герхард Герхарде (1469–1536), голландский гуманист: §§ 63, прим. 30; 65 и прим. 2; 81, прим. 19

Эрнандес, Каталина (Catalina Hernández), «Блаженная»: § 80, прим. 16 Эрнандес, Франсиска (Francisca Hernández): § 80, прим. 16 Эррера, Мигель де (Miguel de Herrera), алькальд Памплоны: § 1, прим. 2

Эстебан из Суасти: Хрон. 1521, прим. 2

Эстрада, Франсиско (Francisco Estrada), проповедник (О. И.): § 98 и прим. 3

Эчеандиа (Echeandía), семья: Хрон. 1521; § 13, прим. 3

Ю

Юлий II (Джулиано делла Ровере), Папа Римский (1503–1513): § 50, прим. 4

Юлий III (Джованни Мария Чокки дель Монте), Папа Римский (1550–1555): Хрон. 1550, 1552, 1555; Предисл. К<ш. 4 и примм. 7 и 9

Я

Яков BopárnHCKHñ (Iacobus de Vorágine, | 1298), или Варацце (Varazze), О. Р., автор Золотой легенды. § 5, прим. 5

УКАЗАТЕЛЬ ЦИТИРУЕМЫХ КНИГ И ДОКУМЕНТОВ

1. Сокращённые обозначения источников

Поел. = MI, Epistulae (Послания) Хрон. = MI, Chronologia (Хронология) АА. SS.: Acta Sanctorum (Деяния святых)

AHSI: Archivum Historicum Societatis Iesu (Исторический архив Общества Иисуса)

FD: Fontes documentales de S. Ignatio de Loyola (Документальные источники о св. Игнатии Лойоле)

FN: Fontes narrativi de S. Ignatio de Loyola (Повествовательные источники о св. Игнатии Лойоле)

MHSI: Monumenta Historica Societatis Iesu (Исторические письменные памятники Общества Иисуса) MI, Epp:. Epistulae (Послания)

MI,Fabri monumenta (Письменные памятники блаж. Фавра) MI: Monumenta Ignatiana (Письменные памятники о св. Игнатии) Scripta = MI,Scripta de S. Ignatio (Письменные труды о св. Игнатии)

2. Папские документы

Адриан VI (годы понтификата: 1522–1523) Разрешение на паломничество в Иерусалим, выданное св. Игнатию 31 марта 1523 г. (AHSI 25 (1956), р. 26; MI, FD, док. № 64)

Павел III

(годы понтификата: 1534–1549) Булла Regimini Ecclesiae Universae (1540)

Булла о пожаловании Обществу Иисуса церкви Санта-Мария-делла- Страда в Риме (1541)

Бреве в пользу обратившихся иудеев (1542)

Булла об учреждении коллегии для катехуменов, обратившихся из иудаизма (1543)

Булла об учреждении Общества в пользу раскаявшихся женщин (1543)

см. §§ 41, 44, 48, 96, 99.