Из предисловия: У нас мало, очень мало литературных документов о советских экспедициях. Настоящий двухтомник частично восполняет этот пробел. Но книга о «Походе Челюскина» еще тем отличается от обычных описаний путешествий и экспедиций, что она составлена коллективом непосредственных участников Великого северного похода. Очерки и статьи челюскинцев, многие из которых впервые взялись за литературный труд, их дневники и воспоминания, талантливые рисунки художника Решетникова, фотоснимки Новицкого и других участников экспедиции — вот что делает эту книгу редчайшим, волнующим историческим документом. 64 челюскинца писали двухтомник похода. Это доподлинно коллективный труд людей, создавших великую эпопею, большевистской организованностью и отвагой победивших причудливые капризы полярной пустыни. Как и книга летчиков-героев, двухтомник «Поход Челюскина» выпускается в невиданно короткий срок. Это стало возможным лишь в силу исключительного внимания нашего Центрального комитета и лично товарища Сталина.

Сборник

Поход «Челюскина»

Издание: Поход «Челюскина». Том первый. — М.: изд. «Правды», 1934. — 472 [4] с. / Тираж 100.000 экземпляров. Набор начат 25 июля 1934 г. Выпущено в свет 31 августа 1934 г. // Цена 10 р.; Поход «Челюскина». Том второй. — М.: изд. «Правды», 1934. — 464 с.

 

[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.

Под общей редакцией: О: Ю. Шмидта, И Л. Баевского, Л. З. Мехлиса.

Том первый

Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять

И. Сталин

Л. Мехлис. Правдивая повесть о замечательных событиях

«Мы спокойны за свою судьбу».

Эти слова, которые можно было бы поставить эпиграфом не только к книге о челюскинцах, но и к истории Советского союза, взяты из стенной газеты «Не сдадимся». Замечательна эта газета пленников ледяного Чукотского моря. Ее страницы полны сознанием ответственности перед великой родиной и решимостью победить во что бы то ни стало. Она бесспорно украшает и без того богатейший материалами двухтомник — «Поход Челюскина».

«Не сдадимся!» — таков девиз смелых и сильных духом большевиков во главе с товарищем Шмидтом, оказавшихся после гибели судна лицом к лицу со смертельной опасностью.

Откуда такое спокойствие челюскинцев за свою судьбу? Разве история северных экспедиций не полна сведениями о мучительной гибели бесстрашных мореплавателей, пытавшихся сорвать покров таинственности с Арктики?

Первый номер стенновки дает ответ на эту загадку. «Пусть никто [2] не сомневается, — читаем мы в передовой, — что в распоряжении правительства могучей социалистической республики окажется достаточно средств для оказания нам реальной помощи. «Челюскина» нет — да здравствуют челюскинцы! Да здравствует дело челюскинцев!»

Советские люди глубоко верят в силу и мощь своей страны, в свое правительство. Из пропасти, в которую завел нашу родину царско-помещичий строй, партия Ленина — Сталина подняла ее на недосягаемую высоту.

Кто не знает незабываемых слов товарища Сталина о прошлом нашей страны: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельско-хозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно».

Теперь в вечность кануло это проклятое прошлое, тяготевшее над нашей страной. Советский союз вышел в первые ряды самых развитых в технико-экономическом отношении стран и стоит среди них как несокрушимый утес социализма. Магическая сила, созданная и создаваемая каждодневно трудовым народом, позволяет ему спокойно смотреть в будущее, какие бы испытания оно ни принесло. Она воспитывает новые характеры, нового человека, уверенного в непобедимости дела рабочего класса.

Второй номер «Не сдадимся» сообщает радостную, взволновавшую всех жителей лагеря Шмидта, телеграмму:

«С восхищением следим за вашей героической борьбой со стихией и принимаем все меры к оказанию вам помощи. Уверены в благополучном исходе вашей славной экспедиции…»

Принимаем все меры… Уверены в благополучном исходе… Кто это сказал? Это сказали Сталин, Молотов, Ворошилов, Куйбышев, Орджоникидзе, Каганович. Как же челюскинцам не быть спокойными за свою участь! Они хорошо знали, что рабоче-крестьянское правительство никогда не бросит на произвол судьбы своих граждан и сделает все, чтобы выручить из беды любую группу. Тем более это относится к участникам славной полярной экспедиции, безупречно выполнившим задание правительства по изучению Великого северного морского пути.

Томительные дни и ночи на дрейфующей льдине. И там… [3]

Хладнокровие и дисциплинированность большого и довольно разнохарактерного отряда. Продолжение научно-исследовательских работ в невероятно тяжелых условиях. Целая робинзонада изобретательности в борьбе за существование коллектива. Трогательная заботливость о женщинах и детях… Если кто-нибудь из иностранцев, только по наслышке знающий СССР и то, как развито у нас чувство коллективной ответственности, случайно набрел бы на лагерь Шмидта, он сразу сказал бы: это люди Страны советов!

Лагерь Шмидта как бы аккумулировал в себе качества новых общественных отношений, сложившиеся в стране в результате побед социализма. На смену индивидуалисту, эгоисту, человеку-зверю пришел советский гражданин, воспитанный великой партией большевиков, и возвестил миру о новых чувствах и новой морали:

— Свое благополучие строй на благополучии всего коллектива; если хочешь спасти себя, спасай весь коллектив.

Ведь так же строит свое благополучие пролетарий нашей страны, выводя его из подъема и роста своей социалистической фабрики; ведь так же поступает передовой колхозник, видя в успехе и укреплении артели путь к своей зажиточности. Все трудящиеся Советского союза на собственном опыте убеждаются, что по мере роста нашего хозяйства неизменно улучшается и их материальный и культурный уровень. Путь к лучшей личной жизни каждого гражданина нашей великой страны проходит через дальнейший рост ее хозяйственной, политической и военной мощи. Новые производственные отношения, вытравляя в человеке буржуазно-анархическую стихийность, узко эгоистические черты, поднимают его до уровня настоящего человека, сознательного работника социалистического общества. Подчиняя личные инстинкты, которым не трудно разгореться в условиях такого бедствия, мужественно боролся с капризами Чукотского ледяного моря весь состав экспедиции. А ведь если бы каждый челюскинец пытался самостоятельно разрешить задачу своего спасения, — подавляющая часть их, если не все, погибла бы. Забота о судьбе всех обитателей лагеря Шмидта блестяще устраивала и личную судьбу каждого.

То, что подчас остается незаметным в повседневных буднях нашей многогранной действительности, ярко выявилось в ледяном лагере. Новые отношения между людьми, сложившиеся и складывающиеся в Советском союзе в результате побед великой социалистической революции, создали такую общественную производительную силу, которая далеко превосходит сумму отдельных сил стасемидесятимиллионного [4] народа. Наша организованность, наши навыки к коллективным действиям позволяют творить чудеса. Именно здесь кроется разгадка того, как трудовому народу, только недавно вырвавшемуся из плена нищеты, бескультурья, капиталистическо-помещичьей кабалы, удалось сделать гигантский прыжок в социализм.

Советский союз выращивает самый смелый отряд человечества. Героизм людей, привычных к коллективным действиям, превращается, в такую силу, равной которой нет в мире. Не трудно представить себе, сколько десятков тысяч Молоковых, Каманиных, Ляпидевских, Водопьяновых, Слепневых, Леваневских, Дорониных, в случае нападения на нашу страну, организованно расправят крылья советов. И покажут, что и в буквальном смысле слова нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять.

Отважный коллектив челюскинцев и его руководители Шмидт и Воронин оказались достойными сынами своей великой родины. Челюскинская эпопея войдет в историю как непревзойденный образец мужества и героизма людей, находившихся на краю гибели. Сознание полной ответственности за спасение всех участников экспедиции, за сохранение советского лица отрядом, заброшенным в полярной пустыне, не покидало ни на минуту его руководителей. «Весь мир, — предупреждал Шмидт челюскинцев, — следит за нами. Покажем же, даже в такой исключительной обстановке, как работают советские граждане под руководством своего правительства и коммунистической партии».

Коммунисты доподлинно выполнили в ледяной эпопее роль авангарда. Прочтите двухтомник «Поход Челюскина», изучите внимательно протоколы ячейки на льду, вслушайтесь в рассказы беспартийных. И вы увидите, как партийная ячейка организовала челюскинцев, как она внимательно следила за поведением и настроением каждого человека, находя доходчивые слова и мысли, чтобы воспитать недостаточно стойких. На этом маленьком примере вы поймете, как формируется общественное мнение, как партия большевиков ведет массы в бой, безраздельно владея умами великих народов нашей страны.

Показывая образец отваги, помогая руководству во всех его действиях, партийная ячейка сыграла решающую роль в спасении всех участников экспедиции. «Нас, коммунистов, — напоминал Баевский, — партия будет ценить по всей нашей работе, особенно по нашей работе и коммунистическому поведению на дрейфующей льдине». Не случайно беспартийный инженер-физик Ибраим Факидов уподобил партийную ячейку челюскинцев сердцу в организме человека. [7]

Малейшая неслаженность в ее работе закончилась бы трагически для всех невольных жителей ледяной пустыни.

В труднейшей обстановке дрейфующего лагеря шла проверка советской системы перед всем миром. Она демонстрировалась случайно заброшенным на крайний Север разнохарактерным по своему составу коллективом. Лагерь Шмидта легендарной борьбой с ледяным Чукотским морем, не хотевшим выпустить пленников, показал изумительные свойства нового, рождающегося в Советском союзе человека. Весь мир мог убедиться, что ни в одной капиталистической стране нет и не может быть такой безграничной преданности своей родине. Мир мог убедиться, что интересы отечества, его честь и славу превыше всего ставит гражданин Страны советов.

Победили большевики-организаторы, победил славный руководитель челюскинцев Отто Юльевич Шмидт. Даже буржуазная печать не могла не отдать должного участникам экспедиции. В особенности когда она сравнивала советских людей и их руководителей с другими полярными исследователями.

— Профессор Шмидт, — писала «Газета польска», — известный до сих пор как выдающийся ученый, показал таланты прирожденного вождя. Абсолютное отсутствие паники во время катастрофы, необычайно хорошее налаживание радиосвязи с остальным миром, постройка барака, кухни и т. п., подготовка среди ледяных торосов нескольких летных площадок, а главное — сохранение дисциплины и высокого морального состояния в лагере — это прежде всего заслуга профессора Шмидта, которого буквально силой надо было заставить покинуть лагерь на два дня раньше остальных потерпевших кораблекрушение, хотя болезнь полностью оправдала бы его отлет с первым аэропланом. Как отлично поведение профессора Шмидта от поведения командира корабля «Италия»…

Отважные мореплаватели в течение многих столетий пытались пробить неприступные полярные льды крайнего Севера. Несметные богатства Сибири, Северного ледовитого океана, прямой путь из Европы в Азию — вот что тянуло человека в этот загадочный край. В большинстве своем экспедиции, плохо снаряженные, гибли от холода и голода. Особенно трагична судьба экспедиции старшего лейтенанта Георгия Седова, отправленного царским правительством к Северному полюсу на «Святом Фоке».

О том, как преступно легкомысленно была снаряжена эта экспедиция, свидетельствует речь Седова:

— Совсем не состояние здоровья больше всего беспокоит меня, [8] а другое: выступление без тех средств, на какие я рассчитывал. Сегодня для нас и для России великий день. Разве с таким снаряжением нужно итти к полюсу? Разве с таким снаряжением рассчитывал я достичь его? Вместо 80 собак у нас только 20, одежда износилась, провиант ослаблен работами на Новой Земле, и сами мы не так крепки здоровьем, как нужно…

Когда весть о гибели Седова дошла до морского министра Григоровича, непосредственно виновного в плохом снаряжении экспедиции, он не нашел ничего другого, как заявить:

— Жаль, что не вернулся этот прохвост! Я бы отдал его под суд!

Лишь Страна советов поставила задачу освоения Арктики на прочные научные рельсы. Десятки новых полярных пунктов, сеть мощных радиостанций, воздушные базы покрывают побережье Северного ледовитого океана. Впервые в истории человечества в одну навигацию пройден на ледоколе «Сибиряков» путь от Белого моря до Тихого океана. Величайший поход «Челюскина» еще раз доказал, что полное освоение Северного морского пути вполне реально. Именно поэтому вслед за возвращением челюскинцев правительство значительно расширило функции Главного управления Северного морского пути.

Ведущая роль в изучении Арктики принадлежит Советскому союзу. Это публично заявил известный датский исследователь Севера Рейхен. Это признается сейчас всеми мировыми авторитетами-полярниками. «Трагический поход «Челюскина», — пишет французская газета «Эвр», — должен привлечь внимание всего западного мира к значительной активности, проявляемой в течение нескольких лет советскими учеными в Арктике… Невозможно перечислить здесь результаты, достигнутые многочисленными советскими полярными экспедициями. Достаточно указать на то, что Великий северный морской путь, который являлся до сих пор недоступным, постепенно открывается для навигации».

Научные достижения советских полярных исследователей действительно весьма и весьма значительны. Поход «Челюскина» обогатил их. Звуковая разведка льда, впервые предпринятая молодым инженером-физиком Ибраимом Факидовым, позволяет удобно определять границы ледового покрова. Открывается возможность найти ближайшую кромку льда, что помогает выяснить ледовую обстановку и ориентирует воздушную разведку.

Мы не собираемся перечислять научных достижений экспедиции Шмидта. В главе «Наука продвигается на север» читатель найдет об этом некоторые данные. Важно лишь отметить, что Арктика, [9] справедливо именуемая «фабрикой погоды», прочно взята под «микроскоп» советских исследователей и будет побеждена. Наши ученые смело сочетают теоретические работы с практическими задачами социалистического строительства.

И это относится не только к Арктике. В исследовании стратосферы наши достижения столь же огромны, и не будет преувеличением сказать, что мы и в этой области выдвинулись на первое место в мире.

Французский академик Перрен, посетивший нашу страну, пишет, что «научная организация Советского союза ставит своей целью применение науки к жизни, и массы с напряженным вниманием следят за научными успехами. Это не значит, что в СССР пренебрегают чистой наукой. Наоборот. Темпераментная молодежь отдается изобретательству с исключительным энтузиазмом. В стране пробуждены новая энергия и тяга к науке».

Профессор Бернуа Рамбо, также побывавший в СССР, констатирует: «Чрезвычайно большое впечатление произвели на нас исследовательские институты и многочисленные опытные станции и особенно высокое качество производимых ими работ. Достигнутые результаты делают честь советским ученым. Эти результаты весьма значительны и в некотором отношении даже сенсационны. Судя по всему, мы отстали от Советского союза».

Конечно было бы грубейшей и непоправимой ошибкой зазнаться. Нам предстоит еще колоссальнейшая работа и учеба, чтобы освоить культурное и научное наследство человечества. Но одно бесспорно, и это налагает на нас новые обязательства: сюда, в Страну советов, все больше перемещается мировой научный центр. Это и понятно: единственный до конца революционный класс — пролетариат строит свою жизнь на строго научных основах. Наука не зависит в нашей стране от прихотей отдельных капиталистических групп. Впервые в истории человечества она заняла подобающее место в жизни народов. Это обещает доподлинную великую революцию на всех участках научной работы.

Челюскинская эпопея показала всему миру, с какой настойчивостью и талантливостью народы Советского союза борются за светлое будущее человечества. И они победят! Порукой тому наша ленинская партия, ее Центральный комитет, ее гениальный вождь Сталин.

Книга эта, повествующая о героическом походе, имеет свою историю. Она родилась под свежими впечатлениями гибели «Челюскина» и легендарной жизни на льдине. Ее первые страницы написаны [10] в палатках, при тусклом свете «летучей мыши», в обстановке постоянной угрозы разделить трагическую участь многих и многих смелых исследователей Севера.

Всегда жизнерадостный, инициативный Баевский на дрейфующей льдине объединяет группу челюскинцев для составления дневников, воспоминаний, статей о походе. Часть из них была доставлена в Москву корреспондентом «Правды» т. Изаковым на самолете из Петропавловска-на-Камчатке и использована в газете. Материалы, собранные т. Баевским, положены в основу двухтомника «Поход Челюскина», выпускаемого вслед за книгой героев-летчиков редакцией «Правды».

У нас мало, очень мало литературных документов о советских экспедициях. Настоящий двухтомник частично восполняет этот пробел. Но книга о «Походе Челюскина» еще тем отличается от обычных описаний путешествий и экспедиций, что она составлена коллективом непосредственных участников Великого северного похода.

Очерки и статьи челюскинцев, многие из которых впервые взялись за литературный труд, их дневники и воспоминания, талантливые рисунки художника Решетникова, фотоснимки Новицкого и других участников экспедиции — вот что делает эту книгу редчайшим, волнующим историческим документом. 64 челюскинца писали двухтомник похода. Это доподлинно коллективный труд людей, создавших великую эпопею, большевистской организованностью и отвагой победивших причудливые капризы полярной пустыни.

Как и книга летчиков-героев, двухтомник «Поход Челюскина» выпускается в невиданно короткий срок. Это стало возможным лишь в силу исключительного внимания нашего Центрального комитета и лично товарища Сталина.

Издание книги, написанной 64 авторами, естественно, требовало большой работы не только по редактированию в узком смысле этого слова, но и по ее организации и построению как цельной повести. Большую помощь в этом деле оказал коллектив правдистов: тт. Гершберг, Галин, Суббоцкий, С. Семенов, Заславский, Хват, Лебеденко, Шкапская, Раневский, Гаузнер, Рыкачев, Коваль.

Нельзя не отметить энергичную и добросовестную работу бригады художников Партиздата — тт. Фрейберг, Телингатера, Седельникова и руководителей типографии «Красный пролетарий» — тт. Аксельрода и Смирнова и всех ее работников. [11]

О. Ю. Шмидт. Экспедиция на «Челюскине» и Северный морской путь

Полярный поход парохода «Челюскин» 1933/34 года привлек благодаря своей особой судьбе внимание многих миллионов. Эта экспедиция — одно из звеньев большой работы по изучению и освоению советской Арктики — далекого севера нашей страны. Освоение Арктики имеет уже свою историю, которую необходимо вкратце напомнить, чтобы понять место «Челюскина» в общем плане великих работ.

Арктика

Арктика, т. е. крайний север земного шара, позднее других земель и морей стала подвергаться изучению. Проникновение человека в ледяную область шло гораздо менее интенсивно, чем заселение Австралии или Южной Америки. Суровый климат, лед, даже летом покрывающий большую часть моря, огромные просторы составляют [12] препятствия, преодолимые только на основе высокоразвитой науки и техники и только при планомерной работе над достижением поставленной цели.

В эпоху колониальной экспансии конечно не эти ледяные области привлекали торговую буржуазию европейских стран. Впрочем косвенно Арктика рано была вовлечена в борьбу соперничавших государств. Еще в XVI веке голландская и английская буржуазия, основываясь на смутных географических догадках того времени, пыталась северным путем найти дорогу к богатствам Китая и Индии — южный путь вокруг Африки был уже захвачен испанцами и португальцами. Много кораблей было снаряжено для нахождения северовосточного прохода. Наиболее замечательна экспедиция голландца Баренца, который достиг Новой Земли и даже зимовал на ней в 1594 году. В том же XVI веке англичанин Ченслер достиг устья Северной Двины и этим открыл морское сообщение между Западной Европой и «Московией» — царством Ивана Грозного; по тому времени это было крупнейшим географическим открытием, имевшим большие экономические последствия. Но дальше подступов к Карскому морю эти парусные суда проникнуть не могли. Их останавливал лед.

В это же время и позже — в XVII и XVIII веках — русские колонизаторы продвинулись на север к пушным богатствам Мангазеи (область нижней Оби и Ямала) и других северных окраин. Редкое население северных народностей отодвигалось в более глухие места и облагалось «ясаком» — тяжелым грабительским налогом, взимавшимся пушниной. В царствование Алексея Михайловича пушная монополия была серьезной статьей государственных доходов. Но пушные богатства редели. В поисках новых племен, которые еще можно было бы «объясачить», смельчаки продвигались дальше на восток; казак Дежнев дошел до Берингова пролива, до мыса, названного его именем, не осознав впрочем, что им открыт пролив, отделяющий Азию от Америки.

Неудачи попыток овладеть северо-восточным проходом охладили стремления голландцев и англичан, тем более что англичане нашли более выгодный путь к Индии, разгромив и вытеснив испанцев.

Российская империя, став морской державой, в свою очередь занялась Ледовитым океаном. По почину Петра Великого, но уже при его преемницах работала «Великая северная экспедиция» в тридцатых и сороковых годах XVIII века. «Великая северная экспедиция» [13] состояла из многочисленных отрядов моряков и гидрографов, которые должны были нанести на карту побережье Ледовитого океана и устья сибирских рек, чтобы выяснить, где возможно плавание. С ничтожными техническими средствами на небольших неуклюжих судах штурманы и подшкиперы в сопровождении нескольких смельчаков-матросов по многу лет работали на северных окраинах. Они смело продвигались вперед, выходили, несмотря на лед, в море, гибли один за другим, но все же успели выяснить в основном северную границу материка. Именами этих людей теперь названы берег Харитона Лаптева, пролив Дмитрия Лаптева, мыс Челюскин. Этот мыс впервые в истории был достигнут Семеном Челюскиным в 1742 году.

Несколько ранее, в 1728 году, Беринг окончательно устанавливает значение пролива, названного его именем, а англичанин Джемс Кук, пройдя проливом на север, доходит до величественного мыса, который ему казался северной оконечностью материка Азии. Он назвал его мысом Северным, хотя он гораздо южнее мыса Челюскина, оставшегося Куку неизвестным.

XIX век в своей первой половине дал мало нового в изучении. Арктики. «Объясаченные» народности подвергались жестокому грабежу и вымирали. Восстания подавлялись с крайней жестокостью. Мореплавание на Севере не начиналось. Только во второй половине века окрепшая экономически сибирская буржуазия вновь поднимает вопрос о северо-восточном проходе и о морском сообщении с устьями сибирских рек, чтобы найти выход для хлеба, щетины, кож и т. д. Купец Сибиряков финансирует экспедицию шведа Норденшельда, который в 1878–1879 годах впервые в истории осуществляет северный поход от берегов Норвегии до Тихого океана. Однако этот путь казался слишком трудным и экономически невыгодным. Идея северовосточного прохода была снова надолго оставлена.

Этим временем началась серия новых научных экспедиций в Арктику. Многочисленные исследователи ставили своей целью достичь Северного полюса. Ни один из них полюса не достиг, но был сделан ряд серьезных открытий. Так например в 1872–1873 годах австрийская экспедиция Вайпрехта и Пайера открыла и частично обследовала группу островов, названную ими Землей Франца-Иосифа.

Наиболее серьезной по своему научному значению и по тщательности научных наблюдений была знаменитая экспедиция Нансена на «Фраме» в 1893 году. После Нансена путешественники ставили [14] себе не столько научные, сколько спортивно-рекордсменские задачи. В 1909 году американец Пири дошел наконец до полюса.

Уже в нашем столетии совершен ряд перелетов через полюс. Эти перелеты, доказав мощь современной техники, однако мало прибавили к научному познанию Арктики и к практическому использованию ее скрытых производительных сил.

Дореволюционная Россия принимала сравнительно слабое участие в экспедициях XX века. Смелые люди находились, но убожество снаряжения их экспедиций, равнодушие, а иногда и помехи со стороны правительства, общая обстановка гниющей царской империи обрекали их на гибель. Так погибли Русанов, Брусилов, Георгий Седов, пытавшиеся на небольших шхунах проникнуть на Север. Мощный ледокольный флот царского правительства не участвовал в экспедициях, он был занят только подвозкой военного снаряжения к Архангельскому порту во время империалистической войны.

Еще в семидесятых годах прошлого столетия Вайпрехт, руководитель указанной выше австрийской экспедиции, выдвинул правильное положение, что Арктика может быть исследована только планомерной работой. Он взывал к международному сотрудничеству, предлагал создавать полярные станции — обсерватории, предлагал хотя бы один раз в 50 лет устраивать «международный полярный год». Первый такой год — 1883 — дал ничтожные результаты, второй же — 1933 — показал, что СССР делает в Арктике гораздо больше, чем все остальные страны мира, вместе взятые.

Советская работа в Арктике

Пользуясь лучшими достижениями международной науки, советские исследователи совершенно по-новому поставили задачу овладения Арктикой. Они ввели в действие мощные технические силы. А главное — советские исследователи работали не разрозненно, а по единому плану, составлявшему часть великого плана раскрытия всех производительных сил страны, строящей социализм.

Только при советской власти осуществилось указание Норденшельда и Нансена на возможность регулярных рейсов к устьям Оби и Енисея для вывоза сибирского леса и других товаров. Об этом мечтали еще в шестидесятые годы, но сделать в условиях царской России ничего не могли.

Вскоре после революции корабли потянулись через Карское море [15] к устьям сибирских рек. Так называемые карские экспедиции выросли до крупной операции, во время которой до сорока советских и иностранных судов проводится ледоколами к устьям Оби и Енисея. Эти операции выковали наши ледокольные кадры, создали для наших моряков большой опыт ледового плавания. Такую же роль сыграло зверобойное дело, развившееся также при советской власти. Наши ледокольные пароходы «Седов», «Сибиряков», «Малыгин» и «Русанов» ежегодно весной отправлялись на охоту за тюленями во льды горла Белого моря. Эта работа в условиях чрезвычайно подвижного льда требует исключительного искусства кораблевождения. Наши моряки освоили эту задачу полностью и дали государству не одну сотню тысяч тюленей — мощный вклад в нашу жировую промышленность.

В карских экспедициях и в зверобойном деле вскоре были применены самолеты. Полеты Чухновского, Бабушкина и других летчиков показали, насколько увеличивается успех операции при совместной работе ледоколов и самолетов. Последние осуществляют разведку льда и разведку лежбищ морского зверя.

Накопленный опыт ледового плавания и надо было направить на изучение и освоение более отдаленных районов Севера. В 1928 году остатки известной экспедиции Нобиле после гибели дирижабля «Италия» были спасены ледоколом «Красин». В этой же операции участвовали ледокольные пароходы «Малыгин» и «Седов». Тут впервые нашим ледокольным флотом было доказано, каким мощным орудием продвижения в Арктику мы обладаем. С этого же момента широкие слои общественности заинтересовались северными исследованиями, и имена наших ученых-полярников — Самойловича, Визе и других, так же как и полярных летчиков, стали известны всей стране и всему миру.

В общий грандиозный план великих работ первой пятилетки была включена и Арктика.

С 1929 года начинается систематическое использование здесь ледокольного флота. Правительство создало арктическую комиссию под председательством заместителя наркомвоенмора Сергея Сергеевича Каменева. Комиссия С. С. Каменева, в которой участвовали ученые, моряки, летчики, сыграла огромную роль: впервые арктическая работа была поставлена планомерно, впервые были объединены исследования на суше, на море и в воздухе. Успех планового начала, обеспеченный советским строем, сосредоточением всех средств в руках государства трудящихся, и огромный энтузиазм [16] показали себя в Арктике столь же ярко, если не ярче, чем во всех остальных областях социалистического строительства.

Вскоре иностранные исследователи, лучшие иностранные знатоки Арктики (Вилькинс, Стефансен и другие) должны были признать, ведущую роль Советского союза в овладении Арктикой и огромные достижения в этой области советской науки.

В том же 1929 году советское правительство решило построить, радиостанцию и метеорологическую обсерваторию на Земле Франца-Иосифа. Была снаряжена экспедиция на ледоколе «Седов». Начальником экспедиции был назначен я, капитаном ледокола — В. И. Воронин. Участвовали в экспедиции профессор Самойлович, профессор Визе и ряд других научных работников.

Для меня этот поход был «арктическим крещением». До этого я в Арктике не плавал. Хотя географические исследования меня интересовали давно, но не могу утверждать, чтобы мои мечты концентрировались именно на Арктике. Выбрав меня для этой роли, правительство вероятно имело в виду мой опыт в организации различных научных работ в государственных и научных учреждениях в Москве, а также быть может то обстоятельство, что я являлся квалифицированным альпинистом и перед этим, в 1928 году, участвовал в большой советско-германской экспедиции на Памир. Там моему отряду пришлось открыть и обследовать самый большой в мире ледник. Отправляясь на Землю Франца-Иосифа, я тогда не знал, что так горячо полюблю Арктику и что мне придется служить моей родине и дальше на этом изумительном поприще.

Преодолев лед, мы в конце июля достигли Земли Франца-Иосифа, торжественно подняли на ней советский флаг и построили здесь первое поселение — радиостанцию в бухте Тихой. Не ограничиваясь постройкой станции, мы пересекли архипелаг Земли Франца-Иосифа и дошли на север до широты 82°14′ — рекорд северного плавания в европейско-азиатском полушарии. Были сделаны многочисленные промеры глубин, химические анализы воды, биологические, геологические и другие исследования. Эта экспедиция послужила образцом для нашей последующей деятельности. Из года в год мы расширяли наши плавания, проникая все дальше и дальше на восток и закрепляя результаты экспедиций созданием радиостанций, соединенных с научными обсерваториями.

В 1929 году ледорез «Литке» с востока подошел к острову Врангеля и сменил первых зимовщиков острова, поселенных там тремя годами раньше под начальством Г. А. Ушакова. [17]

В 1930 году на «Седове» мы вновь посетили Землю Франца-Иосифа и затем направились к Северной Земле, впервые пересекая северную часть Карского моря. По дороге открыли остров, названный именем Визе, и ряд других островов. На Северной Земле остался т. Ушаков с тремя спутниками, с которыми он в течение двух лет полностью обследовал архипелаг Северной Земли и нанес его на карту. В 1931 году появляется станция на мысе Желания — северной оконечности Новой Земли, в 1932 году — станция на мысе Челюскине.

Значение этих северных метео- и радиостанций огромно. Регулярно наблюдая погоду, они по радио ежедневно сообщают результаты своих наблюдений в Центральное бюро погоды в Москву. Современной наукой установлено, что знание погоды на Севере является одним из самых главных оснований для долгосрочного предсказания погоды по всей территории Советского союза. Эти же научные станции производят разнообразные исследования моря и суши, открывая полезные ископаемые, определяя наличие морского и пушного зверя и выполняя одновременно ряд теоретических работ, которые по условиям атмосферы удобнее всего сделать в Арктике (например изучение солнечной радиации, изучение атмосферного электричества и т. д.).

Для судов, плавающих в Арктике, эти станции — необходимейшее подспорье. Они не только указывают погоду и расположение льда, но обеспечивают радиосвязь с материком. В последние годы этим станциям в возрастающем количестве придаются самолеты, совершающие летом регулярно ледовую разведку в помощь судам и для изучения режима льда. Сеть наших полярных станций выросла к концу 1933 года до 22. Несколько сот отважных полярных работников — зимовщиков этих станций выполняет огромную почетную работу.

Поход «Сибирякова»

Наши успехи в Арктике дали возможность после ряда подготовительных мероприятий поставить в 1932 году вопрос об освоении Северного морского пути на всем его протяжении от Мурманска и Архангельска до Берингова пролива с выходом к Петропавловску-на-Камчатке и Владивостоку.

Выше было упомянуто, что Норденшельд в 1878–1879 годах впервые [18] прошел северо-восточным проходом от берегов Европы до Берингова пролива. Экспедиция Норденшельда была событием первостепенной важности в географической науке, но практически дала результат скорее отрицательный: Норденшельду пришлось в пути зазимовать, и поэтому о коммерческой рентабельности плавания, продолжавшегося два года, конечно не могло быть и речи. Еще дважды был пройден Северный путь: «Таймыром» и «Вайгачом» под начальством Вилькицкого в 1914–1915 годах и Амундсеном в 1918–1920 годах. Вилькицкий зимовал, а Амундсену пришлось провести в пути даже две зимы.

Опираясь на опыт наших предшествующих ледокольных экспедиций, мы могли выдвинуть проект прохождения Северного морского пути в одну навигацию, без зимовки. Советское правительство дало нам это задание, вооружив нас ледокольным пароходом «Сибиряков» и всем необходимым снаряжением. Мне пришлось руководить экспедицией. Я пригласил на «Сибирякове» капитана В. И. Воронина, профессора Визе и других товарищей, многие из которых затем участвовали и в походе «Челюскина».

Как известно, «Сибиряков» достиг Берингова пролива через два месяца и четыре дня после выхода из Архангельска. Северо-восточный путь был пройден впервые в истории в одно лето, без зимовки.

Этот успех был встречен с восторгом Страной советов; руководители партии во главе с товарищем Сталиным сердечно приветствовали участников похода, которые были награждены орденами.

«Сибирякову» успех дался нелегко. Он потерял винт и последний участок пути прошел под парусами. Однако, несмотря на все трудности, поход был совершен. Победа «Сибирякова» вместе с остальными работами последних лет послужила основой для дальнейшего, еще более мощного развертывания работ на Севере. По мысли товарища Сталина был создан особый государственный орган — Главное управление Северного морского пути. Предложение И. В. Сталина и соответствующее решение Центрального комитета ВКП(б) и Совета народных комиссаров последовали немедленно после прибытия сибиряковцев в Москву.

Ударными темпами велась подготовка к мероприятиям 1933 года. Надо было расширить сеть станций, развить северную авиацию, провести очередную карскую экспедицию и впервые в истории отправить грузовые суда под предводительством ледокола к устью Лены. Тринадцать разнообразных экспедиций были отправлены [19] Главсевморпутем и его научным центром — Арктическим институтом в Ленинграде. Среди них — поход «Челюскина», которому посвящена эта книга.

Из других экспедиций отмечу первый ленский поход. Три парохода, груженных разнообразным имуществом для Якутской республики, а также инструментарием и оборудованием для научных станций и народившихся предприятий Главсевморпути, должны были пойти на Лену под предводительством ледокола «Красин». Для Якутии, для всего бассейна огромной Лены это событие открывало новую эру хозяйственного развития. Впервые Лена переставала быть тупиком, несущим свои огромные воды в «практическое ничто», в непроходимый, как ранее казалось, Ледовитый океан.

Чтобы ленский поход принес хозяйству Якутии ожидаемые результаты, одновременно пришлось провести с Оби и Енисея через морской лед несколько крупных речных судов, которые должны были поднять дальше, вверх по реке, посылаемый морем груз. На примере этой экспедиции, осуществленной под начальством одного из наиболее заслуженных работников Севера — Б. В. Лаврова, ярко видно, как результаты научных экспедиций (в данном случае [20] «Сибирякова») немедленно перерастают в нашей стране в практическое мероприятие огромного хозяйственного значения.

Раскрывая производительные силы Арктики, раскрывая новые Экономические ресурсы, советское государство одновременно резко повышает экономические и культурные условия жизни северных народностей, которые из бесправных, подвергавшихся грабежу «инородцев» стали полноправными гражданами Союза советских народов.

Особенно велика забота о малых народностях Севера, для помощи которым существует специальный комитет при Президиуме ВЦИК под председательством П. Г. Смидовича.

Пароход «Челюскин»

В 1933 году было решено повторить поход «Сибирякова» — вновь выйти для сквозного прохода Северным морским путем. Совокупность нескольких причин привела к этому решению. Надо было сменить зимовщиков острова Врангеля и расширить станцию (за последние годы попытки достигнуть острова с востока не давали успеха). Надо было укрепить и продолжить опыт плавания «Сибирякова», изучив ряд еще недостаточно известных участков моря. Надо было наконец проверить, в каких пределах возможно плавание на Севере грузовых пароходов — не ледоколов и каким образом организовать совместную работу этих пароходов и ледоколов на всем пути. Для Этих целей и была снаряжена экспедиция на пароходе «Челюскин». Выбор судна для полярной экспедиции — вещь не легкая. Правда, у нас есть первоклассные ледоколы («Красин», «Ермак», «Ленин»), но они сконструированы не для дальнего плавания. Они берут с собой недостаточный запас топлива и почти совсем не могут брать какой-либо добавочный груз. Ледокольные пароходы типа «Сибирякова» и ему подобные, обладая меньшей мощностью, но большим радиусом действия, чем ледоколы, показали себя очень хорошо в самостоятельных экспедициях, но их грузоподъемность также весьма ограничена. Необходимость завоза нескольких построек, большого груза продовольствия и снаряжения на остров Врангеля требовала более грузоподъемного судна, чем эти ледокольные пароходы. Важно было также взять с собой достаточно топлива, чтобы не только пройти весь путь без догрузки угля, но и снабдить при случае углем ледокол, если окажется надобность в его помощи. [21]

С другой стороны, было желательно иметь если не ледокольное, то максимально крепкое, приспособленное к плаванию на Севере, так сказать, полуледокольное судно. Все эти условия и определили выбор парохода «Челюскин», который только что был построен в Дании по заказу Наркомвода специально для плавания на Севере, правда, для более ограниченных рейсов, чем прохождение всего Северного пути.

В конце июня «Челюскин» прибыл из Дании в Ленинград. Осмотр наряду с рядом достоинств показал, что крепость его вряд ли будет достаточна для встречи с тяжелыми льдами. Поэтому был разработан вариант похода, при котором «Челюскин» идет, насколько возможно, своим ходом, а в случае больших ледовых препятствий призывает на помощь ледокол «Красин».

«Красин» в этом году должен был находиться в центре пути, близ мыса Челюскина, имея основным заданием проводку трех грузовых пароходов к устью Лены. Для обеспечения этой совместной операции «Челюскин» брал с собой добавочный уголь (около тысячи тонн) для «Красина». Перед выходом экспедиции я в качестве ее начальника сообщил сотруднику «Правды» следующее («Правда» от 9 июля 1933 года):

«Челюскин» не является ледоколом. Это большой грузовой пароход новейшей конструкции, при постройке которого учтены условия плавания во льдах: корпусу придана соответствующая форма, сделаны добавочные крепления, имеется специальное помещение на случай вынужденной зимовки, когда палубные каюты придется очистить, а паровые машины остановить во избежание быстрого расхода горючего.

Двигатель на «Челюскине» — в 2500 сил — примерно вдвое сильнее, чем машина обыкновенного грузового парохода той же грузоподъемности (около 4000 тонн). Это позволяет «Челюскину» легче справляться со льдами, но не настолько, чтобы форсировать тяжелые льды. Мы тем не менее уверенно идем в поход, имея в своем активе огромный опыт, приобретенный в прошлом году на «Сибирякове».

Возможно однако, что нам не удастся найти достаточно разреженный лед. В этом случае к участию в экспедиции будет привлечен ледокол «Красин», основной задачей которого является проводка первого каравана грузовых судов к устью Лены. Если осуществится этот вариант, то «Красин» пройдет к острову Врангеля и обратно в Мурманск в одну навигацию, т. е. дважды пересечет Ледовитый океан, что конечно значительно расширит наш опыт ледового плавания».

Успех северных экспедиций в значительной степени зависит от тщательности их подготовки. Необходимо не только снабдить экспедицию продовольствием на время похода, не только подобрать [22] необходимые научные инструменты, но и предвидеть возможность всяких осложнений вплоть до зимовки и аварии. Поэтому мы взяли продовольствие на полтора года. Мы имели на «Челюскине» теплую одежду на всех участников экспедиции и экипаж, несколько комплектов рабочей одежды, легкой и теплой, спальные мешки на всех, палатки и т. д. Заведывал подготовкой в качестве моего заместителя И. А. Копусов, бывший моим помощником в экспедиции на «Сибирякове». Тщательность проведенной т. Копусовым подготовки получила проверку делом во время гибели «Челюскина» и нашей жизни на льду. Не будь мы так хорошо снаряжены, наше положение оказалось бы намного труднее. Правительственные и общественные учреждения шли нам широко навстречу. Мы продолжали добывать необходимое вплоть до последнего момента отплытия из Ленинграда, а кое-что было погружено уже в Мурманске.

Кроме собственных экспедиционных грузов и угля «Челюскин» имел на борту строительные материалы — в разобранном виде два дома для острова Врангеля, а также другое имущество островной станции и фактории.

Особенно ценным грузом был для нас самолет. Хотя основная разведка должна была производиться мощными самолетами Главсевморпути, находившимися на берегу при наших станциях, но для короткой разведки важно было иметь с собой хотя бы небольшой самолет. В качестве типа мы выбрали амфибию конструкции т. Шаврова («Ш-2»), занимающую очень мало места, удобную для спуска с парохода на воду и на лед, удобную для подъема и могущую подниматься как с воды, так и со снега и льда. В качестве пилота удалось привлечь лучшего знатока арктического самолетовождения т. Бабушкина.

Много места на корабле занимали бочки с горючим как для нашего самолета, так и особенно для радиостанции на острове Врангеля. В общем номенклатурный список потребного имущества охватывал более полуторы тысяч предметов.

Состав экспедиции и команды

Подбор людей — важнейшая часть организации любого дела. Особенно это относится к экспедициям, в которых люди в течение долгого времени должны будут работать вместе и когда нет возможности обновить состав и заменить оказавшихся непригодными. [23]

В этой экспедиции подбор был особенно труден ввиду больших ее размеров и разнообразия задач.

Основное ядро команды составляла группа сибиряковцев, участников предыдущего славного похода, во главе с капитаном В. И. Ворониным и вторым штурманом М. Г. Марковым. В качестве первого штурмана и его дублера капитан привлек опытных северных моряков тт. Гудина и Павлова.

Труднее было с подбором машинной части команды. Новая, необычного у нас типа машина «Челюскина» оказалась впоследствии хорошо и экономно работающей, но она требовала особенно квалифицированного и очень внимательного ухода. Окончательный состав машинной команды определился после нескольких перемен только в Мурманске. Ее возглавил в качестве старшего механика Н. К. Матусевич.

Конечно я не мог перевести на «Челюскина» с «Сибирякова» всю его команду: «Сибиряков» также получил важное задание — направиться к мысу Челюскину для расширения тамошней станции. Поэтому, кроме сибиряковцев, пришлось включить в состав команды [24] «Челюскина» много других товарищей, главным образом из ленинградских и мурманских моряков. Этих людей мы с капитаном знали меньше, и персональный подбор был труднее. Сознавая всю важность того, чтобы на пароходе была крепкая партийная ячейка, я при помощи ленинградских организаций пригласил группу коммунистов — студентов кораблестроительных и механических втузов, которые проходили на «Челюскине» свое последнее практическое плавание перед окончанием институтов, откуда они выходили инженерами, механиками и кораблестроителями. Эта группа (тт. Задоров, Колесниченко, Филиппов, Апокин, Нестеров, Мартисов), заняв посты младших механиков и машинистов, сыграла впоследствии огромную роль на корабле и особенно на льдине.

Среди команды были и четыре женщины — уборщицы. Я принципиально считаю вполне допустимым участие женщин в экспедициях, но для трудной работы уборщиков предпочел бы, откровенно говоря, иметь мужчин. Работали женщины впрочем великолепно.

Подобрать научный состав было значительно легче. Арктический институт обладает уже значительными кадрами опытных полярных работников в различных областях. Многие из них имеют значительный стаж экспедиционной работы. Взяли мы также и нескольких молодых товарищей для расширения наших кадров.

Особую группу в наших экспедициях составляют представители печати и искусства. Страна с огромным интересом следит за нашими походами. Она вправе требовать подробной информации через газеты, которые охотно предоставляют много места исследованиям Арктики. Не менее важно заснять поход на фото- и кинопленку и зарисовать отдельные моменты. В эту группу на «Челюскине» вошли сибиряковцы: писатель Семенов, корреспондент «Известий» Громов, мой секретарь — он же корреспондент «Комсомольской правды» — Муханов, художник Решетников, фотограф Новицкий и кинооператор Трояновский. Приехали также поэт Илья Сельвинский и второй кинооператор Шафран. Из опыта предыдущих экспедиций у меня выработался взгляд на представителей печати и искусства как на очень важную часть персонала экспедиции. Во время первых моих походов кое у кого из участников было сомнение, нужны ли например корреспонденты. Но опыт показал, что эти товарищи по условиям своей профессии люди общественно живые, умеющие быстро подойти к работникам самых разнообразных отраслей, умеющие остро чувствовать и быстро реагировать на все события, — эти товарищи являются необходимым ферментом в сплочении коллектива. [25]

Другую группу на корабле составляли «врангелевцы», как мы их в шутку называли, т. е. персонал, отправлявшийся на остров Врангеля на зимовку. В него входили научные работники разных специальностей, радиоработники, хозяйственники и т. д. Причем ввиду длительности командировки некоторые из них отправлялись с женами, а одна семья (начальника полярной станции т. Буйко) с годовалым ребенком.

Наконец своеобразную группу представляли строительные рабочие (11 человек), которые должны были строить дома на острове Врангеля. Эти товарищи, в большинстве никогда не видавшие моря, представляли вначале особую трудность в смысле воспитания коллектива, но под конец оказались великолепными работниками, которые нам много помогли в лагере. Возглавлял эту группу инженер-строитель В. А. Ремов.

Мой ближайший штаб составлялся из моих заместителей — И. А. Копусова, И. Л. Баевского и помощника по политической части, старого большевика А. Н. Боброва, с которым я был связан совместной работой еще в героические времена 1918–1919 годов в Народном комиссариате продовольствия.

Как впоследствии оказалось, состав экспедиции и команды был подобран в общем очень хорошо, но сплочение его разнородных частей в единый коллектив конечно не могло итти самотеком и было с самого начала предметом особенной заботы с моей стороны и со стороны общественных организаций «Челюскина».

Переход Ленинград — Копенгаген — Мурманск

Переход до Мурманска конечно не является экспедиционным плаванием, но для нас он имел тогда существенное значение. Мы присмотрелись к работе отдельных товарищей и могли в Мурманске произвести необходимые перемены. Некоторые участники, в том числе все строители и большинство «врангелевцев», сели к нам только в Мурманске. До норвежских шхер пароход вел капитан Безайс, который по поручению Наркомвода принимал «Челюскина» в Копенгагене и должен был по пути закончить пробные испытания. Капитан Воронин вышел вместе со всей экспедицией из Ленинграда, а командование «Челюскиным» принял в норвежских шхерах.

12 июля мы простились с Ленинградом, очень тепло провожаемые ленинградскими пролетариями, советскими и партийными организациями. Только 16 июля нам удалось закончить приемку угля и грузов [26] в Угольной гавани у выхода из Ленинградского порта в Финский залив. Во время перехода до Копенгагена обнаружились некоторые дефекты в работе машин, устраненные в Копенгагене фирмой «Бурмейстер и Вайн», построившей пароход.

Стоянка в Копенгагене показала нам, насколько живо и заграница заинтересовалась нашим походом. Выдающиеся ученые и писатели посетили пароход или встретились с нами у полпреда СССР. На пароход непрерывно приходили экскурсии из различных слоев населения.

Дальнейший переход — из Копенгагена в Мурманск — проходил в значительной части норвежскими шхерами. Переход в открытом море подтвердил нам то, что мы ожидали с самого начала ввиду особой формы «Челюскина»: его качало, как настоящий ледокол, т. е. исключительно сильно и стремительно. Пришлось принять особые меры для закрепления груза. Наконец в Мурманске вся подготовка была закончена, мы взяли дополнительный уголь и 10 августа 1933 года вышли в экспедицию.

Мы имели конечно подробную информацию о состоянии погоды и льда от наших полярных станций. Было ясно, что Карское море будет пройти значительно труднее, чем в предыдущем году во время похода «Сибирякова». Было известно также, что пролив Вилькицкого — между мысом Челюскиным и Северной Землей — все еще закрыт. Очевидно лето запаздывало в Арктике. Однако мы решили дольше не ждать, а, пройдя в Карское море, ориентироваться на месте.

Мурманск — мыс Челюскин

В этой статье я не буду касаться подробностей нашего плавания, которые с навигационной стороны освещены в статьях капитана, других наших моряков и научных работников. Остановлюсь лишь на некоторых моментах, имевших значение для дальнейшей судьбы нашей экспедиции.

Баренцово море прошли, как и следовало ожидать, без встречи со льдом. В Карское море вошли проливом Маточкин Шар и здесь нагнали ледокол «Красин» и проводимые им суда. Дальнейший путь до мыса Челюскина мы могли бы проделать или вместе с «Красиным» и его группой судов, или самостоятельно. Путь с «Красиным» был конечно легче, но должен был тянуться дольше, так как ленские [28] суда должны были предварительно зайти на остров Диксон. Вообще проводка ледоколом целой группы неледокольных судов, какими были ленские пароходы, — операция медленная. Мы решили пытаться пойти самостоятельно, одновременно развертывая научную работу. Как с точки зрения наибольшей ценности этой работы, так и с точки зрения быстроты продвижения мы выбрали более северный вариант пути, чтобы в случае задержек со вскрытием льдов в проливе Вилькицкого пытаться пройти более северным проливом Шокальского между главными островами архипелага Северной Земли.

Двухнедельный поход по Карскому морю показал нам, что не только пролив Шокальского, но и вообще берег Северной Земли в этом году недоступен. Это подтвердилось также неудачей ледокольного парохода «Седов», который не мог выполнить своего задания — сменить зимовщиков Северной Земли и построить станцию на мысе Оловянном в проливе Шокальского. Во время поисков пути по Карскому морю среди льдов мы несколько раз пользовались летной разведкой т. Бабушкина, с которым обычно летал капитан.

Произведя научные измерения в неисследованных частях Карского моря, мы натолкнулись на большой остров, на котором не оказалось признаков посещения его человеком. На карте этого острова нет, но ряд данных заставляет думать, что это не новый остров, а остров Уединения, открытый еще в XIX веке, затем посещенный в 1915 году Свердрупом, но повидимому совершенно неправильно нанесенный на карту (на 50 миль восточнее истинного положения). Наш астроном-геодезист т. Гаккель определил точное положение острова астрономическим наблюдением, а я заснял и сфотографировал его очертания с самолета Бабушкина. Остров этот по своему положению — в самом центре Карского моря — имеет исключительное значение для Северного морского пути. В 1934 году мы собираемся основать на этом острове станцию.

При первых же встречах со льдом в Карском море «Челюскин» получил повреждение в носовой части (лопнул шпангоут, погнулись стрингера и т. д.). Эти повреждения нам показали, что мы не должны требовать от «Челюскина» слишком многого. Хотя он построен и с учетом северного плавания, но его крепления рассчитаны очевидно неправильно и во всяком случае недостаточно. Под руководством инженера Ремова были поставлены добавочные деревянные крепления, оказавшиеся очень удачными. Для установки добавочных креплений в носу потребовалось разгрузить носовой трюм от угля, [29] который был перегружен частью в угольную яму средней части корабля, частью на корму.

Эту операцию надо было сделать быстро, и тут мы впервые в этом плавании применили тот же метод общих авралов, который уже на «Сибирякове» и в предыдущих экспедициях оказался не только необходимым для быстрого окончания работы, но и великолепным средством сплочения коллектива. Все участники экспедиции, как ученые, так и строители, моряки и хозяйственники, переносили уголь, разбившись на бригады, между которыми ярко и с огромным подъемом прошло соревнование.

Одной из причин слабой сопротивляемости «Челюскина» было то, что он был перегружен: как я указывал выше, нам пришлось взять лишних тысячу тонн угля для «Красина». Наличие лишнего груза привело к тому, что более укрепленный, так называемый ледовый пояс обшивки оказался ниже ватерлинии и пароход встречал лед менее защищенной верхней частью. Надо было поскорее избавиться от лишнего груза. Поэтому мною был вызван «Красин», находившийся в это время также в Карском море, но южнее нас, чтобы отдать ему лишний уголь. «Красин» вскоре прибыл к нам. Команды обоих пароходов тепло встретились и, помогая друг другу, быстро закончили операцию. Вслед за этим мы в течение восьми часов шли за «Красиным».

Однако в дальнейшем «Красину» надо было вернуться к своим ленским пароходам, мы же продолжали поиски более северных вариантов пути. Находясь уже в восточной части Карского моря, мы встретились с «Седовым», который израсходовал свой запас угля в неудавшихся попытках пробраться к Северной Земле. Снабдив и его углем, мы двинулись дальше, причем из сравнения работы «Седова» и «Челюскина» выяснилось, что «Челюскин», по крайней мере в легком льду, идет лучше «Седова».

Убедившись, что севернее нам не пройти, мы двинулись к проливу Вилькицкого, куда прибыли утром 1 сентября. Несколькими часами раньше туда пришел и «Красин», отпустивший свой караван самостоятельно итти дальше на Лену. Тут же находились ледокольные пароходы «Сибиряков», «Седов» и «Русанов». В общем за один 1933 год мимо мыса Челюскина прошли 11 кораблей, тогда как за всю предыдущую историю, вплоть до 1932 года, всего только 9 пароходов обогнули эту северную оконечность Азии. Яркий показатель наших быстрых успехов в освоении Арктики!

Воспользовавшись встречей судов, я посетил их одно за другим [30] и переговорил с руководителями различных экспедиций Главсевморпути, а также посетил станцию на мысе Челюскине.

Упомяну еще, что в Карском море 31 августа наш состав пополнился: у геодезиста острова Врангеля т. Васильева и его жены Доры Ивановны родилась дочь, которая по требованию общественности была в честь Карского моря названа Кариной. Любопытна судьба этой девочки, которая родилась за 75° широты и в первом году своей жизни перенесла кораблекрушение, жизнь на льду, полет в Уэллен и торжественное возвращение в Москву, где ее ласкали Иосиф Виссарионович Сталин и Максим Горький.

В судовом журнале «Челюскина» записано: «5.30 у супругов Васильевых родился ребенок — девочка; счислимая широта 75°46,5' сев., долгота — 91°06′ вост. Имя девочки Карина. Глубина 52 метра».

Море Лаптевых и Восточносибирское

Первая половина нашего пути заканчивалась у мыса Челюскина. Она прошла очень трудно.

Что нас ждет впереди, во второй половине? Ближайшие два моря — море Лаптевых и Восточносибирское — не внушали опасений. Но дальше — Чукотское море, в котором «Сибиряков» в предыдущем году дважды потерял винт и где сейчас, во время нашего прибытия к мысу Челюскину, боролся со льдами ледорез «Литке». Он выводил обратно в Тихий океан зимовавшие пароходы колымской экспедиции Наркомвода. Мы знали о тяжелом состоянии льда в Чукотском море.

Предстояло решить вопрос, итти ли нам дальше на «Челюскине» одним или вместе с ледоколом «Красин» или предпринять какой-либо третий маневр. Руководство экспедиции и капитан Воронин обсудили различные варианты с капитаном «Красина» Легздиным и помощником начальника ленской экспедиции, опытным капитаном Сорокиным. Выяснилось, что «Красин» нам помочь не в состоянии: в Карском море у него сломался вал одной из трех машин. Правда, он из строя не вышел, но, по свидетельству его капитана, потерял свои ледокольные качества на 50 % — до капитального ремонта, который возможен только в порту. При таких условиях настаивать на походе «Красина» на восток было и невозможно и бесполезно.

Отпадал также вариант переадресовки пароходов, при котором [31] например «Сибиряков» или «Седов» был бы направлен на остров Врангеля, а «Челюскин» оставался бы у одноименного мыса. При этом можно было бы только заменить врангелевские дома челюскинскими и обратно, но практически нельзя было бы правильно перегрузить весь остальной груз, который совершенно различен для различных пунктов назначения. Состояние «Седова» было явно неудовлетворительным, а «Сибиряков» уже начал разгрузку у мыса Челюскина и при его небольшой грузоподъемности вряд ли мог взять достаточный груз для острова Врангеля. Оставалось итти дальше самостоятельно.

На крайний случай мы могли иметь в виду, что ледорез «Литке», хотя и выдержавший перед этим зимовку и во время зимовки поврежденный, все же может нам оказать некоторую помощь. Однако мы имели большие шансы на удачный проход в Тихий океан и без посторонней помощи, особенно рассчитывая на разведку береговой авиации, в этом году уже довольно сильно представленной на восточном участке. Из дальнейшего будет видно, что этой помощи мы получить фактически не могли.

Итак было принято решение продолжать путь самостоятельно. Море Лаптевых, т. е. часть океана между мысом Челюскиным к Новосибирскими островами, прошли без труда в штормовую погоду. Ленские суда в это же время достигли своей цели — бухты Тикси близ устья Лены. К нашему большому сожалению, мы в это время получили из Тикси телеграмму от летчика т. Леваневского, что он не может продолжать службу летной разведки, так как его мотор вылетал все свои часы. Это и не удивительно, так как т. Леваневскому пришлось не только перелететь из Севастополя на Чукотку, но еще и перевозить в Америку американского летчика Маттерна, потерпевшего аварию в Анадырском районе. После этого т. Леваневский работал на разведке для судов колымской экспедиции и таким образом для ленской экспедиции и для «Челюскина» уже работать больше не мог. Зная т. Леваневского как великолепного и исключительно добросовестного летчика, я мог с ним только согласиться и отпустить его в Иркутск.

Новосибирские острова мы прошли проливом Санникова, тогда как на «Сибирякове» шли более южным проливом Лаптева. Пролив Санникова, как и все Восточносибирское море, еще очень мало изучен, и наши промеры глубин могли бы иметь очень большое значение, так как этот участок является самым мелким на всем Северном морском пути. Проход его для более мощных судов, как [32] например «Красин», представляет очень серьезную задачу. К сожалению, непогода и туман не давали нам возможности видеть солнце и определяться так, чтобы с должной точностью нанести измерении на карту. Наш опытный капитан В. И. Воронин благополучно провел пароход через мелкие места.

В Восточносибирском море мы вновь взяли северный вариант — курс прямо на остров Врангеля. Помимо желания быстрее достигнуть ближайшей цели мы имели в виду при этом пересечь белое пятно карты, в котором, возможно, скрывается Земля Андреева. Об этой земле имеются непроверенные сведения, но никто этот район еще не посещал. Однако продолжающийся туман и появление с каждым часом все более мощного льда заставили нас отказаться от прямого пути. Вследствие тумана мы не могли выслать самолет, так что вопрос о существовании Земли Андреева остается нерешенным. Им нам придется заняться в одну из ближайших экспедиций. Не имея летной разведки тяжелым самолетом и не зная, каковы в ледовом отношении подступы к острову Врангеля с запада, мы должны были повернуть на юг к берегу материка и продолжать путь по трассе прошлогоднего похода «Сибирякова». Проходя мимо Медвежьих островов (против устья Колымы), мы с радостью узнали, что входившая в план строительства на 1933 год радиостанция уже поставлена на острове Четырехстолбовом этой группы.

На меридиане мыса Шелагского мы встретили довольно серьезный лед, и дальнейшее продвижение шло медленно. Так мы приближались к мысу Северному.

На Чукотке находился еще один мощный самолет с летчиком т. Кукановым. На нем работал известный деятель Севера т. Красинский. Самолет Куканова перед этим провел блестящую работу, облетев с экспедицией профессора Обручева весь Чукотский полуостров для составления первой карты его внутренних частей. Тов. Красинский успел также побывать на острове Врангеля, откуда он вывез группу зимовщиков (кроме начальника станции т. Минеева и его жены, решивших остаться до смены). И этот самолет заканчивал допустимые часы полета своих моторов. Но мы условились с т. Красинским, что сделаем еще один полет на остров Врангеля, куда отправились я лично и т. Буйко, участник новой смены зимовщиков, ехавшей на «Челюскине».

15 сентября мы прибыли на остров Врангеля. К сожалению, я не встретился с т. Минеевым, который в то время был с эскимосами [33] на северной части острова. Жена т. Минеева, взявшая на себя все метеорологические наблюдения после отлета метеорологов, познакомила нас с состоянием колонии острова. Тов. Минеев сумел прекрасно организовать работу, несмотря на то, что смена его задерживалась и он уже четвертый год проводил на острове.

Нельзя было скрывать, что и поход «Челюскина» к острову Врангеля не обеспечен, так как льды в 1933 году были в Чукотском море особенно тяжелыми. Тем не менее мы условились о мероприятиях по подготовке выгрузки на случай, если «Челюскину» удастся приблизиться к острову, и о связи путем самолетов, если этой возможности не окажется.

16 сентября мы с острова Врангеля перелетели на мыс Северный, где только что была закончена постройка большой полярной станции. С радостью и гордостью т. Петров, начальник этой станции, показывал мне свое хозяйство. Мыс Северный — одно из самых величественных и в то же время грозных мест побережья Ледовитого океана. В 1933 году, когда мы проходили на «Сибирякове», здесь никакой станции еще не было, как впрочем и во всей восточной половине советской Арктики. Было радостно видеть, как продвигается освоение этого важнейшего участка. Тов. Петров впоследствии в качестве председателя чрезвычайной тройки руководил операциями по спасению челюскинцев из ледового лагеря. Здесь, на мысе, я видел его здоровым, полным мужчиной, а через несколько месяцев в Ванкареме даже не узнал его, настолько постарел и осунулся этот замечательный работник, отдавший делу нашего спасения все свои силы.

Вечером 16 сентября «Челюскин» подошел к мысу Северному, и мы с т. Буйко вернулись на корабль. Подойти к пароходу на шлюпках не удалось — бухта на наших глазах забивалась льдом; пришлось уже после наступления темноты пробираться пешком, прыгая с льдины на льдину.

Полет на остров Врангеля показал, что пролив Лонга между материком и островом весь покрыт льдом. Разводья между льдинами имелись только в южной полосе, ближе к материку. У острова лед стоял плотно. «Челюскин» явно не мог подойти к острову с южной стороны, но восточнее, в сторону острова Геральда, и далее на юго-восток льды становились более разреженными. Поэтому было принято следующее решение: итти сначала к Берингову проливу, чтобы выполнить эту часть задания; из района Берингова пролив пытаться итти на север и затем на северо-запад к острову [34] Врангеля; если же подход окажется невозможным и с этой стороны, то выгрузить дома и прочее имущество в одном из пунктов Чукотского полуострова, построив таким образом станцию, которая будет во всяком случае полезна, а на остров Врангеля отправить самолетом уменьшенный состав для смены зимовщиков.

Колючинская губа

От мыса Северного «Челюскин» шел уже девяти-десятибалльным льдом, т. е. льдом, покрывавшим от 90 до 100 % поверхности моря. Пароход пробивался между льдинами. Иногда получались повреждения, но мы их на ходу исправляли, стараясь не терять времени и продвигаться дальше. Необходимо было спешить, так как лето уже кончилось и вода между льдинами стала покрываться молодым льдом. Началось сплачивание всего льда в одну целостную массу.

Лед Чукотского моря оказался в 1933 году еще тяжелее, чем в предыдущем. Проходя мимо мыса Якан, мы еще до подхода к мысу Северному видели три парохода — «Хабаровск», «Анадырь» и «Север», которые, возвращаясь с Колымы, задержались, прижатые льдом к берегу. Не будучи ледоколом, «Челюскин» не мог им помочь. «Хабаровск» пытался итти за «Челюскиным», но вскоре должен был вернуться, так как «Анадырь», поврежденный после зимовки, не мог отойти от берегового припая в движущийся лед. Эти три парохода остались зимовать у берега. Впереди нас, за Колючинской губой, у мыса Джинретлен находились еще два парохода, также застрявшие: «Свердловск» и «Лейтенант Шмидт». К этому времени ледорез «Литке» успел вывести в Берингов пролив остальные пароходы колымской экспедиции, но, поврежденный предыдущей работой, не считал себя в силах вернуться за отставшими пятью пароходами.

Льды сплачивались все больше и больше. Движение парохода замедлялось. В последний раз удалось произвести летную разведку, которая показала, что милях в пятнадцати впереди есть еще чистая вода, откуда нетрудно было бы добраться до Берингова пролива. Но выбраться изо льдов «Челюскин» уже не мог. Он не столько расталкивал льды, сколько вместе с ними в дрейфе медленно продвигался на восток.

Приближалась Колючинская губа. Удивительное место, где столько полярных экспедиций терпело аварии! Здесь зимовал Норденшельд, Здесь «Сибиряков» потерял винт, здесь в глубине губы погиб самолет [36] «Советский Север». Здесь же в 1934 году, во время операций по спасению челюскинцев, потерпели аварии самодеты Леваневского и Ляпидевского, только благодаря высокому искусству летчиков окончившиеся благополучно для людей. Объясняется это вероятно не случайностью. Колючинская губа — залив, глубоко вдающийся в материк. Движущийся мимо него лед как бы всасывается в залив. Тут же повидимому резко меняются условия влажности и облачности, становясь опасными для самолетов.

21 сентября, дрейфуя вместе со льдом, мы заметили, что лед оттягивает пароход на юг к острову Колючину, ко входу в Колючинскую губу. Была тревожная ночь, когда казалось, что лед понесет пароход прямо на остров. Однако нас пронесло мимо, движение льда постепенно замедлялось и наконец остановилось совершенно. Мы оказались затертыми у входа в Колючинскую губу, а всего лишь в двух километрах севернее нас лед продолжал двигаться на восток к Берингову проливу. С шумом, сплошной массой шли ледяные громады. Движущийся лед от неподвижного был отделен ровной чертой, у которой трением раздавливались более мелкие льдины.

Предыдущим нажимом льда в сторону губы ее плотно забило, а в районе острова Колючина, где мы стояли, лед повидимому набился в несколько слоев значительной толщины. Здесь мы простояли до 5 октября. Обстановка у Колючинской губы, заставившая «Челюскина» потерять темп, явилась ближайшей причиной последовавшей затем нашей зимовки.

Были пущены в ход различные средства, чтобы освободить пароход. Но ни взрывы около парохода, ни взрывы у кромки неподвижного льда не давали существенных результатов. Тогда мы начали систематическую околку парохода, чтобы по крайней мере повернуть его носом к движущемуся льду и дать ему возможность при первой перемене ветра, при первом появлении какой-нибудь трещины двинуться самостоятельно дальше. Эта тяжелая работа состояла в выемке нескольких тысяч тонн льда, который приходилось рубить ломами, пешнями, кирками и отвозить в сторону. Но на место сколотого льда снизу немедленно выпирала новая льдина. Напряженная работа, в которой участвовал весь коллектив, показала, насколько за время трудного плавания люди уже успели закалиться, насколько укрепились дисциплина, общественные навыки, сознание долга.

Мы упорно продолжали работать, но не могли закрывать глаз на то, что вероятность зимовки сильно возросла. Надо было [37] подготовиться к ней. Мы уменьшили расход топлива и начали постепенно переводить пароход на зимовочное положение. Очень важно было уменьшить число зимующих, чтобы разместиться в меньшем объеме, выключить часть помещений и тем самым сэкономить больше угля. Уголь был необходим на случай, если бы в будущем году, после зимовки, «Челюскину» пришлось бороться со льдами, прежде чем войти в Берингов пролив.

1 октября 1933 года у «Челюскина» неожиданно появились чукчи, прибывшие на собаках с берега (около 25 километров). Я воспользовался этим случаем, чтобы вместе с метеорологом Н. Комовым, знавшим чукотский язык, поехать на берег. Там мы договорились об отправке части нашего состава на собаках на берег и далее по берегу к Берингову проливу, где у мыса Дежнева их мог бы принять ледорез «Литке».

К сожалению, удалось получить только четыре упряжки, так как в этом районе население чрезвычайно редкое. Отправляя первую партию, я имел в виду при их помощи завязать связь с чукотскими селениями, расположенными на восток от губы, чтобы получить больше нарт с собаками и продолжать разгрузку парохода. Этой первой партии предстояло пройти около 30–35 километров по льду через залив Колючинской губы к мысу Джинретлен и больше 300 километров по материку.

Хотя перед отправкой «Челюскина» был произведен медицинский осмотр состава, но, естественно, в столь большом коллективе под конец оказалось несколько больных. Было заманчиво их отправить в первую очередь, но при наличии только четырех упряжек я мог отправить только одного больного, остальные же нарты приходилось загружать продовольствием, кормом для собак и палатками. Я решил отправить больного кочегара Данилкина, а с ним врача и еще шесть человек. Последних приходилось выбирать уже не из больных, а, наоборот, из наиболее выносливых людей, так как им предстояло итти пешком. Я выбрал тех из наших работников, которые были связаны основной службой с Москвой или Ленинградом. Отплывая в поход, я обязался перед их учреждениями вернуть этих людей в первую очередь в случае задержки «Челюскина». Руководство этой небольшой, но трудной экспедицией я поручил моему секретарю т. Муханову, имевшему уже порядочный опыт полярных экспедиций. 3 октября пешая партия отправилась на берег. Преодолев трудный путь, она благополучно достигла Уэллена, где была принята на борт «Литке». Этот же путь — только большей [38] протяженности — впоследствии проделали многие челюскинцы после их спасения аэропланами, отправившись пешком в сопровождении собачьих нарт с провизией из Ванкарема в Уэллен.

Стало на восемь человек меньше. Продолжить эвакуацию не пришлось, так как 5 октября ветер переменился и наши авральные работы дали результат: трещина прошла как раз через место наших обколочных и взрывных работ у борта парохода. Обстановка изменилась настолько быстро, что люди с трудом успели взобраться на пароход и спасти рабочий инструмент. Мы двинулись дальше в бурном и радостном подъеме. Но своим ходом далеко итти не пришлось… Лед снова сдавил «Челюскина». Начался дрейф.

Берингов пролив

Дрейф кружил наш пароход. Несколько раз мы проносились мимо мыса Сердце-Камень и снова отодвигались назад или на север. Иногда у берега открывалась полоса воды. У мыса Джинретлен мы оказались уже впереди пароходов «Свердловск» и «Лейтенант Шмидт». С этими пароходами мы ежедневно обменивались радиосообщениями и советами. Я настойчиво предлагал им не становиться на зимовку, т. е. не разбирать машины, а ждать благоприятного изменения обстановки, которая еще может наступить.

Одновременно я вел переписку с командованием ледореза «Литке», запрашивая, не может ли он подойти к этим пароходам, чтобы их вывести. «Литке», исправив часть своих повреждений и взяв уголь, попытался это сделать, но мог дойти только до мыса Икигур, где нажим льдов заставил его вернуться. Было ясно, что «Литке» потерял свои ледокольные способности и нуждается в очень серьезном ремонте. Он не мог помочь ни пароходам своей экспедиции, ни тем более «Челюскину», который находился дальше от берега, среди льдов открытого моря.

Непрерывное движение льда вносит в арктические экспедиции элемент случайности, который далеко не всегда поддается контролю человека. Еще недавно мы были впереди «Свердловска» и «Лейтенанта Шмидта», и вдруг обстановка переменилась. У этих пароходов оказалась вода, они смогли обойти нас с севера и выйти в Берингов пролив, подвергшись в пути несколько раз сжатиям, которые однако кончились для них благополучно. «Челюскин» же продолжал дрейфовать. [40]

После нескольких петель дрейф «Челюскина» принял юго-восточное направление, и 3 ноября мы вошли в Берингов пролив. Вошли вместе с дрейфом льда, не имея самостоятельного хода. Все-таки в одну навигацию мы достигли Берингова пролива! 5 ноября мы были уже в середине пролива, близ острова Диомида. Вылетевшие на разведку т. Красинский и летчик Чернявский (на машине «У-2») не могли сказать нам ничего утешительного. До чистой воды расстояние было хотя и невелико (около 20 километров), но лед был очень плотный.

Вновь возникла мысль о привлечении «Литке» нам на помощь. Учитывая тяжелый лед в проливе и предыдущую неудачу «Литке», мы не могли однако вовлекать этот пароход в риск, пока у нас была надежда самостоятельно выйти. Но внезапно нашу льдину стало быстро относить на север. Было очевидно, что мы попали в район мощного течения, идущего из Тихого океана в Ледовитый, в сторону острова Геральда. Возникла реальная опасность, что нас отнесет в центральный полярный бассейн, откуда в этом году уже не выбраться и где зимовка среди мощных льдов неизбежно окончилась бы гибелью парохода, причем в районе, столь отдаленном от берега, что даже помощь самолетами была бы в высшей степени сомнительной…

При таких обстоятельствах пришлось обратиться к «Литке» за помощью. 10 ноября об этом мною было послано предложение «Литке», на что его командование — тт. Бочек и Николаев — немедленно ответило согласием. Несмотря на предшествующую зимовку и обилие тяжелых повреждений, экипаж «Литке» мужественно вышел на помощь «Челюскину». К этому времени наша льдина сильно обломалась с краев, и до ближайшей значительной полосы чистой воды оставалось не более пяти-шести километров. Вслед за ней, правда, опять шел лед, но, насколько мы могли заметить, более разреженный. Это давало надежду, что «Литке» сейчас подойти к нам легче, чем в то время, когда мы стояли у Берингова пролива среди крепко сплоченного льда.

Однако обстановка быстро менялась. Значительные морозы сковывали открытое море льдом, быстро нараставшим в толщине. «Литке» не смог подойти прямо к нам и сделал попытку обойти нас с северо-востока. Будь это прежний здоровый «Литке», ему не представилось бы труда добраться до нас и вместе с нами выйти в Берингов пролив, но с теми повреждениями, которые у него были, он не мог форсировать даже молодой лед и после [41] нескольких бесплодных попыток вынужден был с моего согласия уйти обратно. «Литке» не удалось приблизиться к нам более чем на 45–50 километров, но на это расстояние по движущемуся льду я не мог послать людей пешком. Переброска же их самолетом Бабушкина также стала невозможной: при первой попытке взлететь с ограниченной площадки, которую мы имели близ корабля, самолет был поврежден. Так нам не удалось разгрузить свой состав, хотя к отправке на «Литке» (в случае, если он не сможет вывести наш пароход) было намечено около половины состава экспедиции, в том числе все женщины и дети.

Зимовка

«Литке» ушел. И все же мы еще не знали наверное, зазимуем мы или нет. Ветер выбил нас из северного течения и повернул на запад. С тех пор мы непрерывно находились в дрейфе, выделывая разнообразные петли, но в общем не выходя из небольшого района, севернее чукотского побережья.

Еще раз в декабре льды расступились. Одновременно с неожиданным потеплением образовались большие разводья вокруг парохода. Вновь заработал винт, но разводья кончались тупиками, а при отсутствии летной разведки мы не могли знать, что делается за Этими тупиками.

Вскоре море замерзло вновь и для нас окончательно. Зная изменчивость погоды в Арктике, мы однако не останавливали машины. Мы сохраняли пар в одном из боковых котлов. Всячески экономя топливо, мы все же держали машину в двенадцатичасовой готовности на случай, если еще представится возможность итти своим ходом. Имелось также в виду, что наличие пара в машине позволит в случае необходимости пустить в ход спасательные помпы.

Зимовка — явление не новое и не столь уж редкое. Но одно дело Зимовка у берега, в безопасности, другое — среди движущегося льда. Мы знали, что в случае сильного сжатия пароход не выдержит. Сжатия меньшей силы мы испытывали не раз. Исподволь мы подготовили все необходимое на случай катастрофы, не теряя однако надежды, что линии сжатия пройдут где-нибудь вдали и пароход уцелеет.

Организация зимовки поставила перед нами ряд новых проблем. Надо было добывать пресную воду как для котла, так и для [42] умывания и питания. Надо было сменить систему отопления, чтобы экономить топливо, а прежде всего надо было продолжать научные работы в новых условиях. Для научных работ зимовка в центре Чукотского моря представляла совершенно исключительный случай, который нашими учеными и был использован в полной мере.

В ноябре в бухту Провидения прибыли летчики Ляпидевский и Конкин с наблюдателем Петровым, имевшие задание на «АНТ-4» вывезти избыток пассажиров с пароходов Наркомвода, зазимовавших у мыса Якан. Я также надеялся этим путем разгрузить «Челюскина», и мы деятельно занимались разыскиванием аэродромов и их расчисткой. Однако полярная ночь, пурга и низкая температура не дали возможности развернуть полеты. Впервые Ляпидевский прилетел к нам, как известно, уже в марте, когда мы были на льду.

Период полярной ночи, психологически особенно ответственный, потребовал тщательной организации работы и досуга. Именно в этот период особенно широко развернулась на пароходе учеба, сыгравшая наряду с производственной и общественной работой большую роль в окончательном сплочении коллектива и поднятии его на ту высоту, которая проявилась затем на льдине.

На льдине

13 февраля сильное сжатие прошло через место стоянки парохода, и «Челюскин» затонул на 68° северной широты и 173° западной долготы. При этом погиб заведующий хозяйством т. Могилевич, остававшийся вместе со мною и капитаном до последней минуты на пароходе. Он не сумел во-время спрыгнуть — его придавило бочками. Все остальные сошли невредимыми.

Гибель «Челюскина» подробно описана в ряде очерков этой книги. В течение двухчасового промежутка, предоставленного нам льдом, мы выгрузили не только все намеченное по плану (двухмесячный запас продовольствия и т. д.), но и много продовольствия и горючего сверх плана. Во-время разрезав канаты, которыми был к палубе прикреплен строительный материал, мы обеспечили то, что значительная часть материала всплыла. После гибели парохода, хотя и с большим трудом, мы извлекали изо льда бревна, доски, дрова и прочее. Выгрузка была произведена исключительно дисциплинированно. Не было ни одного проявления паники, ни одного нарушения порядка. [43]

С 13 февраля по 13 апреля продолжалась жизнь в ледяном лагере. Она подробно описана рядом участников. Я остановлюсь только на главных задачах, стоявших перед руководством экспедиции в этот период.

Благодаря своевременной выгрузке палаток, спальных мешков и наличию строительных материалов удалось сравнительно быстро наладить в лагере сносную жизнь. Организованность и энтузиазм коллектива этому помогли. Каждым из членов экспедиции и команды было проявлено много инициативы и изобретательности, чтобы сделать жизнь в лагере возможно культурнее и лучше. Радиосвязь была обеспечена со второго дня существования лагеря. Нельзя здесь не отметить как прекрасной работы радистов «Челюскина» — старшего радиста Э. Кренкеля, В. Иванюка и С. Иванова, так и самоотверженной работы береговых радистов, в особенности радистки станции Уэллен Людмилы Шрадер.

Вспоминалось, как год назад в этих же местах, находясь на аварийном «Сибирякове», мы не имели радиосвязи — береговых станций в этом районе еще не было. С трудом тогда удалось связаться с краболовом в Охотском море и через него с Петропавловском-на-Камчатке и Хабаровском. В 1933 году были созданы крупные станции на мысе Северном и в Уэллене, настолько хорошо оборудованные, что они могли впоследствии, в ходе работ по спасению, выделить подстанцию на мыс Ванкарем. Благодаря наличию 22 полярных станций мы имели надежную связь с Москвой, которая ни разу не прерывалась.

Вскоре мы по радио получили известие об образовании правительственной комиссии под председательством т. Куйбышева, с исключительной энергией и размахом организовавшей наше спасение. С огромной радостью мы прочли телеграмму руководящих членов ЦК партии и правительства во главе с т. Сталиным. Мы были уверены, что будем спасены.

Какой же путь спасения надлежало выбрать? Спасательная экспедиция на собаках с берега, так же как и пеший переход из лагеря на берег были неприемлемы. По торосистому льду еще ни одной экспедиции не удавалось делать более 10 километров в день, а пример, наиболее близкий к нашему по обстановке — переход штурмана Альбанова со Святой Анны на Землю Франца-Иосифа в 1914 году, — дает скорость от трех до пяти километров в день. У Альбанова из 14 человек дошли двое, остальные погибли. Даже если бы мы до берега нигде не встречали широких разводьев, которые могли нас [44] надолго задержать, мы все же должны были иметь в виду переход не менее чем в 25 дней (до берега около 150 километров). Чтобы взять с собой продовольствия на этот срок, палатки, примусы и т. д., нам пришлось бы не только загрузить имевшиеся у нас нарты, но и взять большой груз на плечи. Как же при этих условиях мы могли бы доставить на берег женщин, детей и нескольких слабых мужчин? При температуре около минус 40° в пути были бы весьма вероятны случаи обмораживания. Могло также легко случиться, что, проваливаясь между торосами, некоторые из участников сломали бы ноги и растянули бы жилы, в то время как даже натертой ноги было достаточно, чтобы человек выбыл из строя. В общем было ясно, что из 104 человек дошли бы вероятно не более сорока. Этот план, план выживания сильнейших и спасения их ценою гибели остальных, был для нас категорически неприемлем!

В полном согласии с правительственной комиссией мы считали самолет основным средством спасения. Мы были уверены в нашей советской авиации, но конечно с радостью и гордостью за помощь нашей страны узнали о том, что в дополнение к авиации посылаются ледокол «Красин», дирижабли и вездеходы.

Мы считались с возможностью, что самолеты не успеют окончить операции до наступления весны, когда лед будет разломан на мелкие куски и посадка самолетов окажется невозможной. Мы рассчитывали в этом случае отправить на самолетах женщин, детей и более слабых, а с оставшимися товарищами благополучно дойти до берега пешком, опираясь на помощь самолетов, которые могли бы предварительно доставить нам легкие брезентовые или моржовые шлюпки и упряжки собак. Самолеты могли помогать нам разведкой и сигнализировать о направлении, чтобы обойти разводья. Держали мы также в порядке спасенные с «Челюскина» судовые шлюпки, среди которых были вполне исправный большой моторный бот на 50 человек и несколько шлюпок-ледянок, легких, снабженных полозьями, которые легко вытаскивать на руках на лед, передвигать через льдины и вновь спускать на воду. Мы считали возможным после отправки более слабой половины попытаться пойти на шлюпках к Берингову проливу. Наконец если бы и это не удалось, то мы остались бы на льду до подхода ледокола «Красин», что было бы возможным не ранее конца мая — начала июня.

Однако основным орудием оставалась авиация. На нас, живущих в лагере, это накладывало обязанность иметь в любое время наготове аэродромы. Расчистка аэродромов на льду была нашей основной [45] работой за все два месяца жизни в лагере. Все это подробно описано моими товарищами.

Организация труда в лагере потребовала конечно иных форм, чем на пароходе. Матросы, механики и кочегары после гибели парохода не имели работы по своей основной специальности. Эти крепкие и преданные делу люди вместе с научными работниками с энтузиазмом перешли на работу по расчистке аэродромов, на строительные работы и т. д. После окончания строительства первой очереди (барак, кухня, сигнальная вышка) и строительные рабочие были двинуты на аэродром. Весь состав был разбит на три бригады, во главе которых находились выявившие себя за все время зимовки лучшие организаторы-общественники: четвертый механик Колесниченко, гидробиолог Ширшов и боцман Загорский.

Научная работа не прерывалась. Особенное значение имело ежедневное — по возможности — определение места лагеря, так как лед продолжал дрейфовать и надо было каждый день сообщать на берег для самолетов наши точные координаты. Это определение выполняли гидролог Хмызников и геодезист Гаккель теодолитом, а капитан и его помощники — судовым секстантом.

Блестящая в полном смысле слова работа наших общественных организаций, особенно партийной ячейки, также освещена в ряде очерков. Дисциплина в лагере была все время на высоте. Это была дисциплина вполне сознательная и твердая. Только в первые дни были отдельные случаи даже не нарушения дисциплины, а некоторого ослабления работы со стороны отдельных товарищей. Общественность исключительно чутко реагировала на эти случаи. Они быстро были выправлены и в дальнейшем не повторялись.

Напряженно работая над поддержанием всего коллектива в порядке и над созданием все новых и новых аэродромов взамен разрушенных движением льда, челюскинцы в лагере становились активными участниками операций по спасению, которые с таким исключительным блеском были проведены нашими летчиками. Зная, что каждый полет мог оказаться последним из-за передвижек льда, мы особенно тщательно составили очередь отправки на берег. Первыми конечно в списке шли оба ребенка, затем все 10 женщин, затем мужчины, начиная от больных и кончая наиболее крепкими, причем самыми последними должны были уйти капитан и я — начальник экспедиции.

Женщины, великолепно державшиеся на льдине, очень неохотно увидели себя в привилегированном положении. Опубликование [46] списка вообще вызвало много огорчений, так как намеченные к более ранней отправке усиленно доказывали, что они могут уступить свою очередь другим. Однако список соблюдался строго.

Во время жизни в лагере произошло только одно серьезное заболевание и, к моей досаде, как раз со мной (воспаление легких с высокой температурой). Когда т. Ушаков, прилетевший 7 апреля в наш лагерь, вернувшись в Ванкарем, сообщил об этом правительству, я получил категорическое предписание правительства немедленно вылететь одновременно с уверением, что все будут спасены. Так мне пришлось улететь не 104-м, как я надеялся, а 76-м. В остальном список не нарушался. 11 апреля вечером я был вывезен из лагеря, передав командование А. Н. Боброву, а 13-го утром последние люди были доставлены на берег, и лагерь Шмидта перестал существовать…

Итоги

«Челюскин» не вышел в Тихий океан, а погиб, раздавленный льдами. Тем не менее проход до Берингова пролива состоялся и послужил новым доказательством того, что Северный морской путь проходим.

Гибель «Челюскина» не только не остановит освоения советской Арктики, но явится новым толчком для расширения наших операций на Севере. Из опыта плавания «Челюскина» совершенно ясно, что наличие в восточной части океана мощного ледокола (аналогично наличию «Красина» в 1934 году на западе) обеспечило бы выход «Челюскина» до наступления зимы. Увеличение нашего ледокольного флота и правильная расстановка ледоколов на всех участках пути — ближайшая наша задача.

В навигационном смысле рейс «Челюскина» значительно углубил наш опыт, а также дал ряд ценнейших указаний о правильной конструкции пароходов для Арктики. Деформации корпуса измерялись точными приборами инженером-физиком Факидовым, студентом Апокиным и инженером Рассом.

Научная работа, проведенная на всем пути большим и очень квалифицированным коллективом ученых, дала ценнейший материал, который во время гибели парохода удалось спасти (кроме конечно проб воды, слишком громоздких и не поддающихся хранению на морозе). Исключительно важны научные наблюдения, проведенные [48] в Чукотском море во время дрейфа парохода и затем во время дрейфа льдины. Давно уже мы включили в наш план на вторую пятилетку снаряжение специальной экспедиции на небольшом выпираемом при сжатии деревянном судне, для того чтобы изучить Чукотское море в зимний период, узнать условия ледообразования и дрейфа льда. Теперь эта задача разрешена в совершенно иных условиях.

Материалы челюскинской экспедиции требуют времени для своей окончательной обработки, но даже то, что уже сейчас известно, дает в основном понимание течений этого моря, взаимодействия течений, ветра и сопротивления берега движению льда и в целом позволяет считать Чукотское море в первом приближении известным.

Помимо работ, непосредственно связанных с Чукотским морем, проделаны обширные работы общего значения. Сюда в первую очередь относятся работы т. Факидова по измерению колебаний льда, тт. Хмызникова и Лобзы по гидрологии и гидрохимии, т. Лобзы по химии льда, т. Ширшова по гидробиологии, т. Шпаковского по аэрологии (производимые радиозондом), работы тт. Н. Н. и О. Н. Комовых, Шпаковского и Простякова по метеорологии и другие.

Таковы научные итоги экспедиции. Общественные же итоги широко известны. Поведение челюскинцев в лагере и их спасение получили огромный отклик в Союзе и за его пределами. На примере летчиков и челюскинцев наша родина увидела себя, увидела мощь своей техники, рост своих сил, огромные возможности, которыми обладают люди, воспитанные коммунистической партией. Челюскинская эпопея показала великий энтузиазм строителей социализма, их горячую любовь к нашей дорогой и прекрасной родине. [49]

Капитан В. Воронин. Стратегия полярных плаваний

Искусство судовождения во льдах заключается главным образом в умелом маневрировании в разводьях. Ледокол форсирует ледяные поля только в крайнем случае, когда он не может найти другого выхода. И наконец, форсируя льды, ледокол атакует не ледяные поля, а лишь узкие и наиболее уязвимые перемычки, соединяющие эти поля между собой.

В этом заключена известная стратегия, и она требует от судоводителя умения не только быстро ориентироваться в обстановке, но и правильно выбрать атакуемый участок.

Если ледокол форсирует непосильную для него льдину, это может повредить его корпус, вызвать опасное сотрясение машин и целый ряд других весьма серьезных последствий. Наконец если ледокол с разгона вползает на такую льдину, — обычно стоит огромного труда заставить его сползти назад.

Самое же основное и трудное заключается в полной неопределенности и непостоянности ледяного покрова полярных морей. [50]

В таком арктическом плавании, как проход Северным морским путем из Атлантического океана в Тихий, главные трудности заключаются, в отсутствии данных о состоянии льдов.

Да и общая ледовая обстановка в том или ином море далеко еще не изучена. Можно научиться прекрасно форсировать льды, но когда судоводитель не знает, куда он идет — в ловушку или, наоборот, выходит из льдов на морские просторы, — плавать невероятно трудно. Наличие льда в Арктике более или менее постоянно, но распределение льдов по отдельным районам меняется каждый год. Полярники хорошо знают, что в 1913/14 году «Таймыр» и «Вайгач» свободно ходили по Чукотскому морю севернее острова Врангеля и Новосибирских островов и проходили до мыса Челюскина. Там, встретив льды, они возвратились обратно во Владивосток.

Это значит, что Чукотское море, которое причинило нам в эти годы столько хлопот, тогда было свободно от льдов и по нему проходили даже суда, неприспособленные к ледовому плаванию. В то же годы в западной части Ледовитого океана лед был очень тяжел. Это подтверждает экспедиция лейтенанта Георгия Седова, которая за все лето 1912 года не смогла дойти даже до Земли Франца-Иосифа и зазимовала у берегов Новой Земли.

Ледовая обстановка меняется с каждым годом. Поэтому без авиационной разведки, без точных карт, без расширения кругозора судоводителя суда неизбежно будут попадать в ледовый плен.

Наука еще не сказала нам своего последнего слова, но несомненно, что существует известная закономерность в распределении полярных льдов по районам.

Эта неизученность ледовой обстановки стоила «Челюскину» зимовки. «Челюскин», широкий и малосильный пароход, не мог конечно форсировать льды или выдерживать их напор. Но еще вопрос, как бы себя повел во льдах Чукотского моря даже настоящий ледокол. Уж очень тяжелый лед был там в 1933 году.

Сеть метеорологических станций и радиосвязь — все это уже создается Главным управлением Северного морского пути на всем побережье Полярного моря. Но до сих пор еще ничего не сделано для создания точных карт.

Плавая на «Челюскине», мы пользовались примитивными, приближенными картами и лоцией Евгенова. Нас встречали всякие неожиданности вплоть до того, что в действительности не оказывалось островов, значившихся на карте.

Надо взяться за создание точных морских карт и организовать [51] для этого ряд гидрографических экспедиций. Мне кажется, что эти экспедиции следует районировать, т. е. дать каждой из них задание — получше изучить какой-нибудь один участок. Только в результате работ таких экспедиций мы можем получить точные морские карты. И тогда наши мореплаватели будут ходить по всему Ледовитому океану, так же как они ходят сейчас по Баренцову и Карскому морям.

Береговые авиационные базы оказывают и еще окажут нам неоценимую помощь.

Имеется также удачный опыт применения авиации для разведок с борта ледокола. Но приходится считаться с тел, что самолеты не всегда могут подняться со льда. Не следует ли применять в Арктике для ледовой разведки привязные аэростаты? Мне кажется, что они более удобны, хотя конечно их круг наблюдения будет по сравнению с самолетом несколько ограничен.

Если говорить об опыте плавания «Челюскина», то прежде всего нужно заявить, что зимовка и гибель «Челюскина» ни в коем случае не поставили под вопрос проходимость Северного морского пути.

Я считаю только, что первое время в самостоятельные экспедиционные походы необходимо отправлять суда ледокольного типа и лишь затем, по мере изучения пути, приступать к использованию обыкновенных пароходов, как это делается сейчас в Карском море. Следует указать, что и в задачи «Челюскина» не входил самостоятельный проход Северным морским путем. Его должен был сопровождать «Красин», а в Чукотском море «Челюскину» должен был помочь «Литке».

Опыт плавания «Сибирякова» и «Челюскина» доказал, что Северный морской путь может быть пройден в одну навигацию. Я осматривал в Архангельске ледокол «Садко». Прекрасный ледокол! Такого надежного ледокольного судна мы еще не имели. Для меня нет абсолютно никаких сомнений в том, что на «Садко» в любых условиях можно в одну навигацию дойти до Владивостока.

По дальнейшее освоение Северного морского пути будет зависеть от того, насколько судоводителю придут здесь на помощь густая сеть береговых радиостанций, сообщающая о движении льдов и ветров, воздушная разведка с береговых авиационных баз и точные карты.

Рейс «Сибирякова» показал, что западная Арктика в научном отношении лучше освоена, нежели восточная ее часть. За последние годы Арктический институт провел на западе крупные экспедиции, [52] организовал метеорологические станции на Северной Земле. В то же время на востоке от Северной Земли мы еще год назад не имели ни одной действительно работающей станции. С тех пор положение улучшилось. Но сказать, что есть уже все условия для нормальной работы, было бы неправильно.

Нужно продолжать строительство радиостанций, угольных и авиационных баз. Необходимо например организовать такую базу в устье реки Колымы, где недалеко залегают богатые месторождения угля. Установка радиопеленгатора на большом Ляховском острове может облегчить плавание судов в проливе Дмитрия Лаптева, который имеет неширокий и мелководный фарватер.

Трудности судовождения в Арктике велики. Еще более велики они при судовождении на такой тяжелой ледовитой магистрали, как северо-восточный проход. Но, мобилизовав на помощь нашу новую, социалистическую технику, мы полностью и окончательно преодолеем эти трудности.

Недалеки уже те дни, когда Северный морской путь станет большой морской дорогой, через которую приобщатся к жизни огромные естественные богатства наших северных окраин. Самые далекие города, села, прииски и становища Якутии, Чукотки и Камчатки получат новый выход в мир.

Сегодня мы в праве уже сказать себе: да, задача, которая стояла перед человечеством в течение пяти веков, осуществляется. И оказалась эта задача по силам только стране социалистического строительства, стране, руководимой партией большевиков и нашим великим Сталиным.

По пути «Сибирякова»

ЛЕНИНГРАД, 25 июня 1933 года (корреспондент «Правды»).

Сегодня в Ленинградский порт прибыл новый советский ледокольный пароход «Челюскин», построенный по заказу Главсеверопути в Копенгагене. Его водоизмещение — 7 000 тонн, мощность — 2400 лошадиных сил, скорость — до 12 1/2 узлов в час.

В этом году на «Челюскине» будет повторен прошлогодний исторический рейс «Сибирякова» — из Архангельска во Владивосток.

Экспедицией на «Челюскине» руководит профессор О. Ю. ШМИДТ. [53]

Заместитель начальника экспедиции И. Копусов. Снаряжение корабля

Снарядить корабль в полярное плавание — дело весьма серьезное и ответственное. Тем более такой большой корабль, каким был «Челюскин». Писатель-челюскинец Семенов образно определил, в чем именно состоят серьезность и ответственность этого дела: «Даже небольшая полярная экспедиция должна иметь в запасе все, что может человеку понадобиться при… построении небольшого нового мира». Не говоря уже о том, что экспедиция «Челюскина» — одна из самых больших полярных экспедиций, какие знает история арктических исследований, в ее задачи входил еще завоз на остров Врангеля значительных запасов продовольствия, снаряжения, строительных материалов, людей. Это сильно расширило рамки снабженческой работы. Трудности усугублялись еще и тем, что «Челюскин» — судно новое, только что вышедшее из верфи. Приходилось снабжать его буквально всем: матрацами, полотенцами, чашками, ложками, даже пыльными тряпками. Воистину это было подлинное построение нового мира. Между тем на старых кораблях все это имеется в изобилии. [54]

Представьте себе на миг, что 104 человека поселяются на необитаемом острове с намерением прожить на нем не менее года; ибо хотя плавание «Челюскина» рассчитано было на несколько месяцев, но снабжался он и снаряжался минимально из годового расчета. Теперь представьте, что эти 104 человека рассчитывают прожить положенный год с известным комфортом как в отношении питания, так и одежды, с комфортом, почти не уступающим условиям, в которых живут обитатели большого города; что они намерены вести там научную работу, работать, охотиться, отдыхать. Если вы это представите себе, вы примерно поймете, что значит снарядить в полярное плавание корабль, подобный «Челюскину».

Естественно, что при организации экспедиции был изучен и учтен опыт всех предшествующих полярных экспедиций как русских, так и заграничных.

Неоценимую пользу принес нам опыт плавания «Сибирякова», основные кадры которого отправлялись в плавание и на «Челюскине».

Следует отметить, что организация челюскинской экспедиции шла уже после того, как был разработан общий план снабжения арктических экспедиций. Достаточно сказать, что ее окончательное утверждение состоялось в мае, а в плавание корабль отправился уже 13 июля — через два месяца. Правда, подготовка началась значительно раньше, ибо предварительное решение уже имелось. Но так как формально в плане 1933 года эта экспедиция не числилась, то все снаряжение и продовольствие приходилось получать внеплановым порядком. Это, правда, ни в какой мере не отразилось на полноте снабжения, но потребовало от нас гораздо больших усилий, чем обычно.

Мною как заместителем директора Арктического института и заместителем начальника экспедиции по организационно-хозяйственной части была составлена смета снабжения корабля.

На основе этой сметы я и развернул со своими сотрудниками работу. Еще и сейчас после многих и сложных переживаний, связанных с гибелью корабля, мне вспоминается время подготовка экспедиции, как стремительное, вихреподобное движение людей, бумаг, предметов.

Я вижу себя и своих сотрудников яростно мечущимися между Ленинградом и Москвой, между институтом и фабриками, между фабриками и Смольным. Во всем этом кажущемся хаосе были, разумеется, четкая осмысленность, четкий план.

Но энергию люди развивали потрясающую. Я полагаю, что если [55] бы найти к этой энергии привод, — она вполне обеспечила бы все плавание «Челюскина» до самой его гибели и сэкономила бы огромные запасы угля…

Всем этим делом заправлял небольшое сравнительно аппарат, состоявший из меня, покойного завхоза Могилевича, ближайшего моего помощника, человека очень дельного, и нескольких сотрудников. Принимал участие в этом деле и научный состав экспедиции, главным образом по снабжению научными приборами. Разумеется, мы использовали аппарат Арктического института, а также Главного управления Севморпути.

Общая номенклатура предметов, необходимых кораблю, содержала несколько тысяч названий. Нужно было предусмотреть бесчисленное множество вещей, начиная от иголки и кончая каким-нибудь сложным оптическим прибором, хронометром или теодолитом особой точности, какие даже не производятся в Союзе. Все это надо было срочно закупать или делать заказы как нашим заводам, так и заграничным.

Кое-что приходилось брать в готовом виде у различных наших научных учреждений, которые не столь уж охотно с этой аппаратурой расставались. А затягивать дело нельзя было. Срок отплытия [56] корабля определен точно — ведь от момента его выхода зависит самый успех предприятия.

Помню такой случай. Очень трудно было нам раздобыть баллоны для водорода. Водород же нам совершенно необходим для аэрологических наблюдений — для пуска радиозондов, шаров-пилотов и пр. С большим трудом раздобыли мы баллоны… в Архангельске, привезли их в Ленинград, доставили на завод для наполнения водородом, а тут эти баллоны у нас отобрали. Пришлось обратиться к тт. Кирову, Чудову, к командующему округом. Они вмешались в это дело, и был отдан приказ вернуть нам баллоны, с таким трудом добытые в Архангельске.

Другой случай. Для работы инженера-физика Факидова требовалось 300 метров освинцованного 12-жильного кабеля. Факидов должен был впервые ставить интереснейший опыт испытания крепости судна при проходе его во льдах. Провода нигде нельзя было достать. Завод «Севкабель» производит его в небольшом количестве. Директор отказывает дать нам потребное количество — направляет в Наркомтяжпром. Звоним в Наркомтяжпром — отвечают, что нет нарядов. Тогда мы идем на автоматическую телефонную станцию, где такой провод имеется, и получаем его взаймы.

Надо заметить, что есть весьма существенная разница в подготовке арктических экспедиций у нас и за границей. Там экспедиции подготовляются годами, у нас подготовка редко длится больше нескольких месяцев. Объясняется это тем, что у нас в таком важном деле, как полярная экспедиция, участвуют буквально вся страна, вся промышленность, все учреждения, вся общественность. Это и сделало возможным своевременное завершение работы по снаряжению «Челюскина». Когда нам требовалось срочно изготовить те или иные предметы на ленинградских заводах, мы шли в завком, устраивали собрания рабочих, рассказывали им о задачах и целях экспедиции. Не было случая, чтобы нам сорвали сроки.

Нашу экспедицию снаряжало государство, а не какой-нибудь капиталист-меценат, как это водится за границей. Весь потребный нам аппарат государства был пущен в ход, чтобы «Челюскин» мог выйти в море 13 июля 1933 года. Вся подготовка длилась ровно три с половиной месяца.

В работе экспедиции огромное значение имеет питание. Состав и качество питания должны быть таковы, чтобы люди были застрахованы от заболеваний цынгой: в условиях долгого плавания вообще, и полярного в особенности, цынга появляется сплошь и рядом. [57]

Институт питания путем лабораторной работы и на основе практики арктических путешествий выработал специальные нормы полярного пайка.

Он довольно обширен и по набору и по объему: содержит до 70 наименований. Надо было все это подобрать, проверить продукты в лаборатории, раздобыть соответствующую тару с таким расчетом, чтобы продукты могли храниться до полутора лет. Мы имели уже горький опыт с «Сибиряковыы», когда нам прислали частью недоброкачественные консервы.

Для того чтобы снабжать экипаж свежим мясом, мы взяли на корабль 26 живых коров. Кормили их на борту и до 18 декабря ели мясо почти ежедневно. После этого до момента гибели «Челюскина» мясо выдавалось один раз в декаду. К моменту катастрофы коровы были уже съедены. За час до схода на лед мы убили последних трех свиней и сбросили их с судна. На льду они нам весьма пригодились — других запасов свежего мяса мы не имели. Перед отъездом из Ленинграда мы взяли на борт четырех маленьких поросят — один в дороге заболел и издох, остальные превратились в здоровых боровков, усладивших наш скудный лагерный стол.

Помимо мяса нужно было иметь свежий картофель, свежие овощи — противоцинготные продукты. Надо было организовать их хранение, а на судне специального рефрижератора не имелось, кладовая была сделана неудачно — рядом с машинным отделением, где стояла страшная жара. Пришлось большую часть этого груза направить не в Ленинград, а прямо на Мурманск, куда «Челюскин» должен был зайти на пути из Копенгагена. Летняя ленинградская температура могла оказаться для этих скоропортящихся продуктов гибельной. Общее количество взятых нами продовольственных грузов равнялось примерно 250–300 тоннам.

Чрезвычайно важную статью в снабжении экспедиции играет одежда. Тут нужно было предусмотреть все, начиная с тех же иголок и ниток и кончая малицами (меховая шуба с капюшоном, надеваемая через голову), меховыми мешками для спанья и специальной кожаной обувью. Расчет здесь строился на том, что возможна высадка на лед, возможны переходы пешком больших пространств при 40-градусном морозе. В этом отношении «Челюскин» был снабжен неплохо. На каждого имелись спальный мешок, малица, обувь. На мешки надо было делать специальный заказ, так как у нас их обычно не шьют.

Я учел опыт Сибиряковской экспедиции, которая была снабжена [58] хуже челюскинской. Меня поругивали, что я очень много требую лишнего, но когда людям пришлось сойти на лед и прожить на нем целых два месяца, моя «требовательность» полностью себя оправдала.

Как я упоминал, «Челюскин» прибыл в Ленинград совершенно «голый», без какого бы то ни было внутреннего оборудования, инвентаря, запасных частей. К тому же сравнительно с намеченным планом он опоздал на целый месяц. Нам пришлось буквально в пятнадцать дней снабдить корабль всем необходимым. То, чего мы не успели сделать в Ленинграде, мы доделали впоследствии в Мурманске, куда направляли многие грузы.

Вопросы снаряжения корабля и экспедиции не менее существенны, чем вопросы продовольствия и одежды. Сюда входит также немало наименований. Нужно иметь всевозможное походное оборудование: лыжи, нарты, охотничьи принадлежности. Так как промышленность наша многие предметы никогда не изготовляла, приходилось налаживать их изготовление кустарным способом, в кратчайший срок осваивать производство этих предметов, организовывать мастерские, нанимать рабочих и пр.

Далее нужны были в довольно значительном количестве аммонал, термит (вещество, служащее для плавки льда), уголь, нефть, бензин, керосин, примусы, керосинки, иголки для примусов. Шутка ли: амплитуда от примусной иголки до теодолита! Все это шло для «Челюскина» со всех концов великой нашей страны. Мы получали грузы из Сибири, Украины, Вологды, Архангельска, Омска, Москвы. Мы посылали представителей во все концы Союза, чтобы ускорять выполнение заказов и их продвижение по железным дорогам. В подготовке экспедиции участвовали все наркоматы. Наркомлес был представлен например разборным домом, предназначенным для острова Врангеля и изготовленным в Ленинграде в течение двадцати дней.

Далее надо было обеспечить корабль достаточным количеством угля. «Челюскин» погрузил всего около трех тысяч тонн угля, притом угля высококачественного. При погрузке надо было учесть случаи самовозгорания угля. Учли. И все же в пути приходилось часто проветривать, перебирать уголь. Весьма рискованна также операция по приемке на борт горючего. Мы имели дело с большим количеством бензина, предназначенного как для нужд самой экспедиции, так и для острова Врангеля. Горючее приходится хранить на верхней палубе, чтобы в случае необходимости немедленно выбросить [60] его за борт. Мы имели на палубе в общей сложности свыше 300 бочек нефти, бензина, керосина. С этим «катастрофическим» хозяйством требуется сугубая осторожность. Тут надо до тонкости учесть его расположение на палубе, предвидеть заранее все грозящие ему опасности. Одна искра — и нет ни экспедиции, ни корабля, ни людей…

Немало затруднений испытали мы с научными приборами. Надо сказать, что заводы Треста точной механики снабдили нас целым рядом приборов очень быстро — по первому нашему требованию. Так мы получили у них бинокли, томповские фотоаппараты, метеорологические приборы, анемометры, теодолиты и пр. Кое-какие из приборов, которые у нас не изготовляются, мы получили в Академии наук при любезном содействии академика Волгина. Факидов изготовил часть нужных ему приборов в физико-технических мастерских института академика Иоффе. Кое-что пришлось выписать из-за границы. Для форсирования изготовления приборов на наших фабриках и заводах приходилось посылать специальные бригады научных работников.

Один из основных вопросов — подбор людей для корабля. Надо было подобрать команду, научных работников, механиков, кочегаров, поваров, уборщиц и пр.

Подбор людских кадров весьма сложен. Нам предстояло далеко не обычное плавание. Полярная экспедиция — дело глубоко своеобразное, связанное с огромными трудностями и риском, требующее серьезнейшей выдержки, дисциплинированности, уменья. Для «Челюскина» надо было набрать людей самых разнообразных профессий, начиная с высококвалифицированных научных работников и кончая плотниками и печниками, которым предстояло ставить дом на острове Врангеля. Многие из них ни разу не были на море. Строители например недавно лишь прибыли из деревни.

Подбор команды входил в компетенцию капитана и его помощников. Но капитан мог прибыть в Ленинград только 9 июля, а 12 июля мы должны были уходить в море. Пришлось самим заняться комплектованием морских кадров в ленинградском порту. Тут же мы в частности взяли семь оканчивающих втузы студентов-дипломников, которые должны были итти на практику. Трое из них были студентами Кораблестроительного, остальные — Водного институтов. Двое поехали в качестве механиков-практикантов, пятеро — кочегарами-машинистами. Впоследствии эти товарищи сыграли во всей экспедиции огромную роль.

Подбор команды производился нами весьма тщательно. Человек [61] пятнадцать было забраковано. Да иначе и нельзя было — в условиях полярного плавания люди решают судьбу всей экспедиции. Те дни, когда мы шли до Мурманска, были днями испытаний и проверки набранной команды. Эта проверка помогла нам освободиться от пьяниц, лодырей, самозванцев и заменить их такими людьми, на которых можно было положиться.

При любопытных обстоятельствах получили мы для «Челюскина» поваров. После возвращения «Сибирякова» в правительственной столовой происходил банкет. Повара столовой, захваченные общим порывом, дали обещание выделить для новой экспедиции лучших своих товарищей. Когда экспедиция «Челюскина» была решена, мы, естественно, обратились в эту столовую, и нам дали двух поваров — Морозова и Козлова. Люди эти никогда раньше не плавали, было несколько рискованно брать их одних. Укачает их — и корабль останется без еды. Пришлось взять еще одного судового повара.

Моряков мы добирали в Архангельске, тщательно отсеивая их, чтобы сколотить крепкий и дружный костяк. Тут опять-таки были свои трудности. Когда мы обращались в другие бассейны, чтобы нам дали хороших моряков, — нам сплавляли таких, которых не хотели держать у себя.

Для моряков экспедиция эта была вообще необычной. Помимо капитана здесь был начальник экспедиции, что с трудом укладывалось в рамки их опыта и традиций. Обычно на море капитан является единоличным хозяином корабля… Приходилось проделать определенную работу с штурманским составом и с командой, разъяснять им, что это — не обычный полярный рейс.

Подбор кадров научного экспедиционного состава был сосредоточен у меня. Как работник Арктического института я хорошо знал научных работников. Каждая кандидатура была, естественно, санкционирована О. Ю. Шмидтом.

13 июля «Челюскин» отплыл из Ленинграда, имея 800 тонн груза, 3500 тонн угля и свыше ста участников плавания. [62]

Старший помощник капитана С. Гудин. «Челюскин»

Пароход «Челюскин» построен в 1933 году датской верфью «Бурмейстер и Вайн». Его размеры: наибольшая длина — 100 метров, ширина — 16,6 метра, водоизмещение — 7500 тонн, регистровый тоннаж — 3607,27 тонны, нетто — 2088,36 тонны, грузоподъемность — 4700 тонн, средняя грузовая осадка — 21,5 фута, или 6,5 метра. Мощность машины — 2400–2800 индикаторных сил. Скорость хода — 11–12 узлов.

Пароход одновинтовый, двухпалубный, со средней надстройкой и полубаком. Имел две мачты и одну дымовую трубу. Корпус и набор судна построены из специальной корабельной стали. Форштевень — дугообразный, специальной формы. Корма — крейсерская. Бортовая обшивка по ватерлинии и в надводной части сделана вгладь, швы покрыты с внутренней стороны металлическими планками. Толщина обшивки по ватерлинии — 20 миллиметров.

Для усиления набора стрингеров и шпангоутов были установлены деревянные упоры. Судно имело пять полных водонепроницаемых [64] переборок: первая — таранная, отделявшая форпик от отсека носового трюма; вторая — разделявшая трюм № 1 от трюма № 2; третья — отделявшая трюм № 2 от угольного бункера с герметически закрывающейся клинкетной дверью; четвертая — отделявшая кочегарное и машинное отделения от кормовых трюмов; пятая — кормовая — была между трюмом № 3 и рулевым отделением.

Кроме того судно имело еще три неполные водонепроницаемые переборки.

В корпусе судна по направлению от носа к корме под полубаком были расположены: хранилище для взрывчатых веществ, подшкиперская, водолазная, багажная, кладовая, плотницкая, канатные ящики, фонарная, малярная. Далее, под второй палубой — специальный трюм для перевозки мехов, грузовые трюмы № 1 и 2, угольный бункер, кочегарное и машинное отделения, хорошо оборудованная провизионная кладовая, грузовой трюм № 3, в конце которого под второй палубой — изолированный второй меховой трюм.

В самой корме рулевое отделение. Все палубы стальные, покрытые сосновым настилом.

Средняя надстройка двухярусная. Внизу по бортам размещались одноместные каюты комсостава и двухместные для судовой команды, далее — столовая, ленинский уголок, буфет для команды, прачечная, сушилка, баня, умывальник и камбуз (кухня).

Между бортовыми каютами и шахтой машинного отделения шли два просторных коридора с выходами на главную палубу. В твиндеке, За машинным отделением и провизионной кладовой, было расположено общее зимовочное жилое помещение (230 кубических метров) на 50 человек, прекрасно оборудованное, отепленное добавочным каминным отоплением, с запасным выходом на кормовой твиндек, который также был отеплен и мог быть легко приспособлен для жилья.

Верхняя надстройка представляла удлиненную рубку, не доходящую до бортов. Кругом нее были свободные спардечные проходы. В носовой части рубки расположены: кают-кампания, буфет для комсостава и пассажиров, а по бортам размещены девять двухместных и две четырехместные каюты для экспедиционного состава, лазарет, лаборатория, каюта врача и ванные. Перекрытие верхней надстройки служило ботдеком (палуба для спасательных ботов), на передней части которой были расположены застекленный нижний мостик, рулевая, навигационная, радиорубка и каюта капитана. Наверху был устроен верхний открытый капитанский мостик. [65]

На ботдечной палубе помешались две спасательные шлюпки, два больших моторных катера на шлюпбалках системы Велина, затем бункерный люк; две грузовые Стрелы, световой машинный люк и паровая лебедка.

На спардеке были подвешены одна над другой две легкие шлюпки-ледянки и на левом борту установлен крытый рейдовый моторный катер.

Грузовые устройства судна состояли из четырех грузовых стрел, четырех пятитонных лебедок для обслуживания трюмов № 1 и 2, двух стрел и двух лебедок для обслуживания люка № 3. Для подъема тяжеловесов имелись две стрелы: одна 20-тонная носовая, вторая 10-тонная кормовая.

Сильный паровой брашпиль на баке служил для подъема становых якорей системы Холла, которых на «Челюскине» было четыре: два носовых, один запасной и один кормовой, для подъема которого был установлен паровой шпиль.

Рулевое устройство состояло из двухцилиндровой паровой машины, работавшей непосредственно на румпель, с гидравлической проводкой на мостик (телемотор). На случай поломки рулевой машины и румпеля имелось, кроме ручного, палубное управление с проводкой на паровой шпиль.

В числе вспомогательных механизмов имелись спасательная помпа мощностью до 500 тонн в час и одноцилиндровый бескомпрессорный дизель-динамо.

Корабль имел высший класс английского Ллойда.

Пароход «Челюскин», как показал опыт, был очень мало приспособлен из-за ряда конструктивных недостатков по корпусу для плавания даже в разреженных льдах. Главнейшие дефекты: 1) недостаточный набор корпуса, 2) плохая управляемость при малом поступательном движении, что затрудняет маневрирование во льдах, 3) неудачные обводы носовой части — излишняя скуластость, 4) слабое стыковое соединение листов обшивки, 5) при переходах по открытой воде судно имело крайне стремительную бортовую качку. [66]

Машинист В. Задоров. Он прибыл из Копенгагена

Ленинград… Легкий ветерок рябью покрывает воды Невы. Описав в небе дугу, солнце опустилось за море…

Это было летом 1933 года.

Окончи» занятия, мы шли, не торопясь, по набережной Красного флота. Наше внимание привлек стоявший у Васильевского острова новенький, блестевший на солнце пароход. Решили перейти Неву и, если разрешит командование судна, осмотреть пароход. Это и был «Челюскин», только что прибывший из Копенгагена, из верфей судостроительного завода «Бурмейстер и Вайн».

Судно предназначалось для экспедиционных рейсов Великим северным путем. Как писали в то время в прессе, пароход строился с усиленным против обычных транспортных судов набором корпуса, чтобы вооружить его для плавания во льдах. Ледокольного типа нос и крейсерская корма гармонировали с общим внешним видом судна, выгодно отличавшегося от судов, плавающих на Севере. Парадной белизны деревянная палуба пахла свежей смолой. Четыре [67] паровые лебедки, попарно расположенные с обеих сторон фок-мачты, казалось, настороженно ждали условного сигнала, готовые к подъему тяжестей для первого и второго трюмов. На полубаке сильный паровой брашпиль, предназначенный к подъему двух тяжелых холлевских якорей, как рыбак, пригретый лучами летнего солнца, застыл в ленивой дремоте. Две кормовые лебедки, приютившись у грот-мачты, стояли без движения.

Двухярусная надстройка посредине судна, занимавшая почти треть его длины с машинно-котельной шахтой в центре, служила жилым помещением для экипажа и состава экспедиции.

Внизу по бортам расположились одноместные и двухместные каюты для экипажа. Палуба в них покрыта была линолеумом, поверх которого красивой лентой растянулся мягкий ковер. Зеркала, отдельные шкафчики для одежды, диваны, столики, шерстяные занавески у коек — все было на своем месте. Такая обстановка располагала к приятному отдыху после тяжелой работы.

В широких коридорах, представлявших замкнутый прямоугольник вдоль стен машинной шахты, выстроились в ряд шкафы. Здесь же в ряд с каютами расположены баня, ванны и умывальники.

Правый ряд кают заканчивался обширной столовой для экипажа и красным уголком, расположенными в большом зале, разделенном тяжелой матерчатой шторой.

Да, этот пароход мог гордиться удобствами, созданными для экипажа: вокруг стен столовой и красного уголка — мягкие диваны, обтянутые кожей, столы, стулья, мягкие кресла, шкафы для книг.

Этот зал был центром общественной жизни всего коллектива. Здесь же под аккомпанемент патефона в свободные от работы и занятий часы «козлятники» азартно стучали костями домино, шахматисты и шашечники с сосредоточенными лицами решали тактические задачи упорного боя…

Второй ярус надстройки представлял собой стальную рубку, несколько отступающую от бортов.

По бортам — двух- и четырехместные каюты для экспедиционного состава, здесь же — лазарет и амбулатория.

Впереди, через проход, большая кают-компания для командного и экспедиционного состава, по вечерам — арена самодеятельности и веселого досуга челюскинцев.

Еще выше расположены штурманская, рулевая, радиорубка и помещение капитана с закрытым командным мостиком впереди. Все под одной общей крышей — под верхним открытым капитанским [68] мостиком. Здесь, когда «Челюскин» форсировал льды северных морей, вахтенный штурман и капитан сосредоточенно шагали с одного крыла на другое, наблюдая за движением судна, чтобы вовремя дать необходимый телеграфный сигнал вниз или отрывисто бросить стоявшему у штурвала матросу — «право на борт», «прямо руль».

Сзади за рубками — люк для угля. Рядом с люком — лебедка для погрузки угля и подъема расположенных по бортам спасательных шлюпок и моторных ботов.

Все этажи надстройки помимо сообщений через палубы соединены широкими лестницами.

Машина системы завода «Бурмейстер и Вайн» с золотниковым парораспределением.

Одиннадцать различных паровых вспомогательных механизмов, расположенных в обширном машинном зале, обслуживали котлы, машину, освещение и весь корабль.

Гордостью машинного отделения был универсальный станок, на котором производились в рейсе все токарные, фрезерные, строгальные и сверлильные работы по текущему ремонту. Это ценнейшая и незаменимая вещь в условиях такого рейса, когда нет близко ремонтных баз.

Клинкеты угольной ямы, расположенные против каждого котла, облегчают работу кочегаров. Для уборки мусора из кочегарки установлены два мусорных инжектора.

Из новейших навигационных приборов на пароходе находились радиопеленгатор и электрический эхолот, непрерывно и автоматически вычерчивавший диаграмму глубин.

Такое транспортное судно большого тоннажа, если устранить ряд его недостатков, выявленных во время рейса, может послужить прототипом судов, которые будут курсировать в сопровождении мощных ледоколов на столь тяжелых в ледовом отношении северных путях. [69]

Великим Северным путем

Метеоролог О. Комова. В далекий путь!

Мы прощаемся с городом Ленина. Скоро будут убраны сходни, и тезка далекого северного мыса — ледокольный пароход «Челюскин» отвалит от пристани, направляясь в свой долгий ледовый рейс.

Набережная у Васильевского острова заполнена огромной толпой. Приветствия, смех, веселые шутки. Провожающие на берегу, провожающие на борту парохода…

На спардеке, у трапа вижу Отто Юльевича с букетом в руках.

Он оживленно беседует с двумя молоденькими девушками.

Пароход еще кажется чужим. Брожу по палубе, осматриваю каюты, твиндек, красный уголок, кают-компанию.

Третий прощальный гудок. Трап поднят. С берега несутся последние приветствия, над толпой вздымается лес машущих рук.

«Челюскин» медленно отрывается от берега. Старт дан! Ленинград — Арктика — Владивосток. Как сурово и просто звучит название этого необычайного маршрута!..

Первая остановка — на Угольной пристани. Пароход, вчера еще [72] нарядный и праздничный, теперь весь засыпан углем. И днем и: ночью визжат лебедки, и огромные лапы грейферов, захватив полные пригоршни угля, ссыпают его в трюмы.

Вечером 14 июля — первое общее собрание всех едущих на пароходе «Челюскин». Выступает Отто Юльевич Шмидт. Он говорит о предстоящем нам долгом ледовом походе, о тех трудностях, которые могут встретиться на нашем пути, о необходимости железной большевистской дисциплины.

Всматриваюсь в его добрые смеющиеся глаза, смеющиеся, хотя он и говорит нам о суровых правах, которые предоставлены начальнику северной экспедиции.

Оглядываю собравшихся в кают-компании матросов, кочегаров, механиков, научных работников и нашу небольшую группу зимовщиков острова Врангеля. Нет, не придется Отто Юльевичу применять предоставленные ему чрезвычайные права! Как напряженно и уверенно смотрят все на своего начальника! В глазах каждого — твердая воля: до конца пройти длинный путь, вместе со всеми войти в Берингово море.

…Уголь погружен. Последняя проверка документов, груза, людей — и «Челюскин» радостно гудит, выходя в открытое море.

Ночь. Темно. Море брызжет соленой пеной в иллюминаторы твиндека. Наша первая ночь вдали от твердой земли…

Утром все население «Челюскина» — на палубе. Плывут навстречу гористые, заросшие лесом островки Финляндии. Множество лесовозов — среди них вереницы советских судов — встречается нам по пути.

Порядки нашего парохода, новые люди из команды и состава Экспедиции пока еще незнакомы нам. Мы, зимовщики острова Врангеля, еще держимся отдельной маленькой группой. Но знакомство не заставляет себя долго ждать.

Правда, оно происходит несколько неожиданно. На лестнице раздаются шаги, и в нашем твиндеке появляется Илья Леонидович Баевский.

— Товарищ, ваша фамилия Комова?

— Да.

— Я назначил вас в бригаду доктора Никитина. Сегодня вам дано задание — перебрать лук.

— Лук? — удивляюсь я.

— Ну, да. Кроме вас в бригаде товарищи Лобза и Сушкина.

Быстро рассеивается недоумение. Ну конечно, ведь на «Челюскине» не может быть «праздных пассажиров»! Каждый должен выполнять [73] какую-то маленькую часть общей большой работы. И каждая мелочь приобретает особое значение в условиях трудного ледового похода. Итак, где же он, этот лук?

Лук лежит в больших кучах на корме. Мы, отбрасывая за борт гниль, раскладываем хорошие луковицы по трем ящикам: 1-й сорт, 2-й сорт, 3-й сорт.

Добросовестно работаем весь день. Доктор Никитин, воодушевившись, строит планы дальнейших работ нашей бригады.

— До острова Врангеля еще далеко, — говорит он. — Дела у нас на пароходе пока маловато. Вот почистим лук, примемся за помощь буфету, за уборку спардека…

17 июля — неожиданная встреча: катер, терпящий бедствие. В катере — двое финнов, которые что-то кричат нам на своем языке.

Что случилось?

С помощью одной из буфетчиц, которая знает финский язык, удается выяснить, в чем дело. Финны плыли по личным делам к какому-то маяку. Бензина нехватило, и двое суток их носило по [74] Финскому заливу. Встретившийся германский пароход отказал в помощи.

Пока шли переговоры, катер был взят на буксир. Мы гурьбой стояли на корме и разглядывали злополучных путешественников. Они что-то жевали и изредка перекидывались фразами с нашей переводчицей.

Получив горючее, финны пошли дальше.

…Немножко качает. Более слабые предпочитают лежать; наша бригада бодрится. Закончив переборку лука, принимаемся за организацию библиотеки.

Красный уголок — небольшое, но уютно обставленное помещение. Много книг и много посетителей.

— Когда книги будете давать?

— Есть ли новые писатели?

— Есть ли книги по физике?

Спрашивающие — большею частью матросы и кочегары. Каждое новое лицо встречаем с удовольствием: в читателях очевидно недостатка не будет.

Входит высокий парень в полосатой «тельняшке» с засученными рукавами.

— Вот хорошо, что книг много! Будет с чем полтора года жить…

— Почему полтора года?

— А если зазимуем…

— Типун тебе на язык! — слышатся в ответ недовольные возгласы. — Тоже еще прорицатель нашелся…

Кочегар Киселев долго и внимательно просматривает выложенные на стол книги. Он много читал, и наш книжный ассортимент его не удовлетворяет.

— Маловато, — говорит он. — Это я почти все прочел!..

— В Мурманске библиотека пополнится, — утешаем мы Киселева.

…Копенгаген.

Раннее утро. Набережная Копенгагена еще пуста. Часам к семи начинают подъезжать на велосипедах любопытствующие горожане. Вот, солидно переступая педалями, к набережной подкатывает толстый безбородый датчанин. Он подводит велосипед к стенке, отвязывает два небольших чемоданчика и с неожиданной резвостью вбегает по трапу на палубу «Челюскина».

Что принес нам этот утренний визитер, первый гость из столицы Дании? Гость торжественно открывает свои чемоданчики, и недоумевающим взорам челюскинцев предстают сокрытые там [76] «сокровища»: резинки, подтяжки, пуговицы и прочее в том же духе. Датчанин производит над всем этим галантерейным великолепием выразительные пассы и произносит зажигательную речь, смысл которой нам понятен, несмотря на незнание датского языка: купец расхваливает свой товар. Чудак твердо уверен в том, что мы пустились в далекое плавание без резинок, подтяжек и пуговиц! Мы с трудом разубеждаем его в этом тяжелом подозрении. Пожимая плечами, датчанин недовольно собирает свои чемоданчики и грузна садится на велосипед.

Надо и нам пройти в город. За шесть дней стоянки можно ознакомиться с Копенгагеном, хотя бы и поверхностно.

Внешний вид города нравится нам всем: он чист, спокоен, весь в садах и скверах. Удивляет большое количество велосипедистов — мужчин, женщин, стариков, детей. Вот мороженщик. Он едет на велосипеде вместе с прикрепленным к машине «орудием производства» — ящиком с мороженым и льдом. Вот солидная мамаша с двухлетним сыном и кошелкой направляется тем же способом на рынок. Потряхивая портфелем, проезжает мимо какой-то озабоченный копенгагенский спец. И молоденькая девушка с папкой «Мюзик» ловко перешнуровывает левый ботинок, не останавливая велосипеда.

Трамвай здесь дорог. 25 öге за один конец может истратить далеко не каждый. И далеко не каждый может быть здесь частым гостем магазинов. Мало покупателей в многочисленных копенгагенских магазинах. Вот булочная. Пусто! Даже продавец спокойно удалился от прилавка во «внутренние покои» магазина. Через витрину колбасной виднеется одна сиротливая покупательница, для которой бережно завертывают ее «покупку» — какой-то жалкий хвостик колбасы.

Вечером проходим мимо небольшого ресторанчика, расположенного в саду, недалеко от набережной. В раскрытые окна и двери видны танцующие пары. Большая толпа глазеет на «счастливцев», танцующих фокстрот.

Усталые от множества новых впечатлений возвращаемся на пароход.

На набережной — толпа. Еще издали слышатся музыка и пение. Поют что-то родное. Позвольте, да это же наша, комсомольская песня! Около парохода масса молодежи с музыкальными инструментами. Дружный хор на незнакомом языке поет знакомую песню:

«Заводы, вставайте, Шеренги смыкайте…»

И еще и еще комсомольские песни, которые мы так недавно слышали на улицах Москвы! [77]

Это поют комсомольцы Копенгагена, которые пришли приветствовать людей Советской страны.

Подходят все новые и новые группы молодежи. Полисмен, которого утром еще не было, теперь с деловым видом прогуливается по набережной невдалеке от парохода.

Каждый день «Челюскин» принимает гостей. Приходят группы комсомольцев, рабочих, журналистов, научных работников. Подходят к пароходу и безработные. Они просят покурить.

Товарищи из команды «Челюскина» раздают им пачки папирос, пытаются найти общий язык для разговора.

И вот — последний день в Копенгагене. 25 июля вечером «Челюскин» снимается с якоря. На набережной собирается большая толпа провожающих. Тут и представители советской колонии, и комсомольская молодежь, и просто любопытные.

Прощальный гудок. Последние приветствия, крики. Кинооператоры торопливо снимают.

«Челюскин», набирая скорость, выходит в открытое море.

Курс на север!

На пароходе понемногу налаживается деловая, будничная жизнь.

Мы уже окончательно перестали чувствовать себя пассажирами. Разбились на бригады. Каждой из них поручена определенная работа. До Мурманска надо успеть многое: разобрать и привести в порядок грузы в трюмах, пересыпать картошку в сухое место, вычистить свиные окорока.

Много работы предстоит по подготовке к научным наблюдениям, которые в основном начнутся лишь после Мурманска: надо организовать и наладить химическую лабораторию, подготовить будки для метеорологических приборов, достать из ящиков и привести в порядок приборы для гидрологических и биологических работ и т. д.

Тов. Баевский организует научную работу на «Челюскине». Днем он распределяет рабочие бригады по трюмам и кладовкам. Вечером созывает научную часть экспедиции. И, сбросив рабочие спецовки, мы решаем сложные вопросы, связанные с постановкой научных наблюдений во время плавания.

Хмурое утро 27 июля разгулялось к полудню теплой солнечной погодой.

Большая часть научных сотрудников экспедиции и зимовщиков в спецовках чистит ножами окорока, расположившись на бревнах будущего дома острова Врангеля.

«Челюскин» подходит к норвежским шхерам, плывет мимо группы [78] скалистых зеленых островов. Ясно видны небольшие домики с черепичными крышами, огороды, сады, церкви, фабричные трубы и маяки.

Протяжный гудок. Зовем лоцмана. Теперь «Челюскин» большую часть пути пойдет шхерами. Здесь море спокойно. Оно крепко зажато высокими берегами. Мы идем, как по большому тихому озеру, берега которого покрыты сплошной цепью поселков и городов.

«Ветчинный аврал» на пароходе продолжается. Очистки с окороков бросаем прямо в воду, и стаи чаек с криком вьются за кормой «Челюскина».

В ночь на 29 июля пассажиры «Челюскина» просыпаются от страшного грохота: летят чемоданы, хлопают двери, что-то со звонок падает на пол. Что это?

Люди вскакивают:

— Ага, начинает качать!

Включаем свет. Наспех закрепляем все вещи, наглухо задраиваем иллюминаторы. Можно продолжать спать…

Но не тут-то было! Попробуйте заснуть, когда ваши ноги медленно ползут куда-то вверх и голова начинает «проваливаться», а потом койка предупредительно придает вашему телу полустоячее положение!

Утром новое испытание: надо итти завтракать. В кают-компании шум и треск. Летят сорвавшиеся с крючков стулья, весело скачут по полу слетевшие со стола сахарницы и чашки.

Схватившись за край решетки, надетой на стол, я глубже усаживаюсь на диван, жонглируя неполно налитым стаканом чая.

Трах! Стул под зоологом Стахановым неожиданно падает, сорвавшись с крюка. Стаханов делает отчаянную попытку схватиться за решетку. Секундная пауза, и он вместе с решеткой, стулом и посудой шумно катится по полу. Качка перекатывает его из угла в угол в компании пляшущих и скачущих вещей. И глядя на его сердитое, напряженное лицо, мы не можем удержаться от хохота. Несколько минут «борьбы» — и Стаханов, поднявшись на ноги, использует «попутный наклон» пола, чтобы «спланировать» к себе в каюту и привести в порядок свой туалет.

Наверху пусто. Там остаются лицом к лицу вахтенные корабля и волны. Пробую подняться на спардек. Натыкаюсь на стены, на вещи. Вдали по левому борту вижу островки.

— Через час войдем в шхеры! — говорит капитан. [80]

* * *

«Челюскин» миновал полярный круг. Широта — 70°, но кругом зеленые населенные острова. Хорошо видны вспаханные гряды и садики около домов. А над лесами, над зеленью — холодные и спокойные снеговые вершины гор. Мы отдыхаем от вчерашней качки, любуемся красивыми берегами.

К вечеру — срочное дело: нужно привести в порядок наши трюмы с продуктами, пострадавшими от качки. Работают все свободные от вахт мужчины. Наш веселый, энергичный завхоз Борис Могилевич распоряжается работой. Трюм должен быть убран, вычищен и снова зЗагружен ящиками и бочками.

Скоро Мурманск. Закончена уборка трюмов, отшумел «ветчинный аврал». Научные сотрудники составили план своей работы, команда вымыла и прибрала пароход. На спардек высыпало все население «Челюскина».

Приятно смотреть на знакомые зеленые берега. Это уже наша, советская земля. Пусть она не так густо заселена, как норвежские островки, но и те редкие рыбачьи поселки, которые кое-где встречаются, радостно напоминают нам, что мы у себя дома. Теперь возьмем в Мурманске уголь, грузы, новых людей и уже надолго докинем землю.

Скорее в море! В полярный ледовитый простор!

Корабль выходит в море

ЛЕНИНГРАД, 12 июля 1933 года (корреспондент «Правды»).

На берегу Невы тысячи ленинградских ударников собрались на проводы ледокольного парохода «Челюскин» в сквозной рейс через Ледовитый океан. Из-за поворота реки доказывается большой, окрашенный в темный цвет корпус судна.

Митинг… Последние приготовления к отходу, крепкие дружеские рукопожатия, прощание с родственниками.

Поднимается трап, убираются причальные тросы, и раздается гудок.

Ровно в 10 часов вечера «Челюскин» медленно отходит от пристани на Неве. [81]

Штурман В. Павлов. Первые льды

Десятого августа в 4 часа 30 минут отошли от мурманской пристани. На борту судна 112 человек: 53 — экипаж, 29—состав экспедиции, 18 зимовщиков острова Врангеля, 12 строителей. Запасы: угля 2995 тонн, воды 500 тонн, продовольствия на 18 месяцев и трехгодичное снабжение для острова Врангеля.

Отошли от пристани с лоцманом. Провожающих мало — ночь. Судно медленно разворачивается. На стоящих у причалов судах подняты флажные сигналы: «Желаем благополучного плавания и скорого возвращения».

Поднимаем ответный сигнал: «Благодарю».

Судно уже на середине залива. Сдаем лоцмана, почтенного, заслуженного капитана В. К. Раффельда, на подошедший катер, наскоро с ним прощаемся, передаем приветы родным и близким. Оглашаем воздух ревом гудков, многократно повторяемым эхом в горах.

Судно развивает ход. За кормой остается и скоро пропадает из виду город. [82]

Идем Кольским заливом. Через час подошли к становищу Белокаменная. У берега стали на якорь, чтобы убрать грузовые стрелы и по-походному закрепить груз.

На работу вызвана вся палубная команда. Ко всеобщему удивлению, на судне обнаружили «зайца». Видимо, у молодого человека было большое желание итти в экспедицию, и он рискнул спрятаться. Еще имелась возможность вывезти «зайца» на берег, в населенное место. Спустили шлюпку и отправили его в становище.

В 10 часов 40 минут снялись с якоря. Идем уменьшенным ходом с расчетом закончить до выхода в море оставшуюся работу по креплению груза. Проходим низкий, далеко вдающийся в залив мыс Великий. На мысе — маяк. Нас обгоняет военно-учебное судно «Комсомолец». Поравнявшись с нами, оно подымает сигналы с пожеланием счастливого пути. Мы благодарим. Обменявшись любезностями, расходимся.

Справа оставляем голый каменистый остров Сальный с маяком. Вслед за ним, слева, тянется гряда низких каменистых островков Шуриновых.

Идем на Тювогубский маяк. Прошли Перейму (узкий пролив между островом Екатерининским и материком), через которую видны постройки села Полярного, расположенного на склоне гор (прежде уездный город Александровск).

Миновав Оленьи острова, увидели вход в гавань Екатерининскую. На правом плече входа, у берега, на высокой горе Вестник возвышается здание магнитно-метеорологического павильона. Это — владение биологической станции Государственного океанографического института.

Идем мимо острова Седловатого с одиноко стоящим домом — маяком.

Вышли в Баренцово море.

Работы по креплению груза закопчены. Команда, свободная от вахты, пользуется возможностью отдыха. Отдыхает и состав экспедиции. Все разошлись по своим каютам.

На палубе тишина. Слышны легкие всплески небольшой волны, разбивающейся о борта, и мерный, ритмический стук машины. С каждым поворотом винта дальше и дальше уходим от берегов.

На верхнем открытом мостике вахтенный помощник громко и отчетливо отдает команду рулевому, стоящему у штурвала. Рулевой — в закрытом помещении застекленного нижнего мостика. Штурман по переговорной трубке четко бросает короткие слова команды:

— Три градуса лево! На румбе! Так держать! [83]

Пасмурно. Мелкий дождь. Видимость слабая. Скоро пропадает берег, кругом только водная даль. Наступает ночь — не такая яркая, как день, но все же светлая. Моряки начали свою непрерывку. Каждые четыре часа бьют склянки и сменяются вахты.

Второй день в пути. Утро. Воспользовались благоприятной погодой, работаем. Плотники-строители делают кормушки в коровнике и ставят перегородки.

Наводим чистоту и порядок на судне. Судовой работы никогда всей не переделать. Всегда работа найдется.

На горизонте время от времени проходят рыболовные тральщики, иногда несколько судов сразу. Вдали от берегов большими сетями (тралами) они ловят рыбу. Даже при успешном лове их рейсы продолжительны — от двух недель до месяца.

На поверхности моря временами, рассекая волну, покажется касатка, или морская свинка, играя, выгнет спину; из-под самого носа или от борта испуганные судном, быстро и громко хлопая крыльями о воду, бросаются в сторону отяжелевшие кайры (гагарки), но, не сумев оторваться, они шлепаются в море и ныряют под воду. [84]

Море живет своей жизнью. Ветерок свежеет. Небольшое волнение легонько пошевеливает корабль. Люди, попавшие на судно впервые, чувствуют себя неважно, их укачивает.

На третий день около полудня мы увидели скалистые заснеженные берега Новой Земли. Узнали приметные с моря мысы Бритвин и Норденшельд. Повернули вдоль берега к проливу Маточкин Шар.

Шквалистый ветер. Волнение увеличилось. Тяжелые массы воды ударяются о борта корабля. Судно, вздрагивая всем корпусом, неуклюже ворочается, черпает бортом воду, скатывающуюся с шумом, и упорно прокладывает себе путь. Широкий скуластый нос разрезает волну.

Увидели два парохода, идущие в одном направлении с нами. Это направляются для соединения с ледоколом «Красин» суда ленской Экспедиции «Володарский» и «Правда». Поравнявшись, отсалютовали.

Проходим Паньков Камень. Вошли в пролив. Ветер немного затих. Густые снежные заряды. Обстановка резко изменилась. Чувствуется Арктика. На берегу снег, скопившийся в ложбинах и широко раскинувшийся пеленой к вершинам гор.

Подошли к мысу Лагерному, на котором белеют новые постройки. Стали на якорь.

Через час пошли дальше в пролив.

Пасмурно. Низко с гор спускаются белые клубящиеся облака. В узком проливе, вблизи берега и на совершенно гладкой, спокойной воде, ход судна кажется особенно быстрым.

У белужьей губы увидели мощный силуэт ледокола «Красин» и стоящий рядом с ним транспорт. Оба готовились к выходу в море.

Миновали станцию Матшар, расположенную недалеко от берега пролива, совсем близко от выхода в Карское море.

13 августа около трех часов вышли из пролива в Карское море. На горизонте — лед.

Весть о том, что показался лед, заинтересовала население судна. Всем не терпелось скорей увидеть лед. Рассуждали и спорили — сможем ли мы его пройти или придется просить помощи «Красина». Всем хотелось пройти без посторонней помощи. Многие, глядя в бинокль, искали уже белого медведя или моржа. [85]

Гидрограф П. Хмызников. Карское море

Среди тяжелых льдов медленно пробирается «Челюскин». Почти все время над морем густой туман.

По радио снеслись с «Красиным». Он успешно проводит через лед свои пароходы. Договорились: после вывода каравана на чистую воду в средней части Карского моря «Красин» двинется к нам, а до тех пор мы сами будем пробиваться ему навстречу.

С утра 14 августа вошли в густой лед. Старые льдины спаяны между собой тонким, молодым льдом. На малом ходу судно еле-еле двигается вперед.

«Челюскин», как показал опыт этих дней, недостаточно прочен для самостоятельного форсирования тяжелых льдов. У нас уже имеются вмятины по правому и левому бортам. Приходится беречь судно — предстоит еще длинный путь. И вот мы стоим неподвижно — временные пленники льдин…

Начался угольный аврал. Перегружаем уголь из второго трюма в бункер, чтобы несколько облегчить носовую часть судна, [86] поднять ее выше, улучшить ледокольные качества корабля. Работают все: команда, научные работники, писатели, рабочие-строители. Разбились на бригады. Соревнование бригад на полном ходу. Первая же смена выполняет свой «угольный промфинплан», последующие смены оставляют первую позади. Ну, что ж? Нажмем еще!

После четырехчасовой работы, перемазанные в угле, усталые, но бодрые, с шутками и песнями мы устремляемся в баню, а затем, поев, заваливаемся спать до следующей смены.

Так работаем два дня.

17 августа с утра следы угольного аврала убраны, палуба окачена водой. Челюскинцы вылезают на лед, гуляют вокруг судна.

Около четырех часов дня вдали вырисовывается характерный силуэт «Красина». Он все ближе и ближе.

Борт «Челюскина» усеян зрителями. На приближающийся ледокол направлено 17 фотоаппаратов (по точному подсчету). Кинооператоры уже установили на льду свои «орудия производства».

Как легко идет «Красин»! Льдины как будто отскакивают от его массивного корпуса…

Когда «Красин» подходил к «Челюскину», наши кинооператоры так увлеклись съемкой, что чуть было не попали в очень неприятное положение: льды зашевелились, стали перемешаться; глыба, на которой находились операторы, закачалась, отделилась от остальных и поплыла. Операторы заметались, но все обошлось благополучно. Льдина вскоре приблизилась к остальным, и операторы вернулись на судно.

«Красин» пришвартовался к борту «Челюскина» и будет принимать у него уголь. У нас значительные угольные запасы сверх необходимого для своего рейса.

Сведения о положении льдов в восточной части Карского моря не радуют: «Сибиряков», выйдя с острова Диксона на север, застрял во льдах; севернее дрейфует затертый «Седов».

19 августа проводим на «Красине» вечер смычки: концерт и кино, «объединенный джаз-банд красинцев и челюскинцев», танцы. Посмеялись, повеселились…

На следующий день к вечеру стали готовиться к отплытию. «Красин» закончил погрузку угля. Кратчайшим путем он выведет нас на чистую воду в средней части Карского моря. Дальше мы уже самостоятельно пойдем на север искать подходов к североземельским проливам.

В 9 часов 30 минут «Красин» двинулся вперед, расчищая нам [88] дорогу. Но итти за ним оказалось не так-то просто. Канал, который он оставляет во льду, извилист, а длинный «Челюскин» на малых и даже средних ходах не отличается большой поворотливостью. Полный же ход нам давать опасно — можно при ударе о лед повредить корпус. Несколько раз мы отставали от ледокола, но потом приноровились друг к другу. Он следил за нашим ходом, то прибавляя, то убавляя скорость.

К восьми часам утра другого дня «Красин» вывел нас из льдов. Наши пути разошлись: он взял курс на гавань Диксон, где стоят пароходы, а мы — на восток. Мы распрощались, обмениваясь сигналами, и скоро «Красин» скрылся в тумане.

Идем полным ходом, через каждые три-четыре часа делая остановку для гидрологических работ. Глубины здесь небольшие — всего 35–40 метров, и на каждую остановку затрачиваем 20–35 минут.

Лед встречается редко; он здесь не препятствует нам, и «Челюскин» идет полным ходом.

22 августа в час ночи прямо по курсу мы встретили тяжелый лед. Пришлось взять направление правее и пойти вдоль кромки.

Идем редким льдом. Впереди, с севера на восток, видны пространства чистой воды. Осторожно пробираемся туда, однако уже в 10 часов 30 минут снова пришлось повернуть на восток от встретившихся ледяных полей. Они становятся все значительнее. Не застрять бы!

Решено сделать воздушную разведку льда. Подыскали льдину-аэродром. Остановились. Стрела подняла с палубы нашу голубую «птичку» — маленький самолет-амфибию «Ш-2» — и тихо опустила на лед. Расправились ее крылья. (Когда «птичка» на судне, крылья-плоскости у нее сложены, и места она занимает немного больше, чем судовая шлюпка.) У мотора завозился механик Жора Валавин.

Затем самолет спустили на воду, и в шесть часов вечера он понесся в первую ледовую разведку для «Челюскина». Вместе с пилотом Бабушкиным полетел капитан Воронин.

Через 45 минут самолет вернулся, и его подняли на палубу. «Челюскин» двинулся вперед и спустя час вышел в прогалину чистой воды.

Идем на восток. Временами приходится изменять курс, огибая скопления льда. Большей частью идем малым ходом.

После полуночи 23-го увеличили ход до полного, оставляя в стороне крупные льдины. Около шести часов утра накрыло туманом. «Челюскин» вошел в более сплоченный лед. Застопорили машину и стали дрейфовать на запад вместе со льдом. В 8 часов 30 минут [89] утра немного прояснилось, и мы смогли снова продолжать свой путь.

До четырех часов дня пробираемся в крупном льду. Пасмурно. Временами идет мелкий снег. Ползем медленно — за четырехчасовую вахту продвинулись всего на 10–11 миль.

В девять часов вечера внезапно обнаруживаем лотом малую глубину: всего 14,5 метра! Начинаем через каждые 10 минут измерять глубины. Они не изменяются — дно следовательно ровное, грунт песчаный.

Видимость плохая, туман. Становимся на якорь. Заметно сильное течение на северо-запад. Мимо судна быстро проносятся льдины.

Готовлю прибор для измерения скорости и направления течений — вертушку Экмана. Работаю всю ночь, определяя течения на поверхности и глубине. Направление и скорость течений плавно меняются. Ясно — они приливо-отливного характера.

Под утро слышу на левом борту судна громкий разговор, возгласы.

Иду взглянуть, в чем дело. Туман поднялся, светит солнце и… на траверсе «Челюскина», милях в четырех, показывается остров. Так близко! Хотя из-за тумана мы его конечно видеть не могли.

Обрывистые берега, рассеченные ложбинами ручьев. В долинах кое-где виден снег.

Так вот почему здесь такая малая глубина!

Несмотря на ранний час, «Челюскин» стал быстро оживать. Из кают выскакивали полуодетые люди.

— Какой же это остров?

Мы находимся на «белом пятне» карты, где суда еще не бывали. Ближайший, нанесенный на карту, — остров Уединения. Но он от нас примерно в 50 милях к востоку…

В шесть часов утра выбрали якорь и, измеряя глубины, медленно подошли ближе к острову. Теперь мы от него в 2–2,5 милях. Он окружен плавающим старым, многолетним льдом. Видно, как этот лед все время движется.

Спустили две ледянки — легкие шлюпки на полозьях для перетаскивания по льду. Научные работники во главе с О. Ю. Шмидтом (всего 16 человек) разделились на две партии и поплыли к острову. Пришлось маневрировать между льдинами в узких проходах. Многолетние льдины из смерзшихся торосов давали изумительные по красоте и разнообразию картины. Из льда создавались причудливых форм колонны, арки, пещеры…

Больше часа длился наш поход к острову. Подошли к береговому припаю, вытащили на лед шлюпки. [90]

Вот и берег. Мы разбрелись по острову. Два часа мы осматривали Эти места, а затем, подкрепившись, стали строить из камней знак гурий для обозначения места астрономического пункта, который на острове определил наш товарищ Я. Гаккель, пока мы отсутствовали.

Гурий сооружался по всем правилам строительного искусства. Постройкой руководил инженер Ремов, в этом случае одновременно выполнявший также и обязанности укладчика камней, которые мы все собирали и подносили. Знак вышел очень хороший. В середину гурия, как водится в полярных экспедициях, вложили бутылку с запиской о времени и цели посещения.

Вечерело. Двинулись домой — на судно. Обратный путь оказался труднее. Приливное течение быстро передвигает льдины. Делаем большие обходы, подтягиваемся на шестах. Чем ближе к судну, тем больше скопление льда. Вдруг попадаем в ловушку: и впереди и сзади нас закрыло проходы. Быстро выдергиваем ледянку на поле. Тащим ее к воде. Хотим спустить, но поздно: приблизилась новая льдина. Тащим дальше, спускаем на воду, плывем десяток метров, и вновь приходится выбираться на льдину. Ледянка Отто Юльевича видна вдали. Товарищам повезло — только раз им пришлось ее перетаскивать. Наконец усталые, но веселые выходим к чистой воде. Затянули песню и подплыли к «Челюскину».

К нам идет «Седов». Он выбрался из льдов и теперь сильно нуждается в угле. Просит нас снабдить его углем для дальнейшего пути. «Седову» предстоит сменить зимовщиков на островах Сергея Каменева и высадить изыскательскую партию на мысе Оловянном в проливе Шокальского.

«Седов» стал на якорь невдалеке от «Челюскина». К нашему руководству приехали седовцы для переговоров о дальнейшей работе. Решено, что после перегрузки угля мы вместе пойдем искать подхода к Северной Земле. Положение льдов на востоке попрежнему безотрадное.

Выбираем якорь и идем на запад. Через час, выйдя на чистую воду, останавливаемся. К борту подходит «Седов» и начинает принимать уголь.

Ночью нажим льдов развел суда. Пришлось отойти на чистую воду. «Челюскин» и «Седов» стали дрейфовать по течению.

Утром Бабушкин и капитан Воронин полетели на разведку льдов. Через час с четвертью самолет вернулся, чтобы принять на борт О. Ю. Шмидта и И. А. Копусова. Они 25 минут летали над островом. Удалось сделать ряд фотоснимков. [92]

«Седов» закончил погрузку угля. Суда двинулись в путь. Держим курс на северо-восток. «Седов» идет вслед за нами. Машина капризничает, дает мало оборотов. К полуночи останавливаемся для ремонта машины.

Лежим в дрейфе. Нас несет течением на западо-северо-запад со скоростью до полумили в час. Идет снег.

На «Челюскине» в каютах, в кают-компании, в твиндеке обсуждается злободневный вопрос:

— На каком острове мы были? Есть ли это остров Уединения, неправильно нанесенный на карту, или остров, до настоящего времени не открытый?

Самолет, летавший на восток на разведку льдов, больше островов не видел. С другой стороны, в 1930 году невдалеке от местоположения на карте острова Уединения «Седов» обнаружил островок, названный островом Исаченко. Составители «Дополнения к лоции Карского моря» справедливо замечают, что повидимому остров Исаченко и есть остров Уединения.

О. Ю. Шмидт запрашивает по радио мнение профессора В. Ю. Визе, находящегося на «Сибирякове». Тот считает, что мы были на острове Уединения, положение которого дано на карте неверно.

Споры постепенно затихают.

Всю ночь и утро следующего дня находились в дрейфе. К полудню 26 августа исправили машину и тронулись в путь.

Идем переменными ходами. Все время приходится огибать тяжелые льды. Временами осторожно пробиваем ледовые перемычки. Форпик теперь несколько укреплен деревянными брусьями. В течение нескольких дней над этим работали плотники-строители под руководством инженера Ремова. В трюмах и форпике за ударами о льдины почти все время следят инженеры Факидов и Расс. Они изучают поведение корпуса судна во льду.

На следующий день встречаем еще более трудный лед. Бабушкин и Воронин опять вылетают на разведку льдов. Через час они возвращаются. В северо-восточном направлении все забито сплоченным непроходимым льдом; с этой стороны моря подхода к североземельским проливам нет.

Мы находимся в северной части Карского моря, севернее острова Визе — на «белом пятне» карты. Повидимому это самое северное наше положение в Карском море.

С «Красина» получено сообщение, что он выходит с ленскими пароходами вдоль берега Таймыра, надеясь провести их по прибрежной [94] полынье, иногда образующейся между ледяным массивом восточной части Карского моря и берегом полуострова. Если «Красину» удастся пройти, мы тоже воспользуемся этим путем.

Поднимаем самолет на палубу «Челюскина» и берем курс на юг. Так идем до полудня 29 августа, когда замечаем какой-то остров. Есть ли это посещенный нами остров Уединения или другой, сказать трудно: пасмурное небо вот уже два дня не дает нам возможности определить свое место.

* * *

На «Челюскине» все больше развертывается общественно-просветительная работа. Занимаются кружки по изучению иностранных языков. Группу немецкого языка ведет О. Ю. Шмидт, английского — старший механик Н. К. Матусевич. У рабочих-строителей идут занятия по русскому языку, арифметике, географии, политграмоте. Организуется цикл научно-литературных лекции.

29 августа мы получаем по радио известие, что «Красин» успешно продвигается вдоль Таймыра со своими пароходами. К ним присоединился и «Сибиряков», освободившийся от льдов.

К полудню 30 августа изменяем генеральное направление нашего курса на северо-восточное.

На севере на горизонте виднеются какие-то острова.

К полуночи туман рассеивается. Острова ясно видны слева по носу судна. Вероятно это группа островов Рингнес, о которой имеются указания в лоции. Их открыл Фритиоф Нансен.

Район прибрежья западного Таймыра является одним из наименее обследованных в нашем Союзе. Это — запутанный лабиринт небольших островов, заливов, вдающихся в материк, лагун. Карта, как мне пришлось убедиться во время полета на самолете в 1931 году вдоль побережья, местами не имеет ничего общего с действительностью. Да и не удивительно: некоторые части ее составлены по работам, произведенным 200 лет назад…

Весь день идем среди каких-то групп островов. Лед очень редок. На «Челюскине» событие — прибавился новый член экспедиции. У жены геодезиста Васильева, отправляющегося на остров Врангеля, ночью родилась дочь. Хотят назвать ее Кариной, так как девочка родилась в Карском море.

После полудня идем вдоль длинного низкого острова Русского, северной оконечности архипелага Норденшельда. На берегах острова на солнце блестит выжатый морем лед. [95]

К шести часам вечера подходим к ледяным полям, за которыми видна вода. Пробиваемся. Невдалеке от нас «Седов».

31 августа и 1 сентября пробиваем на своем пути поля льда. У островов Фирнлея идем узкой полыньей, непрерывно измеряя глубины. Мы удачно проходим это трудное место.

Наконец к полудню 1 сентября входим в разреженный лед пролива Вилькицкого.

В тумане вырисовываются очертания мыса Вега и мыса Челюскина. Мы у северной оконечности Азии.

В три часа дня появляется группа судов — «Красин», «Сталин», «Сибиряков» и «Русанов». [96]

Штурман М. Марков. Дни, богатые событиями (из дневника)

Тринадцатое августа. 20 часов. Идем полным ходом. Встречаются льдинки, как будто забытые кем-то. Волна от «Челюскина» набегает на них, нежно покачивает и бежит дальше.

Впереди стеной стелется туман. Он темный, как дождевая туча. Скоро мы войдем в его объятия. Обычно туману моряки не радуются — он много приносит несчастий. Теперь же иначе. Мы ищем путь с наименьшим количеством льда, и темной полосе тумана мы рады. Рады потому, что туман стоит над водой. Немного времени — и мы идем по совершенно чистой воде.

15 августа. Вчера обнаружена была течь в трюме № 1 по обоим бортам. По правому борту разошелся шов и ослабли заклепки, а по левому погнуло стрингер и срезало несколько заклепок. На места течи в корпусе поставили цементные ящики. Потом мы обнаружили большую вмятину.

Льда, настоящего льда мы, собственно говоря, еще не видели. «Челюскин» его не попробовал, а дел уже уйма. Неприятности доставил [97] нам дряхлый лед. Избегая возможных в дальнейшем неприятностей, пошли малым ходом.

17 августа. Стоим в сплошном льду уже вторые сутки. На горизонте виден приближающийся к нам «Красин». За время стоянки организованными из команды и экспедиции бригадами перегрузили часть угля из трюма № 1 на корму и в бункер. Соревновались, и каждая бригада оспаривала первенство.

Вчера посетил нас полярный гость «мишка». Сегодня он уже в разобранном виде — шкура снята, а туша вздернута на ванты. Что его побудило посетить нас? Почувствовал ли он запах наших многочисленных коров или пришел просто полюбоваться на мятые бока «Челюскина»?

Пришел он прямо к форштевню, где его увидел вахтенный матрос Миронов. Миронов сообщил мне. При виде медведя я решил убить его. Но чем? Винтовки я не имею. Я быстро спустился к завхозу, который уже спал (дело было в 3 1/2 часа утра), взял у него винтовку, патроны, сообщив на ходу, что медведь у самого борта.

Стрелять решил с бака.

Вслед за мной мчался наш завхоз Борис Могилевич в нижнем белье, босой. Он стоял на железной палубе и дрожал, целясь в медведя. Так близко он увидел белого медведя впервые. Дрожал не от холода, а от боязни «промазать». Медведь заметил нашу суету и, рассчитав повидимому, что какая-нибудь шальная пуля действительно в него попадет, пошел «галопом». Стреляли много, а «мишка» все удалялся.

В конце концов он вероятно сам попал на пулю, а не пуля в него, и закрутился от боли. Еще много, много пуль понеслось к недобитому зверю. Медведь резко мотнул головой и затих. Слабо вздрагивая, он свалился в воду. Мои пули миновали живую, а потом полуживую мишень. Борис Могилевич был героем дня.

Правда, некоторые пытались внушить мне, что я убил медведя, но тщетно. Я еще не такой охотник, чтобы претендовать на чужую добычу.

Повреждения корпуса исправлены судовыми средствами. Материал — деревянные брусья. Работой руководил экспедиционный инженер-строитель Ремов.

Погода ясная. Температура понижалась до минус 3° по Цельсию. За ночь образуется молодой ледок.

В 15 часов 30 минут показался дымок «Красина». В 19 часов 15 минут он уже подходил к нам. [98]

Вот где образец силы! С какой легкостью он шел во льду, просто зависть берет. На «Красине» можно прямо чудеса показывать, только дай ему уголька вдоволь. А уголька он «кушает» не мало — 100–125 тонн в сутки.

Перегружаем часть угля — около 800 тонн — на «Красина» и следуем вместе к оставленным им судам ленской экспедиции. Соединившись, идем дальше.

19 августа. Я впервые наблюдал пуск шаров-пилотов аэрологами. Одиннадцать шаров, прихваченные один к другому и наполненные водородом, готовы были взлететь на воздух. Их с некоторым усилием сдерживал один человек.

Когда шары-пилоты были пушены, они быстро помчались по ветру, круто набирая высоту. Наблюдающих было много. Одна-две минуты — и шары показались маленькими, маленькими. Они были целиком во власти природы.

20 августа. Приятный день. В девять часов вечера закончена перегрузка угля на «Красина». Дали ему около 800 тонн. Наше судно поднялось на три фута. Работать теперь во льдах можно спокойнее.

Готовим машину. Скоро тронемся в кильватер к «Красину». Занятие, я бы сказал, довольно скучное, но ничего не поделаешь.

Вчера для челюскинцев был устроен вечер на «Красине». Вечер прошел оживленно и весело. Изредка ребята-красинцы прокатывались на наш счет. Один из них, правда, по рассеянности назвал «Челюскина» пароходным ледоколом, а другой просто назвал «водоколом».

Корабельный «Петрушка» рассказал нам, как был убит первый медведь на «Челюскине». Он говорил, что его вовсе никто не убивал, что он сам скончался от смеха при виде нас в Карском море.

«Красинцы» — молодцы. Чувствуется, что ребята не сегодня пришли на это судно, а работают здесь уже давно.

Сегодня на «Красине» был киносеанс. Я, к сожалению, не был, так как был на вахте. Картина шла из жизни в Арктике — «Человек, который остался один».

Слышу резкий звук сирены «Красина». Сейчас идем.

21 августа. Полночь. Через 10 минут на вахту.

«Красин» пошел на Диксон к своему каравану, а мы идем по Карскому морю, пытаясь найти лазейку к Северной Земле.

Встречаются одиночки-льдины причудливых форм.

22 августа. В поисках более легкого пути спустили сегодня на лед наш маленький самолет. Готовятся к полету летчик Бабушкин, [99] прекрасный летчик и человек, и наш капитан Владимир Иванович Воронин.

Самолет был спущен великолепно. Пострадал только немного кинооператор Марк Трояновский. Операторы ищут чего-то необычайного не только в съемке момента, но как будто бы и в установке своего киноаппарата. Лезут туда, откуда, кажется, неудобно снимать. Марк забрался под крыло самолета с киноаппаратом и усиленно портил пленку. Самолет еще не был поставлен окончательно на лед, он шлепнул опустившимся крылом Марка с его треногой.

Все остались целы: Марк, киноаппарат и крыло самолета.

23 августа. Вчерашняя разведка дала нам много. Летчик Бабушкин и капитан минут через сорок благополучно вернулись к судну. Тотчас самолет был поднят на палубу. Путь на север, а потом на северо-восток кажется проходимым.

Имя девочки — Карина

Выписка из судового журнала «Челюскина».

31 августа 1933 года, Карское море.

«5.30 у супругов Васильевых родился ребенок — девочка; счислимая широта 75°46,5' сев., долгота — 91°06′ вост. Имя девочки. Карина. Глубина 52 метра». [100]

Геодезист Я. Гаккель. Остров Уединения

Густой туман. Вслепую, ощупью «Челюскин» идет самым малым ходом, постоянно меняя курс, все время огибая льдины. Весь день 23 августа — лед. То сплоченный до восьми баллов, то разреженный до трех баллов.

Выбирая наиболее удобный путь, «Челюскин» медленно пробирается на северо-восток. Штурману и так тяжело вести судно во льду, а тут еще туман закрывает даль. Но время дорого, а самое трудное еще только предстоит. Нужно итти вперед.

Ближайшая задача экспедиции — найти подступы к североземельским проливам, ведущим из Карского моря в море Лаптевых. Все внимание поглощено выполнением этой задачи.

В девять часов вечера брошенный в море лот неожиданно известил об опасности. Подозрительно малая глубина: всего 14 1/2 метров. В чем дело? На карте нет и намека на мелководье в этом районе…

Сразу же застопорив машину, «Челюскин» повторил промер. Ошибки нет: 14 1/2 метров! Пароход стал уходить от опасности, [101] промеряя глубину уже через каждые 10 минут. В таких случаях на море осторожность — прежде всего. И не заметишь, как сел на мель!

В 11 часов, при глубине в 16 метров, решено было отдать якорь и ждать прояснения погоды.

Ночь. Кроме вахтенных не спят еще несколько человек: они ведут наблюдения за дрейфующим льдом, за течениями, за погодой. В обмене разного рода предположениями о таинственной отмели ночь проходит незаметно.

В пять часов утра, когда стал рассеиваться туман, слева показались [102] неясные очертания суши. Земля? Но какая? На карте нет никакого ее признака…

Наскоро стараемся зарисовать очертания на бумаге. Скоро на судне все уже знают о появлении нового острова.

В шесть часов капитан приказал сняться с якоря, чтобы подойти к острову как можно ближе, насколько только позволят глубина и льды. Мы остановились в 2 1/2 милях от загадочного острова. Его очертания становились все яснее и яснее. Сразу же началась подготовка к спуску двух шлюпок-ледянок, специально приспособленных для плавания среди льдов. Желающих попасть на неизвестный остров оказалось конечно гораздо больше, чем могут вместить ледянки. В них всего 16 мест, и Отто Юльевич неумолимо составляет список шестнадцати, куда в первую очередь включен научный состав экспедиции.

Быстро идет сбор необходимых инструментов, завтракаем впопыхах, и вот уже шлюпки спущены на разводье. Одна за другой направились они к острову, сопровождаемые завистливыми взорами всех, чаявших попасть в столь заманчивое путешествие.

Отто Юльевич, стоя на носу шлюпки, длинным багром проворно отталкивал всякую льдинку, грозившую поцарапать борт новенькой ледянки. Лавируя в разводьях, среди тяжелых дрейфующих льдов, тщательно следя за тем, как бы не оказаться в тупике или в ловушке, наши шлюпки быстро продвигались вперед, временами теряя из виду друг друга среди глыб льда. Даже тем, кто привык ко льдам, они со шлюпки казались сегодня гораздо внушительнее обыкновенного.

Яркая, солнечная погода придавала незабываемую красоту причудливому пейзажу.

Через два часа подошли к кромке неподвижного берегового припая. Взобравшись на ропаки, мы выбрали путь, каким можно было бы пройти на шлюпках к самому острову. Столкнув в воду вытащенные уже было ледянки, мы направились к берегу.

Через 15 минут, подгоняемые второй ледянкой, «команда» которой тщетно пыталась нас обогнать, мы достигли цели. Еще несколько минут, и выгруженный инструмент уже поднят на высокий, почти отвесный берег. Так же быстро устанавливаем и регулируем инструменты. Они готовы к наблюдениям! Нам предстоит по солнцу определить географическое место острова. Солнце уже прошло меридиан. Мы упустили наиболее благоприятный момент для определения широты. Не теряя ни одной минуты, произвожу отсчеты. Тут же расположился физик Факидов: он делает магнитные наблюдения. [103]

— Сколько времени вам нужно, чтобы определить астрономический пункт? — спрашивает меня Отто Юльевич.

— Пожалуй, часам к четырем кончу, — прикидываю я, глядя на хронометр. [104]

Условившись встретиться в четыре часа, все разбрелись в разные стороны. П. К. Хмызников полез вдоль обнаженного крутого западного берега, изучая геологическое строение острова и собирая коллекцию пород. П. П. Ширшов отправился собирать гербарий немногочисленных видов лишайников, представляющих собой скудный растительный покров острова. В. С. Стаханов, вооружившись ружьем и биноклем, пошел на поиски «местных представителей фауны».

Все остальные, разбившись на группы по указанию Отто Юльевича Шмидта, разошлись по острову с одной целью: найти какие-нибудь следы пребывания здесь человека. Особенно интересно было бы найти знак или остатки знака, который в 1915 году поставил Свердруп на острове Уединения. Эта находка сразу разрешила бы все сомнения о неизвестном острове.

Мы с Факидовым, закончив первую серию наблюдений, воспользовались свободным промежутком времени и отправились к восточной части острова, чтобы бегло ознакомиться с ним.

Наш астрономический пункт был расположен у обрывистого западного берега. Пройдя через несколько долин с пологими склонами и замерзшими руслами ручьев с остатками снега на дне, мы скоро вышли к восточному склону. Дальше, на восток, лежала обширная, залитая водой, низменная часть острова, окаймленная песчаными косами. Эти косы сходились вместе, образуя мыс — восточную оконечность острова. С северной и с южной сторон, у коренной, высокой части острова, выделялись покрытые льдом лагуны.

Сделав зарисовку восточной половины острова с более пологим склоном, чем на западном берегу, мы поспешили обратно, чтобы закончить астрономические наблюдения.

Вернувшись к инструментам, возле которых уже собралось большинство экскурсантов, приступаю к определению долготы.

Удивительный день! Солнце, обычно так скупо позволявшее наблюдать за ним, сегодня не прячется ни на минуту. И пока я заканчиваю наблюдения, рядом со мной идет быстрая, энергичная работа. Товарищи сооружают гурий — знак, отмечающий место астрономических и магнитных определений. Один за другим выкладывают камни. Пирамида растет. Ее опоясывает круг, выложенный из тех же камней. Внутрь пирамиды замурована бутылка с вложенными в нее записками.

Быть может когда-нибудь другая экспедиция ступит на эту землю, и записки, вынутые из простой стеклянной бутыли, расскажут о походе «Челюскина». Расскажут о целях экспедиции, сообщат данные [105] об астрономическом пункте на этом пустынном кусочке земли и имена экскурсантов.

Сделав все, что можно было сделать за 4 1/2 часа пребывания на острове, мы отправились «домой» — на пароход.

Наша шлюпка, как и раньше, лавировала между дрейфующими льдинами, выбирая наиболее безопасный путь. Но на этот раз не обошлось без приключений. На полпути мы незаметно попали в предательскую ловушку. Шлюпка спокойно шла по каналу между льдинами, как вдруг наш канал стал быстро суживаться: где-то в стороне дрейфующий лед натолкнулся на стамуху — льдину, сидевшую на мели, — и стали смыкаться гигантские белые глыбы. Нельзя терять ни секунды: шлюпке грозит опасность быть раздавленной льдами. [106]

Мгновенно выскакиваем на одну из льдин и вытаскиваем за собой шлюпку. Славная ледянка еще раз наглядно доказала нам свои достоинства. Ее скошенные, пологие форштевень и ахтерштевень, ее боковые полозья — кили позволяют быстро вытаскивать из воды легкое суденышко и волочить за собой по льду. Так мы и делаем. Перетащив шлюпку через опасное место, мы спокойно спускаем ее в воду с противоположного края льдины и уже без всяких приключений через час добираемся до «Челюскина».

Наши спутники на другой шлюпке, которую мы потеряли из виду, попали в такую же переделку.

Но и там все обошлось благополучно. С веселыми песнями экипаж второй шлюпки присоединился к нашему «флагману».

В девять часов вечера вместе с подошедшим к нам «Седовым» «Челюскин» снялся с якоря и пошел на восток к чистой воде. У «Седова» был на исходе уголь. Мы собирались предоставить ему необходимый «заем». Через час с четвертью суда бросили якоря и пришвартовались друг к другу для бункеровки. Но приблизились дрейфующие льды. Суда стало разводить. Снявшись с якоря, «Челюскин» и «Седов» снова отошли к чистой воде, чтобы продолжать перегрузку.

В этот же день над ледяным безмолвием зарокотал мотор самолета. Это Отто Юльевич вместе с Бабушкиным предприняли полет над островом, чтобы заснять его с воздуха и сделать зарисовки. Вернулись, — и наша амфибия «Ш-2» снова поднялась на воздух. Бабушкин с капитаном Ворониным пошли в глубокую разведку льдов. Курс на восток, в тот район, где ранее значился на карте остров Уединения. Через полтора часа они вернулись — никакой земли в том районе нет…

Так был добыт ценный материал, позволивший составить план острова Уединения, точно нанести его на карту и составить описание его природы.

Небольшая задержка «Челюскина» с лихвой оправдала себя.

* * *

Географическое положение острова, в самом центре Карского моря, очень выгодно для постройки здесь крайне важной радио- и аэрометеостанции. В проливах, ведущих из Баренцова моря в Карское и из Карского в море Лаптевых (так же, как и на побережье материка), у нас уже имеется целый ряд станций, которые освещают условия плавания в Карском море. Но центральная часть [107] моря — режим льдов, навигационные условия — может быть изучена и освещена лишь при создании станции на острове Уединения.

Оставался неясным только один вопрос, представляющий чисто географический интерес. Вокруг него неоднократно велись споры. Спорили непосредственно после посещения острова челюскинцами. Спорили и позже, когда во время зимовки мы обработали материалы, относящиеся к этой экскурсии.

На каком же все-таки острове мы были 24 августа?

Островом Уединения была названа земля, открытая в 1878 году норвежским промышленником Иогансеном. После открытия остров посетило только одно судно — «Эклипс» (теперь «Ломоносов») под командой капитана О. Свердрупа. «Эклипс» в 1915 году был послан царским правительством на поиски пропавших экспедиций Брусилова и Русанова. С тех пор этого острова больше никто не видел. Проходил здесь «Седов» в 1930 году. Проходили в 1932 году «Сибиряков» и «Русанов» и никакой земли не нашли. Это дало основание считать, что действительное географическое положение острова не то, какое он до тех пор занимал на картах, и в этом не было ничего удивительного. Ведь Иогансен определил положение острова астрономически — лишь по долготе, да и то не очень точно. Радио тогда еще не было, и время проверялось только хронометрами. Географическая широта острова вовсе не была определена. А Свердруп вообще не смог астрономически определить местоположение острова. И неудивительно, что впоследствии, проходя в этом месте, ни одно судно не нашло «пропавшей земли».

Зато тот же «Седов» в 1930 году, направляясь к Северной Земле, наткнулся на какой-то новый остров. Он был расположен в 25 милях к юго-востоку от того места, где на картах был обозначен остров Уединения.

Туманная погода и недостаток времени не позволили задерживать судно для исследования открытого острова. И, назвав новую землю именем одного из участников плавания — островом Исаченко, «Седов», не останавливаясь, пошел на северо-восток. Он пошел к новым открытиям, которые ему неоднократно пришлось еще сделать в этом плавании. А это плавание и без того уже ознаменовалось нашумевшим открытием острова Визе, которое блестяще предсказал сам профессор Визе на основании теоретических заключений еще за несколько лет до того.

После плавания «Сибирякова» и «Русанова» в 1932 году положение «спорного» острова было взято под сомнение. Тогда предположили, [108] что остров Исаченко и есть тот самый остров, который Иогансен открыл под именем Уединения. Это отразилось на морских картах, изданных в 1933 году. У острова Уединения было поставлено примечание: «положение сомнительно», а рядом с островом Исаченко: «существование сомнительно».

После нашего посещения острова, — несмотря на его сходство в некоторых чертах с тем, как описывают его Иогансен и д-р Тржемесский (участник экспедиции Свердрупа), — об этих примечаниях на карте нам, кажется, все же нужно помнить. Помнить до тех пор, пока остров Исаченко не будет исследован. В самом деле! Если остров, посещенный челюскинцами, есть «настоящий» Уединение, то каким же образом нашел Уединение капитан Свердруп, когда он искал там Экспедицию «Русанова»? Ведь он не случайно натолкнулся на остров. Он шел туда, имея определенное задание — найти, обследовать, так как предполагалось, что экспедиция «Русанова» оставила там какие-нибудь следы. Если бы Свердруп побывал на том острове, который посетили челюскинцы, то несомненно мы узнали бы от Свердрупа, что этот остров лежит совсем не там, где отметил его Иогансен. Кроме того знака (или остатков его), который оставил Свердруп, челюскинцы не обнаружили. Скорее всего Свердруп не смог бы и найти этот остров, ибо он отстоит от «старого» Уединения на 50 миль. Вероятнее всего, что Свердруп был на острове Исаченко, расположенном всего в 25 милях от «прежнего» Уединения. То есть, другими словами, остров Исаченко и остров Уединения (Иогансен) — одна и та же земля.

Что покажет изучение острова Исаченко — это вопрос ближайшего будущего. А пока, не утверждая наших соображений в категорической форме, приходится оставить у острова Уединения прежний Знак вопроса.

Немало еще неожиданностей ожидает советских мореплавателей и исследователей в Арктике! [109]

Штурман М. Марков. Эскадра у неприступного мыса (из дневника)

Фу ты, чорт! «Седов» опять угля просит. Привязался он к нам. Не только по чистой воде, но даже во льду, за малым исключением, он шел позади нас. Бежит и теперь и по радио угля выпрашивает.

После полудня положение наше ухудшилось. Встретили на пути лед. Надо было бить ледяное поле.

Начали работать. Почти рядом работал «Седов». К нашему общему удивлению, «Седов» отстал. У нас работа протекала гораздо активнее.

К вечеру препятствия не прекращались. Вдали была видна чистая вода, а чтобы попасть в нее, надо было пройти громадное ледяное поле. К счастью, поле имело трещину в желательном для нас направлении и достаточную по ширине — 20–25 метров. «Челюскин» пошел первым, а «Седов» вторым.

Вначале шли благополучно, но затем опять надо было бить лед, так как трещина замыкалась. «Седов» хотел нас обойти стороной, но это ему не удалось. Проработав три часа, мы выбрались на чистую воду, а «Седова» зажало. [110]

Прошла миль пять по чистой воде, а потом вернулись к «Седову» для его околки. Для «Седова» — ледокола — этот случай непростителен. Но выбился изо льда он все-таки сам.

1 сентября. В три часа дня мы шли по чистой воде в густом тумане к мысу Челюскину. Тут мы увидели стоявшие на якорях суда — «Русанов», «Красин», «Сибиряков» и «Сталин». Мы подошли ближе и тоже стали на якорь. Немного позже подошел и «Седов».

Таким образом у неприступного мыса Челюскина собралась целая эскадра судов! Незадолго до нашего прихода здесь стояли еще «Правда» и «Володарский». Сейчас они уже идут в море Лаптевых. Держат курс на Лену.

За все свое существование мыс Челюскин еще не видел такого натиска на окружающее его веками ледяное царство. Мыс Челюскин, сбрось немного спеси, ты ведь не так неприступен, как кажешься!

Пролив Вилькицкого, омывающий мыс Челюскин, до 1932 года был без наблюдения. Ледокольный пароход «Русанов» в прошлом году высадил там зимовщиков. Построили станцию. Прошел год зимовки, и рассеиваются тайны пролива Вилькицкого. Идущие суда были предупреждены о состоянии пролива сводками, передаваемыми станцией.

Приятно было встретиться с «Сибиряковым». Там много хороших Знакомых — сослуживцев. В 1932 году мы вместе были в походе. Юрий Константинович Хлебников, бывший старший помощник — сейчас капитан «Сибирякова». Матвей Матвеевич — старший механик. Евгений Николаевич — радист. Андрей Евгеньевич — ревизор. Встреча была радушная.

Я приехал к сибиряковцам. Жизнь у них протекает весело, у них уютнее, чем у нас.

С «Сибирякова» я возвратился с большим чемоданом, полным теплых вещей, переданных для меня матерью. Привел с собой на «Челюскина» гостей. Танцевали в каюте под звуки нашего патефона. [111]

Моторист А. Иванов. В тумане

Первого сентября 1933 года в четыре часа дня «Челюскина» встречали не бурные волны Ледовитого океана и не плавающие льдины: его встретили стоявшие на якорях мощные ледоколы и транспортные суда.

Первым приветствовал «Челюскина» краснознаменный «Красин», который своими блестящими походами вписал не мало ярких страниц в историю завоевания Арктики; нас приветствовал не раз побывавший в ледовых тисках «Сибиряков», героически прошедший впервые в истории Великий северный морской путь в одну навигацию; нас приветствовал «Седов», неоднократно сопровождавший советские экспедиции. Пароход «Сталин», ледокол «Русанов» по очереди приветствовали нас своими гудками и сиренами, нарушая безмолвную тишину сурового океана и спокойствие его обитателей — морских зверей.

Капитан Воронин три раза нажал ручку мощной и голосистой сирены, отвечая на приветствия, и приказал бросить якорь. Мгновенно к борту «Челюскина» подошел моторный катер. Из него [112] первым поднялся по шторм-трапу начальник экспедиции «Сибирякова» профессор Визе. Вслед за ним поднялись несколько сибиряковцев, которые пришли навестить своих друзей на «Челюскине».

На горизонте показалась полоса темносерого облака. Быстро гонимая ветром, она подходила к стоявшим пароходам, превращаясь в густой туман. Вслед за туманом появилась небольшая волна. «Челюскина» медленно и плавно покачивало.

Мне приказали приготовить мото-вельбот, и через 30–40 минут я и рулевой качались на волнах у борта «Челюскина», ожидая пассажиров.

Туман тем временем все более сгущался. Волна усиливалась. По шторм-трапу в вельбот спустились прибывшие гости и челюскинцы. Волна разыгрывалась, вельбот подбрасывало, как щепку, на полтора-два метра вверх и вниз.

Пассажирам приходилось следить за волной и прыгать, поддерживая друг друга на лету.

В вельботе находилось около 50 человек. Последним спустился Шмидт.

— Все? Больше нет желающих? — спросил Отто Юльевич и, как всегда, вежливо и спокойно приказал сначала развезти гостей по своим судам. Шмидт сошел на «Красине», а остальных мы повезли на берег, на станцию мыса Челюскина.

Мы плыли в густом тумане по указанному нам курсу. Неожиданно мы увидели землю с небольшим припаем льда и здание станции.

Все вышли на берег. Первыми нас молчаливо встретили ездовые собаки, а затем обитатели небольшой коммуны. Я наскоро обежал все комнаты станции, так как спешил в обратный путь.

Нас было четверо. Мы отшвартовались, несмотря на туман. Я дал полный ход.

Плыли молча довольно большое расстояние. Ждали — вот-вот покажется флотилия. Я спросил, сколько времени; часов ни у кого не оказалось. Мои рулевые матросы, смущаясь, стали проверять компас, но никто сразу не хотел признаться в том, что мы сбились с курса.

Стало темнеть. Было примерно около девяти часов вечера. Пробовали брать вправо, влево, еще дальше вперед — и все-таки стоянку наших судов не находили. Шли средним ходом в безмолвную неизвестность тумана.

Тут я впервые в жизни почувствовал, что нахожусь во власти [114] сурового океана и его бурных волн. Я не моряк, плаваю в жизни впервые, но не струсил. Меня беспокоило лишь то, что я во-время не смог подойти к борту «Красина», чтобы взять Отто Юльевича. За 13 лет совместной с ним работы на суше шофером я никогда не опаздывал подать ему машину. Беспокоил меня и бензин, которого в баке оставалось не более, как на полчаса работы мотора.

А без мотора итти в этакой посудине на веслах в такую волну мы могли бы со скоростью не более одного километра в час.

Мы блуждали уже около трех часов, а в шесть утра «Челюскин» должен был двинуться в дальнейший путь…

Нам начали попадаться плывущие льдины. Изредка стали выплывать на поверхность моржи, показывая свои огромные клыки. Он» рычали, как бы насмехаясь и издеваясь над нами. Этих огромных зверей я увидел впервые. Страшно хотелось их пристрелить, но с нами не было винтовки.

Вдруг показался береговой припай льда, а за ним и берег. Мы молча облегченно вздохнули и стали совещаться: куда же итти — вправо или влево? Решили большинством — вправо и… ошиблись. Прошли около шести километров, надеясь отыскать станцию, не нашли ее и вернулись обратно, придерживаясь берега. Когда мы прошли около 15 километров, мы наконец увидели трех человек. Они указывали руками путь и что-то кричали. Через несколько минут мы увидели станцию, на которую уже было сообщено о нашей потере. Над нами подшучивали и говорили, что мы мало знакомы с Арктикой и ее туманами. Мы чувствовали себя пристыженными.

Нам дали проводника, пополнили бензином бак, и через 40 минут мы вернулись к «Челюскину».

Было около полуночи. Отто Юльевич не спал, и я повез его на станцию мыса Челюскина. На руле сидел штурман. Видимость стала лучше, но волна не утихала, и нас высоко подбрасывало. То и дело оголялся винт.

В пути и на станции мы пробыли около трех часов и снова вернулись на борт «Челюскина». Через несколько часов снялись с якоря и вышли в дальнейший северо-восточный путь — в море Лаптевых.

Слет кораблей

«ЧЕЛЮСКИН», 1 сентября (радио специального корреспондента «Правды»).

В 4 часа дня впереди нас в тумане возникли очертания кораблей. «Челюскин» подошел к мысу Челюскину.

Это была великолепная минута за всю историю овладения Арктикой. Челюскинский меридиан пересекло всего девять судов, и вот сегодня 6 советских пароходов бросили якоря у самой северной точки самого обширного материка мира.

«Красин», «Сибиряков», «Сталин», «Русанов», «Челюскин» и «Седов», совершив трудный ледовый переход, троекратно приветствовали друг друга простуженными голосами.

В десять минут спущена моторка, и мы во главе со Шмидтом стали объезжать корабли. Это был праздник советского арктического флота. Песни, хохот, шутки, возгласы, хоровые приветствия до слогам, как бывало дома на демонстрациях.

Заплаканные снежные утесы выпрыгивали из серого тумана и, мерцая, уходили в сырую муть, а меж них, треща моторами, проносились люди… какие люди!

До глубокой все еще белой ночи мы мчались друг к другу в гости на корабли, на материк и снова на корабли, покуда обеспокоенная сирена «Челюскина» не призывает нас на борт. В 7 часов по местному времени подняли якоря, взяли курс на ост. [115]

Геодезист Я. Гаккель. От мыса Челюскина до мыса Ванкарем

Стоянка у мыса Челюскина длилась около 16 часов. Мы расстались здесь с встречной флотилией ледоколов, и утром 2 сентября 1933 года «Челюскин» направился в дальнейший путь. Встречая то отдельные льдины, то полосы» разреженного мелкобитого льда, «Челюскин» вышел из пролива Вилькицкого в море братьев Лаптевых. По ледовым условиям оно принадлежит к числу более легких для навигации северных морей. Одна только река Лена, не считая других впадающих в это море рек, приносит столько теплой воды, что заметно снижает ледовитость моря.

«Челюскин» свободно выбирал себе путь, огибая отдельные скопления льдов, и, несмотря на неважную из-за тумана видимость, полным ходом продвигался на восток.

В четыре часа дня первая продолжительная остановка в море Лаптевых для гидрологических наблюдений. Работе с батометрами мешает волна. Шаткий «Челюскин», стоящий вдоль волны, сильно раскачивается, несмотря на волнение только в три балла. Часа [116] через полтора мы вновь шли полным ходом. Каждый час измеряли глубины, к нашему удивлению резко не совпадавшие с глубинами, показанными на имевшейся у нас карте.

Примерно на меридиане 115°30′ к востоку от Гринвича мы наткнулись на совершенно неожиданную для этой части моря Лаптевых глубину. Эхолот был рассчитан на глубины до 330 метров. Здесь же глубина превысила и эту цифру! Такие глубины в море Лаптевых до сих пор были известны только у берегов Северной Земли.

3 сентября судно встретило два айсберга, занесенные сюда, видимо, с обильной глетчерами Северной Земли, находившейся от нас на расстоянии 300–350 километров. Такая встреча дает известный материал о течениях в море Лаптевых. В этой части Арктики нет другого, более близкого источника, чем Северная Земля, почти вся покрытая материковым льдом, из которого образуются айсберги — эти гигантские плавающие ледяные горы. Вопрос только в том, принесены ли они с восточных берегов Северной Земли, где айсбергов очень много, или с западных, откуда они могли попасть сюда через один из североземельских проливов.

«Челюскин» продолжал итти вперед почти беспрепятственно, редко меняя курс из-за встречных разреженных льдов. Торосистые, сплоченные поля однолетнего льда протяжением в один-два километра попадались редко и продвижению судна не мешали. Лишь для гидрологических глубинных измерений каждую вахту делались остановки на 15–20 минут, ежечасные же пробы воды с поверхности моря для химического анализа брались нами без остановки судна.

К вечеру мы вошли в торосистый прошлогодний лед, который Занимал восемь-девять десятых всей видимой площади моря. Среди отдельных полей оставались разводья, по которым и следовал «Челюскин».

В открытом море, свободном ото льда, штурман ведет судно по прямому курсу и пользуется для исчисления пройденного пути лагом. Вести судно во льдах значительно сложнее: ход судна не контролируется показаниями лага, который из-за льда нельзя выпустить за борт; скорость не постоянна, как на чистой воде; судно идет на разных скоростях, лавируя между льдинами; путь получается извилистый и сложный.

Пройдя более 12 часов во льдах, сплоченность которых менялась от трех до восьми баллов, при плохой видимости, при [117] встречном свежем ветре, ночью сопровождавшемся снегопадом, утром 4 сентября «Челюскин» вышел на чистую воду.

Плавание во льдах, само по себе очень трудное, имеет хорошую сторону: несмотря ни на какой ветер, судно никогда не испытывает качки. Благодаря защищающему поверхность моря ледяному покрову волна развиваться не может.

По выходе же на чистую воду с волнением в шесть баллов «Челюскин» стал испытывать сильную килевую, а временами и бортовую качку. Иногда волна перекатывалась через палубу и бак. 5 сентября очень большое волнение стремительно раскачивало судно. При крене, доходившем до 30°, накатившейся на палубу сильной волной были сдвинуты прикрепленные грузовой баркас и строительные материалы. Последние в свою очередь налетели на вентилятор второго трюма и помяли его. Волна смыла за борт несколько бочек и ящиков, в том числе ящики с лимонами.

В этот день в судовом журнале был зарегистрирован максимальный крен на левый борт, доходивший до 45°! На кормовой палубе при стремительном бортовом размахе сорвались бочки с бензином и керосином. Они сталкивались и налетали на борт; несколько бочек дали течь. При этом были поломаны находившиеся у правого борта стойла коровника; необычайная качка свалила коров и била их о борт.

Все это время внутри судна — в каютах, кают-компании, буфетах — усталые от вынужденной бессонницы, утомленные беспрерывным напряжением люди не находили покоя.

В этом районе — небольшие глубины моря, доходившие до 20 метров; волна, захватывавшая всю толщу воды до самого дна, здесь особенно крута, и именно поэтому качка носила такой стремительный характер. В пять часов дня видимость ухудшилась: пошел густой снег, залеплявший стекла капитанского мостика.

6 сентября в два часа дня волнение вдруг заметно уменьшилось, несмотря на продолжавшийся ветер. В первое время это казалось непонятным, но через 45 минут все разъяснилось: на юго-востоке сквозь разорванный в одном месте туман показались неясные очертания земли. Через 40 минут судно встало на якорь.

По исчислению хода судна никакой земли здесь быть не могло. Однако за четыре дня пути во льдах и в шторме, без астрономических определений места судна по солнцу в исчислении оказалось много ошибок. Мы считали, что находимся в 55 километрах юго-западнее острова Бельковского, а вышли прямо к нему. [118]

После съемки и описи берега, очертания которого, как и большей части Новосибирских островов, на карте показаны весьма приближенно, мы снялись с якоря и направились к югу, идя вдоль берега. Проходя остров Стрижева, расположенный южнее острова Бельковского и вовсе не нанесенный на карту, мы нанесли на карту и этот небольшой островок, торчащий из воды в виде отдельной скалы.

Далее «Челюскин» следовал вдоль острова Котельного, направляясь к проливу Санникова. При входе в этот пролив мы вновь оказались во льду. Из-за плохой видимости — густой туман, сумерки — обходить скопление льдов было уже невозможно. Постоянно меняя скорость и курс, только в два часа следующего дня «Челюскину» удалось выйти изо льдов, но и дальше мы шли ощупью из-за густого тумана.

Когда судно выходило на неизученное мелководье к северо-востоку от острова Большого Ляховского, мы каждые полчаса измеряли глубину. В 15 часов глубина была всего девять метров.

В тумане при скверной видимости, усугублявшейся начавшимся снегопадом, «Челюскин» встретил новое препятствие. Не шторм — так льды! Не льды — так мелководье да еще в придачу туман! Куда итти?

Капитан решает отклониться влево. Левее курса есть нанесенные на карты промеры, сделанные судами «Заря», «Таймыр» и «Вайгач». Сначала глубины стали увеличиваться, но через два часа снова натыкаемся на девятиметровую глубину. Самый малый ход. Поворачиваем. Идем почти обратно. Но становится все мельче. 8,5 метра! 8! Наконец 7,3 метра!

Вынуждены встать на якорь по крайней мере до рассвета.

К утру видимость стала лучше, и мы увидели берег. Это был южный берег острова Новая Сибирь. Кое-где вдали маячили отдельные льдины. Определив приблизительно свое положение по карте, мы снялись с якоря и пошли самым малым ходом. Для большей предосторожности капитан проделал следующее: один из спасательных моторных вельботов был спущен на воду и выслан вперед. Старший штурман, посланный на вельботе, производил промер глубины ручным лотом. Он должен был предупреждать сигналами шедшее за ним судно об уменьшении глубины. Через полчаса последовало такое предупреждение. Возросшие сначала глубины стали убывать — и снова глубина лишь 7,3 метра, снова мель!

Когда мы наконец вышли на большую глубину, нас опять накрыл густой туман. [119]

На рассвете 9 сентября нам повстречались редкие, отдельные, но солидные льдины. Плохой признак: не отмели — так лед!

Утром отдельные льдины сменились сгустками рыхлого однолетнего льда. Опять отклонение от курса. Средний ход. Почти беспрерывно шедший снег, падая в воду, не таял, а, плавая наверху, покрывал все море сплошным ровным слоем снежуры.

Так «Челюскин» вступил в одно из интереснейших «белых пятен» Арктики, в район расположения предполагаемой Земли Андреева. Вопрос о существовании этой земли, якобы расположенной к западу от острова Врангеля, интересовал исследователей на протяжении двух столетий. Неоднократные попытки проникнуть в этот район «белого пятна» как на судах, так и на собаках с берега до сих пор ни к чему не привели. Со стороны берега в этот район дальше всего на север проник Ф. Врангель в 1822 году. С восточной стороны границей пятна служит путь «Вайгача», в 1911 году прошедшего с острова Врангеля. Северной границей района Земли Андреева является путь дрейфовавшей здесь в 1922 году «Мод». С запада граница пятна оконтурена «Таймыром» и «Вайгачом» во [120] время их плавания в 1913 и 1914 годах. А что в центре этого контура?

Проникновению внутрь неисследованного района Восточносибирского моря всегда препятствовали льды. Если Земли Андреева, названной так по имени сержанта, якобы видевшего здесь землю во время путешествия во льду с Медвежьих островов в 1764 году, не существует, то остается непонятной причина постоянных скоплений льдов в этом районе. Но никто, кроме Андреева, земли здесь не видел. Да и сообщение сделано не им самим, а якобы с его слов. Может быть нам удастся увидеть здесь землю?

Лишь вечером 9 сентября «Челюскин» вышел изо льдов и в густом тумане со снегом продолжал итти средним ходом, все далее врезаясь в «белое пятно». Ночью скопления льда до восьми баллов Заставили судно отклониться к югу от курса и сбавить ход.

С шести часов утра 10 сентября лед стал реже. Снова идем на восток, прибавив ход, но разреженных льдов и на этот раз оказалось ненадолго. В девять часов опять подошли к восьмибалльному льду. Какой лед впереди — неизвестно. Густой туман не редеет. Снегопад продолжается. Видимость очень плохая. Воздушной разведки в такую погоду не сделаешь, несмотря на всю важность ее в таком районе. Помимо разведки льдов для проводки судна наиболее легким путем полеты урезали бы здесь добрую половину «белого пятна». Но ничего не сделаешь! «Челюскин» вынужден свернуть вправо.

Мы вышли из пределов «белого пятна», двое суток проблуждав в его льдах при сплошном тумане. Из-за отчаянно плохой видимости мы не могли не только совершать разведочные полеты в столь интересном загадочном пятне, но даже рассмотреть с мачты в бинокль окружавшие нас просторы. Все же наш рейс, в течение которого «Челюскин» углубился в «белое пятно» почти на 80 миль, имел большое значение, внеся некоторое представление о юго-западном районе таинственной Земли Андреева.

11 сентября, не доходя Медвежьих островов, капитан изменил курс, и мы пошли на мыс Шелагский. При хорошей видимости участники Экспедиции наблюдали этот исключительный по красоте высокий мыс.

Когда мы находились на меридиане мыса Шелагского, вновь встретили ледовую перемычку, за которой был разреженный лед, а позднее пошли уже серьезные торосистые льды с полями. И опять ползем самым малым ходом, опять виляем в разводьях, опять отклоняемся от курса… [121]

13 сентября в два часа дня мы прошли мимо судов колымского рейса — «Анадырь», «Хабаровск» и «Север», стоявших у мыса Аачим и перегружавших уголь.

Когда стемнело, путь среди сгустившихся льдов освещался носовым прожектором. Несмотря на падавший большими хлопьями снег, удавалось проходить таким образом 13–18 километров за вахту. В эту ночь мы подходили к мысу Биллингса. К рассвету видимость стала ухудшаться, и в шестибалльных льдах продвигаться вперед стало невозможно. Застопорили машину. Во время стоянки было замечено, что судно вместе со льдами дрейфует на юго-восток со значительной скоростью.

Когда мы были уже вблизи мыса Биллингса, лед вокруг судна пришел в движение. Отдельные глыбы стали перемещаться. На наших глазах разводья между льдинами стали закрываться. Лед, сплачивался, закрывая дорогу судну.

Снова дрейфуем на юго-восток! Перегруппировка льдов продолжается. Как только перед носом открывается «водушка», корабль немедленно пробивается к ней, отвоевывая у льдов десятки метров. За сутки мы прошли, считая и дрейф, около 70 километров. А до Берингова пролива еще остается около 650 километров!

15 сентября с рассветом при хорошей видимости мы стали продвигаться вперед, проходя девятибалльным льдом около мили в час. В 11 часов 25 минут мы увидели самолет, идущий к нам с мыса Северного, и застопорили машину.

Ровно в 12 часов гидросамолет «Н-4» летчика Куканова, сделав над судном несколько приветственных кругов, благополучно сел на воду и подрулил к «Челюскину». У О. Ю. Шмидта короткое совещание с Кукановым, и через час Отто Юльевич со своим заместителем И. А. Копусовым и начальником полярной станции острова Врангеля Буйко садятся на самолет, чтобы лететь на остров Врангеля. Одновременно с Кукановым идет спущенный на; воду самолет Бабушкина. Быстрый разбег, два облака водяной пыли: над стремительно бегущими по воде самолетами, и через несколько секунд Бабушкин с неизменным своим пассажиром — капитаном Ворониным уже в воздухе. Куканов же на своем «Н-4», пробежав все разводье, не мог оторваться от воды. Самолет медленно разворачивается и на полном газу снова бежит в другой конец разводья. Опять неудача. Снова разворот и снова разбег — и так несколько раз.

Полный состав команды и три пассажира не под силу старому, давно уже отлетавшему свои часы самолету. Только через полтора [122] часа, высадив в шлюпку Копусова и откачав из поплавков набравшуюся туда воду, самолет Куканова оторвался от воды и, набрав высоту, взял курс на остров Врангеля.

Капитан, как и все эти дни, не вылезал из своей бочки, выбирая путь судну.

К вечеру следующего дня уже в темноте «Челюскин» подошел к мысу Северному. Шлюпка с Отто Юльевичем и Буйко, прилетевшими сюда с острова Врангеля, пыталась подойти к судну, лавируя между льдинами. Однако ледяной барьер преградил им путь, и даже шлюпка не смогла найти для себя лазейку. Всем прибывшим на шлюпке пришлось вылезть на лед и по нему дойти до судна, подошедшего вплотную к барьеру. Когда Шмидт и Буйко поднялись на борт, «Челюскин», простояв у мыса Северного всего 40 минут, развернулся и осторожно разводьями пошел на восток.

Два дня — 17 и 18 сентября — «Челюскин» добирался до мыса Ванкарем. Он шел к нему от мыса Северного среди тяжелых торосистых полей. Небольшие разводья уже покрывались коркой льда; снежура, плававшая в воде, превращалась в слой льда, сковывая старые льдины в один сплошной массив.

Все чаще и чаще при заднем ходе судна, который производится, чтобы взять разбег и кинуться на перемычку, винт ударялся о лед. Сколько тревоги вызывал в душе каждый удар винта!

18 сентября борт получил вмятину. В кочегарке появилась течь.

В ночь на 19 сентября мы дрейфовали. В восемь часов утра, встретив среди восьмибалльного льда подходящее для авиоразведки разводье, остановились. Через час самолет с Бабушкиным и Ворониным поднялся на седьмую (по общему счету) разведку. Пользуясь стоянкой, старший помощник капитана на шлюпке обошел вокруг судна. Оказалось, что, кроме известных уже повреждений корабля, имеется еще вмятина под подзором с правой стороны. Некоторые заклепки задраны, некоторые сорваны и потеряны.

С возвращением самолета из разведки пошли на северо-восток среди ледяных полей в восемь баллов. Но прошли всего 180 метров. Дальше путь был непроходим…

Здесь, у мыса Ванкарем, начался дрейф «Челюскина». [123]

Летчик М. Бабушкин. «Глаза парохода»

В 1932 году в походе «Сибирякова» Северным морским путем сильно давало себя чувствовать отсутствие самолета на борту судна.

Если мы назовем самолет «глазами парохода», это отнюдь не будет преувеличением. Самолет, вылетая с парохода, в течение двух-трех часов может разведать состояние льдов на 150 миль в длину и на 30–40 миль в ширину. Это дает возможность капитану с уверенностью решить вопрос, куда итти и где задержаться, чтобы выждать лучших условий для прохода судна.

Кроме разведки самолет может выполнять и ряд других функций: поддерживать связь с материком, с судами, затертыми во льдах, перевозить на материк больных и обследовать близлежащие острова, если нельзя к ним подойти на пароходе.

Эти соображения и привели к тому, что в 1933 году, при вторичном походе Северным морским путем во Владивосток через Берингов пролив, на пароход «Челюскин» был погружен самолет для разведывательных полетов. [124]

Для «Челюскина» выбрали самолет амфибию «Ш-2». Этот самолет впервые отправился в полярное плавание. В собранном виде он помешается на носу, его легко спустить на воду и так же легко и удобно поднять с воды на палубу. Подготовка к полету требует не больше часа.

В Мурманске, испытав «Ш-2» в воздухе, мы погрузили его на борт «Челюскина» и вышли в море.

22 августа в северной части Карского моря «Челюскин» остановился во льдах. Я получил распоряжение приготовить самолет к разведке.

Со мной в качестве наблюдателя должен был лететь капитан Воронин. Воронин — лучший капитан-промышленник, ежегодно берущий рекорды по добыче зверя. Выйдя в июле 1932 года из Архангельска, чтобы вести ледокол «Сибиряков» Северным морским путем, он возвратился обратно в Архангельск в мае 1933 года прославленным на весь мир капитаном-полярником.

Мы ежегодно встречались с ним на зверобойке, где мне приходилось летать, помогая ледоколам находить зверя и подходить к нему. В разговорах с Ворониным я всегда чувствовал какое-то его неверие в силу и нужность работы самолета, нежелание признать ту решающую роль, какую сыграл самолет в увеличении добычи зверя и улучшении техники промысла.

На предложение пилотов подняться в воздух он всегда находил какой-нибудь предлог для того, чтобы отказаться. И я понимал, что происходило это не из боязни, и объяснял его поведение неверием в совершенство арктической авиации.

Этот человек, который с детства плавает на пароходах, который, если можно так выразиться, сросся с пароходом, полеты в Арктике считал детской забавой, которой можно заниматься только как спортом.

И этого-то человека мне предстояло посадить на самолет и, грубо выражаясь, обработать.

О необходимости привлечения Воронина к полетам я думал и раньше. Зная, что никто лучше самого капитана не увидит и не учтет расположение льда, мне важно было изменить его отношение к авиации, показать ему всю ценность, всю силу самолета, заставить его признать, что самолет действительно «глаза парохода».

В 18 часов я сделал пробный полет с механиком Валавиным. Мы держимся в воздухе 25 минут. Мотор работает хорошо.

Сажусь на воду, навстречу отделяется от парохода моторная лодка. [126]

Я издали вижу стоящего в ней во весь рост капитана Воронина. Лодка подходит. Я останавливаю мотор.

Механик перебирается на нос лодки самолета для пуска мотора. Владимир Иванович садится на его место.

Я незаметно наблюдаю за ним. Он очень сосредоточенно все осматривает, меня как будто не видит. На лице недоверие к этой маленькой, на-глаз хрупкой машинке.

Заработал мотор. Даю сигнал убрать лодку, поворачиваю самолет на старт и даю полный газ. В течение минуты перед нами Завеса из мелких брызг, потом все спокойно — мы в воздухе.

Воронин, не отрываясь, смотрит на развернувшуюся внизу ледяную панораму.

Я делаю круг и беру заранее намеченное направление. Под нами причудливо расположенные колоссальные площади льда, среди них вьются змейками черные полосы чистой воды.

Капитан пристально вглядывается в льды.

Мы уже идем против ветра 40 минут. Капитан делает знак повернуть обратно. Я поворачиваю, и через 35 минут мы садимся около парохода.

Выйдя на палубу «Челюскина», капитан протягивает мне руку. и по тому, как он жмет ее, я понимаю, что победа за мной.

И я не ошибся. Через несколько минут он с горящими глазами рассказывал, как великолепно, что на «Челюскине» имеется самолет. И как страстный охотник-промышленник сейчас же добавил:

— Вот бы мне так пролететь над залежкой. Я бы знал тогда, как лучше к ней подступиться.

Да, я не ошибся, когда думал, что победил. С этого дня все разведывательные полеты я делал, имея на борту самолета наблюдателем капитана Воронина. Владимир Иванович стал одним из самых горячих поклонников авиации.

Как-то раз он сказал даже, что если бы был помоложе, то стал бы учиться летать. И сына своего он решил уговорить бросить море и итти в школу авиации.

25 августа после первой разведки в районе острова Уединения я снова вылетел, имея на борту начальника экспедиции Отто Юльевича Шмидта и его помощника Ивана Александровича Копусова. Цель нашего полета была в том, чтобы обследовать с самолета остров Уединения, снять и зарисовать его контуры. Отто Юльевич очень удачно заснял остров «лейкой», а т. Гаккель — геодезист по снимкам и зарисовкам — потом переложил снимок на карту, пользуясь [127] астрономическими пунктами, которые т. Шмидт установил на острове. Теперь у нас на карте были точные контуры острова и его местоположение.

После этого полета мы двинулись к Северной Земле.

Через двое суток разводья начали отклоняться на север. Решено было сделать разведку. Спустили самолет, и в 12 часов с капитаном Ворониным я поднялся в воздух.

Полетели по направлению к Северной Земле.

Перед нами потянулись колоссальные поля многолетнего льда. Пройти было невозможно. Разводья шли на север. Но это нас не устраивало. Были опасения, что, если сменится ветер, нас может захватить льдами. Установили, что с северной стороны Северных островов не пройти, и решили пробиваться с юга. Не будь самолета, пришлось бы потерять несколько дней в бесполезных поисках прохода, а за это время переменившимся ветром нагнало бы льды, и путь отступления был бы отрезан.

В районе островов Скот-Гансена мы попали в какой-то ледяной мешок. Спустили самолет. Было это 30 августа. Температура начала понижаться. При подъеме брызги замерзали, очки покрылись льдом, пришлось снять их. Без очков подъем был очень труден. Соленая вода заливала глаза. И только через несколько секунд стало легче. Мы были в воздухе.

Сейчас же стала видна небольшая перемычка, которую «Челюскин» мог свободно пробить. Дальше море было свободно от льдов.

Возвращаемся обратно, садимся и через три часа хода во льдах идем чистой водой.

13 сентября льды снова начали уплотняться. В районе губы Нольде выбираем небольшой плес чистой воды, спускаем самолет и летим на разведку.

Перед нами тянутся льды — и чем дальше, тем плотней и плотней.

Наметили проход суток на двое. Потом придется еще раз слетать на разведку.

15 сентября вышли в районе мыса Якан на плес, чистый от льда, шириной километра в полтора и длиной в два километра. Остановились. К нам с мыса Северного вылетел самолет «Н-4» Куканова с начальником летного отряда т. Красинским.

Отто Юльевич летит на самолете «Н-4» на остров Врангеля и берет с собой будущего начальника острова Врангеля т. Буйко. Через час снова появляется самолет и, сделав круг над пароходом, садится. Товарищи Красинский и Куканов поднимаются на палубу. [128]

Мы спрашиваем их, есть ли проход во льдах дальше к мысу Северному. Они сообщают, что в районе их видимости сплошной лед, но летели они около берега и не высоко.

Приходится лететь мне. Со мной летит капитан. Спускаю машину. На воде мой самолет в сравнении с трехмоторным «Н-4» выглядит «воробьем.

Небо чисто. Все залито солнцем. На горизонте, там, где должен быть остров Врангеля, высятся снежные горы. Мы поворачиваем к ним, и через час полета перед нами остров Врангеля.

Время дорого, надо искать проход для «Челюскина», и мы быстро поворачиваем к мысу Северному. Лед очень плотен — к острову Врангеля с южной стороны подхода нет. Придется итти до кромки в Берингов пролив, а там попытаться подойти с восточной и северо-восточной стороны. На обратном пути наметили проход, вернулись к «Челюскину» и через 30 минут тронулись дальше.

Начались заморозки. Появился молодой ледок. Продвигаться стало все трудней и трудней. Мы идем в районе мыса Ванкарем.

Лед сильно сплотило. «Челюскин» с трудом продвигается вперед, все трещины направлены к северу.

19 сентября утром капитан пробивается к небольшой лежащей впереди полынье. По краям полыньи толщина молодого льда два сантиметра. К середине он постепенно сходит на-нет, и самая середина полыньи шириной в семь-восемь метров от льда свободна.

Спустили моторную лодку и разломали молодой лед. Его сдуло ветром в сторону.

Спустили самолет и полетели в разведку. Это был последний полет с воды.

Поднявшись в воздух, мы увидели две полосы разведенного льда, идущего на север, а через десять-пятнадцать миль стала видна чистая вода. Но эти две полоски имели очень небольшие щели, и кроме этого все эти щели были покрыты молодым льдом.

Дальше лежал кругом плотный, сильно сторошенный лед. Капитан наметил одну из полос разреженного льда для прохода, и мы вернулись назад. Но продвинуться нам суждено было немного. К 12 часам дня подул сильный северо-западный ветер, погнал льды на берег, и началось сжатие. Пошел сильный снег. Мы снова остановились.

Потом нас стало дрейфовать к берегу и занесло к Колючинской губе. Больше подниматься с воды нельзя было — все сплошь покрылось льдом. Нужно было искать аэродром да льду и переходить на лыжи. [129]

Но где найти такое поле?

Я работаю во льдах вот уже восемь лет, но такого ледяного хаоса не видел ни разу. Все изломано, все исковеркано, по льдинам и ходить трудно, а о том, чтобы летать, нечего и думать. Нельзя было даже расчистить площадку. Ее немедленно бы разломало — лед двигался непрерывно. Пришлось сидеть и ждать, что будет дальше. Мы срочно переквалифицировались и встали в ряды кольщиков льда, помогая «Челюскину» выбраться в чистую воду.

Потом ветер переменился, льды разорвало, и мы снова стали пробиваться вперед.

И вот, когда «Челюскин» был почти у цели — в Беринговом проливе, его сильным течением выбросило далеко на север.

Выбраться самим из ледяного поля, в которое мы вмерзли, не было никакой надежды.

В это время к нам попытался пробиться ледорез «Литке». Но и для него нужна была разведка.

В нашем распоряжении осталось два дня. С большим напряжением расчистили полосу льда шириной в 60 метров и длиной в 200 метров. Для моего самолета этого должно было хватить.

17 ноября приготовили самолет, и я сделал попытку подняться один, облегчив машину до предела.

Дал полный газ. Вот-вот самолет оторвется. В это время сдают две свечи.

Самолет проваливается, задевая лыжей за ледяной ропак. Мгновение — и самолет, распластанный, лежит среди беспорядочно нагроможденных льдин. Машина разбита.

Последняя надежда рухнула. Ледорез от нас уходит.

Мы осматриваем самолет. Он испорчен не безнадежно. Бортмеханик Валавин приступает к ремонту. С ним его неразлучные друзья — т. Погосов, едущий на остров Врангеля мотористом, и т. Гуревич, тоже едущий на зимовку на этот остров.

Эта тройка с помощью плотников, которые должны были ставить дом на острове Врангеля, сумела восстановить самолет, и в конце ноября мы снова имели исправную машину.

Но воспользоваться ею пришлось только после гибели «Челюскина». [130]

Начальник полярной станции П. Буйко. На остров Врангеля

Сразу же после моря Лаптевых остров Врангеля начал фигурировать в разговорах челюскинцев.

На заседании, созванном в эти дни. обсуждали вопрос о выгрузке имущества, идущего на станцию и факторию, и о возведении построек.

Все это детально продумывалось с осторожностью, понятной в таком ответственном деле.

На сколько километров мы сумеем приблизиться к острову? Есть ли у берега вода и не затягивает ли ее салом и шугой ввиду позднего времени года? На чем возить груз? Шлюпки и карбасы могут пострадать при столкновении с молодым льдом или шугой.

Предлагалось поэтому в первую очередь выгружать на плотах лес и уголь и буксировать плоты моторными катерами с крепкой обшивкой, которые имелись на судне.

Были расставлены люди по моторам и по погрузке. Была определена очередность стройки — дом, рация, склад, собачник; были расставлены плотники, печники.

План, хорошо продуманный, был принят единогласно. [131]

В верхней кают-компании говорили тоже об острове Врангеля.

Отто Юльевич сидел в конце стола, сжимая бороду в кулак, и задавал сидящим за столом научным работникам острова Врангеля не всегда простые вопросы.

Он прощупывал подробно календарные планы работ, которые каждый зимовщик должен был разработать на два года зимовки. [132]

Заседание это длилось три дня. Планы уточнялись максимально. Они начинали становиться живыми и действенными.

Между тем корабль бился, именно бился, продвигаясь к востоку.

Все дольше и дольше засиживался Владимир Иванович Воронин в бочке на марсе, прозванной «вороньим гнездом», с высоты фок-мачты ища биноклем синие ниточки майн, по которым прокладывал себе дорогу «Челюскин».

Все чаще и чаще дорогу преграждали увесистые быковатые льды другой, более крепкой породы, чем были в пройденных морях.

Но Владимир Иванович не сдавался, и «Челюскин» скулами расталкивал студень шуги и форштевнем, как клином, врезался в ледяные поля.

Шмидт не сходит с мостика, руки его в карманах нерпичьего полушубка, из-под кепки зорко шарят по горизонту глаза.

Он наружно спокоен. Но и его тревожит темп продвижения.

В машине — горячка. Люди носятся от регулятора к регулятору — замучили переменами хода. По что делать! Такова их работа в ледовом походе. Чистая вода — полный ход вперед, плавающий лед — средний, а то и малый. Пробить перемычку — полный ход вперед, малый — назад, полный — вперед, и так по нескольку десятков раз.

К 15 сентября выбились к мысу Биллингса. Тяжелый лед, ропаки. Остановились у небольшой веселой, солнечной майны. Бабушкин готовится к разведке. Прекрасное утро. На горизонте появляется звучная стальная птица. Снизилась, села на майну — «П-4».

Куканов (пилот) и Красинский (начальник летной группы) протискиваются по борту среди высыпавших им навстречу челюскинцев.

Они прибыли по телеграмме Отто Юльевича с мыса Северного.

Через несколько времени меня вызывают к Шмидту.

— Думаете слетать на остров Врангеля?

— Необходимо было бы, Отто Юльевич.

— Тогда собирайтесь, пойдем с Кукановым.

Надеваю валенки, полушубок, хватаю шапку, карту острова Врангеля, и я готов. Садимся в моторку и плывем к самолету. Тут произошел маленький инцидент: к трем прилетевшим на самолете прибавилось еще трое, и, когда пошли на взлет, не смогли оторваться. Моторы отработали свой срок и не давали должного количества оборотов.

Минут 15–20 мы возились с выкачкой воды из поплавков, которые от ударов о льды кое-где протекали, но следующая попытка взлететь тоже не дала результатов. [133]

Тогда Куканов остановил машину и сказал Отто Юльевичу:

— Необходимо снять человека, ящик лимонов и банку бензина.

Иван Александрович Копусов обратился ко мне:

— Может быть, ты не особенно хочешь лететь?

Но я уперся.

Тогда Отто Юльевич предложил сойти Копусову. Инцидент был исчерпан. Копусов пересел на подплывшую моторку, захватив лишний груз, и мы взметнулись в воздух.

Я только мельком успел взглянуть на корабль, на дым из трубы, на горизонт, покрытый снегом и льдом.

Потом все исчезло. Вижу, как рябью дрожит пропеллер правого мотора, как ровно и медленно отмеряет крыло поля льдов. Вижу бесконечные белые простыни кое-где с тенями от ропаков, с полосками разводий и пятнами майн. Однообразие пейзажа приедается. Я сажусь в плетеное кресло у красного бензинового бака и ставлю ноги на лежащий рядом якорь. Рядом со мной дремлет в кресле бортмеханик Шадрин.

Шмидт сидит рядом с пилотом впереди. Красинский — в передней кабинке. Смотрю в окно: лед сплошной и майн гораздо меньше. Просыпается бортмеханик, достает хлеб, масло. Ест. Рукой показывает вперед.

В тумане — впереди гряда горных кряжей. Мы идем прямо в туман. Он лежит внизу белыми хлопьями ваты. Направо — солнце. Шадрин достает карту. Говорить трудно: шум моторов оглушает. Он показывает пальцем по карте. Бухта Сомнительная, бухта Роджерса.

Ближе к острову Врангеля больше воды, в окнах тумана она блестит вороненой сталью.

Наконец самолет начинает снижаться. В просветах чуть мелькнули полоски песчаной косы, уходящей в воду. Показались скалистые головы сопок. Забираем опять вверх. Шадрин кричит на ухо:

— Это была бухта Сомнительная, а нам надо к бухте Роджерса, там станция.

Идем вдоль берега к востоку. Слева — горы, опоясанные туманом.

Дальше видимость лучше, и у бухты Роджерса последние клочки: предательской туманной ваты пропадают. Виражи перед посадкой отличаются сильным креном, при котором инстинктивно упираешься руками в стены. В окне вертится увеличенный план бухты Роджерса.

Удар о воду ощутим, как прыжок с крыши одноэтажного дома. [134]

И вот мы уже рулим к косе, на которой стоят станционные постройки, выстроившиеся в шеренгу.

К самолету подбегают люди: т. Власова — жена начальника острова, радист, переброшенный сюда Кукановым, стройный латыш Страутман и двое эскимосов.

По доске, перекинутой с берега на поплавки самолета, сходим на землю.

Власова и Страутман ведут нас в дом станции.

Красинский и Куканов как старые знакомые начинают хозяйничать и с помощью Власовой из яичного порошка готовят омлет. Мы с Отто Юльевичем выходим наружу и осматриваем постройки.

На пригорке, повыше станции, стоят временные палатки эскимосов. Они прибыли сюда в ожидании парохода. Во всем видна подготовка к его приходу.

Сложенные пирамиды моржового клыка, мамонтовых перекрученных бивней, развешенные повсюду шкуры медведей, живые медвежата в специальном сарае — все это готово к погрузке на пароход. Песцы уже раньше были перевезены самолетом на факторию мыса Северного.

Помещение бани в полузапущенном состоянии. Рация имеет моторы и оборудование, но из-за неисправности их не работает. Страутман налаживает радио в жилом доме.

Жилой дом требует большого ремонта. Но даже беглый осмотр показал нам, что хозяйский глаз на станции есть.

Вечером, отведав омлет системы Красинского, за чаем Отто Юльевич расспросил у Власовой о положении на острове.

Начальник станции Минеев вынужден был перебраться из-за отсутствия топлива на северное побережье, где есть плавник. Сейчас он там устраивает жилье. Эскимосы с нетерпеньем ждут парохода.

О себе Власова говорит, что они с мужем затосковали о материке и за четыре года пребывания здесь сильно устали.

Запасы пиши и одежды есть. Больное место — отсутствие топлива.

— Последние ящики дожгу и поеду к мужу на север, — говорит Власова.

Переночевав, поднялись утром в тумане и пошли на мыс Северный.

Когда самолет взял высоту и вырулил к югу, мы были ослеплены блеском с востока, где огромным полированным гранитным пьедесталом высился Геральд. Солнце до блеска отшлифовало его.

Забилось сердце при мысли о том, что этот пограничный советский [135] аванпост мы еще не освоили. Велики пространства нашей Страны советов!

Чистая вода у Геральда быстро кончилась, навстречу снова наплывал лед, суровый и холодный. И напрасно мы напрягали глаза, припадая то к одному, то к другому борту нашего самолета, — воды не было. Только когда ясно вырисовался скалистый берег мыса Северного, мы заметили кое-где полыньи.

Темное пятнышко у берега величиной со спичечную коробку при нашем приближении превратилось в подлинный, но крошечный корабль.

Это был «Челюскин». Три раза вылетел пар из игрушечной трубы, и мы услышали вместо гудка тихий, придавленный лай. Точки людей шныряли по палубе. [136]

Мы делаем круг еще ниже и летим вперед, указывая, куда итти «Челюскину». Сами же через 10 минут садимся у станции мыса Северного.

Здесь Отто Юльевич тщательно осматривает только что воздвигнутые постройки, удивляется прекрасному их выполнению, хвалит краснознаменца Петрова, начальника станции мыса Северного, знакомится с работниками, расспрашивает обо всем.

Когда солнце стало садиться, из-за скал мыса вышел темным силуэтом массивный «Челюскин». Он медленно приближался.

Мы сели на моторный катер и поплыли ему навстречу.

Но все усилия катера были напрасны: даже небольшие торосы были для него горами. Надо было ждать корабля. Он шел медленно, с трудом и, не дойдя до нас, остановился.

Тогда мы сошли на лед и через полчаса были у судна. Огни кают манили уютом. Несколько прощальных рукопожатий с северянами, и по веревочному трапу мы поднялись на борт. [137]

Журналист Б. Громов. Начиналась зима

Первые дни сентябрьских заморозков. Правительственная арктическая экспедиция на «Челюскине» подходит к огромным серебряным от свежевыпавшего снега гористым берегам Чукотского полуострова.

Позади гигантский путь: Ленинград, Скандинавия, Мурманск, Берепцово и Карское моря, Новая и Северная Земли, море Лаптевых.

Впереди — последний этап перед выходом в чистую воду: Чукотское море.

Огромным трудом, неутомимой энергией команды «Челюскин», не будучи ледоколом, преодолел тот самый путь, который в прошлом году так тяжело достался краснознаменному «Сибирякову». Вмятины в бортах, потеря одной трети лопасти гребного винта, пробоина с правого борта — вот в каком состоянии раненый «Челюскин» подходил к финишу своего похода.

В Арктике начиналась зима. Сплошные ледяные поля многолетнего полярного пака закрыли все море. Дикие вьюги сменили пургу, [138] темные прорехи полыней затягивались тонким, прозрачным, но упругим льдом.

Надо было спешить, а спешить было нельзя. Неуклюжий, широкий «Челюскин» с большим трудом разворачивал свой корпус в разводьях, застревая в узких местах. В дымные топки тогда без счету, без меры летел драгоценный для нас уголь, три огромных котла надрывались от пара. Так продолжалось иногда часами.

От сильных ударов в перемычки треснул форштевень — нос «Челюскина». Словно срезанные острой бритвой слетали заклепки в мрачных, бездонных трюмах. Гнулись шпангоуты — крепкие ребра судна. И глядя задумчиво на льды с темными пятнами полыней, на момент опустив черненький «Цейс», вздыхал Воронин, как о прежнем, давным-давно ушедшем соратнике:

— Сюда бы «Сибирякова»! Разве я стал бы тогда церемониться с таким льдом…

С каждым днем итти к столь страстно ожидаемой чистой воде становилось все труднее. Гигантские ледяные поля будто вспаханы чьей-то могучей рукой в непроходимые торосы. Все перемешано в дикую, крутую кашу, в невообразимый хаос нагромождений.

Брюзжит бледный и утомленный, давно забывший сон капитан.

Далеко позади, в сиреневой дымке тумана, черной приплюснутой лепешкой виден мыс Северный. На корме жутко стоять. Винт в диком бешенстве, с остервенением бьет на полном ходу огромные, подвернувшиеся под него глыбы. Удар за ударом. Стремительно вылетают льдины из-под кормы, исполосованные, расчерченные мощными взмахами лопастей. От ударов дрожат палуба, ванты, все снасти, и, кажется, еще момент — и мы будем на положении «Сибирякова» — без винта и вала.

В машинном отделении «запарка». Плотный, коренастый механик Тонкин вьюном носится от ручки телеграфа — чтобы ответить на приказ капитана изменить ход, к рычагу — чтобы переменить скорость движения. От быстроты и ловкости Тойкина зависит быть может судьба экспедиции: замешкается он — и на полном ходу всей мощью своих 2 400 сил с грохотом налетит «Челюскин» на многотонную глыбу. Тогда — новые вмятины, а возможно — пробоина.

В трюме вода. Чуткое ухо Тойкина все время прислушивается к ритму работы винта. Чуть послышится удар подвернувшейся льдины — опять прыжок к рычагу, чтобы, не дожидаясь приказа сверху, остановить машину. А льды настойчиво бьют, непрерывно [139] заставляя дрожать пол в машинном отделении, гулко отзываясь в каютах.

Ночь приходится стоять без движения: бесполезно бросать в топки ценное топливо, не видя даже из верхней, прикрепленной к мачте бочки, что творится по курсу.

Все кругом накрепко сковано упругим и крепким, хотя ломающимся, зловеще шипящим под напором форштевня нилосовым льдом. Нилос повидимому образовался уже много дней назад. Его запорошило тонким налетом сверкающего, искрящегося снега, а неуемный северный ветер расписал замысловатыми рисунками и узорами.

Воронин, вахтенные штурманы и штурвальные матросы перенесли свои дозорные посты на верхний мостик, откуда безнадежно силятся пронзить туманную муть. Сверху они спускаются промерзшие, засыпанные снегом, с медными лицами и воспаленными, красными глазами.

Ветер, не торопясь, дрейфует «Челюскина» на восток. Движение медленное, нудное, грозящее задержать нас до наступления стужи, когда выход на чистую воду станет несбыточной мечтой. Но все же — движение, движение вперед в нужном нам направлении, и эта маленькая радость заставляет бодрее смотреть в будущее, верить в грядущий успех: «Челюскин» еще померяется силами со льдами!

Удар — и длинная извилистая трещина стремглав бежит вперед по нилосу, заворачивает резко в сторону и заканчивает свой бег, упершись в многолетний торос…

Темной, безлунной ночью у мыса Ванкарем «Челюскин» залез в ледяной мешок, в огромные нагромождения полярного пака. Пришлось остановиться и начать взрывные работы. Крошечные фигурки людей пробивают топорами затянутую нилосом полынью, чтобы спустить в воду банку всесокрушающего аммонала. По вздыбленному ледяному полю змеится электропровод.

— Ну, знаешь, голубчик, долго же ты возишься! Пока будешь готовиться, лед растает, — обращаясь к подрывнику, балагурит Воронин, еще не потерявший природной веселости.

— Рааз, дваа, три, — крикнули снизу, и подрывник резким движением руки соединил провода.

Оглушительный грохот тысячным эхом пронесся в прибрежных горах. Фонтан ледяных осколков, глыб и брызг ринулся в воздух. На месте взрыва образовалась крутая, раскрошенная каша льда, но столь желанных извилистых трещин нет и в помине. Столь же малый эффект дал второй взрыв. Только под килем «Челюскина» [140] с силой пронеслась громадная волна, заставившая судно вздрогнуть всем корпусом.

Утро встретило нас ярким солнцем, миллионами бриллиантов искрящегося до боли в глазах снега. Но положение было таким же безнадежным, как накануне. Вокруг — бесконечный саван снежной пустыни и лед, лед, лед…

* * *

Может быть авиоразведка укажет, как мы можем выбраться из Этого ледяного мешка.

Синяя птица летчика Бабушкина — маленький «Ш-2», впервые испытываемый в Арктике за время рейса «Челюскина», показал себя с наилучшей стороны. Он легко и свободно умещался на баке, при взлетах не требовал большого разгона, давая вместе с тем полную возможность хорошо ориентироваться сверху в создавшейся обстановке.

Пятнадцать минут оглушительного треска — и мотор под умелой рукой механика Валавина прогрет. На лебедке самолет медленно спускают на воду, и, буксируемый моторной лодкой, он едва передвигается в вязком нилосе. В толстых авиационных шубах, в широких очках и меховых шлемах рядом усаживаются Воронин и Бабушкин. Большой белый скатанный в трубу сверток Воронина свидетельствует о том, что навигационная карта — дневник его жизни и многочисленных испытаний, его верный спутник во всех экспедициях — и теперь с ним. Там, далеко, в синей лазури, закостеневшей от ветра рукой он нанесет на эту карту расположение полыней и наиболее благоприятный для нас путь.

Выбрав для взлета небольшую узкую ленту воды, стремглав бросилась в воздух синяя птица; накренив крыло, она опоясала судно широким кругом и скрылась во мгле. Через час как-то внезапно из тумана вынырнул самолет и, тщательно выбрав место для посадки (сверху нельзя было разглядеть, что внизу — вода или нилос), тяжело шлепнулся фанерными поплавками, подскочил, снова упал и со Звоном разбитого стекла подшвартовался к борту «Челюскина».

— Впереди, — грустно констатировал, еле шевеля обмерзшими губами Воронин, — сплошные, тяжелые поля, каких мы в этом году и не видали. Они тянутся миль на двадцать. Дальше — чистая вода до самого горизонта. Но уж верно говорят: близок локоть, да не укусишь…

Капитан сделал попытку продвинуться, но тяжелые льды, [141] накрепко скованные нилосом, едва пропустили судно на три метра вперед. И это за час беспрерывной, упорной работы!..

* * *

Ветер, принося туманы и метели, поет заунывные песни в снастях, гудит в разинутых пастях вентиляторов. Замерла жизнь на корабле. Не слышно обычного четкого ритма работающих машин. На палубе бродят вахтенные матросы, сметая с палубы нанесенный снег, не зная, чем другим занять себя на четыре часа. Раскинувшись на кожаном диване в верхней рубке, скучая, попыхивают папиросками штурманы, ведя бесконечные разговоры об удачах, сопутствовавших им на зверобойном промысле в Белом море и на ловле трески под Мурманском.

Из полуоткрытого люка угольной ямы в свежий морозный воздух ползут клубы белого пара, перемешанного с едкой гарью. Там, внизу, кочегары штывают разогревшийся уголь, предотвращая пожар.

— Какое давление? — с этим вопросом выползает наверх черная «личность» кочегара Кукушкина.

Это значит — сколько сейчас времени?

— Еще час до конца вахты.

— Ну, пойдем, поштываем.

Кукушкин снова скрывается в люке.

Через каждые четыре часа на верхнем мостике в красном цветистом платке появляется метеоролог Ольга Николаевна Комова, чтобы определить направление и силу ветра. Через минуту ее, раскрасневшуюся от мороза, забрасывают в штурманской рубке десятками вопросов, на которые следует один стандартный ответ:

— Все тот же, товарищи, норд-вест…

Дни тянулись серо, буднично и безотрадно. Хотя и дули попутные нам ветры, начались разговоры о возможной зимовке.

А в какой-нибудь миле от судна была полоса сильно дрейфующего льда! Там грандиозный, совсем как у нас под Москвой, ледоход. Все двигалось, неслось и мчалось вдаль, на восток, куда мы так тщетно пытались пробраться. Только миля отделяла нас от сильного течения, которое могло вынести нас к мысу Сердце-Камень, а быть может и дальше, к Берингову проливу — цели нашего путешествия.

Снова мы пробовали взрывать лед. Проваливаясь в студеную воду, прыгая по ропакам, окончательно измотавшиеся люди тащили тяжелые банки аммонала, чтобы убедиться… какой незначительный [142] эффект производят даже мощные взрывы. Небольшие ямы раскрошенного льда «Челюскину» никак помочь не могли.

Седьмые сутки мы стоим без движения.

Но седьмые сутки держим машины наготове, время от времени проворачивая винт, чтобы не дать ему вмерзнуть в лед.

Долго ли продержат нас льды? Успеем ли мы пройти в Берингов пролив до наступления арктических холодов? Ведь зима только началась… [143]

В воротах Тихого океана

Заместитель начальника экспедиции И. Баевский. Войдем ли мы в Берингов пролив?

Мы слегка запаздываем. Только 1 сентября прошли пролив Вилькицкого. Правда, даже если бы из Мурманска мы вышли не 10 августа, а несколько раньше, если бы в Карском море проблуждали не 17 дней, а шли только нормальных четыре-пять суток, все равно мы ждали бы вскрытия пролива Вилькицкого. А он вскрылся лишь за два дня до 1 сентября.

Таким образом хотя мы опаздываем, но в конечном итоге не по своей вине. Это, понятно, ледовую обстановку не облегчает. Во второй половине сентября Восточносибирское и Чукотское моря уже трудно проходимы. Ночи холодные, и сплоченный лед за ночь смерзается.

Все суда — участники колымских походов — стремятся попасть в Берингов пролив не позже 15–20 сентября. Если в эти сроки не удается пройти Чукотское море, возможность прохода в Берингов пролив считается мало вероятной. Так и принято у дальневосточных капитанов, идущих в Колыму и обратно: к двадцатым числам [146] сентября выбирать возможно более удобное место в ледовом припае и становиться на зимовку. В припае зимовка почти безопасна.

Сроки нависли над нами. В Арктике каждый день запоздания может помешать благополучному окончанию похода. Сроки продвижения «Сибирякова» в этих районах были уже позади. Нам надо было торопиться. Только 12 сентября к вечеру мы подошли к мысу Шелагскому.

Новый план похода

Начались берега Чукотского полуострова. Лишенные растительности, они тем не менее красивы. То высокие и обрывистые, то более пологие, они кое-где далеко выступают в море, образуя замысловатые мысы. На многих обрывах высятся каменные столбы и пирамиды, так называемые кекуры.

Самый тяжелый участок пути только начинался. Восточносибирское и Чукотское моря забиты льдом, особенно в такое позднее время года. Кругом нас, по всему горизонту, — лед, крупно и мелко битый, плотностью до пяти-шести баллов. Попадаются только отдельные полоски чистой воды.

«Челюскин» часто идет самым малым ходом. Ночью стоим. Это неприятно. Мы теряем так необходимые нам часы возможного хода. Теперь у нас не только считанные дни. Время измеряется часами.

13 сентября Бабушкин и капитан Воронин поднялись на разведку. Надо знать состояние льдов впереди. Может быть нам следует итти несколько севернее? Часто бывает, что северные ветры нажимают к берегу довольно большие количества льда, в то время как несколько севернее, дальше от берега, имеются разводья. Но воздушная разведка Бабушкина и Воронина не принесла ничего утешительного.

14 сентября проходим мыс Биллингса. Мы находимся в сплоченном десятибалльном льду. Местами встречаются торосы. «Челюскин» не может итти собственным ходом. Однако дуют северо-западные ветры, образующие попутный дрейф, и, пользуясь дрейфом, мы идем вперед. Входим в пролив Лонга, отделяющий остров Врангеля от Чукотки. На севере, ближе к острову Врангеля, тяжелые льды.

15 сентября на «Челюскине» оживленный день. К полудню мы подошли к большому разводью, на котором приняли трехмоторный [148] самолет «ЮГ-1» с мыса Северного. Самолет пилотирует летчик Куканов. Вместе с ним прилетает к нам и Красинский, один из старейших работников восточной части Арктики, отдавший советскому Северу добрый десяток лет своей жизни, любящий его, преданный ему. На этом самолете Отто Юльевич вылетает на остров Врангеля, с тем чтобы на обратном пути высадиться на мысе Северном. Там мы должны с ним встретиться.

Одновременно с «ЮГ-1» поднимается и Бабушкин на своей амфибии. Он разведывает состояние льда на север — в направлении к острову Врангеля и на восток — в направлении к мысу Северному, куда мы должны итти.

К концу дня 16 сентября нам удалось пройти своим ходом сравнительно большой участок пути — от мыса Якан до мыса Северного. Тяжелый девятибалльный торосистый лед сменяется более легким восьмибалльным, крупно битым. Но мы не задерживаемся около мыса Северного. Как ни хотелось побывать на только что выстроенной полярной станции, нельзя допустить себе эту в данных условиях роскошь. Приближаются последние сроки возможного прохода в Берингов пролив. Мы останавливаемся только, чтобы взять на борт т. Шмидта, прилетевшего на мыс Северный сегодня утром после ночевки на острове Врангеля.

Шмидт и его спутник на остров Врангеля т. Буйко — на борту. Воронин, немедля ни минуты, пытается развернуть «Челюскина», чтобы уйти от напирающих льдов, но почти нет свободной воды. Отдельные поля нажимают на «Челюскина» с бортов и, что хуже всего, с кормы. Мы рискуем ударом о ледяное поле повредить лопасти винта. Но уходить отсюда, от мыса Северного, надо.

Я стою на капитанском мостике и наблюдаю за Ворониным. Он то и дело подбегает к ручке телеграфа, меняет ход судна с среднего на самый малый, с переднего на задний. В такие минуты судьба всего Экипажа находится в руках капитана.

Мы еле-еле продвигаемся вперед.

Вечером в нижней кают-компании Отто Юльевич делает доклад о полете на остров Врангеля. То, что он наблюдал, полностью совпадает с тем, что наблюдали Бабушкин и Воронин. Пролив Лонга Забит сплошным, непроходимым льдом. К острову Врангеля ни с востока, ни с юга нет подходов. Мы должны изменить план похода «Челюскина».

Раньше, и в Мурманске, и в проливе Вилькицкого, и в море Лаптевых, план нашего похода был таков: мы по пути посещаем остров [149] Врангеля, снимаем старых зимовщиков и поселяем новых, разгружаем грузы, строим здания, а потом идем к Берингову проливу, чтобы пройти Северным морским путем, как и «Сибиряков», в одну навигацию.

Теперь мы вынуждены план изменить. В первую очередь достигнем Берингова пролива, а потом попытаемся подойти к острову Врангеля с востока.

18 сентября шли своим ходом. Приближаясь к мысу Ванкарем, потерпели небольшую аварию. По левому борту сломан третий шпангоут. Это весьма неприятно. Нам предстоит преодолеть очень тяжелые ледовые препятствия на пути к Берингову проливу, а корпус корабля становится слабее!

Мы попали в такой сплоченный лед, что, кажется, надо оставить и самую мысль о том, чтобы итти собственным ходом. Хорошо, что нас несет под действием ветров в нужном нам направлении. Правда, мы дрейфуем очень медленно, со скоростью от одного до полутора километров в час.

В дрейфе мы проходим мыс Ванкарем. Сейчас для нас этот мыс только мало известная географическая точка…

Колючинский плен

Нас несет на остров Колючин. Мы пытаемся выйти из сплошных объятий льда путем взрывов. Но взрывы аммонала не приносят никакой пользы. Вместо цельной льдины получается ледовая каша. Деваться этой каше некуда. Отжать ее «Челюскин» не может, так как кругом сплошной лед.

Уже с утра 21 сентября впереди по курсу маячит остров Колючин. Неприветливая обрывистая скала, поднимающаяся каким-то бугром прямо из моря. Нас несет прямо на нее.

— Как вы думаете, Михаил Гаврилович, — спрашиваю всеми нами любимого штурмана Маркова, — как мы минуем остров Колючин? Пронесет нас севернее или южнее? Ведь если нас понесет южнее, между островом Колючиным и берегом, нас легко может дрейфом льда толкнуть в ворота Колючинской губы. Тогда, пожалуй, нам весьма трудно будет выбраться к Берингову проливу…

Еще нельзя точно ответить на поставленный мною вопрос: решение находится вне наших сил, вне нашего воздействия. Мы пассивны, нас увлекает дрейф льда. Все же Михаил Гаврилович высказывает [150] предположение, что мы пройдем севернее острова Колючина. Это будет большой удачей.

В ночь с 21 на 22 сентября как-то не спалось. Я поднялся на капитанский мостик. Приятно побеседовать с Марковым в эти часы ночного покоя. Он несет самую тяжелую судовую вахту: от полуночи до четырех часов утра. Около трех часов дует довольно сильный ветер. Нас несет прямо на остров. Худо будет «Челюскину», если это направление дрейфа продержится еще несколько часов.

С приближением к Колючину впервые за все время похода нас начало сжимать.

Я наблюдаю эту своеобразную картину. Если смотреть по носу судна, то с правого борта лед неподвижен, и по отношению к нему «Челюскин» движется вперед. С левого борта лед дрейфует и в дрейфе своем обгоняет ход «Челюскина». Мы находимся на грани. Это самое неприятное и достаточно опасное положение. Судно сжимает. Воронин посылает в трюм для наблюдения за корпусом корабля инженера-физика Факидова и своего старшего помощника Гудина. Он делает это без огласки, чтобы не поднимать панику.

Факидов потом рассказывал, как неприятно было, сидя в трюме, слушать нажим льда на корпус судна. Но на этот раз все, к счастью, обошлось благополучно.

Нас слегка повернуло, и мы прошли к северу от острова Колючина всего каких-нибудь три четверти километра.

Утром 23 сентября выяснилось, что, отдалившись от острова Колючина на семь-восемь километров, мы стали в окружающем нас неподвижном льду.

Нас охватывает чувство нетерпения и некоторой злости. Дорог каждый час, а мы стоим, впаянные в остановившийся лед. На расстоянии каких-нибудь полутора-двух километров идет мощный поток дрейфующего льда в нужном нам направлении. Надо во что бы то ни стало пробиться к этому дрейфующему льду, войти в него! Тогда мы опять будем двигаться к Берингову проливу.

Шмидт и Воронин решают испробовать взрывы на кромке льда. Может быть удастся при помощи взрывов больших зарядов аммонала тронуть образующуюся кромку и вовлечь в дрейф те участки льда, которыми пленен «Челюскин»?

Спешно готовим снаряды. Аммонала у нас на борту около пяти тони.

Путь до кромки достаточно тяжел. Отдельные льдины еще не смерзлись между собой. То и дело между ними попадаются [151] пространства чистой воды, едва прикрытые сверху тонкой коркой льда, образовавшегося за ночь. Ступишь на такой лед и проваливаешься в холодную воду.

Снаряды на кромку льда нести тяжело. Они подвешены на длинной палке, концы которой покоятся на плечах двух человек. Приходится то прыгать через подозрительные места, то взбираться на вздыбившиеся ледовые бугры. Дорога сильно утомляла.

Взрывы не дали никакого эффекта. Не удалось вовлечь в дрейф не только то поле льда, в которое был впаян «Челюскин», но даже и сравнительно небольшие пространства льда около самой кромки. Две бригады, уставшие, вымокшие, измученные, вернулись от кромки с большим разочарованием. «Челюскин» стоял попрежнему в неподвижном льду, и попрежнему мощный поток дрейфующего льда был от нас на расстоянии полутора-двух километров…

Потекли томительные, скучные дни.

С редким постоянством, начиная с 19 сентября, дул северо-западный ветер. Льды все более и более прижимало к Чукотскому побережью. Все дальше и дальше отодвигалась от «Челюскина» кромка дрейфующего льда. Нас радовало только то, что стояли сравнительно небольшие морозы — минус 4–6° по Цельсию. Такая температура воздуха давала основание надеяться на то, что процесс замерзания отдельных льдин не зайдет далеко, что только поверхность ледового поля, окружающего «Челюскина», окажется целой и крепкой. Если переменится ветер, поле, захватившее «Челюскина» в плен, может покрыться трещинами и разводьями. Тогда быть может удастся выйти.

Все были охвачены напряженным нетерпением. Десятки раз в течение дня каждый с затаенной надеждой смотрел на трубу «Челюскина», из которой вился маленький дымок. По дыму можно было судить о направлении ветра.

Но многие буквально не верили своим глазам, поднимались в штурманскую рубку или шли на капитанский мостик.

— Что, Ольга Николаевна, какой сейчас ветер? — спрашивали у метеоролога Комовой.

— Да все тот же: норд-вест, — отвечала Ольга Николаевна. При этом она, так же как и спрашивающий ее, тяжело и безнадежно вздыхала.

День проходит за днем. Нетерпение растет. Все напряжены. Каждый по многу часов в день продумывает всякие варианты освобождения из окружающего ледового поля. [152]

Возникали любопытные и самые неожиданные проекты.

Вот один из товарищей предлагает Отто Юльевичу проколоть канал от «Челюскина» до кромки льда. Изобретатель подсчитал, что для этого понадобится не больше 20 дней, если будут работать все челюскинцы. Отто Юльевич с улыбкой приступил к разбору вычислений. Быстро выяснилось, что изобретатель допустил две небольшие ошибки: одну относительно толщины окружающего ледяного покрова, другую — относительно объема работы по околке, могущей быть выполненной одним человеком за восьмичасовой рабочий день. Внесение поправок в расчеты показало, что для того, чтобы прорубить канал нужной длины и ширины и оттащить вырубленный лед в сторону, понадобится… не менее года.

Все вместе, включая и изобретателя, посмеялись над проектом, но это не остановило дальнейших предложений. Нашлись товарищи, которые предлагали устроить на протяжении двух километров, до кромки льда, грандиозный линейный костер и растопить в ледяном поле канал, достаточный для прохода «Челюскина». Опять нетрудно было доказать всю несерьезность проекта.

Дни шли… С каждым днем все упорнее и упорнее возвращались к зимовочным разговорам, хотя большинство в возможность зимовки по-настоящему еще не верило.

Все еще ждали перемены ветра.

Я как-то попросил т. Комова подсчитать, сколько человек за вахту от 12 до 16 часов поднимется наверх для справок о погоде. Оказалось: за четырехчасовую вахту поднялись 87 человек…

Ледовый аврал

28 сентября у руководства экспедицией созрел план больших работ по околке льда вокруг «Челюскина».

Решено было освободить ото льда левый борт от носа судна до его середины, а по правому борту — от середины судна до кормы. Таким образом предполагали организовать два сектора чистой воды: один слева — по носу корабля, другой справа — по корме. Без этого в случае необходимости «Челюскин» не смог бы развернуться. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы челюскинцы приступили к ледовому авралу.

Но были и другие достаточно серьезные соображения. Северо-западные ветры дули уже на протяжении десяти суток. Они [153] нагнали под корку сплоченного льда большие массы воды. Если переменится ветер, предполагали мы, льды должны будут отжиматься к северу. По всему ледяному полю пройдут трещины и разводья. Если около «Челюскина» будет освобождено ото льда достаточно большое пространство, этим будет создано своеобразное место наименьшего сопротивления, и через него должна будет пройти очередная трещина. И это соображение обязывало немедленно приступить ко всеобщему авралу по околке льда.

Вынужденное безделье, постоянное ожидание перемены ветра создавали на корабле нетерпимую обстановку всеобщего напряжения и нервозности. Работа, тяжелая физическая работа должна была [154] помочь разрядить это напряжение. И с этой точки зрения также надо было немедленно приступить к работе.

29 сентября в восемь часов утра мы приступили к колке льда. Разбились на две бригады. Одна работала у носа, другая — у кормы. Взрывами небольших зарядов аммонала, пробили метровый и полуметровый лед, окружавший пароход. Пешнями и ломами раскалывали торосы. Десятки и сотни тонн льда накладывали на самодельные санп и отвозили в сторону.

Одни из нас специализировались на вытаскивании из воды крупных, многотонных глыб льда и мелких ледовых осколков, а другие отвозили лед. На сани накладывалось 30–40 пудов льда, и дружными усилиями три-четыре человека отвозили его за 40–50 саженей от парохода.

Нередко только что освобожденная поверхность воды опять забивалась глыбами льда, поднимавшимися из-под дна «Челюскина». Снова и снова приходилось дробить, крошить, взрывать лед, вытаскивать осколки из воды, отвозить в сторону.

После четырехчасовой работы — обед и часовой отдых. И опять новый четырехчасовой аврал. К вечеру все так уставали, что едва-едва добирались до койки.

Так шла работа долгие семь дней.

Долгожданный дрейф

1 октября у нас два праздника. Год назад в этот день «Сибиряков» после долгих и тяжелых испытаний прошел Берингов пролив. И 1 октября — день рождения Отто Юльевича. Мы решили вечером отпраздновать оба эти события.

Совершенно неожиданно к полудню на «Челюскина» прибыло с берега пятеро чукчей на двух упряжках. Отто Юльевич решил пойти на берег. Ему хотелось достать некоторое количество нарт, чтобы отправить на Уэллен товарищей, которые не могли оставаться на «Челюскине» или вследствие слабого здоровья, или из-за необходимости срочного возвращения в Москву. Отъезд Отто Юльевича сорвал предполагавшийся праздник.

На следующий день Отто Юльевич вернулся с четырьмя нартами. Вечер прошел в составлении списков отъезжающих. Третьего утром в направлении мыса Джинретлен с Челюскина» ушло восемь человек. [155]

До берега им надо было пройти около 35 километров. Оставшиеся попрежнему продолжали работу по околке.

4 октября северо-западные ветры сменились юго-западными. Это нас всех радостно потрясло. Наконец-то перемена ветра! Мы с особой оживленностью обсуждали ожидавшиеся изменения в ледовой обстановке и все же упорно продолжали околку льда.

Уже в этот день с утра были замечены большие разводья на северо-восток и на запад от «Челюскина». Появились разводья — значит уже начались подвижки льда! А если начались подвижки, то несомненно они пройдут и через наше ледовое поле — тогда «Челюскин» получит возможность самостоятельного хода.

Котлы в готовности. В 10 часов утра заметили очень слабый дрейф на восток. Весть эта разнеслась по судну с молниеносной быстротой. Но дрейф был настолько незначителен, что его трудно было установить по спущенному на дно лоту. Все же Яков Яковлевич Гаккель с радостным и возбужденным лицом сообщил всем о начавшемся дрейфе. Тем, кто не верил, он милостиво разрешал взять в руки лот-линь: по едва ощущаемым рывкам цепляющегося за морское дно лота чувствовалось, что нас слегка вместе со всей массой льда куда-то несет. Лот-линь дергает, Яков Яковлевич прав: мы дрейфуем!

Прошло около часа. Слегка изменилось очертание силуэта острова Колючина, и все поняли без всякой проверки через лот-линь, что льдину вместе с «Челюскиным» развертывает.

Вечер 4 октября прошел в большом возбуждении. Только бы не переменился ветер! Мы ждали на завтра разводий, ждали возможности уйти от места вынужденного бездействия, укравшего у нас 12 драгоценных суток.

5 октября утром разводья появились еще ближе к кораблю. Они были уже не только на северо-востоке, но и на юге. Все же утром мы снова, все как один, вышли на околку. Как бы предчувствуя вот-вот идущее освобождение из ледяного плена, люди работали, напрягая последние силы.

Время подходит к 12 часам дня. Через несколько минут обед. Еще один взрыв. Большая льдина уперлась в руль. Надо во что бы то ни стало освободить корму от этой льдины.

Взрыв совпадает с быстро образующейся трещиной. Она проходит через ледяное поле, в котором находится «Челюскин». Трещина быстро расширяется. Уже по носу и корме она достигает нескольких саженей ширины. Бросаемся к ломам, пешням, лопатам, саням [156] и спешно втаскиваем их на борт «Челюскина». Часть инструментов и некоторые товарищи находятся на льдине, отводимой в сторону. С корабля бросаются концы, штормовые трапы. К концам привязываются инструменты, сани. За штормтрапы цепляются последние товарищи. Несколько минут — и все на борту.

Звонок телеграфа, и «Челюскин» собственным ходом идет в направлении на восток — туда, где на расстоянии 270 километров находится Берингов пролив — конец нашего похода!

Нашему ликованию не было предела. Идем собственным ходом! Правда, уже прошли все сроки, которые считались обычными и нормальными для выхода из Чукотского моря. Но впереди такие полыньи, такие разводья. Почему бы им не тянуться до самого Берингова пролива? Если мы освободились из наступившей, казалось, зимовки у острова Колючина, почему бы нам даже в половине октября не пройти Берингов пролив? Мы убеждены были в том, что победоносно закончим наш поход.

Дни тревог и надежд

Все дальше удаляемся от острова Колючина. 7 октября проходим мимо маленького острова Идлидль.

В прошлом году «Сибиряков» потерял здесь винт. Но «Челюскин» идет полным ходом. Судно сильно потрепано, но мы полны надежд и самых радостных перспектив.

Вот и мыс Сердце-Камень. Он высится серой громадой, этот мыс, далеко выступающий в море. Суровый, каменистый массив задерживает ледовые поля. Здесь в многодневном дрейфе находился «Сибиряков». Мыс Сердце-Камень так же неприветлив к нам, как в прошлом году он был неприветлив к «Сибирякову».

Тяжелый, сплоченный десятибалльный лед окружает пароход. Пробиваемся через ледовые перемычки, пробиваемся с удара.

Тут очередная авария. Правый борт на уровне твиндека первого трюма получил пробоину. Несколько выше уровня воды лопнула обшивка.

Начинаются дни тревог и надежд.

То мы дрейфуем в нужном направлении — на юго-восток, к Берингову проливу, то при перемене ветра нас гонит на северо-запад. За несколько дней делаем в районе мыса Сердце-Камень ряд петель. Иногда пытаемся форсировать ледовую перемычку взрывами [157] аммонала, но это не помогает. Мы находимся в крепких объятиях сплошного ледового поля, в котором только иногда образуются незначительные разводья.

Наконец 17 октября очередным попутным дрейфом проходим меридиан мыса Уникин. Яркий, солнечный, прекрасный день! Видим мыс Дежнев, самую северо-восточную оконечность азиатского материка. Видим даже Аляску, мыс принца Валлийского. Между мысом Дежневым и мысом принца Валлийского — Берингов пролив, так страстно ожидаемый нами пролив. Конец нашего пути мы осязаем глазами.

Ночью 18 октября было редкой красоты северное сияние.

Уже несколько раз с борта «Челюскина» мы видели северное сияние, но такого исключительного богатства красок еще не было.

Огненный мост переброшен через все небо, мост из отрезков многоцветных сияющих полотен. Он находится все время в движении. Кто-то швыряет по небу гигантские разноцветные сукна, падающие складками, зелеными, желтыми, розовыми, лиловыми волнами. Вот одна из точек светящейся чаши неба начинает колыхаться и выпускает отростки пламени. Отростки растут, развертываются, полыхают. Вдруг нижняя кайма зеленой светящейся дорожки, занимающей своими складками дугу в полнеба, начинает дрожать и шириться. Она выпускает розовые языки. Они перекатываются по нижнему краю яркозеленой полосы, и вдруг уже не отдельные языки, а целая розовая кайма переливается и сворачивается, то расширяясь, то сжимаясь, вся в складках живого огня с крапинами зеленых и синеватых бликов. Небо полыхает. Гигантский павлин распустил сияющий хвост.

Краски вдруг бледнеют. Остаются только зеленоватые и грязно-желтоватые тона. Все смотрят с печалью на потускневшую картину. Отягченные роскошью и яркостью цветов, завороженные быстрой сменой огненных занавесей, очарованные бурным превращением отдельных пятен в полыхающие огненные букеты, мы с болезненным нетерпением всматриваемся в посеревшие полосы и снова ждем бунтующих взрывов и огненных каскадов. Вот начинается движение одного из участков побледневшей ткани неба, вот вырвался огненный язык и пошел тянуться вверх и в стороны. Промелькнула яркая стрела огня. И снова полыхает небо; снова разворачиваются и сворачиваются, раскидываются и внезапно исчезают разноцветные огненные драпри; снова в изумлении впитываешь краски живого огня; снова не можешь оторваться от картины [158] полыхающего неба; снова в молчании и экстазе стараешься сразу охватить бурную передвижку пятен, бликов и стрел, огненных полос, захватывающих полнеба.

Проходят незаметно часы. Но на сегодня сияние отошло…

С сознанием утраты чего-то особо красивого и большого возвращаешься в каюту. В ней не сидится. То и дело подбегаешь к окну, выходишь на палубу с тайной надеждой снова увидеть переливы разноцветных сияющих огней. С непередаваемым чувством странной отравы ждешь минуты возобновления северного сияния. Но его уже нет.

Нас тревожит температура воздуха: в последние дни она доходит до 16° холода. Это значит, что льдина все больше и больше сплачивается, смерзаются отдельные ее куски. Нам все труднее и труднее будет выбраться из ее объятий, даже если и будут сильные штормовые ветры, которые в иной обстановке могли бы эту льдину разломать.

19 октября приближаемся к мысу Инцова. Нас отделяют 35–40 километров от Берингова пролива. Только 40 километров!

Но в этот день начинается сильный обратный дрейф, дрейф на северо-запад, и мы снова идем мимо мыса Сердце-Камень…

Семь дней нас тянет на северо-запад. Некоторые уже с горечью говорят, что мы снова подходим к острову Колючину, от которого с такой радостью ушли двадцать дней назад.

К вечеру 25 октября дрейф меняется. Очевидно снова делаем петлю. Очевидно нас снова поворачивает к Берингову проливу. Снова мы должны пройти мимо мыса Сердце-Камень? Кто-то подсчитал, что мимо мыса Сердце-Камень нас тащит уже девятый раз!

С довольно большой скоростью — около двух километров в час — несет «Челюскина» снова на юго-восток, к Берингову проливу.

Начиная с 26 октября, у нас усиленный тяжелый аврал. Обнаружено самовозгорание угля. Уголь надо перебросить из трюма № 2 в бункер.

Последние дни октября. Все еще попутный дрейф. Прошли меридиан мыса Инцова. Все время ведутся подрывные работы. Стараемся раздробить сковавшую нас льдину — напрасно! Льдина имеет до 25 километров в диаметре. Это — целое ледяное поле площадью больше Москвы с ее окрестностями.

Опасаемся того, что если даже нашу льдину попутным дрейфом будет вталкивать в Берингов пролив, она может не пройти мимо мыса Дежнева и острова Диомида. Слишком уж она велика. [159]

1 ноября проходим меридиан мыса Дежнева. Вот он, Берингов пролив — прямо к югу от нас. Хотим форсировать это небольшое расстояние. Пароходы «Свердловск» и «Лейтенант Шмидт», ранее отстававшие от нас, теперь уже прошли пролив.

Снова и снова ведем подрывные работы.

Попутный дрейф все продолжается. 3 ноября находимся в Беринговом проливе. Четвертого нашу льдину впирает между мысом Дежневым и островом Диомида. В проливе льдина, к большому удивлению, не ломается и не уменьшается в размерах. К вечеру попутный дрейф, до этого достигавший полутора километров в час, начинает слабеть. Потом дрейф приостанавливается. Дрейфа нет. Стоим неподвижно. К ночи, несмотря на то, что продолжает дуть попутный ветер, начинается обратный дрейф.

Мощные массы воды, до этого нагнетавшиеся в Тихий океан, хлынули обратно, и нашу льдину вместе с «Челюскиным», как пробку, выбрасывает из Берингова пролива обратно в Ледовитый океан…

Обратный дрейф. Нас влечет на север, прямо на север, со скоростью, которой до сих пор мы не испытывали: до пяти километров в час. Корабль попал в мощную струю обратного течения.

Мы были в Беринговом проливе. Но Берингова пролива «Челюскин» не прошел.

«Челюскин» — в тяжелых льдах

ПАРОХОД «ЧЕЛЮСКИН», 6 октября (передано по радио).

Экспедиционное судно «Челюскин» с 22 сентября находится в тяжелых неподвижных льдах. Непрерывные взрывы аммоналом и обколка льда не дают должных результатов. Лед мощностью в среднем в шесть метров плотно сжат. В стороне от места стоянки «Челюскина», на два километра севернее, лед еще движется. Будь мы там, мы давно уже дошли бы до Берингова пролива. Но эти два километра сейчас непреодолимы. Надеемся на перемену ветра, который взломает и разредит льды.

Команда и весь состав экспедиции заняты авральной работой, выбивая лед возле бортов судна, чтобы дать ему возможность развернуться. Корабль вполне подготовлен для зимовки, но мы будем всеми силами биться, чтобы выйти еще в этом году победителями. Настроение у всех боевое. Коллектив крепко спаян.

Начальник экспедиции ШМИДТ [160]

Старший механик Н. Матусевич. Всеобщий аврал

В Ленинграде в угольной гавани перед отходом «Челюскина» в плавание было погружено в бункера (угольные ямы) и грузовые трюмы около 2600 тонн угля. Не весь этот уголь нужен был для «Челюскина»: часть предназначалась ледоколу «Красин», которому предстоял обратный путь в Ленинград, после того как он проведет нас сквозь льды до острова Врангеля.

Погруженный на судно уголь хорошей марки и вполне пригодный для сжигания в топках паровых котлов был однако чрезвычайно мелок, видом своим похожий на чернозем. Он плотно ложился на деревянный настил днища судовых трюмов, постепенно, по мере погрузки, заполняя все промежутки между креплениями судна.

Во время погрузки угля в порту была ненастная погода, шел мелкий дождь.

Он смачивал разрыхленную массу угля.

В трюмах груз становился плотным, почти непроницаемым. [161]

В Мурманске на судно было погружено еще около 900 тонн угля. К моменту отплытия из Мурманска в полярный рейс у нас было около трех тысяч тонн угля.

Начальник экспедиции и командный состав судна отлично знали, в каком состоянии находится в трюмах уголь и каких неприятных сюрпризов можно от него ожидать. Мелкий, влажный и лежащий плотной массой уголь в доверху полных трюмах и судовых условиях не поддается почти никакому вентилированию. От большого давления верхней массы угля на нижние слои и главным образом от долгого лежания развивается теплота. Температура постепенно повышается и нагревает нижние слои до предела, когда уголь начинает выделять углекислый, или так называемый угарный, газ. Углекислый газ постепенно проникает в верхние слои и, соединившись с кислородом наружного воздуха, воспламеняется. Начинает гореть вся масса угля. Потушить самостоятельно возникший таким образом пожар не удается никакими средствами — судно должно погибнуть.

При умелом и бдительном надзоре можно не допустить [162] самовозгорания. Мы приняли для этого ряд мер. В каждую вахту измеряли температуру угля во всех местах, куда только был доступ. По мере сжигания угля из расходной угольной ямы силами экспедиции и команды устраивали авралы, перегружая уголь из грузовых трюмов в бункера. Мы старались докапаться до нижних слоев угля и установить, какая там температура.

Когда мы вошли уже далеко во льды, часть угля выгрузили из трюмов на палубу, тем самым уменьшив толщу и улучшив до некоторой степени вентиляцию. Всегда, когда только была возможность, открывали грузовые люки, чтобы выпустить скопившиеся в трюмах газы.

В Карском море мы отдали на ледоколы «Красин» и «Седов» 900 тонн угля. Уже во время этой перегрузки были замечены легкое присутствие углекислого газа и повышение температуры в нижних слоях. В особенности это было заметно в трюме № 2 — самом большом. Он был как бы добавочным запасным хранилищем угля на случай очень продолжительного плавания. При перегрузке угля из трюма № 2 в угольную яму обыкновенно открывалась клинкетная дверь, и уголь перебрасывался из одного помещения в другое при помощи ручных тачек или в мешках.

Переброска угля требовала некоторой осторожности, так как уголь брался снизу, а сверху, над головой работающих, образовывались пласты плотного слипшегося угля в десятки тонн весом, грозящие обрушиться в любой момент.

26 октября 1933 года почувствовался сильный запах газа, исходивший из трюма № 2. Положение было опасным. В самых дальних концах трюма лежали большие пласты угля, почти недоступные вентилированию или даже осмотру. От сильного нагрева уголь накалился и, не имея притока воздуха, начал коксоваться, выпуская углекислый газ.

Объявили всеобщий судовой аврал. Включились абсолютно все: научный состав экспедиции и судовая команда. Даже люди, стоявшие на вахте в машинном отделении и на палубе, после окончания своей работы являлись, чтобы принять участие в пожарном аврале.

Люди без различия выполняемой работы смешались в общей массе. Вот под руку с кочегаром Кукушкиным подходит заместитель начальника экспедиции т. Баевский, повязавший на голову какую-то красную косынку. Переваливается грузный и близорукий т. Бобров — он нацеливается на стальные ступеньки-прутья, идущие по отвесной стенке трюма, из которого клубами валит дым. Если он [164] оступится или от удушливого дыма не сможет быстро спуститься вниз, то сорвется, а это в лучшем случае означает перелом ноги или руки.

Чтобы ликвидировать пожар, нужно было разрыть очаги горения и залить их водой; перебросить залитый и потушенный уголь на более свободное место в трюме и дать ему проветриться; проветренный уголь перегрузить в угольную яму через клинкетную дверь.

Первая из этих операций была самой опасной и самой ответственной. Как только лопата или лом обнажали коксующийся, накаленный докрасна уголь, сейчас же поднимался столб пламени с едким, удушливым дымом. Заливать пламя водой было невозможно: выделяющиеся пары и газы заполняли все свободное пространство трюма, обрекая работающих на удушье или во всяком случае делая их неработоспособными. Тогда столб пламени тушили тем же углем, ссыпая его сверху. Покрывая пламя, свеженабросанный уголь прекращал доступ воздуха, пламя потухало, и в очаге продолжался только процесс коксования. Оторванные ломами или лопатами раскаленные мелкие куски угля заливались водой и затем перебрасывались на более свободное место здесь же, в трюме.

Для выполнения этой операции потребовалось 48 часов тяжелой бесперебойной работы. Работая по 4 часа в смену, товарищи, вылезая из трюма, были неузнаваемы. Осипшие голоса, черные лица со сверкающими белками глаз. Сколько потом пришлось дать им воды, чтобы они приняли наконец человеческий облик! А пресной воды было так мало!

Самовозгорание угля было прекращено. Весь уголь, находившийся в трюме № 2, был перерыт, провентилирован, 250 тонн угля перегружено в угольные ямы.

Так кончился один из наших общих авралов, которых впоследствии было так много. [165]

Зоолог В. Стаханов. Седьмое ноября (из дневника)

Максимальной быстроты дрейф «Челюскина» достиг вчера ночью. Лед двигался со скоростью 70 метров в минуту. К восьми часам утра 6 ноября мы были уже на 50 миль северней островов Диомида в Чукотском море. За ночь не произошло никаких существенных изменений в ледовой обстановке, но дрейф несколько ослаб, дойдя всего лишь до 24 метров в минуту.

После 4 ноября, когда мы были уже у цели, в Беринговом проливе, и готовы были праздновать выход в Тихий океан, течение отбросило нас назад, в Полярное море.

Естественно, что за последние дни настроение у нас резко изменилось.

Два дня назад мы рассчитывали день Октябрьской революции встретить в Тихом океане, а сейчас мы среди льдов дрейфуем на север. И куда увлекут нас льды — неизвестно.

Но сегодня годовщина Октябрьской революции. И несмотря на [166] невеселые мысли, население корабля сегодня в бодром, праздничном настроении.

На огромной полынье, тянущейся с северо-запада на юго-восток, шириной в несколько километров мы еще вчера вместе с капитаном Ворониным, радистом Иванюком и писателем Сергеем Семеновым обнаружили стадо моржей. Мы подошли совсем близко к кромке, уселись среди ропаков и молча, не шевелясь, стали наблюдать за зверем. Моржи небольшими стадами, штук по 15–20, проходили очень недалеко от нас. Даже видя нас, моржи подплывали совсем близко. Отдельные смельчаки ныряли у самой кромки, почти у наших ног.

Сегодня я опять на разводье. Моржей так же много, и некоторые из них лежат на льду.

На обратном пути я с удивлением заметил, что стал разговаривать с собой вслух, — это у меня, видимо, новая полярная привычка. Кругом безмолвие, и только свист ветра в стволах моего ружья нарушает тишину.

Тропка, проложенная нами от корабля к моржовому разводью, то выходит на гладкие поля молодого ровного голубоватого льда, то извивается в лабиринтах торосов, окрашенных в зеленовато-синеватый цвет.

Наконец тропа неожиданно вывела меня на снежный пригорок, и ко мне подошли товарищи, тоже возвращавшиеся с полыньи.

Мне почему-то досадно, что нарушено мое одиночество. Было приятно одному шагать по белой тропинке среди величественных ледяных торосов.

На корабле мы застали всех уже обедающими. Нервной напряженности, которая господствовала накануне, не было и в помине.

После праздничного обеда все мы отправились во главе с О. Ю. Шмидтом на моржовую полынью.

К кромке разводья по команде все подходили осторожно, прячась за ропаками и торосами. Подойдя к самому краю полыньи, мы уселись около торосов. Близ противоположной кромки шли большие стада моржей. Несколько зверей лежало на льду. Я начал подражать их призывному крику, и вскоре к нам подплыла целая группа в 20–25 штук. Моржи подошли совсем вплотную к кромке. Это доставило массу удовольствия всей нашей группе.

Мимо проплыло несколько табунков, среди которых мы хорошо различали самок с сосунками этого года. Самки часто вскидывали головы, злобно рычали в нашу сторону и быстро удалялись. Сосунки, [167] как казалось нам, пугливо прижимались к матерям, поглядывая на нашу группу.

Несмотря на мои просьбы, все очень шумели и громко смеялись. Это однако не отпугивало моржей, а, пожалуй, наоборот — вызывало в них любопытство и привлекало к месту, где мы сидели.

Огромные самцы с полуметровыми клыками держались несколько поодаль, но, проплывая мимо нас, задерживались и с угрожающим ревом высовывались из воды.

Более молодые подплывали к нам очень близко и пытались взобраться на льдины, опираясь о них сначала клыками, а затем ластами выжимая свое огромное туловище.

Кинооператор Шафран, несмотря на пасмурную погоду, произвел съемку этого редкого зрелища.

Мы провели часа два на берегу этого «естественного акватория», как его назвал И. Л. Баевский.

Художник Федя Решетников, смеясь, говорил потом, что моржи демонстрировали перед нами, признавая нашу победу над Арктикой и ее звериным миром.

Стало темнеть, и мы всей компанией возвратились на корабль. Экскурсия на полынью с моржами еще улучшила наше праздничное настроение. Обратный путь был шумным и веселым.

Вечер Октябрьской революции и последовавший за ним вечер самодеятельности прошли с большим подъемом.

Дрейф ослабел до 22 метров в минуту.

Недалеко от корабля образовались разводья, но мы попрежнему не могли двигаться, так как лед крепко сжал корпус «Челюскина», а до ближайшей полыньи около двух с половиной километров тяжелого многолетнего льда. [168]

Секретарь экспедиции Сергей Семенов. Отпустить «Литке»? — отпустить!

Три даты — 10 и 17 ноября 1933 года и 13 февраля 1934 года.

Каждая из дат сыграла огромную роль в жизни челюскинцев, каждая из них представляет собой особый этап.

10 ноября «Челюскин» впервые за весь поход попросил помощи другого судна — ледореза «Литке». 17 ноября обстоятельства сложились так, что «Челюскин» должен был добровольно отказаться от помощи израненного «Литке». С этой минуты судьба его была решена. Последовавшее 13 февраля в сущности является логической концовкой событий, происходивших на «Челюскине» 17 ноября.

Обстоятельства, при которых «Челюскин» попросил помощи «Литке», таковы.

4 ноября «Челюскин» кончал свой поход: он находился в Беринговом проливе, и впереди виднелась открытая вода Тихого океана. Его уже выносило за острова Диомида, когда дрейф неожиданно изменился и «Челюскина» понесло обратно в Полярное море. [169]

Сначала ничтожный, дрейф очень скоро усилился, а на следующий день стал стремительным. Направление, в котором он совершался, угрожало общеполярным дрейфом. «Челюскин» — не нансеновское судно «Фрам», специально приспособленное для дрейфа во льдах, и многолетний полярный дрейф был бы для него гибелью.

В этих условиях руководство экспедиции и обратилось за помощью к «Литке». Отто Юльевич собственноручно набросал текст следующей телеграммы:

«Литке», Бочеку, копия Николаеву, Красинскому.

Дрейф «Челюскина» продолжается в прежнем направлении со скоростью три четверти мили в час. Повидимому мы находимся в известном устойчивом течении, которое грозит отнести к Геральду и дальше на север, в район полярного пака. Хотя после обратного выхода из Берингова пролива наша льдина уменьшилась в размере, но наступившее и повидимому устойчивое безветрие сильно уменьшает нашу надежду на разлом льдины ветром и волной. При таких условиях мы обращаемся к вам с просьбой оказать нашему пароходу содействие в выходе изо льдов силой ледореза «Литке». Зная о трудной работе, проведенной «Литке», и имеющихся повреждениях, мы с тяжелой душой посылаем эту телеграмму, однако обстановка в данный момент более благоприятна для подхода «Литке» к нам, чем когда бы то ни было: повидимому «Литке» сможет, следуя между восточной кромкой и американским берегом, подойти к нашей льдине по чистой воде. Состояние нашей льдины подробно обрисовано во вчерашней телеграмме, из которой видно, что до разреженного льда от «Челюскина» три четверти мили, а до кромки — в некоторых направлениях две мили. Мы надеемся, что «Литке» сможет разломать льдину, в которую вмерз «Челюскин», при одновременной работе «Челюскина» и взрывов. В крайнем случае, если бы разломать не удалось, мы перебросили бы по льду на «Литке» большую часть людей для передачи на «Смоленск», что значительно облегчило бы нам зимовку. При необходимости «Челюскин» может дать «Литке» уголь. Просим вашего ответа. Шмидт. Воронин».

Получив телеграмму, начальник экспедиции на «Литке» Бочек собрал митинг экипажа и огласил телеграмму Шмидта и Воронина. Отозвались очень горячо. Была принята резолюция: «…несмотря на исключительный риск при настоящем техническом состоянии ледокола, большевистскими темпами провести подготовку «Литке» к выходу в Арктику».

12 ноября «Литке» вышел из бухты Провидения и направился в Чукотское море. На «Челюскине» со страстным нетерпением следили за каждым его шагом. Радиосвязь работала круглые сутки.

Однако по мере продвижения «Литке» к северу боевой тон телеграмм стал меняться. На «Челюскине» каждый знал, что боеспособность «Литке» чрезвычайно ослаблена трудной зимовкой. «Литке» [170] находился во льдах более года; люди конечно повымотались, издергались; запас угля очень ограниченный, а предстоящие трудности по выводу «Челюскина» изо льдов настолько велики, что угроза вторичной зимовки отнюдь не исключена.

Уже в телеграмме от 14 ноября настойчиво подчеркивается «чрезвычайный риск», который связывает дальнейшее продвижение «Литке» на север. В телеграмме от 15-го говорится, что дальнейшее продвижение «Литке» командование считает недопустимым. В телеграмме от 16-го говорится, что продвижение приостановлено и срочно созывается судовой совет для обсуждения создавшегося положения.

Наступило 17 ноября. Этот день в истории «Челюскина» — вообще какое-то «сжатие судьбы». Утром этого дня при попытке взлететь для ледовой разведки задел за торос и надолго выбыл из строя самолет Бабушкина — потеря, в тот момент для нас незаменимая. Буквально через несколько часов с мыса Северного было получено другое сообщение: «Самолет «Н-4» при попытке взлететь снес шасси». Надо сказать, что оба эти самолета были в то время единственными во всей Арктике, которые могли бы помочь челюскинцам осуществить частичную эвакуацию на «Литке».

Несчастья начались еще накануне этой даты: при развертывании судна во льдах сломался румпель, и «Челюскин» стал неуправляемым.

Но того же 17 ноября было получено еще одно известие, казалось бы, более радостное, но по сути оно еще более усилило драматизм положения. Заместитель председателя Совнаркома т. Куйбышев прислал телеграмму, согласно которой «Литке» в своих спасательных операциях передавался в полное распоряжение О. Ю. Шмидта.

Через 20 минут от Бочека получена радиограмма: «Приветствую распоряжение заместителя председателя Совнаркома Куйбышева, для себя считаю честью быть в вашем распоряжении. Прошу вашего срочного распоряжения на немедленный вывод «Литке» изо льдов». И дальше в телеграмме говорилось, что «Литке» искренне и горячо стремился помочь «Челюскину», но обстоятельства таковы, что сам «Литке» скоро будет в положении бедствующего судна.

Тогда-то (17 ноября) и состоялось знаменитое полумолчаливое со вешание, которое я считаю, пожалуй, наиболее драматическим моментом всей экспедиции. Оно было очень немноголюдным: присутствовали ближайшие помощники Шмидта, капитан, часть штурманов [172] и несколько товарищей из состава экспедиции, которым Отто Юльевич особо доверял.

Происходило оно в каюте Отто Юльевича. Не делая никакого вступления, он своим обычным, спокойным голосом прочел текст обеих телеграмм — сначала Куйбышева, потом Бочека.

Все молчали. Это повидимому несколько удивило Отто Юльевича: он, кажется, ждал немедленной реакции на оглашенные телеграммы. Каждая из них по-своему решала судьбу «Челюскина».

— Ну, у нас не военный совет в старину, где всегда начинал младший, — шутливо заговорил Отто Юльевич и, обратившись к Воронину, предложил: — Что нам скажет Владимир Иванович?

Воронин пожал плечами.

— Что сказать? «Литке» не сообщает даже, сколько у него осталось угля…

Воронин не хотел высказываться первым. Молчали и остальные. Не выдержал, как всегда, Ваня Копусов. Со свойственной ему горячностью он вдруг резко бросил:

— Отпустить!

— Отпустить! — тотчас подтвердил Баевский, заместитель Отто Юльевича.

— Отпустить! — немного подумав, сказал летчик Бабушкин.

Снова все молчат.

Слово берет Отто Юльевич. Он говорит, что настроение на «Литке» неважное, — текст телеграммы Бочека вполне выдает это, — и челюскинцы должны принять при данных условиях наилучшие и наиразумнейшие решения.

Выступает Воронин.

— Вредно в такой момент митинги да судовые советы создавать. Это ширма, которой себя хотят загородить, — хмуро говорит Воронин.

Отто Юльевич вмешивается:

— Ну, правда, это немножечко старомодно, и сейчас руководителей не жалуют за такие приемы руководства. Но мы не можем их винить: человеческий материал на «Литке» просто устал, износился за зимовку.

Отто Юльевич говорит мягко, но в его мягком разъяснении звучит твердая политическая линия руководителя экспедиции.

Снова наступило молчание.

— Отпустить! — с облегчением высказался штурман Марков.

— Отпустить! — подтверждает штурман Гудин.

— Отпустить! — подтверждаю я. — Я думаю, товарищи, что при [174] таком состоянии экипажа «Литке» не сможет нас выколоть из льдины…

Я высказываюсь последним. Шмидт некоторое время молчит, поднимает глаза и по очереди оглядывает серьезные лица присутствующих.

— Товарищи, повидимому единодушное мнение всех присутствующих — отпустить «Литке». Отпустим его, товарищи!

Так был отпущен «Литке».

«Челюскин» остался во льдах Чукотского моря, предоставленный самому себе. Ни в какой мере не приспособленный к условиям дрейфа во льдах, с длинным списком повреждений, очень ослабивших корабль, «Челюскин» был явно обречен.

Многие с этого дня почувствовали обреченность, витавшую над «Челюскиным», но никогда никто не высказывал этого вслух.

Наоборот, уход «Литке» подстегнул «Челюскина». С объявлением зимовки жизнь на «Челюскине» стала быстро и энергично перестраиваться, подготовляя коллектив челюскинцев встретить несчастье в любой момент и во всеоружии.

Первые подали свой голос хозяйственники. В самом начале двадцатых чисел ноября Ваня Копусов явился к Отто Юльевичу и оторвал его от математических занятий. Ваня Копусов нарисовал перед Шмидтом картину общего хозяйствования на судне. Корабль, мол, большой, хозяев много — есть грузы экспедиции, есть грузы зимовщиков острова Врангеля, есть так называемый неприкосновенный запас. Все эти грузы, по сути однородные, хранятся в разных местах корабля, разбросаны по разным трюмам, запрятаны в различные кладовые. В случае сжатия, спешной выгрузки на лед будут конечно кутерьма, неразбериха. А в результате, если окажемся на льду, вряд ли у нас будет нужный нам двухмесячный запас продовольствия и снаряжения.

Ваня был прав. Отто Юльевич во всем согласился с ним. Но приказывая Копусову принять необходимые меры, Отто Юльевич потребовал, чтобы никто на корабле не знал о приготовлениях к выходу на лед.

Началась колоссальная работа по реорганизации общего хозяйства на судне.

Возглавил работу Борис Могилевич. Работу необходимо провести быстро. Но аврал вследствие приказания Отто Юльевича невозможен. Могилевич ограничивается тем, что привлекает к работе четыре-пять надежных товарищей. [175]

В течение нескольких ночей кипит скрытая деятельность в глубине челюскинских трюмов. Пять пар рук перегружают с места на место десятки тонн грузов. Задача заключалась в том, чтобы однородные грузы сконцентрировать вместе, сложить в определенных местах парохода.

Особенно много хлопот было с различными хозяйственными мелочами вроде примусов, ниток, шапок и т. п.

Работа выполнена быстро, хорошо и скрытно. Не замедлившее наступить серьезное сжатие блистательно продемонстрировало полную хозяйственную готовность к выходу на лед.

Но еще большая работа была проделана над человеческим материалом. С момента ухода «Литке» руководство экспедиции объявило о переходе на зимовочное положение. Быт каждого челюскинца был втиснут, точно в панцырь, в строгий распорядок жизни всего коллектива. Разнообразнейшая учеба, спорт, организованная физическая работа и организованные развлечения наполнили длинную полярную ночь большим содержанием. Тоскливого ничегонеделания, пустого, незаполненного времени — этого не знали челюскинцы в продолжение всей зимы.

Была в это время с особой тщательностью налажена радиосвязь, Радисты старательно ловили в эфире все крупные события мира. Калейдоскопическая смена кабинетов во Франции, смерть Луначарского, повышение добычи угля в Донбассе, чугуна и стали во всей стране, улучшение отношений с Америкой и обострение их с Японией — все это вызывало среди нас жгучий отклик.

Просто отклика мало — его надо использовать. И политическое руководство экспедиции умело замечательно организовать отклик челюскинцев. Все, чем недавно жил и волновался мир, снова начинало жить у нас — на общих собраниях или в форме лекций, бесед, докладов. Очень часто лекции, доклады читал сам Отто Юльевич.

Наступивший партийный съезд целиком заполнил общественную жизнь челюскинцев. Отто Юльевич долгими часами просиживал в радиорубке, спешно записывая передаваемые Дальростой сокращенные стенограммы съезда.

Мне приходилось расшифровывать эти судорожные записи, дополнять их, округлять, придавать им форму и стиль, свойственные данному оратору. Затем в виде переписанного на машинке бюллетеня все это снова попадало на окончательную редакцию к Отто Юльевичу.

После каждого очередного приема съезда мы, не считаясь с временем, спешили как можно скорее выпустить очередной бюллетень [176] съезда. Один экземпляр бюллетеня наклеивался в красном уголке для всеобщего пользования, другой передавался в партийную ячейку, а третий я оставлял у себя. Кстати сказать, бюллетени съезда, хранившиеся у меня, спасены полностью.

Очень уплотненная общественно-политическая и культурная жизнь челюскинцев, управлявшаяся планомерным и продуманным руководством, сделала свое дело. Она и вылепила тот замечательный в целом челюскинский коллектив, который показал себя в трагический день 13 февраля.

«Литке» повернул обратно

«ЧЕЛЮСКИН», 20 ноября (передано по радио).

Экспедиционный пароход «Челюскин», заканчивая поход через Ледовитый океан, оказался в серьезном положении. Вынесенный 5 ноября напором течения и льдов из Берингова пролива, «Челюскин» до сих пор дрейфует в Ледовитом океане. Существовавшая опасность относа на север, в приполярный район, пока, видимо, миновала, так как ветер отклонил дрейф к западу.

Ледорез «Литке», команда которого с энтузиазмом немсдленно выступила на помощь «Челюскину», не мог подойти ближе 20 миль. 17 ноября «Литке» вынужден начать обратный путь, так как быстрое нарастание льда грозило оставить и его в положении «Челюскина».

Дрейф «Челюскппа» дал огромный материал для понимания течения в зимних условиях в этой неизученной части Арктики. Научные работы продолжаются. Настроение у всех крепкое.

Начальник экспедиции ШМИДТ [177]

Штурман Б. Виноградов. У последней перемычки

Мы были выброшены из Берингова пролива на север, в Полярное море. Надежда выйти в воды Тихого океана не покидала нас и теперь, хотя мы уже полтора месяца дрейфовали.

Впаянный в льдину корабль несло со скоростью до пяти километров в час. Впереди, меньше чем в двух километрах, — полоска воды.

Она идет вправо на юг, а там видны полыньи, проглядывающие сквозь белые поля.

И на горизонте темной синью слилось небо с морем — это тоже признак больших вод.

Перемычка впереди кажется единственной преградой для выхода из Полярного моря.

Вот уже второй день, как рухнули надежды на помощь «Литке», второй день бьется «Челюскин» скуластым носом об лед. И судно и люди страстно желают покинуть грязную льдину, почерневшую от сажи из дымовой трубы. [178]

Впереди угрожающе нависла зимовка. Это слово мы стараемся не произносить.

Сегодня, как и вчера, как и много дней, оставшихся позади, заступаю на утреннюю вахту, сменяя старшего штурмана.

— Привет! Как дрейф?.. Ветер?..

— Дрейф обычный… на норд, ветер норд-ост в два балла. Готовьте машину, капитан еще не вставал, — говорит через плечо штурман Павлов, наклонившись над картой, где он отмечает последнюю точку местонахождения нашего судна.

Принимаю вахту в рулевой рубке, снимаю телефонную трубку, звоню в машину:

— Алло! Петрович, ты? Готовь машину. Сегодня будем разворачиваться. Последняя попытка.

— Есть, в момент!

Подымаюсь на верхний мостик, много раз звоню по телеграфу в машину и ставлю ручку на сигнал «Готовиться». На правом крыле мостика у метеобудки производит наблюдения Комова.

— А, Борис Иванович! Что, пойдем?

— Ольга Николаевна, примите заказ на погоду. Дайте ветер баллов в 15, северный. Может быть вынесет в Берингов.

Смеемся.

Звон телеграфа. Машина готова.

Взбирается на мостик рулевой. Начинаем работать.

Ясное небо. Лучи солнца, восходящего с каждым днем все позже, озаряют горизонт красным маревом. Ярко вычерчена на горизонте линия, отделяющая белое снежное поле от синего неба.

— Как хочется выйти изо льдов! И так запоздали, уже четвертый месяц на Севере.

В бессилии с яростью смотрю на каждый удар форштевня об лед. Судну мало разбега. Израненное в борьбе с мощными льдами, оно не может взять перемычки.

Люди, расставленные на кромки льда, вооруженные баграми, отталкивают отломанные куски льда в сторону: затопляют их, помогая «Челюскину».

Небольшой разгон назад, слабые удары носом…

— Полный вперед… Прямо руль… Малый назад… — автоматически бросаю слова команды. Привычно работает рука на телеграфе.

Замечаю по створу тентовой рейки с предметами на борту продвижение вперед. Метр… полметра… [179]

Мелко искрошенный лед образовал подушку, в которую легко входит форштевень, не ломая преграды.

Взрывы аммонала, помощь людей, грозный вид скуластого носа судна — все бессильно перед огромной толщей белого, как сахар, льда.

К концу вахты, усталый, нервно даю команду:

— Право… Право на борт!

И после безрезультатного удара возвращаюсь к старту для следующего разгона. Глухой звук за кормой. Что-то оборвалось в груди. Нервная дрожь пробегает по спине.

— Что? Что такое?

Стопорю машину. Быстро сбегаю с мостика, иду на корму. Перед тем посылаю матроса в трюмы промерить воду.

— Посмотрите, нет ли поломок, наверно шпангоут лопнул.

Проходя мимо машины, кричу вниз:

— Что случилось? Не у вас?

Второй механик отвечает:

— Не знаю, что-то на корме.

В румпельном отделении собирается группа механиков, инженеров, машинистов и других.

— Лопнула муфта сектора руля, — говорит инженер Расс. — Исправить можно.

Облегченно вздыхаю.

— В месте излома — раковина, недоброкачественный металл, — сообщает инженер Факидов.

Старший механик говорит, что к утру следующего дня рулевое управление будет исправлено, но придется штуртрос натянуть на кормовой шпиль, что несколько осложнит работу рулевого.

Еще одна неудача. Еще одна победа ледяной стихии.

Медленно плетусь в штурманскую рубку. Записываю происшедшее в судовой журнал. Не хочется итти обедать. Настроение на день испорчено вконец. Остаток дня проходит медленно. Тяжело на душе. Зимовка ярче вырисовывается своими серыми буднями. И только еще где-то глубоко теплится маленькая надежда на жестокий нордовый шторм, который мог бы освободить нас из ледяных оков. [180]

Машинист Л. Мартисов. Уголь, уголь и уголь!

При всей технической оснащенности «Челюскина» рационализатору и изобретателю оставалось достаточно места для творчества, и в трудные минуты, когда давали себя чувствовать недостатки в машинном отделении или когда уголь становился «узким местом», тотчас же на выручку приходила техническая изобретательская мысль. Несколько дней или часов работы у тисков, у станка — и затруднительное положение остается позади.

Много нам пришлось пересечь морей — Баренцово, Карское, море Лаптевых, Восточносибирское и Чукотское. Каждое из них встречало наше судно своими особенностями. Общим, пожалуй, было то, что льды как бы всячески стремились задержать «Челюскина». Приходилось форсировать льды. Мы всеми мерами противились попыткам моря взять нас в ледовый плен. До последней степени напрягались силы экипажа, как зверь в клетке, метался корабль, бешено рвали механизмы, кораблю наносились раны, но в большинстве случаен победителями оставались мы. [181]

Запасы угля быстро истощались. Вначале мы подчистили под метелку первый трюм, значительно разгрузили трюмы № 2 и № 3, и наконец в декабре осталось всего 400 тонн угля. Впереди же нас ожидала длительная зимовка, а главное — нужно было обеспечить выход судна весною из Арктики.

Слова О. Ю. Шмидта, что «каждый должен знать, что наш весенний выход из Арктики зависит от того, как мы сумеем сберечь уголь», увесисто и тяжело ложились в сознании.

Уголь, уголь и уголь! Сюда обращены все мысли, все пожелания. Немедленно и гораздо острее, чем раньше, стал вопрос о соревновании кочегаров. Знания, полученные в техническом кружке, были принесены в кочегарку. Строгий учет каждого килограмма угля, отправляемого в топку, сжигание различных отходов, пережог провала и шлака, правильная дозировка воздуха, забота о нужной температуре в кочегарке — все это немедленно дало результаты: расход угля в сутки сократился с 1900 до 1750 килограммов. Но и этого было еще слишком много.

Немало сделал судком для того, чтобы добиться дальнейшего снижения. Ввели премиальную шкалу за экономию угля, точно стали подсчитывать итоги соревнования кочегаров. Это снизило расход до 1650–1600 килограммов в сутки. «Но наша задача — добиться еще меньшего расхода угля», — говорил Шмидт.

Техническое совещание, созванное под председательством т. Шмидта, решило ввести периодическое закрывание парового отопления по всему судну. Стали закрывать отопление на восемь часов в сутки — четыре часа днем и четыре ночью. Расход угля сократился, но появилась сырость в жилых помещениях. Чтобы избежать этого, стали делать перерывы не на четыре, а на два часа, сохраняя те же восемь часов общего перерыва отопления в сутки. Исчезла сырость в каютах, и гораздо меньше стало уходить ценного угля в ненасытные топки котлов.

Еще раньше, когда мы пробивались к Берингову проливу и когда такой остроты с углем еще не было, у нас появилась мысль: нельзя ли уголь для отопления заменить жидким — недефицитным на судне топливом. Для этого нужно было сконструировать специальную форсунку. Мне это удалось. Преодолев встретившиеся, к сожалению, изобретательские мытарства, я только к началу января выпустил первый экземпляр форсунки, давшей возможность сжигать на отопление керосин, нефть, масло, отходы масла, жир зверя и т. д.

Идея форсунки очень проста: мне удалось получить горючую [182] смесь из воздуха и испарений перечисленных видов топлива в самой форсунке. Такими форсунками мы оборудовали твиндек, капитанский мостик и каюту штурмана Маркова, что позволило снять их совсем с парового отопления. Применение форсунок, периодические интервалы отопления, частичная замена электрического освещения керосиновыми лампами — все это дало прекрасные результаты. 850–900 килограммов расхода угля в сутки — вот результат, к которому мы пришли в феврале.

Применение пяти форсунок сэкономило нам 200–220 килограммов угля в сутки, причем удалось достичь простоты в эксплоатации. Капитан Воронин например практиковал даже ночное отопление без особого наблюдения за камельком. В твиндеке, помещении в 260 квадратных метров, мы поставили две форсунки. При наружной температуре в 30° холода по Цельсию, при расходе нефти по 6,8 килограмма на форсунку в твиндеке при круглосуточном отоплении поддерживалась температура в 16–17° тепла.

Нужно думать, что такая форсунка найдет большое применение на судах северного плавания и даже в полярных зимовках.

Путем сочетания изобретательской мысли с социалистическим соревнованием мы победили на нашем «угольном фронте».

Но могли ли мы на этом успокоиться? Конечно нет. Ведь случались и другие необходимые работы, требовавшие пуска динамо-машины, а следовательно и дополнительного расхода угля. Значит и тут должна быть соблюдена жесточайшая экономия.

Памятен такой случай. В конце января нависла угроза срыва водоснабжения. Подъемник для льда, который мы плавили в специальной печи, чтобы получать воду для котлов, обслуживался ручной лебедкой. Зубчатая передача не выдержала — разорвало малую шестеренку.

Товарищ, взявшийся изготовить шестеренку, подсчитал, что для этого необходимы 50 часов работы и дополнительный расход угля в 1000 килограммов. Такие условия были тяжелы: слишком долгий срок, а главное слишком много угля. Старший механик разрешил эту работу другому товарищу, вызвавшемуся выполнить ее в порядке соревнования. Этот товарищ, рядовой машинист, изготовил шестеренку в 14 часов, лебедку собрали в два часа, расход угля составил всего около 250 килограммов.

Правильно и остро поставленный руководством экспедиции вопрос об экономии угля был горячо воспринят челюскинцами.

Только ли уголь был предметом наших забот? Бережливый расход, [183] экономия всех материалов в каждом отдельном случае — основной принцип нашей работы на «Челюскине».

Неудачно построенная фирмой «Бурмейстер и Вайн» паровая машина на полном ходу давала 125–130 оборотов, а это требовало около 150 килограммов смазочного масла в сутки — слишком большой расход! На судах нашей постройки машины той же мощности расходуют только 35–40 килограммов масла. Нужно было как-то упорядочить этот вопрос. Нужно было найти практический минимум расхода масла, чтобы подшипники не плавились и не вышла из строя главная машина.

Выход из положения нашел механик Ф. П. Тойкин. Он предложил устроить специальное приспособление (впоследствии названное «маслозаводом»), которое позволяет отделять отработанное масло от воды. После фильтрации масло становится вполне пригодным для применения в лебедках, вспомогательных механизмах и даже для периодической ручной смазки главной машины. Раньше на это шло чистое масло, теперь, пропустив отходы через «маслозавод», мы стали снова пускать их в оборот, тем самым сильно сократив расход свежего масла. По подсчетам, за переход Мурманск — Владивосток это могло бы сэкономить свыше двух тысяч килограммов масла!

Сооружение «маслозавода» в условиях «Челюскина» было делом нелегким и требовало значительного времени. Но сделать это было нужно. Нашли пустую железную бочку, сняли в одном месте медную трубу (запаса не было), из нее сделали змеевик и, соединив его с паровой трубкой, укрепили в бочке. Получился кипятильник, он же отстойник и фильтр. После занялись изготовлением сосуда и трех сеток для фильтра. Все токарные и слесарные работы были выполнены путем уплотнения рабочего времени во время вахт.

Так сообразительность т. Тойкина и ударная работа машинистов помогли нам в несколько дней разрешить труднейший вопрос об экономии масла.

Кроме главной машины большого расхода масла требовал упорный подшипник, на заправку которого уходило около 400 килограммов масла единовременно. Обычно этого количества должно хватить на очень долгий срок, во всяком случае не менее двух ходовых месяцев. Но и здесь нас подвело заграничное качество металла и работы. Подшипник чрезмерно нагревался. При обследовании оказалось, что вместо масла в подшипнике находится эмульсия (смесь масла с водой), которая не годится для смазки столь ответственной детали. Масло сменили. Два-три дня работы — и в подшипнике снова [184] оказывалась эмульсия. Бесконечно менять масло было просто расточительством.

Тщательное обследование показало, что змеевик охлаждения, находящийся в масляном резервуаре подшипника, имеет неплотности, через которые просачивается вода. Попадая вместе с маслом на трущиеся части, она образует эмульсию.

Как будто дело обстоит просто: нужно вынуть змеевик и устранить течь. Но не тут-то было! Строители ухитрились так сконструировать подшипник, что без подъема упорного вала (а сделать это в наших условиях было нелегко) вынуть змеевик нельзя.

После продолжительного обсуждения решили:

1) устроить дополнительное внешнее охлаждение всего подшипника как гарантию от перегрева и

2) исходя из того, что вода и эмульсия обычно оседают внизу резервуара, к самому дну масляного сосуда подвести высасывающую трубку от ручной помпы, что позволило бы своевременно откачивать воду и эмульсию и удлинить срок работы масла.

Быстро сняли необходимую трубу с менее ответственного участка, выточили соединительные гайки, сделали нужные изгибы, произвели пайку, просверлили в трубе сито и в короткий срок, максимально уплотнив рабочее время вахт, собрали все приспособление, обеспечившее нам бесперебойную работу машины при минимальном расходе масла.

Можно привести еще много примеров изобретательского творчества челюскинцев. Изобретательство и стремление к рационализации мы принесли с собой с советской земли, но «Челюскин» дал нам богатую практику и стимулы к работе — мы готовились к дальнейшей борьбе, не зная, какие новые испытания готовит нам Арктика. [185]

Матрос А. Миронов. Зимовка

Неумолимо и жестоко, с каждым днем все более и более набирая силы, приближалась тяжелая и неизбежная зима. Полярная ночь надвигалась на заброшенный во льдах одинокий пароход.

Дни, еще такие длинные в октябре, в декабре сжались до трех-четырех часов, а в конце декабря только на короткие полтора часа возникали угрюмые сумерки.

И когда голубое небо расстилалось над ледовыми полями, даже тогда полярная зима не радовала глаз: вместо солнца на юго-востоке повисали пропитанные туманом оранжево-красные полосы. Эти полосы говорили нам о солнце, скрытом где-то далеко, за сотни километров от места стоянки «Челюскина».

Зато ночи, торжественные голубые чукотские ночи, были прекрасны. Луна освещала мертвую природу, под ее светом белел лед. Ночи серебрились изломами ропаков и торосов. В эти ночи так приятно было бродить по льду, уходить далеко от судна в хаотические изломы ропаков, чтобы потерять из виду даже мачтовые [186] огни парохода, а потом при блеске звезд и отсветов лупы отыскивать обратную дорогу и бодрым от жгучего мороза возвращаться в уютную, теплую каюту.

Льды доходили до четырех, шести и больше метров толщины. Казалось, никакая сила не смогла бы сломить эту ледовую броню, вывести из нее маленькую скорлупу парохода на чистую воду, так необходимую ста пяти советским людям, охваченным льдами у самого финиша исторического похода.

В осенние ночи небо сияло огромными полотнищами северного сияния.

Льды голубели и загорались. Их изломы и тени простирались причудливыми контурами.

I

Зимовка не остановила жизни на корабле. Она заставила людей насторожиться, приготовиться к упорной осаде и сообразно с этим собрать все силы, подсчитать все ресурсы и возможности для длительной борьбы.

Первое, что более всего беспокоило всех участников экспедиции, начиная от ее начальника до повара и уборщицы, был уголь. Угля было мало! Еще в Карском море, разбив нос парохода об острые зубья льдов, мы отдали «Красину» сотни тонн угля для того, чтобы, подняв нос парохода, противопоставить льду крепкую часть его, обшитую ледовым поясом. Потом отдали часть угля «Седову» и много, очень много угля, не жалея, жгли на самом «Челюскине», для того чтобы форсировать ход и быстрее выбраться изо льдов.

Весной вновь придется поднимать давление пара до пределов, вновь форсировать льды. А для этого нужно много угля.

Уголь ценили дороже продуктов, дороже всего. Его аккуратно взвешивали и как самый ценный продукт выдавали по килограммам.

Угля выдавали столько, сколько было необходимо для поддержания 10 градусов тепла в каютах, столовой и красном уголке. Среди вахтенных кочегаров шло горячее соревнование на меньшие показатели сжигания угля: все знали, что от наличия топлива зависит выход на чистую воду.

Часто ночами вахтенный механик Филиппов обходил каюты, проверяя грелки парового отопления, и там, где ему казалось [187] слишком тепло, он властью, данной ему командованием, прикрывал клапаны.

Особенно плохо было жить в крайних каютах. У боцмана и второго помощника капитана Маркова грелки частенько совсем прекращали работу. Пара нехватало, они замерзали. В некоторых каютах стоял дикий холод, и люди грозили перебраться в другие каюты. Но отогревались грелки, и все забывалось. Так жили до нового замерзания грелок.

Каюта Отто Юльевича Шмидта была на спардеке судна, большая и неотепленная, с двумя окнами, выходящими на север и на восток. Она была подвержена резким изменениям температуры больше, чем другие каюты. Но никогда за все время зимовки ни один из нас не слыхал жалоб Отто Юльевича на море, на холод. И нам потребовалось самим вмешаться в жизнь Отто Юльевича и с большим трудом настоять на том, чтобы ему поставили дополнительные секции отопления.

Для экономии угля выключили отопление штурманской рубки, каюты капитана и твиндека, в котором жили зимовщики острова [188] Врангеля и плотники. В каюте капитана и в твиндеке поставили камельки.

Лучший изобретатель в нашем коллективе, машинист Мартисов умело и рационально приспособил для топки камельков смесь нефти и бензина.

Но этого казалось мало. Встал вопрос о выключении из системы парового отопления всего спардека и о переселении экспедиционного состава, живущего в каютах спардека, в нижние каюты путем уплотнения живущей в этих теплых каютах команды.

Бурным было общее собрание в этот день. Некоторые не хотели уплотняться: «Каюты команды предназначены для нас, и мы не обязаны никому их уступать». Но передовая, сознательная часть моряков резко осудила такое выступление своих товарищей. На «Челюскине» члены экспедиции — такие же необходимые работники, как и сама команда. На них сейчас лежит более ответственная работа, чем на матросах и кочегарах; они сейчас проводят большую научную работу, а проводить научную работу в твиндеке невозможно. Поэтому мы уплотняемся в своих каютах, даже уступаем полностью три каюты для размещения в них руководства и научного состава экспедиции.

Так говорили секретарь партячейки Задоров, штурман-комсомолец Виноградов и часть матросов.

Вопрос об уплотнениях и переселениях был решен. Но затем оказалось, что, выключив из сети парового отопления некоторые второстепенные помещения, мы достигли необходимой экономии угля, и вопрос о переселениях и уплотнениях отпал сам собой.

Люди остались на своих местах.

Горячая работа шла и по палубной части. За время рейса вся вода была израсходована, и уже от острова Колючина мы вынуждены были растапливать лед и добытую таким образом воду перекачивать в водяные баки парохода. И на зимовке вопрос о заготовке воды был не менее важен, чем экономия угля. На левом борту парохода, на спардеке, печники Николаев и Березин сложили большую кирпичную печь, в которую был вмурован большой котел на полтонны воды. Котел этот смастерили из бензиновой бочки, от клапана котла внутрь судна отвели систему шлангов — и «снежно-ледовый водяной завод» был готов.

В короткие сумерки бессолнечного дня все свободные от судовых работ люди выходили на лед. Они разбивались на три группы — заготовщиков, возчиков и грузчиков — и приступали к работе. [190]

Заготовщики облюбовывали торос побольше и принимались откалывать от него ломом и пешнями огромные куски льда. Возчики грузили лед на сани и подвозили его к борту судна, а там, перегрузив ледяные глыбы на специальные сетки, ручной лебедкой поднимали лед на палубу.

Шутливая перебранка и смех стояли вокруг, и под этот смех и шутки незаметно на палубе у снеготаялки скапливались большие запасы льда — будущей воды для котлов, бани и питьевого танка.

Работа снеготаялки шла круглые сутки.

Попутно с производственной работой команды велись научные работы. Инженер-химик Лобза, не считаясь с погодой, отправлялась на лед, бродила среди ропаков, выискивая какие-то особые, ведомые только ей разноцветные глыбы льда, и ручной пилой-ножовкой принималась отпиливать от них куски для своих научных опытов.

Хмызников и Гаккель, а также штурманы ежедневно вели наблюдения над дрейфом ледяных полей.

Физик Факидов с целой системой приборов следил за колебанием льдов, происходившим где-то далеко, за сжатиями и изменением ледяного покрова. Научные работы на пароходе не приостанавливались ни на минуту.

С великой радостью и гордостью встретили мы мировой рекорд аэролога Шпаковского, поднявшего свой радиозонд на высоту 22 тысяч метров.

II

Доктор Никитин был очень «беспокойным» человеком. Мало того, что он всех нас измучил постоянными медицинскими осмотрами и измерениями, постоянными уколами мышьяка против малокровия и десятками других медицинских манипуляций, он вдруг стал беспокоиться, как бы мы не заболели цынгой.

За столом во время обеда, в красном уголке, во время отдыха, в частых беседах и спорах Никитин начал доказывать полезность физической работы, физических упражнений.

— Это необходимо, — говорил он. — Это страшно необходимо.

И сам подавая пример, ежедневно выходил на лед, где, вооружившись пешней или ломом, принимался отчаянно раскалывать ропаки, заготовляя лед для снеготаялки. Он неодобрительно и даже [191] с некоторым презрением относился к тем, кто совсем не работал на льду или работал не с полной силой.

— Заболеете, — говорил он, — обязательно заболеете цынгой.

Многие посвящали свободные часы лыжам. Любимым делом для хороших лыжников было отправиться подальше от судна на поиски площадок для аэродрома. Ходили инженер Расс, старший помощник капитана Гудин, зимовщик острова Врангеля Гуревич и другие.

Более слабые в лыжном искусстве предпочитали недалекие лыжные пробеги и прогулки.

Мы выходили компанией человек в пять, выбирая самые торосистые, самые хаотичные места. Взбирались на вершины многометровых ропаков и оттуда с визгом и хохотом часто кувырком летели вниз, глубоко увязая в пушистом, блестящем снегу.

Но мы занимались не только лыжным спортом. Под носом судна, метрах в ста, была гладкая, ровная площадка. Матрос Миша Ткач, я и кочегар Паршинский заготовили маленькие флажки и, отметив на площадке большой круг в 150 метров, решили заняться на этом кругу бегом. В первое время мы с увлечением носились по кругу, глубоко увязая в снегу тяжелыми валенками, с трудом дыша в тисках свитеров и ватных курток и устанавливая друг перед другом «мировые рекорды».

А потом кочегар Громов предложил новую занятную идею. Мы давно уже заметили у бортов судна и на льду массу песцовых следов.

— Ребята, — обратился однажды Громов к нам во время обеда, — давайте поставим капканы.

— Разве есть у нас капканы? — заинтересовались мы.

— Гуревич говорит, что есть.

В тот же день мы пошли к Гуревичу за капканами.

На кормовой палубе валялась мерзлая туша издохшего еще осенью быка. Ярые охотники, нарубив от туши кусочки мяса, отправились на лед ставить капканы.

Каждый день в свободное время охотники навещали свои капканы, и каждый день возвращались они обратно на судно разочарованными.

— Ходят песцы, близко ходят, а в капканы никак не идут! — жаловались они.

Но однажды кочегар Громов и помощник машиниста Фетин — они охотились сообща — вернулись на судно сияющими и гордыми. За плечами у Громова, свесив узкую мордочку, болталась пушистая тушка песца.

С черного носика зверька падали на снег алые капельки крови. [192]

Громов торжествовал…

Сияющий поднялся он на борт корабля.

Весть о добыче первого песца быстро облетела весь пароход.

С этого дня даже те, кто так недавно смеялся над неудачливыми охотниками, стали ставить капканы и ежедневно посещать их, невзирая на погоду.

Занятия и забавы на свежем воздухе, которых так долго искал доктор Никитин, появились сами собой.

Песцы, голодные от долгих скитаний по безбрежным ледяным полям, легко шли на приманку, и вскоре такими же сияющими, как недавно Громов и Фетин, пришли на пароход завхоз Могилевич, Канцын, кочегар Кукушкин, боцман Загорский, зимовщик острова Врангеля Прокопович и другие.

Настала и моя очередь встретиться с песцом.

С Мишей Ткачом мы поставили несколько капканов. Мы были настолько неискушенными охотниками, что даже не знали, как правильно положить приманку. Поставили капканы с единственной целью создать повод для ежедневных прогулок на льду.

И вот мы стали ходить проверять свои капканы, неизменно возвращаясь с одними и теми же результатами: даже следов песца не было. Но однажды в выходной день, с грустью постояв у пустых капканов и решив уже итти домой, мы наткнулись на окровавленный след.

Шел песец. Обрадовался Ткач и потащил за собой капкан.

— Миша, ты вали влево, а я пойду вправо, — скомандовал я.

И мы бросились по следам.

Обнаружили песца очень скоро. Я нашел его лежащим на небольшом бугорке. Его задние лапки были туго зажаты в пасти стального капкана. Завидя мое приближение, песец вскочил, оскалив зубы, беспомощно волоча перебитые задние нога. Тогда я убил зверька.

Кроме песцовой охоты была у нас и другая — охота на нерп. Недалеко от судна под действием ветров часто расходился лед. Море в этих щелях между льдом казалось черным и бездонным, и на поверхность его нередко высовывались черненькие головки нерп. У такой полыньи часто целыми часами терпеливо простаивали наши охотники.

Они подстерегали неосторожных и очень любопытных нерп, то и дело высовывавших свои головы.

Однако тут удача приходила значительно реже, чем при охоте на [194] песцов: требовались меткость, выдержка и терпение. Судя по результатам охоты, этими качествами обладал у нас только машинист Володя Задоров.

Это был единственный охотник на «Челюскине», которому удалось убить нерпу.

С наступлением зимовки большое значение приобрела политработа. От внимании партячейки и комсомольцев не ускользал ни один ненормальный факт в поведении или работе того или иного товарища. Заместитель начальника экспедиции по политической части т. Бобров никогда не оставался в стороне от животрепещущих вопросов дня. Он прислушивался к каждому, кто хотел поделиться с ним подчас, может быть, тяжелыми мыслями, навеваемыми зимовкой.

Мне вспоминается товарищеский суд, который мы провели над матросом Синцовым и уборщицей Бурковой. Факт сам по себе мелкий: повздорили, поругались. В обычных условиях на это не обратили бы внимания, но в условиях зимовки каждая мелкая ссора приобретала совсем другое значение — она угрожала разладом коллектива.

Если бы мы не реагировали на эту ссору, если бы прошли безучастно, она явилась бы началом дальнейших ссор. И вот мы устроили суд. Председательствовал Гуревич. Он очень строго и официально повел дело, а суровые и непреклонные присяжные заседатели — судовой плотник Шуша и жена геолога Рыцк, угрюмый и серьезный вид пришедших на суд Шмидта, экспедиции и всей команды показали подсудимым и сомневавшимся раньше в цели суда всю серьезность, всю ответственность этого судебного заседания. Суд прошел очень хорошо. И Буркова и Синцов поняли и почувствовали свою ошибку, заключавшуюся в том, что в тяжелый момент зимовки они затеяли какие-то личные счеты, не учтя того, что эта ссора может нарушить дружбу и дисциплину среди остальных зимовщиков.

Отто Юльевич после суда выступил с речью. С радостью он отметил, что метод товарищеского воздействия, примененный нами впервые в условиях зимовки, оказался лучшим из методов, какой знала до сих пор история полярных походов.

Этот метод воздействия действительно оправдал себя вполне: ни со стороны Бурковой, ни со стороны Синцова никогда больше мы не наблюдали ни одного факта нетоварищеского поведения. Они стали лучшими товарищами, лучшими производственниками нашего коллектива. [196]

III

Работал у нас политкружок комсомольцев. Его посещали не только комсомольцы: лекции Баевского, очень интересные и занимательные, привлекали на занятия кружка и беспартийных — пожилых плотников, матросов, кочегаров и даже нашего почтенного Адама Доминиковича Шушу. Старик принимал горячее участие в спорах о съездах партии, в обсуждении разногласий между большевиками, меньшевиками и эсерами.

Кроме политкружков был у нас общеобразовательный кружок плотников. В Мурманске на «Челюскина» пришли восемь плотников и три печника. Многие из них едва-едва по складам могли прочесть небольшие заметки в газетах и знали только два правила арифметики. Шестимесячная учеба на «Челюскине» дала» плотникам много: они прошли курс арифметики, ознакомились с элементарной алгеброй и геометрией. Они узнали правила грамматики, ознакомились с историей, географией.

Вечерами, при свете керосиновых ламп, в салоне комсостава собирались члены экспедиции, штурманы, матросы и кочегары.

Отто Юльевич рассказывал жадным слушателям о теории Фрейда, о работах языковеда академика Марра, о Памире.

Запас знаний и глубина их казались неисчерпаемыми в этом человеке. Он мог ответить на любой вопрос, и напрасными были попытки поставить его втупик. Мы всегда получали теплую, очень дружественную улыбку и точный, исчерпывающий ответ.

Бывали и такие вечера, когда дрожали стекла иллюминаторов в салоне от громкой музыки, от хоровых песен, от звучного перебора струн мандолин, балалаек и гитар. Это был очередной концерт-ансамбль под управлением Федора Решетникова.

Любимыми номерами его программы были ставшие у нас знаменитыми «12 медвежат» и «Песня дальневосточника». Исполнял и многие другие песни. Постепенно присоединялись к хору новые и новые голоса. И вот уже песня, сливаясь с музыкой оркестра, мощно разливается по всему пароходу.

Так шли дни с их короткими полярными рассветами и быстрыми сумерками. [197]

Летчик М. Бабушкин. Искатели аэродромов

Начались сильные морозы, пурга и метели. Конец декабря, льды все еще цепко нас держат в своих железных объятиях. Если была еще раньше какая-нибудь надежда вырваться изо льдов, то теперь об этом и разговора быть не может. Раньше весны и думать нечего о каком-либо продвижении. Значит — зимовка.

Начальнику экспедиции Отто Юльевичу становится ясно, что пора освободиться от лишних людей на корабле. А лишних для зимовки оказалось много. Необходимо высадить на берег женщин и детей, больных и слабых, оставить лишь самых необходимых работников для обслуживания корабля и весь научный состав экспедиции для научных работ. Всего к отправлению на берег намечено 40 человек. Единственная возможность доставить их на материк — это самолеты, но самолетам нужен аэродром.

Вот в этом и заключался весь вопрос — где найти площадку, чтобы оборудовать аэродром. Дело в том, что лед Чукотского моря не похож на льды других морей Северного ледовитого океана. [198]

Достаточно любой перемены ветра, и от гладких ледяных полей остаются груды нагроможденных льдин. Иногда такие нагромождения располагаются по линии сжатия и тянутся мощной грядой до 15 метров высоты на протяжении нескольких километров. Новый ветер рвет и ломает эту цепь. Новая передвижка льдин — и снова непроходимый ледовый хаос.

В районе, где был зажат «Челюскин», было особенно хаотическое состояние льда. Все же Отто Юльевич позвал меня к себе в каюту и, ознакомив с планом переброски людей на берег, предложил найти подходящее место для постройки аэродрома.

На другой день, осмотрев в бинокль с капитанского мостика местность, я отправился на лыжах в поиски площадки.

На лыжах… Чтобы представить себе удовольствие путешествовать по льдам на лыжах, нужно знать, что такое торосы.

Торосы — это обломки льда, нагроможденные друг на друга. Не обломок обломку рознь. Есть торосы, которые поражают своей массивностью. Вы невольно останавливаетесь в восхищении, любуясь лежащей перед вами хрустальной горой многолетнего льда весом в сотни тонн. Какой же силы должно быть сжатие, если вот такой «кусочек» вышвыривается на поверхность льдины!

Еще большее впечатление производит само сжатие, когда льды приводятся в движение и на ваших глазах из громоздящихся друг на друга обломков образовывается колоссальный ледяной вал… Он медленно, но неотвратимо движется на вас. Оглядываешься по сторонам, затаив дыхание, подстерегаешь грозящую опасность и чувствуешь себя ничтожной пылинкой. Что противопоставить этому грозному движению валов?

Такое чувство особенно остро, когда сжатие застает вас оторванным от коллектива. Мне это особенно знакомо. Я не раз попадал в такое положение — один в нескольких километрах от парохода.

Совершенно иное, когда вы находитесь в большом коллективе — меньше гложет страх. Вы ощущаете какую-то силу единения, поддержку в своих товарищах, хотя они так же беспомощны, как и вы. Живые голоса, шутки, смех бодрят и отвлекают мысль от опасности.

Итак я иду на лыжах, ищу аэродром. Несмотря на торосы, ходить зимой по льду легче всего на лыжах. Зимой здесь выпадают глубокие снега. Они очень затрудняют ходьбу по торосистому льду. Иногда проваливаешься по пояс в снег между глыбами льда и, выбираясь из ям, быстро утомляешься. На лыжах хотя и трудно [199] перебираться через большие нагромождения, зато не проваливаешься и идешь хорошо.

Я направился на юг от «Челюскина». Там несколько дней назад были большие разводья, потом они замерзли и, возможно, уцелели. Это была бы удача. Мои предположения оправдались. В двух километрах от парохода я наткнулся на небольшое поле. Если слегка расчистить его, то можно получить полосу шириной в 150 и длиной в 550 метров. При аккуратной посадке можно здесь принять самолет, если безветрено или ветры дуют вдоль полосы.

Ничего другого, более подходящего не оказалось. Что же делать? Я взял пробу толщины льда. Она оказалась не совсем еще достаточной. Для приема самолета надо не меньше 35 сантиметров, а тут был лишь 20-сантиметровый лед.

Я вернулся на корабль, рассказал о результатах своих поисков. Решили подождать, пока сильнее промерзнет поле — тогда и приступим к расчистке.

Увы, расчищать не пришлось: через два дня подул южный ветер, и площадку разломало. Мы особенно не печалились. Во-первых, сама площадка была уж очень ограничена, а во-вторых, южным ветром растащило лед и появились колоссальные озера чистой воды. Стояли сильные морозы, и я надеялся, что эти плесы покроются гладким льдом и тогда у нас будет отличный аэродром. Так оно и случилось.

Ветер был очень незначительный, а потом и совсем стих. Через три дня я отправился на разводья. Они были в трех километрах от корабля. Подхожу ближе и сам себе не верю: передо мной раскинулось ровное-ровное поле километра в два длиной и метров 700 шириной. Я взял пробу. Толщина льда была уже 15 сантиметров. Спешу скорей на пароход сообщить Отто Юльевичу радостную новость: у нас есть теперь готовый аэродром, на который, как только подмерзнет, можно принять целую эскадрилью.

Отто Юльевич обрадовался сообщению, и я каждый день наблюдал, как происходит намерзание льда. Тут и начались мои терзания.

Лед дошел уже до 30 сантиметров толщины. Однажды утром прихожу… О, ужас! Поле разорвано. В восточной его стороне появилась трещина. Встревоженный, я обежал все поле, промерил и успокоился. Ничего, все же остался аэродром в 800 X 300 метров.

Начинаю следить дальше. Вот уже толщина льда 40 и 50 сантиметров. Давно можно принимать самолеты. Но тут другая беда: [200] погода испортилась, на материке пурга, туманы, день очень короткий, летного времени в сутки всего четыре часа.

Погода с каждым днем ухудшается. Подули норд-осты. Лед пришел в движение. Метет так сильно, что в 10 шагах заблудишься. Что делается с аэродромом? Вот что больше всего беспокоит.

Через неделю начинает стихать, уже не так сильно метет, можно отправляться поглядеть площадку. Утром на скорую руку завтракаю и спешу в путь. С трудом отыскиваю проложенную мной дорожку. Добираюсь до первого ледового вала. Забираюсь на него, всматриваюсь в ту сторону, где должен быть аэродром. Его нет! Кроме сторошенного льда ничего не осталось. Место неузнаваемо. Моей площадки как не бывало.

Надо снова искать. Возвращаюсь на ледокол с печальными вестями. На совещании 10 февраля решаем, что необходимо иметь не одно, а несколько подходящих полей. Если одно поломает, можно будет воспользоваться другими. Для поисков площадок выдвинули хороших лыжников. Разбили весь окружающий нас участок льда на секторы и в каждый сектор послали по два человека с таким расчетом, что пять миль они пройдут по прямой, потом три мили в сторону и Затем возвратятся на пароход.

Пришлось срочно приступить к подготовке кадров «изыскателей аэродромов». Я проинструктировал товарищей, рассказал, что от них требуется, и 11 февраля все мы двинулись. Со мной пошли в южном направлении капитан Воронин и мой бортмеханик Валавин.

Мы обошли большой район и наметили несколько площадок. Первая — в двух километрах на юго-восток. Мы подсчитали, что потребуется 120 человекодней для ее расчистки. Вторая требовала 80 человекодней. Третья более всего нас обрадовала — она в пяти километрах на юг, вся из гладкого, крепкого льда, длиной в 800 метров и шириной в 400. Для приведения площадки в порядок требовалось лишь 50–60 человекодней.

К вечеру собрались все участники разведки. Оказалось, что только нами найденные площадки более или менее удачны. Больше вокруг нет ничего, все поломано и смято.

За несколько дней до этого я был назначен начальником летного отряда на материке, куда я должен был перелететь с первым самолетом и приняться за работу.

Надо срочно подготовить себе заместителя по изысканию аэродромов. Было ясно, что нам много придется поработать над этим делом — аэродромы здесь недолговечны. [201]

Одним из самых ревностных моих помощников, неутомимым, изыскателем и строителем аэродромов стал помощник начальника Экспедиции Алексей Николаевич Бобров.

Старый большевик, он был неутомим. Я всегда поражался, с какой ловкостью лазал он по торосам, прыгал через щели. Я предупреждал его, что он когда-нибудь искупается в ледяной воде. Ко мне оборачивалось улыбающееся в очках лицо и следовал ответ:

— Большевики не боятся холодной воды даже и в Арктике. Специально купаться я не намерен, а ежели нырну, так выплыву плавать умею.

Так оно и случилось позднее. Он пошел на расчистку аэродрома, и провалился в свежую щель, занесенную снегом. Ему удалось переплыть на другую сторону и выбраться. После он говорил:

— Теперь я настоящий полярник, всего перепробовал. А то мне было завидно, когда Отто Юльевич рассказывал, как он нырял на «Седове». Я чувствовал, что мне только этого и нехватало. Специально лезть было неудобно, ну, а тут случай подвернулся. Я теперь спокоен.

…Как ни свирепствовало Чукотское море, как коварны ни были льды, все-таки настойчивость и упорство челюскинцев преодолели стихию. Льды Арктики раздавили наш корабль, но расступились перед мощью большевистского коллектива. Когда с новыми силами, мы бросимся в Арктику, то победим — и на этот раз победим навсегда! [202]

Инженер П. Расс. Разведчики на лыжах

Постоянные подвижки льда ломали и портили аэродромы, поэтому мы всегда были озабочены подысканием новых площадок. В этих поисках нам приносили большую пользу лыжи. Ходьба по арктическим льдам, засыпанным снегом, без лыж очень тяжела. Подчас проваливаешься по пояс и глубже.

Конечно лыжную ходьбу в Арктике нельзя сравнить с применением лыж на материке. В лагере мы ходили по обледенелой корке снега, а подчас и по льду. Лыжи прямого направления не держат, приходится перелезать через встречающиеся торосы, что понятно нелегко. Тем не менее именно на лыжах мы производили разведки аэродромов и довольно успешные.

На «Челюскине» было два «кадровых» лыжника: старший помощник капитана Гудин и я. Обычно мы вдвоем отправлялись в различных направлениях, разглядывая окрестности с высоких торосов или отдельных ропаков. Хотя во льдах далекие окрестности не рассмотришь, так как торосы закрывают вид, все же изучение [203] местности при помощи таких обходов давало реальное представление о состоянии льдов около судна.

Эти разведки кроме того знакомили нас с красотами Севера — с изумительной окраской неба, с зорями, переливающими всеми цветами спектра в мягких, нежных, присущих Северу акварельных тонах: фиолетовые, оранжевые и бирюзовые оттенки в изумительно гармоничном сочетании.

А переливы закатных лучей солнца в торосах?! В них все оттенки розового и голубого, переходящего в синий и фиолетовый цвета. Некоторые льдины сверкали, как огромные, сказочные бриллианты.

Вернемся к лыжным разведкам. Заслуживает внимания самая большая наша разведка, произведенная 11 февраля.

Организована была эта разведка по предложению Отто Юльевича. К участию в ней были привлечены все лыжники «Челюскина». Мы обследовали район по одну сторону судна, с левого борта, радиусом [204] около четырех-пяти километров. Четыре партии лыжников, по два человека в каждой, пошли в разных направлениях от корабля. Каждая партия должна была итти вперед в течение двух часов, затем влево — час, полтора, два и после этого уже возвращаться на судно.

На разведку вышли утром, запасшись всем необходимым в пути. Вернулись вечером: первые партии в четыре часа, а последняя — около шести, уже в темноте.

Разведка дала довольно интересные результаты. В первом секторе оказалось два аэродрома, во втором — ни одного, в третьем — один, в четвертом — также один, но расположенный очень далеко от судна.

И в дальнейшем во время пребывания на льду лыжные разведки производились многократно и приносили пользу, всегда указывая нам запасные площадки.

Наш опыт показал, что в Арктике лыжи очень полезны и участникам полярных экспедиций необходимо уметь ими пользоваться. Заметим при этом, что лыжи для хождения по торосистому льду не должны быть длинными — не длиннее шести футов. Так как поверхность льда всегда твердая, лыжи должны быть обязательно снабжены полным креплением, т. е. пяточными ремнями. Материалы для лыж должны выбираться самые прочные — даже березовые лыжи очень быстро изнашиваются по всей своей поверхности, а о закруглении кромов уже и говорить не приходится.

Кроме того необходимы особенно прочные палки, несколько большей длины, чем для равнинного бега; этого требует хождение по торосам. [205]

Заместитель начальника экспедиции И. Копусов. Подготовка эвакуации на лед

В конце ноября 1933 года, когда стало ясно, что зимовка неизбежна и в любой момент может произойти сильное сжатие, мы стали подумывать о необходимых мерах предосторожности. Корабль в это время уже находился в дрейфе, он был как бы впаян в движущийся лед. Решено было подготовить запасы продовольствия, одежды, снаряжения, с тем чтобы в случае непосредственной опасности в кратчайший срок сгрузить их на лед.

О. Ю. Шмидт решил проводить подготовку к эвакуации без особой огласки. Мне было дано срочное задание выработать самый план эвакуации грузов, схода людей на лед и обеспечения их всем тем, что необходимо для продолжительного пребывания на льду в случае гибели судна. План был составлен мною уже на другой день, одобрен и принят.

Реализация этого плана была поручена завхозу Могилевичу и его помощнику Канцыну под общим моим руководством. Корабль был велик, грузы разбросаны на большом расстоянии друг от друга. [206]

Это чрезвычайно замедлило бы эвакуацию и могло трагически отразиться на судьбе людей. Согласно плану, все, предназначенное для эвакуации, следовало расположить в одном месте с таким расчетом, чтобы сбрасывание запасов на лед не представляло никакой трудности. Могилевич в соответствии с указаниями Шмидта привлек к этому делу небольшое число людей, чтобы не сеять ненужной паники.

Через несколько дней после этого произошло первое сильное сжатие. Лед наступал непосредственно на борт корабля, корабль сотрясала дрожь. В ту же ночь пришлось раскрыть наш план коллективу «Челюскина»: решено общими силами выгрузить на лед часть заготовленного продовольствия и снаряжения.

Был мобилизован буквально весь коллектив. Дул сильный холодный ветер. При таком ветре люди работали всю ночь напролет, вынося из трюма продовольствие и спецодежду.

На льду были организованы продовольственное депо, база горючего и установлены три палатки.

Затем уже с меньшей поспешностью были вынесены на лед кирпич для кладки печей, глина и другой материал. Вся теплая одежда, часть продовольствия и все то, что представляло особую ценность, оставалось пока на борту корабля: мы опасались, что льдина может быть от нас отнесена.

Коллектив проявил исключительный трудовой энтузиазм. Часть людей работала в трюме с шести часов вечера до девяти утра без перерыва.

Врач получил задание срочно подготовить аварийную аптеку, радист Кренкель — аварийную станцию и необходимое снаряжение.

Примерно 1–2 декабря у борта корабля образовались большие разводья, лед разошелся настолько, что нашу ледовую базу стало относить от корабля. Образовалась огромная полынья, и корабль получил возможность двигаться по этому разводью. Чистая вода находилась от нас примерно в 30 милях. Если бы нам удалось пробиться, все было бы хорошо. Но пока что самой нашей ледовой базе грозила непосредственная опасность, и мы решили принять грузы обратно на борт. Несмотря на густой туман, ветер и пургу, коллектив проделал всю эту операцию в течение полутора-двух часов.

Это была первая тренировка.

Все грузы решено было держать на борту корабля. Они были разбиты на три сектора, во главе каждого сектора был поставлен [207] определенный товарищ, отвечавший за сохранность и эвакуацию порученного ему груза. Продовольственный сектор возглавлял Могилевич, сектор спецодежды — Канцын, сектор снаряжения и хозяйственного оборудования — начальник фактории острова Врангеля Гуревич.

Все люди были расписаны по определенным бригадам и прикреплены к каждому из вышеназванных секторов. По сигналу все обязаны были итти на заранее указанное место и делать заранее условленное дело.

Многие предлагали, чтобы теплую меховую одежду и обувь раздали каждому на руки, с тем чтобы хранить их в каюте и в [208] момент аварии надеть на себя. Я категорически против этого возражал. В момент аварии мои опасения подтвердились. 89 человек из 104 не захватили с собой даже той теплой обуви, которая находилась у них постоянно в каюте. Все сразу бросились по сигналу на заранее расписанные участки и принялись за ту общую работу, которая была им поручена. О себе никто не заботился. Находись теплая одежда в каютах — так бы и пошла она ко дну вместе с кораблем!

А для коллектива это означало бы гибель. [209]

Наука наступает на Север

Заместитель начальника экспедиции И. Баевский. Познаем Арктику

Северный морской путь — одна из величайших проблем второй пятилетки. Освоив эту гигантскую водную трассу, мы получим регулярную транспортную связь богатейших районов сибирского Севера с портами Балтийского и Белого морей и Тихого океана.

Мы еще очень мало знаем Арктику. А мы должны знать ее так же, как любой другой район нашего великого Союза!

Северный морской путь, если брать его в целом, проходим около двух месяцев, а на отдельных участках — около трех месяцев в году, когда часть ледяного покрова под действием солнечных лучей, ветров южных направлений и пресных вод, изливаемых в океан сибирскими реками, исчезает, а часть передвигается, освобождая пространства чистой воды. Все остальное время трасса покрыта льдами. Льды Арктики капризны. В отношении ледового покрова один год не похож на другой. Поэтому необходимы ежегодные наблюдения за передвижением кромки льда и ежегодное нанесение на карту ледяного покрова. [212]

Арктика — «фабрика погоды». Циркулирующие здесь мощные воздушные массы, их температура, скорость и направление влияют на климат всего СССР. Работы профессора Визе и других с достаточной яркостью показывают возможность предсказаний погоды в зависимости от знания метеорологических условий в далекой Арктике.

Чтобы овладеть рыбными богатствами Севера и организовать бой морского зверя, надо познать кормовую базу этих морей. С этой целью ведутся научно-исследовательские работы по планктону (морским водорослям и мельчайшим животным организмам, населяющим поверхностные слои морской толщи) и бентосу (растительному и животному миру, населяющему дно морей).

В перечень необходимых работ входит также определение границ распространения и описания животных видов и птиц.

Для ведения научных работ в состав экспедиции на «Челюскине» было включено около десяти научных работников. Исследовательская работа велась по трем разделам: гидрография и гидрология, геофизические наблюдения, работы биологического характера. Все научные работники экспедиции и часто помогавшие им научные работники, направлявшиеся на остров Врангеля, распределялись по этим трем разделам.

Гидрографические и гидрологические работы вели тт. Хмызников и Гаккель. Приходилось удивляться, как они вдвоем в течение всего похода выносили поистине сверхсильную нагрузку. На всем пути «Челюскина» через каждые десять миль брались поверхностные пробы для определения температуры, солености и щелочности морской воды. Всего взято 423 поверхностные пробы.

Ветреные, пуржливые дни. Холодно, мерзнет лицо. Все в каютах. У вертушки на палубе — Хмызников. Окоченевшими от холода пальцами он насаживает на гибкий, свитый из тонкой проволоки трос батометры (приборы для получения проб из глубины моря), привинчивает их и опускает на необходимую глубину. Ему тяжело. Особенно тяжело поднимать батометры из глубины, накручивая трос на барабан. Один за другим они поднимаются из глубины моря. Каждый несет порцию воды, взятую остроумным прибором на заранее установленной глубине. Батометр снимается с троса. Несгибающимися уже пальцами Хмызников записывает показания термометра и переливает пробу из батометра в бутыль. Бутыль нумеруется. Хмызников замерз. Его стеганый ватник обледенел.

С того дня, как «Челюскин» в Карском море встретил льды, тт. Хмызниковым и Гаккелем ежечасно велось картирование ледяного [213] покрова. Они пользовались буквально каждой возможностью для уточнения и проверки всех сведений, которые считались известными. Так ими было уточнено положение ряда островов и островных групп из архипелага Норденшельда и был снят морской описью остров Бельковского.

На всем протяжении нашего пути Хмызниковым и Гаккелем, а также штурманами проверялся и заносился на карту рельеф морского дна. Для этого в частности мы пользовались электро-звуковым самописцем, так называемым эхолотом. В результате наших работ по изучению рельефа дна в карты полярных морей придется внести ряд существенных изменений и дополнений.

Кроме поверхностных проб морской воды брали глубокие водные станции, чтобы узнать послойное распределение гидрохимических элементов: температуру, соленость, щелочность, свободный кислород и другие качества соответствующих слоев воды.

С момента начала дрейфа «Челюскина», в особенности дрейфа после выброски «Челюскина» из Берингова пролива обратно в Ледовитый океан, дрейф фиксировался астрономическими наблюдениями.

Даже на льдине Хмызников продолжал брать глубоководные гидрологические станции. Вместе с Гаккелем он вел астрономические определения (по солнцу и звездам) местонахождения лагеря.

Гаккель при помощи ряда последовательных инструментальных съемок зафиксировал подвижки льдов в лагере.

Гидрохимическую лабораторию организовала и гидрохимическую работу вела на «Челюскине» научная работница т. Лобза. Если т. Хмызников регулярно брал многочисленное количество проб морской воды с поверхности и с различных глубин, то т. Лобза в течение всего рейса одна работала по анализу всех этих проб. Особенно тяжело приходилось ей в связи с недостатком дестиллированной воды, необходимой как для производства самых исследовании, так и для контрольных опытов.

Интересную работу т. Лобза вела по определению соотношения между соленостью воды (концентрацией растворенных в воде солей), с одной стороны, и электропроводностью этой воды при 18° Цельсия — с другой. Эта работа т. Лобзы содействует внедрению новой методики анализа солености морской воды. Химический способ определения содержания солей в морской воде не всегда удобен и доступен в условиях длительного плавания. Большое значение для исследования воды в арктических экспедициях получит несомненно замена химического анализа воды определением показателя [214] ее электропроводности. По этому показателю можно с достаточной точностью вычислить количество растворенных в морской воде солей.

Несмотря на свою перегруженность работой по гидрохимии, т. Лобза во время зимовки проводила ряд физико-химических работ по льду. Ею определялось не только содержание солен и щелочности в молодом и многолетнем льду, но и его плотность (содержание во льду вкрапленного воздуха). Она же вела наблюдения над ростом ледяного покрова на полыньях. Эти наблюдения дают возможность установить влияние температуры воздуха, близости многолетних льдов, течений, а также ряда других факторов на рост ледяного покрова.

Особенно интересно задуманными и поставленными научными работами на «Челюскине» были работы молодого физика т. Факидова. Он вел работы по испытанию корпуса корабля и отдельных его частей при прохождении судна во льдах.

Факидов, войдя в состав экспедиции в Мурманске, привез с собой довольно богатую аппаратуру, достаточную для одновременного наблюдения за действием льдов на ряд деталей корпуса корабля. За время рейса Факидов устанавливал приборы больше чем в 80 точках корабля и охватил наблюдениями до трех четвертей всей поверхности корпуса, считая от носовой до серединной части судна.

Характер деформаций корпуса корабля определялся Факидовым и при движении судна на чистой воде, и при движении во льдах, и при сжатиях, которые «Челюскин» испытывал в течение всей Зимовки. Эти работы Факидов вел совместно со студентом Ленинградского кораблестроительного института Апокиным.

Нас всегда интересовало, когда Факидов ухитрялся спать. И днем и ночью он спускался в трюм корабля, осматривал приборы, записывал цифры. Только часть приборов была снабжена самописцами.

В обязанность Факидова входило также производство магнитных измерений. Он должен был определять угол, показывающий отклонение магнитного меридиана от географического. Эти отклонения должны наноситься на карту, которой пользуются судоводители. При отсутствии этих данных могут иметь место серьезные ошибки в курсе судна.

Когда «Челюскин» оказался зажатым во льдах и вместе с ними дрейфовал в Чукотском море, Факидов свои магнитные измерения перенес на лед, вдали от судна.

Однажды, наблюдая за уровнями, Факидов неожиданно заметил передвижку пузырьков этих уровней. Молодой физик — он прошел прекрасную школу в лабораториях академика Иоффе — не привык [215] пропускать ни одной мелочи, нарушающей нормальный ход производящегося им наблюдения. Школа Иоффе выработала в лице Факидова очень острого наблюдателя. И Факидов вынужден был отметить неожиданные, не предвиденные им колебания пузырьков в уровнях, расположенных совершенно горизонтально.

До сих пор колебания ледового покрова были неизвестны. Факидов начал этими работами новую отрасль научного исследования Арктики. Им было установлено, что толстый, многометровый ледяной покров Чукотского моря колеблется примерно так же, как телефонная мембрана.

Факидову удалось сделать ряд интересных выводов, имеющих научное значение. Колебания льда опережают ветер, который в основном влияет на возникновение этих колебаний. Таким образом по колебаниям ледяного покрова можно заблаговременно узнавать об изменении направления ветра или о смене безветреной погоды на ветреную.

Регулярные метеорологические наблюдения — каждые четыре часа — велись на «Челюскине» с 10 августа 1933 года, т. е. со дня выхода из Мурманска, до последнего дня существования лагеря Шмидта на льдине. Обширные материалы метеонаблюдений после обработки всех данных должны быть нанесены на синоптические карты, которые будут характеризовать метеорологическую обстановку плавания «Челюскина».

Метеорологические наблюдения на льду велись по сокращенной программе. Основной целью их была дача характеристики метеоусловий в районе лагеря Шмидта для самолетов, действующих на берегу. Все материалы подробных метеорологических наблюдений как на «Челюскине», так и на льдине привезены в Москву.

Довольно большое место на «Челюскине» было уделено аэрологическим наблюдениям. Изучение погоды в. Арктике требует вертикального исследования ветров, их направления и скорости. Эти наблюдения производились при помощи выпуска так называемых шаров-пилотов.

Помимо шаров-пилотоз исследования проводились радиозондами профессора Молчанова. Прибор профессора Молчанова представляет собой компактный радиопередатчик, соединенный с самописцами, регистрирующими температуру воздуха и атмосферное давление. Эти данные при помощи радиопередатчика воспринимаются радиостанцией, расположенной в месте выпуска радиозонда.

Первые удачные наблюдения при помощи радиозонда в судовой экспедиционной обстановке были произведены на «Челюскине» одним [216] из учеников профессора Молчанова — т. Шпаковским. Всего было выпущено 11 радиозондов. Максимальная высота подъема радиозонд» была около 23 километров. Ее достиг радиозонд, выпушенный 15 октября 1933 года. Для периода октября 1933 года это было мировым рекордом высоты наблюдения атмосферы. Стоит вспомнить, что стратостат «Осоавиахим» достиг высоты в 22 километра.

На высоте 23 километров температура воздуха оказалась минус 42° Цельсия, в то время как на поверхности земли в это время температура была минус 11,8°. Время, в течение которого радиозонд поднялся на такую высоту, было равно 39 минутам.

Работами по изучению планктона на «Челюскине» занимался молодой и талантливый гидробиолог т. Ширшов. Этой области научного познания Ширшов отдавал буквально все свое время. То он был занят сбором планктона с поверхности моря, что делал он через каждые 30 миль, то он собирал пробы планктона с разных глубин тогда, когда Хмызниковым делались глубоководные гидрологические станции.

Зоолог т. Стаханов вел зоогеографические и промыслово-биологические наблюдения. Его тщательные записи, отмечающие появление и встречу с теми или иными видами животных или птиц, дают основание к тому, чтобы по-новому представить географическое распространение целого ряда морских видов животных или птиц. Стахановым собраны интересные материалы о частоте встречаемости ластоногих (моржей, тюленей) в различных морях, пройденных нашей экспедицией.

В связи с удачной охотой участников экспедиции на песцов были собраны интересные материалы по экологии песца. Все наблюдения записывались в специальный журнал.

Впервые в силу сложившихся обстоятельств научные работы велись нашей экспедицией глубокой осенью и зимой на далеком расстоянии от берега, в обстановке дрейфующего льда. На льду среди группы научных работников созрела идея организации научно-исследовательской работы на дрейфующей льдине. Эта смелая идея, если мы решим ее осуществить, потребует организации особой экспедиции.

Из похода «Челюскина», из того опыта, который мы в нем приобрели, вырастает ряд научных проблем, частично новых и не разрабатывавшихся, частично требующих своего углубления.

Взять хотя бы проблему изучения колебаний ледового покрова, так удачно поставленную Факидовым. Необходимы здесь не только [217] создание особого инструментария и аппаратуры типа сейсмографов, но и выработка методологии производства наблюдений над колебаниями льда. Несомненно счастливая идея Факидова должна развернуться в целую отрасль научно-исследовательской работы в Арктике.

Метод электропроводности морской воды, примененный т. Лобзой, несомненно надо разработать, обеспечив соответствующим оборудованием наши станции и гидрографические суда, ведущие гидрохимическую работу.

Совершенно почти не изучен механизм движения ледовых масс. Здесь очевидно придется поставить специальные задачи перед научно-исследовательскими институтами. Возможно здесь сначала придется, как предлагает Хмызников, пользоваться моделями и макетами ледяных массивов. Это позволит разработать инструментарий и метод наблюдения за движением ледяных масс в природе.

Большую проблему представляет в освоении Северного морского пути техника взрывов ледяных полей и ледяных перемычек. Наша практика на «Челюскине» показала, что в области взрывов ледяных массивов мы еще не имеем никаких знаний, никаких методов.

В связи с вопросом о взрывах ледяных полей надо подумать и о других методах механического раздробления отдельных участков ледовых покровов. Здесь должна быть использована колоссальная сила арктических ветров, их энергию можно направить на любую работу при помощи простейших ветросиловых установок. Здесь может быть использована мощная струя воды, направляемая на необходимые участки ледяного поля сильными насосами. Эту идею выдвинул еще на пароходе Факидов. Здесь может быть большое поле для термодинамики, ибо разница в температурах воздуха и воды часто достигает нескольких десятков градусов. Все эти проблемы подлежат разработке научно-исследовательскими институтами. Перспективы здесь могут быть исключительно грандиозны.

Опыт похода «Челюскина», научные итоги этого похода, разрешение проблем, им выдвинутых, несомненно помогут скорейшему освоению Северного морского пути. И тем быстрее будет осуществлено это освоение, чем скорее мы усилим мощь ледокольного флота работой научной и исследовательской мысли. [218]

Инженер-физик Ибраим Факидов. Колебания ледового покрова

Круглый год Чукотское море покрыто сплошными льдами. Лишь в течение двух-трех летних месяцев под действием высокой температуры, морских течений, ветров и других причин сплошной ледовый покров рассыпается на отдельные крупные и мелкие льдины. Гонимые ветрами и морскими течениями, они расползаются по желто-зеленой поверхности моря.

С приближением зимних месяцев чаще дуют ветры северных направлений, и разбегающиеся льдины сгоняются опять в Чукотское море. Они плотно облегают берега материка и островов, теснее прижимаются друг к другу.

Наступают холода. Тогда отдельные льдины смерзаются в сплошное ледяное поле, покрывающее всю поверхность Чукотского моря. Это поле примерзает к берегам и образует так называемый береговой припай льда.

В направлениях, не ограничиваемых берегами, ледяной покров простирается на тысячи километров, теряясь в просторах полярного [219] бассейна. Куски ледового поля многие годы плавают по полярным морям. Такие многолетние льды носят название полярного пака.

Ледяные поля имеют площади баснословных размеров — сотни тысяч квадратных километров. Естественно, что такая огромная неровная поверхность ледяного поля является гигантским парусом, гонимым могущественными силами ветров. Вот по этой-то причине ледяная кора на морской поверхности не находится в покое.

Льды дрейфуют под влиянием ветров и морских течений. Ветер приводит в движение льды, действуя на их верхнюю поверхность, а морские течения — действуя на нижнюю поверхность. Последнего рода дрейфы имеют место в том случае, если в районе плавания льдов существуют сильные потоки воды из одной части морского бассейна в другую. Примером может служить дрейф «Челюскина» из Берингова пролива обратно в Чукотское море. В ноябре 1933 года дрейф этот был направлен даже против ветра, дувшего тогда с севера. Это значит, что силы морского течения превосходили тогда силы ветра.

Вообще говоря, дрейф вызывается не только силами ветров и течений, но и силами ряда других, нам известных, а часто и неизвестных явлений. Можно вполне определенно утверждать лишь то, что ветры и течения являются главными виновниками головокружительных движений ледяных полей. Скорости дрейфа, которые мы наблюдали в рейсе «Челюскина», доходили до 80 метров в минуту. Какой колоссальной живой силой обладают огромные массы льда при таких скоростях!

Большие скорости дрейфа бывают в тех направлениях, где имеются свободные поверхности воды и куда может следовательно податься движимая ледяная громада. Зато скорость дрейфа начинает сильно падать, а иногда даже мгновенно обращается в нуль, когда на пути ледяного поля встречается препятствие: берег, мелководье или сильно забитое льдом море. Ледяные поля, сталкиваясь с препятствиями, подвергаются эластичному (упругому) сжатию наподобие пружины. Если ветер продолжает настойчиво дуть на огромные площади этого большого паруса, то и упругие свойства льда не спасают — деваться некуда! Тогда лед начинает по причудливым кривым трескаться, и одни его части с яростным шумом надвигаются на другие, выворачивая ледяные громады в несколько сот тонн весом и ставя их в причудливые позы. Такое нагромождение гряд напоминает горный хребет. Высота этих гряд иногда достигает десяти и более метров.

Явление образования ледяных гряд называют торошением, а ледяные обломки, составляющие гряду, — торосами. Эти торосы стоят [220] с гордой осанкой и привлекают к себе взоры своей неописуемо красочной игрой цветов. Хочется такой торос перенести на материк, на одну из площадей нашей столицы и поставить его в качестве памятника всем предшествующим исследователям Арктики!

Точно представить себе распределение сил, разрушающих лед при торошении, очень трудно. Эти силы иногда располагаются так, что в одном месте они совершают торошение, а в другом, разрывая ледяную кору, обнажают темную поверхность воды, находящуюся под ледяным панцырем. Такая свободная водяная поверхность меж льдов носит название разводья, или майны. Разводья иногда имеют значительные размеры, но в зимние месяцы, когда море сильно забито льдами, большие разводья обычно встретить трудно.

В образующихся разводьях часто показываются головы нерп, тюленей и других морских зверей. Им вероятно надоедает жить под ледяной скорлупой, и они высовывают свои щуплые мордочки.

Зимой гряды торосов быстро смерзаются, а разводья покрываются льдом. В зимние месяцы мы можем представить себе ледяной покров Чукотского моря как единую ледяную плиту, состоящую как бы из одного сплошного куска, хотя ледяные поля живут бурной жизнью, трескаясь, образуя разводья.

* * *

«Челюскин» являлся составной частью ледяного покрова Чукотского моря, так как льды тесно обступили его и примерзли к его бортам. Среди белого мира льдов и снегов «Челюскин» казался торосом, окрашенным в черный цвет… Льды дрейфовали, и с ними — «Челюскин».

Однажды, — это было в начале января 1934 года, — когда дул северо-восточный ветер, дрейф прекратился. Льды уперлись в берега Чукотки. Лед под влиянием ветра упруго сжимался. Кое-где происходили незначительные торошения. Потом ветер стих. Упруго сжатый лед после исчезновения сжимавших его сил ветра не мог уже оставаться в прежнем положении. Тогда лед испытывал отдачу наподобие отдачи сжатой пружины, и ледяные поля отбрасывались назад. При отдачах также происходят передвижки льда: где торосится, а где разводит.

Недалеко от «Челюскина» образовалась не очень большая по размерам полынья. Это было вблизи того места, где у нас были ледяные «копи» — место заготовки старого льда для пресной воды. Стоял сильный мороз, но ветра не было. [221]

Во время одной из перекурок, сидя на ропаке вблизи маленькой, полыньи, я обратил внимание на то, что по поверхности молодого льда, покрывающего полынью, что-то быстро-быстро пробегает. Я подвинулся ближе и заметил, что ледяная корка вдоль одной линии опускается, а вдоль другой, ей параллельной, поднимается, образуя как бы еле заметные волны. Это была обыкновенная рябь, какая бывает на свободной поверхности воды. Я понял тогда, что ледяная корка пропускала сквозь себя какие-то волны и совершала колебательные движения.

Где причины, вызывающие эти колебательные движения? Какие силы волнуют ледяную кору? Что колеблет лед? Эти вопросы долго занимали меня.

Прошло некоторое время, и я эти же колебания ледового покрова заметил совершенно иным путем и в иных условиях…

Стоял безветреный, ясный, холодный день.

Я должен был произвести очередное определение магнитного склонения, т. е. измерить угол между магнитным и географическим меридианами. Цифра, выражающая величину этого угла, должна быть нанесена на морскую карту, чтобы ее знал судоводитель, оказавшийся в этих широтах. Я положил ящички с приборами, в угольный мешок, сделанный наподобие рюкзака, взял подмышку штатив и ушел от судна примерно на два километра к северу. При магнитных измерениях следует уходить подальше от судна, так как стальной корпус искажает измеряемые величины, действуя на магнитную стрелку прибора.

Выбрал сравнительно ровную поверхность на ледяном поле, установил прибор и начал наблюдения. Вдали, около «Челюскина», копошатся челюскинцы, выполняя свою повседневную работу. Из трубы идет слабенький дым, говорящий об экономии угля.

Произвожу измерения, время от времени отогревая руки. Измерения вести на морозе в 30° тяжело. Вдруг я заметил, что в уровнях, при помощи которых я придал строгую горизонтальность, моему прибору, пузырьки отклонились от установленного мною положения (уровни расположены под прямым углом друг к другу). В одном отклонения пузырька были значительно больше, чем в другом. Такого рода колебания плоскости моего прибора, с таким трудом правильно устанавливаемого на льду, могли внести хотя и незначительную, но все же погрешность в магнитные измерения. Устранить эти колебания я был не в силах, они продолжались. Я невольно вспомнил о замеченной мною ряби на поверхности [222] молодого льда полыньи. И я начал приходить к выводу, что эти колебания имеют общую причину. Но какова же эта причина?

Чтобы в уровнях происходили замеченные мною перемещения пузырьков, ледяная основа, на которой стояла тренога прибора, должна совершать небольшие подъемы и спуски. Так и было. Толстые льды, на которых я теперь находился, были в состоянии колебательного движения, так же как и тонкий лед на поверхности майны, описанный выше.

Эти наблюдения поставили передо мной задачу изучить колебания ледового покрова моря, выяснить их сущность и установить характер и физические причины, порождающие это интересное явление.

Я задумался.

Огромная, беспредельная ледяная плита толщиной в несколько метров находится в состоянии дрожания; она колеблется наподобие барабанной перепонки человеческого уха, когда к ней прикасается Звуковая волна; она колеблется, как барабан под ударами барабанных палочек. В одном случае причина колебания — звуковая волна, в другом — удар палочек. Что же заставляет колебаться гигантский ледяной панцырь полярных морей?

* * *

Тема возникла в пути — в плане научных работ она не стояла, а изучить сущность замеченного явления надо.

В качестве приборов для изучения колебаний были взяты два накладных уровня с астрономического инструмента и самодельный вертикальный маятник. Чтобы защитить эти «приборы» от ветра, вдали от судна на цельной льдине была установлена брезентовая палатка. В ней велись наблюдения.

Уровни располагались на строго горизонтальной поверхности на льду. Горизонтальную поверхность мы получали, замораживая воду в выдолбленной во льду яме. Делалось это так: в яму наливалась вода; замерзая, середина образовавшегося льда выпучивалась; этот горб соскабливался ножом, затем в яму на расчищенную поверхность опять наливалась вода, но все более тонким слоем, до тех пор пока не получалась идеальная горизонтальная поверхность льда.

На эту поверхность и ставились взаимно перпендикулярно два уровня. Рядом находился компас, по которому отмечались направления наблюдаемых колебаний. Самодельный маятник, предок нынешних фантастически чувствительных сейсмографов — приборов, [223] изучающих колебания земной коры при землетрясениях, — чертил на бумаге кривые колебаний.

На протяжении всей этой работы я пользовался исключительным вниманием Отто Юльевича Шмидта, прекрасно понимавшего смысл наших наблюдений. Мне помогали капитан Воронин и геодезист Васильев.

* * *

Показания приборов и записи маятника установили, что лед всегда — при ветре, без ветра, при штиле — находится в колебательном движении, иногда сильном, а иногда слабом.

Что же дало исследование этих «ледяных волн»?

Исследование показало, что:

1) главной причиной колебаний ледового покрова является ветер;

2) наибольший размах колебаний наблюдается вдоль направления ветра;

3) при одинаковой силе и направлении ветра с прекращением дрейфа льда колебания возрастают;

4) при торошениях льда колебания возрастают;

5) самое главное — появление колебаний покрова льда в безветреные дни предупреждает о приближении надвигающихся воздушных масс — ветров.

Для выяснения детальной характеристики колебаний ледового покрова мы должны будем разработать особый тип «ледового сейсмографа». Наличие такого прибора даст возможность графически изобразить эти волны, как это делает сейсмограф, изображающий волны, пробегающие сквозь земную кору при землетрясениях.

Имея график ледяной волны в безветреный день, мы будем в состоянии указывать наступление ветра, так как теперь уже очевидно, что колебания ледового покрова опережают воздушные массы.

Применение таких приборов также даст возможность, находясь на береговом припае, узнавать о торошениях льда вдали от берегов. Таким образом мы сможем с берега наблюдать жизнь льдов на море, как бы щупая их пульс.

Обдумывая вопрос о колебательных процессах в ледовом покрове, я пришел к выводу, что для изучения свойств покрова могут оказать услугу волны, искусственно создаваемые взрывами во льду аммоналом или другим взрывчатым веществом. Когда мы производили взрывы аммоналом у Колючинской губы, то звуковые волны, пройдя сквозь лед, сотрясали корпус корабля. Это отмечалось приборами, [224] установленными на корпусе. Техника измерения естественных колебаний ледового покрова и искусственно созданных одна и та же.

Искусственные колебания можно использовать для ряда практических целей. Вот некоторые примеры. Когда ледокол подойдет к кромке ледового поля, он при помощи колебаний, полученных от взрыва, сможет определить кратчайшее расстояние до чистой воды или битого льда.

Как можно производить звуковую разведку льда? От взрыва аммонала во все стороны пойдут звуковые волны со скоростью двух тысяч метров в секунду. Дойдя до кромки льда, звуковая волна отразится и уйдет назад. Прибор заметит направление волны и время, в течение которого она шла до кромки и обратно. Зная скорость распространения волны, можно очень просто вычислить пройденное ею расстояние. Если мы таким путем узнаем на корабле, где находится ближайшая кромка льда, то можно будет во многих случаях отказаться от услуг самолетной разведки, требующей особых метеорологических условий. В Арктике такие условия бывают не столь часто.

Таким же методом можно установить границы ледового покрова на море. Знать границы покрова значит знать площадь, покрытую льдом. Количество льда на море каждый год разное. От его количества зависит быстрота освобождения моря от льда. Если мы сможем узнавать с берега количество льда на море, то окажется возможным более правильный прогноз весеннего ледового состояния. Это очень важно для целей мореплавания на Северном морском пути.

Пользуясь искусственными колебаниями льда, можно также определить границы ледового берегового припая. Это будет иметь практическое значение для промыслово-охотничьих работ. Охотники смогут знать расстояние от берега до чистой воды, что для них очень важно.

* * *

Перед гибелью «Челюскина» 12 февраля и до 13 часов 13 февраля были большие колебания льда. Они располагались по северо-восточному направлению, откуда дул ветер. Таким образом колебания ледового покрова предсказывали передвижку льдов, от которых погиб «Челюскин». Но указать точное время катастрофы мы тогда еще не могли… [225]

Гидрограф П. Хмызников. Лед, вода, берег

Одним из самых существенных препятствий к освоению Северного морского пути из Атлантического океана в Тихий является малая изученность морей, по которым этот путь пролегает. В первую очередь необходимо изучение ледового режима, циркуляции вод и течений и точное картирование береговых линий и рельефа дна. Это и составляет гидрографо-гидрологический комплекс исследований.

Посмотрим вкратце, насколько изучены моря Северного пути и что нового внесли работы, произведенные на «Челюскине».

Первый этап — Баренцово море. Оно единственное на нашем пути, где в первом приближении почти заканчивается систематическое исследование режима моря, в частности его течений. Это — результат работ, произведенных в последнее десятилетие Государственным океанографическим институтом. В отношении Баренцова моря явилась возможность сделать даже приблизительный подсчет баланса вод. В ледовом отношении море весьма благоприятно. Лед здесь в летнее время можно встретить лишь у берегов Земли Франца-Иосифа. [226]

Для ледокольных пароходов Баренцово море обычно проходимо уже в июле. Зимой вся средняя часть моря свободна от льда. Лишь берега Новой Земли окаймлены узкой полосой ледяного припая. На мурманском побережье льдом покрыты лишь бухты. Белое море имеет местный ледяной покров, подвижный в течение зимы вследствие сильных приливов и отливов в горле. Разводья здесь периодически сменяются сжатиями.

При движении на восток в августе — сентябре, а отчасти и в июле в Баренцовом море льда не встретишь. На «Челюскине» здесь были произведены лишь поверхностные гидрологические наблюдения на ходу судна.

«Белые пятна» Карского моря

Иной характер у Карского моря. Изучение его режима начато недавно, хотя мореплавание здесь существует с давних пор; даже рельеф дна бассейна и его береговые линии нанесены на карты неточно. Вот любопытный пример из опыта плавания «Челюскина». Нам удалось «найти» остров Уединения, нанесенный на карту. Несколько раз стремившиеся побывать там суда проходили вблизи местоположения его по карте и… не находили там острова. Неудивительно: он оказался в 50 милях к западу от места, показанного на картах! Оказалось при проверке, что и величина острова в действительности намного меньше. Но всего удивительнее, что не исключена возможность существования наряду с островом Уединения, вновь найденным «Челюскиным», и прежнего Уединения, если и не точно там, где он значился на карте, то в этом же районе.

Точно так же обнаружены резкие несоответствия с картой дна северо-западной части моря. Так обнаружена новая мелководная гряда, или банка. Иным оказалось положение островов и у берега Харитона Лаптева и в архипелаге Норденшельда.

Этот мало исследованный район прибрежья западного Таймыра носит характер шхер с запутаннейшим лабиринтом островов. Сюда, начиная с прошлого года, направлены гидрографы сибирского отдела полярной гидрографии, и можно ожидать, что в течение ближайших лет мы получим достаточно точную карту края.

В результате плавания «Челюскина» в Карском море нанесен на карту остров Уединения на основании вновь определенного Я. Я. Гаккелем астрономического пункта; составлена рекогносцировочная карта [227] острова по съемкам с судна и фотоснимкам О. Ю. Шмидта с самолета; зафиксировано положение группы островов Рингнес и уточнено положение ряда других островов прибрежья западного Таймыра (групп Крузенштерна, Фирнлея и других).

«Челюскин» в Карском море пересек несколько так называемых «белых пятен» — никем не посещенных ранее мест. В поисках пути к североземельским проливам мы прошли до параллели 79°46′, примерно на меридиане 84°, т. е. несколько севернее острова Визе, посетив тем самым один из наименее обследованных участков Карского моря.

Гидрологический режим здесь изучен также очень слабо. Систематических наблюдений до последнего времени почти не производилось, и материалы, которыми располагали экспедиции, представляют собой преимущественно случайные, попутные данные.

Режим Карского моря рисуется в таком виде.

Западная часть — от берегов Новой Земли до меридиана устья Оби — находится под влиянием Баренцова моря. Карское море обменивает с ним свои воды через проливы: Югорский Шар, Карские Ворота, Маточкин Шар и вокруг северной оконечности Новой Земли. Кроме того здесь имеется собственное циркуляционное движение вод против часовой стрелки.

Средняя часть моря — между меридианом устья Оби и устьем Енисея — заполнена пресными водами, вынесенными этими реками. Эта пресная нагретая толща резко отличается от вод западной и восточной частей моря.

Наконец к востоку от меридиана реки Енисея мы имеем местную водяную толщу так называемой восточной карской воды, получающейся в результате многолетнего влияния метеорологических элементов.

На всем пути «Челюскина» в Карском море через каждые десять миль определены поверхностные температуры и взяты пробы на соленость и щелочность. Периодически изучались распределение температур и гидрохимические элементы глубоких слоев. Вблизи острова Уединения произведена серия наблюдений над течениями — поверхностными и в глубине моря. Доказан приливо-отливный характер этих течений. Следует отметить, что к западу от острова в меридиональном направлении наблюдались теплые струи воды до 25 метров глубиной с температурой до плюс 1° (25 и 26 июля).

Все эти наблюдения существенно дополняют данные по Карскому морю, но не решают конечно вопроса об изучении его режима в целом. Для этого необходимы систематические гидрологические работы [228] на небольших исследовательских судах, не связанных какими-либо другими заданиями. Такие суда будут выбирать наиболее выгодные направления, и достаточно одного-двух удачных в отношении погоды и ледового состояния лет, чтобы режим моря в первом приближении был достаточно освещен. Тогда и последующие попутные работы на рейсовых судах получат значительно больший вес, отмечая годовые и сезонные уклонения. В ближайшее время после изучения Баренцова моря должно последовать столь же тщательное изучение баланса Карского моря, ибо уже начинается его промысловое использование.

Полярные загадки

В ледовом отношении Карское море значительно отличается от Баренцова. Зимой все море повидимому закрыто льдом, движущимся преимущественно под влиянием циркуляционных течений. Детом при господстве южных ветров лед с конца июля отжимается от берегов Байдарацкой губы и Ямала, оставляя открытым проход от пролива Югорский Шар к острову Белому. Иногда на этом пути в первой половине августа встречаются обильные площади льда, и для проводки обыкновенных грузовых судов требуется ледокол. Каков при этом ледовом варианте характер льда в северной части, сказать трудно. При продолжительных северных весенних ветрах льды Карского моря остаются нажатыми на южном его берегу. Чем севернее пересекают суда этот ледовый массив, тем легче форсировать лед.

Южная часть моря до меридиана устья Оби обычно свободна от льда в сентябре и в первой половине октября, а иногда также и в августе. Однако в отдельные годы, например в 1932 году, массив карского льда в августе был надвинут именно на южную часть моря. Полярный парадокс: чем севернее пересекали море суда, шедшие в Обь и Енисей, тем слабее был лед.

Приблизительно такую же картину представляло состояние льдов Карского моря и в августе 1933 года. Ледокол «Ленин» проводил суда по параллели Маточкина Шара. «Челюскин», пройдя последним проливом, шел на северо-восток в разреженных льдах с отдельными сгущениями. Потеряв вследствие аварии возможность форсировать перемычки, он принужден был ждать ледокола «Красин», который без особого труда вывел его 21 августа на чистую воду средней части Карского моря. [229]

Эта часть Карского моря находится в более благоприятных ледовых условиях, под влиянием теплых и пресных вод Оби и Енисея, а также атлантических вод в северной части, входящих сюда из Баренцова моря. В южной части этого участка летом обычно льда не бывает. В северной он более или менее разрежен и уплотняется с удалением на север.

В Карском море, кроме пути через новоземельские проливы, как известно, имеется еще путь вокруг северной оконечности Новой Земли. В ледовых условиях 1932 и 1933 годов было бы наиболее правильным пользоваться именно этим направлением. Средняя часть моря открывается от льда раньше, чем западная. При северных ветрах отдельные полосы разреженного льда встречаются у острова Вилькицкого, на водоразделе обских и енисейских вод.

Срок выхода судов из Мурманска таким образом диктуется ледовым состоянием Карского моря. Первую половину августа для 1933 года надо признать сроком нормальным. Напомним, что проход первых караванов в устьях Оби и Енисея возможен в конце июля и начале августа. Поскольку восточная часть Карского моря открывается для навигации значительно позже западной, — нет нужды в более раннем выходе из Баренцова моря, чем первая половина августа.

Значительно более трудной в ледовом отношении является восточная часть Карского моря. Отсутствие влияния каких-либо теплых вод дает возможность развиваться мощному ледяному массиву, опирающемуся на острова архипелага Норденшельда. К югу этот массив опускается до Пясинского залива, к северу поднимается к проливам Северной Земли. Очень часто, как например в 1933 году при проходе «Челюскина», этот северный отрог массива оказывается слитым с ледяным массивом в высоких широтах Карского моря, сидящим на острове Визе и других, пока еще неоткрытых островах я землях.

Восточнокарский ледяной массив очень устойчив и обычно бывает плотно надвинут на берег Таймырского полуострова. Часто в сентябре между ним и берегом Таймыра имеется лишь узкая полынья шириной в шесть-семь миль, прерываемая перемычками у выступающих в море мысов береговой линии. При продолжительных восточных ветрах полынья расширяется и дает свободный проход судам. Так произошло и с «Челюскиным».

Лишь в исключительно благоприятные в ледовом отношении годы, например в 1932 году, этот массив распадается и исчезает. «Таймыр» [230] в том году, идя от Северной земли к острову Диксон, вдоль берега льда не встретил.

К концу августа 1933 года этот массив несколько отжало от берега. «Красин» с пароходами, направлявшимися в Лену, и освободившийся к тому времени из льда «Сибиряков» воспользовались этой прибрежной полыньей и, местами форсируя льды, прошли к проливу Вилькицкого. Так прошел и «Челюскин», взявший от острова Уединения курс к берегу Харитона Лаптева и вдоль последнего — на северо-восток. В проливе Вилькицкого был встречен редкий лед, не представлявший никаких препятствий для навигации.

* * *

Если в Карском море, хотя и далеко не достаточно, все же ранее были произведены какие-то работы, то в море Лаптевых даже попутных наблюдений почти нет. Наблюдения с «Сибирякова» и «Мод», работы на «Таймыре» и «Вайгаче», устаревшие данные Нансена и Норденшельда, кое-какие сведения о южных прибрежных частях — вот и все!

Рельеф дна также освещен слабо. «Челюскин» и здесь наткнулся на резкое несоответствие картам глубин в западной части моря при выходе из пролива Вилькицкого. Недостаточны и неточны промеры в южных прибрежных частях моря и в проливах, ведущих в Восточносибирское море.

Гидрологический режим в летнее время почти не изучен. Он определяется в основном выносом огромной массы теплой пресной воды: Леной, Яной, Хатангой и другими якутскими реками. Сток этих рек неравномерен в течение года. В зимнее время для большинства рек оц ничтожен, поэтому и колебания гидрологических элементов в течение года здесь очень велики. Таким образом изучению режима и циркуляции вод в море Лаптевых должно предшествовать изучение режима впадающих в него рек. Изучена же пока лишь река Яна, обнаружившая много своеобразных черт.

«Челюскин» пересек море Лаптевых от пролива Вилькицкого до южной оконечности острова Котельного. Такое пересечение почти по параллели представляло большой интерес для рекогносцировочного изучения гидрологического режима. Однако начатый от пролива Вилькицкого гидрологический разрез со взятием глубоководных станций, пришлось, к сожалению, прервать на меридиане устья реки Лены вследствие разыгравшегося шторма, когда качка судна доходила до 50°. Все же полученный материал представляет большую научную ценность. [231]

В ледовом отношении море Лаптевых более благоприятно, чем соседние моря. Пресные теплые воды сравнительно легко разрушают образовавшийся за зиму лед. Лишь в западной части моря, под берегами Таймыра и Северной Земли, наблюдается ледяной массив, несколько похожий на восточнокарский. К югу язык этого массива опускается почти до Хатангского залива. Береговой припай достигает зимой наибольшей для полярных стран величины — ширина его около 250–300 миль.

В течение зимних месяцев, при средней температуре в минус 40 с лишним градусов, здесь идет интенсивное ледообразование. Континентальность климата как будто продвигается с материка на море. Толщина образовавшегося за зиму льда превышает два метра. Однако благодаря раннему образованию неподвижного ледяного покрова (в ноябре и в начале декабря прекращаются последние подвижки льда) он дает сравнительно мало торосообразований, состоит из льда малой мощности и весной быстро распадается. До разрушения ледяного покрова в открытом море образуется береговая полынья, [232] использование которой для мелких каботажных судов может значительно удлинить навигационный период.

«Челюскин» в море Лаптевых, идя от пролива Вилькицкого к проливу Санникова, прошел чистой водой, не видя льда. Пароходы ленской экспедиции, имевшие направление на юго-восток, коснулись ледяного массива, прижатого к берегу Таймыра, но пересекли его своими силами, не пользуясь ледоколом, оставшимся у мыса Челюскина. А в 1932 году «Сибиряков» от мыса Молотова вдоль Северной Земли шел тяжелым льдом, видимо, пересекая массив в продольном направлении.

Можно высказать предположение, что суда, выходя из пролива Вилькицкого в направлении к устью Лены, должны брать не прямой курс, а сначала выходить на восток, пересекая ледяной массив, а затем уже спускаться к устью Лены. Такое направление вероятно сократит прохождение ледовой зоны.

Проливы из моря Лаптевых в Восточносибирское море — пролив Дмитрия Лаптева и пролив Санникова — вскрываются ежегодно. Южный из них — пролив Лаптева — в конце августа и в сентябре совершенно очищается от льда. В северном проливе — Санникова — лед в это время еще встречается.

Основной недостаток обоих проливов — недостаточные глубины для больших судов. «Челюскин», проходя пролив Санникова по «белому пятну» карты, также встретил весьма малые глубины вне видимости берегов. Пришлось производить промеры с шлюпки для дальнейшего следования. Если в проливе Санникова и имеется более глубокий фарватер, то ограждение его весьма затруднительно. Поэтому в первую очередь должен быть весьма тщательно промерен и обследован пролив Лаптева, более удобный в навигационном отношении, но, как уже нами указано, также страдающий мелководьем.

* * *

Восточносибирское море также весьма слабо изучено. Суда посещают только южную его часть. Проблема существования мифической Земли Андреева до сих пор еще окончательно не разрешена. «Челюскин» сделал попытку продвинуться в это «белое пятно» карты. Однако тяжелые льды заставили судно спуститься к югу, к береговой линии Чукотки.

О гидрологическом режиме Восточносибирского моря нет совершенно никаких данных. Естественно, что это море, так же как и море Лаптевых, находится под значительным влиянием пресных речных [233] вод, в частности Колымы. Однако к северо-востоку от ее устья, в открытой части моря, всегда наблюдается мощный ледяной массив на месте предполагаемой Земли Андреева. Имеются ли здесь действительно какие-либо пространства суши, — неизвестно, но, судя по стабильности ледяного массива, можно во всяком случае предполагать, что в этом месте все же резкое повышение дна. Если это не суша, то в крайнем случае отмель, на которую опирается лед. В Восточносибирском море «Челюскин» проводил попутные работы, которые должны несколько осветить режим этого моря, не решая однако вопроса даже в первом приближении.

Что показал дрейф

Наиболее ледовым участком Северного морского пути является Чукотское море. Одна из характерных особенностей его в том, что оно более открыто в сторону полярного бассейна, чем остальные моря. Земля Франца-Иосифа, Северная Земля, Новосибирские острова являются как бы естественными барьерами, не позволяющими многолетнему полярному льду, так называемому паку, спускаться к югу. В Чукотском же море единственные острова Врангеля и Геральда такой защиты дать не могут. Береговая линия Чукотского моря описана достаточно точно. Здесь нужны сравнительно небольшие дополнительные работы. Рельеф дна, судя по произведенным промерам, ровный и освещен достаточно.

Иначе обстоит дело с гидрологическим режимом. Работами последних лет, особенно Ратманова, он в общем обрисован. Но этого недостаточно. Режим здесь весьма сложен. Через Берингов пролив в Чукотское море вливаются большие массы теплой тихоокеанской воды. С севера поступают значительные массы холодных полярных вод. Взаимодействие этих двух гидрологических объектов далеко не просто. По схеме Ратманова тихоокеанские воды, входящие в Чукотское море, создают в нем циркуляционное — против часовой стрелки — движение.

Исследования «Челюскина» в результате вынужденного дрейфа и зимовки в водах Чукотского моря выходят из ряда попутных работ, приближаясь к систематическому изучению в период осени и зимы.

Выводы из наблюдений 64 глубоководных станций, взятых в Чукотском море, могут быть конечно сделаны после полной обработки научных материалов. Однако уже из беглого просмотра ясно, что [234] они внесут в гидрологию моря много нового. Из восточной (американской) части Берингова пролива выходит на север мощная теплая струя. В Чукотском море, где-то около 67-й параллели, она отделяет северо-западную ветвь, идущую параллельно берегу. Основная масса воды идет на север и северо-восток, к мысу Хоп на Аляске. Разрез Этой струи (5—10 ноября) таков: от поверхности до 10–12 метров глубины — лед и холодная толща с температурой около минус 1,6°, близкой к температуре замерзания воды данной солености; между 12 и 20 метрами глубины — переходной слой; от, 20 метров до дна (48–50 метров) — вода с положительной температурой.

Наибольшая измеренная температура (7 ноября) — плюс 0,59° — находилась у дна.

Путь экспедиции, видимо, проходил по западной окраине струи, выходящей из Берингова пролива, и следовательно восточнее можно ожидать еще более высокой температуры.

У мыса Хоп эта струя, можно предполагать, разветвляется на Геральдскую (идущую на банку Геральд) и струю, идущую вдоль американского берега в направлении к мысу Барроу.

К северо-западу от линии с положительными глубинными температурами верхняя холодная толща увеличивается до мощности в 20 с лишним метров. Глубинные температуры падают, сохраняя величину около минус 0,5–0,6°.

Упомянутая нами ветвь Берингова течения, идущая параллельно Чукотскому берегу, на широте около 68° и западной долготе 172–173° имела 24–30 ноября в глубине тоже положительную температуру. К этому времени температура верхней холодной толщи была минус 1,7°, мощность — 20–30 метров. Теплая толща с положительными, увеличивающимися ко дну температурами имела максимум плюс 0,5°.

Переход от холодного слоя к теплому весьма резкий. Так на одной из станций 27 ноября на 30 метрах глубины температура была минус 1,7°, на 33 метрах — плюс 0,2°.

Северо-восточная окраина этой ветви на глубине также имеет хоть и отрицательные, но довольно высокие температуры: минус 0,3° — плюс 0,4°.

В промежутке между северо-западной и северо-северо-восточной струями, видимо, вклинивается с северо-запада холодная полярная толща с температурой минус 1,7°. В этой толще во второй половине декабря уже отметилась зимняя гомотермия — одинаковая температура от поверхности до дна. Наблюдения в течение зимы показали, что северо-западная ветвь постепенно к январю теряет положительные [235] придонные температуры и также принимает под всей толщей одну характерную для зимнего режима в этом районе температуру: минус 1,7–1,9°. Где наступает весенний режим, неизвестно.

Последняя гидрологическая станция, взятая со льда в лагере Шмидта, заключала в себе лишь зимние черты. Придонные наблюдения характеризуют главным образом движение вод в нижней толще моря. Верхняя же, возможно, имеет течение других направлений. Это можно выяснить после обработки наблюдений над дрейфом «Челюскина» и лагеря Шмидта.

Вероятно, что схема, данная Ратмановым, полностью сохранит свою силу для поверхностного слоя. Для глубинных же частей, возможно, представится другая картина.

Общий характер водной толщи в летнее время, судя по работам прежних лет, главным образом Ратманова, состоит в следующем. Теплое Берингово течение в Чукотском море в первых числах августа на поверхности имеет температуры, доходящие до плюс 8°, причем положительные температуры сохраняются почти до дна. Эти высокие температуры охватывают область моря в пределах сектора, ограниченного линией, идущей от Берингова пролива на северо-запад, затем, не доходя до острова Врангеля, поворачивающей на остров Геральда и идущей к американскому берегу. К северу от мыса Дежнева уже в июле имеются положительные температуры. Этой высоко нагретой водной толщей, как мы увидим ниже, определяется распределение льдов в летнее время в Чукотском море.

Следует еще отметить, что под самым чукотским берегом, видимо, имеет место юго-восточное течение, в Беринговом проливе прижимающееся к нашему берегу и вносящее в Берингово море ледяные массы с севера. Как известно, все эти течения определили петлеобразный характер нашего дрейфа.

Встречающийся в Чукотском море лед весьма отличен от льда других морей. Здесь он преимущественно многолетний, образовавшийся в результате ежегодного нарастания в течение зимы или из смерзания торосов. Мощность льдин многолетнего нарастания достигает 6–8 метров.

* * *

В летнее время на распределение льда существенное влияние оказывает теплое течение, идущее из Берингова пролива на север. Ситуация здесь такова. Под чукотским берегом имеется ледяной массив. В зависимости от состояния метеорологических элементов он [236] распространяется к северо-западу или к юго-востоку от мыса Сердце-Камень. Видимо, грубо говоря, встреча льда под берегом у мыса Сердце-Камень определяет среднее состояние ледовитости Чукотского моря. Кромка льда идет вдоль чукотского берега, затем поворачивает на север к острову Врангеля, окаймляя юго-восточный берег Этого острова, остров Геральда, и проходит куда-то на северо-восток. Все пространство от этой кромки к Берингову проливу в августе — сентябре, а весьма вероятно и в части июля, свободно от льда.

Плавание в прошлом американского охранного крейсера «Корвин» показало, что иногда и во второй половине июня можно проходить вдоль этой кромки, не встречая особых препятствий. С наступлением осени и зимы идет образование молодого льда, сначала быстро разрушающегося, затем закрывающего ряд площадей. Движение льда в Чукотском море не прекращается всю зиму. Берегового припая по сути дела здесь не существует. Сильные подвижки льда отражаются на всем массиве вплоть до береговой линии. Так например из расспроса местных жителей мы установили, что мощные подвижки льда, потопившие «Челюскина», были отмечены у мыса Сердце-Камень выпиранием льдин на берег.

* * *

Наблюдения над дрейфом льда в Чукотском море представляют наиболее интересную часть всех научных работ, проведенных на «Челюскине». Для регистрации дрейфа были применены наиболее точные методы. Каждая астрономическая обсервация, производившаяся через день или два дня, по точности равна наблюдениям берегового астрономического пункта третьего класса.

Определения производились универсальным инструментом Гильденбранда, преимущественно по звездам, с наблюдением широты по северной (обычно полярной) и южной звездам при обоих кругах инструмента с шестью наведениями на каждую звезду. Поправка времени определялась наблюдениями восточной и западной звезд также при обоих кругах шестью наведениями на каждую звезду. Только неблагоприятные условия погоды изредка нарушали этот порядок, уменьшая количество наблюдений.

115 таких астрономических пунктов — вот что дал нам дрейф!

Кроме астрономических обсерваций, производимых попеременно мною и Я. Я. Гаккелем, судовая вахта ежечасно выпускала лот с гидрологической вышки. Направление дрейфа определялось по компасу. [237]

Эти непосредственные измерения прокладывались нами на карте крупного масштаба. Кроме того О. Н. и Н. Н. Комовы через каждые четыре часа на «Челюскине» (в лагере несколько реже) производили инструментальные метеорологические наблюдения, а судовая вахта ежечасно записывала направление и скорость ветра.

Сопоставление направления и скорости дрейфа с направлением и силой ветра в связи с выявленными ранее Нансеном и Геральдом Свердрупом закономерностями позволит выявить постоянные течения Чукотского моря.

Изучение полученных нами материалов интересно еще и в том отношении, что оно может показать воздействие береговой черты на дрейф льда под влиянием ветра. Наблюдения над дрейфом Нансена на «Фраме» и Геральда Свердрупа на «Мод» происходили в открытых частях полярного бассейна. Дрейф же «Челюскина» может принести много новых и крайне интересных данных для общего изучения механизма движения ледяных массивов.

Направление дрейфа льда большей частью соответствует [238] направлению ветра с обычным отклонением дрейфа вправо. Из предварительных сопоставлений видно, что направление дрейфа меняется раньше, чем изменяется ветер. Это опережение происходит за один-три часа. Близко от берега вследствие трения льда это соответствие нарушается.

По мере того как море заполняется льдом, скорость дрейфа при той же силе ветра в значительной мере замедляется. Зимой дрейф происходит преимущественно вдоль береговой линии. При нажимных ветрах наблюдается мощное торосообразование, при отжимных — разводья также с торосообразованием, но в более слабой степени.

Для характеристики режима льда в Чукотском море большой интерес представляют периодические плановые съемки района лагеря Шмидта, сделанные Я. Я. Гаккелем, и вообще наблюдения над подвижкой льда в районе лагеря.

* * *

В целом наблюдения над дрейфом льда Чукотского моря и его поведением при различных метеорологических условиях дают новый большой материал для изучения общих проблем ледового режима.

Механизм движения ледяных масс не изучен. По нашему мнению следовало бы организовать при одном из научно-исследовательских институтов специальную лабораторию. Изучение на моделях (макетах ледяных массивов) позволит разработать инструментарий и методы наблюдений в природе. Создание на моделях приближенных к природе условий торосообразования, разводий и прочих явлений практических затруднений не встретит. Изучение движения льда на моделях должно проводиться подобно тому, как на моделях же изучаются явления наводнений.

Теоретически разработав вопросы движения льдов, подкрепив полученные выводы опытом на моделях и выработав соответствующий инструментарий и методы наблюдений, можно приступить к изучению явлений в природе в полном объеме. Подобное изучение даст многое и для конструкции полярных судов. У зимующих даже в береговом припае судов под влиянием сжатия льда часто ломаются шпангоуты и стрингеры, а механизм сжатий, разводий и тому подобных явлений, как мы отметили, нам еще неизвестен!

* * *

Каков же окончательный вывод из гидрографических и гидрологических наблюдений «Челюскина»? [239]

Путь проходим. «Челюскин» с небольшой помощью «Красина» прошел первый ледовый участок Северного морского пути — Карское море. Со льдами «Челюскин» был вынесен в Берингов пролив на втором, наиболее трудном участке пути. При наличии ледокола «Челюскин» мог бы быть освобожден даже до Берингова пролива и прошел бы путь самостоятельно.

Из этого следует, что основным мероприятием для борьбы со льдами на трассе Северного морского пути должна быть организация двух ледокольных баз: в Карском море, где база фактически уже существует, и в Чукотском море, где базы пока нет. Посылка отдельных ледоколов не вполне решает проблему. В каждом из районов должна работать определенная группа ледоколов разных типов, объединенных в одной службе. Такая организация позволит также учитывать и сберегать опыт плавания в этих водах.

Немаловажную роль играет конечно и авиационная разведка. С 1924 года, когда Б. Г. Чухновским в Карском море были начаты первые разведки льдов, прошло уже 10 лет. Авиоразведка применяется сейчас по всей трассе Северного морского пути. Техникой полетов в полярных районах в летнее и зимнее время наши летчики овладели в совершенстве. Однако методика фиксирования льдов с тех пор подвинулась весьма мало. Методы картирования видимого с самолета ледяного покрова, методика изучения движения льдов путем их окрашивания и так далее до сих пор не разработаны. А в совокупности с другими работами и обычными наблюдениями с судов это могло бы наконец решить вопрос о ледовом режиме арктических морей. [240]

Гидробиолог П. Ширшов. Жизнь Полярного моря

Своеобразный мир микроскопических животных и растений населяет морские воды. От поверхности до глубоких придонных слоев живут мельчайшие животные: различные рачки, личинки более высокоорганизованных животных, медузы, простейшие.

В поверхностных слоях моря, на той глубине, куда еще проникает солнечный свет, развивается весьма богатая флора микроскопических одноклеточных водорослей. Размер их клеточек измеряется сотыми и — реже — десятыми долями миллиметра. В полярных морях преобладают диатомовые водоросли, т. е. водоросли, клетки которых пропитаны кремнеземом.

Благодаря своему малому размеру и удельному весу, близкому к весу воды, а также благодаря наличию различных отростков, щетинок и тому подобных приспособлений клетки водорослей не падают на дно, а держатся во взвешенном состоянии в толще воды. Животным помогает также их способность к самостоятельному движению. [241]

В жизни моря очень большую роль играет планктон. Так называются мелкие растительные и животные организмы, свободно живущие в воде, но неспособные противостоять течению. Помимо того, что некоторые животные, например кит, питаются непосредственно планктоном, последний в конечном счете служит «кормовой базой» всего моря.

Подобно зеленым наземным растениям эти водоросли благодаря наличию в их клетках хлорофила — зеленого красящего вещества — способны синтезировать (создавать) органическое вещество за счет углерода растворенной в воде углекислоты. Совершенно так же, как зеленые растения на суше, водоросли являются в море единственным источником органического вещества, «первичным кормом» для животного мира.

В различных морях с различными условиями существования (температура, соленость воды и т. д.) планктон неодинаков. Не говоря уже о резко отличающемся планктоне опресненных устьев рек, можно различить планктон теплых и холодных течений, вод различного происхождения. Это особенно важно при изучении морских течений, показателем которых нередко может служить планктон.

* * *

Во время экспедиции на «Челюскине» прежде всего необходимо было собрать материал, дающий представление о видовом составе планктона и его распределении в зависимости от течений и различных факторов среды. До сих пор для таких полярных морей, как Карское, море Лаптевых, Восточносибирское, Чукотское, все это еще очень мало изучено.

На всем пути от Кольского полуострова до Берингова пролива через каждые 30 миль на ходу судна брались пробы из поверхностного слоя воды. Чтобы получить более точное представление о количестве организмов в планктоне, определенный объем воды (40 литров) процеживался через небольшую планктонную сеть. Кроме этого брались также качественные пробы обычным путем — длинной цилиндрической сетью типа «Цеппелин». На гидрологических станциях в море Лаптевых, Карском, Чукотском, а также на случайных остановках судна были взяты пробы планктона с различных глубин большой сетью типа «Джеди».

Помимо сбора качественных и грубо количественных проб широко применяется более точный количественный метод исследования растительного планктона. Проба определенного объема (1200 [242] кубических сантиметров), взятая батометром с поверхности или глубины, отстаивалась и при помощи центрифуги доводилась до объема в один кубический сантиметр. Таким образом все организмы, жившие в 1,2 литра воды, оказывались сконцентрированными в самом малом объеме. Отсюда пипеткой я брал несколько капель строго определенного объема и на счетной пластинке под микроскопом подсчитывал количество водорослей в этих каплях.

Как выяснилось, количество водорослей в планктоне полярных морей колеблется от нескольких тысяч до 200 тысяч клеток в одном литре.

Качественные и количественные пробы планктона продолжались и во время зимовки «Челюскина» во льдах Чукотского моря. Каждые десять дней через прорубь сетью и батометром брались пробы планктона. Благодаря наличию микроскопа пробы обрабатывались на судне, и до его гибели удалось обработать около трети весьма обширной коллекции.

Продуктивность планктона, т. е. количество органического вещества, накопляющегося в телах организмов, нередко определяют путем подсчета количества организмов, их общей массы в определенном объеме воды. Однако этот метод крайне груб и дает лишь самые приблизительные величины.

В физиологии высших растений давно применяется способ определения интенсивности усвоения растением углерода, углекислоты и синтеза органического вещества путем определения количества кислорода, освобождающегося при этом процессе.

Мною на «Челюскине» была принята несколько измененная методика немецкого физиолога Тюттера, исследовавшего процесс ассимиляции углекислоты водорослями Кильской бухты.

Проба воды, взятая батометром с глубины 0,5–5 метров, реже 10 метров, разливалась в две склянки с притертыми пробками; объем склянки — 250–300 кубических сантиметров. Одну из этих склянок я помещал в металлический светонепроницаемый футляр и затем на определенный промежуток времени оставлял обе на палубе в большом стеклянном сосуде с водой. После 10 — 12-часовой экспозиции я определял количество растворенного в воде кислорода обычным методом Винклера.

Как и следовало ожидать, в белой склянке количество кислорода в подавляющем большинстве опытов было больше, чем в темной. За один час на один литр воды выделялось от 0,001 до 0,091 кубического сантиметра кислорода. Сравнивая полученные на [243] «Челюскине» результаты с весьма немногочисленными наблюдениями других исследователей в более южных морях, следует признать, что интенсивность ассимиляции углекислоты в береговых полярных морях в летние месяцы примерно соответствует интенсивности у берегов Северной Норвегии в весенние месяцы или в южной части Балтики зимой.

* * *

Процесс ассимиляции в клетках зеленых растений можно представить следующим образом. Шесть молекул углекислоты расщепляются на кислород и углерод. Последний вместе с шестью молекулами воды связывается в простейший углевод, например глюкозу. При этом освобождаются шесть молекул газообразного кислорода. Нетрудно подсчитать, что на каждый грамм кислорода, освобождаемый растением при разложении углекислоты, приходится 0,94 грамма глюкозы, синтезируемой растением.

В среднем за сутки фитопланктоном выделялось 0,4 кубического сантиметра кислорода на один литр воды моря. В районах с обильным планктоном кислорода выделялось 0,5 кубического сантиметра на один литр воды. Это количество кислорода соответствует синтезу 0,54—0,67 миллиграмма глюкозы.

Можно повидимому принять в условиях наших полярных морей толщину продуцирующего слоя, в пределах которого водоросли получают достаточно света для фотосинтеза, равной 20 метрам. На один гектар поверхности моря за лето водоросли планктона «производят» 2–2,7 тонны сухого органического вещества. Оговариваясь, что эти величины нуждаются в проверке и уточнении, мы можем все же отметить, что продукция органического вещества, приходящегося на один гектар моря, весьма близка к продукции наземных растений на один гектар суши. Этот интересный вывод показывает, насколько полно мельчайшие растения полярных морей используют энергию солнечных лучей, несмотря на, казалось бы, крайне неблагоприятные условия существования, прежде всего при температурах ниже нуля. [244]

Гидрохимик П. Лобза. Химия морской воды и лед Полярного моря

Научное изучение состава морской воды помогает познать режим моря. Так например анализ морской воды дает представление о приливо-отливных и постоянных морских течениях, о влиянии воды, приносимой в моря реками, о распространении приточной воды на поверхности моря и т. д.

Составом воды в значительной степени обусловливаются количество и виды обитающих в воде животных и растительных организмов. Так как животные организмы поглощают кислород и выделяют углекислоту, а растения, наоборот, поглощают углекислоту и выделяют кислород, то на основании данных о содержании в том или ином районе моря кислорода и углекислоты можно иметь представление о жизни животных видов в данном районе.

Воды океанов и морей неодинаковы по своему составу. Больше того, даже в одном, отдельно взятом море химический состав воды не бывает постоянным. В моря впадают реки, несущие пресную воду. Эта вода, вливаясь в море, понижает, преимущественно около [245] берегов, соленость морской воды. Наоборот, сильные испарения, отсутствие осадков и образование льда немного повышают соленость воды. На различных глубинах вода также имеет неодинаковый химический состав.

На «Челюскине» пробы на гидрохимический анализ брались с поверхности моря через каждые десять миль на всем протяжении пути от Мурманска до Берингова пролива. Кроме того в пунктах, наиболее интересных по своему значению, делались глубоководные станции, на которых пробы воды брались с глубин специальными приборами, называемыми батометрами. При взятии проб прежде всего фиксировалась температура воды, а затем пробы поступали в химическую лабораторию, где производились необходимые анализы. Основными элементами, характерными для морской воды, являются: а) соленость, б) щелочный резерв, в) концентрация водородных ионов, г) содержание кислорода.

Помимо анализов, характеризующих наличие этих основных элементов, из наиболее важных для нас точек морей брались пробы на полный химический анализ, а с глубоководных станций брались пробы на содержание солей серной, азотной и азотистой кислот. За период рейса судна и за время зимовки произведено несколько сот определений солености. Колебания солености в различных пунктах пути следования «Челюскина» были довольно значительны. Особенно резко падала соленость с приближением к льдам и устьям рек.

Очень важны работы по установлению щелочного резерва морской воды. Щелочный резерв составляется из суммы основных солей угольной кислоты, каковыми являются углекислый и двууглекислый кальций, углекислый натрий и т. д. Содержание углекислого кальция в морской воде подвергается наибольшим колебаниям. Низшие животные организмы, используя углекислый кальций для построения своих скелетов, сокращают этим наличие кальция в морской воде. Скелеты скапливаются в глубинных слоях воды, и так как эти слои богаче углекислотой, чем поверхностные, то они растворяют кальций. Поэтому в придонных слоях содержание углекислого кальция выше, чем в поверхностных.

Определение количества кислорода в морской воде имеет также большое значение. По количеству кислорода в той или иной точке на глубине моря можно судить о том, происходит ли перемешивание горизонтальных слоев воды, насколько глубоко происходит обмен воды и т. д. С другой стороны, количество кислорода, [246] растворенного в морской воде, играет весьма большую роль для органической жизни моря.

Анализ на кислород требует большой тщательности. Кроме того определение содержания кислорода должно производиться сразу же после взятия пробы, чтобы в склянку не проник кислород из воздуха. Содержание кислорода в верхнем слое морской воды находится почти в полном равновесии с содержанием кислорода в воздухе. Глубинные слои беднее кислородом, так как они снабжаются почти целиком лишь путем вертикальных перемешиваний воды. Наличие интенсивных течений и действие ветра способствуют обмену вод и поступлению кислорода на глубину. Поэтому прибереговые зоны имеют более равномерное распределение кислорода, чем открытые моря.

Что касается физических свойств морской воды, то на «Челюскине» производилось определение электропроводности, т. е. способности раствора проводить электрический ток.

Это производилось в пробах морской воды, которые одновременно подвергались и анализу на содержание растворенных солей. Чем выше концентрация солей в морской воде, тем больше величина электропроводности этой воды; при этом наблюдается строгая зависимость между концентрацией солей и электропроводностью.

Имея соотношение между показателем электропроводности и соленостью морской воды, можно это соотношение практически использовать для облегчения исследовательской работы в походных условиях. Можно определение солености методом химического анализа (титрования) заменить определением величины электропроводности. Хотя определение электропроводности и занимает не меньше времени, чем определение солености, а иногда даже и больше, все же оно имеет две существенные положительные стороны:

1. Не надо возить с собой на судах стеклянное оборудование (колбы, пипетки и т. д.), необходимое при определении солености по методу химического анализа: стекло бьется как во время перевозки, так и во время самой работы в рейсе, особенно когда море неспокойно.

2. При определении электропроводности не требуется реактивов, за исключением небольшого количества хлористого калия и незначительного количества соли платины для электродов.

Эти соображения и целый ряд других говорят о необходимости перейти от определения солености по методу химического анализа к определению показателя электропроводности морской воды.

Работы, проделанные в экспедиции, имеют особенный интерес [247] с той точки зрения, что они велись не только в период полярного лета, но и зимой. Важно еще и то обстоятельство, что все наблюдения над химизмом морской воды в зимний период производились в восточной части Северного морского пути, в почти неизученном доселе Чукотском море.

* * *

Морская вода, в которой содержатся растворенные соли, замерзает при температуре ниже нуля. Чем больше содержится в воде солей, тем при более низкой температуре она замерзает. В зависимости от солености температура замерзания морской воды колеблется от минус 0,2° до минус 2,2°. При температурах, близких к точке замерзания морской воды, из нее выпадают кристаллы льда (в виде пластинок и игл), состоящие почти из чистой воды. При низких температурах происходит процесс выпадания из морской воды различных солей, причем каждая соль выпадает при свойственной ей температуре.

Во время дрейфа «Челюскина» в ноябре 1933 года вследствие передвижек льда вблизи корабля образовалась целая сеть разводий. Нам удалось проследить на них рост ледяного покрова.

Наблюдения производились в течение 52 суток вплоть до 16 января 1934 года. Для измерения толщи льда делались каждый раз новые проруби, которые после измерения засыпались вынутым из этих же прорубей льдом и сверху слоем снега. Время от времени брались пробы льда на химический анализ и определение некоторых физических свойств. Наблюдения над ростом льда прекратились после того, как поле молодого льда было покрыто сетью трещин. Вести наблюдения дальше не имело смысла, так как неизбежно через трещины сказалось бы влияние температуры воздуха.

Выпавший снежный покров под влиянием ветра покрыл неравномерно ледяное поле, что также отразилось на росте льда. Лед имел разную толщину. В частях поля, покрытых толстым слоем снега, лед оказался на семь-восемь сантиметров тоньше.

Ледяные поля под влиянием ветров и течений движутся, или, как принято говорить, дрейфуют. Сила дрейфа зависит от силы ветра и от скорости течений. Ветры создают в ледяных полях передвижки и перегруппировки.

Как только дрейфующий лед наталкивается на препятствие, например берег, остров, неподвижный лед и т. д., движение льда прекращается. Если ветер не ослабевает, сплошное ледяное поле начинает взламываться. Во льду появляются трещины различных [248] направлений, и лед ломается на более или менее крупные куски. В одних местах льдины расходятся, образуя разводья, в других — нагромождаются друг на друга. В более слабых местах ледяного поля лед дробится. Раздробленные мелкие куски и отдельные, более крупные обломки, двигаясь вперед, наползают друг на друга, образуя огромные валы и гряды битого льда.

Учитывая это обстоятельство, приходилось промеры толщины льда производить на поверхностях, покрытых равномерным слоем снега. Благоприятствовало то обстоятельство, что лишь с одной стороны ледяного поля, около тороса, намело пласт снега толщиной в 45–48 сантиметров. Вся остальная поверхность поля имела ровный снежный покров, не превышающий 20 сантиметров.

В результате наблюдений оказалось:

1. Первые дни рост ледяного покрова идет гораздо интенсивнее. Постепенно спадая, он подходит к одной определенной величине нарастания льда — в среднем немного больше сантиметра в сутки.

2. Нарастание льда в частях, близких к многолетним льдам, идет быстрее, чем в отдалении от них. Так оказалось, что молодой лед около торосов в конце наблюдений был толще на девять сантиметров, чем в середине поля. Влияние многолетнего льда быстро ослабевало, и на расстоянии четырех метров этого влияния на рост льда не наблюдалось.

На всем пространстве ледяного поля, покрытого ровным слоем снега, на 52-е сутки лед имел толщину 58 сантиметров. Около многолетнего массива толщина льда равнялась 67 сантиметрам. На расстоянии двух метров от тороса лед имел толщину 61 сантиметр; на расстоянии четырех метров толщина молодого льда такая же, как на всей остальной площади поля.

Как происходит процесс таяния ледяного покрова?

Часть воды от растаявших под действием солнечных лучей льда и снега испаряется; часть сливается со льда на поверхность моря; часть же воды просачивается сквозь капилляры во льдах, и так как эта вода менее солена, чем морская, и легче ее, то она держится между льдом и морской водой. Из этой пресной воды идет образование кристаллов, которые легко примерзают к нижним поверхностям ледяных глыб. Таким образом льдина как бы «растет вниз», и за период полярного лета весь покрывающий море лед не успевает растаять.

Морской лед имеет различный цвет. Цвет морского льда обусловливается в основном содержанием в нем солей. Молодой лед имеет зеленовато-мутный цвет. Чем старее лед, тем больше голубоватый [249] оттенок он имеет. Многолетние льды имеют чистый бледноголубой цвет и очень прозрачны.

Исследуя физические свойства льда, мы определяли его удельный вес и так называемую полостность, т. е. количество вкрапленного в него воздуха. Определения удельного веса прибором Шулейкина показали, что все многолетние льды имеют удельный вес ниже, чем льды годовалые и молодые.

Годовалый лед в свою очередь легче, чем лед молодого образования, главным образом из-за того, что последний пропитан морской водой. Удельный вес льдов колеблется в пределах: многолетний — 0,83—0,88, годовалый — 0,88-0,92 и молодой — 0,91-0,93.

Определяя содержание воздуха во льду прибором Арнольда — Алябьева, удалось выявить, что в молодом льду воздуха содержится меньше, чем в старом, многолетнем. Исследования показали, что на каждые сто граммов льда содержится: в молодом льду — от 4,6 до 7 кубических сантиметров воздуха, в многолетнем — от 12 до 15,5.

Что касается химического состава льда, то в судовой обстановке удалось лишь произвести определения на соленость и щелочность. Определения производились в пробах, взятых с различных горизонтов льда. Молодой лед распиливался на горизонтальные слои в пять — десять сантиметров, а из торосов брались обычно три пробы: с верхушки, середины и основания тороса.

Интересно содержание поваренной соли (хлора) в совсем молодом льду. Все определения показали, что молодой лед, образовавшийся в зимний период, содержит в среднем в шесть раз меньше солей, чем морская вода. Соленость старого льда чрезвычайно ничтожна вследствие того, что содержание солей во льду с годами уменьшается. Соли переходят в раствор и просачиваются вниз, а также выветриваются. В среднем старый лед содержит соли в три тысячи раз меньше, чем морская вода, и в пятьсот с лишним раз меньше, чем молодой лед.

Такая повышенная соленость молодого льда объясняется тем, что он содержит в себе значительное количество морской воды. Лед весеннего происхождения и годовалый лед имеют соленость меньшую, чем совсем молодой лед, но значительно большую, чем старый. [250]

Метеоролог Н. Комов. Наблюдения за погодой

Командование экспедицией на «Челюскине» во главе с О. Ю. Шмидтом уделило очень много внимания научно-исследовательским работам по изучению всех тех атмосферных явлении, которыми сопровождался челюскинский рейс.

До Колючинской бухты с нами ехал синоптик т. Простяков; на его обязанности лежало предсказание погоды. Аэролог т. Шпаковский при помощи радиозондов и шаров-пилотов «штурмовал небо» — исследовал высокие слои атмосферы, достигая иногда и стратосферы. Наконец круглосуточные наблюдения за текущей погодой вели метеорологи-наблюдатели О. Н. и Н. Н. Комовы.

Метеорологические наблюдения на «Челюскине» велись по морской программе: круглые сутки через каждые четыре часа. Особо интересные явления в атмосфере заносились в дневник погоды вне всяких сроков дежурным метеорологом. Все наблюдения можно разделить на две части: 1) наблюдения при помощи точных приборов и 2) визуальные, т. е. наблюдения на-глаз; они касаются таких [251] атмосферных явлений, которые пока еще не поддаются точным измерениям.

Приборами измерялись скорость ветра и его направление, температура и влажность воздуха, атмосферное давление. При помощи самописцев эти явления фиксировались в процессе их непрерывных изменений.

К визуальным в основном относятся наблюдения над формой облаков, происхождением и особенностью туманов, характером видимости, формой снежинок и т. д. Все визуальные наблюдения записывались в специальный дневник погоды, который мы старались вести непрерывно.

Метеонаблюдения на «Челюскине» ежедневно по радио направлялись в Центральное бюро погоды, которое, пользуясь ими, должно было давать предсказания погоды. Наша служба погоды давала необходимые сведения и непосредственно командованию парохода.

Практическая часть работы одновременно включала в себя и научно-исследовательскую сторону. Весь накопленный материал наносился в наших научных центрах на ежедневные синоптические карты погоды. По ним можно определить основные тенденции в движении циклонов, антициклонов и арктических воздушных масс в пределах Чукотского моря, а это очень важно для выработки научных предпосылок к дальнейшему предсказанию погоды на таком важном участке Северного морского пути, каким является Чукотское море. Понятно, материал одной зимы еще весьма недостаточен, но все же из этих наблюдений пока можно исходить.

Все участники нашего плавания, команда и члены экспедиции с живым интересом относились к нашим метеорологическим наблюдениям. Сводки каждые четыре часа вывешивались в двух местах на пароходе. Всех интересовал, особенно во время дрейфа во льду, вопрос о ветре, его силе и направлении, так как было известно, что очень часто дрейф совпадал с направлением ветра.

Недовольство ненужным и вредным направлением ветра иногда в шутливой форме обращалось и на самих метеорологов. «Это наши «ветродуи» напускают плохой ветер, знаем мы их!» — шутили челюскинцы, когда продолжительные юго-восточные ветры гнали нас от Берингова пролива на север и запад, назад, по пройденной уже один раз ледяной дороге. Предлагались «радикальные» меры: «Нужно одного из них бросить за борт и отдать в жертву морским богам; тогда все будет хорошо и подует долгожданный норд-вест, который опять принесет нас в Берингов пролив». Это были конечно шутки, [252] которыми были богаты наши дни, но ветер не шутил, а гнал пароход все дальше, отдаляя нас от заветного Берингова пролива.

Иногда на дрейф льдов больше влияет ветер, иногда течение, если льды попадают в район расположения какого-либо морского течения.

Интересно, что из Берингова пролива 4 ноября 1933 года «Челюскин» был отнесен далеко на север при довольно сильных ветрах северных же румбов. Повидимому Геральдово течение несло нас на север против ветра. В районе Берингова пролива и острова Геральда дрейф почти не подчинялся ветру. Но зато со второй половины ноября, когда «Челюскин» был северо-восточными ветрами отнесен на запад, в Чукотском море дрейф все больше и больше согласовывался с направлением ветра. Все ждали северо-западного и западного ветров, которые должны были бы нас опять приблизить к Берингову проливу, но, увы, чаще дули юго-восточные ветры, и нас несло в основном на запад и иногда на юг и север.

Читатель обычно представляет себе в этих местах сильные морозы — в 50 или 60°. Мы должны его разочаровать. Начиная с 10 августа (день выхода из Мурманска) и до гибели «Челюскина», т. е. до 13 февраля 1934 года, морозов ниже 40° по Цельсию не было, а 11 декабря было даже 1,5° тепла с мелким моросящим дождем. До второй половины декабря температура воздуха колебалась в среднем от минус 8° до минус 25°. Затем пошли более сильные морозы — в 30° и ниже. Январь был сравнительно холодным и ясным с температурой от минус 25° до минус 35°. Февраль был немного теплее, в особенности его первая половина. Авария «Челюскина» произошла при температуре выше минус 30°, при северном ветре в шесть баллов (12 метров в секунду) и при сравнительно слабой нижней метели.

Надо отметить, что за все время нашего плавания и дрейфа в Ледовитом океане очень сильных ветров, в девять баллов и выше, было очень мало; обыкновенно преобладали ветры в три-пять баллов.

Туманы приносились из далеких районов. Были также туманы и местного происхождения — над разводьями с чистой водой.

Мы надеемся, что метеоматериал, накопленный нами хотя и за очень ограниченный срок, в восемь с половиной месяцев, все же даст науке о погоде и Главному управлению Северного морского пути новые и полезные данные для дальнейшего суждения о климате наших северных морей. [253]

Аэролог Н. Шпаковский. В стратосферу!

Дождь, снег, туман, ветер, облачность и прочие явления природы объединяются понятием погоды. Наука, занимающаяся изучением физико-химических явлений, связанных с погодой и ее изменениями, называется метеорологией, учением о погоде.

Первоначальные попытки объяснить сложные явления погоды изучением только нижних слоев атмосферы не дали удовлетворительных результатов. Потребовалось исследование все более и более высоких слоев.

Исследования свободной атмосферы (называемой так в отличие от атмосферы, непосредственно прилегающей к поверхности земли) потребовали более сложных методов и приборов. Отделы метеорологии, занимающиеся преимущественно исследованиями свободной атмосферы, выработкой методов и приборов для ее изучения, называются аэрологией.

Исследование причин, влияющих на погоду, обнаружило зависимость погоды отдельных районов друг от друга. Были открыты [254] так называемые очаги погоды — районы, оказывающие особенно сильное влияние на окружающие, даже отдаленные местности. Одним из таких очагов является Арктика, определяющая погоду не только прилегающих районов, но всего северного полушария земли.

Среди разнообразных научных работ, поставленных на пароходе «Челюскин», было уделено должное внимание изучению погоды Арктики, т. е. ее метеорологии, в частности аэрологии.

Для аэрологических исследований остановились на методах радиозондов и шаров-пилотов. Исследование атмосферы радиозондами системы профессора Молчанова дает распределение температуры, показывает давление свободной атмосферы. Шары-пилоты позволяют получить данные о распределении, скорости и направлении ветра в атмосфере.

На «Челюскине» жилая каюта служила нам и рабочим помещением. На единственном небольшом столе устроились синоптик и биолог. По моей просьбе строители соорудили над паровым отоплением столик-полочку. Во время работы дополнительно раскладывался походный столик. Было тесновато. Вместе с непременным участником всех радиозондовых выпусков Иванюком мы смонтировали установку зарядки радиозондовых аккумуляторов.

Рабочие-строители выстроили из фанеры в кормовой части средней палубы сарай. В нем производилось наполнение водородом шаров-пилотов и шаров для подъема радиозонда. Сам выпуск производился обычно с кормы. Сигналы радиозонда принимались приемником судовой радиостанции. Моими постоянными добровольными помощниками-консультантами были тот же радист Иванюк и инженер Ремов. Метеорологические наблюдения производили наблюдатели-метеорологи Комовы, отправлявшиеся на зимовку на остров Врангеля. Охотно помогали выпуску радиозонда, если это требовалось, и другие челюскинцы. Как только намечалась благоприятная для выпуска радиозонда погода — отсутствие осадков, сильного ветра, качки, — в нашей каюте открывалась мастерская.

Ремов запаивал контакты ячеек аккумуляторов, исправлял шестеренки, рычаги радиозондов. Радист Иванюк и я заливали кислотой два-три комплекта аккумуляторов, проверяли напряжение, изоляцию, работу перьев барографа и термографа, настраивали радиопередатчики, проверяли работу приемников температуры и давления, для чего в каюте была протянута антенна. Напряжение получали от сухих элементов. Проверка совместной работы приборов требовала участия всех нас троих. Иванюк принимал сигналы в радиорубке, [256] Ремов подавал их в каюте, перемещая перья барографа и термографа, а я бегал то к Иванюку проверять слышимость сигналов, то в каюту для налаживания их.

Испарение серной кислоты аккумуляторов, запахи развешанных для просушки резиновых оболочек, резинового клея, ацетона, общая теснота создавали в нашей мастерской условия, конечно не благоприятствующие ни работе, ни проживанию в каюте, но мы не прекращали исследовании…

* * *

Все готово. Погода благоприятная. Сговорился со старшим радистом Кренкелем о времени, удобном для выпуска радиозонда, чтобы Это не мешало работе судовой радиостанции. Заранее с Ремовым перетащили на корму в сараи три-четыре баллона водорода. Проверили работу кранов, наличие водорода. Обычная причина утечки водорода — недостаточно тщательная пригонка заводом кранов для выпуска газа. Ремов наспециализировался быстро наполнять оболочки водородом: я только успеваю привязывать шар к шнуру, а у него уже готов следующий. Все же наполнение от 13 до 20 оболочек занимает больше часа. Даже при небольшом ветре шары тянут сильно. С навязыванием шаров одному не всегда удается справиться, но помощники находятся всегда.

Все шары наполнены, вереница их, красивой гирляндой поблескивая на солнце, качается за кормой. Идем в каюту. Проверяем напряжения, устанавливаем аккумуляторы, собираем прибор, спаиваем все контакты, прицепляем пропеллер. Он вращает при подъеме систему контактов, соединяющих передатчик с перьями термографа и барографа, замыкая различные комбинации их при различных положениях перьев. Иванюк в радиорубке налаживает приемник.

Прибор собран, выносишь его на корму «выдерживаться», т. е. принять температуру окружающего воздуха. Прибор «выдержался», перья барографа и термографа не меняют положения при постукивании. Записаны положения перьев, метеорологические данные. У Иванюка тоже все готово. Присоединяем антенну, замыкаем передатчик. Бегу в радиорубку.

Ремов с большим напряжением удерживает прибор с шарами на сильном ветре. Кто-нибудь из присутствующих вращает пропеллер радиозонда, замыкает сигналы радиопередатчика. В радиорубке Иванюк слушает сигналы: слышимость хорошая.

Иду в кормовую часть спардека, даю сигнал Ремову выпускать [257] радиозонд и в этот момент включаю секундомер. Бегом в радиорубку — Иванюк уже настроился и протягивает мне одно «ухо» телефона.

Записываю сигналы, время от времени подстраиваю радиоприемник. Средняя продолжительность приема сигналов около часа. Обычная причина окончания наблюдения — это остановка пропеллера из-за прекращения подъема радиозонда вверх. Воздух разрежается, шары раздуваются. Наступает предел прочности растягивающейся резины. В зависимости от величины первоначального раздутия шара разрыв происходит чаще всего на высоте около 10 километров. Часть шаров лопается. Теряется необходимая подъемная сила, радиозонд останавливается или падает вниз. Прием сигналов окончен. Обрабатываю результаты, по полученным данным расчерчиваю графики изменения температуры и давления.

Не всегда выпуски удачны. Иногда причиной неудачи бывают неблагоприятные метеорологические условия. Вследствие сильной влажности воздуха и частого в Арктике содержания в нем переохлажденной воды на приборе оседает вода или лед. Накоротко замыкается передатчик, подача сигналов прекращается. Иногда причиной неудачного выпуска радиозонда бывают недоброкачественность аккумуляторов и замерзание их при низких температурах. Исправные в начале выпуска аккумуляторы начинают «садиться», слышимость сигналов падает, и наконец радиозонд совсем замолкает.

Всего на «Челюскине» было выпущено 11 радиозондов. Наибольшая высота подъема — около 23 километров, где температура оказалась равной минус 42° по Цельсию.

Шаро-пилотные наблюдения технически очень просты, требуют двух, а при достаточной опытности и одного наблюдателя. Большинство выпусков шаров-пилотов на «Челюскине» было произведено на Чукотском море во время дрейфа вмерзшего во льды судна. Наблюдения производились мной совместно с Комовыми. Теодолит устанавливался в 200–300 метрах от судна на льду. За исключением некоторых неудобств в связи с легкими отмораживаниями никаких затруднений наблюдения не вызывали.

Результатами шаро-пилотных исследований являются данные о скорости и направлении ветра на поверхности льда и на максимальной высоте видимости шара. Наибольшая высота, куда подымались шары-пилоты, — около девяти километров. [258]

Не многие из метеорологических пунктов СССР производят радиозондовые наблюдения, требующие сравнительно сложного оборудования и повышенной квалификации наблюдателя.

Ряд попыток выпустить радиозонды был сделан на судах, направлявшихся в Арктику, но сложность наблюдений в судовой обстановке не дала удовлетворительных результатов. Первый удачный выпуск радиозонда в судовой обстановке был произведен на «Челюскине».

Дополнительная ценность наших наблюдений заключается в том, что они захватили в этом отношении совершенно неисследованную восточную часть арктического сектора СССР. Основная причина успеха — безотказная помощь челюскинцев, в особенности радиста Иванюка и инженера Ремова.

Радиозондами и шарами-пилотами изучается строение атмосферы. Конечной целью является изучение погоды, возможность точного и своевременного предсказания ее. Не только сельское хозяйство и транспорт всех видов, но вся хозяйственная жизнь страны подвергаются постоянному влиянию погоды и требуют точного и своевременного предсказания ее. Основным ключом к раскрытию закономерностей погоды северного полушария является погода Арктики.

Накопляющиеся постепенно холодные массы прорываются отсюда на юг. Ежедневно три раза в сутки бюро погоды СССР наносит на географические карты с помощью особых знаков элементы погоды, сообщаемые аэрометеорологическими станциями. Получаются картины погоды по земной поверхности. На них видны: области, захваченные массами холодного арктического воздуха, прорыв его на юг; последовательные изменения и перемещения элементов погоды; намечаются пути их преимущественных передвижений и изменений, а тем самым создается возможность в последующих аналогичных случаях предсказать их изменения.

Но близкие в разных случаях картины элементов погоды на поверхности земли далеко не всегда сопровождаются одинаковыми изменениями метеорологических элементов на высоте. Например сильное падение температуры на поверхности земли хотя бы от минус 15° до минус 25° сопровождается в одном случае аналогичными изменениями температуры в более высоких слоях атмосферы, а в другом, при тех же температурах земли, — малыми изменениями или повышением температуры в вышележащих слоях атмосферы. Не имея данных о свободной атмосфере, можно наверняка ошибиться. [259]

На помощь метеорологии в подобных случаях приходят аэрологические наблюдения. Большая часть ошибок предсказания погоды происходит из-за незнания или неумения использовать аэрологические данные. Особенно существенное значение приобретают аэрологические наблюдения в Арктике, где например температура внизу — без знания мощности и толщины охлажденных слоев воздуха — легко может привести к ошибочным заключениям в предсказании прорывов холодных масс воздуха на юг. Поэтому каждое исследование атмосферы Арктики радиозондами, шарами-пилотами и другими методами, в особенности в мало исследованном восточном секторе ее, представляет большую ценность. [260]

Зоолог В. Стаханов. Животный мир Арктики

Изучение географического распространения видов животных в полярных морях и на расположенных среди них островах имеет большое значение для овладения богатствами Севера.

Благодаря многолетним работам Государственного океанографического института уже проведены ценные, регулярные наблюдения над биологическим режимом и особенно над рыбами Баренцова моря. Этими данными сейчас пользуются тралловые суда. Исследования Центрального института рыбного хозяйства в Белом море дали также весьма интересные данные о распределении и количестве гренландских тюленей. Разведка залежек тюленя с самолета стала здесь неотъемлемой частью всей зверобойной кампании.

Трасса Северного морского пути на восток от Баренцова моря в биологическом отношении изучена еще очень мало. В Карском море отдельные рейсы зверобойных судов и научных экспедиций дали некоторые материалы для общей характеристики животного [261] мира моря и его островов. В Восточносибирском и Чукотском морях ценные материалы по гидробиологии собрала экспедиция на «Мод». Рейс «Сибирякова» в 1932 году, на борту которого находились три биолога, дал весьма интересные биологические материалы о всей трассе Северного морского пути. Но всего этого слишком мало.

Поход «Челюскина» 1933–1934 годов по трассе Северного пути должен был значительно пополнить наши сведения о фауне полярных морей. Зоологические наблюдения, произведенные за время похода, особенно по Чукотскому морю, представляют большой интерес.

Карское море — одно из наиболее трудных в ледовом отношении. Степень его ледовитости имеет большое значение для распределения и распространения позвоночных животных, особенно для так называемых пагофильных видов, т. е. животных, которые в своей биологии связаны со льдами. В Карском море мы повсеместно наблюдали чайку-пагофилу — типичного ледолюба. Первого моржа «Челюскин» встретил в центре Карского моря, у острова Русского.

Гренландского тюленя в Карском море мы встретили на севере, почти под 80° северной широты.

Карское море в промысловом отношении несомненно представляет большой интерес. Уже опыт целого ряда зверобойных судов показывает, что промысел как в прибрежном, так и в открытом море дает здесь хорошие результаты.

Море Лаптевых в отношении морских животных изучено крайне слабо, хотя по данным экспедиции Вилькицкого на «Таймыре» и «Вайгаче» известно, что к северу от Новосибирского острова есть большие лежбища моржей и птичьи базары.

В проливе Санникова нам попался дельфин — морская свинка. Это очень интересное, новое зоогеографическое наблюдение. Видимо, как и белуха, весной многие морские звери проникают в полярные моря с востока, т. е. в направлении, в котором происходит весеннее-летнее разрежение льдов в этих морях.

В Чукотское море из Берингова пролива поступают теплые воды Тихого океана. Поэтому в Чукотском море найдены представители тихоокеанской фауны.

Из морских млекопитающих для Чукотского моря характерны: морж, морской заяц (лахтак), белуха, целый ряд видов китов, в том числе гренландский и синий. Проникают сюда тихоокеанские тюлени — нерпа, сивуч, полосатый тюлень. [262]

Весной, когда во льдах Чукотского моря появляются полыньи и разводья, через Берингов пролив попадают сюда морж, акиба, белуха. Больших, ценных залежек этих видов здесь не наблюдается. Некоторые из них щенятся в южной части Чукотского моря, в районах, прилегающих к Берингову проливу. Но в основном щенные залежки зверя находятся в Беринговом море, в его центральной части — близ берегов Чукотки, около острова Лаврентия и у берегов Аляски.

Звери проникают со льдов, активно или пассивно дрейфуя на льдах вместе с молодняком на север, через Берингов пролив в Чукотское море. В зависимости от ледовых условий они распределяются по всему морю. Там, где есть малейшие полыньи или разводья, всегда появляется зверь.

В Чукотском и Беринговом морях несомненно сохранились еще значительные запасы ластоногих и китообразных. Окончательно выяснить промысловую ценность этого района можно будет лишь после тщательных аэроразведок, предпринимаемых Управлением Северного морского пути в числе прочих исследований по биосъемке Арктики.

Количество моржа тихоокеанского стада значительно уменьшилось под влиянием того хищнического промысла, который велся здесь промышленниками, особенно в конце прошлого и начале текущего столетия. В связи с этим местное население объявило заповедным лежбище на острове Аракамчечен.

Белый медведь характерен для северных частей Чукотского моря, особенно для района острова Врангеля. На дрейфующих льдах в центре моря он встречается очень редко.

С «Челюскина» нами редко наблюдался медведь, хотя мы тщательно следили за появлением каждого следа в окрестностях корабля. Белый медведь очевидно совершает по дрейфующим льдам переходы с севера на юг и обратно, но эти переходы, видимо, являются случайными. В западных полярных морях, особенно в Карском, белый медведь более обычен.

Песец далеко проникает с Чукотского побережья в глубь моря и всю зиму держится среди дрейфующих льдов. Это мы наблюдали за время зимовки «Челюскина» и жизни в лагере Шмидта.

Тихоокеанские формы млекопитающих (полосатый тюлень), как установили наблюдения на «Челюскине», проникают на запад до мыса Шелагского, где мы их видели в середине сентября 1933 года. [264]

Типичным животным для Чукотского и Берингового морей является морж. Весной, в мае, вместе с дрейфующими льдами морж продвигается на север, в Чукотское море, распространяясь к острову Врангеля, и на восток — к берегам Аляски, к заливу Мэккензи. На Запад он идет в пролив Лонга и в Восточносибирское море.

В зависимости от ледовитости моря морж по разному распределяется в Чукотском море. В ряде мест можно промышлять моржей близко от берега среди дрейфующего льда; в других местах можно годами его не встретить, если эти районы сильно забиты льдом.

В октябре мы с «Челюскина» наблюдали огромные стада моржей, мигрирующих в Берингов пролив. Моржи шли огромной полыньей к берегам Аляски, на юго-восток. Миграция продолжалась в течение нескольких дней, причем количество зверя можно было исчислять тысячами.

Самым распространенным из ластоногих является нерпа. Она встречается в Чукотском море круглый год. Среди зимы в появившейся трещине или полынье всегда можно встретить нескольких нерп. На гладком льду особенно хорошо видны так называемые лунки и продыхи, которые проделывают эти тюлени, чтобы под льдом можно было дышать свежим воздухом.

В конце февраля и в марте, когда появляются трещины и разводья, особенно у берегов, нерпы вылезают на лед и образуют щенные разрозненные залежки. Маленькие, в 35–40 сантиметров длиной, новорожденные тюлени, покрытые белой пушистой шерстью, некоторое время пребывают на льду, после чего вслед за своей матерью сходят в воду.

Через Берингов пролив весной в Чукотское море поступают большие стада нерп-акиб. Эскимосы, живущие на мысе Дежневе в стойбище Наукан, и чукчи с Уэллена в это время года имеют хороший промысел.

Птиц арктических морей мы знаем еще очень плохо. Западные моря изучены лучше, так же как и некоторые из островов (Новая Земля, архипелаг Франца-Иосифа) и участков побережий Сибири. Птичьи базары, характерные для западных морей, более или менее хорошо известны и описаны соответствующими исследователями.

Чукотское море характерно как область больших перелетов птиц. Огромное количество птиц, различные виды уток и нырков летят от острова Врангеля и вдоль берегов Чукотки, с запада на восток к Берингову проливу, останавливаясь на кормежку на незамерзших еще озерках и в болотистых участках тундры. Много видов птиц [265] летит из Аляски через Берингов пролив и, наоборот, в Аляску с Чукотки.

Полярные животные — млекопитающие и птицы — в своем распространении тесным образом связаны со льдами.

В летнее время среди льдов мы встречаем плавающих в разводьях чистиковых, гагаро-чистиковых и других птиц; много утиных, главным образом морянка и гага, и наконец чайка-пагофила, трехпалая чайка, поморник, глупыш и другие.

Среди этих льдов обычны нерпа-акиба, лахтак, морж и другие виды. Тут же встречается и белуха.

Нередко попадаются песцы. Песцов мы встречали очень распространенно: в Карском море — у острова Уединения, далее почти все время на дрейфующих льдах в направлении пролива Вилькицкого и наконец на востоке близ Новосибирских островов.

В Чукотском море — между островом Врангеля и Чукот