/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Сезон дождей

Илья Штемлер

Однажды утром соседский пес во время прогулки нашел во дворе дома, где жил известный журналист Евсей Дубровский, труп младенца. Начинается расследование, к журналисту обращается милицейский дознаватель. Однако неожиданным образом по ходу дела Дубровский из свидетеля становится подозреваемым… Об этом, а также о страстях библиофилов, о любви и ненависти, о долге и чести, о вечных темах русской литературы читайте в новом романе Ильи Штемлера «Сезон дождей».

Илья Штемлер

СЕЗОН ДОЖДЕЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Евсей Наумович ложился спать с удовольствием и любопытством. И обычно не позже десяти часов вечера. Не по тому, что хотел выспаться, вовсе не по тому. Евсей Наумович созерцал свои сны.

Окна его трехкомнатной квартиры выходили во внутренний двор кирпичного дома. А в прошлую пятницу в ржавом мусорном баке обнаружили бездыханного младенца. Накануне, в четверг, Евсей Наумович видел сон. Как известно, сон с четверга на пятницу непременно сбывается, как ни пытайся его нейтрализовать – водой из-под крана или огнем свечи. Но Евсей Наумович не беспокоился – впрямую тот сон не касался ни его самого, ни его близких родственников, – зуб во сне выпал без боли, а главное, без крови. Стало быть, несчастье случится с кем-то со стороны. И когда ранним утром в пятницу в открытую форточку стал валиться хриплый собачий лай – Аф – пауза – Аф – пауза – Аф, – Евсей Наумович решил, что сон сбывается.

– Что разлаялся?! В натуре… Что там нашел, паразит? – послышался голос Аркаши-муравьеда, соседа из квартиры сверху и хозяина дородного сенбернара. Голос Аркаши звучал смущенно, видно ему было неловко за то, что пес заполошил на весь двор в такую рань. У Аркаши был нос удлиненной формы, напоминающий хоботок муравьеда.

Каждое утро перед работой он выгуливал огромного растрепанного пса. Но ни разу тот не поднимал бузу – обычно хозяин и пес отправлялись в парк, что начинался сразу же за домом.

К голосу Аркаши присоединился высокий женский с особой скандальной интонацией. Голос принадлежал толстушке, подметавшей по утрам двор. Проходя мимо, Евсей Наумович обычно с одобрением косился на ее пухлую грудь, выпирающую над кромкой узкой майки. Дворничихе нравилось внимание интеллигентного жильца из двенадцатой квартиры. Такая невинная игра началась в конце мая, когда солнышко наконец расправилось с весной и дворничиха скинула свой тулуп. Теперь же октябрь. Воздух хоть и держал тепло, но не очень уверенно, особенно по утрам.

Евсей Наумович взглянул на часы. Было без двадцати минут семь. Намереваясь еще поспать часа полтора, он накрыл голову подушкой. Заснул он или нет, только сквозь толщу подушки пробилось настойчивое дребезжанье: кто-то звонил в дверь. Хорошо накануне он заснул в нижнем белье: обычно Евсею Наумовичу нравилось спать нагишом. Откинув одеяло, он поспешил к двери. За дверью маячили дворничиха и какой-то незнакомый мужчина. Евсей Наумович накинул халат и открыл дверь. Представившись милицейским дознавателем, мужчина спросил у Евсея Наумовича, не заметил ли тот чего подозрительного во дворе, может быть, ночью довелось вставать. Так Евсей Наумович узнал, что сенбернар соседа обнаружил бездыханного младенца.

Поначалу Евсей Наумович насторожился: в тоне дознавателя звучало подозрение, да и дворничиха пялилась вглубь квартиры, точно прикидывала: стоит ли поощрять одобрительные взгляды Евсея Наумовича. Особенно не понравился ему интерес к тому факту, что он, Евсей Наумович, один занимает трехкомнатную квартиру. Евсея Наумовича накрыла волна раздражения – в последнее время с ним часто случались приступы беспричинного гнева. К тому же пышные прелести дворничихи вблизи походили на козье вымя. И этот факт Евсей Наумович расценил как личное оскорбление. Он захлопнул дверь, зло прогремел замком и вернулся в спальню, невольно вспоминая сон с четверга на пятницу.

Все это произошло вчера. А сегодня предстояла ночь с пятницы на субботу.

Сновидения в эту ночь не считались вещими. Впрочем, нередко и они сбывались.

Евсей Наумович, крепкий шестидесятивосьмилетний мужчина, провел ладонью по животу, добрался до жестких волос, коснулся вялого тельца плоти и недовольно задумался. Не то чтобы он давно не испытывал близость женщины на этой деревянной кровати, но ведь не было к тому и желания после случая с хозяйкой рыжего кота. Как же звали котяру? Каким-то непривычным именем. Евсей Наумович напрягся, но так и не вспомнил. Он и хозяйку кота помнил смутно. На мгновение память оживила широкоскулое лицо немолодой женщины. Стремительность, с которой она увлекла Евсея Наумовича на эту самую кровать, испугала котяру – кузовок, в котором его принесли, грохнулся на пол, бесцеремонно вытряхнув кота. И тот возмущенно вскочил на подоконник, не спуская глаз с хозяйки, которая отважно оседлала растерянно хихикающего Евсея Наумовича.

Технически ей ничего не стоило одолеть Евсея Наумовича – на нем была лишь полосатая бобочка и воздушные турецкие шаровары, купленные на развале second-hand у станции метро. Так что он покорился быстро и не без интереса.

Что же касалось главного, то здесь произошел конфуз. От неожиданности не каждому удается проявить себя молодцом – это не испуг, а какая-то опаска: мало ли кто вдруг наскочил на тебя? А тут еще эти зеленые немигающие пятаки котяры. Словом, произошел, признаться, не совсем обычный случай. Еще Евсей Наумович не мог сейчас припомнить, как женщина оказалась в его квартире, да еще с котом?! Он не был с ней знаком. И после происшедшего ни разу с ней не встречался.

Вроде бы ее вовсе не существовало, а образ явился как бы из небытия, материализация духа – если бы не котяра. Казалось, и сейчас котяра поглядывает на Евсея Наумовича зелеными огоньками цифр на электронных часах. Пять минут двенадцатого, а лег он, как обычно, около десяти. Что-то сон задерживается и, главное, как говорится, ни в одном глазу.

Может быть, встать, почитать или включить телевизор? Евсей Наумович откинул одеяло. И даже опустил левую ногу на пол, стараясь нашарить шлепанцы.

Но не нашел – пошуровал-пошуровал – и притих. С минуту он лежал в распятой позе, потом вернул ногу на кровать и прикрыл одеялом.

Евсеем Наумовичем овладело недовольство собой.

В последнее время подобное случалось нередко. Порой, даже решившись на какое-нибудь действие, он вдруг менял решение, останавливался и поворачивал обратно, не давая себе четкого объяснения причины своего поведения. К примеру, вчера! Ему захотелось повидать своего давнего приятеля Эрика, он позвонил Эрику, предупредил, что нагрянет. И отправился. Но с полдороги почему-то свернул к набережной, в противоположную сторону от дома приятеля. Приплелся к дебаркадеру для прогулочных катеров. Поскользнулся на мыльном от воды дощатом настиле и едва не свалился в реку, сбив при этом какого-то типа с перевязанным горлом, – тот удил рыбу. Тип ухватил рукав куртки Евсея Наумовича и сразу стал требовать на банку пива за спасение.

Денег при себе у Евсея Наумовича не было, он вышел из дома налегке. Тип с забинтованным горлом не верил, продолжая требовать вознаграждение противным сиплым голосом. Убедившись, что Евсей Наумович не врет, стал выпытывать домашний адрес. И Евсей Наумович, слабак, назвал улицу и номер дома – а вот о номере квартиры умолчал. Правда, потом хотел было вернуться, сказать – как-никак тот сипатый и вправду удержал его от падения в воду, – но так и не вернулся.

Сон овладел им мягко, как и положено сну. Снились деревья и озеро. Или море. Словом, вода. А он сам, маленький и почему-то со скрипкой. И женщина в воде, в белой задранной рубашке, из-под которой круглился живот с преогромным пупком, похожим на ухо. Тереза, конечно Тереза. Проститутка из далекого-далекого времени. Тогда пацаны складывались кто сколько и отправлялись к Терезе всем двором. А Тереза – хромая и толстая – ковыляла вдоль берега дальнего пляжа. И там, за грудой пляжных лежаков мальчишек ждало сладкое чувство единения с хромоногой проституткой. В порядке очереди. Десятилетний Евсейка перепускал пацанов. Он боялся. Особенно ее пупка. Ему казалось, что пупок его затянет, как воронка. К тому же он толком и не знал, как все это делается. А еще дурацкая скрипка! И уже не скрипка, а задница Терезы, похожая на огромную ватную подушку. И Евсейка пытался ускользнуть от этого чудного зада. Но не мог. Волны накатывались на тощее евсейкино тело и, расступившись, смыкались за спиной.

«Хренотень какая-то», – подумал Евсей Наумович, просыпаясь.

– Хренотень и только, – повторил он уже вслух.

Со сна окружающие предметы обретали все более четкие очертания, вобрав в себя и плоскую тарелку светильника. Тарелка висела посреди потолка спальни лет тридцать, а то и больше. Правда, пошла какими-то трещинками, но ничего, тарелка еще и его переживет. Также и шкаф у стены. Вот шкаф наверняка его переживет, как пережил родителей Евсея Наумовича – Антонину Николаевну и Наума Моисеевича Дубровских, чьи фотографии в одинаковых овальных рамах висели над радиоприемником «Латвия». Друг против друга, но… отвернувшись. Отец смотрел направо, а мать налево… Шкаф привез из Херсона дед Муня, отец отца, портной-брючник, еще в конце двадцатых годов бежавший с семейством от голода на Украине, непонятно только как он умудрился привезти шкаф в то время, Евсей Наумович видел кинохронику тех лет, когда голодающие штурмовали подножки и крыши вагонов. Сохранились также фарфоровые слоники за стеклом «горки»: четыре слоненка – мал мала меньше торопились за слонихой. Когда-то их было больше. Но троих, помнится, взял с собой Андрон, когда с женой Галей уезжал в эмиграцию. Однако когда Евсей Наумович наведался к ним в Америку в начале девяностых, он что-то не приметил тех слоников. Как и многое из того, что сын прихватил тогда на память. Где, к примеру, три тома Чехова? Или четыре тома Ирасека? Ну, Чехов еще куда ни шло, понять можно. А Ирасека так точно прихватили из вредности – Гале приглянулись яркие красные переплеты. Раскурочили собрание сочинений и только… Евсей Наумович тогда хоть и вздыхал недовольно, но помалкивал, чтобы не казаться жмотом. Его и так частенько попрекали в семье за скопидомство.

Сон сбывался… Правда об этом Евсей Наумович подумал позже, когда окончательно пробудился и приподнялся, опершись на согнутые локти. Когда повторился звонок в дверь, он уже знал, что именно его звук явился причиной пробуждения.

Евсей Наумович накинул халат, подошел к двери, заглянул в тусклый глазок и поинтересовался: кто его беспокоит?

– Это Дима, – за дверью стоял сын Аркаши-муравьеда, студент.

– Чего тебе, Дима? – удивился Евсей Наумович.

– Да вот, ищут вас тут. По описанию.

– Не понял! – встревожился Евсей Наумович. – По какому описанию?

– Да откройте, Евсей Наумович.

– Отопри, Евсей, – вмешался незнакомый голос. Евсей Наумович не стал уточнять, кто его требует. Диму он уважал, несмотря на его молодость. Не раз он пользовался услугами молодого человека, когда надо было перевести что-либо с английского.

Запахнув халат, Евсей Наумович приоткрыл дверь не снимая цепочки. Тотчас в проеме оказался замызганный ботинок. Через цепочку можно было разглядеть мужчину в плаще с поднятым мятым воротником и заломом в петлицах.

– Ага, Евсей, нашелся-таки! – сипло звучащие слова пахнули сыростью.

Евсей Наумович недавно заметил за собой новую странную особенность – иногда он вдруг в разговоре чувствовал, что слова собеседника обладают запахом. Просто наваждение и только.

– Нашелся, нашелся, Евсеюшка! – повторил сыростью мужчина. – Не узнал своего спасителя?!.. Да отвори дверь-то. Я не кошка, чтобы меня через щель разглядывать.

– Вижу – не кошка, – ответил Евсей Наумович.

– Ну так что?

– А ты кто?

– Спаситель твой, – торопливо ответил мужчина. – Афанасий!

– Говорит, что спас вас, на реке, – торопливо вставил Дима, смутившись. – Зашел во двор, говорит: ищу жильца, а номера квартиры не знаю. Описал вас. Я и решил, что это вы.

– Ну спас, верно, – признался Евсей Наумович. – Так что вам надо-то?

– Пиво ты мне задолжал, не помнишь? Отвори дверь, так и будем через щель разговаривать?

– А сколько я тебе должен? Я пиво не пью, цен не знаю.

– Смотря какое пиво, – рассудительно вставил Дима. – Жигулевское? Или «Балтику»… Рублей восемь за банку. Или десять.

– Вот еще, – запротестовал мужчина. – Банку?!

– А что? – тревожно спросил Евсей Наумович.

– По крайней мере банок десять. Что, твоя жизнь не стоит десяти банок? Или пятнадцати?

Евсей Наумович с этим доводом согласился и, полагаясь на крепость дверной цепочки, поплелся за деньгами, думая про незапланированную брешь в своем бюджете. Вернувшись, он застал у дверей лишь мужчину, Дима, видимо, смотался, не стал дожидаться.

– На, держи, – Евсей Наумович сунул деньги в щель.

– Сколько там? – спросил мужчина.

– Сколько есть столько есть, – разозлился Евсей Наумович. – Восемьдесят три рубля. Больше у меня нет.

– Восемьдесят три? – слезливо переспросил мужчина, посылая в щель очередную порцию сырости.

– Уберите ботинок, закройте дверь, меня продует, – Евсей Наумович видел грубые черные ногти мужчины. И ему стало еще горше жаль глупо потерянных денег. Мужчина уловил некоторое сомнение в тоне Евсея Наумовича и резко, точно птица, клюнувшая зерно, выхватил деньги, убрал ботинок. Евсей Наумович захлопнул дверь.

«А все тот сон», – подумалось Евсею Наумовичу. Женщины во сне – знак неприятных неожиданностей. И не просто женщина, а старая проститутка Тереза. Почему она ему приснилась? И так явственно, точно шестиклассник Евсейка вот только что прикасался к ее горячей шершавой коже, а потом убежал, оглушенный первым опытом власти вожделения, что будет диктовать, ломать и направлять всю его последующую жизнь.

Евсей Наумович поплелся на кухню готовить завтрак. Чайник вскипал лениво, долго, сердито. Пузатый, с широкой плоской крышкой и отбитой эбонитовой ручкой, он походил на деда со стороны отца. Деда звали Самуилом, и близкие звали его Муней. Муня тот – старик злой, склочный, преисполненный важности, чем-то внешне походил на чайник. Сознание превосходства как портного-брючника высшей квалификации вносило в быт семьи нервозность и напряжение. Евсей Наумович помнил, как после очередного скандала – еще в Баку, до переезда в Ленинград – он, проказник-пацаненок, вытащил из шкафа лаковые туфли деда и, пописав в них, вернул на прежнее место. Въедливый запах пронзил затхлый воздух комнаты. Защищая Евсейку, мать пыталась все свалить на мышей. Но неубедительно – мыши не могли залить обе туфли разом и так обильно. Не имея прямых доказательств вины внука, дед заявил, что Евсейка вообще мальчик непослушный и недостоин носить славную фамилию Дубровских. Что задело евсейкину маму, она так и сказала своему тестю: «Скажите спасибо, что он не насрал в ваши туфли». Замечание невестки старик счел весьма грубым, да и что можно было ждать от уроженки деревеньки Марфино Вологодской области, волей случая попавшей в столь достойную семью.

Евсей Наумович давно бы забыл всю эту историю – прошло столько лет, – если бы не чайник, напомнивший вдруг вздорного деда Муню.

До эмиграции сына Андрона – а тем более до развода с женой – Евсея Наумовича не заботили завтраки, обеды и ужины. Его невестка Галя, как и бывшая жена Наталья, обожали готовить всякую вкуснятину. И Евсея Наумовича в те времена занимал один вопрос: как бы не набрать лишнего веса, а то беда со штанами – не застегиваются на животе. Однако когда Евсей Наумович остался один в большой трехкомнатной квартире, все изменилось – штаны начали сваливаться, как Евсей Наумович ни старался туже затягивать пояс. Как и почему ворвалась в судьбу Евсея Наумовича эта беда – остаться одному в преклонном возрасте, – он и до сих пор не мог понять. Так клубы тумана зримо проникают в комнату, если ранним рассветным утром распахнуть окно. Казалось, что туман навсегда все поглотил, но вскоре он оседал, и вещи вновь обретали свои очертания. Такое явление Евсей Наумович частенько наблюдал в стародавние времена, снимая с семьей дачу в Новом Афоне, под Сухуми.

После распада семьи, после отъезда домочадцев в эмиграцию минуло несколько лет, а память продолжала проявлять детали прошлого, словно после осевшего тумана. И особенно остро тогда, когда возникали бытовые проблемы. Конечно, к ним Евсей Наумович уже привык – готовил обеды, ходил на рынок. Два раза в неделю к нему приходила женщина – стирала, делала уборку квартиры, но она стала прибаливать. Так что Евсей Наумович приноровился справляться сам.

Тем не менее предстоящий завтрак его тяготил. И разглядывал он содержимое холодильника, больше раздумывая о предстоящих дневных заботах. Особых дел у него в субботу не было: нужно оплатить счет за квартиру, телефон. Впрочем, денег не хватит, черт бы побрал Афанасия. Но что-то еще намечалось на субботу?! Казалось, в памяти образовалась пустота, словно из общей кладки выпал кирпич. Евсей Наумович поморщился, как бы стараясь напряжением мышц лица восстановить цельность кладки. Но так и не вспомнил, продолжая разглядывать нутро холодильника. А может, пожарить гренки, пухлые гренки, пропитанные сбитым яйцом, присыпанные сахарной пудрой. И тут в вялые размышления Евсея Наумовича словно впрыгнул тот самый потерянный кирпич – Евсей Наумович вспомнил.

У выхода из метро Евсей Наумович заметил Рунича. Тот стоял спиной и сторговывал у бабки букет садовых ромашек.

– Рунич! – окликнул Евсей Наумович.

– Я! – с готовностью отозвался Рунич не оборачиваясь, словно он только и ждал, чтобы его окликнули.

Обернувшись, он увидел Евсея Наумовича, тень досады пробежала по его лицу. «Не очень обрадовался, стервец», – подумал Евсей Наумович, вспомнив, что Рунич так и не вернул ему оба тома Монтеня.

– Пришел проститься с Левкой? – Рунич выудил из кошелька деньги и протянул бабке, искоса поглядывая на Евсея Наумовича. – Вот, понимаешь, и я пришел.

«Черт дернул его окликнуть, шел бы себе и шел, – с досадой на себя подумал Евсей Наумович. – Решит, что я намекаю ему на Монтеня. А собственно, почему бы и нет?!»

– Сколько стоят ромашки? – спросил Евсей Наумович.

– Нету больше, – объявила бабка. – Все продала. Беги за угол.

– Да, да, – торопливо обрадовался Рунич. – За углом полно цветов.

– Тут нас гоняют, – пояснила бабка, пряча деньги в карман фартука, – я уж вся извертелась, ментяшей выглядывая.

– Чего же они вас гоняют, – промямлил Евсей Наумович.

– Известное дело – взятку хотят, – охотно ответил бабка. – Будто мы ворованное продаем.

«Малоприятный тип этот Рунич, – вновь подумал Евсей Наумович, – наверняка решил, что я его выслеживаю, нужен он мне очень». Видимо, Рунич догадался, о чем сейчас думал Евсей Наумович, его широкое белое лицо расплылось.

– Давно не виделись, Дубровский, – проговорил Рунич.

– Да вот, понимаешь, все суета, – ответил Евсей Наумович. – Ты тоже в морг?

– Ну. – Рунич пересчитал ромашки и упрятал в газету. – Будешь покупать цветы, нет? Я тебя подожду.

Когда Евсей Наумович вернулся, Рунич исчез. Евсей Наумович привык к мелким обидам, и привычка выражалась в том, что он стал их быстро забывать, не то, что раньше, когда обида неделями саднила душу. Более того, он стал испытывать даже особое удовольствие от подобных уколов – чувство ожидания реванша, мазохизм и только. И когда у дверей морга, среди немногочисленной группы, вновь увидел Рунича, он сделал вид, что ничего не произошло.

– Извини, Дубровский, – проговорил Рунич, – увели меня.

– Ты о чем? – прикинулся Евсей Наумович. – Все о книгах мучаешься совестью.

– Вот еще, – нахмурился Рунич. – Верну я тебе Монтеня, верну. Кто-то взял их у меня, а кто. Ворюги интеллигентные, считают баловством присвоить чужую книгу.

– Какую книгу? – поинтересовался рыжеволосый мужчина, что стоял рядом с Руничем.

Евсей Наумович признал в рыжеволосом сотрудника отдела культуры газеты «Вести», что когда-то отверг его рецензию на спектакль драматической студии, пришлось рецензию пристроить в «Вечерку».

– Да Монтеня, академического, – ответил Рунич. – Два тома потрепанных.

– Потрепанных?! – возмутился Евсей Наумович. – Новенькие два тома. Мне в Лавке писателей выделили, по разнарядке.

– Вспомнил! В Лавке писателей. Когда это было, чтобы по разнарядке, – обрадовался Рунич. – Еще при Софье Власьевне, в середине прошлого века!

Евсей Наумович вздохнул и криво улыбнулся.

Бывший трубач духового оркестра при табачной фабрике Лева Моженов лежал в гробу цвета свежей моркови, словно пытаясь разглядеть кончики пальцев вытянутых ног, упрятанных под простыню. Ребята из похоронной обслуги знали свое дело и так намарафетили его круглое лицо, что, казалось, Лева не только разглядывает кончики пальцев, но и радуется этому.

Честно говоря, Евсей Наумович с трудом признал в покойнике своего стародавнего знакомого Леву Моженова, да помог шрам над правой бровью трубача. Шрам тот знаком Евсею Наумовичу со времен их молодости. Нельзя сказать, что Лева Моженов слыл забиякой, но иногда встревал в разные истории. Так же, как и Евсей Наумович, но чаще и, в отличие от Евсея Наумовича, исключительно по своей воле.

– Точно живой! – прорезалось в густой тишине морга. – Точно сейчас встанет и даст кому в ухо.

– Это он умел, – согласились несколько человек, – за ним не застоится, крутой был.

Чей-то голос приструнил говорунов, но ненадолго.

– А вот еще случай был, – протиснулся со своим воспоминанием Рунич. – Помнится после встречи Нового года мы возвращались то ли из Комарова, то ли из Репино. Давно было, лет тридцать назад, а то и больше. Левка разделся по пояс, размазал по лицу сажу и принялся клянчить в вагоне милостыню. Помнишь, Евсей? Ты, вроде, тоже был с нами, помнишь?

Евсей Наумович пожал плечами и боком зыркнул на Рунича, мол, не место подобной истории у гроба. Но Рунич не внял намеку и продолжал неторопливо, по-учительски, излагать историю, из-за которой над правой бровью Левки Моженова появился шрам. Никого не забыл помянуть Рунич: и тетку, что оставила в проходе вагона электрички мешок с луком, о который споткнулся полуголый Левка, и мальчика, что спешил, кривляясь, за полуголым Левкой, и женщину, на колени которой присел полуголый Левка, и, главное, спутника той женщины, что огрел Левку пивной бутылкой, оставив на всю жизнь шрам на его физиономии. Сообщение Рунича было бы уместным на поминках, и то не сразу, а после некоторого разогрева. Но сейчас, здесь, по соседству с еще тремя открытыми гробами, из которых торчали носы покойников, воспоминания Рунича звучали некстати.

– Вот каким он был гусаром, – продолжил Рунич.

– А каким он был вертолетчиком, – вставил кто-то со стороны тяжелых дубовых дверей зала.

– Кто был вертолетчиком?! – встрепенулось сразу несколько голосов.

– Кто-кто. Он и был вертолетчиком. Обернувшись, Евсей Наумович увидел незнакомца в вязанной шапчонке, натянутой на лоб.

– Да никогда он не был вертолетчиком! – запротестовали в толпе.

– Как это не был?! – возмутился незнакомец. – Когда мы вместе служили в Рыбнадзоре.

– Кто служил в Рыбнадзоре? – продолжала горячиться толпа. – Левка от армии косил. С белым билетом по причине плоскостопия.

– Какое плоскостопие?! – не на шутку разволновался незнакомец. – И какой-такой Левка? Он – Николай.

– Так тебе нужен другой покойник, болван, – догадливо вскричал Рунич. – Ищи своего покойника!

– Как своего? – незнакомец огляделся. – То-то я смотрю, собрались какие-то хмыри, – пробормотал он и направился к стоящему поодаль зеленому гробу.

А в проеме двери, на его месте, возник священник в рясе и высокой черной камилавке с крестиком. Откинув полог рясы, священник выпростал руку, поднес к лицу бумажку, стараясь прочесть имя усопшего. Но, видимо, не разобрав почерк, обратился с вопросом: отчего преставился раб божий – от болезни или случай трагический? Чем вызвал у многих удивление – не таков был Левка, чтобы о душе своей заботиться. Что же касается близких, то близких у Моженова не было, один он жил, сирота детдомовская, и женатым был, но давно разошелся, все это знали. Может быть, администрация табачной фабрики отходную в церкви заказала, да вряд ли. Они и на похороны отстегнули со скрипом, не такая уж важная персона был Левка Моженов.

– Может, и вы адресом ошиблись, батяня? – Рунич повел подбородком в сторону соседних гробов.

Священник окинул Рунича взглядом бывшего комсомольского работника.

– Не очень-ка ты. Аккуратней, – нахмурился священник и добавил сдержанно, словно вспомнив о сане. – Слова-то Бог всем роздал, а как пользоваться, не всех вразумил.

– Ну и иди ты, – глухо буркнул Рунич в отворот своей куртки.

Евсей Наумович отрешенно разглядывал врытую в подушечку голову усопшего Левы, его плоское лицо. В сущности, его с Левой по жизни не многое связывало.

Познакомились они при необычайных обстоятельствах, в милиции, что в переулке Крылова. После драки в ресторане «Метрополь», где Лева играл в оркестре. Их всех, скопом, и замели в ментовку – Леву с его лабухами, Генку Рунича, Евсея, Эрика Оленина… Да и тех, что драку тогда затеяли, служилых из городской комендатуры, тоже прихватили. Когда же это было? В конце пятидесятых прошлого века! Подумать только! Пожалуй, из всех, кто сейчас пришел проститься с усопшим Левой, Евсей Наумович знал только Рунича – краснобая и фанфарона, бывшего своего однокурсника.

Евсей Наумович почувствовал себя совершенно ненужным на этих похоронах. Лишним. Как он здесь оказался, непонятно. А все тот неожиданный звонок дня два назад, что оповестил его о смерти Левы Моженова. Он даже и забыл о звонке. Вспомнил случайно перед завтраком и вот пришел. А на кладбище, пожалуй, не поедет, далековато, да и слушать у могилы краснобайство Рунича не хочется.

Легкое прикосновение прервало размышление. Евсей Наумович обернулся и увидел женщину. Глаза, близоруко прищурясь, смотрели на Евсея Наумовича с ироничным укором. Бледные губы, слабо очерченный контур подбородка, отмеченный глубокой ямкой. Следы стертой помады сохранились на верхней губе. Опушек козырька меховой шапочки скрывал часть лба над прямыми бровями.

– Это я вам звонила, – проговорила женщина. – Я – Зоя. Зоя Романовна… Вы так и не вспомнили меня?

Евсей Наумович молчал. Неясный образ возник в его памяти, но тут же исчез, словно рыбешка выпрыгнувшая на мгновение из воды. Он и тогда не мог вспомнить, когда женский голос по телефону говорил с ним. Зоя Романовна когда-то работала с женой Евсея Наумовича. Но с тех пор прошло почти двадцать пять лет, четверть века.

– Вы поедете на кладбище? – спросила Зоя Романовна Евсей Наумович пожал плечами и вздохнул – дела, он и сюда, в морг, вырвался не без труда.

– Евсей, гляди – заяц, – Рунич приблизил свои толстые губы к щеке Евсея Наумовича, точно хотел поцеловать.

– Какой заяц? – отпрянул Евсей Наумович.

– У Левки в ногах. Видишь, нет?! – Рунич подмигнул Зое Романовне.

И верно, если присмотреться, ступни ног покойного Левы, вздыбив край простыни, рисовали уши зайца.

– Похож? – домогался Рунич.

– Иди ты в задницу! – не удержался Евсей Наумович. – Нашел время и место шутить.

– Шутить можно везде, – не отвязывался Рунич.

– Тише, вы! – полуобернулся рыжеволосый, что работал в газете «Вести». – Не на базаре.

– Это все Рунич, – оправдывалась Зоя Романовна.

– Кто же как не Рунич, – буркнул рыжеволосый. – Небось, должен был Левке сумму, а теперь в прощенные попал, вот и доволен.

Рунич растерялся, его небритая физиономия ощерилась желтыми прокуренными зубами.

Евсей Наумович пригнул голову и виновато, бочком, направился к выходу из зала.

Следом заспешила Зоя Романовна.

Томящее состояние, что охватило Евсея Наумовича в морге больницы, все не отпускало. Наоборот, сгущалось. Не тоска и не печаль, нет, а именно состояние неясного томления. Казалось, сквозь туман угадываются зыбкие контуры вполне конкретного рельефа, что мешала разглядеть отвлекающая сутолока улицы. И еще голос Зои Романовны. В то, что она говорила, Евсей Наумович не вникал, но Зоя Романовна своим присутствием его не тяготила, наоборот, он был доволен, что и Зоя Романовна, и уличная сутолока отделяют его от момента, когда он, с неотвратимостью рока, останется наедине с тем, что прячет этот зыбкий туман. Он предложил проводить Зою Романовну домой. Зоя Романовна поблагодарила, но отказалась, она жила в противоположном конце города, да и там надо еще трястись полчаса в автобусе от станции метро.

– Мы еще увидимся, – непонятно, вопросил Евсей Наумович или утвердил. Слова прозвучали механически, как информация на вокзале.

Зоя Романовна не удивилась.

– Я вам позвоню, – ответила она просто, без улыбки, по-деловому. – Впрочем, возможно и сами захотите позвонить. Вот вам моя визитка.

Ступив во двор, Евсей Наумович столкнулся с Аркашей-муравьедом. Позади соседа плелся его зверюга – сенбернар, покачивая крутолобой башкой. Евсей Наумович оробел, кто знает, что придет на ум псу, ореховые глаза которого плавали в кровавых белках.

– Он смирный, – заискивающе пояснил Аркаша.

– Что-то вы не по графику, – Евсей Наумович привалился плечом к стене арки.

– Так суббота, – оправдывался Аркаша. – По субботам ему лафа.

Пес остановился в покорном ожидании.

– Представляю, сколько мяса ему надо, – проговорил Евсей Наумович.

– Он и кашей не брезгует, – охотно ответил Аркаша, шмыгнув остреньким носом, – входит в положение. И макароны лопает.

– На макаронах след особо не возьмешь, – пошутил Евсей Наумович.

– Особо – не особо, а дите в бачке нашел, – почему-то обиделся Аркаша. – Кстати, дознаватель опять по квартирам ходит, выпытывает. Наверно, и к вам заходил.

– Меня дома не было, – нахмурился Евсей Наумович. Его как-то озадачило сказанное Аркашей. – Так они уже приходили ко мне, спрашивали, – встревожился Евсей Наумович.

– Ко всем приходили. Теперь по второму заходу. Сличают, – ответил Аркаша. – Между прочим, на вашей площадке какой-то тип ошивается. То ли вас ждет, то ли кого с вашего этажа.

Евсей Наумович пожал плечами. Кто это мог быть? Или Эрик пришел, старый приятель, давно не виделись. Но Эрик обычно звонит заблаговременно.

Аркаша натянул поводок, увлекая псину на прогулку в парк через улицу. Тотчас из подвального оконца выпрыгнули две кошки – рыжая и серая, – дождались, когда уберут страшного пса. Прошмыгнув вдоль поребрика, кошки взметнулись на мусорный бак и исчезли в его смрадном чреве. В том самом, где и обнаружили убиенного младенца.

Покинув дворовую арку, Евсей Наумович достал связку ключей. Входной замок подъезда давно был сломан, и ключи Евсей Наумович вытащил по привычке, так он и будет держать их, пока не доберется до своей квартиры. Глухие стуки в шахте лифта не обещали скорого появления кабины, и Евсей Наумович не стал дожидаться. До своего третьего этажа и по лестнице подняться не трудно. И уже на площадке второго Евсей Наумович уловил кисловатый запах плесени, а в память вернулся уже знакомый образ владельца замызганных ботинок. Преодолев еще пару ступенек, Евсей Наумович увидел своего спасителя. Сидящий на подоконнике Афанасий резво вскочил на ноги и раскинул руки.

– Долго гуляешь, Евсеюшка, – сипло укорил Афанасий. – Я аж замлел тут у окна.

– Что еще? – слезливо обронил Евсей Наумович. – Мы же все уладили.

– Уладили, – согласился Афанасий.

– Лучше бы вы меня и не спасали, Афанасий, – вздохнул Евсей Наумович, – лучше бы дали мне утонуть, чем так докучать.

– Не дай бог, Евсеюшка, – замахал руками Афанасий. – Такое скажете.

– Так что же еще вы хотите?

– Сами подумайте, Евсей. Могу ли я пользоваться вашей добротой в одиночку? Сами подумайте.

Афанасий метнулся к подоконнику и поднял картонный короб.

– Отворяй дверь, Евсеюшка! – и по-птичьи, через плечо, взглянул на Евсея Наумовича.

– Не понял, – опешил Евсей Наумович.

– Что же не поняли, Евсей? – обидчиво просипел Афанасий. – Не стану же я пить пиво втихаря. Отворяй дверь!

Евсей Наумович почувствовал, что попал в плен.

– Не пью я пиво, – слабо запротестовал он.

– Как же не пьете? – Афанасий, обхватив короб, развернулся от окна. – Я и поесть прихватил, вяленую рыбку. И хлеба дарницкого не забыл.

«Настырный какой, – думал Евсей Наумович, справляясь с дверным замком, – не гнать же его силой, еще скандал поднимет. Или он просто псих, надо бы с ним поосторожней. Позвать соседей, что ли, того же Аркадия, с его псом».

Тем временем Евсей Наумович переступил порог своей квартиры и намерение что-либо предпринять осталось лишь намерением.

В открытую форточку лился влажный предвечерний воздух. Пухлый абажур с опущенными патлами бахромы походил на большую медузу. Когда включали свет, бледно-салатовое пятно целиком покрывало бурую лысину круглого стола, стоящего в центре комнаты на добротной тумбе. Приглашать подобного гостя к старому семейному столу показалось Евсею Наумовичу «не по чину», и он жестом предложил Афанасию следовать на кухню.

– Я сейчас, я мигом, – суетливо поблагодарил тот и засеменил короткими шажками по плошкам старого паркета. Нагловатый тогда, на речном дебаркадере, Афанасий выглядел сейчас виновато беспокойным.

Евсей Наумович почувствовал какой-то укор совести. И вправду, с чего это он так взъелся на своего спасителя, человека, видимо, простодушного. Нередко именно душевная простота воспринимается со стороны как навязчивость.

– Желаете помыть руки, полотенце в ванной, – смягчился Евсей Наумович.

Афанасий послушался, а когда вышел из ванной, сказал, что кран не держит холодную воду, капает, надо бы поменять прокладку. И если найдутся пассатижи, а тем более прокладка, то исправить кран дело плевое. Евсей Наумович давно уже вызвал сантехника, а тот почему-то не шел, запил, видно, известное дело. Евсей Наумович в ожидании сантехника уже и прокладку под вентиль купил.

– А сможете? – недоверчиво спросил он.

– Пара пустяков, – воодушевился Афанасий. – Плюнуть-растереть.

Евсей Наумович разыскал пассатижи.

– Может, мне картошки отварить, пока вы возитесь с краном?

– Правильно! Пиво, вяленая рыбка, картошечка, самый раз для хорошей компании. – Афанасий скрылся в ванной комнате.

Евсей Наумович отобрал из пакета несколько бурых картофелин. Этот сорт особенно вкусен в мундире, надо лишь хорошо замыть шкурку, да подбросить в воду чеснок.

Вспомнил и о початой банке с маринованными огурцами. И о костромском сыре, что лежал в холодильнике несколько дней. Словом, закусь собиралась нестыдная.

Стук и скрежет в ванной комнате прекратился, и вскоре на кухне появился Афанасий. Смуглое морщинистое его лицо улыбалось, а края губ помечали непонятные белесые мазки.

– Я и зубы почистил, – объявил Афанасий. – Паста у вас красивая, приворожила.

– Зубы почистили? – растерялся Евсей Наумович. – Где же вы щетку взяли?

– Где-где. В стакане.

– Это же моя щетка, – плаксиво произнес Евсей Наумович.

– Так я положил ее обратно в стакан, – мелкие глаза Афанасия сияли детской безмятежностью.

Евсей Наумович развел руками в знак покорности судьбе и, вздохнув, обронил звук, напоминающий нечто среднее между плачем и смехом. Повторить он бы не смог, это как вдохновение.

– Сейчас найду открывалку, – Евсей Наумович выдвинул ящик стола и принялся ворошить в его глубине.

Афанасий не стал дожидаться. Он взял вилку, подвел ее под край бутылочной нашлепки, пропустил лезвие ножа между зубьями вилки и таким рычагом мгновенно вскрыл бутылку. Тем же способом он расправился еще с тремя бутылками.

– Пока хватит, – проворчал Евсей Наумович. – Сколько достоинств у одного человека.

– Смотрите на жизнь проще, Наумыч! – Афанасий сел на табурет и вытряхнул из пакета несколько рыбешек, хвосты которых были продеты сквозь прелую шпагатную удавку.

– Плотва, густера, – представил Афанасий, – есть и подлещик. Самолично сушил. Под пиво лучшего закуся и не сыщешь.

Он принялся перебирать рыбешку, сортируя кучками. Самая большая кучка оказалась из подлещика, рыбешки небольшой, но аппетитной на вид.

– И на вкус хороша, – согласился Афанасий. – Не в кастрюле засаливал, а в плошке глиняной, кирпичом прижимал. Да и сушил в тенечке, солнышко соки вытягивает, а в тенечке жирок сохраняется.

– Не отравите? – буркнул Евсей Наумович.

– Не бойтесь, своей смертью помрете, – пообещал Афанасий серьезно. – Какой резон мне вас травить. Не для того спасал у реки.

– Хватит вам, – также серьезно проговорил Евсей Наумович. – Спасал-спасал. Протянул руку, хватил за куртку.

– «Протянул руку», – передразнил Афанасий. – А кто в наше время руку протягивает? Каждый норовит убрать руку подальше.

Евсей Наумович не любил пиво. Еще с тех пор, когда скучные бутылки «жигулевского» являлись почти единственным представителем этой продукции в стране. Кислая жидкость цвета мочи вызывала у Евсея Наумовича стойкий тошнотворный рефлекс. А пристрастие к пиву сотрудников редакций газет, где ему доводилось печататься в те времена, его удивляла.

– Извините, но во мне пиво вызывает изжогу, – проговорил Евсей Наумович. – Посидеть с вами, посижу. За компанию. И рыбку попробую, но от пива увольте.

– С чем же вы рыбку будете пробовать? К пиву самый и раз, – расстроился Афанасий.

– К тому же я с похорон пришел. Там и поминки были, – приврал Евсей Наумович. – Так что прикладываться к пиву нет особого настроения. Я просто с вами посижу. За компанию. Картошечкой с рыбкой полакомлюсь.

– Как знаете, – вздохнул Афанасий. – Налью вам. Пусть стоит.

Он запрокинул бутылку. Густая медовая жидкость наполняла стакан, пока папаха пены не стала сползать на клеенку, подобно малому сходу снежной лавины. Афанасий оставил бутылку, приподнял стакан. Кончиком языка провел по белесым губам и, заронив нос в свежесть пены, сделал глубокий глоток, прогоняя острый кадык под кожей, напоминающей шкуру щипаного куренка.

Кивнул головой в знак высочайшего блаженства, придвинул второй стакан и, наполнив его пивом, поставил перед Евсеем Наумовичем. Пусть стоит.

– На поминках, говорите, были? Кто же тот счастливчик?

Евсей Наумович принял в ладонь горячую картофелину и, не выдержав, насадил на вилку, раздумывая – снять шкуру или есть так.

– Приятель мой умер. Не так, чтобы приятель, скорее – хороший знакомый.

– И от чего же это он? – спросил Афанасий.

– Говорят, тромб сорвался. Легко умер. Во сне.

– И впрямь счастливчик, – Афанасий выбрал рыбку и поискал взглядом, примериваясь, где удобней ее развалять.

Поднялся из-за стола, подошел к окну и принялся хлопать рыбьей тушкой о подоконник, роняя сизую чешую.

– Чего я боюсь, так это мучений перед смертью. Насмотрелся, когда работал в больнице сантехником, – проговорил Афанасий. – Когда наступит час – твердо решил: пущу себе пулю в лоб. Купил себе пистоль в апрашке у чернявых, пусть, думаю, лежит до поры.

– Пистолет? – недоверчиво спросил Евсей Наумович.

– А что? В Апраксином дворе что хочешь можно купить, главное, на нужного человечка наскочить. Расход, конечно, не малый для меня, но на душе спокойней. Хоть заново жизнь свою устраивай, а все – пистоль вороненый. Уверенность и душевное умиротворение через пистоль получил, во как, любезный мой Наумыч.

– А. разрешение? – спросил Евсей Наумович. – Статья есть уголовная. Без разрешения нет права на оружие.

– На кой мне разрешение, Наумыч? Я же с собой пистоль не ношу. Лежит себе в укромном месте и лежит. А придет час – нажму на курок и – бац, поздороваюсь с боженькой, отцом нашим. Без лишних хлопот для себя и для других. В жизни, Наумыч, многие проблемы решаются просто. Нужна лишь воля.

Афанасий подвел ноготь под голову рыбешки и сильным движением стянул шкурку, обнажив суховатый бочок. Положил тушку на тарелку хозяина квартиры и взялся обрабатывать вторую рыбешку, для себя.

– А верно, что вы книги пишете? – осторожно спросил Афанасий.

– Кто вам сказал?

– Тот парень, что помог вас найти.

– Дима? Пишу. Вернее писал. Статьи, заметки.

– И о чем?

– О разном.

– Выходит, вы – писатель?

– Какой я писатель? Журналист – да, – Евсею Наумовичу не хотелось продолжать эту тему. – Ну а вы чем занимаетесь?

– Я-то? Живу помаленьку. – Афанасий понюхал рыбку и подмигнул, выражая полное удовольствие. – Никогда не видел живого писателя. Нет, вру, видел. Когда работал на стройке, нам в обед как-то прислали поэта. Маленький, кособокий, в пиджачке куцем. О жизни своей рассказывал, народ в слезу вогнал. Потом стихи читал. Жалко его было.

Евсей Наумович помнил те далекие уже времена. Он и сам частенько выступал на предприятиях, рассказывал о новых книгах, о своих работах. Тогда выступал он от Бюро пропаганды, от общества «Знание». Платили не густо, но когда в месяц набегало выступлений пять-шесть, можно было и за квартиру заплатить, и за телефон. Но это в прошлом, с перестройкой все исчезло, испарилось.

– А говорите, сантехником работали в больнице, – Евсей Наумович откинул створку буфета и достал початую бутылку водки.

– И в больнице работал, и на стройке, – с одобрением во взгляде Афанасий отметил появление бутылки. – Еще в автобусе билеты продавал. Дачу сторожил в Комарове, зимой, у академика. Чем только я не занимался с тех пор, как ушел из школы.

– Так вы учитель? Почему же ушли?

– Ученики меня избили. Я труд преподавал в старших классах. Чем-то им не угодил, оболтусам. Так меня отметили, что еле выжил. Думал, с ума сойду от обиды.

– Ну а их-то засудили?

– Как же… засудишь. У всех родители бандюги или фирмачи важные. И подавать не стал, ушел из школы. Да и платили копейки. Что ж вы с водкой-то замлели? Наливайте себе, я водку с пивом не мешаю, только что лакну чуток, из уважения, грех не лакнуть, если водка на столе.

Евсей Наумович вновь уловил запах плесени, тот самый запах, каким одарил его Афанасий при прошлой встрече. Запах не стойкий, он то возникал, то пропадал. Сейчас вдруг возник, непонятно по какой причине.

– Ну, лакни, лакни, побалуй себя, – Евсей Наумович плеснул в рюмку немного водки.

Самому-то Евсею Наумовичу пить не хотелось, он также не любил водку, как и пиво – бутылка, что хранилась в шкафу, стояла там чуть ли не со Дня Победы, а с тех пор прошло несколько месяцев, по тому как за окном хмурился октябрь.

– А как ваша фамилия? – осторожно спросил Афанасий.

– Зачем вам?

– Может, я читал что-нибудь?

– Сомневаюсь. Последний раз я печатался и забыл когда.

– И на что вы живете?

Евсей Наумович лукаво усмехнулся и поднял рюмку. Не станет же он рассказывать, что живет он более чем скромно, в основном сдавая квартиру сына у Таврического сада заезжему сотруднику немецкого консульства. Да писанием заметок и небольших статеек в городские газеты, заработок неверный, кляузный, унизительный. А что поделаешь? Ведь пенсии хватает на неделю-полторы.

Водка ухнула куда-то вглубь живота. Евсей Наумович передернул плечами и отправил в рот сухой бочок рыбешки, всем своим видом одобряя солоноватый вкус.

Афанасий несколькими глотками осушил стакан с пивом и захрумкал маринованным огурчиком.

– Что, Афанасий, если я надумаю купить пистолет, можно это устроить? – как бы невзначай спросил Евсей Наумович.

– А зачем вам? – удивился Афанасий.

– Мало ли. Живу один, понимаешь. Большая квартира. Всякое может быть.

– А разрешение? – не удержался Афанасий.

– Тоже дома буду хранить, вы же храните.

– Я храню ради точки последней. Чтобы не страдать, если тяжело заболею, не мучиться перед концом.

– Может быть, я тоже.

– Духа не хватит, – ревниво перебил Афанасий.

– А у тебя хватит?

– Хватит – не хватит… А деньги уплачены, стало быть – надо будет решиться.

Афанасий проговорил это серьезно, его мелкие глазенки провалились в глубину глазниц и глядели оттуда точно из норы. Евсей Наумович улыбнулся, пытаясь сдержать смех, чтобы не обидеть гостя.

– Правда, я не так уж и дорого отдал за тот пистоль, настоящая ему цена раза в три дороже, – продолжил Афанасий. – Видно, тому абреку деньги были позарез нужны. Или хотел поскорее от пистолета избавиться.

Евсей Наумович и Афанасий просидели за столом еще минут тридцать, а то и весь час. Афанасий прикладывался к стакану, доливая пиво, по мере того как стакан пустел наполовину. Евсей Наумович тянулся к водке и, едва пригубив кончиком языка, опускал рюмку. Говорил в основном Афанасий – рассказывал о своем одиноком житье.

Евсей Наумович начинал злиться, пора и честь знать, сколько можно сидеть незваному гостю. Ну, удержал его человек на скользком дебаркадере, не дал свалиться в воду, так не изнурять же за это нудным общением. Евсей Наумович поднялся с места, ухватил спинку стула и с намеком, шумно, задвинул его под стол. Однако высказать недовольство непонятливому гостю Евсей Наумович не успел – раздался звонок в дверь. Евсей Наумович облегченно вздохнул. Правда, он никого не ждал, но нередко именно звонок в дверь разряжает ситуацию.

– К вам пришли, – засуетился Афанасий. – Я пойду, Наумыч, засиделся уж. Дайте-ка приберу за собой.

– Не надо, не надо. Я сам. Идите, Афанасий. Идите, я сам. – Евсей Наумович заспешил к двери на повторный нервный звонок.

Прильнув к глазку, Евсей Наумович увидел дворничху с обольстительной грудью, что из последних сил сдерживал тугой свитер. Рядом с ней стоял мужчина, его тоже Евсей Наумович узнал – милицейский дознаватель, что приходил в прошлую пятницу выяснять, как мог оказаться трупик младенца в мусорном баке.

2

Однажды, в конце сентября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года – почти за сорок пять лет до знакомства читателя с Евсеем Наумовичем Дубровским – в пирожковой, что на Невском проспекте вблизи улицы Желябова, в обеденный перерыв привычно заглянули две подруги, сотрудницы сберкассы, размещенной на углу Невского проспекта и улицы Бродского. Одну из подруг звали Наталья, вторую – Зоя. Девушки расположились за высоким круглым столиком у окна, выходящего на Невский. Перед каждой из них на тарелке лежали любимые лакомства: два изумительно вкусных жареных пирожка с мясом, один беляш – сочный, в масле, и чашка чая. Зоя заказала еще и чашку с бульоном из куриных кубиков – она жила одна и дома ее не ждал родительский обед, в отличие от Натальи, которая после работы угощалась маминой стряпней.

Наталья была старше Зои года на два – стройная блондинка с тонкими чертами несколько вытянутого лица. Высокий лоб подбивали слегка асимметрично очерченные темные брови, и эта асимметричность придавала лицу особую привлекательность. И еще тонкий носик с едва приметной аристократической горбинкой с резко вылепленными ноздрями, признак особой чувственности. Зоя внешне весьма проигрывала рядом с подругой. Ростом ниже среднего – скорее небольшого росточка, – широкоплечая, крупная голова, гладкие мышиного цвета волосы с белой строчкой пробора от затылка до лба. А очки – большие круглые – прятали близорукие глаза… Только что ямочка на подбородке – трогательная, смешная – придавала лицу Зои наивную детскость. И ямочка на левой упругой смуглой щеке. Внешность девушек контрастировала настолько, что встречный мужской взгляд видел в Наталье то, чего в ней и не было: особую девичью добродетель. Зою вообще не замечали. Однако это вызывало у Зои не зависть, а наоборот, неудержимое веселье, так как она по своей натуре была добрейшим существом, видевшим во всем промысел божий.

Наталья поверяла Зое свои тайны. Впрочем, все ее тайны, в той или иной степени, являлись и тайнами самой Зои.

Чесночно-луковый дух пирожков вкусно обволакивал нёбо. Зоя придержала у рта чашку, губами пробуя жар горячейшего бульона. Она внимательно слушала подругу, словно и не была с Натальей тогда в клубе Дома культуры пищевиков на любительском джаз-сейшене.

Играли: группа «Квадрат» из университета, диксиленд Геологического института и джаз-ансамбль Табачной фабрики под управлением Левы Моженова. Именно о нем, об этом трубаче и вещал девушкам их новый знакомый Рунич, студент пединститута. Длинный и тощий, он в течение вот уже нескольких дней появлялся в сберкассе и заглядывал поверх стеклянной служебной перегородки. Точно жираф, пялился он с высоты на сидящих за своими бюро сотрудниц сберкассы. И все ради Натальи. Рунич обычно появлялся перед самым закрытием и, пользуясь отсутствием клиентов, исходил острословием. А накануне он заявился пораньше и принялся уговаривать Наталью пойти с ним на джазовую тусовку. До тех пор, пока дежурный милиционер не выставил его на улицу, придерживая пустую кобуру, из которой свисала цепочка от муляжа пистолетной рукоятки.

– Стрелять будете? – игриво вопросил Рунич, стараясь сохранить достоинство в глазах сотрудниц сберкассы.

– А то! – важно ответил милиционер. – Ты гляди, ее батя тебе ноги из жопы повыдирает, попомнишь.

– А кто у нее батя?

– Кто, кто. Хер в манто. В собесе начальник. Оказавшись на улице, Рунич направился к служебному входу. Наталья редко выходила одна, обычно вместе с Зоей, как и на этот раз. Что испортило Руничу настроение.

– Я не просто так, – проговорил Рунич, косясь на Зою. – Созрело предложение.

– Какое предложение? – нагло вопросила Зоя. Рунич сухо глотнул воздух и пояснил, демонстративно отвернувшись от наглой пигалицы.

– В Доме культуры пищевиков намечается веселенький вечерок. Ребята играют джаз, мои друзья. У меня два билета.

– Вот и пойдите с Зоей, – Наталья подтолкнула подругу. – Она очень любит джаз.

– Бултых! – усмехнулся Рунич. – Какой сюрприз!

– Рунич, вы нахал, – проговорила Наталья. – Зоя хороший товарищ.

– Да, я товарищ что надо, – согласилась Зоя. – Я вас выручу в трудную минуту, несмотря на то, что я неказистая.

– Конечно, вы неказистая, – буркнул Рунич. – Но в клубе неважное освещение. Извините, я пошутил. На вечер пропускают всех. И бесплатно.

– И часто вы так шутите? – вопросила Наталья.

– Только когда теряю надежду, – уныло проговорил Рунич.

В Дом культуры пищевиков Рунич, Наталья и Зоя пришли в момент, когда со второго этажа рвался пронзительный звук трубы.

– Левкин почерк, узнаю, – определил Рунич. – Сейчас познакомлю. Обалденный чувак.

На втором этаже в просторном зале толпился народ, в основном молодежь. Такого скопища Зоя с Натальей явно не ожидали.

– Не робейте, тут все свои, все тут в кайф. – Рунич ухватил ладонь Натальи и повел девушку за собой, уверенно расталкивая толпу. Зоя последовала за ними.

Рунич и вправду здесь казался своим – здоровался, шутил, отвечал на приветствия. Так они выбрались к самому подиуму, на котором разместились шестеро музыкантов под плакатом «Табачная фабрика». Чуть в стороне от ансамбля, прикрыв в экстазе глаза, солировал на трубе сам обалденный чувак Лева Моженов. Влажные от пота щеки-мячики блестели отраженным светом потолочного фонаря. На мгновение трубач раскрыл глаза, обвел ими зал, задержался взглядом на Руниче и вновь сомкнул веки, влекомый экстазом знаменитой мелодии из кинофильма «Серенада Солнечной долины». Но вот Лева Моженов передал эстафету пианисту и, под одобрительный свист знатоков, вернулся в ансамбль. Снял с трубы мундштук, вытряхнул влагу, надел мундштук. Дождался момента и вступил в игру, придавая мелодии особую глубину своими пронзительными синкопами.

Рядом уже собралась группа других музыкантов – судя по форме, студенты-геологи. Не дожидаясь приглашения, геологи полезли со своими инструментами на подиум. Они показывали залу часы, мол, их время. Лева Моженов по-справедливости оценил ситуацию, выбрал подходящий момент, подал знак своим музыкантам и, прихватив футляр трубы, спрыгнул в зал.

Поздоровался с Руничем и оглядел Наталью, глаза его поплыли.

– Я тоже с ними, – озорно проговорила Зоя.

– Ну и ладно, – улыбнулся Моженов и пригласил компанию в кафе угоститься крюшоном, а может быть еще чем покрепче.

В кафе было малолюдно и уютно. Динамик транслировал происходящее в зале. Моженов купил в буфете несколько бутылок крюшона и выбрал столик подальше от динамика.

– Молоток ты, Левка, молоток, – одобрил Рунич, когда компания расселась.

– Ну-дак. Ты думал, я только на похоронах лабаю? Хоть там и башляют поболе, чем на танцах. – Моженов подмигнул Наталье. – Девочки, выпьем за ноту ля! – и кругами повел горлышко откупоренной бутылки над тесно сдвинутыми четырьмя бокалами.

– А я буду за ноту до! – воскликнула Зоя.

– Почему за до, девочка? – Моженов оставил пустую бутылку.

– А почему за ля? Что вы имели в виду? – Зоя подобрала бокал. – С вами тут сидят порядочные девушки.

– О, бля! – вскричал Моженов. – Уважаю! За ноту до будем пить коньяк! – и раскрыл футляр.

Достал плоскую флягу – как она помещалась в тесном футляре, непонятно. Тем же жестом фокусника Моженов извлек из футляра несколько конфет «Тузик» и горсть арахисовых орешков.

– Профессионал! – восхитился Рунич. – Наш человек!

– Рунич! – произнес Моженов, скручивая заглушку фляги. – Я тебе, пожалуй, в ухо дам.

– За что, Левушка? – игриво округлил глаза Рунич.

– Ты пошто, смерд, обидел Евсея? – Моженов поудобней расставил рюмки. – Встретились мы на Невском, тот чуть не плачет. Обидел, мол, меня Рунич, света белого не вижу.

– Как же, как же. Его обидишь! – Рунич даже приподнялся от негодования. – Севка такое загнул с амвона на факультетском семинаре. Пусть еще мне спасибо скажет, мудак!

– Что же он такое сказал? – Моженов плеснул коньяк в первую рюмку.

Рунич вернул на стул тощий зад, обтянутый блекло-синими заморскими штанами под названием джинсы. Мало кто имел тогда такие штаны, жесткие, точно дерюги.

– На тот семинар явились из райкома комсомола, из обкома. Только пленум ЦК провели по идеологии, все на ушах стоят. И этот со своими символистами-футуристами, откуда он их повытаскивал. Бенедикта Лившица, братьев Бурлюков, Крученых и еще кого-то из антисоветчиков, – Рунич приподнял острые плечи и походил на крупную птицу. – Погоди, схватят еще Севку за его пейсы, доиграется, диссидент хренов.

– Какие же они антисоветчики, символисты-футуристы. Веселые ребята. В наше время наверняка бы лабухами стали. Бенедикт Лившиц на саксе бы лабал, а Крученых на ударных. В ансамбле «Полутораглазый стрелец».

– Какой стрелец? – спросил Рунич.

– Ты и не слышал? Так назывался автобиографический роман Бенедикта Лившица. «Полутораглазый стрелец». – Моженов усмехнулся и посмотрел на Рунича. – Ну а ты что?

– Я и выступил, постарался сгладить. Может и резковато. Хорошо еще, если все так и останется, в стенах института, не выползет кое-куда. Иначе не видеть Евсею диплома, в лучшем случае.

– А в худшем? – вопросила Наталья.

Ее безучастная поза никак не предполагала какую-то заинтересованность в разговоре и вдруг.

– А в худшем, известное дело, – вздохнул Рунич. – С истфака двоих замели.

– Так в чем же вина этого Евсея вашего? – допытывалась Наталья. – Ну помянул он футуристов. Между прочим, я посещала лекции в Русском музее по искусству. Нам рассказывали и о Бурлюке, и о Врубеле, он тоже к символистам примыкал. Что особенного? – Наталья умолкла, поймав взгляд Моженова поверх своей головы.

Наталья обернулась. За ее спиной стоял молодой человек в какой-то яркой широкополой шляпе. Тонкие усы окаймляли крупный рот, доходя до подбородка. Карие чуть раскосые глаза дерзко смотрели под красиво изогнутыми черными бровями. Длинноватый нос придавал выражению лица молодого человека смешливость и независимость.

– Евсей?! – воскликнул Моженов. – Мы только сейчас тебя вспоминали. Познакомься, Сева. Девочки Зоя и.

– Наталья, – опередила Наталья и протянула руку.

– Евсей Дубровский. Сева, – представился молодой человек, мягко взглянув в глаза Натальи и, улыбнувшись, подал руку Зое. – А вы, значит, Зоя. Очень приятно. Такими вот Зои и бывают.

– Какими такими? – засмеялась Зоя.

– Такими милыми и домашними, – ответил Евсей. – Мы наверняка с вами подружимся.

– А со мной? – кокетливо спросила Наталья.

– С вами? На вас я женюсь.

После вечера в клубе Дома культуры пищевиков минуло недели две. И сегодня, в пирожковой на Невском вблизи улицы Желябова, в свой обеденный перерыв Наталья и Зоя, как обычно, обменявшись новостями, самое сокровенное придержали для душевной беседы за круглым столиком пирожковой.

Накануне прошел особый день: Евсей приглашал Наталью домой, знакомить со своими родителями.

– А что на тебе было? – Зоя вернула на стол горячий бульон. – Ты не торопись, мне все интересно.

– Что было? Голубое платье с белыми оборками. Ну, ты знаешь.

– Шифоновое? Что тебе привез отец из Польши?

– Ага, – кивнула Наталья.

– Так оно же тебе широковатое в талии.

– Здрасьте. А кто мне его ушивал? – Наталья вскинула брови. – Сама и ушивала.

– Ах да, – засмеялась Зоя. – Я и забыла. Когда это было… А туфли? Те самые, с перепонками?

– Слушай, тебя интересует всякая ерунда. Так я не успею все рассказать.

– Ладно, ладно. Это не ерунда, это первое впечатление, – смирилась Зоя. – Мне все интересно.

– Я выглядела неплохо.

– Ты всегда выглядишь лучше всех! – искренне воскликнула Зоя. – Ладно, давай о главном. Где они живут?

– На Петроградской, улицу я не запомнила, мы ехали на трамвае, где-то у зоопарка.

– Хорошая квартира?

– Коммуналка. Огромная. На восемь семей. Как вокзал. У них две комнаты. Одна родительская, вторая – Евсейки. Вспомнила, они живут на Введенской!

Семья Дубровских – отец, Наум Самуилович, мать, Антонина Николаевна, и сын Евсей, студент литературного факультета пединститута – жили на улице Олега Кошевого, или по-старому Введенской, в доме № 19. В двух комнатах, в самом конце длинной коридорной кишки, рядом с общей кухней. И запахи от стряпни, что готовили все восемь семейств соседей, перво-наперво проникали в комнаты Дубровских. Зимой еще куда ни шло, а летом, особенно в безветренную погоду, когда жара заставляла распахивать двери, то вместе с шумом от снующих по коридору соседей – а их, в общей сложности, проживало тридцать два человека – комнаты наполняли запахи.

Особое негодование вызывала стряпня вагоновожатой Гали, которая занимала со своими четырьмя хулиганистыми пацанами комнату в начале коридора, у самого туалета. Галя часто варила студень. Из чего она варила тот студень, непонятно, только стойкая пронзительная вонь казалась не просто запахом, а материальной субстанцией, которая и после готовки еще долго держалась в коридоре, вызывая ропот соседей. На что горластая вагоновожатая предлагала особо недовольным переселиться в ее комнату, смежную с туалетом.

И сегодня, когда Евсей собирался познакомить родителей со своей будущей женой, вагоновожатая Галя, как нарочно, затеяла варить свой студень.

– Наум, что делать? – беспокоилась Антонина Николаевна. – Девочка впервые войдет в дом, что она подумает?

– А что же делать? – обескуражено отвечал Наум Самуилович. – Я так боялся этого, и на тебе. Из чего она варит студень – из дохлых кошек?

– Главное, чтобы Севка провел девочку через коридор. А там я вылью на пол одеколон, перебью запах.

– «Главное», – усмехнулся Наум Самуилович. – Коридор длиннее взлетной полосы аэропорта. Надо было познакомиться с девочкой рядом, в зоопарке, там воздух поприличней.

– В зоопарке? Как будто у мальчика нет дома, как будто мальчик сирота. И кто знал, что Галька затеет свой студень? Я думаю – пусть будет так, как будет, пусть девочка не питает иллюзий. Не все живут в отдельных квартирах. И не у всех папа большой начальник в собесе.

Так сказала крупная женщина Антонина Николаевна. И Наум Самуилович понял намек верно – он работал редактором заводской газеты после сокращения штата корректоров в издательстве «Наука». Но вступать в диспут с женой Наум Самуилович не стал, ничего нового диспут не даст, как он не дал за все двадцать пять лет совместной жизни – Антонина Николаевна всегда оставалась при своих. Хотя и она не многого добилась в жизни после окончания фармацевтического училища. Единственная ее удача заключалась в том, что аптека, в которой она работала провизором, размещалась в пяти минутах ходьбы от дома, на Кронверкском проспекте, а не в полуторах часах езды в один конец, куда Наум Самуилович добирался ежедневно с двумя пересадками. Однако умолчать Наум Самуилович никак не мог, не в его это правилах. Он вздохнул и пробормотал:

– Лучше бы я остался жить в Баку, там хотя бы работа у меня была приличная, не то, что здесь. Там меня уважали.

Казалось, Антонина Николаевна только и ждала предлога.

– В Баку?! – нарочито засмеялась она. – Ты все забыл? Ты писал статьи за своего ишака-начальника, а он их печатал под своей азербайджанской фамилией. И дарил тебе то полкило осетрины, то путевку на десять дней в Дом отдыха в Мардакьяны, откуда ты сбежал через два дня голодный как собака. А я дрожала от страха, что меня пырнет ножом чокнутый наркоман, которому отказывала продать лекарства с наркотиком. В Баку ты был таким же неудачником, как и в Ленинграде, где ты ждал другой жизни. Ну переехали. И что?! Что ты здесь имеешь? Соединился со своими родственничками. Нужен ты очень им, у них своих забот хватает. В Баку мы хотя бы жили в отдельной квартире, а здесь?

Антонина Николаевна металась по комнате мелкими шажками. Крашенные хной волосы падали на широкие плечи, покрытые пестрым восточным платком. Хлопала пухлыми ладонями по бедрам и бормотала на восточный манер, точно бакинская хабалка, чем всегда веселила мужа. Сам Наум Самуилович за годы жизни на востоке сохранил свои украинские корни, чурался местных обычаев, а из всего словаря знал только слово «салам».

– Ты хотя бы причесалась, в дом придут в первый раз, – вздохнул Наум Самуилович.

– А чем я непричесана? Очень даже. Это моя прическа, – Антонина Николаевна боком взглянула в зеркало. Поправила какую-то прядь. – Ты бы лучше побрился. Ах ты уже брился? Ты быстро обрастаешь.

– Возраст, – ответил Наум Самуилович. – С годами растут волосы и нос, доказано…. Что будем пить?

– Кагор. И шампанское – Евсей вчера принес.

– Что-то можно придержать, – нерешительно буркнул Наум Самуилович. – Или кагор, или шампанское.

– Не каждый день мы знакомимся с невесткой! – возмутилась Антонина Николаевна.

– Ладно, ладно, только не сразу. Закончится шампанское, откроем кагор. Знаю я подобные браки, разойдутся, не успев до конца выпить бокал.

– Типун тебе на язык, дуралей! Ты живешь со мной двадцать четыре года, а думал, что женишься, чтобы решить свои половые проблемы молодости. Ходил весь в прыщах.

– Я в прыщах!? – возмутился Наум Самуилович. – Да я был похож на херувима!

– Не знаю, какой у Рувима, но твой оставлял желать лучшего, – Антонина Николаевна любила сальные дерзости, тем она и славилась среди знакомых. Брак ее с тихим Наумом Самуиловичем поначалу вызывал пересуды: прочен ли он? Но шли годы, и пересуды прекратились – как раз такие браки и отличаются прочностью.

Антонина Николаевна собиралась еще что-то вспомнить из своей долгой жизни с мужем, но внезапно ее лицо напряглось.

– Ша! – сказала Антонина Николаевна. – Идут. Поправь галстук, Наум, ты выглядишь, как Бармалей.

Наум Самуилович возразить не успел – в комнату вошел Евсей, а следом и Наталья.

– Опять Галя студень варит, – фыркнул Евсей, плотно прикрывая дверь.

– Да, опять, – виновато подхватила Антонина Николаевна и, улыбаясь, шагнула навстречу Наталье. – Я – мама Севы, Антонина Николаевна, а это Наум Самуилович, папа Севы.

Наталья смотрела на родителей Евсея с любопытством, не очень понимая цель своего визита, и еще этот длинный полутемный коридор коммуналки, наполненный скрытой враждой и запахом звериного лежбища. К тому же она умудрилась на каком-то повороте удариться о висящий на стене велосипед.

– Мерзавцы, повесили велик с вывернутым колесом, – сообщил Евсей.

Антонина Николаевна развела руки в знак несправедливости судьбы. Наум Самуилович тяжко вздохнул. Наталья с укором посмотрела на Евсея – стоило обращать внимание на подобный пустяк. Синий шифон обтекал ее стройную фигуру, пряча высокие ноги, обутые в модные бежевые туфли. Взгляд зеленоватых глаз с лукавинкой вызывал доверие и расположение.

Широкое лицо Антонины Николаевны расплылось в улыбке. Что же до Наума Самуиловича, то он возликовал сразу, как только Наталья вошла в комнату.

– Как вам моя Наташа? – рисуясь, вопросил Евсей.

– Босяк и хулиган! – воскликнула Антонина Николаевна. – И такая девочка тебе поверила?

– Тоня! – укоризненно произнес Наум Самуилович. – Что подумает Наташа?!

Евсей стоял в серой замшевой куртке, сдвинув на затылок широкополую шляпу. Он улыбался и молчал. У него было отличное настроение, он гордился Наташей. Евсей видел – Наталья нравится родителям, а это особое состояние, словно гордость за хорошо проделанную работу. Конечно, его отец не очень удачлив в жизни, да и мать тоже, но ему, Евсею, нечего было скрывать и не нужно рисоваться, он уже поведал Наталье о не очень радостной судьбе своих родителей, рассказал с особым вызовом и с каким-то потаенным смыслом – он-то свою жизнь проживет иначе! Как? Он пока не знает, как именно, но у него есть своя цель и он этой цели добьется. Первые шаги уже сделаны – его рассказ обещали напечатать в одном солидном литературном журнале – а это немалая удача. Из всех членов литературного объединения он первый, кому так повезло. Собственно, это не рассказ, а небольшая повесть. И не на «производственную» тему, которая привлекает журналы, а повесть о любви.

Антонина Николаевна предложила собирать на стол, для чего отправила молодежь в комнату Евсея.

Квадратная комнатушка напоминала пестрый детский кубик, если представить кубик изнутри. Облезлая пишущая машинка стояла на выдвинутой полке школьного секретера. Рядом старая тахта. Подле тахты, на полу, сгрудилось несколько порожних бутылок, жестянка из-под консервов служила пепельницей. Низкий столик завален книгами и бумагой. Вообще книги валялись всюду: на подоконнике, на шкафу, заполняли шкаф, были разбросаны по полу, валялись под тахтой. На стене – прикнопленная фотография Хемингуэя из журнала «Огонек» и фото еще какого-то бородача.

– Ключевский, – пояснил Евсей. – Русский историк. Слышала?

– Нет, – призналась Наталья.

– У нас он сейчас не в особой чести. Василий Осипович Ключевский. Великий русский историк.

– А тебе он для чего? Ты же учишься на литфаке?

– Для чего? – Евсей пожал плечами. – Для того. Если придет кто в гости, спросит, кто это? Я отвечу: Ключевский. Великий русский историк. Гость скажет: «А-а-а…»

– Выпендрежник ты, Севка, – улыбнулась Наталья.

– Не без этого, – кивнул Евсей. – Скромность не моя сестра.

– И после этого ты уверяешь, что полгода ходил в сберкассу, следил за мной и помалкивал, ждал, когда я отошью Рунича.

– К черту Рунича, – Евсей взял Наталью за руки.

– А как увидел нас вместе в клубе, понял, что отступать некуда? – Наталья увернулась и шагнула в сторону.

– К черту Рунича! – повторил Евсей.

– Тише, тише. Сейчас войдет твоя мама, – упиралась Наталья. – Послушай. Они сейчас нас позовут.

Сквозь стенку донесся раздраженный голос Антонины Николаевны. Она спрашивала: куда подевался консервный нож. Голос Наума Самуиловича что-то робко пояснял.

– Долгая история! – Евсей вновь потянулся к Наталье. Наталья решительно уклонилась и оттолкнула Евсея.

Тот потерял равновесие и тяжело плюхнулся на тахту. Наталья отошла к окну.

– Терпение, Сева, терпение. Не за тем я пришла в твою берлогу, – Наталья смотрела в окно.

Серые разводья лежалой пыли туманили картинку улицы. Женщина толкала коляску с ребенком. Пробежал мальчик с портфелем. Показался трамвай с черной и длинной, точно гроб, крышей. Прогрохотав на стыке рельс, трамвай втянулся под правую стойку оконной рамы. Тотчас на жесть наружного подоконника опустился крупный голубь. Дергая тугой головкой, голубь дерзко поглядывал круглым глазом на Наталью, словно приглашал присоединиться к прогулке. Наталья постучала пальцами по стеклу. Голубь недоверчиво вывернул головку, подпрыгнул и тяжело полетел через улицу.

Евсей поднялся с тахты, шагнул к Наталье и положил руку на ее плечо, возможно, это был извинительный жест. Наталья резко сбросила его руку.

– Перестань! – в голосе ее звучала жесткая нотка. И тут их позвали к столу.

– И чем вас угощала вчера мама Севы? – спросила Зоя, она любила подробности.

– Чем? Не помню, – Наталья опустила чашку с чаем на стол. – Были шпроты, селедка с отварной картошкой. Еще какая-то рыба, очень вкусно приготовленная.

– Наверно, фаршированная. Они любят фаршировать рыбу, – определила Зоя. – У меня была подруга в школе, ее мать здорово фаршировала рыбу. Они уехали в свой Израиль.

– Не знаю, может и фаршированная, – согласилась Наталья. – Вообще у Севки славные родители, мне понравились. Но квартира, это нечто. Я до сих пор чувствую запах коридора.

– Ах, ах. Просто ты никогда не жила в коммуналке, – Зоя пила бульон, заедая беляшом.

Наталья искоса поглядывала на Зойку.

– Вытри подбородок, испачкаешь блузку, – Наталья протянула салфетку.

Зоя благодарно кивнула.

– Тебе нравится Евсей? – спросила Наталья.

– Да, – с какой-то поспешностью ответила Зоя, – очень. Мне нравятся такого типа мальчики. В нем что-то есть. Это не Рунич.

– Здрасьте, сравнила.

– И даже не тот трубач, Лева Моженов. Хотя Лева очень симпатичный. А почему ты спрашиваешь? Не веришь себе?

– Не знаю, Зойка, – помедлив, ответила Наталья. – Вдруг нападает.

– Приехали! – Зоя изумленно оглядела подругу. – Это после всего, что между вами было? Ведь он первый твой мужчина в том самом смысле. Или ты наврала?

– Нет, не наврала. Первый.

– До сих пор не представляю, как ты быстро решилась на это, – хмыкнула Зоя.

– Сама не понимаю. Он меня околдовал.

– Надеюсь, кроме меня, никто об этом не знает?

– Мама знает, – вздохнула Наталья. – Я же тебе уже говорила. Мама ночью вернулась с дачи, поругалась с отцом.

– Хорошо, что одна, без отца, – подхватила Зоя.

– Да, мне повезло.

– Представляю, как ты выглядела. С Севкой. Обхохочешься!

– Да уж.

Какое из событий той сентябрьской ночи сильнее запомнилось Наталье? Неожиданная, оглушительная близость с Евсеем, стремительная, точно смерч. Наталья пережила смерч в Крыму, куда ездила на отдых с родителями, года три назад. Дачники едва успели укрыться в погребе дома. А после того, как стих вой и скрежет и они вышли из погреба наружу, то не узнали двор: все перевернуто, разбросано. Особенно поразила мертвая коза, которую, как уверяла хозяйка дома, закинули с небес. Точно так же ее поразило, как Евсей в одно мгновенье уволок спинку дивана в дальний угол комнаты и погасил свет. Темнота доносила до сознания Натальи какие-то отдельные слова Евсея, даже не слова, а звуки. Его горячий, обжигающий рот, мягкий шелк усов. Наталья отвечала ему такими-же чужими, бессмысленными словами. И думала – какое у Евсея легкое, почти невесомое тело. Еще она ждала боль, ведь должна быть боль, Наталья знала. Но боль не появлялась, вообще ничего не ощущалось, кроме испуга и растерянности. И ею овладело любопытство. Даже потом, когда Евсей, завалившись на бок, лежал рядом, тихий и вялый, любопытство вытеснило все прочие эмоции. Она уже собралась было поделиться своим любопытством с Евсеем, как услышала щелканье замка входной двери. Наталья оцепенела. Родители?! Неужели родители вернулись с дачи? Она была уверена, что они уехали на все выходные, была договоренность. Когда Наталья услышала шаги в прихожей, она еще не знала, что мать вернулась одна, что она поругалась с отцом. Оцепенение сменил страх. Хорошо, в комнате было темно, родители редко заглядывают к ней, когда в комнате темно. И тут слух уловил шепот Евсея: «Куртка, на вешалке, куртка и шляпа». К Наталье постепенно возвращался здравый смысл, она догадывалась, что мать вернулась одна, как не раз бывало в последнее время. Наталья набросила халат и вышла из комнаты. Мать стояла у окна спальни под открытой форточкой и курила. «Когда он уйдет, зайди ко мне», – проговорила мать.

Назавтра, придя на работу, Наталья рассказала об этой истории подруге. Неужели Зоя забыла?

– Нет, нет, я помню, ты мне рассказывала, – Зоя продолжала жевать беляш, двигая челюстью в какой-то горизонтальной плоскости.

– Жуешь, точно корова траву, – не удержалась Наталья.

– Вот еще. Я всегда так жую, – Зоя прикрыла ладонью рот и, помолчав, спросила: – Что же мне делать?

– Ничего, – Наталья была недовольна собой. – Ешь, ешь. Что ты, на самом деле!

– Пропал аппетит, – вяло проговорила Зоя и положила на блюдце остаток беляша.

– Ну, Зойка. Что ты на самом деле? Я пошутила, – Наталья не знала, как сгладить свою бестактность. – Тебе и вправду нравится Евсей?

– Да. Я тебе уже сказала. Тебе повезло. И я рада.

– Не знаю, Зойка, не знаю.

– Вот еще. А если будет ребенок?

– С первого раза, что ли? – отмахнулась Наталья.

– Ты что, ненормальная? Еще как!

До конца обеденного перерыва оставалось минут двадцать, можно не только погулять по Невскому, но и посидеть в скверике у Казанского собора.

Что они и решили сделать. Нашлась и свободная скамья на кругу, у фонтана. Девушки сели, откинули головы на спинку скамьи, вытянули ноги. Погода была прекрасная. Странно, от магистрали проспекта – с гулом толпы и рокотом транспорта – их отделяло всего несколько метров, а казалось, слухом овладела тишина. Точно фонтан скрадывал звуки в шелест своих струй.

Наталья могла еще кое о чем поведать подруге. Мать, хоть и соглашалась на замужество Натальи, но без особой радости. Какой из Евсея муж, с его профессией педагога по литературе – копейки считать. А вот отец – как сказала мать – будет категорически против, когда узнает. В его роду никогда не было чужеродцев, тем более – евреев. Ну и что, что у Евсея мать русская, в паспорте-то он – еврей. Ну и что, что у отца Натальи много приятелей евреев – в семье этого не будет. Евсея дальше школы никуда не пустят, известное дело. И на отца Натальи станут коситься, а он рассчитывает перейти на работу в управление на высокую должность в отделе социального обеспечения, в райкоме уже утвердили характеристику.

Нет, не станет она Зойке об этом рассказывать. Может быть, как-нибудь потом, а сейчас так приятно, закрыв глаза, слушать шелест фонтана.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Металлическая сетка ограждения отделяла фигуры двух мужчин сидящих в камере предварительного содержания районного отделения милиции. Первый из задержанных – худой, смуглый, видимо, азербайджанец – находился там, как понял Евсей Наумович, еще с ночи. Второго – парня лет двадцать пяти, в майке-борцовке – поместили в «тигрятник» уже при Евсее Наумовиче. Понурые, они сидели поодаль на концах длинной деревянной скамьи. Временами азербайджанец вскидывал голову, бил ладонями по щекам, ронял несколько слов и вновь погружался в горестные раздумья. Парень в борцовской майке укоризненно поводил всклокоченной башкой, недовольно хмыкал, но помалкивал – соседство ему было не по душе.

Евсей Наумович поднял глаза. Круглый циферблат часов сырой лепешкой прильнул к грязной стене. Черная минутная стрелка ощупывала циферблат с неохотой и ленью. Казалось, что часы вообще стоят. Свои, наручные, Евсей Наумович оставил дома, забыл.

А все потому, что его торопил дознаватель, да и дворничиха ворчала, ее дежурство заканчивалось, она спешила на участок. Вообще-то Евсей Наумович мог и отказаться идти в милицию на беседу со следователем – какое он имел отношение к младенцу, которого нашла в мусорном баке соседская собака? Но Евсей Наумович узнал в предъявленной фотографии знакомую особу. Но мог бы и не признать. И сидел бы сейчас дома, радуясь уходу Афанасия. А вот признал! Он и видел-то эту особу всего один-единственный раз. Но чем дольше Евсей Наумович сидел в милиции, ожидая следователя, тем явственней память предъявляла подробности злополучной встречи с особой, запечатленной на фотографии. Еще у нее был кот – да, да кот сидел в каком-то лукошке. Только вот как она с котом оказалась в квартире, Евсей Наумович никак не мог себе объяснить. Что же он скажет следователю, а следователь непременно спросит. В возрасте Евсея Наумовича подобные обстоятельства смешны и нелепы. Может, встать, уйти?! И он будет прав – дознаватель торопил, клялся, что следователь ждет. Да, напрасно он ввязался в эту историю, напрасно. А может сказать, что он ошибся, спутал – фотография не ясная, да и зрительная память его оставляет желать лучшего – годы, непростая личная жизнь одинокого пожилого мужчины. Евсей Наумович пожал плечами и глубоко вздохнул – да, так и сказать следователю: вначале внешность женщины на фотографии ему показалась знакомой, а сейчас он сомневается. И у Евсея Наумовича поднялось настроение, он дерзко, с вывертом взглянул в ту сторону помещения, где за столом сидел дознаватель и сосредоточенно писал, раскрыв желтый планшет.

– Таварыш, – услышал Евсей Наумович шепот со стороны «тигрятника». – памаги, да.

Евсей Наумович обернулся.

Прижатое к сетке ограждения лицо мужчины – осунувшееся и бледное – подтверждало догадку, ведь Евсей Наумович столько лет прожил в Баку и мог безошибочно признать своих бывших земляков.

– Памаги, да. Я плохо говору руски. Пиридет началник, я что скажу, все слова потерял. Он злой будет, мне плохо будет. Скажи ему, мой документ забрали.

– Яхши! Азербайджан дилинда даныш, мян билирам, – великодушно произнес Евсей Наумович, предлагая незнакомцу не мучиться, говорить по-азербайджански, он все поймет.

Мужчина обомлел, отпрянул от сетки, но тут-же вновь прижался к металлическим прутьям, вцепившись пальцами в ржавые переплетения. И принялся торопливо излагать свою историю на родном языке. Он мирный человек, сапожник. У него трое детей, жена. Семья снимает комнату в пригороде, в Сертолово. Приехал за товаром в город. Его остановила милиция, они всегда проверяют людей кавказской внешности, идет война в Чечне, могут быть террористы. Кямал понимает – мужчина назвался Кямалом. Милиционер потребовал у него денег. За что?! Почему?! Документы были в порядке – паспорт, справка о прописке. Милиционер не слушал, отобрал документы, стал требовать денег. Откуда деньги! Кямал уже купил товар – кожзаменитель, резину, клей, нитки, гвозди мелкие. Осталось только купить детям конфеты. Милиционер сказал: мало! Затащил в машину, привез в милицию, посадил в клетку. Еще вчера привез. Ночью пришел пьяный, с товарищем. Начали его бить, требовать деньги, сумку с товаром куда-то выбросили. Но об этом начальнику говорить не надо, начальник может разозлиться, еще хуже будет. Еще сказали – пусть жена деньги принесет. Откуда жена возьмет деньги, да она и не знает, куда его забрали. Если его отпустят, он поедет в Сертолово, достанет деньги, привезет, он согласен. Только пусть ему на автобусный билет дадут и кусок хлеба дадут. Он никому ничего не расскажет, клянусь Аллахом. Жена нервничает, она по-русски тоже не разговаривает. Наверное, бегает на остановку автобуса, ждет, когда Кямал вернется.

Кямал смотрел на Евсея Наумовича затравленным взглядом, не совсем уверенный в том, что этот пожилой мужчина его хорошо понимает. Резкие мешки под его глазами наплывали на запавшие щеки, поросшие короткими иголками сизой небритой щетины.

Система, превратившая беззаконие в закон, давно не удивляла Евсея Наумовича, собственно, всю его сознательную жизнь не удивляла. И там, в Баку, где он родился, где провел детство и юность, беззаконие нередко принимало формы особого бытового придатка. Но там, на востоке, казалось, всегда можно было договориться, там не было той звериной злости, спеси, высокомерия, сознания безнаказанности, которое царило здесь.

Из соседней «дежурной комнаты» то и дело появлялись люди в милицейской форме и пропадали за дверью, ведущей на улицу. Другие вновь возникали и скрывались за дверьми «дежурки». На это время Кямал умолкал, пережидая, потом вновь доверительно тянулся к Евсею Наумовичу.

– Мне говорил дядя Рустам – возьми семью, купи билет в Ленинград, там культурные люди, – продолжал Кямал по-азербайджански. – В Баку работы было мало, хорошие заказчики армяне и евреи уехали. Мы почти голодали, кушали, в основном, лаваш и сыр-мотал. Вы знаете сыр-мотал?

Евсей Наумович кивнул. Кто в Баку не знал соленый сыр, влажный, творожистый, с резким запахом – сыр-мотал! С лавашем или чуреком, сладким чаем сыр-мотал казался дивной едой, заменяя в годы детства маленького Евсейки нередко и завтрак, и обед, и ужин. Но тогда была война – та, с Гитлером. С тех пор прошли годы и годы.

Кямал проглатывал слова, обида жгла его тощее тело изнутри, отражаясь блеском в глазах. И эта обида передавалась Евсею Наумовичу, распирая тупой, почти физической болью.

Нагловатый, с пивной хрипотцой голос прервал тягостные раздумья Евсея Наумовича. Голос принадлежал второму сидельцу «тигрятника», парню в борцовской майке.

– Отец! – окликнул парень.

– Вы ко мне? – Евсей Наумович перевел взгляд в дальний угол.

– Ты что, отец? Уши развесил, слушаешь черножопого, – парень скучал, парень нарывался на скандал. – Лучше лезь сюда, отец, я картишки прихватил. Лезь, отец!

– Я тебе полезу, – вдруг проявился со своего места дознаватель, лениво и громко. – Картежник нашелся. Ты почему жену метелил, сукин сын? Да так, что она в окно сиганула, хорошо был первый этаж.

– Потому и сиганула, что первый, – охотно отозвался парень. – Ты поживи с этой курвой хитрой, потом и говори.

– А зачем женился?

– Из-за денег, – весело ответил парень. – Она в ларьке работала, у Витебского вокзала.

– Дурак ты, – дознаватель продолжал писать на планшете. – Навесят тебе пятнадцать суток, будешь метлой махать. А то и уголовку пришьют.

– Да ладно. Испугал! За мою лярву любой суд орден должен дать, – не унывал парень и, хохотнув, продолжил: – Отец! Лезь сюда, у меня новая колода. Что ты все черножопого слушаешь!

Евсей Наумович тронул пальцы Кямала впившиеся в ячейки сетки. Если Кямал затеет драку, то наверняка ему отсюда по-доброму не вырваться, да и Кямал это понимал – лишь побелели его сжатые губы и заострились скулы под опавшими щеками.

– Попридержи-ка язык. Совет тебе, – проговорил Евсей Наумович.

– Что?! – парень уперся руками о скамью и приподнялся.

– Эй! – дознаватель. – Вот впишу в рапорт нарушение порядка, покусаешь свои локоточки, да будет поздно, – дознаватель осекся и громко добавил, глядя поверх головы Евсея Наумовича. – Здравия желаю, Николай Федорович!

Евсей Наумович обернулся. Деловой, бодрой поступью от двери шагал толстячок в сером костюме. В одной руке он держал портфель, в другой просторную пластиковую сумку.

– Что случилось? – равнодушно вопросил долгожданный следователь Николай Федорович Мурженко, а это был именно он.

– Да вот бузит, понимаете, – с готовностью ответил дознаватель.

– Кто? Магерамов? – строго вопросил следователь Мурженко.

– Не, не Магерамов, тот тихий. Свежак бузит. Привод по-хулиганке, жену дубасил. А Магерамов спокойно сидит.

– Это хорошо, что спокойно, – следователь Мурженко, елозя широким задом, сел за стол и покосился на Евсея Наумовича. – А это кто?

Дознаватель потянулся губами к уху следователя и принялся нашептывать. Следователь слушал внимательно, постукивая пальцами по столу и поглядывая на Евсея Наумовича.

– Ладно, – прервал следователь. – Сперва разберемся с Магерамовым, больно загостил у нас. Магерамов!

– Здэс, началник, – тихо отозвался Кямал и умоляюще посмотрел на Евсея Наумовича.

Следователь кивнул дознавателю. Тот порылся в ящике стола достал ключи и направился к «тигрятнику». Со скрежетом приоткрылась дверь. Кямал боком выбрался из клетки. Он был еще меньше ростом, чем показался Евсею Наумовичу, подросток и только. Клетчатая фланелевая рубашка выбилась из брюк, придавая беспомощность облику Кямала.

– Вот что, Магерамов, – следователь оглядел задержанного. – Никакого проку от тебя, Магерамов. Сейчас выпишем тебе справку о задержании. Отправляйся домой.

– А документ? – тревожно вопросил Кямал. – Паспорт… Прописка.

– Пока оставим в милиции, – следователь Мурженко наклонился, поднял принесенную пластиковую сумку. – Вот. Держи.

– Что тут, началник?

– Посмотри, Магерамов.

Кямал осторожно приподнял сумку. Сунул в глубину руку, извлек ботинок, задник которого цеплял ремешок женской туфли на коротком стоптанном каблуке.

– Башмак, – пожал плечами Кямал.

– Отремонтируешь, принесешь, получишь свои документы, – пояснил следователь. – А пока поживешь со справкой. Понял, Магерамов?

– Понял, началник, – вздохнул Кямал. – Тока материал нету. Материал милисия забрал.

Следователь хмыкнул, взглянул на дознавателя. Тот развел руками, потом кивнул в сторону соседней комнаты. Следователь вышел из-за стола и скрылся за дверью «дежурки». Кямал взглянул на Евсея Наумовича, слабо помахал рукой и проговорил по-азербайджански о том, чтобы Евсей Наумович не вмешивался, пусть будет так, на все воля Аллаха. И пусть этот ограш – что означало по-азербайджански «жулик» – подавится.

Вскоре следователь появился с замызганным рюкзаком. Поставил рюкзак на пол, вернулся к столу и достал очки.

– О, бля! – выкрикнул парень из «тигрятника». – Послушай, начальник. Может, что надо дома по электрической части? Я – специалист.

– И до тебя доберемся, – беззлобно отреагировал следователь Мурженко. – А пока помолчи! – в круглых очках он походил на крупную сову.

Заполнив бланк справки, следователь протянул справку Кямалу. Медлительность сапожника его озадачила.

– Возьми, Магерамов, – проговорил следователь Мурженко. – Неделю тебе даю. Поезжай в свое Сертолово, работай.

– Деньги нету, – Кямал отвел в сторону взгляд. – Серталово никак: автобус деньги нету.

– Найдешь, Магерамов, – нетерпеливо прервал следователь.

– Где найдешь, началник? Все деньга милисия взял, все копейка забрал, – голос Кямала крепчал. – Послэдний капейка оставил конфет ребенка купит, билет автобус купит. Все забрал милисия. Ночь приходил, меня бил, деньга забрал.

Невзрачный, потухший, измученный ночной тревогой в казенном враждебном помещении, Кямал словно распрямлялся упругой пружиной. Он шагнул к столу следователя.

– Ограш ты, началник! – выкрикнул Кямал. – Ограш, вор! Клянус атсом. Думал Магерамов твой гавно кушать будит. Ограш, сабака! Клянус ребенок, я умру, но твой жопа порву. – Ярость вдохнула в лицо Кямала потухшие живые краски.

Человек, обретая чувство собственного достоинства, неизменно меняет облик, Евсей Наумович наблюдал подобное, правда не так уж и часто.

Следователь Мурженко вскочил на ноги, забежал за спинку кресла. Растерялся и дознаватель. Рослый, краснорожий дознаватель пугливо пробормотал: «Ты что? Ты что?» и, сообразив, нажал кнопку тревоги.

Из «дежурки», тесня друг друга в узких дверях, возникли трое служивых. Видно подобная ситуация была им знакома, потому как они резво подскочили к Кямалу и болевым приемом заломили ему руки за спину, пригнув голову к самому полу. Так и поволокли бедолагу обратно, в «тигрятник». Щелкнули замком, положили ключ на стол следователя и деловито скрылись в дежурке.

– Гляди на него, какой прыткий! – воспрял дознаватель. – Думает, что у своих, на рынке. Тут тебе Россия! Верно, Николай Федорович?

Следователь Мурженко опустился в кресло. Угрюмый и молчаливый.

Кямал присел на корточки, положил локти на колени, заронил лицо в ладони. Согнутая его спина вздрагивала, Кямал плакал.

Второй задержанный – тот, в борцовской майке – подошел к Кямалу. Остановился рядом.

– Чего ты, Магерамов, ладно тебе, – пробормотал парень сочувственно. – Плюнь на них, ладно тебе, Магерамов. Хорошо, что ты не врезал следаку, а то тебе тут же впаяли бы срок.

Следователь открыл портфель, достал бутылку с водой, поискал глазами стакан, не нашел, открутил нашлепку, сделал несколько глубоких глотков, закрыл бутылку и вернул ее в портфель. Склонил набок голову, поднялся с места, подошел к сейфу, открыл, извлек какие-то бумаги. Вернулся к столу, подобрал ключи от «тигрятника». Сделал несколько шагов, спохватился, вернулся к столу, вновь заглянул в портфель, достал кошелек, выудил из него деньги. Поднял с пола замызганный рюкзак Кямала и направился к «тигрятнику».

– Магерамов. Вот что, Магерамов, – следователь Мурженко отворил дверь железного загона. – Вот твои документы. Паспорт и все прочее. – Следователь запнулся. Вероятно он хотел добавить что-то вроде оправдания, а может быть – что маловероятно – извинения, но удержался.

– И вещи возьми, – буркнул следователь Мурженко. Кямал убрал ладони с лица, посмотрел снизу вверх.

На свои бумаги, на следователя. Поднялся с корточек, тыльной стороной ладони утер щеку. Взял в руки документы, окинул их беглым взглядом и сунул в карман брюк.

– Деньги тоже возьми, не пешком же тебе добираться в свое Сертолово, – добавил следователь Мурженко.

– Спасиба тагда, – Кямал взял деньги, перешагнул железный порожек.

Подобрал с пола рюкзак и поспешил к выходу. Стукнула дверь, пряча за собой Кямала Магерамова.

Следователь Мурженко сцепил на затылке стиснутые замком пальцы, выпрямил спину и вернулся к столу. Посмотрел на Евсея Наумовича, как бы упреждая взглядом предстоящий разговор.

– А я, что, так и буду сидеть? – подал голос парень в борцовской майке.

– Цыц! – прикрикнул дознаватель. – Тут пораньше твоего дожидаются. Да и жена твоя не подошла.

– А если она вовсе не придет? – поинтересовался парень.

– Будешь сидеть, – ответил дознаватель и взглянул на следователя в расчете на поддержку.

Тот согласно кивнул и взглянул на Евсея Наумовича.

– Ваша фамилия Дубровский? Евсей Наумович. Дубровский. Странно.

– Почему?

– Как-то непривычно, – с отстраненной задумчивостью проговорил следоваталь Мурженко. – Звучит как-то литературно.

– Мои далекие предки жили в местечке Дубровка, в Белоруссии, – пояснил Евсей Наумович.

– Вот как, – вздохнул следователь. – Ну да ладно. Пересядьте поближе, Евсей Наумович. Надо задать вам несколько вопросов. Дело запутанное и серьезное.

Евсей Наумович не успел подняться со своего места, как стремительно вернулся Кямал. Под удивленным взглядом всех, кто находился в комнате, Кямал подобрал с пола пластиковую сумку, из которой торчали башмаки.

– Пирнесу как нови, – проговорил Кямал и так же стремительно исчез.

Евсей Наумович пододвинул стул.

– Знаете, – сказал он следователю. – Я долго жил в Баку и разбираюсь в этих людях. Уверяю вас, ваши ботинки и впрямь будут как новые.

Как и договорились по телефону, Эрик Михайлович Оленин ждал своего стародавнего приятеля Евсея Наумовича Дубровского в Катькином саду у Александринского театра. Настроение у Эрика Михайловича было прескверное. И не без причины.

А думать о причине не хотелось. Хватит, перенервничал в институте, а что проку.

Свежий ветер гонял по аллее сухие листья, закручивая воронки у основания памятника Екатерины Великой. И фавориты царицы, расположившись у ее ног, с укоризной взирали на шалости осенних листьев.

К сожалению, Эрик Михайлович выпустил из виду бедлам, в который погрузился Невский – проспект готовили к трехсотлетию рождения города. Иначе бы он не предложил для встречи любимое, по старой памяти, место.

Грохот перфораторов, вспарывающих асфальт тротуара, перекрывал все звуки. Когда грохот прерывался, паузу заполнял вой самосвалов и бульдозеров.

Немногие из забредших в сквер с любопытством оглядывали чудака, отдыхающего на скамье в таком шуме.

Он бы и ушел, да вот Евсей наверняка обидится – и так они не виделись бог знает сколько времени. Последний летний месяц Эрик Михайлович сидел у себя на даче и сколько он ни названивал, ни приглашал Евсея, тот не приезжал. Правда, после возвращения в город прошло почти два месяца, но встреча все не складывалась. Наконец договорились сегодня повидаться, и Эрик Михайлович первым пришел – он ужасно не любил опаздывать.

Пронзительно голубое небо затирали пушистые облака, торопливые и юные, словно школьницы, оставляя после себя еще больше голубизны. Эрик Михайлович любил разглядывать небо, особенно днем, на даче, откинув затылок на спинку кресла. Небо прятало тайну, рисуя в облаках не только знакомые лица, но, порой, угадывались целые сцены из прошлой жизни, пробуждая воспоминания. Но для этого нужна тишина, а не грохот, что нес Невский проспект, пробуждая воспоминания лишь о склоках на факультете. Может, и он в прошлом был таким же крикуном и нахалом, как теперешние молодые научные кадры, что торопятся урвать себе место под солнцем? Нет, они были другими, они уважали своих наставников, чтили традиции. Профессия не была столь откровенной кормушкой – только от вступительных экзаменов кое-кто из них покупал дорогой автомобиль. А ведь Эрик Михайлович понимал, что с его щепетильностью он долго на кафедре не продержится. Или это не щепетильность, а просто трусость. Или зависть к молодым, дерзким, уверенным в себе. Он таким не был. И Евсей таким не был, несмотря на его былую лихость. Евсей считался признанным кумиром их молодости, непременным заводилой множества студенческих затей. Один институтский эстрадный коллектив прославился на весь город. И это была иная слава, не чета нынешним – расчетливым и циничным. Это была легкая, веселая, остроумная слава. А что теперь? Ходячие компьютеры, холодные и жестокие, способные на любую подлость. Особенно взбунтовались два кандидата, которых Эрик вел к защите чуть ли не с предпоследнего курса. Ненавидящие друг друга, они объединились, чтобы свалить своего профессора, подлецы. Причина лежала на поверхности. Молодые люди не могли смириться с тем, что профессора Оленина часто приглашали за рубеж и не только читать лекции, но и участвовать в серьезных проектах. Он полгода работал в лаборатории Стэнфордского университета, в Калифорнии. Теперь получил приглашение во Францию, с контрактом на три зимних месяца – самое время учебы. Эрика Михайловича укоряли в том, что нельзя руководить кафедрой и подолгу отсутствовать. Конечно, они в чем-то правы, но институтское руководство мирилось с этим, руководству лестно, что в стенах института работает профессор с таким международным авторитетом. А молодые львы показывали зубы. А может быть, и впрямь настало время уйти на вольные хлеба?

Денег у него более чем достаточно на ближайшие годы. На кой черт ему эта кафедра, его лекции, если он востребован такими престижными лабораториями? Да и жить в России стало совсем уж тоскливо. С этой властью, со злым покорным народом, с ужасающей нищетой одних и глупым, сумасшедшим богатством других.

Эрик Михайлович расправил плечи, вдохнул сырой тяжелый воздух и зашелся в кашле.

– Ну будет, будет, – услышал он голос Евсея Наумовича, – Только твоего кашля в этом грохоте не хватало.

Эрик Михайлович не заметил, как тот подошел.

– Наконец-то, – унял кашель Эрик Михайлович, поднялся со скамьи и раскинул руки. – Ну, Евсейка, обнимемся, старый блудник.

Некоторое время они еще топтались на месте, похлопывая друг друга и обмениваясь дружескими возгласами. Евсей Наумович с удовольствием разглядывал моложавое, смуглое лицо Эрика Михайловича, его серые с прищуром глаза, полуприкрытые скошенными веками, зачес густой седеющей шевелюры, открывающей выпуклый лоб, рассеченный глубокой продольной морщинкой. Евсей Наумович отметил, что годы не особенно оставляют след на внешности его друга, обходят стороной.

– Да и ты, Евсейчик, выглядишь на полста, не больше, – в свою очередь отозвался Эрик Михайлович.

Евсей Наумович усмехнулся. Впрочем, он и вправду выглядел моложе своих неполных семидесяти лет.

Они покинули Катькин сад, обогнули Публичную библиотеку и, переулком, вышли на Садовую улицу. Эрик Михайлович предложил заглянуть в кафе, что впечаталось своими несколькими столиками в первый этаж старого доброго ресторана «Метрополь». В давние годы ресторан облюбовали служивые Ленинградского Военного округа и фарца Гостиного Двора. Не раз между ними возникал мордобой. Однажды в драку втянули и лабухов оркестра ресторана. На грех в тот вечер в «Метрополь» заглянул и Евсей с Эриком обмыть открытие «сезона развода мостов». В итоге в ближайшее отделение милиции, что разместилось рядышком, в переулке Крылова, замели и правых, и виноватых. Там, в заточении, Евсей и познакомился с трубачом Левой Моженовым.

– Кстати, помнишь трубача Левку Моженова? – произнес Евсей Наумович, усаживаясь за столик в кафе.

Эрик Михайлович нахмурил лоб. Но что-то не вспоминалось.

– Ну он лабал на трубе в «Метрополе». Нас тогда замели в ментовку, помнишь? Меня, тебя, Рунича. Рунича, помнишь? Он был прилипалой трубача, носил за Левкой инструмент. Рунич, длинный такой, помнишь?

– Смутно, – ответил Эрик Михайлович. – То была твоя компания, не моя. Я в основном посещал филармонию, ты ведь знаешь. И шахматный клуб.

– Ну как же! – горячился Евсей Наумович. – Весь город знал Левку-трубача.

– Весь город знал тебя, это я помню, – мирно ответил Эрик Михайлович. – Ну и что с этим трубачом?

– Умер. Недавно хоронили.

– Бывает, – Эрик Михайлович рассматривал карту-меню. – А Рунич хотя бы жив?

– Жив. На похоронах Левки встретились. Все такой же долбак.

– Это уже навсегда. Смотри: жареные пирожки, – Эрик Михайлович взглянул на приятеля поверх глянцевых листов меню. – Помнишь, какие пирожки продавали в пирожковой на Невском? Пухлые, хрустящие, с чесночком. И за десять копеек. А эти – двадцать рублей!

– Может, уйдем отсюда? – забеспокоился Евсей Наумович.

– Вот еще! Я тебя пригласил. Не в ресторан, правда, но все равно.

– Ладно, ладно, – буркнул Евсей Наумович и пробормотал невнятно: – Я и сам могу заплатить.

– Севка, – укоризненно произнес Эрик Михайлович, – Мы не виделись черт знает сколько времени.

– Как-то я хотел к тебе выбраться, – вспомнил Евсей Наумович, – да влип в одну катавасию.

И Евсей Наумович рассказал о знакомстве с Афанасием.

Эрик Михайлович смеялся громко и открыто. Евсей Наумович подхихикивал, торопясь досказать о том происшествии.

Официантка с лиловым бантом в курчавых волосах выжидательно поглядывала на них черными африканскими глазами – сидят, смеются, а ничего еще не заказали.

– Смотри, Евсей, нас отсюда выставят. Заведение частное, имеют право. К тому же официантка – по виду выпускница университета Дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

– Отомстит нам за апартеид, – подхватил Евсей Наумович и поджал губы в знак смирения.

Эрик Михайлович кивком подозвал официантку и сделал заказ – салат, свиную отбивную с картошечкой фри.

– Коньяк? Водку? – спросил он Евсея Наумовича и, не дождавшись ответа приятеля, остановился на водочке.

– А она ничего, – негромко сказал Эрик Михайлович. – У тебя-то как с любовью?

– К черту! – засмеялся Евсей Наумович. – Сыт по горло. По этой части имел недавно привод в отделение милиции.

– Во как! – весело воскликнул Эрик Михайлович и, пригнувшись к приятелю, зашептал: – Обрати внимание на даму у окна. Она внимательно сюда смотрит.

Евсей Наумович обернулся. У окна сидела женщина в строгом сером костюме. Поймав взгляд Евсея Наумовича, она помахала ему рукой. Евсей Наумович пожал плечами.

– Никак твоя старая поклонница, Севка, – Эрик Михайлович шутливо тронул приятеля за рукав.

– Первый раз вижу, – решительно ответил Евсей Михайлович.

– Ну да бог с ней, – Эрик Михайлович откинулся на спинку стула, позволяя официантке без помех заняться своим делом.

Девушка ловко переставила содержимое подноса на стол. Выписала счет и ушла.

Евсей Наумович с улыбкой смотрел на своего старого и, кажется, единственного друга, радуясь встрече. Они дружили со студенческих времен, хотя учились в разных институтах. И ни разу их отношения не омрачали разлады. Эрик Михайлович никогда не был женат, что нередко случается с любвеобильными мужчинами. Жил он в семье вдовствующей сестры и двоих ее детей считал своими. Технарь по образованию, завкафедрой Электротехнического института, Эрик Михайлович проявлял способности и в далеких от своей специальности областях. Не говоря о шахматах, Эрик Михайлович слыл знатоком искусства Возрождения, особенно живописи. Профессионально. Даже числился консультантом в Эрмитаже.

– Когда ты улыбаешься, Севка, ты становишься похожим на своего отца, – произнес Эрик Михайлович. – На твоем лице проступают черты Наума Самуиловича. Точно изнутри.

– Ты помнишь моего отца? – повел головой Евсей Наумович.

– Здрасьте. Почти месяц я ежедневно видел Наума Самуиловича в больнице. Он лежал в одной палате с моим отцом. Мы с тобой там и познакомились. Забыл? Мы еще подменяли друг друга.

– Не помню, – признался Евсей Наумович. – Совсем стала никудышная память.

– Ты хотя бы помнишь, о чем хотел мне рассказать? Про твой визит в милицию.

– Ах да! Пока помню, – всплеснул руками Евсей Наумович. – И боюсь, что не забуду еще долго. Влипнуть в такую историю! Но сначала выпьем.

Эрик Михайлович согласно поднял рюмку. Потом они ели отбивную, отрезая по маленькому кусочку. Картошечка фри вообще оказалась что надо – в меру прожаренная, упругая. Евсей Наумович принялся рассказывать про визит в милицию с самого начала, с того момента, когда соседский пес обнаружил в мусорном баке мертвого младенца. Эрик Михайлович слушал внимательно. Временами прекращая есть, он как-бы подчеркивал особый интерес к тому, что говорил друг.

– Представляешь, – продолжал Евсей Наумович, – там, в милиции, во время допроса следователя, я вдруг вспомнил, как та дамочка попала ко мне в дом.

– С котом, – уточнил Эрик Михайлович.

– С котом. Она ходила по квартирам и агитировала за какого-то кандидата в депутаты.

– И набросилась на тебя, – Эрик Михайлович расхохотался. – Ты и об этом рассказал следователю?

– А что? Кстати, следователь заметил, что эта деталь как раз весьма важна.

Евсей Наумович, не выдержав, тоже засмеялся, прикрыв ладонями лоб.

– Ах ты, шалун старый, как же ты мог оплошать с той особой? Или кот помешал?! – Эрик Михайлович вскинул голову и осекся, глядя с недоумением куда-то за спину приятеля.

Евсей Наумович обернулся. Позади него стояла женщина, та самая, которая только что сидела у окна. Ей было лет пятьдесят. Строгий серый костюм и сумка через плечо придавали женщине деловой вид. Ярко-красные пухлые губы броско выделялись на крупном лице.

– Мы знакомы? – спросил Эрик Михайлович.

– Нет, нет, извините. Вы так замечательно смеетесь, словно приехали из другой страны, – не спрашивая разрешения, женщина присела на край свободного стула. – Что вызвало у вас такой смех?

Эрик Михайлович и Евсей Наумович переглянулись. Поведение незнакомки озадачивало. Эрик Михайлович не выдержал и расхохотался еще громче.

– Простите, – начал было Евсей Наумович.

– Вы приезжие? – перебила его женщина. – Откуда вы?

– Да. Приезжие. – опередил Эрик Михайлович своего друга. – Мы туристы. Из Прибалтики.

– Так я и думала, что из Прибалтики. Там еще сохранились мужчины благородного вида, хотя акцент у вас не прибалтийский, ну да бог с ним, – проговорила женщина. – Не хотите отдохнуть, отвлечься?

– Хотим, – Эрик Михайлович вновь опередил ответ приятеля. – Хочешь, Сева?

Евсей Наумович кивнул.

– А что вы можете предложить? – спросил Евсей Наумович.

– О, уверяю вас, будете довольны, – со значением ответила женщина. – Нельзя сказать, что мой безнэс на виду, но очень и очень, я вам скажу. – ее красные губы каким-то странным образом расползлись до ушей.

– Интересно! – Эрик Михайлович толкнул под столом приятеля. – В чем же состоит ваш «безнэс»?

Женщина игриво повела толстым пальцем.

– Если у вас найдется лишних семьсот-восемьсот рублей на двоих, – начала было она.

– Найдется, – решительно произнес Эрик Михайлович.

– Тогда все проще. Будете довольны. Отсюда недалеко, только перейти Невский. Я вас провожу, – женщина поднялась, подхватила сумку и направилась к буфету, уверенно, точно старая знакомая, и принялась о чем-то шептаться с тощей буфетчицей.

– Ничего не понимаю.

Евсей Наумович пытался скрыть, что напуган неожиданным предложением.

– Ты такой непонятливый, Севка? – усмехнулся Эрик Михайлович, искоса взглянул на счет и достал кошелек. – Вперед, Севка, давно я не пускался в такое приключение. В капстранах подобное предложение обошлось бы дороже. – Эрик Михайлович вытер салфеткой губы и проговорил серьезно. – Если не хочешь, можно и отменить.

– Нет, нет… Почему же?! Очень любопытно. Два старых пердуна…

Так, подзадоривая друг друга, они встали из-за стола.

Девиц было две. Жанна и Луиза – так они назвались. Они курили, расположившись в глубоких мягких креслах. Судя по пепельнице на низком журнальном столике, курили с большой охотой. Новоприбывшие гости их явно не воодушевили, но работа есть работа.

В свою очередь кураж, который толкал друзей на авантюру, несколько приутих. Во всяком случае, их вид не свидетельствовал о том, что они готовы покорить Гималаи любви.

«Хозяйка» куда-то исчезла, предупредив, что «холодные закуски и спиртное» оплачиваются отдельно. Также по дополнительной таксе идут кое-какие обязательные детали. На выбор! Но все импортные, есть немецкие, французские, но самые лучшие – голландские: и прочные и тонкие, ощущение, что их вообще нет. Нередко клиент даже забывает их снять. Что еще?! На все про все отмерен один час. Если гости не уложатся – последуют пени, как определил условия Эрик Михайлович. Он испытывал некоторое чувство неловкости и желал переломить ситуацию натужной бодростью.

– Девочки, часы запущены! – воскликнул Эрик Михайлович, глядя на ту, которая представилась Жанной. Что можно было расценить как приоритетный выбор.

Деловитость и быстрота, с которой Эрик Михайлович включился в забаву, отражала не столько растерянность и смущение, сколько натуру человека, привыкшего к точным и четким оценкам обстановки. Иное дело Евсей Наумович, мир которого был расплывчат, необязателен и зависел от настроения.

Жанна томно поднялась с кресла. Полноватая брюнетка, в прозрачном розовом пеньюаре, она и ростом походила на Эрика Михайловича – высокая, с широкими крутыми бедрами. Серые глаза – круглые, без уголков, точно очерченные циркулем, смотрели из-под искусственных ресниц. Черные волосы падали на крепкие плечи. Крупные сиси с кружками сосков под тканью пеньюара казались мордочками каких-то зверьков. Стройные длинные ноги под кисеей. Жанна что-то выжидала, вероятно, рассчитывая на заказ – вино или какую-то еду.

– А ты говорила: дождемся гостей, покушаем, – сказала она подруге с шутливой интонацией.

– Не сразу, не сразу, – в тоне Эрика Михайловича звучало нетерпение. – Вначале за работу.

– Небось сами наелись в кафе, – обидчиво произнесла Жанна. Она знала, где хозяйка подлавливает клиентов. – Ладно, пошли, папаша.

И добавила на ходу:

– Злее буду.

Жанна направилась к портьере, скрывающей дверь в соседнюю комнату. Эрик Михайлович подмигнул Евсею Наумовичу и с глупой улыбкой двинулся за ней.

Луизе, как показалось Евсею Наумовичу, было лет двадцать, не больше. Она по-прежнему сидела в кресле. Такой же пеньюар сполз с колен, обнажив скульптурный рисунок чуть полноватых ног. И вся ее обнаженная фигурка в розовой прозрачной паутине выражала ожидание и покорность. Светлые короткие волосы, чтобы не лезли в глаза, прихватывала красная пластмассовая шпилька. Такие глубокие синие глаза, Евсей Наумович, пожалуй, видел впервые. Или так падал свет от голубых оконных штор? Луиза хихикала, прикрыв, как-то не по-городскому, лицо обеими ладошками. Тоненькие пальцы с розовыми накладными ногтями казались неправдоподобно длинными.

– Что ты смеешься? – игриво спросил Евсей Наумович.

– А, что, нельзя? – как-то по-школьному ответила Луиза неожиданно низким приятным голосом. – Смешно… Жанка назвала вашего товарища папашкой.

– Что же тут смешного? Давно живет, вот и папаша. Но, как говоритс, – старый конь борозды не испортит.

– И глубоко не вспашет, – подхватила Луиза и громко рассмеялась.

Отвела от лица ладони и вновь показала синие глаза, невысокий опрятный лоб, чуть вздернутый короткий носик и пухлые губы крупного рта, покрытые блеклой сиреневой помадой.

– Если не папаша, то как вас зовут?

– Евсей Наумович. Евсей. – И повторил для верности: – Евсей!

– Смешное имя, – решила Луиза. – Какое-то неудобное.

– Неудобное? – удивился Евсей Наумович.

– Ага, – простодушно кивнула Луиза. – Я назову вас Сея. Можно? Не обидитесь?

Евсей Наумович хмыкнул. Так его называли дома, в детстве. Сея! Так его называла жена в самые первые годы их совместной жизни.

– Сея! – повторила Луиза. – Мне даже нравится.

Луиза продела ноги в тапочки и поднялась с кресла. Она оказалась среднего роста, пожалуй, вровень с Евсеем Наумовичем или чуть пониже. Без жеманства, по-деловому, Луиза подошла к широченной кровати, что пряталась в глубокой нише – вначале Евсей Наумович даже и не заметил кровать. Быстро и ловко Луиза откинула и свернула покрывало.

– Только не надо особенно кувыркаться. Кровати разъезжаются, тут их две, – произнесла Луиза через плечо. – Говорила хозяйке: свяжи крепче ножки. А она то свяжет, то забудет. Или свяжет капроном, а тот скользкий, сам развязывается. А вы, как я погляжу, дяденька солидный – не станете слишком кувыркаться, да, Сея?

Евсей Наумович молчал. Не от робости, нет. Куда ему робеть в подобной ситуации, с его опытом. Он молчал, потому как прислушивался к себе, серьезно и мучительно, торопил в себе желание. Но память сыграла злую шутку – пробудила образ женщины с котом. Ее мокрое от пота лицо, белые просящие глаза. Может быть, если бы не встреча со следователем, напомнившая ту историю, он сейчас был бы таким же, как Эрик молодцом, – об этом свидетельствовали приглушенные звуки из соседней комнаты. Устойчивая и коварная штука – память. Ведь у него после этого были встречи с женщинами, не частые, но вполне успешные. Однако тогда память берегла его, не подбрасывала сюрпризов, как сейчас.

Луиза выдвинула ящик тумбочки, стоящей у изголовья кровати, извлекла яркую коробочку, достала из нее такой же яркий пакетик, положила его подле коробочки. Сбросила с себя пеньюар, аккуратно повесила на спинку стула. И живо, по-детски, с размаху повалилась на кровать. На мгновенье замерла, тронула рукой место сочленения кроватей – не разъехались ли.

– У Жанки-то тахта огромная, как поле. Жанке повезло, – вздохнула Луиза и, повернувшись на бок, вздыбила бедро, бело-розовое, точно зефир. Небольшая грудь завалилась к чистой простыне. Рыжеватый пышный лобок спрятался между поджатыми ногами.

– Ступай сюда, Сея. Ступай же. Время-то идет.

Она так и сказала «ступай», словно в деревне. Впрочем, и в деревне так уже не говорят, Евсей Наумович поездил корреспондентом в свое время.

– И раздевайся, Сея. Я отвернусь. А то вижу, ты стесняешься, как маленький.

Луиза перевернулась лицом к стене, выставив напоказ тугой зад не девочки, взрослой женщины.

Евсей Наумович сделал несколько шагов, приблизился к кровати, присел. В комнате было тихо. За портьерой угомонились. Странно, дом в самом центре города, на пересечении Невского проспекта и Садовой, а так тихо, подумал Евсей Наумович. Все от того, что дом в глубине двора. И сама квартира – старая петербургская квартира с толщенными стенами, высоченным потолком, камином с тусклыми от времени изразцами, с мебелью тяжелой, темной и какой-то слепой – как бы испускала покой и тишину.

– Ну, Сея?! Ты чего? – Луиза оперлась о согнутый локоть и приподнялась. – Так и будешь сидеть сиднем, деньги-то все равно уплачены.

И она засмеялась, безудержно, как ребенок, обманувший простофилю, потом смолкла и проворила серьезно:

– Давай, Сея, помогу тебе. Только ты не брыкайся.

Евсей Наумович не успел отреагировать, как Луиза развалила змейку куртки и принялась за пуговицы. Высвободила рубашку и, встав на колени, стянула ее с плеч Евсея Наумовича.

– Какой у тебя аппетитный животик, Сея. Мне нравится такой. Спокойный. Такие мужчины не мучают девушек, все мои подруги говорят. А почему? Потому как у мужчин с такими животиками бывают одышки, им не до баловства, – приговаривала Луиза, продолжая распаковывать гостя.

Евсей Наумович не сопротивлялся. Ему было приятно. Словно на приеме у врача.

Луиза распустила пояс брюк, деловито пропустила руку за резинку трусов.

– О-о-о. А ты еще ничего, Сея. Ты еще покажешь мне фокус-покус. Честно говоря, не ожидала, думала промучаюсь с тобой.

Евсей Наумович видел перед собой синие смешливые глаза, красную пластмассовую шпильку в льняных волосах, нежный пушок над тонкой кожей, меленькие морщинки у впадины груди. Евсей Наумович втягивал запах недорогих духов, похожий на запах свежих огурцов или корюшки. И ему нравился такой запах. А она уж и не такая и юная, подумалось Евсею Наумовичу, и от этой мысли ему стало веселее и как-то безответственней.

В нем просыпалось желание.

– Туфли-то сам, Сея. А то я совсем тебя набалую. Скинь их, Сея, туфли-то, – ее голос теперь звучал мягче, словно приоткрылась щелочка куда-то в личное, сокровенное.

С молодой, давно забытой резвостью Евсей Наумович сбросил остатки одежды. Протянул руки навстречу ее теплым, крепким ладоням и завалился боком в постель, перевернулся на живот. Обнял мягкое податливое тело Луизы, ощутил тяжесть ее аккуратной, упругой груди. Но чертова кровать разъехалась. И их обоих плавно затянуло в разверзшуюся яму на спине толстого матраца. Оказавшись на полу между кроватями, как на дне траншеи, Луиза с хохотом запрыгнула обратно на кровать.

– Ой, Сейка, цирк, честное слово, – она подала руку, пытаясь вызволить Евсея Наумовича. – Ну и ну! Чтобы так сразу раздолбать кровати, такого тут сроду не было.

Евсей Наумович грузно перевалился на спину, подобрал ноги.

– О! Чуть было не забыла! – Луиза взяла с тумбочки пакетик, ловко его надорвала и протянула гостю. – Надень, Сея, так надо.

Евсей Наумович за всю свою жизнь никогда не осторожничал. Он растерянно вертел пальцами прохладную тонкую резинку, осыпая ладони какой-то пыльцой.

– Надевай, надевай, – Луиза сложила руки на груди и смотрела вниз, с высоты кровати, как в театре с балкона в партер. – Не можешь. Ладно, давай помогу, – она перехватила резинку и привычно, в одно движение, натянула ее на изнемогающее от вожделения достоинство Евсея Наумовича.

Луиза спрыгнула в траншей. Широко разводя согнутые в коленях ноги, она оседлала Евсея Наумовича.

Он видел над собой нежный подбородок, шею, кончик носа откинутого лица. Крестик на мелкой серебряной цепочке сбился на плотную левую грудь. Плоский живот с раковинкой пупка, точно маленький микрофон в ожидании мгновения блаженства, нахлынувшего на усталого, давно живущего одинокого мужчину. И мгновение это наступило почти забытым взрывом. Секунды взрыва, прорвав крышу старого дома, вознесли Евсея Наумовича над городом, над миром, в царство ни с чем не сравнимой услады, задуманной творцом как самая притягательная награда за рождение новой жизни.

– Эй! Что с тобой?! Сейка! Открой глаза! – донесся до сознания Евсея Наумовича низкий голос. – Покажи, что ты не умер.

Евсей Наумович приоткрыл тяжелые веки, плывущим взглядом окинул склоненное над собой лицо и вновь закрыл глаза.

– Нет, не умер, – разлепил он сухие губы. – Мне очень хорошо.

– Ну и ладно, – мирно подхватила Луиза. – Полезай на кровать. Еще есть время.

– Не хочу, – вяло, не открывая глаз, проговорил Евсей Наумович. – Никаких движений.

– Вот еще, – удивилась Луиза. – Лежишь как кошка.

– Мне хорошо, – упрямился Евсей Наумович.

– Тогда подвинься, – ворочаясь всем телом, Луиза легла рядом с Евсеем Наумовичем в провал между кроватями, как в люльку.

И тут же принялась беспокойно шарить ладонями по матрацу, что-то разыскивая. Наконец нащупала, откинула со лба волосы и защемила их красной пластмассовой заколкой.

– Мой талисман, – пояснила она. – Знаешь, что такое талисман?

– Догадываюсь. – Евсей Наумович взглянул на ее волосы и вновь прикрыл веки.

– Хозяйка требует, чтобы я ее выбросила. Говорит: вид у меня дешевый. А мне нравится. Что хочу, то ношу – я свободная девушка, хоть и гулящая.

– А что такое свобода? – вяло проговорил Евсей Наумович.

Луиза устроила руку под затылок Евсея Наумовича и закинула согнутую ногу на его живот, так ей было уютней лежать.

– Свобода? – переспросила она. – Это когда не делаешь то, что можешь сделать. Вот можешь, а не делаешь. Сама! Не хочешь и все! Встала, повернулась и ушла. И ничего тебе за это не будет, – и, помолчав, добавила торопливо: – Конечно, если есть деньги. Это самое важное для свободы.

Евсей Наумович открыл глаза. Матрац – словно маленькая пропасть, на дно которой свалились Евсей Наумович и Луиза – обеими краями лежал на сдвинутых кроватях. Луиза пальцем водила по стене этой пропасти, рисуя какие-то знаки. Длинные накладные ногти оставляли на ткани неглубокие вмятины.

– Я могу… с тобой еще встретиться? – спросил Евсей Наумович. – Но не здесь.

– Можешь, – не раздумывая ответила Луиза. – Ты мне нравишься. Не лезешь с вопросами. А то всю душу вытянут за свои бабки, – и, помолчав, добавила: – И не лапаешь, как другие. Бывало неделями хожу в синяках. – Луиза еще немного помолчала и вздохнула: – Дам тебе номер своей мобилы. Но не проговорись хозяйке, а то у меня будут неприятности.

– Хорошо, – улыбнулся Евсей Наумович.

– Хочешь, заберемся в кровать и еще потренькаемся? – предложила Луиза. – Время еще есть. Хозяйка приходит, когда время кончается. Хочешь?

– Нет, не хочу.

– Тогда спасибо, – Луиза провела ладонью над покрытой седеющей курчавостью грудью Евсея Наумовича. – А то гости до последней секунды не слезают с девушек. И не могут уже ничего, а не слезают, козлы.

– У тебя большой опыт, – с какой-то растерянностью проговорил Евсей Наумович.

– Не очень. Девчонки рассказывают. – Луиза продолжала водить ладонью. – Какая густая борода на твоей груди. Как у армяна. Ты армян, Сея?

– Армянин, – поправил Евсей Наумович. – Нет, я не армянин. Я еврей.

– Ну?! – воскликнула Луиза. – Правда? – и метнула в него недоверчивый взгляд. – Обманываешь. У еврея он другой, я знаю.

– Не у всех, – Евсей Наумович поскреб ногтями жесткую ткань матраца, пытаясь как-то прикрыться. – И нечего меня разглядывать.

– Ой-е-ей. Застеснялся. И главное: «разглядывать», скажешь тоже. Он у тебя как в противогазе, – засмеялась Луиза. – Одна девчонка вышла замуж за еврейца и уехала в страну Израиль. У нее там свой большой магазин. Вот повезло, так повезло.

Вечер – сырой и не по-осеннему теплый – казалось, запеленал город прозрачной ватой.

Лавируя между замершими в заторе автомобилями, Евсей Наумович и Эрик Михайлович пересекли Садовую и вышли на Невский. Решили пройтись пешком до улицы Восстания, а там спуститься в метро. Шли молча, старательно обходя выбоины, куски ломаного асфальта, ленточные ограждения и балансируя на деревянных помостах участков, которые готовили под новое покрытие к празднику города. Надо было добраться до Литейного, а там проспект продолжался в привычном своем виде, еще не потревоженном ремонтом.

Сквозь витринные окна ресторанов и кафе, полнивших первые этажи зданий, просматривались пустующие столики.

– Что, Сева, может, заглянем еще в какое-нибудь питейное заведение? – предложил Эрик Михайлович.

Приятели засмеялись. Ощущение детского стыда, с которым они покинули дом на Садовой улице, постепенно пропадало. Причин для стыда и не было, что тут стыдного? Обычное мужское дело, тем более для одиноких мужчин. Но все равно осадок и чувство вины оставались. Хотя они еще и словом не обмолвились о неожиданном приключении. Лишь одну фразу обронил Эрик Михайлович, когда спускались по грязной обшарпанной лестнице: «Достоевщина и только». Еще Евсей Наумович спросил со смирением: «Надеюсь, ты не очень потратился?» – «Чепуха, – ответил Эрик Михайлович. – Не думай об этом». И все! Эрик Михайлович предложил взять такси и отправиться к нему домой – сестра будет довольна, она считала Евсея Наумовича близким их семье человеком. Евсей Наумович отказался, он хотел вернуться к себе, остаться одному, и так достаточно впечатлений. До улицы Восстания они дойдут, а там и разъедутся в метро, как решили с самого начала. Столько времени провели вместе, а толком поговорить не успели, Евсей Наумович так и не узнал толком, как же обстоят дела его друга.

Эрик Михайлович принялся рассказывать о своих институтских заботах. Встречный людской поток временами их разъединял, приходилось переспрашивать.

– Конечно уходи, – выразил свое мнение Евсей Наумович, выслушав друга. – И не сомневайся! На кой черт тебе эта нервотрепка? Не отпускают, а ты уходи! Когда ты едешь во Францию?

– Через месяц, – ответил Эрик Михайлович. – Серьезный проект под патронажем правительства страны.

– Счастливчик. Будешь работать в Париже.

– Нет, в Севре, под Парижем.

– Уходи. И возраст у нас с тобой…

– Что возраст. Посмотрели бы на нас там, в доме на Садовой, – Эрик Михайлович поддел плечом своего друга.

Евсей Наумович не удержался и захохотал. В голос, клонясь вперед в безудержном приступе.

– Ты что, Севка? – Эрик Михайлович остановился. Евсей Наумович обхватил его за пояс и прильнул к нему плечом.

– Ха-ха-ха. Вспомнил выражение твоего лица, – захлебывался Евсей Наумович.

– Когда увидел вас в окопе между кроватями? – подхватил Эрик Михайлович и тоже захохотал. У него был рыкающий смех с неуловимой паузой. – Да я чуть было не свихнулся! Решил, что ухайдакала тебя девица до смерти. А вначале-то вообще: куда, думаю, вы подевались? В комнате никого. Хорошо, Жанка смекнула, говорит: они за кроватью валяются. Это ж надо. А ты – возраст, возраст. Теперь-то я понимаю, отчего Наташка от тебя сбежала.

Кое-кто из окружающих прохожих улыбался, слыша безудержный хохот двух пожилых мужчин, кое-кто, наоборот, настороженно косился.

– О, бля, надо же, деды накирялись! – бросил какой-то парень, идущий с девушкой и, обернувшись, громко, по-разбойничьи свистнул.

– Ты, что, совсем охренел?! – девушка стукнула парня по затылку.

Тем самым прибавив приятелям веселья.

Они перешли Литейный проспект. В полуподвале бывшего гастронома разместилось кафе. Эрик Михайлович предложил зайти, отметиться рюмкой коньяка. Евсей Наумович наотрез отказался, не преминув вновь вспомнить заведение у гостиницы «Метрополь», откуда и началось их приключение.

– Теперь тебе это не забыть, – вставил Эрик Михайлович. – Знаешь, я тебе позавидовал. Тебе попался роскошный экземпляр, я даже залюбовался, глядя на нее в том окопе. У Рубенса есть портрет инфанты Изабеллы, в Эрмитаже висит. Лицом ну точно та твоя девица. Правда, инфанта в строгом одеянии и в жабо. Но лицом – как две капли воды. Не то, что мне досталась – корова. И дура. Все смотрит на часы и требует угощение. Дал ей пару долларов, пусть сама угощается. Во всем розовый пеньюар виноват, замылил глаза.

У подъезда Дома актера стояло несколько мужчин. То ли они вышли из высоких дубовых дверей Дома, то ли, наоборот, собирались войти. В свое время Евсей Наумович частенько туда хаживал. Особенно в студенческие годы, с известным в городе институтским эстрадным ансамблем. Их «капустники» тепло принимались в Доме, где после спектаклей собиралась актерская братия.

Евсей Наумович и Эрик Михайлович было прошли мимо, но тут один из мужчин громко окликнул Евсея Наумовича.

– Дубровский! Черт бы тебя побрал! Проходишь и скулу воротишь?!

Евсей Наумович обернулся и, узнав Рунича, остановился.

– Это перебор, Дубровский, мы на неделе встречаемся два раза, – громыхал Рунич, пожимая руку Евсея Наумовича. – И не вспоминай о Монтене! Верну я тебе книги, оба тома. – Рунич оглядел Эрика Михайловича: знакомы они, нет?! Не признав, вновь обернулся к Евсею Наумовичу. – Откуда идешь?

– Из Дома журналиста, – весело ответил Евсей Наумович. – Там раздавали подарки ветеранам к ноябрьским праздникам.

– Ну да?! – недоверчиво воскликнул Рунич. – А почему меня не пригласили?

– Нужен ты им очень! – ответил Евсей Наумович.

– Вот хамы! – не успокаивался Рунич и, обернувшись к оставленной компании, крикнул: – Ипат! Поди сюда! Дубровский говорит: подарки к ноябрьским раздавали в Дом-журе ветеранам.

– Врет, – ответил тот, кто отозвался на Ипата. – Я бы знал. И какие там ноябрьские? Такого праздника давно нет. Двенадцать лет на Руси другая власть. Или Дубровский не знает?

Ипат приблизился. Евсей Наумович узнал его. То был рыжеволосый сотрудник газеты «Вести», который однажды вернул ему статью. Ипат был явно навеселе. Да и Рунич, кажется, тоже.

– Ладно, мы пойдем, – объявил Евсей Наумович и повернулся к Эрику Михайловичу.

– Погодите, Дубровский! – воскликнул Ипат. – Вы неплохой газетчик, я знаю. Есть хорошая работа, не пыльная и по возрасту. Главное требование – опыт, а опыта вам не занимать. Верно, Рунич?

– Да, да. Пожалуй, Евсей – кандидатура подходящая, – как-то кисло произнес Рунич. – Ипату предложили газету делать. Ведомственную. На одной крупной фирме. Созвонимся, Дубровский?

Евсей Наумович согласно кивнул.

Некоторое время Евсей Наумович и Эрик Михайлович шли молча.

Красочные витрины предлагали моднейшие товары, зазывали в путешествие по заморским странам, обещали роскошную еду, сулили невиданные выгоды от валютных сделок. Особенно буйствовали аптеки. Их выносные рекламные трафареты с зелеными крестами предлагали лекарства из всех стран мира.

Вблизи некоторых витрин сидели или стояли убогие люди разных возрастов и просили милостыню – кто в рванье, кто в довольно приличных одеждах. Стояли молча, обреченно, без надежд на удачу. На складном стуле сидел парень в камуфляже, выставив напоказ металлические культи обеих ног. Особенно впечатляло существо в лохмотьях, стоящее на четвереньках и трясущее головой над картонной коробкой для подаяния. Коробку подпирал замызганный образок. Хозяева витрин нищих не гоняли, слишком велик риск: известно, что нищие имели хозяев, держащих этот бизнес по всему городу – могли бы не только витрину грохнуть, но и пришить владельца – известны и такие факты.

Эрик Михайлович достал кошелек и опустил в коробку несколько монет.

– Чувствую личную вину, – пробормотал он. – А за что, непонятно.

– За все, – отозвался Евсей Наумович. – За все, что происходит. А вернее – как происходит.

– Давай не будем об этом, Севка. С чего это Рунич помянул Монтеня?

– Брал перелистать. Года два назад.

– Монтеня перелистать? Самонадеянный тип этот Рунич. Вы когда-то дружили, мне кажется.

– Не то чтобы дружили. Мы учились вместе, – ответил Евсей Наумович. – Он был свидетелем на моей свадьбе с Наташей. Тогда все произошло неожиданно и быстро. А Рунич оказался рядом. Вторым свидетелем была Наташина подруга, они вместе работали в сберкассе.

Евсей Наумович осекся. Он вдруг вспомнил, что женщина, Зоя Романовна, которую он встретил на похоронах трубача, и была та самая Зоя, давняя близкая подруга жены, свидетельница на их свадьбе.

2

Свадьба складывалась тихой и какой-то подпольной. Тон задали родители невесты. Поначалу отец Натальи вообще отказывался присутствовать на торжестве, ссылаясь на напряженные отношения со своей женой, но Евсей и его родители догадывались об истинной причине. Однако в назначенный день отец появился – а куда бы он делся? – свадьбу справляли в его квартире, не проводить же ее в коммуналке жениха. А заказывать застолье в каком-нибудь общественном месте отец категорически не хотел – избегал гласности. И решение жены отпраздновать такое событие дома и в узком кругу встретил с покорностью быка, которого загнали в ярмо. Так он и мотался по квартире, угрюмо зыркая на жену злыми бычьими глазами и считая ее главной виновницей своего позора. Жена заканчивала приготовления к встрече новобрачных, цедя сквозь зубы:

– Ходит тут с кислой харей! Лучше поезжай на дачу, пока гостей нет!

Муж передергивал плечами и бормотал злобно:

– Куда же они запропастились? Или в синагогу заскочили получить благословение от их попа?

– Надеюсь, ты об этом не станешь говорить за столом, хватит ума не путать, по крайней мере, попа с раввином. Впрочем, у тебя и так все написано на лице.

– Может, мне маску надеть в своем же доме? Вырастил дочь. И для кого?! Для школьного учителишки, не говоря уже о прочем.

– Тебе-то что? С тобой они жить не собираются. Вообще – твоя хата с краю. Ты даже в загс не отважился пойти на регистрацию брака собственной дочери, побоялся, что твою персону уличат в связи с Евсеями Наумовичами. И меня, дуру, уговорил.

– Ну а те почему не пошли?

– Те?! Не хотели противопоставлять нам себя. Раз мы не пошли, то и они воздержались. Умные люди!

Мать Натальи всецело была на стороне дочери. Евсей ей нравился. К тому же Наталья поставила родителей перед фактом. И никуда от этого не деться. Признание Натальи явилось шоком для матери. Как и для самой Натальи. О своей беременности она узнала от Зои, лучшей подруги. И где? В той же пирожковой на Невском, вблизи Желябова. Зоя уже несколько дней приглядывалась к подруге. Ее беспокоили вялость Натальи на работе, та прямо-таки клевала носом за своим столом, и необычная бледность. И в пирожковой смекалистую Зою осенило. Несмотря на то что после откровения Натальи прошло всего недели две, срок мизерный. «Все! Влипла, девочка», – заявила Зоя с каким-то удовлетворением. Возможно, она чувствовала реванш за удачливовость подруги в любви? Реванш не злой, а какой-то сопереживающий. Зоя не могла разобраться в своих чувствах, раздираемая добротой к подруге и более чем симпатией к этому Евсею. Во всяком случае, ее первым порывом стало требование узаконить отношения с Евсеем. А иначе что?! Мать-одиночка? Или? Аборт первой беременности, да еще в таком возрасте, нередко грозил серьезными последствиями.

Подобно случайному падению камня в горах, что увлекает за собой лавину, вердикт лучшей подруги испугал Наталью, пробудил необходимость бороться за себя, вовлекая в эту борьбу близких людей. А чувства к Евсею, те чувства, на которых строятся дальнейшие отношения, как-то отошли на второй план. Да, Евсей нравился Наталье своим независимым поведением, интересом к нему окружающих, кругом друзей, внешней экстравагантностью. Но любит ли она его?! А он ее? Весть о том, что Наталья ждет ребенка, отразилась на лице Евсея смятением и страхом. Мимолетным, но страхом, и Наталья это уловила. Но в следующее мгновение страх сменила бравада и какая-то искусственная решимость. Да, он поступит так, как хочет Наталья. Но с одной просьбой – Наталья возьмет на себя все разговоры на эту тему не только со своими родителями, но и с родителями Евсея. Что и озадачило Наталью, и рассмешило. Но она не придала этому значения, сочтя просьбу Евсея за странность, не более. И Наталья выполнила его просьбу в лучшем виде. Наталья не очень ладила с отцом, он раздражал ее каждым своим поступком. И манерой разговаривать – вальяжный, самоуверенный тон, и образом мыслей – казенной, формальной конъюнктурностью, и даже внешностью – прямым затылком в пивных складках, крупными, навыкате, черными глазами, брезгливо опущенными кончиками крупного рта. А главное – его отношением к матери. У отца была любовница, и Наталья ее знала, она, почти ровесница Натальи, работала под начальством отца в районном управлении социального обеспечения. И мать знала о любовнице. Но терпела, только ярилась все больше и больше. Но до развода дело не доводила, так мать была воспитана: какая-никакая, а семья. Кроме того, жизнь обустроенной и обеспеченной домохозяйки ее затянула номенклатурными благами, такими сладкими на фоне окружающего убожества и скуки.

И сегодня, в день свадьбы – а скорее, торжественного обеда, – большая трехкомнатная квартира в ожидании новобрачных и гостей выглядела не по-праздничному напряженно и тревожно. А хозяин казался заговорщиком, которого настиг провал. Особенно в момент, когда раздался первый звонок. Заметавшись, он поначалу не знал, куда деться, и, досадуя на себя, властно и решительно устремился в прихожую, откуда уже доносились приветственные возгласы жены. Пришли родители Евсея, с которыми он не был знаком, но по настоянию жены как-то перекинулся несколькими фразами по телефону. Так что голос матери Евсея – Антонины Николаевны, – яснозвучащий, со слегка восточным акцентом был ему знаком. А негромкий, вкрадчивый голос отца – Наума Самуиловича – он слышал впервые. Да и сам Наум Самуилович казался каким-то продолжением своего голоса – невысокого роста, сутулый, с тяжелым носом, торчащими из ноздрей волосиками и с несколько оттопыренными ушами, он тем не менее производил приятное впечатление.

– А вот и мы! – дружелюбно воскликнул он, идя навстречу хозяину квартиры и, назвав себя, представил мужчину, что ждал за его спиной. – Это дядя нашего Евсея. Мой младший брат – Семен Самуилович, доктор-уролог.

«Еще не лучше. Посыпались, как горох», – подумал отец Натальи, протягивая руку мужчине с такими же оттопыренными ушами.

– Сергей Алексеевич! – представился он.

В отличие от старшего брата, рукопожатие младшего оказалось энергичным и крепким. Да и взгляд темных глаз был вызывающе дерзок, как у человека, знающего себе цену.

– Я так и буду стоять с этими мешками? – шутливо воскликнула Антонина Николаевна и протянула матери Натальи два объемистых баула. – Вот, Таня, хочу похвастать своей стряпней. Куда поставить?

– Ах, зачем вы, Антонина Николаевна?! – жеманно проговорила Татьяна Саввишна, мать Натальи, стройная, высокая шатенка в красивом атласном платье.

– Ничего, ничего. Не помешает. И зови меня Тоня, – точно определив направление, Антонина Николаевна поспешила в сторону кухни, увлекая за собой хозяйку.

– А ребята еще не вернулись? – спросила она через плечо, выкладывая на кухонный стол содержимое баулов.

Татьяна Саввишна с интересом смотрела в кастрюлю, где лежали золотистые куски фаршированной рыбы в свекольной подливе, на миску с голубцами в зеленоватых виноградных листьях.

– Это – долма, – пояснила Антонина Николаевна, – Сейка очень любит долму.

– Кто? – спросила Татьяна Савишна.

– Сейка, Евсей! Так мы его называли в детстве – Сейка.

– Смешное имя. И очень теплое.

– Ага, – кивнула Антонина Николаевна. – Я-то вообще была против. Ну что за имя – Евсей? Но мой свекор, старый хрен, Самуил, Мунька, как мы его звали, настоял. Говорит: какой-то Евсей вытащил его из-под пуль в японскую войну, где-то при Мукдене, такой был дурак. Вообще-то я его любила этого Муньку, добрый был дед.

Татьяна Саввишна приподняла крышку еще одной миски.

– А это люля-кебаб, – пояснила Антонина Николаевна, – не смотри, что у него такой корявый вид – пальчики оближешь. Меня уже все азербайджанцы с Сытного рынка знают, я с ними на их языке балакаю.

Антонина Николаевна распаковала и второй баул, извлекая миниатюрные домашние пирожки с мясом, с картошкой, с рисом, вид которых вызывал желание немедленно угоститься, что Татьяна Саввишна и сделала. Закатив глаза к потолку, она повела головой в безмолвном восхищении.

– Только как все это разместить на столе?!

Татьяна Саввишна пригласила новую родственницу в гостиную.

Просторный стол густо пестрел разнообразной снедью, не оставляя надежд втиснуть что-нибудь сверх, а тем более арсенал, принесенный матерью жениха. Антонина Николаевна окинула цепким взглядом панораму и принялась решительно менять рекогносцировку. Вскоре все прекрасно и изящно разместилось. Даже сдержанный на похвалу отец невесты – Сергей Алексеевич – выразил одобрение. Подхваченный общим энтузиазмом, он направился к холодильнику и, глядя с надеждой на Антонину Николаевну, выгреб из него бутылки со спиртным и прохладительным. Антонина Николаевна приняла бутылки и так же деловито нашла им место.

Оставалось только дождаться молодых. Их отсутствие вызывало беспокойство, по всем расчетам они уже должны сидеть за столом и принимать поздравления.

Все устроил «проныра Рунич», как окрестила его Наталья. У Рунича какая-то родственница работала в Петроградском райисполкоме, она и помогла. Обычно регистрацию в загсе ждали месяц после подачи заявления, с тем чтобы желающие вступить в брак проверили серьезность своего намерения. Наталья ждать не хотела. И Евсей вспомнил, как в прошлом году, когда студенческий ансамбль пробивал «кассовое» выступление во Дворце Промкооперации, потребовалось разрешение отдела культуры райисполкома. Тогда Рунич обратился к своей родственнице и разрешение было получено.

Евсею не хотелось просить Рунича, но пришлось. Рунич согласился, но выставил условие – быть свидетелем со стороны жениха. «Я человек не случайный», – Рунич намекнул, что ему Наталья тоже нравилась, но мужская дружба превыше всего, тем более его сердце сейчас занимает альтистка из оркестра Мравинского. И тут же предложил альтистку в свидетельницы со стороны невесты. Но Наталья взбрыкнулась – ей хватало одного «проныры» – своей свидетельницей она видела только лучшую подругу Зою. Так обошлось без месячного карантина. Все было бы хорошо, только Рунич, подлец, опоздал на полчаса к назначенному времени, доведя Наталью чуть ли не до истерики, явившись в мятых джинсах и с теннисной ракеткой в руке. Но, главное, нарушил график регистрации. Пришлось перепустить две пары брачующихся.

И когда в квартире раздался звонок, все облегченно вздохнули – наконец-то явились.

После первых поцелуев, поздравлений, объятий, расспросов и советов все направились в гостиную.

– Кто этот болван? – спросил Наталью отец, кивнув головой в сторону Рунича в мятых джинсах.

– Наш свидетель, товарищ Евсея, – ответила Наталья.

– Чистый битник! – буркнул Сергей Алексеевич. – Потом и пол не отмыть.

С самого начала, испросив разрешение у хозяина квартиры, инициативой овладел Семен Самуилович. Дождавшись, когда гости рассядутся за столом, дядя Сема поднялся с бокалом в руке.

– Что такое свадьба?! – громко вопросил он, обведя всех веселым взглядом. – Свадьба, это торжественное начало бракоразводного процесса.

– Наум! – тотчас воскликнула Антонина Николаевна. – Скажи своему умнику-брату, что он не у себя в больнице, где можно говорить пациентам всякое хамство, а те молчат в надежде на выздоровление.

– Сема! Ты по-моему еще не пьян, – покорно вставил Наум Самуилович.

– А что! – оживился отец Натальи. – Он остроумный человек, ваш доктор.

– Так я специально говорю, чтобы вас развеселить, Сергей Алексеевич, – не унимался дядя Сема. – Любая шутка годится для того, чтобы на свадьбе стало весело.

Евсей и Наталья сидели в центре стола. Рядом с новобрачными, по обе стороны, согласно ритуалу, расположились отцы – Наум Самуилович и Сергей Алексеевич, решивший плыть по течению и не высказывать свое мнение по поводу замужества дочери. Чего особенно остерегалась Татьяна Саввишна. Еще на кухне она сказала доверительно своей свекрови:

– Эта свадьба, как прогулка по минному полю.

– Все образуется! Главное, чтобы дети друг друга любили. – На что так же доверительно ответила Антонина Николаевна.

Татьяна Саввишна воскликнула: «Аминь!» и перекрестила свекровь.

И теперь, сидя рядом с мужьями, матери новобрачных обменялись понимающим взглядом.

Рунич и Зоя за столом оказались рядом. Рунич не думал, что на свадьбе у Евсея будет так мало гостей. Какие-то старые пердуны, не с кем словом обмолвиться. Не с этой же пигалицей, с волосами мышиного цвета и очками на кончике остренького носика, один вид которой приводил в уныние. Едва усевшись, Рунич бросил робкое: «Горько!», но никто не отреагировал, и Рунич притих, сосредоточив внимание на закусках. И Зоя – всегда активная и компанейская Зоя – внезапно оценила всю серьезность ситуации. Даже там, в убогом и сыром загсе ей все представлялось игрой, но сейчас, за столом, она вдруг почувствовала себя лишней в жизни Натальи. Что-то закончилось, прервалось, и Зоя это поняла. Она не слышала, о чем говорил дядя Евсея, этот доктор со смешными оттопыренными ушами. Видела, как Евсей и Наталья поднялись с места и неловко, по-детски, поцеловались. И Зоя еще раз отметила бледно-розовое платье подруги, затянутое в талии, платье расширялось на бедрах и рельефно проявляло высокую грудь. Шею Натальи украшало серебристое колье, странно, в загсе вроде его не было.

Зоя обвела взглядом гостиную. В этот дом она уже приходила, и каждый раз открывала для себя что-то новое. Многие вещи привез после войны из Берлина дед Натальи по материнской линии, генерал. И картины, и мебель, и посуду за хрустальными стеклами черного буфета, и удивительную пианолу, которая сама играла, точно по волшебству манипулируя клавишами.

– Налить тебе вина? – снисходительно проговорил Рунич, наклонившись к Зоиному уху.

Зоя отрицательно качнула головой. Рунича она недолюбливала. Особенно после недавней истории в электричке, когда вся компания возвращалась из Комарово. Тогда псих Левка Моженов, раздевшись по пояс, принялся клянчить милостыню у пассажиров и схлопотал бутылкой по голове от какого-то ревнивца. Это Рунич науськал пьяного Левку сесть на колени девушки. Хорошо Левка отделался только побитой физиономией.

Погруженная в печальные мысли, Зоя краем уха слышала обрывки фраз, поздравления и напутствия молодым. И те вновь поднимались, целовались и без промедления садились на место. О чем-то мямлил отец Натальи. Грузный и тяжелый, он возвышался над столом, а полы его пиджака мазались в тарелке с фаршированной рыбой. Мать Натальи пыталась убрать тарелку, но Сергей Алексеевич не давался, продолжая что-то бубнить о вечных ценностях семейной жизни. Отец Евсея хоть и решительно поднялся, чтобы изречь нечто важное, но лишь икнул, извинился и сел, так и не начав речь, чем вызвал общий смех. Антонину Николаевну поведение мужа смутило, она о чем-то спросила его на ухо. И, успокоившись, поднялась с бокалом вина в руке. Тост Антонины Николаевны – мудрый и теплый – Зоя выслушала с начала и до конца. Антонина Николаевна вспомнила детство и юность Евсея, или, как она его назвала – Сейки, в этом загадочном для Зои городе Баку. Оказывается, Евсей был не такой уж и умный.

Хулиганил, прогуливал уроки, а в девятом классе вообще остался на второй год – не сдал переэкзаменовку по азербайджанскому языку, хотя разговаривал на том языке не хуже самого учителя. Еще Евсей слыл среди школьников завзятым бабником. Не было ни одного вечера в женской школе – а в те времена мальчики и девочки учились раздельно, – чтобы Евсей пропустил танцы и не увел с вечера очередную подружку.

– И зачем вы уехали из Баку? – буркнул отец Натальи, придерживая на весу вилку с куском фаршированной рыбы.

И гости рассмеялись. Особенно громко хохотала мать Натальи, Татьяна Саввишна.

– Это он сагитировал нас переехать в Ленинград, – Антонина Николаевна указала на дядю Евсея, Семена Самуиловича. – Говорил – родные должны жить вместе. Есть такие стихи «С любимыми не расставайтесь». Знаете, нет?! Хотите, прочту?

– Не надо, не надо, – Наум Самуилович замахал руками. – Лучше своими словами.

– Вот. Евсей верен себе – выбрал самую красивую из всех подружек, которых я знала, – продолжила Антонина Николаевна. – И самую умную.

Зоя посмотрела на Евсея, открыто и пристально, не боясь выдать свою печаль. На какое-то мгновение на благодушно-усталом лице Евсея появилось выражение растерянности – не той, что отражает важность события, нет, то была растерянность от непоправимости содеянного. Евсей криво улыбнулся, но не Зое, а так, куда-то сквозь нее, точно через стекло.

А что Наталья?! Наталья выглядела как-то неестественно возбужденной. Ее лицо, обычно бледное, с чуть запавшими щеками, придающими всему облику нежность и очарование, сейчас пылало, выказывая душевное смятение и беспокойство. Она и вчера так выглядела, когда с Евсеем и Зоей ходила в ювелирный магазин на улице Бродского, рядом со сберкассой, подбирать обручальные кольца для себя и Евсея. И выбрала – тоненькие, недорогие, какие-то детские, ненадежные.

Зоя уловила смрадную волну водочного перегара и отстранилась от жаркого лица Рунича.

– Слушай, Зойка, – не прекращая жевать, проговорил Рунич, – помяни мое слово: они долго вместе жить не будут.

– Это почему же?! – враждебно переспросила Зоя, удивленная тем, что Рунич как будто прочитал ее собственные мысли. – С чего ты взял?

– У них одинаковый характер. Поэтому они сошлись, поэтому и разбегутся.

– Ты так хорошо знаешь Наташку?

– Мне так кажется, – Рунич проглотил, казалось, забытый им во рту кусок и поднял рюмку. – Давай, Зойка, выпьем за нашу скорбную долю!

– Вот еще, – Зоя искоса взглянула на Рунича.

– Я знаю – ты влюблена в Евсейку. А я неравнодушен к Наталье.

– Дурак ты, Рунич, – огрызнулась Зоя. – Меньше пей!

Рунич хотел ответить, но не успел – тамада Семен Самуилович предложил дать слово тому, кто может знать о новобрачном то, что еще неизвестно присутствующим. Пусть скажет тот, кто провел с Евсеем не один год в стенах института.

Рунич поднялся тяжело и без особой охоты. Сказать о Евсее? Что он может сказать? Ну, Евсей, это – гордость факультета. Если бы хозяева собрали в этой квартире институтский эстрадный ансамбль, главным закаперщиком которого был Дубровский… Или хотя бы часть ансамбля, то они имели бы настоящую свадьбу, а не родительское собрание. И еды бы хватило, вон сколько всего на столе.

Гости рассмеялись, исподволь бросая взгляды на Сергея Алексеевича. Отец Натальи сидел насупившись, с упреком глядя на недоеденный кусок фаршированной рыбы, видно, больше он вогнать в себя не мог.

– И если бы не загибоны Евсея, – продолжал витийствовать Рунич, – не увлечение Евсея Серебряным веком, то быть Евсею в аспирантуре, несмотря на то что он, хоть и Дубровский, но не Владимир, а Евсей. Кто в наше время решится писать диссертацию на такую тему? И где он отыщет себе руководителя?

– Все ясно, молодой человек! – прервал Рунича Семен Самуилович. – Вы настоящий свидетель.

– Почему же?! – взыграла в Руниче выпитая водка. – Я хочу сказать.

– Нет, теперь я хочу сказать! – Наталья поднялась и погладила ладонью затылок Евсея. – Что вы знаете о моем муже? Какая там диссертация о Серебряном веке, хотя Севка сделал бы отличную работу. Он знаете кто?! Он – писатель! У него вот-вот выйдет рассказ в журнале. Он уже получил эту, как она называется, верстку.

Евсей кивнул, словно получать верстку было для него привычным делом.

– Вот! – продолжала Наталья. – И гонорар он получит. Сколько ты должен получить, Севка? Как там в договоре? Ты мне показывал.

– Три тысячи, – проговорил Евсей с тихой гордостью. – Аккордно.

– Три тысячи? – уточнил тамада дядя Сема. – За один рассказ? Я заведую отделением за тысячу сто в месяц.

– Не дадут! – буркнул отец Натальи.

– Почему? – возмутилась Наталья.

– Замотают.

– Как замотают? – на этот раз возмутился Евсей. – Я уже получил аванс. Двадцать пять процентов. А на какие шиши мы купили обручальные кольца? На эти деньги и купили! – Евсей поднял растопыренную пятерню с тоненьким золотым колечком на указательном пальце.

И все почему-то вновь посмотрели на отца Натальи.

– Что здесь происходит?! – после долгой паузы проговорил Сергей Алексеевич. – Свадебный обед или толчок? Я уже перестаю узнавать свою дочь! Какие гонорары, какие авансы? Наталья! Как тебе не стыдно! В какой семье ты росла?!

– Ну, началось! – воскликнула Татьяна Саввишна и почему-то взглянула на Рунича.

– А я при чем? – пожал плечами Рунич.

Зоя потянула его за подол пиджака. Рунич тяжело шлепнулся на место. Его вытянутое лицо сейчас горело, хоть прикуривай.

– Я что, не то вякнул? – спросил он плаксиво у Зои.

– Все то, – безжалостно ответила Зоя. – Просто ты мало закусывал. И штаны свои год не гладил, на свадьбу приперся. С ракеткой! Спортсмен хренов.

– Ну всех к черту! При чем тут штаны?! – возмутился секретарь факультетского бюро комсомола Геннадий Рунич. – Если бы не я – фиг бы их сегодня зарегистрировали. И никто даже спасибо не скажет. И так всегда! Сколько раз я отмазывал Севку от неприятностей в институте. С эстрадой его. Что ни слово – то антисоветчина. А в итоге – он писатель, а я – дерьмо собачье. – Рунич помолчал и добавил громко: – Я бы чаю выпил. Или кофе. Что у них там? Чай или кофе?

Но вопрос так и остался без ответа.

Гости начали подниматься из-за стола. Братья Дубровские – Наум Самуилович и Семен Самуилович – вышли на площадку покурить. Наум Самуилович прикрыл дверь, опасаясь всевидящего ока своей супруги – та не одобряла его перекуров.

– Тебе что, стало нехорошо? – спросил Семен Самуилович. – Спич у тебя получился неважный.

– Что-то голова закружилась, – признался Наум Самуилович, прикуривая от зажигалки брата. – Да, ладно. Не в первый раз.

– Зайди ко мне в больницу. А лучше в поликлинику, я там консультирую по четвергам, – Семен Самуилович уперся локтями о перила и заглянул вниз.

Четкая гармоника лестничных пролетов уходила в провал подъезда.

– Хороший дом, опрятный. Большая редкость, – Семен Самуилович вытянул губы и выпустил несколько четких бубликов сигаретного дыма. – А ребята у вас будут жить?

– Да, так складывается, – вздохнул Наум Самуилович. – Ну а как он тебе?

– Кто? Сергей Алексеевич? Обыкновенный местечковый мясник.

– Местечковый мясник? – переспросил Наум Самуилович удивленно.

– Ты, что, не видишь? Такой же «инвалид пятой группы», как и мы с тобой.

– Ну да?! – опешил Наум Самуилович.

– Типичный местечковый мясник, я таких распознаю за километр.

– Сергей Алексеевич?

– А почему не бывший Саул Аронович? Только он никогда не признается, хоть его режь.

– Вот те на!

– И злобствуют они, как твой новоиспеченный родственник. Нормальные русские люди так себя не ведут, как эти выкресты. Ты видел, как он уплетал фаршированную рыбу?

– Брось ты. Фаршированную рыбу, да еще Тонину, любой слопает, – всерьез ответил Наум Самуилович. – Ажена? Как тебе жена, Татьяна?

– У той с пятым пунктом порядок, никакой инвалидности, – решительно определил Семен Самуилович. – К тому же – даю голову на отсечение – она и не догадывается, что ее муж.

– Такого не бывает, – решительно возразил Наум Самуилович.

– Еще как бывает. Сие есть тайна великая!

Семен Самуилович осмотрелся, не зная куда положить окурок. Не найдя подходящего места, швырнул его в лестничный пролет. Окурок летел, расплескивая искорки, точно сгорающая ракета.

– На обратном пути подберу, – пообещал доктор Дубровский.

На пятом месяце беременности Наталья ушла с работы.

– У твоей невестки живот небольшой, но емкий. Двойню носит, – сказала на кухне соседка, Галя-вагоноважатая, матери Евсея, Антонине Николаевне.

У Гали было четверо детей, и ее мнение в этом вопросе имело вес. Даже для Антонины Николаевны, которая работала в аптеке на Кронверкской и относила себя к медицинскому братству.

В знак особого расположения к новой соседке пацаны Галины с воем и криком прокатили вдоль коридора коммуналки железную палку с двумя подшипниками на концах.

– Для укрепления брюшного пояса, – рекомендовала Галя. – Встань на четвереньки и вози. Утром и вечером по пятнадцать минут. Родишь, что выплюнешь!

Приспособление хранилось у порога комнат Дубровских, и Наум Самуилович при утренней спешке частенько об него спотыкался.

– Эта колесница когда-нибудь привезет меня в больницу, – жаловался он жене.

– Вот и хорошо, – отвечала Антонина Николаевна. – Когда Семен просил тебя приехать к нему в больницу показаться? Или ждешь, чтобы тебя к нему привезли на «неотложке»?! И не маши рукой! Рукой он машет. Люди мрут, как мухи, с такой жизни. Надо следить за собой!

Наум Самуилович хватал завернутый в газету завтрак и убегал. На работе у него был кипятильник и пакетики с чаем. Спустя два часа квартиру покидала и Антонина Николаевна, благо ей до аптеки ходу десять минут пешком, не то что Науму Самуиловичу – полтора часа в один конец.

В последнее время Наталья просыпалась среди ночи. Ей казалось, что она проспит момент, когда малыш впервые себя проявит, такой вот бзик. И ничего не могла с собой поделать, просыпалась и все! Потом, после ухода Евсея, ее сморит и она уснет, наверстает свое.

Наталья слушала, как за стеной оживал коридор. Она неплохо изучила, когда и в какой последовательности пустеет квартира в доме № 19 по Введенской улице. Ее тесть, Наум Самуилович, обычно выбирается вторым. Первой – правда, через сутки – уходит Галя-вагоновожатая, она идет на работу в четыре утра. После нее коридор затихал на два часа. И в шесть будильник сварливо вытряхивал из кровати Наума Самуиловича. После короткой возни далекий хлопок входной двери извещал, что он ушел. Ну а потом, через час-полтора, в коридоре возникала шумовая сумятица, в которую вплетался и властный голос Антонины Николаевны, и голоса ребят разных возрастов нескольких семейств, голоса скорняка Савелия и его противной жены-портнихи – они работали в меховой артели, – и голос парикмахера Моти, спешащего на Ленфильм, – он причесывал и стриг актеров перед съемкой.

К десяти квартира затихала. Стекла в переплете оконной рамы на глазах набухали синевой, сменявшей глухую черноту, словно кто-то с улицы протирал их тряпкой. Грохот трамваев на стыках рельс звучал мягче, не так резко, как в пять утра. Предметы в комнате приобретали более четкие формы. Особенно корешки книг. Разбросанные по всей комнате книги, Наталья собрала и расставила на полках, когда Евсей уехал в Кингисепп брать открепление из школы, куда его распределили еще после четвертого курса. Он, как «отец на снасях», имел право на свободный диплом, но почему-то надо было оформить открепление в месте распределения. Евсей не позволял трогать книги. Наталья уже не раз выслушивала его стенания по этому поводу. И тогда, вернувшись из Кингисеппа, он, сдерживая раздражение, осмотрел полки, но промолчал, видно, остался доволен.

Наталья смотрела на профиль спящего мужа. Видела, как набухали и опадали резные ноздри, подпирающие красивый, чуть длинноватый нос, как вздувались пухлые детские губы, чтобы выпустить маленькую порцию воздуха. Покоем веяло от спящего лица. Не то что вчера! Когда, вернувшись домой, Евсей заметил на письменном столе пресс-папье – горбатое приспособление для промокания чернил. С бронзовой ручкой в виде головы Зевса.

Наталья увидела пресс-папье в антикварном магазине на Гороховой, неподалеку от которого каждую среду, вечером, собирались желающие обменять жилплощадь. Настроение Натальи было приподнятое – складывался неплохой вариант: она заполучила подходящий адрес. Надо созвониться и наметить время для осмотра. И надо ж было ей заглянуть в антикварный магазин! Мало того – купить это пресс-папье.

– Тратишь деньги на всякую глупость! – завопил Евсей. – Зачем мне пресс-папье? Пот высушивать со лба? Кто помнит в наше время, как выглядят перья и чернила?! Лучше бы на эти деньги я купил Андрея Белого в букинистическом на Литейном.

Поостыв, Евсей признал, что пресс-папье и впрямь украшает письменный стол. А свирепый Зевс даже стимулирует творческий запал.

– То-то же, – сказала Наталья. – Впрочем, если хочешь – отнесу Зевса обратно. Чек сохранился.

– Ладно уж, – буркнул Евсей, – пусть живет у нас. Извини, сорвался.

Наталья чувствовала: Евсей что-то таит, скрывает. И рассказ его не печатают, все откладывают. Хорошо еще, «Вечерка» взяла какие-то заметки в городскую хронику, «Правда» заказала статью из жизни подростков.

Наталья отвела взгляд от спящего мужа, сдвинула одеяло и оглядела свой живот. Медленно провела ладонью по бархатной коже, желая уловить, наконец, толчок новой жизни. Тяжелая, крупная ее грудь распалась по обе стороны от высокого холма. Живот пугал своим «молчанием», а прошло больше положенных двадцати двух недель, это точно.

– Что, он еще спит? – голос Евсея звучал глухо в утренней тишине комнаты.

– Спит, – вздохнула Наталья. – Думала, и ты спишь.

– Куда там. Давно не сплю.

– Так тихо лежишь.

– Боялся тебя потревожить.

– Я тоже не сплю. Они помолчали.

– Севка, ты что-то таишь. А я переживаю. Что с рассказом? Все сроки прошли.

– Обещают до конца года напечатать, – нехотя проговорил Евсей. – Вчера захожу в редакцию, встречаю своего редактора. Говорит: «Дубровский – очень хорошо, но только не Евсей. Пушкин обидится». Это ж надо!

– Ну и что? – Наталья приподнялась, упираясь локтями о подушку.

– Ничего. Предложил ограничиться буквой «Е». Пусть, говорит, читатель думает, что хочет. «Е. Дубровский».

– Ну и ладно. Лишь бы напечатали. Или они передумали?

– Черт их знает.

– Но они тебе заплатили аванс!

– Подумаешь… Целые романы цензура выбрасывает из номера.

– Вот еще! – испугалась Наталья. – Ну их. Пусть будет Е. Дубровский. Ты из-за этого расстроился?

– Из-за этого тоже. Я – Евсей!

– Какой ты Евсей?! Ты – Севка. Нет, ты Сейка! Ты мой дорогой муж Сейка. И дети твои будут – Сейковичи! У моего отца есть японские часы фирмы «Сейко». Отец сказал: родится внук – часы твои.

– Да пошел он. Со своими часами, – буркнул Евсей.

– Полегче, Сейка, он все-таки мой отец. Помнишь, папа сказал, что «замотают» твой гонорар за рассказ? Папа хорошо понимает, где мы живем, поэтому он в полном порядке – новый кабинет занял на площади Коммунаров, в Городском управлении.

– А дочь по разным помойкам обмен ищет, – прервал Евсей.

– Уж большей помойки, чем ваша коммуналка, пожалуй, и не сыщешь, – озлилась Наталья. – Так что не от хорошей жизни бегаю, да еще в таком положении.

– Ладно, ладно, – он примирительно тронул плечо жены.

– Отстань!

Евсей почувствовал щипок. И довольно болезненный.

– Извини, Наташа, сорвалось. Куда ты собираешься на этот раз?

– Дали один адресок, – вздохнула Наталья после паузы. – Тройной обмен. Хочу сегодня съездить посмотреть.

– Хочешь, вместе посмотрим? – голос Евсея дрогнул, поплыл, стал глуше, прерывистей.

Наталья искоса взглянула на мужа и сбросила с плеча его потяжелевшую руку.

– И не думай об этом, – проговорила она. – Не думай, ясно тебе?

– Ты о чем? – криво улыбнулся Евсей.

– О том самом! И не надейся, – ответила Наталья. – Яна пятом месяце.

– Ну и что? На пятом месяце, – вялым голосом произнес Евсей, его щеки отдавали жаром. – Можно приспособиться.

– Чтобы я родила сразу детский сад, – голос Натальи как-то растворялся. – Итак Галя обещает мне двойню.

– Какая тогда разница – двойня, тройня, – вяло пошутил Евсей и добавил умоляюще: – Наташа, прошу тебя… – Евсей уже не искал слов, сознание его немело от предчувствия. – Мы ведь можем приспособиться… Наташка… Как было на той неделе.

– Вот! Так я и знала, что ты будешь вспоминать. Что я говорила?!

– Ты тогда говорила, что ты счастлива, что это ни с чем не сравнимое, какое-то особо острое блаженство, – Евсей уже не владел собой. – И доктор тебе сказал, что пять месяцев еще не граница.

– Если не злоупотреблять.

– Мы и не злоупотребляем.

– Ладно, – Наталье передавалось волнение мужа. – Только не торопись. И возьми мою подушку, она удобней.

– Конечно, конечно, – бормотал Евсей, вытягивая подушку из-под головы жены.

– Да погоди ты. Сказала, не торопись. Осторожно надо, – Наталья запнулась и повернула голову. – Телефон, что ли?

Единственный в квартире телефонный аппарат висел на стене в середине коридора. И обычно к нему подбегали пацаны Гали-вагоновожатой. Но сейчас они были в школе.

Евсей лихорадочно продолжал прилаживать подушку.

– Черт с ним. Кто-нибудь возьмет трубку. Все! Иди ко мне.

– Ну кто-нибудь уймет этот звонок? – Наталья прижалась к мужу упругой грудью.

– Дался тебе этот телефон, – Евсей чувствовал себя человеком, у которого вдруг пропала под ногами опора.

А в сознание вломился громкий стук в дверь. И противный, какой-то базарный голос бабки Ксении, матери жены скорняка Савелия:

– Дубровские! К телефону! Говорят – срочно. Слышите, нет?! К телефону!

И стукнув для верности еще раз, бабка Ксения удалилась.

– Что такое, – пробормотал Евсей.

– Может, из редакции? – Наталья отодвинулась к стене и повернулась на бок, вздыбив высокое бедро.

– Ну их к бесу, Наташка, – упрямился Евсей капризным тоном. – Потом перезвонят.

Евсей обнял жену.

– Иди! И скорей возвращайся, я подожду. Накинь мой халат.

Бормоча проклятия, он опустил ноги, нащупал шлепанцы и, заворачиваясь на ходу в халат, вышел из комнаты. Вскоре он вернулся.

– Папа попал в больницу, – бросил он с порога. – Его сняли с трамвая. Срочно просили приехать.

– Как – с трамвая? – пролепетала Наталья.

– Я не понял. Вроде ему стало плохо в трамвае, его сняли и отправили в больницу на какой-то машине.

– В какую больницу?

– Сказали, в больницу Урицкого, – Евсей принялся торопливо одеваться. – Где эта больница, не знаешь?

– Где-то на Фонтанке. Порядочная дыра, но врачи, говорят очень хорошие. Там Зоя лежала. Я пойду с тобой!

– Не надо. Я тебе позвоню.

– Вот еще! Возьми стакан кефира. С булкой. Антонина Николаевна вчера испекла. А я мигом оденусь.

Евсей с Натальей пытались остановить такси, но им не везло. Редкие машины высокомерно проскакивали мимо, торопясь в парк. А тут отгромыхал и остановился искуситель – трамвай. Наталья решила им воспользоваться, все же какое-то движение.

Трамвай тащился долго и нудно, задумываясь на остановках. И трогался дальше, процеживая рельсы, истошно визжа на поворотах, колотясь железом на стыках – неохотно и лениво – словно старик-мусульманин, перебирающий четки. Немногочисленные пассажиры, нахохлившись, глядели в подернутое морозцем стекло, забранное в тонкие деревянные переплеты, из-под которых тянул свежий ветерок.

Наталья пристроила на коленях прихваченный дома пакет, склонила голову на плечо мужа и прикрыла глаза – сказывалось бессонное ночное томление.

– Лучше бы оставалась дома, – буркнул Евсей. Наталья молча подняла руку и варежкой повернула голову мужа к окну. Евсей покорно уставился в стекло.

– Представляешь, вот так он каждый день добирается до своей работы, – проговорила Наталья, не открывая глаз. – И за какие-то гроши.

– Что в пакете? – спросил Евсей.

– Булка, бутылка с кефиром, две груши, – ответила Наталья.

– Он не любит груши.

– Съест. В больнице, как в поезде – все едят.

Евсей умолк. Жизнь отца как-то проходила мимо него. Так, вероятно, складывалось во многих семьях, основной груз забот брала на себя мать. А в детстве, во время войны, отец вообще выпал из жизни Евсея – отец воевал все четыре года. И мужская забота пала на деда Самуила, старика склочного, сварливого и вместе с тем отходчивого и доброго. Дед приехал в Баку из блокадного Ленинграда, где он жил с младшим братом отца – Семеном. И при первой же возможности, после снятия блокады, дед вернулся в Ленинград, где вскоре и умер. Его похоронили рядом с бабушкой, его женой, на Еврейском кладбище, неподалеку от склепа знаменитого скульптора Марка Антокольского. Дед слыл хорошим портным-брючником, на этом он имел какой-то доход, часть которого отдавал матери Евсейки на пропитание. После войны, Евсейка еще больше отдалился от отца. Война ожесточила его, к тому же он долго ходил без работы. Умный, много знающий – правда, не имеющий высшего образования, – отец глубоко страдал от своей невостребованности. Подрабатывая случайными заработками, изредка публикуя в газетах небольшие заметки на городские темы или писанием праздничных статей местным начальничкам в райисполкомах. Однажды он взял подряд на сколачивание на дому фибровых чемоданов для цеха, не имеющего своей производственной базы. Таких цехов развелось множество после войны. Но стук молотка вызывал гнев соседей – ведь дело происходило в Баку, городе южном, люди держали окна распахнутыми целый день. Пришлось оставить молоток и устроиться на сажевый завод дежурным слесарем. Туда его пристроил муж маминой подруги, инженер-нефтяник. Сажа служила основой резинового производства. Работа ночная, не сложная, надо лишь наблюдать за показаниями приборов. Сутки на работе, двое – дома. Отец набирал полную сумку книг и уходил. Возвращался черный от сажи, мылся в тазу во дворе, а двенадцатилетний Евсейка поливал ему из кружки, сдерживая слезы обиды и стыда, – у всех пацанов двора отцы работали на каких-то «хлебных» работах. И никто из них не стоял босыми ногами, в длинных по колено трусах, в тазу, подставляя щуплое, мосластое, черное от сажи тело под кружку воды из дворового колодца. Однако настоящая неприязнь к отцу возникла позже, когда Евсейка учился в старших классах, в нем тогда проснулся бунтарский дух – вернее, юношеский нигилизм. Отец, вопреки фактам, несправедливости судьбы и будучи беспартийным, был оголтелым, фанатичным большевиком, не терпящим никакой ревизии коммунистических догм. Что не раз являлось причиной страшных скандалов с женой и сыном.

– Ты маленький неблагодарный негодяй! – в гневе кричал отец. – Партия дала тебе все: учебу, мир, покончила с эксплуатацией человека.

– А ты – трус! – вопил Евсейка. – Тебя бьют и не дают плакать. Оглянись вокруг! Но тебе все нравится, потому что ты трус!

– Я не трус, я кровь проливал за эту страну, у меня осколок под сердцем сидит, а ты просто маленький дурак!

– Наум! – вступала мать, торопясь закрыть наглухо окна. – Он еще школьник, как тебе не стыдно!?

– Это твое воспитание! – перекидывался отец на мать. – Твое мировоззрение!

– Мальчик сам все видит! – заводилась мать. – Мальчик не слепой! Твои большевички из Берлина навезли вагоны добра! А что ты привез своей семье? Осколок под сердцем, безработицу и пять тысяч рублей отступных?! Поэтому я вкалываю как ишак целый день, чтобы держать семью. Он, видите ли, воевал! – мать, если заводилась, так удержу ей небыло. – Так что лучше помалкивай, Наум!

Дело не раз доходило до развода, родители не разговаривали неделями.

После переезда в Ленинград отец заметно притих.

– Понимаешь, – признался он матери, – я думал, что люди так живут именно в Баку, где особые пережитки, связанные с восточным укладом, где гуманные основы коммунистической морали отступали перед традиционными мусульманскими догмами. Думал, что перееду в Россию, тем более в Ленинград, увижу другую жизнь. Поэтому я и согласился переехать, а Семка тут ни при чем. Но здесь все то же самое.

– Подожди, Наум, еще не то ты здесь увидишь, – вещала мать. – Жизнь в Баку тебе покажется раем!

И мать как в воду глядела – вскоре после переезда в Ленинград в стране возникло «дело врачей-убийц». Антонина Николаевна старалась не выпускать мужа на улицу – с его ярко выраженной внешностью это было небезопасно. Обитатели их коммуналки вели себя довольно пристойно – то ли потому, что из восьми семейств половина относилась к бесовскому племени предателей, то ли потому, что своих забот хватало. В то время как в том же Баку всесоюзная вакханалия проистекала незаметно – о чем извещала по телефону мамина подруга, – в Ленинграде гнев народа принимал нередко трагические формы. И отец после тех «хрустальных» дней пятьдесят третьего, долго еще ходил без работы. Семья жила на зарплату матери, да и Евсей подрабатывал грузчиком на железной дороге, пока не поступил в институт. И помогал дядя Сема, ставший к тому времени известным в городе урологом.

Евсей видел в окне трамвайного вагона слабое свое отражение, испещренное точками снежной наледи, точно оспой. Внешне Евсей был очень похож на отца, особенно на детских фотографиях, в самых-самых мелочах, только вот уши. Евсею уши достались от матери – аккуратные, маленькие, дамские.

– Кстати, надо было маме позвонить, – проговорил Евсей. – Сообщить.

– Не надо, – отозвалась Наталья в теплый ворс шарфа. – Ни к чему ей нервничать на работе. Все узнаем, потом и сообщим.

Трамвай переполз Калинкин мост и остановился. Отсюда по набережной Фонтанки до больницы Урицкого было всего ничего.

Наум Самуилович лежал у стены, рядом с батареей центрального отопления.

– О! – воскликнул он и положил газету на живот. – Сейка и Наташа! Гости! Они-таки вызвали вас, паникеры. Михаил Михайлович, это мои дети!

– У вас двое детей? – слабый голос раздался от кровати, стоящей под окном, стекла которого были вымазаны серой краской до половины.

Больной по имени Михаил Михайлович полулежал, подперев спину подушкой. Рядом на табурете сидел молодой человек в глухом белом свитере с оленями на груди.

– Нет. Они муж и жена. Мое дите тот, который муж, – бодро пошутил Наум Самуилович.

– Тот, кто справа, – подхватил молодой человек в свитере.

– Понятно, – мирно поддержал Михаил Михайлович, высоколобый, с широкими седыми бровями и острой аккуратной бородкой. – А это мой сын Эрик. Но он пока не женат, пока он ходок.

Худощавый молодой человек по имени Эрик улыбнулся, вежливо приподнялся с табурета. Густой пшеничный зачес нависал на смуглый «отцовский» лоб.

– Вот, понимаете, подзалетел, – Наум Самуилович ждал, когда Евсей и Наталья рассядутся рядом с его кроватью. – И ничего не помню. Только как вышел из трамвая на остановке. И очутился уже здесь, такая вот история, – Наум Самуилович переводил виноватый взгляд с Натальи на Евсея. – Напрасно они вас вызвали. А мама.

– Антонина Николаевна ничего не знает, – Наталья пошуровала в пакете и принялась выставлять на тумбу содержимое.

Наум Самуилович, скосив глаза, разглядывал кефир, булку и груши.

– Ох, зачем это? – произнес он. – Говорят, тут сносно кормят. А груши возьмите обратно! – почему-то испуганно воскликнул он.

– Что сказали доктора? – спросил Евсей.

– Не знаю. После осмотра в приемном покое ко мне еще никто не подходил.

Евсей огляделся. Кроме отца и того Михаила Михайловича в палате лежали еще трое. Две кровати вообще пустовали, ощеряясь голыми сетками под свернутыми в рулон матрацами. Один из трех больных – здоровенный на вид курносый мужчина с настолько короткой шеей, что, казалось, его лысая голова сразу ввинчена в плечи – позже Евсей узнал, что фамилия его была Гурин. Двое других больных, свернувшись калачиком, спали.

– Ну, что там на воле? – неожиданно писклявым голосом спросил Гурин.

Евсей пожал плечами и улыбнулся – голос до смешного не вязался с комплекцией больного.

– Что-что, – вклинился Михаил Михайлович. – Воруют!

– Ну не все же, – пропищал Гурин, вновь вызвав улыбку Евсея.

– Все! – упрямо и серьезно произнес Михаил Михайлович. – А кто не ворует, тот примеривается, что бы стащить.

– Не знаю, я не воровал, – обиделся Гурин.

– Поэтому и лежите в этой дыре, – азартно проговорил Михаил Михайлович. – А воровали бы, лежали бы в Свердловке, в отдельной палате, с телефоном и персональной уткой.

– Папа, не горячись, – Эрик поправил подушку за спиной отца.

– Зато в этой дыре – лучшие врачи города, а не блатники! – мстительно воскликнул Гурин. – Если бы не они, на моей койке тоже бы свернули матрац. И на вашей тоже!

– Веселые ребята, – компанейски произнес Наум Самуилович, поводя головой в сторону говорунов. – Конго не сдается!

– Да, мерзавец Чомбе, прислужник американского империализма в Африке, – поддержал Михаил Михайлович. – Но наш Никита им покажет кузькину мать! Как он выступил на Конгрессе по вооружению! Читали во вчерашней газете? – и, сделав паузу, Михаил Михайлович озаренно воскликнул: – Слушайте, Гурин, а вы на Никиту Сергеевича похожи! На Хрущева, ей богу!

– Мне бы его вычеты, – благодушно согласился Гурин.

Обе половины двери со стуком распахнулись под напором широкого зада, обтянутого белым халатом. Следом показалась спина. Потом и вся сестра, держащая в руках штатив с капельницей.

– Оленин, готовьте руку! – скомандовала вошедшая. Михаил Михайлович положил на тумбу руку, бледную, с серой вязью вен. Сестра остановилась у его кровати, поправила краники банок, подобрала иглу и, наметив подходящее место, ввела иглу у локтевого сгиба.

– Шли бы вы домой, – сказала она Эрику. – Небось всю ночь просидели тут.

– Боится пропустить исторический момент, – проговорил Михаил Михайлович, – когда я встречусь с Отцом нашим небесным.

– Ладно, ладно, – прервал Эрик, – не торопи судьбу, Миша. Мы с тобой еще увидим небо в алмазах, – и, обратившись к сестре, поинтересовался, скоро ли придет доктор Селезнев.

– У них конференция, – ответила она, что-то рассматривая на капельнице. – И сегодня профессорский обход, так что Селезнев не скоро появится.

– Что значит «не скоро»? – спросила Наталья.

– Что-нибудь после обеда. Когда профессорский обход, график ломается, – ответила сестра.

– Вот вы и возвращайтесь домой, – предложил Наум Самуилович. – Видите: я – молодец. Так и матери скажите.

Эрик подошел к Евсею. Они оказались почти одного роста и оба какие-то тощие.

– Я вас знаю, – проговорил Эрик. – Видел на студенческом вечере в Пединституте, в Старый Новый год.

– Вы тоже у нас учитесь? – Евсею Эрик понравился.

– Нет, я закончил Электротехнический, – ответил Эрик.

– Ну. В ЛЭТИ вы – молодцы. «Весна в ЛЭТИ», я хорошо знал ребят.

– Да, они молодцы. По всей стране ездили с этой «Весной», – кивнул Эрик. – Где вы теперь? В школе?

– Нет, на вольных хлебах, – усмехнулся Евсей. – Ищу работу. А вы?

– Я в аспирантуре остался.

– Евсей тоже б попал в аспирантуру, – не удержался Наум Самуилович. – Если бы не его дурацкий язык.

– Об этом еще Эзоп предупреждал, – улыбнулся Эрик. – Хочешь попасть в аспирантуру – попридержи язык.

Сестре чем-то капельница не нравилась, опять краник пропускает. И попросила Эрика присмотреть, пока она сходит за другим прибором. Эрик покорно занял место у штакетника.

Наталья устремилась за сестрой. Догнала ее в коридоре и уточнила, где проводят конференцию – в кабинете заведующего отделением или в ординаторской – со времени, когда Зоя лежала в этой больнице, Наталье не раз приходилось подлавливать ее лечащего врача. Более того, она, кажется, знала доктора по фамилии Селезнев в лицо. Пока шли рядом, сестра сообщила, что отец этого Эрика, профессор по каким-то «древним грекам», очень плох, он не в состоянии лежать, задыхается. И всю ночь полусидит, замучил сына. Что же касается Наума Самуиловича, она пока не знает – тот только поступил, но, видимо, ничего хорошего. Сейчас ему получше, а привезли совсем плохого.

Оставив Наталью у ординаторской, сестра ушла в процедурную.

Из-за фанерной двери ординаторской слышались голоса и смех, судя по всему, конференция заканчивалась.

Наталья прислонилась спиной к слепому, измазанному до половины серой краской окну. Раньше здесь стоял бурый, в каких-то пятнах, диванчик с продавленным до пола матрацем, из которого вылезали нитки. Зоя лежала в больнице почти месяц, у нее что-то было с почками. И Наталья частенько поджидала на том диванчике доктора. Зою лечила известный в городе врач-нефролог Елизавета Моисеевна Арьева, попасть к ней считалось большой удачей. И верно. Зоя о почках своих забыла. Во всяком случае, не вспоминала. Как не вспоминает о своей лучшей подруге вот уже несколько месяцев. Наталья почувствовала отчуждение Зои почти сразу после свадьбы. Более того, за столом коммунальных платежей однажды утром появилась новая сотрудница. И Наталья узнала, что Зоя перевелась в сберкассу куда-то к черту на кулички, в далекий район новостроек «Гражданка дальше Ручья», названный народом – ГДР. Зоя в ГДР снимала угол с пропиской у какой-то тетки. И почитала ее как мать – своих родителей у Зои не было. Иначе и быть не могло – Зоя обладала на редкость уживчивым и добрым характером. Нужна веская причина, чтобы отдалить ее от подруги. И Наталья догадывалась о причине. Даже странно – Зоя так активно торопила ее замужество и в то же время. Вероятно, так всегда происходит в подобных неразрешимых обстоятельствах.

Доктор Селезнев первым покинул ординаторскую. Наталья сразу узнала его. Невысокого роста, широкоплечий, круглолицый крепыш в белом застиранном халате, доктор скорее походил на борца. Оценивающе оглядел живот Натальи, и взгляд его потеплел. Возможно, доктор узнал ее. Что он мог сказать о вновь поступившем больном Дубровском? Пока нет подробного анамнеза, но предварительно, по первичному осмотру и кардиограмме, у больного Дубровского прочитывается коронарная недостаточность с выраженным склерозом коронарных артерий и стенокардия. А учитывая общее состояние организма – положение больного серьезное, но не безнадежное. Методика лечения пока не определена, но в больнице есть необходимые лекарства, так что беспокоиться не о чем.

– Вера! Кому капельница? – прервал себя доктор, глядя поверх головы Натальи.

– Оленину. Тот прибор мне не нравится, краник пропускает, – ответила сестра.

– Оленину капельницу отменить, – проговорил доктор. – Вкати ему струйную. Полкубика. Строфантина и мочегонного. Он спал ночью?

– Куда там. Всю ночь просидел. И сын был рядом. Атак ничего. Болтает вовсю, сами знаете – профессор.

Сестра вернулась в процедурную, унося обратно штакетник с капельницей.

– Вот и все, что я могу вам сказать, – доктор вновь обратился к Наталье. – И сколько уже месяцев? Пять, шесть?

– Пять, – Наталья продела пуговицу в петлю кофточки, на животе.

– Отец известен? – с грубоватым участием проговорил доктор. – Приличный парень?

Так нередко разговаривают врачи-мужчины, полагая, что профессия дает им особое право свойского тона, рассчитанного на доверие.

– Отец ребенка – мой муж! – отбрила Наталья доктора. – И весьма приличный парень.

– Извините, – засмеялся доктор Селезнев и дружески тронул ее плечо. – Сегодня профессорский обход, а я болтаю с вами.

Наталья вернулась в палату.

Евсей и Эрик о чем-то оживленно разговаривали. Наум Самуилович срезал ножом груши и складывал дольки в блюдце. Михаил Михайлович прикрыл глаза. Гурин сидел на кровати, свесив ноги в теплых носках и накинув больничный халат мышиного цвета. Двое других больных продолжали спать.

– У нас в роте был старшина, – проговорил Гурин, ни к кому не обращаясь. – Так он во сне хрюкал, как кабанчик.

– Не пристрелили? – поинтересовался Михаил Михайлович.

Гурин не ответил и полез за чем-то в тумбочку.

– Наум Самуилович, – проговорил Михаил Михайлович, – как вы полагаете, если человек во сне хрюкает, как кабанчик, он заслуживает, чтобы его пристрелили на сало? Или нет? – Михаил Михайлович тяжело повернул голову, прижимаясь затылком к подушке. – О чем вы думаете, Наум?

– Хотите знать, о чем я думаю? – ответил Наум Самуилович. – Я в детстве почти никогда не ел свежих груш.

– Вы что, жили на севере? – спросил Михаил Михайлович.

– Нет. Я жил под Херсоном. И был вот таким шмендриком, – Наум Самуилович положил грушу на блюдце и приподнял ладонь чуть выше бортика матраца. – У меня был отец Самуил. Он покупал на рынке груши, твердые, как камень – такой сорт, самый дешевый. Он раскладывал их на подоконнике, на солнцепеке. Чтобы груши дошли. Когда наступало время закусить фруктами после супа и пюре на второе, отец их щупал. Выбирал те, на которые уже слетались мухи, и выдавал детям. Я так и вижу его, как он щупает груши и протягивает их мне и брату. При этом отец был добрейшим человеком, но вот такой чудак. Скособоченный на бережливости.

Через двадцать шесть дней Наум Самуилович Дубровский умер.

Под капельницей, днем. Сестра подошла, а больной не дышит. И вроде бы ничего не предвещало подобный исход, Наум Самуилович в последнее время чувствовал себя прилично. Лечащий врач обещал выписать его после пяти процедур, он и четвертую не закончил, скончался скоропостижно.

Накануне Евсей дежурил в палате. За себя и за Эрика Оленина – они так условились подменять друг друга. Михаил Михайлович в тот день выглядел весьма прилично, не в пример Науму Самуиловичу, который к приходу Евсея был возбужден и взволнован.

В ответ на расспросы Евсея лишь отворачивался лицом к стене и громко сопел.

Евсей расставил на полках тумбочки посланные матерью продукты – кефир, кусок отварной курицы, морковные оладьи. Проверил содержимое тумбочки и у Михаила Михайловича: там, как всегда, наблюдался образцовый порядок. Евсей устроился на табурете. Надо заполнить анкету для поступающих на работу в Центральный Исторический архив. Необходимые справки Евсей уже собрал. И фотографии. Работу на должности младшего научного сотрудника с окладом в сто десять рублей ему устроил Эрик, у Эрика оказались надежные связи. Сам же Эрик подрабатывал в Эрмитаже, водил экскурсии на тему «Искусство эпохи Возрождения», на одну аспирантскую стипендию особенно не разживешься. Вот Евсей и собирался сегодня, после больницы, отправиться в отдел кадров архива на набережную Красного Флота.

Наум Самуилович продолжал вздыхать. Потом попросил Евсея пересесть к нему на кровать.

То, что тогда рассказал отец, удивило и рассмешило Евсея. Оказывается, к отцу приходил брат Семен – тот часто навещал Наума Самуиловича, – но вчера состоялся визит особенный. Семен сообщил, что решил жениться на какой-то румынке, своей пациентке. И хочет устроить свадьбу – настоящую еврейскую свадьбу, в синагоге, с хупой. Дело за малым – чтобы старший брат вышел из больницы.

Наум Самуилович пытливо смотрел на сына – как ему нравится эта новость?!

Евсей, сдерживая смех, пожал плечами. Что тут такого? Хочет – пусть женится, Семен уже не молод, перевалил за полста, пора и жениться. Почему на румынке? А почему нет?!

Наум Самуилович еще долго вздыхал на своей больничной койке, уверенный в том, что «эти Семкины штуки» затеяны не просто так. И на вопрос Евсея: что отца теперь беспокоит, ответил, что ему надо всерьез поговорить с сыном, с глазу на глаз. Правда, он не уверен, что сын поймет его правильно.

Слабым движением руки Наум Самуилович удержал Евсея на своей кровати.

– Я хочу уйти от твоей матери, – решительно произнес Наум Самуилович, – я все продумал. Она меня ненавидит! И всю жизнь ненавидела. Только ей не хватало решительности мне об этом сказать. Я ей помогу!

Евсей с изумлением смотрел на отца. А тот, словно боясь, что и малейшая пауза лишит его зыбкой опоры, говорил и говорил. Его мысли обгоняли произносимые фразы, отчего звучали сумятицей претензий и давно копившихся обид, он захлебывался словами. И дело не в том, что мать за все время пришла в больницу два раза, хотя все жены, кто сюда ходят, также днем работают. Не в этом дело! За все годы совместной жизни он, кроме упреков в том, что мало зарабатывает, что не может себя в жизни поставить, ничего не слышал. С тех пор как он вернулся с войны – а прошло, слава богу, пятнадцать лет, – он слышит одно и то же.

– А как она со мной разговаривает при людях! Каким тоном! Как она меня унижает и топчет?! Я тебе больше скажу, – отец перешел на шепот. – Убежден, что в ней проснулся антисемитизм! Все годы она его прятала, но иногда он прорывался!

Наум Самуилович откинулся затылком на подушку, его глаза горели печальным огнем.

– Был бы я другой, был бы я СВОЙ, она не стала бы меня упрекать, выжимать из меня последние силы. Я и в больницу попал потому, что во мне не осталось сил. Человек должен садиться в свои сани! Понял, Евсей, это и тебя касается! Надеюсь, ты понял, что я имею в виду, хотя твоя жена чудный человек и к тебе хорошо относится. Но человек должен садиться в свои сани!

Евсей еле сдержался, чтобы не раскричаться, как это происходило в прошлом. Хотел сказать отцу, что он несправедлив, что мать каждое воскресенье приходит в больницу. А по будням, возвращаясь из аптеки, где она работает в полторы смены, пытается разгрести домашние дела. Спокойная тем, что в больницу ходят то Евсей, то Наталья. Но смог лишь улыбаться через силу. Он видел перед собой больного старика, а ведь отцу не было и шестидесяти. Но как его замордовала жизнь!

– Все! Я решил – выйду из больницы, подам на развод. Где я буду жить? Найду где! При заводе есть общежитие. Или, на худой конец, в редакционной комнате. Я тебе серьезно говорю. Дай мне только выйти из больницы.

Из больницы Наум Самуилович так и не вышел.

Наталья приподняла голову. Свет фонаря рисовал на полу комнаты четкие переплеты оконной рамы.

Откинув одеяло, Наталья, смягчая шаги, приблизилась к двери и приложила ухо к щели в косяке.

– Наум! Ты слышишь меня, Наум? – донесся голос Антонины Николаевны из соседней комнаты. – Уже шесть часов. Ты проспишь свою работу, Наум. Я приготовила тебе завтрак, заверни в газету.

Послышалось сдержанное всхлипывание.

– Тебе понравилось, Наум, как я отметила твой тридцатый день? Собрались люди, пришел твой брат Семка со своей румынкой, довольно симпатичная особа, даже не скажешь, что румынка. Я приготовила фаршированную рыбу, как ты любил, была отварная картошечка с селедкой. Между прочим, я собираюсь отметить и сороковой день, как принято у нас, православных. Думаю, ты будешь не против, Наум. Придут люди…

Наталья постояла еще с минуту, вернулась к дивану.

Евсей спал, уткнувшись лицом к стене.

– Сейка, – позвала Наталья.

Когда отца опускали в могилу, Евсей шагнул в сторону от ямы, ощерившейся желтым песком, и, прикрыв ладонями лицо, заплакал. Горько и одиноко, точно ребенок. Тогда Наталья впервые назвала мужа его детским именем. Так и звала с тех пор.

– Сейка! – повторила Наталья и тронула горячее его плечо.

– А! Что?! – взбрыкнулся со сна Евсей, очумело тараща глаза. – Зашевелился?! – он просил немедленно сообщить, когда в утробе пошевелится их ребенок.

– Мама опять вспоминает Наума Самуиловича. Точно живого. Как и вчера. Я боюсь за нее, Сейка.

– Какая-то глупость. Я вчера так поздно лег, а ты со всякой чушью, – раздосадовано пробормотал Евсей и повалился на место.

Наталья прислушалась. Квартира отвечала тишиной. И стенные часы металлическим пунктиром подчеркивали эту тишину. Тук-тук-тук. Начало седьмого утра. Наталья села, согнула левую руку в локте, оперлась на нее телом и медленно прилегла на левый бок.

Позавчера, когда в квартире собрались на тридцатый день близкие и друзья семьи – а их было всего человек десять – Наталья, по настоянию Антонины Николаевны, ушла к своим родителям. В таком состоянии совершенно необязательно присутствовать на поминках. В то же время Татьяна Саввишна приехала к Дубровским. Отец же, сославшись на занятость, зайти отказался. Как он еще выбрался на Еврейское кладбище, непонятно. Видно до этого здорово поссорились с Татьяной Саввишной, потому что они стояли по разные стороны от могилы, словно незнакомые между собой. Как ни отговаривали Наталью, она тогда настояла на своем и поехала проститься с Наумом Самуиловичем.

Кладбище, расположенное между железной дорогой и какими-то заводскими корпусами, произвело на Наталью тягостное впечатление, но не потому, что это было именно кладбище. Узкие дорожки, со следами башмаков на сером, комковатом весеннем снегу, едва виднелись среди тесно расположенных могил. Памятники – роскошные, богатые – соседствовали с множеством простых, незатейливых надгробий. Полуразрушенное каменное здание некогда величественной синагоги, двери которой были заколочены деревянным досками, напоминало крепость после длительной вражьей осады, а фигуры нищих – остатки поверженных армий. Сразу через дорожку от синагоги вздыбился склеп знаменитого русского скульптора Марка Антокольского с выбитыми на фронтоне названиями его главных работ – скульптур Ивана Грозного, Петра Первого. Рядом – гранитная стела доктора Герштейна. Тут Соломон Щедровицкий, профессор-эндокринолог. Напротив – черный обелиск с шаром и надписью «Человечество едино». Чей?! Какой-то Лев Штернберг, профессор-этнограф.

Наталья оставила толпу, окружившую гроб, стоящий на песчаном бруствере, и услышала, как ее негромко кликнул отец. Сергей Алексеевич приблизился к дочери, взял ее под руку.

Они шли по аллее, считывая фамилии с массивных обелисков и стел. Снега, как ни странно, было немного. Кругом захоронены знаменитости: врачи, важные чиновники, издатели, архитекторы, раввины, юристы, инженеры, артисты. Массивный гранитный саркофаг – но почему-то без надписи – охраняла чугунная ограда. И тут же, на листе фанеры, кто-то от руки написал черной краской: «Барон Давид Гинцбург – крупный общественный и государственный деятель России. 1857–1910».

Наталья боковым зрением видела, как отец с вниманием читает могильные надписи.

– Да-а-а. – пробормотал Сергей Алексеевич. – Пошли обратно, а то затеряемся. Надо еще бросить горсть земли Науму Самуиловичу. Или камешек.

С кладбища на поминки Наталья не поехала – отец увез ее на старую квартиру, домой Наталья вернулась только вчера.

– Сейка, ты же не спишь, – проговорила Наталья. – Не притворяйся. Давай поговорим. Ты целый день в своем архиве, вернулся, а я уже спала. Надо решить вопрос.

– Какой вопрос? – буркнул Евсей в стену.

– Помнишь я говорила об однокомнатной квартире со всеми удобствами у Таврического сада, – пояснила Наталья. – По цепочке обмена. Комната метров сорок – это больше, чем в наших двух. Очень соблазнительный вариант. И доплата небольшая. Мама обещала помочь. Что ты скажешь, Сейка?

– Сейчас не скажу, – Евсей перевернулся на спину. – Возникли некоторые обстоятельства.

– Какие?

– Потом скажу. Но очень важные, – проговорил Евсей.

– Но мне надо знать. Мы же не одни в той цепочке, от нас зависят несколько звеньев. Люди ждут, надеются и. – Наталья резко умолкла на мгновенье и прошептала одними губами: – Ой! Нет, Сейка. Ой! Он толкнул меня в грудь.

– Кто?! – испугался Евсей, хотя он сразу понял, о чем речь.

– Ой! Еще раз толкнул! – воскликнула Наталья и засмеялась. – Он живой, Сейка.

– Почему он? Может быть она?! – теперь и Евсей смеялся.

Наталья приподняла подол ночной рубашки и с силой прислонила голову мужа к животу.

– Слушай, слушай. Может, он еще шевельнется, – прошептала Наталья.

Евсей напряженно вслушивался, прикрыв глаза. В виски отдавала торопливая пульсация, словно там, в Наташином организме билась лишь ее душа, реальная, живая, и никаких посторонних звуков.

– Лентяй, – заворожено прошептал Евсей. – Не хочет двигаться.

– Наверно, устал, – улыбалась Наталья. – Ладно, подождем.

Евсей – неожиданно для себя – поцеловал живот жены и вновь отвернулся к стене. Наталья нежно запустила пальцы в его волосы. Так они пролежали некоторое время, думая о своем. Наталью тревожило состояние Антонины Николаевны. Ее разговор с покойным мужем навевал мистический страх. Возможно, Антонина Николаевна бредит, но в бреду, кажется, не всхлипывают. На прошлой неделе Наталья несколько раз заходила в аптеку на Кронверской – Антонина Николаевна по-прежнему работала деловито и властно, распоряжаясь немногочисленным персоналом в присутствии заведующей. И та, молодая женщина, заведующая, не вмешивалась в ее поведение и даже поощряла. Уходила из аптеки на весь день, всецело полагаясь на Дубровскую. Любила ли Антонина Николаевна своего Наума или просто привыкла за столько лет близости, как люди привыкают к своему телу, если ничего не болит?

– Сейка, ты не поговоришь с мамой? – произнесла Наталья. – Нельзя ее оставлять одну со своими мыслями.

– Знаешь, Наташка, я никогда не любил папу, никогда, сколько я помню себя и его, – Евсей как-то с трудом подбирал слова. – А сейчас, кажется, я за него отдал бы все. Если бы он на мгновение воскрес, я бы так много ему сказал. Ему так не хватало этой ласки при жизни. И от меня, и от мамы. В сущности, живя в семье, он был ужасно одиноким. Конечно, у него были свои слабости, да и характер не очень. Но все это от беззащитности, от несправедливых ударов судьбы. Он был на редкость честным человеком. И так страдал от непонимания.

– Ладно, ладно успокойся, – прервала Наталья. – Ты был неплохой сын. Вспомни, сколько времени просидел у его постели в больнице. Думаешь, он этого не оценил?! Уверяю тебя. То сидение в палате явилось переломным моментом в ваших отношениях. Он умер с легким сердцем, Сейка.

– Ох, если бы так, – вздохнул Евсей.

– Так, так, – подхватила Наталья, – Даже моего папахена проняло. Когда я ходила с ним по кладбищу, тоже почувствовала к нему непонятное.

– Почему все доброе просыпается, когда ничего нельзя вернуть? – следовал своим мыслям Евсей. – Так и мать, наверное, испытывает чувство вины. Перед смертью все кажется таким мелким, ничего не стоящим. Какие-то недомолвки, скандалы, упреки, претензии – все мельчает перед смертью. Потому как жизнь – это просто долгая цепь случайностей при одной закономерности – смерти.

– И рождение случайность, – согласилась Наталья.

– Конечно случайность, еще какая! Не зайди я в сберкассу на Бродского, мы бы и не повстречались.

– Это все Генка Рунич тебя завел, – засмеялась Наталья. – Кстати, куда он подевался?

– Хрен его знает. Вроде в Большом доме работает, на Литейном.

– В сексотах ходит? – удивилась Наталья. – Вот те на! Комсомольский вождь. Знаешь, больше всех твоих приятелей мне нравится Эрик Оленин.

– Мне тоже он нравится. С ним интересно.

– Кстати, как его отец?

– Уже лекции читает. Он ведь крупный ученый.

За стеной привычно пробуждалась квартира. Слышались шаги соседей, идущих на кухню, беготня детей, озабоченные голоса, окрики, смех и плач из-за каких-то обид. Из комнаты матери также доносилось копошение – Антонина Николаевна поднялась, собиралась на работу. Надо было еще приготовить завтрак – себе и детям.

Евсей решительно приподнялся и сел. Потом осторожно перелез через Наталью и встал с дивана. Одежда аккуратно висела на спинках стульев, Наталья не терпела беспорядка, видно, она вставала ночью и подобрала разбросанное.

Сегодня Евсею предстояло сделать несколько запросов по Департаменту герольдии Сената, а именно – дела Почетных граждан государства. Евсей вполне освоился на своей работе в архиве и к белокаменному детищу архитектора Росси спешил с удовольствием.

Прохладные, тихие коридоры, лестницы, залы и галереи бывшего Сената и Синода со множеством глухих хранилищ; длиннющие многоярусные стеллажи, что, подобно пчелиным сотам, вмещали в себе толстенные папки, таящие историю государства Российского за многие годы, манили нераскрытыми тайнами. Да и в коллектив архива Евсей вошел легко и по-свойски. Его приняли сразу, за первым же общим чаепитием сотрудников отдела, в обеденный перерыв. Когда каждый выкладывал на общий стол принесенный с собой завтрак. Антонина Николаевна и Наталья, узнав об этой традиции, снабдили Евсея нестыдным пакетом. С тех пор пакет заметно потощал против того первого, заявочного, но Евсей всегда оставался желанным членом общего застолья. И это неудивительно – он был занятным собеседником. Кстати, кое-кто знал Евсея по шумным институтским вечерам. Это сыграло определенную роль в создании хорошей репутации нового младшего научного сотрудника.

Евсей продолжал одеваться. Он давно уже не носил пиджак в крупную клетку, да и шляпу свою куда-то забросил. Теперь на нем были водолазка с высоким глухим воротом, серый пиджак, черные брюки. Туфли, правда, модные, польские, на высокой подошве, подарок дяди Семена.

– Какие же возникли обстоятельства? – Наталья любила наблюдать, как муж одевается.

– Относительно чего? – Евсей о чем-то задумался.

– Я сказала – пора решать вопрос с обменом, а ты сослался на какие-то новые обстоятельства.

– А-а-а. Приду, расскажу. Надо обдумать не торопясь.

– И это нельзя сделать сейчас?

– Нет, – ответил Евсей. – Я ухожу на работу. А тебя из-за папиных поминок не было дома, ты приехала вчера и легла спать, я не стал тебя будить. Но, поверь, – очень важный разговор. И неожиданный.

– Так я и буду весь день об этом думать? Сейка, ну, пожалуйста, – Наталья обидчиво отвернулась.

Евсей посмотрел в зеркало, желая вернуть в память какую-то ускользнувшую мысль. Но не удавалось, что вызывало досаду и раздражение. Он подошел к окну. Как там с погодой? В стекло постукивали одиночные капли – то ли дождя, то ли припозднившегося снега. Надо бы взять зонтик. Он не любил зонтики – обязательно где-нибудь забудешь, выясняй потом где!

Евсей окинул взглядом письменный стол. Пресс-папье с головой Зевса царственно возлежало среди вороха бумаг, придавливая раскрытую книгу. Евсей читал перед сном. А что – не помнил.

Он шагнул к столу, приподнял пресс-папье. Ах да! То был «Петербург» Андрея Белого. Евсей давно собирался «разобраться» с Андреем Белым. А с тех пор, как занялся делами «почетных граждан» по Департаменту герольдии Сената, это желание усилилось. Была определенная внутренняя связь между героями романа Белого в их реальной повседневной сути и пространными архивными сведениями. И по мере того как он вчитывался в историю жизни героя романа «Петербург» действительного тайного советника Аполлона Аполлоновича Аблеухова, видного сановника, Евсей все более проникался тем, что архив, в сущности, живой организм. А не застывший пантеон. О! Вспомнил наконец Евсей, поймал ускользнувшую мысль – вот о чем он собирался сегодня рассуждать за чаепитием! Андрей Белый или тот же Толстой с его Карениным, да вся великая русская литература тех лет – разве не их прототипы прячутся на полках хранилищ в серых папках из прочного картона с делами Департамента герольдии?! Конечно, мысль эта не оригинальна, лежит на поверхности. Но если копнуть глубже?! Если поискать особ близких в своей биографии к героям классики? К примеру, того же Гоголя? Вот настоящая тема диссертации.

– Я все же взгляну на ту квартиру, – решительно проговорила Наталья. – И зайду в консультацию, просили показаться после первого шевеления. Жаль, Антонина Николаевна ушла, надо бы ее обрадовать, она так ждала.

– Зайди в аптеку, расскажи, – у Евсея поднялось настроение.

Он вошел в комнату мамы. Здесь было светлее, чем в их комнате, сплошь заставленной книгами. На столе, в тарелке, прикрытой салфеткой, лежал его завтрак. Возможно, котлета, оставшаяся еще от поминок, а возможно, жаренная треска.

Евсей поднял салфетку – треска!

Дядя Сема считал, что треска суховата и безвкусна. А Евсею, наоборот, треска понравилась – поджаристая, приперченная и при том сочная – чем совсем не похожа на треску, особенно замороженную. Мать умела готовить.

– Еще посмотрим, как тебе приготовит треску твоя румынка, – не выдержала мать критику дяди Семы. – Если что – беги ко мне, подкормлю.

Так он к тебе и прибежит, тогда подумал Евсей. Он был весь во власти новости, услышанной от дяди Семы.

Дядя Сема не устраивал свою свадьбу – настоящую еврейскую свадьбу в городской синагоге – по всем правилам, как хотела его жена, румынская еврейка. И причиной тому была кончина старшего брата, как он сказал Евсею, когда они уединились после поминок. Тогда-то дядя Сема и преподнес ту самую сногсшибательную весть. Поначалу Евсей решил, что дядя шутит, что дядя выпил лишнего на поминках и болтает черт-те что. Евсей даже рассмеялся. Но впоследствии понял, что дядя Сема, его единственный дядя, хирург «золотые руки», к которому попасть на лечение считалось большой удачей, вовсе не шутит. Тот самый дядя Сема, кто работал доцентом в известной на всю страну клинике урологии 1-го медицинского института под руководством профессора Гаспаряна, ученика профессора Шапиро – а Шапиро вообще считался «светилом европейского значения», к которому приезжали на консультацию не только члены ЦК, страдающие мочеполовыми болезнями, но и члены Политбюро ЦК, включая – страшно подумать – тайного визита самого-самого! Потому что профессор Шапиро наотрез отказывался ехать в Москву и оставить своих больных.

Так вот этот дядя Сема сказал своему племяннику Евсею, что он собирается эмигрировать в Израиль.

Они стояли у телефона в длинном полутемном коридоре, наполненном теплым запахом сырости из единственного на восемь семейств туалета.

Когда Евсей осознал, что дядя Сема не шутит, он с изумлением уставился на него и сказал всего два слова: «Не понял!»

Дядя доходчиво и внятно повторил. Добавил также, что именно для этого он и женился на румынке – что, кстати, в начале шестидесятых годов явилось затеей непростой. Но у дяди Семы «под нож» ложились крутые чины из Большого дома, от которых зависело разрешение на бракосочетание с иностранкой, даже из демократической Румынии. А потом, после того как его жена переедет в государство Израиль – а из Румынии это сделать что плюнуть, – то и дядя Сема как законный супруг может последовать за ней. Тогда Евсей резонно спросил у дяди: почему такой сложный ход через женитьбу, если дяде доверяют свои мочеполовые органы чины Большого дома?! Оказывается – нет! В обстановке острой идеологической борьбы даже эти чины не могут разрешить уехать во враждебный Израиль.

Но это еще не все, о чем Евсей собирался поведать своей жене Наталье.

Дядя Сема сказал, что он намерен прописать в свою трехкомнатную квартиру в сталинском доме родного племянника Евсея с семейством. Вот этот финт ему и помогут устроить важные чины, это в их компетенции. В шикарную квартиру на третьем этаже, тихую, с окнами во двор, с телефоном, раздельным санузлом, десятиметровой кухней, с трехметровыми по высоте потолками, напротив Парка Победы, где вот-вот запустят линию метро.

А главное – с библиотекой, которую дядя Сема собирал всю жизнь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Евсей Наумович открыл глаза и обвел взглядом кабинет. Предвечерний луч солнца, как обычно в это время, упал на книжные стеллажи. Минут через пятнадцать солнце вообще уйдет из кабинета в гостиную, оставив в кабинете светлую сутемь.

Настольная лампа под пухлым зеленым беретом, с литым основанием цвета индиго, инкрустированным золотыми нитями, стала раздражать Евсея Наумовича своей бесполезностью. Неплохо бы сдать ее в антикварный магазин, подумывал Евсей Наумович в последнее время. Лампа теснилась к краю массивного стола красного дерева со множеством пузатых выдвижных ящичков с бронзовыми накладками под ключи в форме свирепых театральных масок. Рядом с лампой пылилось пресс-папье с ручкой в виде головы Зевса. И пресс-папье можно отнести в антикварный магазин – подобные вещи поднялись в цене. Кстати и шкаф, что скучал в гостиной, неплохо бы сдать на комиссию. С семейством наивных слоников, шагающих гуськом по столешнице из евсейкиного детства. Все три комнаты квартиры представляли собой хранилище разного хлама. Своего и чужого. Многие знакомые, которые «свалили за бугор» в третью волну эмиграции в конце семидесятых, и в четвертую – в конце восьмидесятых, устраивали «отвальную» в просторной квартире Дубровских.

Более того, самолет в Австрию – в этот перевалочный пункт на пути в эмиграцию – улетал из Ленинграда ранним утром. И кое-кто из отъезжающих ночевал у Дубровских – квартира у Парка Победы значительно упрощала раннюю поездку в аэропорт. Часто в ночь перед отлетом вдруг обнаруживались предметы, которые могли не пропустить на таможне. А куда их деть?! Конечно оставить у Дубровских! Так продолжалось до тех пор, пока четвертая волна не подхватила и вынесла в Америку Наталью и сына Андрона с женой. Тогда Евсей Наумович прекратил устраивать в квартире склад оставленных вещей. Часть из них роздал соседям, часть вынес на помойку, кое-что собирался снести в антикварный магазин. Давно собирался. Но пасовал перед сложностями: приглашать специалиста домой рискованно – мало ли кто явится?! Ходила молва, что многие оценщики связаны с криминалом. Глядишь и наведут бандюганов. С того времени как провалилась старая власть, бандюганы развелись, как грибы после дождя, хоть телевизор не включай. Преступления тех, кто проявлял себя в реальной жизни, о ком писали в газетах и ходили слухи, нашли отражение в бесчисленных телевизионных сериалах. Такая круговерть убийств и грабежей – реальных и придуманных – сливалась в общий зловонный пейзаж. Правда, сколько Евсей Наумович ни ходил по городу, бывало и глубокой ночью возвращался домой, но, слава богу, ни разу не попадал в неприятную ситуацию. Впрочем, история с младенцем в мусорном баке, тоже, считай, криминальное дело. Мало ли что предшествовало этому? Может быть и бытовое происшествие, хоть и трагическое. Сколько их было во все времена – впуталась девица, понесла ребенка и смалодушничала, избавилась. Ведь и он, Евсей, зачинал своего мальчика до женитьбы на Наталье. А мог бы и не жениться, отвертеться от отцовской обузы. Мог бы?! Признаться, именно эта мысль возникла у него в голове, когда Наталья поднесла ему сюрприз. И, честно говоря, если бы не дядя Сема – с которым он поделился еще и как с врачом, – неизвестно, состоялась бы их свадьба. Дядя на него тогда крепко насел – в роду Дубровских всякие были, но подлецов не было. И не Евсею начинать! Дядя дал слово, что никому не расскажет о той беседе. И слово сдержал! Своих родителей Евсей оповестил позднее, когда все с Натальей было оговорено. Надо заметить, что и Наталья не летела в супружество как бабочка на огонь, вовсе нет. Она тоже колебалась и решилась бы на аборт, да мать удержала – как ее собственная, Татьяна Саввишна, так и мать Евсея – Антонина Николаевна, которой Наталья пришлась по душе. А больше всех – лучшая подруга Зоя, та самая Зоя Романовна, что повстречалась Евсею Наумовичу на похоронах приятеля их молодости Левки Моженова.

Евсей Наумович разглядывал привычную обстановку кабинета. Тело его наполнялось легкостью, сейчас он казался себе состоящим из одного зрения и обаяния. Приятное ощущение невесомости. Оно всегда заполняла Евсея Наумовича после дневного недолгого сна. Обычно ему хватало часа. Дневной сон особенно взбадривал – добротный, со сновидениями. Правда, сегодня сновидений не было. А вчера ему приснилась Луиза, девушка из давнего приключения с Эриком Олениным. К сожалению, детали сна не запомнились, оставив только смутный образ. И легкое ощущение запаха ее тела. Вообще воспоминания, пробуждаемые запахами, – особенность жизневосприятия Евсея Наумовича. Они возникали не часто, но держались очень устойчиво. Считалось, что увидеть во сне девицу предсказывает какое-то диво, какую-то новость. А если девица блондинка, то новость светлую, благополучную. Правда, пока ничего не предвещает благополучия. Наоборот! Он позвонил тому самому рыжему Ипату, знакомому еще по старой советской «Вечерке». Оказалось – как обычно – все не так гладко. Газета, которую собирался выпускать Ипат при каком-то частном предприятии, пока в стадии решения финансового вопроса. Но кандидатуру Дубровского Ипат держит в перспективе. Он хорошо помнит яркие заметки и статьи Дубровского, написанные по материалам Центрального исторического архива. Некоторые из них пробуждали общественный интерес к судьбам славных фамилий русских аристократов. Ипат помянул стародавнюю статью Евсея Наумовича о контр-адмирале Муханове Ипате Калиновиче – малоизвестном сподвижнике царя Петра Первого. Вероятно, рыжий Ипат запомнил ту статью потому что контр-адмирал был его тезкой. Евсею Наумовичу почему-то казалось, что здесь не обошлось без Генки Рунича. Во время встречи у подъезда Дома актера Рунич состроил довольно кислую мину, когда услышал предложение Ипата. Конкуренции опасается, что ли? Какой теперь из Евсея Наумовича конкурент? Для конкуренции нужен азарт, воля, честолюбие и толика глупости. Поживший, умудренный жизнью человек не станет тратить энергию на подобную глупость.

Евсей Наумович вытянулся всем телом до хруста в костях – сладкое, почти эротическое состояние. Он еще способен испытывать подобное блаженство. И ни к чему себя изнурять желанием, сказал сам себе Евсей Наумович, надо позвонить той прелестнице Луизе. Рано или поздно он ей позвонит, хотя бы для того, чтобы услышать ее голос с непривычной милой интонацией.

Он взглянул на телефон и провел языком по сухим губам.

Но замер, заслышав звонок в дверь. Кто это мог быть, в четыре часа дня?! Не Афанасий ли вновь появился со своим пивом, его мучитель-спаситель?

Настойчивые звуки звонка подтягивали к себе точно магнитом.

– Иду, иду! – выкрикнул Евсей Наумович, нащупывая домашние тапочки, – Не ракета. Имейте терпение.

Как назло, тапочки куда-то запропастились. И подчиняясь назойливому звонку, Евсей Наумович поспешил к двери в одних носках. Коснулся бровью окошечка дверного глазка. Внешность мужчины, стоящего на площадке, ни о чем не говорила, да и глазок был мутный, давно пора его сменить.

– Откройте, Евсей Наумович! – донеслось из-за двери. – Это я, Мурженко. Николай Федорович.

– Какой такой Мурженко? – Евсей Наумович отодвинул задвижку засова и повернул ручку замка.

В проеме двери пухлый гражданин небольшого росточка, приподняв к груди портфель, простодушно улыбался Евсею Наумовичу.

– Что-то не припоминаю, – пробормотал Евсей Наумович.

– Откуда же помнить? – радостно кивнул Мурженко. – Всего-то и виделись разок. Позвольте войти?

Без особой охоты Евсей Наумович ступил в сторону, пропуская толстячка. Теперь ему показалось, что он где-то встречался с этим человеком, но вот где…

– Что-то не припоминаю, – нетерпеливо произнес Евсей Наумович.

– Мне доводилось с вами дознание.

– Ах вот что, – подхватил Евсей Наумович не без удивления. – Чем же обязан.

– Николай Федорович, – подсказал Мурженко. – Проходил мимо, думаю, дай загляну. Вы оставили хорошее впечатление. А что вы в носках?

– Так уж получилось, извините, – пожал плечами Евсей Наумович. – Озадачили вы меня, честно говоря.

Евсей Наумович жестом пригласил гостя в кабинет. Не то чтобы он испугался неожиданного визита человека из милиции, нет, но как-то стало Евсею Наумовичу неуютно – с чего бы все это и вместе с тем любопытно.

Мурженко мелкими шажками шел впереди хозяина квартиры, поводя по сторонам стеклами очков. Соображал, куда поставить портфель. А Евсей Наумович помалкивал, он решил не особенно поощрять пребывание дознавателя в своем доме. Мурженко так и опустился в кресло у письменного стола, придерживая портфель у живота. Евсей Наумович разыскал, наконец, свои домашние тапки.

– Хорошо тут у вас, – улыбался Мурженко. – Спокойно.

– Ну, не особенно спокойно, если жалует милиция, – буркнул Евсей Наумович.

Мурженко засмеялся. Обвел взглядом кабинет, задержавшись на бесчисленных корешках книг за стеклами стеллажей, на открытых добротных полках. Вздохнул и вновь уставился на Евсея Наумовича серыми глазками за круглыми линзами очков в тонкой металлической оправе. Казалось, обилие книг и добротность обстановки смутила пришельца.

– Знаете, Евсей Наумович, – взбодрил он себя. – тот самый человек, при котором я с вами имел честь познакомиться. Ну, тот самый сапожник.

– Магерамов, что ли? – процедил Евсей Наумович.

– Ну?! Вы запомнили фамилию? – удивился Мурженко.

– Тамошние фамилии мне привычны. Да и сам он оказался весьма достойным.

– Да, да, – прервал Мурженко. – Как вы и предсказали, тот Магерамов вернул мне обувь, точно из магазина. А главное – разыскал меня. Меня ведь перевели из райотдела в Городскую прокуратуру. Теперь я значусь следователем по особо важным делам, сижу на улице Якубовича.

– Во как! – повел головой Евсей Наумович. – А по виду и не скажешь – каким были таким и остались.

– Каким же мне быть? – засмеялся Мурженко. – Все свое ношу с собой.

И он тряхнул портфелем.

– Да поставьте его на пол. Или боитесь пропадут ваши документы? – усмехнулся Евсей Наумович. – Так с чем пожаловали, Николай Федорович? Не станете же уверять, что проходили мимо.

– А вот и проходил, – Мурженко опустил портфель к ножке кресла. – Только не мимо, а резко по этому адресу, Евсей Наумович. Дело-то убиенного младенца до сих пор не закрыто. На мне висит. Подобные дела обычно в ведении горпрокуратуры. Вот его и повесили на меня, горемыку.

– Так и горемыку, – кивнул Евсей Наумович. – Может, чаю хотите? С лимоном.

– Ну вот. Взятка в виде чая?

– А вы в основном – в виде ремонта старой обуви?

– Обувь, это – так, дружеская услуга, – явно смутился Мурженко.

– А чай, это символ гостеприимства.

– Тем более с лимоном, – Мурженко протянул руку и тронул колено хозяина квартиры.

– Именно! К тому же с чего бы мне сулить вам взятку, Николай Федорович?

– Как сказать, как сказать. – Мурженко обмерил Евсея Наумовича быстрым взглядом и безмятежно засмеялся. – Шутка! – добавил он.

Евсей Наумович отправился на кухню, а гость, испросив разрешение, выбрался из кресла и шагнул к книжным стеллажам.

Электрический чайник с палехской росписью достался Евсею Наумовичу от каких-то эмигрантов, ночевавших в квартире перед отъездом. У них оказалось несколько чайников, купленных «на продажу». И перед таможней они передумали – все равно не пропустят, на семейство положено лишь два. Прошло столько лет, а на чайнике лишь слегка потускнела роспись, да шнур поистрепался. Евсей Наумович набрал воды, всадил шнур в розетку. Обычно он пользовался электрическим чайником при гостях, так было удобней.

Визит человека из горпрокуратуры озадачил Евсея Наумовича. Он слышал его мягкое топтание, шорох книжных страниц, скрежет стеклянных шторок книжных шкафов. Неспроста появился в квартире этот Мурженко, неспроста. Беспокойство вновь подступило к Евсею Наумовичу, беспокойство и любопытство.

– Прекрасная библиотека, Евсей Наумович! – выкрикнул из кабинета Мурженко. – Редчайшая.

– Не жалуюсь, – ответил через плечо Евсей Наумович, раздумывая – заваривать свежий чай или использовать пакетики? Остановился на чайных пакетиках.

Достал с полки коробку с печеньем, соленые сухарики, конфеты «Коровка». Евсей Наумович любил эти конфеты, особенно эстонские, с тягучей начинкой.

– Эстония сделала нам ручкой, – сообщил Евсей Наумович своему гостю. – и лишила меня своих конфет.

– Да, нехорошо они поступили, – согласился Мурженко, рассматривая тяжеленный фолиант. – У вас редкие книги, Евсей Наумович.

– Есть и редкие. Вы что листаете? «Путешествие Лаперуза»? – Евсей Наумович бросил взгляд на книгу в красном нарядном переплете. – У меня только третий том. А всего их четыре. Это из библиотеки Наполеона, не личной, конечно, так называлась серия. Видите, на корешке знак императора «N», а под ним – орел с поджатыми крыльями. Герб Франции.

– Сколько же такой том может стоить? – обронил Мурженко.

– Если все четыре, пожалуй, перетянут «мерседес». А порознь не знаю. Тоже не дешево.

– Откуда у вас такая ценность?

– Наследство от дяди, – ответил Евсей Наумович. – Он был известный в городе хирург-уролог. Вытащил с того света одного больного, тот и отблагодарил, зная страсть моего дяди.

– А где ваш дядя?

– Умер. В Америке. В эмиграции. Несколько лет назад.

– И все это его книги?

– Почему же? Есть и мои. – Евсей Наумович закончил сервировать журнальный столик и предложил гостю присаживаться.

Но Мурженко не мог оторваться от книг. Склонив набок голову, он считывал корешки, пришептывая: «Гиппиус. Блок. Кузьмин. Ремизов. Бенедикт Лившиц».

– Да у вас весь Серебряный век? – проговорил Мурженко.

– Вы знакомы с поэзией этого периода? – не скрыл удивления Евсей Наумович. – Кстати, дело не только в именах. Обратите внимание на год издания. Та же Гиппиус у меня 1917 года. А «Соловьиный сад» Блока – 1918 год. Или Ремизов…

– 1918 год, – прочел Мурженко на корешке. – Да это же целое состояние.

Евсей Наумович довольно улыбнулся, как улыбаются родители, когда хвалят их дитя. Он сейчас испытывал расположение к незваному гостю, позабыв, что он следователь по особо важным делам.

Низкий журнальный столик был не совсем удобен для чаепития. Впрочем, для Николая Федоровича с его скромным росточком, пожалуй, столик приходился в самый раз. Что же касалось хозяина, то он даже испытывал удовольствие, поднимая серебряный подстаканник на уровень своего лица.

Разговор у них складывался неторопливый, с паузами. О поэзии Серебряного века. Евсей Наумович давно испытывал слабость к «символистам-имажинистам». Даже припомнил, как пострадал из-за своей привязанности в институте, не попал в аспирантуру. Во были времена! И Мурженко, оказывается, тяготел к поэзии, но в отличие от Евсея Наумовича – к традиционной поэзии. А вообще-то он любил фантастику, которую Евсей Наумович терпеть не мог.

– Представляю, какие книги хранятся в вашем ведомстве, – вставил Евсей Наумович. – Таких людей арестовывали в былые времена, такие библиотеки прикарманивали. Куда там Публичке с ее отделом редкой книги.

– Думаю, вы правы, – Мурженко хлебнул глоток чая и поставил подстаканник на стол. – В комитете могли хвастануть не только книгами. Кстати, вы когда-то в архиве служили, там тоже ценности хранятся несметные.

Евсей Наумович удивленно поднял брови. В реплике Мурженко скользнула особая профессиональная интонация. Или ему так показалось?

– Почему вы ушли из архива? – Мурженко вновь подобрал подстаканник и прижал ложечкой ломтик лимона.

– Даже и не припомню, – вяло ответил Евсей Наумович. – Прошло много лет. Вероятно, не очень устраивала зарплата, архивисты получали гроши. Ушел на вольные хлеба лектора и корреспондента. При свободном рабочем дне лекциями можно было неплохо заработать. Еще я водил экскурсии по городу. Словом, приходилось крутиться.

– А я вот, сколько себя помню, вставал в семь утра, – вздохнул Мурженко, возвращая разговор в прежнее, доверительное русло. – И жена работала, и сын. А все еле сводим концы с концами.

– Куда же смотрит большой начальник? – Евсей Наумович надкусил печенье. – Он, вроде, тоже из вашего ведомства. Подсобил бы коллегам.

– Он из внешней разведки, а я из внутренней. Так что нам не по Пути, – Мурженко интонацией пометил фамилию самого большого начальника страны.

«Плутует, господин, – подумалось Евсею Наумовичу. – Кто на его должности следователя сводит концы с концами, когда в стране разгул коррупции и криминала?»

– Так что же вас привело ко мне, Николай Федорович? – решительно вопросил Евсей Наумович.

– Служба, Евсей Наумович, служба. Нужно было осмотреть место происшествия.

– Так прошло уже бог знает сколько времени, – удивился Евсей Наумович. – С тех пор и мусорные баки менялись множество раз, каждую неделю грохочет мусоровоз.

Кстати, я все думаю – как это вам удалось определить мамашу? Или служебная тайна?

– У младенца оказалась скоба на пуповине. Стало быть, младенец рожден не в подворотне, а в роддоме. Только там накладывают на пуповину скобу. Удалось определить скобу такой конструкции лишь в одном роддоме, у них договор с каким-то предприятием. Ну и вышли на рожениц по приблизительным срокам родов.

При дальнейшей разработке младенцев не обнаружилось у четверых мамаш. Трое отдали их родителям. Четвертая подавала заявление о пропаже ребенка. Якобы его выкрали вместе с коляской, пока мать отлучилась в магазин. Изготовили фотографии, передали участковым. А тут и вы подвернулись, Евсей Наумович.

Мурженко увлекся печеньем. Он откусывал кусочек и рассматривал оставшуюся часть, потом вновь надкусывал и вновь рассматривал с необыкновенным интересом, точно испытывал любопытство хозяина дома.

– Не понял, – Евсей Наумович вскинул на следователя удивленный взгляд. – Что вы хотите сказать?

– Не более того, что сказал, – Мурженко улыбался одними губами, серьезно глядя на хозяина квартиры из-за стекол очков. – Ту, четвертую, у которой украли младенца, вы узнали. Она приходила к вам в дом, как вы сказали, агитируя за какого-то депутата в райсовет. Так?

– Так, – обескуражено подтвердил Евсей Наумович. – Ну и что?

– И она утверждает, что младенец… Как бы изящней выразиться – плод вашей минутной слабости. Или, наоборот, мужской силы.

– Вы на самом деле? – Евсей Наумович вытянул шею с изумлением разглядывая толстячка, сидящего за журнальным столиком в его квартире.

– Более чем, Евсей Наумович, – вздохнул следователь Мурженко.

Евсей Наумович вдруг ощутил тяжесть своего носа – странное и неожиданное состояние – он напрягся и громко, прямо-таки оглушительно чихнул.

Мурженко вежливо пожелал здоровья. Евсей Наумович чихнул вторично. Мурженко скромно умолчал, сочтя, вероятно, что такому субъекту, как Евсей Дубровский достаточно и одного пожелания.

– И что же дальше? – спросил Евсей Наумович.

– Гражданка выразила предположение, что младенец исчез, как бы сказать. Не без вашего вмешательства то ли прямо, то ли косвенно. Поэтому он и очутился в ближайшем от вас мусорном баке.

– О, господи! – прошептал Евсей Наумович. – Какой-то бред! – и рассмеялся громко, раскатисто, прижимая ладони к груди, с изумлением глядя на гостя.

– Возможно, Евсей Наумович, – без тени улыбки на лице, ответил Мурженко. – Возможно, что и бред. Я даже более чем уверен, что – бред. Но следствие обязано отработать каждую версию.

– Интересно. Хотел бы я увидеть ту особу.

– В том-то и дело, Евсей Наумович. Я взял у нее подписку о явке в прокуратуру по моему вызову, но она не явилась. Ни на первый вызов, ни на повторный.

– И вы решили, что она прячется у меня?

– Ну вот еще. Но честно говоря, Евсей Наумович, я рассчитываю на вашу помощь.

– Это уж совсем ни в какие ворота. Связывать меня с той особой?!

– Спасибо за угощение, Евсей Наумович. Поверьте, я испытываю к вам самые добрые чувства.

– Не люблю чай из электрического чайника, – Эрик Михайлович откинулся на спинку стула и сунул руки глубоко в карманы брюк, – В электрическом поле вода отдает свою земную энергию, превращается в простую жидкость.

– Электрический чайник остался после Мурженки, – Евсей Наумович смотрел на давнего своего друга усталыми глазами. – И вообще, при чем тут чайник.

– При том, что пить чай из твоего чайника противно, – не отвязывался Эрик Михайлович. – Придется подарить тебе обычный, со свистком.

Эрик Михайлович сидел в кухне своего друга уже часа два. Он приехал сразу, не откладывая – не часто голос Евсея Наумовича звучал в трубке с такой тревогой. Приехал, прихватив по дороге бутылку коньяка и коробку конфет с ликом Натальи Николаевны Гончаровой на коробке.

– Вот еще, – проговорил Евсей Наумович, принимая конфеты, – Другой коробки не было?

– Приглядись, Севка, она чем-то напоминает твою девицу. Ну, ту самую, – ответил Эрик Михайлович, – с Садовой улицы. Так мне показалось.

– Перестань, Эрик. Ты говорил, что она похожа на какую-то инфанту из Эрмитажа.

И теперь, после нескольких рюмок коньяка, изложив свою историю с того дня, как судьба свела его с Николаем Федоровичем Мурженко в районном отделении милиции, Евсей Наумович в состоянии прострации созерцал красочную коробку шоколадных конфет.

– Ты слишком испуган, Севка, – проговорил Эрик Михайлович. – Мы же все обсудили. И ты согласился.

Евсей Наумович продолжал молчать. Конечно, разговор с Эриком вроде бы плеснул водой на тлеющие угли, но все равно – жар сохранялся. Не так все просто, как проанализировал ситуацию профессор физики, его добрейший и единственный друг. Вкрадчивый голос следователя Мур-женко продолжал звучать в памяти Евсея Наумовича.

– У тебя прояснилось с командировкой во Францию? – спросил Евсей Наумович.

– Да, – кивнул Эрик Михайлович. – Отпустили на три месяца.

– Мне будет без тебя тоскливо, – вздохнул Евсей Наумович.

– Тебе надо устраивать свою жизнь, Сейка. В твоем возрасте нельзя быть одному.

– А ты? Болтаешься по миру, как Чайльд Гарольд.

– У меня все-таки есть семья. Пусть семья моей сестры, но все равно – близкие люди.

Евсей Наумович приподнял рюмку, но пить не стал. Сейчас Эрик уйдет, и он останется один в этой большой квартире. Столько лет прошло после отъезда близких, казалось, давно должен бы привыкнуть.

– Да, – раздумчиво проговорил Евсей Наумович. – Значит, на метро и домой, как и много лет подряд. Странно, что у тебя нет своего автомобиля. Правда, сейчас гораздо удобней на метро.

– Кстати, об автомобилях. У тебя ведь есть права, ты столько лет шоферил на своем «жигуленке».

– Ну и что?

– Давно хотел тебе предложить. Я куплю нестыдный автомобиль – хоть завтра – и оставлю тебе доверенность: держи у себя, делай что хочешь. Но с условием – когда я в Питере и мне понадобится автомобиль – ты меня выручишь. Думаю, это будет не так уж и часто. А, Евсей?

– Надо подумать.

– Ты обиделся?

– Ну вот еще! Просто неожиданное предложение, – усмехнулся Евсей Наумович. – Не много ли неожиданностей для одного дня?

– Ты все о том? Полагал, что тебя успокоил.

– Успокоил. Но не совсем. Не думаю, что этот Мурженко, следователь по особо важным делам, такой болван.

– Нет, Севка, он не болван. И в истории с сапожником, что ты рассказал. Не окажись тогда посторонних в их застенке, тому сапожнику мало бы не показалось. Мы с тобой, Севка, живем в стране беспредела, где любой чиновник может задумать какую угодно каверзу. В полной уверенности безнаказности. И не ошибется. А в твоей истории, повторяю, тот Мурженко держит в башке какую-то личную комбинацию. Иначе бы он не представился случайным гостем. А вызвал бы в прокуратуру. Официально. Учинил бы допрос под протокол. Честно говоря, думаю, он больше нос к тебе не сунет. Но кто их знает, этих наших чиновных мошенников?! Бывало, ступаешь на пляже по прибрежной морской глади, а нога вместо песка натыкается на корягу или осколок стекла.

Эрик Михайлович решительно подтянул ноги, оперся руками о подлокотники и приподнялся, заронив голову во вздыбленные плечи. Сейчас он походил на крупную хищную птицу, сидящую на ветке.

– У тебя уютно, но возвращаться все-таки придется, – он подержал себя на весу, потом вновь опустился в кресло. – Хочу тебя спросить, Севка. По моей работе в Севре, я недельки две проведу в Колумбийском университете, в Нью-Йорке, в командировке. Навестить Наталью и Андрона?

– Зачем? – быстро отреагировал Евсей Наумович.

– Ну, повидаюсь. Словом, как угодно – могу и не навещать. – В голосе Эрика Михайловича проскользнула досада.

– Не хочется, чтобы ты выслушивал какую-нибудь давно забытую дребедень в мой адрес, – вздохнул Евсей Наумович. – Впрочем, поступай как находишь нужным. – Он ушел в кабинет переписать на листок нью-йоркский номер телефона бывшей жены и вернулся в прихожую, где дожидался Эрик Михайлович.

Прозрачная вечерняя мглистость, что стекала с окон просторной квартиры, темнела, насыщалась, превращаясь в ночной свет. В такие часы Евсею Наумовичу казалось, что темень проникает и в его тело. И он физически сливается с этим ночным светом, отсекая себя от всего, что раскинулось за стенами квартиры. Вместе с каким-то материальным ощущением одиночества его сознанием одолевали вопросы. Вопросы слетались подобно мухам на сладкое. В былые годы вопросы и ответы на них взаимно уравновешивались и, более того, ответов оказывалось гораздо больше. Но со временем ответов становилось все меньше, а вопросов все больше. Казалось, наоборот – жизненный опыт благоприятствовал именно ответам, ан – нет. Вопросы подавляли. А те ответы, что оставались, звучали так жалко, наивно и смешно, что превращали жизнь в какой-то абсурд. Вопросы же разили острыми своими пиками точно и безжалостно. Почему на протяжении долгой жизни, он, Евсей Наумович Дубровский, вместо того чтобы обретать – терял?!

Ведь ничего не менялось в его характере, в его мироощущении! Однако с некоторых пор, окруженный вниманием и любовью, он, как бы после набора высоты, стал падать, приобретая некоторое ускорение падения – падения в одиночество. Конечно он не стал совершенно одиноким, как покойник, нет, его и сейчас окружали близкие люди, хотя бы тот же Эрик или еще кое-кто из друзей бурной молодости. Правда, их стало значительно меньше, но они еще были. И при желании можно созвать в его большой квартире верных человек пять, а то и больше – пображничать, вспомнить прошлое, – но желания-то и не было, будто он лелеял и охранял свое одиночество. И началось все это после отъезда Натальи. Странно, ведь к моменту ее отъезда они почти два года находились в разводе, хотя и жили под одной крышей. Тем не менее именно отъезд Натальи оказался той киношной хлопушкой, с прихлопа которой и началась его другая жизнь.

Евсея Наумовича пронзила странная мысль. Появление в его доме этого типа – Мурженко – не столько насторожило, как нарушило одиночество. Сулило на будущее какие-то заботы, телодвижения. И все из-за того, что он имел глупость признать на фотографии особу, ввалившуюся к нему с котом в лукошке. Выходит, именно одиночество и является для Евсея Наумовича основой его теперешнего существования.

Эта мысль, вызвавшая у Евсея Наумовича усмешку, в дальнейшем его испугала – подобное состояние неопределенности наверняка приведет к депрессии. «Черт возьми, завтра же отправлюсь в прокуратуру и потребую объяснений, – подумал Евсей Наумович. – Пусть этот Мурженко все скажет начистоту, без намеков! Намеков?! Он же ясно сказал, что дамочка младенца понесла не без моей помощи. А я, узнав о сюрпризе, похитил дите, которого впоследствии находят в мусорном баке. Ай да Евсей Дубровский! Такой материал для городских газет! А может, самому написать статью?! – При этой мысли Евсей Наумович замер, точно в стойке охотничий пес. – Именно самому! Опередить события. Описать все как было. С подлинными именами. Того же Мурженко. И шантаж в милиции сапожника Кямала Магерамова. Каждое лыко вставить в строку».

Евсей Наумович возбужденно ходил по квартире. Ссохшийся паркет скрипел во всех помещениях, а в кабинете наиболее жалостливо. Скрип становился особенно визгливым, когда Евсея Наумовича одолевали внезапные идеи и он принимался метаться из комнаты в комнату. Привычка не раз служила поводом для былых семейных скандалов – Наталья терпеть не могла скрипа паркета. Особенно она прислушивалась к скрипу, когда семейные отношения зашли в такую стадию, после которой не нужно было искать особого повода для скандала. Забавно – Евсей Наумович ощутил состояние полной свободы именно от того, что после отъезда Натальи можно было вволю скрипеть паркетом.

В последний раз Евсей Наумович испытывал состояние творческого возбуждения, пожалуй, в прошлом году. Когда работал над статьей в зашиту сохранения на старом месте здания Центрального исторического архива. В своем холуйском рвении администрация президента исподволь начала кампанию о передаче детища архитектора Росси под очередную резиденцию президента. Архиву же, с его несметным хозяйством, предлагалось перебраться в другое помещение, где-то у черта на куличках. Эти планы вызвали возмущение горожан. Вот и вспомнили о старом газетном волке, журналисте Дубровском, некогда ярко писавшем о проблемах архива. И Евсей Наумович постарался. Статья наделала много шума. Однако чем закончилась та история и закончилась ли, Евсей Наумович не знал.

Скрип паркета становился все реже и реже. Евсей Наумович обескураженно присел на валик тахты. Задумка написать статью его не отпускала. Отталкиваясь от частного случая, надо поднять проблему. Иначе ее не напечатают. Или опубликуют в разделе хроники строчек десять-пятнадцать как факт находки младенца. А поведение следователя всего лишь личное отношение автора заметки, ничем не подкрепленное, иными словами – просто навет. Вот если бы привлечь к статье другие подобные случаи шантажа. При безнаказанности и коррупции милиции наверняка таких случаев много, но как к ним подобраться?!

Евсей Наумович вновь заметался по квартире. Он знал, с кем посоветоваться. Одно время Генка Рунич работал в ведомственной газете Управления внутренних дел. Даже как-то помог своему приятелю Евсею уладить конфликт с ГАИ за какое-то нарушение, еще когда у Евсея был автомобиль, лет двадцать назад. Возможно, у Рунича и остались какие-то связи в милиции. Только не надо ему раскрывать детали этой истории. Сказать, что решил попробовать себя в криминальной журналистике для заработка. И как к этому подступиться. Рунич, конечно, болтун, человек ненадежный, но все же давний товарищ. Конечно, повод для звонка наивный. Чтобы он, Евсей Дубровский, человек далеко не молодой, чистоплюй и эстет и вдруг – криминальная журналистика, удел молодых и резвых. Евсей Наумович так и слышал голос Рунича: «Не хитри, Севка, говори как есть. Что там с тобой стряслось? Я не помню, когда ты вообще мне звонил домой, тем более в одиннадцать вечера».

– Не в одиннадцать, а в половине одиннадцатого, – вслух пробормотал Евсей Наумович, накручивая диск телефона и разрываясь между желанием отодвинуть в сторону аппарат, не звонить Руничу и надеждой, что Рунича нет дома.

А когда услышал голос Рунича, он в первое мгновение помолчал в удивлении, словно не он звонил Руничу, а наоборот – тот звонил Евсею Наумовичу.

– Господи, это ты, Севка?! – завопил Рунич, едва услышав приятеля. – Ну, даешь! Небось, все своего Монтеня требуешь в одиннадцать ночи.

– Не одиннадцать, а половина, – ответил Евсей Наумович. – И Монтеня тоже. Имей совесть. Мне он нужен.

– На кой хрен тебе Монтень, Севка?! – виновато проворчал Рунич. – Ну потерял я его. Хоть режь меня.

– Как потерял? Оба тома? – растерялся Евсей Наумович. – Что за дела, Генка?

– Вот такой я подлец, – вздохнул Рунич. – Ума не приложу, куда они делись, оба тома. Но я тебе откуплю. Я видел в Доме книги, но денег тогда не хватило, дорогущие, черти.

– На кой черт мне та макулатура в сусальных переплетах?! – взвился Евсей Наумович. – У меня было академическое издание из серии Литературных памятников, осел!

– Вот сразу и осел! – обиделся Рунич. – Тоже мне, друг. Я как-никак был свидетелем на твоей свадьбе, Севка, имей уважение. И при чем тут обложка? Содержание-то осталось!

– А примечания? – въедливо проговорил Евсей Наумович. – Одни примечания в литпамятниках чего стоят!

– Слушай, псих, ты, что, намерен прожить двойную жизнь? – перешел в наступление Рунич. – Тебе скоро семьдесят!

– Не понял, – ответил Евсей Наумович. – При чем тут это?

– А при том! Тебе бы успеть перелистать книгу, а не вникать в примечания литпамятников. О своем памятнике подумай, псих!

– Не твое дело! – взорвался Евсей Наумович и бросил трубку.

Вскоре раздался телефонный звонок. Евсей Наумович медлил. Телефон продолжал трезвонить. И как-то особенно сварливо. Евсей Наумович поднял трубку.

– Ну?! – проговорил он раздраженно.

– Зачем звонил? – спросил Рунич.

– Уже не помню, – ответил Евсей Наумович.

– Если насчет работы у Ипата, то там и впрямь нет ясности с финансированием, – произнес Рунич. – А не мои козни, как ты полагаешь. Хотя, честно говоря, та работа не для тебя, Севка. Нужен молодой, златокудрый. А ты, Севка, старый и лысый.

– Кто лысый? – опешил Евсей Наумович. – Ты, что, спятил?

– Ты, Севка, ты – лысый! Не шевелюрой, а душой.

– Интересно, – произнес Евсей Наумович, – Что-то новое.

– Ты стал другим, Севка. Время тебя искривило. Живешь один как медведь. Друзей растерял. У тебя есть хотя бы один близкий человек?

– Есть, – натужно хохотнул Евсей Наумович. – Скажем, Эрик. Эрик Оленин.

– У тебя нет ни одного близкого человека, Севка, – повторил Рунич, переждав смешок Евсея Наумовича. – Ты раньше, Севка, никогда не посмеивался так, как сейчас. Ты, Севка, был гордый и независимый. Тебя бабы любили. А сейчас ты желчный и скучный старик. Я давно хотел это тебе сказать, берег для личной встречи. Но раз так сложилось, сказал по телефону.

– А зачем? – спросил Евсей Наумович с каким-то сторонним любопытством. – Зачем тебе такое откровение?

– Потому как все наши студенческие годы ты, Севка, был соринкой в моем глазу. Я смотрел на мир, но ты мне мешал. И Наталью ты у меня увел. Я никогда тебе не говорил, но так сложилось. Увел, а потом бросил.

– Она сама меня бросила, – пробормотал Евсей Наумович. – И ты это знаешь.

– Формально да, она. А на самом деле – ты ее бросил, благородный хитрован, – устало ответил Рунич. – Поверь, я в курсе. Хотя она меня недолюбливала, избегала, но я все знал. Так что вот так, чего уж там.

Помолчали. Внезапно Евсей Наумович уловил слабый мускусный запах, словно Рунич стоял поблизости. Никогда раньше Евсей Наумович не чувствовал подобный запах, хотя не раз сидели вместе на лекциях, а тут.

– Ты в чем сейчас? – спросил Евсей Наумович – В чем одет?

– В чем одет? – удивился Рунич. – Ну, в спортивных штанах, старых. Рубашка в клетку. А что?

– Хочу тебя представить, – ответил Евсей Наумович. – А домашние твои где? Спят?

– Жена в ванной. Дочка с внуком у телевизора, – покорно ответил Рунич. – А что?

– У тебя ведь это вторая жена? – спросил Евсей Наумович.

– Вторая, – подтвердил Рунич. – И дочка вторая, а внук первый. Ты для чего мне позвонил? Анкету заполняешь?

– Спокойной ночи, Генка, – ответил Евсей Наумович. – Мы оба с тобой не большие удачники в этой жизни.

Евсей Наумович положил трубку, поправил свалившийся в сторону телефонный шнур.

…Евсей Наумович долго не мог заснуть. Ворочался, кряхтел, вздыхал. Поднялся, отмерил в рюмку капли корвалола, выпил, вновь улегся. Но кажется сон его всерьез оставил. Приподняв голову, Евсей Наумович вгляделся в тихую спящую квартиру. В проеме распахнутой двери, что соединяла спальню с кабинетом, тусклыми корешками таращились книги. Подбив кулаком пухлое брюхо подушки, Евсей Наумович пристроил поудобней голову, да так, чтобы прикрыть уши. Он уже не вспоминал телефонный разговор с Руничем. Не думал и о следователе по особо важным делам. Мысли Евсея Наумовича занимал он сам – Евсей Наумович Дубровский с его нелепой судьбой. Нет, он не задавал себе вопросов, почему так все сложилось. Он думал о другом.

Нет, не оставит его образ этой молодой женщины. А, собственно, зачем его гнать? Какие нравственные обязательства связывают его перед кем-то, да и связывали ли когда-нибудь, если быть честным перед самим собой?! Нет у него никаких уз и цепей, он свободный мужчина и волен поступать как заблагорассудится. Конечно, Евсей Наумович лукавил, он-то знал, что его удерживает. По натуре он не был скаредным человеком. Потому и сильнее страдал от ситуации, в которую загоняла его страсть. Скаредность самодостаточна, она пресекает многие порывы души без всякого сожаления и сомнения. Слава богу, Евсей Наумович был лишен этого порока, поэтому и страдал острее. Но в конце концов, может он доставить себе еще раз короткую радость? Долго ли будет это желание сидеть гвоздем в его воображении?! Так, бросившие курить заядлые курильщики, не в силах справиться с искушением, позволяют себе иной раз затянуться сладким ядовитым дымком.

«Все! – сказал себе Евсей Наумович. – Завтра позвоню, с утра и позвоню!» Решив это для себя, он повернулся лицом к стене, закрыл глаза. Но сон все не приходил. Почему завтра? Почему не сейчас?! В тягостном сомнении Евсей Наумович проворочался в постели еще какое-то время. Потом сел, согнув колени и заведя руки за спину. На часах было без четверти двенадцать. А если она рассердится на поздний звонок? Что ж, даже хорошо, если рассердится, тогда он успокоится, переложив на нее тяжесть своего состояния – усмехнулся Евсей Наумович. Он еще некоторое время отдавался размышлениям, избегая главной щемящей мысли: рассердится, потому что в данный момент занята своей профессиональной занятостью. А что?! Ночь – наиболее подходящее время для ее занятий. Однако Евсей Наумович твердо знал – ему не справиться с искушением, чем бы оно ни обернулось.

Он сунул ноги в домашние шлепанцы и направился в кабинет.

Сигналы телефонного зуммера ленивым пунктиром устремились в бездну города, с какой-то издевкой над ним, Евсеем Наумовичем, давно и нелепо живущим мужчиной. А когда сигналы прервались, Евсей Наумович растерялся. Усилием воли он заставил себя не бросить трубку и произнести ее имя.

– Сейка?! – встречно воскликнула Луиза. – Сейка, я так рада твоему звонку!

– Правда? – шутейно произнес Евсей Наумович. – Как ты меня узнала?

– Значит, узнала, – серьезно ответила Луиза. – Ты хочешь меня повидать, Сейка?

– Да. Очень, – выдохнул Евсей Наумович.

– Раз очень, значит сейчас, – сказала Луиза. – Но понимаешь, Сейка, ко мне домой сейчас нельзя. А у мамки, на Садовой, наверняка занято – девочки работают.

– Вот еще, – пробормотал Евсей Наумович. – Приезжай ко мне!

– К тебе? – удивленно произнесла Луиза. – А разве ты… – она умолкла и спросила через паузу: – Где ты живешь?

– А. не поздно будет тебе добираться, – дрогнув, отступил Евсей Наумович.

– Но ты сказал «очень», – усмехнулась Луиза.

– Я живу у метро «Парк Победы».

– А я у «Техноложки», – живо проговорила Луиза. – Метро еще работает. Я успею, если мы не будем терять время. Что ты молчишь, Сейка? Испугался?

– Немного, – признался Евсей Наумович. – как-то все быстро и неожиданно.

– Не менее неожиданно, чем твой звонок. Так что решай, Сейка.

– Ладно, Луиза, – разозлился на себя Евсей Наумович. – Я полный мудак, извини! Мы встретимся у эскалатора, наверху, в вестибюле.

– Жди, я буду через минут двадцать-тридцать… Только я не Луиза, я – Лиза.

Ее последние слова, прозвучавшие искренне и просто, будто осветили кабинет мягким зеленым светом, расставляя все по своим местам.

В кожаной куртке с серым меховым воротником Евсей Наумович выглядел гораздо моложе своих лет. И еще яркий мохеровый шарф, купленный им в Америке в последний приезд к сыну. Шапку он надевать не стал, не так уж и холодно, а главное, седая шевелюра облагораживала лицо и каким-то непостижимым образом укорачивала нос, придавая профилю особую изящность. А стоило ему натянуть шапку, как нос вытягивался и портил вид.

Захлопнув дверь, Евсей Наумович, не дожидаясь лифта, поспешил вниз по лестнице. На площадке второго этажа он настиг соседа Аркадия с псом.

– На прогулку? – Евсей Наумович покосился на сенбернара.

– Ага, – подтвердил Аркаша-муравьед. – Да вы не бойтесь, Евсей Наумович. Он вас уже знает.

Пес поднял свою дикую башку и кивнул, мол, верно хозяин говорит – знаю.

– А я вот в магазин решил заскочить, – неожиданно для себя обронил Евсей Наумович, словно оправдывая свое ночное появление.

– В «суточник»? Вчера он был закрыт, – располагающе бросил Аркаша вслед соседа.

– Как – закрыт?! – через плечо произнес Евсей Наумович. – Вот те на! – и скатился с лестницы.

Продуктовый магазин «24 часа», что ютился за углом, на Московском проспекте, работал круглые сутки. Евсей Наумович им редко пользовался, он вполне обходился обычным магазином и рынком. Да и сейчас ему «суточник» был не нужен, разве что купить коробку конфет. Впрочем, конфеты, что принес Эрик, так и остались нетронуты.

Вялый ветерок лениво овевал лицо и руки Евсея Наумовича – зима в этом году выпала на редкость теплой, частенько проявляясь дождем вместо снега. Прошло уже почти два зимних месяца, а лыжи как стояли в туалете без дела, так и стоят.

Евсей Наумович шел вдоль закрытых на ночь магазинчиков с цветами, что теснились у обочины парка. В некоторых из них копошились продавцы, что-то подсчитывая. В ореоле цветов они походили на насекомых в куске янтаря. На ценники, выставленные рядом с цветами, смотреть было унизительно – некоторые тянули чуть ли не на половину пенсии за букет, да и отдельный цветок не каждый может себе позволить купить – одно расстройство.

Хорошо, что магазинчики закрыты, можно без упрека совести возвращаться с Лизой. Но тут взгляд Евсея Наумовича потеплел – он увидел бабку с ветками мимозы. Крупные, золотисто-желтые сережки в обрамлении остреньких листочков.

– Купишь? – без особой надежды спросила бабка, словив взгляд одинокого прохожего. – Недорого прошу. Замерзла вся.

Евсей Наумович остановился с индифферентным видом.

– На кой мне ваша мимоза? – проговорил он равнодушно.

– Что, на кой? Поднесешь жене, она тебя и обогреет.

– Меня, пожалуй, только печка обогреет, – продолжил Евсей Наумович с уловкой.

– Прямо-те! Печка! А сам еще и восьмой десяток не разменял.

– Сколько-сколько?! – опешил Евсей Наумович. – Ты что, старая?! Неужели я так выгляжу?

– Кто вас знает? – пошла бабка на попятную, ни к чему ей злить мужика, вдруг и купит мимозу. – Только ведь ночь, не видно. А так – седой, как лунь.

– Хорошо не лысый, – буркнул Евсей Наумович. – Сколько просишь за ветку?

– А сколько дашь? Холодно стоять. А кроме тебя никого. Даже ментов нет, проклятых. Давай тридцатку. Я еще ветку примкну, – бабка достала из ведра вторую такую же красавицу. – Ладно, гони двадцать рубчиков. Куда дешевле – полтора кирпича черняшки.

– Ладно, куплю, разжалобила ты меня, – Евсей Наумович достал тридцать рублей. – Пусть как сказала сначала. Тридцать так тридцать.

– Молодец, – одобрила бабка. – Возьми тогда и последнюю за так, – она достала третью ветку, протянула Евсею Наумовичу, подняла ведро, перевернула вверх дном. – Все! Пусто!

Запах мимозы – густой, терпкий и удивительно живой – колыхнул стылый ночной воздух, пробуждая память о зимней Ялте, куда несколько раз ездил с Натальей и маленьким Андроном.

Евсей Наумович зарыл нос в самую чащобу золотисто-желтых сережек. Так и зашагал дальше, вбирая в себя дух весны.

Эскалатор метро поднимал из глубины припозднившихся пассажиров. Казалось, их собирают где-то в преисподней и спешат показать, пока не закрыли станцию на ночь. Штучно и вместе с тем неторопливо и достойно. Усталые люди вытягивали шеи, стараясь поскорее вдохнуть свежий воздух.

И только Лиза, в меховой шапочке, с высоко поднятой головой разительно контрастировала с этой чередой снулых существ.

Евсей Наумович узнал ее сразу. И она сразу узнала Евсея Наумовича, впрочем, кроме него уже никого не было в вестибюле с притушенным дежурным освещением. В зимних сапожках на высоком каблуке, Лиза по росту оказалась вровень с Евсеем Наумовичем. И еще это пальто – замшевое, приталенное, со стоячим меховым воротом – придавало облику молодой женщины особую привлекательность.

Евсей Наумович оробел. Он помнил эту юную женщину маленькой и беззащитной.

– Ты какая-то другая, – произнес он, чуть сторонясь ее пылких объятий и, спохватившись, протянул ветки мимозы.

Лиза повесила на плечо сумочку, приняла мохнатые ветки и, заронив лицо в желтые сережки, глубоко втянула в себя терпкий запах, в блаженстве прикрыв веки с острыми черными ресницами.

– Какая прелесть, – прошептала она. – Спасибо, Сейка. Значит, я другая? Лучше или хуже?

Ее бледное лицо и впалые щеки в слабом освещении вестибюля странным образом слились с ветками мимозы в единый натюрморт.

– Граждане, освободите залу! – рыкнул голос из динамика. – Нечего тут.

Евсей Наумович медлил, с улыбкой глядя на Лизу.

– Папаша! – раздраженно добавил голос из динамика. – Встретил дочку и ступай себе. Нам тоже домой охота.

Лиза откинула голову и захохотала низким звучным смехом – теперь она чуть-чуть стала похожей на ту маленькую и бойкую девушку, которую помнил Евсей Наумович, но только чуть-чуть.

Невесть откуда взялся мелкий ленивый снежок. В его прозрачной пелене лицо Лизы казалось особенно прекрасным.

– Как доехала? Спокойно? – спросил Евсей Наумович.

– Конечно. В вагоне оказалось всего человек пять, – ответила Лиза. – Ты далеко живешь?

– Нет. Пройдем мимо цветочных будок, перейдем улицу – и мой дом.

Лиза повернула лицо к стеклянным домикам, в которых, среди россыпи цветов, сонно копошились продавцы, делая какие-то записи.

– В своих цветах они выглядят, как покойники, – заметила Лиза и отвернулась.

– Верно, – подхватил Евсей Наумович. – Ты точно подметила.

– Давай помолчим, Сейка. В такую погоду я люблю медленно идти и молчать. Мы еще наговоримся с тобой.

Евсей Наумович кивнул и локтем прижал к себе ее руку. Он еще не совсем освоился с незнакомым образом молодой женщины в модной и, видимо, дорогой одежде.

«А не напрасно ли я все это затеял? – думал Евсей Наумович, ступая по белому свежему насту. – Это совсем другая женщина, совсем другая».

Им вновь овладела робость.

Молча миновав арку, они приблизились к подъезду. Стараясь выглядеть молодцом, Евсей Наумович набрал шифр кодового замка, распахнул дверь и галантно посторонился, пропуская Лизу. Войдя следом, Евсей Наумович ступил на площадку и обомлел. У лифта, в терпеливом ожидании кабины, стоял Аркаша-муравьед со своим зверюгой.

И для Аркадия появление Евсея Наумовича с такой дамочкой оказалось некоторым сюрпризом, о чем свидетельствовал его и без того вытянутый муравьедовый нос.

– Какая красивая собачка! – воскликнула Лиза. – Это что за порода?

– Сенбернар! – буркнул Аркадий, задетый столь легкомысленным определением.

– Такая собачка если вцепится – пиши завещание, – каким-то подхалимским тоном промямлил Евсей Наумович, желая умаслить соседа, вывести его из состояния столбняка.

«Вот гад, – подумал Евсей Наумович. – Не спится ему со своим хвостатым оборотнем. Мало того что втянул меня в историю с мертвым младенцем в мусорном баке, он еще мне и эту подлянку подкинул в час ночи. Теперь сплетни пойдут по всему дому, долгоносик хренов. Небось сравнивает свою галошу-жену с Лизой, мудак».

– А как Димка поживает? – беспечным тоном произнес Евсей Наумович.

– Как ему поживать? – мрачно буркнул Аркадий. – Живет себе. С компьютером.

– У Аркадия очень талантливый сын. Димка. Знает три языка в совершенстве, – Евсей Наумович повернулся к Лизе. – Такой вот молодой человек.

– Сейка, у тебя нос желтый! – засмеялась Лиза. Евсей Наумович растерянно покосился на кончик своего носа, дотронулся ладонью.

– Это пыльца. От мимозы, – произнес Евсей Наумович и подумал тоскливо: «Сейка! Это ж надо? И так громко. Теперь весь дом меня станет так называть».

Евсей Наумович с ненавистью посмотрел на сенбернара, да и хозяину собаки мимолетно досталось, как свидетелю его позора.

Аркадий это почувствовал и, не дожидаясь лифта, поспешил вверх по лестнице. Пес, тяжело вскидывая бабий зад, поспешил за хозяином, то и дело оборачивая свою лохматую башку назад. С упреком глядя большими желтыми бельмами на Лизу, словно догадываясь о ее малопочтенной профессии.

Лиза подтянула одеяло к подбородку и поднесла сигарету к губам. Табачный дымок плыл к высокому потолку правильными кольцами. И строго друг за другом. Кольца закручивались в пышные крендели, расширялись и растворялись, оставляя сладковатый запах дорогих сигарет.

– Лихо это у тебя получается. Я так не умею, – проговорил Евсей Наумович. – Правда, я и курить толком никогда не курил. Берег здоровье.

– И карман, – обронила Лиза.

– И карман, – раздраженно подтвердил Евсей Наумович.

– Сберег?

– Карман?

– Здоровье.

– Относительно, – вздохнул Евсей Наумович.

– То-то на кухне у тебя лекарствами пахнет.

– Корвалол. Помогает как снотворное.

– Теперь-то ты уснешь как миленький, – засмеялась Лиза и добавила: – А ты, Сейка, молодец. С виду и не скажешь, что такой молодец.

– Старая школа, – польщенно проговорил Евсей Наумович и потянулся к ней рукой.

– Смелее, Сейка, чего уж там, после всего, что было, – Лиза подхватила его кисть и накрыла ею свою грудь. – Наслаждайся. И мне приятно.

– Правда? – Евсей Наумович глупо улыбнулся, но тотчас подавил гримасу, не хотелось выглядеть идиотом.

Кожа груди передавала ладони ощущение замши, а твердый наперсток соска обострял ощущение, пробуждая новое желание.

– Не торопись, Сейка, у нас все впереди. Если ты не уснешь.

– Вот еще, – вяло пробормотал Евсей Наумович.

– Как зовут ту тетку, на которую, говоришь, я похожа? – вспомнила Лиза.

– А. тетку зовут Наталья Николаевна Гончарова, – ответил Евсей Наумович и добавил с легкой досадой: – Раньше имя этой женщины знал каждый школьник.

– Раньше, – подхватила Лиза, – раньше, Сейка, осмотр в диспансере был бесплатным, а сейчас – плати, да не мало.

– Почему?! – запротестовал Евсей Наумович. – Кажется, в таких диспансерах и сейчас бесплатно.

– Для белого человека – да, – подхватила Лиза. – А я приезжая, живу без прописки, как птичка.

– Ну? – Евсей Наумович приподнялся и сел. – Как же так?

– Ты, Сейка, тем меня и подкупил, что не лез с расспросами в прошлый раз. И мне не пришлось врать, что я из крутой семьи: отец – профессор кислых щей, а мать – академик. Хватит, что назвалась Луизой. С тобой мне было легко, Сейка. Потому я сразу и узнала твой голос по телефону.

– А Жанну как тогда зовут?

– Какую Жанну? Ту, что пошла с тем длинным типом, твоим приятелем? – Лиза притушила сигарету и положила окурок в стоящую на полу пепельницу. – Жанна – это Женька Симыгина, мать-одиночка, она из местных.

– Зачем ты так? «Длинный тип»? – хмыкнул Евсей Наумович. – Эрик Михайлович мой друг. Мы дружим много лет.

– Ну и дружите, – буркнула Лиза, – ваше дело. Евсей Наумович вскинул брови и, приподнявшись на локте, в недоумении посмотрел на Лизу.

– Не поня. Чем тебе не угодил Эрик?

– Не будем о нем, Сейка.

– Все же. Серьезный ученый, объездил мир. И вообще – интересный человек. К тому же ты его совершенно не знаешь.

– Я сказала тебе, Сейка, не будем о нем, – в голосе Лизы прозвучали жесткие ноты. – Нам с тобой хорошо. И кстати – четвертый час ночи. Давай поспим немного. Выключи свет, только не совсем, если можно, я не люблю полной темноты.

Евсей Наумович покорно убавил свет и лег на спину. Лиза перевернулась на живот, обхватила рукой плечи Евсея Наумовича, повернула голову и уперлась носом в его шею.

В прикрытых глазах Евсея Наумовича плыли радужные круги. Если крепко сомкнуть веки, круги сливались в пульсирующее кольцо. Дыхание Лизы обдавало теплом шею и щеку. Евсей Наумович лежал смирно, боясь шевельнуться и нарушить охвативший его покой. Он думал о Лизе. Особенно ее поразили книги, что оказалось для Евсея Наумовича приятной неожиданностью. Она поглаживала теплые корешки старинных фолиантов, лицо ее было состредоточеным и серьезным. Евсей Наумович, оставив ее в кабинете, отправился на кухню, собираясь поджарить пельмени, свое фирменное угощение. Но передумал – время позднее, какие могут быть пельмени? – вернулся в кабинет посоветоваться. Лиза достала из шкафа том «Приключения Телемака» и разглядывала гравюры.

– Знаешь, они раскрашены от руки, – пояснил Евсей Наумович. – Это редкая книга. И очень ценная.

Лиза пожала плечами, бережно прикрыла красный сафьяновый переплет и поставила книгу на место. Она ходила по кабинету, разглядывала фотографии. Но вопросов не задавала. На фоне привычной глазу домашней обстановки ее фигура в голубом вязанном костюмчике смотрелась театрально, «по-чеховски». О чем он не преминул ей сказать.

– Без костюмчика я лучше, – ответила тогда Лиза.

– Знаю, – подтвердил он. – Но в костюмчике ты своеобразна.

Лиза рассмеялась. Когда она смеялась, были видны ее крупные белые зубы и верхняя десна, что несколько портило лицо, и Лиза это знала, стараясь прикрыть десну губой. Но такой дефект, как ни странно, проявлялся почему-то не всегда.

Они расположились на кухне. Лиза согласилась, что жареные пельмени и впрямь не ко времени, хотя она их тоже любит и нередко готовит для себя.

– Лучше выпьем по чашечке кофе с коньяком, – предложила Лиза, – и займемся своими делами, а то уже поздно.

От этой фразы, сказанной просто и по-деловому, Евсей Наумович почувствовал тогда озноб близости вожделения. А его мысли о предстоящем – что своей определенностью волновали воображение – сразу обрели близкую и неотвратимую реальность. Однако по какому-то изуверскому, сродни с мазохизмом соблазну Евсей Наумович отдалял предстоящее. Торопливость притупляет остроту. Однако не всегда удается отмерить точную границу, за которой ожидаемое уже оборачивается разочарованностью. Тут-то и сказывается степень многоопытности мужской жизни. Правда, чаще нетерпение ломает границы разумного ожидания, но Евсею Наумовичу это не грозило, хватало воли. Он все совершал как-то замедленно – смаковал коньяк, пил кофе, вел неторопливую беседу на случайные темы. О внешнем сходстве Лизы и красавицы с шикарным бюстом на коробке шоколадных конфет, например. Все это удивляло Лизу, точно не он, Евсей Наумович, звонил ей среди ночи, домогаясь встречи. Лиза расценила подобное поведение как проявление робости. И решила взять инициативу на себя. При этом проделала все так настойчиво и искусно, что Евсей Наумович и не заметил, как оказался в постели. Конечно, чепуха: уступая ее нежной настойчивости, Евсей Наумович прекрасно все осознавал затуманенным рассудком, но в этом подчинении он переживал не менее острое чувство, чем то, что ему предстояло испытать.

И сейчас, лежа в полутемной спальне после всего, что произошло, ощущая вялость удовлетворенного своего тела, он вспоминал детали их упоительной встречи, с упорством неофита возвращался к странному намеку Лизы. За долгие годы дружбы с Эриком он никогда и ни с кем не обсуждал своего приятеля, даже с женой. Наталья не скрывала своего дружеского отношения к Эрику, радовалась каждой с ним встрече, что вызывало у Евсея Наумовича мимолетные всплески ревности. Но с годами он перестал обращать на это внимание.

– Не спишь, Сейка? – проговорила Лиза не отдаляя лица от шеи Евсея Наумовича и, перепустив долгий утвердительный вздох, добавила: – Знаю, о чем ты думаешь.

Евсей Наумович выжидательно молчал.

– О чем ты думаешь, Сейка?

– Ты же знаешь, – разлепил губы Евсей Наумович.

– Знаю. Я ненавижу предательство, Сейка. Меня не раз предавали. Твой приятель, этот самый Эрик Михайлович, после того как вы вдвоем побывали на Садовой, заявился туда и на следующий день. Ты знал об этом?

– Как? – оторопел Евсей Наумович. – На следующий день?

– Не знал! – с каким-то злорадством воскликнула Лиза. – Так я и думала. Ему захотелось переспать со мной. Так он и сказал Жанке – я в тот день не работала, ездила на осмотр в диспансер. Он обещал прийти завтра, чтобы Жанка мне передала. А на следующий день нас из квартиры вытурили – пришел черед другой мамки, Матильды, с ее бригадой. Наша мамка с Матильдой ту крышу арендуют пополам, по десять дней каждая.

– Ты смотри, – пробормотал Евсей Наумович. – Ай да Эрик! И впрямь нет преград его страстям.

В голосе Евсея Наумовича сквозила горечь.

«Однако могу ли я упрекать своего друга? – думалось Евсею Наумовичу. – В том, что он умолчал о своем визите на Садовую? Может быть, он не хотел огорчать меня? Да и сам я вряд ли стал рассказывать об этом, случись подобное со мной».

Тем не менее горечь не оставляла Евсея Наумовича.

– Вольному – воля, – проговорил он. – Какое же это предательство, Лиза? Сама понимаешь – страсть размазывает мужчину, как.

– Понимаю, Сейка. – перебила Лиза. – Только предательство в ином. Все! Хватит, Сейка. Я и впрямь спать хочу. Можно, я отдельно лягу? Иначе мне не уснуть.

– Спи здесь, – решил Евсей Наумович. – Я отправлюсь в кабинет. Захочешь принять душ, вот мой халат.

Евсей Наумович по-особенному относился к кабинету. Возможно, оттого, что именно там сильнее всего сохранился дух дяди Семы, младшего брата отца. Смерть дяди в эмиграции Евсей Наумович переживал так же остро, как смерть мамы. С детства у Евсея Наумовича сложились с ним близкие отношения. По духу он был ему ближе, чем отец, беспартийный большевик и коммунистический ортодокс.

Главная достопримечательность кабинета – книги в своем большинстве принадлежали дяде, страстному библиофилу. И письменный стол красного дерева с резными узорными тумбами дядя купил в антикварном магазине сразу, как въехал в эту квартиру. Такой стол сейчас наверняка стоит огромных денег. Почти каждая мелочь в кабинете когда-то покинула антикварный магазин. Подсвечники с античными фигурами в основании. Бронзовые медальоны. Две картины в черных багетах над тахтой работы неизвестных художников восемнадцатого века. А сама тахта! Широченная, с твердыми валиками, покрытая ковром, несмотря на почтенный возраст, не продавливалась и не скрипела. Сын Андрон, в детстве, под впечатлением сказки про Буратино, прозвал тахту «Черепаха Тортилла». Евсею Наумовичу пользоваться тахтой по назначению приходилось нечасто, а когда это случалось, память возвращала его в те времена, когда в квартире властвовал маленький Андронка. Став взрослым, сын женился и переехал в отдельную квартиру, отданную молодой семье бабушкой. Сама же Антонина Николаевна в те времена жила с Евсеем и его женой Натальей в этой трехкомнатной квартире вплоть до своей смерти. Над тахтой висел портрет маленького Андронки – в берете и с бантом у ворота полосатой рубашонки. Такая же фотография висела в квартире в Нью-Йорке, в городке Джерси-сити, где Андрон жил с семьей.

Евсей Наумович достал из шкафа две простыни, подушку, толстый плед из верблюжьей шерсти. Расстелил все это на тахте, выключил свет и улегся. Надо бы проветрить подушку, ею давно не пользовались, мешал затхлый запах. Поворочавшись, Евсей Наумович натянул простыню на подушку. Кажется, помогло, правда, появилось некоторое неудобство, ну да черт с ним, не каждый день приходится спать на тахте.

Видно, Лиза после душа сразу уснула – в спальне воцарилась тишина.

Претензии Лизы к Эрику оставили определенный осадок в его душе. Конечно, она не могла знать о глубокой привязанности Евсея Наумовича к своему другу. Иначе бы не стала все рассказывать. Возможно, Лиза хотела как-то раззадорить Евсея Наумовича, распалить к себе интерес. Не совсем понимая, что Евсей Наумович далеко не молодой человек, клюющий на подобную наживку и что у него могут быть иные оценки женской притягательности. Да, близость молодой, красивой женщины его возбуждает, но вместе с тем не избавляет от иллюзий. Он понимает, чем может быть интересен такой женщине. И особенно после того, как она попала к нему в дом, в эту обстановку. А ведь Лиза такая женщина и есть. Или она другая?! И поэтому поведала о визите Эрика на Садовую улицу, сочтя его желание провести время именно с ней, скажем, не этичным?

Евсей Наумович поднял голову и посмотрел в сторону спальни. Он почувствовал сильное желание поговорить с Лизой. О чем? Просто поговорить, с тем чтобы в разговоре нащупать те самые неизвестные ему причины, побудившие ее к откровению. Убедиться, что она такая же, как и другие женщины. Во всяком случае, те, что встречались на жизненном пути Евсея Наумовича до сих пор.

Приоткрытая дверь спальни пропускала блеклый свет ночника. Без малейшего намека на то, что там кого-то ждут и будут ему рады.

Вскоре Евсей Наумович уснул.

Он пробудился от приглушенных звуков, что проникали сквозь плотно прикрытую дверь кабинета. Обычные звуки, сопровождающие возню на кухне.

«Прикрыла дверь, не хотела меня беспокоить», – Евсей Наумович поднялся со своего лежбища и лукаво подмигнул сыну: Андронка улыбчиво взирал на отца с настенной фотографии.

Лиза, в его домашнем халате, забранном в талии какой-то веревкой, выглядела так же соблазнительно, как и в костюмчике. Даже более соблазнительно. О чем и сообщил ей Евсей Наумович.

– О, Сейка, доброе утро! – без тени жеманства всплеснула руками Лиза. – Я так чудно спала, точно у мамы в Перми, ей богу.

– Так ты из Перми? – Евсей Наумович прильнул к Лизе и поцеловал в щеку. – Говорят: «Пермяки – соленые уши».

– Ты и это знаешь? – Лиза отстранила голову и лукаво посмотрела на Евсея Наумовича.

Ее глаза сейчас цвели особым сиреневым цветом. Совсем не тем, каким казались ночью – темно-синим.

– Никак не могу уловить настоящий цвет твоих глаз, – произнес Евсей Наумович – Третий раз я в них смотрю и всегда они разные.

– Почему третий? – Лиза вскинула брови.

– Ну, первый раз – это в первый раз. Потом – вчера ночью. А сегодня – третья встреча. Верно?

– Верно. Приведи себя в порядок и садись за стол. Только сейчас Евсей Наумович обратил внимание на результат хлопот Лизы. Что можно было выжать из чрева его старого холодильника эпохи раннего Брежнева? Даже странно.

– В твоем холодильнике такой бардак, что, покопавшись, можно кое-что и найти. Да и вчерашние пельмени пригодились. Говоришь, раз в неделю у тебя кто-то прибирает?

– Да. Заходит одна женщина. Знакомая моей покойной матери. Прибирает. Иногда готовит на неделю. – Евсей Наумович искоса взглянул на себя в зеркало, провел ладонью по подбородку, решая – бриться сейчас или после завтрака? В решение этой проблемы вмешалась Лиза, придвинув к нему тарелку с жареными пельменями, присыпав их сухим укропом.

– Садись. Остынут.

Евсей Наумович не устоял – жареные пельмени были его слабостью. И он понимал толк в этом кушанье. Лиза ему угодила – пельмени оказались не сухими, а такими, как надо: прихваченные с боков розовой твердой корочкой и влажным жирком внутри, они сохраняли вкус мяса, аппетитно похрустывая во рту. Одобрительно мыча, Евсей Наумович прикрыл глаза в знак величайшего одобрения. Что послужило толчком для неторопливого разговора о кулинарных пристрастиях. Евсей Наумович вдруг вспомнил давно им забытое слово «анчоусы». Вспомнил о том, как в былые годы он покупал в Елисеевском магазине жестяную коробку тех самых анчоусов на семейный ужин. На что Лиза заметила, что сейчас в магазинах можно купить что угодно, хоть черта в томате, были бы деньги.

– Кстати, – проговорила Лиза. – Мне сегодня привиделся сон к деньгам.

– Верно, – кивнул Евсей Наумович. – Как говорится – сон в руку.

– Ах, Сейка, – захохотала Лиза, склонив голову набок. – Я и не подумала, извини. Ты тут ни при чем. Твоих денег мне не надо. Вот я – дура, честное слово, решила устроить для себя выходной день, поэтому я у тебя в гостях, а не на работе. И не будем об этом, Сейка. А сон я и впрямь видела к деньгам. Будто я провалилась в какую-то яму, полную грязи.

Евсей Наумович смотрел на Лизу с удовольствием. Не совсем сознавая причину удовольствия: то ли ему нравился открытый детский смех молодой женщины, то ли от прилива хорошего настроения, связанного с намеком Лизы на бескорыстность ее визита в этот дом.

– Ты так быстро уснула, – встречно засмеялся Евсей Наумович.

– Если бы! Ты, Сейка, храпел как трактор, – вновь захохотала Лиза. – Пришлось даже прикрыть плотно дверь.

– Ах вот что! А я решил, что ты боялась меня потревожить своей возней на кухне, – продолжал смеяться Евсей Наумович. – Неужели я так громко храплю?

– Как трактор. Быр-тыр, быр-тыр… Что-то бормотал, чьи-то имена вспоминал.

– Сны меня часто преследуют. Иной раз даже в метро или в автобусе. Прикрою глаза, задремлю, и непременно возникают видения.

– Интересно, – всерьез заметила Лиза. – А что ты видел сегодня? Что так стонал?

– Не помню. А вчера видел во сне президента. Словно мы стоим с ним и едим рыбу. Сырую. И птицы летают черные. А мы им рыбу кидаем. Четко так помню.

– Ну вот еще, – шутливо произнесла Лиза, – ты, что, его знал по жизни?

– Не лично, но видел много раз. Я лет десять назад, в начале девяностых, был весьма заметной в городе персоной.

Евсей Наумович не рисовался. Он действительно в те уже далекие времена слыл фигурой заметной. Его статьи публиковались не только в городских газетах и журналах, но и в центральных – в «Огоньке», «Московских новостях», – одно появление в которых гарантировало известность. То было время великой разрухи, криминального беспредел, становления дикого частного бизнеса. Время пустых прилавков, время именных, выданных по месту жительства продуктовых справок, владельцы которых отоваривались ограниченным набором продуктов в прикрепленных магазинах – у Евсея Наумовича до сих пор где-то валялся этот бумажный лоскут с фотокарточкой. Время «ваучеров» – долговых обязательств государства перед своими гражданами. С обещанием каждому справедливую долю государственного пирога. Смелая задумка справедливого распределения на деле обернулось величайшим в истории мошенничеством. Превратив в одночасье подавляющую часть населения огромной страны в нищих и бомжей. Типичный пейзаж тех лет – дворовые мусорные баки с копошащимися в них людьми. Однажды Евсей Наумович узнал среди этих унылых фигур знакомого старого инженера с женой, милой, всегда улыбчивой женщиной. В ту ночь Евсей Наумович долго не мог уснуть. И в то же время – в мраморном зале Астробанка, что на Невском проспекте, или в Юсуповском дворце на Мойке, или в белоколонном зале Филармонии, а то и в самом Эрмитаже или в отреставрированном Павловском дворце – проводились неслыханные по роскоши «Петербургские сезоны». И «новые русские» в изысканных вечерних туалетах внимали выступлениям знаменитых отечественных и зарубежных артистов. А после представлений непременно выходили к столам, роскошь которых поражала воображение. Метровые осетры и севрюги, ощеряясь плавниками, возлежали на царских блюдах, россыпи черной и красной икры, мудреные мясные деликатесы, свежие фрукты-овощи, выпечка – торты, пирожные и всякие кренделя с конфетами. А вина – боже праведный, какие на столах высились бутылки с вином, коньяками, виски. А царица русского застолья – водка? Какая там стояла водка в фигурных бутылках от новых российских водочных королей. Лакеи в дирижерских фраках ловили каждый жест гостей, липнувших к бесконечным столам, чтобы в лучшем виде и мгновенно удовлетворить любое желание. Одним из зачинателей этих празднеств был председатель Совета директоров Астробанка – молодой, приметный толстяк, необыкновенно одаренный финансист, закончивший Сорбонну, прошедший стажировку в Японии. Типичный представитель новой элиты – деловой, напористый и динамичный. Он и умер на заседании Совета банка прямо за своим председательским столом. Похоронная процессия растянулась на полкилометра, а то и больше. Тогда Евсей Наумович и увидел воочию – сколько в Петербурге проросло деловых, зубастых людей! Евсей Наумович получал приглашения на многие «Петербургские сезоны». Одно такое веселье он особенно запомнил по тому, как лишился своей меховой шапки зимой, в Павловском дворце. В начале праздника по плацу на замерзших низкорослых лошадках гарцевали ряженные – то ли гусары, то ли уланы. Лениво маршировали сонные солдаты в расшитых мундирах. По приказу они, что есть мочи, орали ура, бахали из пушек холостыми зарядами в глубь зимнего Павловского парка. Словом, всячески козыряли перед глазеющей толпой гостей, стоящей на пленере перед дворцом в ожидании конца утомительной и дурной мистификации, с тем чтобы перейти к главному – застолью. Там, во дворце, Евсей Наумович и обнаружил отсутствие шапки – видно, кому-то приглянулась из «новых». Новые-то они новые, но привычки – старые. В те дни непременным участником всех праздников и застолий являлся мэр города. Обычно он запаздывал к началу действа, и все с холуйской покорностью его дожидались. Как правило, мэр являлся не один, а в сопровождении каких-то князей, графьев, а то и вообще – наследников царской фамилии из тех, кто проживал за рубежом еще с семнадцатого года. Как ему при его занятости в то непростое время удавалось их разыскивать и доставлять в Петербург, оставалось загадкой для Евсея Наумовича, возможно, это осуществлялось благодаря примерной работе заместителя мэра по внешним заботам. Так они и шли по своим бывшим владениям – посланцы России, которую мы потеряли, – рядом с моложавым, высоким и обаятельным мэром. В сопровождении множества помощников мэра. Среди которых – а Евсей Наумович обладал зорким глазом журналиста – был тихий, малоприметный, не особенно пьющий и рано покидающий веселье помощник мэра по этим самым «внешним заботам». Он и стал теперь президентом страны. Такие вот кульбиты.

– Вот-вот, – проговорила Лиза, выслушав Евсея Наумовича. – Имеешь полное право есть во сне рыбу на пару с президентом.

– Сырую, – уточнил Евсей Наумович. – И скармливать черным птицам.

– Сырую рыбу – это плохо. К болезни. А черные птицы – дурные вести. Надо что-то предпринять.

– Знаю, – серьезно ответил Евсей Наумович. – Помогает вода из-под крана, с приговором. Или надо огнем свечи осенить воздух у кровати. Впрочем, сегодня – вторник. А вещие сны – с четверга на пятницу.

Лиза пожала плечами и проговорила:

– Пойдешь бриться, побрызгай водой. Для страховки. Евсей Наумович улыбнулся над тем, как она серьезно все это сказала. Протянул руку, взял чайник, чтобы подбавить кипятку в остывшую чашку. Пузатый, замызганный чайник оказался холодным и пустым. Лиза поднялась с места, шагнула к подоконнику, где портьера прятала электрический чайник с палехской росписью. Поднесла его к чашке Евсея Наумовича и плеснула в нее кипяток.

– А тот чайник выброси, – сказала Лиза. – Он кажется старше тебя.

Евсей Наумович хлопнул ладонью по колену.

– Вы что, сговорились?! – весело выкрикнул он. – Эрик тоже меня тем чайником попрекнул.

Лиза хмыкнула и принялась раскладывать бутерброды. С сыром придвинула Евсею Наумовичу, с колбасой – себе. Вопросительно взглянула на Евсея Наумовича – может быть, он предпочтет с колбасой? Нет? Ну и ладно. Лиза надкусила бутерброд и принялась жевать. Ее сомкнутые пухлые губы сжимались и расслаблялись, будто жили сейчас отдельной своей жизнью. Точно океанские моллюски. Евсей Наумович видел такие в рыбных рядах Чайна-тауна – китайского района Нью-Йорка. Нет, пожалуй, он не станет рассказывать Эрику о Лизе. Ни к чему.

И Лиза догадалась, о чем сейчас подумал Евсей Наумович. Ее брови сошлись на переносице.

– Ты что-то хочешь сказать? – обронил Евсей Наумович.

– Я о тебе, Сейка, знаю больше, чем ты думаешь, – через паузу проговорила Лиза. – И о семье твоей. И о прочем.

– Вот как? – Евсей Наумович придержал у рта бутерброд. – Каким образом?

– Твой друг… рассказал Жанке.

– Интересно. Что он мог такого рассказать обо мне? – обескураженно проговорил Евсей Наумович.

– Что ты – неудачник и тюфяк. И на Садовую он ввалился в основном из-за тебя, у которого с женщинами ничего не получается. Вероятно, по тому как ты импотент.

– Что?! – опешил Евсей Наумович.

– Импотент, – повторила Лиза. – И тебя надо приободрить, иначе ты можешь свихнуться.

– Интересно, – Евсей Наумович положил на стол свой бутерброд. – Что еще?

– Ну, вроде все тебя оставили. Из-за твоего несносного характера. Даже сын.

– Так и сказал?

– Вроде так. Жанка – дура, но врать не станет.

– С чего это они вдруг стали меня обсуждать? Делать им было больше нечего?

– Может и так, – кивнула Лиза. – Видно, у него с Жанкой ничего не получалось, он и отфутболил это на тебя, своего старого друга. Мол – все его мысли сейчас о тебе. И на Жанку фантазии не хватает.

– Чушь какая-то, – махнул рукой Евсей Наумович.

– Не говори, Сейка. Это материя тонкая. Когда у мужика не получается, он и не такое придумает, чтобы остаться орлом в глазах женщины. Наши девочки разного наслышались.

– Чепуха, чепуха, – растерянно бормотал Евсей Наумович. – Он другой человек, Лиза. Сильный, волевой, умный. Чтобы разнюниться перед какой-то Жанной, извини меня. Она просто дура не так его поняла. Бывает, что мужчина что-то и сболтнет, многое зависит от интонации, понимаешь.

Евсей Наумович казался сейчас человеком, стоящим перед пропастью, в которую выронил что-то ценное и не решается туда опуститься, поискать.

– От интонации зависит, – повторил он глухо. – Интонация может быть доброй, ироничной, злой, какой угодно. Интонация многое решает.

– Мне кажется, Сейка, – прервала Лиза, – предательство как раз и прикрывается доброй интонацией.

Не хотелось Евсею Наумовичу продолжать этот разговор, ой как не хотелось! Казалось, недосказанное может изменить его жизнь – и он этого боялся. Так много в его судьбе менялось и не в лучшую сторону, что с новыми потерями ему не сладить.

Лиза сидела по ту сторону кухонного столика. Ее лицо, поутру не тронутое косметикой, выглядело совсем юным и незнакомым. Чего-то в нем не хватало для полного узнавания.

– Послушай, Лиза, а где твой амулет? – с натужной веселостью спросил Евсей Наумович.

– Заколка? – Лиза вскинула голову и провела ладонью по светлым прямым волосам, ближе к виску.

– Забыла?

– Нет. Дома оставила. Я же не на Садовую вчера собралась. Чего мне опасаться?

– Вот как. Тот амулет у тебя.

– От дурного сглаза, Сейка. К тебе это не относится. Вот я и оставила.

Евсей Наумович пригладил тонкими пальцами ворот своей рубашки. Чувствовалось, что хочет задать еще один вопрос.

– Говори, Сейка, говори, – подбодрила Лиза.

– Сколько тебе лет, Лиза? – обронил Евсей Наумович. – Извини, говорят, у женщин об этом не спрашивают.

– Тридцать два года. Скоро будет тридцать три. Через два месяца, я – весенняя.

– Мне казалось – тебе гораздо меньше.

– Разочаровался?

– Наоборот. Приблизился. Хотя при таком раскладе не очень заметно.

– А мне так больше нравится, папаша, – засмеялась Лиза, как вчера в метро. – Знаешь, что я хочу, Сейка? Хочу пригласить тебя в театр. На балет. Пойдешь? Не сдрейфишь? Там наверняка встретятся твои знакомые. А тут – я!

– Ну и что?! – воскликнул Евсей Наумович и осекся: Лиза описала ситуацию не вполне для него комфортную.

Приглашает его к особому испытанию – испытанию молвой.

– Ну и что? – продолжал держать марку Евсей Наумович. – Пойду. И с удовольствием. Я сам тебя приглашаю, у меня знакомство в Маринке. Правда, давнее, с тех пор многое изменилось.

– Конечно, – улыбалась Лиза. – После вчерашней встречи у лифта с твоим соседом тебе уже ничего не страшно.

– Именно, – буркнул Евсей Наумович. – Черт бы его взял с его собакой! – Евсей Наумович вложил в свое пожелание особый, известный лишь ему смысл.

И словно в резонанс с тайным смыслом его пожеланию бедолаге Аркадию, невольно втянувшему Евсея Наумовича в историю с убиенным младенцем, – раздался звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – недоуменно произнес Евсей Наумович. – И так рано.

– Как – рано, Сейка? – подхватила Лиза. – Двенадцатый час дня. Когда мы с тобой легли вчера?

Звонок повторился. Злее и настойчивей. Словно имел на то законное право. И этим пользовался.

– Иду, иду, – подчинился Евсей Наумович. – Кто еще там? – он заглянул в глазок.

На площадке стоял мужчина. Шапка со спущенными ушками прятала его лицо.

– Афанасий?! Ты, что ли? – с досадой произнес Евсей Наумович, приняв мужчину за своего назойливого спасителя. – Чего надо-то?

– Дубровский? – вопросил незнакомый голос. – Примите повестку.

Дурное предчувствие комом набухло где-то в глубине живота Евсея Наумовича.

– Какую повестку?

– Отоприте, узнаете.

Евсей Наумович открыл дверь. В проем ввалился липкий морозный воздух.

– И распишитесь, – мужчина в шапке держал озябшими пальцами серый листок, ручку и ведомостичку для росписи получателя.

Евсей Наумович, не глядя, механически, поставил подпись-закорючку и принял серый листок.

– Вы ведь Евсей Наумович? – запоздало уточнил посыльный и в ответ на кивок Евсея Наумовича добавил: – Ну и морозец сегодня сорвался. А вчера чуть ли не весна стояла. – И, не дожидаясь лифта, поспешил вниз по лестнице.

Евсей Наумович захлопнул дверь и направился в кабинет за очками.

«Сон в руку, – бормотал он, разыскивая на столе очки. – Черные птицы, черные птицы. Не верь после этого».

Повестка предписывала Евсею Наумовичу Дубровскому явиться в Городскую прокуратуру по адресу: Почтамтская, 2/9, в комнату № 17 к следователю по особо важным делам – Мурженко Н.Ф. В случае неявки. И так далее.

2

Машинист поезда метрополитена весело нарушал должностную инструкцию.

– Паровоз идет только до станции «Чернышевская»! – объявлял он на всех встречных станциях от Технологического института.

Лица припозднившихся пассажиров светлели, они улыбались, не без лукавства поглядывая друг на друга.

– Паровоз?! – проговорила тощая гражданка с сумкой на коленях. – Я и забыла, как он выглядит, паровоз-то.

– Пьяный, наверно, – поддержал гражданку пожилой пассажир, что сидел рядом с Евсеем с газетой в руках. – Время позднее, вот он и вольничает без начальства.

– Двери закрываются! – не унимался машинист. – Люди, я люблю вас – будьте бдительны! Не забывайте свои вещи в вагоне поезда.

Вновь ветерком по вагону прошел смешливый ропот.

– Не боись! – отозвалась тощая гражданка. – Все мы бдительны!

– Да, все мы бдительны, – буркнул пожилой пассажир и добавил неожиданно: – Диссиденты.

Евсей скосил взгляд на раскрытые крылья газеты соседа-пассажира. Черный заголовок статьи колебался от вагонного сквознячка. «Позор клеветникам Синявскому и Даниэлю!»

Евсей уже давно просиживал до глубокой ночи у старенькой «Латвии», лавируя тумблером в писке и вое радиоглушилок. Так что Евсей был в курсе событий, да не он один. В обеденный перерыв каждый сотрудник отдела добавлял какое-нибудь словцо, а то и фразу из судебного процесса, выуженную из сообщений зарубежных радиостанций. Но вклад Евсея оказывался наиболее весомым – в районе Парка Победы, где он жил, слышимость оказывалась наилучшей. Физик Эрик объяснял это особой лакуной, в которой частота полезных радиосигналов давила частоту глушилок. Поэтому информацию Евсея в архиве ждали с повышенным любопытством. Московский писатель Синявский под псевдонимом Абрама Терца опубликовал за рубежом какую-то свою рукопись. Вместе с другим писателем, Даниэлем, взявшим псевдоним – Николай Аржак. Власти сочли эту публикацию злостной клеветой на советскую страну. И прокурор требовал впаять предателям-диссидентам соответственно семь и пять лет отсидки. Взбаламутив тем самым всю мировую демократическую общественность.

Честно говоря, Евсей посиживал ночами у радиоприемника из окаянства. А все услышанное происходит в другом мире. Его же мир – с проявлением собственного добра и зла – казалось, настолько проник в его сознание, что Евсей не чувствовал особенных неудобств. Как в старой привычной одежде. И все, что происходило вокруг, пробуждало не более чем любопытство. Конформизм? Да, так и есть. Привычное на то и привычное, что не вызывает отторжения. Даже скудная зарплата Евсея не тревожила – он подрабатывал статьями в газетах и журналах. Тем более что не надо было себя изнурять поиском темы. В Центральном историческом архиве страны темы прятались повсюду, важно не терять азарта. А перо – дерзкое, умное, профессиональное журналистское перо у Евсея не отнять. Однако собственный конформизм являлся скорее внутренним ощущением Евсея, а внешне – в глазах окружающих – Евсей слыл не только демократом, но и кем-то вроде диссидента, человека активно несогласного с существующим строем, человека, будившего крамольные мысли, но на примерах прошлого страны. Взять его статьи по документам Фонда Министерства Внутренних дел царской России. Того же Управления по Цензурному ведомству. Или по Управлению по Делам печати. По донесениям на сочинения Гоголя, Пушкина, Рылеева, Некрасова и других.

Проницательный читатель легко находил перекличку с тем, что происходит сегодня, в 1966 году, но без особого риска для автора, Евсея Дубровского, вольнодумца и диссидента.

– «Чернышевская»! – весело объявил машинист. – Просьба освободить вагоны. Паровоз дальше не пойдет!

Евсею дальше и не надо. Почти пять лет как мать жила у Таврического сада. После обмена, осуществленного Натальей, мать переехала в небольшую однокомнатную квартирку в Калужском переулке, куда сейчас и направлялся Евсей после очередного скандала с женой. Скандалы в последнее время так часто возникали, что представлялись каким-то одним общим скандалом. Проследить первопричину было дело безнадежным. Один из «летних» скандалов Евсею все-же запомнился. Он возник после того, как Евсей случайно встретил Зою – давно забытую лучшую подругу жены. К тому времени Зоя достигла успеха на своем поприще – стала начальником какого-то объединения сберкасс или что-то в этом роде и, кстати, весьма похорошела внешне. Евсей никак не ожидал, что его простодушный рассказ о мимолетной встрече с Зоей вызовет такую злобу жены.

– Не хватало принести всякую грязь в мою постель, – вопила Наталья.

Из яростного потока слов Евсей уловил, что Зоя когда-то лечилась от болезни почек, вызванной вирусами, передаваемыми половым путем. Евсей, не чувствуя своей вины, взъярился и принялся защищать Зою. Чем еще больше распалил Наталью. Они не разговаривали дней десять, пока Андронка не вернулся с дачи Майдрыгиных, родителей Натальи.

Тусклые лампочки фонарных столбов, далекая звездная мешанина. Затерянный город, мрачно подумал Евсей с подозрением оглядывая одиноких припозднившихся прохожих, спешащих в метро. А память продолжала выуживать все новые обиды. Словно вытягивая из воды канат с метками глубины.

Дощатая дверь подъезда стукнула за спиной Евсея резким пенальным звуком.

Пустая шахта лифта, обмотанная проволокой, вероятно, со времен блокады, ржавым позвоночником скрепляла все шесть этажей простуженного дома. Евсей направился к лестнице.

Антонина Николаевна, свесив голову над перилами площадки своего, третьего этажа, вглядывалась в лестничный провал.

– Поднимайся, поднимайся, – подбадривала она Евсея. – Слышу, хлопнула с улицы дверь.

– Думал, ты уже спишь.

– Уснешь с тобой… Два часа как позвонил, а все тебя нет и нет, – говорила Антонина Николаевна навстречу сыну. – Опять поцапался с Наташей?! Заведи себе любовницу и шастай к ней ночевать. А меня нечего впутывать в ваши склоки.

Евсей поднялся на площадку, тронул губами дряблую щеку матери и шагнул в теплую прихожую. Со знакомым запахом теста, жареного лука и квашеной капусты. В каждый свой визит Евсей отмечал что-нибудь новое. В прошлый раз не было этих цветов – лиловые крокусы победно топорщили убористые листья под фотографией покойного отца, молодого, красивого брюнета. Тонкие усы красовались на улыбчивом лице.

– Как ты похож на папу, на долгие тебе годы, – вздохнула Антонина Николаевна. – Только жаль, у тебя нет усов. Мужчина должен носить усы. Зачем ты их сбрил? Есть будешь?

– Двенадцать ночи. А что у тебя?

– Оладьи напекла. С медом можно. Или с вареньем?

– А какое варенье?

– Лучше с клюквой. Мой руки, садись.

Евсей перешел в ванную комнату. Размером не меньше гостиной, комната радовала чистотой и аккуратностью. Провизор – он во всем провизор, что подчеркивали множество склянок и пузырьков на полках вдоль стены, явно из аптекарского арсенала. На все случаи несчастья – от ревматизма, подагры, кожного зуда. Глядя на энергичную, неунывающую мать и не скажешь, что она перешагнула пенсионный рубеж.

Евсей приблизил лицо к зеркалу. Он видел запавшие щеки, проколотые жесткой щетиной, чуть раздавшиеся в стороны уши, две бледные горизонтальные линии на лбу, словно посадочные полосы будущих морщин. Глаза карие, безрадостные, со складками по углам. Когда он смеялся, складки веером стягивались к вискам. Евсей натянул на лицо гримасу улыбки, но складки почему-то не изменились.

«Даже улыбку она мою стерла, – подумал Евсей. – На кого я стал похож? Как она сказала? На принца и нищего в одном флаконе! Это ж надо! А к Зое-то она меня приревновала».

Не считая восточной кухни, оладьи слыли коронным блюдом Антонины Николаевны. Розовые, пышные, овальной формы – один к одному, с хрустящими краями в масляных слезках. А с вареньем – вообще объедение. Больше всех оладьи обожал Андронка.

– Как там мой возлюбленный? – Антонина Николаевна положила в розетку клюквенное варенье.

– Что ему? Весь в соплях и удовольствиях.

– Так и в соплях? – подозрительно заметила Антонина Николаевна. – Что-то непохоже на Наталью. В следующее воскресенье – мой черед, сама заеду, заберу.

– Твой черед? А не тех? – Евсей повел головой.

– Здрасьте! Он будет у них в Николин день, девятнадцатого декабря. Я еще с Татьяной уточняла. А у меня, извольте, согласно уговору – двенадцатого. В цирк пойдем, там новая программа.

– Недавно крик поднял – не хочет быть Андроном. И все!

– А кем хочет? Ароном?

– Андреем. Или Леней.

– Так и сказал? Брежневым, что ли?! Наслышался в своем садике.

– Ну, мама, ты сегодня превзошла саму себя, – Евсей поднял большой палец. – Оладьи, во! Высший сорт!

– Ешь, ешь. Можно подумать, Наташка тебя не кормит. Опять поцапались?

Евсей что-то промычал жующим ртом и пожал плечами.

– Да, никто не ждал от вас такой прыти. Ни я, ни Майрыгины. Хотя шкаф тот – Сергей Алексеич – со дня свадьбы каркал. Сколько с ним Татьяна Саввишна нервов попортила! А он оказался прав. Что-то у вас не ладится, Сейка.

Евсей приподнял над розеткой ложечку, оглядел красный след варенья, лизнул.

– Характер у Наташки, знаешь.

– И у тебя не лучше, – подхватила Антонина Николаевна. – Весь в отца.

– Или в тебя, – огрызнулся Евсей.

– Или в меня, – тотчас согласилась Антонина Николаевна. – Ничем хорошим это не кончится. А у вас сын маленький.

Евсей вздохнул и вновь потянулся к оладьям.

– Возьми вилку. Ты никак не избавишься от бакинской манеры – есть все руками. Представляю, как на тебя смотрят в твоем архиве.

– Тебя послушать, так я полный кретин. – Евсей взял вилку и перебросил в тарелку еще две оладьи. – Странно – один горячий, а второй не очень.

– Не более странно, чем твоя семейная жизнь, – подхватила Антонина Николаевна. – Какая кошка пробежала между вами на сей раз?

Евсей махнул рукой, продолжая расправляться с оладьями.

– Я тебя спрашиваю! – повысила голос Антонина Николаевна.

– Из-за Эрика, – нехотя прошамкал Евсей. – У Эрика – день рождения. Ну а Наташка заупрямилась – не пойду и все!

– Почему?

– Черт ее знает. Взбрендило!

– Что-то часто вы стали цапаться из-за Эрика.

– Часто? А когда еще? Не припоминаю.

Антонина Николаевна принялась сдвигать в сторону стулья. Затем высвободила из стенного шкафа алюминиевую раскладушку с выцветшим, но крепким брезентом. Достала полосатый наматрасник, белье. Маленькую подушечку Андронки она закинула обратно в шкаф, взамен извлекла большую, пышную, с пуговицами на наволочке.

– Не припоминаешь, значит, – Антонина Николаевна подбила кулаком подушку. – А какую тогда закатил здесь истерику! Ты как Рабинович из анекдота, знаешь?

– Ну?!

– «Рабинович, после вашего ухода у нас пропали серебряные ложечки. Но вы не волнуйтесь – ложечки нашлись. Но осадок остался». Догадался, нет?

– Догадался, – Евсей отодвинул тарелку. – Я вспомнил. Тогда воду замутил Генка Рунич. Сказал, что видел из окна автобуса Эрика с Натальей, на Невском. Ладно, не хочу об этом.

Евсей встал из-за стола. Пора укладываться спать, завтра с утра в архив. По его заказу должны быть подняты документы из Фонда Канцелярии по прошению на Высочайшее имя. Долгое время те Фонды были закрыты, и работа притормозилась.

– Вот что, Сейка. После ваших семейных дрязг ко мне больше ночевать не приходи. Я на ее стороне. С тобой я всегда помирюсь, а с невесткой не просто. Не порть наши отношения. И так Майрыгины со мной еле разговаривают. А все из-за тебя. Ты с Натальей помиришься, а я останусь на обочине по твоей глупости.

Евсей лежал смирно, подтянув одеяло к подбородку и уставившись в потолок. Антонина Николаевна возилась на кухне, стараясь не особенно шуметь. А ведь ей завтра спозаранок идти на работу в свою старую аптеку, на Кронверкскую. Перевестись поближе она не хочет, привыкла к коллективу.

В мутнеющем ко сну сознании Евсея всплывали завтрашние заботы. Давняя идея отследить судьбы прототипов литературных образов понемногу принимала реальное воплощение. Помянутый Толстым в «Воскресенье» тюремный начальник барон Кригсмут имел прототип в лице барона фон Майделя, коменданта Петропавловской крепости. Евсей перелопатил множество документов, но фон Майдель как в воду канул. Однако барон, да еще комендант Петропавловской крепости, должен проявиться, куда ему деться. А когда Евсей закончит начатое исследование, то, пожалуй, и уволится, составит монографию и уволится. Хватит, шесть лет отдал архиву, надоело. Без работы не останется – любая газета возьмет его в штат, имя известное. А как он вообще попал в архив? Ах да. Эрик ему составил протекцию. Эрик, Эрик. Конечно, мама права – напрасно Евсей тогда так взорвался. А все из-за Генки Рунича, черт бы его побрал. Вдруг Рунич действительно обознался и принял кого-то за Эрика и Наталью?! Что здесь особенного? Но Наталья так яростно начала отрицать, что нормальный разговор перерос в дикий скандал. Ну встретились они случайно с Зоей, вспомнили знакомых, поговорили о каких-то пустяках. Зоя поинтересовалась, куда Евсей дел свою знаменитую шляпу. Глаза Зои глядели на Евсея из-за больших круглых очков с каким-то непонятным участием. А Наталья-то, Наталья – вспомнила Зоины болезни, вот – дура, нашла к кому ревновать.

– Сейка, спишь? – вкрадчиво спросила Антонина Николаевна.

– Нет еще. А что?

– Вчера звонил дядя Сема из Америки.

– Ну?! – Евсей приподнялся.

– Спрашивал обо всех. Сказал, что работает в знаменитой урологической клинике, в каком-то Хюстоне. Купил дом с бассейном. И зачем ему бассейн, этому баламуту? Он и дома мылся раз в год по обещанию. О тебе спрашивал, о Наташке, об Андронке. Еще спросил – не думаешь ли ты с семьей к нему приехать? Полный идиот – спрашивать по телефону такое. Я бросила трубку. За такие разговорчики недолго и в переплет попасть, что он, не понимает?! Ты работаешь в архиве, где всякие секреты. А твой тесть Майдрыкин вообще шишка, спецпайки по всей квартире распихивает. Дурак он, твой дядя Сема.

В ожидании троллейбуса Евсей вдыхал резкий воздух раннего утра, обжигая ноздри и горло влажными тяжелыми глотками.

Народ вокруг собрался тихий, снулый, покорный. Казалось, те же самые полуночники, что вчера спешили в метро и, не успев, через ночь, пришкандыбали к троллейбусу.

Обычно Евсей точно определял место, где предстанет дверь троллейбуса и редко ошибался. Вот и сейчас.

Тяжелая, лобастая морда троллейбуса, стыдливо потупив зенки-фары в снежную хлябь мостовой, виновато прильнула к поребрику, подставляя Евсею складную дверь. Чем Евсей живо воспользовался. Оказавшись в салоне, он плюхнулся на сиденье, показал кондуктору проездной, спрятал его во внутренний карман пальто и отвернулся к окну. Температура воздуха в троллейбусе не отличалась от уличной, только что в лицо не летела всякая мокрость.

Прорычав умформером, троллейбус сомкнул дверь и отправился в утреннюю ночную мглу. Бледные бесформенные пятна огней тянулись по заиндевелому окну, навевая скуку.

В дальнейшем троллейбус пятого маршрута обогнет Исаакий и свернет на Бульвар Профсоюзов, откуда минуты две-три до архива, очень удобный маршрут, когда Евсей ночевал у матери. И к остановке, где Евсей садился, троллейбус прибывал полупустым, это потом он так набьет свою утробу, что, кажется, зады и спины пассажиров выдавят хлипкие стены салона.

«Могла бы и позвонить матери, поинтересоваться – где я, не случилось ли что со мной после того скандала», – вернулся Евсей к ночным мыслям. Но вчерашний гнев его покинул, растворился. Осталась лишь досада. И недовольство собой – ни к чему было вчера срываться, уезжать к матери. Подобные поступки уже теряли остроту, слишком они участились, Наталья стала к ним привыкать, превратила их в спектакль. Когда скандал набирал обороты, Наталья демонстративно выставляла в прихожую пальто, шапку и сапоги мужа, а сама запиралась в спальне.

Евсей потер пальцами льдистую гладь стекла, проявляя в морозной накипи чистую лунку. Он видел полутемный фасад Московского вокзала – троллейбус выползал на Невский проспект.

Евсей отвернулся от окна и оглядел салон троллейбуса, нафаршированный пассажирами. Кто держался за поручни, кто упирался о сиденья, кто льнул к соседям, что маялись в терпеливой позе, прикрыв глаза. Плотный мужчина в коричневой куртке с мутоновым воротником, изловчившись, читал, приблизив – по отсутствию свободного пространства – сложенную газету к самому носу.

– Левка?! – неуверенно окликнул Евсей. – Моженов? Пассажир отвел от лица газету и повернул голову. Он, и вправду он – давний знакомый, джазовый трубач из оркестра Табачной фабрики, буян и заводила – Левка Моженов.

– Севка?! – гаркнул Моженов, словно они были одни в троллейбусе. – И куда тебя несет в такую рань, приятель?

– Куда? На работу, – негромко ответил Евсей, словно извиняясь за развязный Левкин тон.

– Сколько же мы не виделись?! – Он принялся протискиваться к Евсею – А ну, тетка, подвинься.

– Какая я тебе тетка, – сторонясь, проворчала женщина. – Куда прешь-то?

– Цыц! Со времен Хрущева я дружка не видел. Втяни живот-то!

– Куда же я его втяну? – плаксиво вопросила женщина.

– Она же беременная! – весело выкрикнули из задней площадки.

– Сам ты беременный! – возмутилась женщина. Салон оживился, очень уж было нудно стоять в медленном троллейбусе.

Евсей ухватил спинку переднего сидения, приподнялся и уступил место обиженной пассажирке. Обмен состоялся, и Евсей оказался рядом с Моженовым.

– Ты откуда? – спросил Евсей.

– Из тюрьмы еду, – ничуть не сбавляя тона ответил Моженов.

– Да ладно, – Евсей покосился на пассажиров.

– Что ладно? Говорю – из тюрьмы. Десять суток мылился.

– Небось морду кому набил, – буркнула обиженная пассажирка, глядя в окно.

– За изнасилование прихватили, – тотчас отозвался Моженов, глядя на пассажирку. – Такую же осчастливил, а она, привереда, оказалась недовольна.

В салоне повеселели, настраиваясь на продолжение представления. Широкое лицо обиженной пассажирки тронула улыбка.

– А я вот на работу еду, – повторил Евсей, намереваясь погасить кураж задиры-трубача.

Моженов отвел взгляд от пассажирки с видом пса, у которого отняли косточку. Он и впрямь выглядел не совсем привычно. Небритые щеки рельефно обозначали скулы, бледный лоб, мучнистая с синевой кожа. Словно тот, прежний, упругий Левка Моженов спрятался в коричневую куртку, а вместо него куртка предъявила человека, отдаленно напоминающего трубача из джаз-оркестра Табачной фабрики. Да и сама просторная куртка вблизи оказалась мятой, в каких-то масляных пятнах, с кислым запахом мастерской.

– Слышал, ты трудишься в архиве, – проговорил Моженов, – как-то я повстречал Рунича, он и наябедничал. Да и в газетке какой-то встретил твою фамилию.

– Такие вот дела, – почему-то уклончиво ответил Евсей. – Ты где выходишь?

– Через остановку. Пора продвигаться к выходу, – Моженов принялся поворачиваться, тяжело и властно проминая пассажиров.

– Я тоже, пожалуй, пройдусь немного, – решил Евсей и двинулся следом.

Так они и вывалились из троллейбуса – сперва Левка Моженов, за ним Евсей.

– Фуф! – выдохнул Моженов. – Точно как из камеры.

– Слушай, ты и вправду, насчет тюряги? – не удержался Евсей.

– А ты думал, – Моженов одернул полы куртки. – Десять дней парился. От звонка до звонка. Весь снег вокруг Большого дома покидал лопатой.

Евсей хмыкнул, не зная как отнестись к услышанному.

– Ты, чувак, не бзди! – Моженов хлопнул Евсея по плечу. – Не душегуб я, Севка. По фарце залетел. Сняли меня на Плешке. Трузера честным фраерам продавал. То бишь штаны джинсовые фирмы «Лев Моженов и Компашка». Жить-то надо! Из трубы сейчас ничего не выдуешь – советскому человеку «музыка толстых» не нужна. Совсем власть оборзела. А Чайковского, как ты понимаешь, я не лабаю. У меня от «Танца маленьких блядей» прыщи по всему телу, хоть в венкождиспансере прописывайся.

Они перешли улицу Гоголя, увязая в снежных торосах вдоль поребрика тротуара.

– Если всех десятисуточников привести с лопатами на Невский, такого бардака со снегом вмиг бы не было. – сказал Левка Моженов, принимаясь топать о тротуар ботинками, стряхивая снежные струпья. Евсей согласно кивал, постукивая сапогом о сапог.

– Как жизнь складывается, Севка? Удачно? – спросил Моженов.

– Не сказал бы, – усмехнулся Евсей.

– Что так? – Он подхватил Евсея под руку. – Или денег мало?

– И это, – признался Евсей.

– Пиши бойчее, – посоветовал Моженов. – И чаще.

– Платят копейки. И неохотно, – вздохнул Евсей. – Не очень хотят вспоминать свою историю, я ведь сейчас пишу по архивным материалам.

– Пиши о рабочих и крестьянах. Или, на худой конец, о фарцовщиках. Или о цеховщиках. Пиши о валютчиках! Потрись у гостиниц, у музеев, – серьезно советовал Моженов. – Походи по судам.

– По моргам, – подхватил Евсей. – Репортаж из морга! На всю газетную полосу.

Они остановились на углу улицы Дзержинского, где и жил Левка Моженов, в доме со стрельчатой, высокой каменной аркой.

– Живешь на улице главного чекиста, а сам десять суток отсидел. Не могли тебе скостить из уважения к памяти начальника? – зевнул Евсей. – Извини. Не выспался.

С чего это ему выслушивать советы Моженова? Человека, в сущности, знакомого лишь по загулам в студенческие времена, куда его затаскивал Генка Рунич, верный «трубоносец» джазиста Льва Моженова.

Капля воды, сорвавшись с крыши, по-птичьи клюнула бурый шрам над бровью трубача. Словно торопя его оставить Евсея.

– Вот что, Севка, – Моженов высвободил правую руку из кармана куртки и зябко протянул Евсею холодную ладонь. – На всякий случай, если тебя крепко прижмет – позвони. Могу кое-что предложить тебе. Работу. Хоть и пыльную, но денежную. Но без вопросов сейчас, я устал. Да и ты не выспался.

К полудню Евсей рассчитывал закончить подкладку дел, что вернулись из читального зала в хранилище Фонда Министерства Императорского двора. Работа нудная, надо было разнести по описям, согласно шифру, два десятка просторных папок в твердом картонном переплете. Это хранилище Евсей знал не очень хорошо, он работал в другом отделе и сегодня подменял приболевшего сотрудника.

Заталкивая в лифт пустую железную повозку, рабочий по развозке объявил Евсею, что следующую партию документов он доставит вечером, у него номерок к зубному. Евсей рассеянно кивнул. Он держал в руках переписку архитектора Монферрана о поставках мрамора с каких-то Тивидийских каменоломен на строительство Исаакиевского собора. По тому же фонду проходили и отчеты по сооружению Александровской колонны на Дворцовой площади. В конце множества «единиц хранения» стояла пышная подпись главного архитектора. А тут этот работяга со своим номерком к зубному.

Евсей знал по опыту – стоит только откинуть плотный картон любого дела этого фонда, как пиши пропало. Вчера он так увлекся Камер-фурьерскими журналами, что почти не осталось времени на свою работу. Невозможно было оторваться от описаний балов, маскарадов, торжеств по случаю коронования императоров. Камер-фурьерские журналы словно лес, из которого не выбраться. А журналы дежурных генерал-адьютантов! Как-то Евсей наткнулся на коллекцию журналов, переданных женой Члена Археологического института Евдокимова. Тогда Евсею хватило материала на целую серию заметок в газету под названием «Чтение на досуге». А вскоре появилась критическая статья «Досужее чтение», где Евсея упрекали в «отсутствии переосмысливания исторического материала». Главному редактору газеты звонили из обкома, выражали недовольство. Довод был прост – в магазинах два сорта колбасы: по два двадцать и два девяносто, и то в основном в Москве и Ленинграде. А газета рассказывает народу о «ленже из телятины» и жарком из индейки с рябчиками.

– Так ведь это меню царского обеда, – оправдывался тогда Евсей перед редактором. – Пусть люди знают, что ели сатрапы.

– Народу плевать на то, кто что ел, – вздыхал редактор. – Народу одно название как быку красная тряпка.

И цензору тогда досталось за Евсеевы публикации.

Чтобы избежать искушения, Евсей на сей раз старался не вникать в содержание документов, раскладывая их исключительно согласно шифру. Тогда он успеет все закончить к обеду. С тем, чтобы после обеда заняться поиском материалов о коменданте Петропавловской крепости фон Майделе, что явился прообразом барона Кригсмута из «Воскресения» Льва Николаевича Толстого.

С некоторых пор отношения Евсея с сотрудниками Отдела использования дали трещину. И причин-то особенных не было – Евсей со всеми одинаково хорошо ладил. Не станут же причиной охлаждения газетные публикации Евсея, основанные на архивных находках? Да, именно так, считала Наталья. Но истинная причина была в другом – Евсей как бы упрекал остальных сотрудников в неумении проявить себя. Ведь многие попросту отупели от тишины и затхлости архива, от унылого вида бесконечных стеллажей хранилищ, от ничтожных окладов. Постепенно Евсей замкнулся в себе, стал скрывать свои архивные находки, даже когда выполнял чисто служебные обязанности. Эти факторы все больше расхолаживали Евсея в его стремлении продолжать научные исследования.

Комплект из «Коллекции Формулярных списков» лежал на потертом сукне старого канцелярского стола. В нос шибал запах пива, потому что стол этот частенько служил сотрудникам местом, за которым отмечалось какое-нибудь торжество. Этому в немалой степени способствовало расположение стола – в укромном закутке, в стороне от глаз начальства. Евсей пиво не выносил, его буквально воротило от одного кислого пивного запаха. Но здесь можно было уединиться для тихой работы, а противный запах Евсей старался задавить прочным картоном папок с документами «Канцелярии Его Императорского Величества по принятию прошений на Высочайшее имя приносящих». Евсею казалось, что именно в этих документах он встретит что-нибудь, связанное с фамилией фон Майдель. Возможно, кто-нибудь из родичей или сам комендант Петропавловки обращался к царю с какой-нибудь просьбой. Канцелярия была образована при Государственном Совете еще в 1810 году и скопила множество прошений о пособиях, пенсиях, определении на учебу. Так, листая документы, Евсей наткнулся на прошение о пособии дочери и внучки Пушкина – Марии Гартунг и Александры Кондыревой. В другой раз – на прошение матери Пушкина о прощении «легкомысленных проступков» ее сына. Встретились также просьбы к царю родственников Гоголя.

Такие «внезапные» документы неминуемо отвлекали Евсея от цели его розысканий. И если не взять себя в руки, задуманное им исследование может растянуться на годы. К сожалению, и алфавитный порядок соблюдался не всегда. К примеру – как сюда попала переписка о состоянии мукомольного дела из фонда Продовольственного комитета? Наверняка кто-то работал с тем фондом и перепутал вложения.

Евсей подпер ладонью левой руки подбородок, а правой с раздражением откладывал в сторону приблудшие документы Особого совещания Продовольственного комитета.

«Так я утром и не побрился», – подумал Евсей, ощущая ладонью колкость щетины подбородка. Непонятное возбуждение охватило его от этой мысли. Казалось повод для душевного возбуждения чепуховый, ничтожный – ну так не побрился он утром. Но сознание кольнула совсем иная мысль.

Евсей оставил страницы с мукомольным отчетом и принялся торопливо листать уже просмотренные бумаги. Неужели ему показалось?! Мелькнуло и пропало? Нет, не показалось. Все верно. В алфавитном порядке на букву «М»… Только не «фон Майдель».

Прошение на Высочайшее Имя, приносимое Майзелем… нареченного Шапсой, сыном Лейбы-Боруха, первородного иудейского вероисповедания, купца Первой гильдии, Почетного гражданина города Витебска и принявшего христианство в 1860 году с просьбой на Высочайшее Имя о переложении фамилии на МАИДРЫГИНА, с именем-отчеством, согласно христианскому имяположению – Александра Васильевича.

Должно быть Евсей имел довольно забавный вид. Наталья смотрела на мужа и хохотала. Словно не было накануне никакого скандала, словно Евсей не ночевал у своей матери и вообще их семейные отношения складывались ровно во взаимном уважении и любви. А новость, что принес Евсей, являлась не более чем любопытной информацией.

Евсей искоса мазнул взглядом свое отражение в зеркале прихожей. Щетина наждачным компрессом прильнула к щекам и подбородку, волосы маленьким взрывом торчали на темени, глаза, окольцованные красноватой нитью усталости.

Конечно, если бы Евсей с порога не прокричал о своей находке в архиве, если бы переждал, выдержал приличествующую паузу, обычную, когда входишь с улицы в дом, даже в свой дом, умылся, привел себя в порядок, сел бы за стол – как это бывало в дни, не омраченные раздором – то, возможно, принесенная им новость, была бы принята Натальей соответственно своему значению в той жизни, что их окружала. Так нет, едва Евсей перешагнул порог прихожей, как оповестил жену о своем открытии, да еще противным голосом шталмейстера цирка.

– Поздравляю! Твой папаша, мой дорогой тесть – Сергей Алексеевич Майдрыгин – прямой потомок купца Первой гильдии Майзеля Шапсы Лейбовича!

А Наталья смотрела на мужа и смеялась. То ли от вида Евсея, то ли от того, что весть казалась настолько невероятной, что лишь смехом ее и можно оценить.

По тому, как она повернулась спиной к Евсею и пошла на кухню, поводя головой из стороны в сторону в знак несусветной глупости, услышанной от мужа, было ясно, что Наталья не желает вникать в детали столь сомнительного сообщения.

Наталья не особенно ладила со своим отцом. И отношения Евсея и ее отца Наталью не слишком тревожили, правда, и Евсей усердно пытался не давать повода для конфликта, стараясь пореже встречаться с тестем. Но иногда в Наталье просыпалась особая нервная строптивость. Она вдруг становилась яростной защитницей своего папаши, большого начальника на ниве социальной службы города. И Евсей физически чувствовал подобные всплески, такие, как сейчас: их можно было определить по приподнятым ее плечам, по изгибу спины под мятым атласом старого халата, по нарочитому смеху, похожему на частый стук деревянных колес по булыжной мостовой. В такие минуты Евсей испытывал яростную неприязнь к жене, загодя готовясь к отражению приступа ее гнева. Он говорил себе, что так больше жить нельзя, надо подать на развод, какого черта он должен терпеть причуды взбалмошной бабенки. Искренне веря в однозначность подобного решения. В такие минуты он ощущал приступы сердцебиения. Впервые это случилось во время стычки из-за той самой Зои, давней, но забытой подруги Натальи. Тогда Евсею показалось, что Наталья его ревнует, и в бессильной попытке разубедить жену в этой нелепице он раскачал свои обиды чуть ли не до состояния сердечного приступа. Помнится, он умолк, не договорив фразу, присел на табурет, прижимая пальцами ключицу – ему казалось, что так он сможет успокоить толчки сердца – редкие сильные стуки в груди напоминали важные удары большого колокола. Наталья испугалась, коротко, словно через самолюбие, бросив: «Что с тобой?!» Евсей не ответил, скорбно, со значением, отвернув лицо. Вскоре сердцебиение наладилось и забылось. Вот и сейчас Евсей почувствовал нечто похожее на то забытое состояние – сердце шевелилось в груди, как бы пытаясь найти удобное положение. Евсей сдержал шаг. Хотел было присесть, но почему-то застеснялся, словно находился не у себя дома, а в гостях.

Наталья остановилась на пороге кухни и обернулась. Она молчала, пристально глядя на мужа. Не обнаружив признаков беспокойства, облегченно вздохнула.

– Мелко, Сейка, мелко, – произнесла Наталья, так и не уняв свою строптивость. – Ты столько лет не можешь простить моему отцу. С каким упоением ты объявил свою дурацкую новость! Даже не успел снять пальто.

– Что я не могу простить твоему отцу? – слабо вопросил Евсей, принимаясь стаскивать с плеч пальто.

– То, что он помогал нам, подкидывал деньжат, продукты. Что все лето на его даче торчит Андронка. Гордыня тебя душит. Не знаешь, как и чем уделать моего отца. Разыскал в архиве какую-то сплетню, идиот.

– При чем тут это? И какая сплетня? Это архивная запись, – потерянно лепетал Евсей через плечо. – Все в одну кучу.

– Не все еще! – Наталья словно сбегала с горы, не в силах остановиться. – Ты не можешь простить ему свои неудачи. Что он первым усомнился в твоих литературных способностях. И оказался прав. Этого ты ему никогда не простишь.

Евсей повесил пальто на крючок вешалки, размотал шарф, забросил его на полку и еще какое-то время закидывал свисающий конец, но, так и не закинув, оставил его болтаться. Он раздевался. Зачем?! Наоборот, надо одеться и бежать отсюда, бежать сломя голову. Он ей чужой! Бежать! Но не к матери, та на стороне Натальи, она его больше не примет, отошлет домой, у матери решительный характер. Может быть, к Эрику податься? Тот сейчас живет один – его отец и сестра за городом. Самое необъяснимое было то, что Евсей твердо знал – никуда он не уйдет. Вчера он мог так поступить, но сегодня подобное бы выглядело фарсом, ни к чему тогда было возвращаться. Он играл с собой в какую-то игру, словно сражался с собственной тенью. И это происходило уже не в первый раз.

Наталья вздохнула. Так вздыхают, когда все уже позади, путь окончен, можно передохнуть, оглянуться.

– Спички есть? – спросила Наталья.

– Спички? – почему-то растерялся Евсей.

– Да. Спички. Коробок-копейка. Я забыла купить.

Высокие стены «сталинского» дома были уставлены четкими рядами стеклянных книжных секций чехословацкого производства, от пола и до потолка, ряд за рядом. Подобно патронташам, вместо пуль набитых книгами, чьи корешки с собачьей преданностью сейчас следили за движениями Евсея. Как и лампа под зеленым беретом. И письменный прибор с двумя тяжеленными кубами чернильниц под литыми колпаками, выполняющих обязанности хранилищ всякого канцелярского хлама. И пресс-папье с ручкой в виде бронзового Зевса, раззявившего рот в немом крике – давней памяти первых дней семейной жизни.

Аура кабинета неизменно наполняла Евсея умиротворением. Как родная гавань, принимающая корабль после океанского перехода.

Евсей выдвинул ящик просторного стола, нашарил спичечный коробок и вернулся на кухню.

Наталья осматривала содержимое распахнутого кухонного шкафчика. Выложила на стол пачку макарон. Евсей любил макароны, заправленные острым сыром. Именно такой польский сыр в яркой упаковке подарила ей мама, когда на прошлой неделе Наталья привела Андронку «на побывку» в дом родителей. Накануне отец приволок продуктовый набор, что выдавали номенклатурным работникам два раза в месяц. Набор оказался весьма обильным, потому как задержали предыдущую выдачу по причине открытого ропота рабочих – не то завода «Электросила», не то Кировского завода, – до которых дошла весть о «большом корыте» начальства, в то время как в обычных магазинах, как говорится, «шаром покати». Впрочем, возможно и не было никакого перерыва – просто отец передал предыдущий набор своей молодой секретарше, с которой он нередко отправлялся в «местную командировку». Мать на это закрывала глаза и даже радовалась, оставаясь с внуком Андронкой.

– Ты только что пришла? – Евсей поднес горящую спичку к конфорке и зажег газ. – Я звонил с работы, тебя не было.

– Да. Заходила к маме проведать Андронку, – быстро ответила Наталья.

Врет, подумал Евсей, он Татьяне Саввишне звонил, чтобы поболтать с сыном, которого не видел с прошлой недели. И в разговоре узнал, что Наталья не показывалась у родителей с того дня, как привела к ним сына. Но сказать об этом значило начать новый раунд скандала.

– Зачем ты звонил домой? Сообщить Благую весть? – не удержалась Наталья и, не дождавшись ответа мужа, добавила: – Так в чем там дело, поясни.

– Ладно, ладно. Забыли, – буркнул Евсей. – Не хочу об этом, забыли. – Он смотрел, как в руках Натальи алюминиевая кастрюля наполнялась водой.

Полнеющие в запястьях нежной влекущей пухлостью руки Натальи стали как-то мягче. Это какая-то усталость, словно из упругого шарика приспустили воздух. После рождения сына, Наталья несколько лет не работала. Но вот уже два года как отец пристроил ее инспектором сберегательных касс. Должность не очень хлопотная и предполагала определенную свободу, без жесткого служебного графика. Являясь в Управление к девяти часам утра, инспектор, предоставленный сам себе, мог отправиться по объектам, без необходимости строгого отчета, своеобразная синекура. Ходили слухи о ликвидации этой служебной единицы.

– Ну как, пока спокойно? – произнес Евсей, имея в виду эти слухи.

– Пока все тихо, – ответила Наталья. – Говорят, до осени не тронут.

– Ну и ладно, – мирно заключил Евсей. – Проходил мимо филармонии. В субботу фортепианный вечер какого-то англичанина.

– Джон Огдан, я видела афишу, – кивнула Наталья. – Лауреат конкурса Чайковского. И дирижирует Арвид Янсон. Можно пойти. Я бы и Андронку взяла.

– Ему будет скучно.

– Высидит. И с нами побудет. А то все у родителей околачивается, то у моих, то у Антонины Николаевны. Кстати, как она? Ты ведь у нее ночевал вчера?

– Не имеет значения.

– Хочешь разбудить во мне ревность?

– Вряд ли мне это удастся.

– Ну вот еще, – подзадорила Наталья. – А вчера?

– Что вчера? – вскинул голову Евсей. – Ты что-то путаешь. Вчера мы схватились из-за Эрика. Ты почему-то отказалась идти со мной на его день рождения.

– Именно, – подхватила Наталья, – потому что я ревную.

– К кому? К Эрику?

– Ты уделяешь Эрику больше внимания, чем мне, – вывернулась Наталья с лукавой усмешкой.

– Я почти полгода Эрика не видел. День рождения самый подходящий повод повидаться. Твой отказ меня огорчил.

В кипящей воде суетились ломаные макароны. Наталья сняла с крючка старый, с отбитой эмалью дуршлаг, опрокинула в него содержимое кастрюли. Пар разнес по кухне сырой запах прачечной. Оставалось перемешать макароны с польским сыром и прибавить немного кетчупа.

Евсей подсел к столу и смиренно сложил руки в ожидании еды. В последнее время не так уж и часто приходилось им ужинать вместе, тем более в отсутствие сына, о чем и сказала Наталья. Евсей поддел вилкой скользкую макаронину и добавил насмешливо, что в последнее время не только за столом, но и в спальне они реже встречаются – то он, Евсей, раньше ложится и засыпает, то Наталья.

– Ну, эту вину мы делим поровну, – заметила она. – Лучше расскажи мне теперь, за столом, в семейном кругу, что ты там раскопал в архиве, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями.

– Что раскопал? – с готовностью подхватил Евсей и рассказал о своей находке.

Наталья слушала внимательно, даже отодвинула тарелку. И, переждав, спросила:

– Почему ты решил, что этот. Шапса Майзель наш предок?

– Во-первых, фамилия Майдрыгин довольно редкая. Во-вторых, вспомни, как Сергей Алексеевич хвастал, что его род знаменит купцами Первой гильдии. А купцы Майдрыгины, пошли от принявшего христианство Почетного гражданина города Витебска – Шапсы Лейбовича Майзеля. О чем свидетельствует еще и запись из фонда Министерства финансов по Департаменту мануфактуры и внутренней торговли. Бывший Шапса торговал паровыми машинами, а также текстилем и какой-то штофной материей. Видно, не бедным был твой пращур Шапса, отставной иудей. Такие вот дела. Теперь твой папаша не отвертится.

– Да-а, – протянула Наталья. – Влип Сергей Алексеевич, бедолага, – и засмеялась. – Выходит, мы с тобой, Сейка, единокровники, – добавила она сквозь хохот. – Это ж надо, узнать после стольких лет замужества.

– Выходит, да, – подхватил Евсей смех жены.

На какое-то мгновенье вернувшись в прошлое, Евсей расчувствовался, размяк.

– Это ж надо так подсуропить Сергею Алексеевичу, – продолжала ликовать Наталья. – Знай он о твоем открытии, он бы с лестницы тебя спустил шесть лет назад. Заодно со мной, новообращенной иудейкой. Ну а с мамами у нас все в порядке?

– С мамами – полный ажур, не подкопаться, – согласился Евсей. – Тут мы с тобой чисты.

– Это надо отметить!

Наталья вышла из кухни и вскоре вернулась с пузатой бутылкой коньяка цвета мокрого асфальта. Конфет под закуску в доме не было, последнюю коробку унес с собой Андронка, хотя родители Натальи внука конфетами не обделяли.

– За пять тысяч лет мой народ и не из таких ситуаций выкручивался, правда, Сейка? – Наталья извлекла из шкафа банку с вареньем.

В прошлом году мама Натальи собрала на даче малину, а мать Евсея сварила варенье. Она как-то особенно варила – ягоды сохранили свою форму в прозрачном и густом нежно-гранатовом соке, распространявшем стойкий аромат свежей малины. Евсей с удовольствием созерцал нежный свет варенья в глубине хрустальной розетки, вспоминая вчерашний визит к матери, ее изумительные оладьи с вареньем клюквенным.

– Звонил дядя Сема, – проговорил Евсей.

– Ну? Из Америки? – Наталья поставила на стол две рюмки.

– Купил дом с бассейном. Спрашивал, не собираемся ли мы приехать к нему?

– Спрашивал об этом по телефону?! Он что, забыл, в какую страну звонит?

– Мама тоже так сказала. Конечно не ему, мне.

– Он бы еще моему отцу позвонил. Вот был бы номер! Евсей тесно сдвинул обе рюмки и принялся разливать коньяк.

– Между прочим, дядя Сема вычислил твоего отца еще на нашей свадьбе.

– А меня твой дядя Сема не вычислил? – раздраженно произнесла Наталья. – Должен был и меня вычислить, в свете твоих архивных изысканий.

– Тебя нет. Ты внешне вне подозрений. Не то, что я, хотя и у меня мать без изъяна, васнецовская православная из самой российской глубинки, с Вологодчины.

Наталья придвинула рюмку и принялась покручивать, держа за тонкую хрустальную ножку.

– Когда мы познакомились, ты со своими усами и шляпой походил на мушкетера, ты был неотразим. Почему ты их сбрил, Сейка? Помнишь, как я испугалась?

Евсей кивнул. Еще бы ему не помнить. Как-то ему взбрендило – то ли настроение подвело, то ли во время бритья форму усов нарушил. Но он, сбрив их, появился на кухне. Наталья выронила чашку и закричала в голос: «Другой, другой! Не мой! Ненавижу! Уйди! Чужой!» Евсей испугался, он не ожидал подобной истерики. Месяц Наталья с ним не разговаривала, не подпускала к себе. Возможно, тогда и возникла между ними какая-то преграда. Евсей решил вновь отпустить усы, но Наталья опять устроила скандал. Что совсем не поддавалось объяснению.

– Именно с тех пор ты и стал похож на того, на кого и должен быть похожим, – Наталья поднесла ладонь к лицу и погладила свои впавшие щеки. – Даже нос у тебя вытянулся и повис.

– Ну, – усмехнулся Евсей, – мне давно кажется, что внешне ты меня видишь шекспировским Шейлоком.

– О, если бы! – серьезно произнесла Наталья – С этим можно было мириться. К сожалению, ты кое в чем проигрываешь Шейлоку. Думаю, его жена не бегала на работу, чтобы свести концы с концами. И не стреляла денег до зарплаты.

– У тебя тоже нос далеко не римский, – буркнул Евсей, он всегда терялся, болезненно воспринимая намек на его скромные доходы.

– У меня профиль Анны Ахматовой! А ее не заподозришь в нечистоте крови! – Наталья тронула пальцем маленькую горбинку на переносице. – Ладно, Сейка, давай выпьем за моего далекого пращура, Почетного гражданина какого города?

– Витебска.

– Витебска! Купца Первой гильдии и православного христианина Шапсу Лейбовича, который вернул меня в племя избранных Богом. Надо сказать, Сейка, я ощущаю эту отметину довольно давно, лет пятнадцать как.

Евсей удивленно вскинул брови. Наталья приблизила рюмку к губам, макнула кончик языка в коньяк, точно кошка, сморщилась и, пересилив себя, сделала короткий глоток.

– Я буду помнить это всю жизнь, – закончила она фразу.

Евсей выжидательно смотрел на жену. Маленькие, несколько оттопыренные уши Евсея покраснели от любопытства, если поверить замечанию Натальи.

– «Дело врачей» помнишь? – проговорила Наталья. – Когда это было?

– В январе 1953 года, – подсказал Евсей.

– Верно. Помнишь.

– Еще бы. Мать не выпускала отца из квартиры. С его шнобелем он тогда мог не вернуться домой.

– Мне тогда было четырнадцать лет. Мы жили на Охте, в однокомнатной квартире, отец еще не был начальником. За мной приударял один подонок, сосед по двору. Я его не замечала, он страшно злился и устраивал мне всякие козни. А тут началась история с врачами-евреями, задумавшими извести наших вождей в угоду мировому сионизму. Газеты, радио только об этом и вопили. Народ озверел. Как-то я возвращалась из школы. На мне была мутоновая шубка и мутоновая шапочка, из-под которой я выпускала волосы. Среди девчонок было модно – длинные волосы, схваченные в хвост бантом. Во дворе меня окружили три пацана, среди них был и тот подонок. «А, жидовка! – заорали они. – Жид – по веревочке бежит, за копеечку дрожит». Я размахнулась и врезала кому-то портфелем. Они вырвали портфель, схватили за руки. А тот, подонок, зашел за спину и зажигалкой поджег мне волосы. Они вспыхнули, как солома. Я почувствовала страшный жар в затылке и дико закричала. Пацаны перепугались и бросили меня. Если бы не шапочка, они бы всю гриву сожгли, сволочи. – Наталья помолчала и добавила: – Но самое страшное, Сейка. Пришла мать того подонка, принесла деньги за испорченную шубку, просила моих родителей не раздувать скандал. И знаешь, что сказала? «Он же не знал, что ваша девочка русская».

Наталья умолкла и усмехнулась. Беды минувших лет, даже самые горькие, с течением времени превращаются в заурядные эпизоды из детства. Даже самые отчаянные, порой хулиганские проступки со временем обретают ореол невинной бесшабашности, находят оправдание, вызывают снисходительную улыбку и понимание. Почти все, кроме тех, в основе которых лежит обида, замешанная на расовых или национальных чувствах. Вероятно, Всевышний, поделив свое стадо по национальным признакам, придумал наказание в случае нарушения Его заповедей взаимным человеческим уничтожением. Мотивами национальной принадлежности можно оправдать любой проступок. Маленький Евсейка это познал в далекие годы детства. Когда его собирались наказать за учиненную им драку, он выкрикивал в свое оправдание, что «задели его нацию», хотя толком и не знал, что это такое. И наказание значительно смягчалось.

Давняя, казалось, «доисторическая» история, происшедшая с маленькой Наташей, глухой обидой охватила Евсея, словно все произошло на его глазах и он не смог ее защитить. Он нервно, до побелевших косточек, прижал к столу пальцы.

В груди теснило и жгло. Нить, единящая их как мужа и жену, в представлении Евсея теперь тянулась не с момента их знакомства и женитьбы, и даже не с момента рождения сына, а, властно пронзая время, ворвалась из далекого детства Наташи, становясь куда прочнее и надежней – стальной канат, а не нить. Как бы ему – драчливому, ловкому и сильному мальчишке – хотелось перенестись в те годы к подъезду дома на Охте и раскидать ту дворовую шваль. С каким бы упоением приложил бы он свой тренированный кулак гимнаста и боксера к их сопливым курносым физиономиям! С абсолютной уверенностью в своей победе по праву школьного атамана – титула, который он завоевал во многих дворовых и школьных потасовках. Получая от матери взбучку после каждого родительского собрания. «Если бы рядом была вырыта могила, я бы прыгнула туда от стыда, – кричала Антонина Николаевна, тряся тощее, но мускулистое плечо сына-драчуна. – Ты – позор семьи, атаман сопливый. И не говори мне, что они первыми начали, что нацию твою задели. Больше на тренировки тебя не отпущу, боксер хренов!» Но отпускала. И синяки примочками выводила.

Наталья оставила рюмку, завела руку за шею и провела ладонью по затылку.

– Вот здесь долго оставался след от ожога, – проговорила она.

Евсей поднялся со стула, зашел за спину жены, отвел в сторону теплую кисть ее руки. Мягкий локон темным завитком скрывал ямку затылка. Евсей наклонился, прикрыл глаза и приблизил губы к месту, когда-то помеченному следом от ожога. Но не коснулся. Он вдруг уловил запах табачного дыма. Это было столь неожиданно, что Евсей открыл глаза. Наталья никогда не курила. К запаху табака примешался другой, стойкий и резкий запах мускуса, сильный мужской запах. Именно в это мгновение Евсей впервые ощутил свой необъяснимый дар распознавать в запахе Образ. Затуманенный, неясный, но, главное – чужой, незнакомый, вызывающий тревогу, как предчувствие.

Наталья чуть повернула голову и боком, по-птичьи, взглянула на мужа.

В холодном овале зеркала Евсей рассматривал лицо, принадлежащее некоему существу по имени Евсей Наумович Дубровский. И чем дольше он смотрел в темные глаза, на взъерошенную шевелюру, венчавшую невысокий широкий лоб, на пухлые безвольные губы, которые некогда украшали дерзкие усы, тем стремительнее он удалялся от себя, молодого человека по имени Евсей. Он как бы перестал ощущать физическое единение зеркальной фотографии с собственным эго. Эффект от пристального созерцания своей внешности коварен, и если безмолвно и долго этим заниматься – особенно в тишине, – можно от себя отречься. Возможно, подобное ощущение происходит под воздействием самогипноза, но в том, что такой эффект присутствует, что он может привести к непредсказуемым результатам, Евсей был убежден. И это пугало. Так же как и чаша ванны, что своей формой походила на белый гроб.

Самое действенное избавление от тягостных мыслей – заняться каким-нибудь делом, например, сесть на край ванны и, не глядя в зеркало, начать умываться и бриться. И лучше открыть кран, заглушить мысли шумом падающей воды.

А дел особенных не было, какие могут быть дела утром в субботу? Впрочем, утра как такового тоже не было, потому как утро предполагает переход от ночного сна к бдению, а заснуть в ту ночь Евсею не удалось: так, были какие-то короткие провалы в небытие и долгая маята на сбитой, измученной тахте в кабинете. Несколько раз слух улавливал возню в спальне с последующим стуком двери туалета и ванной комнаты – Наталья также плохо спала той ночью. Каждый раз, видя быстрые и какие-то вороватые блики света на потолке, Евсей надеялся, что Наталья заглянет в кабинет, поинтересуется, чем вызвана столь резкая перемена настроения мужа. Но щелкал выключатель, блики на потолке пропадали и скрипнувшая дверь спальни прятала за собой Наталью.

Изнуренный бессонницей Евсей несколько раз порывался прекратить мучение, вернуться в спальню, на свою кровать. Он даже поднимался с тахты, делал несколько шагов, но страх вновь почувствовать чужой мужской запах, страх перед объяснением возвращал его обратно, на скрипучую, жесткую тахту.

Странно – с одной стороны он желал, чтобы Наталья появилась в кабинете, а с другой – не хотел и боялся объяснений там, в спальне. И эта раздвоенность истязала Евсея почти физической болью.

За окном, в сизой сутеми ночи, мелькали крупные хлопья снега, словно из надорванного мешка с пухом. И откуда их прорвало, ведь вечер не обещал перемен, небо было ясным и на удивление звездным.

Сон сразил Евсея под утро. Где-то после семи, потому как он помнил, что в семь еще не спал. А сейчас цифры на зеленом экране электронных часов показывали четверть одиннадцатого. Выходит, часа три поспать ему все же удалось.

Тишина стояла стеной.

Евсей понял – он в квартире один. В кухне на столе белела записка. «Мне все надоело!»

«Тебе-то что надоело?!» – в бессильном возмущении перед несправедливостью забилось в сознании Евсея.

Он бросил взгляд в распахнутую дверь спальни. Вид аккуратно убранной кровати жены поверг Евсея в смятение – Наталья писала записку не с горяча, а в спокойном, рассудительном состоянии.

Евсей обошел квартиру. Задержался в прихожей, соображая, в чем Наталья ушла – в шубе или в пальто – будто это имело значение. Пальто висело на месте, значит, в шубе.

Впрочем, и шуба просунула мохнатый рукав из вороха одежды в шкафу. Значит она ушла в новой роскошной венгерской куртке с утепленной меховой пристежкой, подаренной ей отцом на прошлый Новый год. Укор зятю в его материальной несостоятельности, как решил тогда Евсей. Куда же она пошла в этой куртке с утра, в субботу, в нерабочий день?

Евсей шагнул через порог ванной комнаты и, включив свет, уставился на свое отражение в овале зеркала.

За ночь намело. Снег щедро зашпаклевал неровности ландшафта улицы – ямки, колдобины, кучи ломаного асфальта рядом со свежевырытой кабельной траншеей, сровнял поребрики тротуара с мостовой, пышным слоем громоздился на проводах – такие незаметные в обычную погоду, провода белыми муфтами оплели всю улицу. Евсей шел словно по дну ущелья, робким скрипом отмечая каждый шаг в четкой снежной лунке.

Миновав калитку, Евсей углубился в парк и чем дальше удалялся от ограды, тем сильнее крепло впечатление нереальности окружающего пейзажа. Сказка, да и только. Высокие ели и сосны, раскинув осыпанные снегом подолы, прятали аллею, ведущую к станции метро.

Народу – как обычно в субботу, в «отсыпной» день – было мало. Евсей и сам вышел из дому с неясной целью, как бы налегке, без денег – просто выпил чаю с бубликом, оделся и вышел. Совершенно бездумно, желая взбодриться, стряхнуть с себя изнурительность бессонной ночи.

Оказавшись на аллее, Евсей свернул налево и по проложенной свежей лыжне направился к станции метро. В такую погоду неплохо бы погулять с Андронкой, заехать за ним к Майдрыгиным. Но не решился – наверняка отец Натальи в субботу торчит дома, а встречаться с ним особого желания не было. Да и сама Наталья наверняка поехала к родителям и поведала об «открытии» Евсея.

В состоянии неопределенности Евсей оказался на Петроградской стороне. И, покинув метро, неторопливо двинулся по Большому проспекту. Ноги привели его к дому, где жил Эрик, с гастрономом на первом этаже. По этой причине просторный двор превратили в склад порожней тары. Одна из дорожек, проходящих через нагромождения ящиков, вела к подъезду, где на пятом этаже обитала семья профессора Оленина. Туда и направился Евсей. Но вскоре остановился – двое мужчин, преградив путь, расстелили на ящике газету, выставили на нее бутылку «Московской», граненый стакан и какой-то походный закусь. При виде Евсея один из них, тощий и скуластый, похожий на китайца, опасливо покосился и быстрым движением прикрыл добро краем газеты, сбив со «стола» соленый огурец.

– Ты что, бля?! – расстроился второй, широкоплечий, коренастый толстяк и, тяжело согнувшись, принялся вызволять огурец из решетки ящика.

– Мирон, дай пройти человеку, – произнес «китаец».

– Я чо! Я всегда, – пробормотал толстяк по имени Мирон, не меняя позы. – Куда ты на хрен его законопатил! Самый большой огурец, понимаешь.

Евсей, повернувшись спиной к шаткой стене из ящиков, пытался обойти широкую задницу толстяка и протиснуться к подъезду. Мирон уперся башкой о ящик, тем самым предоставив Евсею шанс.

Лестница подъезда, как и большинство лестниц города, испускала сложный запах мочи, духа кошек-собак и горелой резины, что несомненно придавало дополнительную прыть всем, кто попадал в подъезд. Перешагивая разом через две-три ступеньки, Евсей взлетел на пятый этаж. Конечно, надо было предварительно созвониться с Эриком, договориться о встрече. Но так уж получилось. Не в первый раз Евсей вваливается к Олениным без предупреждения, здесь всегда рады его появлению. Особенно радовалась сестра Эрика, неравнодушная к Евсею и проявлявшая свои чувства в шутливо-иронической манере разговора. Ей еще не исполнилось и шестнадцати лет, что позволяло Евсею держать себя как бы старшим братом, снисходительно отвечая на ее ребячливые шутки. Впрочем, они вместе с отцом живут сейчас на даче, и Эрик должен быть дома один.

Просторная, обитая старой клеенкой дверь квартиры профессора Оленина отвечала высокомерным молчанием. Евсей повторил звонок, не уверенный, что тот сработал – его бронзовая чашечка висела в конце длинного коридора – у профессора были проблемы со слухом.

Подождав еще немного, Евсей постучал кулаком, но удары ложились мягко, беззвучно, оставляя лишь вмятины на вялой клеенке. Дверь соседской квартиры приоткрылась на размер цепочки, пропустив в проем личико седой морщинистой старушки в круглых очках.

– Што штучиш-то?! Их дома нету, – прошамкала соседка. – Штарик неделя как уехал ш дочкой. А Эрик ш полчаша как ушел. Дамочка к нему жаходила. Вмеще и ушли, видать наигралиш.

– Вместе и ушли? – бездумно повторил Евсей.

– Ушли, ушли… Как раж я дверь отворила, кошку выпущич. Они и ушли.

Евсей кивнул и поплелся вниз. Интересно, с кем это Эрик проводит время? Евсей был в курсе сердечных увлечений своего холостого друга, Эрик всегда с ним откровенничал. Но с некоторых пор он замкнулся, откровенничать перестал, ссылаясь на занятость – он заканчивал диссертацию. А тут.

– Может, шкажачь, што? Кто приходил? – не унималась соседка. – Я могу.

– Скажите, что приходил Евсей, – ответил он.

– Ефшей, жначит? Передам, – и повторила для памяти. – Ефшей начальник вшей.

– Вот еще, – буркнул он и выскочил из подъезда.

Оба кореша – «китаец» и толстяк Мирон – встретили возвращение Евсея с интересом.

– Ну, мужик, ты ракета, клянусь отцом, – проговорил «китаец».

– Напрасно ехал – дома никого, – Евсей обескуражено развел руками.

Чем, вероятно, и подкупил собутыльников.

– Это надо отметить, – утешил Мирон, жестом приглашая Евсея к ящику.

– Спасибо, я не буду, – пробормотал тот.

Он старался протиснуться между толстяком Мироном и шаткими стенами порожней тары. Но обойти Мирона было непросто.

– Пылесос обмываем, – пояснил Мирон и ткнул ботинком картонный короб. – Пылесос «Урал». В кредит взял, жена всю плешь переела, чтобы как у людей.

– Без обмыва никак, клянусь отцом, – поддержал «китаец». – Без обмыва не потянет.

– Не потянет, – согласился Мирон и пузом прижал Евсея к ящикам. – Вот ты скажи нам. Как тебя зовут?

– Николай, – почему-то соврал Евсей и обреченно оглядел скатерть-газету.

Наполовину пустая бутылка «Московской». Один граненый стакан. Две банки кильки в томате. Несколько сочных соленых огурцов. Переломленный кирпич черного хлеба.

– Я не пью, – насупился Евсей, – да и водки у вас… не очень.

– Не бзди, Коля! Не последняя, – Мирон наклонился, упершись в колени Евсея необъятной задницей, а разогнувшись, водрузил на ящик новую бутылку с зеленной этикеткой. «Китаец» подхватил ее и, поддев черным ногтем козырек, хищно сорвал с горлышка нашлепку.

– Ты че?! Еще первую не приговорили! – возмутился Мирон.

– Такая ее судьба, – ответил «китаец».

– Экий ты быстрый на халяву, – недовольно проворчал Мирон. – Чойболсан, Чойболсан.

– Новенькому по новой, – рассудил «китаец» и запрокинул горлышко бутылки над стаканом. – Держи, Колян!

– Да не пью я, – заартачился Евсей. – И дайте пройти! Не летать же мне над ящиками.

– Обижаешь, Никола, – упрямился Мирон. – Ты вот скажи: кто такой Чойболсан?

– А черт его знает, – удивился Евсей. – Вроде маршал монгольский.

– Вот! – обрадовался Мирон. – Я и говорю. А он мне втюхивает. Сорт чая, говорит.

– Да хрен с ним, с Чойболсаном твоим гребаным! Заладил! – рассердился «китаец» и протянул Евсею единственный стакан с на треть налитой водкой.

– Что, так и буду пить один? – сдался Евсей. «Китаец» взял одну бутылку, протянул Мирону, вторую придвинул к себе. Мирон спохватился, поставил бутылку и вновь нырнул вниз башкой, выпятив бабий зад. А выпрямившись, положил на ящик сверток с колбасой. Евсей любил «польскую» колбасу – трубчатую, с крупными ядрышками сала и запахом чеснока.

– Ну, за Чойболсана? – вздохнул Евсей.

Острое личико «китайца» исказила недовольная гримаса. Но затевать ссору ему не хотелось, еще не та кондиция. Запрокинув бутылку, «китаец» сделал несколько глотков, скривился, поставил бутылку и, поддев огурцом кильку, захрумкал, прикрыв щелки глаз. Мирон, наоборот, одобрил тост: «За Чойболсана!» Подмигнув Евсею, он лихо запрокинул бутылку и, неторопясь, в растяжку, сделал три глубоких глотка. Евсей приблизил к носу стакан, втянул колкий запах и молодецки осушил содержимое до дна. Водка холодными комками ухнула в желудок, разливая по телу приятный жар.

– Я к чему? – важно проговорил «китаец». – Вот пылесос. Можем делать, когда хотим, не у всех руки из жопы растут, верно?

– Потому качество, что на заводе военпреды шустрят, – поддержал Мирон. – Без военпредов – ни хрена!

– Пылесосы военпред не принимает, – возразил «китаец». – Их дело – военная продукция!

– А это как посмотреть! – вздорно не согласился Мирон.

Евсей прикрыл глаза. Тело наливалось ощущением тепла и уюта. Как бывает с людьми, не часто принимающими спиртное. А мужики неторопливо продолжили беседу. Напрасно ОНИ Хрущя с кресла сдернули. Весело было с дедом, лысым кукурузником. А что сейчас?! Скучища! Говорят, дочка Брежнева своего генерала бросает и замуж за кубинского Фиделя собирается, тот по матери русский, неспроста же он Кастро Рус, а может и по отцу, кто его знает, с чего бы ему так к нам липнуть?! А еще – какие-то диссиденты объявились, на рожон прут, народ баламутят, с толку сбивают, что-то требуют. А мы их просили? Что они нами распоряжаются? Нам и так хорошо. А все гордыня, все выпендриваются друг перед дружкой. Ох, доиграются. И, главное, не боятся, черти.

Все бы ничего, только бы на водяру не накинули. И так, считай, облапошивают на одиннадцать копеек, если берешь два малыша по рупь сорок девять вместо одной полбанки за два восемьдесят семь. Помянули и какую-то Надьку-суку, которая трахается с начальником цеха и держит всю бригаду в кулаке. Особенно по этому поводу сокрушался «китаец», которому Надька не дала, когда всем цехом ездили на картошку в Волосовский район.

За время беседы корешей Евсей еще раза два прикладывался к стакану. Голоса собутыльников проникали в его сознание тихим шорохом моря на прибрежных галечниках.

– Колян, а ты чем занимаешься? – расслышал он голос и понял, что спрашивают его, он сейчас тот Колян.

– Я? В архиве служу, – разлепил губы Евсей.

– О, совсем хорош наш Колян, – произнес Мирон, чье лицо расплылось перед Евсеем широкой лепешкой.

– Интеллигенция, – подтвердил «китаец». – Комара трудней напоить.

– Да ладно тебе, интеллигенция! – взбрыкнулся Евсей. – А за детей?!

– Ну их в жопу! – взъярился «китаец». – Не хочу пить за детей. Все сволочи! Хуйвейбины!

– Сам ты хунвейбин! – запротестовал Евсей. – Лично я буду за сына! – и глотнул опивок со дна стакана.

– Ну, Колян… – поиграл скулами «китаец». – Если пьешь за так – выкладывай пятак!

– А у меня с собой денег нет! – с какой-то радостью объявил Евсей, прижимаясь спиной к неверной стенке из ящиков.

– Как так нет?! – возмутился «китаец». – Без пятака и в метро не пустят.

– А у меня месячный.

– Месячные у баб, – буркнул «китаец», – а у тебя проездной.

– Не цепляйся! – одернул китайца Мирон.

– А что он?! Выжрал два стакана и рупь не положит? – заполошил «китаец».

– Не цепляйся, Пастухов! – грознее произнес Мирон. – Звездану тебе промеж глаз, не посмотрю, что вместе работаем. Я Коляна пригласил.

«Стало быть он – Пастухов, а не китаец», – сообразил Евсей, засыпая стоя.

– Это кого ты звез-да-нешь?! – со значением поинтересовался Пастухов.

– Знаю кого, – так же повысил голос Мирон. – Рубль требует с Коляна. А сам, бля, три рубчика с Нового года должен. Думает, я забыл! Гони трояк, Пастухов, коль разговор зашел! Или беги в гастроном! Я еще за жену свою, Райку, не выпил.

Евсей подумал, что пора сматываться, но сапоги точно прилипли подошвами к утоптанному снегу тропинки – не оторвать.

Перебранку прошил шепелявый женский голос, зовущий кошку: «Кыш… кыш… Лялька, Лялька… куда ж ты подевалаш?!»

Евсей через силу обернулся.

Из дверей подъезда высунула голову соседка Эрика по площадке.

– Батюшки. Ефшей?! – и она узнала недавнего визитера. – И ш алкашами! Ефшей – товарыш алкашей! А ну вон отшюда, паганцы. Веш двор жаделали, шцыкуны! Где пьют, там и пишуют. И жа ваш кошки мочой пахнут, не отмыть!

– Ты что, старая галоша?! Почему из-за нас?! – разом возмутились Мирон и Пастухов. – Кому твои кошки нужны, чтобы на них ссать?! – и дружно направились к подъезду доказывать облыжность обвинений.

Чем и воспользовался Евсей.

Втянув голову в плечи, он, на мягких ногах, заторопился к дворовым воротам.

Трубач оркестра Табачной фабрики Лева Моженов с любопытством уставился на своего давнего знакомого Евсея Дубровского. В свою очередь и Евсей смотрел на Леву с некоторым сомнением в плывущем взгляде – тот ли это Лева?! Он с трудом разыскал квартиру, ведь он знал только дом по улице Дзержинского, в котором жил Моженов.

Жильцы, которых встретил Евсей в тусклом свете уходящего зимнего дня, шарахались в сторону от нетрезвого мужчины, даже недослушав его вопрос. Он уже было отчаялся найти нужную квартиру, как судьба столкнула его – лоб в лоб – с дворником. Тот отнесся к вопросу с участием, как человек, понимающий его состояние: «Говоришь, музыкант твой товарищ? Ходит тут один, с дудкой, может он и есть?»

И сузил круг поисков Евсея до одного подъезда, где по предположению дворника и проживал музыкант. Вероятнее всего, на третьем этаже. Потому как на четвертом и пятом – жильцы солидные, интеллигентные, у них изначально не могли быть в товарищах типы, подобные алкашу Евсею.

– Так что, ползи на третий. Там прочтешь фамилию у звонка, – посоветовал дворник.

И верно, на третьем этаже Евсей увидел табличку с фамилией давнего знакомого.

– Ну, заходи! – Лева Моженов шагнул в сторону, пропуская нежданого гостя.

– Извини, – пробормотал Евсей. – Я по делу. Оказавшись в прихожей, Евсей стал тщательно тереть о коврик сапоги, выискивая глазами вешалку. И под выжидающим взглядом товарища, с гримасой улыбки, принялся медленно и трудно вытаскивать себя из пальто. Высвободив один рукав, он вдруг вспомнил о шапке. Пристроив шапку на тумбу, Евсей, путаясь в шарфе, вновь взялся за пальто.

– Где ж ты так наклюкался? – поинтересовался Лева.

– Так получилось. Извини, – ответил Евсей. – Шел в гости к Эрику. Ты знаешь моего друга Эрика Оленина?

– Весьма относительно. Ну и что?

– Эрика дома не было. С какой-то бабой куда-то свалил. А во дворе меня окружили алкаши, – старательно объяснял Евсей. – Сейчас я еще хорош. А был ужасен. Меня даже в трамвай впускать не хотели, позор такой. Куда пристроить?

Лева Моженов принял пальто гостя, повесил на рожок и, обхватив мягкие покорные плечи Евсея, направился с ним в глубину квартиры.

– Поначалу приведи себя в порядок, – насмешливо предложил Лева.

– А у тебя в ванной есть зеркало? – спросил Евсей и в ответ на удивленный взгляд товарища добавил: – Я боюсь зеркал. Они показывают другого человека.

– Ты и впрямь принял лишнего, дружок. У меня оно в стороне от раковины.

– Очень хорошо, – кивнул Евсей и скрылся за дверью ванной комнаты. Боязливо покосившись на зеркало, Евсей приблизился к раковине и открыл кран.

Струйка студеной воды клюнула дно раковины и застыла тонкой беззвучной сосулькой. Евсей горячей ладонью перерубил сосульку, расплескав быстрые брызги. Ощущение какого-то эротического блаженства охватило Евсея. Он медленно потирал под струей ладони, с наслаждением ополаскивая лицо.

Хмель проходил. Собственно, Евсей стал трезветь после того, как его не впустила в трамвай крикливая кондукторша. Она сразу оценила его состояние и тигрицей бросилась к двери вагона. Сорвала с головы Евсея шапку и швырнула на улицу. Тем самым заставив его выйти. Евсей отыскал шапку в сугробе, притулился на скамейке остановки и просидел минут тридцать, а то и больше. Тогда хмель и стал проходить.

– Неожиданный визит, неожиданный, – Лева стоял на пороге ванной.

– Признаться, и для меня самого неожиданный, – ответил Евсей.

– А говоришь, есть дело.

– Есть. Но о деле я подумал, когда оказался неподалеку от твоего дома. Слушай, у тебя найдется выпить? Чувствую, трезвею, а неохота.

Лева Моженов кивнул. Знакомое состояние – легкое похмелье, жизнь видится игрой, проблемы пропадают, что и говорить: распрекрасное состояние легкого опьянения.

С некоторых пор Лева Моженов жил один. Объявление о его разводе было опубликовано в «Вечернем Ленинграде», и Евсей объявление прочел. Как раз в одном из номеров газеты, где печаталась его заметка. Потому и прочел, а так он «Вечерку» не читал, не любил. Давно это было, года два назад, если не больше.

– Ты что, один живешь? – бросил он.

– А ты не знаешь? – с веселой подозрительностью обронил Лева.

– Знаю, – признался Евсей, – читал в «Вечерке».

– Многие читали. Пытался тиснуть объявление в кукую-нибудь затруханную газетенку, ведомственную. Но бывшая подруга поставила условие – в «Ленинградской правде» или в «Смене». Пусть люди знают, какая она стерва – разводится с таким ангелом, как я. Еле уговорил ее на «Вечерку». Хотя именно ее и читает народ, в очередь выстраиваются у киосков. А приличные люди пренебрегают – дурной тон.

– Как сказать? «Вечерку» почитывают, – Евсей почувствовал себя уязвленным, он свои заметки печатал в основном в «Вечерке», куда их брали более охотно. – А вообще унизительно выносить свою жизнь на всеобщее обсуждение.

– Такая страна, – согласился Лева. – Помню, когда увидел объявление напечатанным, то испытал к себе какую-то брезгливость. Словно голым меня протащили по городу. Так, вероятно, таскали в средние века по решению суда инквизиции.

– Ну и что?! Кто-нибудь пришел на ваше бракоразводное судилище? Тебя же полгорода знает.

– Генка Рунич нагрянул. С шампанским. Увидев его в суде, я расстроился. А потом, после развода, открыли бутылку, я даже обрадовался. Так что, когда соберешься разводиться – Рунич не подведет.

– С чего ты взял, что я собираюсь разводиться? – насторожился Евсей.

– Слышал, у тебя какие-то нелады.

– Слышал?! – поразился он. – От кого?

– Не помню. То ли от того же Рунича, то ли от Зойки, нашей верной джазовой болельщицы.

– Вот еще! А она тут при чем?

– Чувиха! – исчерпывающе подытожил Лева.

Весь разговор Лев Моженов вел в хождении по квартире.

«А он не очень стесненно живет», – думал Евсей по мере того, как на столе, покрытом красивой модной клеенчатой скатертью, хлебосольно и щедро появились тонко нарезанные овалы дорогущей копченой колбасы, ломтики сыра «со слезой», анчоусы – тоже деликатес не на каждый день. А главное – коньяк в мудреной вытянутой бутылке и конфеты «Мишка на Севере». И сама гостиная – с высоченным потолком с узорной лепкой по периметру, со стенами, укрытыми рельефными светлыми обоями, с изящным, под красное дерево, сервантом, за стеклами которого мерцали в электрическом свете кованой старинной люстры множество хрустальных и фарфоровых предметов. С тяжелой золотистой портьерой, ведущей, вероятно, во вторую комнату. С паркетным полом, чистым, не по-холостяцки надраенным. Гостиная как-то не вязалась с образом лабуха Левы Моженова, некогда бесшабашного стиляги с Невского, джазиста и картежника. Об этом напоминал лишь черный футляр трубы, лежащий среди груды глянцевых нотных листов, журналов и газет на старинном фортепиано с бронзовыми, покрытыми зеленой патиной канделябрами-подсвечниками.

Евсей одним глубоким глотком осушил рюмку с коньяком. Прислушался к себе, точно пытаясь убедиться в новом приливе хмеля к его трезвеющему состоянию.

– Ты сейчас похож на суслика в ожидании опасности, – Лева пригубил свой коньяк и поставил рюмку на стол.

– А еще?! – Евсей пододвинул рюмку вплотную к бутылке.

– Лучше чем-нибудь закуси, – предложил Лева, наполняя рюмку товарища.

Евсей согласно кивнул и поддел вилкой кружочек колбасы. Поискал взглядом, приметил хлеб и, соорудив бутерброд, положил его на край тарелочки. Взял рюмку, но пить воздержался, поставил ее подле тарелочки.

– Понимаешь, старик, я женился как-то дуриком, – проговорил Евсей. – Да и она, Наталья, если честно, вышла за меня тем же дуриком, случайно.

– Если бы все, кто женится дуриком, подали на развод, газеты города выходили бы два раза в день.

– Мы с ней разные люди, – Евсей согнул руку в локте и подпер ладонью щеку.

– В чем разные? – сухо спросил Лева.

– Во всем, – с готовностью ответил Евсей. – Интеллектуально. Разные, разные.

– Ой ли?! Мы с ней не очень-то и знакомы. Но мне кажется она вполне современная чувая, выпадает из толпы. Я уж молчу о ее внешности. У нее много общего с моей бывшей женой.

– Что ж вы тогда разошлись?! – ехидно спросил Евсей.

– Потому и разошлись, что я рядом с ней чувствовал себя болваном, – след шрама над правой бровью Левы Моженова загустел сизым отливом. – Не по мне была такая роль. А я все пытался встать над нею, поэтому бузотерил и выпендривался.

– Однако! – Евсей сунул обе руки под стол и сжал кисти коленями. – И куда же она делась, твоя бывшая жена?

– Вышла замуж, переехала в Саратов. А мне оставила квартиру. Я ведь детдомовский, сирота. Закончил музучилище Римского-Корсакова, жил в общаге. А она училась со мной, только на дирижерско-хоровом.

Лева Моженов умолк и оглядел гостя долгим, похолодевшим взглядом глубоких с рыжинкой глаз, так контрастирующих с его взрывной, хулиганистой натурой. Встал. Сделал несколько нервных шагов по комнате, остановился у картины в добротной темной раме, что висела над фортепиано, – пожилой мужчина в пышном белом жабо и голубой камилавке смотрел на Леву усталым мудрым взором с потускневшего глянца картины.

Странно, но Евсей, осматривая комнату, не заметил этого портрета, а он ярко и властно пластался на светлых обоях.

– Кто это? – спросил Евсей.

– Понятия не имею. Жена мне говорила, но я забыл. Какой-то граф испанский Дон-ди-гидон. Грозилась взять его в Саратов, а все не берет.

– Надо пригласить моего приятеля, Эрика. Он в этих вопросах большой специалист, сразу установит художника. Эрик в Эрмитаже консультирует, хотя сам технарь.

Лева приблизил губы к портрету, профессионально, как трубач, напряг щеки и дунул, стараясь согнать с картины какую-то пылинку. Евсей подумал, что Лева тоскует по своей бывшей жене, что не так все ладно и гладко в его беспокойной жизни. И Евсей хотел сказать об этом, но Лева его опередил.

– Все твои печали, Евсей, от того, что ты ни хрена не добился в этой жизни. Как и я! Мое самое большое достижение: нота «ми» третьей октавы, звучащая кантиленой.

– Что это означает? – Евсей предчувствовал не очень приятный разговор.

– Плавное долгое звучание. Не каждый трубач держит кантилену в таком регистре, а я держал. Вот и все мое достижение. Пустозвоны мы с тобой, Евсей. И не дуриком женились, а норку искали, чтобы укрыться. Я – чтобы не свалить в Сыктывкар после распределения, ты. Куда тебя посылали на три года?

– Уже не помню, – буркнул Евсей.

– Вот, даже не помнишь. Теперь твоя Наталья тебя из норки выживает – скучно ей с тобой стало. Настоящей женщине, как альпинисту, нужна высота, чтобы к ней тянуться. Это корове жвачной ни хрена не нужно, кроме привычной соломы, как и большинству баб.

– Никакой норки я не искал, дурак, – надулся Евсей. – Я самостоятельный человек, работаю, занимаюсь интересным делом. Да, я не стал писателем, хотя и хотел этого. Но были объективные, непреодолимые для меня причины. Унизительные и подлые, по которым столько раз мне, не стесняясь, возвращали рукописи. Зато я намерен поступить в аспирантуру.

– Никуда ты не поступишь, Евсей, – устало проговорил Лева.

– Почему?

– Не поступишь и все!

– Ну почему, почему?

– Не по той причине, что ты не стал писателем, вовсе не по той, – проговорил Лева и продолжил как-то уклончиво, – а по той, что ты хочешь расстаться со своей женой. Именно такой, как Наталья.

– Здрасьте, приехали! При чем тут это?

– Извини. Точнее, это Наталья хочет уйти от тебя.

– Ну и что?! – голос Евсея упал.

Евсей сник, понимая что Лева говорит правду. Евсей гнал эту мысль, пыжился, убеждал себя, что именно ему все стало невтерпеж. А оказывается – все лежит на поверхности, оказывается он гол, как в бане.

– Ну и что?! – повторил он тихо.

– Ничего! – оборвал Лева Моженов гостя. – Так с чем ты пожаловал ко мне, Евсей Дубровский?

– Ни с чем, сейчас уйду, – буркнул Евсей с тоской глядя в пол. – Я не думал, что ты такой злой и черствый тип.

– Ну, ну, Евсей. Как-то все по-женски. Полно, не дуйся, пей свой коньяк, он уже почти испарился.

Евсей рывком поднял рюмку и, махом осушив ее, взглянул на Леву. И засмеялся, поводя головой из стороны в сторону. И Лева захохотал. При этом, наоборот, вскидывая голову и опуская ее вниз, словно конь.

– Вот такие мы с тобой болваны, Евсей, – выговаривал сквозь смех Лева Моженов. – Так с чем же ты пожаловал ко мне? Не по голой же пьяни, я полагаю.

– Отчасти и по пьяни, – с облегчением подхватил Евсей.

– А отчасти?

– Помнишь, когда ты ехал из тюрьмы.

– Не гоже упоминать о веревке повешенному.

– Извини.

– Ладно. Что было, то было. Подзалетел я по Указу за антиобщественную деятельность. Ну и что?!

– Тогда ты мне сказал о каких-то заработках. Или сболтнул?

Лева пожевал свои мятые губы трубача, показывая крепкие зубы – желтоватые, точно слоновая кость. Лукаво взглянул на гостя. Затем скрылся за портьерой и после короткой возни вынес из соседней комнаты большой оранжевый баул.

Усевшись удобней, развалил длинный замочек-змейку. В разверзшемся чреве баула Евсей увидел какие-то скомканные яркие вещи.

– Какой у тебя оклад в твоем архиве? – спросил Лева.

– Восемьдесят пять рублей в месяц, – ответил Евсей.

– А тут барахла на два-три года твоей работы. А может и более. Я еще не оценивал, жду перекупщиков, должны зайти во вторник. К примеру, эта марлевка потянет на полтора-два твоих оклада. – Лева вытянул из баула женскую кофту из прозрачной, словно простая марля, лиловой ткани и бросил ее в соседнее кресло. – А вот кримпленовая демисезонка. За нее можно смело просить полтора, а то и два куска. Фарцовщики ее сбагрят за три тысячи, и не моргнут – писк моды! Все лейблы на месте. – Лева растормошил пальтишко и выудил на свет яркую бирку. – Видишь? Ив Сен-Лоран! Это тебе не хрен собачий! Любая баба из-за него ляжет. Великое дело – фирменный лейбл. Каждая дерьмовая майка потянет на четверной, если на ней какой-нибудь лейбл. А фарца возьмет за нее не меньше полбумаги, а в сезон так и всю сотню. Мне же она в Вильнюсе досталась всего за пятерку, и то переплатил, можно было поторговаться.

– В Вильнюсе? – переспросил Евсей.

– В Вильнюсе. Но ехать туда зимой на машине далековато. Сподручнее в Таллин. Там, правда, рынок поменьше, чем в Вильнюсе или Риге, но у меня есть надежные эстонские парни, у них все схвачено в порту.

Бездонное чрево оранжевого баула, покоряясь руке хозяина, заполняло соседнее кресло красочным барахлом. Джинсы разных фасонов – от обычных брюк, хипповых, дырявых «бермудов» до укороченных шортов. Юбки – мини и миди, вязаная шаль в комплекте с миниатюрной шапочкой. Коробки с косметикой. Плащи болонья – модные, в целлофановых пакетах. В таких же пакетах нейлоновые мужские сорочки. Босоножки на толстенной подошве.

– Ладно, ладно, – замахал руками растерянный Евсей. – Все понятно.

– Тогда я тебе сказал: работа пыльная, но денежная. Верно?

– Верно, – уныло подтвердил Евсей.

– Есть вопросы? – Лева принялся возвращать барахло обратно, грудой, не глядя.

– Есть. Под какую статью попадает этот баул?

– Под 154-ю УК РСФСР. До двух лет с конфискацией, – охотно ответил Лева. – Самая популярная статья в наше героическое время на пути к светлому будущему. Решай, Евсей. Дней через десять я поеду на машине в Таллин, могу и тебя прихватить. Познакомлю с нужными людьми и там, и здесь. Кстати, в основном, они с высшим образованием, один даже кандидат наук. Конечно, на раскрутку нужны деньги. Но я тебе одолжу, раскрутишься – вернешь. – Лева сомкнул змейку баула и откинулся на спинку кресла. – Еще вопросы?

– Как же ты с такими связями и знанием дела угодил в тюрягу?

– По Указу! Всего лишь по Указу «За антиобщественную деятельность», заметь. Это важно. На десять суток. А могли впаять все пятнадцать лет. Так сказать, не назойливо предупредили.

– И как же ты попался?

– Исключительно из-за жадности, – живо ответил Лева. – Не своим делом занялся. Решил сам фарцануть по-наглому, перехватить их заработок, самому выйти с товаром на Плешку. Как говорится – жадность фраера сгубила. А на Плешке все схвачено.

– Как ж ты так?

– Честно говоря, хотел убедиться – на сколько меня накалывают перекупщики. Но не повезло. Думаю, на меня указали, хотели проучить. Там же тоже все куплено-перекупленно.

– Где там?

– Где, где. На улице Белинского, в доме № 13.

– А что там?

– Городская прокуратура. Не знал?

– Откуда ж мне знать? Не знал и знать не хочу.

– Кто не рискует, Евсей, тот не пьет шампанское.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

– Мне казалось, что прокуратура находится на улице Белинского, – проговорил Евсей Наумович Дубровский.

– Когда-а-а это было, – махнул бледной, как у женщины, рукой старший следователь по особо важным делам Николай Федорович Мурженко. – Еще при советской власти. Теперь мы живем на Почтамтской улице. Куда Иван Александрович Хлестаков писал своему другу господину Тряпичкину.

– Помню, помню, – хмуро кивнул Евсей Наумович. – Как я понимаю, разговор наш окончен?

Он брезгливо отодвинул протокол допроса и положил ручку.

– Да, конечно, Евсей Наумович. – Следователь беглым взглядом убедился, что подпись стоит в нужном месте. – Вот и пропуск на выход, Евсей Наумович.

– И часто мне придется сюда являться? – Евсей Наумович опустил пропуск в карман и, опершись руками на край стола, поднялся.

– По мере надобности. Извините, производство, всего не предусмотришь. Дела, связанные с убийством, всегда канительные. Но после того как мы арестовали эту особу, думаю, все пойдет веселее.

– Жаль, что я не могу взглянуть на нее, – буркнул Евсей Наумович.

– На суде, Евсей Наумович, только на суде.

– Чувствую, мне потреплют нервы.

– Во имя истины, Евсей Наумович, во имя истины. С тем они и расстались.

Евсей Наумович направился в сторону Исаакиевской площади. Сколько раз он хаживал этими тротуарами, работая в Центральном историческом архиве! С тех пор минуло почти сорок лет. Но все равно, попадая сюда, он чувствовал прилив животворных токов. Память возвращала телу упругость молодости – шаг становился тверже, уверенней, спина выпрямлялась, а зрение обретало резкость и глубину.

На паперти собора собралась группа туристов. Хорошо и добротно по-зимнему экипированные, они озабоченно вглядывались через площадь в далекую громаду Мариинского дворца, вдоль которого растянулась толпа с красочными транспарантами и флагами. Туристы, видимо, были из Китая или из Кореи, во всяком случае, смуглость кожи и черты лица выделяли их среди прочих страждущих попасть под каменные своды Исаакиевского собора. Помнится, в прошлом туристы из этих стран, в полувоенных одинаковых одеждах, казались робкими и покорными. Теперь же их достойный, вполне европейский внешний вид и важность в поведении говорили как о людях много о себе понимающих. Что приехали они в этот город не вчерашними просителями, а персонами, сознающими свое достоинство. И не скрывали насмешки над неумелым и вздорным народом, заброшенным судьбой в этот прекрасный город, созданный гениальным замыслом просвещенных итальянцев, немцев и французов.

Мысли эти озадачили Евсея Наумовича. После волнений, вызванных визитом в прокуратуру, он вдруг размышлял о совершенно постороннем, пустяковом и никчемном. Но, если вдуматься, то можно понять почему. Ведь следователь Мурженко Н.Ф. был плоть от плоти тех людей, глядя на которых пожимали плечами интуристы. И неприязнь к следователю Мурженко Н.Ф, распространилась и на жителей этого города, этой страны. А ведь говорили в свое время Евсею Наумовичу: уезжай ты отсюда, беги со своим семейством – с женой, пусть и бывшей, с сыном – не будет здесь никакого толку, одна беда.

Вот беда и нагрянула. Что же он замышляет, следователь-хитрован? Он же должен понимать, что Евсей Наумович к истории с убиенным младенцем, как говорится, ни ухом ни рылом. А с другой стороны, почему следователь должен его понимать?! Верить тому, что его, взрослого, живущего на земле без малого семь десятков лет мужчину, силой могла увлечь в постель какая-то тетка, к тому же весьма немолодая. А ведь именно эта история и легла в основу обвинений, предъявленных ему, Евсею Наумовичу Дубровскому. Что он, боясь дальнейших тягот, способствовал тому, чтобы женщина избавилась от этого несчастного младенца. При этом Мурженко стал повышать голос, угрожать. И Евсею Наумовичу пришлось раза два его осадить, усугубив тем самым неприязненное отношение к себе следователя. А каким тот предстал милягой, когда заглянул в гости к Евсею Наумовичу – интересовался библиотекой, разговаривал о литературе, восхищался поэзией Серебряного века! Когда же он был настоящим? Тогда в гостях или при исполнении? Евсей Наумович понимал, что не случайно тот нагрянул в гости, да Мурженко и не скрывал этого. Но Евсея Наумовича тогда подкупила общность их литературных пристрастий. Да неужто он полагает, что Евсей Наумович испугается, пойдет на поводу следствия?! Как испугался в молодости, когда его вызвали в прокуратуру на улицу Белинского, обвиняя в скупке вещей с целью перепродажи. И если бы не вмешательство тестя – Майдрыгина Сергея Алексеевича – неизвестно, чем бы закончилась та давняя история. Но тогда он действительно, как говорится, был пойман с поличным в автомобиле ныне покойного Левы Моженова, набитом заграничным шмотьем. А сейчас?! Дикость какая-то, навет. Обвинение в подстрекательстве к тяжкому преступлению.

Надо было перейти площадь, что раскинулась на самом широком в городе мосту над Мойкой. Не многие знали о такой детали городского ландшафта – что Синий мост, да еще такой широкий, чуть ли не в сто метров, является продолжением Исаакиевской площади. А Евсей Наумович знал. В конце шестидесятых, после ухода из Архива и неприятностей, связанных с делами Левы Моженова, он какое-то время проработал в экскурсионном бюро, водил туристов по историческим местам. И получал два рубля с полтиной за два часа работы. В месяц набегало рублей двести, по тем временам деньги немалые, считай – профессорский оклад.

Гомон толпы у Мариинского дворца с каждым шагом Евсея Наумовича становился злее, четче. Временами его перекрывал металлический вопль мегафона, призывавший собравшихся к порядку. Но не усмирительно строго, а сочувственно, по-свойски. Недовольными людьми город не удивишь – нередко по телевизору показывали возмущенных горожан. То шли по Невскому проспекту, то кантовались у Смольного – резиденции губернатора, то собирались у Мариинского дворца, где заседали депутаты Законодательного собрания. Да и как не посочувствовать подобным демаршам, если доход работающего человека в своем большинстве был гораздо ниже прожиточного минимума, ниже какой-то потребительской корзины. То учителя выходили на улицу с протестами, то медицинские работники, то студенты. А о пенсионерах и говорить нечего, если месячной пенсии едва хватало дней на десять жизни. Евсей Наумович не представлял, как бы он жил на свою пенсию в две тысячи рублей, если бы не сдавал внаем приватизированную квартиру сына Андрона, что досталась после смерти бабушки, Антонины Николаевны. Не у каждого была такая синекура, как квартирка в центре города, у Таврического сада, в Калужском переулке. За нее Евсей Наумович взымал восемьсот долларов в месяц, считай по курсу на сегодняшний день – двадцать три тысячи рублей. Мог бы запросить и больше, но не хотелось наглеть – очень уж попался хороший квартирант, аккуратный немец, без семьи. А главное – постоянный жилец, не перекатиполе.

Так что поводов для демонстраций граждан на улицах города хватало. И что удивительно – наибогатейшая по своим ресурсам страна чуть ли не замыкала шеренгу государств мира по благосостоянию своих граждан, едва опережая дремучие африканские народы. То ли руки у нас растут, как говорится, из жопы, то ли обессилили, надорвав глотку, годами вопя на весь свет о своем величии и особой богоданной миссии. А вероятнее всего от того, что стране хронически не везет на толковых лидеров, на их помощников и советников.

Такие вот мысли, после визита к следователю Мурженко, роились в голове Евсея Наумовича Дубровского при виде толпы у Мариинского дворца. И по мере приближения гул толпы распадался на отдельные, вполне внятные гневные фразы. А общий пестрый фон, помеченный транспарантами, плакатами и флагами, проявлялся озабоченными лицами. И даже знакомыми.

Евсей Наумович узнал бородатого художника-авангардиста из группы «Митьки», которые не хотят никого победить. А также художника-графика. Разгоряченные сходкой, художники едва кивнули Евсею Наумовичу. А знакомый с документальной киностудии, Ципин, который когда-то снял по сценариям Евсея Наумовича несколько короткометражек на педагогическую тему, по шестьсот рублей каждая, – шагнул к Евсею Наумовичу с рукопожатием. Но так и не донес, отвернулся на резкий крик нетрезвого голоса.

– Сожгу себя у Смольного! – вопил кто-то со ступенек дворца. – Живьем сожгу! Пусть только они отнимут мою дырявую мансарду!

– Ты, Степа, только обещаешь! – отвечали ему, пытаясь утихомирить, согнать вниз. Но Степа ловко увертывался, перебегая со ступеньки на ступеньку, вызывая дружный хохот. И, наконец, скрылся за большим плакатом с изображением жуткого типа с веником под фразой: «Вон искусство из нашего города! Загоним всех в казино!» Толпа мощным магнитом втянула в себя Евсея Наумовича и вскоре он разобрался, в чем дело.

Городские власти нацелились резко поднять плату за аренду мастерских художников. Что практически означало закрытие и передачу помещений тем, кто в состоянии оплатить освободившуюся площадь. А кто мог платить такие деньжищи?! Только те, кто деньги гребет лопатой – коммерсанты, бандиты, банкиры. Кто же еще?

– В наших курятниках им делать нечего. Они примериваются сейчас к Эрмитажу, – рассудительно буркнул мужчина в берете, из-под которого валились седые патлы. – Ясное дело: хотят постепенно город продать китайцам.

– Не говорите глупости, коллега! – вскричала дама в дымчатой шубке. – Какие китайцы? Все дело в дамбе. Нет денег достроить дамбу от наводнения. Или засыпать яму на Лиговке, что выкопали сдуру под новый вокзал.

– А мне кажется, у них нет денег на День рождения города. Полмира пригласили, а деньги разворовали, – проскрипел толстячок в темных очках. – И ничего мы не откричим, положили они на нас!

– Не говорите так! – возмутилась дама. – Вспомните, как хотели прогнать с Невского проспекта Дом актера, Дом журналиста, Дом Книги. Хотели превратить Невский в сплошной Банкхофф, в швейцарскую улицу банков. Какой поднялся шум! И откричали!

Евсей Наумович помнил ту, уже давнюю стачку – сам принимал в ней участие, вышел по призыву «демократически настроенной интеллигенции» к Мариинскому дворцу с обращением к Законодательному собранию. Такая была круговерть… И свое «откричали», власть города пошла на попятную, затаилась. И, возможно, теперешняя затея власти с мастерскими художников не что иное, как попытка новой атаки на захват престижных помещений в историческом центре города для дальнейшей коммерческой продажи.

– При коммунистах такого не было, – проговорил тот, с седыми патлами. – У коммунистов на все денег хватало. И на зарплату, и на закупку наших работ. Худфонд любую мазню закупал.

– И в Дома творчества ездили всей семьей почти задаром, – поддержал толстячок в темных очках, – не то, что при этих сраных демократах: за день в доме творчества половину пенсии отдай.

– Зато при коммуняках вы бы не очень болтали! – возмутилась дама в дымчатой шубке. – Сразу в гулаг вас, в гулаг.

– А мне и не надо болтать! – веско осадил толстячок. – Пусть болтает тот, кто себя выпячивает. Вот они и доболтались, демократы хреновы – народ по миру пустили. А сами, хитрованы, все за щеку свою складывают, такую страну околпачили.

Евсей Наумович двигался в толпе подобно ледоколу среди ледовых торосов, пока.

– Есей Наумыч? – окликнули его. – Мое вам, Есей Наумыч.

Он покосился на человека в вислоухой кроличьей шапке, из-под которой глядело смуглое лицо в паутине морщин.

– Я и смотрю – вы ли это? Пригляделся – и верно, Есей Наумыч, собственной персоной, борется с властью! Или не узнали? Да Афанасий я, Афанасий! Спасатель ваш.

Афанасий сдвинул на затылок шапку. Широкая улыбка упрятала его светлые глаза в щелки век и растянула узкие губы.

– А. Афанасий, – чертыхнулся про себя Евсей Наумович. – Узнал, узнал. Что это вы тут делаете? Или в художники из сантехников подались?

– А-а, помните мое мастерство, – довольно проговорил Афанасий. – Я и учителем был, и рыбаком. А художником не пробовал. Просто мимо проходил, смотрю – колготится народ, я и полюбопытствовал. Я за справкой бегал, тут за углом. Справки собираю, пенсию вытянуть.

Афанасий старался идти рядом с Евсеем Наумовичем. А встречая людское скопище, оббегал и вновь нагонял Евсея Наумовича.

– Признаться, я к вам днями собирался наведаться.

– Ну? – суховато отозвался Евсей Наумович.

– А вы и сами подвернулись. Стало быть – судьба.

– Извините, Афанасий, тороплюсь, – осадил Евсей Наумович, выбираясь из толпы к переулку Крылова.

– Я тоже не располагаю временем, – с простодушной безмятежностью ответил Афанасий. – Просьбу-то я вашу выполнил, Евсей Наумович.

– Какую просьбу? – озадачился тот.

– Вот те на. – В голосе Афанасия прозвучала обида. – Да насчет пистоля, – добавил он, оглянувшись и понизив голос.

– Какого пистоля? – Евсей Наумович тоже понизил голос.

– Забыли? А я думал, вы серьезно.

– Не понял, – Евсей Наумович остановился и окинул взглядом своего настырного спутника.

– Че не поняли? Вы же просили разнюхать: не продает ли кто пистолет. Забыли? На случай, если тяжко приболеете. Чтобы себя порешить, не мучаться.

– А-а, – пожал плечами Евсей Наумович. – И вы решили, что я серьезно.

– А то. Наскочил я на одного вояку. Тот из Чечни вернулся. Словом, продает пистолет. И шесть патронов к нему. Недорого. За три тысячи. Ну и мне за труды рубликов пятьсот отстегнете.

Афанасий с просительным интересом разглядывал Евсея Наумовича. Веко левого глаза приподнялось, точно наконец-то разыскало долгожданную цель, в то время как правый глаз продолжал хитровато таиться в щели.

– Не знаю, право, – растерялся Евсей Наумович. – Как-то и разрешения нет, а это дело подсудное, – и обронил невольно. – Хватит с меня отношений с правосудием.

– Какое разрешение? Спрячьте в укромном месте. Кому какое собачье дело! Сколько людей имеет оружие! Тьма! Неспроста власти просят народ сдать оружие, дескать никого не накажут. И деньги сулят.

– Не думаю, не думаю. У моих знакомых оружия нет.

– Много вы знаете. Один Апраксин двор может самостоятельно держать оборону. В Апрашке, если шурануть, атомную бомбу можно найти.

– Да ладно вам, – криво усмехнулся Евсей Наумович и, перейдя набережную, пошел вдоль Мойки.

Афанасий двинулся следом, то и дело соскакивая на снежную хлябь мостовой и, поправив вислоухую шапку, вновь пристраиваясь в кильватер Евсею Наумовичу.

Лед на Мойке – серый, в ноздреватых пятнах проталин, был загажен пустыми пивными бутылками, порожними банками кока-колы, банановой кожурой, мятыми пачками из-под сигарет и прочим хламом. Рваные цветные пакеты, шурша, взлетали вверх и, коснувшись гранитных стен русла реки, обессилено сползали вниз.

– Они думают, что чего-то добьются, – Афанасий, желая как-то смягчить неожиданную суровость Евсея Наумовича, повел рукой за спину, в сторону протестующей толпы.

– Может, и добьются, – буркнул Евсей Наумович, не зная, как отвязаться от назойливого спутника.

– Да никогда! – азартно воскликнул Афанасий. – Все уже куплено-перекуплено. Все их дома, вместе с мастерскими.

– Так уж все и куплено, – Евсей Наумович едва сдерживал раздражение.

– Вы и понятия не имеете, что творят у нас богачи. Я историю услышал, где брал справку о работе в больнице.

Афанасий забежал вперед и преградил путь. Евсей Наумович остановился, вдыхая запах плесени своего спасителя.

– У какого-то богатея жена рожала. И чуть концы не отдала, в коме оказалась, без сознания. Ребенка вытащили, а он мертвый. Так что провернул тот богатей? Купил у какой-то тетки родившегося мальца, а той, взамен, сунул своего дохляка. Жена очухалась после комы, глядит, а рядом здоровый младенец пищит.

– Ну и что? – равнодушно спросил Евсей Наумович, пытаясь обойти Афанасия.

– А то, что деньги все делают.

– Человек любил свою жену. Пошел на все. Тем более была материальная возможность.

– Это я понимаю, – кивнул Афанасий. – Только нехорошо все это, не по-христиански. Все деньги ворочают. Походите по Невскому. Кроме Елисеевского – ни одного продуктового магазина. Кругом меха, бриллианты и аптеки, в которых цены за каждое лекарство – удавиться легче, чем купить. Все куплено-перекуплено. А все эти демократы-хитрованы, бывшие комсомольские вожди, для себя замастырили.

Евсей Наумович остановился. Лишь сейчас он заметил, что у Афанасия глаза разного цвета.

– И откуда ты это узнал? О той истории в роддоме?

– Пока я справку дожидался, секретарша главврача кому-то по-телефону рассказывала, хвастала – какие дела за деньги проворачивают. А вы думаете, что художники свое откричат! Да никогда. Все куплено-перекуплено.

Снегопад возник из ничего. Небо сияло чистой прозрачной голубизной, и вдруг снежок – вялый, легкий, необязательный. Но пока Евсей Наумович шел от Малой Морской до Михайловской улицы, он падать перестал. Так же неожиданно, как и начал. В прозрачном, точно протертом воздухе высокая фигура приятеля виделась особенно четко. Эрик Михайлович стоял у входа в подземный переход метро и читал какую-то книгу.

Евсей Наумович ускорил шаг. Мысли, что разъедали душу – затмевая даже визит к следователю, – мысли эти с новой силой охватили Евсея Наумовича. Они не оставляли его с момента откровения Лизы. Знала бы эта девочка, как огорчила Евсея Наумовича своей простодушной доброжелательностью. И сейчас, направляясь на встречу с давним и, в сущности, единственным своим другом, Евсей Наумович испытывал страх от предстоящего объяснения и вместе с тем восторг – пугающий мстительный восторг. Упоение в предвосхищении неловкого положения, в котором окажется человек, который так дорог тебе. Какой-то дьявольский промысел – доставлять огорчение тому, кому многим обязан. Что это? Плата за собственную беспомощность, демонстрация независимости и гордыни? Вероятно, так устроена человеческая натура. Наверняка Евсей Наумович будет жалеть о своей минутной слабости, еще как жалеть, но он не мог отказать себе в этой сладкой муке. Он напоминал слепца, который, решительно отказавшись от поводыря, рискуя, идет незнакомой дорогой.

Тут Эрик Михайлович увидел Евсея Наумовича. А увидев, шагнул навстречу, широко улыбаясь и раскинув руки. Поздоровался сердечно, крепким мужским рукопожатием, отстранив в сторону левую руку с книгой в светло-зеленом переплете. И в ответ на вопросительный взгляд Евсея Наумовича пояснил с восторгом:

– Георгий Иванов, «Петербургские зимы». Прижизненное парижское издание. 1928 год. Со старым правописанием. Цены ей нет, – и рассказал, как, проходя мимо Владимирского собора, заметил на каменной балюстраде груду барахла, что продавала какая-то бабка – кофеварку, щипцы, отвертки, игральные карты, резиновые боты, – и, среди всей этой дребедени, библиографическую редкость.

– Десять рублей просила, – продолжил Эрик Михайлович. – Дал ей пятьдесят и убежал. Начал читать в метро и не оторваться. Смеюсь в голос, пассажиры смотрят, как на психа, а я удержаться не могу. Как он описывает приезд Мандельштама в Петербург! В клетчатых штанах, желтых штиблетах, с бутербродом в руке вместо спертого в поезде чемодана. Настоящий поэт! На Евсей, дарю!

– У меня есть «Петербургские зимы», правда, современное издание, – промямлил Евсей Наумович, все еще находясь во власти своих тревожных раздумий. – Замечательная проза. Он и поэтом считался значительным среди акмеистов.

– Кто? Мандельштам? – скованность приятеля озадачила Эрика Михайловича.

– Георгий Иванов, – ответил Евсей Наумович. – Кстати, и Мандельштам считался акмеистом. Правда, недолго. Очень уж ему нравилось хаживать в «Бродячую собаку».

– Слушай, а почему бы и нам не отправиться в «Собаку»? – озаренно воскликнул Эрик Михайлович. – Раз мы тут рядом. Я вечность там не был.

Евсей Наумович угрюмо вздохнул.

Они шли вдоль гостиницы «Европейская», вдоль озябшего строя автомобилей, чьи лакированные тела, потупив глазища-фары, стыли в покорных позах.

– Послушай, чем тебя смущает мое предложение? – спросил Эрик Михайлович.

– Какое предложение? – Евсей Наумович боком взглянул на приятеля.

– Насчет автомобиля. Я отбываю во Францию через неделю. За это время вполне успею купить автомобиль и оформить доверенность на тебя.

– Мне сейчас не до этого, Эрик, – сухо проговорил Евсей Наумович.

– Понимаю. Ну, как знаешь. Так чем закончилась твоя встреча со следователем? Для чего ты меня высвистал из уютного кабинета в эту зимнюю хлябь? – Эрик Михайлович повертел в руках книгу и, растопырив карман куртки спутника, просунул в него свой подарок. – Я слушаю, Евсей. Только все по-порядку.

– С момента, когда я получил повестку следователя? – Евсей Наумович усмехнулся.

– С момента, когда ты получил эту чертову повестку, – подтвердил его собеседник.

– Хорошо, – со значением в голосе проговорил Евсей Наумович. – У меня в то утро было превосходное настроение. В гостях сидело славное существо женского пола.

– Ну, старый козел! – Эрик Михайлович игриво коснулся приятеля плечом. – О деле рассказывай, о деле.

Евсей Наумович запнулся. Он уже готов был выложить все, что он знал о поведении человека, которому неизменно поверял все свои тайны и который так коварно этим воспользовался. И в то же время Евсей Наумович обрадовался ситуации, он даже облегченно вздохнул. За годы их дружбы Евсей Наумович не мог припомнить других столь щекотливых обстоятельств, как сейчас, на коротком пути до знаменитого литературного подвальчика «Бродячая собака». Правда, в далеком уже прошлом случалось, когда Евсей ревновал Наталью, ему казалось, что жена более чем благосклонна к его другу Эрику. Но та ревность была какая-то короткая, ленивая, в основе ее лежало скорее раздражение, вызванное самим присутствием Натальи в его жизни. С ее придирками, недовольством, женской холодностью. И лишь иногда в сознание Евсея вгрызался червячок, и его крушила подозрительность. Но не долго. Затем вновь его затягивали быт, работа, прочие интересы, а то и мимолетные увлечения другими женщинами. Что, в свою очередь, также отражалось на их с Натальей отношениях. Без улик и доказательств подозрения Натальи казались совершенно беспочвенными. Тем не менее она продолжала упрекать мужа в неверности с истовостью и упрямством, вызывая изумление не только Евсея, но и своих родителей.

Чисто вымытые витринные стекла гостиницы отражали фигуры двух давних друзей. Высокого, томного Эрика Михайловича в финской шапке с кокетливым козырьком и погрузневшего, в спортивной куртке с меховой оторочкой воротника Евсея Наумовича, который хоть и уступал приятелю в элегантности, но брал фундаментальностью и вальяжностью движений.

Швейцар «Европейской» в голубой униформе, покрытой коричневой накидкой, и в цилиндре под старину принял приятелей за своих постояльцев и предупредительно толкнул прозрачную дверь-вертушку.

– Мы, служивый, из другого постоялого двора, – пошутил Эрик Михайлович.

– Как изволите-с, – манерно отозвался швейцар. – А то загляните, угоститесь кофеем.

Эрик Михайлович благодарно улыбнулся и помахал швейцару рукой.

– Иногда чувствуешь, что ты не последнее дерьмо, – бросил он Евсею Наумовичу. – В такие минуты неохота уезжать во Францию, черную, будто она не в Европе, а на Берегу Слоновой кости.

– А когда ты отбываешь? – спросил Евсей Наумович.

– Когда, когда. Через неделю, я же тебе сказал. Ты, что, не слушаешь меня?

– Прости, все соображаю, с чего начать отчет о походе в прокуратуру.

– Он что, был суров, твой Мурженко?

– Поначалу нет, сама любезность, – взял разбег Евсей Наумович и продолжил обстоятельно.

Рассказал, как Мурженко заполнял протокол, словно впервые увидел гражданина Е. Н. Дубровского. Повторил обстоятельства, при которых в мусорном баке двора обнаружили мертвого младенца-мальчика.

– Так в чем же тебя обвиняют, Севка? – перебил Эрик Михайлович изложение уже знакомой истории. – Конкретно! В чем?

– В подстрекательстве к преступлению. Статья такая есть.

– В подстрекательстве?! – Эрик Михайлович остановился и озадаченно посмотрел на приятеля. – И кого ты подстрекал?

– Женщину. Избавиться от ребенка. Сюда можно привязать и понуждение к преступлению. И даже соучастие, – со злой иронией добавил Евсей Наумович. – Вот уже несколько статей.

Они остановились у ступеньки лестницы, ведущей в подвал, где размещалось Арт-кафе «Бродячая собака». Лет пятнадцать назад Евсей Наумович иногда помогал группе энтузиастов – литераторов и художников – восстанавливать полуразрушенный подвал в бывшем Доме Жако, на пересечении улицы Ракова с площадью Искусств. Приют петербургской богемы первой четверти прошлого века, названный по чьей-то прихоти «Бродячей собакой», связывал судьбы множества славных имен, представляющих пеструю картину российской культуры того времени. В основном – поэтов. Кто только сюда не заглядывал. И Кузьмин, и Ахматова, и Бенедикт Лифшиц, и Нарбут, и Гумилев. И Георгий Иванов, и Сологуб. Маяковский, Есенин, Клюев. Гиппиус, Ходасевич, Мережковский. Весь Серебряный век русской поэзии. Бывал здесь и двадцатилетний красавец-поэт Леничка Каннегиссер, возможно, именно отсюда он и направился стрелять в Урицкого, первого председателя Петроградского ЧК. А споры и программные заявления разных литературных течений! Еще подвальчик славился своими пьянками и мордобоем, с вызовом полиции, а впоследствии и милиции. Не говоря уж о людях с маузерами и в кожанках, с их облавами и арестами.

– Знаешь, чем славен этот подвальчик сейчас?

– Знаю. Дорогим кофе. Дорогим и невкусным, – ответил Эрик Михайлович. – Но нас не испугать.

– Еще подвальчик славен своим туалетом, – пояснил Евсей Наумович. – Директор где-то раздобыл водопроводный кран и раковину тех благословенных времен. Бронзовые колесики, какие-то трубки. Настоящие, не стилизованные. Кажется, что только-только туалет оставили. Бенедикт Лифшиц или Блок.

Евсей Наумович замешкался на первой ступеньке и через плечо взглянул на приятеля.

– Послушай, здесь и впрямь никудышная кухня. А тут рядом, у Михайловского сада, отличный междусобойчик.

– Раз все началось сегодня с Георгия Иванова – останемся здесь, – решительно констатировал Эрик Михайлович.

Евсей Наумович покорился. С некоторых пор он как-то избегал сюда приходить. И дело вовсе не в ценах кафе – кафе как кафе, пожалуй даже не плохое. Просто здесь в сознании Евсея Наумовича возникали какие-то странные ассоциации с его собственной судьбой. Попадая сюда, он невольно вспоминал о своем так и не начавшемся писательском пути. О незавершенной научной работе. Такая же судьба постигла и диссертацию на основе архивных изысканий. А ведь какая была оригинальная идея – проследить судьбы реальных прототипов героев произведений классической литературы!

Этот ворох прошлых неудач обострялся в «Бродячей собаке» особым болезненным укором. Конечно, это был уже не тот подвальчик, описанный во многих мемуарах, посвященных Серебряному веку. Сейчас это было вполне благополучное коммерческое заведение, стилизованное под старину – с коврами, живописью, с забавными литературными поделками и муляжами в нишах стен. Да другим он и не мог быть – иные настали времена.

Тем не менее аура каким-то образом сохранилась, повергая Евсея Наумовича в печаль невольного самоанализа. И претензии, которые он собирался выставить своему другу, здесь казались совершенно неуместными.

«Черт бы побрал Лизу с ее простодушным откровением, – думал Евсей Наумович. – Даже если это правда, не сплетня ее подруги Жанны. Жени, или как ее там еще. Чем могут обернуться мои претензии к Эрику? Ставить под удар долгие отношения с единственным близким человеком? Ради чего? Ради такого неверного, иллюзорного понятия, как правда? Кому, когда и в чем познание правды приносило спокойствие? Воистину верна поговорка: если тебе мало твоих обид и огорчений – проси у Бога исполнения твоих желаний! Или мало мне огорчений, связанных с тем несчастным младенцем?»

– Извини, Эрик, – проговорил он вслух. – Я втянул тебя в свои проблемы. Но вызов в прокуратуру меня.

– Испугал, – закончил Эрик Михайлович.

– Признаться – да, – кивнул Евсей Наумович с облегчением, он решительно сбросил тяжкий груз задуманного объяснения со своим другом, по крайней мере на сегодня.

– Честно говоря, я не думал, что дело дойдет до официального вызова на допрос к следователю, – произнес Эрик Михайлович. – Как его фамилия?

– Мурженко, – подсказал Евсей Наумович. – Николай Федорович Мурженко.

Эрик Михайлович направился к столику, что стоял под узким подвальным оконцем.

В стороне, у бара, в покорном ожидании томился мальчик-официант.

– Принеси, дружок, нам черный кофе и каких-нибудь сухариков! – крикнул Эрик Михайлович через пустой зал.

Официант приблизился и, приклеив улыбку к хитроватому лицу, поинтересовался – не желают ли гости чего-нибудь посолидней: отбивную из баранины с луком-фри, сегодня свежая баранина.

– Отравить нас хочешь, душа моя? – шутливо бросил Эрик Михайлович и, упредив растерянность официанта, добавил: – Неси поначалу кофе. И коньяк прихвати, грамм по пятьдесят.

– А лучше по сто, – вмешался Евсей Наумович и, взглянув на приятеля, добавил неуверенно: – А может, и впрямь рискнем, поедим чего-нибудь? Поверим алгеброй гармонию?

Эрик Михайлович одобрительно кивнул и посмотрел на матерчатый полог, за которым скрылся официант.

– Между прочим, – проговорил Евсей Михайлович, – эта пушкинская фраза вполне могла быть лозунгом акмеистов. Так что Александр Сергеевич может считаться апостолом акмеистов. А то все – Мандельштам, Кузьмин.

– Ну, если на то пошло, в акмеисты пораньше Пушкина записался Байрон, – усмехнулся Эрик Михайлович. – Поэма о Чайльд Гарольде – осанна акмеизму. С его точной привязкой ко времени и месту описываемых событий.

– Тогда и древние греки с их «Илиадой» и «Одиссеей», считай, пращуры акмеизма, – подхватил Евсей Наумович. – Что-то мы глубоко заплыли. В России акмеизм начал свой отсчет именно с Мандельштама и Кузьмина.

– Мандельштам только поначалу, в дальнейшем он отошел от акмеизма, а Кузьмин – да, – Эрик Михайлович наблюдал, как из-за его плеча на стол опускается рука официанта с чашечкой кофе.

Следом официант поставил вторую чашечку и вазочку с печеньем.

– А коньяк? – вопросил Евсей Наумович.

– Вы заказывали? – удивился тот.

– Заказывали. Два по сто, – подтвердил Евсей Наумович. – Не слышал?

– О кофе слышал, а о коньяке – нет. Исправлюсь, – пообещал официант.

Смахнул салфеткой со стола какую-то крошку и сообщил, что в пять в зале состоится выступление фокусника.

– Африканец? – поинтересовался Евсей Наумович.

– Почему африканец? – вдруг обиделся официант. – Нормальный мужик. Приходил, зал осматривал. Котлету по-киевски съел.

– Расплатился? – прервал Эрик Михайлович.

– А то!

– Ладно, ступай за коньяком, исправляйся, как обещал, – повел рукой Евсей Наумович. – Или нет. Посиди, послушай, раз ты здесь работаешь.

Мальчик-официант ухватил худыми пальчиками высокую спинку массивного стула и аккуратно присел на самый край просторного сиденья, сложив руки на острых коленках.

Евсей Наумович попробовал кофе, оценивающе провел языком по губам и, довольно хмыкнув, принялся рассказывать историю про «Собаку» и фокусника-африканца. Как тогдашний владелец подвальчика Борис Пронин задумал провести увеселительный вечер с «фокусником – африканским негусом», платный, в пользу бедствующих поэтов. Как раз тогда в Петербург приехал знаменитый итальянский футурист Маринетти, который тоже изъявил желание поглядеть на африканского негуса. В те времена увидеть живого негра в Питере было все равно, что восьмое чудо света.

– И не то что в Питере – во всей Европе, – вставил Эрик Михайлович.

Евсей Наумович согласно кивнул и продолжил.

Пройдоха Пронин привел с Васильевского острова пьяницу, бывшего артиста-фокусника, раздел его до половины, вымазал коричневой краской под «африканского негуса» и выпихнул на эстраду с бутылкой керосина. Фокусник пускал изо рта пламя, пока его не прогнал пожарник. Обидевшись, тот соскочил с эстрады в толпу и перепачкал краской с десяток нарядных дам. Поднялся скандал. Кавалеры дам порывались набить «негусу» морду. «Негус» их покрыл трехэтажным русским матом. Футурист Маринетти счел себя оскорбленным и уехал.

– Эту историю я вычитал в «Полутораглазом стрельце», – заключил Евсей Наумович. – У Бенедикта Лифшица.

– Бенедикт из Ватикана и Беня Лифшиц из Киева в одном флаконе, – проговорил Эрик Михайлович и подмигнул официанту. – Неси коньяк, служивый. Как условились.

– Я знаю того писателя, – сказал официант, поднимаясь с места. – Его фотка висит в том зале. Написано – Бенедикт Лифшиц. А у меня был дружок в училище – Фимка Лифшиц, наверно родичи, – выразил предположение официант и отправился выполнять заказ.

Прихлебывая остывший кофе, Евсей Наумович и Эрик Михайлович вышли в соседнее помещение, где и размещалась «зрительная зала» знаменитого подвальчика, пустующего в ожидании вечерней суеты. Слабый свет зарешеченных окон падал на столики и лавки по периметру небольшого зала с эстрадой.

Подвальная тишина, казалось, наполняется голосами людей, чьи одухотворенные лица смотрели со старинных фотографий, развешанных на стенах. Ходасевич, Городецкий, Ахматова, Ремизов, Блок.

Евсей Наумович медленно двинулся вдоль стены. В густой подвальной тишине его голос зазвучал особенно проникновенно: