/ / Language: Русский / Genre:det_police / Series: Инспектор Ребус

ВОПРОС КРОВИ

Иэн Рэнкин

В частной школе в пригороде Эдинбурга бывший военный застрелил двух подростков, а затем покончил с собой. По мнению инспектора Ребуса, неясно в этом преступлении только одно — его причина. Но поиски мотивов заводят сыщика куда дальше, чем он предполагал. Инспектор буквально одержим загадочной личностью преступника. Отныне он — его душеприказчик, призванный разобраться в клубке тайн, которыми окутано прошлое самоубийцы. Между тем над Ребусом сгущаются тучи. Подонок, преследовавший его напарницу, сгорел заживо в собственном доме. А сам Ребус вышел из больницы с ожогами на руках.

Рэнкин Иэн

ВОПРОС КРОВИ

Памяти Сент-Леонардского отдела уголовного розыска

Случаются вещи, проясняющие загадочное.

Аноним

Перспективы конца не наблюдается.

Джеймс Хаттон, исследователь, 1785

Предисловие

Сложность повествования о реальном городе в реальный отрезок времени заключается в том, что следует принимать в расчет происходящие перемены. Для меня было немыслимо, например, не написать о новом шотландском парламенте, почему и возникла книга «Во тьме». Подобным же образом я уже перевалил за половину чернового варианта «Вопроса крови», когда получил сообщение от приятеля-детектива. Текст был такой: «В Сент-Леонарде нет больше Отдела уголовного розыска. Ха-ха-ха!» Он понимал, что мне придется эвакуировать Ребуса из Сент-Леонарда, если я не хочу, чтобы немногочисленные осведомленные читатели могли упрекнуть меня в огрехах по части реализма. Отсюда и смысл первого эпиграфа к роману: книге этой суждено стать у меня последней, чье действие разворачивается в Сент-Леонарде.

Побудительным толчком к написанию «Вопроса крови» явились для меня слова одной моей поклонницы на встрече с читателями. Она спросила меня, почему я в своих романах не касаюсь эдинбургских частных школ. Ведь около четверти всех эдинбургских старшеклассников посещают платные школы, что составляет процент гораздо более высокий, чем в прочих шотландских городах (а может быть, и в Соединенном Королевстве в целом). В тот вечер я ответил не задумываясь, кажется, что-то вроде того, что не очень знаю жизнь подобных заведений, почему и затруднился бы их описывать. Но слова эти заронили во мне мысль. Романы о Ребусе всегда учитывают двойственную природу Эдинбурга, его джекил-хайдовскую сущность.[1] Частное образование — это не только укорененная особенность города, но и черта, раздражающая обитателей некоторых его кварталов. Я уже тогда планировал в следующей книге потолковать об аутсайдерстве. Ребус, разумеется, является вечным аутсайдером, не способным к слаженной работе в коллективе. Во время моих регулярных и многочисленных визитов на Кокберн-стрит мне приходилось также общаться с подростками-готами, что напомнило мне время, когда и я хотел жить как бы вне общества: подростки называли себя готами, я был панком.

Давая Ребусу армейское прошлое, я внимательно изучал прессу о происшествиях в армии (в том числе и заметку об аварии вертолета вблизи шотландских берегов), и у меня скопилась целая папка сведений о влиянии военных действий на психику солдата. Когда солдаты демобилизуются, многие из них с трудом привыкают к мирной жизни. Некоторые становятся агрессивными, начинают пить и вообще бросают дом, превращаясь в бродяг. Иными словами, и они становятся аутсайдерами. Я решил, что будет интересно придумать историю, где переплетались бы эти столь различные сюжетные нити, и пальба в частной школе показалась мне подходящим решением проблемы. Я перенес действие из Эдинбурга в Саут-Квинсферри частично потому, что не хотел, чтобы реально существующие школы посчитали себя прототипами Академии Порт-Эдгар, а частично потому, что хотел исследовать, как такое вопиющее преступление будет воспринято общественным мнением маленького городка, где все так тесно связаны друг с другом. Ребус, как это явствует, был откомандирован в Локерби непосредственно после истории с «Пан-Америкен-101», и он рассуждает о «тихом достоинстве» городка. Перед моими глазами, конечно, стоял и Данблейн, но писать книгу о Данблейне я не намеревался: я доискивался до причин, по которым такое зверство может происходить среди по виду цивилизованного общества.

Я задумывал этот роман в разгар работы над трехчастным документальным фильмом для четвертого канала, посвященным природе зла, и мои размышления на тему фильма окрасили и «Вопрос крови». Я имел возможность побеседовать с психиатрами, учеными, юристами, криминалистами и убийцами, имел даже разговор с одним любезным экзорцистом. Фильм пытался ответить на три кардинальных вопроса: что мы подразумеваем, говоря о зле, каковы истоки зла и как мы можем победить его? Различные ответы, которые я получил в ходе моих путешествий, сформировали нравственный костяк моего романа. Записная книжка того времени, наряду с августинскими теодицеями и впечатлениями от Освенцима, содержит наметки сюжетных ходов, которые могли быть использованы в романе. С самого начала я замыслил двоиственное значение заглавия, имея в виду кровь не только в прямом, но и в генетическом смысле, как родственную общность.

Если все это выглядит мрачновато и несколько напыщенно, то впечатление это ошибочно: писать «Вопрос крови» было очень весело, как, я надеюсь, будет и читать. В предыдущих книгах я часто устраивал своеобразный аукцион, продавая «право на персонаж» за те или иные блага, и «Вопрос крови» содержит некоторых из фаворитов. Например, тут действует кот по имени Боэций лишь потому, что владелец кота заплатил мне за то, чтобы имя это фигурировало в книге (он прислал мне также фотографии и биографическое резюме, дабы увериться, что я ничего не напутаю). Между прочим, один полицейский из Эдинбурга также завоевал право появиться в этой книге — легко и просто, как я думал, пока не выяснил, что он австралиец и имеет докторскую степень по астрономии или какой-то из смежных дисциплин. Зовется он Брендан Иннес, и в книге он коп — ни национальность его, ни ученая степень не упоминаются, — как я ему объяснил, в романах надо быть скрупулезно правдивым, не то что в жизни! Другой персонаж зовется Павлин Джонсон. Он тоже выиграл конкурс за право быть упомянутым. Мне было предложено отыскать его сайт в Интернете, где я обнаружил подозрительного вида мужчину в гавайской рубахе и солнечных очках а-ля Элвис. Его блог зародил во мне сомнения в законности его деятельности. Я послал ему мейл, сообщив, что он мне подходит для роли контрабандиста — торговца оружием. Он ответил, что это будет прекрасно и не мог бы я вдобавок вставить в роман и его дружка — Маленького Злыдню Боба? Я согласился и увлеченно принялся сочинять романного «альтер эго» мистера Джонсона. Завершив это, я сообщил ему о результате.

Мейл не прошел.

Я обратился к его сайту.

Он отсутствовал.

Мне ничего не оставалось, как выследить его. В ходе операции я наткнулся на сообщение, что музыкальная группа «Белль и Себастьян» хочет принять участие в «аукционе». Мне показалось любопытным, что электронные адреса Павлина и одного из участников группы были схожи, а также что бас-гитара группы Стюарт Дэвид славился как любитель розыгрышей. В конце концов он «раскололся». Оказывается, тот, кого я принимал за реального Павлина, с самого начала был выдумкой. А сверх того, Стюарт и сам был автором романа, главного героя которого звали… угадайте, как? Павлин Джонсон!

Похоже, даже выдуманные персонажи могут быть многомерны.

День первый

Вторник

1

— Ничего загадочного, — сказала сержант Отдела уголовного розыска Шивон Кларк. — Просто этот Хердман слетел с катушек, вот и все.

Она сидела возле больничной койки в недавно открытой Королевской лечебнице Эдинбурга. Комплекс был расположен к югу от города, в так называемой «Маленькой Франции». Лечебница обошлась очень недешево и была сооружена в зеленом месте, но уже успели поступить жалобы на тесноту внутренних помещений и отсутствие удобной парковки. Шивон сумела поставить машину, но тут же выяснила, что за подобную привилегию ей придется раскошелиться.

Все это она сообщила инспектору Джону Ребусу, усевшись возле его изголовья в лечебнице. Кисти рук Ребуса были забинтованы по самые запястья. Налив ему тепловатой воды, она глядела, как, поднеся пластмассовый поильник к самому рту, он осторожно пил.

— Видишь? — укорил он ее. — Не пролил ни капельки.

Однако потом он испортил впечатление, уронив поильник, когда попытался поставить его на тумбочку. Поильник стукнулся об пол кромкой основания, но Шивон успела подхватить его.

— Ловко! — похвалил ее Ребус.

— Ничего не произошло. И вообще он был пустой.

После этого она занялась, как оба они понимали, болтовней ни о чем, обходя вопросы, которые ей мучительно хотелось задать, а вместо этого рассказывая ему о смертоубийстве в Саут-Квинсферри.

Трое погибших, один раненый. Тихий приморский городок к северу от Эдинбурга. Частная школа мальчиков и девочек с пяти до восемнадцати лет. Шестьсот учащихся, из числа которых теперь выбыли двое. Третий труп принадлежал стрелявшему, который в заключение обратил свое оружие на себя. Ничего загадочного, как выразилась Шивон.

Непонятно было только одно: причина.

— Он был как ты, — продолжала она. — То есть вернулся из армии. Говорят, что все дело в этом: обида на общество.

Ребус заметил, что руки теперь она держала в карманах пиджака. Ему показалось, что они сжаты в кулаки, хоть сама она и не подозревает об этом.

— Газеты пишут, что у него свой бизнес, — сказал он.

— У него имелся катерок, на котором он возил любителей водных лыж.

— И он был обижен на общество?

Она пожала плечами. Ребус знал, что и она готова была отправиться куда угодно, лишь бы отвлечься от другого расследования, на этот раз внутреннего, — расследования, центром которого была она сама.

Она уперлась глазами в стену, куда-то поверх его головы, словно там находилось нечто иное, помимо картины и вентиляционного отверстия.

— Ты не спросила меня, как я себя чувствую. Она перевела взгляд на него:

— Как ты себя чувствуешь?

— Начинаю ощущать охоту к перемене мест. Спасибо, что осведомилась.

— Но ты здесь только одну ночь.

— А кажется, что больше.

— А что говорят доктора?

— Никто еще ко мне не являлся. По крайней мере, сегодня. Но что бы они ни сказали, я отсюда удеру.

— И что потом?

— Ты о чем?

— К работе же ты вернуться не можешь. — Она перевела взгляд на его руки. — Ты не способен сейчас ни вести машину, ни напечатать рапорт. Трубку-то телефонную поднять сможешь?

— Исхитрюсь как-нибудь. — Он огляделся, на этот раз сам избегая встретиться с ней глазами. Вокруг были мужчины примерно его возраста, соперничающие с ним в землистой бледности. Было ясно, что шотландские гастрономические пристрастия дают тут свои плоды. Один из парней, кашляя, вымаливал сигаретку. Другой, казалось, с трудом дышал. Перекормленная, одышливая, страдающая гипертрофией печени мужская масса.

Ребус поднял руку, чтобы дотянуться до левой щеки и коснуться ее тыльной стороной кисти; он ощутил колкую небритость. Щетина, как он понимал, будет того же серебристого оттенка, что и стены палаты.

— Исхитрюсь как-нибудь, — повторил он, опуская руку и искренне сожалея, что вздумал поднять ее. Пальцы, когда к ним вновь прихлынула кровь, зашлись искрами боли. — С тобой говорили?

— О чем?

— Брось, Шивон!

Она, не моргнув, выдержала его взгляд. Ее руки покинули свое убежище, когда она подалась вперед на стуле.

— Сегодня у меня очередная встреча.

— С кем?

— С боссом. — Имелась в виду старший суперинтендант Джилл Темплер. Ребус кивнул, довольный, что пока не задействованы чины более высокие.

— И что ты ей скажешь? — осведомился он.

— Мне нечего ей сказать. К смерти Ферстоуна я не имею никакого отношения. — Она сделала паузу, дав еще одному невысказанному вопросу повиснуть между ними: А ты имеешь? Казалось, она ждет, что Ребус скажет ей что-то, но он молчал. — Она станет расспрашивать о тебе, — вновь заговорила Шивон, — о том, как ты очутился здесь.

— Я ошпарился, — сказал Ребус. — Глупо, но так именно и было.

— Я знаю, что так ты объясняешь произошедшее.

— Нет, Шивон, не объясняю, а на самом деле так и было. Спроси у докторов, если мне не доверяешь. — Он опять огляделся. — Полагаю, что когда-нибудь это все-таки станет возможно.

— Небось все еще кружат вокруг лечебницы, ища, где бы припарковаться.

Шутка была натянутой, но, так или иначе, Ребус улыбнулся: Шивон давала ему понять, что не станет долее его мучить. В его улыбке сквозила благодарность.

— Кому поручено Саут-Квинсферри? — спросил он, показывая, что тему он переменил.

— Кажется, инспектор Хоган там.

— Бобби — толковый парень. Если все можно выяснить быстро, он это сделает.

— Газетчики уже принялись за дело. Для связи с ними откомандировали Гранта Худа.

— Тем самым оголив наш отдел, — задумчиво проговорил Ребус. — Тем более мне надо поторопиться.

— Особенно если меня отстранят от работы.

— Не отстранят. Ведь ты же сама сказала, Шивон, что к Ферстоуну не имеешь ни малейшего отношения. Как мне это представляется, произошел несчастный случай. Ну а если всплывет нечто более серьезное, может быть, все само собой и утихнет, так сказать, умрет естественной смертью.

— Несчастный случай, — повторила она за ним.

Он медленно кивнул:

— Так что не беспокойся. Если только, конечно, ты и впрямь не пришила того подонка.

— Джон… — В голосе ее прозвучала настороженность. Ребус опять улыбнулся и постарался лукаво подмигнуть ей.

— Я просто шучу, — сказал он. — Я слишком хорошо знаю, черт возьми, кого Джилл не терпится привязать к делу Ферстоуна.

— Он сгорел во время пожара, Джон.

— То есть это я его убил? — Ребус поднял обе руки и повертел ими так и эдак. — Я ошпарился, Шивон. Ошпарился, и дело с концом. Просто ошпарился.

Она поднялась со стула.

— Ну будь по-твоему, если ты так говоришь.

Она стояла перед ним, когда он опустил руки, сдерживая крик от внезапно нахлынувшей острой боли. К койке направлялась сестра, говорившая что-то о перевязке.

— Я ухожу, — заверила ее Шивон и повернулась к Ребусу: — Ужасно думать, что ты мог сделать подобную глупость, а вдобавок подозревать, что это было ради меня.

Он лишь медленно покачал головой. Она повернулась и пошла к двери.

— Не теряй веры, Шивон, — бросил он ей вслед.

— Ваша дочка? — спросила сестра, занимая его разговором.

— Просто приятельница, коллега.

— Ваша работа как-то связана с церковью?

Ребус поморщился, когда она стала снимать один из бинтов.

— Почему вы так подумали?

— Вы что-то сказали о вере.

— В такой работе, как у меня, без веры не обойтись. Как, наверное, и в вашей, не правда ли?

— В моей? — Она улыбнулась, не отрывая взгляда от бинтов, — некрасивая деловитая коротышка. — Ну, прохлаждаться, ожидая, пока поможет вера, нам не приходится. Как это вас угораздило? — Она говорила о его обожженных руках.

— Обварился кипятком, — сказал он, чувствуя, как бусинка пота начинает катиться вниз по виску. «С болью-то я справлюсь, — решил он, — а вот как с остальным?» — Нельзя ли заменить бинты на что-нибудь полегче? — спросил он.

— Вы хотите получить возможность работать?

— Хочу получить возможность пить из чашки, не роняя ее. — «Или брать телефонную трубку», — подумал он. — А кроме того, наверняка имеется кто-то, кому эта койка нужнее, чем мне.

— Забота о других весьма похвальна. Посмотрим, что скажет доктор.

— И что это будет за доктор?

— Имейте капельку терпения, ладно?

Терпение: как раз на это у него не было времени.

— Может быть, к вам еще посетители заглянут, — прибавила сестра.

Вряд ли. Никто, кроме Шивон, не знал, что он здесь. Он попросил кого-то из персонала позвонить ей, чтобы она сказала Темплер, что он возьмет день, от силы два, по болезни. Но звонок этот заставил Шивон немедленно примчаться к нему. Наверно, он предвидел это: наверно, поэтому он предпочел позвонить ей, а не просто в участок.

Все это было вчера днем. А вчера утром он сдался и отправился в медицинскую часть. Там фельдшер, едва взглянув, велел Ребусу ехать в больницу. В «А2Е» Ребус отправился на такси, и ему было очень неприятно просить шофера самому вынуть деньги за проезд из его брючного кармана.

— Слыхали новость? — спросил таксист. — В школе пальбу устроили.

— Может быть, из газового пистолета?

Таксист лишь мотнул головой:

— Да нет, хуже, по радио сказали…

В «А2Е» Ребусу пришлось ждать очереди. Наконец ему сделали перевязку, ожоги оказались не столь глубокими, чтобы везти его в Ожоговый центр в Ливингстон. Но у него подскочила температура, так что было решено его госпитализировать, и машина скорой помощи отвезла его в Маленькую Францию. Он подозревал, что они сочли за лучшее приглядеть за ним, боясь шока или же опасаясь, не принадлежит ли он к тем, кто сам себе причиняет увечья. Может быть, поэтому они и держали его: ожидали, когда его сможет осмотреть психиатр.

Он подумал о Джин Берчилл — единственной, кто мог обнаружить его внезапное исчезновение из дома. Но в последнее время они охладели друг к другу — проводили вместе ночь раз в дней десять, перезванивались несколько чаще, иногда встречались за чашечкой кофе. Отношения их приобрели характер некоей рутины. Ему вспомнился его недавний короткий роман с медицинской сестрой. Интересно, не уехала ли она еще из городка. Можно было бы расспросить о ней, но как ее звали — выскочило из памяти. Он стал забывать фамилии. Однажды забыл о встрече. Ничего особенного — с годами это неизбежно. Но, выступая в суде, он все чаще ловил себя на том, что вынужден заглядывать в записи. Десять лет назад ему ни записей, ни плана выступления не требовалось. И говорил он увереннее, что всегда производило впечатление на присяжных — это и судейские ему говорили.

— Ну вот. — Сестра выпрямилась. Она наложила новую мазь и марлю на его руки, прибинтовав старыми бинтами. — Так удобнее?

Он кивнул. Кожа теперь не так горела, но он понимал, что это ненадолго.

— Еще болеутоляющего дать?

Вопрос был риторический. Она сверилась с табличкой в ногах его кровати. Еще раньше, после посещения туалета, он и сам взглянул на табличку. Там были записаны его температура и назначенные лекарства, больше ничего. Никакой зашифрованной информации, понятной только посвященным. Никаких следов объяснения, которое он сам предложил им во время первого осмотра.

Я налил кипяток в ванну… поскользнулся и упал туда.

Доктор издал горлом звук, долженствующий обозначать, что он принял объяснение к сведению, но верить ему вовсе не давал обещания. Масса работы, недосыпает — не его это дело выведывать и вынюхивать. Он ведь доктор, а не детектив.

— Может быть, таблеточку парацетамола? — предложила сестра.

— Если только пивком запить.

Она опять улыбнулась эдакой особой профессиональной улыбочкой. За годы работы в здравоохранении она, наверное, слышала не так уж много оригинальных шуток.

— Посмотрим, может, и удастся.

— Вы просто ангел, — к собственному удивлению, произнес Ребус. Фраза была шаблонной — из тех, что всегда говорят пациенты. Она уже уходила, и он не был уверен, слышала ли она ее. Может, в больницах всегда так. Даже если ты хорошо себя чувствуешь обстановка действует — расслабляет, делает кротким и покладистым. Заставляет смириться. Влияет и цветовая гамма, и фоновые шумы. Играет свою роль и жара в помещении. В Сент-Леонарде у них существовала особая камера для «буйных». Стены там были ярко-розовые, что должно было, по замыслу, этих «буйных» утихомиривать. Почему же подобный метод не мог использоваться здесь? Меньше всего им нужны строптивые пациенты, выкрикивающие несуразицу и то и дело рвущиеся с койки. Отсюда и эти душные одеяла, так заботливо подоткнутые со всех сторон, чтобы ты не смог шевельнуться. Лежи себе в подушках, потей и жмурься от яркого света. И не рыпайся. Он чувствовал, что еще немножко — он и собственное имя забудет. Мир за пределами больницы потеряет для него свою значимость. Исчезнут и работа, на которой так его ждут, и Ферстоун, и тот маньяк, что учинил стрельбу в школе.

Ребус повернулся на бок и, действуя одними ногами, выпутался из простыней. Это было нелегко — фокус, почище гудиниевского, когда тот освобождался от смирительной рубашки. Больной на соседней койке глядел на него, широко раскрыв глаза. Высвободив ноги, Ребус подмигнул ему.

— Давай прорывайся, — сказал он соседу, — а я пойду пройдусь, протрясусь маленько, отряхну прах, так сказать…

Скрытой цитаты товарищ по несчастью, по-видимому, не оценил.

Возвратившись в Сент-Леонард, Шивон задержалась у автомата с напитками. Двое полицейских в форме сидели возле столика в столовой, жуя бутерброды и хрустя чипсами. Автомат с напитками находился рядом в коридоре с видом на парковку. Будь Шивон курильщицей, у нее был бы предлог выйти туда, где Джилл Темплер могла бы ее и не найти, однако курильщицей она не была. Она знала, что у нее есть возможность юркнуть в душный спортзал дальше по коридору. Но ничто не помешало бы Темплер воспользоваться местной системой оповещения, чтобы и там настигнуть жертву. Так или иначе, о появлении ее тут же станет известно. Таков уж Сент-Леонард: в нем не скроешься. Она потянула за кольцо, вскрывая банку кока-колы и понимая, что полицейские за столиком обсуждают то же, что и все другие.

Трое убитых во время пальбы в здании школы.

Она уже изучила все утренние газеты. Там были зернистые, в мелкую точечку, фотографии обоих застреленных подростков — паренькам было по семнадцать лет. В сообщениях то и дело мелькали слова «трагедия», «шок», «потеря», «кровопролитие». Наряду с сообщениями уже появились и аналитические статьи: расцвет преступности в Британии, плохая охрана школьных зданий, исторический экскурс: кто и когда из убийц пускал себе пулю в лоб. Шивон разглядывала фото стрелявшего — по-видимому, журналисты пока что располагали лишь тремя его изображениями. Один из снимков был очень плохого качества — казалось, запечатлел он призрак, а не существо из плоти и крови. На другом снимке мужчина в комбинезоне и с канатом в руке швартовал небольшой катер. Мужчина улыбался, глядя в объектив. Шивон решила, что это рекламный снимок, предназначенный любителям водных лыж.

Третье фото было поясным портретом времен военного прошлого убийцы. Хердман — так его звали. Ли Хердман, возраст тридцать шесть лет, житель Саут-Квинсферри, владелец моторного катерка. Помещены были и снимки причала, где стоял его катерок, — место его работы, находившееся всего в какой-нибудь полумиле от школы, где произошла эта «вопиющая трагедия», как писала одна из газет.

Недавно демобилизованному, наверно, нетрудно было раздобыть оружие. Въехав на территорию школы, он поставил машину рядом со служебными машинами. Дверцу водителя оставил открытой — видимо, очень торопился. Свидетели видели его входящим в школу. Остановку он сделал лишь одну, в комнате отдыха. Там оказалось три человека. Двое из них погибли, один был ранен. Далее последовал выстрел в собственный висок, и все было кончено. Уже прозвучала и критика: как подобное, скажите на милость, оказалось возможным после Данблейна, как мог посторонний беспрепятственно проникнуть в школу? Замечали ли за Хердманом какие-либо признаки надвигающегося психоза? Есть ли в произошедшем вина докторов или социальных работников? Можно ли обвинить в этом правительство? Обвинить хоть кого-нибудь, все равно кого? Должен же быть виноватый! Не Хердмана же обвинять — он мертв. Требуется козел отпущения. Шивон подозревала, что к утру на роль виновника будут выдвинуты обычные кандидатуры — обвинят жестокость современной цивилизации, кино и телевидение, а также стрессы нашей повседневной жизни… Затем все стихнет. На одну статистическую выкладку она уже успела обратить внимание: после Данблейна, вызвавшего ужесточение законов о продаже огнестрельного оружия, количество преступлений с применением такового в Соединенном Королевстве лишь возросло. Реакцию лобби оружейников можно было предвидеть.

Одной из причин, почему это преступление так широко обсуждалось в Сент-Леонарде, стало то, что отец выжившего подростка был членом шотландского парламента. Полгода назад Джек Белл и сам влип в неприятную историю — был задержан полицией во время облавы на любителей снимать девочек с обочины, которая проводилась в веселом районе Лейта. Жители района выходили на демонстрации, требуя от полиции принять соответствующие меры. Полиция отреагировала, устроив как-то вечером рейд, в ходе которого наряду с другими в лапы полицейских попал и член шотландского парламента Джек Белл.

Однако Белл утверждал, что невиновен, что, появившись там, лишь «занимался сбором информации». Его поддержала жена, поддержали и товарищи по партии, в результате чего полицейское начальство сочло за лучшее спустить дело на тормозах. Но не иначе как дав время прессе всласть пополоскать имя Белла, что заставило члена парламента обвинить полицию в сговоре с «желтыми журналистами» и в травле его за его «убеждения».

Волна всеобщего негодования имела следствием ряд выступлений Белла в парламенте. В них он критиковал местные власти за «неэффективность действий» и призывал к переменам. Все вышеизложенное могло, по общему мнению, значительно осложнить ситуацию.

Так как Белл в свое время был задержан той самой командой из Лейта и препровожден в тот самый полицейский участок, который занимался теперь трагическим случаем в Академии Порт-Эдгар.

А Саут-Квинсферри оказался избирательным округом Белла.

И к тому же, на радость сплетникам, одной из жертв маньяка стал, как выяснилось, сын судьи.

Отсюда вытекала и вторая причина нескончаемых разговоров и пересудов в Сент-Леонарде. Здесь сотрудники чувствовали себя выключенными из процесса. Так как дело это скорее касалось Лейта, чем Сент-Леонарда, им ничего не оставалось, как сидеть и ждать, не потребуется ли дополнительная помощь и их отдела. Но Шивон сомневалась, что потребуется. Все было выяснено, тело убийцы лежало в морге неподалеку от тел двух его жертв. Ничего сомнительного, способного отвлечь Темплер от…

— Сержант Кларк — в кабинет начальника! — повелительно прокаркал громкоговоритель, вмонтированный в потолок над ее головой. Полицейские в столовой повернулись и стали глядеть в ее сторону. Она попыталась сохранять внешнее спокойствие, продолжая потягивать колу из жестянки. Но внутри у нее все похолодело, и виной тому был вовсе не ледяной напиток.

— Сержант Кларк — к начальнику!

Перед ней была стеклянная дверь. За дверью в своей нише послушно стоял ее автомобиль. Что сделал бы Ребус — ударился бы в бега или скрылся? Она улыбнулась тут же явившемуся ответу: ни то и ни другое. Вероятнее всего, он, прыгая через ступени, поспешил бы в кабинет начальства, уверенный, что прав он, она же, что бы она ему ни стала говорить, — неправа.

Шивон бросила в урну свою жестянку и направилась к лестнице.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвала? — спросила старший суперинтендант Джилл Темплер. Она сидела за столом в своем кабинете, заваленная срочными бумагами. В качестве старшего суперинтенданта Темплер отвечала за работу всего подразделения В, в которое входили три участка южного района города со штабом в Сент-Леонарде. Нагрузка была не так уж и велика, пока шотландский парламент не переехал в специально отстроенный для него комплекс в нижней части Холируд-роуд. Темплер, как казалось, тратила несообразно много времени на всяческие согласования и совещания по поводу парламентских дел. Шивон понимала, что делает это Темплер с отвращением: никто еще не выбирал работу в полиции из любви к бумажной волоките. Но чем дальше, тем больше во главе угла оказывались финансы, бюджет и отчетность. Офицеры полиции, умевшие вести дела или руководить работой участка, не перерасходуя бюджета, ставились в пример, те же, кто экономил средства, тратя меньше положенного, считались редкими и особо ценными специалистами.

Шивон видела, что для Джилл Темплер это не проходит даром. В ней постоянно чувствовались усталость и раздражение. В ее волосах проглядывала седина, которую она то ли не замечала, то ли не имела теперь времени скрыть. Годы брали свое, что наводило Шивон на размышления о том, какую цену придется заплатить ей за карабканье по карьерной лестнице. Конечно, если считать, что после сегодняшнего лестница эта ей еще светит.

Темплер рылась в ящике стола и, казалось, была целиком поглощена этим занятием. Видимо, сдавшись, она задвинула ящик и сконцентрировала внимание на вошедшей Шивон. При этом она наклонила голову, отчего взгляд ее посуровел, а складки на шее и возле рта, как не могла не отметить Шивон, обозначились четче. Темплер дернулась в кресле, ее пиджак сморщился под грудью, и стало виднее, что начальница потолстела. Сказывается либо злоупотребление фастфудом, либо частые служебные ужины с полицейским командованием. Шивон, которая в шесть часов утра посетила спортзал, выпрямилась в своем кресле и чуть вздернула подбородок.

— Полагаю, что речь пойдет о Мартине Ферстоуне, — сказала она, вызывая Темплер на открытый поединок. Та не шелохнулась, и она заговорила вновь: — Но я не имею к этому…

— Где Джон? — резко перебила ее Темплер.

Шивон чуть не поперхнулась.

— Дома его нет, — продолжала Темплер. — Я посылала узнать, но, по твоим словам, он взял пару дней по болезни. Где же он, Шивон?

— Я…

— Дело в том, что два дня назад Мартина Ферстоуна вечером видели в баре. В этом не было бы ничего примечательного, если б его собутыльник не имел поразительного сходства с инспектором Джоном Ребусом. А через несколько часов Ферстоун заживо сгорел у себя в кухоньке. — Она помолчала. — Если, конечно, предполагать, что к моменту пожара он был еще жив.

— Я, право, не… мэм…

— Джон ухаживает за тобой, не правда ли, Шивон? В этом нет ничего предосудительного. Он ведь рыцарь, не так ли? И в вечных поисках очередного дракона, которого мог бы сокрушить.

— К инспектору Ребусу это не имеет ни малейшего отношения, мэм.

— Тогда почему он прячется?

— Мне неизвестно, прячется ли он вообще…

— Но ты виделась с ним? — Всего лишь вопрос, не больше. Темплер позволила себе с победным видом улыбнуться. — Держу пари, что виделась.

— Он слишком плохо себя чувствует, чтобы прийти на службу, — парировала Шивон, чувствуя, что ее удары начинают терять былую силу.

— Если он не в состоянии прийти сюда, может быть, ты отвезешь меня к нему?

Шивон почувствовала, что оседает в кресле:

— Сначала мне надо переговорить с ним.

Темплер покачала головой:

— Это не обсуждается, Шивон. По твоим словам, Ферстоун тебя преследовал. Подбил тебе глаз, поставив вот этот синяк. — Шивон невольно потянулась к левой скуле. Синяки, как она знала, уже побледнели и походили теперь на тени. Их можно было замазать тоном или же объяснить усталостью. Но в зеркале она их различала. — Теперь он мертв, — продолжала Темплер. — Погиб при пожаре весьма подозрительного свойства. Так что, сама понимаешь, мне необходимо поговорить с тем, кто видел его в последний вечер. — Она опять помолчала. — Когда ты его видела, Шивон?

— Кого, Ферстоуна или инспектора Ребуса?

— Обоих, если тебе будет угодно.

Шивон молчала. Она подняла руки, чтобы сжать подлокотники, но поняла, что подлокотников в кресле нет. Кресло было новое и менее удобное, чем прежнее. Потом она заметила, что и Темплер сидит в новом кресле, несколько более высоком, чем предыдущее. Легкое ухищрение, чтобы почувствовать превосходство над любым визитером. Стало быть, начальнице нужны подобные уловки.

— Думаю, я не готова ответить на этот вопрос, мэм. — Шивон сделала паузу. — Извините. — Она встала, не зная, согласится ли сесть, если ее о том попросят.

— Очень грустно, сержант Кларк. — Тон Темплер был холоден. По имени она ее больше не называла. — Так вы скажете Джону, что нам с ним надо поговорить?

— Если вы мне это поручаете.

— Думаю, вы захотите согласовать показания, прежде чем начнется расследование.

Шивон, кивнув, приняла угрозу. По первому же слову начальства набегут следователи Отдела претензий, замаячат папки с вопросами, начнутся скептические ухмылки. Полное наименование всей этой свистопляски — Отдел жалоб и претензий по служебным преступлениям и случаям превышения власти.

— Спасибо, мэм.

Вот и все, что сказала Шивон, открывая дверь и закрывая ее за собой. Дальше по коридору был туалет, и она вошла в кабинку и немножко посидела там, дыша в вытащенный из кармана бумажный пакетик. В первый раз, когда ее охватил такой приступ паники, она подумала, что у нее вот-вот не выдержит сердце: оно колотилось как бешеное, было трудно дышать, мышцы напряглись, как под электротоком. Доктор сказал тогда, что ей требуется отдых. Она поспешила к нему в кабинет, думая, что он направит ее на обследование, но вместо этого он порекомендовал ей книгу, где описывается ее состояние. Книгу эту она купила в аптеке. Там в первой же главе перечислялись все ее симптомы и говорилось, что надо делать. Сократить потребление кофеина и алкоголя. Поменьше соленого и жирного. А при приближении приступа подышать в бумажный пакетик.

Доктор сказал, что давление у нее несколько повышено и велел заниматься спортом. Она стала приходить на работу на час раньше и проводить этот час в спортзале. Неподалеку был и общественный бассейн, и она дала себе слово заняться и плаванием.

— Питаюсь я хорошо, — сказала она доктору.

— Ведите дневник своего состояния за неделю, — сказал он.

Дневник она все еще не потрудилась начать. И постоянно забывала дома купальник.

Нет ничего проще, чем обвинить во всем Мартина Ферстоуна.

Ферстоун привлекался к суду по двум статьям — нарушение неприкосновенности жилища и нападение. Одна из соседок застукала его, когда он покидал ограбленную им квартиру. Ферстоун, схватив женщину, стукнул ее об стену головой, а потом ударил ногой по лицу так сильно, что на лице отпечатался след его подошвы. Шивон выступала в суде и делала все от нее зависящее. Но злополучного ботинка так и не нашли, и дома у Ферстоуна не обнаружилось ничего из пропавших вещей. Соседка описала своего обидчика, указала на фотографию Ферстоуна, а затем на опознании и на него самого.

Но существовали обстоятельства, на которые не преминуло обратить внимание следствие. Не было свидетелей. Не было ничего, способного связать Ферстоуна с данным преступлением, кроме опознания и того факта, что он был известным взломщиком и неоднократно привлекался за нападения.

— Ботинок очень бы пригодился, — сказал исполняющий обязанности следователя, почесав бороду, и спросил, нельзя ли попытаться снять одно из двух обвинений, а может быть, пойти на мировую.

— И дать ему возможность праздновать победу? — возмутилась Шивон.

На судебном заседании защитник указал Шивон на то, что первоначальное описание преступника соседкой мало напоминает сидящего на скамье подсудимых. Дальнейшие показания были не многим лучше — потерпевшая сама признавала, что не уверена; за эти сомнения ухватилась защита. В своем выступлении Шивон изо всех сил старалась намекнуть на криминальное прошлое подсудимого, так, чтобы довести это до всеобщего сведения. Дело кончилось тем, что судья не мог не внять возражениям защиты.

— Последний раз предупреждаю вас, сержант Кларк, — сказал он. — Если у вас нет причины намеренно уводить в сторону суд, потрудитесь быть аккуратнее в своих показаниях.

Ферстоун бросал на нее злобные взгляды, отлично понимая, куда она клонит. И позднее, после оправдательного приговора, он вылетел из суда как на крыльях или будто в его кроссовки вставили пружины. Попутно он остановил выходившую из зала Шивон, ухватив ее за плечо.

— Это можно расценить как нападение, — сказала она, пытаясь скрыть, насколько огорчена и взбешена.

— Спасибо, что помогли мне выбраться отсюда! — сказал он. — Возможно, представится случай отплатить вам услугой за услугу. А сейчас я отправляюсь в бар — праздновать. Вы что пить предпочитаете?

— Катись ты куда подальше!

— Похоже, я влюбился. — По его худому лицу расплылась улыбка. Его окликнули — девушка, крашеная блондинка в черном тренировочном костюме. В руке пачка сигарет, мобильник возле уха. Обеспечила ему алиби на время нападения. Как и двое его приятелей.

— Похоже, ты пользуешься успехом.

— Это ты пользуешься успехом у меня, Шив.

— Вот как? — Она дождалась его кивка. — Тогда пригласи меня в следующий раз, когда станешь нападать на незнакомого человека.

— Скажи свой телефон.

— Он есть в телефонной книге под рубрикой «полиция».

— Марти! — недовольно вмешалась его подружка.

— Увидимся, Шив! — Все еще улыбаясь, он попятился, потом отвернулся от нее и пошел. Шивон же прямиком направилась в Сент-Леонард, чтобы еще раз проглядеть его досье. Час спустя на коммутатор поступил звонок. Это был он — звонил из бара. Она бросила трубку. Через десять минут он опять позвонил… еще через десять — опять.

На следующий день — так же.

Он названивал ей всю неделю.

Поначалу она не знала, как ей себя вести, и, похоже, молчание ее успеха не имело — оно лишь смешило и раззадоривало его. Шивон искренне надеялась, что ему это надоест и он найдет себе какую-нибудь другую забаву. Потом он заявился в Сент-Леонард и попытался проводить ее до дома. На этот раз она вовремя его заметила и перехватила инициативу, запросив помощь по мобильнику. Его забрала патрульная машина. Но на следующий день он опять попытался ее перехватить возле парковки в задах Сент-Леонарда. Она оставила его там, выйдя через черный ход вместо парадного и добравшись до дома на автобусе.

Однако и тут он не сдался, и она поняла, что начатое как бы в шутку стало носить характер игры более серьезной. Поэтому она решила выложить один из своих козырей. Ребус и так уже заметил неладное: то, что она не отвечает на звонки, частенько поглядывает в окно служебного кабинета; заметил он и как она озирается, когда они вдвоем спешат на задание. В конце концов она все ему рассказала, и они вдвоем заявились в муниципальное жилище Ферстоуна.

С самого начала все не заладилось. Шивон быстро поняла, что ее «козырь» привык играть по собственным правилам, а не подчиняться общепринятым. Началась драка, в ходе которой у кофейного столика подломилась ножка — не выдержала накала страстей. В результате положение Шивон осложнилось и того пуще. Она чувствовала себя слабаком: прибегла к помощи Ребуса, вместо того чтобы самой отшить этого негодяя. От смутного подозрения, что она знала, чем все кончится, и даже стремилась к этому, ее бросало в дрожь.

На обратном пути они сделали остановку, чтобы выпить.

— Думаешь, теперь он отстанет? — спросила Шивон.

— Он сам заварил эту кашу, — отвечал Ребус. — Пусть теперь знает, что будет, если он опять примется за старое.

— Ты хочешь сказать, что хорошенько ему всыплешь?

— Я ведь только защищался, Шивон. Ты же была там и все видела. — Он не сводил с нее глаз, ожидая кивка. Он был прав: Ферстоун первым бросился на него, Ребус оттолкнул его, кинул на столик и пытался удержать на нем, пока у столика не подломилась ножка, после чего оба свалились на пол и, сцепившись, катались, продолжая тузить друг друга. Все это заняло считаные секунды. Голосом, дрожащим от ярости, Ферстоун велел им убираться. Ребус погрозил ему пальцем, вновь повторив, чтобы тот «держался подальше от сержанта Кларк».

— А ну, выметайтесь-ка отсюда, вы оба! Она тронула Ребуса за плечо:

— Все, все. Идем.

— Думаете, все? — В углах рта у Ферстоуна закипала слюна.

— Лучше пусть будет так, приятель, не то ведь и красным петухом все может окончиться. — Это были последние слова Ребуса, уже напоследок.

Ей хотелось спросить у него, что он имел в виду, но вместо этого она заказала еще по стаканчику. Вечером, улегшись в постель, она долго глядела в темный потолок, потом задремала и вдруг очнулась от приступа страха. Она вскочила, адреналин в крови так и бурлил. Она выползла из спальни на четвереньках, уверенная, что если встанет в полный рост, то тут же и умрет. Мало-помалу страх оставил ее, и она поднялась на ноги, держась за стену. Медленно она вернулась к постели и легла, свернувшись калачиком.

Ваше состояние — вовсе не редкость, как вы могли бы подумать, заверил ее доктор после второго приступа.

Между тем Мартин Ферстоун подал заявление о нападении на него, а потом забрал его и продолжал досаждать ей звонками. Она скрывала их от Ребуса, гоня от себя мысль о том, что могли бы значить загадочные слова о «красном петухе».

В отделе было пусто. Сотрудники разъехались по заданиям или же пропадали в суде, дожидаясь своей очереди, чтобы дать показания. Там вечно приходилось ждать — ждешь и ждешь до обморока или до изменения искового заявления. То присяжный неизвестно почему отсутствует, то заболел основной свидетель. Время уходит в песок, а потом тебя огорошат приговором «невиновен». И даже если вынесут обвинительный приговор, то сведется он к штрафу или отсроченному наказанию. Тюрьмы переполнены, и к заключению под стражу прибегают лишь в крайнем случае. Шивон не считала, что именно это выработало в ней толику цинизма, — просто она научилась здраво смотреть на вещи. Эдинбург теперь нередко обвиняют в том, что полицейских в нем меньше, чем инспекторов дорожного движения. А когда случается что-нибудь наподобие Саут-Квинсферри, тут уж вообще начинается бог знает что: этот в отпуске, тот болен, другой пишет отчеты, еще один — в суде, а ведь сутки не резиновые. Шивон знала, что у нее завал работы: из-за Ферстоуна страдают ее дела. Она все время как бы чувствовала его присутствие, холодела от каждого телефонного звонка, а раз или два ловила себя на том, что направляется к окну посмотреть, нет ли там его машины. Она понимала, что ведет себя неразумно, но ничего не могла с собой поделать. Понимала она и то, что поделиться подобным невозможно, не обнаружив своей слабости.

Опять зазвонил телефон, не на ее столе, а на столе Ребуса. Если никто не ответит, коммутатор переведет звонок на добавочный номер. Она встала и направилась к телефону, мысленно желая, чтобы тот замолчал. Но звонок прекратился, лишь когда она сняла трубку.

— Алло?

— Кто это? — мужской голос, отрывистый, деловой.

— Сержант Кларк.

— Привет, Шив, это Бобби Хоган. — Инспектор Бобби Хоган. Как-то раз она попросила его не называть ее Шив. Многие пытались ее так называть, сокращая имя Шивон, а на письме нередко нещадно его перевирая. Помнится, и Ферстоун пару раз, фамильярничая, назвал ее Шив. Сокращение это она ненавидела и сейчас понимала, что должна поправить Хогана, но не поправила.

— Очень занят? — вместо этого поинтересовалась она.

— Знаешь, что мне поручено дело в Порт-Эдгаре? — Он осекся. — Конечно, знаешь. Глупо было спрашивать.

— Хорошо смотришься по телевизору, Бобби.

— Я всегда падок на лесть. Шив, но это не так.

Она невольно улыбнулась.

— А я тут, считай, прохлаждаюсь, — соврала она, косясь на загромождавшие ее стол папки с делами.

— Если мне потребуется помощь, я тебя позову. Джон рядом?

— Наш Вездесущий? Отпросился по болезни. А зачем он тебе?

— Он дома?

— Я могла бы передать ему. — Она была заинтригована. В голосе Хогана слышалось нетерпение.

— Ты знаешь, где он?

— Да.

— Где же?

— Ты не ответил, зачем он тебе понадобился.

Хоган протяжно вздохнул:

— Потому что мне требуется помощь.

— И подойдет только он?

— Насколько я себе это представляю, да.

— Я просто уничтожена.

Он сделал вид, что не заметил ее иронии.

— Как скоро ты сможешь его известить?

— Возможно, сейчас он не совсем в той форме, чтобы быть тебе полезным.

— Если он не на искусственном дыхании, то он меня устроит.

Она оперлась о стол Ребуса:

— Да что такое происходит, в конце концов?

— Попроси его позвонить мне, хорошо?

— Ты в школе?

— Лучше, если он позвонит мне на мобильник. Пока, Шив.

— Погоди минутку! — Шивон взглянула в сторону двери.

— В чем дело? — Хоган едва сдерживал раздражение.

— Он как раз вошел. Передаю трубку. — И она протянула трубку Ребусу. Одежда как-то странно висела на нем. Сначала она подумала, что он пьян, но потом поняла, в чем тут дело. Ребусу было трудно одеться. Рубашка вылезала из брюк. Галстук болтался на шее. Вместо того чтобы взять протянутую трубку, он приблизился и прижал к ней ухо.

— Это Бобби Хоган, — объяснила Шивон.

— Привет, Бобби.

— Джон? — Видно, он не расслышал.

— Придвинь поближе, пожалуйста, — взглянув на Шивон, сказал Ребус.

Она придвинула трубку к самому его подбородку, попутно заметив, что у него грязная голова — спереди пряди слиплись, на затылке же стояли торчком.

— Так лучше, Бобби?

— Да, так хорошо, Джон. Окажи мне одну услугу.

Трубка дрогнула. Ребус поднял взгляд на Шивон. Она глядела в сторону двери. Он тоже взглянул туда и увидел стоявшую там Джилл Темплер.

— Ко мне в кабинет! — рявкнула она. — Живо!

Кончиком языка Ребус облизнул губы:

— Я тебе перезвоню, Бобби. Начальство к себе требует.

Он выпрямился, слыша, как дребезжит в трубке надсадный крик Хогана. Темплер жестами приказывала ему следовать за ней. Пожав плечами в сторону Шивон, он проследовал вон из комнаты.

— Ушел, — сказала Шивон в трубку.

— Верни его!

— Вряд ли это возможно. Послушай, если б ты хотя бы словом намекнул мне, в чем дело, может быть, я сумела бы хоть как-то…

— Я оставлю ее открытой, если не возражаешь, — сказал Ребус.

— Если хочешь, чтобы все были в курсе, не имею ничего против.

Ребус тяжело опустился в кресло для посетителей.

— Мне просто нелегко управляться с дверными ручками, — и он поднес к глазам Темплер свои руки, тут же увидев, как она изменилась в лице.

— Господи, Джон, что это, черт возьми?

— Обварился вот. На самом деле не так уж страшно, как кажется.

— Обварился? — Она отстранилась, вцепившись в край стола.

Он кивнул:

— Только и всего.

— Несмотря на все мои подозрения?

— Несмотря на все твои подозрения. Налил кипятка в раковину на кухне, чтобы посуду помыть, а долить холодной воды забыл и опустил туда руки.

— И долго так держал?

— Достаточно, чтобы обварить руки, как я думаю. — И он рискнул улыбнуться, посчитав версию с посудой более правдоподобной, нежели версию с наполненной ванной. Однако Темплер он, видимо, далеко не убедил. Зазвонил ее телефон. Она взяла трубку и вновь бросила ее, разъединившись.

— Не тебе одному так не везет. Вот Мартин Ферстоун, тот и вовсе погиб в пламени.

— Да, Шивон мне рассказывала.

— Что именно?

— Оставленная жаровня для чипсов. — Он пожал плечами. — Случается и такое.

— Ты был с ним в воскресенье вечером.

— Правда?

— Вас видели с ним в баре.

— Ребус пожал плечами:

— Просто он попался мне.

— Вы вышли из бара вместе?

— Нет.

— Пошли к нему домой?

— Откуда это известно?

— Джон…

— Кто может утверждать, что это не несчастный случай?

Сейчас он говорил на повышенных тонах.

— Эксперты еще не сказали своего слова.

— Удачи им! — Ребус хотел было скрестить руки, но боль заставила его опомниться. Он опять уронил их.

— Больно, наверное, — заметила Темплер.

— Терпимо.

— И случилось все это в воскресенье вечером?

Он кивнул.

— Послушай, Джон. — Она подалась вперед, оперлась локтями о стол. — Ты знаешь, что станут говорить люди. Шивон утверждала, что Ферстоун ее преследовал. Он это отрицал, потом выдвинул встречное обвинение, что вы угрожали ему.

— Он забрал заявление.

— А теперь из слов Шивон выходит, что Ферстоун напал на нее. Ты об этом слышал?

Он покачал головой:

— Пожар — это просто глупое совпадение.

Она опустила взгляд:

— Но выглядит все это довольно скверно, не так ли?

Ребус демонстративно оглядел себя:

— Разве я когда-нибудь так уж интересовался тем, как выгляжу?

Темплер невольно улыбнулась.

— Все, что я хочу, — это чтобы мы не марались в этой грязи.

— Верь моему слову, Джилл.

— Тогда почему не оформить это официально? В письменном виде?

Ее телефон опять зазвонил.

— На этот раз отвечу я, — произнес голос. На пороге, скрестив руки, стояла Шивон. Смерив ее взглядом, Темплер подняла трубку.

— Суперинтендант Темплер у аппарата.

Шивон перехватила взгляд Ребуса и подмигнула ему. Темплер слушала, что говорил ей звонивший.

— Понимаю… да… Думаю, это будет… скажите только, почему именно его?

Внезапно Ребус понял. Это был Бобби Хоган. Возможно, звонил не он сам: Хоган мог через голову Темплер попросить заместителя начальника управления полицией позвонить по поводу него. Насчет той услуги. Хоган сейчас обладал некоей властью, дарованной ему вместе с порученным делом. Интересно, что за услуга ему требовалась.

Темплер положила трубку:

— Отправляйся в Саут-Квинсферри. Кажется, инспектору Хогану требуется твоя помощь, — сказала она, не отрывая взгляда от стола.

— Благодарю вас, мэм, — сказал Ребус.

— Но так или иначе, Ферстоун с тебя не снимается, Джон, помни это. Как только с Хоганом закруглитесь, поступаешь обратно в мое распоряжение.

— Понял.

Темплер взглянула мимо него, туда, где все еще стояла Шивон:

— А пока, возможно, сержант Кларк прольет некоторый свет…

Ребус кашлянул:

— Тут может возникнуть кое-какая загвоздка, мэм.

— В каком смысле?

Ребус вновь поднял руки и медленно покрутил ими в воздухе:

— Возможно, я и сгожусь, чтобы помочь Бобби Хогану, но во всем остальном мне самому требуется помощь. — Он слегка повернулся в кресле. — И хорошо бы я мог на некоторое время позаимствовать сержанта Кларк.

— Я могу прикомандировать к тебе шофера, — отрезала Темплер.

— Но для записей… звонков по телефону требуется полицейский сотрудник. А судя по имеющимся в наличии, выбор у меня невелик. — Он помолчал. — С твоего разрешения, конечно.

— Ладно. Убирайтесь отсюда оба. — Темплер демонстративно потянулась к какой-то бумаге. — Как только следствие по пожару что-нибудь сообщит нам, я дам вам знать.

— Очень любезно с вашей стороны, босс, — сказал Ребус, поднимаясь.

Выйдя из кабинета, он тут же попросил Шивон сунуть руку в карман его пиджака и вытащить оттуда пластмассовый пузырек с таблетками.

— Эти сволочи трясутся над ними, отмеряют, словно на вес золота, — посетовал он. — Налей-ка мне водички, хорошо?

Взяв со своего стола бутылку, она помогла ему запить две таблетки. Когда он потребовал третью, она сверилась с надписью на пузырьке:

— Там велено принимать по две таблетки через каждые четыре часа.

— Одна лишняя таблетка не повредит.

— Но так они быстро кончатся.

— В другом кармане у меня лежит рецепт. По пути заедем в ближайшую аптеку.

Она закрутила крышку пузырька.

— Спасибо, что взял меня с собой.

— Пустяки. — Он помолчал. — Хочешь поговорить о Ферстоуне?

— Не особенно.

— Справедливо.

— Думаю, что оба мы невиновны. — Она впилась в него взглядом.

— Правильно думаешь, — сказал он. — Другими словами, вместо этого мы можем сейчас сосредоточиться на помощи Бобби Хогану. Но прежде нам надо еще кое-что сделать.

— Что?

— Может быть, у тебя получится завязать мне галстук? Медсестра совершенно этого не умеет.

Шивон улыбнулась:

— Долго же я ждала случая обвить руками твою шею!

— Еще одно подобное слово, и я отправлю тебя обратно к начальнице.

Но обратно он ее не отправил, даже когда выяснилось, что завязать под его диктовку галстук она не в состоянии. Дело кончилось тем, что галстук завязала ему женщина в аптеке, куда они заехали за лекарством.

— Я всегда мужу галстуки завязывала, — сказала она. — Царствие ему небесное.

Выйдя из аптеки, Ребус огляделся.

— У меня сигареты кончились, — сказал он.

— Только не воображай, что я стану тебе и спичку подносить. — Шивон скрестила руки на груди. Он смерил ее взглядом. — Я серьезно, — добавила она. — Другого такого подходящего случая бросить курить тебе не представится.

Он нахмурился:

— Тебе это приятно, да?

— Начинаю входить во вкус, — призналась она, широким жестом открывая перед ним дверцу машины.

2

Путь в Саут-Квинсферри был неблизкий. Они проехали через центр и дальше, по Квинсферри-роуд, набрав скорость только на А-90. Городок, куда они направлялись, казалось, угнездился между двумя мостами — автомобильным и железнодорожным, — с двух сторон протянувшимися над заливом Ферт-оф-Форт.

— Тысячу лет здесь не была, — сказала Шивон лишь для того, чтобы нарушить гнетущее молчание. Ребус не дал себе труда ответить. Ему казалось, что весь мир вокруг забинтован и приглушен. Наверное, виной тому были таблетки. Однажды, месяца за два до того, в выходные, он привез сюда Джин. Они пообедали в баре, погуляли по городку. Понаблюдали за работой спасательного катерка. Команда действовала неспешно — возможно, это были учения. Потом они проехали к Хоптун-Хаусу, осмотрели с экскурсоводом затейливые интерьеры этого внушительного здания. Из новостей он знал, что Академия Порт-Эдгар расположена где-то возле Хоптун-Хауса, и ему показалось, что он помнит, как проезжал мимо ее шлагбаума, хотя самого здания с дороги видно и не было. Он стал диктовать Шивон, как ехать, пока они не уперлись в тупик. Резко развернувшись, она уже самостоятельно вырулила на Хоптун-роуд. К шлагбауму было не проехать — так много там толпилось телевизионных фургончиков и репортерских машин.

— Дави их, не стесняйся! — сквозь зубы процедил Ребус. Охранник в форме проверил их документы, затем открыл шлагбаум. Шивон проехала во двор.

— Я думала, она стоит на берегу, судя по названию Порт-Эдгар.

— Есть причал Порт-Эдгар. Наверно, и школа где-то неподалеку от него.

Дорога вилась по склону, и Ребус оглянулся. Он увидел воду и пики мачт, поднимавшиеся из воды. Но потом все это скрылось за деревьями, и после очередного поворота выплыло здание школы, выстроенное в виде шотландского замка — темные каменные глыбы, кровля, увенчанная шпилями и башенками. Андреевский флаг[2] был приспущен. Парковка была запружена служебным транспортом. Путь преграждал полицейский фургон, возле которого толпился народ. Городок мог похвастать только одним крохотным полицейским участком, и конечно, справиться своими силами здешняя полиция не могла. Когда их шины заскрипели по гравию, люди обернулись на звук, пытаясь понять, кто едет. Некоторые лица показались Ребусу знакомыми, его тоже, видимо, узнали. Но не было ни улыбок, ни приветственных взмахов рукой. Машина встала, и Ребус собрался потянуть за дверную ручку, но вынужден был подождать, пока Шивон, выйдя и обогнув машину, не открыла ему дверцу.

— Спасибо, — сказал он, с трудом вылезая из машины. К ним поспешил констебль в форме. Ребус знал, что полицейский этот из Лейта, зовут его Брендан Иннес и родом он из Австралии. Ребусу все недосуг было расспросить Иннеса, каким ветром его занесло в Шотландию.

— Инспектор Ребус? — сказал Иннес. — Инспектор Хоган там, наверху. Просил меня вам сказать.

Ребус кивнул:

— У вас сигаретки не найдется?

— Я не курю.

Ребус огляделся, ища, кого бы еще попросить об одолжении.

— Он сказал, чтобы вы сразу же поднимались, — с нажимом произнес Иннес.

Они оглянулись на шум внутри фургона. Дверца распахнулась, и по трем выносным ступенькам тяжело спустился мужчина. Одет он был как на похороны — темный костюм, белая рубашка, черный галстук. Узнал его Ребус по волосам — по ухоженной роскошной серебристой шевелюре. Член шотландского парламента Джек Белл. Беллу было за сорок. Высокий, крупный, квадратная челюсть, искусственный загар. У него был вид человека, которого крайне изумило бы малейшее нарушение любого его замысла.

— Я имею полное право! — кричал он. — Полнейшее право, черт возьми! Но чего и ожидать от вашей проклятой своры, кроме тупого противодействия!

В проходе возник Грант Худ, назначенный в этом деле ответственным за связи с общественностью.

— Вы, разумеется, можете иметь собственное мнение… — пробовал он увещевать Белла.

— Это не мнение, это совершеннейший и непреложнейший факт! Полгода назад вы сели в лужу и, конечно, помните это, почему и решили взять реванш!

Ребус выступил вперед:

— Простите, сэр…

Белл резко крутанулся, чтобы встретиться с ним взглядом:

— Да? Что такое?

— Я просто подумал, не могли бы вы несколько сбавить тон — чисто из уважения…

Белл уставил палец в Ребуса:

— Не смейте так со мной разговаривать! Да будет вам известно, мой сын чуть не погиб от руки этого ублюдка!

— Мне это известно, сэр.

— Но я представляю здесь своих избирателей и потому требую, чтобы меня впустили! — Белл перевел дух. — Кстати, кто вы такой?

— Инспектор Ребус.

— Тогда вы мне ни на черта не нужны! Мне нужно побеседовать с Хоганом.

— Инспектор Хоган в настоящее время очень занят. Вы ведь, если я не ошибаюсь, хотите осмотреть класс, верно?

— Не ваше дело!

Ребус пожал плечами:

— Я сам как раз иду на встречу с Хоганом. — Повернувшись, он сделал несколько шагов. — Я подумал, что могу замолвить за вас словечко.

— Постойте, — сказал Белл голосом уже не столь раздраженным, — может быть, вы могли бы показать мне…

Но Ребус покачал головой:

— Будет лучше, если вы подождете здесь.

Я сообщу вам, что сказал Хоган.

Белл кивнул, но спокойствия его хватило ненадолго:

— Это возмутительно, знаете ли… Как мог проникнуть в здание школы вооруженный человек?

— Как раз это мы и пытаемся выяснить, сэр. — Ребус смерил взглядом члена шотландского парламента. — А сигаретки у вас, случайно, не найдется?

— Что?

— Сигаретки.

Белл покачал головой, и Ребус продолжил свой путь к зданию школы.

— Так я жду, инспектор. И не сойду с этого места.

— Очень хорошо. Место самое подходящее для вас, как я думаю.

Перед школой на склоне был разбит газон, сбоку от него — спортивные площадки. Там не покладая рук трудились полицейские в форме — они отгоняли нарушителей, карабкающихся со всех сторон на стены, окружавшие территорию. Возможно, это были журналисты, но скорее просто жадные до крови упыри — их всегда как магнитом тянет на место, где произошло убийство. Ребус заметил современный корпус, очертания которого выглядывали из-за старого замка. В небе кружил вертолет, но репортерских камер на нем видно не было.

— Это было забавно, — сказала догнавшая его Шивон.

— Всякий раз приятно пообщаться с политиком, — согласился Ребус, — особенно если он так уважает нашего брата.

Главный вход в школу представлял собой резную деревянную дверь с вкраплениями стекла. Вошедший попадал в приемную со стеклянными окошечками, за которыми, видимо, располагались канцелярия и секретариат. Секретарша была на месте — отвечала на вопросы, уткнувшись в большой белый платок, по всей вероятности, одолженный ей сидевшим напротив нее полицейским. Лицо его Ребусу было знакомо, но как его зовут, он не мог вспомнить. Далее шли двери, ведшие уже непосредственно в школу. Они были приоткрыты. Объявление на них гласило, что «каждый посетитель обязан доложить о себе секретарю». Стрелка указывала на стеклянные окошечки.

Шивон махнула рукой в сторону небольшой камеры слежения, установленной в углу под потолком. Кивнув, Ребус прошел в открытую дверь, а оттуда в длинный коридор с лестницей и большим витражным окном в дальнем конце. Полированный паркет скрипел под его шагами. На стенах были развешаны портреты: бывшие педагоги в мантиях, изображенные за столом или же на фоне книжных полок. Далее следовали ряды имен: первых учеников, директоров, выпускников и сотрудников, отдавших жизнь за отечество.

— Удивительно, как он смог так легко пройти сюда, — негромко произнесла Шивон.

Слова ее эхом разнеслись в тишине коридора, и на звук из какой-то двери высунулась голова.

— Долго же ты добирался, — прогремел голос инспектора Бобби Хогана. — Иди-ка взгляни!

Вернувшись на несколько шагов назад, Ребус заглянул в комнату отдыха шестого класса, комнату размером шестнадцать на двенадцать футов с высоко расположенными на стене окнами. Дюжина стульев и стол с компьютером. В углу примостился старомодный магнитофон, здесь же валялись диски и кассеты. На стульях он заметил журналы: «FHM», «Ожог», «М 8». Рядом обложкой вверх лежал раскрытый роман. На крючках под окнами висели куртки и рюкзаки.

— Входи, не бойся, — сказал Хоган. — Оперативная группа здесь уже основательно все прошерстила.

Они тихонько вошли. Да, оперативная группа, первой прибывающая на место преступления, уже побывала здесь, потому что именно в этом месте все и произошло. На стене были следы крови — тонкие, тускло-красные брызги. На полу — капли побольше и подобие пятен там, где нечаянно наступали в лужи крови. Белым мелом и желтым скотчем было отмечено место, где собраны улики.

— Он вошел через одну из боковых дверей, — начал объяснять Хоган. — Была перемена, и двери были незаперты. По коридору он прошел прямо сюда. Погода стояла хорошая, и большинство учеников вышли во двор. Здесь он нашел лишь троих. — Хоган подбородком указал место, где находились пострадавшие. — Они слушали музыку и листали журналы. — Казалось, что Хоган говорит сам с собой, надеясь, что, не однажды повторенные, эти слова что-то ему прояснят.

— Но почему сюда? — недоуменно спросила Шивон. Хоган поднял на нее глаза, словно только сейчас ее увидел.

— Привет, Шив, — сказал он, и на лице его выразилось подобие улыбки. — Ты здесь из любопытства?

— Она мне помогает, — сказал Ребус, демонстрируя руки.

— Господи Боже, Джон, что случилось?

— Долго рассказывать, Бобби. А Шивон задала хороший вопрос.

— Ты хотела спросить, почему преступник выбрал именно эту школу?

— Не только это, — сказала Шивон. — Ты сам объяснил, что большинство учеников находились возле школы. Почему бы ему не начать с них?

В ответ Хоган лишь пожал плечами:

— Надеюсь, мы это выясним.

— Так чем мы можем быть тебе полезны, Бобби? — поинтересовался Ребус.

В глубь комнаты он не прошел, в то время как Шивон разглядывала плакаты на стенах: какая-то важная шишка благосклонно одаривал собравшихся вялым рукопожатием, рядом с ним люди в комбинезонах с непроницаемыми туповатыми лицами — статисты из третьеразрядного фильма ужасов.

— Он демобилизованный, Джон, — говорил между тем Хоган. — Более того, он служил в ОЛП. Помнится, ты рассказывал, что тебя готовили в Особое летное подразделение.

— Тому уж тридцать лет с гаком, Бобби.

Но Хоган не слушал его:

— Похоже, он нечто вроде одинокого волка.

— Одинокий волк, затаивший обиду на весь мир? — предположила Шивон.

— Может, и так.

— И ты хочешь, чтобы я о нем порасспрашивал? — догадался Ребус.

Хоган бросил на него взгляд:

— Дружки, которые у него могут быть, верно, такие же выброшенные армией отщепенцы. Если они кому и откроются, то только имеющему с ними нечто общее.

— Этому общему уже тридцать с гаком минуло, — повторил Ребус. — И благодарю покорно за то, что находишь во мне нечто общее с отщепенцами.

— Ах, ну да ты понял, в каком смысле я это говорю… День-другой, Джон, — вот и все, что я у тебя прошу.

Ребус вернулся в коридор и огляделся. Все кругом было так мирно, так спокойно. Но за каких-то несколько мгновений все переменилось. И городку, и школе уже не бывать прежними. В душе каждого, кого это коснулось, поселился страх. Здешняя секретарша так и будет теперь утыкаться в чужой платок. А родные убитых будут вновь и вновь хоронить детей, не способные думать ни о чем, кроме их ужасных последних мгновений.

— Ну, так как же, Джон? — допытывался Хоган. — Поможешь?

Мягкая волглая вата… она оберегает тебя, убаюкивает.

Ничего загадочного… — так выразилась Шивон… — Просто он слетел с катушек.

— Один-единственный вопрос, Бобби.

Бобби Хоган выглядел усталым и слегка растерянным. Лейт всегда означал поножовщину, проституток или сбыт наркотиков — преступления, с которыми Бобби привык иметь дело. Ребусу показалось, что он вызван теперь лишь для того, чтобы рядом с Бобби Хоганом оказался верный товарищ.

— Ну, выкладывай, — сказал Хоган.

— У тебя сигаретки не найдется?

За место в фургоне шла настоящая война. Хоган снабдил Шивон целой кипой бумаг — материалов дела; странички были еще теплые после школьного ксерокса. На газоне собралась стайка серебристых чаек — тоже, очевидно, любопытствовали. Ребус швырнул в них окурок, и они со всех ног поспешили к нему.

— Я доложу о твоей жестокости к пернатым, — сказала Шивон.

— Точно, — ответил он, не отрываясь от бумаг. Грант Худ закончил телефонный разговор и сунул мобильник в карман.

— Где же наш приятель? — спросил его Ребус.

— Ты это о Грязном Джеке? — Ребус улыбнулся прозвищу, мелькнувшему на страницах одного таблоида наутро после задержания Белла.

— О нем.

Худ мотнул головой куда-то вниз, к шлагбауму:

— Какой-то журналист вызвал его для съемок. Поманил постоянным временем на телевидении. Нашего Джека как ветром сдуло.

— Вот тебе и «не сойду с этого места»! Ну а как ведут себя журналисты?

— Будто сам не знаешь!

Ребус ответил одними губами, прошептав ругательство. Тут у Худа опять зазвонил мобильник, и он отвернулся, отвечая на звонок. Ребус стал глядеть, как пытается совладать с кипой бумаг Шивон: открыв багажник, она старалась запихнуть туда бумаги; некоторые из листов падали на землю, и она их подбирала.

— Все? — спросил ее Ребус.

— Пока да. — Она захлопнула багажник. — Куда мы их везем?

Ребус взглянул на небо. Там бежали тучи. Для дождя погода слишком ветреная. Ему показалось, что он различает, как скрипит на ветру оснастка яхт.

— Мы можем взять столик в пабе. Возле железнодорожного моста есть один, называется «У лодочника». — Она недоуменно взглянула на него. Он пожал плечами. — Это ведь эдинбургская традиция — решать важные дела в излюбленном кабачке.

— Зачем так слепо следовать традиции?

— Я всегда предпочитаю проверенные временем методы.

На это она не нашлась, что возразить, а лишь обогнула машину и открыла водительскую дверцу. Сев, она уже сунула ключ в зажигание, как вдруг вспомнила. Чертыхнувшись, она потянулась через сиденье, открывая дверцу Ребусу.

— Весьма любезно с вашей стороны, — сказал он, влезая в машину. Саут-Квинсферри он знал не очень хорошо, но здешние пабы были ему известны. Рос он по ту сторону устья и отлично помнил вид, открывающийся оттуда: если поглядеть на юг, казалось, мосты разбегаются в разные стороны. Тот же полицейский в форме открыл им шлагбаум, выпуская наружу. Проезд загораживал Джек Белл; стоя посреди дороги, он говорил что-то перед камерой.

— Посигналь-ка ему как следует! — распорядился Ребус. Шивон так и сделала. Журналист опустил микрофон и проводил их злобным взглядом. Оператор снял наушники, повесив их на шею. Ребус помахал члену парламента, сопроводив это подобием извиняющейся улыбки. Толпившиеся по сторонам дороги зеваки сомкнули ряды, разглядывая машину.

— Чувствуешь себя каким-то экспонатом, — пробормотала Шивон. Поток машин возле школы полз черепашьим шагом, всем хотелось рассмотреть место, где произошла кровавая драма. Это не было служебным транспортом — простые обыватели спешили сюда с семьями и фотоаппаратами. Когда машина Ребуса поравнялась с крохотным полицейским участком, он сказал, что выйдет и пойдет пешком.

— Встретимся в пабе.

— Куда ты собрался?

— Хочу почувствовать пульс городка. — Он помолчал. — Закажи мне пинту «IPA», если очутишься там раньше меня.

Он поглядел ей вслед, проследив, как ее машина влилась в вереницу туристских автобусов. Остановившись, Ребус поглядел вверх на мост Форт-роуд-бридж, слушая шум легковых машин и грузовиков, доносившийся до него волнами, как шум прибоя. Наверху, на пешеходной полосе, он заметил крохотные фигурки — люди глядели вниз с моста. Он знал, что на противоположной пешеходной полосе людей больше: оттуда обзор территории школы был лучше. Покачав головой, он продолжил путь.

Вся торговля в Саут-Квинсферри располагалась вдоль одной магистрали, шедшей от Хай-стрит до Хоэс-Инн. Но были и новшества. Проезжая по городу в направлении моста, он заметил новый супермаркет и деловой центр. Зазывная надпись на фасаде манила застрявших в пробках: Устали от разъездов? Поступайте на работу к нам. Подразумевалось, что Эдинбург переполнен, ездить по нему с каждым годом все труднее, и Саут-Квинсферри пожелал принять участие в общем движении вон из города. Однако на Хай-стрит обновления вовсе не чувствовалось: мелкие лавчонки местных торговцев, узкие тротуары, путеводители с байками для туристов. Ребус знал несколько сюжетов: пожар на заводе по производству виски — когда горячий продукт тек по улицам, люди пили его и попадали в больницы; ручная обезьянка, которую прислуга додразнила до того, что животное вцепилось ей в горло; местные привидения, такие как Моубрейский пес и Человек-Репей.

Последний удостоился даже ежегодного празднества, когда вывешивались флаги и транспаранты и устраивалось шествие через весь город. До праздника было еще далеко, но Ребус прикинул, будет ли он отмечаться и в этом году.

Ребус прошел мимо башни с часами. Возле нее были сложены венки, оставшиеся со Дня поминовения, — вандалы, видно, пощадили их. Дорога стала такой узкой, что предусмотрены были специальные места для обгона. Слева за домами то тут, то там мелькал залив. На противоположной стороне ряд одноэтажных лавчонок был увенчан открытой площадкой, за которой опять-таки виднелись дома. В дверях одного стояли две пожилые кумушки; скрестив руки на груди, они обсуждали последние слухи и сплетни; глаза их моментально обратились к Ребусу, в котором кумушки признали чужака. Глядели они на него с опаской, как если бы и он был из числа привидений.

На пути ему попался газетный павильон. Собравшаяся внутри группа обсуждала сообщения вечерних газет. По противоположному тротуару торопливо шла стайка репортеров — других, нежели те, что толпились возле школы. Оператор тащил свою камеру, неся на другом плече штатив. Звукооператор тоже волок свою аппаратуру, на шее у него болтались наушники. Микрофон он нес наподобие винтовки. Репортеры искали подходящее место для съемки. Вела их молодая блондинка, совавшая нос во все дворы и закоулки — не найдется ли там чего подходящего. Лицо ее показалось Ребусу знакомым — кажется, он видел ее по телевизору, а значит, решил он, стайка эта, возможно, из Глазго. Репортаж этой блондинки будет начинаться так: «Потрясенные жители городка сейчас пытаются свыкнуться с ужасом, обрушившимся на это некогда безмятежное место… все задаются одними и теми же вопросами, ответы на которые, кажется, ускользают». Ребус знал, что и сам мог бы написать подобный репортаж. Без помощи полиции журналистам остается только докучать местным жителям, выискивая крохи информации, которую они, кажется, готовы выжать из любой каменной глыбы, если та удостоит их вниманием.

Все это он наблюдал в Локерби и не сомневался, что и в Данблейне дела обстояли точно так же. Теперь настала очередь Саут-Квинсферри. Дорога заворачивала, дальше начиналась Эспланада. На секунду остановившись, он оглянулся, чтобы полюбоваться видом на город, но мешали деревья, мешали дома, мешала арка моста, по которому он перед тем проезжал на машине. Он заметил парапет и решил, что, укрывшись за ним, сможет закурить сигарету — еще одну, пожертвованную ему Бобби Хоганом. Сигарета была заткнута у него за правым ухом, и он стал теребить ее, так как не мог одним движением взять ее в руку; сигарета выскользнула, упала на землю и покатилась, подхваченная ветром. Ребус стал шарить по земле, преследуя ее, пока не наткнулся на острый носок блестящего черного полусапожка. Икры ног над полусапожками были утянуты в драные колготки — черные, в сеточку. Ребус выпрямился. Владелице полусапожек можно было дать сколько угодно — от тринадцати до девятнадцати. Крашеные черные волосы висели как пакля и липли к голове. Лицо девушки было смертельно бледным, глаза же и губы были как у индианки племени сиу. На ней была черная кожаная куртка, надетая поверх каких-то черных полупрозрачных тряпок.

— Вы что, себе вены резали? — спросила она, глядя на его бинты.

— Может быть, и порежу, если ты раздавишь мою сигарету.

Она наклонилась, подняла сигарету и приблизилась вплотную, чтобы сунуть ему в рот.

— У меня зажигалка в кармане, — сказал он.

Вынув зажигалку, она зажгла ему сигарету, умело загораживая ладонью пламя и не сводя с него глаз, словно оценивая впечатление, производимое на него ее близостью.

— Прости, — извинился он, — но сигарета у меня одна-единственная.

Курить и одновременно поддерживать беседу было трудно. Кажется, она это поняла, потому что после двух-трех его затяжек она выхватила сигарету у него изо рта и сунула ее в свой собственный. Ее ногти, которые проглядывали сквозь черные кружевные перчатки, тоже были выкрашены в черный цвет.

— Я не очень-то разбираюсь в моде, — сказал Ребус, — но мне почему-то кажется, что это не только траур.

Она улыбнулась так широко, что он мог увидеть ряд мелких и очень белых зубов.

— Никакой это не траур.

— Но ведь ты учишься в Академии Порт-Эдгар, не так ли? — Она недоуменно взглянула на него, не понимая, как он мог догадаться. — Иначе ты бы сейчас находилась на занятиях, — пояснил он. — Распустили ведь только учеников Порт-Эдгара.

— Вы репортер? — Она сунула сигарету обратно ему в рот. Он ощутил вкус губной помады.

— Я коп, — сказал он. — Из Отдела уголовного розыска. — Казалось, сообщение это не произвело на нее ни малейшего впечатления. — Ты, очевидно, не знала погибших?

— Конечно знала! — Она вроде как обиделась — не хотела оставаться в стороне.

— Но не огорчена их смертью.

Она поняла, что он имеет в виду, вспомнив, как сама же сказала: «Никакой это не траур».

— Если уж начистоту, то я им завидую.

И она опять вперилась в него взглядом. А он не мог не задаться вопросом, какой она будет, если стереть с ее лица краску. Хорошенькой, наверное; возможно, даже беззащитной. Ведь ее раскрашенное лицо — это маска, за которой легко укрыться,

— Завидуешь?

— Ведь они же умерли, правда?

И дождавшись его кивка, она передернула плечами. Ребус опустил глаза на сигарету, и она опять отняла ее, сунув в собственный рот.

— Ты хочешь умереть?

— Из любопытства, вот и все. Хочется узнать, каково это. — Она вытянула губы трубочкой и выпустила вьющееся колечко дыма. — Вот вы, наверно, видели мертвяков.

— Слишком часто.

— А как часто? И как умирают, видели?

Отвечать на этот вопрос ему не хотелось.

— Ну, мне пора. — Она сделала движение, чтобы вернуть ему то, что оставалось от сигареты, но он покачал головой. — Кстати, как тебя зовут?

— Тири.

— Терри?

Она сказала по буквам:

— Но можете звать меня «мисс Тири».

Ребус улыбнулся.

— Полагаю, что имя ты себе придумала. Ну, возможно, еще встретимся, мисс Тири.

— В любое время, как только пожелаете, мистер Следователь! — Она повернулась и пошла в сторону центра, уверенно, несмотря на полуторадюймовые каблуки, и поминутно откидывая назад падавшие обратно пряди; потом она коротко махнула ему рукой в кружевной перчатке, зная, что он глядит ей вслед, и наслаждаясь своей ролью. Ребус догадался, что она из числа так называемых готов. Он видел таких в городе возле магазинов, где продают музыкальные диски. Одно время их гнали с Принсес-стрит-гарденс, на этот счет было особое распоряжение городского совета — не то они вытоптали клумбу, не то перевернули мусорную урну. Сообщение в газете вызвало тогда у Ребуса улыбку. Протянулась ниточка к панкам и дальше — к пижонам — подросткам, отстаивавшим свое право вести себя как им вздумается. До армии он и сам нарушал приличия. Слишком маленький, чтобы влиться в ряды первых пижонов, он стал потом парнем в купленной из вторых рук кожаной куртке с бритвой в кармане. Куртка была не совсем правильной — не байкерской, а в три четверти длины. Он подкоротил ее кухонным ножом, после чего из нее торчали нитки и виднелась подкладка.

Своего рода бунтарство.

Мисс Тири скрылась за поворотом, а Ребус направился к пабу «У лодочника», где его ожидала Шивон с заказанным пивом.

— Я уж думала, что придется твое пиво выпить мне, — жалобно сказала она.

— Прости. — Взяв кружку обеими руками, он поднес ее к губам. Шивон отыскала для них уединенный столик в уголке. Перед ней лежали две кипы бумаг, а рядом с ними — содовая с лаймом и открытый пакетик с арахисом.

— Как твои руки? — осведомилась она.

— Беспокоит только мысль, что не играть мне больше на рояле.

— Какая ужасная потеря для мира легкой музыки!

— Ты когда-нибудь слушаешь тяжелый металл, а, Шивон?

— Стараюсь не слушать. — И после паузы: — Если только чуточку «Моторхеда», чтобы разогреть гостей на вечеринке.

— Я имел в виду что-нибудь поновее.

Она покачала головой:

— Ты и вправду считаешь это место подходящим?

Он огляделся:

— По-моему, аборигены нами не заинтересовались. Мы же не снимки, сделанные на вскрытии, по столу раскладываем.

— Однако там есть снимки с места преступления.

— Спрячь их до поры. — Ребус глотнул еще пива.

— Ты уверен, что с твоими таблетками можно пить спиртное?

Проигнорировав этот вопрос, он мотнул головой в сторону одной из кип.

— Итак, — сказал он, — что же мы имеем в результате и насколько мы сможем продлить наше выездное задание?

Она улыбнулась.

— Не очень-то спешишь опять встретиться с начальством?

— Только не уверяй, что ты мечтаешь о встрече!

Она словно бы призадумалась, а потом пожала плечами.

— Радуешься гибели Ферстоуна? — спросил Ребус.

Она кинула на него злобный взгляд.

— Это я так просто, из любопытства, — сказал он, опять вспомнив о мисс Тири. Он мучительно долго пытался придвинуть к себе один из верхних листов в кипе, пока Шивон не догадалась сделать это вместо него, потом они долго сидели бок о бок, не замечая, что смеркается и день постепенно клонится к вечеру.

Шивон отправилась к стойке взять еще выпить. Бармен попробовал расспросить ее о бумагах, но она перевела разговор на другую тему, и кончилось все литературными реминисценциями. Шивон, оказывается, понятия не имела, что название паба «У лодочника» встречается у Вальтера Скотта и Роберта Льюиса Стивенсона.

— Вы не просто в пабе сейчас пьете, — заметил бармен, — вы пьете в историческом месте.

Она чувствовала себя туристкой. Десять миль от центра города, а ощущение совсем другое. И дело тут не только в произошедших убийствах, о которых, как она вдруг поняла, бармен и словом не обмолвился. Жители Эдинбурга склонны воспринимать пригороды как нечто единое: Портобелло, Масселберг, Керри, Саут-Квинсферри — для них это все части города, не больше. На самом деле даже и Лейт, соединенный с центром Эдинбурга безобразной пуповиной Лейт-Уок, из кожи вон лезет, чтобы сохранить свою идентичность. Удивительно, зачем им это так нужно.

Судьба забросила сюда Ли Хердмана. Родился он в Уишоу, в семнадцать лет пошел в армию, служил в Северной Ирландии, потом за границей, потом обучался в школе ОЛП. Восемь лет прослужил в особых частях, а потом вернулся, как мог бы он выразиться, «на гражданку». С женой он расстался, оставив ей двух детей в Херефорде, где располагался их полк, а сам подался на север. Исходная информация была обрывочной — ни слова о том, что сталось с его женой и детьми и почему они расстались. В Саут-Квинсферри он обосновался шесть лет назад. Здесь и погиб, в тридцать шесть лет.

Шивон взглянула на Ребуса, принявшегося за другой бумажный листок. Ребус тоже был в армии и, как она слышала, служил в войсках особого назначения. Что знает она об ОЛП? Только то, что прочитала в этих материалах. Специальное подразделение, база в Херефорде, девиз «Побеждает дерзкий». Отбирают туда самых лучших, которых только можно найти в рядах армии. Создано подразделение во время Второй мировой войны для целей дальней разведки, но прославилось при осаде иранского посольства в 1980 и в Фолклендской кампании 1982 года. Карандашная приписка на одном из листков указывала, что связывались и с бывшими работодателями Хердмана с целью получения возможной информации. Она обратила на это внимание Ребуса, но тот лишь фыркнул, сказав, что не думает, будто работодатели эти были очень уж словоохотливы.

По прошествии некоторого времени после переезда в Саут-Квинсферри Хердман начал собственное дело — принялся возить на своем катерке скибордистов и тому подобное. Шивон не знала, во сколько может обойтись покупка катера, и сделала еще одну пометку на обороте лежавшего перед ней блокнота.

— Не очень-то вы торопитесь, — произнес бармен. Она и не заметила, что он снова вырос возле нее.

— Что?

Он указал глазами на стоявшее перед ней спиртное.

— А, ну да… — сказала она, делая попытку улыбнуться.

— Это ничего. Иной раз так и тянет уплыть в страну мештаний.

Она кивнула, поняв, что под «мештаниями» подразумеваются «мечтания». Сама она говорила на чистом английском и не уснащала речь шотландскими словечками, что не гармонировало бы с ее классическим выговором. Чистоту произношения она считала полезной. Ее английский заставлял собеседника как бы подтягиваться, стимулировал его, что бывало весьма кстати в ряде случаев. Некоторые же, принимая ее за туристку, теряли бдительность, что тоже было ей на руку.

— Я вычислил, кто вы, — говорил между тем бармен. Она внимательно разглядывала его: за двадцать, высокий, широкоплечий, черные волосы коротко острижены, а лицо из тех, что сохраняют скульптурную четкость линий не так уж долго, не в силах противостоять влиянию алкоголя, сигарет и неправильного питания.

— Поделитесь же, — сказала она, опершись о стойку.

— Вначале я принял вас за парочку репортеров, но никаких вопросов вы не задавали.

— Очень они вам досаждают, а? — спросила она.

В ответ он лишь закатил глаза.

— Но по тому, как вы роетесь вот в этом, — движением подбородка он указал на кипу на столе, — я думаю, что вы детективы.

— Сообразительный вы паренек!

— Он захаживал сюда. Это я про Ли говорю.

— Так вы его знали?

— О, ну конечно. Мы с ним болтали — ничего особенного: о футболе и тому подобном.

— Катал он вас на катере?

Бармен кивнул.

— Красота, да и только! Несешься под мостами, а чтобы вверх взглянуть, надо шею скривить вот так, — он показал, как именно. — Любил встряхнуться этот Ли. — Он вдруг осекся. — Я не про наркотики толкую. Просто он от скорости фанател.

— Как вас зовут, мистер Бармен?

— Род Макалистер. — Он протянул ей руку, и она пожала ее. Рука была влажной от бокалов, которые он вытирал.

— Рада была познакомиться с вами, Род. — Она отняла руку и, сунув ее в карман, вытащила оттуда одну из визиток. — Если вам придет в голову что-то, что сможет нам помочь…

Он взял визитку.

— Непременно, — сказал он. — Непременно, Себ…

— Это произносится Шивон.

— Господи, а пишется-то почему так?

— Но вы можете называть меня сержант Кларк.

Кивнув, он сунул визитку в кармашек рубашки.

— Вы долго здесь в городе пробудете?

— Сколько потребуется. А почему вы спрашиваете?

Он пожал плечами:

— На обед у нас бывает тощий хаггис с репой и индийскими специями.

— Я это учту. — Она взяла со стойки очки. — Пока, Род.

— Пока.

Вернувшись к столику, она поставила перед Ребусом, прямо возле открытого блокнота, пинтовую кружку.

— Вот, пожалуйста. Прости, что я так долго, но, оказывается, бармен знал Хердмана, и может статься… — Она села. Ребус не обращал на нее внимания и словно не слышал. Он не сводил глаз с лежавшего перед ним листка бумаги.

— Что это? — спросила она. Взглянув на листок, она поняла, что уже читала его. Там были подробности о семье одного из потерпевших.

— Джон? — окликнула она Ребуса.

Он медленно поднял на нее глаза.

— По-моему, я их знаю, — негромко сказал он.

— Кого? — Она взяла у него листок. — Ты имеешь в виду родителей этого паренька?

Он кивнул.

— Каким же это образом ты знаешь их?

Руки Ребуса потянулись к лицу.

— Родные… — Он увидел, что она не понимает. — Мои родственники, Шивон. Это мои родственники.

3

Дом был стандартный, в ряду других таких же домов, в тупичке современного квартала. Из этого района Саут-Квинсферри мостов не было видно, и никакого намека на старину, хотя старые улочки находились всего в миле отсюда. На подъездных аллеях стояли машины из тех, на которых разъезжают средней руки управленцы, — роверы, БМВ, «ауди». Участки не разделялись изгородями: лужайка и дорожка, ведущая на соседскую лужайку. Шивон поставила машину возле обочины.

Она стояла немного позади Ребуса, пока он звонил. Дверь открыла испуганная девушка. Ее волосы явно нуждались в шампуне и расческе. Глаза были красные и вспухшие.

— Родители дома?

— Они не будут разговаривать, — ответила девушка, сделав движение, чтобы закрыть дверь.

— Мы не репортеры. — Ребус неловко вытащил удостоверение. — Я инспектор Ребус.

Девушка взглянула на удостоверение, перевела взгляд на Ребуса.

— Ребус? — повторила она. Он кивнул:

— Слышала о таком?

— По-моему, да.

Внезапно за ее спиной вырос мужчина. Он протянул Ребусу руку:

— Джон. Давненько не видались!

Ребус кивнул Аллену Реншоу.

— Наверное, лет тридцать, Аллен.

Мужчины изучали друг друга, сопоставляя увиденное с тем, что помнилось.

— Ты взял меня однажды на футбол, — сказал Реншоу.

— Команда Рейта тогда играла, верно? А с кем, не помнишь?

— Лучше войди.

— Видишь ли, Аллен, я здесь по служебной надобности.

— Слыхал, что ты в полиции служишь. Странно, как все иногда складывается. — Пока Ребус следовал за своим кузеном по коридору, Шивон успела представиться девушке, которая, в свою очередь, сказала, что ее зовут Кейт и что она сестра Дерека.

Шивон помнила это имя по материалам дела.

— Вы, кажется, учитесь в университете, Кейт?

— Да, в Сент-Эндрюсе. На факультете английской филологии.

Шивон не приходило в голову ничего, что не показалось бы избитым или же натянутым. Поэтому она молча прошла по длинному узкому коридору мимо стола, усыпанного нераспечатанными конвертами, и очутилась в гостиной. Там повсюду были фотографии — не в рамках и не расставленные на книжных полках, а высыпанные из коробок для обуви прямо на пол и на кофейный столик.

— Может, хоть ты мне поможешь, — сказал Аллен Реншоу, обращаясь к Ребусу. — Я что-то не всегда припоминаю, кого как зовут, хотя лица знакомы. — Он поднял пачку черно-белых снимков. В комнате были и альбомы; раскрытые, они лежали на диване и прослеживали детство и взросление двух детей — Кейт и Дерека. Вначале шли снимки, сделанные, по всей вероятности, на крестинах, далее последовательно были запечатлены летние каникулы, утра Рождества, выходные и праздники. Шивон знала, что Кейт было девятнадцать, на два года больше, чем Дереку. Знала также, что отец их торговал автомобилями на Сифилд-роуд в Эдинбурге. Дважды — в пабе и на пути сюда — Ребус объяснял ей их родство. У его матери была сестра, вышедшая замуж за некоего Реншоу. Аллен Реншоу и был их сыном.

— Вы не общались? — спросила она тогда.

— Так уж повелось у нас в семье, — ответил он.

— Я очень сожалею по поводу Дерека, — говорил он сейчас. Не найдя, куда бы сесть, он стоял у камина. Аллен Реншоу примостился на диванном валике. Он кивнул и тут же увидел, как дочь расчищает место, чтобы гости могли сесть.

— Мы еще не кончили со снимками, — резко бросил он.

— Я просто подумала… — Глаза Кейт наполнились слезами.

— А что, если нам выпить чайку? — поспешила сказать Шивон. — В кухне мы бы все уместились.

Вокруг кухонного стола едва хватило места для четверых, и Шивон тут же вскочила к чайнику и кружкам. Кейт предложила помочь, но Шивон уговорила ее сесть. Над раковиной было окно, из которого открывался вид на малюсенький, чуть ли не с носовой платок, задний дворик, окаймленный живой изгородью. На вертушку было брошено одно-единственное кухонное полотенце, а на лужайке выкошены две полоски, там стояла газонокосилка, а вокруг бушевал бурьян.

Внезапно стукнула дверца кошачьего лаза, и появившийся кот вспрыгнул к Кейт на колени.

— Это Боэций, — сказала Кейт.

— Назван в честь королевы древней Британии? — высказал догадку Ребус.

— Нет, ту звали Бодиция, — поправила его Шивон.

— Боэций, — пояснила Кейт, — был средневековым философом. — Она гладила кота по голове, а Ребус не мог отделаться от впечатления, что пятна на этой голове придают Боэцию сходство с Бэтменом в маске.

— Ваш кумир? — предположила Шивон.

— Он пострадал за свои убеждения, — продолжала Кейт, — а потом написал трактат, в котором попытался объяснить, почему добрые страдают… — Она осеклась и кинула взгляд на отца, но он, казалось, не слышал.

— А злые процветают? — догадалась Шивон. Кейт кивнула.

— Это интересно, — заметил Ребус.

Шивон подала всем чай и села. Ребус не притрагивался к чаю, возможно, не желая привлекать внимания к забинтованным рукам. Аллен Реншоу крепко сжимал ручку своей постоянной кружки, но подносить ее к губам, кажется, не спешил.

— Эллис звонила, — сказал Реншоу. — Помнишь Эллис? — Ребус покачал головой. — Она ведь, кажется, кузина… Господи, с какого же она бока…

— Не важно, папа, — мягко сказала Кейт.

— Нет, важно, Кейт, — возразил он. — В такое время семья — это все!

— Разве у тебя не было сестры, Аллен? — спросил Ребус.

— Тетя Элспет, — ответила Кейт. — Она в Новой Зеландии.

— Ей сообщили?

Кейт кивнула.

— Ну а мама, Кейт?

— Она недавно заезжала, — не отрывая глаз от стола, поспешил ответить Реншоу.

— Она уже год как бросила нас, — пояснила Кейт. — Живет с… — Она осеклась. — Живет теперь снова в Файфе.

Ребус кивнул, понимая, что она чуть было не сказала: «живет с другим мужчиной».

— Как назывался тот парк, куда ты раз повел меня, Джон? — спросил Реншоу. — Мне было тогда всего лет семь или восемь. Мама с папой привезли меня в Боухилл, и ты сказал, что хочешь погулять со мной. Помнишь?

Ребус помнил это. Он был тогда на побывке дома, и у него чесались руки заняться хоть чем-нибудь. Двадцать лет, даже школа ОЛП еще впереди. Дом ему казался тесным, отец — погрязшим в быте. Вот Ребус и взял маленького Аллена и отправился с ним по магазинам. Они купили бутылку сока, недорогой футбольный мяч и пошли в парк немножко поразмяться. Сейчас он глядел на Реншоу. Тому уже было под сорок. Волосы поседели, на макушке явственная проплешина. Лицо обрюзгшее, небритое. Мальчишкой он был кожа да кости, а сейчас нагулял жир, особенно вокруг талии. Ребус с трудом мог уловить в нем сходство с тем мальчиком, с которым играл в футбол, которого взял в Кирколди посмотреть, как команда Рейта сражается не вспомнить с кем. Сидевший перед ним мужчина теперь будет быстро стареть: жена ушла, сына убили. Осталась лишь близкая старость и желание как-то продержаться.

— Кто-нибудь вас навещает? — спросил Ребус у Кейт.

Кивнув, она опять обратила взгляд на Реншоу.

— Я понимаю, Аллен, каким шоком для вас это явилось, но ты в состоянии ответить на несколько вопросов?

— Ну и каково тебе быть полицейским, Джон? Неужели каждый день приходится такое делать?

— Нет, не каждый. Нет.

— Вот я не мог бы. Хотя и машинами торговать — работа незавидная. Глядишь, например, как отъезжает покупатель в классной тачке, рот до ушей, А потом глядь — возвращается: что-нибудь не так, ремонт, то да се, и тачка у него имеет уже совсем другой вид, и улыбка слиняла с лица…

Ребус покосился на Кейт, и та пожала плечами. Похоже, она привыкла выслушивать бессвязные отцовские речи.

— Нас интересует убийца Дерека, — негромко сказал Ребус. — Мы пытаемся понять, что им двигало.

— Сумасшедший, вот и все.

— Но зачем являться в школу? И почему именно в тот день? Ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Ты хочешь сказать, что не собираешься с этим мириться и очень хочешь докопаться до истины, а мы хотим только одного — чтобы нас оставили в покое.

— Но нам необходимо знать, Аллен.

— Зачем? — уже запальчиво возразил Реншоу. — Что от этого изменится? Ты вернешь мне Дерека? Не думаю. Мерзавец, который застрелил его, теперь мертв. А остальное все, по-моему, не важно.

— Выпей чаю, папа, — сказала Кейт, коснувшись отцовского плеча. Он взял ее руки в свои и, подняв к губам, поцеловал.

— Теперь нас только двое, Кейт. А остальные значения для нас не имеют.

— По-моему, ты сам только что сказал, что теперь семья для нас — это все. А инспектор — это ведь наша семья, разве не так?

Реншоу опять перевел взгляд на Ребуса, и глаза его наполнились слезами. Он встал и вышел из комнаты. Они помолчали минуту, слушая его шаги вверх по лестнице.

— Пусть побудет один, — сказала Кейт, уверенно и со вкусом ведя свою роль заботливой опекунши. Она выпрямилась на стуле, стиснула руки. — Не думаю, чтобы Дерек был знаком с этим человеком. Конечно, Саут-Квинсферри — это большая деревня, и, может быть, в лицо он его и знал, может быть, знал даже, кто это такой, но не больше.

Ребус кивнул, но ничего не сказал, рассчитывая, что Кейт почувствует необходимость как-то нарушить молчание. Таковы были правила игры, в которую умела играть и Шивон.

— Ведь он не то чтобы выбрал именно их, правда? — опять поглаживая Боэция, продолжала Кейт. — Я хочу сказать, что они просто случайно оказались в неподходящем месте в неподходящее время.

— Ну, насчет случайности говорить пока рано, — отозвался Ребус. — Это была первая комната, куда он вошел, но по пути он ведь проходил другие двери.

Она подняла на него глаза:

— Папа сказал мне, что второй убитый мальчик — сын судьи.

— Ты его знала?

Она покачала головой:

— Почти нет.

— Разве ты не Порт-Эдгар оканчивала?

— Порт-Эдгар, но Дерек был моложе меня на два года.

— Кейт хочет сказать, — пояснила Шивон, — что и все ученики в классе Дерека были на два года младше ее, почему она ими и не интересовалась.

— И это верно, — согласилась Кейт.

— Ну а что насчет Ли Хердмана? Его ты знала?

Выдержав пристальный взгляд Ребуса, она медленно кивнула.

— Один раз он даже пригласил меня. — Она помолчала. — То есть покататься на его катере пригласил. Нас набралась целая куча. Мы думали, что водные лыжи — это сплошной восторг, а оказалось, что это больше на тяжелую работу смахивает, и напугал он меня до полусмерти.

— Каким же это образом?

— Он очень уж мотал того, кто на лыжах, вел катер прямо на опоры моста или несся прямо на остров Инч-Гарви.

— Там, кажется, что-то вроде крепости? — спросила Шивон.

— Там пушки стояли в войну или что-то в этом роде, чтобы не дать противнику высадиться на Форт.

— Значит, Хердман пытался напугать тебя? — переспросил Ребус, желая направить разговор по прежнему руслу.

— Мне кажется, это должно было стать чем-то вроде испытания — посмотреть, крепкие ли у тебя нервы. Мы все посчитали его маньяком. — Она внезапно замолчала, осознав важность того, что сказала. Бледное лицо стало совсем белым. — То есть я не утверждаю, будто могла предположить, что он…

— Никто не мог предположить, Кейт, — заверила ее Шивон.

Потребовалось несколько секунд, чтобы девушка успокоилась.

— Говорят, он был в армии, кажется, даже диверсантом. — Ребус не знал, куда она клонит, но посчитал за лучшее кивнуть. Она потупилась, глядя теперь на кота, который лежал, закрыв глаза и громко мурлыча. — Это может показаться нелепым…

Ребус подался вперед:

— Ты это про что, Кейт?

— Просто это… было первой мыслью, когда я услышала…

— Что именно?

Она перевела взгляд с Ребуса на Шивон, потом обратно:

— Нет. Это глупость.

— Ничего. Я привык, — с улыбкой произнес Ребус. В ответ она тоже, казалось, криво усмехнулась, а потом набрала побольше воздуха:

— Год назад Дерек угодил в автокатастрофу. Он не пострадал, а вот парень, который был с ним и вел машину…

— Погиб? — догадалась Шивон.

Кейт кивнула:

— Ни у того ни у другого не было прав, и оба были выпивши. Дерек очень тяжело переживал свою вину. И не из-за расследования и всякого такого…

— И какое это может иметь отношение к пальбе в школе? — удивился Ребус.

Она пожала плечами:

— Никакого. Просто когда я услышала… когда папа позвонил мне по телефону… я вдруг вспомнила, что сказал мне Дерек через несколько месяцев после катастрофы. Он сказал, что семья погибшего парня его ненавидит. Почему мне это и пришло на память. А когда пришло, в голове само собой возникло слово… месть. — Она встала со стула и, подняв Боэция, посадила его на освободившееся место. — Думаю, мне стоит проверить, как там папа. Я сейчас вернусь.

Вслед за ней поднялась и Шивон.

— Кейт, — сказала она, — вы хорошо себя чувствуете?

— Все в порядке. Не беспокойтесь обо мне.

— Я очень огорчена этой историей с вашей мамой.

— Не огорчайтесь. Папа с ней постоянно ссорился. Сейчас, по крайней мере, прекратились эти ссоры… — И вновь изобразив улыбку, Кейт вышла из кухни.

Ребус взглянул на Шивон и слегка поднял брови, лишь этим показывая, что за последние десять минут услышал нечто примечательное. Он последовал за Шивон в гостиную. За окнами стемнело, и он зажег свет.

— Шторы задернуть? — спросила Шивон.

— Считаешь, утром их кто-нибудь раздвинет?

— Может, и не раздвинет.

— Тогда оставь как есть. — Ребус зажег еще одну лампу. — Дом этот лучше поярче осветить.

Он стал рыться в фотографиях. Размытые лица, места, которые постепенно всплывали в памяти. Шивон изучала фотографии на стенах.

— Мать семейства из фамильной истории вычеркнута, — заключила она.

— И не только это, — как бы между прочим бросил Ребус. Шивон кинула на него быстрый взгляд:

— А что еще?

Он махнул рукой в сторону книжных полок:

— Возможно, это плод моего воображения, но похоже, что снимков Дерека здесь больше, чем снимков Кейт.

Шивон, кажется, поняла, что он имел в виду:

— И что нам это дает?

— Ну, не знаю.

— Возможно, на некоторых из снимков Кейт была также и мать.

— А потом, считается, что младший в семье всегда любимчик родителей.

— Ты это по собственному опыту говоришь?

— У меня тоже был младший брат, если на то пошло.

Шивон на секунду задумалась:

— Как полагаешь, не надо ему это сообщить?

— Кому?

— Твоему брату.

— Что в нем родители всегда души не чаяли?

— Нет, сообщить о том, что произошло.

— Для этого придется вначале выяснить, где он сейчас находится.

— Ты даже не знаешь, где сейчас твой родной брат?

Ребус пожал плечами:

— Ничего не поделаешь, Шивон.

Они услышали шаги на лестнице. В комнату вошла Кейт:

— Спит. Он все время спит.

— Сейчас это для него лучше всего, — сказала Шивон и сама поморщилась от нечаянно вырвавшейся банальности.

— Кейт, — вмешался Ребус, — мы оставим тебя в покое, но напоследок последний вопрос, если не возражаешь.

— Сначала я должна услышать вопрос.

— Вопрос простой: не могла бы ты сказать точно, где и когда потерпела аварию машина Дерека?

Подразделение Д располагалось в добротном, старинной постройки здании в центре Лейта. Поездка из Саут-Квинсферри не отняла много времени: в вечерний час машины по большей части направлялись из города, а не в город. Сотрудники полиции участвовали в расследовании преступления в школе. Он отыскал служащую канцелярии и спросил ее, где могут находиться папки с делами. Шивон между тем тыкала в клавиши компьютера, надеясь отыскать там соответствующие данные. Наконец папка с делом была найдена — она пылилась на одной из архивных полок вместе с сотнями других. Ребус поблагодарил сотрудницу.

— Рада была помочь, — сказала та. — У нас сейчас все вымерло, настоящая пустыня.

— Слава богу, преступники не знают об этом, — заметил, подмигнув ей, Ребус.

Она фыркнула:

— Да у нас и в обычное время не слишком шумно, — сказала она, имея в виду нехватку кадров.

— С меня причитается угостить вас в ресторане, — сказал Ребус, когда та повернулась, чтобы уйти. Шивон видела, как женщина, не оборачиваясь, махнула рукой.

— Ты даже не знаешь, как ее зовут, — сказала Шивон.

— И угощать ее тоже не подумаю.

Ребус плюхнул папку на стол и сел так, чтобы Шивон, подвинув поближе стул, могла вместе с ним знакомиться с документами.

— Все еще встречаешься с Джин? — спросила она, когда он раскрыл папку, и тут же нахмурилась: поверх документов лежала глянцевая цветная фотография места, где произошла авария. Погибшего подростка выбросило с водительского кресла, так что верхняя половина тела оказалась на капоте машины. Были и другие фотографии, сделанные при вскрытии. Ребус сунул их под папку и погрузился в чтение.

Двое приятелей: Дерек Реншоу, шестнадцати лет, и Стюарт Коттер, семнадцати, решили взять машину, принадлежавшую отцу Стюарта, скоростную «ауди ТТ». Отец был в командировке и должен был вернуться домой поздним вечером на такси. У парнишек в запасе была масса времени, и они решили прокатиться в Эдинбург. Они выпили в одном из баров на набережной в Лейте, после чего направились на Саламандер-стрит. Они намеревались проехаться потом по автостраде А-1 и вернуться домой. Но Саламандер-стрит показалась им очень подходящей для гонок. Следователи рассчитали, что они разогнали машину миль до семидесяти в час, когда Стюарт Коттер не справился с управлением. Он пытался затормозить на красный свет, машину занесло, кинуло на тротуар и шмякнуло о кирпичную стену. Лобовой удар. Дерек был пристегнут ремнем безопасности и потому остался жив. Стюарт же, несмотря на подушку безопасности, погиб.

— Ты помнишь этот случай? — спросил Ребус у Шивон. Та покачала головой.

Сам Ребус тоже его не помнил. Возможно, случай пришелся на время его отпуска или когда он был занят чем-то другим. Если ему раньше и попадалось на глаза это заключение, то оно было… как бы объяснить получше… настолько стандартным и непримечательным, что вряд ли зацепило бы его хоть словом. Молодые люди в погоне за глупыми развлечениями… желание казаться взрослым ценою риска… Он мог бы обратить внимание на фамилию Реншоу, но фамилия Реншоу встречается в этих краях так часто. Он поискал фамилию следователя, которому было поручено дело. Сержант Калум Маклеод. Ребус был с ним немного знаком. Хороший коп, то есть дотошный в расследовании.

— Меня одно интересует, — сказала Шивон.

— Что именно?

— Неужели мы всерьез считаем это убийством из мести?

— Нет.

— Я хочу сказать: зачем ждать целый год? Даже больше года — тринадцать месяцев. К чему такое долгое выжидание?

— Совершенно ни к чему…

— Значит, мы не думаем…

— Это мотив, Шивон. И в настоящий момент, как мне кажется, Бобби Хоган ожидает от нас работы именно тут. Ему надо получить возможность заявить, что Ли Хердман просто-напросто спятил и потому решил пришить двух-трех школьников. Хогану вовсе не требуется, чтобы газеты стали писать о преступном сговоре и что, похоже, следствие чего-то недораскрыло. — Ребус вздохнул. — Месть — это популярнейший мотив. Если мы познакомимся с семьей Стюарта Коттера и исключим ее, то одной проблемой станет меньше.

Шивон кивнула:

— Отец Стюарта — бизнесмен. Имеет «ауди ТТ». Наверное, мог себе позволить и нанять кого-то вроде Хердмана.

— Прекрасно. Но зачем убивать сына судьи? Или того, кто оказался ранен? И зачем себя убивать, если уж на то пошло? На наемного убийцу это не похоже.

Шивон пожала плечами.

— Ну, насчет этого ты, видно, лучше меня осведомлен. — Она перелистала еще несколько страниц. — Не указано даже, в какой области бизнеса подвизается этот мистер Коттер… А, вот… венчурные предприятия. Ну, это дело темное и сомнительное.

— А как его полное имя? — Ребус вытащил записную книжку, но удержать в пальцах авторучку не смог. Шивон пришла ему на помощь.

— Уильям Коттер, — сказала она, сделав запись и присовокупив к ней адрес: — Проживают они в Делмини. Где это?

— В двух шагах от Саут-Квинсферри.

— Звучит шикарно: Лонг-Риб-Хаус, Делмини. Ни тебе названия улицы, ни других подробностей.

— Должно быть, неплохо идут дела у венчурных предпринимателей. — Ребус разглядывал написание слова: — По-моему, я и произнести это толком не умею. — Он продолжил чтение: — Имя супруги — Шарлотта. Владеет двумя соляриями в городе.

— Все собиралась начать посещать один из них, — сказала Шивон.

— Вот теперь тебе и карты в руки. — Ребус уже дошел почти до конца страницы. — Имеется дочь по имени Тири, к моменту аварии четырнадцати лет. Стало быть, сейчас ей пятнадцать. — Сосредоточенно нахмурившись, он попытался каким-то образом перелистать оставшиеся страницы.

— Что ты ищешь?

— Семейное фото.

Ему повезло. Сержант Маклеод и впрямь оказался весьма дотошным, подшив в дело вырезки из газет. Одна бульварная газетенка поместила у себя и фото: отец с матерью сидят на диване, сын и дочь пристроились за их спинами, так что видны лишь головы. Ребус был совершенно уверен, что узнал девушку. Тири. Мисс Тири. Как она ему сказала? «В любое время, как только пожелаете».

Что она, черт возьми, имела в виду?

Шивон заметила выражение его лица:

— Еще один знакомый?

— Случайно познакомился с ней по пути в паб «У лодочника». Но здесь она немного другая. — Он вглядывался в свежее, без косметики лицо. Волосы на фотографии были скорее пепельно-русые, чем иссиня-черные. — Теперь она покрасилась, лицо густо напудрено белой пудрой, губы и глаза подведены черным… одета тоже в черное.

— Из готов, что ли? Так поэтому ты спрашивал меня о тяжелом металле?

Он кивнул.

— Думаешь, это имеет какое-то отношение к гибели ее брата?

— Может иметь. Есть и еще одна вещь.

— Какая?

— Ее слова… Что-то насчет того, что она вовсе не огорчена их гибелью.

Они взяли еды на вынос в любимой восточной кулинарии Ребуса на Козуэйсайд. Пока паковали заказ, соседняя лавочка, торговавшая нелицензионным спиртным, снабдила их шестью бутылками холодного лагера.

— Потратились не слишком, по-моему, — сказала Шивон, поднимая с прилавка тяжелый пакет.

— Уж не думаешь ли, что я возьму с тебя деньги? — возмутился Ребус.

— Все равно заставлю.

Они отвезли провизию на его квартиру в Марчмонте и поставили машину, ухитрившись втиснуть ее в последний свободный промежуток. Квартира была на третьем этаже. Ребус не мог попасть ключом в отверстие дверного замка.

— Дай-ка я открою, — предложила Шивон.

Внутри, в квартире, воздух был спертый и пахло так, как обычно пахнет жилище холостяка, — несвежей едой, винным перегаром, потом. По ковру гостиной были разбросаны кассеты; они протянулись дорожкой между магнитофоном и любимым креслом Ребуса. Оставив продукты на столе, Шивон направилась в кухню взять тарелки и вилки с ножами. В кухне мало что говорило о готовке. В раковине были оставлены две кружки, в сушке стояла открытая банка маргарина с пятнами плесени. На дверце холодильника висела желтая памятка — список необходимых покупок: «хлеб, молоко, марг., бекон, салатн. соус, спиртн., лампочки». Края записки начали завиваться в трубочку, и Шивон подумала: интересно, сколько времени провисел здесь этот список?

Вернувшись в гостиную, она увидела, что Ребус смог поставить музыку — диск, когда-то подаренный ею, — Вайолет Индиана.

— Тебе это нравится? — спросила она. Он пожал плечами:

— Я подумал, может, это нравится тебе.

То есть до этого дня он не удосужился даже послушать ее подарок.

— Ну уж лучше, чем доисторическая дребедень, которую ты ставишь в машине.

— Не забывай, что имеешь дело и с человеком доисторическим.

Она улыбнулась и стала вынимать покупки. Бросив взгляд в сторону магнитофона, она увидела, что Ребус ухватил зубами бинт и словно вгрызается в него.

— Неужели ты так голоден?

— Есть лучше, когда снимешь это все. — Он начал разматывать полоски бинтов — вначале на одной руке, потом на другой. Она заметила, что ближе к концу движения его замедляются. Наконец обнажились обе руки — красные, в волдырях и, видно, воспаленные. Он с усилием пошевелил пальцами.

— Пора еще таблеток глотнуть? — спросила Шивон.

Он кивнул, потом подошел к столу, сел. Шивон открыла две бутылки лагера, и они принялись за еду. Ребусу было нелегко удерживать вилку, но он проявлял настойчивость и, несмотря на брызги соуса на столе, рубашки своей не запачкал. Они ели молча, лишь изредка обмениваясь впечатлениями от еды. Когда трапеза была окончена, Шивон убрала посуду и тщательно протерла стол.

— Хорошо бы тебе в список продуктов добавить еще салфетки, — посоветовала она.

— Какой еще «список продуктов»? — Ребус уселся в свое кресло, примостив себе на бедро вторую бутылку лагера. — Не посмотришь, крема там не осталось?

— Ты это о сладком креме говоришь?

— Нет, я имею в виду, в ванной — обеззараживающий.

Она покорно пошарила в ванном шкафчике, заметив, что ванна полна до краев. Вода по виду была холодной. Она вернулась с синим тюбиком.

— От порезов и воспалений.

— Подойдет.

Взяв у нее тюбик, он наложил на обе руки и втер в них толстый слой крема. Она открыла вторую бутылку для себя и села с ней на диванный валик.

— Может, мне спустить воду?

— Какую воду?

— В ванне. Ты забыл выдернуть пробку. Наверное, это та вода, которой ты ошпарился, когда опрометчиво влез в нее.

Ребус вскинул на нее глаза:

— Кто это тебе рассказал?

— Доктор в лечебнице. Кажется, он тебе не поверил.

— Вот тебе и врачебная тайна, — пробормотал Ребус. — Он, по крайней мере, подтвердил, что это ожоги от кипятка, а не от огня, а? — Шивон лишь пренебрежительно сморщила нос. — Ну спасибо, что решила меня проверить.

— Я только усомнилась в том, что можно так ошпариться, моя посуду. Что же касается воды в ванне…

— Я спущу ее после. — Откинувшись в кресле, он глотнул из пивной бутылки. — А пока… как мы будем вести себя в отношении Мартина Ферстоуна?

Она пожала плечами, пересев с валика на диван.

— А как мы можем себя вести? Совершенно очевидно, что ни ты, ни я его не убивали.

— Всякий пожарный скажет тебе одно: если хочешь кого-нибудь порешить и уйти безнаказанным, напои его до беспамятства, а потом включи жаровню.

— Вот как?

— И любому копу это также известно.

— Что не означает, будто не мог произойти несчастный случай.

— Мы с тобой копы, Шивон, и хорошо знаем: виновен, пока не доказано обратное. А когда этот Ферстоун успел подбить тебе глаз?

— Откуда ты знаешь, что это он? — По выражению лица Ребуса она поняла, что вопросом своим чуть ли не оскорбила его. Она вздохнула: — В последний четверг перед своей гибелью.

— Что же произошло?

— По-видимому, он выслеживал меня. Я выгружала из машины пакеты с продуктами и вносила их в дом. Когда я отвернулась, он ел яблоко из моего пакета, который стоял на обочине. Лицо его расплывалось в широченной улыбке. Я шагнула к нему. Я была в ярости. Ведь теперь он знал, где я живу! И я отвесила ему пощечину… — Она улыбнулась, вспомнив эту сцену. — Яблоко отлетело на середину мостовой.

— Он мог привлечь тебя за нападение.

— Но он этого не сделал. Он молниеносно выбросил вперед руку и ударил меня под правый глаз. Я отшатнулась, налетела на ступеньку и упала, приземлившись прямо на задницу. А он как ни в чем не бывало ушел, не забыв прихватить лежавшее на мостовой яблоко.

— Ты не сообщила об этом?

— Нет.

— И не рассказывала никому, как это произошло?

Она покачала головой. Ей вспомнилось, что и на вопрос Ребуса тогда она покачала головой, прекрасно зная, что долго думать и гадать ему не придется.

— Лишь после того, как я узнала, что он погиб, я пошла к начальнице и рассказала ей.

В комнате нависло молчание. Бутылки у рта, глаза уперлись в глаза. Шивон глотнула и облизнула губы.

— Я не убивал его, — тихо сказал Ребус.

— Он заявил на тебя в полицию.

— И скоренько забрал заявление назад.

— Выходит, что это несчастный случай. Секунду он молчал, а потом повторил: «Виновен, пока не доказано обратное».

Шивон приподняла бутылку:

— Ну, за виновного!

Ребус выдавил из себя улыбку:

— Это был последний раз, когда ты его видела?

Она кивнула.

— Ну а ты?

— Ты не боялась, что он явится опять? — И перехватив ее взгляд, он тут же поправился: — Ну пускай не «боялась», но опасалась, думала об этом?

— Я принимала меры предосторожности.

— Какие же?

— Обычные. Постоянно оглядывалась. Старалась выходить и входить в дом вечером, только если кто-нибудь был рядом.

Ребус откинулся в кресле. Музыка смолкла.

— Хочешь послушать что-нибудь еще? — спросил он.

— Хорошо бы услышать, что в последний раз ты видел его в тот день, когда между вами произошла драка.

— Это было бы неправдой.

— Так когда же на самом деле ты видел его в последний раз?

Ребус вскинул голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

— В тот вечер, когда он погиб. — Он помолчал. — Но ты ведь и раньше это знала, верно?

Она кивнула:

— Мне Темплер сказала.

— Я путешествовал по пабам и в конце концов столкнулся с ним. Мы перекинулись словцом-другим.

— Обо мне?

— О твоем подбитом глазе. Он сказал, что защищался. — Ребус помолчал. — Судя по твоему рассказу, может, так и было.

— В каком же это пабе вы встретились?

Ребус передернул плечами:

— Возле Грейсмаунта, кажется.

— С каких это пор ты пьешь так далеко от Оксфорд-бара?

Он глянул на нее исподлобья:

— Ну, может, я и желал побеседовать с ним.

— Ты за ним охотился?

— Нет, вы только послушайте этого юного прокурора! — Лицо Ребуса залило краской.

— И без сомнения, половина посетителей паба вычислила тебя как сыщика, — уверенно заявила Шивон. — Почему это и стало известно Темплер.

— Разве это — не типичный случай «давления на свидетеля»?

— Знаешь, я достаточно твердо стою на своих двоих, Джон.

— Хоть ему случалось и сбивать тебя с ног. Он настоящий хулиган, Шивон. Ты же видела его досье…

— Но это не давало тебе права…

— При чем тут право? — Ребус вскочил с кресла и бросился к столу за новой бутылкой: — Еще пива хочешь?

— Но если садиться за руль…

— Ты сама так решила.

— Правильно, Джон. Конечно, это я решила. Я, а не ты.

— Я не убивал его, Шивон. Единственное, что я себе позволил, это… — Остальные слова Ребус проглотил.

— Что ты себе позволил? — Шивон всем корпусом вывернулась на диване, чтобы смотреть ему в глаза. — Что ты себе позволил? — повторила она.

— Я пошел к нему домой. — Она лишь глядела на него во все глаза, чуть приоткрыв рот. — Он пригласил меня.

— Он пригласил тебя?

Ребус кивнул. Открывалка задрожала в его руке, и он перепоручил работу Шивон, которая, открыв бутылку, передала ее Ребусу.

— Подонок любил поиграть в игры, Шивон. Сказал, что мы должны пойти к нему и выпить — так сказать, зарыть томагавки в землю.

— Зарыть томагавки?

— Его слова.

— И вы так и сделали?

— Он был настроен поговорить… не о тебе, обо всем, кроме тебя. Служба в армии, тюремные байки, его детство. Обычная слезливая исповедь — отец бил его, матери до него дела не было…

— А ты сидел и слушал?

— Сидел и думал, как хорошо было бы врезать этому мерзавцу по первое число.

— Но не врезал?

Ребус покачал головой:

— Когда я уходил, он уже здорово набрался.

— И оставался не в кухне?

— Нет. В гостиной.

— А в кухне его ты был?

Ребус опять покачал головой:

— Не был.

— Ты рассказывал это Темплер?

Ребус поднял было руку, чтобы потереть лоб, но вовремя спохватился, вспомнив, какой жгучей болью грозит ему это движение.

— Отправляйся-ка домой, Шивон.

— Сначала мне пришлось разнимать вас, а после ты уверяешь, что он пригласил тебя к себе, что вы с ним пили и болтали. И ты думаешь, что я тебе поверю?

— Я не прошу тебя чему бы то ни было верить. Отправляйся лучше домой.

Она встала:

— Я могу…

— Я уже слышал, что ты можешь твердо стоять на своих двоих, — с неожиданной усталостью в голосе сказал Ребус.

— Я хотела сказать, что если ты хочешь, я могу помыть посуду.

— Не надо. Я сам ее вымою утром. Давай-ка лучше заляжем спать. — Он прошел к большому окну в эркере и стал глядеть вниз на пустынную улицу.

— Во сколько мне за тобой заехать?

— В восемь.

— В восемь так в восемь. — Она помедлила. — У такого, как Ферстоун, должны быть враги.

— С большой долей вероятности.

— Возможно, кто-то увидел вас вместе, а потом выждал, когда ты уйдешь, и…

— До завтра, Шивон.

— Он мерзавец, Джон. Я хочу постоянно слышать это от тебя. — Голос ее задрожал. — За его смерть мир только спасибо скажет.

— Не помню, чтоб я так отзывался о нем.

— И тем не менее ты так говорил, и не так давно. — Она направилась к двери. — Ну, до завтра!

Он выжидал, слушая, когда щелкнет дверной замок. Вместо этого откуда-то из глубины квартиры раздалось журчание воды. Он сделал несколько глотков лагера, глядя в окно. На улице она не появилась. Приоткрыв дверь гостиной, он услышал шум наполняемой ванны.

— Ты что, и спинку мне потереть надумала?

— Это, конечно, не входит в мои служебные обязанности. — Она искоса взглянула на него. — Но сменить одежду тебе не мешает. Я помогла бы тебе достать чистую.

Он мотнул головой:

— Ей-богу, я и сам справлюсь.

— Я задержусь, лишь пока ты будешь мыться. Хочу убедиться, что ты сможешь вылезти из ванны.

— Все будет отлично.

— И все-таки я подожду.

Подойдя к нему, она вырвала из его неверных рук бутылку лагера и поднесла к своему рту.

— Не переусердствуй с кипятком, — предупредил ее Ребус.

Она кивнула, не отрываясь от бутылки:

— Меня одно интересует.

— Что именно?

— Как ты управляешься в туалете?

Он прищурился:

— Как и любой другой мужчина.

— Что-то подсказывает мне, что дальнейшие расспросы были бы неуместны. — Она отдала ему бутылку. — Пойду посмотрю, не слишком ли горячая вода на этот раз.

Позже, кутаясь в банный халат, он глядел, как она вышла на улицу, как посмотрела по сторонам, как оглянулась, хотя ее преследователь теперь и оставил ее в покое на веки вечные.

Но Ребус знал, что людей, подобных Мартину Ферстоуну, по улице шатается много. Что их тьма и тьма. В школе их дразнят. Вечно становясь козлами отпущения, они прибиваются к бандам, где их поначалу тоже в грош не ставят. Но, закалившись в должной мере, они и сами начинают тяготеть к насилию и мелкому воровству, так как другой жизни они и не видывали. Ферстоун рассказывал ему свою историю, а Ребус слушал.

— Небось думаешь, мне надо к врачу, башку проверить, да? А я скажу тебе, что одно дело, как ты себя ведешь, и совсем другое — что у тебя внутри в башке происходит. Похоже на бред, да? Может быть, и так, потому что я уже здорово набрался. А ты, если хочешь залакировать, то пожалуйста — виски еще полно. Ты только пальцами щелкни, а то я, знаешь, не очень-то привык угощать, как хозяину положено. Разболтался тут, а ты… ты, если что, не стесняйся. — Он все говорил, говорил, а Ребус слушал, потягивая виски, чувствуя, что больше пить не в силах.

Ферстоуна он нашел лишь в пятом из пабов. И когда монолог собутыльника наконец иссяк, Ребус, подавшись вперед, наклонился к нему. Они сидели в продавленных креслах, разделенные кофейным столиком с картонной коробкой вместо одной ножки. Два стакана, бутылка, переполненная пепельница и Ребус, наклонившийся вперед, чтобы подать наконец голос впервые за эти полчаса:

— Марти, давай забудем эту историю с сержантом Кларк, засунем все это куда подальше, ладно? Ну не нарочно я это, погорячился, вот и все. А у меня есть вопрос, который я все задать тебе хотел…

— Какой? — Ферстоун сидел осовелый в своем кресле с сигаретой, зажатой между большим и указательными пальцами, глаза его слипались.

— Я слыхал, что ты с Павлином Джонсоном знаком. Что о нем скажешь?

Стоя у окна, Ребус прикидывал, сколько еще болеутоляющего осталось в пузырьке. Хотелось выйти и выпить как следует. Отойдя от окна, он направился в спальню. Открыл верхний ящик комода и, роняя на пол галстуки и носки, нашел наконец то, что искал.

Зимние перчатки. Черные кожаные перчатки на нейлоновой подкладке. Совсем новые. Надеваемые впервые.

День второй

Среда

4

Иногда Ребус готов был поклясться, что чувствует запах духов, какими душилась жена, запах, исходящий от холодной подушки. Это было невозможно — ведь со времени их развода прошло двадцать лет. Даже и подушка-то сменилась: на этой жена не спала и к ней не прислонялась. Примешивались и другие запахи — духов других женщин. Он понимал, что ему это только кажется. Что на самом деле ничем не пахнет. Вернее, пахнет отсутствием.

— О чем задумался? — спросила Шивон, кидая машину с полосы на полосу в робких попытках ускорить ее движение: они ехали в густом потоке транспорта утреннего часа пик.

— О подушках, — признался Ребус. Она приготовила кофе для них обоих, и он сжимал в руках свой стаканчик.

— Между прочим, красивые перчатки, — сказала она, и видимо, не в первый раз, — в это время года весьма впечатляют.

— Я ведь, знаешь ли, могу и другого шофера себе нанять.

— Но будет ли он готовить тебе кофе — вот вопрос.

Она резко притормозила перед светофором, чей желтый свет внезапно превратился в красный. Ребус едва не расплескал свой кофе.

— Что это за музыка? — спросил он, кивнув в сторону автомобильного магнитофона.

— Толстяк Слим. Решила, что он немножко встряхнет тебя.

— Что это он там блеял про любовь к родной земле?

Шивон улыбнулась:

— Ты, наверное, не дослышал. Могу поставить что-нибудь более традиционное. Как ты насчет Темпеса?

— Беженец. Годится, — сказал Ребус.

Однокомнатная квартирка Ли Хердмана располагалась в Саут-Квинсферри над баром на Хай-стрит. Вход был через узкую каменную арку, куда не проникало солнце. Стоявший возле двери полицейский сверял фамилии входивших с имевшимся у него списком. Это был Брендан Иннес.

— Скоро сменяешься? — поинтересовался Ребус.

Иннес взглянул на часы:

— Еще часок — и помчусь отсюда со всех ног.

— А что здесь происходит?

— Люди на работу спешат.

— Сколько здесь еще квартир, кроме хердмановской?

— Всего две. Одну занимает учитель и его сожительница, другую — автомеханик.

— Учитель? — поднял бровь Ребус.

Иннес замотал головой:

— К Порт-Эдгару отношения не имеет. Работает в местной начальной школе. Сожительница его — продавщица в магазине.

Ребус знал, что соседей, скорее всего, уже допросили. И что где-то должен быть протокол.

— Ты сам-то с ними говорил? — осведомился он.

— Только на входе и выходе.

— И как они о нем отзываются?

Иннес пожал плечами:

— Как обычно: в меру тихий, вроде бы вполне симпатичный.

— В меру тихий, а не просто тихий?

Иннес кивнул:

— Похоже, у него допоздна засиживались приятели.

— И это злило соседей?

Иннес опять пожал плечами. Ребус повернулся к Шивон:

— Список его знакомств у нас имеется?

Она кивнула:

— Может, пока не совсем полный…

— Вам вот это понадобится, — сказал Иннес. В руках он держал ключ. Шивон взяла его.

— Очень там насвинячили? — спросил Ребус.

— Ну, ребята, которые обыск делали, ведь знали, что хозяин не вернется, — ухмыльнулся Иннес и опустил голову, внося и их фамилии в список.

Нижний холл был маленький, тесный. Всю свежую почту выгребли. Они преодолели два пролета каменных ступеней. На первую площадку выходило несколько дверей, на вторую — только одна. Ничто не говорило о том, кто занимает эту квартиру, — ни фамилии, ни номера на двери не было. Шивон повернула ключ, и они вошли.

— Уйма замков, — заметил Ребус. Кроме замков имелись две внутренние задвижки. — Видно, ценил безопасность.

Решить, как выглядела квартира до того, как ее почистила команда Хогана, было трудно. Ребус пробирался между ворохами одежды и газет на полу, там же валялись книги и безделушки. Помещение было под самой крышей и вызывало чувство клаустрофобии. Головой Ребус едва не упирался в потолок. Окошки были маленькие, немытые. Всего одна двуспальная кровать, гардероб, шкаф с выдвижными полками. На голом, не покрытом ковром полу портативный черно-белый телевизор, а рядом пустая пол-литровая бутылка виски «Белл». В кухне — засаленный желтый линолеум и стол — складной, чтобы можно было хоть повернуться. Тесная, пахнущая плесенью ванная. Два стенных шкафа в передней были, видимо, выпотрошены командой Хогана, после чего вещи в спешке сунули обратно. А вот прибрать в комнате полицейские не успели.

Ребус вернулся в комнату.

— Квартирка невзрачная, правда? — заметила Шивон.

— С точки зрения агентов по продаже недвижимости, несомненно. — Ребус поднял с пола пару кассет: «Линкин Парк» и «Сепултура». — Парень, видно, металлом увлекался, — заметил он, кидая кассеты обратно.

— А еще — своим армейским прошлым, — добавила Шивон, поднося к глазам Ребуса несколько книжек. Это была история подразделения, описание войсковых операций, в которых оно принимало участие, рассказы о жизни особистов после демобилизации. Она указала подбородком на стоявший рядом столик, и Ребус понял, что она имела в виду: альбом с вырезками из газет. Во всех статьях речь шла о солдатах. Пространно обсуждалась одна странная тенденция: бывшие герои-американцы убивали своих жен. Среди прочего были заметки о самоубийствах и исчезновениях. Одна статья была озаглавлена так: «На кладбище ОЛП стало тесно». Эта статья особенно заинтересовала Ребуса. Он знал людей, похороненных на специально выделенном участке кладбища Сент-Мартин, откуда было недалеко и до бывшего военного городка подразделения. Рекламировалось новое место — возле теперешнего расположения части в Креденхилле. В этой же статье говорилось о гибели двух солдат «в ходе учений в Омане», гибель эта могла быть следствием чего угодно, начиная от случайного выстрела и кончая казнью солдат как диверсантов.

Шивон заглянула в пакет из супермаркета. Ребус услышал, как звякнули пустые бутылки.

— Гостеприимный хозяин, — заметила Шивон.

— Вино или что покрепче?

— Текила и красное вино.

— Судя по пустой бутылке в спальне, Хердман предпочитал виски.

— Я же и говорю: гостеприимный хозяин. — Вынув из кармана листок бумаги, Шивон расправила его. — Здесь указывается, что экспертами были найдены и изъяты несколько шприцев, а также остатки кокаина. Они забрали также его компьютер и ряд фотографий из гардероба.

— Что за фотографии?

— Оружия. С моей точки зрения, весьма смахивает на фетишизм — я имею в виду, прикнопить эти снимки на дверцу с внутренней стороны.

— А что за оружие?

— Не указано.

— Ну а стрелял-то он из чего?

Шивон заглянула в протокол:

— «Брокок». Газовый. «МЕ38 магнум», если уж точно.

— Вроде револьвера?

Шивон кивнула.

— Такой можно купить совершенно открыто за сотню с небольшим. С газовым ударником.

— Но у Хердмана он был переделанный?

— Со стальным леером в стволе, чтобы можно было стрелять боевыми двадцать вторыми патронами или же подогнать его и под тридцать восьмой калибр.

— Он стрелял боевыми двадцать вторыми?

Она опять кивнула.

— Стало быть, кто-то приложил руку к его пушке.

— Он мог и сам управиться. Полагаю, что он знал, как такие вещи делаются.

— Самое интересное, как он раздобыл такой пистолет.

— Бывшие солдаты обычно имеют связи.

— Возможно.

Ребус мысленно перенесся в 60 — 70-е годы, когда оружие и взрывчатка сплошь и рядом похищались с баз для нужд той или иной стороны в североирландском конфликте. Многие солдаты тогда прятали у себя подобные «сувениры», и кое-кто знал, где можно без лишних вопросов продать или раздобыть оружие.

— И между прочим, — сказала Шивон, — оружие это у него было не единственным.

— На нем нашли еще что-то?

Она покачала головой:

— Нет, нашли это в его лодочном сарае — «мак-10».

— Штука серьезная.

— Ты с ней знаком?

— «Инграм мак-10» американского производства. Может уложить не один десяток в течение минуты. Такую пушку запросто не купишь.

— Эксперты склоняются к мысли, что и над этим пистолетом в свое время поработали.

— И он тоже был переделан?

— Или же куплен уже переделанным.

— Благодарение Господу, что не его он прихватил в школу. Была бы настоящая бойня.

В наступившей тишине оба предались размышлениям над сказанным, после чего возобновили осмотр квартиры.

— Это интересно, — сказала Шивон и помахала в воздухе книжкой, показывая ее Ребусу. — История солдата, который, свихнувшись, попытался убить свою девушку. — Она изучала текст на суперобложке: — Покончил с собой, выпрыгнув из самолета… Кажется, реальная история… — Из книжки что-то выпало. Это был заложенный между страницами снимок. Подняв снимок, Шивон передала его Ребусу. — Ей-богу, это она!

Это была она. Тири Коттер, снятая, видимо, не так давно. Щелкнули девушку на улице, и в снимок попали случайные фигуры. Улица городская, возможно эдинбургская. Девушка была снята, похоже, сидящей на тротуаре и в одежде, очень похожей на ту, в которой она курила с Ребусом его сигарету. На снимке она показывала язык снимавшему.

— В веселом настроении, кажется, — заметила Шивон.

Ребус разглядывал снимок. Посмотрел обратную сторону — надписи не было.

— Она говорила, что знала погибших мальчиков. А знала ли она убийцу, я не догадался спросить.

— Как насчет догадки Кейт Реншоу, что Хердман мог быть каким-то образом связан с семейством Коттер?

Ребус пожал плечами:

— Может быть, и стоит поинтересоваться его банковским счетом, не отмечено ли там получения каких-либо подозрительных денег. — Внизу хлопнула дверь — Похоже, вернулся кто-то из соседей. Поинтересуемся?

Шивон кивнула, и они покинули квартиру, проверив, не оставили ли дверь открытой. На нижней площадке Ребус приложил ухо сначала к одной, потом к другой двери. Стоя возле второй, он вскоре кивнул. Шивон забарабанила кулаком в дверь. Пока дверь открывали, она успела вытащить свое удостоверение.

На двери значились две фамилии — учителя и его подружки. Она и откликнулась на стук. Невысокая блондинка, которая могла бы показаться хорошенькой, если бы не скошенный чуть на сторону подбородок, придававший ей вид несколько угрюмый и недовольный.

— Я сержант Кларк, а со мной инспектор Ребус, — сказала Шивон. — Не возражаете ответить на несколько вопросов?

Хозяйка квартиры перевела взгляд с Шивон на Ребуса:

— Мы уже рассказали вашим товарищам все, что только знаем.

— И мы очень благодарны вам за это, мисс, — сказал Ребус и увидел, как она скользнула взглядом по его перчаткам. — Вы здесь живете, так?

— Угу.

— Кажется, вы неплохо ладили с мистером Хердманом, хотя он порядком досаждал вам шумом.

— Только когда у него бывали гости. Что ж такого, у нас самих иногда от шума крышу сносит.

— Как и он, любите тяжелый металл?

— Нет, что до меня, так предпочитаю Крошку Робби.

— Это она Робби Уильямса имеет в виду, — пояснила Ребусу Шивон.

— Вообще-то я и сам догадался, — огрызнулся тот.

— Хорошо еще, что он запускал эту дребедень лишь для гостей.

— Вас он тоже приглашал?

Она покачала головой.

— Покажите мисс… — начал было Ребус, обращаясь к Шивон, но осекся и послал соседке лучезарную улыбку. — Простите, не знаю, как вас величать.

— Хейзел Синклер.

Ребус сопроводил улыбку кивком.

— Сержант Кларк, не могли бы вы показать мисс Синклер…

Но Шивон уже достала фотографию и протягивала ее Хейзел Синклер.

— Это мисс Тири, — быстро сказала та.

— Значит, вам знакомо это лицо?

— Конечно. Словно из «Семейки Аддамс» выскочила. Я часто вижу ее на Хай-стрит.

— А в этом доме она бывала?

— В доме? — Синклер задумалась, и от усилия вспомнить подбородок ее совсем уж полез на ухо. Потом она покачала головой: — Я всегда за гея его держала.

— Но у него есть дети, — сказала Шивон, забирая фотографию.

— Одно ведь другому не мешает, верно? У очень многих геев есть жены. А он в армии служил, так там геев как собак нерезаных.

Шивон постаралась сдержать улыбку, а Ребус переступил с ноги на ногу.

— А потом, — продолжала Хейзел Синклер, — к нему вечно парни ходили, так и шныряли взад-вперед по лестнице. — Она помолчала для пущего эффекта. — Молодые парни.

— Такие же красавчики, как Робби?

Синклер горестно покачала головой:

— Да с ним бы я хоть на край света, задницу бы лизала ему!

— Думаю, это мы из протокола можем исключить, — с самым серьезным видом заявил Ребус, в то время как обе женщины так и покатились со смеху.

В машине по пути к причалу Порт-Эдгар Ребус разглядывал фотографии Ли Хердмана. На них Хердман выглядел высоким и крепким, с копной курчавых седоватых волос. Загорелое, а скорее всего, обветренное лицо, на котором с годами обозначились морщины, гусиные лапки возле глаз. Из окна машины было видно, как небо заволокло тучами и оно стало похоже на грязную простыню.

На всех фотографиях Хердман был запечатлен на свежем воздухе — что-то делавшим на своем катерке на берегу или выходившим в устье. На одном снимке он махал кому-то, оставшемуся на суше. На губах его играла широкая улыбка совершенно счастливого человека. Ребус никогда не увлекался катерами и яхтами — на его вкус, лучше всего они смотрелись издали, преимущественно из окна какого-нибудь паба на взморье.

— Ты когда-нибудь выходила в море? — спросил он Шивон.

— Случалось несколько раз плыть на пароме.

— Я имею в виду яхту. Ставить спинакер и так далее.

Она вскинула на него глаза:

— А его разве ставят?

— Убей меня, если я знаю.

Ребус взглянул вверх. Они проезжали под мостом Форт-роуд, дальше к причалу вела узкая дорога между гигантских бетонных опор, которые, казалось, вздымали мост до самых небес. На Ребуса такого рода вещи всегда производили особое впечатление — не природа, но самые крупные достижения человека в его борьбе с природой. Природа ставила задачи — человек находил решения.

— Приехали, — сказала Шивон, направляя машину в открытые ворота. Причал состоял из нескольких зданий — одни поновее, другие ветхие — и двух длинных дамб, далеко выступавших в Ферт-оф-Форт. Возле одной из них были пришвартованы десяток-другой лодок и катеров. Они проехали мимо административного здания и сооружения, называвшегося «Шлюз Босун» и расположенного возле кафетерия.

— Судя по путеводителю, здесь находится яхт-клуб, ремонт яхт и радарных установок, — заметила Шивон, вылезая из машины. Она обошла машину кругом, но Ребус сам смог открыть дверцу.

— Видишь? — сказал он. — Рано меня еще на живодерню-то волочить. — Но пальцы его саднило даже в перчатках.

Он выпрямился и огляделся. Высоко над их головами вздымался мост, но шум машин с него доносился глуше, чем можно было ожидать, он тонул в позвякивании каких-то деталей на яхтах. Может, звук этот и производили те самые спинакеры.

— В чьем ведении все это? — спросил он.

— На воротах значились какие-то «Эдинбургские развлекательные учреждения».

— Иными словами, владеет городской совет, а значит, грубо говоря, также и мы с тобой.

— Грубо говоря, да, — согласилась с ним Шивон. Она деловито изучала нарисованный от руки план. — Лодочный сарай Хердмана — справа, за туалетами. — Она показала пальцем. — Вон там, я думаю.

— Хорошо. Потом подхватишь меня, — сказал Ребус и махнул рукой в сторону кафетерия. — Купи-ка кофе на вынос. Не слишком горячий!

— Не такой, чтоб ошпариться, ты имеешь в виду? — Она направилась к дверям кафетерия. — Ты уверен, что справишься?

Она исчезла, и дверь за ней захлопнулась, а Ребус остался возле машины. Мучительно медленно он достал из кармана сигареты и спички. Открыв пачку, он выудил из нее зубами сигарету, втянув ее прямо в рот. Закуривать при помощи зажигалки было куда легче, чем от спичек, если только суметь загородиться от ветра. Опершись о капот машины, он наслаждался курением, когда перед ним возникла Шивон.

— Вот, пожалуйста, — сказала она, вручая ему наполовину наполненную кружку. — С уймой молока.

Он уставился в светло-серую жижу:

— Спасибо.

Они пошли вместе, пару раз завернули за угол и немного покружили, так и не обнаружив никого вокруг, несмотря на пять-шесть автомобилей, припаркованных в том месте, где поставила машину Шивон.

— Вот сюда, пониже, — сказала она, ведя его чуть ли не к самому мосту. Ребус заметил, что одна из длинных дамб была на самом деле деревянным понтоном для швартовки посторонних плавательных средств.

— Должно быть, это здесь, — сказала Шивон, швырнув в ближайшую урну свою недопитую кружку. Ребус сделал то же самое, хотя выпил всего лишь глоток-другой этого тепловатого молочного пойла. Если тут и содержался кофеин, Ребус его не заметил.

Лодочный сарай выглядел именно сараем, хотя и был лучшим в своем роде. Шириной футов в двадцать, он был склепан из полос жести и деревянных реек. На земле лежали два набора дверных цепочек — свидетельство того, что полиция, входя, перекусывала дужку замка. Цепочки были заменены сине-белой лентой, на двери кто-то повесил и официальное уведомление о том, что вход воспрещен под страхом уголовного наказания. Самодельная вывеска над дверью гласила, что сарай на самом деле является «Пунктом проката водных лыж и катеров» и принадлежит Л. Хердману.

— Внушительное наименование, — задумчиво произнес Ребус, в то время как Шивон, отвязав ленту, толкнула дверь.

— В точности как и указано на вывеске, — отозвалась она.

Это и было предприятием Хердмана, местом, где он обучал моряцким премудростям новичков и пугал до полусмерти клиентов, решивших проехаться на водных лыжах. Ребус разглядел шлюпку, на вид двадцатифутовую. Она стояла на трейлере, шины которого были немного спущены. Было там и несколько катеров, также на трейлерах, их навесные моторы сверкали, как и водные лыжи, по виду — совершенно новые. В сарае было удивительно чисто — как будто его скребли, и даже с чрезмерной тщательностью. К одной из стен был прислонен верстак. Лежавшие на нем, а также на полке над ним инструменты были в идеальном порядке. Лишь одна замасленная тряпка указывала на то, что здесь работают с железом, иначе невнимательный глаз мог принять этот сарай за выставочный павильон.

— Где нашли пистолет? — спросил Ребус.

— В тумбочке под верстаком.

Ребус взглянул: на цементном полу лежал аккуратно вскрытый замок. Дверца тумбочки была открыта, но, кроме разного вида гаечных ключей, там ничего не было.

— Не стоит надеяться, что здесь осталось что-то, нас интересующее, — констатировала Шивон.

— Похоже, что не стоит. — И все же Ребус чувствовал, что заинтересован — заинтересован тем, что может сказать о Ли Хердмане его рабочее место. Пока что оно характеризовало Хердмана как человека усердного и работящего, аккуратно прибиравшего все после себя. Судя по его квартире, дома он не проявлял особого педантизма. Но на работе он в этом смысле мог кому угодно дать сто очков вперед. Что не противоречило его армейскому прошлому. Ведь в армии не важно, неряшлив ли ты дома, важно, чтоб это не мешало твоей службе. Ребус знавал солдат, у которых и дома, и в бараке был полный хаос, а оружие и обмундирование блестели. Как говорил один сержант, армия так тебя прочешет, что ты сам себя не узнаешь.

— Что скажешь? — спросила Шивон.

— Похоже, он готовился к визиту санитарных инспекторов.

— Мне кажется, яхтами своими он дорожил больше, чем квартирой.

— Согласен.

— Признак раздвоения личности.

— Как так?

— Хаос дома и полная ему противоположность на рабочем месте. Убогая обстановка дома и парадные дорогие лодки.

— Кажется, я слышу речь юного психоаналитика! — прогрохотал громкий голос у них за спиной. Он принадлежал приземистой женщине лет пятидесяти, чьи волосы были так туго стянуты в пучок, что лицо казалось выступающим вперед. На женщине были черный костюм-двойка и некрасивые черные туфли, под пиджаком виднелись оливкового цвета блузка и жемчужная нитка на шее. На плече болтался черный рюкзак. Рядом с ней стоял высокий широкоплечий мужчина чуть ли не вдвое моложе ее, черноволосый, коротко стриженный; руки он держал сложенными на животе. Одет он был в темный костюм и белую рубашку с темно-синим галстуком.

— Вы, должно быть, инспектор Ребус? — сказала женщина; она проворно шагнула вперед, словно для рукопожатия, и не слишком смутилась, когда Ребус не заметил ее движения. Лишь голос ее стал тише примерно на один децибел.

— Я Уайтред, а это Симмс. — Маленькие бусинки глаз уперлись в Ребуса. — Наверно, вы и на квартире успели побывать? Инспектор Хоган сказал, что такое возможно… — Голос ее стал глуше, поскольку она прошла теперь вперед, в глубь сарая. Обойдя кругом шлюпку, она окинула ее оценивающим взглядом покупателя.

Выговор у нее английский, подумал Ребус.

— Я сержант Кларк, — подала голос Шивон.

Уайтред задержала на ней взгляд и улыбнулась мимолетнейшей из улыбок.

— Ну да, конечно, — сказала она.

Между тем вперед выступил Симмс. Повторив свою фамилию, он повернулся к Шивон и проделал все ту же процедуру представления, но на этот раз с рукопожатием. Он тоже говорил как англичанин — бесстрастно, делано шутливым тоном.

— Где был обнаружен пистолет? — спросила Уайтред, потом заметила вскрытый замок и, ответив сама себе кивком, направилась к тумбочке и порывистым движением опустилась перед ней на корточки, отчего ее юбка вздернулась, обнажив колени.

— «Мак-10», — сказала она. — Известен как не очень надежный. — Она встала, и юбка вновь обвисла на ней.

— Лучше, чем многое другое из амуниции, — отозвался Симмс. Покончив с предварительными представлениями, он стоял теперь между Ребусом и Шивон, слегка расставив ноги, выпрямившись и по-прежнему сложив руки на животе.

— Не будете ли так любезны предъявить документы? — сказал Ребус.

— Инспектор Хоган знает, что мы здесь, — через плечо бросила Уайтред. Теперь она осматривала рабочую поверхность верстака. Ребус неотступно следовал за ней по пятам.

— Я попросил вас предъявить документы, — повторил он.

— Я прекрасно это слышала, — сказала Уайтред, чье внимание привлекло теперь подобие маленькой конторы в глубине сарая. Она ринулась туда, Ребус — за ней.

— Вы двигаетесь перебежками, — сказал он. — И это как нельзя лучше выдает вас. — Она не ответила. Дверь конторы первоначально, видно, была заперта на замок, но сейчас и он был взломан, а дверь опутывала лента. — Плюс ваш напарник, употребивший слово «амуниция», — продолжал Ребус.

Уайтред сорвала ленту и заглянула внутрь. Письменный стол, кресло, единственный конторский шкаф. Ни для чего другого места не нашлось, если не считать некоего предмета на полке, предмета, похожего на рацию. Ни компьютеров, ни ксероксов, ни факсов. Ящики стола были открыты — содержимое изучалось. Уайтред вытащила кипу бумаг и стала их пролистывать.

— Вы военные, — в тишину конторы сказал Ребус. — Вы можете одеваться в штатское, но все равно вы военные. В Особом летном подразделении, насколько мне известно, женщины не служат, так кто же вы?

Она резко вскинула голову и взглянула на Ребуса:

— Я человек, который может помочь.

— В чем помочь?

— Во всем этом деле. — Она вернулась к прерванному занятию. — Чтобы впредь такого не случалось.

Ребус не сводил с нее глаз. Шивон и Симмс стояли возле самой двери в контору.

— Шивон, будь добра, соедини меня с Бобби Хоганом. Мне надо узнать, что ему известно об этих двоих.

— Ему известно, что мы здесь, — глядя на него, сказала Уайтред. — Он даже предупредил меня, что мы можем столкнуться здесь с вами. Откуда бы иначе мне знать ваши фамилии?

Шивон вытащила мобильник.

— Звони! — приказал ей Ребус.

Уайтред сунула бумаги обратно в ящик и задвинула его.

— Вы так и не попали в подразделение, правда, инспектор Ребус? — Она медленно повернулась к нему лицом. — По тому, что мне довелось слышать, школа оказалась вам не по зубам.

— Как случилось, что вы не в форме? — спросил Ребус.

— Некоторых форма пугает, — ответила Уайтред.

— Вот как? А может быть, это потому, что вы не хотите лишнего шума? — Ребус холодно улыбнулся. — Не очень-то пристало кому-то из ваших терять рассудок, правда? Меньше всего вам хочется тыкать в нос всем и каждому, что он был вашим товарищем.

— Сделанного не воротишь. А предотвратить повторение подобных историй будет очень правильно. — Она помолчала, стоя прямо напротив него. Почти на фут меньше его ростом, она была ему совершенной ровней. — А вообще, зачем вам во все это вдаваться? — И она улыбнулась в ответ на его улыбку. Если от его улыбки веяло холодом, то ее была уж точно из морозилки. — Вы не выдержали испытаний, провалились. Зачем же вспоминать, возвращаться в прошлое, детектив-инспектор?

Вместо «детектив» ему послышалось «дефектив». Возможно, виной тому был ее выговор, а может, она пыталась скаламбурить. Шивон дозвонилась до Хогана, но трубку тот взял не сразу.

— Нам надо осмотреть катер, — сказала Уайтред напарнику и протиснулась в дверь, слегка прижав стоявшего там Ребуса.

— Там есть лестница, — сказал Симмс.

Ребус попытался по выговору определить, откуда он родом. Из Ланкашира или, возможно, Йоркшира. Что же касалось Уайтред, тут дело было посложнее. Похоже, она все-таки шотландка, потому что говорит на английском самого общего свойства, классическом английском, какому обучают в привилегированных школах. Попутно Ребус заметил, что Симмс чувствует себя не очень ловко в своем костюме, как, возможно, и в своей роли. Должно быть, сказывались сословные перегородки либо же просто и одежда эта, и роль были ему внове.

— Между прочим, меня Джоном зовут, — сказал ему Ребус. — А вас?

Симмс покосился на Уайтред.

— Ответь же ему! — бросила та.

— Гэв… Гэвин.

— Гэв — для друзей, а на службе Гэвин? — догадался Ребус.

Тут Шивон протянула ему трубку.

— Бобби, какого черта ты позволил этим двум олухам из армии Ее Величества карабкаться в наше дело? — Он замолчал, слушая, а потом заговорил снова: — Нет, я намеренно употребил это слово, потому что сейчас они собираются карабкаться на катер Хердмана! — Новая пауза. — Но это вряд ли может служить… — И потом: — Ладно, ладно… Отправляемся. — Он сунул мобильник в руку Шивон. Симмс держал лестницу, а Уайтред лезла по ней вверх.

— Мы уходим! — крикнул ей Ребус. — И если нам больше не придется встретиться, я, поверьте, буду содрогаться от внутренних рыданий, улыбка же на моем лице будет лишь данью вежливости воспитанного человека.

Он ждал, как воспримет женщина эту шутку, но она уже была на катере и, казалось, потеряла к Ребусу всякий интерес, а вверх по лестнице, поминутно оглядываясь на детективов, лез теперь Симмс.

— У меня сильное искушение выхватить лестницу и убежать с ней, — шепнул Ребус Шивон.

— Не думаю, чтоб это остановило ее, а ты как считаешь, а?

— Возможно, ты и права, — согласился он. И потом уже громче: — И последнее, Уайтред: тот щенок Гэв вам под юбку заглядывал!

И повернувшись, чтобы уйти, он, глядя на Шивон, слегка пожал плечами, как бы признавая, что шутка получилась плоской.

Плоской, но не безрезультатной.

— Ей-богу, Бобби, что это с тобой приключилось? — Ребус шел по длинному школьному коридору в направлении чего-то, более всего напоминавшего огромный, от пола до потолка, сейф — старомодный, с диском шифра и опрокидывающими устройствами. Сейф был открыт, открыта была и стальная решетка внутри. Хоган остановился перед сейфом и заглянул в него. — Черт побери, дружище, при чем тут эти мерзавцы!

— По-моему, Джон, — негромко проговорил Хоган, — ты еще не знаком с директором, — и размашистым жестом он указал на кого-то, находившегося в хранилище. Там стоял мужчина средних лет на фоне целого арсенала оружия — такого количества хватило бы и для революционного переворота. — Доктор Фогг, — представил мужчину Хоган.

Фогг ступил за порог хранилища. Он был небольшого роста, коренастый и похож на бывшего боксера: одно ухо словно бы вспухло, нос — в пол-лица. Кустистую бровь рассекал рубец — след давней травмы.

— Эрик Фогг, — сказал мужчина, пожимая Ребусу руку.

— Простите мне мое сквернословие в коридоре. Я инспектор Джон Ребус.

— Работая в школе, еще и не то услышишь, — сказал Фогг, сказал как что-то привычное, говоренное им не одну сотню раз.

Нагнавшая их Шивон хотела было представиться, но взгляд ее упал на содержимое хранилища.

— Господи ты боже! — воскликнула она.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Ребус.

— Как я уже объяснял инспектору Хогану, — начал Фогг, — многие независимые учебные заведения хранят в своих стенах нечто подобное.

— ОКК — правильно я запомнил, доктор Фогг? — включился Хоган.

Фогг кивнул.

— Объединенный кадетский корпус — кадеты пехотной, военно-морской и летной частей. По пятницам они выходят на парад. — Он помолчал. — Наше нововведение заключается в том, что в этот день ученики могут забыть о школьной форме.

— Ради формы еще более военизированной, не так ли? — заметил Ребус.

— А также ношения автоматического, полуавтоматического и прочего оружия, — добавил Хоган.

— Возможно, случайного взломщика такой парад заставит призадуматься.

— Конечно, — сказал Фогг. — Я уже рассказывал инспектору Хогану, что по малейшему сигналу тревоги, исходящему из школы, дежурные полицейские, как им и предписано, первым долгом направляются в хранилище. Так повелось еще с той поры, когда ИРА и им подобные организации охотились за оружием.

— Не хотите же вы сказать, что здесь и боеприпасы хранятся! — воскликнула Шивон.

Фогг покачал головой:

— Нет, боевых патронов мы в школе не держим.

— Но оружие настоящее? Стрелять из него можно?

— О, самое что ни на есть настоящее. — И он окинул взглядом свои запасы с выражением некоторого отвращения.

— Вы не большой любитель оружия? — догадался Ребус.

— Боюсь, что практика его применения грозит стать несколько шире разумного его использования.

— Вот ответ истинного дипломата, — заметил Ребус, чем вызвал на лице директора принужденную улыбку.

— Хердман, случаем, не здесь свою пушку раздобыл? — спросила Шивон.

Хоган покачал головой.

— Вот еще один вопрос, на который, как я надеюсь, помогут ответить наши военные следователи. — Он быстро взглянул на Ребуса. — Конечно, при условии, что на него не сможете ответить вы.

— Дай нам время, Бобби. Мы ведь всего пять минут как вошли сюда.

— А вы и преподаете здесь, сэр? — обратилась к Фоггу Шивон, надеясь предотвратить возможную перепалку двух старших офицеров.

Фогг покачал головой:

— Когда-то преподавал РНВ — Религиозное и нравственное воспитание.

— Внедряли принципы морали в среду тинейджеров? Нелегкий труд.

— Мне что-то не встречался пока тинейджер — поджигатель войны. — В тоне, каким это было сказано, прозвучала некая фальшь — еще один, заранее заготовленный ответ на частый вопрос.

— Но это лишь потому, что мы не стремимся давать тинейджерам оружие в руки, — заметил Ребус, разглядывая арсенал.

Фогг запер железную решетку.

— Таким образом, пропаж не обнаружено? — спросил Ребус.

Хоган кивнул.

— Однако оба убитых состояли в ОКК.

Ребус перевел взгляд на Фогга, и тот тоже кивком подтвердил сказанное.

— Энтони был очень активным членом. Дерек же не столь рьяным.

Энтони Джарвис, сын судьи. Его отец, Роланд Джарвис, был хорошо известен в шотландских судебных кругах. Ребусу случалось не один десяток раз выступать на заседаниях суда, которые вел лорд Джарвис, вел с остроумием и, как выразился один адвокат, с «истинно орлиной зоркостью». Ребус не так уж хорошо разбирался в зрительных способностях пернатых, но понимал справедливость такой характеристики профессиональных качеств судьи Джарвиса.

— Мы вот тут гадали, — говорила тем временем Шивон, — был ли уже просмотрен банковский счет Хердмана и его счета за квартиру.

Хоган смерил ее взглядом:

— Клерк, ведающий его денежными делами, был очень любезен. Ничего похожего на разорение в данном случае не наблюдается.

— А неожиданных пополнений счета? — поинтересовался Ребус.

Хоган прищурился:

— Почему ты спрашиваешь?

В ответ Ребус указал глазами на директора. Он не думал, что Фогг заметит это, но тот заметил.

— Вы хотите, чтобы я… — произнес он.

— Мы еще не окончили, доктор Фогг, если вы ничего не имеете против. — Хоган встретился взглядом с Ребусом. — Надеюсь, что соображения инспектора Ребуса останутся между нами.

— Разумеется, — подчеркнуто твердо сказал Фогг. Он запер дверь хранилища и теперь вертел диск цифровой комбинации.

— Это касается второго погибшего парня, — принялся пояснять предположение Ребус. — В прошлом году он попал в автомобильную катастрофу. Парнишка, который вел машину, погиб. Так вот, мы подумали, не запоздалая ли это месть в качестве мотива.

— Но это не объясняет последовавшего затем самоубийства Хердмана.

— Может быть, все пошло не так, — скрестив руки на груди, заговорила Шивон. — Пострадали еще двое, и Хердман запаниковал.

— Поэтому-то вы и интересовались банковским счетом Хердмана — не было ли туда в последнее время поступлений?

Ребус кивнул.

— Я пошлю кого-нибудь проверить. Единственная странность, которую мы обнаружили, разбираясь в его служебных счетах, — это видимое отсутствие там компьютера.

— Вот как?

Шивон спросила, не может ли это быть уловкой для ухода от налогов.

— Может, — ответил Хоган. — Но имеется квитанция. Мы разговаривали в фирме, продавшей ему устройство — прекрасный компьютер, из числа лучших.

— Не думаешь, что он сам же его и припрятал? — спросил Ребус.

— Зачем бы ему это понадобилось?

Ребус пожал плечами.

— Может быть, для сокрытия чего-то? — предположил Фогг. Когда они обернулись в его сторону, он потупился: — Конечно, это не мое дело…

— Не стоит извиняться, — заверил его Хоган. — Возможно, ваше предположение имеет основание, — и, потерев рукой глаза, Хоган опять обернулся к Ребусу: — Ну, а еще что?

— Эти мерзавцы военные… — начал было Ребус, но рука Хогана тут же предостерегающе показала вверх:

— Их надо принять как должное, вот и все.

— Да брось ты, ничего они тут не раскроют. Наоборот — только замутят воду. Им надо, чтобы его прошлое в ОЛП было забыто, отсюда и штатское платье, в которое они вырядились. Но черного кобеля…

— Слушай, извини, конечно, если их участие в расследовании тебя задевает…

— А вернее сказать, режет без ножа.

— Послушай, Джон, эти следователи, они важные люди, важнее тебя и меня вместе взятых, важнее всех и вся! — Хоган говорил на повышенных тонах, и голос его слегка дрожал. — И меньше всего я желаю слушать все это дерьмо!

— Следи, пожалуйста, за своей речью, Бобби! — сказал Ребус, многозначительно покосившись на Фогга.

Как Ребус и рассчитывал, Хоган тут же припомнил недавний всплеск самого Ребуса, и лицо его сморщила улыбка:

— Ладно уж, прости, хорошо?

— Мы с тобой квиты, Бобби.

Шивон выступила вперед.

— Единственное, что бы нам хотелось сделать… — Она не обращала внимания на взгляд Ребуса, говоривший, что с ним ее выступление не согласовано: — …это побеседовать с оставшимся в живых парнишкой.

Хоган нахмурился:

— С Джеймсом Беллом? Зачем он вам? — Он обращался к Ребусу, но ответила ему Шивон:

— Затем, что он остался жив, единственный из всех, кто был в той комнате.

— Мы говорили с ним десятки раз. Парень в шоке, бог знает в каком состоянии…

— Мы проявим чуткость, — тихо, но настойчиво сказала Шивон.

— Вы, может быть, и проявите, но беспокоите меня в данном случае не вы. — Он по-прежнему глядел на Ребуса.

— Будет не лишним услышать, как все было, из уст очевидца, — сказал Ребус. — Как вел себя Хердман, что говорил. В то утро его, кажется, никто не видел — ни соседи, ни люди на причале. Нам надо восполнить некоторые пустоты.

Хоган вздохнул:

— Прежде всего, прослушайте записи. — Подразумевались магнитофонные записи бесед с Джеймсом Беллом. — Ну а если и после этого вам захочется встретиться с ним лично… тогда посмотрим.

— Спасибо, сэр, — проговорила Шивон, почувствовав, что настал момент сказать что-нибудь любезное.

— Посмотрим, никаких обещаний я не даю. — Хоган предостерегающе поднял палец.

— И загляни-ка еще раз в его финансовые бумаги, хорошо? — добавил Ребус. — На всякий случай.

Хоган устало кивнул.

— А, вот вы где! — прогремел чей-то голос. К ним по коридору поспешал Джек Белл.

— О господи! — пробормотал сквозь зубы Хоган. Но внимание Белла было сейчас приковано к директору.

— Эрик, — громко заговорил он, — какого черта мне приходится слышать, что вы не желаете выступить с признанием плохой охраняемости школы?

— Школа хорошо охранялась, Джек, — сказал Фогг со вздохом, показывающим, что это не первый их спор на эту тему.

— Полнейшая чепуха, и вы об этом знаете. Послушайте, все, что я пытаюсь сделать, — это доказать, что уроки Данблейна никого ничему не научили. — Он поднял палец. — В наших школах не приняты достаточные меры безопасности. — Вверх последовал второй палец. — Город наводнен оружием. — Он сделал паузу для пущего эффекта. — Надо что-то предпринять, вы должны понимать это! — Он прикрыл веки. — Я чуть сына не лишился!

— Но школа не может быть крепостью, Джек, — умоляюще сказал директор. Результата эти слова не возымели.

— В девяносто седьмом, — продолжал наступать Белл, — как следствие Данблейна было запрещено ручное оружие выше двадцать второго калибра. Законопослушные владельцы сдали свои пистолеты. И что мы имеем в результате? — Он оглядел присутствующих, но ответа не дождался. — Такое оружие сохранили у себя лишь маргиналы, и подонкам стало теперь гораздо легче разжиться любым видом пистолетов, какой им только вздумается!

— Вы выбрали себе неподходящую аудиторию, — сказал Ребус.

Белл уперся в него взглядом.

— Возможно, это и так, — согласился он, опять выставив палец, — потому что все вы пока что демонстрируете полнейшую неспособность справиться с возникшей проблемой!

— Но позвольте, сэр… — попытался возразить Хоган.

— Да пусть его кипятится, Бобби, — прервал его Ребус. — Пар выпустит — в школе теплее станет.

— Как вы смеете! — рявкнул Белл. — Почему вы решили, что имеете право так со мной разговаривать?

— Наверное, право это я получил, когда меня избрали, — парировал Ребус, напирая на последнее слово. Он тем самым намекал на сомнительный способ, каким депутат шотландского парламента получил свой статус.

В наступившей тишине зазвонил мобильник Белла. Едва успев окинуть Ребуса презрительно-насмешливым взглядом, он повернулся на каблуках и, отступив на несколько шагов дальше по коридору, ответил на звонок:

— Да? Что? — Он взглянул на свои часы. — На радио или на телевидении? — Он снова помолчал, слушая. — По радио местному или общенациональному? Я выступаю только по общенациональному. — Он отошел еще дальше, дав возможность своей аудитории несколько расслабиться, обменявшись понимающими взглядами и жестами.

— Так, — сказал директор, — полагаю, мне будет лучше вернуться к…

— Вы не против, если я провожу вас до вашего кабинета, сэр? — осведомился Хоган. — Остались еще два-три дела, которые нам с вами стоит обсудить. — Он кивнул Ребусу и Шивон: — А вы — за работу!

— Да, сэр, — покорно согласилась с ним Шивон. Коридор неожиданно опустел, в нем остались только они с Ребусом. Надув щеки, Шивон с шумом выпустила воздух: — Ну и фрукт этот Белл!

Ребус кивнул:

— Готов урвать для себя максимум возможного даже из несчастья.

— В противном случае он не был бы политиком.

— Волчья свора, верно? Забавно, как всё иной раз оборачивается. Ведь вся его карьера могла полететь к черту после того задержания в Лейте.

— Думаешь, с его стороны это своего рода месть?

— Будь его воля, он бы нас с грязью смешал, с потрохами слопал, так что уж лучше нам быть для него движущимися мишенями.

— Это ты-то «движущаяся мишень», так огрызался?

— Развлечься каждому охота, Шивон. — Ребус кинул взгляд в пустоту коридора. — Как думаешь, Бобби оправится?

— Честно говоря, он был просто на себя не похож. Между прочим, ты не считаешь, что его следует поставить в известность?

— По поводу чего?

— Что семейство Реншоу с тобой в родстве.

Ребус пригвоздил ее взглядом:

— Это грозило бы осложнениями. Не думаю, что Бобби в настоящий момент так остро нуждается в дополнительных сложностях.

— Ну, тебе решать.

— Верно. Решать мне. И оба мы знаем, что я никогда не ошибаюсь.

— Я как-то забыла об этом, — сказала Шивон.

— Счастлив напомнить вам, сержант Кларк. Всегда к вашим услугам.

5

Полицейский участок Саут-Квинсферри помещался в приземистом, по большей части одноэтажном, похожем на коробку здании через дорогу от епископальной церкви. Объявление возле входной двери заверяло заинтересованных лиц, что участок открыт для приема граждан с девяти до пяти во все дни, кроме субботы — воскресенья, и что осуществляет прием «специально выделенный сотрудник». В другом объявлении утверждалось, и это вопреки бытующим слухам, что город все двадцать четыре часа патрулируется полицией. В этом унылом месте и допрашивались свидетели по делу, все, кроме Джеймса Белла.

— Здесь уютненько, правда? — сказала Шивон, войдя через главную дверь. В маленькой и тесной приемной находился один-единственный констебль. Отложив в сторону мотоциклетный журнал, он привстал с места.

— Вольно, — сказал Ребус, в то время как Шивон предъявляла свое удостоверение. — Нам надо только прослушать магнитофонные записи Белла.

Полицейский кивнул и, отперев внутреннюю дверь, провел их в мрачную комнату без окон. Стол и стулья здесь явно знавали лучшие времена. Покоробленный настенный календарь от прошлого года на все лады расхваливал товары местного магазина. На шкафу с картотекой стоял магнитофон. Офицер снял его со шкафа и, поставив на стол, включил. Отперев шкаф, он отыскал в нем прозрачный пакетик с нужной кассетой.

— Это первая из шести, — пояснил он. — За нее вы должны расписаться.

Шивон исполнила эту формальность.

— Пепельницы в пределах досягаемости имеются? — осведомился Ребус.

— Нет, сэр. Здесь курить нельзя.

— Но на такое количество информации я не рассчитывал.

— Так точно, сэр. — Констебль старательно отводил взгляд от перчаток Ребуса.

— Есть хотя бы чайник?

— Нет, сэр. — И после паузы: — Соседи иногда приносят нам термос или что-нибудь вроде куска пирога.

— Шанс, что они сделают это в ближайшие десять минут, у нас имеется?

— Думаю, вряд ли.

— В таком случае — вперед! Совершите набег, и посмотрим, какой оценки заслуживает ваша предприимчивость.

Констебль замялся:

— Но я должен находиться на месте.

— Мы постережем эту крепость, сынок, — сказал Ребус; скинув пиджак, он повесил его на спинку стула.

Констебль недоверчиво окинул их взглядом.

— Мне с молоком, — сказал Ребус.

— Мне тоже, и с сахаром, — добавила Шивон.

Констебль задержался еще на секунду-другую, глядя, как они устраиваются с максимумом комфорта, который только и могла предоставить убогая комната. Затем он попятился вон и прикрыл за собой дверь.

Ребус обменялся с Шивон взглядом заговорщика. Шивон вытащила блокнот с записями, касавшимися Джека Белла, и Ребус еще раз перечитал их, пока она ставила кассету.

Восемнадцать лет… сын депутата шотландского парламента Джека Белла и его супруги Фелисити, администратора театра Траверс. Место проживания семейства — Баритон. Джеймс собирается поступать в университет, где хочет изучать политологию и экономику. По отзывам преподавателей, хорошо успевал в школе. «Своенравный, не очень общительный, но при необходимости умеет быть обаятельным». Активным видам спорта предпочитает шахматы.

По размышлении Ребус решил, что ОКК своих материалов, похоже, не представила.

Беседовавшие с Джеком Беллом полицейские представились как инспектор Хоган и консультант Худ. Взять на интервью Худа в качестве ответственного за связь с общественностью и прессой в этом деле было хитрым ходом. По долгу службы он должен был выслушать оставшегося в живых парня и кое-что из услышанного предложить журналистам в расчете на ответные услуги. Иметь прессу на своей стороне очень важно, не менее важно, чем держать ее, насколько это возможно, под контролем. А к самому Джеймсу Беллу журналистам и на пушечный выстрел не приблизиться. Им придется довольствоваться Грантом Худом.

Голос Бобби Хогана назвал дату и время беседы — вечер понедельника, — а также место, где она проходила: бокс АЕ Королевской лечебницы. Белла ранило в левое плечо. Сквозное ранение, прошившее мышцу, не задело кости, пуля застряла затем в стене комнаты отдыха.

— Ты в состоянии поговорить с нами, Джеймс?

— Думаю, да… болит, как черт.

— Уж наверно. Ну, теперь для записи. Ты Джеймс Эллиот Белл, верно?

— Да.

— Эллиот? — переспросила Шивон.

— Девичья фамилия матери, — пояснил Ребус, сверившись с блокнотом.

Фоновый гул почти отсутствовал: видимо, беседа проходила в отдельной палате. Слышались покашливание Гранта Худа и резкий скрип стула — наверно, микрофон держал Худ и стул его был ближе к кровати. Микрофон обращали то к мальчику, то к Хогану, не всегда успевая вовремя это сделать, поэтому голос иногда звучал глуше.

— Можешь рассказать, как это случилось, Джейми?

— Бога ради, зовите меня Джеймс. Можно мне воды?

Звук положенного на постель микрофона, журчание воды.

— Спасибо. — Пауза, пока чашку не поставили на прикроватную тумбочку. Ребусу вспомнилось, как у него самого выпал из рук поильник и как Шивон его подхватила. Как и Джеймс Белл, он в понедельник вечером был в больнице. — Была утренняя перемена. Она длится двадцать минут. Я находился в комнате отдыха.

— И часто ты проводишь там время?

— Уж лучше там, чем на школьном дворе.

— Но погода была неплохая, теплая.

— Я не любитель прогулок. Как думаете, смогу я играть на гитаре, когда выпишусь?

— Не знаю, — ответил Хоган. — А раньше ты мог играть?

— Вы ударили больного ниже пояса. Как не стыдно!

— Прости, Джеймс! Итак, сколько вас оставалось в комнате отдыха?

— Трое. Тони Джарвис, Дерек Реншоу и я.

— И чем вы там занимались?

— На магнитофоне крутилась музыка… Джарвис, по-моему, делал уроки. Реншоу читал газету.

— Вы так и обращаетесь друг к другу по фамилии?

— Чаще всего да.

— Вы трое дружили?

— Не то чтобы очень.

— Но часто оказывались вместе в комнате отдыха?

— Там бывают десятки учеников. — Пауза. — Вы, кажется, хотите спросить, случайно ли он стрелял именно в нас?

— Да, это нас крайне интересует.

— Почему?

— Потому что случилось все в перемену, очень многие были во дворе…

— А он направился в школу, вошел в комнату отдыха и только потом устроил пальбу?

— Из тебя вышел бы отличный детектив, Джеймс.

— Я нее восторге от этой профессии.

— Ты узнал стрелявшего?

— Да.

— Он был тебе знаком?

— Ли Хердман, да, конечно. Его многие из нас знали. Некоторых учеников он учил кататься на водных лыжах. Интересный был парень.

— Интересный?

— Я имею в виду его прошлое. Он ведь, строго говоря, был приучен убивать.

— Он сам. тебе это говорил?

— Да. Он служил в специальных частях.

— А Энтони и Дерека он знал?

— Вполне возможно.

— Но тебя он знал, не так ли?

— Мы встречались с ним в разных местах.

— В таком случае ты, вероятно, задаешься тем же вопросом, что и мы.

— Вы хотите сказать, почему он это сделал?

— Да.

— Я слышал, что мужчины, имеющие за плечами то же прошлое, что ион… Они не всегда умеют вписаться в свое окружение, так ведь? А потом что-нибудь происходит, и у них в мозгу заклинивает.

— У тебя есть соображения, отчего могло заклинить в мозгу у Ли Хердмана?

— Нет. — Долгая пауза с микрофоном, уткнутым в одеяло на время короткого совещания двух детективов. И снова голос Хогана:

— Итак, ты можешь, Джеймс, рассказать нам по порядку, что было потом? Вы находились в комнате…

— Я только-только поставил диск. Вот что у нас было разное, так это музыкальные вкусы. Когда дверь открылась, я, по-моему, даже не обернулся. А потом оглушительный взрыв, и Джарвис оседает на пол. Я сидел на корточках перед магнитофоном, но тут я вскочил и обернулся. И увидел этот устрашающего вида пистолет, то есть я не утверждаю, что он был очень большим, но он казался огромным, когда был нацелен теперь на Реншоу… Пистолет был в руках у мужчины, но кто это был, я не видел.

— Из-за дыма?

— Нет… Дыма я не помню. Единственное, на что я смотрел тогда, было пистолетное дуло. Я словно окаменел. Новый взрыв, и Реншоу упал, как кукла на кукольном представлении, — прямо-таки рухнул на пол.

Ребус поймал себя на том, что не в первый раз он представлял себе эту картину.

— А потом он прицелился в меня.

— Ты знал к тому времени, кто это?

— Да. Кажется, знал.

— Ты что-нибудь произнес?

— Не знаю… возможно, я и открыл рот, чтобы что-то сказать… Наверное, я сделал какое-то движение, потому что, когда он выстрелил… ну, он же меня не убил, верно? Похоже было, будто меня сильно толкнули назад и бросили на пол.

— И за все это время он ничего не сказал?

— Ни слова. Правда, у меня в ушах звенело.

— Учитывая, что комната была невелика, это неудивительно. А теперь ты слышишь хорошо?

— Остался какой-то свистящий звук. Но доктора говорят, что это пройдет.

— Так значит, он не произнес ни слова?

— По крайней мере, я ни одного слова не слышал. Я лишь лежал, готовясь к смерти, и когда раздался четвертый выстрел, мне на какую-то долю секунды почудилось, что выстрелили в меня и что я сейчас умру. Но тут я услышал, как упало тело, и вроде как понял…

— И что ты тогда сделал?

— Открыл глаза. Я был на полу и за ножками стула различил его тело. Рука его все еще сжимала пистолет. Я начал потихоньку подниматься. У меня онемело плечо, и я знал, что там течет кровь, но не мог отвести глаз от пистолета. Это может показаться смешным, но мне вспоминались фильмы ужасов… знаете ли.

Голос Худа:

— Это когда все думают, что злодей мертв…

— А он оживает. Да, именно так. А потом в дверях появились люди… кажется, это были учителя. Воображаю, в каком они были потрясении!

— Ну а ты, Джеймс? Ты каким-то образом еще держался?

— Честно говоря, в тот момент меня это как будто не задело — простите за каламбур. Нам всем предложили психологическую помощь. Думаю, что это будет эффективно.

— Ты такое пережил…

— Да уж, наверное… Будет что рассказать внукам, так мне кажется.

— Он так спокойно обо всем рассуждает, — сказала Шивон. Ребус кивнул.

— Мы очень благодарны тебе за то, что ты согласился поговорить с нами. Можно мы оставим тебе блокнот и ручку? Видишь ли, Джеймс, ты, наверное, будешь время от времени возвращаться мыслями к тому, что произошло, как бы прокручивать это в голове. Ничего страшного — так уж мы устроены. Это помогает справиться с ситуацией. И может быть, ты вспомнишь что-то из того, что не помнишь сейчас, и захочешь это записать. Записать — это тоже помогает.

— Да, понимаю.

— Нам еще раз захочется с тобой поговорить.

Голос Худа:

— Так же, как и журналистам захочется. Но тебе решать — будешь ли ты общаться с ними или нет. Я могу помочь тебе, если хочешь.

— Яне хотел бы ни с кем разговаривать день-два. А насчет журналистов не беспокойтесь. Я знаю, как с ними разговаривать.

— Ну, спасибо еще раз, Джейми. По-моему, за дверью ждут твои папа с мамой.

— Видите ли, я немножко устал после всего этого. Не могли бы вы сказать им, что я задремал?

На этом месте кассета замолчала. Еще несколько секунд Шивон дала ей крутиться, потом отключила магнитофон.

— Первое интервью окончено. Послушаешь еще какое-нибудь? — Она кивнула в сторону шкафа с картотекой. Ребус покачал головой.

— Нет, не сейчас, но потом я обязательно к этому вернусь, — сказал он. — Он утверждает, что знал Хердмана. И значит, он нам нужен.

— Он также утверждает, что не знает, почему Хердман это сделал.

— И все-таки.

— Голос звучит так спокойно.

— Может быть, следствие шока. Худ был прав, когда сказал, что нужно время, чтобы все осознать.

Шивон задумалась:

— Почему он не захотел видеть родителей, как ты считаешь?

— Ты что, забыла, что собой представляет его отец?

— Нет, конечно, но все равно… Когда случается нечто подобное, то, независимо от возраста, хочется родственного участия.

Ребус стрельнул в нее глазами:

— Ты это о себе?

— Большинству людей хочется. Я имела в виду нормальных людей.

Раздался стук в дверь. В приоткрывшуюся щель всунулась голова констебля.

— С чаем не удалось, — сказал он.

— Мы, так или иначе, уже закруглились. Спасибо за хлопоты.

Оставив констебля запирать записи в шкаф, они вышли, щурясь на яркий дневной свет.

— Джеймс не слишком-то много нам поведал, правда? — сказала Шивон.

— Правда, — согласился Ребус. Мысленно он проигрывал беседу, ища, за что бы они могли в ней зацепиться. Единственное сколько-нибудь ценное — это то, что Джеймс Белл знал Хердмана. Ну и что такого? Масса людей в городке знала его.

— Поедем по Хай-стрит, поищем там какую-нибудь кафешку.

— Я знаю место, где мы сможем выпить чайку.

— Где?

— Там же, где и вчера.

Аллен Реншоу не брился со вчерашнего дня. Он был один, потому что отослал Кейт к подругам.

— Сидеть со мной взаперти ей не на пользу, — сказал он, провожая их в кухню. Гостиная осталась в том же виде, что и была, — фотографии не разобраны, не рассортированы и не убраны. Ребус заметил, что к фотографиям прибавились и сувенирные открытки. Взяв с дивана пульт, Реншоу выключил телевизор. Там шло видео — какой-то семейный праздник. Ребус решил не заговаривать об этом. Волосы Реншоу были всклокочены, и Ребус подумал, уж не спал ли он одетым. Реншоу тяжело опустился на стул в кухне, предоставив Шивон хлопотать с чайником. Боэций растянулся на кухонном прилавке, и Шивон хотела его погладить, но кот спрыгнул на пол и удалился в гостиную.

Ребус сел напротив кузена.

— Я просто заехал узнать, как ты, — сказал он.

— Прости, что вчера оставил тебя с Кейт.

— Не надо извиняться. Спал хорошо?

— Слишком хорошо. — Реншоу невесело усмехнулся. — Способ забыться, что ли…

— Что с похоронами?

— Нам не выдают тело, все тянут с этим.

— Скоро выдадут, Аллен. Скоро все это кончится.

Реншоу вскинул на него покрасневшие глаза.

— Обещаешь, да, Джон? — и дождавшись кивка Ребуса: — А чего телефон не умолкает, репортеры одолели? Они, кажется, не считают, что скоро все кончится.

— Считают, считают. Потому и лезут к тебе. А через день-другой перекинутся еще на кого-нибудь, вот увидишь. Хочешь, я отошью особенно надоедливого?

— Там есть один парень, с которым Кейт говорила. Вроде бы он очень ее разозлил.

— Как его фамилия?

— Где-то мы ее записывали…

Реншоу поискал глазами вокруг себя, словно записка с фамилией могла находиться непосредственно у него под носом.

— Может быть, это возле телефона? — предположил Ребус. Аппарат стоял на полочке между дверями. Ребус поднял трубку — глухо. Он увидел, что шнур выдернут из розетки — это уже Кейт постаралась. Рядом с аппаратом лежала ручка, но бумаги не было. Он кинул взгляд подальше, к лестнице, и увидел блокнот. На первой странице были нацарапаны фамилии и номера телефонов.

Ребус прошел назад в кухню и положил блокнот на стол.

— Стив Холли! — возгласил он.

— Правильно. Он самый, — подтвердил Реншоу.

Разливавшая чай Шивон застыла с чайником в руке, потом переглянулась с Ребусом. Они оба знали Стива Холли, репортера одного из таблоидов Глазго; репортер этот славился своей настырностью.

— Я скажу ему пару теплых слов, — пообещал Ребус, а рука его поползла в карман за обезболивающим.

Разлив чай по кружкам, Шивон присела.

— Ты как? — спросила она Ребуса.

— Отлично, — солгал тот.

— Что это у тебя с руками, Джон? — спросил Реншоу.

Ребус лишь мотнул головой:

— Пустяки, Аллен. Как тебе чай?

— Очень вкусный. — Но к кружке он даже не притронулся. Ребус глядел на своего двоюродного брата и вспоминал кассету с записью и хладнокровный рассказ Джеймса Белла.

— Дерек не почувствовал боли, — негромко сказал Ребус. — Может быть, даже и не понял ничего.

Реншоу кивнул.

— Если ты мне не веришь… что ж, скоро ты сможешь расспросить Джеймса Белла. Он это подтвердит.

Еще один кивок.

— Мне кажется, я не знаю такого.

— Джеймса?

— У Дерека было много друзей, но такого я что-то не помню.

— Ну а с Энтони-то Джарвисом он дружил? — спросила Шивон.

— Да, с ним — конечно. Тони много времени проводил у нас. Они и уроки вместе делали, и музыку слушали…

— А какую музыку? — спросил Ребус.

— По большей части джаз. Майлза Дэвиса, Колмена, как там его. У меня плохая память на имена. Дерек говорил, что вот поступит в университет, купит себе тенор-саксофон, научится играть…

— Кейт сказала, что Дерек не знал убийцу. А ты его знал, Аллен?

— Встречал в пабе. Немного, как бы это выразиться… нет, нелюдимым его не назовешь — вечно был с компанией, но исчезал иногда, и по нескольку дней его видно не было. Не то он по горам лазил, не то еще куда… А может, в море уходил на этом своем катере.

— Аллен, если тебе это неприятно, то ты имеешь полное право сказать мне «нет».

Реншоу поднял на него глаза:

— Что такое?

— Я подумал, может, ты разрешишь мне заглянуть в комнату Дерека…

Реншоу поднимался по лестнице впереди Ребуса, замыкала шествие Шивон. Реншоу открыл дверь и отступил в сторону, пропуская их вперед.

— Ей-богу, у меня еще не было времени при… — начал он извиняться. — Комната, конечно, не совсем…

Комната была маленькой и темной из-за задернутых штор на окне.

— Ничего, если я раздвину их? — спросил Ребус. Реншоу лишь пожал плечами; он остался на пороге, явно не желая входить. Ребус раздвинул шторы. Окно выходило на задний двор, где на вертушке по-прежнему висело кухонное полотенце, а на лужайке стояла газонокосилка. Стены в комнате были увешаны снимками музыкантов, вырванными из журналов фотографиями элегантных молодых женщин в непринужденных позах. Книжные полки, магнитофон, телевизор с четырнадцатидюймовым экраном и встроенным видео. Письменный стол с ноутбуком, присоединенным к принтеру. В комнате едва хватило места для узкой кровати. Ребус просмотрел названия дисков, обозначенные на корешках футляров: Орнетт Колмен, Колтрен, Джон Зорн, Арчи Шепп, Телониус Монк. Представлена была и классическая музыка. Со спинки стула свисала спортивная куртка, здесь же были брошены шорты и теннисная ракетка в чехле.

— Дерек был спортивным мальчиком? — как бы невзначай спросил Ребус.

— Бегом трусцой увлекался, в туристические походы ходил.

— А в теннис с кем он играл?

— С Тони… ну и с другими тоже. Не в меня он в этом смысле пошел, должен сказать. — Реншоу опустил взгляд к своей раздавшейся талии.

Шивон ответила улыбкой, почувствовав, что он этого ждет. И все же ей во всех его словах чудилось что-то неестественное, как будто в этой беседе задействована была лишь малая часть его мозга, в то время как остальная все еще столбенела в ужасе.

— Он и покрасоваться в форме, видно, любил, — сказал Ребус, поднимая вверх фотографию в рамке — на ней Дерек и Энтони Джарвис были в фуражках и форме ОКК. Реншоу поглядел на фотографию с безопасного расстояния от порога.

— Дерек пошел туда лишь за компанию, из-за Тони, — сказал он. Ребус вспомнил, что и Эрик Фогг говорил примерно то же самое.

— А в море они вместе не выходили? — спросила Шивон.

— Может, и выходили. Кейт вот пробовала водные лыжи… — сказал Реншоу, голос его упал, глаза расширились. — Этот мерзавец Хердман катал ее на своем катере… ее с подругами. Если я его когда-нибудь встречу…

— Он мертв, Аллен, — сказал Ребус и протянул руку, чтобы коснуться плеча кузена. Футбол… там, в Боухилле… в парке… и как Аллен ребенком ободрал себе колено на бетонированной площадке, и Ребус прикладывал к ссадине лист подорожника.

Были и у меня родные, а я растерял их… С женой расстался, дочь — в Англии, брат — бог весть где…

— Узнай, когда его похоронят, — сказал Реншоу. — Очень хочется выкопать его из могилы и убить заново.

Ребус сжал его плечо и увидел, как на глаза мужчины вновь навернулись слезы.

— Давай-ка спустимся, — сказал Ребус, ведя его назад к лестнице. Лестничный пролет был узким, и, спускаясь бок о бок, они касались друг друга плечами. Двое взрослых мужчин, опирающихся друг на друга.

— Аллен, — сказал он, — можно мы на время возьмем ноутбук Дерека?

— Его ноутбук? — Ребус молчал. — А зачем… Ну, не знаю, Джон.

— На день-два. Я верну.

Видимо, Реншоу никак не мог понять смысла этой просьбы.

— Наверно… Если ты считаешь…

— Спасибо, Аллен. — Повернувшись, Ребус кивнул Шивон, и та вновь устремилась вверх по лестнице.

Ребус провел Реншоу в гостиную, усадил на диван. Тот немедленно схватил пригоршню фотографий.

— Мне надо их разобрать, — сказал он.

— А что у тебя с работой? Сколько ты можешь отсутствовать?

— Мне сказали, что я могу вернуться после похорон. Сейчас затишье: не сезон.

— Может, я обращусь к тебе, — сказал Ребус. — Пора мне продать мою старую клячу.

— Я помогу, — пообещал Реншоу, поднимая глаза на Ребуса. — Я буду не я.

В дверях показалась Шивон с ноутбуком под мышкой; провода компьютера волочились за ней.

— Нам пора, — сказал Ребус. — Так я загляну к тебе, Аллен.

— Всегда к твоим услугам, Джон.

Реншоу с трудом поднялся, протянул руку. А потом неожиданно прижал Ребуса к груди и похлопал его обеими руками по спине. Ребус сделал то же самое, подумав, что поза его, наверное, столь же нелепа, как и охватившее его смятение. Шивон отвела взгляд и стала изучать носки своих туфель, словно раздумывая, не нуждаются ли они в ваксе. Когда они уже шли к машине, Ребус понял, что вспотел так, что рубашка липнет к телу.

— Что, в доме так жарко было?

— Не особенно. У тебя, наверное, температура.

— Похоже. — Тыльной стороной руки в перчатке он вытер лоб.

— Зачем тебе вдруг ноутбук?

— Сам толком не знаю. — Ребус, не дрогнув, встретил ее взгляд. — Может быть, отыщется там что-нибудь насчет той автокатастрофы. Что Дерек думал и чувствовал по этому поводу, не обвинял ли кто в ней Дерека.

— Кто-то помимо родителей, ты хочешь сказать?

Ребус кивнул.

— А вдруг… может быть… не знаю. — Он вздохнул.

— Что «может быть»?

— Может быть, мне захотелось просмотреть ноутбук просто для того, чтобы лучше узнать парнишку.

Ему вспомнился Аллен. Сейчас, наверно, он опять включил телевизор и пристроился к нему с пультом в руках, вновь возвращая себе (в звуке и цвете) живого сына — нет, не живого, лишь отображение, копию, неизбежно ограниченную тесными рамками телеэкрана.

Кивнув, Шивон нагнулась, чтобы поставить ноутбук на заднее сиденье.

— Понимаю, — сказала она.

Но Ребус не был уверен, что она поняла.

— Ты поддерживаешь связь со своими? — спросил он ее.

— Звоню неукоснительно каждую субботу-воскресенье.

Он знал, что ее родители живы и живут где-то на юге. Мать Ребуса умерла молодой, отец же последовал за ней, когда Ребусу было уже за тридцать.

— Ты мечтала когда-нибудь иметь брата, сестру? — спросил он.

— Наверно. Надо думать. — Она помолчала. — А с тобой что-то произошло, должно быть, да?

— Произошло?

— Ну, не знаю, конечно. — Она задумалась. — Мне кажется, в какой-то момент ты решил, что иметь родных — это плохо, что это расслабляет.

— Как ты могла уже догадаться, я не большой любитель родственного участия, всех этих объятий и поцелуев.

— Наверно. Но кузена своего ты тем не менее только что обнял.

Он сел на кресло рядом с водительским и захлопнул дверцу. Болеутоляющие обволакивали мозг какой-то пенной жижей.

— Давай-ка трогай, — сказал он.

— И куда же? — Она сунула ключ в зажигание.

Ребус вдруг вспомнил:

— Нет, сначала достань мобильник и позвони в фургон.

Она набрала номер и сунула мобильник в его руку. Дождавшись ответа, Ребус попросил к телефону Гранта Худа.

— Грант, это Джон Ребус. Мне нужен номер Стива Холли!

— По какому-то важному делу?

— Он донимает семью одного из убитых. Я подумал, что стоит немного вразумить его.

Худ кашлянул. Ребус помнил этот звук по записи и решил, что подобная манера прочистить горло могла уже войти у Худа в привычку. Когда тот продиктовал ему номер телефона, Ребус повторил его, чтобы Шивон могла его запомнить.

— Погоди-ка секунду, Джон. Босс хотел поговорить с тобой. — Под «боссом» подразумевался Бобби Хоган.

— Бобби? — сказал в трубку Ребус. — Что-нибудь новенькое на его банковском счете?

— Что?

— Банковский счет Хердмана… Новых крупных поступлений не появилось? У тебя что, совсем уж память отшибло?

— Да не о том сейчас речь! — В голосе Хогана слышалось нетерпение.

— Так о чем же? — сразу насторожился Ребус.

— Похоже, что лорд Джарвис упрятал за решетку одного из старых дружков Хердмана.

— Серьезно? А давно это было?

— Всего лишь в прошлом году. Зовут дружка Роберт Найлс. Тебе это имя что-нибудь говорит?

Ребус нахмурился.

— Роберт Найлс? — повторил он.

Шивон закивала и провела ребром ладони себе по горлу.

— Это тот парень, что перерезал горло своей жене?

— Тот самый. Еще защищался в суде. Но лорд Джарвис был неумолим — приговор «виновен» и пожизненное. Мне тут позвонили — сообщили, что Хердман с тех пор регулярно ходил на свидания к Найлсу.

— Когда же это все… месяцев девять-десять назад?

— Посадили его в Барлинни, но он, видно, спятил — напал на какого-то арестанта, потом стал себя увечить.

— И где же он теперь?

— В Специальной психбольнице в Кабрее.

Ребус задумался.

— Так ты считаешь, что Хердман не случайно выбрал сына судьи?

— Вполне возможно, что так. Из чувства мести и все прочее.

— Да… мести… — Теперь слово «месть» витало уже над двумя убитыми парнишками.

— Я собираюсь повидаться с ним, — сказал Хоган.

— С Найлсом? Разве его состояние это позволяет?

— Да вроде позволяет. Хочешь составить мне компанию?

— Я польщен, Бобби, но почему я?

— Потому что Найлс — тоже бывший ОЛП, Джон. Служил вместе с Хердманом. Если кто-то и знает, что там было в башке у Хердмана, так это Найлс.

— Убийца, запертый в боксе Специальной психбольницы? Ну, видно, дела наши совсем плохи!

— Мое дело предложить, Джон.

— Когда это?

— Да я хотел завтра, прямо с утра. Машиной туда ехать часа два.

— Считай, что я записался.

— Вот молодец! Кто знает, может быть, тебе и удастся что-нибудь выудить из Найлса, сыграть на его… сочувствии, что ли…

— Ты думаешь?

— Мне так представляется. Одного взгляда на твои руки ему будет достаточно, чтобы признать в тебе такого же, как он, страдальца.

Услышав в трубке хихиканье Хогана, Ребус передал мобильник Шивон. Та нажала кнопку, прервав разговор.

— Я слышала почти все, — сказала она, и тут же ее мобильник зачирикал опять.

Это была Джилл Темплер:

— Почему это Ребус не отвечает по своему телефону?

— Наверное, он отключил мобильник, — сказала Шивон, поглядывая на Ребуса. — Ему трудно возиться с кнопками.

— Забавно. Я всегда считала, уж что-что, а возиться с кнопками он умеет. — Шивон улыбнулась. «Особенно с твоими, наверное», — подумала она.

— Дать его? — поинтересовалась она.

— Я требую вас двоих обратно, — сказала Темплер. — Живо и без всяких «но»!

— Что такое?

— Вы вляпались в историю, вот что! Историю — хуже не придумаешь!

Темплер говорила, чеканя слова, с особенной вескостью, и Шивон догадалась, в чем дело.

— Газеты?

— Прямо в точку. Кто-то что-то написал, другие подхватили, и выплыли детали, которые мне было бы желательно с Джоном прояснить.

— Какие детали?

— Джона засекли в пабе с Мартином Ферстоуном, видели даже, как они вместе отправились к нему домой. Видели и как он уходил от него, поздно уходил, перед самым пожаром. Журналист, раскопавший все это, кажется, не собирается на этом останавливаться.

— Мы выезжаем.

— Жду. — Темплер замолкла, и Шивон нажала на стартер.

— Едем в Сент-Леонард, — сказала Шивон, собираясь с духом, чтобы объяснить причину.

— Какая газета написала? — прервал долгое молчание Ребус.

— Я не спросила.

— Позвони ей.

Шивон посмотрела на него в упор, но номер набрала.

— Дай мне телефон, — распорядился Ребус. — Не хочу, чтоб машина полетела в кювет.

Он взял телефон и, прижимая его плечом, попросил, чтобы его соединили со старшим суперинтендантом.

— Это Джон, — сказал он, когда Темплер ответила. — За чьей подписью заметка?

— Репортера по имени Стив Холли. И этот поганец бегает, вынюхивает и роет землю носом, как ищейка между уличных фонарей.

6

— Я знал, что это произведет дурное впечатление, — объяснял начальнице Ребус, — потому ничего и не сказал.

Дело происходило в кабинете Темплер в Сент-Леонарде. Она сидела, Ребус стоял. Она вертела в руке остро отточенный карандаш, разглядывая его кончик, словно прикидывая, годится ли он в качестве боевого копья.

— Ты мне соврал.

— Я только опустил кое-какие подробности, Джилл.

— Кое-какие подробности?

— Незначительные.

— Ты пошел с ним к нему домой?

— Чтобы выпить там с ним еще.

— Выпить с известным уголовником, угрожавшим ближайшей из твоих коллег? Писавшим на тебя заявление о нападении?

— Я беседовал с ним. Мы не ссорились, ничего такого между нами не было. — Ребус хотел было скрестить руки на груди, но кровь так и хлынула в кисти, и он вынужден был опустить руки. — Спроси соседей, узнай, слышали ли они, что разговор шел на повышенных тонах. Заранее скажу — не слышали. Мы просто пили в гостиной виски.

— Не в кухне?

Ребус покачал головой:

— В кухне я даже и не был.

— А ушел ты когда?

— Понятия не имею. Очень может быть, что уже и за полночь.

— Незадолго до пожара, да?

— Задолго.

Она не сводила с него глаз.

— Джилл, парень был пьян в стельку. Все мы отлично знаем, как это бывает: напился, захотелось пожрать, включил жаровню и заснул. Или зажженная сигарета выпала из рук, и диван загорелся.

Темплер потрогала карандашное острие.

— Что мне грозит, какое наказание? — спросил Ребус, чтобы прервать гнетущее молчание.

— Все теперь зависит от Стива Холли. Он заказывает музыку, и плясать на наших костях будет тоже он. Надо, чтобы видели, что начальство приняло меры.

— Например, на время отстранить меня от работы?

— Мне это приходило в голову.

— Не думаю, что я вправе винить тебя за это.

— Какое великодушие. Итак, Джон, зачем ты поперся к нему домой?

— Он так просил меня об этом. Думаю, он просто любил играть в игры, вот и все. Вначале в качестве игрушки использовал Шивон, потом подвернулся я. Он сидел, потчевал меня, расписывал мне свои приключения. Думаю, все это его заводило.

— А тебе-то это было зачем, на что ты рассчитывал?

— В точности сказать не могу. Возможно, рассчитывал отвлечь его от Шивон.

— Она просила тебя помочь?

— Нет.

— Готова держать пари, что нет. Шивон сама умеет за себя постоять.

Ребус кивнул.

— Таким образом, это просто совпадение?

— Ферстоун был чумой у порога, несчастьем, которое вот-вот должно было случиться. Нам повезло еще, что он никого не утянул с собой в могилу.

— Повезло?

— Ну, по крайней мере, горьких слез по поводу этой смерти я проливать не стану и сна не лишусь.

— Конечно. Это значило бы требовать от тебя слишком многого.

Ребус выпрямился, находя опору в молчании, впивая в себя тишину. Тут Темплер вздрогнула. Острие карандаша укололо ее, выдавив бусинку крови из пальца.

— Последнее предупреждение, Джон, — сказала она и опустила руку, явно не желая возиться с ранкой на его глазах, демонстрируя тем самым свою уязвимость.

— Хорошо, Джилл.

— Когда я говорю «последнее», я говорю это серьезно.

— Понял. Хочешь, я раздобуду пластырь? — И он уже потянулся к дверной ручке.

— Хочу, чтобы ты ушел.

— Если ты уверена, что ничего…

— Катись!

Ребус закрыл за собой дверь, чувствуя, как расправляются онемевшие мускулы ног. Шивон стояла невдалеке, вопросительно подняв бровь. Ребус неуклюже изобразил пальцами знак победы, и она медленно покачала головой: дескать, не знаю, как ты выпутаешься из создавшегося положения.

Похоже, он и сам этого не знал.

— Разреши, я тебя угощу, — сказал он. — Кофе в нашей столовой сойдет?

— Вот щедрость так уж щедрость!

— Я отделался последним предупреждением. Но вряд ли это можно назвать победой в финальном матче за футбольный кубок в Хэмпден-Парке.

— Больше смахивает на вбрасывание мяча на Истер-роуд?

Эти слова заставили его улыбнуться, отчего болезненно заныла челюсть — не так легко было размять улыбкой застывшие лицевые мускулы.

Внизу и у дверей была настоящая сумятица. Кругом толпились люди, комнаты для допросов, по-видимому, были переполнены. Ребус заметил несколько знакомых лиц из уголовного розыска Лейта, команды Хогана. Он ухватил кого-то за локоть:

— Что происходит?

Лицо гневно насупилось, но, узнав его, смягчило выражение. Это был констебль по фамилии Петтифер. В уголовном розыске он был всего лишь полгода, но уже неплохо закалился на новой работе.

— Лейт полон под завязку, — объяснил Петтифер, — вот и решили перевести лишних в Сент-Леонард.

Ребус огляделся. Худые, измученные лица, мешковатая одежда, некрасивые стрижки… Самый цвет эдинбургского дна — осведомители, наркодилеры, «жучки» и наводчики, мошенники, взломщики, «быки», алкаши. Участок полнился их запахами, их невнятными, пересыпанными бранью протестами. Они готовы были кинуться в драку с любым и в любой момент. Где их адвокаты? Выпить нечего? А поссать? Какого хрена их сюда притащили? Как насчет прав человека? Власти совсем оборзели, фашисты проклятые!

Детективы и полицейские в формах пытались навести подобие порядка, записывая имена и детали, распределяя всех по комнатам для допросов или углам, где можно было бы снять показания, в которых бы все отрицалось и звучали бы сдержанные жалобы. Те, кто помоложе, вели себя развязно и вызывающе: их еще не согнуло неустанное внимание законников. Несмотря на вывешенные запреты, они курили. Один из них подкатился к Ребусу. На парне была клетчатая бейсбольная кепка с козырьком, так залихватски задранным вверх, что казалось, малейший порыв эдинбургского ветра сорвет ее и она полетит в воздушном океане подобно паруснику.

— Говоришь «нет», а им как об стенку горох! — сказал парень и дернул плечами. — Помоги, да и все тут! Да я с мокрушниками дел не имею, ей-богу, шеф, вот как на духу! Ты уж прости, а? — Он подмигнул Ребусу холодным змеиным глазом. — Тут и всего-то на одну затяжечку! — Имелся в виду скомканный в горсти окурок.

Ребус, кивнув, прошел дальше.

— Бобби ищет того, кто мог снабдить убийцу оружием, — сказал Ребус Шивон. — Собрал известных головорезов.

— По-моему, некоторые лица мне знакомы.

— Точно. И не по конкурсу красоты среди подростков.

Ребус разглядывал этих мужчин — задержанные были исключительно мужчины. Легче всего было посчитать их просто отбросами, гораздо труднее — отыскать в душе каплю сочувствия к ним. В самом деле — судьба их была незавидна, а удача, похоже, решила обойти их стороной; воспитанные на страхе и алчности, они с пеленок привыкли быть гонимыми.

Ребус это понимал. Он видел семьи, где дети с малых лет пускались во все тяжкие, не признавая над собой никаких законов, кроме законов джунглей. Отверженность была у них в крови. Жестокость родит жестоких. В свое время Ребус знавал отцов и дедов некоторых из этих юношей — преступные наклонности здесь передавались по наследству, и лишь годы могли утихомирить рецидивистов. Таковы были непреложные факты. Но проблема состояла в том, что с Ребусом большинство этих людей сталкивались уже сложившимися и в большинстве случаев неисправимыми преступниками. Так что сочувствие к ним становилось неуместно, оно выхолащивалось.

И были среди них такие, как Павлин Джонсон. Имя Павлин, разумеется, было кличкой и происходило от его рубашек, рубашек, при одном взгляде на которые трезвел и столбенел в изумлении даже запойный. Джонсон тяготел к красивой жизни, изображая высший шик. Деньги у него не переводились, и он любил пустить пыль в глаза. Рубашки для него нередко шились на заказ каким-нибудь портным из закоулков Нью-Тауна. Порою Джонсон щеголял в шляпе, лицо его украшали тоненькие черные усики — возможно, он воображал себя Креольчиком. Зубы его были прекрасно запломбированы, что уже выделяло его среди собратьев, и потому он злоупотреблял широкими улыбками. Одним словом, колоритная фигура.

Ребус знал, что Джонсону под сорок, но дать ему можно было и на десять лет больше или же меньше — в зависимости от его настроения и костюма. Его неизменно сопровождал коротышка по имени Маленький Злыдня Боб. Тот всегда был одет одинаково, как в форму: бейсболка, спортивная куртка, мешковатые черные джинсы и огромные, не по размеру, кроссовки. На пальцах его сверкали золотые кольца, обе кисти обвивали браслеты с именем, с шеи свисали цепочки. Круглое прыщеватое лицо с почти всегда приоткрытым, словно в изумлении, ртом. Поговаривали, что Злыдня Боб был братом Павлина. В таком случае генетика тут сыграла злую шутку. Высокий и даже элегантный Павлин и его зверского вида кореш. Что же до истинного зла в Злыдне, то, судя по всему, прозвище было лишь для красного словца.

Ребус наблюдал, как дружков разделили. Бобу предстояло проследовать за полицейским наверх, где внезапно освободилось место. Джонсон же отправлялся в комнату № 1 для допросов в сопровождении констебля Петтифера. Ребус поискал взглядом Шивон, после чего начал протискиваться сквозь толпу.

— Ничего, если я поприсутствую? — спросил он Петтифера.

Молодой человек, по-видимому, смутился. Ребус попытался ободрить его улыбкой.

— Мистер Ребус… — Джонсон протянул ему руку. — Какая приятная неожиданность!

Ребус отстранился от него. Ему не хотелось, чтобы искушенный Джонсон понял, что Петтифер в своем деле новичок. В то же время ему надо было убедить констебля в том, что никто не собирается действовать через его голову и посылать к нему проверяющего. Единственным его оружием в тот момент была улыбка, к ней он и прибег вторично.

— Очень хорошо, — наконец выговорил Петтифер. Втроем они вошли в комнату для допросов. Ребус ткнул указательным пальцем в сторону Шивон, приказывая ей ждать его.

Комната для допросов № 1 была маленькой, душной, впитавшей в себя запахи нескольких предыдущих интервьюируемых. Окна были лишь на одной стене и располагались под потолком, так что открыть их было нельзя. На столике стоял примитивный двухкассетный магнитофон. За ним на уровне плеча находилась кнопка экстренного вызова. Комната просматривалась видеокамерой, висевшей над дверью.

В этот день записи не велись — допросы были неформальными и апеллировали лишь к доброй воле задержанных. Петтифер принес с собой лишь два листа чистой бумаги и дешевую авторучку. Досье Джонсона он изучил, но выставлять это напоказ не намеревался.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Петтифер.

Джонсон не сразу опустился на стул — сперва он с нарочитой брезгливостью, словно не зная, стоит ли садиться, протер сиденье и спинку ярко-алым носовым платком.

Петтифер сел напротив и тут же понял, что Ребусу сесть негде. Он сделал движение встать, но Ребус остановил его, покачав головой.

— Я просто постою, если вы не против, — сказал он и, прислонившись к противоположной стенке, скрестил ноги в лодыжках и сунул руки в карманы. Стоя здесь, он находился в поле зрения Петтифера, в то время как Джонсону, чтобы поглядеть на него, надо было обернуться.

— Вы прямо как кинозвезда, удостоившая своим вниманием провинцию, мистер Ребус, — с широкой улыбкой заметил Джонсон.

— Тебе особая честь, Павлин.

— Павлин ездит только первым классом, — с довольным видом произнес Джонсон и, обхватив себя руками, откинулся на спинку стула.

Волосы у него были иссиня-черные, зачесанные назад и чуть вьющиеся на затылке. У него была привычка ходить с коктейльной палочкой во рту, посасывая ее, как леденец. Но в тот день палочки не было. Вместо нее он перекатывал во рту жвачку.

— Мистер Джонсон, — начал Петтифер, — я полагаю, вы знаете причину, по какой вас доставили сюда?

— Вы опрашиваете всех ребят по поводу убийцы. Я уже объяснял другому копу и скажу во всеуслышание: в такие дела Павлин не суется. Стрелять малолеток, братец, это уж никуда не годится. — Он раздумчиво покачал головой. — Помог бы с удовольствием, только притащили вы меня зря.

— Вы уже попадали в истории из-за огнестрельного оружия, мистер Джонсон. Мы просто подумали, что вы, наверное, много чего знаете. Может быть, в курсе чего-то. Может быть, слушок какой уловили, новость в этой сфере деятельности…

Петтифер говорил уверенно. Возможно, на девяносто процентов это была игра, внутри же он дрожал, как осенний листок на ветру, но внешне все выглядело вполне достойно, и это было главное. Ребусу нравилось, как держится Петтифер.

— Павлин, ваша честь, что называется, не доносчик, но в этом случае скажу прямо: если б слышал чего, первым бы к вам прибежал. Но в смысле новостей ничего такого не было — тишь да гладь. А в протоколе отметьте себе, что торгую я лишь муляжами оружия — для коллекционеров, людей уважаемых, бизнесменов и прочее. Когда наверху и это запретят, будьте уверены, Павлин тут же свернет лавочку.

— И незаконное оружие вы никому не продавали?

— Никогда в жизни.

— И не слыхали, кто мог бы проводить подобные операции?

— Как я уже сказал только что — Павлин не доносчик.

— А переделками этого вашего коллекционного оружия кто мог бы заниматься?

— Чего не знаю, того не знаю, мистер.

Петтифер кивнул и опустил глаза к листам бумаги, таким же первозданно чистым, какими он положил их на стол. Во время этой передышки Джонсон обернулся к Ребусу:

— Ну, а как там в нашем телячьем вагоне, мистер Ребус?

— Не скажу дурного. Вроде как почище стало.

— Ладно, ладно. — Опять эта широченная улыбка, на этот раз сопровождаемая грозящим движением пальца: — Не удастся вашим наглецам-законникам потревожить меня в моем VIP-купе!

— Ты полюбишь Барлинни, Павлин, — сказал Ребус — А можно и переиначить: тамошние парни полюбят тебя, это уж точно. Таких щеголей, как ты, там просто обожают.

— Ах, мистер Ребус, — вздохнул Джонсон, — мстительность — дурная черта и до добра не доводит. Спросите итальянских мафиози.

Петтифер заерзал на стуле, и ноги его шаркнули по полу.

— Может быть, нам стоит вернуться к вопросу происхождения у Ли Хердмана оружия…

— Вообще-то оружие теперь чаще всего из Китая к нам поступает, не правда ли?

— Я имею в виду, — несколько раздраженно поправил Петтифер, — как могло подобное оружие очутиться в руке такого, как Ли Хердман, каким путем?

Джонсон театрально развел руками:

— Обычным, я думаю. Путем сжимания ствола. — Он рассмеялся собственной шутке, и раскаты его смеха гулко разнеслись в молчаливой тишине комнаты. Не поддержанный никем, он поерзал на стуле и попытался принять строгий вид.

— Большинство оружейников в Глазго обосновались. Поспрошайте тамошних ребят.

— Наши товарищи там как раз этим и занимаются, — сказал Петтифер. — Но не могли бы вы для начала сказать, кто первый приходит вам в голову?

Джонсон пожал плечами:

— Ей-богу, хоть выпотрошите меня всего.

— Вот именно, констебль Петтифер, — сказал Ребус, направляясь к двери. — Вам определенно стоит поймать его на слове…

За дверью ситуация была по-прежнему напряженной, и Шивон куда-то запропастилась. Ребус решил, что она в столовой, но вместо того чтобы поискать ее там, он поднялся наверх и, заглянув в две-три комнаты, нашел наконец Злыдню Боба, которого допрашивал одетый в форменную рубашку с короткими рукавами сержант Джордж Сильверс. В Сент-Леонарде он имел прозвище «Хей-хо». Это был равнодушный к службе коп, ожидавший близившегося выхода на пенсию с нетерпением автостопщика, переминающегося с ноги на ногу у обочины. Вошедшего Ребуса он удостоил лишь кивка. В его вопроснике значилось с десяток вопросов, и он горел желанием поскорее получить на них ответы, после чего отправить задержанного на все четыре стороны. Боб смотрел, как Ребус, придвинув стул, поставил его между ним и Сильверсом, так что правое его колено почти касалось левого колена Боба.

— Я только что с допроса Павлина, — сказал Ребус, бесцеремонно прерывая Сильверса. — Его надо бы переименовать в Кенаря.

Боб тупо уставился на него:

— Почему это?

— А ты как думаешь почему?

— Откуда мне знать.

— Ну что делают канарейки?

— Летают… Живут на деревьях.

— В клетке они живут, кретин, у твоей бабки в клетке! Песни распевают, вот что они делают!

Боб переваривал полученную информацию. Ребусу казалось, что он слышит натужный скрип винтиков в его голове. Многие из этих подонков тупость лишь разыгрывают, будучи на самом деле не только хитрыми в житейском смысле, но и умными. Но Боб был либо настоящим Робертом Де Ниро по мастерству игры, либо никаким не актером.

— А какие? — спросил он и, перехватив взгляд Ребуса, добавил: — То есть какие песни-то они распевают?

Значит, не Де Ниро все-таки…

— Боб, — сказал Ребус, опершись локтями о колени и придвигаясь поближе к коротышке, — ведь якшаясь с Джонсоном, ты непременно попадешь за решетку, и очень надолго.

— Да?

— Это тебя не волнует?

Глупый вопрос. Едва задав его, Ребус это понял. Понял это и Сильверс, метнувший на него острый взгляд. В тюрьме Боб будет пребывать все в том же сомнамбулическом полусне, так что бояться тюрьмы ему нечего.

— Мы с Павлином партнеры.

— И конечно, совершенно равноправные, и отстегивает он тебе ровно половину. Брось, Боб. — Ребус заговорщицки улыбнулся. — Ведь он обдирает тебя! Щерится во весь рот, сверкая пломбами, а сам обштопывает тебя как может! А если что пойдет не так, кто ответит, кого он подставит? Да он и держит-то тебя при себе именно для этого! Ты как тот недотепа на кукольном представлении, что всякий раз рожей в кремовый торт попадает. Вы с Джонсоном оружием торгуете, как пить дать. Думаете, мы не доберемся до вас?

— Модельными экземплярами, — забубнил точно вызубренный урок Боб. — Для коллекционеров, чтобы на стенку вешать.

— Ну да, конечно, ведь каждый только и мечтает развесить над камином десяток-другой поддельных «глоков семнадцать» и «вальтеров РРК»! — Ребус выпрямился. Он не знал, чем пронять Боба, как достучаться до его сознания. Должна же быть у этого малого какая-нибудь слабинка, на чем можно было бы сыграть! Но нет — он был как сырое тесто: мни его, верти в руках сколько хочешь, оно так и останется бесформенной массой. Он решил сделать последнюю попытку: — В один прекрасный день какой-нибудь парнишка вытащит одну из ваших моделей, а его и прихлопнут, подумав, что пистолет настоящий. Это лишь вопрос времени.

Ребус чувствовал, что начинает кипятиться и в голосе его проскальзывает волнение. Сильверс уставился на него, не понимая, к чему он клонит. Встретившись с ним взглядом, Ребус пожал плечами и засобирался уходить.

— Подумай об этом на досуге, Боб. Очень советую.

Ему хотелось, чтобы парень посмотрел ему в глаза, но тот безотрывно глядел на лампочки в потолке, словно там рассыпались огни фейерверка.

— Не был я ни на каком кукольном представлении… — услышал он уже в дверях.

Брошенная Ребусом, Шивон поднялась наверх, в отдел. В главном офисе кипела работа, детективы расселись по чужим столам, допрашивая задержанных. На ее столе монитор компьютера был сдвинут, корзина для входящих документов переставлена на пол. Констебль Дэви Хиндс снимал показания у молодого человека. Тот бормотал что-то невнятное, зорко поглядывая на детектива из-под полуприкрытых век.

— А чем тебе твой стол не подходит? — спросила Шивон.

— Сержант Уайли меня оттуда согнала, как старшая по чину. — Хиндс кивнул в сторону сержанта Эллен Уайли, готовившейся к очередному допросу за его столом. Услышав свою фамилию, она подняла глаза, оторвавшись от бумаг, и улыбнулась. Шивон послала ей ответную улыбку. Уайли была в том же чине, что и Шивон, но с большей выслугой лет. Шивон знала, что когда речь зайдет о повышении, они с Уайли могут стать соперницами. Она решила втиснуть в ящик стола свою корзину для входящих. В полицейских участках нередки случаи краж, и кто знает, какую бумагу могут прихватить с собой захватчики.

Подняв корзину, она увидела, что из-под скрепленных докладных высовывается уголок белого конверта. Она вытянула конверт, поместила корзину в единственный глубокий ящик, задвинула его и заперла. Все это под пристальным взглядом Хиндса.

— Твоих бумаг там нет? — спросила Шивон.

Тот покачал головой, ожидая объяснений. Но вместо этого Шивон вышла и спустилась вниз к автомату с напитками. Здесь было поспокойнее. На парковке стояла группа заезжих детективов. Перекуривая, они обсуждали что-то смешное. Ребуса с ними не было, и Шивон туда не пошла, а осталась у автомобиля с банкой холодного, как лед, лимонада. От ледяной сладости напитка заныли сначала зубы, а затем живот. Шивон взглянула на надпись, где указывались компоненты жидкости. Она помнила, что пособия по нервным болезням рекомендовали исключить кофеин, и потому свою любовь к кофе старалась перенаправить в русло кофе без кофеина. Можно приучить себя вообще обходиться без кофеина. Соль: ее тоже следовало избегать. Соль поднимает давление и тому подобное. Алкоголь следовало употреблять умеренно. Интересно, можно ли считать «умеренным» бутылку вина после работы? Вряд ли. Но если выпить полбутылки, остаток к утру уже испортится. Не забыть узнать, продаются ли вина в пол-литровых бутылках.

Она вспомнила о конверте и вытащила его из кармана. Адрес написан от руки, вернее — накорябан. Она поставила банку на верх автомобиля и вскрыла конверт, борясь с охватившим ее дурным предчувствием. Листок бумаги — больше ничего. Ни тебе бритвенных лезвий, ни острых стекляшек… Очередной сумасшедший, желающий поделиться с ней своими соображениями. Она развернула листок. Большие неровные печатные буквы.

ЖДУ НЕ ДОЖДУСЬ СВИДАНИЯ В ЗЛАЧНОМ МЕСТЕ. МАРТИ.

Имя было подчеркнуто. У Шивон заколотилось сердце. Кто был этот Марти, она не сомневалась: Мартин Ферстоун. Но ведь теперь он баночка пепла и костей на полке в лаборатории! Она разглядывала конверт. Адрес, код — все честь по чести… Может быть, это чей-то глупый розыгрыш? Но чей? Кому известна ее история с Ферстоуном? Только Ребусу и Темплер. Она прокручивала в памяти события месячной давности. Кто-то передавал ей сообщения на компьютер. Кто-то из отдела, из ее сослуживцев. Но сообщения прекратились. Ближайшие ее соседи по столу — Дэвид Хиндс и Джордж Сильверс. Нередко еще — Грант Худ. Остальные приходят и уходят. Но никому из них о Ферстоуне она не рассказывала. Спокойно… Когда поступала жалоба от Ферстоуна? Остались ли ее следы в бумагах? Сомнительно. Но полицейский участок — это ведь улей, который вечно гудит от сплетен и слухов.

Она поймала себя на том, что неотрывно смотрит в стекло входной двери и что двое из детективов на парковке, заметив это, удивляются, чем так приворожили ее. Она выдавила из себя улыбку и мотнула головой — дескать, просто «замешталась».

Не зная, чем бы еще заняться, она вытащила мобильник, желая проверить оставленные сообщения, но вместо этого стала набирать номер, отыскав его в записной книжке мобильника.

— Рэй Дафф у телефона,

— Рэй? Ты сейчас очень занят?

Шивон знала, что ответ будет предварен тяжелым вздохом. Дафф был ученым и работал в судебно-экспертной лаборатории в Хоуденхолле.

— Нет, если не считать работы с пулями Порт-Эдгара, из одного ли пистолета они выпущены, анализов кровяных брызг и следов пороха, исследования баллистических траекторий и прочее.

— Ну, по крайней мере, мы не даем тебе скучать. Как твой «М9»?

— Бегает как зверь. — В последний их разговор Дафф сказал, что чинит свою машину 73-го года выпуска. — И это значит, что предложение закатиться куда-нибудь на уик-энд остается в силе.

— Может быть, когда погода станет получше.

— Там, знаешь ли, имеется крыша.

— Ну, это все-таки будет не то, согласен? Послушай, Рэй. Я знаю, что ты по уши в работе из-за всей этой истории в школе, но, может быть, ты не откажешь мне в маленькой любезности…

— Знаешь, Шивон, заранее говорю «нет»! Меня буквально рвут на части.

— Конечно. Я ведь тоже занимаюсь сейчас Порт-Эдгаром.

— Как и вся городская полиция. — Новый вздох. — Ну, а из любопытства — о чем ты хотела попросить?

— Останется между нами, да?

— Разумеется.

Шивон огляделась. Детективы, стоявшие на парковке, потеряли к ней всякий интерес. За столиком метрах в двадцати от нее три констебля пили чай с сандвичами. Она повернулась к ним спиной, встав лицом к автомату.

— Я только что получила письмо. Анонимное.

— С угрозами?

— Можно считать, да.

— Ты должна его кому-нибудь показать.

— Я собираюсь показать его тебе. Может быть, ты тогда понял бы, что это такое.

— Я имел в виду — показать твоей начальнице. Джилл Темплер, кажется?

— Сейчас я у нее не особенно в фаворе. Кроме того, у нее завал работы.

— А у меня что, не завал?

— Только взгляни и реши, серьезно это или пустяк, а Рэй?

— Но ход мыслей у меня правильный?

— Правильный.

— А значит, неправа ты. Тебе угрожают, и ты должна доложить об этом, Шив.

Опять эта кличка, это Шив! Количество так ее называющих, похоже, все увеличивается. Но она решила не говорить Рэю, как ненавидит это имя, — сейчас не время.

— Дело в том, Рэй, что это письмо от покойника.

В трубке — молчание. А потом ленивое:

— Ладно уж, ты разбудила во мне любопытство.

— Муниципальный дом в Грейсмаунте, пожар от жаровни…

— Ах вот оно что! Мартин Ферстоун. Я и над этим делом работать начинал.

— Ну и что в результате?

— Пока рано говорить. Порт-Эдгар заслонил все. Он теперь первым номером в таблице. А котировка Ферстоуна упала на несколько позиций.

Шивон не могла не улыбнуться этой терминологии. Рэй увлекался тест-таблицами, и в их беседах часто проскальзывали «первые тройки» или «пятерки».

Вот и сейчас:

— Кстати, Шив, назови-ка первую тройку среди шотландских рок- и поп-исполнителей.

— Рэй…

— Ну уважь! Думать нельзя, назови тех, кто тут же приходит в голову! Навскидку!

— Род Стюарт? «Биг-кантри»? Трэвис?

— А для Лулу места не нашлось? Или Энни Ленокс?

— Я не очень-то в этом разбираюсь, Рэй.

— Однако Род — выбор интересный.

— Это инспектор Ребус виноват. Дал мне послушать ранние альбомы. — Теперь вздохнула она, тихонько. — Так поможешь мне или нет?

— Когда сможешь передать мне письмо?

— В пределах этого часа.

— Думаю, я мог бы и задержаться. Если это поможет нашим отношениям.

— Говорила я тебе когда-нибудь, какой ты красавец, умница и симпатяга?

— Когда я выполняю твои просьбы.

— Ты ангел, Рэй. Я твоя вечная должница.

— Ну так выбери же наконец время для автомобильной прогулки, — начал было уговаривать Рэй, но она прервала разговор.

Пройдя через столовую, она понесла письмо в расположенный за нею отдел доставки и регистрации.

— Пакетика для собранных улик, случайно, не найдется? — спросила она вахтенного сержанта. Тот, нагнувшись к ящикам, стал рыться в них.

— Могу сверху принести, — сказал он, признав свое поражение.

— Ну а толстого конверта?

Сержант вновь нагнулся и вытащил из-под столешницы конверт из плотной бумаги размером А-4.

— Подойдет, — сказала Шивон и кинула туда свой конверт. Написав на конверте имя Рэя Даффа, она поставила и свое, на всякий случай, и добавила слово «срочно». Затем опять пересекла столовую и вышла на парковку. Курильщики вернулись в здание, а значит, ей не надо было извиняться за недавние пристальные взгляды. Двое полицейских садились в патрульную машину.

— Привет, ребята! — вскричала она.

Подойдя поближе, она увидела, что рядом с водительским креслом уселся констебль Джон Мейсон, которого в участке, естественно, прозвали «Перри». За рулем была Тони Джексон.

— Здорово, Шивон! — сказала Джексон. — Жаль, что тебя не было в пятницу вечером.

Шивон промямлила какое-то извинение. Тони и еще несколько женщин-полицейских любили раз в неделю разрядиться и хорошенько кутнуть. Шивон была единственным детективом, допущенным в их избранный круг.

— Наверное, я много потеряла, — заметила Шивон.

— Очень много. У меня печенка до сих пор отваливается.

— А что вы такое пили? — заинтересовался Мейсон.

— Опыта набираешься? — Джексон подмигнула напарнику и повернулась к Шивон: — Хочешь почту нам подсунуть? — Она кивнула в сторону конверта.

— Можешь отвезти? Это в судебную экспертизу в Хоуденхолле и передать, если удастся, в собственные руки вот ему. — Шивон похлопала по конверту там, где значилось имя Даффа.

— Вызовов немного, а крюк небольшой.

— Я пообещала, что доставят в пределах часа.

— Такому водителю, как Тони, это раз плюнуть, — заметил Мейсон.

Джексон пропустила это мимо ушей.

— Пронесся слух, что тебя в шоферы отрядили, Шивон.

Шивон поджала губы:

— Всего на несколько дней.

— Как это ему удалось сотворить такое с руками?

Шивон пристально посмотрела на Джексон:

— Не знаю, Тони. А что говорят местные сплетники?

— Да много чего говорят. Всякое называют — начиная от драки и кончая жаровнями.

— По-моему, одно вовсе не исключает другого.

— Там, где дело касается инспектора Ребуса, не исключается что бы то ни было. — Джексон криво усмехнулась и протянула руку за конвертом. — А тебе, Шивон, ставим на вид.

— В пятницу буду, если примете.

— Обещаешь?

— Честное сыщицкое.

— Иными словами, еще не ясно?

— Полной ясности не бывает, Тони, ты же знаешь.

Джексон взглянула куда-то за спину Шивон.

— Вот, не поминай лиха… — пробормотала она, вновь садясь за руль.

Шивон обернулась. Стоя в дверях, на нее глядел Ребус. Она не знала, когда он вошел. Видел ли он передачу конверта из рук в руки? Мотор заурчал, она отступила в сторону, машина тронулась. Ребус вскрыл пачку сигарет и теперь зубами выуживал одну.

— Забавно, как легко приспосабливаются люди, — сказала, подходя к нему, Шивон.

— Я собираюсь расширить репертуар, — сказал Ребус. — Попробую играть на пианино носом. — Вытащив зажигалку, он с третьей попытки закурил и стал пускать дым.

— Спасибо, что оставил меня одну, голодную и холодную.

— Здесь не холодно.

— Я имела в виду…

— Знаю, что ты имела в виду. — Он задержал на ней взгляд. — Я просто хотел послушать, как станет выкручиваться Джонсон.

— Джонсон?

— Павлин Джонсон. — Он увидел, что она сосредоточенно щурится. — Он сам так себя называет.

— Почему?

— Ну, ты же видела, как он одет.

— Я про то, почему он тебе понадобился?

— Мне он интересен.

— Есть какая-нибудь особая причина?

Ребус лишь пожал плечами.

— Кто он такой, строго говоря? — спросила Шивон. — И надо ли мне с ним знакомиться?

— Ничтожество, мелкая сошка, но такие и бывают подчас особенно опасными. Продает муляжи оружия всем желающим, похоже, иногда приторговывает и настоящим, укрывает краденое, легкие наркотики у него тоже можно раздобыть — пригоршню гашиша, ну и так далее.

— И где же он промышляет?

Ребус словно бы задумался:

— Где-то в районе Бердихауса.

Но она слишком хорошо знала его, чтобы попасться на эту удочку.

— Бердихауса?

— Ну, в том направлении.

Он смял во рту сигарету.

— Я могла бы, конечно, заглянуть в его досье. — Она выдержала взгляд Ребуса, и он, моргнув, сдался первым:

— Саутхаус, Бердихаус — там где-то…

Колечки дыма возле его рта почему-то привели ей на память быка с кольцом в носу.

— То есть совсем рядом с Грейсмаунтом?

Он пожал плечами:

— Ну при чем тут география!

— Это там, где Ферстоун бывал… его грядка. Два подонка вряд ли не знали друг друга, правда?

— Возможно, и знали.

— Джон…

— Что было в том конверте?

Теперь был ее черед сделать каменное лицо:

— Не переводи разговор на другое.

— Тот разговор окончен. Что было в конверте?

— Одна пустяковина, нечего беспокоиться. Не заморачивайте свою умную голову, инспектор Ребус.

— Вот теперь я по-настоящему забеспокоился.

— Да правда же — пустяк, и больше ничего.

Выждав немного, Ребус медленно кивнул:

— Это все потому, что ты твердо стоишь на своих двоих?

— Именно.

Он наклонил голову, выплевывая окурок. Раздавил его носком ботинка.

— Знаешь, не надо заезжать за мной.

Она кивнула:

— Хорошо. Я найду, чем заняться.

Он попытался найти благовидный предлог, чтобы вернуть все как было, и, не найдя, тут же сдался:

— Ладно. Давай-ка удерем отсюда поскорее, пока Джилл Темплер не придумала, чем бы еще нас уконтрапупить.

— Хорошо, — согласилась Шивон. — А пока я буду за рулем, ты расскажешь мне все о мистере Павлине Джонсоне. — Она помолчала. — Кстати, назови-ка первую тройку в тест-таблице шотландских рок- и поп-исполнителей!

— Почему ты спрашиваешь?

— Быстро! Первые имена, что приходят в голову!

Секунду Ребус собирался с мыслями:

— «Назарет», Алекс Харви, «Деакон блю».

— А Род Стюарт?

— Но он не шотландец…

— И все же при желании включить можно.

— Тогда найдется место и ему сразу же после Яна Стюарта. Но сперва на ум приходят Джон Мартин, Джек Брюс, Ян Андерсон… да, не забыть еще Донована и струнную группу «Невероятные»… Лулу и Мэгги Белл…

Шивон закатила глаза:

— Наверное, поздно говорить, что лучше бы я тебя не спрашивала?

— Конечно, поздно, — отозвался Ребус, пробираясь к своему креслу рядом с водительским. — А еще Фрэнки Миллер… «Простаки» в лучший свой период… И я всегда питал слабость к Пэллас…

Шивон стояла возле дверцы водителя, сжимая ее ручку, но не влезая. Изнутри доносился голос Ребуса, перечислявшего все новые и новые имена. Говорил он громко, так, чтобы она расслышала каждое.

— Не из тех мест, где я обычно провожу время, — пробормотал доктор Керт. Высокого, тощего, его называли гробовщиком. Почти шестидесятилетний, с длинным лицом, обвислыми щеками, под глазами мешки. Есть такие собаки-ищейки, думал Ребус.

Собака гробовщика.

Прозвище казалось весьма уместным, если вспомнить, что он был патологоанатомом, и одним из самых уважаемых в Эдинбурге. С его подачи мертвецы рассказывали свои истории, а иной раз раскрывали секреты; самоубийцы оказывались жертвами насилия, кости — не человеческими костями. Мастерство и интуиция Керта столько раз за долгие годы помогали Ребусу находить решение, что было бы верхом неблагодарности отказаться, когда Керт позвонил и предложил составить ему компанию в каком-нибудь питейном заведении, прибавив напоследок: «Только там, где потише, пожалуйста. Чтобы можно было поговорить без болтовни вокруг».

Вот почему Ребус и выбрал свой постоянный и излюбленный Оксфорд-бар, ютившийся в закоулке на задах Джордж-стрит и удаленный как от места работы Керта, так и от Сент-Леонарда.

Они сидели в заднем зале за столиком у дальней стены. Кругом — ни души. Середина недели и ранний вечер привлекли и в главный-то зал лишь несколько парочек, уже собиравшихся уходить, и одного завсегдатая, который только что вошел. Ребус принес за столик напитки — пинту пива для себя, джин с тоником для патологоанатома.

— Слейнте,[3] — сказал Керт, приподняв стакан.

— Ваше здоровье, док! — Ребус все еще был не в состоянии поднять кружку одной рукой.

— Вы держите ее, как чашу с причастием, — заметил Керт и добавил: — Хотите поделиться, как это вас угораздило?

— Нет.

— Но ходят разные слухи.

— Да по мне, пусть они хоть пачками ходят! Наплевать. Вот ваш звонок меня заинтриговал. Расскажите, в чем дело?

Приехав тогда домой, Ребус отмокал в теплой ванне с музыкой в качестве гарнира. Джеки Ливен пел о мужественных романтиках Файфа — как это Ребус забыл включить его в список! Тут и раздался звонок Керта.

Можно поговорить? А что, если не по телефону? Сегодня вечером?…

Ни словом, ни намеком о причине, просто условились встретиться в пол-восьмого в Оксфорд-баре.

Керт не спеша смаковал свой джин.

— Ну, как жизнь протекает, Джон?

Ребус впился в него взглядом.

Есть люди, разговаривая с которыми нельзя сразу приступать к сути дела: возраст и достигнутое положение обеспечивают им право на известную преамбулу. Он предложил патологоанатому сигарету, тот взял ее.

— Выньте из пачки и для меня тоже, — попросил Ребус. Керт повиновался, и оба мужчины некоторое время молча курили.

— У меня дела в ажуре, док. А как вы поживаете? Часто тянет звонить копам по вечерам и тянуть их в заднюю комнату какого-нибудь затрапезного бара?

— По-моему, «затрапезный бар» выбрали вы, а не я.

Легким кивком Ребус признал справедливость этих слов.

Керт улыбнулся.

— Вы не отличаетесь терпением, Джон.

Ребус передернул плечами:

— Да я готов хоть всю ночь здесь просидеть, но приятнее все-таки было бы знать, о чем речь.

— Речь идет об останках некоего Мартина Ферстоуна.

— Вот как? — Ребус сел поудобнее в своем кресле и положил ногу на ногу.

— Вам, конечно, он знаком, не правда ли? — Когда Керт затягивался, щеки у него совсем вваливались. Курить он начал лишь лет пять назад, словно ему не терпелось проверить, насколько это приблизит его конец.

— Был знаком, — сказал Ребус.

— Ах да, конечно… в прошедшем времени, как это ни прискорбно.

— Не слишком прискорбно. Признаться, не сильно горюю по нему.

— Как бы там ни было, профессор Гейтс и я… словом, мы считаем, что есть кое-какие темные места.

— В пепле и костных остатках, вы имеете в виду?

Керт медленно покачал головой, не желая поддерживать шутку.

— Судебная экспертиза еще прояснит нам многое из того… — Конец фразы он проглотил. — Старший суперинтендант Темплер постоянно теребит нас. Думаю, Гейтс завтра с ней встретится.

— Но какое это все имеет отношение ко мне?

— Она считает, что вы можете оказаться, так или иначе, причастны к убийству этого человека.

Последние слова повисли в облаке сигаретного дыма между ними. Ребусу не было нужды переспрашивать: Керт понял невысказанный вопрос.

— Да, мы рассматриваем возможность убийства, — сказал он, неспешно наклоняя голову. — Есть признаки того, что он был привязан к стулу. Я прихватил с собой фотографии… — Он потянулся к стоявшему рядом на полу портфелю.

— Док, — сказал Ребус, — наверно, вам не полагается показывать их мне.

— Знаю. И ни за что не показал бы их вам, если б считал, что есть хоть малейшая вероятность вашей сопричастности к этому. — Он поднял глаза на Ребуса. — Но я вас знаю, Джон.

Ребус покосился на портфель.

— Многие и раньше заблуждались относительно меня.

— Возможно.

Перед ними на мокрые пивные подставки легла картонная папка. Ребус взял ее, раскрыл. Внутри лежало несколько десятков фотографий, снятых в сгоревшей кухне. На заднем плане еще курился дымок. В Мартине Ферстоуне трудно было признать человека. Он больше напоминал почерневший и облупленный манекен в витрине магазина. Он лежал ничком. Позади него валялся стул — две ножки и то, что осталось от сиденья. Но что удивило Ребуса — это плита: по какой-то непонятной причине поверхность ее почти не пострадала. На конфорке все еще оставалась жаровня. Господи ты боже — ее немножко почистить, и можно пользоваться опять. Трудно представить себе, что жаровня выдержала то, чего не смог выдержать человек.

— Обратите внимание на положение стула. Он упал вперед вместе с жертвой. Весьма вероятно, что человек сначала очутился на коленях, потому что стул опрокинулся, а потом, соскользнув с колен, растянулся на полу. Видите, как он руки держит? Совершенно по швам.

Ребус видел, не понимая, что из этого следует.

— Мы полагаем, что обнаружили остатки веревки… синтетической бельевой веревки. Верхний слой расплавился, но нейлон — материал стойкий.

— В кухне часто хранятся веревки, — сказал Ребус, сказал, просто чтобы поспорить, потому что вдруг понял, к чему все это ведет.

— Согласен. Но профессор Гейтс… ну, он отдал это на экспертизу…

— Потому что считает, что Ферстоуна привязали к стулу?

Керт ограничился кивком.

— На других снимках… на некоторых из них, взятых крупным планом, вы можете заметить куски веревки.

Ребус заметил.

— И вот вам последовательность событий: человек находится в бессознательном состоянии, привязанный к стулу. Он приходит в себя, видит, что кругом бушует огонь, чувствует, что ему трудно дышать от дыма. Он пытается высвободиться, стул опрокидывается, и тут уж он начинает задыхаться по-настоящему. Его душит дым, и он погибает от нехватки воздуха раньше, чем огонь сжигает его путы.

— Это лишь версия, — сказал Ребус.

— Да, конечно, — негромко подтвердил патологоанатом.

Ребус еще раз проглядел снимки.

— Так что же, внезапно выяснилось, что это убийство?

— Или преступная подготовка убийства. Думаю, что адвокат мог бы оспорить убийство, доказывая, что не веревка убила Ферстоуна и что связали его только из желания напугать.

Ребус взглянул на него:

— Видно, вы много думали над этим.

Керт опять поднял свой стакан:

— Профессор Гейтс завтра будет беседовать с Джилл Темплер. Он покажет ей эти снимки. Судебные эксперты скажут свое слово… Кругом шепчутся, что вы там были.

— С вами, случаем, не связывался один репортер? — Ребус увидел кивок Керта. — И звать его Стив Холли? — Опять кивок. Ребус громко выругался как раз в тот момент, когда к столику подошел бармен Гарри убрать пустую посуду. Гарри насвистывал — верный знак, что у него сладилось с очередной бабенкой. Возможно, он собирался этим похвастаться, но неожиданный всплеск эмоций Ребуса заставил его отказаться от этого намерения.

— Каким же образом вы собираетесь?…

Керт не мог подобрать нужных слов.

— Обороняться? — договорил за него Ребус. Он хмуро улыбнулся. — Тут обороняться я не смогу, док. Я действительно был там. Все это знают, а кто не знает, скоро узнает. — Он поднес руку ко рту, хотел вгрызться в ноготь, но вовремя вспомнил, что не сможет этого сделать. Его обуревало желание стукнуть кулаком по столу, но исключалось и это.

— Всё это, конечно, улики косвенные, — сказал Керт. — Почти всё. — Он потянулся через стол и нашарил одну фотографию — снятая крупным планом голова, лицо человека с открытым ртом. Ребус почувствовал, как булькнуло у него в желудке выпитое пиво. Керт указывал на шею Ферстоуна. — Выглядит как лоскут кожи, но это другое. — На шее висело что-то. — На покойном не было галстука или чего-то вроде галстука?

Предположение показалось Ребусу настолько забавным, что он даже рассмеялся.

— Это же муниципальный дом в Грейсмаунте, док, а не какой-нибудь аристократический клуб в Нью-Тауне!

Ребус хотел поднести к губам кружку, но передумал. Он покачал головой, представив себе Мартина Ферстоуна в галстуке. Почему бы уж тогда не в смокинге? И не с дворецким, подающим ему сигареты на подносе?

— Дело в том, — продолжал доктор Керт, — что если на нем не было галстука либо шейного платка или чего-то наподобие этого, повязанного вокруг шеи, то можно заподозрить, что во рту у него был кляп. Вполне вероятно, что рот ему заткнули платком, завязав его на затылке. Но Ферстоун каким-то образом сумел высвободить рот, хотя и слишком поздно, чтобы позвать на помощь. Платок соскользнул и повис на шее.

Ребус увидел эту картину.

Увидел, как сам он пытается выпутаться.

И как понимает, что выпутаться он не может.

7

У Шивон возникла идея.

Ее часто охватывали во сне приступы паники. Возможно, виновата была комната, в которой она спала. Поэтому она решила попробовать спать на диване, очень удобно и даже уютно устроившись на нем под пуховым одеялом, с телевизором в углу, кофе и коробочкой чипсов «Принглс». Трижды за этот вечер она ловила себя на том, что подходит к окну и проверяет, что там внизу, на улице. Если во тьме она замечала движение, она замирала у окна на несколько минут, следя за подозрительным пятном, пока подозрения не рассеивались. Когда Ребус позвонил ей, чтобы рассказать о своем свидании с доктором Кертом, она задала ему вопрос: точно ли был идентифицирован труп?

Он осведомился, что она имеет в виду.

— Останки обуглены, значит, надо проводить анализ ДНК. Это было сделано?

— Шивон…

— Для того чтобы можно было оспорить.

— Он мертв, Шивон. И приучайся не думать больше о нем.

Она закусила губу — тем более сейчас не время тревожить его по поводу письма. С него и так хватает.

Ребус нажал кнопку отбоя. Шивон он позвонил лишь потому, что знал: если завтра все это дерьмо выплывет наружу, его на месте не будет и Темплер придется довольствоваться его заместительницей.

Шивон решила приготовить себе еще кофе — растворимого, без кофеина. Она чувствовала кислый вкус у себя во рту. По пути на кухню она остановилась возле окна и окинула беглым взглядом улицу. Доктор попросил ее записать примерное меню всех ее трапез за неделю, после чего обвел в кружок те продукты, которые, по его мнению, могли провоцировать приступы. О «Принглс» Шивон старалась не думать, сложность заключалась в том, что она любила «Принглс». А также вино, и шипучие напитки, и готовую еду на вынос. Как они и решили с доктором, она отказалась от курения, регулярно занималась гимнастикой. Но надо же иногда как-то выпускать пар…

— Так вы пар выпускаете с помощью выпивки и фастфуда?

— Это моя разрядка по вечерам.

— Может, стоит попробовать ослабить дневной заряд?

— Вы хотите уверить меня, что никогда не курили и в рот не брали спиртного?

Нет, в этом уверить он её конечно же не хотел. Работа у докторов даже напряженнее, чем у копов. Но одну вещь она стала делать по собственной инициативе — погружаться в волны музыки, ставя на проигрыватель диски — Лемон Джелли, «Олд-солар», «Канадские подмостки». Некоторые она забраковала: «Апекс Туин» и «Отекр» показались ей жидковатыми, мало мяса на кости.

Мясо на кости…

Она думала о Мартине Ферстоуне. Вспоминала его запах — от него несло какими-то мужскими химикалиями. Перед глазами всплывало его лицо со стертыми, потемневшими зубами и как он стоял возле ее машины, нагло жуя ее покупку, такой небрежный в этом своем вызове, такой неуязвимый в своей агрессивности. Нет, Ребус был прав, он должен был умереть. А письмо — это чья-то дурная шутка. Но проблема состояла в том, что она не могла понять, кто это так подшутил. Однако был же кто-то, кто это сделал, просто она кого-то упускает из виду.

С чашкой кофе в руках она опять завернула к окну. В доме напротив горел свет. Некоторое время назад оттуда за ней вел наблюдение мужчина… коп по фамилии Линфорд. Он все еще служил в полиции, теперь уже в управлении. Она даже подумывала тогда о переезде, но ей нравился район, нравились улица, ее квартира, нравилось окружение. Маленькие лавочки на углу, молодые семьи и интеллигентные холостяки. Большинство молодых семей составляли люди моложе ее, и она понимала это. Все вокруг донимали ее, спрашивая: «Ну а ты когда подберешь себе пару?» Тони Джексон на их пятничных встречах буквально брала ее в оборот. Выискивала для нее подходящих кандидатов в барах и клубах, не желая слушать отказов, подводила их к столику, где сидела, подперев рукой голову, Шивон.

Возможно, бой-френд и был бы кстати. Отпугивал бы воров. Правда, то же самое могла бы делать и собака. Но что касается собаки…

Заводить собаку Шивон не хотелось. Как не хотелось заводить и любовника. С Эриком Мозом она перестала видеться, когда он стал заговаривать о том, что их отношениям «пора перейти в новую стадию…». Теперь она скучала по нему, по его поздним визитам к ней, совместным ужинам с пиццей и обменом сплетнями. Они бы послушали музыку, может быть, поиграли в компьютерные игры на его ноутбуке. Надо будет вскоре попытаться вернуть его и посмотреть, что из этого выйдет. Вскоре, но не сейчас,

Мартин Ферстоун был мертв. Это знали все. Интересно, кто знал бы, будь он все-таки жив? Возможно, его девушка. Близкие друзья или родные. Жил же он с кем-то, кто помогал ему тратить нажитое и выживать. Может быть, этот Павлин Джонсон был бы в курсе. Ребус говорил, что к этому парню как магнитом притягивает всю окрестную шпану. Сна не было ни в одном глазу, и она решила, что прокатиться было бы ей на пользу. Опять же и музыку послушать на автомобильном магнитофоне. Она взяла мобильник и набрала номер участка в Лейте, зная, что на происшествие в Порт-Эдгаре брошены огромные средства, а значит, там найдутся полуночники, жаждущие пополнить сверхурочными свой банковский счет. На одного из них она тут же и напала, попросив дать ей кое-какую информацию.

— Павлин Джонсон… Настоящего его имени я не знаю, как, впрочем, думаю, не знает и никто другой. Его сегодня допрашивали в Сент-Леонарде.

— И что вы хотите узнать, сержант Кларк?

— Для начала только его адрес, — сказала Шивон.

Ребус взял такси — это было легче, чем вести машину. Но даже и тут, открывая дверцу со стороны пассажира, пришлось сильно нажать на защелку, отчего в большом пальце он почувствовал жжение. Карманы его пузырились от мелочи. Ему было трудно управляться с металлическими деньгами, и он платил всякий раз бумажными купюрами, рассовывая металлическую сдачу по карманам.

Он все еще был под впечатлением от разговора с доктором Кертом. Теперь ему предстояло расследование убийства, расследование тем более серьезное, что в этом убийстве главным подозреваемым выступал он. Шивон расспрашивала его о Павлине Джонсоне, но он ухитрился отвечать уклончиво. Джонсон — это из-за него он сейчас стоял здесь, звоня в дверной звонок. Это из-за него он в тот вечер отправился в гости к Ферстоуну.

Открывшаяся дверь ослепила его лучами света.

— А, это ты, Джон. Вот молодец, входи!

Дом в ряду других стандартных новостроек возле Олнуикхилл-роуд. Энди Каллис жил здесь один после того, как год назад потерял жену. Рак унес ее совсем молодой. В холле висела свадебная фотография в рамке. Каллис — худее эдак фунтов на двадцать, Мэри — сияющая, освещенная солнцем, с цветами в волосах. Ребус хоронил ее. Смотрел, как Каллис кладет венок на ее гроб. Ребус был среди шестерых мужчин, несших этот гроб; в этой шестерке был и Энди. Помнится, он тогда все глаз не мог отвести от венка, когда гроб опускали в могилу.

Прошел год, Энди уже как-то оправился, а потом вдруг это…

— Как поживаешь, Энди? — спросил Ребус.

В гостиной горел электрический камин. Перед телевизором стояло кожаное кресло и такая же кожаная скамеечка для ног. В комнате прибрано, проветрено. За окном — аккуратный, ухоженный садик, сорняки на бордюрах тщательно выполоты. Над каминной полкой еще одна фотография Мэри, сделанная в фотоателье. Та же улыбка, что и на свадебной фотографии, но возле глаз появились морщинки, а лицо пополнело, став лицом зрелой женщины.

— Прекрасно, Джон.

Каллис уселся в кресло. Двигался он по-стариковски, хотя лет ему было всего сорок с небольшим и волосы еще не поседели. Кресло заскрипело, словно приноравливаясь к нему.

— Угощайся, выпей чего-нибудь, ты знаешь, где взять.

— Ладно. Выпью рюмочку.

— Ты не за рулем?

— Нет, я на такси приехал. — Пройдя к бару, Ребус достал бутылку и, приподняв ее, вопросительно взглянул на Каллиса. — Ты еще на таблетках?

— Да, и мешать со спиртным их нельзя.

— Как и мне. — Ребус налил себе двойную порцию виски.

— Что, разве на улице холодно? — спросил Каллис. Ребус мотнул головой. — Тогда почему ты в перчатках?

— Руки повредил. Отсюда и таблетки. — Он поднял стакан. — И другие непрописанные болеутоляющие. — Он отнес стакан к дивану и удобно устроился на нем. Телевизор работал без звука. Шла какая-то мура. — Что там передают?

— Бог его знает.

— Значит, я не оторвал тебя?

— Нет-нет, я очень тебе рад, если только, конечно, ты пришел не для того, чтобы опять давить на меня.

Ребус покачал головой:

— Я это бросил, Энди. Хотя должен признаться, что загружены люди под завязку.

— Все из-за этой школьной истории? — Краем глаза Энди заметил кивок. — Страшное дело, конечно.

— Мне поручили выяснить, почему он это сделал.

— Какой смысл? Дай только людям… возможность, и это произойдет.

Ребус обратил внимание на паузу после «людям». Каллис чуть было не сказал «оружие», но слово не выговорилось. И он назвал случай в Порт-Эдгаре школьной историей», вместо того чтобы говорить о стрельбе. Значит, травма все еще сказывается.

— Ты по-прежнему ходишь на сеансы к психоаналитику? — спросил Ребус.,

Каллис фыркнул:

— Пользы — целый вагон!

На самом деле психоаналитиком она, конечно, не была, как не было и сеансов лежания на кушетке, и откровений насчет мамочки. Но Ребус с Каллисом превратили это в шутку. Шутливый тон облегчал обращение к этой теме.

— По-видимому, бывают случаи и более тяжелые, чем со мной, — сказал Каллис. — Есть парни, которые не могут ни авторучки в руку взять, ни бутылочки с соусом — все им напоминает… — Он осекся.

«…пистолет», — мысленно закончил за него Ребус. Все им напоминало пистолет.

— Чертовски странная вещь, если подумать, — продолжал Каллис. — Я про то, что ведь мы приучены бояться, знаем же, что такое может быть, правда же? А потом вдруг кто-то, вроде меня, реагирует так, что возникает проблема.

— Проблема возникает, когда вся жизнь меняется, Энди. Ты что, соусом чипсы полить не можешь?

Каллис похлопал себя по животу.

— Да нет, ты бы ничего и не заметил.

Улыбнувшись, Ребус поставил стакан на диванный валик и откинулся на спинку дивана. Он думал о том, знает ли Энди, что левый глаз его дергается, а голос слегка дрожит. Почти три месяца прошло с тех пор, как он оставил службу, взяв отпуск по болезни. До этого он числился патрульным офицером, но прошедшим особую выучку владения оружием. Во всем графстве Лотиан и Пограничном крае таких профессионалов, как он, было раз-два — и обчелся. Заменить каждого было непросто. В Эдинбурге существовала только одна моторизованная группа быстрого реагирования.

— А что твой доктор говорит?

— Какое имеет значение, что он говорит? Все равно меня не пустят обратно без целой кучи испытаний и проверок!

— Ты боишься провалиться?

— Я боюсь, что буду признан годным.

После этих слов они погрузились в молчание и стали смотреть на экран. Передавали, как показалось Ребусу, очередной конкурс на выживаемость: группу экстремалов, которых с каждой неделей становилось все меньше.

— Ну, расскажи же, что там у нас происходит, — попросил Каллис.

— Да там… — Ребус мысленно перебирал варианты ответа. — Строго говоря, ничего особенного.

— Не считая истории в школе?

— Не считая, конечно. Ребята все о тебе спрашивают.

Каллис кивнул:

— Иногда и заглянет какой-нибудь чудак.

Ребус наклонился вперед, опершись на колени:

— Ты не собираешься возвращаться, а?

Каллис устало улыбнулся:

— Ты же знаешь, что нет. Говорят, что это стресс или что-то в этом роде. И теперь я инвалид.

— Сколько лет прошло, Энди?

— С тех пор как я вступил в ряды? — Каллис в задумчивости вытянул губы. — Пятнадцать. Пятнадцать с половиной.

— И за все это время только один несчастный случай! И тебя он так перевернул? Да его и несчастным случаем-то назвать нельзя.

— Погляди на меня, Джон, хорошенько, ладно? Заметил что-нибудь? Что руки дрожат? — Он поднял руку, демонстрируя это Ребусу. — Что сосуд на веке пульсирует? — Для наглядности он прикоснулся к глазу поднятой рукой. — Это не я прошусь в отставку, это мое тело! Подает предупредительные сигналы, а ты советуешь не обращать на них внимания! Знаешь, сколько вызовов у нас было в прошлом году? Почти триста. И за оружие мы хватались в три раза чаще, чем за год до этого.

— Правильно. Это все потому, что жизнь стала жестче.

— Может быть, и так. Только я не стал жестче.

— И не надо. — Ребус задумался. — Давай будем считать, что возвращаться в группу тебе не обязательно. Дежурных в участке тоже не хватает.

Каллис покачал головой:

— Это не для меня, Джон. Бумажная работа на меня всегда тоску наводила.

— Ты мог бы вернуться к патрульной службе.

Каллис уставился куда-то в пространство, явно пропуская его слова мимо ушей.

— Что меня добивает, так это то, что я вот сижу здесь, борюсь с трясучкой, а эти подонки ходят на свободе, бряцают оружием и им это сходит с рук! Ну что же это за сволочная система, Джон! — Он опять повернулся к Ребусу, впился в него взглядом. — На кой мы вообще нужны, если не можем остановить то, что происходит?

— Сидя тут и проливая слезы, дела не поправишь, — негромко сказал Ребус.

Во взгляде друга безнадежности было не меньше, чем гнева. Каллис поднял обе ноги со скамеечки, встал, распрямился.

— Я чайник поставлю. Может, принести тебе чего-нибудь?

На экране группа конкурсантов спорила об условиях игры. Ребус взглянул на часы:

— Нет. Все хорошо. А мне пора.

— Спасибо, что навестил меня, Джон, но если ты думаешь, что обязан…

— Это был всего лишь предлог для набега на твой бар. А когда он опустеет, ты меня фиг увидишь.

Каллис принужденно улыбнулся:

— Позвони, вызови такси, если хочешь.

— У меня мобильник при себе. — И он все-таки сумел набрать номер, правда, не без помощи авторучки.

— Ты уверен, что больше не хочешь?

Ребус покачал головой:

— Завтра у меня трудный день.

— У меня тоже, — заявил Энди Каллис.

Ребус вежливо кивнул. Это был обычный финал всех их бесед: Завтра трудный день, Джон? — Как всегда, трудный, Энди. — У меня тоже.

Ребусу вспомнились темы, которые он собирался обсудить с Энди — стрельба в школе, Павлин Джонсон. Но вряд ли это имело смысл. Со временем они вновь смогут беседовать всерьез, вместо того чтобы перекидываться словами, как шариком в пинг-понге, во что нередко превращался их разговор.

— Не провожай, я сам выйду, — крикнул Ребус в сторону кухни.

— Подожди, пока такси не пришло.

— Мне надо воздуха глотнуть, Энди.

— Ты хочешь сказать «глотнуть сигаретного дыма».

— С такой интуицией, как у тебя, почему ты не подался в детективы? — сказал Ребус, открывая входную дверь.

— Вот уж кем не хотел бы я быть! — раздалось вслед ему.

Уже в такси Ребус решил сделать крюк и велел водителю держать путь на Грейсмаунт, после чего стал направлять его к дому Мартина Ферстоуна. Окна дома были заколочены, на двери висел надежный замок — защита от вандалов. Парочки наркоманов было бы достаточно, чтобы превратить жилище в притон. Кухня находилась в глубине. Именно эта часть дома должна была пострадать больше всего. Кое-что из пожитков и мебели пожарные вытащили прямо на разросшуюся траву газона — стулья, стол, раздолбанный громоздкий пылесос. Вытащили и так и оставили — на такое добро вряд ли кто и польстится. Ребус велел водителю трогать. На автобусной остановке собралась стайка подростков. Было не похоже, чтобы они ожидали автобуса. Просто это укрытие было постоянным местом их встреч. Двое из них забрались на навес, остальные трое прятались под крышей. Водитель остановил машину.

— В чем дело? — спросил Ребус.

— По-моему, в руках у них камни. Если мы проедем мимо, они забросают нас камнями.

Ребус взглянул. Мальчишки на навесе стояли как вкопанные. В руках у них он ничего не заметил.

— Подожди-ка меня секундочку, — сказал Ребус, вылезая из машины.

Водитель резко повернулся:

— Ты взбесился, приятель?

— Нет, а вот если ты тронешься с места, оставив меня здесь, я действительно взбешусь, — пригрозил ему Ребус и, не закрыв за собой дверцу, направился к автобусной остановке. Троица выступила вперед из-под своего навеса. На них были куртки с нахлобученными на голову капюшонами. Края капюшонов плотно облегали лица — так парни спасались от вечерней промозглой сырости. Руки в карманах. Худые гибкие шкеты в мешковатых хлопковых штанах и кроссовках.

Не обращая на них внимания, Ребус уставился на двух парнишек на навесе.

— Что, камушки собираете, да? — крикнул он им. — Я в ваши годы птичьи яйца коллекционировал.

— Чего это ты там плетешь?

Ребус опустил глаза пониже и встретился взглядом с вожаком. Взгляд того был тяжел и неприятен. Судя по всему, парень был действительно вожак-командир, с двумя адъютантами по бокам.

— Я тебя знаю, — сказал Ребус.

Тот не опустил глаз:

— Да?

— А значит, и ты можешь меня помнить.

— Помню. Не забыл. — Парень фыркнул носом, словно хрюкнул.

— А теперь попомнишь, каково со мной связываться.

Один из мальчишек на навесе так и прыснул:

— Нас-то пятеро, ты, голова!

— Молодец, что хоть до пяти считать научился. — Ребус заметил свет фар и услышал гул мотора. Он оглянулся, но водитель, оказывается, просто подрулил к тротуару. Машина притормозила, но потом опять набрала скорость: водитель не желал связываться.

— Пятеро против одного, уж наверное вы меня одолеете. Но говорил я не про то, а про то, что будет после. Потому что после, как пить дать, будет суд, и уж я постараюсь, чтобы вас упрятали за решетку. Ах, вы малолетки? Ладно, тогда извольте побыть несколько годков в каком-нибудь не пыльном исправительном заведении. Но перед этим вас подержат в Сотоне. В его крыле для взрослых заключенных. А это, уж поверьте мне, полная задница. — Ребус помолчал. — Я о ваших задницах говорю, если не поняли.

— Здесь мы хозяева, черт побери! — Один из парнишек сплюнул. — Не вы.

Ребус махнул рукой в сторону.

— Почему я и уезжаю… с вашего позволения. — Он опять перевел взгляд на вожака. Того звали Рэб Фишер, было ему пятнадцать лет, а банда его, как помнилось Ребусу, называлась «Отпетые». За плечами каждого в ней было множество задержаний, но под суд они не попадали. Матери и отцы этих ребят клялись, что делали для них все возможное — «били смертным боем» после первого задержания. «Да я из него чуть душу не вытряс, — признавался отец Рэба, — но как с таким сладишь!»

Ребус мог бы дать ему парочку советов, но с советами он и тогда, видать, опоздал.

— Ну так как же, Рэб? Позволяешь?

Фишер все глядел на него в упор, наслаждаясь моментом превосходства. Весь мир, казалось, ожидал его слова.

— Мне вот перчатки бы подошли… — вымолвил он наконец.

— Не эти, — сказал Ребус.

— А на вид ничего, теплые.

Медленно покачав головой, Ребус стал стягивать с руки перчатку, стараясь не морщиться. И поднес к его глазам руку — в пластырях и волдырях.

— Бери, если захочешь, Рэб, ведь внутри-то вот что было.

— Это уж слишком, ядрена мать, — заметил один из адъютантов.

— Почему и не захочешь их надеть. — Ребус надел перчатку, повернулся и пошел назад к такси. Влез, захлопнул дверцу. — Теперь поезжай, — распорядился он.

Такси опять тронулось. Ребус глядел прямо перед собой, хотя и чувствовал на себе пять пар глаз. Когда водитель набрал скорость, о крышу машины что-то ударилось и на дорогу упала половинка кирпича.

— И всего-то один камушек, — заметил Ребус.

— Вам легко говорить, шеф. Тачка-то не ваша.

Они выехали на шоссе и затормозили на красный свет. На встречной полосе у обочины стояла машина. Внутри ее горел свет и было видно, что человек за рулем склонился над картой.

— Вот недотепа несчастный, — сказал водитель. — Еще бы, кому охота здесь заблудиться!

— Вертай на встречную, — приказал Ребус.

— Чего?

— Развернешься и станешь вон там, перед той машиной.

— С какой стати?

— С такой, что я прошу, — отрезал Ребус.

Всем своим видом и своими телодвижениями водитель демонстрировал нежелание получать деньги за подобные прихоти. Когда зажегся зеленый свет, он просигналил правый поворот и подрулил к тротуару. Ребус уже приготовил деньги.

— Сдачу оставь себе, — сказал он, вылезая.

— Ей-богу, я ее честно заработал, приятель.

Ребус прошел назад к стоявшей машине, открыл дверцу со стороны пассажира и скользнул внутрь.

— Хороший вечерок для прогулки, — сказал он Шивон Кларк.

— А что, разве нет? — Карта уже исчезла, возможно, под сиденьем. Она следила за тем, как водитель, вылезши из такси, осматривает крышу своей машины. — А тебя как занесло бог весть куда?

— Приятеля навещал, — сказал Ребус. — Интересно, чем оправдаешься ты.

— Разве мне надо оправдываться?

Водитель, покачав головой и злобно покосившись на Ребуса, вернулся на свое место за рулем и, сделав обратный разворот, укатил в безопасную часть города.

— Какую улицу искала? — спросил Ребус. Шивон вытаращила глаза, и он улыбнулся: — Я видел, как ты изучала карту. Давай-ка погадаем: искала дом Ферстоуна, да?

Она ответила после паузы:

— Как ты догадался?

Он пожал плечами:

— Назовем это мужской интуицией.

Она вздернула бровь:

— Я под впечатлением. И в свою очередь, выскажу догадку: ты ведь тоже оттуда?

— Я навещал приятеля.

— А имя у приятеля есть?

— Энди Каллис.

— По-моему, мне он неизвестен.

— Энди был одним из наших. А сейчас он в отпуске по болезни.

— Ты сказал «был», что заставляет предположить, что из отпуска он не вернется.

— Теперь мой черед быть под впечатлением. — Ребус переменил положение, заерзав в кресле. — Энди перенес травму. Я имею в виду — психическую.

— И это необратимо? Ребус пожал плечами:

— Я все думаю… ах, не важно!

— Где он живет?

— В Олнуикхилле, — ответил Ребус и тут же бросил недобрый взгляд на Шивон, поняв, что вопрос был неспроста. Она ответила ему улыбкой.

— Это ведь возле Хоуденхолла, да? — Сунув руку под сиденье, она вытащила карту. — Далековато отсюда!

— Ладно. Признаюсь, что на обратном пути сделал крюк.

— Чтобы взглянуть на дом Ферстоуна?

— Да.

Она удовлетворенно сложила карту.

— Меня обвиняют по этому делу, Шивон, — сказал Ребус. — Так что некоторое любопытство с моей стороны имеет основание. А с твоей?

— Ну, я просто думала… — Теперь роли переменились и выпутывалась она.

— Что ты думала? — Он поднял руку в перчатке. — Ладно, не имеет значения. Больно видеть, как ты стараешься что-то придумать. Скажу, что думаю я.

— Что?

— Думаю, что вовсе не дом Ферстоуна ты искала.

— О-о…

Ребус покачал головой:

— Ты хотела кое-что выведать. Посмотреть, не удастся ли провести собственное маленькое расследование, может быть, отыскать его друзей… Может быть, кого-то вроде Павлина Джонсона. Ну как, похоже на истину?

— Зачем бы мне это делать?

— У меня такое чувство, что ты не совсем веришь в смерть Ферстоуна.

— Опять мужская интуиция?

— Ведь ты на это намекала, когда я позвонил тебе по телефону.

Она закусила нижнюю губу.

— Хочешь, обсудим это? — негромко предложил он.

Она потупилась, глядя куда-то себе в колени.

— Я получила послание.

— Какого рода?

— Подписанное «Марти» и отправленное на Сент-Леонард.

Ребус задумался:

— В таком случае я знаю, как поступить.

— Как?

— Давай возвратимся в город, и я покажу тебе…

Показать ей он собирался Хай-стрит и открытую допоздна «Тратторию Гордона», где подавали крепкий кофе и пасту. Ребус и Шивон юркнули в одну из тесных кабинок и заказали по двойному эспрессо.

— Мне бескофеинного, — вовремя вспомнила Шивон.

— А чем же плох обычный? — поинтересовался Ребус.

— Стараюсь ограничить себя в кофеине.

Он принял это к сведению.

— Что-нибудь съешь или это тоже verboten?[4]

— Я не голодна.

Ребус же посчитал, что голоден, и заказал пиццу с морепродуктами, предупредив Шивон, что ей придется ему помочь. В глубине траттории стояли ресторанные столики, но занят был только один — шумная компания за ним всерьез нагружала желудки, щедро лакируя еду выпивкой. Там же, где расположились Шивон с Ребусом, в кабинках возле двери, подавали лишь легкие закуски.

— Итак, повтори-ка, что говорилось в том послании.

Вздохнув, она повторила.

— А марка была местная?

— Да.

— Дорогая или подешевле?

— Какая разница?

Ребус пожал плечами:

— Ферстоун, судя по всему, пользовался бы дешевыми марками.

Он внимательно смотрел на нее.

Она выглядела усталой и в то же время нервно-деятельной — потенциально опасное сочетание. Перед ним, непрошеный, возник образ Энди Каллиса.

— Возможно, Рэй Дафф прольет некоторый свет, — говорила тем временем Шивон.

— Если кто-то и в состоянии это сделать, то только Рэй.

Прибыл кофе. Шивон поднесла к губам чашку:

— Завтра они собираются приняться за тебя, да?

— Возможно, — сказал Ребус. — Но при любом раскладе ты не должна в это лезть. А это значит, не искать встреч с дружками Ферстоуна. Если Отдел жалоб тебя на этом застукает, они заподозрят заговор.

— Ты определенно считаешь, что Ферстоун погиб в огне?

— Нет причины считать иначе.

— Кроме письма?

— Это не его стиль, Шивон. Он не стал бы посылать письмо, а прямиком направился бы к тебе, явился бы лично, как делал уже не раз.

Она поразмыслила над этими словами.

— Понятно, — сказала она наконец.

Разговор замер, и оба занялись кофе — крепким и горьковатым.

— Ты точно в порядке? — вдруг спросил Ребус.

— В полном.

— Точно?

— Мне что, расписку дать?

— Я хочу услышать правду.

Глаза ее потемнели, но она смолчала. Принесли пиццу; Ребус разрезал ее на куски и уговорил Шивон взять себе один. Ели они опять в молчании. Пьяная компания за столом потянулась к выходу — они шумели и гоготали, пока за ними не захлопнулась дверь. Проводив их, официант возвел глаза к небу, благодарный за вновь установившуюся тишину.

— У вас все в порядке?

— Все хорошо, — ответил Ребус и поглядел на Шивон.

— Все хорошо, — повторила она, выдержав его взгляд.

Потом Шивон сказала, что отвезет его домой. В машине Ребус взглянул на часы — одиннадцать.

— Может, новости послушаем? — предложил он. — Узнаем, будет ли Порт-Эдгар среди них главной.

Она кивнула и включила радио.

где проходит сегодня всенощное бдение. Наш корреспондент Дженис Грэхем с места события.

«Сегодня потрясенные жители Саут-Квинс-ферри обрели голоса. Прозвучат псалмы и гимны, и сослужить местному пастору шотландской церкви должен школьный капеллан. Со свечами, однако, может возникнуть проблема, так как с Ферт-оф-Форта дует сильный ветер. Несмотря на это, уже сейчас у школы собралась большая толпа. Среди прочих, ожидающих начала бдения, — член шотландского парламента Джек Белл, чей сын пострадал в этой трагедии. Мистер Белл надеется получить поддержку в начатой им кампании по легализации некоторых видов оружия. Вот что было сказано им ранее…»

Бдение проводилось возле школы. Несколько свечей ухитрилось не потухнуть, но большинство собравшихся проявили осмотрительность, принеся с собой фонари. Шивон поставила машину во второй ряд возле фургончика журналистов программы новостей. Те были с головой в работе: возились с телекамерами, микрофонами и импульсными лампами. Но их толпа меркла перед количеством участников и просто любопытствующих.

— Здесь, должно быть, человек четыреста, — заметила Шивон.

Ребус кивнул. Дорога была полностью перекрыта толпой. Несколько констеблей в форме, рассредоточившись по периферии, стояли заложив руки за спину — очевидно, в знак уважения. Ребус увидел, как группа журналистов увлекла в сторону Джека Белла — он начал что-то говорить им, видимо, излагая свою платформу, а те деловито кивали и записывали, заполняя одну за другой страницы блокнотов.

— Уместный штришок, — заметила Шивон.

Ребус понял, что говорит она о траурной повязке на рукаве Белла.

— Тонко задумано, — согласился он.

В этот момент Белл поднял глаза, увидел их и, задержав на них взгляд, продолжал выступление. Ребус стал проталкиваться в толпе и тянуться на цыпочках, пытаясь разглядеть, что происходит впереди. Там был священник — молодой, высокого роста, с хорошим голосом. Рядом с ним стояла женщина, гораздо ниже его, но такая же молодая. Ребус сообразил, что это и есть капеллан Академии Порт-Эдгар. Кто-то тронул его за плечо, и он увидел, что слева от него стоит Кейт Реншоу; закутанная от холода, она прикрывала рот розовым шерстяным шарфом. Кейт улыбалась и кивала ему. Двое мужчин рядом, певшие с большим увлечением, но фальшиво, казалось, пришли сюда непосредственно из ресторана одной из гостиниц. От них несло пивом и сигаретами. Мужчина толкнул другого в бок и указал подбородком на повернутый в их сторону объектив передвижной телекамеры. Оба подтянулись, выпрямились и запели еще громче.

Трудно было сказать, местные это или приезжие. Похоже, экскурсанты. Надеются, что утром за завтраком смогут лицезреть себя на экране телевизора.

Гимн окончился, и капеллан начала короткую проповедь. Слабый голос ее относило порывами ветра с побережья. Ребус опять взглянул на Кейт и сделал ей знак отойти подальше, в задние ряды. Она последовала за ним туда, где стояла Шивон. Оператор забрался на ограду, чтобы снять толпу сверху, но полицейский велел ему слезть.

— Привет, Кейт, — сказала Шивон.

Та опустила шарф пониже.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Папы здесь нет? — спросил Ребус.

Кейт покачала головой:

— Он из дома почти не выходит.

Обхватив себя руками, она съежилась и переминалась с ноги на ногу от холода.

— Много народу собралось, — сказал Ребус, оглядывая толпу.

Кейт кивнула:

— Меня потрясло, сколько из них меня знают. Люди подходят, выражают соболезнования по поводу Дерека.

— Такие события обычно сплачивают людей, — заметила Шивон.

— Если б это было не так, то чего бы мы все тогда стоили… — Она отвлеклась при виде кого-то: — Простите, мне надо… — и стала пробираться туда сквозь толпу журналистов. Там стоял Белл, машущий ей и подзывавший ее к себе. Она подошла, он приобнял ее за плечи, и из кустов живой изгороди на заднем плане тут же еще громче застрекотали камеры и еще ярче загорелись огоньки вспышек. К ограде были прислонены букеты цветов с листками записок, трепыхавшимися на ветру, и фотографиями убитых.

…только благодаря поддержке вот таких людей, я думаю, мы имеем шанс победить. В действительности даже больше чем шанс, потому что подобное не может, не должно иметь место в цивилизованном обществе. Мы не хотим, чтобы это повторилось, вот почему мы и продолжаем эту нашу борьбу.

Когда Белл сделал паузу, чтобы показать журналистам дощечку с прикрепленным к ней текстом петиции у него в руках, посыпались вопросы. Отвечая, он не снимал руки с плеча Кейт, заботливо обнимая ее. Заботливо, думал Ребус, или же по-хозяйски?

— Видите ли, — вступила Кейт, — петиция — это хорошая идея.

— Превосходная идея! — поправил ее Белл.

— …но это лишь начало. На самом деле требуется действие. Власти должны пресечь попадание оружия в дурные руки. — При слове «власти» она бросила взгляд на Ребуса и Шивон.

— Если позволите мне обратиться к цифрам, — опять встрял Белл, помахивая своей дощечкой, — то из них видно, что количество преступлений с применением оружия постоянно растет, что подтверждает факт, и без того нам известный. Но конкретные цифры статистики замалчивают. По одним сведениям количество таких преступлений возрастает на десять процентов в год, по другим — на двадцать и даже на сорок процентов. Но какова бы ни была эта цифра, она является не только позорным пятном в послужном списке наших полицейских и работников правоохранительных органов, но и, что гораздо важнее…

— Можно мне задать вам один вопрос, Кейт? — подал тут голос один из журналистов. — Каким образом вы надеетесь заставить правительство услышать голос пострадавших?

— Я не уверена, что мы сможем заставить их услышать. Возможно, пришло время, не надеясь на правительство, обратиться непосредственно к тем, кто стреляет из этого оружия, к тем, кто занимается его продажей, ввозит его в нашу страну…

Ее голос был перекрыт громовым голосом Белла:

— Еще в девяносто шестом году Министерство внутренних дел подсчитало, что в Соединенное Королевство нелегально ввозится две тысячи стволов в неделю. Вдумайтесь только: в неделю! И главным образом через туннель под Ла-Маншем. С тех пор как вошел в силу запрет, вызванный событиями в Данблейне, количество преступлений с применением ручного огнестрельного оружия увеличилось на сорок процентов…

— Кейт, не могли бы мы узнать ваше мнение…

Ребус повернулся и пошел к машине Шивон. Когда она догнала его, он закуривал сигарету или пытался закурить. От ветра его зажигалка шипела и гасла.

— Поможешь? — спросил он Шивон.

— Нет.

— Спасибо на добром слове.

Но она все-таки сжалилась над ним и, держа раскрытыми полы пальто, соорудила для него нечто вроде укрытия на время, пока он закуривал. Он кивком поблагодарил ее.

— Насладился зрелищем? — спросила она.

— Думаешь, мы вампиры?

Она помолчала, взвешивая его слова, потом покачала головой:

— Нет, просто мы заинтересованная сторона.

— Можно и так сказать.

Толпа стала расходиться. Многие медлили, разглядывая хрупкое святилище возле ограды, другие проходили мимо Ребуса и Шивон. Лица у всех были серьезные, решительные, заплаканные. Одна женщина прижимала к груди двух маленьких детишек, а те явно недоумевали, что такого они сделали, что мама плачет. Старик шел, тяжело опираясь на поручни ходунков, но решительно мотал головой в ответ на многочисленные предложения помочь.

Прошла и группа подростков в форме Академии Порт-Эдгар. Ребус не сомневался, что со времени их появления на церемонии каждого из них запечатлела не одна фотокамера. На лицах девочек были следы размазанной туши. Мальчики конфузились и словно были не рады, что пришли. Ребус поискал глазами мисс Тири, но не увидел ее.

— Это твой приятель, кажется? — спросила Шивон, указывая подбородком на одну фигуру. Ребус вгляделся в толпу и сразу же понял, о ком она говорит.

Павлин Джонсон шел в длинной шеренге направлявшихся в город. А рядом с ним маячил низкорослый, ниже его на целый фут, Злыдня Боб. На время церемонии он снял бейсбольную кепку, обнажив лысеющую макушку, а сейчас нахлобучивал ее опять. Джонсон был одет скромно, с учетом обстоятельств: серая рубашка с искрой, возможно шелковая, а сверху длинный черный плащ. На шее черный галстук-ленточка, скрепленный серебряной булавкой. Головной убор — мягкую серую шляпу — он тоже снял и теперь держал в руках, поминутно поглаживая ее края.

Видимо, Джонсон почувствовал, что на него смотрят. Когда его взгляд встретился со взглядом Ребуса, последний поманил его пальцем. Джонсон сказал что-то своему адъютанту, и парочка стала пробираться сквозь толпу.

— Почли своим долгом поприсутствовать, мистер Ребус, как истинный джентльмен, которым вы, без сомнения, себя считаете?…

— Со мной все ясно, ну а ты здесь почему?

— По той же причине, мистер Ребус, по той же самой причине… — Низкий поясной поклон в сторону Шивон: — Подружка или коллега? — спросил он.

— Второе, — ответила Шивон.

— Как говорится, одно не обязательно исключает другое, — и послав свой оскал Шивон, он вновь нацепил на голову шляпу.

— Видишь того парня? — спросил Ребус, кивком указывая туда, где заканчивал свое интервью Джек Белл. — Сказать ему, кто ты есть, так он здорово посмеется.

— Вы про мистера Белла говорите? Мы, как пришли, первым делом его петицию подписали. — Он взглянул вниз на напарника: — Правда ведь, малыш? — Боб, кажется, ничего не понял, но все равно кивнул. — Так что совесть моя чиста.

— Это никак не объясняет, чего ты здесь потерял. Может только, совесть твою, которая вовсе не так чиста, как ты говоришь, гложет чувство вины…

— Такой удар, смею сказать, ниже пояса. — Джонсон картинно поморщился. — Пожелай же спокойной ночи нашим милым друзьям-детективам, — сказал он, похлопав по плечу Злыдню Боба.

— Спокойной вам ночи, милые друзья-детективы! — глупо ухмыльнулся тот.

Павлин Джонсон опять нырнул в толпу. Он шел в ней, склонив голову, словно в благочестивом размышлении. Боб трусил сзади, шага на два отставая от хозяина — точь-в-точь собака, которую вывели на прогулку.

— Ну и что нам это дает? — поинтересовалась Шивон.

Ребус медленно покачал головой.

— По-моему, твое замечание насчет чувства вины было неуместным.

— Да его вообще бы в порошок стереть за то, что он сделал!

И не замечая недоуменного взгляда Шивон, он вновь все внимание обратил на Джека Белла, что-то шептавшего на ухо Кейт. Та кивнула, и член шотландского парламента стиснул ее плечи.

— Как считаешь, может, она в политику метит? — задумчиво спросила Шивон.

— От всей души надеюсь, что все это только для рекламы, — пробормотал Ребус, ожесточенно втаптывая в землю сигаретный окурок.

День третий

Четверг

8

— Что, мы совсем уж в пропасть катим, что ли? — вопросил Бобби Хоган.

Ребус почувствовал в этих словах известную долю риторики: катили они все-таки по трассе М-74, одной из самых убийственных во всей Шотландии. Грузовики с прицепами обдавали «пассат» Хогана фонтанами брызг, на девять десятых состоявших из мелкого гравия и лишь на одну — из воды. Дворники на стекле работали как сумасшедшие, но все равно не справлялись, Хоган же, несмотря на это, пытался двигаться со скоростью семьдесят километров в час. Но для этого приходилось обгонять грузовики, водители которых наслаждались этой беспрестанной игрой в рывки и подрезки, отчего за каждой машиной выстраивалась длинная очередь желающих обогнать.

С рассветом в городе поднялось туманное солнце, но Ребус знал, что это ненадолго: все небо было словно в дымке, и свет был неясный, как добрые намерения пьяницы. Хоган назначил их встречу в Сент-Леонарде, и к тому времени добрая половина Трона Артура успела скрыться за облаками. Дэвид Копперфилд и тот в своих фокусах не смог бы проявить подобной прыти. Исчезновение Трона Артура неминуемо предвещает дождь, он и полил, еще прежде, чем они выехали из города. Хоган включал и выключал дворники, а потом поставил их в режим постоянной работы, и они замелькали, двигаясь туда-сюда, как ноги Марафонца в мультфильме.

— Я что хочу сказать — погода… пробки на дорогах… почему мы терпим все это?

— Из чувства раскаяния? — предположил Ребус.

— Ну это если считать, что наши грехи заслуживают этого.

— Как ты и сказал, Бобби, должна быть какая-то причина, чтобы нам все еще держаться на плаву.

— Может, мы просто слишком ленивы.

— Погоду изменить не в нашей власти, ограничить количество транспорта на дорогах в какой-то степени мы можем, но эта мера никогда себя не оправдывала. Так спрашивается, чего трепыхаться?

Хоган поднял указательный перст:

— Вот именно! Мы просто не в силах признать, что сидим в жопе.

— Ты думаешь, это наш минус?

Хоган пожал плечами:

— Во всяком случае, не плюс. Разве не так?

— Думаю, нет.

— Все в этой стране — в полном дерьме. На работу берут по Интернету, политики уткнулись рылом в свое корыто и больше знать ничего не знают, дети без всякого чувства… Ну не знаю я! — Он шумно перевел дыхание.

— Ты что, с утра Виктора Мелдрюса наслушался, Бобби?

Хоган покачал головой:

— Я давным-давно так считаю.

— Так спасибо тебе, что пригласил меня в исповедальню.

— Знаешь, Джон, по-моему, ты циничнее меня.

— Неправда.

— Объясни, почему нет. Хотя бы на одном примере.

— Например, я верю в загробную жизнь. Более того, верю, что для нас с тобой она наступит раньше, чем мы ожидаем, если ты сейчас не перестанешь жать на…

Впервые за это утро Хоган улыбнулся и просигналил, переходя на среднюю полосу.

— Так лучше? — осведомился он.

— Лучше, — согласился Ребус.

Через несколько секунд последовал вопрос:

— А ты и вправду веришь, что после смерти нас что-то ждет?

Ребус ответил не сразу — он думал.

— Верю в это как в способ заставить тебя сбавить скорость.

Он нажал кнопку прикуривателя и тут же пожалел об этом. Хоган заметил, как он дернулся от боли:

— Все еще мучишься?

— Сейчас уже лучше стало.

— Расскажи-ка мне еще раз, как это произошло.

Ребус медленно покачал головой:

— Давай лучше обсудим Карбрей. Насколько нам может оказаться полезен Роберт Найлс?

— Если повезет, мы вытянем из него не только его имя, чин и солдатский номер, — сказал Хоган, изготавливаясь для нового обгона.

Специальная больница в Карбрее находилась черт-те где, или, как выразился сам Хоган, «в потной подмышке у самого дьявола». Если верить Хогану, им надо было брать к западу от Дамфри по А-711 и потом ехать прямо, держа курс на Дэлбитти. Но, судя по всему, они пропустили поворот. Хоган на чем свет стоит ругал грузовики, плотная стена которых загородила им знак поворота и сам поворот. В результате с М-74 они съехали только в Локерби, где и повернули к западу на Дамфрис.

— Ты был в Локерби, Джон? — спросил Хоган.

— Только пару деньков.

— Помнишь эту бредятину с телами? Как клали мертвяков на лед катка?

Хоган медленно покачал головой. Ребус помнил: тела примерзли ко льду так, что весь каток пришлось размораживать.

— Вот об этом я и толкую, Джон. В этом вся наша Шотландия, все мы!

Ребус был другого мнения. Ему вспомнилось тихое достоинство, с каким жители городка восприняли катастрофу «Пан-Америкен». Ей-богу, это куда нагляднее характеризовало страну и ее народ. Он все думал, как справятся теперь жители Саут-Квинсферри со всей этой шумихой, наплывом народа, тройным кольцом взявших их в оборот полицейских, журналистов, горластых политиков. Утром, прихлебывая кофе, он просмотрел пятнадцатиминутные новости и выключил звук, завидев на экране Джека Белла, чья рука обвивала Кейт, лицо которой было призрачно-бледным.

Направляясь на встречу с Ребусом, Хоган накупил целую кипу газет. В некоторых, что вышли позже, успели тиснуть фотографии, снятые на всенощной: священника, дирижирующего пением, члена шотландского парламента с петицией в поднятой руке. Газета приводила слова одного из жителей. «Я лишился сна, — сказал он. — Совершенно не могу спать из страха, что за окном кто-то есть».

Страх — вот ключевое слово. Большинство людей проживают жизнь, не сталкиваясь с преступлениями и преступниками, но все равно они испытывают страх, и страх этот — непритворный и всепоглощающий. Полиция, призванная ослабить этот страх, слишком часто обнаруживает свое бессилие, свои промахи — полицейские прибывают слишком поздно, когда преступление уже свершилось, и занимаются они скорее расследованиями, чем профилактикой. А пока в выигрыше оказываются такие, как Джек Белл, люди начинают верить, что этот, по крайней мере, пытается что-то предпринять. Ребус помнил термины, часто фигурировавшие на их семинарских занятиях: проактивность, превалирующая над реактивностью, то есть демонстрация сочувствия в ущерб самому сочувствию. Терминологию эту можно было применить и к газетным статьям. В одном из таблоидов, безоговорочно поддерживавших кампанию Белла вне зависимости от ее результатов, он обнаружил такой пассаж: «Если нашим силам правопорядка оказалась не по плечу эта животрепещущая и все более грозная проблема, значит, ее решать нам — отдельным людям и организациям, чей долг подняться и приостановить волну насилия, грозящую поглотить и увлечь в бездну нашу культуру».

Как легко и просто писать подобные статьи, подумал Ребус: знай пересказывай своими словами речи члена шотландского парламента.

Хоган заглянул в газету.

— Торжество Белла?

— До поры до времени.

— Надеюсь. Меня от этого ханжи с души воротит.

— Попомню тебе эти слова, инспектор Хоган.

— Вот еще наши журналисты — тоже доказательство того, что мы катим в пропасть!

Они сделали остановку в Дамфрис выпить кофе. Кафе представляло собой безобразное сочетание пластмассы с плохим освещением, но это можно было простить за вкуснейшие бутерброды с толстыми рулетами из бекона. Хоган взглянул на часы и подсчитал, что в дороге они уже около двух часов.

— Хоть бы дождь кончился, — заметил Ребус.

— Вывеси флаги, — хмуро отозвался Хоган.

Ребус решил переменить тему:

— Бывал когда-нибудь в этих краях?

— Наверняка проезжал через Дамфрис, но что-то не помню.

— А я однажды здесь отпуск проводил. Путешествовал в фургоне по Солуэй-Фёрт.

— Когда же это? — Хоган слизнул с пальцев потекшее масло.

— Давно… Сэмми была еще в пеленках. — Имелась в виду дочь Ребуса.

— Есть от нее известия?

— Изредка позванивает.

— Она все еще в Англии? — Хоган увидел кивок. — Ну, удачи ей. — Раскрыв рулет, он выковырял оттуда кусочки жира. — Шотландская кухня, еще одно наше проклятие!

— Господи, Бобби, может, поместить тебя в Карбрей? Тебя охотно примут, и будешь ворчать там сколько угодно перед восхищенной аудиторией!

— Я только про то, что…

— Про что? Что и с климатом нам не повезло, и едим мы дерьмо? Может, велим Гранту Худу созвать пресс-конференцию, чтобы твое злобствование достигло ушей каждого из местных идиотов?

Хоган занялся едой, усердно жуя, но не похоже, чтобы глотая.

— Может, всему виной долгая поездка в душной машине? — произнес наконец он.

— Либо ты уж слишком плотно занят Порт-Эдгаром, — возразил Ребус.

— Да я же всего…

— Не важно, сколько времени ты этим занимаешься. Не уверяй, что спишь как убитый, хорошо? И вечером, возвращаясь домой, оставляешь все проблемы на работе! Что способен отключиться, переложить на кого-то ответственность или разделить ее с…

— Понятно. Но я же вот пригласил тебя, верно?

— И хорошо, что пригласил. А то в одиночку мог бы и под откос слететь.

— И…

— И даже оплакать тебя было бы некому. — Ребус покосился на приятеля. — Ну что, легче стало, когда выпустил пар?

Хоган улыбнулся:

— Ты, наверное, прав.

— Ну так учти это при расчете!

Разговор их окончился веселым смехом. Хоган настоял, что платить будет он. Ребус же взял на себя чаевые. Вернувшись в машину, они стали искать дорогу на Дэлбитти. В десяти милях от Дамфрис обнаружился единственный знак правого поворота, и, следуя ему, они съехали на узкий, извилистый, поросший посередине травой проселок.

— Видать, автомобилисты не очень-то жалуют эту дорогу, — заметил Ребус.

— Для туристов слишком удаленная, — согласился Хоган.

Здание в Карбрее строилось в радикальные шестидесятые специально под больницу — длинное, прямоугольное, изобилующее флигелями сооружение. С дороги флигелей не было видно, и обнаруживались они, лишь когда, поставив машину и доложив о своем прибытии, вы в сопровождении служителя вступали под сень толстых бетонных стен. Весь комплекс окружала проволочная ограда с камерами слежения наверху. В проходной им выдали ламинированные пропуска на красной ленточке, которые надлежало повесить на шею. Всюду были развешаны предупреждения о запрете проносить с собой определенные предметы — еду и напитки, газеты и журналы. Исключалось все острое и колющее. Передавать больным что бы то ни было разрешалось только после предварительной консультации с кем-нибудь из персонала. Проносить мобильник тоже не разрешалось. «Наших пациентов может вывести из равновесия любой пустяк, который нормальным людям кажется совершенно безобидным. В сомнительных случаях — спрашивайте».

— Есть у нас шанс вывести из себя Роберта Найлса? — спросил Хоган, встретившись взглядом с Ребусом.

— На нас это не похоже, Бобби, — сказал тот, отключая мобильник.

Тут появился санитар, и они вошли. Они шагали по садовой дорожке, с обеих сторон обсаженной аккуратными цветочными грядками. В некоторых окнах мелькали лица. Никаких решеток видно не было. Ребус ожидал, что здешние санитары будут похожи на вышибал, чьи истинные функции плохо прикрывает минимум благопристойности, что он увидит громил — огромных и молчаливых, обряженных в белые больничные халаты. Но их провожатый Билли оказался веселым парнишкой небольшого роста, в футболке, джинсах и туфлях на мягкой подошве. Ребуса даже осенила ужасная мысль вдруг это сумасшедшие захватили больницу, заперев персонал по палатам? Тогда понятной становилась лучезарная веселость розовощекого Билли. Впрочем, может, он не так давно хлебнул спирта из медицинского шкафчика.

— Доктор Лессер ждет вас в кабинете, — сказал Билли.

— Ну а Найлс?

— С Робертом вы поговорите там. Он не любит, когда посторонние входят к нему в палату.

— Да?

— В этом смысле он чудак. — Билли пожал плечами, словно желая сказать: у каждого свои причуды. Набрав на входной двери цифры кода, он улыбнулся камере слежения, после чего замок щелкнул и они вошли.

Внутри пахло… нет, на запах медикаментов это было не похоже. Так что же это? Ребус определил этот запах как запах новых ковров, в частности синей ковровой дорожки, расстеленной в коридоре. К этому, судя по всему, примешивался и запах свежей краски. Доказательством были и большие банки из-под светло-зеленой краски, которые они углядели в коридоре. Стены украшали картины, прикрепленные изолентой. Ни деревянных рамок, ни гвоздей тут не было. Вокруг царила тишина, которую нарушал лишь шелест их шагов по ковровой дорожке. Ни музыки по радио, ни криков. Билли провел их в холл и остановился возле открытой двери.

— Доктор Лессер?

В кабинете за современного вида столом сидела женщина. Она поглядела на них поверх очков с диоптриями и улыбнулась.

— Значит, добрались все-таки, — констатировала она.

— Простите, что опоздали на несколько минут, — принялся извиняться Хоган.

— Я не о том, — заверила она его. — Просто, приезжая сюда, многие пропускают поворот, а потом звонят сказать, что заблудились.

— Мы не заблудились.

— Вижу. — Выйдя из-за стола, она приветствовала их рукопожатиями. Хоган и Ребус представились.

— Спасибо, Билли, — сказала она. Тот, коротко поклонившись, ретировался. — Войдите же. Я не кусаюсь. — Она опять улыбнулась, и Ребус подумал об этих улыбках, уж не обязательная ли это составляющая работы в Карбрее.

Кабинет был небольшой, уютный. Желтый двухместный диванчик, книжная полка, магнитофон. Никаких шкафов с карточками. Ребус решил, что карточки пациентов, должно быть, хранятся в другом месте, подальше от любопытных глаз. Доктор Лессер предложила называть ее Айрин. Лет ей было под тридцать или за тридцать. Каштановые волосы ниже плеч. Глаза ее были того же цвета, что и облака, заволакивавшие поутру Трон Артура.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Выговор у нее был английский — возможно, ливерпульский, подумал Ребус.

— Доктор Лессер… — начал Хоган.

— Айрин, пожалуйста.

— Конечно. — Хоган замолк, как бы взвешивая, стоит ли обращаться к ней по имени. Если он воспользуется этим, она в ответ сможет начать называть по имени и его, а это было бы интимностью несколько чрезмерной. — Вы понимаете, что нас сюда привело?

Лессер кивнула. Она передвинула стул так, чтобы сесть напротив детективов. Ребус видел, что диванчик узкий: едва вмещает их с Бобби, оставляя очень небольшой зазор между ними.

— А вы, в свою очередь, понимаете, что Роберт имеет право вам не отвечать? Если он разволнуется и начнет нервничать, разговор будет немедленно прекращен. Это безоговорочно.

Хоган кивнул:

— Вы, конечно, будете присутствовать.

Она вздернула бровь:

— Конечно.

Ответ этот был предсказуем и все же огорчителен.

— Доктор, — вступил Ребус, — может быть, вы как-то подготовили бы нас? Чего нам следует ожидать от мистера Найлса?

— Я не люблю прогнозов…

— К примеру, есть ли нечто, чего нам в разговоре следует избегать? Какие-нибудь запретные слова, темы?

Она оценивающе взглянула на Ребуса:

— Он откажется говорить об убийстве жены.

— Мы не это обсуждать приехали.

Она секунду помолчала, думая:

— Он не знает, что друг его погиб.

— Не знает о гибели Хердмана? — переспросил Хоган.

— Новостями наши пациенты, как правило, не интересуются.

— И вы предпочли бы, чтобы мы скрыли это от него? — догадался Ребус.

— Полагаю, что вам не обязательно сообщать ему, чем вызван ваш интерес к мистеру Хердману.

— Вы правы — не обязательно. — Ребус покосился в сторону Хогана. — Только надо следить, чтобы ненароком не проговориться, да, Бобби?

Хоган кивнул, и тут во все еще открытую дверь постучали. Все трое встали. За дверью ждал высокий мускулистый мужчина. Бычья шея. На предплечьях татуировки. На мгновение Ребус подумал, что вот такими как раз и должны быть здешние санитары. Но увидев лицо Лессер, он сообразил, что гигант этот и был Робертом Найлсом.

— Роберт… — Доктор улыбнулась как ни в чем не бывало, но Ребус понимал, что она озабочена тем, как долго Найлс находился за дверью и что он мог слышать из их разговора.

— Билли сказал… — громовым голосом пророкотал Найлс.

— Верно. Входите, входите.

Тот вошел, и Хоган хотел было прикрыть за ним дверь.

— Не надо, — распорядилась Лессер. — Эту дверь мы держим открытой.

Объяснить это можно было двояко: либо как проявление открытости — нам нечего прятать, либо же как допущение возможной агрессии, которую таким образом легче было пресечь.

Лессер указала Найлсу на свой стул, сама же ретировалась на задний план, заняв место за письменным столом. Когда Найлс сел, сели и детективы, втиснувшись на диванчик.

Найлс разглядывал их — скуластое продолговатое лицо, набрякшие веки.

— Эти джентльмены хотят задать вам несколько вопросов, Роберт.

— Что за вопросы?

На Найлсе была ослепительно-белая рубашка и серые спортивные брюки. Ребус старался не глядеть на татуировки — странные, возможно сохранившиеся еще от армии. Когда служил сам Ребус, он, кажется, был единственным солдатом, не ознаменовавшим вступление в ряды парочкой-другой татуировок, которые полагалось иметь к первому увольнению домой. Татуировки Найлса включали в себя чертополох, клубок переплетенных змей и кинжал, обернутый знаменем. Ребус подозревал, что кинжал имел какое-то отношение к службе в ОЛП, хотя в подразделении этом подобные украшения не поощрялись — ведь они были как шрамы, по ним легко устанавливалась личность. Что в случае поимки могло сильно навредить.

Хоган решил взять инициативу на себя:

— Мы хотим спросить у вас о вашем друге Ли.

— Ли?

— Ли Хердмане. Он ведь навещает вас иногда?

— Да, иногда. — Слова рождались не быстро. Интересно, сколько лекарств он принимает, подумал Ребус.

— Вы с ним виделись недавно?

— Несколько недель назад, я думаю… — Найлс повернулся к Лессер. Та ободрила его кивком.

— О чем вы говорите при ваших свиданиях?

— О прошлых деньках.

— Что-нибудь особо запоминающееся?

— Да нет… просто о прошлых деньках. Хорошее было время.

— Ли тоже так считал? — И сказав это, Хоган судорожно вздохнул, вдруг осознав, что употребил прошедшее время.

— Да в чем дело-то? — Найлс опять взглянул на Лессер, напомнив Ребусу дрессированное животное, ждущее очередного распоряжения владельца. — Я обязательно должен здесь оставаться?

— Дверь открыта, Роберт. — Лессер махнула рукой в сторону двери. — Вы это знаете.

— Похоже, что Ли исчез, мистер Найлс, — чуть подавшись вперед, сказал Ребус. — Мы выясняем, что с ним могло произойти.

— Исчез?

Ребус пожал плечами:

— Сюда от Квинсферри путь неблизкий. Вы, наверное, очень дружили.

— Мы служили вместе.

Ребус кивнул:

— В ОЛП. И в одной части?

— В эскадроне С.

— Он мог бы стать и моим. — Ребус выдавил из себя улыбку. — Я был в парашютных частях, меня готовили в ОЛП.

— И что произошло?

Ребус пытался отогнать от себя ужасные видения:

— Не выдержал испытаний.

— И скоро вы провалились?

Легче сказать правду, чем солгать:

— Я все прошел, кроме психологического теста.

На лице Найлса заиграла широкая улыбка:

— Тут-то вы и раскололись!

Ребус кивнул:

— Раскололся как орех, друг. — «Друг» — солдатское словцо.

— Когда же это было?

— В начале семидесятых.

— Незадолго до меня, — Найлс погрузился в размышления. — Наверно, им пришлось изменить допрос, — вспомнил он. — Раньше они действовали круче.

— Вот я и погорел.

— Раскололись на допросе? Что же они такого с вами сделали? — Найлс прищурился. Теперь он был более внимателен, так как спрашивал он.

— Держали меня в одиночке… постоянный шум, свет, крики из соседних камер.

Ребус чувствовал, что сейчас внимание всех присутствующих приковано к нему. Найлс хлопнул в ладоши:

— Вертолет? — спросил он. Когда Ребус кивнул, Найлс опять хлопнул в ладоши и повернулся к доктору Лессер: — Надевают мешок тебе на голову и поднимают в вертолете, потом говорят, что если не станешь отвечать на их вопросы, они выбросят тебя за борт. Когда они выкидывают, ты всего-то в восьми футах над землей, но этого не знаешь! — Он повернулся к Ребусу: — Это действительно дьявольское испытание, — и он протянул Ребусу руку для пожатия.

— Да уж, — согласился тот, стараясь не морщиться от жуткой боли, которую причинило рукопожатие.

— По мне, так это просто варварство, — произнесла Лессер, лицо ее побледнело.

— Оно ломает тебя или закаляет, — поправил ее Найлс.

— Ну, меня-то это сломало, — согласился Ребус, — а вас, Роберт, как?

— Поначалу да. — Оживление Найлса начало спадать. — Но потом, после демобилизации, это дает о себе знать.

— Каким образом?

— Все, что ты делал… — Он погрузился в молчание, застыл как статуя. Включился какой-то новый набор химикалиев? За спиной Найлса Лессер покачала головой — дескать, волноваться не о чем. Гигант просто задумался. — Знавал я кое-кого из парашютистов, — наконец произнес он. — Вот уж крепкие были ребята.

— Я был в стрелковой роте Второго парашютного.

— Значит, и в Ольстере побывали? Ребус кивнул:

— И в других местах тоже.

Найлс постукивал себя по носу. Ребус представил себе, как эти пальцы сжимают нож, как лезвием его проводят по гладкой белой коже…

— Мама родная, — только и выговорил Найлс.

Но не это слово звучало сейчас в голове у Ребуса, а слово «жена».

— В последний раз, когда вы виделись с Ли, — негромко спросил детектив, — он показался вам в бодром состоянии? Может быть, что-то его волновало?

Найлс покачал головой:

— Ли всегда бодрился. Никогда не видел его угнетенным, подавленным.

— Но вам известно, что иногда с ним такое бывает?

— Нас приучают этого не показывать. Мы мужчины.

— Несомненно, — подтвердил Ребус.

— В армии не место хлюпикам. Хлюпик не сможет застрелить человека либо кинуть в него гранату. А ты должен суметь… ведь тебя готовят для… — Но слова не выговаривались. Найлс ломал руки, словно стараясь помочь этим рождению слов. Он переводил взгляд с Ребуса на Хогана и обратно.

— Иногда… иногда они не знают, как нас остановить.

Хоган подался вперед:

— Вы думаете, что это относится и к Ли?

Найлс взглянул на него в упор:

— Он что-то сделал, да?

Замявшись с ответом, Хоган взглянул на доктора Лессер — может быть, она поможет ему? Но поздно. Найлс уже медленно поднимался со стула.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он и направился к двери.

Хоган открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Ребус тронул его за плечо, успокаивая, так как чувствовал, что тот вполне способен бросить в комнату бомбу: Ваш товарищ погиб сам и прихватил с собой нескольких школьников…

Доктор Лессер встала и прошла к двери, дабы удостовериться, что Найлс не скрылся из пределов видимости. Успокоившись, она села на освободившийся стул.

— У него, кажется, вполне ясная голова, — заметил Ребус.

— Ясная?

— В смысле, что он может управлять своими чувствами. Это что, влияние лекарств?

— Лекарства, конечно, тоже играют свою роль. — Она перекинула одну ногу на другую. Ребус заметил, что на ней полностью отсутствуют украшения: ничего ни на шее, ни на запястьях. Серег в ушах тоже видно не было.

— А когда он… «вылечится…» его переведут обратно в тюрьму?

— Считается, что попасть сюда — это наиболее мягкое из всех решений. Могу заверить вас, что это не так.

— Я не это имел в виду. Просто полюбопытствовал.

— Насколько я помню, — вмешался Хоган, — Найлс так и не дал объяснений, почему он перерезал горло жене. Может, с вами он был более откровенен, доктор?

Она даже не моргнула:

— Это не имеет отношения к теме вашего визита.

Хоган пожал плечами:

— Правильно. Простое любопытство.

Лессер переключила внимание на Ребуса:

— Возможно, это своего рода промывка мозгов.

— Как это? — недоуменно спросил Хоган.

Ответил ему Ребус:

— Доктор Лессер считает так же, как и Найлс. Что в армии людей тренируют на убийство, но не умеют сделать так, чтобы потом, при переходе к мирной жизни, они остановились.

— На этот счет существует множество анекдотических доказательств.

Она уперлась руками в бедра — жест, призванный показать, что аудиенция окончена. Ребус встал, встала и она. Но Хоган не желал идти у нее на поводу.

— Мы проделали большой путь, доктор, — сказал он.

— Не думаю, что вам удастся вытянуть из Роберта что-то еще, по крайней мере сегодня.

— Сомневаюсь, что у нас найдется время повторить визит.

— Как хотите, конечно.

Наконец Хоган поднялся с дивана:

— Как часто вы видите Найлса?

— Каждый день.

— Я имею в виду — приватно?

— Что вы хотите?

— Может быть, в следующий раз вы могли бы расспросить его о его друге Ли.

— Может быть, — согласилась она.

— И если он что-то скажет…

— То это останется между мной и им.

Хоган кивнул.

— Доверие пациента, конечно, — согласился он. — Но существуют семьи, потерявшие недавно сыновей. Может быть, вы подумаете и о жертвах тоже, ради разнообразия. — Тон Хогана стал жестче, и Ребус начал теснить его к двери.

— Я должен извиниться за коллегу, — сказал он Лессер. — Трагизм ситуации, конечно, дает свои плоды.

Лицо Лессер слегка прояснилось:

— Да, конечно. Подождите секунду, я вызову Билли.

— Думаю, мы сами сумеем выбраться отсюда, — сказал Ребус. Но еще в конце коридора они увидели приближающегося к ним Билли. — Спасибо за помощь, доктор. — И он обратился к Хогану: — Поблагодари же любезного доктора, Бобби.

— До свидания, доктор, — нехотя выдавил из себя Хоган. Он пошел по коридору, Ребус приготовился следовать за ним.

— Инспектор Ребус? — окликнула его Лессер. Ребус обернулся. — Вам, наверное, самому нужна помощь. То есть консультация.

— Я демобилизовался тридцать лет назад, доктор Лессер.

Она кивнула.

— Тридцать лет таскать на себе такой тяжелый груз было бы невозможно. — Она скрестила руки. — И все-таки подумайте об этом, хорошо?

Ребус кивнул, помахал ей рукой и направился по коридору, чувствуя на спине ее взгляд. Хоган шел впереди Билли и, казалось, не нуждался в собеседнике. Ребус догнал санитара и пошел рядом с ним.

— Это было полезно, — заметил он, обращаясь к Билли, но так, чтобы и Хоган слышал.

— Я рад.

— Стоило проделать такой путь.

Билли лишь кивнул, довольный, что еще чей-то день оказался столь же лучезарен, как и его собственный.

— Билли, — сказал Ребус, кладя руку на плечо молодого человека, — мы можем ознакомиться с книгой посетителей? — Билли, казалось, растерялся. — Разве вы не слышали, что сказала доктор Лессер? — продолжал наступать Ребус. — Все, что нам надо, — это даты посещений Ли Хердмана.

— Книга хранится в проходной.

— Тогда мы там и взглянем. — Ребус пригвоздил санитара победной улыбкой. — А кофе выпить, пока мы будем знакомиться там с книгой, возможно?

В проходной оказался чайник, и охранник приготовил две кружки растворимого кофе. Билли отправился назад в больницу.

— Думаешь, он сразу к Лессер ринется? — вполголоса проговорил Хоган.

— Давай действовать побыстрее.

Что оказалось непросто — так уцепился за них охранник. Он расспрашивал об уголовно-следственном отделе, очевидно, изнывая от скуки целый день взаперти в своей будке с мониторами и нечастыми машинами, которые следовало пропускать. Хоган уделял ему крохи — истории, которые, как предполагал Ребус, он сам же и выдумал. Книга посетителей была старомодным гроссбухом, разлинованным на графы: дата, время, фамилия посетителя, его адрес, фамилия пациента. Последняя графа делилась — фамилия того, к кому идут, и его лечащего врача. Ребус начал с фамилий посетителей и, водя пальцем, пролистал три страницы, прежде чем наткнуться на Ли Хердмана. Почти в точности месяц назад, так что выкладка Найлса оказалась весьма близка к истине. Еще месяц-другой назад. Ребус быстро записывал детали в свою записную книжку — перо так и бегало по бумаге. По крайней мере, будет с чем вернуться в Эдинбург.

Сделав паузу, он отхлебнул кофе из надтреснутой кружки в цветочек. Кофе был дешевой смесью, из тех, какими торгуют в супермаркетах, — больше цикория, чем кофе. Отец покупал именно такой кофе, экономя несколько пенсов. Однажды, будучи подростком, Ребус принес домой кофе подороже. Отцу не понравилось.

— Хороший кофе, — сказал Ребус охраннику, и тот, казалось, был доволен комплиментом.

— Ну что, закругляешься? — спросил Хоган, уставший рассказывать байки.

Ребус кивнул, но тут взгляд его в последний раз упал на колонку — на этот раз не с фамилиями посетителей, а тех, к кому они направлялись.

— К нам делегация, — предупредил Хоган.

Ребус поднял взгляд. Хоган указывал на экран одного из мониторов. К ним спешила доктор Лессер в сопровождении Билли. Они вышли из больничного здания и шли по дорожке.

Ребус опять обратился к гроссбуху. Там опять значились Найлс и доктор Лессер. Другой посетитель — не Ли Хердман.

Мы же не спросили ее! Ребус готов был кусать себе локти от досады.

— Уходим, Джон, — сказал Бобби Хоган, ставя кружку. Но Ребус не пошевелился. Хоган сделал большие глаза, но Ребус лишь подмигнул ему. Тут дверь распахнулась, и перед ними предстала Лессер.

— Кто разрешил вам, — прошипела она, брызгая слюной, — рыскать по конфиденциальной информации?

— Мы забыли спросить вас о других посетителях, — спокойно отвечал Ребус. Он постучал пальцем по гроссбуху. — Кто этот Дуглас Бримстон?

— Не ваше дело!

— Откуда вы знаете? — Говоря это, Ребус записывал в книжку фамилию.

— Что это вы делаете?

Ребус захлопнул записную книжку и сунул ее в карман. Потом кивнул Хогану.

— Еще раз благодарю, док, — сказал Хоган и приготовился уходить. Не обращая на него внимания, она не сводила злобного взгляда с Ребуса.

— Я доложу об этом, — предупредила она.

Он пожал плечами:

— Меня вечером и так отстранят от работы. Так что еще раз спасибо за помощь, — и протиснувшись мимо нее, он вслед за Хоганом поспешил к парковке.

— Теперь я чувствую себя получше, — признался Хоган. — Может, это и не так уж важно, но под конец один гол мы все-таки забили!

— Не такой важный, но все же гол, — согласился Ребус.

Стоя перед «пассатом», Хоган рылся в кармане в поисках ключей.

— Стало быть, Дуглас Бримстон? — переспросил он.

— Да, еще один, посещавший Найлса, — пояснил Ребус. — Живет в Тернхаусе.

— В Тернхаусе? — Хоган нахмурился. — Но это же аэропорт?

Ребус кивнул.

— И никаких дополнительных уточнений?

— Кроме указания на аэропорт? — Ребус пожал плечами. — Может, стоит поинтересоваться, — сказал он, когда щелкнула открывшаяся средняя дверца автомобиля.

— А что это ты сказал насчет отстранения от работы?

— Надо же было что-то сказать.

— Но почему именно это?

— Господи, Бобби, я-то думал, что с психоаналитиком мы расстались.

— Если есть что-то, чего я не знаю, Джон…

— Этого нет.

— Я привлек тебя к этому делу. И так же легко могу вышвырнуть тебя вон. Помни об этом.

— Ты мастер причинно-следственных связей, Бобби.

И Ребус поплотнее захлопнул дверцу. Путь предстоял долгий.

9

ПРИХОДИ НА СВИДАНИЕ (П. У. М.).

Шивон опять взглянула на записку. Тот же почерк, что и накануне, в этом она не сомневалась. Та же второсортная марка, и тем не менее послание она получила на следующий же день. Адрес совершенно точный, включая даже индекс Сент-Леонарда. Фамилии на этот раз не было, но этого и не требовалось, не правда ли? Вот что хотел подчеркнуть писавший.

Приходи на свидание. Не отсылка ли это на Грязного Гарри? Клинта Иствуда? Кто из ее знакомых носит имя Гарри? Никто. Она даже не была уверена, что писавший предполагал, что она расшифрует П. У. М. Но она тем не менее расшифровала это с ходу: П. У. М. — Приди Умереть Молодой. Она поняла это, потому что так назывался альбом Могуэя, тот самый, что она не так давно приобрела. Кусочек американского молодежного граффити. Кто это знал, кроме нее самой, любившей Могуэя? Несколько месяцев до этого она одалживала Ребусу пару дисков. В отделе ее музыкальных вкусов не знал никто. Несколько раз у нее в гостях был Грант Худ… Как и Эрик Моз. Возможно, и не предполагалось, что она поймет шифровку, во всяком случае так легко поймет ее. Она думала, что поклонники группы должны быть младше ее, подростки или люди лет двадцати с небольшим. К тому же в основном мужчины. Группа играла инструментальную музыку, мешая приятные гитарные мелодии с ужасающими надсадными шумовыми эффектами. Она даже не помнила, вернул ли ей Ребус диски. П. У. М… Не назывался ли так один из них?

Неосознанно она встала из-за стола и подошла к окну, вглядываясь в Сент-Леонард-Лейн. Отдел был пуст, все допросы относительно событий в Порт-Эдгаре завершены. Отчеты будут распечатаны, сопоставлены. Кто-нибудь займется тем, что введет материалы в компьютерную систему, чтобы проверить, не нащупает ли машина каких-либо связей, уловить которые человеческий мозг не в состоянии.

Писавший приглашал ее на свидание с ним. С ним? Возможно, эксперт определит, мужской или женский это почерк. Она подозревала, что почерк был изменен. Отсюда и каракули. Она вернулась к столу и позвонила Рэю Даффу:

— Рэй, это Шивон. У тебя есть что-нибудь для меня?

— Доброго утра и тебе, сержант Кларк. Разве я не сказал, что перезвоню, когда… в случае, если обнаружу что-нибудь?

— Значит, не обнаружил.

— Значит, я по уши в работе. Значит, что за письмо твое даже не принимался и могу только извиниться, сославшись единственно на то, что я тоже человек, существо из плоти и крови!

— Прости, Рэй. — Она вздохнула и ущипнула себя за переносицу.

— Что, еще одно получила? — догадался он.

— Да.

— Вчера и сегодня?

— Именно так.

— Хочешь переслать его мне?

— Нет, думаю, что подержу его у себя, Рэй.

— Как только узнаю что-нибудь, перезвоню.

— Я понимаю. Извини за беспокойство.

— Посоветуйся с кем-нибудь, Шивон.

— Уже посоветовалась. Пока, Рэй.

Затем она набрала номер мобильника Ребуса, но тот не отвечал. Возиться с сообщением она не стала. Сложила записку, сунула ее в конверт, а конверт — в карман. На ее столе стоял ноутбук погибшего мальчика — этим предстояло заняться сегодня. Там было более сотни файлов, несколько компьютерных программ, но главным образом документы, составленные Дереком Реншоу. Кое с чем она уже успела ознакомиться: письма, школьные сочинения. Ничего об аварии, унесшей жизнь его друга. Было похоже, что он пытался основать что-то вроде журнала для любителей джаза. Здесь были целые страницы с набросками планов и макетов. Отсканированные фотографии, некоторые были взяты из Сети. Огромный энтузиазм и отсутствие подлинного журналистского таланта. Майлс был новатором, это бесспорно, но в последующем он действовал скорее как разведчик, выискивая кругом себя новые таланты и используя их в надежде, что со временем что-то само собой вытанцуется и у него… Шивон оставалось надеяться, что в конце концов Майлс все-таки сумел реабилитировать себя. Она сидела перед ноутбуком и глядела на него, пытаясь сосредоточиться. Словечко «П. У. М.» било ей в голову, не давая покоя. Может быть, это отсылка к кому-то с такой фамилией… Но человека с такой фамилией она, похоже, не знала. На секунду ее вдруг пронзила жуткая мысль: Ферстоун жив, а обгорелое тело — это и есть П. У. М. Она отбросила от себя эту нелепую идею, перевела дыхание и вернулась к работе.

И немедленно уткнулась в кирпичную стену. Она не могла просмотреть мейлы Дерека, не зная его пароля. Взяв телефон, она позвонила в Саут-Квинсферри и очень обрадовалась, что на звонок ответила Кейт, а не ее отец.

— Кейт, это Шивон Кларк. — Да.

— У меня тут стоит ноутбук Дерека.

— Да, отец говорил.

— Но я забыла узнать его пароль.

— А зачем вам он?

— Чтобы просмотреть новые мейлы.

— Зачем? — Говорит раздраженно, словно хочет побыстрее покончить со всем этим.

— Потому что так мы обычно работаем, Кейт. — Молчание на линии. — Кейт?

— Что?

— Просто проверяю, не бросили ли вы трубку.

— Ну… ладно. — И тут линия окончательно смолкла: Кейт действительно повесила трубку. Чертыхнувшись про себя, Шивон решила попытаться дозвониться попозже либо попросить об этом Ребуса. В конце концов он им родня. К тому же у нее имелась целая папка со старыми мейлами Дерека, для доступа к ним пароля не требовалось. Занявшись ими, она поняла, что в папке хранились сообщения четырехлетней давности. Лучше бы Дерек оказался аккуратным и вычистил ноутбук от всякого хлама. Проработав пять минут и утомившись бесконечными подсчетами очков в регби и итогами матчей, она вдруг услышала звонок. Это оказалась Кейт.

— Простите меня, пожалуйста, — произнес голос.

— Ничего. Все в порядке.

— Нет, не ничего! Ведь вы просто выполняете свою работу.

— Но это не означает, что вам это должно быть приятно. Как и мне.

— Его пароль — Майлс.

Конечно. Стоило только немножечко подумать.

— Спасибо, Кейт.

— Он любил общаться онлайн. Папа нередко жаловался на колоссальные телефонные счета.

— Вы с Дереком были близки, не правда ли?

— Наверное.

— Не каждый брат сообщает сестре свой пароль.

В ответ — фырканье, даже нечто вроде смеха:

— Я сама догадалась. С четвертой попытки. Он пытался вычислить мой пароль, а я — его.

— А ваш он вычислил?

— Мучил меня по целым дням, прибегая каждый раз с новой идеей.

Левый локоть Шивон опирался о столешницу. Она сжала пальцы в кулак и уткнулась в него головой. Разговор мог превратиться в долгий — такой, какой нужен был Кейт.

Воспоминания о Дереке.

— Вы разделяли его музыкальные пристрастия?

— Да нет же! Он любил все такое созерцательное. Час за часом сидел взаперти в своей комнате, а войдешь — он там с ногами на кровати, а голова где-то в облаках. Я все пыталась вытянуть его в какой-нибудь из городских клубов, но он говорил, что клубы эти на него тоску наводят. — Новое фырканье. — Совсем другой стиль, как я думаю. Его ведь, знаете ли, побили однажды.

— Где?

— В городе. После этого, наверное, он и стал таким домоседом. Каким-то паренькам не по вкусу пришелся его «шикарный» выговор. Такого ведь полно, знаете ли. Мы все сплошняком снобы вонючие, потому что у нас богатые родители, которые платят за наше образование, ну а они несчастные бедняки, которых ожидает только пособие по безработице… Тут-то все и начинается.

— Что начинается?

— Агрессия. Помню, что на последнем году в Порт-Эдгаре мы получили письма, в которых нам «советовали» не носить в городе школьную форму, если за нами никто не приглядывает. — Она тяжело вздохнула. — Мои родители бог знает как жались и экономили, чтобы мы могли учиться в частной школе. Может быть, они и расстались-то…

— Наверняка не из-за этого.

— Но размолвки чаще всего случались из-за денег.

— Даже так…

В трубке наступило молчание, а потом:

— Я лазила по Сети, выискивала разное…

— Что именно выискивали?

— Да что угодно… пыталась понять, что заставило его это сделать.

— Вы имеете в виду Ли Хердмана?

— Существует книжка одного американца. Он психиатр или что-то вроде этого. Знаете, как она называется?

— Как?

— «Дурные люди делают то, о чем хорошие мечтают». Как вы считаете, в этом есть доля истины?

— Может быть. Надо бы прочесть книгу.

— По-моему, он там утверждает, что в нас всех это сидит… потенциальное стремление… ну, вы понимаете.

— В этом я не разбираюсь.

Шивон все еще думала о Дереке Реншоу. Вот и об избиении ни слова в его компьютерных файлах. Столько секретов.

— Кейт, ничего, если я спрошу…

— Что?

— Дерек не был подавлен, в депрессии, в угнетенном состоянии? Я знаю, что он увлекался спортом и так далее.

— Да, но дома… Он предпочитал слушать джаз у себя в комнате и блуждать по Интернету.

— Были ли у него любимые сайты? Отдавал ли он предпочтение каким-нибудь из них?

— Были кое-какие. Он использовал чаты и форумы для общения и переписки.

— А темы, как можно предположить, — джаз и спорт?

— В самую точку. — Пауза. — Помните, что я сказала насчет семьи Стюарта Коттера? Стюарт Коттер — жертва той аварии.

— Помню, — сказала Шивон.

— Вы не подумали, что я сошла с ума? — Кейт постаралась, чтобы слова ее прозвучали легкомысленно.

— Я обязательно займусь этим, не беспокойтесь.

— Я сказала это так, между прочим. На самом деле я не считаю, что эта семья способна на… способна сделать такое.

— Справедливо.

Новое молчание, на этот раз более продолжительное.

— Вы опять прекратили разговор со мной?

— Нет.

— Хотите обсудить еще что-нибудь?

— Мне следует позволить вам вернуться к работе.

— Вы всегда можете мне позвонить, Кейт. В любое время, когда вам захочется поболтать.

— Спасибо, Шивон. Вы хороший товарищ.

— Пока, Кейт.

Завершив разговор, Шивон опять уставилась на экран. Прижала руку к карману пиджака. Ощутила там конверт.

П. У. М.

Внезапно это слово потеряло свою важность.

Она опять погрузилась в работу, включила ноутбук в телефонную розетку и использовала пароль Дерека для доступа к его многочисленным новым мейлам, большинство которых оказались либо чепухой, либо последними спортивными новостями. Было несколько сообщений от лиц, чьи имена она уже знала из папки с информацией о пользователе. Друзья, которых Дерек, скорее всего, никогда не видел, а общался только по компьютеру, друзья по всему земному шару, разделявшие его увлечения. Друзья, не знавшие, что он погиб.

Она выпрямила спину и почувствовала, как хрустнули позвонки. Шея затекла, а часы говорили о том, что с ланчем она опаздывает. Она не была голодна, но знала, что поесть надо. Чего ей действительно хотелось, так это кофе — двойного эспрессо, возможно, еще и с шоколадом. От такой двойной сахарно-кофеинной атаки весь мир пойдет ходуном.

— Нет, я не уступлю, — сказала она себе. Вместо этого она пойдет в «Машинный сарай», где подают натуральную еду и фруктовые чаи. Она выудила из дорожной сумки книжку в бумажном переплете и мобильник, после чего заперла сумку в нижнем ящике стола — в полицейском участке никакая предосторожность не лишняя. Книжка была критическим анализом рока и принадлежала перу одной поэтессы. Она все не могла прикончить эту книгу. На выходе она столкнулась с входящим в офис Джорджем «Хей-хо» Сильверсом.

— Я на ланч, Джордж, — сказала Шивон.

Он оглядел пустую комнату:

— Ты не против, если я присоединюсь?

— Прости, Джордж, но у меня свидание, — безмятежно солгала она. — А кроме того, один из нас должен остаться в конторе.

Она спустилась вниз, вышла из главного входа и свернула на Сент-Леонард-Лейн. Она глядела на крохотный экранчик мобильника, проверяя, не оставлено ли сообщений. На плечо ей тяжело опустилась рука. Громовой низкий голос проревел: Привет!» Шивон крутанулась вокруг своей оси, уронив и книжку, и телефон. Ухватив незнакомца за кисть, она вывернула ее и потянула вниз так, что напавший очутился на коленях.

— Мать твою! — выдохнул он.

Она видела лишь его макушку. Короткие темные волосы, густо напомаженные, так что торчали отдельными кустиками. Темно-серый костюм. Коренастый, невысокий…

Не Мартин Ферстоун.

— Кто вы? — прошипела Шивон. Она удерживала его кисть высоко за спиной, давила на нее изо всех сил. Она услышала, как открывается и вновь закрывается дверца машины, и увидела спешивших к ней мужчину и женщину.

— Я только хотел поговорить, — задыхаясь, произнес человек. — Я репортер. Холли… Стив Холли.

Шивон выпустила его кисть. Холли поднялся на ноги, прижимая к себе пострадавшую руку.

— Что здесь происходит? — спросила женщина. Шивон узнала ее: Уайтред, военный следователь. С ней был Симмс. На губах его играла слабая улыбка. Он кивал, одобряя быстроту реакций Шивон.

— Ничего, — ответила Шивон.

— А по виду не скажешь, что «ничего». — Уайтред в упор разглядывала Стива Холли.