/ Language: Русский / Genre:love_contemporary

А я люблю женатого

Каринэ Фолиянц

Старая, как мир, тема – Он и Она, игра между Мужчиной и Женщиной, извечная история отношений…Герои этой книги – страстные и порочные, бесконечно преданные и вероломные, со всеми их достоинствами и недостатками – окунаются в мир любви! Для кого-то она долгая и счастливая, для кого-то изматывающая, сжигающая чувства… Насколько каждый из них свободен в своих чувствах, помыслах, желаниях? И чем готов пожертвовать во имя Любви?..

2009 ru Intar Fiction Book Designer, FB Editor v2.0 12.08.2009 http://litres.ru/ Текст предоставлен издательством 9b727afd-d7cb-102c-8f5d-80b1f9cc11ee 1.0 0dc9cb1e-1e51-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 А я люблю женатого АСТ Москва 2009 978-5-17-057916-7, 978-5-271-23049-3, 978-985-16-7120-1

Каринэ Фолиянц

А я люблю женатого

Моим дорогим родителям – маме, Римме Сергеевне и папе, Альберту Евгеньевичу – с любовью.

А я люблю женатого

Киноповесть

Двадцать ноль-ноль. Как ненавидит она стрелки часов, достигшие этой отметки! Двадцать ноль-ноль. В это время он всегда покидает ее. А ей остается только выскочить вслед за ним в прихожую, улыбнуться, поцеловать, ласково – беспечно сказать «до завтра». И в этом «до завтра» вопрос – будет ли оно, это завтра? Дверь захлопывается. Он выходит на улицу. Садится в свой автомобиль, отправляется к своей семье. А ей остается одно – глядеть вслед и потом плакать.

Поздно они встретились. Ему сорок. Ей тридцать пять. Восемнадцать лет он прожил с женой, которую знал с детства (учились в одном классе). У него тринадцатилетняя дочь. Налаженный быт. Хорошая работа. И в придачу ко всему – она. Очень желанная, но с точки зрения здравой логики – совершено ненужная. Роман длится год. Они любят друг друга так страстно, как это бывает только в юности. Но, кажется, жена догадывается об их романе. Нет, уже знает… Поэтому «будет ли завтра?» – вопрос не праздный.

Сегодня еще светло, а Олег уже торопится.

– Пора! – говорит он и встает с дивана, молодой, спортивный, подтянутый.

Она… Не то чтобы яркая красавица. Просто ни на кого не похожа. Тонкая, точно струна, хрупкая, точно юная девушка. Первое, что обращает на себя внимание в ее облике – глаза, грустные, светлые, удивительные глаза. Лариса – художник. И здесь, в мастерской, все наполнено ею. Здесь так светло, уютно, обжит каждый уголок. Повсюду ее картины, красочные, праздничные. Психологи говорят: творчество – это компенсация того, что не дано человеку судьбой. Может быть, Ларисе не хватает праздника в жизни?

– Олег, мне надо тебе кое-что сказать… – начала было Лариса, кутаясь в вязанную шаль.

Но Олег спешит.

– Может, потом? Я же говорил, мне сегодня надо пораньше. Лариса, прости. Я очень виноват перед тобой. Прости…

Он знает, что виноват. Что забирает ее тепло и время и ничего не обещает взамен. Но ведь ей, похоже, это нравится?

– Прости…

Он ждет, что она скажет: «Ну за что же «прости»? Ему так противно быть виноватым!

И она говорит:

– За что? За что тебя прощать?

Он глубоко вздыхает, как кающийся грешник. Олег и впрямь кается. И ест себя. Грызет. Потому что разрывается на части и ничего не может решить, ничего не может поделать.

За все прости…

Он все не решается уйти. Он любит эту мастерскую. Яркие картины. Гитару на стене, на которой оба играют и поют часто на два голоса. Он любит эту женщину. Ее молчаливость и застенчивость. Ее тактичность, мягкость. Она никогда не ставит вопрос ребром – или я, или семья. Никогда не напоминает ему о его вине. О том, что в двадцать ноль-ноль он неизменно покидает ее дом.

Сегодня он уходит раньше.

– Хочешь, кофе тебе сварю перед уходом, – говорит Лариса.

– Да, очень хочу! – радуется Олег возможности еще десять минут побыть с нею. А потом мрачнеет как туча. – Ты знаешь, мне кажется… Мне кажется, что она о чем-то догадывается.

Лариса смотрит на него, потом опускает глаза.

– Кто догадывается?

– Татьяна… – тихо произносит Олег имя жены, непроизносимое прежде.

А в это же самое время жена Олега, Татьяна, нервно ходит по комнате и говорит по телефону с подругой Ниной. Татьяна ненамного старше Ларисы, но к своим сорока годам утеряла хрупкость. Достаточно ухожена, хорошо одета. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не выражение лица. Она всегда и во всем хочет быть первой – госпожой и хозяйкой. Даже говорит, как прирожденные начальник, лидер. Если, не дай Бог, ситуация выходит из под контроля она превращается в фурию. Вот и сейчас фурией носится по дому.

– Ты видела их сама? – орала она в телефонную трубку. – Или это просто чей-то бред?

– Своими собственными! Пусть лопнут, если вру! – заверила Нина.

– И кто она?

– Зовут Лариса. Ей тридцать пять. Вдова. Бездетна. Так, ничего особенного. Живет на улице Голубева, дом 28.

– Ей точно тридцать пять? Скажи мне, на что мог «запасть» Олег?

– Кризис среднего возраста, – вздохнула Нина, – они все после сорока как с цепи срываются. Кризис, Таня!

– Кризис? Тогда это была бы двадцатилетняя дурочка, ноги от ушей. Я бы выцарапала ей глаза, и на этом дело закончилось. А это же старая вешалка!

– Не забывай, что ты старше этой вешалки. Что тебе давно плевать на Олега. Прости, Таня, но у тебя на уме всегда была только твоя карьера!

Это был удар – ниже пояса. И главное – правда. Сколько лет она строила свою карьеру! Сколько ночей не досыпала. Сколько унижений перетерпела. А теперь есть все, у мужа завелась любовница. Представляете – любовница! Ситуация выходила из-под контроля, и это было самое страшное. Татьяну трясло. Впервые в жизни она не могла собраться с мыслями, понять что же ей делать. Сидела жалкая и беззащитная. И впервые такой видела мать тринадцатилетняя Ника. Ника, похожая одновременно на папу и на маму. Девочка не могла признаться, что подслушала разговор, взяв параллельную трубку у себя в комнате, и знает теперь, что у отца есть другая. Ей было безумно жаль маму. И страшно – как они теперь? Она замерла в дверях своей комнаты, глядя, как мать молчит и тупо смотрит в стену, точно каменное изваяние.

Олег и Лариса пили кофе, молча глядя друг на друга как смотрят все влюбленные – ничего не видящим нежным взглядом. Ну за что их разлучает жизнь? Ведь они две половики одного целого!

– Я люблю тебя, – сказал он. И это была правда. – Я не уйду.

– Ну зачем ты врешь себе? Ты же обещал, – слабо улыбнулась Лариса.

– Понимаешь, я обещал не ей, не Татьяне. Я обещал дочери. У нее завтра контрольная по математике. Школа же с уклоном. Ну, мать так захотела. А девочка моя, она…

Лариса перебила:

– Не надо Олег. Я давно приняла тот факт, что у тебя есть другая, параллельная жизнь. И не хочу ничего знать. Ни имен, ни фактов. Имею право?

Олег тяжело вздохнул:

– Имеешь.

Лариса права. Он ничего не должен говорить о той, другой, своей жизни, которая его больше мучит, чем радует. Но разорвать эту связь он не в силах. Жена догадывается… Удручающая новость. Малоприятная. Что делать? Усилить конспирацию? Перестать встречаться? Что? Этот вопрос мучает ее и его. Но мужчины не любят радикальных мер, живут с надеждой – а вдруг всё как-то само собой рассосется. Женщины же твердо знают, что ни беременность, ни подобные тяжкие ситуации «треугольников» сами собой не рассасываются, и в том, и в другом случае нужно оперативное вмешательство. Мужчины операций боятся.

– Я все понимаю! – Лариса нежно поцеловала Олега. Она и вправду все понимает. И молчит. И не скажет сегодня того самого важного, что должна ему сказать. Это пока только ее тайна, хотя она касается их обоих.

Олег уехал, а Лариса осталась наедине со своими раздумьями – как быть дальше… Много лет она ищет личного счастья. Кисть, холст, краски – прекрасные спутники ее одиночества. Она талантливый художник. Нет, ее имя не гремит еще по миру, но разве этот «грохот» показатель таланта? Восемь лет назад она осталась вдовой известного человека, за которого выскочила еще девочкой. После смерти мужа – только короткие и пустые романы, на которые было жаль потраченного времени. И вот уже год есть он. Абсолютно ее человек. В большом и мелочах. Ее человек… но почему-то женат. Почему-то есть тринадцатилетняя дочь. А она… она, Лариса, только вчера узнала, что ждет ребенка – от него, от любимого Олега. Но как, как сказать ему об этом?

Квартира Олега и Татьяны пусть не такая уютная, как мастерская Ларисы, но зато новомодная, с евроремонтом и хорошей мебелью. С дорогими обоями и новейшей техникой, да и прочей ерундой, которая кажется людям такой важной. Татьяна снова взяла трубку, и Ника услышала, как мать закричала:

– Что мне теперь делать, Нина? На липосакцию бежать? Оббивать пороги косметологов? У меня времени на это нет! На фирме штат – сто два человека! Проблем выше крыши! Ну что ты замолкла, Нина?

– У тебя одна проблема. Ты Олега потеряла – ори не ори. А что делать, думай сама, ты же у нас сильная женщина.

Подруга повесила трубку.

Вероника подошла к матери:

– Мам, ты что?

Ей казалось, что маме она сейчас нужнее всех на свете, что та прижмет ее к себе (не так часто она это делала!) и почувствует облегчение. Но Татьяна, увидев дочь, взорвалась:

– Ты уроки сделала? Математику сделала? – закричала она визгливым голосом. – Я тебя спрашиваю, что стоишь как истукан? У тебя же контрольная завтра, о чем ты думаешь? Неучем хочешь остаться, дурочкой?

– Мам, я не думаю, я папу жду. Он обещал мне помочь, – обиделась Ника.

Упоминание о папе сделало свое черное дело. Татьяна взвилась змеей.

– Ах, папу! Папу! А сама не можешь? Ни на что не способная, да? Глупая, да? В кого ты такая глупая и бессердечная? Да в него, в отца своего! Еще бы, яблоко от яблони падает недалеко, очень правильная поговорка!

Едва она успела договорить, как вошел Олег.

– Что это у вас тут происходит? – он улыбнулся, глядя на дочку.

– А вот что! – Таня подскочила к мужу и, ничего не объясняя, влепила ему увесистую пощечину. Он пошатнулся, до того тяжелой была эта пощечина, и невольно схватился за щеку.

– Ты думаешь, я ничего не знаю! Мне все известно! – закричала Таня и дала ему вторую оплеуху.

Это был гнев привыкшего к власти руководителя и жест отчаявшейся женщины.

Олег окончательно понял… Донесли. Настучали.

Кончился мир в доме Ники! Она так любила отца! И так жалела мать! Что теперь будет? Несколько дней девочка молчала, переживая в одиночестве свою боль. Потом не выдержала, рассказала все Славке, своему однокласснику и единственному другу. Они сорвались с уроков и гуляли по осеннему парку. Славка нес ее портфель и внимательно слушал рассказ Вероники.

– Короче, там натуральная война, – подвела итог девочка, – и что делать, просто не знаю.

Друг хотел ее успокоить, а потому сказал тоном бывалого человека:

– Привыкай, я это пять лет назад проходил, когда папа от нас сбежал.

Ника вспомнила, действительно, ведь у Славки мама с папой в разводе. Но то Славкины родители, а то ее мама и папа, которые, казалось бы, столько лет вместе и так привыкли друг к другу! Она же знает, что они учились в одном классе и в институте вместе. У них столько общего за плечами.

– Я никогда не думала, что папа сможет вот так… – всхлипнула Ника.

– Ха! Я тоже не думал! – горестно усмехнулся Славка. – Думал, что я у него один-единственный, на всю жизнь. А у него еще один сынок родился, ну в той, новой семье. Братец мой, так сказать.

– Ты его видел? – спросила девочка.

– Кого? Блудного папочку? Да в страшном сне он мне не приснился!

– Нет, ну этого… брата.

Славка нахмурился:

– Слушай, если ты хочешь быть моим другом, то замяли эту тему навечно. Нет для меня никакого брата. Понятно? Из-за какого-то долбанного брата отец от нас и ушел. Потому что его эта… – Славка не мог подобрать слова и сказал «эта»… – ну, эта, нынешняя, была уже беременна. Вот так-то!

Он внимательно посмотрел на Нику:

– А твоей матери помочь надо.

– Я знаю. Она одна не справится. Она только думает что сильная. Слышь, Слав, я адрес записала этой тетки, ну к которой отец ходит!

Слава обрадовался:

– Во, уже по делу. А то одни бабские эмоции. Давай диктуй адрес, а я схожу и посмотрю кто такая! И не только посмотрю! Я еще и сфотографирую. А там решим, как с ней быть, с этой теткой. Мы ей устроим сладкую жизнь. Сами. Без посторонней помощи. И маму твою в обиду не дадим!

– Ты настоящий друг, Славик, – улыбнулась Ника.

Боль, поделенная пополам, кажется уже меньше. Ника рассказала все, и ей показалось, что не такая уж неразрешимая это проблема – отвадить отца от любовницы. Вдвоем со Славиком они справятся наверняка!

Славка деловито достал из рюкзака школьную тетрадь, ручку и аккуратно записал адрес Ларисы: улица Голубева, дом 28.

Был ясный осенний день. Солнце светило ярко. Лариса шла с работы домой с большим планшетом в руках. Выглянувший из-за угла мальчик «щелкнул» Ларису в первый раз. Лариса улыбалась солнцу и не заметила юного наблюдателя.

– Есть! – потер руки мальчик. И двинулся за ней, прячась за деревьями.

Славка шел за Ларисой до самого дома.

…Сфотографировал, как она здоровается с дворником, подметающим двор.

…Поднимается по ступеням к своему парадному.

…Входит в дверь…

Славка с радостью отметил, что мастерская Ларисы на первом этаже. Окна там огромные. И не зашторенные. Все видно!

Он быстренько поднялся к большущему окну. Стал наблюдать. И фотографировать.

Щелчок фотоаппарата – вот Лариса раскрыла планшет и рассматривает детские рисунки.

Еще раз шелчок – Лариса вытирает пыль в мастерской.

Щелчок – она подходит к висящему на стене портрету пожилого мужчины и грустно смотрит на него.

…Лариса кормит зверька в клетке. Что это за зверек? Слава загляделся. Ага, шиншилла! Такая толстая серая полубелочка-полукрыса! Животных любит тетенька. Ишь, добрая!

Слава завис на выступе окна и тут…

Его заметил толстый дворник, с которым здоровалась Лариса, и стукнул метлой по мягкому месту:

– Интересно, да?

– Ага! – честно признался Славка.

– А ну, слазь оттуда! – приказал дворник, перестав мило улыбаться. – Ах ты мерзавец! Ты что в окна подглядываешь, а?

Слава учуял опасность, быстро спрыгнул с уступа, но дворник поймал его и схватил за ухо:

– Я тебе покажу как подглядывать! Ишь, умник! Еще раз здесь увижу, уши напрочь оторву!

Слава вывернулся из рук дворника и бросился наутек. Ухо болело нещадно…

Он разложил свои фотографии на полу в комнате Ники, они принялись их внимательно рассматривать.

– Вот что дала разведка боем. Но предупреждаю, мне там больше светиться нельзя. Обещали уши оторвать, а они мне еще, сама понимаешь, пригодятся.

Ника разглядывала любовницу отца. Нет, совсем не такой она себе ее представляла. Ей виделась женщина «вамп» с обложки глянцевого журнала. Такая классическая роковая красотка-разлучница. А эта… Какая-то невзрачная, не глянцевая. Обыкновенная. Что же отец в ней нашел? Странно.

Она взяла в руки фото, где Лариса стояла у портрета пожилого мужчины.

– Это что, отец ее?

– Ну отец там или дед – это ж не написано, какая разница!

– Художница, говоришь? – Ника закусила губу.

– И еще учительница. Я узнал, там через два квартала художественная школа для дарований, которые картинки малюют. Она в этой школе и преподает.

– И со скольких лет туда принимают? – спросила вдруг Ника.

Слава засмеялся:

– Ты чего, надумала учиться рисовать на старости лет? Ты же в жизни ни одной ровной линии не провела! Я за тебя на рисовании пять лет отдувался. У тебя крыша поехала?

Ника не успела ответить. В коридоре хлопнула дверь – пришел отец. И мать Ники встретила его опять криком:

– Где ты был? Где шлялся?

– Ты же знаешь, Таня, у меня по пятницам совещания, – оправдывался он.

– Ха! Так я и поверила! Я теперь знаю, знаю про все твои совещания! Учти, Нечаев, тебя я из дому запросто выгоню, но дочь останется со мной и ты ее больше никогда не увидишь. Заруби это на носу!

Родительский скандал не умолкал еще долго. Слава и Ника притихли.

Ника вздохнула:

– Крыша поедет от такой жизни!

Она встала, сгребла фотографии и чуть не заплакала. Увидев эти едва заметные слезинки, Слава попытался ободрить подругу.

– Миллионы людей так живут! Ты думаешь, только твои родители? Ты ошибаешься. Миллионы, я тебе точно говорю!

– А я не хочу быть миллион первой. Понимаешь, не хочу и не буду! – упрямо заявила Ника. – Я буду бороться. А ты…

– А я буду тебе помогать! – с готовностью заявил юный рыцарь.

На другой день Ника уже сидела в кабинете директора художественной школы и умоляла директрису – пожилую даму с хитрыми глазами, глядящими из-под очков на юную леди очень подозрительно.

– Меня мучают ночные кошмары, – врала девочка, – я не могу спокойно спать. И только вы можете мне помочь.

Директриса еще более хитро посмотрела на посетительницу:

– Да, и чем же? Чем я могу вам помочь?

– В своих снах я рисую. Красками на холсте. Или карандашом, на простой бумаге. Однажды я проснулась и поняла, что если не начну рисовать, то просто умру!

– Вот как? – удивилась дама.

– Вы что, мне не верите? – чуть не заплакала маленькая лгунья, которая и карандаша-то в жизни в руках не держала, разве что в первом классе, пока не убедилась окончательно, что к рисованию она совершенно не способна и это занятие ничуть не влечет ее.

– Я буду платить за обучение сколько нужно! Я знаю, учебный год уже начался, но мне очень надо у вас учиться! – просила девочка.

Директриса вздохнула, сняла очки.

– Плата за обучение не главное, детка. Главное – есть ли у тебя способности.

– Есть! Есть! Вот увидите!

Директриса задумалась.

– Занятная история! У нас с начинающими работают два педагога – Сергей Станиславович и Лариса Дмитриевна. Я бы, конечно, посоветовала Сергея Станиславовича…

Ника, не выдержав, закричала от нетерпения:

– Я хочу заниматься только у Ларисы Дмитриевны. Пожалуйста, пожалуйста! Я про нее столько слышала хорошего! Я вас очень прошу!

Это был вопль отчаяния.

– Ну что ж, попробуем! – ухмыльнулась директриса, – я ее сейчас позову!

«Ура! – ликовала про себя Ника. – Первый шаг сделан!»

В обеденный перерыв Олег вышел прогуляться с другом Виктором. Они знали друг друга сто лет, работали вместе. Невысокий, кругленький Витя всегда был не дурак поесть. Ну и выпить тоже. В отличие от Олега, в свои сорок оставался убежденным холостяком и потому никогда особо не торопился домой.

– Давай хоть зайдем перекусим, – предложил друг, увидав симпатичное кафе. – Кухня здесь очень приличная!

– Она не поверит, что я был с тобой, – испуганно отнекивался Олег, – скажет, что в обеденный перерыв тоже ходил к любовнице!

– Мужик ты или тряпка, Нечаев? Пошли, тебе говорят! – Витя схватил Олега и поволок туда, где хорошо кормили.

Посетителей в кафе было немного. Обслужили их очень быстро. Если вы думаете, что Витя не заказал графинчик водки, значит, вы не знаете Витю.

Выпили по одной. На душе у Олега стало легче.

Выпили по второй. Потом по третьей… Витя жевал свои салаты и бифштексы, а Олег заговорил, потому как три рюмки – это уже повод к исповеди.

– Дурость какая-то, – всхлипывал он. – Никогда не думал, что это со мной случится. Помнишь, фильм был «Осенний марафон».

Витя добродушно покивал, не отрывая взгляда от тарелки:

– Помню. Фраза там была душевная: «Хорошо сидим!». Мы тоже сидим неплохо. Надо еще налить!

Он налил себе и Олегу. Оба выпили.

– Да я не про это, – сказал Олег после четвертой рюмки. – Герой там был, главный, вот как я сейчас, меж двух огней метался. И любимую женщину бросить не мог, и от жены все не уходил. И всем троим было больно.

– «Осенний марафон», говоришь? Ты что задумал, бегать что ли по утрам? Так на тебе и так ни грамма лишнего жира. Смотришься как мальчик, – продолжая жевать заметил Виктор, – чего тебе бегать-то?

– Да ты опять не про то! Я про треугольник, а ты…

– А! Это ты про баб, что ли? Про Татьяну свою и Ларису? – Виктор засмеялся так, что Олегу стало неприятно.

Он стукнул кулаком по столу:

– Стоп! Их нельзя называть словом «бабы». Татьяна выдающийся человек в своей области. Она всего достигла сама. Я помню ее с детства, с первого класса! Татьяна…

– Да, знаю я, знаю, – перебил Витя, кровожадно заглатывая кусок мяса. – Вы дружите с детства. И ты в свое время принял эту детскую дружбу за большую любовь. Ну давай, за Татьяну!

Олег не мог отказаться от тоста. И они снова выпили, уже по пятой рюмке.

Таня впервые за много лет отменила совещание и, послушавшись совета единственной подруги Нины, поехала искать помощи.

К дому на окраине города подкатила ярко-красная иномарка Тани.

– Толик, подожди здесь и никуда не отлучайся, я не знаю, когда освобожусь, – сказала Таня, как обычно, водителю.

– Не вопрос, Татьяна Борисовна! – также привычно рапортовал вышколенный Толя.

– Это точно здесь? – спросила Таня у Нины.

– Конечно. Я же сюда сама ездила, когда меня Екимов бросил! – заверила лучшая подруга. – Пойдем!

Они вышли из машины и двинулись к подъезду. Таня и Нина с юных лет представляли собой презабавную пару. Крупная брюнетка (Таня) и маленькая блондинка (Нина), про которую говорят: «Маленькая собачка – до старости щенок». В сорок лет до старости еще далековато, но первая молодость уже безвозвратно потеряна. Незамужняя Нина ощущала это особенно остро, даже болезненно, а потому ей хотелось выглядеть девочкой. Она носила коротенькие джинсовые юбочки, яркие молодежные курточки, белые сапожки и модные большие сережки. Рядом с ней деловой стиль одежды Татьяны был свидетельством безупречного вкуса.

Итак, Татьяна размашистыми шагами уверенного в себе человека шагала к подъезду. За ней, как Пятачок за Винни Пухом, семенила Нина.

– Говоришь, ты приезжала к ней, когда тебя Екимов бросил. И что, помогло? – иронично спросила Таня, хотя прекрасно знала – не помогло. Екимов испарился из Нининой жизни, как и сто предыдущих кавалеров, на которых Нина так наделась!

– Так слава тебе, Господи, что не помогло! – откликнулась подруга. – Что Екимов! Так, проходимец, герой курортного романа. Жиголо. А у тебя другая ситуация: муж, дочка, семью надо сохранить. – Она заговорщически прошептала: – Что мне тот Екимов? Все равно бы не женился, только украл бы лишний драгоценный год жизни. Ау женщины в сорок лет каждый день на все золота.

– Догадываюсь, – отрезала Таня, которая по-своему тоже переживала рубеж сорокалетия. Особенно теперь, когда она шла, в сущности, расправиться с любовницей мужа. – Какой этаж, говори.

– Третий! Она хороший профессионал, вот увидишь! – обещала Нина. – Порядочная и не жадная, что удивительно!

– Деньги для меня значения не имеют, – бросила Таня.

– Я знаю! – вздохнула подруга.

Они вошли в подъезд и нажали кнопку лифта.

Услышав звонок, крупная дама, мывшая пол, быстро упрятала швабру и ведро, накинула поверх простенького халата нечто вроде пурпурной мантии с золотыми звездами. Потом вспомнила, что на голове нет парика, и зычно крикнула:

– Минуточку! Сейчас открою!

Черный парик был водружен на голову с беспрецедентной быстротой. Никто бы теперь не узнал в скромной поломойке госпожу Тамару, колдунью, ту самую даму, что снимет сглаз и порчу, приворожит, отворожит и что там еще… В общем, вроде бы все над этим смеются, но и ходят все – интеллигенты и пролетарии, молодые и старые. Женское горе, оно одинаково для представительниц любой профессии и любого социального слоя.

Хозяйка открыла дверь и царственным жестом пригласила гостей.

– Здрасьте, Тамарочка, можно? – пропищала Нина.

– На семь минут раньше положенного, – буркнула госпожа Тамара. – Вытирайте ноги, уважайте труд моей домработницы, и проходите в гостиную.

Нина, как послушная школьница, следовала указаниям колдуньи. Таня все проделывала с явным неудовольствием. Нина, Нина притащила ее сюда, Нина убедила, что к госпоже Тамаре надо идти с своим горем. А она, она, Таня, не хотела этого!

Тамара царственно села за стол, покрытый скатертью с бахромой. Зажгла свечи, достала волшебный переливающийся хрустальный шар и потрепанную амбарную книгу.

– Насколько я понимаю, неприятности в бизнесе? – она оглядела с ног до головы Татьяну.

Таня усмехнулась.

– Нет, ошиблись. Муж… – Она задумалась как бы попроще объяснить ситуацию. И тут увидела на стене картину – сатир бессовестно тискал полуголую нимфу.

– Муж завел любовницу, – кивнула Таня на картину.

Тамара поймала ее взгляд, оценила Танин юмор и добродушно хмыкнула:

– Ерунда! Ситуация типичная! Решается просто. Так и запишем. – Она открыла амбарную книгу: – Возврат мужа, первый взнос…м-м… – пятьсот у.е.

– Однако! – не могла удержаться от замечания Таня.

А Нина просто схватилась за голову:

– Тамарочка Амвросиевна, ведь в прошлом году двести было! Я же помню!

– Инфляция! – грозно рявкнула колдунья. – Ну так что, будем оформляться? Насколько я поняла, в бизнесе-то у нас неприятностей нету? – Она хитро посмотрела на Таню.

Таня достала деньги:

– Пусть будет пятьсот.

– Фамилия ваша? – совсем другим тоном заговорила Тамара.

– Круглова.

– Так, замечательно. А мужа?

– Нечаев! – в два голоса ответили подружки.

Колдунья вывела каракулями имя заказчицы и мужа и жадно выхватила у Тани из рук первую часть гонорара. Пересчитав деньги, просияла:

– Отлично! Ну-с, приступим!

В кафе тем временем пошел в ход уже второй графинчик с водочкой. Разомлевший Олег рассказывал Вите:

– А Лариса она… Она удивительная! Она тонкая. Она так понимает меня! Вить! Она талантливый художник! Если б ты видел ее картины, полные света и… тьфу, да что я говорю. Разве дело в этом! Она просто… Я сказать про это не умею. Она моя половинка. Только я встретил ее, когда мне сорок. Я же не виноват!

Виктор налил еще по одной (шестая это была рюмочка или десятая, сказать уже сложно).

– Ну, давай за Ларису! – торжественно провозгласил он. – До дна!

И они выпили.

Никогда бы не догадался Олег, что сейчас делает его возлюбленная. А Лариса шла по коридору, сопровождая свою новую ученицу в класс. И была этой ученицей его дочь, тринадцатилетняя Вероника. Лариса улыбнулась девочке, желая ее ободрить:

– Тебе наверняка у нас понравится!

Вероника разглядывала картины ребят, вывешенные вдоль всего коридора и понимала, что она никогда не сможет сделать ничего подобного!

«Блин, что я наделала! Идиотка!» – подумала Ника и попробовала отставать от нового педагога.

Лариса шла чуть впереди нее грациозной, легкой походкой. Она обернулась к новенькой:

– Ну же, пойдем быстрее! Там нас ждет целый класс!

Ника мучительно улыбнулась и прибавила шагу.

Наконец они приблизились к аудитории, где ей предстояло заниматься с Ларисой Дмитриевной.

– Здесь наша студия, проходи!

«Я даже худшая идиотка, чем думала» – сказала про себя Вероника, войдя в студию и увидев двадцать пар любопытных глаз, с любопытством уставившихся на нее.

– Минуточку внимания, дорогие ребята! – сказала Лариса. – Это наша новенькая. Знакомьтесь: Вероника…

– Круглова, – добавила сама девочка, – фамилия моя Круглова.

– Вероника Круглова будет заниматься с нами! – улыбнулась Лариса. – Садись, вот твой мольберт и краски. У нас урок композиции. Рисуем сегодня наш город.

– Что? – не поняла Ника.

Кто-то прыснул со смеху. Лариса взглянула на насмешника весьма неласково.

– Сейчас поймешь! Мы рисуем город таким, каким его видим, любим, понимаем. Ты можешь выбрать любое место – улицу или дом, сквер, сад, которые тебе нравятся, которые тебе дороги. Главное – выразить себя. Свое настроение. Свое отношение к этому месту. Ну, пробуй!

Все склонились над своими работами, только одна Ника не знала, с чего начать. Она мучительно грызла карандаш, ведь прежде ей не приходилось заниматься подобным делом.

Лариса будто угадала смятение Ники. Подошла к ней. И тихонько, чтоб никто другой не услышал, сказала очень тепло и ласково:

– Не бойся! Я знаю, у тебя получится.

«Это конец!» – прошептала Ника. Но надо было что-то делать! И она провела первую линию на бумаге…

Лариса ходила между мольбертами, советовала, делала замечания, подсказывала что-то. Ника не рисовала, а следила за ней. Наконец Лариса снова подошла к девочке:

– Мне всегда вначале тоже бывает страшно: новая работа – это как будто надо нырнуть в холодную воду. Ты, главное, никогда не думай: получится не получится, понравится не понравится. Просто делай то, что хочешь!

Ника кивнула.

И вдруг рука сама начала рисовать. Тогда она отложила карандаш и взяла кисть. Так, словно много раз уже пользовалась ею. И начала рисовать дом, в котором когда-то жила у бабушки маленькой. А потом вспомнила свою детскую мечту – она так хотела научиться летать! И над домом появилась маленькая Ника с крыльями, точно эльф или фея, летящая над крышами домов.

Лариса молча наблюдала за тем, как работает новая девочка. Ей было очень интересно узнать, что она напишет, но она ждала конца урока, чтобы не спугнуть новенькую.

А папа Ники так и не ушел из уютного кафе. Теперь он уже в открытую плакался другу:

– Почему? Почему мы так поздно встретились? Ведь если бы это случилось раньше, вся моя жизнь приняла бы другой оборот! Я бы жил, а не существовал все эти годы. Но мне сорок! Почему так поздно?

Витя уже почти не слышал Олега. Он хрюкал над своим кофе с рюмочкой коньяка. Вдруг до него дошло.

– Поздно! – повторил он, потом посмотрел на часы и, почти протрезвев, подвел итог: – Поздно, обеденный перерыв уже кончился! Пора! Сматываемся, Нечаев.

– Да подожди ты со своим перерывом! Тут жизнь под откос катится. Мне-то, мне-то что делать? Я же не могу распилить себя на две части. Что мне делать, Витя?

Витя выразительно посмотрел теперь уже не на часы, а на расчувствовавшегося друга:

– Ладно, Нечаев, ты что, один такой, что ли? Полсвета так живет! Двигаемся!

Лариса осталась одна в пустом классе. Дети разбежались. И новенькая ушла, как то очень странно поглядев на нее на прощание.

Лариса подошла к ее мольберту и увидела поразительную картину: над домом, над городом, парила девочка-птица. Или фея. У нее были огромные крылья и она смотрела на мир взглядом удивленным и завораживающим. Самым поразительным было то, что когда-то, очень давно, почти такую же летящую девушку рисовала сама Лариса. Она разглядывала рисунок Ники и не заметила, как в дверь просочилась директриса и из-за плеча Ларисы поглядела на рисунок. Усмехнулась.

– Очень странная девочка.

– И очень талантливая, – смело добавила Лариса. – Другие просто копируют реальность, а она ее создает. И не боится. У нее маловато техники, но есть душа, это видно сразу. И взгляд свой есть. А ведь это в нашем деле главное.

– Любите вы, Лариса Дмитриевна, белых ворон, – хихикнула директриса.

Лариса не обиделась, улыбнулась:

– Наверное, потому что я сама белая ворона.

– Самокритично! Не могу не согласиться! – Директриса направилась к выходу, но у самой двери остановилась и добавила: – Смотрите, две белых вороны – это уже почти стая.

Лариса не слышала ее, она рассматривала птицу-девочку, парящую над городом.

А тем временем, покинув гостеприимные стены кафешки, порядочно выпившие Олег и Виктор шествовали по шумной улице города. Как им казалось – в направлении офиса. Они плоховато держались на ногах, а говорили так громко, что прохожие слышали этот разговор.

– Куда ты торопишься? – негодовал Виктор. – Я звонил на работу, мне сказали, что шеф уже уехал. Никто нас не ищет. Мы можем сегодня отдохнуть, расслабиться… Мы что, каждый день так поступаем? Нет, раз в сто лет! Да ладно ты, не торопись уже!

– А я тороплюсь. Я тороплюсь жить! – громко заявил Олег. – «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу…». Помнишь, у Данте? Я дошел уже до половины. Витя, мне страшно в этом лесу! Вить, она не удалась, моя жизнь. Пять лет назад Таня сказала: «Брось журналистику. Она плохо кормит». И я бросил. Десять лет назад Таня сказала: «Перестань писать стихи, их все равно не публикуют». И я перестал. Теперь, если даже захочу, то строчки у меня не зарифмуются.

– Нечаев, ты достал меня своим нытьем! – прервал его жизнелюб Витя. – А кому удалась эта жизнь? Двум-трем олигархам? Так и тех теперь преследуют по закону. И правильно делают.

– При чем здесь олигархи? Я разве о деньгах? – возмутился Олег.

– Не о деньгах? – воскликнул Виктор. – Что, опять о бабах? Ладно. Вот не хотел, а придется повторить! Пошли, тут за углом заведение в сто крат приятней!

И он затащил безвольного Олега в ближайшее кафе.

… Во дворе художественной школы Нику встречал Славка.

– Ну?

– Кажется, на первый раз все прошло неплохо! – гордо заявила девочка. – Ей даже, по-моему, понравилось то, что я рисую!

– Ну, это ты брось! – засмеялся Слава. – Мне-то известно, что из тебя художник, как из меня балерина. Ладно, не обижайся. Ну а по делу?

Ника вздохнула:

– Ноги я ее не рассмотрела. Длинная юбка.

– Факт, что кривые! – сказал Слава, чтобы сделать Нике приятное.

– Глаза… – Ника задумалась, вспомнив большие выразительные очи новой учительницы. – Нет, у мамы не хуже! Да к тому же она почти не красится, эта Лариса Дмитриевна. Воображает, что и так хороша! Что еще остается?

– Другие особенности фигуры… – подсказал Слава, за что схлопотал по башке.

– Фу, дурак, и не стыдно тебе говорить пошлости! Ладно, если быть откровенной, там тоже ничего особенного. Как она отца околпачила, ума не приложу. Была бы хоть фотомодель, а то…

– Тебе надо проникнуть к ней в дом, – посоветовал Слава, – там ты ее узнаешь получше. И поймешь, как ей лучше насолить! У человека всегда есть ахиллесова пята – самое больное место. По нему и надо бить!

– Если уж я город нарисовала, то в дом к ней проникнуть – раз плюнуть, – гордо сказала Ника. – Подумаешь какая, картинки она малюет! Это, оказывается, каждый может. Мама бы никогда не стала заниматься глупостями.

В комнате были плотно закрыты шторы. На столах и на полу горели десятки свечей. Колдунья священнодействовала над Никиной мамой.

– И порошок этот следует подмешать ему в питье в день полнолуния! – провыла Тамара.

– Он не пьет! – гордо сообщила Таня.

Тамара Амвросиевна обиделась:

– Разве я имела в виду спиртные напитки? Я произносила эти слова?

– Нет, нет, вы про водку ничего не говорили! – вступилась за хозяйку Нина. – Продолжайте, Тамарочка, продолжайте! Никакой водки. Чай, кофе, лимонад…

– В водку, кстати, тоже можно, – вдруг задумчиво сказала колдунья. – И в коньяк. Если хороший, пятизвездочный – особенно эффективно.

– Я повторяю, он не пьет! – раздраженно сообщила Таня.

Но он, то есть Олег, пил. А в этот день пил много.

В новом кафе они уже не ели, только выпивали. В результате Витя тихо закемарил, а Олег читал вслух стихи, размахивая вилкой.

– Среди миров, в мерцании светил
Одной звезды я повторяю имя…
Не потому, что я ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у нее одной ищу ответа.
Не потому, что от нее светло,
А потому, что с ней не надо света…

На этих словах Витя внезапно открыл глаза. Посмотрел на друга вполне осмысленным взглядом и заявил категорично:

– Я убит. И такие стихи тебе Танька запретила писать? Стерва она после этого. И душа у ней, как сухарь. Я всегда это чувствовал, Олежек. И Нику она твою такой воспитает! Вся ее поэзия сумма прописью. Зачем ты на ней женился, Нечаев?

– Это не я. Это поэт Анненский Иннокентий, – развел руками Олег.

– Какой, на фиг, Анненский, она же твоя жена! – возмутился Витя.

– Стихи Анненский написал. Поэт такой, – улыбнулся Олег. И печально заметил: – Я б такие не смог.

– А какая разница – ты или он? – завопил Витя. – Он их написал, да. Но ты их про-чув-ство-вал! А она за-пре-ти-ла. В кафе с друзьями ходить тоже запретила. И кто она после этого, твоя жена? Дура! Правильно сделал, что завел любовницу. Честь тебе и хвала. И вот тебе моя мужская рука, в знак солидарности!

Олег схватил Виктора за руку, но вовсе не для того, чтобы ее пожать.

– Как ты можешь так про Таню? Она мать моего ребенка.

– Пусти! Она вырастит себе подобную. Да, именно так! Они вдвоем – Татьяна и Вероника, – торжественно провозгласил Виктор на все кафе, – сгрызут тебя, как две фурии, Нечаев. И ты на старости лет останешься один как перст! И никто тебе не подаст даже стакана воды! Кроме меня!

– Не смей! – кричал Олег, схватив Витю за галстук. – Не смей, это моя жена!

– Пусти, это мой галстук!

Они кинулись драться, опрокинули стол. Сбежались официанты, пытаясь разнять их, но это было нелегко.

– Охрана! Охрана! – кричали официанты и посетители…

Огромная Тамара ловко двигалась по комнате, произнося зловеще:

– В полночь, на растущей луне, в ночь с пятницы на субботу, медленно наматывайте красную нить на указательный палец левой руки. И приговаривайте: «Встану я в несеяный луг, встану я в ведьмин круг. Закличу тоску-печаль из темных болот, из топей, из омутов, из гнилых колод. Ты, тоска-печаль, по нитке ведись, чтоб обо мне одной тосковал-печалился…

Таня не выдержала, вскочила с места:

– Все, хватит, довольно с меня этой чуши!

Тамара не растерялась:

– Нет, милочка! Вы никуда не уйдете! Я стою на страже семейных ценностей. На страже я стою! – проорала она.

Таня побежала к двери, но Тамара преградила ей путь.

– Нет, милочка, я всегда добросовестно отрабатываю свой гонорар, я даже согласна сделать вам скидку!

– Нина! Нина, мы уходим! – завопила Татьяна. – А гонорар можете оставить себе! И скидок мне от вас не надо!

Но Тамара продолжала наступать на посетительницу, страшно округлив глаза и замогильно завывая:

– Чтоб обо мне одной тосковал-печалился и при светлой луне и при темном месяце…

– Вам еще надо денег? Пожалуйста! Только пустите! – Таня полезла в сумку.

– Танечка, Танечка, успокойся, Тамара Амвросиевна хотела как лучше! – пыталась удержать ее от неразумного шага Нина. – Правда ведь, Тамарочка?

– Я еще не рассказала вам, что говорят карты! – зловеще прошипела Тамара.

– Мне плевать на карты! Нина, дай мой плащ! – Таня оттолкнула колдунью и вылетела в прихожую.

Нина, как верная собачонка, побежала за ней. Но колдунья успела крикнуть им вслед:

– Карты вещают о том, что ваш муж в казенном доме! В казенном доме, запомните!

– Танечка, я как лучше хотела, – извинялась Нина, когда они оказались во дворе колдуньиного дома, – а она совсем взбесилась. И ставку подняла, и глупости болтает. Казенный дом – это учреждение. На работе твой Олег, вот и все.

Таня не отвечала, молча шла к машине. Нина еле поспевала за ней и все тараторила:

– Танюш, говорить не хотела, а сейчас скажу. Мы все в классе в твоего Олега были влюблены. Все по нему с ума сходили, но он тебе достался, потому что ты была самая достойная – и отличница, и комсорг школы. Все справедливо, Тань. Мы даже не плакали, когда вы поженились – все по совести, все хорошо. Но чтоб вот он так другой достался, неизвестно к какой дамочке перешел, как переходящее красное знамя, нет, никогда, ни за что. На, Тань!

Нина вытащила из сумки пакет, протянула подруге.

– Себе покупала, но мне теперь совсем и не нужно, а тебе пригодится.

– Что это? – оторопела Таня.

Нина, недолго думая, развернула пакет, вытащила из него пояс и приложила к себе для наглядности:

– Это, Танечка, пояс антицеллюлитный. В Интернете заказала. За неделю дюймовочкой станешь, не хуже его крали.

Таню передернуло:

– Да иди ты! Буду я еще на нее равняться! – У нее зазвонил мобильный: – Да! – закричала она, – слушаю!

И вдруг изменилась в лице. – Что? Что вы сказали? Где? Как к вам подъехать? Да, сейчас…

Она захлопнула крышку телефона и осталась стоять на месте как громом пораженная.

– Что такое, Танюша? – Нина вопросительно смотрела в глаза подруги.

– Ты не поверишь, Олега забрали в вытрезвитель!

– Ах! – всплеснула руками Нина. – Это же и есть казенный дом!

Громко каркнула в тишине двора ворона, будто подтверждая – ох, права была Тамара Амвросиевна!

Машина Тани притормозила под самой табличкой вытрезвителя.

– Ждать здесь! – приказала она водителю.

– Не вопрос, Татьяна Борисовна, – привычно откликнулся Толя.

Нина рванулась было за Татьяной: «Танечка, я с тобой!» – Но та оборвала ее: «И ты жди тут!»

Шипучая таблетка растворилась в стакане воды.

– На, выпей, тебе полегчает.

Таня поставила стакан перед Олегом. Помятый и несчастный он сидел за столом. Потом она поставила перед ним тарелку с супом.

– И поешь!

– Не хочу!

– Ешь, тебе говорят!

Ника наблюдала в узкую щелочку приоткрытой двери. Отец, закрыв лицо руками, неподвижно сидел, мать, стоя у окна, беспрерывно курила.

– Отпусти меня, Тань, будь человеком.

– Нет.

– Тань, я не могу так больше.

– Бог терпел и нам велел. Не для радости, а для долга человек живет. Пьешь. По бабам шляешься. Никогда ты таким не был, Нечаев. Надо будет – к врачу отведу. Или к психологу. А развод не проси. Не дам.

Ника закусила губу.

Олег вдруг открыл лицо.

– Но я ведь чужою жизнью живу. А она у меня одна-единственная. Я ненавижу контору, в которую ты меня пристроила. Я ненавижу одежду, которую ты мне покупаешь. Я себя ненавижу, Таня! И тебя – тоже!

Таня села напротив мужа:

– Я из тебя человека делала двадцать четыре года. Я здоровье свое угробила и молодость. Все курсовые тебе в институте писала. Дочку родила, когда ты орал: рано, рано, не теперь! Хату эту своими руками построила! Все здесь мое, слышишь, Нечаев, все, до последней табуреточки. И ты тоже – мой.

– Нет! Нет! Так нельзя с человеком, – чуть не плакал он. – Ты робот, Таня, ты не живое существо!

Таня спокойно погасила сигарету.

– Будет орать-то. Робот! Жизнь меня роботом сделала, чтоб с голоду не подохнуть в трудные времена. На тебя, Нечаев, никаких надежд не было, ты бы так и питался своими стихами всухомятку. Мне пришлось сильной стать. Это не мой выбор, Олежек. Так время распорядилось, родной мой. Время, в которое мы живем. И я все смогла. И все сделала для того, чтобы мы трое были счастливы – ты, я и Ника! И жили в достатке и покое.

– Ты бы никогда этого не сделала, если б это тебе не было выгодно или удобно. Я всегда был тебе просто удобен. С детства, со школы. Я удобная вещь. Бессловесная. Дисциплинированная. Я даже мусор выношу без напоминаний. А от достатка твоего и покоя меня тошнит, понимаешь, тошнит!

Татьяна нехорошо засмеялась:

– Тебя тошнит от плохой водки, Нечаев. Сколько раз говорила – не пей по забегаловкам. Хочешь – пойдем в приличный ресторан.

– Не хочу, ничего не хочу!

– Иди-ка ты спать, пока дочь тебя в таком виде не узрела. Спать, Нечаев! – привычно скомандовала она.

И он встал. Шаркая тапочками, покорно пошел в спальню.

А Ника еще долго не могла уснуть. Ей было очень жалко отца.

Класс рисовал натюрморт. Фрукты с кувшином на фоне драпировки.

Лариса ходила между рядов, заглядывала в работы, делала замечания, а кого-то, наоборот, хвалила. Ника сидела, опустив руки. Она не рисовала, ждала, когда кончится урок и Лариса подойдет к ней.

– Ну, что у нас такое? – спросила Лариса, когда все разошлись, а девочка так и осталась сидеть.

– У меня не получается. Ничего! – Ника шмыгнула носом.

Она была ужасно расстроена вчерашним разговором родителей. И краски не ложились на холст. Но была еще одна причина…

– Почему не получается? – ласково спросила Лариса.

Девочка молчала. Выдержав паузу, наконец сказала:

– Помогите мне, Лариса Дмитриевна.

– Хорошо! Давай-ка собирайся, пойдем ко мне в мастерскую. Попробуешь порисовать там, а я тебе помогу.

– Вот здорово! – обрадовалась Ника. – Спасибо! Лариса Дмитриевна, вы такая добрая…

Ура! Шаг за шагом она шла к своей цели. Теперь она проникнет в «логово врага», увидит тот дом, где вечерами бывает ее отец.

Из школы они вышли вместе. Лариса несла кувшин, а Ника – искусственные фрукты для натюрморта.

У Ларисы зазвонил мобильный.

– Да, Олег! – заворковала она. – Нет, прости, сегодня не получится. У меня дополнительные занятия с одной очень талантливой девочкой. Да, позвоню потом. Целую.

– Талантливой девочкой? – удивленно спросила Ника. – Это вы так про меня?

– Про тебя. Думаю, если я назову вещи своими именами, ты от этого не зазнаешься?

– А Олег, это, извините, кто? Ваш бой-френд? – ответила вопросом на вопрос девочка.

– По-моему, ты чрезмерно любопытна. Просто хороший приятель.

– А вы замужем? – продолжила Ника.

– Нет!

– А были?

– Это допрос?

– Нет, но просто о человеке, который тебе интересен, хочется знать все, – мило улыбнулась Вероника.

– Чем же я тебе так интересна? – в свою очередь спросила Лариса. – Почему ты пришла учиться именно ко мне?

– Это тоже допрос? – усмехнулась Ника.

Ника быстро расправилась с натюрмортом. Вышло очень даже неплохо. Но натюрморт был только предлогом. Ей хотелось получше разглядеть жилище художницы.

– Дай-ка я кое-что подправлю! – Лариса забрала у девочки кисть. Несколько профессиональных штрихов, и натюрморт ожил.

– Классно! – похвалила Ника. – У вас вообще так много интересного. А картины ваши? Почему вы не хотите сделать персональную выставку?

– Это очень хлопотно.

– А я бы вам помогла!

Лариса засмеялась:

– Спасибо, детка!

Она, стоя у этюдника, продолжала поправлять натюрморт, а Ника разглядывала картины Ларисы, мимоходом трогала книги на полках и даже побрызгалась духами, которые нашла на столе.

– Тебе тортик отрезать? Ты же, наверное, голодная? – спросила Лариса.

– А вы сами печете? – поинтересовалась в ответ Ника.

– Нет, я не умею. Я купила его в нашей булочной еще утром.

– Значит, хозяйка вы никудышная, – удовлетворенно заметила Ника. – А моя мама умеет все. И это при том, что она очень деловая женщина. Папа в ней души не чает. Представляете, они вместе уже двадцать пять лет. С девятого класса.

Снова звонок.

Ника услышала знакомый голос отца:

– Я на улице совсем промерз. Может, пригласишь меня выпить чаю?

Интересно, что сейчас будет?

– Нет, Олег, прости, ну никак не могу. Давай завтра, – попросила Лариса, – мы все еще работаем!

Ника испытывающе посмотрела на нее.

– Какой у вас, однако, назойливый знакомый. Может быть, вы хотите, чтобы я ушла?

– Нет. Вовсе нет.

– А… наверное, он вам неприятен?

– Тоже не угадала! Давай-ка лучше вместо ненужных вопросов есть торт! Ну-ка, ставь чайник на плитку! – приказала Лариса.

Дочь пила чай у любовницы отца.

Ничего не подозревающий отец мерз на улице, в надежде, что Лариса освободится и он хоть на полчаса встретится с нею.

А Мать… Мать мерила пиджаки у большого зеркала в прихожей.

Таня любила пиджаки и денег на них не жалела. Их у нее было множество, она даже не могла бы сказать, сколько именно. Они делали ее строже и сильнее. Это был ее панцирь. Ее латы. Ее защита. Пиджак не только стройнил, он внушал Тане, что она – бизнес-леди, и это ее первое звание. А мать и жена – второе и третье. Даже ее домашняя одежда напоминала больше одежду деловую. Так уж она привыкла. И вот, меряя очередной, сто первый пиджак, Таня вдруг с ужасом обнаружила, что тот еле-еле сходится у нее на груди, а пуговка у талии и вовсе не застегивается. Она запаниковала. Срочно набрала номер Нины.

– Нин, это я. Нет, не пришли. Я одна. Слушай, помнишь, ты мне пояс предлагала – ну тот, целлюлитный.

– Антицеллюлитный. Привезти?

– Ну да…То есть вези срочно!

– Слышь, Татьян, а может, я бутылку вина возьму хорошего, а? Можно?

– Нужно! – приказным тоном ответила Таня.

Ника уплетала торт из булочной и рассказывала Ларисе:

– Когда они учились в девятом классе, ну мои мама и папа, они играли в школьном театре, он – Онегина, она – Татьяну. Там все и началось. Ну, в смысле, их роман…

Таня ела пирожные, принесенные Ниной вместе с антицеллюлитным поясом, и запивала их вином:

– …Фрак на нем сидит, как на корове седло. И он встает передо мной на колено в этом образе Онегина, а у него в глазах слезы… – вспоминала она, как это ни удивительно, ту же самую историю в то же самое время. – Ты помнишь нас, когда мы играли Онегина и Татьяну в девятом классе, на вечере Пушкина?

Нина восторженно закивала головой ибо это было воспоминание об общей, давно ушедшей юности:

– Да! И он текст забыл, да, я помню, и мы всем залом подсказывали: «Предвижу, все вас оскорбит…» А он только смотрит на тебя – и молчит. Растерялся совсем, будто в рот воды набрал.

– И по щекам слезы текут… Господи, как он меня любил! Как он на меня смотрел! – чуть не заплакала сорокалетняя Таня, вспоминая себя девочкой-девятиклассницей.

– Да, двадцать пять лет назад это было! – прошептала Нина столь же восторженно.

– Двадцать четыре! Почему ты думаешь, что теперь все в прошлом? – перебила ее Таня.

– Потому что люди со временем меняются.

– И что, он так изменился? – съехидничала Таня.

– Нет, Тань, ты изменилась.

– Я? Да, я на четыре размера поправилась. Но ты ж мне приперла свой пояс, а? Ты ж его принесла, этот анти… анти… Как там?

Нина обняла подругу:

– Антицеллюлитный, Танюш. Только при чем здесь целлюлит? Не в нем дело.

– А в чем? – не отставала Таня. – Нет, ты скажи, в чем?

Подруга не знала, что сказать. Время сожрало чудную девочку-девятиклассницу с распущенными локонами, читающую Пушкина звонким голосом со сцены. Теперь это вечно крикливая тетка, которой перестали лезть пиджаки сорок восьмого размера. Ее размер пятидесятый. Да! И следующий ее юбилей – пятидесятый! Господи, как же быстро катится жизнь! И как страшно меняет она нас! Увы, не только внешне меняет… Как объяснить это человеку?

Об этом думал и Олег, сидя в вечернем кафе. Лариса почему-то не отвечала на его звонки, а он продрог шатаясь по улицам. Погода ветреная и дождливая. Он пил кофе и ждал, что она ответит ему. А в голову лезли стихи Пушкина, который очень любил осень. И Олег вдруг вспомнил, как в девятом классе играл на сцене школьного театра Онегина. И увидел Татьяну, свою нынешнюю жену, в образе Татьяны Лариной. Эти образы так перемешались, что он влюбился не то в Таню настоящую, не то в вымышленную, пушкинскую. Влюбился так, что немедленно потребовал от нее клятвы жить вместе до гроба. Потом, после последнего школьного звонка, чуть не силой поволок ее а ЗАГС. Нет, она любила его, но верещала – зачем жениться так рано, мы еще в институт не поступили! А он стоял на своем, будто боялся ее потерять. Ему надо было немедленно объявить всему свету, что Таня – его Таня, его жена. Ой, зачем же он это сделал! Ведь смеялись над ним мальчишки, родители отговаривали – погоди, сынок, проверьте свои чувства. Но тогда было не до проверок. А было одно – Таня заполонила всю его жизнь. И все казалось бесконечным и неизменным – молодость, их любовь. А потом с годами все куда-то стало улетучиваться. И вот исчезло.

Олег совсем не любит Таню. И молодости нет. И больше не будет.

Но тогда, двадцать пять лет назад он был действительно влюблен! Он собирал ее записки. Он «глотал» книги, которые она велела прочесть. Он провожал ее каждый вечер, хотя жили не близко друг от друга. Он читал ей стихи, как теперь читает их Ларисе…

Почему Лариса не отвечает? Он снова набрал ее номер, ожидая услышать в трубке родной голос. Он поглядел в темное окно кафе. Осень. Желтые листья на мостовой. Воет ветер. В осени ничего романтичного…

И снова звонок Олега нарушает беседу Ники и Ларисы.

– Да отключите вы его! – Девочка решительно схватила аппарат и выключила.

– Но так нельзя, – слабо возразила Лариса.

– Можно и нужно, – назидательно сказала Ника. Ей нравилось, что она имеет влияние на эту взрослую женщину. Да, Ника почувствовала свою непонятную, но совершенно неоспоримую власть над Ларисой.

«Номер абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил аппарат Олегу. Он тяжело вздохнул. Расплатился и вышел на улицу, прямо под холодный дождь.

Он шел под дождем. И ему было все равно – простудится ли он, заболеет ли завтра. Жизнь без Ларисы, как он теперь четко понимал, не имела смысла. Так когда-то, очень давно, жизнь не имела смысла без Тани…

Одинокая фигура Олега исчезает в глубине улицы. А Ника все еще сидит в мастерской, хотя натюрморт написан и торт съеден.

– Жалко мне вас. Детей у вас нету. Одинокая вы, – говорит девочка.

– Так было не всегда.

– И у вас был муж?

– Да.

– И вы его любили?

– Очень сильно. Я даже не знаю, зачем я тебе это рассказываю…

В мастерской тишина. И только тихонько скребет в клетке серая шиншилла – не то крыса, не то белочка.

– Я пойду! – сказала наконец Ника. – Дайте мне зонтик, там дождь.

– Я тебя провожу! – засобиралась Лариса.

– Нет! Нет! Ни коем случае! Я уже большая! – отбивалась Ника. – Уберите лучше со стола да ложитесь спать!

Войдя в свой подъезд, Ника предусмотрительно спрятала зонтик Ларисы в сумку – вдруг отец опознал бы его? – поднялась на третий этаж пешком и увидела, что ее папочка сидит на ступенях, под дверью квартиры.

– Что, никого нет дома?

– Ника? Ты где была?

– В библиотеке сидела. У меня завтра опять контрольная. А ты чего? Мамы нет? Ты ключи забыл?

– Мама дома, – вздохнул Олег, – но меня не пускает.

– Поняла, не дура! – Ника села рядом с отцом. Ей стало почему-то обидно – сегодня он точно не был у Ларисы, а мама думает, что был!

Она сама позвонила в дверь. Открыла злая Таня.

– Можете проваливать оба туда, где пропадали. Вы мне не нужны!

– Таня, пусти ребенка! Холодно же.

– Ты вообще молчи! От тебя несет дешевыми духами. Ее духами. Ты думаешь, я еще не выучила этот запах? Да я его наизусть знаю, этот поганый запах!

Ника украдкой обнюхала свой свитер. Вот дела! Это же она надушилась духами Ларисы, вовсе не папа! А досталось ему!

– Таня, пожалей девочку!

Но Таня не слышала слов мужа. Дверь Таня захлопнула прямо перед их носом!

– Вот так-то, – печально сказал Олег. – Давай лучше думать, что мы будем делать.

Ника обняла его. Сегодня отцу досталось почем зря.

– Не волнуйся, она сейчас спать ляжет, ей в семь ноль-ноль вставать. А мы дверь своим ключом откроем! Вот так и поступим.

– Это сегодня. А вообще – что делать?

– А вообще – тебе сорок лет. Тебе, пап, и видней, как поступать!

Стояли последние солнечные дни осени. Ника и Славик прогуливали уроки.

Они сидели в парке на качелях. Славик раскачивал Нику.

– Помнишь, портрет старого мужика, которого ты сфоткал у этой Ларисы? – спросила она.

– Ну, этот дед…

– Это не дед, а ее бывший муж.

– Блин! Реальный дед!

– Он, оказывается, известным скульптором был. Лариса у него училась. А потом влюбилась.

– А потом?

– А потом они прожили пять счастливых лет, про которые она говорит, что никогда их не забудет. И еще она говорит, что так любить можно только однажды. А потом скульптор умер. И она осталась вдовой!

– А твой отец? Что она про него говорит?

– А про него она не раскололась. Подожди, всему свое время. Если я сама начну ее об этом расспрашивать, она может догадаться, для чего все это. Ну понимаешь! Пусть лучше живет как живет. А я послежу. За ней и за папой.

– Разумно! – одобрил Слава. – А точно она пока не догадывается, кто ты?

– Да она дура дурой, – засмеялась Ника. – Знаешь, про таких говорят «не от мира сего»!

– Значит, мужчины предпочитают дур, – сделал вывод Слава. – Ну, это если судить по вкусам твоего отца!

– Замолчи! – отрезала Ника. – Знаешь, не такой уж у него плохой вкус. Она интересная, эта Лариса. Мне с ней не так скучно, как с другими взрослыми!

Вспомните «Онегина». Вот что писал Пушкин про свою героиню Татьяну.

«Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.
Ее тревожили приметы;
Таинственно ей все предметы
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствия теснили грудь…»

Таня Круглова не была похожа на тот персонаж, который однажды сыграла на школьной сцене. Не верила гадалкам и преданьям. Но очень доверяла науке. Ей сказали – в вашем случае лучше всего обратиться к семейному психологу. Это показалось вполне рациональным. А раз рационально – значит правильно.

Психолог – мужчина средних лет сочувственно смотрел на Таню.

– Послушайте, Татьяна Борисовна, вы переполнены негативом. И это ужасно. От вас, простите, исходит энергия разрушения. Так вы не сможете сохранить ни свой брак, ни свое внутреннее спокойствие. Почему вы все время смотрите на часы?

– Потому что у меня в пять часов совещание.

И тут она заметила, что психолог заглянув в разрез ее блузки. Таня застегнула все пуговицы. Даже ту, что у самого ворота.

Нет, не сочувствие в глазах мужчины, скорее вожделение. Так уж ей показалось. Он близко-близко подошел к ее креслу, встал сзади и заговорил голосом, очень похожим на завывания колдуньи Тамары:

– Ох уж эти деловые женщины! Все помыслы бизнес-леди концентрируются вокруг того, чтобы двигаться вперед, бороться с конкурентами, самоутверждаться. Да? Все должно подчиняться интересам дела. А что в итоге? В итоге вы рабыня своего бизнеса, милая Татьяна Борисовна. В итоге – конфликт между семьей и карьерой, личным и социальным. Я угадал? А у человека всегда есть выбор. И вы знаете это не хуже меня. Что вам важнее – сохранить отношения с мужем и дочерью или…

Он почти обнял ее за шею. Таня вскочила.

– Извините, я приду в другой раз.

– Куда же вы? – изумился психолог. – Ведь я вам еще ничем не помог!

– Не надо! Я сама! – на ходу выкрикнула Таня, выбежала из консультации и скомандовала верному Толе: – В офис, срочно, стрелой!

– Не вопрос, Татьяна Борисовна, – отрапортовал бойкий парень.

Директриса вертела в руках бумажку. Это было письмо. Не просто письмо – жалоба. Напротив нее сидела Лариса, готовая выслушать очередную директорскую белиберду (обе женщины не скрывали антипатии друг к другу). Пауза затянулась.

– Так зачем вы меня звали? – первой не выдержала Лариса.

– Очень уважаю ваш дар, Лариса… Дмитриевна, но вынуждена сказать: дети жалуются. Кроме Кругловой вы никого не замечаете. Это странно. Вы посвящаете ей все время на уроках, не говоря уже о занятиях у вас дома во внеурочное время.

– Простите, но последнее – мое личное дело! А то, что я много занимаюсь с Никой – это нормально. Вы видели ее работы? Она растет на глазах! А мне призналась, что только-только начала рисовать. Я ей нужна, я это чувствую!

– А все остальные дети для вас просто серая масса? – хитро улыбнулась директриса.

– Я этого не говорила! Есть еще способные ребята в этой группе – Битюгов, Анохина…

Директриса перебила ее:

– Однако родители этих способных тоже жалуются. Об этом они пишут в своем письме, на которое мы обязаны отреагировать! Это, между прочим, не последние люди!

Лариса ухмыльнулась, мол, уважаете жалобщиков, ну-ну. Однако спорить не стала, считая это ниже собственного достоинства.

– Хорошо, я учту! Я могу идти? – И она быстро выбежала из кабинета.

Чувство в очередной раз победило здравый смысл: Татьяна снова пошла к колдунье Тамаре, потому что ни чтение специальной литературы, ни консультация психолога-маньяка не дали ей ничего. А Тамара все-таки оказалась права и относительно пристрастия мужа к алкоголю, и насчет казенного дома.

Таня шла одна, без Нины. И пешком, чтобы никто не догадался, куда и зачем она направляется. Нашла и двор, и дом, и квартиру. И позвонила в тот же звонок. Только дверь открыла совсем другая женщина – шатенка с жидкими волосенками, в простом ситцевом халате, и вся зареванная-зареванная.

– Простите, я, кажется, ошиблась! – отпрянула Таня, но женщина остановила ее.

– Да нет, милая, ты не ошиблась! Я это, я, только без парика и прикида. Ну я, Тамарка, чё, не узнаешь?

– Н-нет!

– Вот, смотри!

Колдунья сняла с вешалки уже знакомую мантию, показала Тане.

– А там, на кастрюле, парик надет. Да я это, я! Да проходи ты, ноги вытирать не надо. Я это, рожа только вот опухла. Плачу третий день.

– Неприятности в вашем бизнесе?

Тамара зарыдала:

– Если бы в бизнесе! Муж ушел!

– От вас? – обалдела Таня.

– А что ты удивляешься! Даже от принцессы Дианы муж ушел, даже от Николь Кидман этот Крузик несчастный и то удрал, а я чем лучше?

– К кому ушел? – без стеснения спросила Таня.

Тамара зарыдала громче:

– Какая разница – к кому. Главное, что от меня. Тридцать семь лет вместе. Внуку пятый год – и на тебе. Я вообще выходной взяла, мысли надо в кучу собрать – как жить дальше. Просто тебя жалко, вот и открыла…

– Неужели вы сами себе не можете помочь? Ну охмурить его по новой. Как это у вас?… Приворожить!

Тамара печально покачала головой.

– Не-а. Не получается. Думаешь, я не пробовала? Поговорка такая есть, знаешь, сапожник без сапог. Сижу и плачу, как крокодилища старая.

– А я у психолога была, – вдруг призналась Таня. – Такой дурак. К тому же мне показалось, что он ну… не совсем уравновешен.

– Приставал, что ли? – спокойно спросила Тамара.

– Практически да! Проделывал какие-то пассы над моей головой и все пытался схватить за шею!

– Главное скажи – сколько содрал денег? – поинтересовалась колдунья.

– Столько же, сколько и вы, – смущенно улыбнулась Таня.

– Жадюга, – обозлилась Тамара. – Все его премудрости вон, в Интернете. Открой да читай. А хочешь, я тебе бесплатно на разлучницу порчу наведу, а? Ну вот так, из женской солидарности, в подарок.

– Нет, порчу не надо, – твердо сказала Таня, – точно, не надо порчу! И проклятий тоже. Мне бы другое! Вот если бы… Наколдуйте ей кавалера нового. Чтоб от Олега отцепилась. Пусть он будет покрасивее Нечаева. Ну там побогаче, помоложе…

– Можно! – пожала плечами госпожа Тамара. – Добрая ты! Хотя, если трезво рассудить, это лучший выход из ситуации. И ты чиста как агнец. И ей приятно. В дерьме только твой муж. Но он мужик, переживет! Ну чего, пробуем?

– Пробуем! – махнула рукой Таня.

Лариса стояла у холста, когда раздался стук в дверь. Радостная, она бросила кисть и побежала открывать.

Олег!

Улыбка сбежала с ее лица. Нет, это был не Олег. Это был щегольского вида высокий красивый брюнет в черном бархатном костюме и в шляпе.

– Боже, ты меня не вспомнила, Ларочка?

В ту же секунду Лариса повисла на шее у незнакомца:

– Данька! Родной! Это ты!

– Значит, его зовут Олег? А меня Даник.

– Господи, Даник. Мы не виделись двенадцать лет, с самого выпускного в училище. Где ты, что ты? Проходи!

Даник принялся разглядывать ее работы.

– Хорошо, отлично. Растешь! А я вот галерейщик. Десять лет в Германии живу. Женат на большой толстой бюргерше, наследнице еще большего состояния. Не думай, я ей не изменяю, она славная. И потом, в жизни много других радостей. Езжу по миру, скупаю симпатичные работы – вот у тебя уже кое-что присмотрел! Знакомлюсь с симпатичными мне людьми и часто провожу жизнь в прелестной праздности. О, какая вещица!

Даник увидел старый патефон, поставил пластинку. С шипучей пластинки полились звуки танго. Даник схватил Ларису и повел в танце. Она двигалась легко, прекрасно.

– Я совсем не рисую. Но люблю танцевать, – говорил он. – Ты также прелестна, как двенадцать лет назад. И, говорят, одна.

– Пусть говорят, – отшутилась Лариса.

– Приезжай к нам. Выйдешь замуж за богача, получишь собственную галерею. Я серьезно!

Лариса высвободилась из его рук.

– Я рожать к вам приеду! В Германии ведь хорошие врачи?

– О как! – растерялся Даник. – Вот это номер! Приезжаешь повидать красивую женщину, а она, оказывается, в разгаре беременности!

Лариса сурово посмотрела на однокурсника.

Он поспешно поцеловал ей руку:

– Прости, я сказал пошлость! Прости, милая!

Подойдя к дому Ларисы, Ника услышала за окном мастерской музыку, смех. Приподнявшись на цыпочки, заглянула и увидела… Стоит посреди мастерской Лариса, а ее обнимает за плечи красавец.

– Ну и тихоня, – разозлилась Ника. – Значит, папа у нее не единственный!

Она прильнула к стеклу, пытаясь расслышать, о чем говорят Лариса и ее гость.

…– Ну ты что? Мы же просто старые друзья. У тебя кто-то есть?

– Да. И я его очень люблю, – твердо сказала Лариса.

Даник занервничал, стал ходить по мастерской широкими шагами.

– Господи, как я переживал, когда ты вышла замуж за этого… – он посмотрел на портрет мужчины, – …за этого Сергея Васильевича. Старый, прости, козел и лучшая девчонка курса… Я просто взбесился.

– Не смей так! – остановила она.

– Я сначала думал, что это брак по расчету. Это утешало. Он все-таки был тогда знаменитостью. А когда понял, что брак-то по любви, по любви взаимной, так вообще чуть не удавился.

– Не надо об этом, Даня.

– Еще раз прости! Господи, я совсем забыл!

Даня кинулся к подаркам, которых он принес в изобилии. Извлек бутылку дорогого вина и прелестную винтажную шляпку.

– Ну-ка, примерь! Тебе всегда нравились такие штучки.

Лариса надела шляпку. Это была абсолютно ее вещь. Эдакое ретро, с бисером, перышками и вуалеткой.

– Носи на здоровье и дай мне штопор! Нам надо выпить вина! – скомандовал Даник.

Лариса кинулась за штопором, а Ника поудобнее устроилась на выступе окошка, чтобы подглядывать дальше. Ей непременно надо знать, что это за герой-любовник!

Она увидела, как они чокаются. Как пьют вино.

– А кто он, тот, кого ты любишь? – спросил гость.

– Он Олег. И он один-единственный за все эти годы, – улыбнулась Лариса.

– Сильно! Ну давай за него. Ну и за мою женушку Гретхен. Она славная, она тебе понравится. Сейчас здесь, в Москве, бегает по музеям. Как нибудь приведу ее к тебе. Нет, правда, приезжай к нам! С визой помогу в два счета. Я не рисую давно, но ты знаешь, у меня все везде схвачено. Давай, Ларисочка, выпьем… не за Олега и не за Гретхен. За тебя!

Он выпил до дна. Лариса задумчиво вертела бокал в руке.

– Все могло быть по-другому у нас с тобой, – вдруг тихо сказал Даник. – Ты никогда об этом не думала? Я ведь любил тебя все эти годы. И помнил… Все могло быть по-другому!

– Да, но тогда бы ты не жил в Германии, не имел возможности путешествовать и пользоваться состоянием своей жены… – также тихо проговорила Лариса. – Знаешь, мне однажды подарили фразу «Все будет так, как надо, даже если будет иначе». И я ею дорожу.

Даник повторил:

– «Все будет так, как надо, даже если будет иначе». Как печально. И как правильно!

Он снова поцеловал руку Ларисы.

И тут Ника не выдержала, вбежала в подъезд и забарабанила в дверь маленькими крепкими кулачками.

Даник и Лариса вздрогнули.

– Ой, это Олег, – обрадовалась Лариса, – я вас познакомлю!

Она распахнула дверь. На пороге стояла Ника. Лариса улыбнулась ей:

– Проходи!

– Здрасьте, я заниматься приехала, вы обещали! – сказала девочка.

– Да! Конечно! – и обернулась к гостю: – Рекомендую тебе мою самую талантливую ученицу, Даниил. Зовут ее Вероника. Сейчас принесу ее работы! – И ушла в глубь мастерской.

Девочка и Даник остались одни.

– Вы не здешний? – спросила Ника.

– Здешний. Просто живу за границей, – приветливо ответил Красавец.

– Вы Ларису заберете с собой? – обрадовалась девочка.

– Боюсь, она не захочет. А вот кое-какие работы ее заберу. И твои тоже, если мне понравятся.

– К ней вчера хахаль приехал из Германии. Ничего чувачок. Смазливый и не бедный, – рассказывала Ника Славке.

– Ну?

– Отказала. – Ника удовлетворенно кивнула. – Нет, тоже понятно – отец мой повиднее будет. Дураковатый этот Даник. Он ей не пара.

– Да ты на нее посмотри хорошенько, кто она такая? Одета как чучело гороховое.

– Неправда! – закричала Ника. – Никакое она не чучело! Это стиль! Как ты не понимаешь, Лариса очень стильная.

– Это что же, ты ее защищаешь?

– Нет, но даже у врага можно научиться чему-то хорошему.

– Да, например носить длинные юбки. Офигеть! – ехидно улыбнулся Слава, поглядев на новую юбку Ники, сшитую на манер Ларисиных любимых – длинных, почти до полу.

– Юбка – это очень женственно! Я никогда в жизни еще не носила юбок, – вступилась Ника за свой новый наряд, а заодно как бы и за Ларису.

– Ой, мне смешно! – захихикал Слава. – Она теперь ее защищает! Держите меня сто человек!

– Раз тебе смешно – можешь убираться! – рассердилась девочка. – Понял?

– Да и не больно ты нужна! Не подойду к тебе сто лет!

– Ну и не подходи!

Лихо! Никогда они так не ссорились. Никогда! С самого первого класса!

Не прошло и дня…

Ника сидела за столом и рисовала. Теперь в любую свободную минуту она непроизвольно бралась за карандаш или кисточку. И начинала творить! Это происходило как-то волшебно, само собой. И ей нравилось нарисованное.

Сейчас она рисовала. Женское лицо. Большие глаза. Печальные. Кудри над бровями. Кто это? Ника удивилась, обнаружив, что портрет ужасно похож… на Ларису!

В этот момент в дверь комнаты просочился Слава.

– Ну и что? Сто лет прошло? – спросила Ника, перевернув рисунок.

– Девяносто девять. У тебя пропусков по математике до фига. Классная накатала письмо твоей маме. На, я его выкрал. Вот! – Слава протянул ей листок бумаги, исписанный злыми каракулями их классной руководительницы.

Ника разорвала послание на тысячу мелких кусочков.

– Думаешь, это решение вопроса? – усмехнулся Слава. – Ты весь месяц пропадаешь в этой художественной школе, как будто тебе и впрямь надо научиться рисовать! Я не понял, ты проникла туда зачем?

– Я не буду отвечать на твои вопросы! – Ника отвернулась. Но потом, вспомнив, что Славка, рискуя собственной шкурой, принес ей выкраденное письмо, пожалела его. – Ты друг! Прости, что я ору! Ладно, Слав?

– Да это у тебя от Татьяны Борисовны. Наследственное, – вздохнул мальчик. – А чего ты рисовала? – он кивнул на перевернутый рисунок.

– Потом! Потом покажу, – Ника улыбнулась как можно более приветливо. – Пошли лучше гулять, а?

Они помирились.

Взъерошенный Олег ходил по мастерской.

– Почему я никогда ничего не слышал про этого Даника и про Германию!

– Разве это так важно? Я с тобой про другое хотела поговорить, Олег! – Лариса печально посмотрела на возлюбленного.

Шло время, а она все никак не могла признаться, что ждет ребенка. Сказать необходимо! Но как?! Олег не переставал возмущаться визитом Даника. Лариса сама честно рассказала – приходил однокурсник, который был в нее когда-то влюблен. Попросил картины для выставки в его галерее…

Олег нервничал. Он вспомнил, что видел фотографии Даника. Приятель Ларисы был слишком хорош собой, чтобы не вызвать ревности. И Олег откровенно ревновал. Ходил по мастерской Ларисы как медведь в клетке. Говорить с ним сейчас было бы делом трудным. А тут еще он заметил шляпку с вуалью – подарок Даника.

– Это что за безвкусная вещица? Он подарил? – спросил Олег, брезгливо взяв двумя пальцами несчастную шляпку.

– Да, он. Не хочешь, я не стану ее носить. Олег, послушай, мне надо с тобой поговорить…

– Мне тоже! Как ты к нему относишься, к этому Данику? Ты до сих пор… – он потряс шляпкой у лица Ларисы.

– Да нет, брось о нем думать! Мне надо поговорить о другом! – просила Лариса, но любимый не слышал ее.

– Ну и вкус у твоего приятеля!

Швырнув шляпку, Олег сел на диван и погрузился в мрачное молчание.

– А как же я? Как? Как? – наконец спросил он. – Почему ты не подумала, что мне это неприятно и больно!

Лариса хотела возразить, что ей тоже неприятно и больно от того, что она не жена, а любовница. Что каждый день в двадцать ноль-ноль он покидает ее, уходит к себе домой. Но она промолчала. Обняла несчастного Олега, запутавшегося, слабого, но такого родного.

– Ты ведь останешься у меня сегодня?

– Не могу, она меня живьем сожрет, – чуть не заплакал Олег. – Потерпи, пожалуйста. Очень прошу!

«Потерпи…» Она привыкла терпеть. И в этот вечер так ничего и не рассказала Олегу…

На другой вечер Лариса ждала его, но вместо возлюбленного явилась Ника. Не гнать же ее! Усадила девочку пить чай.

Горела свеча в витом подсвечнике. Ника распаковывала принесенные пирожные, а Лариса безмолвно и неподвижно сидела за столом.

– Шла мимо. Дай, думаю, зайду. Как чувствовала, что вы тут одна кукуете. А почему бы вам не поехать с Даниилом? Он такой красивый. И, видимо, успешный. Вы его давно знаете?

– Учились вместе.

В дверь постучали. Лариса вздрогнула.

– Это Олег! Он все-таки пришел! Я сейчас тебя с ним непременно познакомлю.

Птичкой она полетела к двери. Но Веронику не радовала перспектива встречи с отцом – она нырнула под стол.

К счастью, это был не Олег, а дворник.

– Лариса Дмитриева, – галантно сказал он, – вы, голубушка, свою стремянку оставили во дворе. Я ее нашел и принес.

– Спасибо! Большое спасибо, – скрыв разочарование, приветливо проговорила Лариса.

Увидав дворника, Ника радостно вылезла из под стола.

– Мне, конечно, неловко, – продолжал дворник, – но не могли бы одолжить мне эту стремянку, на пару дней?

– Да, конечно, берите-берите.

– И где же ваш Олег? – с иронией спросила Ника, выбравшись из-под стола. – Не придет, видно, сегодня. Знаете, мне кажется, он какой-то несерьезный. То доканывает вас звонками, а то пропадает. Тут дело не чисто!

Лариса укоризненно посмотрела на Нику, но промолчала.

– Ладно, давайте я пока картины упакую, которые Даник отобрал для выставки, – «подлизалась» к ней Вероника. – Он сказал, что придет за ними в понедельник. Давайте, давайте, а то вы сами не управитесь.

– Спасибо! – улыбнулась Лариса, – ты меня балуешь!

На другой день Ника со Славкой отправились в любимое кафе. Ели мороженое, слушали музыку и продолжали обсуждать свои проблемы.

– Короче, эти картины можно смело полить кислотой. Она разъест их насмерть, и никакой выставки в Берлине. Кислота есть у нас в гараже, – радостно сообщил Славка.

– Нет. Там и мои работы тоже, – сказала Ника.

– Ну ты даешь! Ты же хотела быть экономистом!

– Мама так хотела. Не я.

– Поедешь в субботу на рыбалку? Говорят, будет тепло! А?

– Не могу. Я с Ларисой на дачу еду. – Ника отвернулась к окну. – У нее домик есть, она там давно не была. Надо его проведать перед зимой.

– О! Не хочешь картины портить, можно ей дачу подпалить! – обрадовался Славик. – Жаль, конечно, что ты на рыбалку не поедешь, но мать твою спасти важнее! Давай дуй на эту дачу и там…

Ника удивленно посмотрела на Славика:

– Да не буду я устраивать никакого пожара! Мы природу писать будем! Там места красивые!

– Блин, я не понимаю! Ты же сама предлагала устроить Ларисе райскую жизнь в кавычках. Пожар на даче – это круто. А ты про какие-то пейзажи!

– Я подумаю над твоим предложением! – сказала Ника, чтобы он отстал.

– Чего тут думать? Дело делать надо! – не унимался друг.

– Я подумаю! – пообещала Вероника и вдруг поняла – ей просто хочется поехать с Ларисой на дачу. Не из-за отца. Не из-за того, чтобы выручить маму. А просто потому, что с Ларисой хорошо. Она умница. С ней легко и комфортно. И еще – она талантлива. Ее картины, наполненные солнцем, согревают душу.

Олег и Лариса в мастерской. Все было привычно.

Она рисовала. Он перебирал струны на гитаре. Пел в полголоса. Потом отложил гитару:

– Слушай, а давай в воскресенье махнем на природу. Я в Интернете прогноз смотрел. Тепло! Последние теплые денечки, дальше морозы! И главное, – он улыбнулся от счастья, – у Тани в воскресенье на весь день совещание – очень удобный день.

– Нет, не могу, прости. Мне бы за дачей приглядеть, – тихо сказала Лариса.

– Хорошо! Поехали на твою дачу. Далеко, правда, но ничего.

– Со мной едет один человек… – робко начала Лариса.

– Так-так, это кто же у нас такой прыткий? А? Я ревную! Твой немецкий дружок?

– О, этого на природу калачом не выманишь! – засмеялась Лариса. – Нет. Не он, успокойся. Я говорила тебе про девочку. Моя ученица, очень талантливая. Она много мне рассказывает про свою счастливую семью, а у самой глаза грустные. У меня нет своих детей, Олег, вот я и… очень привязалась к ней.

Олег подошел, обнял Ларису за плечи.

– А я вот к тебе привязался. Насмерть привязался. Ты что-то хотела сказать все эти дни. Что-то очень важное, а?

Он начал целовать Ларису в шею. Потом притянул ее к себе…

Она выронила из рук кусок угля, которым рисовала свою картину.

– Вот вернемся с дачи, тогда расскажу непременно… – пообещала Лариса.

– Да, – тихо прошептал Олег, целуя ее в газа, в шею, в губы.

Он не видел картины, которую нарисовала Лариса за те полчаса, что он бренчал на гитаре. А нарисовала она на бумаге углем одинокую девушку, что сидит в постели у открытого окна. И ждет, ждет, ждет кого-то или чего-то. И это вечное грустное ожидание утомило ее, вымотало. И иссушило.

Ждать и надеяться – два самых трудных занятия в жизни…

Из электрички повалили дачники. Среди них Лариса и Ника, груженные этюдниками, провизией. Ника солгала, что отпросилась у родителей на два дня, а Лариса поверила, потому как сама врать не научилась.

Ей было не по себе сегодня. Ника это заметила – Лариса бледна, идет медленно. «Переживает, наверное» – подумала Ника. И сказала:

– Давайте я понесу ваш этюдник и сумку, а рюкзачок лучше наденьте на спину, так ведь удобнее. Господи, вы прямо как ребенок! Как бы вы без меня сюда доехали, не знаю.

Нагруженная добром девочка зашагала по проселочной дороге к деревеньке, Лариса еле поспевала за ней.

– А вот и мой домик! – показала она.

Из-за забора старой деревянной дачи доносилась громкая музыка.

– Что это? Почему у вас играет музыка? – насторожилась Ника.

– Не знаю, – пожала плечами Лариса.

– А это точно ваш домик, вы не ошиблись?

Лариса покачала головой.

Ника открыла калитку, сбросив у забора тяжелую ношу.

Во дворе с комфортом расположился молодняк – три парня и две девицы. Жарили шашлыки, пили пиво. Самый старший из них качался безмятежно в кресле-качалке на веранде. Орал магнитофон.

Лариса замерла от неожиданности, а Ника смело шагнула вперед. Первое, что она сделала – нажала клавишу магнитофона. Музыка умолкла.

– Здравствуйте, господа! – храбро сказала девочка. – У вас есть пять минут, чтобы покинуть чужую территорию.

Лариса схватила ее за плечо:

– Не надо, ради Бога, пойдем обратно. Ты же видишь, сколько их! Это хулиганы какие-то!

– Я вижу, что хулиганы. Тем хуже для них!

Вероника не собиралась отступать. Парень в кресле-качалке усмехнулся:

– Это кто к нам в гости приехал?

– Законные владельцы замка! Принцесса и ее фрейлина, – показала Ника на себя и Ларису. – А вы, я вижу, замочек в калиточке выломали, в дом проникли незаконно. Плохо, мальчики! Уголовщиной пахнет.

– Это что за сопля? – поинтересовался другой парень.

– Соплю зовут Ника Круглова. Советую свернуть манатки и убраться за пять минут.

– Она любит давать советы, – насмешливо сказал парень друзьям. – А мы тебе советуем самой убираться отсюда подобру-поздорову! А то ведь не посмотрим на то, что ты еще сопля, девочка, и так отметелим! Вали отсюда и тетку свою забирай.

Ника схватила головешку из горящего костра.

– Считаю до трех! – Она смело пошла на «захватчиков». – Лариса Дмитриевна, звоните пока в милицию.

Парни такого натиска не ожидали, попятились, но один попытался кинуться к Нике, выбить из рук факелок. Она очень умело опрокинула его точным борцовским броском.

– Э, ребята, пошли отсюда! Она ненормальная. Валим, говорю! – скомандовал главарь – тот, что качался в кресле на веранде.

Компания быстро схватила свои пожитки, смылась мгновенно.

Лариса не могла пошевелиться от растерянности.

– Ты… Ты сошла с ума…

– Нет! Я как раз совершенно вменяемая. Это у вас надо спросить, почему дом не охраняется? Вы даже собственницей по-человечески быть не можете. Они бы могли у вас запросто оттяпать хату, а вы б и молчали!

– А это ты где освоила – бросок через бедро? – вдруг спросила Лариса почти восхищенно.

– А! – просияла Ника. – Славка, мой друг, год назад борьбой занимался, обучил паре приемов. Ну чего, добро пожаловать в ваш замок, принцесса!

… Войдя в дом, обе ахнули. Здесь все было перевернуто вверх дном.

– Не парьтесь! Главное, что стены на месте! – весело сказала Ника.

Она чувствовала, что Ларисе плохо, а потому взяла на себя всю черную, тяжкую работу, приговаривая:

– Ничего, ничего! Мне полезно!

Подмела пол. Вынесла чужие бутылки. Вытерла пыль со старой полурассохшейся мебели. Завела часы над камином. И даже дрова наколола, чтобы тот камин растопить.

Вечером они сидели у камина, было тепло и уютно, несмотря на то, что за окном завывал ветер. Лариса перемешивала тлеющие угли.

– С тех пор как Сергей Васильевич умер, я приезжаю сюда редко, дом совсем рассохся. А так, бывало, здесь целое лето проводили. Места очень красивые. Лес, речка, – рассказывала Лариса.

– Значит, вот откуда ваши пейзажи.

– Ну да. Энергетика у дома была хорошая. Гостей всегда много…

– А давно он умер? Ну, этот муж ваш?

– Восемь лет назад. Знаешь, если любишь человека, он уходит только физически. Ты не можешь к нему прикоснуться, услышать его голос, но он все равно с тобой…

– Так и у вас получилось?

– Да, – вздохнула молодая женщина. – Я долго-долго была одна. Совсем одна. И не представляла никого рядом с собой. Дай Бог тебе, девочка, никогда не узнать, что такое одиночество.

Ника села поближе:

– А потом?

Лариса долго молчала, глядя на разгорающийся огонь – девочка только что подбросила в камин несколько поленьев.

– Скажите, я опять устраиваю допрос? – виновато спросила Ника.

– Да нет… Потом я встретила его. Второго мужчину за всю мою жизнь… И поняла, что жизнь эта только начинается. И еще поняла, что мы такие одинаковые. Даже страшно. Я не успеваю подумать – а он уже мысль мою произносит. И стихи любит те же, что и я.

Лариса вдруг как на исповеди стала рассказывать, как они с Олегом познакомились, как она пригласила его к себе в мастерскую, как он читал ей первый раз стихи и как совсем по-юношески смутился, когда она его первый раз сама поцеловала.

Ника слушала, а потом вдруг спросила так зло, что Лариса растерялась, откуда ей взяться, такой злости у тринадцатилетней девочки?

– Что же вы с ним не живете? Что же вы не выходите за него замуж, не варите ему кашу, не рожаете ему детей? Вы так дорожите своей свободой?

– Я раньше дорожила. А теперь – нет, – честно ответила Лариса. – Я свободна. Он не свободен. Он женат. Давно женат. Она попыталась улыбнуться. «…Парней так много холостых, а я люблю женатого». Как в песне поется, так и у меня в жизни.

– И у него есть дети? – вдруг подозрительно спросила Ника.

– Да. Дочь. Кажется, твоих лет.

– И он вам никогда-никогда про нее ничего не рассказывал?

Лариса отрицательно покачала головой.

– Нет! Да и какое это имеет значение.

– Его Олег зовут? – с вызовом спросила Вероника.

– Откуда ты знаешь?

– Просто он тогда вам слишком настойчиво названивал. Обычные знакомые не бывают такими… настырными.

– Да. Я люблю женатого. Его зовут Олег. И он ничего не изменит в своей жизни. И я это знаю. Но мне все равно так хорошо, что он есть.

Ника встала и склонилась над Ларисой:

– Но ведь вы – воровка!

Лариса не поверила своим ушам.

– Что?

– То, что слышали! Вы воровка. Вы просто воруете чужое счастье. Свое не нажили, а вот так, как эти пацаны, заняли чужой домик, качаются в чужом кресле-качалке, шашлык в чужом дворе жарят. Так и вы поступаете!

– Не надо, пожалуйста. В жизни все сложнее, чем ты думаешь, – попыталась возразить Лариса. Она не понимала, почему оправдывается перед этой девчонкой.

Но Ника не сдавалась:

– Сложно? Просто некоторые за этой сложностью прячут свои комплексы. Вы не умеете жить. Денег у вас не водится, хотя картины рисовать вы умеете здорово. Свободных мужиков вам поймать не удается, вот вы и шарите по чужим гнездам. И сами знаете, кто вы такая, раз строите свое счастье на чужом горе и чужих слезах…

Накричавшись, Ника обернулась и увидела, что Лариса плачет.

– Плачьте, плачьте, правда – она глаза колет!

– За что ты меня ненавидишь? – всхлипнула Лариса.

Ника внимательно посмотрела на нее – неужели и теперь не догадается?

– Если бы ненавидела, ничего этого не сказала. Ну вот, съездили на дачу… Отдохнули…

Она встала, натянула пальто, взяла рюкзачок:

– Я поеду. Есть еще ночная электричка.

Лариса преградила ей путь:

– Нет, я не разрешаю тебе! Никуда ты не уедешь! Потому… потому что ты права, во всем права. И я прощаю тебе твою дерзость. И то, что ты лезешь в мою жизнь, тоже прощаю. В конце концов, я сама пустила тебя…

Ника перебила ее:

– Это не ты пустила меня. Это я захотела прийти. Чтобы узнать тебя поближе. И знаешь, зачем?

– Зачем? – еле слышно спросила Лариса.

– Потому что Олег – это мой папа! – тихо, но очень внятно проговорила девочка.

– Как? Ты же Круглова, а он – Нечаев. Ничего не понимаю! Зачем ты мне лжешь? Зачем ты это придумала, Ника? – Лариса хваталась как утопающий за соломинку. Ну, конечно же, она это придумала! Это просто злой розыгрыш!

– Нет. Я ничего не придумала. Я не лгу! Я ношу мамину фамилию. Она так захотела. Я и рисовать научилась, чтоб поближе узнать тебя. И в художественную школу пришла за этим. И все это время ходила к тебе только для того, чтобы узнать поподробнее всю твою жизнь! Теперь все понятно?

У Ларисы подкосились ноги.

– Да, – сказала она помолчав, – теперь мне все ясно. Ты уедешь утром. Одна. В девять ноль-ноль электричка. Вот тебе деньги на билет…

– Спасибо, у меня есть. И мне от вас ничего не надо!

– Я… пойду к себе!

Лариса едва держалась на ногах и оттого, что плохо себя чувствовала, и от пережитого только что ужаса, и оттого, что теперь было совсем уж непонятно, как жить дальше. И надо ли?

– Меня не буди, хочу выспаться. И не ходи в мою комнату. Я лягу на втором этаже. А ты спи тут. Вот плед.

Она ушла. Ника видела, что Лариса еле-еле поднялась по лестнице.

«Что же я наделала!» – с ужасом подумала Ника. Ей и самой теперь было страшно…

Таня пила валокордин и орала на мужа:

– Ты понимаешь, какой ты ей пример подаешь, если она с тринадцати лет шляется? А? Это все ты! Ты! Насмотрелась на папашу и туда же! Яблоко от яблони…

– Я вспомнил! Она предупредила, что поехала с друзьями на дачу, – спокойно сказал Олег, продолжал смотреть телевизор, там шел ответственный футбольный матч.

– С друзьями? В тринадцать лет на дачу? Ты представляешь, что это такое? Чем это пахнет, а? Они уже с этих лет изучают Камасутру на практике! Немедленно звони в милицию!

– Я ей верю. Она не наделает никаких глупостей! Я ей доверяю. И не буду ее подставлять. Я обещал…

– Что ты обещал? – подскочила Татьяна к супругу. – Звони, кому сказала, ты, ничтожество, ни на что сам не спосо…

Она не успела закончить фразу. Всегда спокойный, Олег вдруг быстро вскочил и так толкнул ее, что Таня отлетела на диван.

– Ты? Ты… посмел? – удивленно прошептала она.

– Да! Впервые за двадцать пять лет – я посмел! Я! – закричал Олег. Таня никогда не видела его кричащим. – И не смей звонить в милицию. С Никой все будет нормально. Я сам ее привезу, если надо!

Он ушел из дому, громко хлопнув дверью.

Ночью было тепло. Тлели угли в камине. И плед был уютным. Но Ника не могла спать. Она мучалась, ворочалась с боку на бок и наконец решилась – встала, открыла дверь, вышла к лестнице. Что бы ни было, она хочет поговорить с Ларисой! Ей нужен этот разговор больше всего на свете! Она обидела Ларису, оскорбила ее. А ведь Лариса так добра была к ней все это время. Надо идти!

Ника в темноте осторожно поднималась по ступеням. Вот и дверь Ларисиной спальни. Она постучалась – никто не ответил. Тогда Ника вошла в комнату. И увидела…

Лариса лежала на полу с закрытыми глазами. В постель она не ложилась, кровать так и осталась застеленной. Девочка включила свет, наклонилась:

– Лариса Дмитриевна, Лариса!

Она била ее по щекам, пытаясь привести в чувство, но Лариса не открывала глаз, лишь тихо постанывала. Ника увидела рядом с Ларисой пустые упаковки лекарств. Их было много…

– Господи, зачем ты это сделала? Лариса, Лариса!

Она метнулась за мобильным, быстро набрала номер:

– «Скорая», примите вызов! Срочно, срочно, вы слышите, срочно!

«Скорая» мчалась по ночному городу. Лариса не приходила в себя. Ника сидела в машине, кровь судорожно стучала в ее висках…

Она ждала бесконечно долго, почти всю ночь. Только под утро в пустой коридор больницы вышел немолодой уставший врач.

Ника сидела в уголочке на кушетке, прижавшись к стене.

Врач подсел рядом.

– Ты кем ей будешь?

– Я… я племянница, – шмыгнула носом девочка.

– И что ж, из взрослых никого?

– Я уже взрослая. Мне скоро четырнадцать. А других родственников у нее просто нету.

– М-да… Даже не знаю как сказать.

– Скажите, что она будет жить, пожалуйста!

– Жить будет, детка. Интоксикация сильная. Таблеток она наглоталась снотворных. Ну, она-то выкарабкается, а вот ребенок… – врач вздохнул.

– Какой ребенок? Чей ребенок? – не поняла Ника.

– Беременная была твоя тетя. Ну как тебе объяснить? Ты говоришь, что уже большая… Плод погиб.

– Плод погиб, – почти беззвучно повторила Вероника. И тут до нее начало доходить случившееся. – У нее должен был кто-то… родиться? Послушайте, но у нее даже не было большого живота!

Врач усмехнулся:

– Это потому, детка, что срок маленький, всего четыре месяца.

– Умер ее ребенок? А как же теперь? А больше у нее никогда не может быть детей?

– Вряд ли, если честно, – опять вздохнул сердобольный доктор. – Возраст-то не девичий. И здоровье не ахти… Ну а так – через неделю выпишем твою тетю. Ты уж за ней присмотри, если больше некому. Чтоб таких кошмаров больше не повторялось.

– А можно мне сейчас к ней? – вскочила Ника.

– Нет! – твердо сказал доктор. – Ни сегодня, ни завтра я тебя к ней не пущу! Ты это учти! Иди-ка домой. Метро уже открылось.

Врач ушел, а Ника долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить произошедшее.

Она подъехала к дому как раз в то время, когда Слава, живший в соседнем подъезде, шел в школу. Он обрадовался, увидев Нику.

– Эй, ты где пропадаешь? И откуда идешь в такую рань?

У Ники не было сил говорить.

– Что, язык проглотила? А! Дачу подожгла и от ужаса лишилась дара речи? – засмеялся Слава. – Я вспомнил, ты ж у этой тетки на даче была!

– Замолчи! – крикнула Ника.

Слава встревожился:

– Слушай, может у тебя дома что стряслось, а?

– Дома нормально. Лариса в больнице.

– Ух ты! Так ей и надо, – обрадовался мальчик. – Видишь, справедливость торжествует. Даже без нашего участия!

– Это я ее довела, понял? Это я виновата. Она отравилась. Таблетками. Она не хотела жить.

Ника упала на скамейку и разрыдалась.

Слава присел рядом.

– Ты что, ее жалеешь?

– А что, по-твоему, я должна танцевать от счастья?

– Ну, по крайней мере, не рыдать в три ручья. Может, она поумнеет и бросит твоего отца!

– А ты уверен, что это нужно? – снова закричала Ника. – Ты уверен, что людям надо портить жизнь, если они любят друг друга?

– Ты чего, Ника? Ты же мать предаешь! – обалдел Слава.

– Я никого не предаю.

– Нет, предаешь!

– Уйди, видеть тебя не хочу, понял? Убирайся и больше не подходи ко мне! – Ника толкнула его и побежала к подъезду.

Доктор сдержал свое слово, не пустил Нику к Ларисе ни на другой день, ни на третий.

Отцу девочка побоялась рассказать о случившемся, да он и не появлялся – сказал, что пока ночует у дяди Вити.

Ника жила в тревожном ожидании, жила с одной только мыслью – повидать Ларису, поговорить с ней.

Дома был страшный скандал. Мать, узнав про ее занятия живописью, разорвала все рисунки. А потом… потом отправилась к директрисе…

Директриса встретила Татьяну приветливо, они были одного поля ягоды! И сразу поняла суть проблемы. Она ласково улыбалась:

– Господи, ну будет все так, как вы хотите, милейшая Татьяна Борисовна! Мы никого силой не держим! Хотя не скрою, ваша дочь – способная девочка!..

– Плевать мне на ее способности, – перебила ее Татьяна. – Мне сегодня ее классная звонила. Одни прогулы! Математика – профилирующий предмет, а у нее две тройки. Куда же годится? Я требую, слышите, требую прекратить ее общение с этой особой!

– Не волнуйтесь, Татьяна Борисовна. Я вам сейчас расскажу кое-что интересное!

А в это время Ника входила в класс художественной школы.

Ларисы, конечно же, не было. Ника сразу почуяла что-то недоброе… И не ошиблась! Стая волков смотрела на нее, а не десяток девчонок-ровесниц.

– Что вам нужно?

Они уже окружили ее кольцом.

– Без году неделя у нас, а Лариса Дмитриевна с тобой только и нянчится, – усмехнулась одна из учениц.

– Думаешь, так и будет?

Кольцо вокруг Ники сжалось плотней.

– Думает, что она самая умная и Лариса Дмитриевна будет всегда за нее заступаться!

– Фиг ей! Вали ее, девчонки!

И они впрямь повалили ее на пол. И били ногами – жестоко, безжалостно. Ника почти не сопротивлялась, у нее не было сил…

Директриса же успокаивала разбушевавшуюся Татьяну:

– Ваши молитвы услышаны, Татьяна Борисовна. Особа эта вчера уволилась. Даже сама прийти не соизволила, по телефону объявила о своем уходе. Я никогда не питала симпатии к Ларисе Дмитриевне, уж поверьте! И прослежу, чтоб ваша девочка здесь больше не появлялась, если вам так угодно.

Таня чуть не расцеловала директрису и, попрощавшись, поспешила в класс.

Нику она нашла избитую, в изорванной одежде. Но жалеть не стала. И выяснять не стала, за что били ее девчонки. Взяла за руку, потащила к машине:

– Так тебе и надо, дуре. Садись в машину!

– Нет! – вырвалась из ее рук девочка. – Я больше тебя слушать не буду. Я буду жить так, как захочу. Я поеду к Ларисе.

– Давай, топай! Домой можешь не возвращаться! И знай, что ее уволили! Такая она чудная была, Лариса твоя. Ничтожество с дешевыми духами!

– Она не ничтожество, слышишь! – закричала Ника. – А ты изверг, ты настоящий изверг! Ты отцу жизнь испортила! Ты во всем виновата!

Таня не выдержала и использовала свой обычный метод – влепила Нике пощечину.

– Я тебе еще не такое покажу! Толик, да помоги же! – крикнула она водителю. – Держи ее!

– Не вопрос! – Толя выскочил из салона, метнулся за Никой.

Татьяна видела, как бежала по двору школы дочь, а за ней Толик. Он нагнал ее, но девочка с силой вырвалась, перемахнула через забор и крикнула матери:

– Ненавижу! Ненавижу тебя!

Татьяна рухнула на скамейку. Она еще не успела отойти от этого крика дочери, как позвонил Олег.

– Я ушел из дома. Больше не вернусь. Нике передай, если хочет меня видеть, я живу у Вити. Вот и все, Таня…

«Вот и все…» А она-то считала, что с отъездом Ларисы можно праздновать победу…

Татьяна впервые зарыдала. Толя подбежал к ней, спросил удивленно:

– Вы чего, Татьяна Борисовна? Вы чего… плачете? Нам же это… к обеду в офис, там американцы приедут, встречать надо!

– Пошел ты вместе с американцами, знаешь, куда! Проваливай, ну, кому сказала! Слышишь ты!

Окончательно перепуганный Толик сел в машину и растерянно смотрел, как плачет на скамейке его босс, его строгая начальница, хозяйка и глава фирмы. Так ничего и не поняв, завел мотор и уехал.

А Таня ревела белугой, оставшись на лавочке одна-одинешенька…

Ника прибежала в больницу. Тот же самый врач, что принимал Ларису, встретил ее.

– Выписалась твоя тетя и вот прямо сегодня – на поезд, кажется, в Германию едет. А ты говорила, никого у нее нет. Муж с женой приходили за ней. Он красивый, она толстая. Увезли твою тетю. Может, оно и к лучшему. Отдохнет, развеется…

Она догадалась! Это был Даник со своей Гретхен! Они утащили в свою дурацкую Германию не только картины, но и саму Ларису!

– К лучшему все! – улыбнулся врач.

– Как вы не понимаете, какой же вы дурак! Она теперь не вернется, никогда не вернется! – крикнула Ника и бросилась бежать.

Отца она нашла у дяди Вити. Как она объяснила ему про Ларису и ее отъезд, не помнит. Пришла в себя только в такси, по дороге на вокзал. Как назло – пробка. Выскочили – и пешком, взявшись за руки…Только бы не опоздать! Только бы успеть к поезду!

…Лариса в привокзальной толчее катила по перрону свой чемодан. Подойдя к вагону, остановилась, стала вглядываться в толпу, точно ждала кого-то.

А те, кого так хотела бы увидеть, неслись на вокзал, неслись со скоростью ветра.

Отец и дочь. Бегут-летят, точно две птицы – большая и поменьше…

Лариса последний раз обернулась и вошла в вагон.

Еще немного, и поезд тронется. Вот уже и провожающих просят выйти.

Лариса посмотрела в мутноватое оконное стекло. Пошел дождь. Осень кончается. Скоро зима. Ну почему ее удел – расставания? Ей придется забыть тех, кто был так дорог.

Олег и Ника увидели только хвост отъезжающего поезда.

– Папа, мы не успели! Вон! Поезд ушел, папа…

Олег тяжело дышал, Ника тоже.

Они старались не смотреть друг на друга.

– Я с работы уволился, знаешь? – сказал вдруг Нике Олег. – Я у дяди Вити пока поживу. Не зови меня домой. Я не приду. И не обижайся. Постарайся понять, доченька!

Ника обняла отца:

– Ты у меня большой и такой смешной.

– Я не смешной, Ник, я дурацкий. Я не смог ничего дать ей…

– Поживем-увидим, – ободрила его Ника.

– И перед тобой я виноват! Ты-то меня простишь? – Голос его дрогнул.

И тогда Ника крепче прижалась к отцу:

– Не говори глупостей. Я люблю тебя, папа. Я уже выросла. Я все понимаю.

Они долго стояли обнявшись, а поезд Ларисы набирал ход, увозя ее в дальние края.

Прошло два дня. Ноги невольно привели Нику к мастерской Ларисы.

Она знала, Ларисы нет, никто не откроет. И не увидит Ника больше чудных картин, таких ярких и солнечных.

Ника хотела заглянуть в окно мастерской, но оно было плотно зашторено.

И вдруг голос сзади заставил ее вздрогнуть и обернуться.

– Культурная девочка, а подглядываешь в чужие окна! Поди сюда! – подозвал ее толстый дворник.

Ника хотела было уйти, но дворник остановил ее:

– Ключ она тебе оставила и письмо! Вот!

Через минуту Ника уже была в знакомой мастерской. Отдернула шторы с окон – как хозяйка. Протерла пыль. А потом села читать Ларисино письмо.

«Ты придешь сюда, я знаю. Обязательно придешь, – писала Лариса. – Так вот знай, я на тебя не в обиде. И запомни, все будет так, как надо, даже если будет иначе. Прошу об одном – рисуй. У тебя здорово получается. Это твое, понимаешь?»

Ника подошла к этюднику, где осталась незавершенная картина Ларисы. Робко коснулась кистью холста, потом ее движения становились все уверенней и уверенней. Над городом летел человек, не то эльф, не то бабочка. Очень взрослый человек. Глупо думать, что летают в своих мечтах только дети!

Ника стала дописывать за Ларису эту странную картину. Потому что она знала как бы это сделала сама хозяйка. И улыбалась, будто слышала слова из письма: «Все будет так как надо, даже если будет иначе. Прошу об одном – рисуй. У тебя это здорово получается…»

В дверь тихо кто-то вошел. Ника повернулась, увидела – Славка, а рядом с ним – мальчик лет эдак пяти. Ну вылитый Славка, с точно такой же рыжеватой челкой и веснушками.

– Вот… это он, брат мой младший. Нас вчера папа познакомил. Его оставить не с кем. Ну не выкинуть же его, брат все-таки. Пошли с ним… погуляем?

Он выжидающе смотрел на Нику. Ника улыбнулась и кивнула:

– Конечно пойдем! Это здорово, что вас папа познакомил! Это просто замечательно!

Она надела куртку. По хозяйски взяла ключи.

– Пошли в парк, мальчики! Тут рядом!

Все трое выбежали из мастерской. А картина с летающим человеком осталась неоконченной. Осталась ждать, когда снова придет Ника. А она придет обязательно! Пока же все трое, девочка и двое мальчишек, звонко смеются в парке, забрасывая друг друга охапками золотистой листвы…

Амапола

Киноповесть

Амапола в переводе с испанского – дикорастущий мак. Прекрасный цветок. Ее любимый. Он растет в горах и предгорьях. Целые поля алеют маками. И на них пасутся ушастые ослики. Это самое красивое из того, что она видела в жизни. «Амапола» – песня, которую она любила петь больше всего. Популярная когда-то песня. Сегодняшнее поколение знает ее лишь потому, что под эту красивую мелодию танцуют герои фильма «Однажды в Америке». Он любит ее. А она его – нет. Все почти как в этой истории.

«Амапола, прекрасная Амапола…»

* * *

Маленький провинциальный южный городок, городок у моря. Туристы приезжают сюда поразвлечься и завести курортный роман. Нина же жила здесь с детства. Слушая море, она научилась петь. И теперь пела много – в разных кафешках, на свадьбах и вечеринках. Нину знали в городе все. Она была, если хотите, даже местной достопримечательностью. Потому что обладала голосом ярким и сочным. Она мечтала о славе. Но больше чем славы, ей хотелось любви. И любовь эта пришла.

Все было банально: Нина полюбила женатого. Она изначально знала, что этот чудный мужчина с длинными смоляными волосами, в которых уже появилась легкая седина, несвободен. Но когда сердце готово к любви, когда оно сделало свой выбор, у разума уже нечего спрашивать. И какие тут расчеты! Полюбила – и точка.

Он часто приходил слушать ее перед сеансом фильма. Грустно стоял у стены, а она махала ему рукой с маленькой сцены фойе кинотеатра. Публика жевала бутерброды. Кто-то из стариков танцевал под песню Нины. А он просто стоял и слушал. И глаза его были ласковыми и нежными. Иногда Нине казалось, что в глазах этих она видит слезу. Или просто ей этого хотелось? Как часто мы принимаем желаемое за действительное! Он носил неизменный белый костюм и казался ей видением, мифом, чем-то нереальным. Даже самые замечательно красивые курортники не могли с ним сравниться. В незнакомце было столько тайны! Однажды она каталась с ним на пароходе. Потом они вернулись в город. И он уже ничего не обещал. Просто слушал ее песни и по-прежнему грустно смотрел на нее.

* * *

Нина пела для него «Амаполу» все в том же фойе кинотеатра, не замечая никого из зрителей. В конце песни она послала ему чуть заметный воздушный поцелуй. А в это время дети, два мальчика и девочка, подошли к мужчине ее мечты и стали тянуть его за собой к выходу.

– Папа! Папа, пойдем! Пойдем скорее!

Увидев детей, Нина все поняла. Быстро раскланявшись, кинулась бежать, чтобы догнать его. Слава Богу, он был один – дети вышли на улицу раньше. Нина схватила его за полу белого пиджака и, тяжело вздохнув, выпалила:

– Подождите, пожалуйста!

Красавец мужчина обернулся, посмотрел на нее печально. Остановился… Нина была так взволнована, что не сразу смогла заговорить с ним. Она перевела дыхание и снова выпалила:

– Я люблю вас! Я… Я всю жизнь буду Бога молить о вашем здоровье. Только не молчите, пожалуйста, скажите мне что-нибудь!

Она ждала от него слов, но он молчал. Это ласковое молчание, когда ничего не известно, может свести с ума любую нормальную женщину! А Нина – актриса, существо ранимое, эмоциональное до беспредела! Она не могла ждать, она должна была теперь же узнать свою судьбу!

– Ну не молчите, я вам приказываю! – почти закричала она.

Он снова не проронил ни слова. Только ей опять почудилось, что в глазах его, бархатных, теплых, как долгая южная ночь, снова заблестела слеза. И тогда она сама внезапно расплакалась…

Мужчина достал платок, утер ее слезы. И сказал нежно – будто маленькому ребенку:

– Знаешь, что говорят французы? Чтобы быть красивой, надо много страдать. Ты красивая.

– Правда? – сквозь слезы всхлипнула Нина, у которой нос, и без того немалый! – покраснел от плача.

С потекшей тушью и взлохмаченными волосами она была скорее смешной, но он уверял в обратном:

– Конечно! Я никогда не вру! Я обязательно повезу тебя еще раз кататься по морю на пароходе. Там белые чайки будут кружиться у нас над головами. Я обещаю это тебе, Нина, милая моя!

И вдруг счастье показалось ей таким простым, доступным, легким. Вот сейчас она поймает его, точно пеструю бабочку за крылышки, и навсегда пригвоздит булавкой – чтоб не улетело! Они поедут кататься! И там, на пароходе он признается ей в любви. Он попросит ее руки. Он откажется от своего прошлого. Да-да, непременно он скажет – все, что было до тебя, дорогая моя, не имеет значения…

Нина уже представляла себя бесконечно счастливой, как вдруг вспомнила о детях:

– А ваши дети? Что будет с ними?

– Дети? Что, дети? Они ничего не узнают, Нина. Ведь потом я привезу тебя домой! – улыбнулся незнакомец. – Ни дети, ни жена никогда ничего не узнают, да?

– Нет, я так не хочу! – закричала Нина. – Это невозможно, немыслимо! Я не хочу делить вас с ними!

– Милая, у нас нет другого выхода. Жизнь диктует свои условия, наш удел – покориться, – твердо сказал мужчина.

– Нет! Я не люблю покоряться. Я знаю выход. Замечательный выход. Я все сделаю сама. Я уже придумала. От вас ничего не потребуется – ровным счетом! Я все сделаю, и мы никогда не расстанемся. Правда? Ведь правда же?! – Нина кинулась ему на шею, но он отстранил ее.

– Мне пора. Прости, Нина.

Нина увидела – он уходит! Но она не привыкла сдаваться. И крикнула вслед уходящему любимому:

– Мы все равно будем вместе. Я все для этого сделаю! Я очень сильная! Только дождитесь меня! Дождитесь!

Хлопнула дверь, он ушел из кинотеатра к своим детям. А Нина услышала ехидный тоненький смешок. Из-за колонны выглянул толстый мальчик лет двенадцати, он весь концерт корчил ей рожи, а теперь, оказывается, еще и подслушивал!

– Что тебе надо, маленький паразит? – Она схватила его за огромное ухо.

– Я все слышал, я все знаю, – захихикал мальчик, – всему городу расскажу, что я здесь видел и слышал! Всем, всем!

– Плевать! Рассказывай, я в Москву уезжаю! – Нина отпустила его ухо, он опять противно захихикал:

– Ты в Москву?! Кому ты там нужна? Ой, посмотрите на нее, я умираю!

– А ты не умирай, ты живи долго. Но учти, не успеешь вырасти даже на два сантиметра, как у меня уже будет много денег, много славы и своя квартира. Сюда я буду приезжать раз в год на гастроли, и все будут ко мне лезть за автографом, а тебе я вот подпишу! – Она поднесла к носу мальчика выразительный кукиш. – На всех заборах будут висеть мои афиши, – не могла остановиться Нина, – по телевизору меня будут каждый день… нет, два раза в день показывать. Нет, три!..

Она развернулась и ушла. Теперь все решено – надо ехать в Москву! Завоевать славу! Купить квартиру! И перевезти к себе любимого! План созрел, осталось его только осуществить!

…Толстый мальчик задумчиво вытащил из кармана яблоко, надкусил его и вздохнул:

– Усы у меня вырастут, пока ты прославишься в Москве. И борода тоже… Дай тебе Бог встретить такого же идиота, как ты сама!

Молодой человек со старомодным чемоданом (сразу видно, приехал из глухой провинции) шел по центральной московской улице, разглядывая яркие витрины и вывески, купола церквей, громады зданий, потоки машин. Он был частичкой толпы огромного спешащего города. На вид ему года двадцать два. Он кудряв, пока еще румян (тоже видно – провинция!) и даже хорош собой, несмотря на сугубо провинциальный прикид. Зовут его Гриша. В Москве он первый день.

Побродив по городу, Гриша свернул в переулок, нашел старенький дом, доживающий последние свои дни, пнул дверь подъезда, поднялся на второй этаж, позвонил в квартиру.

Дверь открыл мужик в полосатом тельнике. Ему лет под сорок, глаза хитрющие! Увидев Гришу, он обрадовался:

– Ну, слава богу, Гринь! Добрался! Милости прошу к нашему шалашу!

– Здорово, Леха! – обнял его Гриша.

Леша занес Гришин чемодан в комнату, включил свет.

– Во, снял комнатенку к твоему приезду. Небольшая, но в центре, правда, дом на ладан дышит. Оба платить будем. Халявы никакой, хоть ты и земляк мне, и мать твоя моей соседка. С тебя в месяц за хату триста баксов, с меня сто. Это потому, что я горбатился, искал ее. А на кухне пока Терещенко поживет. Так, фрукт один. С Украины. С него еще две сотенки. У меня, Гриш, все по-честному! Я на работу пристроился и тебя пристрою. Вдвоем будем в ларьке торговать. Дело хорошее, не пыльное. Ты – по четным пашешь, я – по нечетным.

Гриша осмотрел комнату. Две жалкие кровати, старый круглый стол с потертой бархатной скатеркой. На стульях пожитки Леши.

Самое примечательное, что было в этой комнате, – яркое пятно над кроватью, предназначенной Грише, какая-то дешевая картинка, изображающая букет полевых маков.

Гриша подошел к ней, поколупал пальцем.

– Не тронь, все хозяйское! – осадил его Леша. – Ну ты сало-то привез? Доставай, есть охота! Ничего, провинция, прорвемся, – треснул Леша по плечу товарища.

* * *

В крохотном московском кафе всего несколько столиков и небольшая сцена, на которой стояли пианино и микрофон.

Нина молча, старательно мыла полы, ползая на четвереньках под столами. Так начиналась ее московская жизнь. Рядом с тряпкой появились мужские ноги в сапожках-«казаках». Нина подняла глаза.

Перед ней – хозяин кафе Эрик, щеголеватый молодой человек в яркой гавайской рубашке, с сигарой в зубах.

– Ну что смотришь! Домывай быстрее. Учти, я сам аккуратный и не люблю халтуры ни в чем. Хорошо мыть полы – тоже искусство, между прочим!

Нина покорно кивнула и стала тереть пол еще старательней. Но переусердствовала, с грохотом уронила несколько тяжелых стульев.

Эрик взвизгнул:

– Ну здравствуй, приехали! Моя мебель! Все на мои деньги куплено! Руки у тебя из задницы растут? Делать ничего не умеешь! Приютил на свою голову, так мне и надо, идиоту!

Испуганная Нина зашептала:

– Я же не нарочно!

Эрика она ненавидела и боялась. Смены его настроения были сродни смене весенней погоды – то он сиял и обещал золотые горы, то орал по пустякам. Но Нине надо было терпеть все его выходки. Потому что в маленьком кафе она не только мыла полы, но по средам и пятницам пела. А это было для нее очень важно! К тому же хозяин разрешал ей жить тут, в подсобке, на восьми квадратных метрах. Вместе с раскладушкой и сумкой с пожитками тут стояла большущая копилка – бульдог, куда Нина складывала всю зарплату. А еще на стене висел портрет ее любимого. Того, ради которого она и приехала в столицу.

Пообещав Эрику быть в сто раз аккуратней, она наконец осталась одна. Вылила воду из ведра, сняла резиновые перчатки. Зашла в свою каморку.

Он улыбался ей со стены, прекрасный и недосягаемый герой ее романа.

– Ты только потерпи! – сказала портрету Нина. – За меня не волнуйся, о кей? У меня все хорошо! И у нас все будет – квартира, машина, трое детей… И еще трое!

Она легла на раскладушку, накрылась с головой одеялом, – уверенная в том, что мечта ее непременно сбудется!

Гриша, Леша и Терещенко, голубоглазый парень лет тридцати с небольшим, чье красивое лицо явно попорчено следами слишком частых алкогольных возлияний, сидели на кухне и пили водку. Леша учил товарищей:

– Мы, которые приезжие, тут второй сорт, местные нам не прощают, что мы к ним приперлись. А сами живут на то, что квартиры нам сдают. Среди них друзей не будет, учтите! Мать моя медсестрой за копейки в месяц вкалывает, а эти тут с жиру лопаются. Но ничего. Мы еще глянем, кто кого!

– Глянем, – как-то неуверенно подтвердил Гриша.

– А я тут по искусству, – обратился к нему Терещенко. – Алексей – он человек верный, хоть и взрывчатый. Я ж по душе артист, существо тонкое, сам по себе – никуда, Леша меня, считай, с помойной ямы достал, за что ему благодарность. Ну, за любовь! – Крякнув, он умело «опрокинул» рюмочку. – На свадьбы меня зовут, на гармонике я играю. Выгодно! И еда, и стаканчик, и денежка! К вам тоже приду, когда жениться станете.

– Не, я пока не женюсь! – уверенно заявил Гриша. – Я не для того в Москву приехал!

– Ой, не загадывайте хлопцы! – хитро прищурился Терещенко, – На москвичках все попереженимся! Тут баб одиноких как собак нерезанных! Любовь такая пойдет…

Но Леша не дал ему закончить мысль, треснул кулаком по столу, злой и пьяный.

– Любовь – дерьмо. Я, дурак, тоже любил! Она же не дождалась меня с армии. Выскочила замуж, стерва, за такого… что мне стыдно и горько вспоминать о них обоих! Я бросил заниматься этой глупостью. Снова пошел воевать. Добровольно! И там сделался идиотом – через контузию. Нету никакой любви! Нету! И не надо говорить об этом в моем доме! Сердце застегнуть на все пуговицы! Если кто полезет расстегивать, по рукам! По рукам! По рукам!

Проклиная нехорошими словами женщин, Леша сдергнул скатерть со стола. На пол полетели бутылки, стаканы, остатки еды. Сам он покачнулся на стуле и свалился на пол.

Терещенко перепугался до смерти. Гриша успокоил его:

– Не бойся, с ним такое случается! Он правда на войне контуженный.

Терещенко вздохнул:

– Жаль, такой гарный хлопец, а уже придурок. Гриня, еду с пола собрать надо! Ой, теперь уж и выпить не с кем, – пожаловался он. – Ты ж не пьешь?

– Нет! – твердо сказал Гриша.

Терещенко с чистой совестью налил себе полный стакан.

– За нашу счастливую и холостую столичную жизнь!

На светской тусовке в ту ночь пили все. Но большей частью не водку, а шампанское. Мелькали знакомые лица звезд шоу-бизнеса. Телеоператор Гена и Ирина – журналист, ведущая программы «Путь к успеху», не отдыхали, они работали.

Заманив известного певца в отдаленный уголок зала, где музыка гремела потише, Ира стала задавать вопросы. Гена снимал.

– Ваш путь на вершину эстрадного Олимпа был тернистым. Это знают все ваши поклонники. А с чего все начиналось? Когда вы поняли, что не можете жить без музыки?

Певец, сияя дежурной улыбкой, долго плел о своей жизни – какая она была непростая и как он на тот Олимп карабкался. Ира слышала все это уже много раз. Неглупая девушка, окончившая журфак несколько лет назад, она не очень жаловала программу, в которой работала. Но с чего-то надо начинать на телевидении! К тому же, как все говорят, у нее яркая внешность – рыжие волосы, огромные выразительные глаза. Она киногенична, за это, собственно, в программу и взяли.

Гене, ее оператору, слушать звезду тоже было не очень интересно. Симпатичный молодой человек все больше поглядывал на саму Иру. Если честно, она ему очень нравилась. Только он не из тех, кто мог сказать это сразу и прямо. Гена был старше Иры лет на десять, но в силу свой застенчивой натуры вряд ли первым заговорит о чувствах. Тем более, что рыжая Ира вела себя заносчиво – и, как ему казалось, была недоступна.

Ира снова задала вопрос певцу:

– А любовь? Любовь мешала вашей карьере или помогала ей?

– Чтобы любовь помогала карьере? – певец скорчил глубоко скорбную морду. – Вы видите, даже оператор ваш засмеялся!

Гена действительно смеялся, но не над вопросом коллеги, а над той многозначительной миной, что состроило «медийное лицо».

Ира это заметила и поспешила свернуть беседу. Ясно, что певец оскорблен смехом Гены и больше откровенничать не будет.

– Он у нас вообще смешливый, – сказала Ира. – Спасибо вам и огромных удач!

…Из зала она выходила сердитая. Гена чувствовал себя виноватым: навлек ее недовольство, теперь уж точно не подойти к ней на растояние пушечного выстрела!

И все же робко спросил:

– Я вас довезу до дома? Вы сегодня без машины?

Она почти безразлично пожала плечами:

– Довезите!

…Машина ехала по центральным московским улицам, залитым огнями. Ира первая прервала молчание:

– Интересно, чему вы так смеялись?

– А вам правда интересно?

– Ну если я спрашиваю, значит да, – капризно ответила девушка.

– Я подумал, как много странного в профессии публичного человека. Вот у тебя была тайна, твоя самая сокровенная тайна… Про любовь, про дорогого человека, например. Она была только твоей. Ты боялся ею поделиться даже с другом. А потом пришла популярность и надо рассказывать тайну всем и каждому, потому что этого ждут от тебя, потому что это твоя обязанность, потому что это добавляет тебе популярности… Тайна перестает быть тайной, становится… товаром, что ли. И мне кажется, ты обкрадываешь себя самого.

– Как же вы не любите поп-звезд! – фыркнула тележурналистка.

– Да нет, почему же. Я лоялен. То есть толерантен. Они имеют право на жизнь, раз это кому-то нужно, – высказал свое мнение Гена.

– Вы вообще не любите музыку? – не без иронии спросила Ира.

– Почему же не люблю? Люблю. Ира, вы очень торопитесь?

Она посмотрела на часы и досадно усмехнулась:

– Да нет, теперь уже нет. А что, позовете домой диски слушать?

– Нет, у меня не на чем их слушать. Не держу ничего такого. Только старый приемник. Живую музыку хотите?

– Хочу! – вдруг сказала она.

– Только учтите, эту певицу никто не знает. Я открыл ее две недели назад. Рядом с моим домом кафешка такая маленькая, ну прямо тараканья дыра… Вот там она поет.

Нина пела в тот вечер песни Эдит Пиаф.

Ира улыбнулась, когда все захлопали.

– Ну как? – спросил Гена. – Правда, это совсем не похоже на других?

– Есть нерв, есть голос. Но я не знаю, есть ли у нее будущее. Она может проторчать здесь всю жизнь. Знаете, я иногда думаю… Бог ведь очень избирателен к людям.

– Вы фаталистка? – удивился Гена.

– Я реалистка, – отрезала Ира.

– А мне кажется, люди должны уметь заслужить расположение Бога. И тогда он в них поверит и поможет, – вдруг смело сказал Гена. – Мне кажется, – он кивнул на Нину, – она сможет это сделать!

– Интересно, как это сделать? Чем заслужить расположение Бога?

– Не знаю. Это легче почувствовать, чем объяснить. Как заслужить? Любовью, может быть…

– Любовью? – переспросила Ира. – Вы оригинально мыслите!

Она вдруг поняла, что не так он и глуп, этот молчаливый парень. И певица в этом маленьком кафе – замечательная.

Голос. Волшебный, удивительный голос. Такого на эстраде и не сыщешь. Да кому она нужна? Провинциалка ведь небось и не такая уж молоденькая – тридцатник. Ловить удачу, пожалуй, уже поздно.

– Спасибо за концерт, а теперь уж отвезите меня домой! – попросила Ира куда мягче прежнего.

Гена просиял:

– С удовольствием!

Нина раскланивалась после очередной песни, когда к ней подошел Эрик.

– Ты понравилась вон тому типу. Улыбнись ему! – приказал он.

– Какому типу? – Нина сделала вид, что ничего не поняла.

– Да вон, в белом пиджаке.

Она обернулась и увидела здоровенного белобрысого амбала. Тот поманил ее пальцем.

– Не хочу улыбаться, он мне не понравился, – решительно сказала Нина.

– Ты что, офонарела?! Иди немедленно к нему за стол. Он меня просил! – прошипел Эрик.

– Тебя просил, ты и иди!

Эрик завопил:

– Что ты сказала? Ты отсюда со свистом вылетишь! Ты хоть знаешь, кто это? Для тебя же, дура, стараюсь! Ты в курсе народной мудрости «Не полежишь на диване – не появишься на экране»?

– Мне не нравится такая мудрость!

– Последний раз предлагаю! Улыбнись ему!

– А я в последний раз отказываюсь. – Нина хихикнула.

Дело принимало серьезный оборот.

Эрик схватил ее за руку и уволок со сцены. Там, около кухни, он дал волю своему гневу.

– Я никому не позволю унижать меня в моем заведении! И вообще я никому не позволю себя унижать! Кто ты такая?! Я тебя спрашиваю! Ты кто? Кем ты себя вообразила?! Чучело огородное!

Выскочила толстенькая Эля, здешняя повариха.

– Эрик, пожалуйста, перестань! Эрик, прошу тебя!

Но Эрик не останавливался.

– Убирайся немедленно! Катись к себе домой! Будешь там по утрам с ишаками горланить «Амаполу» свою! Нечего здесь тебе делать с порядочными людьми!

Он бросился в каморку Нины. Пнул ногой раскладушку, схватил Нинино пальто… и вдруг увидел фото красавца мужчины. Содрав его со стены, завопил:

– А это что за деятель? Что это за урод?

Тут не выдержала и Нина:

– Не смей трогать его своими грязными лапами!

Эрик бросил портрет на пол:

– На, забирай своего фраера и катись отсюда! Чтоб я тебя здесь больше никогда не видел до самой моей смерти. Не подходи к этому заведению!

Подняв с пола портрет, Нина молча надела пальто и пошла к выходу.

Сердобольная Эля нагнала ее:

– Нин, ну куда ты пойдешь? Ты б прощения у него попросила. Эрик не злой, поорет, а потом простит!

– Не буду я просить прощения! – Нина обмотала большой шарф вокруг шеи, шапки у нее не было, и выскочила на улицу.

Она побрела по скользкой тропинке к шоссе, где горели огни.

Идти ей и впрямь было некуда…

А Гена, тем временем, вез Иру домой.

– С вами очень легко, Гена! – вдруг улыбнулась она.

– Но раньше вы меня почему-то просто не замечали. Спасибо вам за этот вечер.

Она снова улыбнулась:

– Это я вас должна благодарить. Я выйду здесь. Не провожайте. Увидимся. – И вышла из машины.

Гена смотрел, как она идет к подъезду дома. Он загадал – если обернется, значит…

Ира, открывая дверь подъезда, обернулась и помахала ему рукой.

Замерзшая Нина остановилась, погрела руки собственным дыханием, плотнее запахнула демисезонное пальто. Ох уж этот холод!

Она заметила неподалеку ларек, подняла с земли свою сумку и направилась к ларьку.

Ларек был закрыт, но продавец оказался на месте. Он читал газету. Нина забарабанила в окошко. Окошко открылось, показалось лицо Гриши.

– Вам чего?

– Парень, ты пиво продаешь?

– Продаю! – гордо ответил Гриша.

Нина высыпала в его ладонь кучу мелочи:

– Хватит?

Гриша разозлился – монеты были такие мелкие, какие в магазинах норовят не принимать.

– Женщина, вы мне столько мелочи навалили! Я же до утра считать буду!

– Считай. Я не тороплюсь, – весело откликнулась Нина.

– И откуда вы такие беретесь? – злобно огрызнулся парень.

– Я артистка, – гордо сообщила Нина.

– Из погорелого театра?

– Нет. Из ночного кабака.

– Значит, точно из погорелого!

– А что, я тебе так не нравлюсь? Слушай, у меня завтра день рождения, – вдруг сказала она молодому продавцу, – пусти погреться!

– Еще чего! Не положено!

– Я южная. Сдохну сейчас. Тебе труп у ларька нужен? – пригрозила Нина.

И он вдруг сдался. Сдался, хотя Леша Воронков и сам хозяин палатки строго-настрого запретили ему открывать дверь ларька посторонним.

Он не просто пустил ее погреться. Он напоил ее чаем, видя, что она совсем замерзла.

– Ну и зачем же вы сюда приехали, если зиму не выносите?

– За тем же, за чем и ты. За счастьем! За деньгами! Что ты, тупой?! Зачем люди в Москву едут? В театры ходить? У нас тоже отличные театры. И море есть!

– Вот и купалась бы!

Нина только открыла рот, чтоб в ответ нахамить, как вдруг из приемника, послышалась песня. Это была ее любимая «Амапола».

– Сделай погромче!

Впрочем, она сама кинулась к приемнику. И запела вместе с тенором эту чудную мелодичную песню.

Парень онемел. Он никогда не слышал, чтоб вот так кто-то пел, и смотрел теперь на эту незнакомую продрогшую женщину как завороженный.

Нина всхлипнула:

– Амапола – это мак значит. Я ее часто пою. Пока не могу перевести, я испанский не знаю. Но меня мой любимый научит. Он переводчик с испанского. Всегда слушал, как я пела, там, дома… С ума сходил! У нас с ним роман! Такой роман, каких теперь не бывает.

– Он тоже в Москву приехал? – подозрительно спросил Гриша.

– Нет, зачем. Он там… У него дети и жена. А я приехала деньги заработать. На квартиру. Вот куплю квартиру и нам с ним будет где вместе жить! Сам понимаешь, пока крыши над головой нет, кому я нужна? Так что я деньги коплю. Даже день рождения с друзьями не отмечаю… Я очень его люблю, понимаешь? Вот так! Слушай, давай чипсы поедим, а?

Гриша оторопел от ее наглости:

– Может, на вас еще жениться! Пива, потом тепла, теперь жратвы!

– Момент! За пиво уплачено! Хочешь, уйду!

Она стала повязывать свой большой шарф.

– Да ладно, сидите! – Гриша махнул рукой, достал чипсов, а заодно бутылочку красного вина.

Через полчаса они уже были на «ты».

– Душевно ты поешь, могла б в переходе зарабатывать.

Нина возмутилась:

– Да ты что! Я пою в шикарном баре! Хозяин во мне души не чает, ценит. Я планирую записать пару дисков, потом у меня будет выступление на радио. Ну и по телевизору тоже. Пока у меня нет приличного платья. Вот пошью и обязательно пойду.

Разомлевший Гриша улыбнулся:

– Да ладно, это тоже сойдет!

– Нет, ну это немодное. Я люблю, чтоб все было шикарно. Со вкусом. У меня очень большие потребности! Да. Я знаешь кто? Я это… как это… мак-си-ма-лист-ка! Вот! Мне надо все – или ничего. Но лучше, конечно, все!

И они оба захохотали.

– Я вообще-то ужасно невезучий! – вдруг почему-то Гриша стал рассказывать незнакомке всю свою жизнь. – В первый день, когда я приехал в Москву, в подземном переходе у вокзала смотрю играют музыканты-латины. Не то чилийцы, не то аргентинцы – кто их там разберет? Смешные такие, в полосатых пончах. Ага… Я таких раньше только на картинках видел. А эти настоящие! Я стоял с чемоданом среди толпы, все слушали, а эти самые музыканты так пели, так по струнам били, так танцевали! Я сам не пою, мне медведь на ухо наступил, но когда слышу, что люди хорошо поют – я просто не я становлюсь, а какой-то другой человек! Подумал, какая веселая жизнь меня ждет, какая Москва большая и праздничная! И в это время у меня сперли кошелек с деньгами из заднего кармана штанов. Представляешь? Там – все мои накопления! Да…

– У тебя, что, совсем денег не осталось? – Нина горестно вздохнула.

Гриша достал из кармана старинную монету:

– Нет, вот осталась. На счастье. Это еще дедушкина. Очень старая!

Нина попробовала ее на зуб:

– Вещь! Настоящая! Держи на черный день.

– Мать тоже так сказала. А еще она сказала: я, говорит, Москвы в глаза не видала, а ты поезжай. Заводы позакрывались у нас, в институт не поступишь, ты тупой. В Москве все денежки вертятся, те, что нам не додали. Что с книжек в прошлые годы поулетали, все там. Ты их полови малость. Может, что и выйдет! Вот я их и половил… – Гриша вздохнул.

Нина засмеялась:

– Ничего, прорвемся. Запомни слова Марлен Дитрих: в конце концов, счастье всегда приходит к упорным.

– Хорошо сказал. А кто это такой?

– Такая! – поправила Нина. – Великая артистка и певица. Слушай, давай еще консервов откроем!

– Давай! – И Гриша кинулся за тушенкой.

Через полчаса, когда они выпили еще бутылку красного, стало совсем весело, так, будто они знают друг друга всю жизнь! Нина радостно хохотала над каждой его шуткой. Гриша просто не умолкал.

– У меня хозяина зовут Ахмед, а над ним Мамед и Самед, близнецы! Одинаковые! Они сами друг друга не различают. И Ахмед тоже не различает, но боится смертно! Я их, слава Богу, никогда не видел. Говорят, очень суровые. А над ними еще кто-то есть, выше. И так до самого Господа Бога, пусть уж он меня простит! Ахмед мне сразу сказал: «Чтоб ни один посторонняя сюда не ходил! Если одна нога посторонний тут будет, тебе конец будет окончательно категорически навсегда!»

И снова Гриша и Нина хохотали до упаду.

– Как ты сказал? «Категорически навсегда»? Вот идиот! – Нина вдруг стала серьезной. – Хреново тебе? Бог тебе обязательно счастья пошлет! Ты добрый мальчик. А он у меня видишь какой красивый! – Нина достала портрет любимого, поцеловала его, показала Грише.

Грише любимый не понравился. Подумал – препротивнейшая морда сытого красавца, но говорить этого не стал, только спросил:

– Он тебя поздравит с днем рождения?

– Ты такие глупости говоришь! Откуда он знает, когда день моего рождения! У него трое детей, разве может он все помнить! У него еще жена и теща, которые не дают ему жизни. Как, когда он вспомнит про день моего рождения! Ладно, я пойду…

– Спи тут, – вдруг предложил Гриша миролюбиво и просто. – Да оставайся, тебе говорят! У меня не каждый день певицы ночуют.

Нина спала на единственном топчане, еле умещавшемся в ларьке. Когда она открыла глаза, Гриша протянул ей большую красную розу.

– С днем рождения. Извини, маков не было.

– Мне?! – изумилась Нина, и вдруг удивление на ее лице сменилось злобой. – Слушай, иди ты со своей романтикой! Цветы он мне будет дарить… Только этого мне в этой жизни не хватало!

– А что тебе тогда нужно?

– Мне? Деньги! И ничего больше! Все, привет!

Она мгновенно набросила пальто и выскочила из ларька.

Гриша догнал ее.

– Подожди, вчера так душевно посидели! Как у нас дома прямо… Погоди, ты так хорошо поешь! Тебя как зовут-то?

– Нина, – буркнула она на ходу.

– А меня мама хотела назвать Мишей. В честь мишки олимпийского. А папа Гришей назвал. Ну, что б не как у других людей…

Нина усмехнулась, остановилась.

– Гриша… Гриша лучше, чем Миша. Давай сюда свою розу! Мне никто в жизни цветов не дарил!

ГОЛОС ГРИШИ:

– Она никогда меня не любила. Она любила другого. Я знаю. Она рассказывала мне это много раз. В сущности, все наши встречи заканчивались ее монологами о любви к нему. Я слушал их. Она плакала и уходила. Однажды в руки мне попался ее дневник. В дневнике не было обо мне ни слова. Почти ни одного. Только однажды она вспомнила про меня. Так и написала: «Сегодня один дурак подарил мне розу».

Вот и все… Ведь ей никто не дарил цветов. Он – не дарил точно! Так уж вышло, что он, про которого она столько рассказывала, не любил ее. У него был свой мир – жена, дети, теща, квартира и деньги, – все то, чего у меня не было.

И еще у него была она. А меня она никогда не любила…

Иногда, редко, раз или два раза в месяц, оставалась в этой чужой для нас обоих квартире, где я снимаю угол вместе с Алексеем Воронковым, другом моего детства и земляком. Она оставалась до рассвета, пила водку, плакала и целовала меня с закрытыми глазами. Должно быть, для того, чтобы не видеть моего лица. Но целовала же! И я помню вкус этих нечаянных, не мне предназначенных поцелуев. Ей ведь надо было кого-то целовать. И этим «кто-то» был я. Случайно подвернувшийся под руку друг. «Ты мой друг, ты мой единственный друг!» – говорила она и рассказывала про того, которого любила. А я слушал, молча гладил ее по голове. Волосы у нее коротко стриженные, темные, колючие были. Она всегда говорила, что потом, когда все у нее хорошо сложится, она непременно отрастит их…

Больше я не читал ее дневника. Я и так все знал. Про него, которому этот дневник был посвящен. Про нее, написавшую этот дневник. Потом я украл его и прятал под подушкой. Сорок пять исписанных детским почерком страниц. Сорок пять страниц про него. Одна строчка про меня. «Сегодня один дурак подарил мне розу…»

В квартиру ввалился пьяный Леша Воронков с двумя девушками.

– О, знакомься! Это Лена, а это – тоже Лена, – он заржал.

Девицы были тоже выпившие и препротивные. Еле на ногах стояли. Одна белая, другая черная. Обе в ужасающих мини-юбках и чулочках в сеточку. Обе безвкусно раскрашенные.

– Нравятся? – похотливо шепнул Воронков.

– Нет, – буркнул Гриша.

– А мне нравятся, я себе и привел! – сказал Леша.

Он отвел Гришу в угол и зашептал:

– Двигай отсель, куда хочешь! Я с ними обоими буду. Сам. Один. Попробовать надо. Вон, икры принес, ща банку съем – и вперед! Сматывайся и чтоб тебя тут ночью не было.

– Да куда? Серега спит на кухне, я там не помещусь. Может, мне в ванной остаться?

– Ты офигел! Мы там мыться будем. Ты у меня еще на очке усни! Девки порядочные пришли. Я им понравился, – сиял Леша.

Порядочные подошли и повисли на нем.

– Лешенька, а выпить?

– Леша, а покурить? Расслабиться!

– Ну иди. Нам надо того… втроем остаться! – торопил Гришу Воронков. И выставил его ночью на мороз.

Шапки у Гриши, также как и у Нины, не было. Всю ночь он мерз у подъезда, прыгая как зайчик, а наутро обнаружил, что левое ухо распухло и стоит прямо перпендикулярно лицу.

– Только бы меня никто не увидел в таком виде! – думал Гриша, идя на работу в ларек.

Но на этом неприятности не закончились. Только он открыл свою лавочку, подошли два огромных жлоба.

– Братан, пива и орешков соленых.

Гриша молча выложил пиво и орешки на прилавок.

Один из парней заглянул в ларек и увидел Гришино ухо.

– Тебя чё, за ухо вешали, однобокий Чебурашка?

– Не, братан. Эти орешки не покатят. Давай другие! – заявил его товарищ.

– Других нет! – огрызнулся Гриша. – Не нравится, валите!

– Я тебе в отцы гожусь! – заорал первый жлоб.

– Козел ты, а не отец, – спокойно сказал Гриша. – Я вас трогал?

– А ты тронь, попробуй! – угрожающе прошипел второй и тут же наглой рукой схватил с прилавка блок зажигалок.

– Отдайте! – крикнул Гриша.

– Не проси, не отдам! – засмеялся жлоб.

И в ту же минуту взвизгнул. Потому что подошедшая сзади женщина умело скрутила ему руку и заорала:

– Милиция! Человека грабят!

Гриша узнал Нину по голосу.

Жлобы бросились бежать, а Нина собрала рассыпавшиеся зажигалки.

– ТЫ? – не верил своим глазам Гриша.

– Я! – засмеялась она. – Еду мимо, думаю – надо заглянуть! Это они тебя? – показала она на больное Гришино ухо.

– Это я вешался неудачно. Жив остался, – попытался пошутить он.

– Тебя за другое место повесить надо! Не люблю, когда про смерть говорят. Я проживу сто лет, как моя прабабка. И ты живи сто! – сказала Нина. – Эй, сюда!

Она помахала кому-то рукой. Гриша пригляделся – из иномарки вышел какой-то араб в национальном платочке.

– Видишь, принц. Ну шейх! – похвасталась Нина. – Хочет сладости купить. Давай, все, что у тебя есть!

«Шейх» подошел к ним и очаровательно улыбнулся. Он был очень хорош собой.

– Надо же тебе выручку делать! А я при нем пока Шахерезадой работаю. Обещает мне протекцию. Через месяц, не позже, буду петь на большой сцене, – не без гордости сказала девушка.

Гриша зло взглянул на «щейха»:

– Это что, твой?

– Тьфу, у тебя совсем глаз нет? Какой мой? Мой красавец! А этот урод! И не смей думать, что я с ним это… Я честная женщина.

– Значит, ты «динамо».

– Это что? – не поняла Нина.

– Это когда он тебе все – а ты ему ничего! – объяснил Гриша.

Она засмеялась:

– Вот-вот! Давай тащи все, что залежалось!

Гриша думал – шутка. Оказалось – правда! «Шейх» скупил весь ларек, все сладости, все пиво, все сигареты и с полными пакетами пошел к машине.

Нина весело помахала Грише рукой:

– Приходи завтра вечером к нам! Тут, за углом, наше кафе! В подвале, внизу! Скажи – Нина позвала!

ГОЛОС ГРИШИ:

– Всех поклонников, с которыми она познакомилась в своем кафе, Нина гнала ко мне. Никакой протекции они ей не делали, но зато хорошо скупали продукты. У меня выручка была – ого! Ахмед так хвалил, что даже подарил мне три кило изюма. Воронков чуть не повесился от зависти! Все орал, мол, как твоя смена – полная выручка, а от меня бегут как черти от ладана! Я ему говорю – хочешь, я тебе денег дам, пошли тете Клаве. А он – я тебя самого сейчас как пошлю! Потом, говорит, колись – как это у тебя получается. Ну я с дуру и рассказал ему про Нину, что она помогает, подруга моя. А он – подруга? Проститутка? Я говорю – нет, артистка! А он как заржет! Значит, точно – проститутка. И тебя обслуживает? Почем? Да дружим мы! – орал ему я. А он смеялся – дружим, это когда бесплатно?

Понял я, что скотина он беспросветная. Ничего я ему больше рассказывать не буду!

С того вечера, когда Нина пришла с «шейхом», я стал ходить в ее кафе. И слушать ее песни.

Он ходил туда каждый вечер, когда не работал, смотрел на нее с обожанием. А за соседним столиком часто сидели Ира и Гена. Им тоже нравилось, как поет Нина.

Она закончила петь, встала, прошла через зал и подсела к Грише.

– Нравится?

– Ага. Еще как.

– Я эту песню сама написала.

– Да ну? Ты что, музыку придумываешь?

– Нет, она сама придумывается, я тут ни при чем.

Сидевший за соседним столиком Гена обернулся:

– Нам тоже очень понравилось. Спасибо.

– Вам спасибо! – откликнулась Нина, – Ой, столько приятного в последние дни. Он мне цветы подарил, – кивнула она на Гришу, – вы спасибо сказали. Наверное, на той неделе звездой стану. Я Нина! – протянула она руку.

– Я Геннадий! А это – Ирина!

Рыжая Ира приветливо улыбнулась.

Нина представила Гришу:

– А это Миша…То есть Гриша. В ларьке напротив сидит. Приходите к нему сигареты покупать и пиво. Видишь, тебе рекламу делаю, – шепнула она приятелю. – Слушай, поможешь мне сегодня?

Гриша и Нина мыли полы ползая на коленях.

– Иногда я думаю, что, если б его жена умерла, вот тогда бы мне стало легче. Я бы воспитала всех его детей. Я бы их любила как родных. Но так думать нельзя, – вздохнула Нина, – это грех большой. Лучше я куплю квартиру, а она будет экс-жена, то есть бывшая. Правда ведь?

– Ага, только квартиру обычно покупает мужчина.

– Это раньше так было, теперь все делает женщина. Не волнуйся, я сильная, я все могу. Несу свой крест – и спина не болит. Слушай, я хочу сказать одну вещь… Даже если тебе очень понадобятся деньги, Гриша, никогда, никогда в жизни не проси у меня взаймы. Я очень добрая, но мне самой они нужны. И я, клянусь чем хочешь, никогда никому взаймы денег не дам.

– Да нужны они мне! Кто у тебя что просить станет? Тоже мне, миллионерша! Про какие деньги говорить, когда ты полы моешь?

Нина возмутилась:

– А ты знаешь, что великая Грета Гарбо мыла полы для того, чтобы у нее всегда была тонкая талия. Ты мою талию видел? – Она сбросила кофту, оставшись в тоненькой маечке, едва доходившей до пупка. – Вот моя талия! Сорок восемь сантиметров. С половиной, если после еды.

– Ничего, – оценил Гриша. – А Грета Гарбо кто такая?

– У тебя видак есть? – спросила Нина, все еще не одеваясь.

Гриша смутился:

– Оденься. Есть у меня видак. Завтра приходи!

Никакого видака не было. Ни у него, ни у Терещенки, ни у Воронкова. Но добыть его было просто необходимо. В первый же выходной Гриша отправился в антикварную лавку, крепко зажав в кулаке единственное богатство – старинную монету.

ГОЛОС ГРИШИ:

– Мать просила продать ее в самом крайнем случае. Но, по-моему, этот случай наступил. Достал я тот видак. Подержанный, правда. Но за бутылку водки Терещенко привел его в божеский вид.

И Нина пришла. Смотрели мы с ней старое кино, которое она так любит…

Какая-то девушка отчаянно отплясывает на лестнице.

Изображение на экране «скачет» – пленка затертая, да и видак не новый.

Гриша ударил по нему кулаком. Картинка выправилась.

– Это и есть твоя Грета Гарбо? – спросил он Нину, показывая на пляшущую на экране актрису.

– Какой ты темный. Это Марика Рокк. Я в кинотеатре пела, я все старые фильмы знаю. Этот называется «Девушка моей мечты». А ты вот о какой девушке мечтаешь?

– Я-то? Не знаю. Чтоб добрая. Чтоб готовить умела. А Лешка – о богатой. Но вообще-то, если на Лешку позарится какая богатая, так ей будет хорошо за семьдесят. И та будет дурой.

Нина оборвала его:

– Смотри лучше кино. Мама говорила, что оно трофейное. Его после войны привезли. Все видели эту картину по сто раз. У нас весь двор смотрел – мама рассказывала. А один мальчик всех тянул на дерево залезть. Говорит, если на дерево залезть, будет видно голую Марику, когда она сидит в бочке и купается. Бывают же дураки!

Нина вдруг вскочила, начала бить чечетку.

– Я так тоже могу. Даже лучше!

Она плясала без устали, а потом вдруг заплакала.

– Ты чего? – обомлел Гриша.

– Я никогда не плачу. Это так! Она про любовь поет, дура. Вот мне и стало грустно. Ты не думай, я сильная!

Фильм кончился, а они еще долго сидели на диване и просто молчали.

И не надо было никаких слов, им достаточно было молчать вдвоем.

ГОЛОС ГРИШИ:

– Поначалу я не понял, что со мной происходит. А когда понял, было уже поздно. Накрыло меня волной, из-под которой в одиночку не выбраться. Со мной такое было только однажды, в пятом классе. Но та девочка была моя одноклассница, и потом, рядом была мать. А теперь… Чужое место, чужой город, и Нина, которая старше меня на целых семь лет и к тому же любит какую-то женатую сволочь.

* * *

Ночью он пробрался на кухню, где на раскладушке спал Терещенко.

– Серега, Серега! – позвал он его.

Терещенко продрал глаза:

– А? Шо тебе, Гриня? Починить чего еще?

– Серега, у меня такое горе…

– Помер, что ли, кто? Поминки нужны?

– Да нет, я не к тому. Чего делать, когда ты влюбился?

– Я? Типун тебе на язык, Гриня!

– Да я влюбился, не ты. Что делать?

Терещенко обрадовано вздохнул:

– Тьфу ты! Шо делать, шо делать. Выпить треба.

И он полез за бутылкой.

Нина не спала. Она сидела с поварихой Элей на кухне кафе.

– Вчера у меня электропроводка перегорела от старости, – рассказывала Эля. – Названивала я в диспетчерскую так упорно, что обломала все ногти о диск телефонный. Сижу в темноте с поломанными ногтями, без сигарет. Жду электрика. Приходит наконец дядька лет сорока. Одно слово – слесарь. Я всех слесарями зову – электромонтеров, сантехников и даже которые с телефонной станции. Приходит тот слесарь, перегаром пахнет, весь помятый. Поковырял тупо проводку, посмотрел на меня, на свечку и вдруг говорит: «Ты что, одна живешь?» «Да, одна». «Так выходи за меня замуж. Одной жить не годится». Я говорю: «Я вечно котлеты пережариваю. И люблю другого человека». Ну это я про своего Смирнова, который то ходит ко мне, то не ходит. А слесарь спрашивает: «Тебя-то твой любит или как?» Я честно призналась: «Или как». Он перестал ковырять проводку, как будто обиделся, собрал свой чемоданчик – и на лестницу. «Вот пусть он тебе проводку и чинит, раз ты такая дура и так его любишь». Я его догнала и говорю: «Проводку он чинить не будет, потому что не умеет, это не его профессия. А вы дайте мне сигарету, хоть какой-то от вас толк будет!» Он достал мне одну помятую «Яву», дал прикурить и ухмыльнулся: «На кой ляд тебе тот мужик сдался? Любить надо мужиков, которые женятся и чинят проводки. Остальное – баловство». И ушел совсем. А я осталась одна. Чего, спрашивается, слесарь приходил? Замуж меня позвал и дал закурить. Но по большому счету, он, наверное, правду сказал. Не тех мужиков мы любим, понимаешь! Не тех!

Нина вздохнула:

– Эля, а я песни свои на кассету записала. Отнесу их на радио, там послушают и обязательно дадут в эфир.

– Кто о чем, а ты о песнях, – обиделась Эля. – Ты наконец реши, что для тебя важнее – любовь или песни.

– Для меня это одно и то же, – улыбнулась Нина.

– Последним делюсь с тобой, хлопчик. Помогает, даже очень. – Терещенко передал Грише бутыль.

– Не буду! Да я и не к тому.

– А я к тому! – Терещенко отнял бутыль и выпил сам. А как выпил – улыбнулся: – Жениться, значит, будешь? На гармошке сыграть нужно?

– Да я не к тому. Я влюбился. А про женитьбу пока не думал! Серега, у тебя есть жена?

Терещенко вздохнул:

– Жена есть, две дочки есть. Старшая теперь уж невеста – ей семнадцать. Ушли от меня… Мать моя только одна на целом белом свете в меня верит, а я ей денег не шлю. Потому шо все деньги, сам знаешь, на горилку проклятую уходят. А жену я ой как любил! У ней глаза – о! Как в той песне: «Три бриллианта в шесть каратов»! А фигура! Ой, как же я по той фигуре-то стосковался, по ночам так и снится. А у твоей-то как фигура?

– А я пока не всю видел, – честно признался Гриша.

– Так шо ж ты сидишь, сложа руки! – возмутился Серега. – Смелей надо быть! Раз-два – и всех делов… Мне потом расскажешь.

– Как это «раз-два»! Легко сказать раз-два! Да я же люблю ее!

– А она?

– Она меня не любит, она любит другого! У которого жена, трое детей и теща глухая! – заорал Гриша.

Из комнаты послышался злой голос разбуженного Леши:

– Я вам обоим сейчас такую покажу любовь! Если не заткнетесь, встану, не поленюсь, вы до конца жизни про всякую любовь забудете!

Оба вздрогнули, ибо знали, что Воронков в гневе ужасен. Потом Терещенко сказал очень тихо:

– Ты не бойся, Гриня. Горю твоему помочь можно, хоть оно и смешное. Я тебя научу, как с той певичкой хорошо поладить. Я ж человек тонкий!

Было уже очень поздно, Ира засиделась дома у Гены. Его маленькая комната вся была напичкана книгами, старой мебелью. Ира кормила большущего зеленного попугая, сидящего в клетке. Попугай кричал человеческим голосом: «Покорми Кешу! Покорми!»

Гена смотрел на Иру.

– Никогда не думала, что ты любишь птиц, – улыбнулась она. – Он и правда такой прожорливый?

– Нет, он даже не понимает, что кричит! Кеша мне от бабушки достался. Как и эта квартира. Старичок уже. Он меня еще молодым помнит. Если вообще у птиц есть память.

– Я в детстве мечтала иметь попугая и подзорную трубу. Смешная такая мечта, мальчишеская. Книжек начиталась про пиратов, – призналась девушка. – С Кешей, наверное, не бывает скучно?

– Это так. К тому же при всей болтливости он не лезет в душу и никогда не предаст.

Ира еще раз оглянула комнату.

– У тебя, как в музее. Я почему-то по-другому представляла твое жилище.

– Это все бабушкино. Раньше меня бесили старые вещи, а вот ее не стало – и оказалось, что я к ним очень привязан. Даже ремонт не хочется делать.

– Значит, ты боишься все разрушить?

– Как ты догадалась?

Гена смотрел на Иру влюбленными глазами.

– Я сама такая. Иногда понимаю, что в жизни надо что-то изменить, чтобы она двигалась дальше. Но становится страшно от мысли, что станет хуже, а то, что было, уже не вернешь.

– А что бы тебе хотелось изменить?

– Ну… Например, сделать ремонт в квартире.

– Точно. Обои уже давно обветшали, надо бы поменять их, а я представить себе не могу эту комнату другой. Эти обои кажутся мне самыми лучшими в мире, хоть они и немодные, и давно выцвели… Наверное потому, что у меня с ними есть какое-то общее прошлое.

– Но все равно когда-нибудь тебе придется это сделать. Они отжили своей век, все когда-нибудь кончается… С тобой не бывало такого, ты понимаешь, что тебе совершенно необходимо что-то для себя решить, а ты начинаешь сам с собой играть в прятки. Прячешь эту мысль в какие-то закоулки, а потом ходишь ищешь ее, но вместо нее находишь много других, неважных мыслей, и они заставляют тебя забыть о той, главной. Так продолжается бесконечно долго… Со временем ты забываешь, что же такое важное тебе надо было сделать, и это становится навязчивой идеей. А потом, когда вдруг вспомнишь, снова начинается игра.

– Так происходит с человеком, который придумал себе иллюзию и не хочет с ней расставаться, – вдруг сказал Гена.

– Иллюзию… – повторила Ира задумчиво. – Возможно… Да, наверное ты прав. Иллюзию… Ты будешь смеяться, но у моей бабушки в квартире были точно такие же обои. И сейчас я чувствую, что попала в детство. Бабушкиного дома давно уже нет… И бабушки тоже. И необыкновенных пельменей, которые она готовила, никогда больше не будет…

– Перестань грустить! Если мои обои вызывают в тебе печаль, я немедленно их сдеру. И знаешь, я умею делать вкусные пельмени. Придешь ко мне на пельмени?

– Обязательно приду, – улыбнулась Ира, – мне с тобой как-то необыкновенно хорошо. Будто я знаю тебя сто лет. – Она вдруг посмотрела на часы: – Прости, мне пора! И не провожай, пожалуйста.

– Тогда я позвоню тебе через час.

– Нет, не сегодня, – смутилась она. – Спасибо за кофе. Пока, Кеша. – Она помахала попугаю рукой, быстро надела пальто и выскочила на улицу.

Гена подошел к окну. И… И вдруг увидел то, чего меньше всего ожидал увидеть.

Иру у его дома встречал молодой человек на роскошной иномарке. Он вышел из машины, чем-то долго возмущался, размахивал руками… Ира молчала, а потом как-то робко села в машину. Машина уехала.

«Так и должно было быть! – подумал Гена. – Ну конечно, она такая красавица! И у нее есть другой, я просто друг. А я-то, дурак, так надеялся…»

Попугай все просил есть, но Гене в тот вечер было не до того…

Гриша разгружал товар у ларька. Свирепый Ахмед командовал:

– Быстрей! Еще быстрей! Ничего делать не умеешь, осел двугорбый!.

Гриша сгибался под тяжестью груза, пыхтел… Но терпел все – и холод, и оскорбления хозяина. В тот день он купил кассету с «Серенадой солнечной долины» – Нина давно просила этот фильм.

И уже вечером в его съемной квартире оглушительно играла музыка из «Серенады», на экране телевизора танцевали братья Николас.

Нина учила Гришу бить чечетку. Он попытался прижать ее к себе, но она спокойно сняла его руки со своей талии:

– Скоро весна. Весной мы вылупимся из кокона – как бабочки. И полетим к солнцу… И я полечу к нему! А ты будешь писать нам письма.

– Я не умею. И не очень хочу писать… вам… Не уходи! – попросил он.

– Знаешь, почему с тобой так хорошо? – спросила в ответ она. – Потому что ты не задаешь вопросов. А когда ты будешь их задавать, все хорошее кончится.

ГОЛОС ГРИШИ:

– Я обещал ей никогда не задавать никаких вопросов. Я сказал, что буду только помогать ей всегда и во всем. И она стала приходить ко мне почти каждый день. Тогда, когда Лешка работал в ларьке, а я сидел дома. По нечетным. А по четным она знакомилась с продюсерами, спонсорами и меценатами. Они много чего ей обещали, но мало чего делали… А она все верила. Взрослая – и такая жутко доверчивая дурочка.

Нина стояла посреди большого кабинета. За письменным столом возвышался долговязый хозяин офиса.

– Здрасьте, – улыбнулась Нина, – вы вчера слушали меня в кафе и сказали, что у меня чудесный голос, что вы хотите финансировать выпуск моего компакт-диска. Разве вы не помните? Я Нина. Вы сказали, что любите искусство!

Она улыбнулась и вдруг увидела, что на подоконнике сидит еще один человек – этакий крепыш. И радостно, самозабвенно пересчитывает большущие пачки денег. Нина повеселела – не обманут, в самом деле богаты!

Она улыбнулась долговязому. Но он почему-то вздохнул в ответ и сказал «крепышу»:

– И этой, Степа, тоже нужны деньги. Вот так цинично: деньги, деньги, деньги… мани, мани, мани… Всем надо денег. Никто не хочет делиться теплом, все выманивают мани. И эта такая же.

Нина возмутилась:

– Но вы же вчера обещали помочь мне! Вы же мужчина, вы должны держать слово. Вы сказали, что мы сделаем клип. Я вас в клипе тоже сниму! – она снова улыбнулась.

Мужчина оценивающе посмотрел на нее и вдруг предложил:

– Давай лучше я тебя сниму.

Нина испугалась. Какой оборот принимает дело! Она попятилась.

– Я… я замужем, – соврала она. – Я люблю мужа!

– Все замужем, – сказал долговязый. – Я тебя, что, в храм зову, венчаться? Приятно проведем время – это же лучше, чем ничего!

– Нет! – крикнула Нина. – Не в ресторан водить меня вы обещали, а деньги на искусство.

– А я все проиграл вчера, понимаешь! Так вышло, – заорал в ответ Долговязый. – Пятьдесят тысяч баксов за вечер проиграл. Те самые, которые берег на благотворительность. Вот незадача! Ну что ты смотришь так? Нет денег, нет! Искусству не суждено развиваться, – он кивнул на крепыша с пачками, – это уже не мои деньги, честное слово, это партнера. Ну что ты стоишь, топай к мужу! – И стукнул кулаком по столу, так, что крепыш злобно сплюнул, ибо сбился со счету…

Печальная Нина ни с чем вернулась в свое кафе.

– Дал? – ехидно спросил ее Эрик.

Нина свернула дулю.

– А ты ему? – не унимался Эрик.

Нина показала две дули.

Эрик засмеялся:

– Я тебе говорил, не полежишь на диване – не появишься на экране? Говорил или нет?

Нина не слышала его, она молча прошла в свою каморку. Села на продавленную раскладушку. И сказала портрету любимого (он снова висел на месте):

– Ничего, милый! У нас все будет! И квартира. И машина. И трое детей. И еще трое! Ничего ты не знаешь, бедный, про мою жизнь. Может быть, это и хорошо, что ты ничего не знаешь?

Она грустно улыбнулась любимому.

Серега Терещенко замечательно играл на гармонике и прекрасно варил борщи. Гриша уплетал его творение за обе щеки. А Терещенко учил его жизни.

– В ресторан ее вести надо. Потом вечер при свечах. Тогда она твоя непременно. Ну что ты смотришь на меня, Гриня? Я тут место одно знаю, недорого и культурно. Одной рыбой, правда, кормят, но какая разница – что рыба, что мясо! Главное, потом домой ее приведешь, портвейн достанешь – водки ни-ни, свечи зажжешь… И стих какой выучи. Или тост хороший про высокие чувства. Тут я тебе помогу, подберу литературу подходящую. Вот, например, Шекспир.

Кто под звездой счастливою рожден —
гордится славой,
титулом и властью.
А я судьбой скромнее награжден.
И для меня любовь – источник счастья.

– Ну как?

– Серега, кто ж тебя так вкусно готовить учил? – невпопад сказал Гриша.

– Тьфу ты! Я ему за поэзию, а он мне за харчи! – сплюнул Серега, но потом сам улыбнулся. – Да я ж повар по первому образованию. Кулинарный техникум закончил. Я ж, когда трезвый, такое сготовлю! Но искусством увлекся. В искусстве-то интересней. Что там борщ! Обезьяну научишь. В искусстве того, веселей. У ней когда выходной-то, у крали твоей?

– В пятницу.

– О! В пятницу и позовешь, – резюмировал Терещенко. – Дело нехитрое, а стихи наизусть выучи, без шпаргалки чтобы, да и про свечи не забудь!

Гриша послушался мудрого совета.

В рыбном ресторане Нина ничего не ела, а только задумчиво ковыряла вилкой в тарелке. Неподалеку от них сидели две немолодые, хорошие одетые женщины. Гриша чувствовал себя неуютно. Мял уголок скатерти, озирался по сторонам.

– Зачем сюда пришли? Деньги некуда деть? Взяли бы вина, посидели дома! У меня есть кино хорошее, – раздраженно сказала Нина.

– Стыдно все время сидеть дома. Мы ж в Москву приехали! – возразил Гриша

– Мы не жить и развлекаться приехали, а на заработки! – парировала девушка.

– Может, я… тебя… я тебя пригласить хотел? Ну угостить…

– Пошел ты! – разозлилась Нина. – Учти, деньги пополам платим. Я так привыкла! Слушай, я тут недавно к одному богачу заходила, ну, денег попросить на свои записи. Вот это офис! У него в кабинете четыре здоровые красивые вазы стоят. Он мне, знаешь, что сказал? Говорит, каждая ваза по десять штук баксов стоит. Представляешь? Когда он отвернулся, я, честно скажу, хотела вазу взять – и бегом. Думаю, Бог бы меня простил. А ты как думаешь?

– Не знаю я, ему виднее…

– Разве это воровство? Я же не на шмотки какие деньги у него просила… На серьезное дело! Хотела, честно, клянусь, одну-единственную вазочку взять! Потом испугалась. А вдруг бы меня в тюрьму забрали? Честно скажи, ты бы мне в тюрьму передачи носил? – вдруг улыбнулась она.

– А что ты любишь? Говори сразу, чтобы я запомнил!

– Типун тебе на язык! – вздохнула Нина. – Ни в какую тюрьму я не сяду! Еще чего придумал – чтобы я тюрьму попала!

– Я? – обалдел Гриша. – Да это ты сказала первая!

Не вышло романтического ужина. Поругались – да еще как громко!

Соседи за столиком брезгливо глядели на них. Одна дама сказала:

– С тех самых пор как в дворники пошли диссиденты, Москва стала самым грязным городом. А как сюда приехал весь этот сброд, житья нет совсем.

– Вы не любите маленьких людей, – хихикнула вторая.

– Это те самые маленькие люди, которые не дадут вам спокойно вечером дойти от станции метро до дому. Заметьте, это не герои великой русской литературы XIX века, а герои современной передачи «Криминальная хроника». – Она обернулась к Нине с Гришей: – Нельзя ли потише? Вы здесь не одни, молодые люди! – И злобно прошипела своей подружке: – Натуральное быдло.

И без того заведенная Нина в два прыжка оказалась у столика дам. И, подбоченясь, пошла в наступление:

– Я тебе сейчас весь парик ощипаю! Думаешь, если у тебя норковый берет, ты культурная? У нас в городе одна сумасшедшая в таком берете ходила. Вот клянусь, точно такой же! И весь в дырках! Слушай, ты на нее так похожа!

Испуганные женщины застыли от ужаса.

– Ради бога, молчите, они могут начать драться! – шепнула одна другой.

– Я? Драться? – взвизгнула Нина. – Посмотри на меня! Несчастная! У меня прабабка княжна! У нас дома два серебренных блюда, которым по сто лет! Не то что твой берет из вонючей кошки!

Женщины вскочили и бросились к выходу.

Нина вернулась за столик:

– Одно блюдо я продала, когда в Москву ехала, – сказала она Грише. – А как бы иначе я добралась?

Смущенный Гриша опустил глаза.

Нина вздохнула:

– Они правы. Мы быдло! Например, ты знаешь, каким ножом рыбу едят? Я – нет! Поэтому так и осталась голодная. Пошли домой!

Дома Гриша все сделал по совету Терещенко. Усадил Нину смотреть телевизор, а сам – на кухню. Сыр нарезал, потому что в ресторане они не наелись. Вина достал. И свечи. И готовился уже войти с этим вином и свечами в комнату, как услышал Нинин голос.

– Скоты все мужчины, это я давно знала. Один мой любимый – интеллигентный человек. На пароходе меня возил. Представляешь, море, волны и мы на корме целуемся. Как будто это фильм «Титаник».

– А он ди Каприо… – злобно прошептал Гриша, зажигая свечи.

– Е те амо, гуэррида. Я люблю тебя, дорогая. По-испански мне говорил… – кричала Нина восторженно, вспоминая своего переводчика.

– Ё-моё коррида, – повторил иронично Гриша, заранее планируя, как он сейчас ринется в бой…

Но тут Нина снова подала голос:

– Все мужчины действуют одинаково. Сначала зовут тебя в ресторан, потом приводят домой, потом включают телевизор или музыку, а потом приносят вино и свечи. И думают, что ты с ними пойдешь в кровать. Ну не нахалы? Но я знаю – ты не такой.

Гриша замер. Как она угадала?

– Я знаю, ты другой, – ласково сказала Нина. – За это я тебя и ценю. Ну что ты там застрял, иди сюда! Неси свой сыр, кушать очень хочется!

Гриша быстро запихнул обратно в холодильник вино, а заодно свечи в подсвечнике и сыр. Потом достал сыр обратно… Нет, сегодня ничего не получится.

Вошел в комнату угрюмый и с сырной тарелкой.

– Смотри, что я нашла! – Нина потрясла снятой с полки оранжевой книжонкой. – Небо послало нам эту книгу. Уверена, она не твоя и не твоего друга Леши. Это, наверное, от хозяев осталось! «Хорошие манеры на каждый день». Вот! Вот чем мы будем заниматься! Учиться хорошим манерам! Чтобы стать людьми, а не быдлом!

По заснеженным рельсам медленно двигались трамваи. На трамвае Гриша всегда провожал Нину. До ее кафе всего две остановки.

ГОЛОС ГРИШИ:

– «Если тебе удалось занять свободное место, не делай вид, что тебя занимает пейзаж за окном и ты не видишь стоящей около тебя пожилой женщины. Пока на твоих висках не засеребрится седина, ты должен чувствовать себя во всех видах транспорта, как заяц в чистом поле…»

Эту дурацкую книжку мы с ней зачитали до дыр. Но ей нравилось изучать хорошие манеры. Потому что она мечтала выбиться в люди. А мне нравится все, что нравится ей!

Вчера пришло письмо от матери. Мать пишет – сохрани себя. Я-то сохраню. Только кому мы такие нужны в столице? Тут, мама, дружба – это вроде предрассудка какого. Потому когда людей много, то не до чего. Лишь бы самому выжить. Один у меня друг – Нина. И в ту я влюблен. Вот тебе и задача!

Гриша читал Нине учебник хороших манер. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно.

Вошел Терещенко. Увидав Нину, вздрогнул:

– Мама дорогая, звиняйте меня, думал, шо Гриша один тут. – Он двинулся к девушке. – Дама, я по искусству. На гармонике играю. Имею работу. Обслуживаю похороны и свадьбы. Если надо, обращайтесь.

Нина засмеялась:

– Похороны мне не надо, свадьбы – да! Я тоже артистка! Певица!

– Коллега! Дозвольте ручку! – потянулся к ней Терешенко. И так припал к руке, что Нина прошептала Грише:

– Он, что, маньяк?

– Ой, коллега! Какой с меня маньяк? – усмехнулся Терещенко. – Может, мы споем с вами вместе?

– Нет! Мне пора!

Нина спрыгнула с подоконника, оделась и убежала.

– Яка сексуальна! – простонал Терещенко вслед.

– Что ты наделал! – схватился за голову Гриша.

…Терещенко загладил свою вину тарелкой фирменного борща.

– Ну, первый раз не вышло, ничего страшного. Другой раз выйдет, – утешал он Гришу. – Я тебе вот что лучше расскажу. Была у нас в городе артистка с музично-драматичного театра. На возрасте. Не то тридцать восемь, не то сорок три. Она ж про себя думала, шо всегда двадцать два. По дому ходит в пеньюаре. Попугай на плече. А роли – одна фраза за спектакль: «Просчайте, миледи!» Она ж мечтала Офелию или там леди Макбет сыграть, а ей одних горничных. Разве в горничных талант раскроется? Тут ее режиссер с Киева в кино позвал, пробу сделал. Она уж старалась, так старалась, а он ее не берет, гад! Поглядит ту пробу и говорит: «Галя, в вас нет загадки!» Она ко мне кинулась вся в слезах – Серега, ты мне расскажи, как загадку сделать? А я ей отвечаю – загадка, она или есть в душе, или ее нема. – Терещенко склонился к уху Гриши. – Я ж тебе шо умное говорю, я на бабу твою глянул. Загадка есть!

– Она не моя! – печально сказал Гриша. – И до ресторана ничего не было, и после…

– Она еще погуляет, остепенится, до тебя вернется. Главное что? Видная женщина! И с загадкой!

– Она чужая! – не унимался Гриша.

– Ты стишок ей прочел, шо я учил? – строго спросил Терещенко.

– Забыл, – простонал Гриша.

– Вот телок! А свечи где?

– Где-где… В холодильнике. Я их со страху туда попрятал…

Глаз Терещенко зажегся.

– А портвейн-то цел?

– Цел.

– Так шо ж ты молчишь, бисов сын? Неси, пока Лешка не пришел!

…Гриша не пил. А Терещенко «уговорил» всю бутылку. И все «втирал» Грише про загадку, что в Нине видна. И про породу. И про то, что однажды у него все получится…

В кафе Нина наигрывала на фортепьяно мелодию «Амаполы».

За одним из столиков сидели Гена и Ира. Гена был мрачен. Ира пыталась его развеселить:

– Как попугай поживает?

– Попугай поживает хорошо. Привет вам передавал.

– Разве мы не на «ты»?

– Мне бы не хотелось навязывать свою дружбу. Ведь нас связывает работа. И вы – старший по званию! – довольно сухо ответил он.

– Во-первых, никакой я тебе не старший по званию. Во-вторых, если бы мне была неприятна наша дружба, я нашла бы способ сохранить официальность в отношениях. Ведь это я настояла, чтоб мы пришли сюда! – Ира явно не хотела ссориться. – Мне нравится наше общение. И эта девочка мне нравится – которая поет. Мне нравится, что ты не задаешь вопросов. Возможно, со временем я сама тебе расскажу…

– Ты ничего не обязана мне рассказывать, – мрачно сказал Гена.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Возможно, я знаю больше, чем ты думаешь, – слегка усмехнулся он.

– И все же ты не знаешь ничего, – вздохнула она.

– Возможно, я не захочу этого знать.

– Я не понимаю тебя. Ты вообще какой-то странный… У тебя что-то случилось? Нет, ты можешь не отвечать…

Гена нервно перебил ее:

– Ничего у меня не случилось. Все в полном порядке.

– А у меня случилось, – грустно призналась Ира. – Но пока тебе ничего не скажу. Тебе самому сейчас не очень легко! Не буду грузить своими проблемами!

– Ну и напрасно! Я всегда готов тебе помочь, – тут же отозвался Гена.

– Не знаю, может ли мне кто-нибудь помочь…

Гена увидел, как в больших глазах Иры блеснула слеза.

Потом Ира молчала весь вечер, слушала, как поет Нина.

И песни в этот вечер были только грустные…

У небольшого зеркала вертелся Воронков. Костюм сидел на нем, как на корове седло.

– Эта ж Хьюга Босс, в секонд хенде взял. Дешево и сердито, – несказанно радовался он покупке. – Сразу видать – фирма. Смотрю на себя в этом прикиде, Гриня, и думаю – пробьюсь! Выйду в люди. Весь наш городишко мною гордиться станет. Приеду на «Мерседесе», на крайняк на «Вольве», пройду по главной улице – все ахнут, скажут – Воронков приехал! Крутой парень! А чё ты вместо прикидов фигню всякую покупаешь? Кассеты, блин… Время переводишь только и деньги. Надо человеком становиться! Я ж тебе, как брат, я тебе хорошего хочу! А ты…

Гриша его не слушал.

Воронков продолжал любоваться собой и костюмом.

– Язык, что ль, английский выучить? А! И так сойдет! Орел!

– Орел! – подтвердил с иронией появившийся в дверях Терещенко. – Ты мне, Леш, костюм одолжишь, когда я буду ходить на богатые свадьбы?

– Фиг тебе! – отрезал Воронков. – О, дружбаны! Один не просыхает, другой по жизни бескультурный. Чего в Москву приехали? Зачем вам столица? Один Леша у нас… орел!

Они пробирались по сугробам. Нина торопилась на важную встречу – шла к некой даме-банкирше.

– Женщина! Все добро в этом мире от женщин, – восхищенно тараторила она. – Я чувствую в ней родственную душу. Представляешь, сама позвала меня к себе в офис. Сказала, что очень важный разговор. Тут наверняка все чисто, никаких ужинов со свечами, никаких диванов… Э, родной мой, женщины благороднее мужчин. Я произведу хорошее впечатление. Уверена! Остался один шаг до славы!

Бизнес-леди, женщина лет тридцати пяти, была безупречно причесана и одета. Она просматривала бумаги.

Нина предстала перед ней в потертых джинсах и тесном свитере.

– Здрасьте!

Леди посмотрела на нее с плохо скрываемой брезгливостью, однако быстро взяла себя в руки.

– Садитесь. Чай, кофе?

– Чай, пожалуйста. Можно с конфетами?

Нина была не из стеснительных.

Леди достала коробку такой красоты, что в ней золото хранить, а не конфеты. У Нины аж челюсть отвисла.

– Марина, два чая, – скомандовала леди секретарше, а потом обратилась к посетительнице: – Вот что, Нина… Как вас по отчеству?

– Зачем по отчеству? Я артистка.

– И все-таки! – настаивала хозяйка.

– Георгиевна.

– Вот что, Нина Георгиевна. Я сама давно хотела приобщиться к миру прекрасного, да все недосуг. У меня есть к вам деловое предложение. Прошу его рассмотреть.

– Обязательно рассмотрю, конечно! Любое! Меценатство – это замечательно! – засияла Нина.

– Речь идет не о меценатстве. У вас голос – у меня деньги. Вы умеете петь, а я зарабатывать. Но я тоже хочу петь! – вдруг заявила леди.

– Зачем? – изумилась Нина.

– Я давно мечтаю петь, но у меня нет голоса. Зато есть деньги! Вы нуждаетесь, насколько я понимаю…

Она еще раз оглядела одеяние девушки.

– Дальше, дальше давай, – занервничала Нина, невольно переходя на «ты».

– Дальше? Пожалуйста. Вот проект договора. Вы записываете для меня фонограмму, я оплачиваю услуги композитора, хорошую студию.

– Замечательно, спасибо, вы святая! Дайте я вас поцелую, как сестру!

Нина встала, но леди остановила ее.

– Постойте, постойте! Вы неправильно меня поняли. Мне эта фонограмма нужна самой. Теперь ясно? Под эту фонограмму буду петь я. Такой у меня каприз, и я в состоянии его оплатить! Мне немного славы, тебе немного денег. По рукам, Нина Георгиевна?

Наконец до Нины дошло.

– По рукам!

Она схватила огромную коробку с конфетами и треснула ею по голове банковской дивы…

– Ты что, с ней подралась? – спросил Гриша, снова взглянув на огромный синяк под глазом Нины.

– Зачем я буду драться с женщиной? Я с ее охранником подралась. Читай дальше.

У Гриши в руках была книга про хорошие манеры.

– «Ты и я, и каждый из нас – все мы люди, частицы человечества. И лучше всего не бросаться в глаза, не выделяться на общем фоне, как пятно от томатного соуса на белоснежной скатерти».

Нина не слушала, думала о своем.

– Мало я дала этой сволочи! Ничего, я еще окажусь на большой сцене! Я докажу! Знаешь, мой любимый разрешит мне петь, даже когда я буду замужем. Он культурный, просвещенный человек. Он будет сидеть в зале и слушать как я пою… А ты тоже будешь сидеть рядом, в зале, – добавила она.

– А нельзя, чтобы в зале я… один? Без него? – спросил Гриша.

Нина секунду подумала:

– Можно. Он будет сидеть в этот день дома. С нашими детьми. У нас их будет трое. И еще трое! Я им всем обеспечу блестящее будущее.

ГОЛОС ГРИШИ:

– Как я ненавидел ее в те минуты, когда она говорила о нем! А говорила она о нем постоянно. И всегда преувеличивала его достоинства. Я готов был придушить этого переводчика! Был ли он вообще, на самом деле? Однажды она сказала:

– Он, как духи, вроде они есть, а вроде их уже и нет. Хорошо, что я не поехала домой на праздники! Все равно он встречал бы Новый год с женой, дочкой и тещей. А что я? Позвонила бы ему за ночь раз десять. А он при жене не может говорить!

– Боится?

– Да нет, просто неудобно как-то…

Я сказал:

– Хочешь, я возьму трубку и поговорю с этой теткой?

А она мне:

– Она не тетка, а его жена, понимаешь, жена, достойная женщина!

Не понять мне этой Нины.

Понятно одно – Новый год мы встречали втроем. Она, я и Терещенко.

– Прости, мама, прости. Только ты у меня есть и искусство. Остальное ничего не стоит, даже гроша ломанного. В следующем месяце, мама дорогая, вышлю тебе пятьсот рублей. Если доживу, – сказал голубоглазый Терещенко и выпил стакан водки залпом.

Он всегда просил у невидимой мамы прощения, когда рука его тянулась за стаканом. Мама, наверное, прощала, поэтому Терещенко пить не переставал.

– Что моя жизнь? Клубника прокисшая. Отдал музыке все, взамен ничего не поимел. Только меня поимели. Ладно, будьте счастливы! – Он снова поднял рюмку.

– Только не напейся раньше времени!

Нина отобрала водку у голубоглазого малодушного Терещенки, который никак не мог завязать с «зеленым змием». Она не дала ему допить, потому что они втроем подрядились работать Снегуркой, Дедом Морозом и Зайчиком. Но уже во второй по счету квартире Терещенко, которого особенно охотно угощали все хозяева, позабыл все дедморозовские слова, нес отсебятину, а к утру был так жутко пьян, что где-то отстал и потерялся. Нина с Гришей одни возвратились в пустую квартиру.

– Дай Бог, чтобы в следующий Новый год мы с любимым вместе встречали гостей в моей квартире, – мечтательно сказала девушка. – Там будет розовый будуар и большая белая гостиная. Но это если будут две комнаты. А если одна – тоже ничего. Поместимся.

– Сколько ж у тебя денег? – поинтересовался Гриша.

Нина вздохнула:

– Пока шиш с маслом. Даже на половину ванной не хватит, – честно призналась она. – Слушай, что ты считаешь чужие деньги? Давай лучше почитай про хорошие манеры. Вдруг он поведет меня к своим родственникам, а я не знаю, как правильно рыбу кушать.

– А ты ее не кушай. Скажи, что костей боишься, подавиться можешь.

– А если осетрину подадут?

– А она, что, без костей? – удивился Гриша.

– Нет, ты тупее, чем я думала! В осетрине нет костей. В какой тебя деревне воспитывали?

– Ну ты, городская, сама с гор спустилась! Думаешь, тебе все можно? – завелся Гриша.

– Что ты сказал?! Повтори!

Нина вскочила, чуть не опрокинув стол.

– Ноги моей больше не будет в этом доме!

Гриша догнал ее в прихожей:

– Ты мне нужна!

– Нужна! Тебе еще рано про это думать! Тебе сколько лет!

– Двадцать один!

– Ну не совсем, конечно, рано, но лучше не думать!

– А если я думаю?

– Ну ты про что-нибудь другое подумай! Про хорошее! – уже вполне миролюбиво сказала Нина. – Ладно, наливай чаю! Остаюсь!

…За чаем вдруг опять чуть не разревелась:

– Кому я нужна! Думаешь, я ему нужна! Слушай, я звоню, а он иногда делает вид, что вообще меня не знает. Как будто его нет и я его придумала. Ладно… Поди сюда, зайчик, я тебе подарок сделала! – Она достала из кармана салфетку с вышитым зайчиком. – Это я ему вышивала, но дарю тебе. Пусть будет. Теперь никто вышивать не умеет.

– Спасибо. Я не зайчик, я свинья. Я тебе подарка не приготовил.

Грише стало стыдно.

– Ничего, год так хорошо начался. Будет много хорошего, ты мне поверь. Ты подаришь мне слона розового цвета. Я очень хотела такого слона. Но мне его не подарили ни мама, ни папа. Папа потом умер. А маме не до меня. Слона подаришь ты… Хорошо?

– Конечно! – обрадовался Гриша. Он хотел поцеловать Нину, но в этот момент в комнату ввалился Воронков.

– Ооо! Да у нас дамы. Это как понимать, Григорий? Представь меня девушке!

– Я пойду, – резко встала с дивана Нина.

Воронков преградил ей путь.

– Ну куда же? Ну зачем же? Мадам, мы столько о вас слышали! Посидите с нами, составьте компанию, не то обидимся! А мы обиженные очень злые!

Он больно схватил ее за руку.

– Пусти! – с трудом вырвалась Нина и бросилась в прихожую. Было слышно, как хлопнула дверь.

– Рано начинаешь! И привел без предупреждения. Мы так не договаривались! – набросился Воронков на Гришу.

Тот виновато опустил голову.

– Думаешь, я таких не знаю? – продолжал бушевать Воронков. – Чай будут приходить пить, а потом обворуют! Гляди у меня! – Потом он немного смягчился и гадко хихикнул: – Ну ты хоть ее уложил?

– Не смей! Она не такая!

Леша обалдел:

– А что ж вы с ней делаете? Песни поете?

В кафе была закрытая новогодняя вечеринка. Веселились «крутые». Нина пела для них весь блатняк, какой только знала, Гриша делал вид, что подыгрывает на гармошке. Правда, Терещенко научил его нескольким аккордикам, но это так, баловство. Просто Нине хотелось, чтобы в этот вечер она пела не одна. При Грише не так уж и приставать станут, а то ведь она этих господ знает – чуть поддадут и…

В общем, он пел и плясал вместе с ней. Для безопасности.

«Крутым» нравились песни Нины. Особенно Главному – толстому мужику с длинным «хвостом» волос и руками, унизанными перстнями. Он даже едва не заплакал:

– Как ты похожа на мою маму! Она тоже хотела петь, но папа не разрешал ей! Садись сюда, девочка. И ты, мальчик, садись. Эрик, эта девочка – украшение твоей дыры, – сказал он хозяину кафе. – Цветок, который растет на помойке. Самородок мой, не бойся, я тебя не трону! Я просто хочу помочь. Не надо никакого спасибо, ничего не надо – я от чистого сердца. Эрик знает, что сердце у меня чистое.

– Большое сердце. Доброе. Великое сердце! – подобострастно залепетал хозяин кафе.

Главный усадил Гришу и Нину возле себя, обнял. Достал две визитки.

– Дети, приходите завтра по этому адресу, и у вас больше не будет проблем. Мои дорогие, мне ничего от вас не надо! Я просто хочу помочь, потому что девушка так похожа на мою маму!

– За маму! – заревели бандиты и стали чокаться.

Нина пнула ногой под столом Гришу:

– Теперь у нас все будет!

Пустая большая квартира в новостройке. У широкого окна стоит Ира. По комнате ходит молодой человек, который встречал ее на машине возле дома Гены. Он страшно волнуется.

– Даже не знаю, что сказать. Я напуган, взволнован. В конце концов я убит! Только начал все строить – свою жизнь, карьеру, наконец эту квартиру. Для нас, для нас с тобой! И вдруг такое. Ну это так… так некстати!

Ира обернулась:

– Как ты сказал, Кирилл? Некстати? Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?

– Я-то понимаю. Извини, Ирина, употребил не то слово. Но дело не в словах, а в ответственности, которая должна быть подкреплена поступками. Любить – это значит нести ответственность за кого-то. А все эти охи-вздохи… Сама понимаешь, уже не маленькая. А когда чувствуешь ответственность, Ирочка, становишься разумным. Я даже не побоюсь этого слова – расчетливым. Но эта расчетливость не холодная. Эта расчетливость гуманная. Вот именно – гуманная!

Ира села на подоконник.

– Оборвать жизнь – это гуманно?

– Но ведь его еще нет? Ведь он или она еще не родился! А мы? То есть я и ты – взрослые люди. И мы должны осознавать меру ответственности за этот шаг. Ты посмотри – ремонт еще не начат. У меня куча проблем на фирме. На меня сейчас давят вот так! И в этот момент… сюрприз! Ты, видишь ли, беременна! Милая моя, дорогая, хорошая, я тоже люблю детей. Но я ненавижу внезапность. И не поощряю быстрых решений!

Кирилл сел рядом с Ирой.

– Я любил тебя и люблю. Мы знакомы не один день. И казалось бы, должны понимать друг друга с полуслова.

Ира решительно спрыгнула с подоконника, ее теперь тяготила его близость.

– Ты прав. Именно «казалось бы». Но ведь этого понимания нет. Его и не было. Кто-то из великих сказал: «Иллюзии свои мы оплакиваем порой так же горько, как покойников». Это чистая правда. Терять иллюзии тяжело. Но необходимо. Я все поняла. Я ухожу.

Кирилл растерялся:

– Ира, неужели из-за этого? Все наши годы знакомства…

– И пустых обещаний, – перебила она. – Да нет, не только из-за этого. Я вообще хочу уйти.

– В такой момент! – закричал он. – Завтра придет дизайнер, надо решать вопрос с перепланировкой. В конце концов этим кто-то должен заниматься! Я постоянно занят, у меня куча проблем, а тебе на это наплевать!

Ира обернулась в дверях:

– Честно? Да, наплевать! На дизайнера, на эту квартиру, на ремонт. И… прости, даже на все то, что нас когда-то связывало. Не удерживай меня, это бесполезно.

Она шла по городу, украшенному елками и новогодними гирляндами. Но на душе было скверно. Она не любит Кирилла – это понятно. Он всегда относился к ней лишь как к удобной вещи – это она тоже поняла. Ей ужасно нравится Гена – потому что Гена умеет понимать. Гена не эгоист. Гена – ее «половинка».

Но как быть, если она ждет ребенка от Кирилла?

Сидя за кухонным столом, Терещенко опять писал письмо маме, проговривая его вслух:

– Мама дорогая, одна ты у меня, за шо тебе огромное человеческое спасибо – ты родила меня, дурака. Пить я бросил, поняв, что через это все мои несчастья. Меня посещает добрая девушка. И мы поженимся. И вместе приедем к тебе. Только ты, мама, раньше не помри…

Ясное дело, он врал. Не было никакой девушки и рядом стояла бутылка водки, к которой Терещенко старался не прикасаться. По крайней мере, пока писал маме это письмо…

В кухню зашел Гриша.

– О, Гриня! Гармошка-то сгодилась? – обрадовался Серега.

– Сгодилась, – грустно ответил Гриша. – Нина теперь в гору пойдет, ей толстый обещал.

– А то ж плохо разве? В Наклонном зале Дома Союзов петь будет. А то в самом Кремле!

– В Колонном зале, Серега! Она про меня напрочь теперь забудет, хоть и не шибко помнила.

– Гриня, да разве ж тебя можно забыть? – Терещенко обнял друга. – Сидай, выпьем! Прости, мама!

Он придвинул к себе водку. И отложил письмо до лучших времен.

В подсобке кафе Нина рассказывала любимому (то есть портрету любимого):

– Теперь у нас, точно, все будет! И квартира, и машина! И дети! Этот толстый такой могущественный! Вот увидишь, он поможет мне!

Нина достала из-под вороха тряпок копилку, вытащила из выреза платья деньги – весь сегодняшний гонорар, сунула их в копилку. И на радостях поцеловала портрет.

– Ты слышал? Завтра. Завтра все начнется. Осталось совсем немного. Потерпи. И мы будем жить с тобой как настоящие люди!

Витая лестница красивого подъезда в центре города. По ней поднимаются Гриша и Нина.

– Только ты не вмешивайся, – предупредила она. – Я буду сама говорить. Вообще, я не знаю, зачем ты пошел!

– Пожалуйста, я могу и уйти, – обиделся Гриша.

– Э, брось! Уйти! Хитрый какой! Одну меня оставить? Мало ли что! Ты мужчина – или нет?…Хотя, конечно, видно сразу – люди они очень порядочные. Не обманут. Вот эта квартира. С Богом! Звони!

Гриша с силой нажал на кнопку звонка.

Дверь открыл… милиционер.

– К кому? Документы!

Нина опешила:

– Мы… Мы…

– Мы дверью ошиблись, – соврал Гриша, – нам этажом выше надо!

– Документы есть? Понятыми будете! – заявил милиционер.

– Какими понятыми? – дрожащим голосом спросила Нина.

– Обыкновенными. Хозяев здешних сегодня утром взяли. Вчера у них прощальная гастроль была. А сегодня, как в песне поется, «И всю контору скопом замели». Документы у вас есть?

– Вы хотите сказать, что их забрали в тюрьму?… И надолго? – не поверила ушам Нина. – Всех-всех? И большого толстого тоже?

– И большого! И толстого! – улыбнулся веселый милиционер. – Он же главный был, его первым и забрали.

Гриша схватил Нину за руку:

– Мы не можем понятыми, мы торопимся. Нас внизу ждут!

Он потащил ее вниз по лестнице. Потом они бежали, унося ноги подальше от злополучного дома. Наконец Нина остановилась и стала кричать на Гришу:

– Это все ты! Сам говорил, что невезучий.

– Ну говорил!

– Из-за тебя все! Все мои надежды рухнули. Ты приносишь одни неприятности! С тех пор, как ты появился, у меня ничего не выходит! Я знала! Из-за тебя! Уйди-уйди! Уйди от меня!

Гриша молча развернулся и обреченно зашагал, ничего не замечая вокруг.

Она прогнала его. Она не хотела его видеть…

ГОЛОС ГРИШИ:

– Хорошо бы скорее состариться и помереть. Не нужен я ей. По-любому. А кому я нужен? Воронков мне никто. У матери таких, как я, еще трое. Нужен был бы, не отпустила. Никого кроме Нины нет у меня. А ей до меня дела нет. Да и она никому не нужна. У нее ведь тоже никого. Кроме него, почти придуманного. И кроме меня, которого она совсем не любит. Как странно – Нина рядом, чувствуешь ее запах, а дотронуться нельзя. Это самая страшная из всех придуманных пыток. И Москва – это тоже пытка. Ты ее полюбил, а она тебя – нет. Ты со всей душой, а тебе – пошел вон. Много таких. Счастья вокруг полно. Но оно не твое. Живешь тут, вроде как в лотерею играешь. Все покупаешь билетики и все не можешь выиграть. И все надеешься… А выход, выход где?

Гриша шел по широкой московской улице – маленькая песчинка в толпе.

Город торопился, не обращая на Гришу внимания.

Ему не было дела до радостей и бед двух маленьких людей, которые только что поссорились, покинув злополучный дом.

В эти новогодние дни Гена почти не выходил из дому. И твердо решил для себя – Ире он звонить не будет. Он ей не нужен. У нее другой – это ясно.

Он клялся себе и божился, что останется просто ее приятелем. Да, так лучше. Но вечером рука сама потянулась к телефонной трубке, он механически набрал ее номер.

– Да. Говорите же…

Голос был взволнованным, но Гена молчал. И тогда она выпалила в трубку.

– Если это ты, то прошу, раз и навсегда прекрати меня преследовать. Мне больше от тебя ничего не нужно. И можешь не волноваться, от этого ребенка я все равно избавлюсь. Ты это хотел услышать?

Гена повесил трубку. Слова эти явно были адресованы не ему. Кому? Тому парню, что приезжал за ней на машине? Она говорила о ребенке… Он не ослышался?

Гена закурил, впервые за много лет, он ходил в волнении по комнате, а попугай Кеша при этом не переставал кричать свои глупости. И вдруг попугай отчетливо закричал: «Позвони! Позвони!» Надо же – это было что-то новенькое в его лексиконе! А вдруг… Вдруг он прав? И надо еще раз позвонить Ире?

Гена быстро набирал ее номер.

– Да. Я же сказала… – зло начала было Ира.

Молчать было глупо.

– Ира, прости, но это я, Геннадий. Я понимаю, что не вовремя. Мне ужасно хотелось сказать тебе в праздник какие-то хорошие слова. Но я не умею их говорить… Пусть за меня их скажет Кеша. Хочешь?

Голос Иры потеплел:

– Хочу. И даже очень!

Гена подошел к клетке с попугаем.

– Выручай, Кешка!

Попугай крикнул дежурное: «Покорми Кешу!» – но Ира на том конце провода рассмеялась.

– Ну что, Кеша – умница, правда?

– Правда, – сказала она.

– У тебя очень грустный голос.

Она не стала отрицать:

– Бывают в жизни моменты, когда не до веселья. Прости, вы с Кешей тут ни при чем.

– Ира, ты меня слышишь? Я сейчас подъеду к твоему дому, а ты спустишься вниз буквально на две минуты, – неожиданно для себя решил Гена. – Пожалуйста, прошу тебя. Не говори «нет»! Я хочу сделать тебе сюрприз.

Улица вся шатается, дома переворачиваются и падают на землю. Это потому, что Гриша пьяный. У него в руках недопитая бутылка вина. Он прикладывается к ней и улыбается жалко, глупо:

– Не нужен. Не нужен совсем никому!

Он уронил бутылку, она разбилась, красное вино разлилось по белому снегу. Точно кровь.

Гриша упал, хотел встать, но не смог – небо кружилось перед его глазами. В кружочке скачущего неба вдруг появилось лицо, потом шапка с кокардой.

– Парень! Ты меня слышишь? – спросил милиционер.

– О! Я тебя утром видел! – сказал Гриша.

– Не, не мог ты меня видеть. Я только приехал! Из другого города. К девушке своей приехал! А кому ты не нужен?

– Да ей же! Нине!

Милиционер, тоже пребывавший в подпитии, глубоко вздохнул:

– О, и мою Ниной зовут! И я тоже не нужен! Прогнала! У тебя Нина какая? Высокая блондинка?

– Нет, маленькая брюнетка. Какая разница, если мы расстались! И что теперь делать? Что?

– Страдать молча, как я страдаю! – ответил милиционер, сел рядом с Гришей в сугроб и похлопал сотоварища по плечу: – Иди домой парень, а то тебя менты заберут.

– Ты, что ль? – засмеялся Гриша.

Милиционер покачал головой.

– Не, я не смогу! Другие… Их много. Хочешь, я тебя донесу?

– Не надо! Спасибо! – Гриша пожал другу по несчастью руку.

С трудом встав, они разошлись в разные стороны.

Ира вышла из дверей подъезда, увидела машину Гены. Сердце радостно заколотилось.

Гена шел ей навстречу.

– С Новым годом!

– И тебя! Где ты праздновал?

– Честно? Просидел дома у телевизора.

– Я тоже, – вздохнула она, – правда, со мной были мама и папа.

– Я подумал, – вдруг улыбнулся Гена, – что этот сюрприз может тебя порадовать. Подойди, вот он.

Он открыл машину и… достал клетку с Кешей.

Из клетки доносилось тихое и знакомое: «Покорми…»

– Что это значит? – удивилась Ира.

– Пусть он поживет у тебя. С ним веселее. Он на тебя положительно влияет!

– Ну что ты, Гена! Ведь это же твой попугай.

– Бери. Кеша любит совершать добрые поступки. Быстрее, а то он замерзнет. Он южный. Пусть просто поживет рядом с тобой. Будет просить есть – ты будешь его кормить. А я… я ему буду по-хорошему завидовать.

Ира улыбнулась, принимая из рук Гены клетку.

Пьяный Гриша вошел в комнату и замер. На его кровати сидела Нина и улыбалась.

– Иди, не бойся! Мне Терещенко открыл. Я подумала, ты совсем не виноват, а я на тебя орала! Это я невезучая, Гриша, а ты тут ни при чем!

Гриша сел рядом. Нина обняла его, прижала к себе.

– Прости меня. Я не злая, просто так получилось. Посиди со мной. Только не трогай меня. Сможешь?

Он кивнул.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь. Я тебя тоже очень люблю. Как будто ты брат мне или родственник. Понимаешь?

– И за то спасибо!

Нина уложила его на диван, прикрыла стареньким пледом. Села рядом.

– Полежи. У тебя свой магазин будет, вот увидишь! Все в твой магазин ходить будут! Ты станешь очень богатым. Потом второй магазин откроешь!

– Не хочу я магазин! – признался Гриша. – Хочу строителем быть!

– Хорошо! Будет у тебя магазин строительных материалов. Лаки, краски-замазки. Будешь богатым и счастливым. А я к тебе в гости буду ходить. Старая, толстая, с тремя детьми.

Гриша покачал головой, засыпая:

– Не хочу – толстая…

– Хорошо, – вздохнула Нина, – старая, худая-худая, со вставной челюстью…

Гриша уснул, безмятежно улыбаясь оттого, что она рядом. Нина тихо спросила саму себя:

– Интересно, а можно петь со вставной челюстью?

В кафе было безлюдно. За стойкой бара Эрик разглядывал фотографию Элвиса Пресли, пытаясь подкорректировать свои брови под элвисовские. Эрику всегда казалось, что он похож на Пресли. Попутно, занимаясь бровями, он слушал, о чем говорят Нина и Эля, сидевшие в уголке зала за столиком.

Эля ела печенье и рассказывала Нине про свою личную жизнь:

– Смирнов-то мой вот уж две недели не приходит. Расписание у него, сама знаешь, вольное. А вчера меня иностранец один, достойный обеспеченный дядька, в ресторан пригласил. Он подруги моей бывшей хахаль. Костюм у него почище, чем у Смирнова раз в пятьсот, и цветы он мне подарил сразу, без просьб и уговоров – что удивительно. Я с ним пошла. Почему нет? У меня, что, обет безбрачия? Я села и в свое удовольствие стала кушать. Иностранец смотрит на меня так ласково и говорит (он по-русски хорошо разговаривает): «О, я не знал, что вы такая прожорливая!» Я говорю: «Да, прожорливая. А чем мне еще с вами заниматься? К тому же я в ресторане, можно сказать, сто лет не была. Не Смирнову же меня в ресторан водить!» Он поинтересовался, кто есть Смирнов? Я сказала, что не знаю даже, как честно ответить. Он догадался, говорит: «Наверное, ваш бой-френд». Я ему объясняю, что бой Смирнов только по мозгам, а по возрасту давно уже не бой. У него у самого два боя четырнадцати и шести лет. А насчет того, какой он френд – таких френдов… Ну иностранец-то танцевал весь вечер очень уважительно и только целовал руки. А потом заказал мне устриц. Дрянь величайшая и перевод денег. Лучше бы деньгами дал на новые туфли. А потом, того, провожать поехал. На своем авто. На улице метель, ветер воет! Иностранец говорит: «Хотите, ко мне в гостиницу? У меня шикарный номер». Я объясняю, что он ошибся и я уже по возрасту никак не подхожу для девушки на ночь. Он смутился и давай кудахтать – какая, мол, я замечательная и как он мечтал бы построить со мной семью. Главное, я чувствую – не врет. А я не соглашаюсь! Он спросил, куда меня отвезти. «К Смирнову», – говорю. Ну он везет меня в наше кукуево. Два часа ехали. Подъезжает к смирновскому дому. Спрашивает: «Это что, коттедж вашего бой-френда?» Я говорю: «Это хрущоба моего бой-френда». Разглядел он эту хрущобу и робко погладил меня по руке. Больше ничего себе не позволил… Понимаешь – ни-че-го! Я поднялась к Смирнову, а там пьянка. Еле уговорила заглянуть ко мне завтра хоть на часок. Он утром пришел. Трезвый, злой. Потребовал сто рублей взаймы (это так называется), про ресторан узнал – орал, обозлился! Собака на сене… Побил по злобе всю посуду у меня в доме и был таков. Скажи, он же меня любит, раз посуду бьет?

– Ну, конечно, – ободрила подругу Нина.

– А ты думаешь, он еще придет? – с надеждой спросила Эля.

– Обязательно! Куда он денется? Рано или поздно придет отдавать сотню. Или еще одну занимать… – засмеялась Нина.

Эля тоже повеселела:

– Ну правильно, и я так думаю! Слушай, а чего у тебя нового?

– А, так! – махнула рукой Нина. – На радио ходила, записи свои носила – послушали, говорят – не формат.

Эля не поверила:

– Да ладно тебе! Это я не формат! – она показала на свои бока и огромную грудь. – Во какой неформат. А ты-то чё, ты нормальная. Селедок им, что ли, подавай? Какие-то сумасшедшие на этом радио сидят, ей-богу!

Сдавая выручку Ахмеду, Гриша пересчитывал деньги.

– Вот и все, мне надо идти.

– Подожди. Давай один раз чай пьем, – вдруг остановил его угрюмый Ахмед.

Он сам налил чаю себе и своему работнику. И даже пирог отрезал.

– Ешь! Думаешь, Ахмед бессердечный. У Ахмеда сердце есть. Раньше болело часто. Когда шестнадцать лет было, девушку любил, соседа дочку. Ее замуж отдали за городского, богатого. А я кто? Я бедный был. За того замуж пошла. Плакал много-много. Не спал много-много. Теперь деньги есть, жена есть, пять детей есть. Счастья нет у Ахмеда! Знаешь, какой был тот девушка? Как ручеек! Сейчас толстая стала. Прошлый год был дома, видел. Толстая – все равно красивая! – Он вздохнул. – Иди, Гриша, иди.

Гриша вышел из ларька. Ахмед остался пересчитывать деньги. Теперь у него была одна радость – деньги считать…

ГОЛОС ГРИШИ:

– У каждого своя история про любовь. И не у всех счастливая. Несчастных историй больше. Прав был тот милиционер из сугроба. Надо страдать молча, так уж по жизни придумано. Я вижу Нину каждый день – чего еще надо! И за это спасибо…

Гриша и Нина шли домой с пакетами, полными продуктов. В этот день оба получили зарплату и решили ни в чем себе не отказывать.

– Потом мы с ним всегда сидели в темноте кинозала и целовались. Это было так здорово! – вспоминала Нина про своего любимого.

– Хорошо, что ваш кинотеатр закрыли! – сказал Гриша, потому что больше всего на свете он ненавидел эти воспоминания.

– Вот такие сволочи, как ты, и закрыли, – обозлилась Нина. – Говорят, он убыточный, только наше кино там идет. А все американское кино хотят смотреть. Я иногда думаю – хоть бы в этой Америке такой кризис начался, чтобы они больше ни одного кино не сняли! Но разве у таких паразитов может быть кризис! Они вот этим живут. – Нина постучала себя по лбу.

– А ты?

– А я… Я чувствами. Хотя, наверное, это неправильно.

Во дворе нищий старик в изношенной беретке читал стихи. Они остановились, чтобы послушать.

– Едет верхом Дон Педро
Вниз, по траве пригорка,
Ай, по траве пригорка
Едет и плачет горько.
Не подобрав поводья,
Бог весть о чем тоскуя
Едет искать по свету
Хлеба и поцелуя!
Ставни, скрипя вдогонку,
Спрашивают у ветра,
Что за печаль такая
В сердце у Дона Педро?

– О! Много вкусных вещей! Хлеба и поцелуя! – увидев их, воскликнул нищий.

– Дядя, ты что, есть хочешь? – спросила Нина. – Вот, возьми! – И протянула целый батон колбасы.

– Это ваши стихи? – спросил старика Гриша.

Но тот от колбасы отмахнулся, а на Гришу посмотрел с презрением.

– Неуч! Поколение неучей! Это Лорка!

– Кто такая Лорка? – не поняла Нина.

– О ужас! Федерико Гарсия Лорка. Испанский поэт. Великий поэт!

– Испанский! – Нина даже вздрогнула. – Возьмите же колбасу, у нас еще есть. Вас как зовут?

Старик еще презрительней хмыкнул и протянул визитку.

…Придя домой, они прочитали ее: «Доктор искусствоведения Куликов Леонид Алексеевич».

– Вот это да! – удивилась Нина. – Доктор – это профессор, я знаю. Чтобы профессор был попрошайкой… Интересное время!

– Наше время! – сказал Гриша. – А профессор не попрошайка, он живет неподалеку. Наверное, у него нет никого, ему просто одиноко, вот он и читает на улице стихи!

– Надо было ему хоть банку тушенки дать, – вздохнула Нина. – Все-таки я дура! Всех мне жалко, а кто бы меня пожалел… Все, все, хватит! Никому больше ни копейки не подам! К черту! Запомни, и ты не подавай!

– Ладно, – согласился Гриша. – Давай быстрей готовить, а то ребята придут, в момент все сожрут.

– Пусть жрут, мне не жалко.

– А мне жалко! Это твои деньги! Ты сама зарабатываешь! Воронков только по клубам ходит, Терещенко пьет как зараза! А этот старик не пьяный был, он даже не сумасшедший… Как там? «…Идет, идет, ищет хлеба и поцелуя».

– Едет искать по свету хлеба и поцелуя. Никогда стихи не запоминаешь! – упрекнула его Нина. – Пошли картошку с колбасой жарить!

Воронков явился под вечер, хитро посмотрел на Нину. Она тут же схватилась за пальто.

– Что, уже сваливаешь? О! А я тебе шоколаду принёс, – зло улыбнулся он.

– Не надо мне твоего шоколаду!

– Ты глянь, какая свирепая! Мне не груби! Я в своем доме! Раз такая умная – тут больше не появляйся, глаза мне не мозоль! А шоколад я сам съем!

Он захлопнул за Ниной дверь.

– Зачем ты так, Лешка, – укоризненно заметил Гриша, а Воронков только и ждал момента поскандалить.

– Молчать! Ты ее хоть уложил наконец? Опять нет? На кой такой скажи ляд она сюда ходит? А? Ты знаешь, кто ты есть? Урод ты моральный! Это я тебе как старший говорю! У меня стали деньги пропадать! Это что же – ты берешь или, может, Серега пропивает?

– Да ты что, Леша, да как ты мог подумать! – возмутился Гриша. – Да она такой человек…

– Не знаю я, какой она человек и знать не хочу! – перебил Воронков. – А вот напоит тебя однажды клофелином – и последнее из дому унесет! Мне маму твою жалко! Ты ж мне не чужой! Или СПИДом заразит, или еще чем похлеще! Потом не приходи жалиться! Жратва осталась?

Воронков ушел на кухню, съел все, что принесли Гриша с Ниной.

А Гриша сидел у себя на кровати. И все смотрел на картину с маками…

ГОЛОС ГРИШИ:

– Амапола… Это мак по-испански. Я прочел, что маки растут везде – от субтропиков до Арктики. 250 видов. И все необыкновенно красивы. Жаль, отцветают быстро – всего через несколько дней. Они растут у Средиземного моря на склоне гор. А иногда – как сорняки на полях. И лепестки у них покрыты черными пятнами. Будто их кто-то хотел испортить… Говорят, сок мака утоляет любую боль… Кто бы мою боль утолил?

В кафе по кухне метался невменяемый Эрик. Он бил банки и бутылки и орал, заглушая музыку в зале:

– Сволочи! Весь мир – гниды!

Бедная Эля пыталась его успокоить:

– Эрик, милый, пожалей, это же все твое!

– Да, мое! Хочу бить и буду!

Он с грохотом опрокинул табурет. А потом принялся громить холодильник.

– Да что случилось, объясни ты! Кто тебя обидел, Эричка?

Эля закрывала холодильник своим большим телом.

– Кто-кто! Один раз в жизни поверил женщине! Один раз в жизни позвал к себе. И сам из дому не смылся, дождался ее. И все получилось! Представляешь?! Все получилось! Потом я уснул… А она… А она, стерва, сбежала! – зарыдал Эрик.

– Ничего, Эричка, она вернется. Мужчины, знаешь, как часто сбегают? А потом иногда возвращаются – тогда, когда их совсем уже не ждешь!

– Дура ты! – завопил еще громче хозяин кафе. – Она не просто так сбежала! Она унесла загранпаспорт. Денег – полторы штуки баксов. А еще – представляешь! – утащила сосиски из холодильника и «Комет»! «Комет», понимаешь! Ненавижу баб! И мстить буду всем вам! Мстить!

Гриша зашел в комнату. Пьяный Терещенко дремал на диване. Воронков сидел на полу и читал их с Ниной книжку о хороших манерах. На его лице была написана крайняя степень недоумения.

– «Будь осторожен с выбором темы для разговора. Не говори, что мама рассердилась на папу за то, что он не любит салат из сырой капусты. Что бабушка искала подвязки, которые она уже надела. Что в кухне засорился мусоропровод, потому что Бася насовала туда лапши…» Ты чё, Гриня, с ума спятил?

Гриша включил утюг и начал молча гладить брюки.

Воронков не отставал:

– Ты смотри, одеваться стал как человек. Утюгом пользуешься! А все из-за нее, да, Гриня? Из-за крали своей! И так тебе от нее ничего толком не обломилось! А? Ты признайся! Гриш, а хочешь, помогу эту проблему порешить. А? Вдвоем-то оно полегче будет? Может, поделишься?

Гриша метнул на него ненавидящий взгляд.

– Алексей, не мучай ты человека! – попросил Терещенко слабым голосом.

Но Воронкову нравилось мучить людей.

– Будешь выступать – получишь! Кто вам тут всем помогает? Алексей! Без кого бы вы тут пропали? Без Алексея Воронкова. А тут такое читаю, что страшно становится. Доберусь я до твоей стервы! – пригрозил он.

Это случилось двумя днями позже. Было холодно. Гриша и Нина сидели на диване. Она вязала ему свитер, а он читал:

– «В концертном зале нужно вести себя так же, как в театре, потому что любителям музыки может помешать даже писк комара, не говоря о прочих звуках – таких как шелест бумаги или кашель…»

Нина приложила вязание к его груди.

– Башка твоя сюда пройдет? Пройдет! Читай дальше!

– «Боевой дух стадиона не должен тебе передаваться настолько, чтобы ты вступал в сражение с соседями…»

Он умолк, потому что в дверях появился воинственный Леша. Воронков с гадкой усмешкой приблизился к дивану, сел между ними.

– Чё, «Камасутру» читаете? Я б тоже почитал! А спицы зачем? Это чё, для остроты ощущениев?

– Вали отсюда! – крикнула Нина.

Он схватил ее в охапку:

– Ты чего, не поняла, дурочка, я тут живу, понимаешь, моя хата, я снял!

– Леш, уйди… пожалуйста. – Гриша попытался оттолкнуть Лешу от Нины.

Но она сумела за себя постоять. Выхватив спицу из вязания, больно уколола нахала.

– Он здесь такой же хозяин, как и ты! Что, непонятно?!

Леша извернулся и потянулся к Нине.

– Ты, паскуда, в дом к нам приходишь, ни ему, ни мне не даешь. Я тебе заплачу. По тарифу, как привыкла. Не обижу. Ну, поцелуй меня, мне так хочется!

Гриша не выдержал, хоть и боялся Воронкова, влепил ему страшную пощечину. А потом повалил на пол:

– Не смей с ней так говорить! Не смей!

Он бил его, кричал, Воронков отступил в ужасе и вдруг ударил Гришу.

Они упали на пол, сцепившись, катались по старенькому ковру.

– Серега, убивают! В родных стенах душат! – звал Воронков на помощь Терещенко.

Терещенко вошел в комнату и увидел…

Воронков, связанный по рукам и ногам, лежит на диване, во рту у нег кляп из Нининого вязания.

– Мама дорогая, чего это? – испугался Серега.

– Пусть остынет! – презрительно сказала Нина.

Воронков выплюнул кляп из рта.

– Ты у меня сто сорок раз этот день вспомнишь, щенок. Кровавой слезой умоешься, Гриня! А ты вообще сгниешь, стерва!

Нина повернулась к Грише:

– Пошли отсюда!

…– Съезжать тебе надо, – сказала она, когда оба вышли на улицу, – он так не оставит! Я что-нибудь придумаю, дай пару дней!

– Ты за меня не думай! Тебе самой несладко живется!

– Но ты же мне не чужой! Нас только двое здесь родных людей – ты и я! – Нина обняла Гришу. Он почувствовал ее тепло.

– Как ты сказала? Повтори!

– А вот так и сказала. Как есть! Все, мне пора!

Домой Гриша вернулся ночью, когда Воронков спал. Сидели с Терещенко на кухне.

– Мириться вам надо. Вы с одного города, – советовал Серега. – Он, конечно, человек взрывчатый. Контуженный…

– Я понимаю, – вздохнул Гриша. – А как быть-то? Как быть? Куда мне идти? И что, прощать оскорбления, которыми он Нину покрывает?

– Тоже верно, – согласился Терещенко. – Такой ночью прирежет – и ему через его контузию ничего не будет! Он мне рассказал, что вчера москвича одного отметелил. Говорит, хлопец тот теперь на одни зубы год пахать будет! Ты берегись его, Гриня!

– Серег, давай домой поедем! Я домой хочу!

– Не могу! – замотал головой Терещенко. – Мама там голодает, на меня одна надежда! А тут, Гриня, тут богатства немеряно. И нам достанется, если будем вести себя мудро. Только руку протяни…

– Если раньше ноги не протянешь! – выкрикнул Гриша.

– Да тише ты! А Нина як же? Ты шо, ее тут одну бросишь?

На улице метель, свистит ветер. Гриша грустно брел к своем ларьку.

ГОЛОС ГРИШИ:

– Все одно не разбогатеем. Мир давно на богатых и бедных поделили. А нас не спросили – в какую хотим команду. Мы – люди маленькие. И если что с нами случится – невелика беда, никому до нас дела нет…

…Вечером он сидел в ларьке. Было уже темно. В окошко постучал какой-то парень.

– Братан, сотню не разменяешь?

– Денег не меняю. Может, что купишь?

– Не, не куплю. Меняй, – нагло улыбнулся тот.

– Да не буду я, – огрызнулся Гриша.

– Точно не будешь?

– Точней не придумаешь!

– Ну лады. Посмотрим!

Парень удалился, но ненадолго. Запертая изнутри на ключ дверь вдруг таинственным образом отворилась… Ее открыли другим ключом.

Гриша вскочил. Перед ним стояли трое. Одного из них он только что видел.

– Не хочешь деньги менять, мы их так возьмем! – оскалился парень.

– Нет! – закричал Гриша. – На помощь!

Но никто на помощь не пришел. Вечер был поздний, на улице – ни души.

Гришу сбили с ног. Двое парней колотили его до тех пор, пока он не потерял сознания. Тот, что просил разменять деньги, открыл кассу и набил карманы купюрами. А потом все трое начали крушить полки. На пол полетели бутылки с пивом, сигареты, пирожные…

Гриша очнулся через пару часов. Одежда была липкой от крови. Губы разбиты в кровь. В ларек ворвался Ахмед, он стал вопить, проклиная Гришу:

– Скотина ты проклятый, сволочь нехороший, что сделал – не понял? Убью, уволю – мало. Посажу! Зачем дверь открывал?

– Они сами! У них был ключ! – пытался объяснить Гриша, но хозяин не слушал его.

– Кто сами? Кому врешь? Зачем врешь?! Ай, подлец. Я тебе верил! Ишак я, ишак! Все вернешь, до рубля! Не вернешь – посажу! Убью! Три дня сроку даю. Три!

Глубокой ночью Гриша постучался в кафе к Нине. Она открыла и ахнула…

Усадив парня за столик и вытирая все еще сочащуюся кровь, спросила:

– Как они могли дверь открыть? У кого ключ был?

– У меня.

– А еще у кого?

– Ну… У Лешки. Он же мой сменщик… Ты думаешь…

– Бог мой! Какой ты тупой! Тупее тебя не бывает! Конечно же, это Воронков! Его месть! Чтоб он провалился, подлец! А ты ему верил, верил! Дурак! Как ты мог ему верить?! Почему ты ему доверял?! Как ты дальше будешь жить? Отвечай!

Гриша опустил голову.

– Не знаю.

– Что Ахмед сказал?

– Сказал, три дня сроку, чтоб все убытки покрыл. Потом убьет. Паспорт мой у него.

– Разве сейчас паспорт главное? – Нину всю колотило от волнения. – Значит так. Пойдем сегодня ночевать к Эле, а там будет видно. Горе мое, ты прямо как маленький ребенок.

Гриша встал.

– Никуда я не пойду. И я не ребенок. Я тебе докажу!

Он двинулся к выходу.

– Ты куда? Куда? – пыталась остановить его Нина.

Он шел к своему дому. Небывалая решимость овладела им. Он докажет Нине, что он – не ребенок!

Нина влетела в свою подсобку.

– Прости, мой единственный, так надо. Ты должен меня понять, – сказала она портрету, – ты тоже добрый. – И одним взмахом разбила копилку. А потом стала ползать по полу, собирая деньги. Господи, как же их было мало!

Нина всхлипнула и метнулась к телефону.

– Алло, Эрик, срочно приезжай. У нас пожар. Горит все твое кафе вместе с мебелью!

Уже светало, когда Гриша вошел в комнату. Он резко сдернул со спящего Воронкова одеяло, ударил его по лицу.

Воронков заревел, бросился на Гришу. Но тот мощным ударом свалил его с ног.

– Это тебе за ключи. Ты дал им ключи, я знаю. Ты подставил меня! Ты дал им дубликат ключа! Зачем?

– Да ты что, Гриня? Это не я! Это Нина твоя. Она к тебе их наслала! – оправдывался Воронков.

– Это тебе за Нину! – снова ударил Гриша.

Вбежал Терещенко.

– Да вы шо, мужики!

– Помогай, Серега, его шмотки складывать. Он тут больше не живет! – скомандовал Гриша. – Он на меня бандитов натравил. Ларек ограбили!

– А и вправду, Гриня, надоел он! Только и знает, шо ругается. Только и знает, шо жизнь гадит, – согласился Терещенко и вдруг подхватил Воронкова и вышвырнул его за дверь, следом полетели пожитки. – И без него проживем! Хорош, кончилась его власть!

В кафе вбежал взмыленный Эрик.

– Где пожар? Какой пожар?

Нина сидела за столом, не оборачиваясь.

Эрик остолбенел.

– Ты что, очумела? С ума сошла? Ты зачем меня сюда вызвала посреди ночи? Сумасшедшая!

Она обернулась.

– Да, я сумасшедшая. И я подпалю твой вертеп, если ты не сделаешь то, о чем я попрошу!

– Что? Что не сделаю? – испугался Эрик, – Говори! Говори же!

Нина схватила его за обшлага рубашки.

– Дай мне денег! Много денег! У меня попал в беду самый близкий человек. Ты всегда платил мне жалкие копейки. Дай денег взаймы, слышишь? Взаймы! Потому что если с ним что-то случится, я не перенесу, я не знаю, что я сделаю! Слушай, ты, мачо несчастный, будь один раз человеком! Дай мне взаймы! Я бесплатно буду на тебя пахать. Весь остаток жизни буду тебе благодарна. Я сделаю все, что ты попросишь! Все, о чем ты только заикнешься! Только, пожалуйста, дай, дай мне сегодня денег!

– Как же я ненавижу вас, бабы, – медленно произнес Эрик, придя в себя. – Денег тебе? А еще чего?

– Хочешь, я встану на колени!

Эрик презрительно улыбнулся.

– Хочу!

И Нина медленно опустилась на колени перед этим ничтожеством.

– Я тебя очень прошу! На коленях прошу! Пожалуйста, дай денег!

Эрик наслаждался ее унижением несколько минут. Потом спросил:

– Ты что, его так любишь?

– Я хочу, чтоб он был жив. А все остальное неважно, – прошептала Нина. – Я сделаю все, о чем ты попросишь!

– Ммм… Ну ладно. Только ты помни о своем обещании! – Он встал и легонько стукнул ее по голове – она все еще стояла на коленях. – Как же я презираю вас, бабы!

Нина слабо кивнула, в глазах ее стояли слезы.

Ира и Гена прогуливались по аллее в заснеженном сквере.

– Вот видишь, я все рассказала тебе, так, будто ты моя лучшая подруга. Никогда не думала, что можно запросто открыть всю свою жизнь… Сколько я тебя знаю?

– Если быть точным, мы работаем вместе год. А по-настоящему познакомились только два месяца назад.

Гена помнил точную дату того знаменательного вечера, когда они пошли слушать в кафе песни Нины.

– Кстати, мы когда-нибудь вернемся в это кафе?

– Непременно!..Странно. Я целый год мимо тебя ходила и не предполагала, что ты тот человек, который может меня понять лучше, чем я сама.

– Ничего удивительного. Ведь все, что рядом, кажется скучным, обычным, неинтересным. А заманчиво только далекое, недоступное, – улыбнулся Гена.

– Как это объяснить?

– Пусть психологи объясняют.

– Прости, может быть, это ужасно неловко… но… ты когда-нибудь любил по-настоящему? – вдруг спросила Ира.

И он стал рассказывать ей то, что никому не рассказывал:

– Мы росли вместе, жили по-соседству. Я даже не сразу понял, что это любовь. Однажды в десятом классе, весной, мы пошли после школы в парк. Сидели у фонтана и ели мороженое. Подул ветер и нас обдало мелкими брызгами. Она сказала: «Это дождь для нас двоих». И тогда я подумал – если ее не будет, весь мир станет мне не интересен… Мы поженились на пятом курсе. Она училась в медицинском, хотела стать врачом и не очень жаловала нашу богемную вгиковскую тусовку…

Ира остановилась:

– Вы разошлись?

– Нет… Летом я снимал дипломную картину в Ялте. Она писала мне и звонила каждый день, но приезжать отказывалась: шутила, что кино – это иллюзия, а ей дорог подлинный мир.

– И что же?

– Однажды я не дождался ее звонка и позвонил сам. Никто не отвечал. А утром пришла телеграмма… Ее сбила машина. Я не помню, как очутился в Москве, в больнице, но было уже поздно. Я с ней даже не простился. Не успел… Лет пять или шесть жизнь казалась мне бессмысленной, спасала, правда, работа – то самое кино, которое просто иллюзия. А потом я вдруг начал рисовать – начал только потому, что ни одна ее фотография не была похожа на нее подлинную. Мне хотелось нарисовать ее такой, какой она была тогда, в десятом… Может быть, только это меня и спасло.

– Прости, что я напомнила… – тихо сказала Ира.

– Ну что ты…

– Наверное она была удивительная девушка?

Он помолчал.

– Удивительная. Да. Ужасно серьезная, не по годам. И в то же время ужасно смешливая. Как это в ней уживалось? Она говорила мне – счастье не в том чтобы быть любимым, а в том чтобы любить… Честно? Долгие годы я думал, что уже никогда не встречу такую удивительную девушку. Такого человека. Но в последнее время мне кажется, что на жизнь надо перестать смотреть как на цепь разочарований. У тебя… У тебя ее улыбка, – вдруг добавил он.

Ира смутилась:

– Твой попугай у меня толстеет. Это не страшно? Все время просит его покормить.

– А ты его меньше слушай! И не переусердствуй, а то будет такой цветной говорящий шарик, – засмеялся Гена.

Ира тоже засмеялась, но вдруг ее смех оборвался.

– Жаль, что мы так поздно встретились. Теперь уже многого не поправишь. Понимаешь, шанс все начать с нуля дается не каждый раз. Мы уже не дети… Ты сказал, в тот первый вечер, что расположение Бога можно заслужить любовью. Но на это нужны огромные силы. И мужество. А я…

– Что ты?

– Мне кажется, что я слишком слабая. Я устала. Мне не хватит сил.

– Тебя отвезти домой? – тихо спросил он.

– Спасибо, что ты все понимаешь. Да! Завтра у меня очень тяжелый день. Может быть, самый тяжелый.

Гриша неподвижно лежал на кровати. Он словно не видел и не слышал никого и ничего. Кто теперь ему поможет? Кто? Он даже не заметил, как бесшумно вошла Нина, села рядом.

Она достала деньги и протянула их Грише:

– На!

Увидев деньги, он покачал головой:

– Нет, я не возьму.

– Возьмешь, – тихо сказала она.

Он снова покачал головой.

– Это твои, квартирные! Ты сама говорила – никогда и ни за что не одолжишь их никому.

Нина невесело засмеялась:

– Мало ли какую фигню я говорю! Нет у меня никаких квартирных денег. И еще долго-долго не будет. Да это и не важно.

– Не надо мне врать. Уходи! Сам влез во все это, сам выпутаюсь!

Нина склонилась в нему и прошептала:

– Нет, я никуда не уйду. Понимаешь? Никуда от тебя не уйду!

Она нежно провела рукой по его лицу. А потом поцеловала. Сама. Первая.

Про деньги он напрочь забыл. Он просто целовал Нину и думал – есть же на земле счастье! Вот такое – огромное, свалившееся внезапно, в тот самый момент, когда ты уже ничего-ничего не ждешь от жизни… Он забыл про Ахмеда, про Воронкова, про ларек, про бандитов, про вечные унижения. И даже про испанского переводчика, который отравлял ему жизнь незримым своим присутствием.

Нет никакого переводчика.

Никого на свете нет. Только он. И она.

Он целовал губы Нины, ее тело.

И она отвечала ему ласками.

И было все это так долго и прекрасно, что Грише ночь с Ниной показалась вечностью. Все, что было до этой вечности, было забыто.

Над их кроватью висела картина с маками. Грише казалось, что лежат они на земле, посреди прекрасного макового поля. И солнце ярко сияет над ними. И птицы поют. И этот мир – только для них двоих. Для него. И для нее… И весь он в этом дне растворен – в этом небе, в ослепительно зеленой траве, в алых маках, в бездонных глазах Нины.

Когда он проснулся утром, Нины рядом не было… Простыня пахла ее духами и только это говорило ему, что то был не сон. А правда.

Под подушкой он обнаружил деньги. Гриша вскочил с кровати, точно деньги обожгли ему руки…

ГОЛОС ГРИШИ:

– Я их взял, эти деньги. И меня не убили. Я взял их, но Нина исчезла, просто пропала… Она очень любила другого. А я ее. В ту ночь и она, и весь мир пахли духами «Турбуленс». Она сама была, как духи. Вот она есть. И вот ее нет. Испарилась.

Ира шла пешком по утренним улицам города. Она шла и знала, куда и для чего идет. И это было ужасно. Но она для себя уже все решила. Все обдумала. И этот поход был единственно возможным выходом из ситуации. Так ей казалось.

Ира шла и не видела, как за ней бесшумно следует машина Гены. Ни на секунду он не упустил ее из виду. Он следовал за ней по пятам. Наконец она останавливается у дверей больницы. Медленно поднимается по ступеням, точно несет тяжелейший груз.

Гена видел дверь, куда вошла Ира. Он постоял несколько минут в нерешительности и выскочил из машины.

…Ира покорно следовала по больничному коридору за строгой медсестрой. Каждый шаг давался ей с трудом.

«Что я делаю! Боже мой, что же я делаю! Ведь этот ребенок ни в чем не виноват! Как мне остановиться? Как заставить себя повернуть назад?»

Девушка чуть замедлила шаг, но медсестра поторопила ее:

– Пожалуйста, скорее! Врач сегодня только до часу дня! Вы же хотите успеть? Она ждет вас в операционной!

Ира прибавила шаг.

И вдруг на другом конце коридора появился Гена. Сначала она это почувствовала. А потом…

Потом он окликнул ее:

– Ира! Вернись! Ира, не делай этого! Ира, слышишь?

Она повернулась к нему… Она так ждала этих слов!

ГОЛОС ГРИШИ:

– Нина появилась через неделю. И когда я… Когда я опять хотел быть с ней, она сказала, что это получилось случайно, что она этого не хотела. И что вся эта ночь была только для того, чтобы меня спасти…

Лучше бы Ахмед убил меня! Да, так было бы лучше!

По телевизору идет фильм «В джазе только девушки», Мерилин Монро поет песню «I wanna be loved by you». Гриша обнял Нину, пытаясь уложить на кровать. Она резко оттолкнула его:

– Понимаешь, мне противно!

– Только со мной?

– С друзьями это делать противно! Невозможно! Как ты не понимаешь! Кто у меня ближе тебя? Кто? Ты мне как родной!

– Что, я противнее всех на свете? – закричал он.

– Да! То есть что я говорю! Нет, конечно нет! Но прошу, никогда про это не говори! И забудь то, что было однажды!

– Нет! Не забуду1 И не собираюсь забывать!

– Давай кино смотреть! – Нина села на диван.

На экране все еще пела Монро.

– Я лучше пою, правда? – хотела пошутить Нина.

– Нет, поешь ты хуже! Но спать я хочу с тобой. Всегда.

– Этого не будет! – твердо заявила Нина.

– Тогда уходи. Насовсем. Навсегда. Надоело! Пацана нашла! Ты издеваешься надо мной! Кино смотрим вместе! Ха-ха!

Гриша не выдержал и изо всех сил ударил по крышке видеомагнитофона. Монро замолчала навсегда.

Нина встала.

– Я пойду. Прощай!

Она хлопнула дверью.

Весна пришла как-то сразу, без предупреждения. Капель. Воробьи возились в лужах. Люди несли подснежники. И немного чаще улыбались.

А Гриша мел улицу большой дворницкой метлой.

ГОЛОС ГРИШИ:

– По-испански весна – примавера. Я люблю примаверу. Хотя она грозит этим… авитаминозом. Стал покупать себе укроп на базаре, потому что в нем много витамина С. Интересно, а что она ест? Она не ест, она такая – о себе не заботится. И все мечтает о своей дурацкой квартире. И о славе. И об этом… Не хочу его вспоминать! У нее уже, наверное, денег на сортир и ванну хватает. Ни на что больше пока… Я ее месяц не видел. И не знаю, увижу ли. Может, никогда больше не увижу.

Но вдруг… Из арки навстречу ему вышла Нина. Она щурилась от солнца, весеннего солнца, слепящего глаза.

– Ты? – растерялся Гриша и выронил метлу.

– Нет, Пенелопа Крус! – усмехнулась она.

– Что-то не похожа. Э рекуэрдадо де ти, – сказал он по-испански.

– Чего-чего? – не поняла Нина.

– Была бы Пенелопа, поняла бы. «Я думал о тебе» – вот что я сказал. Я твою «Амаполу» перевел. Я теперь тоже переводчик с испанского. Во, видала?

Гриша достал из кармана большого дворницкого фартука русско-испанский словарь.

– Ну и как звучит по-русски песня «Амапола»?

– А вот так и звучит:

Я услышал грустную жалобу,
Мое сердце встрепенулось.
И сразу родилась эта сладкая песня.
Амапола, прекрасная Амапола!
Моя душа будет всегда только твоей.
Я люблю тебя, моя девочка,
Точно так же, как цветок любит свет.
Как ты можешь жить в таком одиночестве?
Амапола, прекрасная Амапола!

Это не о тебе. Это перевод! – буркнул он.

Она стояла и смотрела на него, точно ждала еще каких-то слов.

– Перевод… А я к тебе в ларек приходила.

– Я теперь там не работаю, – сказал Гриша. – По утрам здесь, дворником, днем – на шоколадной фабрике.

– Вот здорово!

– Ничего не здорово. Вокруг одни тетки, а от шоколада тошнит. Но платят неплохо. Скоро я тебе долг верну.

– Э, да ладно! – махнула она рукой. – Я ведь не за этим!

– А зачем?

– Я думала, мы завтра с тобой в ресторан пойдем. Ну в тот, где мы первый раз были. Отпразднуем одно мое хорошее событие. Пойдешь?

– Ну не знаю… – Он пожал плечами и нагнулся за метлой.

Когда он поднялся, Нины уже не было. Только воробьи плескались в луже и весело чирикали…

В ресторан он собирался тщательно. Брюки нагладил. Рубашку новую купил. Ботинки до блеска начистил. И книгу о хороших манерах перед уходом проштудировал.

ГОЛОС ГРИШИ:

– Подарок должен принести человеку удовольствие, доставить ему радость. Готовя кому-нибудь сюрприз, не понимай свою задачу чересчур буквально. Не дари морских свинок тете, которая падает в обморок при виде мышонка. Преподносить канарейку, попугая, кошку можно только тем, кто четко выражал желание иметь у себя подобное живое существо… Объект твоего внимания не должен оторопеть от неожиданности.

Он открыл бархатную ювелирную коробочку. В ней лежало кольцо – золотое с маленьким зеленым камнем. Тоненькое-тоненькое, очень изящное. Он вчера долго выбирал его в ювелирном магазине.

Гриша повертел колечко.

– Не должна она оторопеть! – сказал он своему отражению в зеркале.

И понесся по весенней Москве на свидание с Ниной в тот самый рыбный ресторан, в который когда-то привел Нину по совету Терещенко.

– Я сама плачу сегодня. Я тебя пригласила! – первое, что сказала Нина, увидев его. – У меня хорошие новости. Меня пригласили в телепередачу, я там буду петь. Запись очень скоро.

– Ух ты! А кто пригласил?

– Помнишь, Ира и Гена у нас сидели в кафе? Они, оказывается, с телевидения. Им нравится, как я пою. Они это дело с таким трудом пробили – ты даже не представляешь! Говорят, надоело одних и тех же показывать! Ты понимаешь, какой это шанс? У них теперь будет это… ну, рубрика про начинающих певцов. Про таких, как я… Правда, здорово?

– Здорово! – искренне обрадовался Гриша.

– Они про тебя спрашивали, где ты и как… Я таких людей никогда не видела. Только они и ты… – Нина прослезилась.

– Так давай за это выпьем! – Гриша разлил вино по бокалам.

– Да, но это не главное, – продолжала Нина. – Сегодня большой праздник – день рождения моего любимого! И я пригласила тебя, чтоб мы выпили за его здоровье. За его успехи. В общем, за него!

Гриша опустил свой бокал.

– Тогда пей без меня! Я за него пить не буду!

– Ну и дурак! Я хорошее вино заказала! – обиделась Нина.

– Дура – это ты, – не выдержал он. – Ты себе его просто придумала, своего испанского переводчика. Как последняя девчонка-фантазерка. Как пятиклассница! Ты – глупая. Даже если тебе выпадет шанс, ты никогда не добьешься успеха, потому что сама не понимаешь, как ты живешь!

– Как? – оторопела Нина.

– Как пришелец с другой планеты! Да! Ты, вот ты, живешь в виртуальном мире!

– Сопляк! Повтори, что сказал!

– То, что давно хотел сказать! И еще скажу! – повысил голос Гриша, да так, что весь зал стал смотреть на них. – И еще скажу, что я… я люблю тебя. И ты должна выйти за меня замуж. И я делаю тебе предложение. Вот!

Он достал бархатную коробочку, попытался ее открыть – но не тут то было.

– Что это? – не поняла Нина.

– Что, что! Помоги открыть! Кольцо обручальное! Как во всех фильмах.

Она захохотала в ответ:

– Вот придурок! Посмотрите на него, люди! Он живет, как в кино. Это я глупая? Это я живу в виртуальном мире? Да ты на себя посмотри! Ты в три раза глупее! Предложение он мне делает! На кой черт мне твоя любовь! Маленький идиот!

– Ты все равно выйдешь за меня замуж! – еще громче крикнул он.

Коробочка наконец открылась…

Нина выхватила кольцо и, размахнувшись, бросила его.

Маленький золотой обруч с зеленым камешком зазвенел на каменном полу.

Нина побежала к выходу.

Гриша посмотрел на упавшее кольцо, потом на убегающую Нину: что важнее, поднять кольцо или бежать за Ниной? И бросился догонять ее.

– Стой! Не уйдешь! Я не дам тебе уйти! Все равно мы будем вместе! Я любить тебя буду! А ты петь. И дети у нас будут. И все как у людей. Уедем из этой Москвы! Куда скажешь! Стой!

Нина остановилась, повернулась к нему, внимательно посмотрела ему в лицо. И начала смеяться.

– Я просто издевалась над тобой! Как ты не понял! Ты не нужен мне, понимаешь! И никогда не был нужен!

Гриша похолодел. Потом, точно это был не он, а кто-то другой, поднял руку и отвесил ей звонкую пощечину. Нина отлетела к стене.

– Ты… ты… А я еще про тебя написала в дневнике в тот день, когда мы познакомилась: «Сегодня один дурак подарил мне цветы». Я ни про кого такого не писала!

Она заплакала и убежала. А он остался сидеть на ступеньках, так и не поняв, как такое могло случиться.

Дома Гриша застал Терещенко. Серега играл на гармони и пел прощальные частушки. Потом они сидели в темной кухне. Терещенко уже был в пальто, на голову нахлобучена шапка. На полу стояла его зачехленная гармоника, рядом – старенький чемоданчик.

– Гриня, дружок, – заговорил Серега, – до мамы еду. Она одна на белом свете. До хаты своей еду. Может, жена простит меня? Дочек повидаю! Ну его, искусство, все чужое тут. Я ж не Нина твоя – таланту нема. А у ней все сложится. И у вас с ней – тоже. Поеду, Гриня. Успею маму повидать. Она хорошая.

Гриша обнял Терещенко и горько заплакал.

– А ты не плачь, Гриня. Москва слезам не верит, – похлопал его по плечу Серега.

Зареванная Нина вошла к себе в каморку, сняла портрет любимого со стены.

– Ты очень хороший. Ты замечательный, – сказала она красавцу-переводчику. – Дай бог здоровья тебе, твоей жене и твоим детям. Но понимаешь… Так получилось… Я даже не знаю, как тебе объяснить… Прости меня – я полюбила другого!

С этими словами она положила портрет в ящик тумбочки и задвинула этот ящик, точно навсегда закрыла свое прошлое…

Посетителей в кафе уже не было. Эля убирала со столов и рассказывала Нине:

– А еще однажды шла я по улице – злая-презлая. Мне навстречу – грузовик. И тормозит на перекрестке. Вижу, у него на лобовом стекле надпись: «Улыбнись мне, незнакомка!» Я так расхохоталась! А шоферу только того и надо. Заулыбался, руками замахал! Понимаю, не одна я такая незнакомка – а мне вдруг так тепло на душе стало! Будто этот шофер меня полюбил, меня одну – и никого больше. Как же мы все любви-то боимся! Как мы этого стесняемся. Гордые все. Или, скорее, глупые… Мой Смирнов, например, никогда просто так не улыбнется и про любовь ни слова не скажет. Он серьезный человек. Он у меня, как в том анекдоте – англичанин идет в гости с чувством собственного достоинства и уходит из гостей с чувством собственного достоинства. И думает при этом: «А не потерял ли я чувства собственного достоинства?» Определенно, он – англичанин. А я – нет. Оттого ничего у нас и не складывается.

Нина, наигрывавшая какую-то мелодию, перестала играть:

– Эля! А вот если бы тебе один человек обручальное кольцо подарил, ты бы что сделала?

– Обручальное кольцо! Мне? Я бы сошла с ума от радости, – честно призналась толстушка Эля.

– А я не сошла, – задумчиво сказала Нина.

– Кто подарил-то? Кольцо дорогое? – заинтересовалась подруга.

– Откуда я знаю! Золотое. Дорогое, наверное. Какая разница, кто подарил!

– И где оно? – навострила уши Эля.

– Оно в одном ресторане упало на пол и укатилось. Вот ты бы что сделала на моем месте?

– Да я бы на карачках проползла весь ресторан, но его нашла.

– Нет, ты понимаешь… Я сама его выбросила. Красиво, да? – печально усмехнулась Нина.

Но Эля уже стояла рядом с ней как живой укор:

– Идиотка! Где тот ресторан?

Нина пожала плечами.

Эля угрожающе склонилась над ней:

– А где тот человек?

В старенькой квартире Гены теперь все по-другому – новые обои, много цветов. А вот попугай Кеша вернулся на место и снова просит еды.

Гена и Ира ели пельмени.

– Может, пельмени ему все-таки можно? – спросила сердобольная Ира.

– Не вздумай его баловать, – покачал головой Гена, – ешь сама.

– Вкусно! Я никогда так не научусь! – искренне призналась Ира, доедая домашние Генины пельмени.

– Ну это мы еще посмотрим. Согласен давать тебе бесплатные уроки по кулинарному мастерству.

– Чур, тогда я убираю посуду!

– Возражений нет.

Ира встала из-за стола, собрала тарелки, понесла на кухню.

Гена тем временем открыл створки шкафа, достал длинный сверток.

– Что это? Очередной сюрприз? – вернувшись, спросила Ира.

– Ты угадала. На. Посмотри.

Ира развернула упаковку. И ахнула. Это была подзорная труба. Настоящая!

– Ты мечтала иметь попугая и подзорную трубу. Мне приятно чувствовать себя волшебником, исполняющим твои желания. Пусть даже давние.

Ира обняла его:

– В конце концов неважно, когда исполняется желание. Важно, что оно исполнилось. Но что мне с ней делать? Я больше не мечтаю стать пиратом!

– Знаешь, я так подумал… Это, наверное, все-таки не тебе. А ему, нашему малышу. Вдруг пиратом захочет быть он?

Ира снова улыбнулась:

– А если это будет девочка?

– Какая разница? Девчонки ведь тоже мечтают быть пиратами – ты это по себе знаешь!

Гена подвел Иру к окну. И они вместе стали смотреть в подзорную трубу – дети играли в мяч, молодые мамы везли своих чад в колясках…

Ира положила голову на плечо Гены. Как все-таки хорошо, что не Кирилл, а он, Гена, будет отцом ее ребенка!

Попугай Кеша в клетке кричал: «Улыбнись скорей! Покорми Кешу!»

Но они его не слышали…

– Ты обещала! Ты слово дала! – наступал на Нину Эрик.

– Обязательно ехать завтра? – спросила она.

– У человека юбилей. Хочет отметить в кругу друзей на даче. Ты им понравилась. Как певица. Что тут такого? Я не понимаю! Споешь для них, и все. Сделаешь людям приятно. Им приятно – тебе деньги. Мне долг отдашь… – Он хитро прищурился. – Ты ведь должна отдать мне долг? А?

– Да, конечно, – спохватилась Нина, – я поеду…

– Солнце мое, ты просто умница! – просиял Эрик.

А Нина стала угрюмей тучи. Она-то знала публику, которая водится с Эриком. И то, как они любят «отдыхать», тоже знала.

Но надо было выплатить долг…

Гриша подметал улицу. Увидав проезжающую машину, остановился. Ему показалось, что в машине Воронков!

Это и впрямь было так. Везла Лешу дама, которую Нина с Гришей видели в ресторане. Не первой, честно сказать, молодости.

– Не волнуйся, – говорила она, – все я для тебя сделаю. И регистрацию. И поживешь пока у меня. Я одна. Квартира большая. Дочка замужем за границей, она тебе ровесница. Все что пожелаешь! Очень мне одиноко, Алексей.

– Все, чего пожелаю? – посмотрел на нее Воронков так, как посмотрел бы недоверчиво на померещившуюся золотую рыбку. – А ты мне не кажешься? Ты есть?

– Я есть, – взволнованно прошептала дама, хватая его за руку, и сжала ее жадными пальцами. – Только ты не уходи, не исчезай.

– Никуда я не уйду, – обречено сказал Воронков и, отвернувшись к окну, неслышно для нее прошептал: – До самой твоей смерти.

– Вот и славно. – Она надавила на газ, и машина помчалась быстро-быстро и вскоре потерялась из виду…

…Гриша не выдержал и пришел в кафе. Он не знал, как будет просить прощения у Нины. Что скажет ей. Что она ответит… Но он пришел. А ее не было. За столиком сидели Ира с Геной.

– Здрасьте. Я что-то не понял, Нина-то где?

– Нам она тоже нужна, – ответил Гена, – а хозяин (он кивнул на Эрика) толком ничего не объясняет, говорит заболела. Но она бы позвонила, у нее есть наш телефон.

У Гриши нехорошо екнуло сердце.

– Я сейчас.

Он ворвался на кухню. Там плакала Эля.

– Где Нина? Что случилось?

– Не знаю… Не могу… – Она зарыдала еще громче.

– Говори, что случилось!

Эля с трудом выдавила:

– В больнице она. С «крутыми» на дачу поехала… Эрик, скотина, послал. Они ее там… Господи, что же жизнь такая поганая!

Гриша выскочил из кухни, нашел Эрика:

– Куда ты ее посылал? Отвечай!

Хозяин затрясся:

– Я не хотел! Клянусь, я не хотел. Я ей помогал!

– Сволочь! Где она?! Что с ней?!

– Не знаю! Ничего не знаю!

– Отвечай, кто они?!

Он повалил Эрика на пол, крепко прижал его.

– Фамилия как? Кто тебе заказал вечеринку? Ну? Я убью тебя, если будешь молчать!

– Кондаков, – прохрипел Эрик, – тут, за углом, живет!

Гриша, перепрыгивая через столы, помчался к выходу.

В отделении милиции женщина-следователь заполняла протокол.

– Значит, так и запишем. При помощи железного лома ты разбил лобовое стекло автомашины марки «Мерседес-600», принадлежащего гражданину Кондакову. С целью…

– Они ее повезли на дачу! – кричал Гриша, – Какие-то крутые. Ваш Кондаков на своем долбанном мерседесе! Вы же их никогда не найдете! У вас все будет шито-крыто. И никто разбираться не станет. И никого не накажете! Вы же не разбираетесь с крутыми. Зачем вам с ними разбираться? Вы со мной разбираетесь! А они там… Они… У нее никого нет, кроме меня! Никого!

Женщина испугалась его крика.

– Ты давай потише, и все по порядку!

Но он не успел начать рассказа, в кабинет вошли Ира и Гена.

– Нам надо с вами поговорить.

Женщина сначала сурово насупила брови:

– Посторонние! Выйдите немедленно! – Узнав Иру, знакомое по телеэкрану лицо, сменила тон: – А, это вы! Ирина Иванова!

– Да, я. И нам срочно нужно рассказать вам кое-что. А его, – Ира кивнула на Гришу, – вы отпустите. Он не виноват!

Через час все трое уже были в больнице. Они летели по длинному коридору к палате Нины.

– Она сможет петь? – вдруг спросил Гриша.

– Главное, чтобы она жила! – ответил на ходу Гена.

– Но для нее это одно и то же!

В палате, забинтованная, вся в кровоподтеках и синяках, спала под капельницей Нина.

Гриша тихо сел на край кровати, всматриваясь в ее лицо, такое родное. Он бережно коснулся ее плеча. Погладил ее руку. Взял ее пальцы в свои. И вдруг… вдруг заметил на безымянном пальце Нины кольцо. Тоненькое золотое кольцо с маленьким зеленым камнем. То самое, что подарил ей. То самое, что бросила она на пол в ресторане.

Гриша готов был заплакать от счастья. Он прижал ее руку к своим губам.

Гена и Ира вышли в коридор. А он просидел у изголовья Нины всю ночь. Слушал ее дыхание…

Утром Гена приехал в больницу уже один. Привез фруктов – от Иры. А еще – маленький телевизор.

– Не бойся, доктор разрешил. Только учти, он старый и изображение не ахти, – сказал он Грише.

– Спасибо. Большое вам спасибо.

– Ты так и не спал всю ночь?

– А зачем спать? Она ведь рядом!

Гена улыбнулся:

– Обещай мне одну вещь. Обещай, что злость в тебе умрет. И когда она поправится, ты никогда не будешь вспоминать о плохом!

– Да, – сказал Гриша, – она сама всегда говорит – у нас все получится.

– И передай Нине, что мы ее ждем. Все остается в силе. Я имею в виду запись передачи.

Они пожали друг другу руки. И Гена убежал на работу.

Гриша нажал на кнопку телевизионного пульта, вспыхнул экран и ему показалось, что там, на экране, его Нина поет «Амаполу». Поет так страстно и восторженно, как никогда прежде. Огромный зрительный зал слушает ее, затаив дыхание… В этой песне есть все, что довелось ей пережить. Боль, отчаяние, надежда…

Нина открыла глаза и посмотрела на Гришу. Он держал ее за руку. И улыбался.

За окнами шел дождь, настоящий весенний ливень, но сквозь пелену дождя проглядывало солнце…

ГОЛОС ГРИШИ:

– Я помню. В тот день был проливной дождь. А потом вдруг ни с того ни с сего засияло солнце. Падают с неба струи, а сквозь них – лучи солнечные. Она сказала – вся жизнь на это похожа. Солнце сквозь ливень, верно? Я сказал – да, мы с тобой, как две бабочки, летим по небу, летим, легко, расправив крылья, и никогда не упадем. Мы долетим. Нам двоим обязательно повезет. Помнишь, сказала она, слова великой Марлен Дитрих: «Счастье в конце концов всегда приходит к упорным?» А я ответил, что я, думаю по-другому – счастье приходит к тем, кто умеет любить…

Гриша обнял Нину. Они неотрывно смотрят в глаза друг другу.

– Как звучит «Амапола» по-русски?

Он прочел:

Я услышал грустную жалобу,
Мое сердце встрепенулось.
И сразу родилась эта сладкая песня.
Амапола, прекрасная Амапола!
Моя душа будет всегда только твоей.

Я люблю тебя,
Точно так же, как цветок любит свет.
Как ты можешь жить в таком одиночестве?
Амапола, прекрасная Амапола!

Это не тебе, – улыбнулся Гриша, – это перевод…

Муки любви{1}

Киноповесть

Я прочитала у кого-то фразу: «Муки любви даруют нам новую жизнь…»

Выстрел. Пуля пробила мишень. Покачнулся и повис вниз головой «убитый» заяц. Еще выстрел. Упал медведь. А потом – верблюд, слон, орел. Стрелял Феликс. Его палец легко нажимал на курок, верный глаз точно целился. Рядом стоял Шурик. Феликсу – тридцать. Шурику – тринадцать, он едва достает Феликсу до локтя.

– А Лису? – спросил Шурик.

– В Лису не буду. Лиса друг.

– А я буду! – закричал мальчик. Бросил деньги хозяину тира, запасся патронами. Выстрел. Выстрел. Все мимо.

Они шли по шпалам от железнодорожной станции к дачному поселку.

– В детстве у меня был лисенок, – рассказывал Феликс, – жил дома. Звали его Франтик. Еду он прятал по ботинкам – прогнали жить во двор, в будку. Стал соседских кур воровать – отец отнес его в зоопарк А я любил его. До сих пор мучаюсь, что предал своего Лиса. Жуткая это вещь – предательство. Никогда себе не прощаешь, до самой смерти. А зачем ты хочешь научиться стрелять?

– Ты учи, не спрашивай, – буркнул мальчик. – Я тебе в друзья не набиваюсь и в душу не лезу. Отношения между людьми должны быть партнерскими и строиться на взаимной выгоде.

Он остановился у хлебного киоска:

– Два батона!

С наслаждением оторвал горбушку, другую протянул Феликсу:

– Я тебя кормлю, ты меня учишь. А сам где стрелять научился?

– У меня прадед был стрелок. Мог на скаку пулей шапку всаднику сорвать.

– А всадник потом без головы?

– Нет, без шапки.

– Ты что, прадеда видел?

– На фотографии. И отец про него рассказывал.

– Что, он тебя с фотографии учил стрелять?

– Ага, – Феликс доедал батон, – шутка.

Мальчик запихал себе побольше хлеба в рот.

– Денег на еду у меня осталось на три дня. А правда, где стрелять выучился?

– На войне!

– А где воевал?

– Дома. Где тепло. Где прадедушка жил.

– Опять шутка?

Шурик обиженно замолчал, и Феликс миролюбиво добавил:

– Можешь считать, что да.

Феликс жил на заброшенной даче. В комнатах висело множество колокольчиков, они тихо позванивали. Мебель была очень старая, рассохшаяся, крыша протекала, но был здесь маленький доисторический телевизор. И картины на стенах. Странные картины.

– Твои? – спросил Шурик.

– Мои.

– Много продал?

– Ни одной. За всю жизнь – ни одной. Как Ван Гог.

– Гонишь, – усмехнулся мальчик. – Ван Гог на аукционе в Сотби бешенных денег стоит.

– Так то после смерти, – объяснил художник, – а при жизни и он ни одной не продал. Такое вот счастье.

– А что есть счастье?

– Счастье – это выдумка. Искание его есть причина всех бедствий в жизни.

– Сам придумал?

– Нет, Флобер. Француз один, про любовь писал. Картошку будем чистить?

– Я не умею.

– А я тебя научу!

Вдвоем они чистили картошку.

Шурик извел всю картофелину на кожуру и спросил:

– А любовь что такое?

– «Чем больше я узнаю женщин, тем больше привязываюсь к лошадям». Это другой француз сказал, Портос из «Трех мушкетеров». Слыхал?

– Нет.

– Темный ты, Дюма не знаешь.

– Сам темный, – огрызнулся мальчик. – Я английский знаю в совершенстве. Я в Штатах был, в Австралии и во Франции. Сколько тебе лет?

– Скоро тридцать.

– А в скольких странах ты побывал?

– Да ни в одной пока.

– А сколько женщин у тебя было?

Феликс вздохнул.

– Пойдем!

Он отвел Шурика наверх, в маленькую комнатку, где над столом висел плакатик, написанный им лично: «Жизнь – короткая шутка. И на любовь, и на искусство ее не хватит».

– Опять француз? – ехидно спросил мальчик.

– Нет, англичанин. Моэм. Ни одна женщина не переступит порога этого дома, пока я не встану на ноги.

– Это правильно, – согласился Шурик.

Шурик помог Феликсу дотащить картины до железнодорожной станции.

– Искусство должно быть товаром, – вещал Шурик, – таким же, как водка и булки. Иначе оно бесполезно. В жизни все продается и все покупается. Не надо делать из этого трагедию. Вот здесь, – показал он, – самое бойкое место.

И они стали развешивать картины.

– Мне нельзя светиться, ты уж сам – как я учил, побойчее. С Богом!

Мальчик хотел было уж уйти, но увидал среди картин смешной портрет – человек с оттопыренным ухом смотрел с холста ласково и печально. Таким видел себя сам Художник. Автопортрет, значит, был у него такой. Шурик подхватил его под мышку:

– Это я унесу назад, а остальное – продавай смело. И не продешеви…

В отделение милиции Феликса доставила милиционерша Аленушка, видная баба с длинной косой, мундир еле-еле застегивался на мощной груди.

– Вот, товарищ лейтенант, – рапортовала она начальнику, – мало того, что понаехали с цветами и фруктами, так этот еще надумал картины продавать в неположенном месте.

– Картины, говоришь? – живо отреагировал начальник. – Художник, значит. Ну-ну, – пошутил он, – я художник не местный – попишу и уеду. Так, что ли?

Шел дождь. Феликс пил чай с Шуриком.

– Я говорю – отпустите, меня же Феликсом зовут, как Дзержинского, а они – где регистрация? А я говорю – я всему вашему отделению милиции портреты нарисую, они опять – где регистрация? – возмущался Феликс. – Я им все картины отдал, и последние пятьдесят рублей тоже. Три дня отсрочки дали…

Раскат грома. Сверкнула молния. Погасло электричество.

Феликс зажег свечу.

– Что же ты дурак такой? – спокойно спросил его мальчик.

– Все объясняется просто. Когда Бог людям ум раздавал, я в бане мылся. Стыдно было выходить голым, вот я и не получил своей порции.

В заброшенном саду Шурик достал из кармана настоящий пистолет:

– А по воронам слабо?

– Откуда это? – спросил Феликс, разглядывая оружие.

– Папин! Взял на память!

– Ты знаешь, что бывает за хранение?

– Знаю! – мальчик безошибочно отбарабанил номер статьи и назвал срок: – Я юридически подкованный.

– Подкованный, положи на место!

– Не положу! Моя пушка, что хочу, то и делаю.

Феликс выхватил у мальчика пистолет.

– Видишь? – показал он на висящее яблоко и выстрелил. Яблоко упало.

– Ух ты! – восхитился мальчик.

– Патроны! – приказал Феликс.

Шурик молча достал из кармана и отдал Феликсу запасную обойму.

Ночью Феликсу снилось, что он летает. А внизу – что это? Дом, который принадлежал ему когда-то. Или горы? А может быть, море?

Это – его родина, куда он возвращается мысленно. Вряд ли родина видится ему цветной. Воспоминания хрупкие, полет прерывист. Все полустертое, окутанное дымкой, загадочное. Одному ему понятное.

«Так бывает, когда я закрываю глаза, – успокаивал себя художник. – Я вижу с закрытыми глазами. Я зрячий днем и ночью. Таким создал меня Бог, за что ему огромное спасибо. Я вижу все, что помню с детства. И что я навсегда потерял. Теперь нет уже этого дома. Нет тех, кто жил в нем. Есть я один и моя память. Война унесла моего отца, а потом и бабушку, она умерла от горя. Вся память о доме – я один. Сколько себя помню – рисую. Маленьким я рисовал портреты соседей, шумных, приветливых. Увидев себя, они говорили: «Какой ужас! Как похожи!» Все на свете считали, что я стану художником. Я выучился и стал им. Но как найти теперь моих соседей, раскиданных по свету. Остается помнить всех, кого я любил. И рисовать все по памяти. А если не получается нарисовать, просто видеть все это, прикрыв веки».

В тот день на дачу к Феликсу случайно заехал старинный друг, преуспевающий юноша Влас со своей болтливой подругой Ирой.

– Малоуютно, малоуютно, – щебетала Ира, обходя старенькую дачу. – Могли бы хоть пыль протереть и посуду вымыть. И ты совсем безобразно зарос!

– Помнишь, каким я был на первом курсе? А ты? А Красавчик? – улыбнулся Феликс и показал Власу фотографию.

Фото юношеской поры висело у художника в одной из комнат. Он безбородый, но суровый. Влас почти не изменившийся за эти годы, а рядом очень красивый молодой человек – Красавчик.

– Помнишь, как ты купался голым в фонтане? Тебя, а не меня забирала десять лет назад милиция! – хохотал Феликс.

Но, похоже, Власа мало волновали вспоминания.

– Я, собственно, не за воспоминаниями, – смутился он, – те времена давно кончились. Я салон открыл, художественный. Ну решил по старой дружбе взять кое-что из твоих работ. Хотя…

– Нет, нет, – защебетала Ира, – я вам как искусствовед говорю – здесь все непокупное, я уже посмотрела и оценила. Без обид, Феликс. Просто он хочет оказать тебе большую услугу. Никто этого брать не станет, просто Влас добрый!

– Самовыражение и товарно-денежные отношения практически взаимно исключают друг друга, – встрял мальчик.

– Это кто? – удивился Влас.

– Сын соседки!

– Правильный ребенок. Ладно, тащи что есть! – скомандовал Влас.

– Какой ты крутой! – обнял друга Феликс.

– Какой там я крутой, – отмахнулся приятель, – вот Красавчик большой человек, но поди до него достучись!

– Слышал я, чем он занимается, – глухо отозвался Феликс.

– Какая разница – чем. Главное как. Успешно!

– Вот эту, пожалуй, я возьму, – Ира показала на автопортрет Феликса, тот самый, где Феликс изобразил себя с огромным оттопыренным ухом. – Ну еще, может быть, пару натюрмортов…

Когда машина Власа отъехала, Феликс сказал:

– Вот что значит старая дружба!

– Боюсь, ты на этот счет сильно обольщаешься, – ухмыльнулся мальчик. – А картины и впрямь никто не купит, я так думаю.

В «Криминальной хронике» рассказывали о пропаже ребенка Александра Никонова, сына главы известной фирмы.

– Посмотрите на эту фотографию, – призывала ведущая, – отец ребенка умоляет всех, кто хоть что-нибудь знает о судьбе мальчика позвонить по телефону…

Появилось фото Шурика.

– Изверг ты! – сказал Феликс.

– А ты бомж! – парировал мальчик.

– Отец ведь волнуется!

– Человеческие чувства не всегда следует принимать в расчет, вот что я тебе скажу! – цинично изрекло юное существо.

– Я сейчас позвоню в ментовку!

– Ага, и сам вылетишь из Москвы в двадцать четыре часа. На родине герою уже готовят торжественную встречу с шашлыками и кислым вином, – захихикал Шурик.

Феликс помолчал и продолжал уже миролюбиво:

– Зачем из дому сбежал?

– За надом. У каждого свои обстоятельства.

– А школа?

– Главному меня научишь ты!

В тире мальчик упорно целился в лису. Раз, другой, третий… Но она не падала.

Они снова шли по шпалам к дачному поселку и откусывали от одного батона на двоих.

– Когда я рисую, то знаю, что никогда не умру, – сказал Феликс. – Душа моя с конца кисти переселяется на холст и там застывает. А покупают меня или нет – мне глубоко безразлично.

– Таких, как ты, надо уничтожать, – заявил мальчик и отнял у Художника хлеб. – Ты совершенно бесполезен для будущего. Время само все расставит по своим местам.

Они свернули в узенький переулок. У маленького киоска разговаривали двое – он и она.

Он собирался уходить, а она упорно удерживала его.

– Глеб, Глеб, погоди!

– Катя, я уже сказал – это невозможно!

– Глеб, милый, я все для тебя сделаю!

Парень был очень хорош собой, в девице с первого взгляда угадывалась провинциалка.

Она хотела было его поцеловать, но Глеб грубо оттолкнул ее.

– Ты мне надоела!

– Я привезла тебе все, что смогла! Смотри! – Девушка достала из сумочки пачку денег. – Тебе этого хватит. Появится твой клип, ты раскрутишься, тебя все станут узнавать!

Глеб явно замялся, увидев деньги.

– Ну и сколько там?

– Много! Только ты пообещай, что мы будем вместе! Я все смогу, я для тебя на любые муки пойду, только ты обещай!

– Обещать я ничего не буду! Ты вкладываешь деньги в искусство, а мы остаемся просто друзьями, – холодно резюмировал Глеб.

– Хорошо, – сказала девушка, и ее глаза наполнились слезами.

Она плакала, а он тряс ее как грушу.

– Не преследуй меня, не приставай! Хочешь помочь искусству – пожалуйста! Но о любви ни слова!

Художник двинулся к ссорящейся паре.

– Куда? Зачем? Это их разборка! – крикнул Шурик, но Феликс будто не слышал его.

– Ты что-то не очень вежлив, извинись перед ней! – сказал он, подходя к Глебу. – С дамами так разговаривать не принято!

Глеб ошалел от такой наглости.

– Уйдите, это не ваше дело!

– А это еще неизвестно!

Феликс легко оторвал Глеба от земли, схватив его за шкирку, но Катя тут же, как дикая кошка, вцепилась в художника. Глеб сумел освободиться и он вдвоем с Катей стали колошматить непрошенного защитника.

Шурик боялся подойти к дерущимся.

Из киоска выскочили двое. И еще двое. Началась настоящая потасовка.

Шурик все не решался двинуться с места. А когда наконец решился, было поздно: оглашая ревом окрестности, к дерущимся подъехал милицейский уазик, и оттуда выпрыгнула бравая баба Аленушка с русою косой.

– Глеб, беги! – закричала Катя.

Глеб бросился прочь. Увидав Аленушку, побежал и Феликс. Они бежали в одном направлении и одновременно остановились в тупичке у железнодорожной станции.

– Не бей меня, не бей! – запричитал Глеб. – Я артист, артистов бить нельзя!

Феликс сплюнул:

– Да кому ты нужен!

– Погоди, – расслабился Глеб, – она там мне денег привезла, так пусть позвонит, вот телефон моих московских друзей, а на дачу, где мы жили, ей возвращаться не надо, там хозяева приехали, понятно? И пусть еще смотрит меня в среду по телевизору в двадцать три часа, в программе «Путь в звезды». Это завтра, – торопливо бормотал Глеб, – по телевизору пусть смотрит, а сама не приезжает! Ты проследи!

– Ты что, офигел? Думаешь, я собираюсь с вами нянчится? – не понял Феликс.

Глеб придвинулся к нему:

– Она сумасшедшая. Так нельзя любить. Это клиника! – Оглянувшись, он похлопал Феликса по плечу. – Я поехал, вон электричка!

– Так и пишите, – диктовал милиционер в отделении зареванной Кате: – «…и в драке у меня похитили деньги в сумме две тысячи долларов США».

Она всхлипывала, причитала:

– Глеб, Глеб…

– Две штуки баксов в драке проворонить, – вздохнул милиционер сочувственно.

…Катя переступила порог дачи. Робко огляделась.

– Что это? – спросила она.

– Вы теперь здесь жить будете, – сказал художник, – пока я вам деньги не верну. Они же у вас в драке по моей вине пропали.

– Да что вы мне голову морочите? Как вы мне их вернете? Вам и самому есть нечего, – Катя снова всхлипнула.

– Ваш Глеб передал, чтобы здесь пожили. Он и телефон свой московский оставил. А в среду его по телевизору покажут. Да вы не волнуйтесь, тут телевизор есть! – пытался успокоить девушку Феликс.

Она села, закрыла лицо руками:

– Теперь все кончено. Теперь уж окончательно. Вы это понимаете?

– Да не убивайтесь так, я бы продал дачу, но она не моя, мои только картины, но их не покупают.

– Ван Гог за свою жизнь не продал ни одной картины, – изрек сидевший на диване Шурик, – вам это известно?

– Я не знаю, кто такой Ван Гог, – ответила девушка, – и перестаньте мне выкать.

– Как вас зовут?

– Катя.

– Что же вы, Катя, такая темная, мировой живописью не интересуетесь?

– Я, пожалуй, пойду! – она двинулась к двери.

– Не слушай его, он еще маленький! – остановил ее художник. – Шурик, скажи, что ты не будешь ее обижать!

– Не скажу, – честно ответил мальчик, – я никогда не даю ложных обещаний. Как некоторые, которые клялись неделю назад, что, пока он не встанет на ноги, ни одна женщина не переступит порог этой комнаты.

– Это не женщина, это чрезвычайное происшествие. Я виноват перед ней. И я плачу свои долги. Разве не понятно?

– Когда я орал – не вмешивайся, почему ты вмешался? Если б не твое дебильное вмешательство, никто лишний тут не поселился бы! – завопил Шурик.

– Слушай, я тебя сейчас в милицию сдам.

– Нет, это я тебя сдам! Ты со свистом отсюда вылетишь, и никто о тебе не пожалеет, даже эта умалишенная.

– Мальчик, ты меня почему умалишенной считаешь? Вас что, обоих милиция разыскивает? – не поняла Катя.

– Обоих, обоих! – заверил Шурик радостно. – Оставайся с нами, третьей будешь!

– Я не могу, мне надо к Глебу.

– Вот к этому ужасу? – хихикнул Шурик

– Почему это он ужас? Он талант, – заявила влюбленная Катя. – Он будущая звезда. Эти деньги я везла ему на клип. У Глеба уникальный голос. Я распродала все и никогда об этом не пожалею. Потому что ради искусства я готова на все.

– Я ж говорил, что ты привел в дом сумасшедшую! – резюмировал мальчик.

– Это твой брат? – спросила Катя у художника.

– Это мой ученик. Я прошу за него прощения.

Катя села и сказала:

– Глеб любил меня, но искусство ему дороже. И это правильно. Теперь, без денег, я ему не нужна. Но он мне нужен.

– Нет, – сказал Шурик, – вас не вылечить!

По телевизору шла передача «Путь в звезды». На экране пел не кто иной, как сам Глеб. О голосе говорить не приходится, а вот пафосу было море! Но Катя смотрела заворожено. Художник из вежливости кивал. Шурик от нечего делать стал за спиной у Кати изображать движения Глеба. Да так точно и ловко, что художник не выдержал, прыснул со смеху. Она резко обернулась и, увидев смеющегося Феликса, но не заметив кривляний мальчика, зло сказала:

– Издеваешься! Да если б мне было куда пойти, я б с вами ни секунды не осталась!

– Катя! – художник схватил ее за руку. – Прости, это так, вырвалось.

– А тебе как? – обернулась Катя к мальчику.

– Класс! Талант! Гений! – прикинулся дурачком Шурик.

– Правда? – обрадовалась девушка.

– Ага!

– Ты добрый, – сказала Катя, – иди сюда, дай руку.

– Это еще зачем? – не понял мальчик.

– Погадаю! Я профессионально гадаю. У меня бабушка гадалкой была.

– Не, я в такие дела не играю!

– А я играю! – сказал художник и протянул Кате ладонь.

– Ты будешь жить долго, – вздохнула Катя, глядя на большую ладонь художника. – У тебя будет много детей. Ты никогда не разбогатеешь. Но это неважно. Тебя полюбит женщина. Красивая. И ты ее тоже полюбишь.

– Я знаю, – тихо сказал художник. – Я даже знаю, какой она будет.

– А ну, посмотри, меня женщина полюбит? – протянул свою ладошку Шурик.

– Тебе еще рано, – миролюбиво сказала Катя.

– Шел бы ты, Шурик, спать, уже поздно, – попросил художник.

– Одно поздно, другое рано. Не пойду, вдруг он еще споет! – кивнул Шурик на экран.

– Нет, не споет. В его репертуаре пока только одна песня, – пояснила Катя, – но только пока!

– Кать, а Кать, – спросил мальчик, – вот скажи, правда можно так любить, как ты любишь этого Глеба?

– Правда, – вздохнула она тихо.

– Мой прадед так влюбился в мою прабабку, – сказал вдруг Феликс и начал рассказывать: – Он был бедный, а она богатая. Он пришел к ней в дом и говорит ее отцу и братьям, хочу, мол, посвататься. Они над ним час смеялись, а потом и условие поставили – купи ковров, сервизов и всякого там барахла, тогда и приходи.

– А он? – одновременно спросили Катя и мальчик.

– Он был пастухом, жил в горах. Овец в большом стаде никто не считал, он и продал полстада. Принес, что надо.

– А они? – опять спросили оба.

…Феликс достал большой плюшевый альбом, показал фотографию сурового человека в национальной одежде.

– Они, конечно, ее не отдали. Но он не успокоился, подкараулил ее, когда она шла к роднику. С ним были друзья…

Теперь на фотографии прадед стоял в окружении таких же суровых молодых людей. Все они держались за кинжалы.

– Она и охнуть не успела – он ее в мешок.

– Молодец! – одобрил Шурик. – Настоящий мужик!

– Ужас какой-то, – прошептала Катя.

– Так она его через мешок укусила, за палец.

– Во дает! – сказал Шурик.

– Молодец! – сказала Катя.

– Палец зажил, потом у них было восемь детей!

На фотографии мужчина и женщина стоят, окруженные детьми.

– Это вот, – показал художник, – моя бабушка. Тут все мои предки. – Он с гордостью листал альбом. – А здесь, – он показал на последнюю пустую страницу, – здесь моя семья будет. Я, моя жена и мои дети.

– И это скоро? – поинтересовалась Катя.

– Как только деньги научусь зарабатывать. – Феликс захлопнул альбом.

– Пора вернуться к нашим баранам, – вздохнул Шурик. – Хорошо бы поесть, а деньги на исходе. Он пошарил по пустым кастрюлям и плошкам. – Если ты за восемь лет жизни в Москве не научился зарабатывать, то никто на свете, кроме меня, уже не сможет научить тебя этому!

В телевизоре во весь маленький экранчик появилась фотография Шурика, диктор снова повторила информацию.

– Ой, – изумилась Катя, – это ж ты!

– Тут ничего интересного. – Шурик попытался загородить собою экран.

– Ну-ка, ну-ка, – отодвинула его Катя, с интересом слушая сюжет про исчезновение сына крупного бизнесмена. – Значит, ты беглый?

– Никто, кроме меня, повторяю, не даст вам возможности обрести желанные дензнаки, – будто не слыша ее, заявил Шурик. – Есть еще вопросы?

Они стояли в маленьком продуктовом магазине у прилавка. Феликс пересчитывал мелочь на ладошке.

– Что вам? – лениво спросила толстая продавщица.

– Колбасы докторской, грамм триста. Нет, двести. Нет, сто пятьдесят! А вот хвостик нам не нужен, нам нужна серединка.

– Может, кубиками нарезать? – с издевкой взглянула на него продавщица.

– Я всегда говорил, стыдно быть бедным, – сказал Шурик.

– Стыдно быть только дураком, – ответил Феликс и вежливо повторил: – Кубиками не надо, надо ломтиками, сто пятьдесят грамм.

– Может, сто сорок девять? – продолжала издеваться наглая продавщица.

– Вам скандал нужен, а мне еда, – миролюбиво ответил Феликс. – Я же просил хвостики не класть, отрежьте серединку.

– Не отрежу.

– Отрежете! – Шурик схватил ее руку, в которой женщина сжимала огромный колбасный нож.

Нож повалился на пол, продавщица завопила:

– Лена! Леночка!

Из дверей подсобки вышла девочка.

– Ну что там?

– Покупатель хамит, милицию зови! Нож хотел украсть, рожа уголовная!

– Гости с юга? – ухмыльнулась Лена.

– Девочка, позови маму, – попросил Шурик.

– Вот она, мама, – кивнула Лена на продавщицу.

– Тогда позови заведующего.

– Это я – спокойно ответила Лена. – Это наш семейный магазин. Папа грузчик. Позвать папу?

– Ну что ты, – Шурик окинул ее взглядом, – вполне современная девочка, шмотки модные покупаешь, – сказал он, – а на что твоя лавка похожа! Смотреть стыдно. Хочешь, мы тебе витрину оформим.

– Вы? – удивилась девочка.

– Он художник, а я менеджер, – не моргнув глазом продолжал Шурик, – у нас просто временные трудности. Мы вчера машину разбили, теперь долгов – во!

– А! Тут вчера «Тойота» за поворотом разбилась. Ваша?

– Наша, – нагло соврал Шурик. – Вообще-то мы берем супер-гонорары, но для тебя… Мы тебе такую витрину оформим – закачаешься! Дай колбасы как задаток!

– Ну пошли в подсобку, поговорим, – усмехнулась Лена.

Вечером художник рисовал эскизы, а рядом сидел Шурик. Катя собиралась уйти.

– Куда ты? – спросил Феликс.

– Звонить.

– Только недолго.

– Я, что, в плену? – зло огрызнулась Катя.

– Катись, куда хочешь, – отозвался Шурик, но получил от Феликса по лбу.

– Я бы тебя проводил, но работа, – извинился Феликс перед девушкой.

– Тоже мне! Колбасный гений! Господа оформители! – съязвила она.

– Эй ты, послушай! Великий Сальвадор Дали тоже оформлял витрины, – крикнул ей вслед Шурик.

– Да, – поддакнул Феликс. – он выставил в витрине волосатую ванну. А когда она не понравилась хозяину, выпрыгнул вместе с ней, разбив стекло витрины. Потрясающая была акция!

За Катей захлопнулась дверь, и Феликс вернулся к эскизу. На бумаге появлялись колбасы, сосиски, сыры. Шурик с интересом следил за работой художника.

– Лена будет в восторге. Она девка современная, не эта наша провинция!

– Ты думаешь?… – спросил Феликс с недоверием.

– Какие вопросы! У меня нюх на это!

Катя звонила Глебу с переговорного пункта на маленькой почте дачного поселка.

– Я видела как ты пел! Это потрясающе! Я люблю тебя! Ты гений! И я никогда ни о чем не пожалею! Когда к тебе приехать? Как зачем? А… – она замялась. – Деньги… Они не при мне. То есть они есть, но… А без денег нельзя? Никак?

Глеб повесил трубку. Ему нужно было от Кати только одно – деньги. Он не любил Катю. Он вообще никогда никого не любил. Кроме себя самого.

– Але гоп!

Шурик сорвал занавес и перед глазами восхищенных зрителей, местный бабушек, предстал роскошный натюрморт. Все так и ахнули – вот это витрина!

– Современный дизайн, великолепная композиция. Гениально!

Шурик потрепал по плечу Феликса, точно он был его учеником. Лена молча, скрестив руки, разглядывала композицию.

– Мадемуазель, ваше слово.

– Тут вот что… Такое дело… Все красиво и хорошо, но у матери сестра нашлась двоюродная в Париже. Короче, парфюм будем возить напрямую. А с колбасами баста. Переоборудоваемся.

– Ты чего? – ошалел Шурик. – Это же чистый, ну, как его…

– Шнайдерс, – подсказал Феликс.

– Посмотри на это изобилие, деревня! – агитировал мальчик.

– За деревню ответишь! – обозлилась Лена.

– Стоп, мадемуазель! Торгуй, чем хочешь, а деньги нам заплати.

– Какие такие деньги? У меня с вами никаких договоров!

– А честное купеческое? Где твое честное купеческое слово? – рассердился Феликс.

– Папа! – закричала Лена.

Из-за ящиков появился заспанный грузчик.

– Сальвадора Дали знаете? – спросил Шурик.

– Духи такие! – хихикнула Лена.

– Про парфюм забудь! Что сделал этот великий художник, когда заказчику не понравилась его витрина? – И не дожидаясь ответа, Шурик, обняв бутафорские колбасы, резко двинулся к стеклу…

– А! – расширились от ужаса зрачки на лице юной купчихи.

Звон разбитого стекла. Шурик повторил «подвиг» Дали, протаранив витрину произведением Феликса.

Послышался вой милицейской сирены.

– Беги! – закричал Шурику Феликс… Оставаться дольше в магазине было опасно.

– Это мой брат двоюродный, – врала Катя в отделении милиции милиционерше Аленушке, – за витрину мы уплатим.

– Он без регистрации! Сейчас, знаешь, куда его отправим?

Катя сняла с пальца серебряное колечко и протянула Аленушке:

– Завтра зарегистрируется у тети, я вам обещаю.

– Свои документы предъяви, – потребовала милиционерша.

Катя замерла. Потом сняла с пальца второе колечко и медленно положила его на стол…

Катя разливала суп по тарелкам. Шурик, не дожидаясь других, начал есть.

– Надо же! Умеешь готовить!

– Во мне масса скрытых достоинств, – усмехнулась девушка.

– Мы изучим все и сообщим Глебу, – пообещал Шурик. – Ему ведь жить с этими достоинствами, не нам!

– Надеюсь! – серьезно сказала Катя.

Феликс задумчиво ковырял ложкой в тарелке:

– Когда мой прадед был зол и не знал, к чему прицепиться, у него было одно железное правило – тайком бросить шерсть в еду. Потом он нападал на жену и ругался с ней до сыта.

Пораженный Шурик оторвался от еды.

– Эта черта моего прадеда нравится мне мало. Я не хотел, чтобы она перешла по наследству к моим детям, – договорил Феликс.

– Но я чужой мальчик!

– Я старший в этом доме. Она женщина. А ты ребенок!

– Я не ребенок, я мозговой центр. И есть одна мысль…

…Шурик и Катя шли по дорожке поселка. Это был участок, где гнездились достаточно «крутые» дачи.

– Богатые мужчины, по-моему, любят своих жен.

– Только богатые? – удивилась Катя.

– У богатых для этого больше времени и возможностей. Состоятельным людям легче выказывать свои чувства.

– Твой отец, например, любит твою мать?

– Я запрещаю переходить на личности, – отрезал Шурик. – А ну, подсади-ка!

Катя помогла ему взобраться на дерево. Он вытащил из-за пазухи огромный бинокль. В это время к одной из дач подъезжала красивая машина. Оттуда вышли молодой человек и его белокурая спутница. Он суетился, помогая ей.

– То, что надо, – воскликнул Шурик, – осталось только узнать – жена это или любовница.

– Какая разница? – спросила Катя.

– Любовница выгодней. Перед женой меньше выпендриваются.

– Ты думаешь?

– Я знаю! Нет смысла производить впечатление на то, что тебе уже принадлежит…

– Да, – убеждал сам себя Феликс, собирая кисти. – Франциско Гойя тоже был придворным живописцем. Ему приходилось рисовать разных женщин, в том числе и испанскую королеву в виде махи.

– Махи – это шлюхи? – поинтересовался мальчик.

– Мой прадед отрезал бы тебе язык вот этим кинжалом. Махи – это женщины из народа в национальном костюме.

– А королева-то, как? – спросила Катя. – Королева была красивая?

– Образина страшная. Немка по происхождению. Костюм испанской женщины шел ей, как корове седло. Другое дело – портреты любовницы художника герцогини Каэтаны Альбы! Это была настоящая гордая красавица.

– А меня напишешь когда-нибудь? – спросила Катя.

– Обязательно! – Глаза Феликса зажглись.

– Сначала у нас появится на обед мясо, а потом твой портрет, – вернул их на землю Шурик.

На веранде роскошной дачи Феликс рисовал портрет. Хозяин похаживал рядом попивая пиво. Блондинка застыла в жеманной позе.

– Невеста моя! – гордо пояснил Шурику новый русский. – На Багамы возил, на Канары возил, шуб одних накупил на пятьдесят штук баксов. Вот особняк приобрел, видишь, какой? Усадьба была старинная, в ней психушку на заре советской власти открыли, так я всю ее выкупил. Всех, можно сказать, придурков расселил. Зато особняк исторический. Ремонтирую. А как ремонт закончим, в Мексику летим, в свадебное путешествие.

– Был я в вашей Мексике, – махнул рукой Шурик. – Жара и кактусы. Кормили не вкусно.

– Ну ты, пацан, даешь! – захохотал хозяин, явно не поверивший Шурику.

– Брат твой? – спросил он у Феликса.

– Ученик, – буркнул Феликс. – Он Мексику только по телевизору видел.

Хозяин заржал:

– Ну чего, пацан, нравится моя невеста? У… красавица!

В тире они снова стреляли по мишеням. Феликс попадал, а Шурик – опять мимо.

– Обещал, что весь портрет выложит баксами в три слоя, если получится похожим, – усмехнулся художник.

– Ты уж старайся!

– Это ты старайся! Держи ровнее. Целься, ну!

– Джоконда Леонардо Да Винчи висела у французского короля в туалетной комнате. Он заплатил за нее не один килограмм золота.

– Пиши как Леонардо, тогда и твои картины какой-нибудь монарх повесит в сортире, – сказал Шурик.

– Я пишу, как могу. Смысл жизни в том, чтобы выразить себя, а не в килограммах золота.

Шурик вздохнул:

– Судьба Ван Гога тебе ближе. Чокнешься ведь.

– Модильяни тоже умер молодым.

– Живи долго! И сделай ты из этой дуры Джоконду! – попросил мальчик. – Жених – человек состоятельный, усадьбы ремонтирует, может, и нам чего перепадет с барского стола!

На террасе нового русского блондинку усадили точь-в-точь в такую же позу, как на портрете Леонардо.

– Она похожа на Мону Лизу, – нахваливал Шурик невесту нового русского.

– Это чё? – не понял хозяин. – Какая Лиза, бедная, что ли? Она у меня не бедная. – Он полез обниматься к невесте. – У моего зайчика есть состоятельный мышонок. Да, зайчик?

– Не шевелитесь, пожалуйста, – попросил Феликс.

– Мышонок любит Зайчика. Мышонок купит рамку за штуку баксов, чтоб как в музее, как в Дрезденской галерее. Мы там в прошлом году были – такие пирожные ели, что мама моя родная!

– К тому же в действительности Мона Лиза дель Джоконда в жизни была отравительницей, – заметил Шурик, – она отправила на тот свет несколько своих мужей.

– Ты чё, правда? – заржал новый русский.

Феликс кивнул.

– Поэтому она изображена в трауре по последнему на тот момент, четвертому из мужей.

– Ты это, руки по другому сложи, – сказал новый русский невесте, – а ты… это… руки ей перерисуй. Перерисуй, говорят!

Феликс, вздохнув, подчинился.

На переговорном пункте в разных кабинках разговаривали с Москвой Катя и Феликс.

– Милый, потерпи немного! Я через неделю деньги тебе привезу. Ты только не бросай меня, пожалуйста! Я люблю тебя, Глеб!

Феликс говорил с Власом.

– Ну если не идут, бог с ним… Я тут рисую одну Венеру. Муж ее богач местный. А картины у тебя пусть хоть недельку повисят, ладно? Я за ними приеду.

С готовым портретом шествовали Шурик и Феликс к воротам дачи нового русского.

– Меньше полутора штук даже не заикайся. Когда мужчина любит, способен на все, – учил Шурик.

– Ты откуда знаешь?

– Догадываюсь.

– Мой прадед ради любимой дыру в плотине одной рукой зажал. Плотину прорвало в том месте, где брат моей прабабки держал мельницу. Она закричала – спасай мельницу, водой снесет. Он полез в реку и рукой зажал дыру. Могучий был человек. Плотину спас от разрушения, брата своей любимой – от разорения. Руку не оторвало, но сильно искорежило.

– Она сказала спасибо?

– Неважно!

– Почему люди такие дураки!

– Люди не дураки, а это любовь.

– Знаешь, – решил Шурик, – проси две штуки. Он ее на Канары возил, любит сильно.

…На даче взорам Феликса и Шурика предстало жуткое зрелище. Хозяин теннисной ракеткой гонял по двору невесту. Белокурая красотка бегала в неглиже и визжала как поросенок. А он орал «убью». И наконец поймал ее за волосы.

«Резвятся», – подумал Шурик. Но хозяин начал нешуточно макать ее головой в бассейн.

– Утоплю, русалка хренова! Я тебе покажу, как с шофером путаться! У, отравительница, изменница!! Я все твои шубы собственными руками в клочья порву, в клочья! А, Ван Гоги! – завопил он, увидав Феликса и Шурика. – А ну, подите ближе! Бедную Лизу принесли мне на картинке? Будет вам Дрезденская галерея и рамка за штуку баксов!

Он схватил портрет, замахнулся…

Изуродованный, проткнутый портрет несостоявшейся жены нового русского стоял на подоконнике.

– Полторы штуки баксов… – вздохнул Шурик. – Я так понимаю, мы сегодня не обедаем?

Феликс не ответил. Он рисовал в саду Катю. Он глядел на нее чуть более пристально, чем обычно смотрит на модель художник, и в этом взгляде, конечно же, читалось пробуждающееся чувство.

– Ты правда на войне был? – спросила девушка.

– Да.

– И убивал?

Феликс вытащил из-под рубашки шнурок с висящей на нем просверленной пулей.

– В меня летела. Просвистела возле уха, в дерево попала. Я ее потом достал. Пуля – дура.

– Он сам стреляет, как Вильгельм Телль, – сообщил Шурик.

Мальчик посмотрел на холст, потом на оригинал. Снова на портрет – на Катю. И что-то новое появилось в его взгляде.

– Почему ты не рисовал войну? – поинтересовалась девушка.

– Не хотелось. Я когда рисую, не стреляю. А когда стреляю, не рисую. Всегда выбираешь что-то одно.

…Катин портрет висел на стене. Шурик подошел к портрету и робко провел пальцем по щеке девушки. Это видел Феликс. Он опустил глаза, точно подглядел что-то недозволенное.

Катя во дворе расчесывала волосы. И до чего это было красиво – как гребень скользил по ее волосам, как блестело в них неяркое солнце. Оба любовались Катей – Феликс на ступенях дачи, Шурик из окна. Старший вздохнул. А потом вздохнул и младший.

– Нет-нет, ты только не клади трубку! – молила Катя Глеба на переговорном пункте. Из трубки послышались гудки, но растерянная девушка все не решалась выйти из кабинки. А там, на улице, Феликс кормил бездомную собаку.

Дома Феликс достал старенький проигрыватель, сдул с него пыль, установил посреди комнаты.

– Пластинка только одна, – предупредил он, – но красивая.

– Как называется? – спросил мальчик.

– Вальс «Муки любви».

Шурик усмехнулся.

Захрипела игла. Полились звуки музыки. Вальс наполнил собой весь дом и весь сад. Катя неподвижно сидела у окна. И вдруг обернулась.

– Пригласите меня танцевать, – попросила она художника.

– Я не умею, – смутился Феликс.

– Давай научу.

Она вытащила Феликса в центр комнаты, положила руки на его плечи и заскользила в танце. Он за ней. Неловко, неуклюже, но очень старательно. Феликс двигался за Катей в танце и боялся дышать. Он боялся ее рук, лежащих на его плечах, боялся взглянуть ей в глаза. А она двигалась легко, изящно и непринужденно.

Шурик жадно следил за танцующей парой.

– Я тоже хочу! – кинулся он к Кате и оттолкнул Феликса. – Научи!

И вдруг погас свет – вырубили электричество – пластинка умолкла.

– Почему, когда до меня доходит очередь, гаснут все лампы, – тяжело вздохнул Шурик.

– Не у тебя одного, малыш, – сказал Феликс.

– Я тебя еще научу, – пообещала Катя. – Хочешь, будем пока пасьянс раскладывать?

В дачном домике горели маленькие свечки. Катя учила Шурика обращаться с картами, а Феликс читал в углу.

– Значит, Глеб трубку кинул, – продолжая разговор, сказал мальчик.

– Нет, это я…

– Не притворяйся, я слышал.

– Подслушиваешь! Где ж ты воспитывался!

– В детском доме имени Парижской Коммуны.

– Не хами! Не будет тебе ни карт, ни свечей, ни сбывшихся желаний!

Она собрала карты, задула свечи.

– Дочитать дайте! – вскрикнул Феликс.

Вновь они в тире. Шурик целится. Стреляет. Мимо. Феликс целится. Стреляет. В яблочко!

Шурик – мимо. Феликс – в цель.

– Суриков двадцать лет боярыню Морозову писал и продал ее Третьякову. Где бы найти сейчас Третьякова? – опустив винтовку, проговорил художник.

– Да и боярынь теперь немного, – усмехнулся Шурик. – Отец говорит, что мы дворянского рода, но, по-моему, он трепется. Ну какой из меня дворянин? Ни стрелять не умею, ни вальсировать, ни в карты…

На экране телевизора отец Шурика просил сограждан помочь ему в поисках сына за хорошее вознаграждение. Он так просил, что Катя не выдержала:

– Шура, жалко его! Позвони, скажи хоть, что жив.

– Жалко! Скажи лучше что ты польстилась на деньги моего папаши! Ну беги, сдавай меня. Вот тебе и денежки – Глебу на клип. Беги, чего стоишь!

– Никуда я не побегу, но отца твоего мне жаль.

– А мне не жаль. Между прочим, он вспомнил о моем существовании, только когда я пропал.

– А до этого?

– А до этого я был чем-то вроде мебели. Или говорящей собаки. Правда, кормили хорошо, – вздохнул он.

В подвале кинотеатра, среди труб коммуникаций, Феликс собирался рисовать огромную киноафишу фильма «Опаленные страстью» и привязал кисть к швабре, но был этим недоволен. Шурик ассистировал ему, придерживая ведро, полное краски.

– Сорок баксов в месяц! – возмущался мальчик. – Так мы до старости не расплатимся с ее долгами.

– Заходи левее! – командовал Феликс. – Знаешь, как Микельанжело расписывал стены соборов и капелл? До него строили подмостки, крепили их к потолку на канатах, а когда работу заканчивали, замазывали дыры от этих креплений.

– Логично! – согласился мальчик.

– А Микельанжело поступил вот как – он влез на козлы и стал работать, не касаясь уже расписанной стены.

Феликс оглянулся. В углу подвала стояла стремянка.

– Тащи ее сюда! Я должен чувствовать кисть рукой.

Катя в это время затеяла на даче уборку. Стирала пыль с подоконников и рассохшейся мебели, она впервые обратила внимание на странность картин Феликса. Часть из них висела на стене, часть была свалена в углу. Девушка стала разбирать их. Сначала просто из любопытства, а потом уже не могла оторваться. Что-то чарующее было в этих картинах.

Теперь Феликс работал, стоя на верху стремянки, Шурик придерживал лесенку.

– Я бы пообедал, – вздохнул он, – и это было бы счастьем!

– Счастье – удел для коров и коммерсантов, – засмеялся Феликс. – Художник должен быть голодным.

– Если я буду жить с тобой, то не дам тебе умереть с голоду.

– И до каких пор?

– Пока ты не научишь меня стрелять.

– Саврасов никогда не писал на заказ, – неожиданно сказал Феликс. – Весна у него пахнет мокрым снегом.

– Небось спился и умер под забором, – проворчал мальчик.

– А ты откуда знаешь?

– Легко догадаться.

– Нет, я буду жить долго. Выращу трех сыновей, младшего назову именем прадеда. И наклею семейный портрет в свой альбом.

– А потом твоя жена сбежит с первым встречным, – ляпнул Шурик.

– Ты что каркаешь? Я женюсь на порядочной девушке.

– Хотелось бы увидеть ту порядочную. Что, из аула привезешь? В парандже заставишь ходить? Вместе с паранджой убежит!

– Да ты что несешь, я тебе сейчас как…

Стремянка покачнулась, Феликс рухнул на пол. Шурик поднял его, помог отряхнуться.

– Ты не сердись, просто с голоду я становлюсь злым.

…– Это что? – орал директор кинотеатра, толстый злобный мужик. – Это как называется? За что я вам, безграмотным, должен деньги платить?!

Феликс и Шурик стояли опустив головы, как два провинившихся школьника.

– Опаленные – с одним «н», в слове «страсть» пропущен мягкий знак! Откуда вы взялись на мою голову!

– Мы сами не местные, – заныл Шурик. – У нас двойка по русскому. – Дайте хоть сто рублей, я вам этот мягкий знак сам дорисую.

– А вторую букву «н»?

– Кому в этом хаосе есть дело до второй буквы «н»! Вы интеллигентный человек, дайте хоть пятьдесят рублей, – сбил цену мальчик.

Директор молча показал им огромную дулю.

Они шли по поселковой дороге со своими красками и шваброй. Феликс обнимал мальчика за плечи.

– Ты не бойся, – говорил Шурик, – яблок наворуем в соседнем саду.

– Воровать стыдно.

– А голодать?

Феликс звонил с переговорного в Москву – узнать, не продались ли, часом, его картины. Ну хотя бы одна! Ну хотя бы недорого!

– Влас, ну что там? Не продаются? Забрать? Хорошо, я за ними заеду, как только машина подвернется. Ладно?

На даче Катя стригла Шурика.

– Не дергай головой, ухо отрежу.

– Ты парикмахер?

– Нет, так и не выучилась. Я только десять классов закончила. На выпускном встретила Глеба. Потом переехала в Москву. Вот и вся моя жизнь.

– А родители?

– Я у тетки воспитывалась, мать не знаю, не видела.

– А моя умерла, когда меня родила, – сказал Феликс, – только имя успела дать мне. Смешное. Феликс – значит счастливый. Я думаю, она долго смотрела в тот день на солнце, которое светило в окно роддома. Я родился в воскресенье, в полдень. Говорят, в это время все счастливые родятся, но в тот же день ее не стало. А твоя мама, Шурик?

– Практически она тоже умерла, – тихо ответил мальчик.

– То есть как это «практически»? – удивилась Катя.

– Нет ее, – Шурик встал и стал подметать состриженные волосы.

– Подожди, – остановила его Катя, – я не достригла, вон вихры торчат.

– Не надо.

– А мне всегда в воскресенье, в полдень, когда светит солнце, кажется, что жизнь только начинается и будет еще много хорошего, – сказал Феликс.

– И мне так кажется, – улыбнулась Катя.

Вдоль окна пролетела светлая паутина, она блестела на солнце. День был ясный, но что-то неуловимое предвещало осень.

– Я все равно заработаю эти деньги, Катя! – сказал Феликс. – И ты выйдешь замуж за Глеба.

– Мы заработаем, – поддакнул Шурик.

– И все будем гулять на твоей свадьбе, петь и танцевать.

– Нет, петь будем не мы, – съехидничал мальчик, – у нас голоса нет, петь Глеб будет.

– Пусть поет, если хочет, – пожал плечами Феликс, – что ты пристал к нему.

– Да я видеть его не хочу!

– Тише, смотрите! – вскрикнула Катя.

Все трое прильнули к окну. К домику приближался наряд милиции. Феликс мгновенно среагировал:

– Наверх, в шкаф, живо! Ну!

Катя подхватила Шурика, они быстро поднялись по лестнице и залезли в огромный шкаф. Феликс мгновенно запер дверь изнутри и присел под окном. Он слышал разговор милиционеров, чуть приподнявшись, увидел как они подошли к дверям, подергали ручку.

– Вроде нет никого, заперто. И соседей нет. Ладно, пошли…

Феликс с облегчением вздохнул.

А мальчик и Катя перешептывались в темноте шкафа.

– Катя, ты правда совсем одна? И у тебя правда нет никого кроме Глеба?

– Никого…

Они стояли близко друг к другу, дыхание их сливалось.

– Я не буду тебя обижать, – с трудом выдавил Шурик, но было ясно, что хотел он сказать нечто гораздо большее…

– Да будет свет! – Феликс распахнул дверцу шкафа. – Уехали!

Мальчик погладил себя по стриженной голове и сказал:

– Надо ехать в Москву, и я знаю, как сделать так, чтобы нас никто не узнал.

…Катя обрила Шурика наголо и подстригла патлатого художника. Они стали мерить шмотки из старых сундуков, найденных на даче. Натянули дырявые футболки, обрезали джинсы, получились бриджи. Пригодились и Катины темные очки.

Встав у зеркала, оба почувствовали себя обновленными. Они изменились до неузнаваемости. Теперь можно было отправляться в нелегкий путь – в город на заработки.

– Это все ради Кати, – успокаивал мальчик художника. – Вернешь ей бабки, живи, как хочешь. Нравится – голодай!

– Знаешь, кто самые счастливые люди? – Феликс мечтательно вздохнул. – Те, кто занимаются любимой работой и получают за это деньги.

– Послушай, эстет, процент таких людей не превышает единицы. Это все равно что жениться по любви и жить в браке счастливо. Ты романтик! – бросил ему как оскорбление Шурик.

– А ты – циник, – огрызнулся Феликс.

– Не знаю, что на сегодняшний день звучит более ругательственно, как говорит мой папа.

– Шел бы ты к нему! – обозлился Феликс.

– Ты что, меня гонишь? Ты ж без меня пропадешь!

В Москве Шурик повел художника к нужному дому.

– Дело – верняк. Люди богатые, клуб новый. Ты эскизы взял? Жадничать не будем!

– Я заметил, – сказал Феликс, – чем богаче человек, тем почему-то он больше хочет сэкономить на художнике.

Новый клуб был почти пустым, там шел ремонт.

– Необъятное пространство для творчества, – показал на пустые стены старший менеджер. – И сколько же вас?

– Я и мальчик.

– Хм! – усмехнулся безукоризненно вышколенный юноша. – Ученик?

– Нет, брат мой младший.

– Гонорар поделите по-братски. Если, конечно, вообще будете здесь работать.

– Да вы дешевле нас никого не найдете! – вступил в разговор Шурик. – Другие три шкуры с заказчика дерут, а мы…

– И не пытайтесь торговаться. Шеф наш – человек суровый. Если эскизы утвердим, сообщим послезавтра. Мобильный есть?

– Нет. Мы послезавтра сами зайдем, – сказал Шурик.

– Смышленый у вас братик. Вот, – менеджер протянул визитку, – меня найти легче, чем вас. До послезавтра. Можете пока осмотреть помещение.

– Ну теперь ты, Рафаэль, – воскликнул Шурик и стукнул друга по плечу. – Такие объемы!

– А заказчик – папа Римский, – парировал Феликс и отбросил визитку, но Шурик не поленился – поднял, положил себе в карман. Работу надо было получить во что бы то ни стало!

…И опять на даче крутилась пластинка на старом проигрывателе. Катя учила Феликса танцевать. Мальчик смотрел на них презрительно.

– Давай теперь и тебя поучу.

– Больно-то надо! Знаете, на кого вы похожи со стороны? На двух ископаемых! Птеродактиль и игуанадон!

– Какой такой дон? – не поняла Катя.

– Да тот самый, – зло сплюнул Шурик и хлопнул дверью.

…Выстрел мальчика в тире был опять неверным.

Выстрел Феликса, как ни странно, тоже.

– Ты промахнулся… – удивился Шурик.

– Я не бог. И не стремлюсь им быть. Я промахнулся, а ты ни разу не попал.

– Знаешь, во мне столько злости, что однажды эта злость поможет мне.

– Злость помогает только мимо стрелять.

– Я, пожалуй, возьму с собой пистолет. Москва – город непростой, мало ли что.

– Я сам возьму, – сказал Феликс и положил пистолет в карман. – В клуб я еду один, ты остаешься с Катей.

– Да ты что?! – возмутился Шурик.

Феликс рассердился:

– Я когда-нибудь научу тебя слушаться старших?!

– Никогда! – с вызовом выпалил мальчик.

Феликс переходили малолюдную московскую улицу недалеко от клуба, когда вдруг затормозила машина.

– Феликс! – окликнул его красивый молодой человек (его фотографию мы видели на даче).

Художник узнал его, но сделал вид, будто не слышит. Машина упорно ехала за ним следом, и Красавчик кричал из окна:

– Эй, остановись, погоди! Феликс, это я, я!

– Я тороплюсь, Красавчик, я очень тороплюсь! – крикнул Феликс и побежал к клубу.

Кроме Красавчика, в машине сидели еще трое – два толстых амбала и маленький жилистый лысый, который, по всему видно, был главный.

– Ворошиловский стрелок, – сказал про Феликса Красавчик. – Свинья, руки подать не захотел, друг называется.

– Что-то вид у него не стрелковый, – усомнился Лысый.

– Башкой клянусь, он в этом деле гений! – завелся Красавчик.

– Я тебе поверю, если ты поклянешься не башкой, а сохранностью своей физиономии. Стрелок, говоришь, это любопытно.

– Догоним? – весело усмехнулся Красавчик.

– Попробуй, – меланхолично отозвался Лысый.

Вход клуба был оцеплен нарядом милиции.

– Это что? – спросил Феликс у одного из зевак.

– Хозяина хлопнули, прямо тут. Не успели открыться, а уже хлопнули. Во как! Теперь, наверное, закроют.

Феликс оторопело попятился, но тут из дверей вывели позавчерашнего менеджера. Тот, увидев Феликса, завопил:

– Вот этот приходил к нам наниматься на работу.

– Документы! – сказал Феликсу стоящий вблизи милиционер.

Дальше эту сцену наблюдали из окна подъехавшего автомобиля Лысый и Красавчик.

Феликс побежал. Милиционеры устремились за ним.

– Ага! – нервно дернулся Красавчик. – А случай-то может быть удобным!

– Ну так воспользуйся, если он действительно чего-то стоит! – великодушно разрешил Лысый.

– Стоит. Он золотой мальчик! – Красавчик выскочил из машины и рванул вслед за художником.

Феликс нащупал в кармане пистолет и прибавил ходу. Ну как объяснишь, что оружие не его, а Шурика? Надо быстрее смываться! Он перемахнул через забор, на секунду замешкавшись у свалки строительного мусора, молниеносно швырнул пистолет в мусорный бак.

Никто этого не видел. Один только Красавчик…

Феликс перебежал двор и нырнул в арку двора. Два мента – ему наперерез. Сбили с ног. Скрутили руки…

…Выждав минуту-другую, Красавчик подошел к баку, вытащил пистолет и усмехнулся.

– Подпиши тут и тут! – ткнул пальцем в протокол милиционер. Феликс расписался. – А теперь пойдешь отдыхать.

– Денег нет, – честно предупредил Феликс.

– Тем дольше будешь отдыхать. Ну! – милиционер толкнул его в спину.

– Вот! – показал рукой Красавчик на художника, мирно сидящего в «обезьяннике». – Мне нужен он!

– Выходи! – кивнул милиционер.

– Не хочешь узнавать? – спросил на улице Красавчик.

– А ты себя узнаешь?

– Хватит философии, а? Каждый в жизни устраивается как может. Не суди да не судим будешь.

– Что, веруешь?

– При чем здесь это? Просто цитата подходящая.

– А я верую. Поэтому руки тебе не подам, – жестко отрезал Феликс.

Красавчик подошел к нему вплотную, обнял его.

– Не надо. Не будь злым. Столько злости в жизни! Я же твой друг. Ты со мной делил хлеб и воду. Ты со мной войну прошел. Учились вместе, хлебом последним делились. Ты был мне больше, чем брат. Я бездарен. Какой из меня художник! Вот ты, ты талант! Но, прости, ты бездарно живешь. Нищенствуешь. Мучаешь себя и окружающих…

Художник обмяк.

– Чего ты хочешь от меня? Ты никогда ничего не делаешь просто так!

– Я хочу покататься с тобой по городу. Выпить немножко – если, конечно, ты пьешь.

– И для этого ты меня вытащил? Много заплатил?

– Не хочешь мне верить?

– Очень хочу. И не могу.

– Когда ты приехал с войны, ты кричал по ночам, – напомнил Красавчик. – На всем факультете никто не хотел жить с тобой в одной комнате. Все боялись. Все, кроме меня. Тебя и сейчас боятся. Тебя на каждом шагу хватает милиция. И не потому что ты – лицо неславянской национальности. У нас этих лиц полгорода. А потому что ты нищий! Садись в машину!

Феликс опустил голову и двинулся от него прочь.

– Эй, погоди! – крикнул Красавчик. – А это не хочешь забрать? – он держал в руках «пушку» Шурика.

Феликс остановился.

– Она не моя. Она чужая.

– Ну разумеется, – рассмеялся Красавчик.

– Где твоя машина? – обреченно спросил художник.

На даче Шурик и Катя чистили картошку. Чистили молча и наперегонки.

Шурик считал вслух:

– Семь-пять, семь-шесть. Стоп!

По команде они положили ножи.

– Я проиграл тебе только одну. Но учти! Я не привык проигрывать!

– Обязательно учту. Неси воду!

– Твоя очередь!

– Эх ты! Я же девушка, а ты мужчина.

– Да ладно, я пошутил, – замялся Шурик и, прихватив ведро, пошел к выходу. – Интересно знать, а Глеба своего ты погнала бы за водой?

– Глеба? Нет, – честно сказала она. – Глеба не погнала бы. Я бы сама пошла! Я же люблю его.

– Ну и дура! Вот оттого он у тебя на шее и сидит! Паразит! Натуральный паразит! И сидеть будет всю жизнь! Хитро парень устроился, а?

– Возьми свои слова обратно! – обиделась Катя.

– Не возьму! Глеб подонок, дармоед!

Она схватила мальчишку и из всех сил тряхнула его.

– Замолчи!

– А ты просто провинциальная дура! Ты даже не понимаешь, во что вляпалась! И мне тебя не жалко, потому что жизнь дураков учит!

Катя размахнулась, влепила ему звонкую пощечину и заплакала. Она плакала в голос так жутко, что он забыл о пощечине.

– Кать, а Кать, – заныл Шурик, – ну ладно тебе. Ну сорвалось с языка. Ну маленький я еще!

– Нет, ты не маленький, ты слишком взрослый и жестокий.

– Ну хватит, а? Он сейчас придет – а мы тут это… И картошка не сварена. Он ругаться будет. В тир со мной не пойдет. Он восточный деспот, порядок любит.

– Для тебя тир – главное в жизни.

– Да, – согласился мальчик, – как для тебя Глеб.

– Зачем? Зачем тебе стрелять? Киллером хочешь стать? Денег много платят, выгодно, да? А все, что выгодно – правильно. Так?

– Потом скажу, – пообещал Шурик, – может, скажу… Это серьезно. Я за водой, а ты подметаешь! Наверху и здесь. На время – пошли!

– Пошли! – согласилась Катя.

Мальчик взглянул на часы.

Феликс тоже глядел на часы. Но в салоне красивой машины, за рулем которой сидел Красавчик.

– Куда везешь?

– Москву посмотреть. Она тебе не досталась, на дачах прячешься – регистрации нет. Я все знаю. А домой не едешь – там ты не свой. И здесь не свой. Стрелять умеешь, а вояка плохой. Дома этого не понимают, да? Непонятно, как это парень с ружьем малюет картинки. Короче, ты – маргинал.

– Много слов новых знаешь, – усмехнулся Феликс, – а раньше учился плохо.

– Я не просто слова выучил. Я и жить по-другому стал. Машину купил, квартиру. Стал нормальным человеком.

– У вас одна норма – у нас другая. Каждому свое.

– Умный ты, даром что нищий.

– Господь всегда дает что-то одно. Или ум, или деньги.

– Я тебя с человеком познакомлю, которому Господь дал и то, и другое. Не понравится – уедешь, не бойся.

– Я вообще боюсь только темноты и щекотки.

Шахматные фигурки выстроились на доске в сложную композицию. В квартире Красавчика на кухне Лысый, голый по пояс, склонился над шахматной доской. Ничто не могло отвлечь его. По бокам – два амбала потягивали пиво.

Красавчик кашлянул, пропуская Феликса вперед, но Лысый не поднял головы, спросил только:

– Водки хочешь?

– Нет желания, – отрезал Феликс.

– У кого нет желания, тот ждет смерти, – изрек Лысый, сосредоточенно изучая доску. – Это не я, а Пьер Буаст, французский философ. Комбинация сложная. Никак не разберусь, как ходить.

– Я ходов не знаю, – усмехнулся художник.

Лысый, глядя на фигурки, объяснил:

– Пешка ходит прямо по клеткам, мелкими шажками. Слоны, – он похлопал по плечам амбалов, – тупо по диагонали. А это я, – он погладил ферзя по гладкой голове, – я хожу как хочу и куда хочу. Вот так-то!

Феликс молча, но решительно сделал ход. Лысый поднял на него свои большие глаза:

– Правил, говоришь, не знаешь? А ход-то конем! И ход хороший.

– У меня было счастливое детство, непьющие родители и большая библиотека.

Пораженные отвагой Феликса амбалы перестали пить пиво и уставились на художника.

– Значит, мы похожи, – улыбнулся Лысый. – Образование создает разницу между людьми. Это опять не я, а Джон Локк, английский философ, основатель эмпиризма. Красавчик, свари кофе.

– Я и кофе не пью, – сказал Феликс.

– Может, есть хочешь, не стесняйся. Покормим и с собой дадим. Хочешь, шашлыков заделаем? – завелся вдруг Лысый радостно.

– Шашлыки в зубах застревают. Я пойду!

– Не передумаешь? – усмехнулся Лысый.

– Нет!

Амбалы двинулись было к Феликсу, но Лысый остановил их движением руки.

– А зря, мнения своего не меняют только дураки и покойники.

На даче Катя и Шурик сидели у круглого стола. Катя раскладывала пасьянс. Шурик следил за ее движениями.

– Если откроется, он придет домой с победой и с деньгами. Если нет – то без денег.

– В чем же тогда будет заключаться победа? – поинтересовался мальчик.

– А разве победа – это только деньги?

– Ну ты даешь! – воскликнул мальчик и засвистел.

– Не свисти, денег не будет!

– Вот видишь! Победа – это много денег, которые так нужны нашему Глебу.

На слове «Глеб» одна из карт упала на пол.

– Я сам, – сказал Шурик и полез под стол. – Чего-то никак не найду…

Но он давно уже нашел карту и полез глубже, чтобы разглядеть Катины ноги. И ему, надо сказать, это удалось. На его хитром личике отразился почти что восторг.

Она все поняла.

– Ну и как?

Шурик вылез и покраснел.

– Мне нравятся люди, которые ценят женщину только за стройность ее ног, – мирно сказала Катя. – И не важно сколько лет этим людям. Встань! Посмотри мне в глаза!

Он стоял перед ней, не оробевший, а жаждущий понять – что она ему объясняет. Стоял и смотрел ей в глаза.

– Что ты видишь?

– Что ты одинока. Что ты умна. Что ты – раб своего чувства.

– Такое со всеми случается и этого не надо стыдиться. Поверь! – Катя поцеловала мальчика в лоб, точно брата, и смела карты со стола.

И в этот миг вошел художник.

И снова они в тире.

Художник целится – попал!

Мальчик целится – мимо. Он закусил губу.

Они стреляют попеременно. Точные выстрелы старшего. Промахи младшего.

Мальчик не выдержал, бросил пистолет, заревел.

Феликс обнял его.

– Неужели это так важно?

– Да, – кивнул тот. – Важнее всего на свете.

– Хорошо, – сказал художник, – мы не уйдем, пока ты не добьешься своего.

Он выстрелил. В точку! Стреляет младший – мимо.

Старший – в точку. Младший – мимо. Старший – в точку. Младший… Ну же, ну… Попал!!! Мишень повержена.

Шурик взвизгнул и крепко обнял Феликса.

Ночью Феликсу снится родина. Он парит над ней. И мы узнаем нарисованные им картины: в них то, что он видел когда-то наяву.

Вдруг сон становится тревожным, потом страшным…

Его разбудил Шурик:

– Вставай, ей плохо! У нее жар! Слышишь!

Стремительно исчезли дома и знакомые улочки южного города.

Они сидели у закрытого окна. Лил дождь. Тихо позвякивали в комнате колокольчики.

– Посмотри, как она!

– Кажется уснула!

– Шурик! – позвал Катин голос.

– Погоди, я сам! – вскочил художник и быстро поднялся наверх.

Девушка лежала в кровати. Простыни были сбиты. Она так страшно кашляла, что он сам содрогнулся.

– Жарко, – прошептала она, – откройте окно, пожалуйста.

– Нельзя! – художник присел на угол ее постели и осторожно погладил край одеяла, которым укрылась Катя.

– Там дождь, уже осень. Холодно. Когда ты выздоровеешь и у нас будут деньги, я обязательно отвезу тебя на море. Я знаю… ты хочешь поехать туда с Глебом. Но если Глеб откажется… Если Глеб не сможет, я всегда готов поехать с тобой на море. И даже полететь на Луну. И на Северный полюс. Куда прикажешь. Я на все готов для тебя. А как это вышло – сам не знаю.

– Не надо, – отвернулась к стене Катя, – не надо про это. Я хочу на море весной. Мне подруга рассказывала про Крым. Там в марте цветут сады. Много белых садов. Она там была в детстве. Мне часто это ночью снится. Я хочу, чтобы сады стояли у самого моря. Я знаю, что так не бывает, но я хочу!

Она снова зашлась в кашле, потом села в кровати.

– А может, уже и весны не будет. Никогда. И моря. И ничего, ничего не будет.

– Не говори так! Мой прадед насадил вокруг нашей деревни столько садов! А я не успел посадить ни одного дерева! И дома не построил, и сына не родил. Но ведь все еще впереди, – попытался улыбнуться Феликс.

Ночью он рисовал цветущие сады на стенах комнаты, в которой спала Катя. Они были странными, эти стоящие у самого моря белые деревья в подвенечных платьях. Так не бывает в жизни. Так бывает на картинах. Мальчик сидел рядом, смешивал краски, глядел на творение художника. Он был серьезным и очень взрослым.

Открыв глаза, Катя увидела этот сад. Утро было солнечным. Увидев картину, девушка ахнула.

– Доброе утро, – сказал мальчик, примостившийся у нее в ногах. – Ты поправишься. Обязательно!

Катя кивнула, говорить не было сил.

– Ты поправишься, – Шурик протянул ей стакан чая, – и я не буду больше смеяться над Глебом. Люби его, если так надо. Ты спрашивала меня – почему я так хотел научиться стрелять. Я тебе одной на белом свете открою тайну. Была одна женщина. И у нее был сын. А потом эта женщина полюбила другого мужчину, а не своего мужа. Так ведь часто бывает? Она полюбила его так сильно, как ты Глеба, хотя он ничем не лучше ее мужа и ее сына. И она уехала с ним. Насовсем. И ей, наверное, хорошо. Я ее тоже любил, а его хотел отправить на тот свет. Да! Не смотри на меня так. Эта женщина – моя мать.

Катя выронила стакан. Чай разлился.

Феликс выкладывал на стол некрашеные деревянные яйца-заготовки.

– Повезло сказочно, такой заказ!

– Есть можно? – с иронией спросил голодный Шурик.

– Можно заработать кучу денег.

Шурик внимательно глядел, как Феликс раскрашивает яйца и покрывает их лаком. Как превращаются они из безликих деревянных заготовок в настоящие игрушки. А потом и сам расписал одно.

– Смотри, как быстро выучился! – обрадовался художник.

– Это легче, чем в тире, – вздохнул мальчик.

– Да нет, – усмехнулся Феликс, – просто из двух моих способностей ты, как младший брат, пока унаследовал одну.

И снова отключили электричество.

– Сволочи! – выругался Шурик и пошел за свечами.

Маленькие свечки слабо освещали комнатенку, но раскрашенных яиц становилось все больше и больше.

– Если мы сделаем еще десять, Катя завтра поправится, – сказал Феликс.

Шурик придвинулся поближе:

– Лучше скажи, зачем художник Пиросмани певице миллион роз подарил. Это же четное число – как покойнику. Я посчитал.

– Четное было бы два миллиона!

– Два лимона – кишка тонка.

– Он подарил их ей в день не ее, а своего рождения. Она потом сбежала из Тифлиса с какой-то бездарностью, а он любил ее. Он просто подвел итог своей любви этими цветами, – объяснил художник.

– Ща заплачу, – цинично начал было Шурик, но не выдержал своего ернического тона и спросил вполне серьезно: – От безнадежной страсти можно вылечиться?

– Никогда, – грустно покачал головой Феликс, – от любви не лечатся, а только умирают!

И было непонятно, в шутку или всерьез сказал он это…

Утром повсюду – на столе, на диване, на подоконнике – стояли красиво разрисованные деревянные яйца. Была еще и матрешка. Толстая матрешка в милицейской форме, в шапке с кокардой.

– Узнаешь? – повернул ее лицом к мальчику Феликс.

– Аленушка! – обрадовался Шурик.

– Жаль, не могу ей подарить!

На улице засигналила машина.

…Чужие руки забирали все, что удалось расписать за ночь.

А потом на пустой стол легла купюра.

– Пятьдесят баксов?! – ошалел Шурик, окинув взглядом опустевшую комнату.

– Но обещали сто пятьдесят! – вылетел на улицу Феликс следом за заказчиком.

– Парень, может и пятидесяти не быть! – грозно осадил его водитель.

Шурик опустился на ступеньку крыльца. Рядом плюхнулся художник. Их обманули в очередной раз…

– Надо кровь из носа заработать денег, чтобы купить лекарств и поставить Катю на ноги. Хоть наизнанку вывернись! – решительно сказал мальчик.

Феликс молча кивнул.

Он был крохотной частичкой толпы швырявшей его с перекрестка на перекресток. Он захлебывался в волнах людского моря. Город грохотал, скрежетал, гудел.

Он срывал объявления с надписью «Работа», заходил в двери незнакомых офисов – где-то отказывали вежливо, где-то указывали на дверь.

Он драил стекла новенькой иномарки.

Таскал коробки с фруктами у палатки.

Торговал пирожками на рынке.

Красил забор зеленой краской, нескончаемый, унылый, зеленый забор.

Феликс порвал в клочья газету «Работа для вас», закурил дешевую папиросу. Что делать? Как достать денег?

…Вечером он возвращался домой. У железнодорожной станции местная пацанва насела на старушку, торгующую цветами.

– Миленькие, сегодня ничего не наторговала, – оправдывалась она, но хулиганы упорно требовали денег, грозили расправой.

Надо было бы пройти мимо, но Феликс не смог. Уже пройдя несколько шагов, повернул резко, подбежал и схватил одного из подростков за шиворот.

– Катись, и чтоб я тебя здесь никогда не видел!

Он дрался один против четверых – силы были неравные. Его быстро повалили, били ногами. Старуха ойкала, звала на помощь, но никто не пришел. Заметив, что он лежит без движения, один из подростков полез к нему в карман и вытащил несчастные копейки, заработанные за эти дни. Грабители убежали.

Старуха нагнулась над ним, полила на лицо водой. Он открыл глаза.

– Сынок, спасибо тебе. Вот, возьми, – протянула деньги.

– Нет, бабуля, не надо, – с трудом поднявшись, улыбнулся художник разбитым ртом.

– Возьми хоть цветочков, – попросила старуха и протянула большой букет белых астр. – Жене подаришь, она тебя любить будет крепче. Жена-то есть?

– Будет, – сказал он и опять улыбнулся: – Наверное скоро…

Букет он поставил у Катиной кровати. Она спала, а он слушал ее дыхание. Когда в дверях появился Шурик, Феликс не прогнал его, подозвал к себе. Вдвоем они стояли и тихо смотрели на спящую Катю. Она спала неспокойно – стонала, металась во сне.

И снова, в полусне в полудреме Феликс летел над родными местами и потерянным домом. А на утро, открыв глаза, он увидел снег, выпавший ночью.

Феликс шел по первому снегу, выпавшему неожиданно рано. Ступал осторожно.

В детстве снег он видел только издали – на вершинах гор. Он казался ему твердым и сладким, как сахар. Маленький Феликс мечтал подержать его в руках. Однажды мечта сбылась. В тот день было необычно холодно для их краев. Его не пустили гулять, боялись, что замерзнет. Он плакал и кричал, но бабушка сурово посмотрела на него и отвернулась к плите. А отец вышел из дому, набрал полные ладони снега и принес его в дом. Он положил его на пол в комнате. Феликс смотрел как завороженный на эту кучку. Вдруг на его глазах белоснежная горка превратилась в маленькую лужицу воды. Снег исчез. А вода оказалась несладкой. И стало понятно, что снег – это обман, что все прекрасное хорошо издали. Это был первый обман в его жизни…

Вспоминая это, Феликс шел по дорожке поселка, оставляя на снегу ровные четкие черные следы.

Дверь квартиры открыл полусонный Красавчик.

– А, прибыл! – усмехнулся он. – Что же ты в такую рань по гостям ходишь?

– У меня очень тяжелая ситуация, постарайся понять.

– Уж где нам, убогим!

– У меня болен близкий человек, одна девушка. Хорошая.

– Ты с ней спишь? – криво ухмыльнулся Красавчик.

– Нет, я с ней вальс танцую, – Феликс опустил глаза.

– Как это на тебя похоже! – ужаснулся бывший друг. – Значит, не любишь, просто мучаешься.

– А любить – всегда мучиться. По-другому Бог не придумал, – возразил Художник.

– Ерунда, – захохотал Красавичк, обнажая ряд ровных-ровных, белых-белых зубов. – Это люди Бога выдумали. Любить – значит наслаждаться. Денег в долг не дам, – перешел он к делу, – я не благотворительный фонд. Впрочем… – он помедлил, – могу помочь подработать.

Художник молча кивнул.

И он стрелял. В настоящем тире. По настоящим мишеням. Стрелял без промаха. Так, как он умел это делать – блистательно. За ним наблюдал Лысый, глядел на него как-то печально, потом махнул рукой – мол, хватит.

Они с Лысым пили кофе. Красавчик прислуживал за столом, его к разговору не допустили.

– Мне редко кто нравится. А ты нравишься. Ты какой-то настоящий, не деланый. Не этот, – кивнул он на Красавчика.

– Он мой однокурсник, – сказал Художник.

– Да я знаю, – меланхолично отозвался Лысый. – Личность абсолютно ничтожная. Знаешь, что для него несчастье? Если ему в лицо плеснуть соляной кислотой. Все остальное в мире для этого человека не имеет значения. Счастье в жизни у него измеряется количеством баб. Даже не качеством.

Красавчик в это время сам себе строил глазки, разговаривая по телефону.

– Единственный его друг – зеркало. Не люблю красивых мужиков. Люблю стоящих.

– Лучше бы сразу к делу перейти, – перебил его художник, – у меня…

– Знаю – девочка больна, – грустно улыбнулся Лысый. – Вылечишь ты свою девочку. На море свозишь. Женишься. Все у тебя будет нормально. Не дрейфь! Меня нарисуешь? Красавчик говорит, ты рисуешь здорово, не только стреляешь?

– Что, за этим звали?

Лысый развеселился:

– А что, не поверишь, что за этим?

– Не поверю!

– И правильно сделаешь! Не больно-то мне интересно видеть свою рожу! Это ему интересно, твоему бывшему однокурснику! Знаешь, не одна только моя собственная рожа мне противна. Мне полчеловечества жить мешает.

– Всех перестрелять надо?

– Всех – тоже скучно.

Лысому нравился полушутливый тон, взятый им самим и поддержанный парнем.

– Всех не получится даже у такого ворошиловского стрелка, как ты.

– Я на войне был.

– А кто сейчас не был на войне… Знаю, – устало кивнул хозяин, – ты живешь в эпоху перемен, нового раздела мира, а значит – войн. Судьба дала тебе хороший глаз и руку тоже неплохую. И рисуешь, и стреляешь. И сердце у тебя большое – вон, девушку любишь. Короче, вот он! – Лысый извлек из портмоне фотографию человека, поставил перед художником. – Запоминай. Красавчик покажет тебе места его обитания. Дело спешное. Торопись, но так, чтоб ничего не испортить. И поедешь ты со своей красавицей к синим морям. Краски себе новые купишь. И кисточки.

Лысый встал из-за стола.

– Зачем вам я для такого задания? Взяли бы профессионала, – попытался отговориться художник, – чего жадничаете?

– Ну кто тебе сказал, что я жадный, – притворно обиделся Лысый, – это даже как-то оскорбительно. Тут не жадность, – наклонился он к уху художника, – профи вычислить проще, а тебя хрен кто вычислит. Ты как иголка в стогу сена. Ну, все. Утром стулья – вечером деньги. Если соглашаешься – вот аванс. – И он вытащил из кармана увесистую пачку денег.

На эти деньги можно было купить лекарства Кате, отдать ей долг и много еще чего хорошего сделать. Но художник не притрагивался к ним. Смотрел – вот они лежат, рядом, на скатерти. И не брал. Не решался взять.

– «Деньги – это солнце, без которого жизнь мрачна, тяжка и холодна». Виссарион Белинский, – процитировал Лысый.

Тут подоспел Красавчик:

– Слушай меня внимательно. Живет он удобно, лучше не придумаешь. Рядом дом под слом, пустой как нарочно. Ты слушай!

– Тс! – остановил его Лысый. – Пусть допьет свой кофе, попривыкнет… А на море, – проговорил он мечтательно, – на море еще тепло, ветерок южный, светят звезды ласковые. Пальмы, мандарины…

Феликс не двигался и смотрел на деньги, не решаясь взять их. Может, не брать? Но вдруг руки, будто не слыша доводов разума, потянулись к заветной пачке…

Те же руки, руки Феликса, поставили на столик у Катиной кровати лекарства. Достали из пакета фрукты, выставили на стол еду. Он потрогал горячий лоб девушки и спустился вниз.

За столом сидел Шурик, поджидая его, раскладывая пасьянс.

– Открылся! – радостно сказал мальчик. – Через неделю она должна встать! У нее сегодня впервые температура снизилась, она даже улыбнулась мне.

Художник не ответил, только кивнул.

– Я без тебя вчера стрелять ходил. Семь раз попал из двадцати. А? Ты деньги где взял, скажи! Банк грабанул?

– Да нет, одолжил.

– Отдавать теперь, – загрустил Шурик. – Я бы у отца взял. Честно, я бы пошел и взял. Но он меня заловит. Не отпустит потом. Считай, кранты. А как я теперь без тебя и без нее?

Феликс рылся в своем нехитром гардеробе, искал одежду потемнее. Мальчик подошел, заглянул в старинный шкаф.

– Как тот вальс назывался?

– Который?

– Ну, на старой пластинке!

– «Муки любви» он назывался.

– Муки любви… – повторил Шурик. – Да… Какое точное название.

– Тебе откуда знать?

– Я просто так. Послушай, я бы правда пошел к отцу, если с Катей что-то не так. Ты мне поверь. Я его ненавижу, но я пошел бы… Из-за нее…

– Никогда, – перебил художник, – никогда не говори так об отце. Обещай, иначе отберу пистолет насовсем.

– Почему?

– Потому что родителям все надо прощать!

– И даже когда они не правы, им тоже надо прощать?

– Да. Потому что они – родители. Ты что, сам на свет явился, своими ногами пришел? Ну, если ты умнее самого господа Бога, то конечно. Но я почему-то так не думаю. Обещай мне, – обнял он Шурика, – обещай, что ты никогда не будешь так говорить про своего папу!

– Ни фига я тебе не обещаю! Колись лучше, где деньги занял!

– Не буду я колоться!

– Хорошо, – сказал обиженно Шурик, – тогда и я тебе никогда и ничего не буду рассказывать. А мне есть что тебе рассказать!

– Ну? – Художник обернулся уже в дверях.

– Я хотел не рассказать, я хотел спросить… Помнишь, ты мне говорил про чувства и всякую такую белиберду, ну, если что случится со мной в этом роде, ты проконсультируешь.

– Случилось?

– Случилось!

– Завтра я вернусь в полдень и тогда все тебе расскажу, обещаю, – улыбнулся художник. Он давно догадывался, что оба они безнадежно влюблены в девушку Катю…

– А потом постреляем? – спросил Шурик.

– Постреляем! – кивнул Феликс.

Феликс умело собрал ружье с оптическим прицелом, установил его на подоконнике в пустой разбитой квартире. Через прицел стал зорко вглядываться в окна дома напротив.

Одно окно, второе, третье…

За одним из них за столом спиной к окну сидел человек с фотографии, которую показал ему Лысый. Феликс взял его на прицел. Человек не оборачивался. Он не чувствовал приближения смерти. Он был спокоен. И, видно, что-то даже напевал себе под нос.

Феликс готовился к выстрелу.

И вдруг в комнату обреченного на смерть вошел мальчик лет двенадцати. Он смеялся и начал играть с отцом.

Феликс отшатнулся от подоконника.

Пытался закурить, но руки не слушались, дрожали. Он вернулся к окну, но вдруг понял, что не сможет нажать на курок. Ни сейчас, никогда потом…

Феликс подумал, что Шурик сейчас может быть в тире. Он целится. Целится в лису. Но когда фигурка подъезжает ближе, опускает ружье. «В лису нельзя стрелять. Лиса – друг!» Мальчик должен был помнить эти его слова.

Феликс швырнул винтовку к стене, выбежал из пустой квартиры, кубарем скатился с лестницы…

…Бегущий человек средь тысяч других. Он бежал по дворам, вдоль бульваров, плутал в переулках, оборачивался, словно чувствовал кого-то за спиной. Он бежал, хотя никто не гнался за ним. Просто он уже не мог остановиться, на ходу сбросил куртку, остался в одной майке…

«Кто я есть? – мелькало в голове. – Что я сделал? Дерево не посадил, сына не вырастил, пишу безграмотно, поэтому книг сочинять не буду. Не за что меня любить. Может быть, единственное, что я сделал за свою жизнь – не убил его. Не смог. Не густо, правда? Я и сам так думаю. Я бегу. Я не могу остановиться, убегаю от себя, от своей никчемности. Мальчик прав, я бесполезен. Если бы сейчас оторваться от земли…»

… Он летит низко-низко, над домом, который когда-то принадлежал ему. Может быть, это горы, или маленькое село, или узкие улочки южного города… Это родина, куда он возвращается только мысленно.

Он прибежал к своим, на дачу и вздрогнул от неожиданности – у ворот стояла машина. Машина Власа! Влас вылез сам, вытащил свою болтливую подружку.

Художник окликнул его.

– Танцуй! – заорал Влас. – Танцуй прямо тут! Давай, народные пляски! Ну!

– Чего? – не понял художник. – Зачем танцевать?

– За этим! – И Влас достал пачку денег. – Мало?

– Что это?…

– Твой гонорар, кретин!

– Какой гонорар? – испуганно спросил Феликс.

– Ты в жизни умеешь две вещи – рисовать и стрелять. За стрельбу платят больше, это – за рисование. С тебя десять процентов, мои комиссионные. Я уже вычел. И еще – с тебя бутылка.

– Какая?

– Шампанского, – вмешалась девица Власа, – причем самого хорошего. Я пью полусладкое, быстро сгоняй в магазин!

– Я что-то ничего не пойму!

– А что тут понимать, – затараторила девушка, – Власов картины твои выставил в салоне, как обещал. Они не продавались, не продавались, а потом появился один сумасшедший. Приехал на во-от такой машине, явно псих иностранный. Увидал твою мазню, восторгался так, аж соплями исходил. Купил все. Власу дал три штуки «зеленью».

– Две, – поправил смущенно Влас, – но было видно, что врет и иностранец дал все три.

– Не перебивай, – оборвала его девица, – я говорю – Влас, проси четыре, а он – жадность фраера сгубила. А я говорю – накиньте сотню, он накинул и…

Влас закрыл лицо руками:

– Я никогда не научу тебя молчать.

– Зато я честная. Тебе деньги нужны или нет? – набросилась она на Феликса. – Дуй за шампанским!

Влас передал Феликсу пачку, довольно увесистую. Художник вынул большую купюру, протянул девушке:

– Купи себе шампанское от моего имени. Ко мне, понимаешь, родственники приехали… Извините. Влас, – он обнял друга, – Влас, ты гений!

В парке замерзший сторож подпрыгивал на месте от холода, а Катя, Феликс и Шурик катались на карусели и смеялись. А потом они шли по комнате смеха, от зеркала к зеркалу. Зеркала отражали их то безобразно тощими, то непомерно толстыми. Это вызывало новые потоки гомерического хохота.

Катя здорова! Они все вместе! А что еще надо?

И у фотографа они снялись все втроем. Феликс – посередине. Слева Катя, справа Шурик. Сияющие. Довольные… Точно образцовая семья. Только почему-то очень уж молодая…

…Дома художник приклеил этот снимок на последнюю страницу семейного альбома.

– Ты что сделал? – спросил ошарашенный Шурик.

– А как же прадедушка? – не поняла Катя. – Здесь же только твои предки и родня.

– Знаешь, я думаю, прадедушка обрадовался бы, – улыбнулся Феликс.

– Пожалуй, – решил за прадедушку мальчик. – А Ван Гог теперь нам не соперник. Ван Гог в коридоре курит! Нам баксами платят! Нам заказы делают!

– Никогда бы не подумала, – улыбнулась Катя.

– Что? – не понял художник.

– Никогда бы не подумала, что счастья может быть вот так много, сразу. Как-то это не укладывается в моей голове.

– В моей тоже, – улыбнулся Феликс, – но мы все уложим!

– Короче, надо брать компьютер и тачку, пока подержанную. Надо заводить свое дело. Знаю одно интересное место для помещения капитала. Слушайте сюда! – затараторил мальчик.

– Нет, это вы слушайте, а говорить буду я, – перебил старший. – Эти деньги – Катины. И ни одного рубля больше мы не потратим на себя и на свои удовольствия. На, возьми – это мой долг, – протянул он Кате деньги.

– Но здесь больше, чем было!

– Не мелочись, мы их не считаем, – заявил Шурик.

– Спасибо, – сказала Катя, – я лишнего не возьму. А Шурику нужна куртка, потому что уже холодно. И скоро зима.

– Но ведь я останусь с вами? – с робкой надеждой спросил мальчик.

– Со мной, ты хотел сказать, – поправил художник, – Катю ждет Глеб.

Девушка опустила глаза, а потом тихо попросила:

– Заведи еще раз музыку!

– Пожалуйста!

Феликс принес проигрыватель и поставил единственную пластинку – вальс «Муки любви».

– Дамы приглашают кавалеров! – объявил он, и они с Шуриком встали рядышком, затаив дыхание, выжидая, кого выберет Катя.

Заиграла музыка. Катя смотрела сначала на одного, потом на другого. Сначала на Шурика, потом на Феликса. Но не выбрала никого, а неожиданно, перекрикивая музыку, быстро заговорила:

– Я там рубашки погладила, вон стопочкой сложила. И белье тоже чистое.

– Ага, – кинул Феликс как бы равнодушно.

– Хотите, я вам борщ сварю на два дня? Или, может, суп харчо, а?

– Знаешь, что говорил мой прадед, – сказал Феликс, сняв иглу с пластинки, – «Собаке рубят хвост в один прием». Запомни. И я запомнил! Расшифровать? Уходишь – значит, уходи. И не надо обеда никакого. И музыки не надо.

Катя на старенькой почте. Она говорила в трубку:

– Алло, Глеб. Глеб, это я. Я все достала. Я буду ждать сегодня. Сегодня. В пять на ВДНХ, ладно? У главного входа. Или у фонтана Дружбы народов, хорошо? Я все принесу, деньги у меня. Пока, Глеб.

Она впервые не добавила «я люблю тебя». И на секунду умолкла, словно сама ожидая от себя этой фразы. Нет, не дождалась…

Лысый бил Красавчика по лицу. Тот уворачивался:

– Нет, только не это! Я его достану, я знаю как! Только не порть меня, пожалуйста!

– Убожество, – сказал Лысый. – А Достоевский говорил, что красота спасет мир. Никого она не спасет. Поэтому я больше люблю Толстого Льва Николаевича. А ты, что ты любишь, кроме своего отображения в зеркале, а?

– Через два часа я буду знать, где он. Я тебе обещаю!

– Через час! – рявкнул Лысый и разбил зеркало, в которое так любил смотреться его подчиненный.

Художник смотрел в окно. Тихо звенели колокольчики в доме. Из калитки выходили на дорогу Катя и Шурик.

Шурик держал девушку за руку.

– Я только провожу тебя, я к вам не подойду. И ему ничего не буду говорить. Я буду молчать. Когда вы уйдете – я тоже уйду. Только, пожалуйста, разреши мне пойти с тобой.

– Лучше бы ты побыл с Феликсом!

– Ты большую сумму денег везешь, – нашел довод мальчик, – мало ли что может быть. А тут мужчина рядом!

Она внимательно поглядела на него и не стала возражать.

– Ладно, поехали!

Художник смотрел в окно и вдруг встретил взгляд Кати. Она глядела прямо на него, точно хотела что-то сказать… Но он отвернулся. И тогда девушка зашагала прочь, ее сопровождал верный юный рыцарь-Шурик.

Машина Красавчика подъехала к салону Власа. Глядя в зеркальце, он поправил волосы, вышел и направился ко входу.

– Его нет, – ответила болтливая подружка хозяина. – А, собственно, что вы хотели?

– Девушка, милая, – Красавчик почувствовал себя в свой тарелке, – я вас умоляю. Он нужен мне срочно, от этого зависит моя жизнь! – Он схватил девушку за руку. – Какая форма пальцев! Я нарисую их, хотите?

– А вы умеете? – с недоверием спросила Ирина.

– Чего я только не умею, – улыбнулся Красавчик, разглядывая развешенные по стенам картины. Вдруг одна из них бросилась ему в глаза. Он не мог ошибиться! Это работа Феликса! Тот самый портрет с оттопыренным ухом. Художник смотрел с холста ласково и печально.

– Послушайте, откуда это у вас? – спросил он.

– А! Это приятель Власа, один сумасшедший. Знаете, такой лохматый смешной человек. И другой такой же сумасшедший купил его работы. Видимо, они чувствуют друг друга, как рыбак рыбака. Довольно прилично заплатил. Мы недавно отвезли деньги Феликсу на дачу, на даче он живет, на старенькой…

– Так, так… А дача та где? – Красавчик, чувственно сжав пальцы Иры, придвинулся к девушке. – Где дача, помните?

Машина Красавчика вновь мчалась по улице, и он радостно орал по сотовому своему шефу:

– Если человек нравится женщинам, это многого стоит. Она дала мне самое подробное описание и, знаешь, даже хотела поехать со мной. Но у меня железный принцип – не трогать баб своих приятелей, иначе бы у меня не осталось ни одного друга!

Шурик и Катя ловили на дороге машину.

– Как ты обратно добираться будешь? – беспокоилась Катя.

– На электричке, – ответил мальчик.

– Я буду волноваться!

– Я не маленький, девушка. Раз я обещал проводить, провожу. А там уж твое дело!

– Куда вам? – остановилась машина.

– До города, на ВДНХ!

В салоне Шурик протянул Кате руку:

– Ну, на прощание! Погадай – позолочу ручку!

– Нет, – сказала Катя, – не хочу. Не сегодня, пожалуйста! – И чуть не расплакалась.

– Да что с тобой?

– Надо куртку тебе купить!

– Это мы сами как-нибудь решим. Без женского участия.

– И Феликсу куртку тоже надо купить. Он в чем зимой ходит?

– Я его зимой ни разу не видел.

– Еще я хотела бы подарить ему кисти, – вспомнила Катя. – Он любит какие-то специальные, не помнишь, как они называются?

– Нет, не помню.

– Я даже не знаю, может, мне поехать завтра? Ну к Глебу завтра, а сегодня по магазинам. А?

Выехав на шоссе, машина набирала скорость.

– Сегодня странный день, правда, Шур?

– Врешь, – тихо и серьезно сказал мальчик, – это не день странный. А просто ты любишь его. Поворачивайте обратно, – сказал он шоферу – поворачивайте, мы оплатим поездку, как договорились.

– Ты чего, мальчик? – не понял водитель.

– Он правду говорит, абсолютную правду! Поворачивайте! – вдруг закричала Катя. – Нам надо обратно! Очень надо!

Машина остановилась.

– Все, приехали, – объявил воитель, – вылазьте. Еще чего – туда-обратно! Никуда не повезу!

– Пешком дойдем! – сказал Шурик, вылезая из машины. – Бежим, Катя!

И они побежали…

Художник сидел у окна, разглядывая свой альбом. Вернее, не весь альбом. Он смотрел только на последнюю страницу. На Катю… На себя, смеющегося… Прикоснулся пальцем к ее лицу на снимке…

Чья-то тень скользнула мимо окна… Он встал, прошелся по комнате, подошел к комоду, стал перебирать оставленные Катей старые карты, точно в них сохранилось тепло ее нежных рук. Неужели он больше никогда ее не увидит? Неужели…

В эту секунду рука в черной перчатке нажала на курок.

Художник обернулся, увидел стрелявшего в него человека. Раздался второй выстрел.

– Зачем? – успел спросить Феликс. И осел на пол.

Руки в черных перчатках сняли глушитель с пистолета.

– Он был один, – отчитывался по сотовому Красавчик перед боссом, едучи обратно в город. – Да нет, никто не будет интересоваться. Он гражданин чужого государства, бомж. Считай, что его вообще не было.

– А чего такой грустный? – спросил Лысый.

– Не каждый день друзей теряешь.

– А ты посмотри на свою рожу – и успокойся, – цинично посоветовал Лысый. – Ты же красавчик! Чего еще тебе надо?

Катя и Шурик подошли к дому. У калитки мальчик остановился:

– Иди ты одна, я здесь постою.

– Почему одна?

– Потому что ты прекрасно знаешь, что третий – лишний. Это прописная истина, Екатерина, не знаю, как вас по отчеству.

– Петровна.

– Иди, Ека