/ Language: Русский / Genre:sf_horror

Вторая тень

Кларк Смит

«Имя мое — Харпетрон, так называли меня в Посейдонии, но даже я сам, последний и лучший из учеников мудрого Авикта, не ведаю имени того, во что суждено мне превратиться завтра». Через три года после того, как Харпетрон стал учеником мага Авикта, тому в руки попала испещренная странными письменами пластина, которая принадлежала некогда Змеиному народу. Долгое время маг пытался прочесть ряды странных знаков. В конце концов ему это удалось. И хотя цель заклинания магов Змеиного племени оставалась неясной, Авикт решил испытать его. Он не предполагал, чем закончится этот опыт... © Кел-кор Также рассказ звестен под названием "Двойная тень"

Кларк Эштон Смит. Вторая тень

Имя мое — Харпетрон, так называли меня в Посейдонии, но даже я сам, последний и лучший из учеников мудрого Авикта, не ведаю имени того, во что суждено мне превратиться завтра. И вот, сидя в мраморном доме учителя при неверном свете серебряных светильников, я торопливой рукой вывожу эти строки чернилами магического свойства на бесценном сером свитке, что сделан из кожи драконов. Записав свое свидетельство, я заключу свиток в цилиндр и, запечатав его, брошу из окна в морские волны, дабы существо, в которое мне суждено перевоплотиться, не уничтожило запись о том, что случилось. И кто знает, может, моряки из Лефары, проплывая здесь по пути в Умбу и Пнеору в высоких триремах, найдут цилиндр или рыбаки поймают его в свои сети. Тогда, прочитав мою историю, люди узнают правду... внемлют словам предостережения, — и нога человека не ступит на дорожку, ведущую к дому Авикта, где нашли себе прибежище демоны.

Долгих шесть лет я жил вместе со старым учителем, забыв все услады юности ради постижения заветных тайн мироздания. Никто не проникал глубже нас в запретные науки и предания: мы вызывали к жизни тех, кто лежал в запечатанных гробницах, кто обитал в черной страшной пустоте за пределами известного мудрецам пространства и времени. Немногие из людей дерзали посещать наше прибежище здесь, среди источенных ветром, обнаженных утесов, но множество гостей, описать которых не в силах язык человеческий, являлись по нашему зову из неведомых краев.

Строгой и белой, как надгробие, была наша обитель, а внизу, под нами, свирепо рыча, взбиралось на черные, обнаженные скалы северное море или, успокоившись, забывалось в бесконечном ворчании, словно полчище поверженных демонов. Дом наш полнился эхом бесконечно разных голосов моря, что отдавались в покоях, как в опустевшей гробнице. И ветры в бессильной злобе, завывая, кружились у его высоких башен, но они стояли непоколебимо. Со стороны моря дом словно вырастал из отвесной скалы, но вокруг есть узкие проходы, где искривленные карликовые кедры склоняются перед яростью налетающего шквала. Гигантские мраморные химеры стоят на страже у обращенных к суше порталов, громадные каменные изваяния женщин сторожат квадратные портики там, где бьются о скалу волны прибоя. Величественные статуи и мумии расставлены во всех покоях и вдоль проходов. Но, кроме них, а также созданий, которых мы вызывали, некому было разделить с нами наше одиночество: вокруг лишь тени да заросли лишайника.

С трудом сдерживая панический страх (ибо каждый из нас, смертных, слаб), смотрел я, неофит, впервые пришедший сюда, на исполненные мрачного величия лики тех, кто служил Авикту. Я дрожал при виде жутких тварей, возникавших из дыма огромных жаровен; вскрикивал в ужасе, когда серые, зловонные и бесформенные существа злобно толпились у начертанного на полу семицветного круга, пытаясь проникнуть в него и наброситься на нас, стоявших в его центре. Преодолевая отвращение, пил я вино, которое наливали мне руки трупов, и ел хлеб, что подавали мне призраки. Но со временем я перестал ощущать необычность происходящего и преодолел страх, я нисколько не сомневался в том, что Авикт овладел всеми заклинаниями и способами изгнания духов и мог без особого труда избавиться от вызванных им фантомов.

Лучше было бы для Авикта, — и для меня, — если бы мой учитель ограничился знаниями, унаследованными от ученых и магов Атлантиды и Туле или от тех, что пришли к нам из земель My . Поистине, этого было бы довольно, ибо на пожелтевших страницах манускриптов Туле были начертаны кровью руны, с Помощью которых маг был способен вызвать демонов пятой и седьмой планет, прочитав эти письмена вслух в час восхода названных светил; волшебники из My оставили описание того, как приоткрыть врата отдаленного будущего; нашим же предкам, атлантам, были ведомы пути меж атомами и дороги к далеким звездам. Но Авикт жаждал проникнуть в самые страшные тайны, получить безраздельную власть над миром. — И вот, на третий год моего ученичества в руки ему попала блестящая, словно зеркало, пластина, оставленная, давно исчезнувшим Змеиным народом...

Когда отлив обнажал крутые утесы, мы спускались по скрытым в гроте ступеням к окруженному стеной скал, изогнутому как полумесяц берегу, где за мысом стоял дом Авикта. Там, на влажном сероватом песке, за пенными языками прибоя, мы часто находили обломки странных вещей, принесенных течением с чужих берегов или выброшенных ураганом из неведомых морских глубин. Там были пурпурные и кроваво-красные завитки огромных раковин, куски амбры, белые букеты вечно цветущих кораллов; а однажды нам попался варварский идол ив позеленевшей меди, стоявший в незапамятные времена на носу галеры с Гиперборейских островов...

Ночью бушевал шторм, всколыхнувший море до самого дна; к утру буря утихла, и в этот роковой день небо было безоблачным, ветры, посланные демонами, притаились среди голых скал в своих черных безднах; море тихо шептало, и волны лепетали, шурша на влажном песке, словно парчовые наряды бегущих девушек. За набегающей волной, в клубке ржаво-бурых морских водорослей, мы заметили что-то сверкающее солнечным блеском.

Я бросился вперед и, прежде чем волна отхлынула, унося с собой находку, выудил ее из сгнивших водорослей и отнес Авикту.

Это была пластина, отлитая из какого-то неизвестного металла, похожего на сталь, но значительно тяжелее. Она была треугольной формы и у основания немного шире, чем человеческое сердце. С одной стороны ее поверхность была зеркально-гладкой, а на обороте в металле были вытравлены, словно какой-то едкой кислотой, ряды небольших, причудливо изогнутых знаков; эти знаки не были ни иероглифами, ни буквами какого-нибудь знакомого алфавита.

Ничего нельзя было сказать ни о возрасте, ни о происхождении пластины, и мы даже не пытались строить предположений — находка повергла нас в полную растерянность. Много дней мы изучали письмена и вели бесплодные споры. Ночь за ночью в высоких покоях Авикта, укрытых от вечно бушующих ветров, мы склонялись над загадочным треугольником при свете ярких огней серебряных светильников. Ибо Авикт был уверен, что в загадочных извилистых знаках, смысл которых оставался для нас темным, содержится некая тайна, дошедшая до нас из глубины веков. Тщетными оказались все наши знания. И тогда Авикт решил призвать на помощь свое искусство волшебника и некроманта. Но ни один из демонов и призраков, явившихся в ответ на его заклинания, ничего не мог сказать об этой пластине. Любой на месте Авикта оставил бы напрасные попытки. О, лучше бы он отчаялся и не старался разгадать таинственные знаки!

Проходили месяцы и годы. Волны все так же бились о темные скалы, и ветры шумели вокруг белых башен. И мы не переставали биться над разгадкой неведомых письмен, творя разнообразные заклинания; все дальше и дальше проникали мы в темное царство неизведанного, тараясь приоткрыть врата бесконечности. Время от времени Авикт вновь пытался найти способ прочесть надпись, расспрашивая вызванных нами гостей об ее толковании.

Наконец, во время одного из безрезультатных опытов, случайно вспомнив еще одну формулу, Авикт вызвал бледный, тающий на глазах призрак колдуна, жившего в доисторические времена, и тот еле слышно прошептал на диком, полузабытом наречии, что надпись на пластине сделана на языке Змеиного племени, чьи древние земли погрузились в пучину моря за много тысячелетий до того, как Гиперборея поднялась из жидкого ила. Но видение ничего не могло сказать нам о смысле этих, знаков, ибо даже в его время Змеиное племя уже превратилось в смутную легенду, и его предания, магия и мудрость, глубоко чуждые людям, были уже им недоступны.

И во всех книгах заклинаний, которыми владел Авикт, не было ни одного, способного вызвать из легендарного прошлого кого-нибудь, принадлежавшего к Змеиному племени.

Но учителю была известна древняя формула лемуров, неясная и неопределенная, с помощью которой тень умершего человека можно было отослать в прошлое, и через некоторое время тот, кто произнес заклинание, снова вызывал его. Тени, не обладающей субстанцией, перемещение во времени не причиняло никакого вреда, она помнила все, что узнавала, странствуя, и могла поведать об этом магу.

Итак, Авикт снова вызвал призрак древнего колдуна, носившего имя Бит, и совершил некий таинственный ритуал, использовав застывшую смолу, с незапамятных времен оставшуюся на морском берегу, и куски окаменевшего дерева. Потом мы вместе произнесли формулу, отсылая полуистаявший дух Бита в отделенную от нас тысячелетиями эпоху Змеиного племени.

Через некоторое время мы совершили иной обряд и произнесли заклинание, дабы вернуть дух Бита в наше время. Перед нами предстал призрак, подобный рассеянному в воздухе легкому пару, и голосом, еле слышным, как замирающее эхо исчезающих воспоминаний, указал нам ключ к загадочной надписи, найденный им в отдаленном прошлом, когда на Земле еще не было человека. После этого мы уже ни о чем не стали спрашивать Бита и позволили ему возвратиться в царство вечного сна и забвения.

Мы прочли надпись на пластине и записали ее буквами нашего алфавита, встретив при этом немало трудностей, ибо сами звуки языка Змеиного племени, не говоря уже о мыслях и выборе символов для их обозначения, были чужды роду человеческому. Расшифровав надпись-до конца, мы поняли, что в ней содержится формула некоего заклинания, применявшегося магами Змеиного племени. Но известными оставались цель заклинания и то, какое существо должно явиться в ответ на свершаемые обряды. Здесь не было ни изгнания духов, ни иного средства, необходимого для того, чтобы маг был в состоянии отослать обратно существо, явившееся из неведомой бездны.

Велико было ликование Авикта, понявшего, что мы узнали нечто, прежде неведомое людям. И несмотря на то что я пытался отговорить его, он решил испытать заклинание, убеждая меня, что наше открытие не случайность: оно предопределено самой судьбой. Авикт, казалось, презрел опасность, которой мы могли подвергнуться, если бы вызвали к жизни создание, происхождение и свойства которого были нам неведомы.

— Ибо, — говорил он, — ни разу за все те годы, что я посвятил магии и волшебству, не вызвал я ни бога, ни дьявола, ни демона, ни покойника либо духа, которого не мог бы покорить своей воле и отослать обратно по своему желанию. И мне ненавистна сама мысль о том, что Змеиное племя, как бы ни было оно искусно в некромантии, могло покорить себе какого-нибудь духа или силу, пред которой оказались бы беспомощными мои заклинания.

Итак, видя, что Авикт упорствует в своем намерении, и признавая власть учителя, я согласился, хотя и не без страха, помочь ему в опыте. И тогда мы, дождавшись благоприятного расположения звезд и точно определив час, собрали в покоях, где обычно совершали ритуалы, все редчайшие вещества и предметы, необходимые для успеха нашего рокового опыта.

Умолчу о том, какие ингредиенты пришлось нам использовать, какие действия мы совершали; не буду описывать резкие, свистящие звуки заклинаний, недоступные устам тех, кто не рожден Змеиным племенем, и составлявшие основную часть обряда. К концу его мы начертали свежей голубиной кровью треугольник на мраморном полу. Авикт стал в одном углу, я — в другом, а в третий мы поместили иссохшую темно-коричневую мумию воина-атланта, носившего когда-то имя Ойгос. Находясь внутри треугольника, мы с Авиктом держали между пальцев обеих рук медленно тлеющие сальные тонкие свечи, вытопленные из жира мертвецов и держали их так, пока они не догорели до конца. А в вытянутых распростертых ладонях мумии Ойгоса, словно в неглубоких кадилах, горели тальк и асбест, разожженные известным лишь нам способом. Сбоку на полу обозначили мы неразрывный эллипс, составленный из бесконечно повторяющихся сплетенных друг с другом двенадцати тайных знаков Оумора, ибо здесь мы могли найти убежище, если вызванный дух проявит враждебность или откажется повиноваться. Мы ожидали до тех пор, пока не взошли северные созвездия, как было предписано змеиными магами. И когда зловонные свечи догорели меж наших обожженных пальцев, а тальк и асбест превратились в золу на изъеденных ладонях мумии, Авикт Произнес СЛОВО, смысл которого оставался темным для нас, и Ойгос, оживленный нашей магией и подвластный нашей воле, выждав необходимое время, гулко, словно могильное эхо, повторил его, а затем и я, в свой черед, произнес это СЛОВО.

Готовясь к обряду, мы подняли раму небольшого окна, ведущего в открытый портик, дабы то, что явится к нам, имело свободный доступ. Когда же зажглись свечи и зазвучали заклинания, море утихло, ветер упал, и, казалось, все вокруг замерло в ожидании неведомого гостя. Мы исполнили все ритуалы, трижды произнесли СЛОВО, долго стояли без движения, напрасно дожидаясь какого-нибудь видимого знака. Лишь тихо горели светильники, не появилось никакой новой тени, были только те, что отбрасывали мы с учителем, Ойгос и мраморные фигуры, стоявшие у стен зала. И в магических Зеркалах, которые мы искусно расставили так, чтобы в них было видно недоступное человеческому взору, не было и следа какого-нибудь отражения.

Утомленный долгим ожиданием, Авикт был раздражен и разочарован. Он решил, что заклинания не достигли цели. Я, подумав о том же, почувствовал тайное облегчение. Мы стали расспрашивать мумию Ойгоса, дабы узнать, не ощутил ли он возле нас присутствия чего-либо чужеродного, ибо мертвые приобретают чувства, отсутствующие у живых. И мумия, получившая дар речи благодаря искусству некромантии, ответила отрицательно.

— Поистине, — промолвил тогда Авикт, — дальше гадать бесполезно. Без сомнения, мы неверно истолковали надпись, не сумели подобрать предметы и субстанции, необходимые для успеха, либо произнесли слова заклинания не так, как подобало. Могло случиться и так, что по прошествии столь долгого времени существо, которое первоначально должно было явиться в ответ на заклинание, перестало существовать или свойства его настолько изменились, что все ритуалы сейчас бесполезны.

Я с готовностью согласился с его словами, надеясь, что этим все кончится. После неудачной попытки мы продолжали наши обычные занятия, но, беседуя друг с другом, избегали упоминать о странной пластине и формуле, начертанной на ней.

Дни проходили, как прежде; море, наступая в часы прилива, яростными белопенными валами с ревом билось о крутые скалы, ветры мчались мимо нас, завывая в своем неутихающем гневе, огибая темные кедры, склонявшиеся под их дуновением, как ведьмы склоняются под дыханием Таарана, повелителя Зла. Поглощенный новыми опытами и магическими ритуалами, я почти забыл о нашей неудаче и был уверен, что Авикт также не вспоминал о ней.

Казалось, все было по-прежнему, ничто не угрожало нашему спокойствию, ничто не беспокоило нас. Ибо могуществу, дарованному мудростью, нет предела, и мы чувствовали себя в большей безопасности, чем самый могучий из царей. Составляя гороскопы, мы не находили в них ничего для нас неблагоприятного: ни геомантия, ни другие гадания не предвещали и тени беды. И подвластные нам духи, как бы ужасны ни казались они взору обычных смертных, выказывали полное повиновение своим повелителям.

Однажды в ясный летний день мы, как обычно, прохаживались по мраморной террасе за домом. Облаченные в одеяния цвета штормового мо ря, мы гуляли среди колышущих ветвями деревьев, что отбрасывала причудливые тени. Я увидел послушно следовавшие за нами две голубоватые тени — мою и моего учителя — на мраморе пола, а между ними –странное темное пятно, которое никак не могло быть тенью кедра. Я был очень удивлен и даже испуган, но ничего не сказал об этом Авикту, все время внимательно наблюдая за неведомой тенью.

Я заметил, что она упорно преследует тень моего учителя, постоянно находясь от нее на одинаковом расстоянии. Она не дрожала под порывами ветра, двигалась медленно, словно текла густым, тяжелым гноем; она не была ни синей, ни пурпурной, ни черной, ни какого-либо иного оттенка, привычного человеческому глазу, — это был цвет гниения, темнее, чем сама смерть, и форма ее также была чудовищной: казалось, ее отбрасывает нечто, передвигающееся прямо, как человек, но имеющее плоскую квадратную голову и длинное извилистое туловище, присущее существам, которые привыкли не ходить, а ползать.

Авикт не замечал этой тени, а я боялся заговорить, подумав про себя, однако, что подобной диковине не пристало сопровождать учителя. Я придвинулся ближе к нему, пытаясь нащупать или как-нибудь еще найти невидимое существо, отбрасывающее странную тень. Но с той стороны, откуда светило солнце, я ничего не заметил; пусто было и с противоположной стороны, под углом к солнечному свету, хотя я очень внимательно обследовал это направление, ибо знал, что многие существа отбрасывают тень именно таким образом.

В обычный час мы вернулись домой, пройдя по вьющейся спиралью лестнице к порталу, по обе стороны которого стояли огромные каменные химеры. И я увидел, что странное темное пятно не отстает от тени Авикта. Его ужасные и оставшиеся неизменными очертания пали на ступени и ясно обозначились у портала, не смешиваясь с длинными тенями гигантских каменных стражей. И в темных проходах, куда не попадал солнечный свет и где не могло быть никаких теней, я с ужасом наблюдал, как отвратительный сгусток, цветом походивший на останки черного полусгнившего трупа, преследовал моего учителя, словно заменяя его исчезнувшую в полутьме тень. Он не отставал от Авикта весь этот день, прилипнув, словно проказа к прокаженному, и за столом, где нам прислуживали привидения, и в охраняемых мумиями покоях, где находились наши записи и древние манускрипты. Но учитель все еще не замечал своего навязчивого спутника, и я не предостерег его, надеясь, что непрошенный гость уйдет, когда настанет время, так же незаметно, как пришел.

Но в полночь, когда мы вместе с учителем сидели у серебряных светильников, изучая начертанные кровью руны Гипербореи, я увидел, что пятно подвинулось ближе к тени Авикта, возвышаясь у стены над его сиденьем. Оно словно источало зловонные кладбищенские миазмы, заразу, более отвратительную, чем язвы прокаженного, и я не мог вынести этого: я вскрикнул, полный ужаса и омерзения, и поведал обо всем учителю.

Заметив, наконец, тень, Авикт внимательно рассмотрел ее, и лицо учителя, изрытое глубокими морщинами, не выразило ни страха, ни отвращения.

— Это тайна, недоступная моему разуму и превосходящая мои знания, — наконец сказал он, — никогда за всю мою жизнь ко мне не являлась чья-либо тень иначе, как по моей воле и по моему приглашению. И раз все прочие наши заклинания были успешными, я предполагаю, что эта тень — то самое существо, а быть может, просто отражение либо тень существа, которое явилось, хотя и с опозданием, в ответ на заклятие магов Змеиного племени, которое мы сочли пустым и бессмысленным. И я считаю, что нам следует произнести тайные слова и расспросить эту тень доступными нам способами.

И мы отправились в покои, где обычно творили наши заклинания, и приготовили все необходимое. Когда все было готово для того, чтобы задавать вопросы неведомой тени, она подвинулась еще ближе к тени Авикта, так что пространство меж ними было не шире жезла некроманта.

И тогда мы подвергли странную тень допросу, пытаясь всеми возможными средствами добиться от нее ответа; вопросы исходили и из наших уст, и из глубины мумий и мраморных статуй. Но мы не дождались ответа. Тогда мы вызвали нескольких демонов и фантомов, которые верно служили нам, и велели им допросить мрачного пришельца, но и так не добились успеха. Все это время зеркала ничего не отражали, и духи, чьими устами мы говорили, не ощущали чуждого присутствия в наших покоях. Казалось, никакое заклятие не имело силы над зловещим черным пятном, явившимся помимо нашей воли. Авикт был обеспокоен; изобразив на полу кровью, смешанной с пеплом, эллипс Оумора, куда не может проникнуть ни дух, ни демон, он вошел в очерченное им пространство. Но и туда, внутрь эллипса, словно жидкая краска или какое-то гнилостное истечение, проникло черное пятно, неотступно преследуя Авикта, и пространство меж ними стало еще меньше.

На лице Авикта ужас проложил новые морщины, и лоб покрылся каплями пота, холодного, словно дыхание смерти, ибо он наконец понял, как и я, что это существо не-подвластно никаким законам и появление его не предвещает ничего, кроме несказанного зла и несчастья. И он, обратившись ко мне, воскликнул голосом, дрожащим от страха:

— Я не знаю, что это такое, чего хочет от меня эта мерзость, и бессилен остановить ее продвижение. Уходи, оставь меня, ибо я не желаю, чтобы кто-нибудь из смертных стал свидетелем моего поражения и гибели. Лучше тебе удалиться, пока еще есть время, дабы и ты не стал жертвой этой страшной тени...

Хотя неописуемый ужас проник в самые глубины моей души, мне претила сама мысль о том, что я должен покинуть своего учителя. Но я поклялся всегда и во всем быть послушным его воле; к тому же я понимал, что вдвойне бессилен бороться с неведомым врагом, перед которым трепещет сам Авикт.

Итак, попрощавшись со старцем, я вышел из овеянных ужасом покоев, с трудом переставляя дрожавшие ноги. Оглянувшись, стоя на пороге, я увидел, что черная тень, проникшая к нам из неведомых сфер, словно отвратительный нарост, проползла по полу и коснулась тени мага. В тот же миг из уст учителя вырвался ужасающий вопль, подобный крику спящего человека, одолеваемого ночными кошмарами. Лик его больше не был ликом Авикта, он исказился в страшных конвульсиях, словно Авикт стал безумцем, силящимся скинуть с груди своей невидимого демона. Больше я не оглядывался: я бросился бежать по темному проходу к порталу, выходящему на террасу.

Ущербная луна, угрожающе багровая, нависла над утесами; тени кедров при лунном свете казались длиннее, они колыхались под порывами бури, словно раздутые ветром одеяния занятых ворожбой волшебников. Наклонившись вперед, чтобы одолеть силу ветра, я пробежал через террасу к наружной лестнице, ведущей к крутой тропинке, вьющейся среди нагромождений скал и провалов позади дома. Подгоняемый страхом, я уже приблизился к краю террасы, но не мог достигнуть верхних ступеней лестницы, ибо мраморный пол словно выскальзывал у меня из-под ног, и край террасы маячил перед глазами, недоступный как горизонт. Я задыхался, мне казалось, что я бегу, не останавливаясь, но ни на пядь не сдвинулся с места.

Наконец, я оставил тщетные усилия, видя, что какое-то заклятие изменило само пространство вокруг жилища Авикта, чтобы никто не смог выбраться отсюда. Смирившись со своей участью, я повернул обратно к дому. И, взбираясь по белым ступеням, ясно различимым в косых лучах почти скрывшейся за утесами луны, я увидел фигуру, ожидающую меня у портала. Только по развевающемуся одеянию цвета штормового моря узнал я Авикта. Ибо такое лицо не могло принадлежать никому из людей, превратившись в чудовищную и отвратительную, постоянно менявшуюся маску, смесь человеческих черт и чего-то жуткого, никогда не виданного на Земле. И это преображение было ужаснее, чем смерть и тлен: кожа приобрела неопределенный, грязно-гнойный цвет, ранее присущий тени, и контуры головы в точности уподобились верхней части черного пятна. Руки разительно отличались от конечностей какого-либо земного существа; туловище, скрытое одеждой, непомерно удлинилось, приобретя тошнотворную извилистую гибкость. С лица и пальцев, казалось, сочились капли полужидкой разложившейся материи. И сопровождавшая эту фигуру тень, подобная сгустившимся текучим миазмам, повторяла уродливые очертания того, что когда-то было моим учителем, словно страшный двойник, описывать который я более не способен.

Я пытался крикнуть, громко произнести имя Авикта, но ужас иссушил горло и сковал язык. А существо, некогда бывшее Авиктом, молча поманило меня; ни слова не вырвалось из этих живых, но уже полусгнивших уст. Оно не отводило от меня черных провалов глаз — того, что некогда было глазами, но превратилось в сочащуюся мерзость. Разложившимися, изъязвленными опухшими пальцами ухватило оно меня за плечо и повело, задыхающегося от омерзения, вдоль прохода, где стояла в окружении себе подобных мумия Ойгоса, помогавшего нам, когда втроем мы произносили заклинание Змеиного племени.

В лучах светильников, освещавших покои ровным бледным пламенем, я увидел мумии, замершие вдоль стен в вечном спокойствии, каждая стояла на предназначенном ей месте, каждая отбрасывала длинную тень. Но рядом с огромной узкой тенью Ойгоса на стене было безобразное темное пятно, точно такое же, как то, что преследовало учителя, а ныне слилось с ним в единое целое. Я вспомнил, что Ойгос, когда участвовал в ритуале, повторил вторым после Авикта неведомое СЛОВО, и понял, что настал черед Ойгоса. Ужас готов обрушиться на мертвого, так же как пожрал живого. Ибо омерзительное неведомое, существо, столь самонадеянно вызванное нами, могло входить в этот мир только таким способом. Мы извлекли его из бездонных глубин времени и пространства, использовав по невежеству запретную формулу, и оно явилось к нам в час, избранный им самим, дабы оттиснуть свой мерзостный облик на тех, кто был его восприемником.

Прошла ночь, за ней нескончаемо тянулся день, то был день неописуемого ужаса... Я наблюдал, как страшное черное пятно целиком вобрало в себя плоть и тень Авикта... смотрел, как другое такое же существо подползает к высокой и узкой тени Ойгоса и, вторгаясь в его иссохшее, пропитанное ароматными смолами тело, превращает его в такую же отвратительную слизистую массу, какой теперь стал Авикт. И я слышал, как мумия закричала от боли и страха, когда зловещее существо слилось с ее тенью, словно человек, вторично познавший смертные муки. Потом мумия умолкла, как ныне молчал тот, кто первым познал боль перевоплощения, и я не знал, каковы его мысли и намерения... Поистине, мне было неведомо, одно ли подобное существо явилось к нам либо несколько, ограничится превращение теми тремя, что вызвали неведомого демона, либо распространится на весь род человеческий.

Но все это, и многое другое, станет мне известно очень скоро, ибо настал наконец мой черед, и темное пятно теперь преследует мою тень, придвигаясь все ближе. Воздух словно сгустился вокруг меня, и кровь леденеет от несказанного страха; подвластные нам демоны и духи бежали, покинув дом Авикта, и огромные каменные женщины, рядами стоящие у стен, охвачены дрожью. Но ужасное чудовище, что некогда было Авиктом, и второе чудовище, ранее носившее имя Ойгос, не покидают меня, не дрожат более и не чувствуют страха. Не отводя от меня черных провалов, — того, что некогда было глазами, — они, казалось, наблюдают за мной, терпеливо ожидая мига, когда я уподоблюсь им. И это молчание ужаснее, чем если бы они раздирали меня на части. В вое ветра мне слышатся страшные голоса, морские валы накатываются на берег, рыча, словно создания, явившиеся из чужого мира, и стены колеблются, как легкие покрывала под черным дыханием неведомой бездны.

И вот, зная; что время мое на исходе, я затворился в покоях, где хранятся наши записи и древние манускрипты, и составил правдивую запись о происшедшем. Я взял блестящую треугольную пластину, разгадка которой принесла нам гибель, и вышвырнул ее из окна прямо в море, в надежде, что больше она никому не попадет в руки. А теперь я должен закончить это послание людям, заключить его в запечатанный цилиндр, отлитый из прочного медного сплава, и пустить его по волнам океана. Ибо зловещее черное пятно только что почти вплотную приблизилось к моей тени... и расстояние меж ними не шире жезла мага.