/ / Language: Русский / Genre:sf

Милые чудовища

Келли Линк

Известная российской аудитории по двум сборникам рассказов «Все это очень странно» и «Магия для „чайников“», Келли Линк выступает теперь с третьей книгой — адресованной и взрослым детям, и детям помоложе. В историях из «Милых чудовищ» потайная реальность втихаря, незаметно, отслаивается от повседневности и, напитанная элементами литературных ужастиков, фантастики и фэнтези, организует пространство невозможного, но допустимого. Сновидческая гротескность и, одновременно, большая человеческая нежность к своим героям и к читателю напоминают кудесника Нила Геймана и не посрамят ожиданий тех, кто уже знаком с двумя первыми книгами Линк.

Келли Линк

«Милые чудовища»

«Каждый может случайно раскопать не ту могилу».

Не та могила

Все это случилось потому, что паренек по имени Майлз Сперри, которого я когда-то знала, решил заняться воскрешением и раскопать могилу своей девушки, Бетани Болдуин. Та уже почти год как померла. Он затеял это, чтобы извлечь из гроба пачку стихов, которые сам же туда положил (поначалу-то ему казалось, что это красивый и романтический жест). А может, просто несусветная глупость. Он не позаботился о том, чтобы сделать копии. Майлз всегда отличался импульсивностью. Думаю, вам следует об этом знать, прежде чем я начну повествование.

Он пихнул стихи, написанные от руки, украшенные разводами от слез и помарками, под сложенные руки Бетани. Ее пальцы напоминали свечи: толстые, восковые и приятно холодные — приятно до тех пор, пока не вспомнишь, что это пальцы. И еще от него не укрылось, что с ее грудью что-то не то, она будто стала больше. Если бы Бетани знала, что умрет, стала бы она крутить с ним роман или нет? Одно из его стихотворений было как раз об этом, о том, что теперь они никогда не будут вместе, что теперь уже слишком поздно. Carpe diem,[1] пока у вас не закончатся эти самые diem.

Глаза Бетани были закрыты, кто-то позаботился и об этом. Видимо, тот же, кто аккуратно сложил ей руки. И даже улыбка у нее была такая… умиротворенная, в неправильном смысле этого слова. Майлз толком не знал, как заставить человека улыбаться, когда тот уже мертв. Бетани не очень-то походила на себя живую. А ведь еще несколько дней назад она была жива. Теперь она казалась меньше и при этом — странное дело! — как будто бы больше. Майлз еще никогда прежде не подходил так близко к мертвецу, и вот он стоит там, глядя на Бетани, и у него только два желания: чтобы он сейчас тоже был мертв и еще взять свою тетрадку и ручку (и чтоб никто не возмущался, что это, мол, неприлично). Ему хотелось фиксировать все происходящее. Ведь, как ни крути, это самое значительное событие из всех, что когда-либо случались с Майлзом. Великая перемена, которая постепенно, миг за мигом, происходила в нем.

Поэтам положено чувствовать каждую минуту жизни, присутствовать в ней и одновременно находиться вовне, взирать на события со стороны. К примеру, Майлз никогда прежде этого не замечал, но уши Бетани были слегка перекошены. Одно было поменьше, зато располагалось чуть повыше. Не то чтобы это его волновало, он не собирался писать об этом стихи и даже не стал бы упоминать при ней об этом, будь она жива (а то вдруг она начала бы стесняться), но факт оставался фактом. И теперь, когда он заметил эту ее особенность, то подумал, что, пожалуй, это здорово его заводит — то, что об этом нельзя говорить: он наклонился и поцеловал Бетани в лоб, а потом глубоко вдохнул. Она пахла как новенькая машина. Голова Майлза полнилась поэтическими образами. Каждое облако было обведено серебристым контуром, хотя, наверное, эту мысль можно было выразить и поинтереснее, посочнее. К тому же, смерть — это вам не облако. Он задумался о том, что же это такое: может быть, это больше похоже на землетрясение или падение с огромной высоты и удар о землю, действительно жесткий удар, от которого из груди вышибает дух и становится трудно спать, или просыпаться, или есть, или думать о таких вещах, как домашнее задание и не идет ли что-нибудь интересное по телику. И еще смерть расплывчатая, но при этом колючая, так что, скорее всего, никакое это не облако, а туман, состоящий из мелких острых частичек. Из иголок. В каждом смертельном тумане куча серебряных иголок. Так ли это на самом деле? Кто-нибудь проверял?

Потом до Майлза, как звон большого, тяжелого колокола, докатилась мысль, что Бетани умерла. Это странно звучит, и, исходя из моего опыта, это действительно странно, но так все обычно и происходит. Ты просыпаешься и вспоминаешь, что человек, которого ты любил, мертв. И тогда ты думаешь: неужели правда?

А потом ты думаешь: как это странно, что приходится напоминать себе о том, что человек, которого ты любил, мертв, и пока ты размышляешь об этом, до тебя снова доходит, что человек, которого ты любил, мертв. И тот же самый дурацкий туман, те же самые иголки или бьющие по нутру молоточки обрушиваются на тебя с новой силой. Рано или поздно ты в этом убедишься.

Майлз стоял, погруженный в воспоминания, пока к нему не подошла мать Бетани, миссис Болдуин. Глаза у нее были совершенно сухие, а вот прическа в беспорядке. И тени наложены только на одно веко. На ней были джинсы и одна из старых, поношенных футболок Бетани. Вовсе не самая любимая. Майлзу стало неловко за нее и за Бетани тоже.

— Это что? — спросила миссис Болдуин. Голос звучал скрипуче и как-то неестественно, будто она синхронно переводила с другого языка. С одного из индо-германских, например.

— Мои стихи. Стихи, которые я ей посвятил, — сказал Майлз. Он держался очень торжественно. Это был исторический момент. Когда-нибудь биографы Майлза непременно напишут об этом. «Три хокку, секстина и две пастушеских песни. Несколько стихотворений более крупной формы. Никто и никогда больше не прочтет их».

Миссис Болдуин уставилась на Майлза своим ужасным сухим взглядом без слез.

— Ясно, — сказала она. — Она говорила, что ты бездарный поэт.

Она запустила руку в гроб, разгладила любимое платье Бетани, то самое, с рисунком-паутиной и дырами, сквозь которые виднелись черные «кусачие» колготки. Мать похлопала по сложенным ладоням Бетани и произнесла:

— Ну, до свидания, девочка моя. Не забудь прислать мне оттуда открытку.

Не спрашивайте меня, что она имела в виду. Иногда мать Бетани говорила странные вещи. Она бывшая буддистка и учительница математики, которую всегда ставят на замену. Однажды она застукала Майлза за списыванием на контрольной по алгебре. С тех пор, как Бетани и Майлз начали встречаться, отношения между ним и миссис Болдуин нисколько не улучшились. Поэтому Майлз никак не мог решить: стоит ли верить ее словам насчет презрительного отношения Бетани к его стихам. У учителей на замену бывает своеобразное чувство юмора, если оно вообще у них есть.

Он едва не полез в гроб за своими бумагами. Но тогда миссис Болдуин, чего доброго, решит, будто это из-за ее слов, будто она победила. Хотя это была не та ситуация, где вообще можно что-то выиграть. Это же похороны, а не телевизионное игровое шоу. Никто не смог бы уже вернуть Бетани.

Миссис Болдуин поглядела на Майлза, а тот на нее. Бетани не смотрела ни на кого. Два человека, которых Бетани любила больше всего на свете, сквозь этот ненавистный мрачный туман могли разглядеть, о чем думает другой. Это продолжалось всего какую-то минуту, и раз уж вас там не было (а даже если бы и были, вы бы все равно не смогли прочитать их мысли), так я вам расскажу. «Хотел бы я сейчас быть на ее месте», — думал Майлз. А миссис Болдуин думала: «И я тоже хотела бы, чтобы ты сейчас был на ее месте».

Майлз сунул руки в карманы нового костюма, развернулся и оставил миссис Болдуин стоять в одиночестве. Он сел рядом со своей матерью, та изо всех сил старалась не расплакаться. Бетани ей нравилась. Бетани всем нравилась. Несколькими рядами ближе к гробу сидела девочка по имени Эйприл Лэмб и ковыряла в носу с каким-то скорбным остервенением. Когда процессия прибыла на кладбище, то оказалось, что там назначена еще одна поминальная служба, похороны девочки, которая ехала в другой машине, и обе группы скорбящих сверлили друг друга взглядами, пока парковались и пытались определить, вокруг какой из могил им собираться.

Имя Бетани на уродливых венках умудрились перепутать: «Бертани» написал один флорист, а другой — «Бетони». Прямо как в телеигре «Остаться в живых», когда члены племени (то есть команды) должны проголосовать друг за друга, написать имена. Этот момент нравился Бетани в игре больше всего. Бетани отличалась абсолютной грамотностью, хотя лютеранский священник, который вел службу, об этом и не упомянул.

Майлза посетило неуютное чувство: он поймал себя на мысли, что не может дождаться, когда же наконец доберется домой, позвонит Бетани и расскажет ей обо всем. О том, что произошло с тех пор, как она умерла. Он сел и подождал, пока это ощущение улетучится. В последнее время он уже стал к нему привыкать.

Майлз нравился Бетани, потому что умел ее рассмешить. Он и меня смешит. Майлз решил, что все равно раскопает могилу Бетани, даже если она из-за этого над ним посмеется. Бетани была знатная хохотунья. Когда она начинала смеяться, тон ее смеха все поднимался и поднимался, как кларнетист на эскалаторе. Это не раздражало. Слушать было одно наслаждение, если, конечно, вам нравится такого рода смех. Она бы непременно рассмеялась, узнав, что Майлз в целях самообразования искал в «гугле», как раскапывать могилы. Он прочитал рассказ Эдгара Алана По, посмотрел несколько подходящих серий «Баффи — истребительницы вампиров» и купил ментоловую мазь, которую наносят под нос, когда имеют дело с трупами. Он запасся снаряжением: раскладной телескопической лопатой на батарейках, набором кусачек, фонариком, запасными батарейками для лопаты и фонарика и даже налобной лампочкой, к которой прилагался специальный красный фильтр — чтобы было меньше шансов попасться кому-нибудь на глаза.

Майлз распечатал карту кладбища, чтобы, выйдя из переулка Рыдающей Рыбы, сразу найти дорогу к могиле Бетани, даже — как однажды выразился один мой знакомый — «на излете ночи, когда не видно ни зги — до того темно». (Хотя насчет «ни зги» — это преувеличение. Майлз выбрал ночь, когда на небе светила полная луна.) Карта была нужна ему на всякий пожарный, он пересмотрел много фильмов про восставших из могил мертвецов. В такой ситуации каждый лишний путь к спасению сгодится.

Он сказал матери, что переночует у своего друга Джона. А своему другу Джону велел ничего не рассказывать матери.

Если бы Майлз набрал в «гугле» не только «раскапывание могил», но и «поэзию», то узнал бы, что у него были предшественники. Поэт и художник Данте Габриэль Россетти тоже похоронил свои стихи вместе с умершей возлюбленной. Потом Россетти, так же сожалея о совершенном, решил раскопать могилу, чтобы вернуть свои творения. Я рассказываю вам все это затем, чтобы вы никогда не повторили подобной ошибки.

Трудно сказать, был ли Данте Габриэль Россетти как поэт лучше Майлза. Зато его сестра, Кристина Россетти, и впрямь была талантлива. Впрочем, вам мои взгляды на поэзию наверняка не интересны. Уж я-то вас знаю, хоть вы и не знаете меня. Вы-то только и ждете, когда я перейду к рассказу о раскапывании могил.

У Майлза была пара-тройка друзей, и он подумывал было пригласить кого-то из них на совместную вылазку. Но никто кроме Бетани не знал, что он пишет стихи. А Бетани уже некоторое время была мертва. Одиннадцать месяцев, если точнее, то есть на один месяц дольше, чем она пробыла девушкой Майлза. Достаточно давно, чтобы Майлз начал потихоньку выбираться из тумана и иголок. Достаточно давно, чтобы он снова смог слушать отдельные памятные песни по радио. Достаточно давно, чтобы в его воспоминаниях о Бетани появился какой-то оттенок нереальности, словно она была фильмом, который он когда-то в далекие времена посмотрел ночью по телеку. Достаточно давно, чтобы он, попытавшись мысленно восстановить стихи, которые посвятил ей, и в особенности пастушьи песни, не смог этого сделать. Как если бы, положив бумаги в гроб, он не просто оставил Бетани копии стихотворений, но пожертвовал и самими блестящими, совершенными строками, отдал их все без остатка и теперь не мог составить и записать их снова. Майлз знал, что Бетани умерла. С этим уже ничего не поделаешь. Но стихи — дело другое. Если можно что-то спасти, то нужно спасать. Пусть даже ты сам ты сам чуть это не загубил.

Вы, чего доброго, можете подумать, будто я чересчур жестока к Майлзу, будто я не вхожу в его положение. Так вот, это не правда. Я к Майлзу отношусь с той же симпатией, что и ко всем остальным. И не считаю, будто он глупее, зауряднее или незначительнее, чем, к примеру, вы. Каждый может случайно раскопать не ту могилу. Ошибку в этом духе может совершить любой.

На небе светила полная луна, и карту можно было легко разглядеть и без фонарика. На кладбище было полно кошек. Не спрашивайте меня, почему. Майлз не боялся. Он был полон решимости. Раскладная телескопическая лопата на батарейках поначалу отказалась раскладываться. Он испробовал ее у себя во дворе, но здесь, на кладбище, звук получался чудовищно громкий. Это ненадолго отпугнуло кошек и, как ни странно, не привлекло нежелательного внимания. Кошки вернулись. Майлз отставил в сторону венки и букет, а потом обвел кусачками прямоугольник. Воткнул лезвие телескопической лопаты в землю и стал снимать с могилы Бетани толстые квадраты дерна. Он сложил их кучкой, как образцы ковролина, и приступил к работе.

К двум часам ночи Майлз наделал на веревке узлов на небольшом равном расстоянии друг от друга — вместо ступенек, — а затем обвязал веревку вокруг дерева, чтобы проще было выбираться из могилы, когда стихи окажутся у него в руках. Пока яма была глубиной по пояс. Ночь выдалась теплая, и Майлз вспотел. Это было не так-то легко — орудовать лопатой. Она постоянно складывалась и раскладывалась сама по себе. Он прихватил материны перчатки, чтобы не натереть мозолей, и все же руки начали уставать. Перчатки оказались слишком велики. Мышцы рук болели.

К половине четвертого Майлз уже не видел из могилы ничего, кроме неба. Подошла крупная белая кошка, поглядела на Майлза сверху вниз, быстро заскучала и ушла. Луна двигалась у Майлза над головой как прожектор. Он стал орудовать лопатой осторожнее. Не хотел повредить гроб Бетани. Когда лопата наткнулось на что-то, не похожее на землю, Майлз вспомнил, что оставил ментоловую мазь дома на кровати. Пришлось импровизировать, намазавшись завалявшейся в кармане вишневой гигиенической помадой. Теперь он копал и разгребал землю руками в садовых перчатках. Кроваво-красный свет, исходящий от закрепленной на лбу лампочки, выхватывал из темноты фрагменты чуда техники — телескопической лопаты, отброшенной за ненадобностью, а также камешки, червей и похожие на червей корешки, торчавшие из стен вырытой Майлзом ямы. И гладкую крышку гроба Бетани.

Майлз вдруг сообразил, что стоит на крышке. Наверное, надо было сделать яму чуть пошире. Трудно будет открыть крышку, если стоишь на ней. К тому же возникла еще одна проблема: ему приспичило отлить. Так что пришлось подтянуться на своих трясущихся от усталости руках, цепляясь за веревку, вылезти из могилы и подыскать укромное местечко. Вернувшись, он посветил в могилу фонариком. Ему показалось, что крышка гроба слегка приоткрыта. Возможно ли это? Может, он случайно сбил своей телескопической лопатой петли, или сдвинул крышку ногой, когда, извиваясь, лез вверх по веревке? Он медленно вдохнул, тщательно принюхиваясь, но различил только запах земли и вишневой помады. Он намазался помадой погуще, просто на всякий случай. А потом спустился в могилу.

Когда он для пробы надавил ногой, крышка слегка покачнулась. Он решил, что если будет держаться за веревку и подсунет ногу под крышку, то, пожалуй, сможет эту самую крышку приподнять…

Очень странное ощущение. Как будто кто-то ухватил его за ногу. Он попытался вытянуть ее, но все зря — нога застряла, угодила в какую-то ловушку или капкан. Он опустил в проем между гробом и крышкой мысок второго походного ботинка, и осторожно потыкал им в дыру. Никакого эффекта. Единственный выход — отпустить веревку и приподнять крышку руками, аккуратно, очень аккуратно балансируя на краю гроба. Нужно было разобраться, как и почему застряла нога.

Оказалось, это тяжелая работа — балансировать и одновременно поднимать крышку, пока одна нога плотно зажата в неожиданной западне. Майлз отчетливо слышал шум собственного дыхания и судорожное шарканье второго ботинка по крышке гроба. Даже красный луч его лампочки, слабенький и раскачивающийся вперед-назад и вверх-вниз в узком пространстве могилы, казался невыносимо шумным. «Черт, черт, черт!» — шептал Майлз. Голос больше напоминал всхлипывание. Он просунул под крышку гроба пальцы, по обе стороны от ног, и согнул дрожащие колени, чтобы не повредить спину, когда будет поднимать тяжкую ношу. К пальцам правой руки что-то прикоснулось.

Нет, это он сам до чего-то дотронулся. Не будь идиотом, Майлз. Он рванул крышку вверх так быстро и с такой силой, как только мог, похожим жестом срывают с раны повязку, если есть подозрение, что под нее заползли пауки. «Черт, черт, черт, черт, черт!»

Он дернул, а кто-то другой подтолкнул. Крышка взлетела в воздух и упала на кучу земли. Мертвая девушка, вцепившаяся Майлзу в ботинок, отпустила его ногу.

Это было первое из многих неожиданных и неприятных потрясений, которые Майлзу предстояло перенести во имя поэзии. Второе нагоняло тошноту — нет, скорее повергало в шок — он раскопал не ту могилу. Могилу не той девушки.

Не та мертвая девушка лежала в гробу, улыбалась Майлзу, и глаза ее были распахнуты. Она была на несколько лет старше Бетани и обладала куда более развитой фигурой. У нее даже была татуировка.

Улыбка у не той девушки была белоснежная, сразу видно — дантист постарался. Бетани же носила брекеты, из-за которых поцелуи превращались в героическое деяние. Приходилось целовать вокруг брекетов, скользить языком вверх, или в сторону, или вниз, все равно что обходить колючую проволоку: упоительное и полное опасностей приключение в девственных уголках природы, где еще не ступал человек. Бетани, когда целовалась, морщила и выпячивала губы. Если Майлз забывался и слишком сильно прижимался к ее губам своими, она награждала его подзатыльником. Почему-то сейчас, глядя на не ту мертвую девушку, Майлз особенно живо вспомнил именно этот эпизод.

Не та девушка заговорила первой.

— Тук-тук, — произнесла она.

— Что? — оторопел Майлз.

— Тук-тук, — повторила не та девушка.

— Кто вы? — спросил Майлз.

— Глория, — ответила не та девушка. — Глория Пальник. А ты кто, и что ты делаешь в моей могиле?

— Это не твоя могила, — заявил Майлз, отдавая себе отчет, что ругается с мертвой девушкой, да к тому же с не той мертвой девушкой. — Это могила Бетани. Лучше скажи, что ты делаешь в могиле Бетани:

— Ну уж нет, — отрезала Глория Пальник. — Это моя могила, и вопросы здесь задаю я.

Заявление было липким и пугающим, как лапка мертвого котенка. Возможно, он совершил опасную ошибку, за которую потом придется расплачиваться.

— Стихи, — только и смог вымолвить он. — Я… э-э… случайно оставил в гробу своей девушки кое-какие стихи. А теперь близится конец сдачи работ на поэтический конкурс, так что мне нужно получить бумаги назад.

Мертвая девушка сверлила его взглядом. У нее было что-то не то с волосами, Майлзу от этого сделалось не по себе.

— Прости, но ты это на полном серьезе? — сказала она. — Уж больно смахивает на неумелые отмазки. Вроде: мою домашнюю работу сжевала собака. Или: я совершенно случайно похоронил свои стихи вместе со своей умершей девушкой.

— Послушайте, — сказал Майлз, — я и памятник проверил, и все остальное. Здесь точно должна быть могила Бетани. Бетани Болдуин. Мне очень жаль, что я потревожил вас и все такое, но на самом-то деле я не виноват.

Мертвая девушка не сводила с него задумчивого взгляда. Ему хотелось, чтобы она хотя бы иногда смаргивала. Она больше не улыбалась. Ее волосы, черные и гладкие (в отличие от каштановых и курчавящихся летом волос Бетани) слегка шевелились, как змеи. Майлз подумал о сороконожках. Чернильно-полуночные щупальца.

— Может, мне лучше уйти, — предложил Майлз, — и оставить тебя… м-м… покоиться с миром, или как там говорят?..

— «Извините», как и «спасибо», на хлеб не намажешь, — отрезала Глория Пальник. Сквозь вдруг навалившуюся на него дремоту Майлз заметил, что она почти не двигает губами, когда говорит. И при этом дикция у нее безупречная. — К тому же мне это унылое местечко уже осточертело. Тут скучно. Может, мне лучше пойти с тобой?

— Что? — переспросил Майлз и стал ощупывать стенку могилы позади себя в поисках веревки с узлами.

— Я говорю, может, мне лучше пойти с тобой, — сказала Глория Пальник. И села. Теперь ее волосы действительно двигались, действительно закручивались кольцами. Майлзу померещилось, будто он слышит легкое шипение.

— Нет, тебе нельзя! — возразил он. — Извини, но нет. Нет, и всё тут.

— Что ж, ладно, тогда ты оставайся здесь и составь мне компанию, — предложила Глория Пальник. Волосы у нее были — в самом деле что-то с чем-то!

— Нет, так тоже не пойдет, — сказал Майлз. Он хотел уладить спор побыстрее, пока волосы мертвой девушки не удушили его. — Я собираюсь стать поэтом. Если мои стихи так и останутся неопубликованными, это будет огромная потеря для человечества.

— Ясно, — сказала Глория Пальник таким тоном, будто ей действительно было все ясно. Ее волосы спокойно улеглись и наконец начали вести себя, как и подобает волосам. — Ты не хочешь возвращаться к себе вместе со мной. И здесь оставаться со мной не хочешь. Тогда как тебе такой вариант: если ты такой великий поэт, так напиши для меня стихотворение. Сочини что-нибудь такое, чтобы всем сразу стало грустно из-за моей смерти.

— Это я могу, — сказал Майлз. В душе у него клокотало чувство облегчения, похожее на крошечные пончики, подпрыгивающие в огромной промышленной фритюрнице. — Давай договоримся так. Ты лежишь себе тихо-мирно, как тебе удобнее, а я снова захороню тебя. Сегодня у меня будет контрольная по истории США, я собирался подготовиться к ней на свободном уроке после обеда, но могу вместо этого написать для тебя стихотворение.

— Сегодня суббота, — напомнила мертвая девушка.

— Ах да, — промямлил Майлз. — Тогда вообще никаких проблем. Я сразу пойду домой и засяду за твое стихотворение. К понедельнику должно быть готово.

— Не так быстро, — возразила Глория Пальник. — Если ты собираешься написать обо мне стихотворение, тебе нужно знать о моей жизни все, верно ведь? И как я могу быть уверена, что ты напишешь, если позволю, чтобы ты опять меня закопал? Как я узнаю, что это стихотворение хоть чего-то стоит? Тут нет места случайностям. Мы вместе пойдем к тебе домой, и я не отстану от тебя, пока не получу свое стихотворение. Ага?

Она встала. И оказалась на несколько дюймов выше Майлза.

— У тебя не найдется гигиенической помады? — спросила она. — А то у меня кожа на губах совсем высохла.

— Вот, — Майлз протянул ей тюбик. И добавил: — Можешь оставить себе.

— А, боишься что-нибудь подцепить от мертвячки? — усмехнулась Глория Пальник и демонстративно почмокала губами.

— Чур, я вылезу первым, — сказал Майлз. Ему пришло в голову, что если он сможет достаточно быстро взобраться по веревке, если сможет выдернуть веревку после себя, если успеет убежать и добраться до ограды, где привязан его велосипед, то ему удастся оторваться от Глории. Она ведь не знает, где он живет. Она даже имени его не знает.

— Отлично, — произнесла Глория. Вид у нее был такой, будто она в курсе всех Майлзовых хитростей, но ее это не слишком волнует. Когда Майлз наконец взлетел вверх по веревке, выдернул ее за собой из могилы, бросив телескопическую лопату, кусачки и вырытую по ошибке мертвую девушку, когда он снял замок со своего велосипеда и припустился по пустой (что неудивительно в пять часов утра) дороге, а маленькая красная точка света от его налобной лампы прыгала по ухабам, он почти сумел убедить себя, что все это была устрашающая галлюцинация.

Всё, кроме того факта, что вокруг его талии вдруг обвились холодные руки мертвой девушки, ее холодное мертвое лицо прижалось к его спине, а ее влажные волосы вились рядом с его затылком, пытались забраться к нему в рот и заползали за ворот грязной рубашки.

— Больше не бросай меня вот так, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Майлз, — не буду Прости.

Он не мог привести мертвую девушку к себе домой. Не мог придумать, как объяснить ее присутствие родителям. Нет, нет и нет. И к Джону домой ее тоже не отведешь. Это было бы чересчур хлопотно. Не только девушка, но и он сам с головы до ног в грязи. У Джона слишком длинный язык, он не сможет удержать его за зубами.

— Куда мы едем? — поинтересовалась мертвая девушка.

— Я знаю одно местечко, — сказал Майлз. — Кстати, ты не могла бы не пихать руки мне под рубашку? Очень уж они у тебя холодные. И ногти довольно острые.

— Извини, — сказала мертвая девушка.

Они ехали в тишине, пока не добрались до магазина всякой всячины «Севен-Элевен» на углу 8-й и Ореховой улиц. Тут девушка попросила:

— А давай остановимся на минуточку? Мне хочется вяленой говядины. И диетической «Колы».

Майлз притормозил.

— Вяленая говядина? — переспросил он. — Это что, любимое блюдо мертвецов?

— Нет, это такое мясо, — ответила мертвая девушка мрачноватым тоном.

Майлз сдался. Он вкатился на велике на стоянку.

— Отпусти меня, пожалуйста, — попросил он. Мертвая девушка разжала руки. Он слез с велосипеда и обернулся.

Все это время он гадал, как это она умудрялась сидеть позади него на велике, если там нет ни второго седла, ни багажника. Теперь он увидел, что она сидела над задним колесом на подушке из своих жутковатых блестящих волос. Ноги в черных высоких армейских ботинках были вытянуты по бокам от колеса, подошвы над самым асфальтом, и при этом велосипед не опрокидывался. Он как будто застыл под ней. Впервые за последний месяц Майлз поймал себя на том, что думает о Бетани так, будто та жива: Бетани ни за что не поверит, если рассказать. Но Бетани и так во многое не верила, например, в призраков. Она и в школьную форму-то едва ли верила. Куда уж ей поверить в мертвую девушку, которая умеет парить на своих волосах, как на воздушной подушке.

— А еще я умею бегло говорить по-испански, — сообщила Глория Пальник.

Майлз полез в задний карман за кошельком и обнаружил, что карман полон земли.

— Я не могу туда пойти, — заявил он. — Во-первых, я несовершеннолетний, а сейчас пять утра. И потом, я выгляжу так, будто только что сбежал от стаи голых землекопов.[2] Я весь вымазался в грязи.

Мертвая девушка посмотрела на него и смолчала. Он принялся ее уговаривать:

— Лучше ты сама сходи. Ты же старше. А я отдам тебе все деньги, какие есть. Ты сходи, а я подожду здесь и поработаю пока над стихотворением.

— Ты уедешь и бросишь меня здесь одну, — возразила мертвая девушка. Судя по голосу, она не злилась, просто констатировала факт. Но волосы ее начали вздыматься в воздух. Они подняли ее с велосипеда, образовав вокруг головы этакое лохматое облако, а потом сплелись и легли на спину длинной, похожей на веревку косой.

— Не уеду, — пообещал Майлз. — Вот. Возьми. Покупай что хочешь.

Деньги Глория Пальник взяла.

— Как щедро с твоей стороны, — промолвила она.

— Да ерунда, — отмахнулся Майлз. — Я подожду здесь.

И он подождал. Подождал, пока Глория Пальник зайдет

в «Севен-Элевен». Потом сосчитал до тридцати, подождал еще секунду, вспрыгнул на велик и покатил прочь. Добравшись наконец до хижины для медитаций в рощице за домом матери Бетани, где они с Бетани когда-то любили сидеть и играть в «Монополию», Майлз почувствовал, что ситуация снова более или менее под контролем. Нет более успокаивающего места, чем хижина для медитаций, где когда-то разыгрывались длинные и скучные партии «Монополии». Он собирался помыть раковину, прибраться и, может быть, вздремнуть. Мать Бетани никогда сюда не заглядывала. Тут до сих пор хранилась принадлежавшая ее бывшему мужу одежда для медитаций, его шершавый коврик для молитв, все его статуэтки Будды, свитки, подставки для курительных палочек и плакаты с Че Геварой. Майлз несколько раз пробирался в хижину и после смерти Бетани. Приходил, чтобы посидеть в темноте, послушать плеск фонтанчика для медитаций и поразмыслить о том о сем. Он был уверен, что мать Бетани не стала бы возражать, если бы знала, хотя он ни разу не спрашивал у нее разрешения. Что было очень предусмотрительно с его стороны.

Ключ от хижины лежал на балке над дверью, впрочем, он все равно не пригодился. Дверь была распахнута. Внутри пахло благовониями и кое-чем еще: вишневой гигиенической помадой, землей и вяленой говядиной. У двери стояла пара черных армейских ботинок.

Майлз расправил плечи. Надо признать, в этом вопросе он наконец-то повел себя разумно. Наконец-то. Потому что — и тут мы с Майлзом в кои-то веки сходимся во мнении — если мертвая девушка может выследить тебя где угодно, причем даже раньше, чем ты сам решишь туда отправиться, значит, нет никакого смысла удирать. Куда бы он ни пошел, она уже будет там. Майлз снял обувь, потому что при входе в хижину полагалось разуваться. В знак уважения. Он поставил свои ботинки рядом с армейскими и вошел. Навощенный пол из сосновых досок под босыми ступнями казался шелковым. Он опустил взгляд и увидел, что идет по волосам Глории Пальник.

— Прости! — воскликнул он. Он извинялся сразу за многое. Прости, что наступил на твои волосы. Прости, что удрал и бросил тебя в «Севен-Элевен», хотя обещал, что не буду. Прости, что так смертельно несправедливо поступил с тобой. Но самое главное, прости, мертвая девушка, что вообще раскопал твою могилу.

— Не стоит об этом, — отмахнулась мертвая девушка. — Хочешь мяса?

Тут Майлз осознал, что проголодался.

— Еще как, — ответил он.

В нем постепенно стало крепнуть чувство, что при других обстоятельствах эта мертвая девушка могла бы вызвать у него симпатию, даже несмотря на ее надоедливые, вездесущие волосы. В ней есть стиль. Чувство юмора. В ней, кажется, есть все, что его мать называла «сынок, держись за таких», а специальный словарь для развития речи — «силой личности». Майлз с легкостью распознавал это качество. В нем и в самом оно присутствовало в немалых количествах. К тому же, мертвая девушка была невероятно хороша собой, если не обращать внимания на волосы. Может, вы разочаровались в Майлзе? Думаете, раз ему так понравилась мертвая девушка, — это предательство? Сам-то Майлз именно так и думал. Что это предательство. Но еще он думал, что мертвая девушка вполне могла вызвать симпатию даже у Бетани. По крайней мере, Бетани наверняка бы понравилась ее татуировка.

— Как дела со стихотворением? — осведомилась мертвая девушка.

— С Глорией рифмуется не так уж много слов, — заметил Майлз. — Или с твоей фамилией. Пальник.

— Спальник, — сказала мертвая девушка. У нее между зубов застрял кусочек говядины. — Магнолия.

— Может, тогда сама напишешь эти дурацкие стишки? — вспылил Майлз. Повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь почти бесшумным скольжением волос по сосновому полу. Майлз сел, предварительно проведя по полу рукой, так, на всякий случай.

— Ты собиралась рассказать мне что-нибудь о своей жизни, — напомнил он.

— Скучная, — сказала Глория Пальник. — Короткая. Окончена.

— Не слишком-то много материала для работы. Разве что ты хочешь на выходе получить хокку…

— Расскажи мне о той девушке, которую ты пытался откопать, — попросила Глория. — Той, которой ты посвящал стихи.

— Ее звали Бетани, — ответил Майлз. — Она погибла в автокатастрофе.

— Она была хорошенькая? — спросила Глория.

— Ага, — подтвердил Майлз.

— И очень тебе нравилась, — добавила Глория.

— Ага, — сказал Майлз.

— А ты вообще уверен, что ты поэт? — усомнилась Глория.

Майлз молчал. И остервенело грыз свой кусок говядины. На вкус мясо напоминало землю. Может, он напишет об этом стихотворение. И уж тогда-то Глория Пальник поверит.

Наконец он проглотил мясо и спросил:

— Как ты оказалась в могиле Бетани?

— А я откуда знаю? — ответила она. Девушка сидела напротив него, привалившись к бетонному Будде размером с трехлетнего младенца, только гораздо толще и святее.

Волосы свисали ей на лицо, прямо как у героини японских ужастиков. — Ты что, думаешь, мы с Бетани поменялись гробами просто так, по приколу?

— А Бетани, она теперь такая же, как ты? — спросил Майлз. — У нее тоже странные волосы, и она тоже гоняется за людьми и пугает их просто так, по приколу?

— Нет, — сказала мертвая девушка сквозь завесу волос. — Не просто по приколу. Хотя что плохого в том, чтобы слегка поразвлечься? Со временем становится тоскливо. И почему это мы должны перестать веселиться? Только потому, что умерли? На том свете не особенно-то много радостей, к твоему сведениию. Никаких тебе вечеринок, дьявольских коктейлей и настольных игр.

— Знаешь, что странно? — сказал Майлз. — Ты говоришь совсем как она. Как Бетани. Очень в ее духе.

— Это было тупо с твоей стороны — пытаться вернуть стихи, — заявила мертвая девушка. — Нельзя подарить что-то, а потом забрать подарок назад.

— Я просто скучаю по ней, — сказал Майлз. И заплакал.

Прошло несколько минут, потом мертвая девушка встала и направилась к нему. Взяла в горсть прядь волос и вытерла ему лицо. Они были мягкие, хорошо впитывали влагу, у Майлза от их прикосновения побежали по коже мурашки. Он прекратил плакать — должно быть, именно на это мертвая девушка и рассчитывала.

— Поезжай домой, — сказала она.

Майлз помотал головой.

— Нет, — наконец сумел вымолвить он. Его трясло, как в лихорадке.

— Почему нет? — поинтересовалась мертвая девушка.

— Потому что, если я поеду домой, ты уже будешь поджидать меня там. И сожрешь моих родителей или расскажешь, что я раскопал могилу Бетани. Да и то напортачил, даже в таком деле.

— Я ничего этого не сделаю, — сказала мертвая девушка. — Обещаю.

— Правда?

— Правда, обещаю, — сказала она. — Прости, что дразнила тебя, Майлз.

— Ничего, все нормально, — Майлз встал. Он стоял и смотрел на нее сверху вниз. Как будто хотел о чем-то ее спросить, но передумал. Она все это видела и понимала, какие чувства его терзают. Он знал, что должен уйти не медля, пока она его отпускает. Он не хотел все испортить, спросив что-нибудь нелепое, очевидное и глупое. Ее это вполне устраивало. Она не была уверена, что он не ляпнет что-то такое, от чего снова взбудоражатся ее волосы. Не говоря уж о татуировке. Хотя он вроде бы не заметил, что ее татуировка начала чесаться и саднить.

— До свидания, — выдавил Майлз наконец. Казалось, он ждал, будто она сейчас возьмет и пожмет ему руку, но когда девушка вместо руки протянула прядь волос, он развернулся и убежал. Это выглядело не самым достойным образом. И еще мертвая девушка не могла не обратить внимания, что он второпях бросил свою обувь и велосипед.

Мертвая девушка прошлась по комнате, беря в руки то одну вещицу, то другую, а потом ставя их на место. Она пнула коробку с «Монополией», с детства ненавидела эту игру. У мертвецов есть кое-какие преимущества, по крайней мере, никто больше не заставляет тебя играть в «Монополию».

В конце концов она наткнулась на статуэтку св. Франциска, чья голова откололась много лет назад во время импровизированной партии в крокет. Бетани Болдуин слепила для св. Франциска из пластилина новую голову, как у бога Ганеши[3] причем довольно корявую. Если снять пластилиновую слоновью голову, то внутри статуэтки обнаружится пустое пространство, где Майлз и Бетани оставляли друг для друга тайные послания и другие мелочи. Мертвая девушка сунула руку под футболку, в полость, где раньше помещались ее самые интересные и полезные органы (после смерти она стала донором органов, и их все вынули). Там, в безопасности, она хранила стихи Майлза.

Она сложила исписанные листы покомпактнее, затолкала их внутрь св. Франциска, а потом приделала голову Ганеши на место. Может, когда-нибудь Майлз найдет их. Хотела бы она видеть выражение его лица в этот момент.

Нам нечасто выпадает случай увидеть наших умерших близких. И еще реже мы узнаем их, когда встречаем. Глаза миссис Болдуин распахнулись. Она увидела мертвую девушку и улыбнулась.

— Бетани, — сказала она.

Бетани присела на мамину постель. Взяла мать за руку. Если миссис Болдуин и подумала, что рука у Бетани чересчур холодная, вслух она этого не сказала. Она крепко сжала пальцы дочери.

— Ты мне снилась, — сказала мать. — Снилось, будто ты играешь в мюзикле Эндрю Ллойда Уэббера.

— Это был всего лишь сон, — промолвила Бетани.

Миссис Болдуин протянула свободную руку и дотронулась до волос Бетани.

— У тебя стали совсем другие волосы, — сказала она. — Мне нравится.

Они обе умолкли. Волосы Бетани замерли в полной неподвижности. Наверное, были польщены.

— Спасибо, что вернулась, — произнесла наконец миссис Болдуин.

— Я не смогу остаться, — сказала Бетани.

Миссис Болдуин сжала руку дочери еще крепче.

— Я пойду с тобой. Ты ведь поэтому пришла, правда? Потому что я тоже умерла?

Бетани покачала головой.

— Нет. Извини. Ты не умерла. Во всем виноват Майлз. Это он меня откопал.

— Что он сделал?! — переспросила миссис Болдуин, разом позабыв о легкой грусти и разочаровании, которые она испытала, узнав, что еще жива.

— Он хотел забрать свои стихи, — сказала Бетани. — Те, которые подарил мне.

— Вот идиот, — сказала миссис Болдуин. Именно чего-то в этом роде она от него и ждала. Задним умом, разумеется. Потому что кто же на самом деле ждет таких вещей? — И как ты с ним поступила?

— Сыграла с ним хорошую шутку, — сказала Бетани. Она никогда толком не пыталась объяснить матери суть ее отношений с Майлзом. А теперь это казалось особенно бесполезным. Бетани пошевелила пальцами, и мать немедленно выпустила ее руку.

Как бывшая буддистка, миссис Болдуин всегда понимала: если вцепиться в своего ребенка слишком крепко, в конце концов оттолкнешь его от себя. Хотя после смерти дочери она и повторяла себе, что, мол, надо было держать ее при себе покрепче. Она пожирала Бетани глазами. Заметив у нее на плече татуировку, мать разглядывала ее одновременно с неодобрением и восторгом. С неодобрением, потому что однажды Бетани, возможно, пожалеет, что наколола себе кобру, обвивающуюся вокруг бицепса. И с восторгом, потому что татуировка некоторым образом придавала Бетани материальности, делала ее реальной. Это был не просто сон. Мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера — это да. Но ей бы никогда в жизни не приснилось, что ее дочь ожила, сделала татуировку и отрастила длинную, шевелящуюся и темную, как полночь, гриву волос.

— Мне пора, — сказала Бетани. И повернула голову к окну, будто прислушиваясь к какому-то далекому звуку.

— О, — только и сказала мать, пытаясь сделать вид, что не переживает. Она решила не спрашивать: «Вернешься ли ты?» Она, конечно, бывшая буддистка, но все-таки не настолько бывшая. Она по-прежнему стремилась избавиться от всех желаний, от всех надежд, от самой себя. Когда человек вроде миссис Болдуин вдруг осознает, что его жизнь после фатальной катастрофы пошла прахом, он может ухватиться за свою веру, как за спасательный круг, даже если эта вера учит, что хвататься вообще не следует, ни за что. Когда-то миссис Болдуин относилась к буддизму со всей серьезностью, раньше, пока на место веры не пришло преподавание в школе.

Бетани встала.

— Прости, мне стыдно, что раздолбала машину, — сказала она, хотя это была не совсем правда. Она испытывала бы стыд, если бы все еще была жива. Но она умерла. Она больше не знала, как это — стыдиться. И чем дольше она тут оставалась, тем яснее становилось, что ее волосы вот-вот вытворят что-нибудь действительно ужасное. Ее волосы — это вам не добропорядочные буддистские волосы. Они недолюбливали мир живых и любые объекты из мира живых, самым непросветленным образом недолюбливали. Не было в волосах Бетани ничего светлого или просветленного. Они ничего не знали о надеждах, зато у них были свои желания и устремления. И лучше об этих устремлениях не упоминать. Что же до татуировки — та просто хотела, чтобы ее оставили в покое. И позволили есть людей, хотя бы время от времени.

Когда Бетани поднялась, миссис Болдуин неожиданно сказала:

— Я подумывала о том, чтобы уйти с работы. Не подменять больше других учителей в местной школе.

Бетани ждала продолжения.

— Я могла бы поехать в Японию и преподавать там английский, — сказала миссис Болдуин. — Продать дом, собрать манатки и вперед. Как тебе такая мысль? Нет возражений?

Бетани не возражала. Она наклонилась и поцеловала маму в лоб. На коже остался отпечаток вишневой гигиенической помады. Когда дочь ушла, миссис Болдуин встала и надела халат, тот, который с белыми цаплями и лягушками. Потом спустилась на первый этаж, сварила кофе, присела за кухонный стол и долго сидела, глядя в никуда. Кофе остыл, а она даже не заметила.

Мертвая девушка покинула город на рассвете. Я не скажу вам, куда она направилась. Может, она нанялась в цирк и исполняла опасные акробатические трюки на трапеции — отличное применение для ее волос, чтобы не скучали и не строили планы по уничтожению всего прекрасного, чистого и доброго на земле. Может, она обрила голову, отправилась в паломничество в какой-нибудь дальний буддистский монастырь и вернулась оттуда героиней боевика — девушкой с темным прошлым, владеющей каким-то убийственным боевым искусством. Может, время от времени она посылала своей матери открытки. Может, она писала их прямо в ходе цирковых представлений, окуная кончики волос в чернильницу. За этими открытками, не говоря уж о свитках с ее каллиграфическими письменами, теперь вовсю охотятся коллекционеры. У меня есть две таких.

Майлз на несколько лет прекратил писать стихи. Он так и не вернулся за своим велосипедом. Он сторонился кладбищ и девушек с длинными волосами. Последние сведения о нем, которые дошли до меня — это что он работает на одном телеканале, пишет тематические хокку для прогнозов погоды. Одно из самых известных его хокку посвящено тропическому урагану «Сьюзи». Звучит оно примерно так:

Девушка в спешке проходит.
Буйная грива волос.
Черные демоны в них.

Колдуны из Перфила

Женщина, продававшая на рынке Перфила травяные корзиночки с пиявками и маринованную свеклу, отнеслась к тетушке Лука с сочувствием.

— Сама управляешься, моя дорогая?

Тетушка Лука кивнула. Она все еще держала в руках сережки и надеялась их кому-нибудь сбыть. Поезд на Квал уходил утром, а билеты нынче не дешевы. Ее дочь Хальса, двоюродная сестра Лука, дулась. Она хотела, чтобы сережки достались ей. Близнецы держались за руки и глазели по сторонам.

Лук думал, что свекла красивее, чем сережки его матери. Свекла была приятнее на вид, бархатистая и загадочная, будто маринованные звезды в сверкающих банках. Луку за весь день так и не случилось поесть. Его желудок был пуст, а голова полна мыслями о рыночной толпе. О Хальсе, мечтавшей о сережках; о равнодушной любезности рыночной торговки; о тревогах его тетушки, от которых любого взяла бы тоска. За другим прилавком стоял мужчина, у него болела жена. Она кашляла кровью. Мимо прошла девушка. Она думала о мужчине, ушедшем на войну. Он уже не вернется. Лук снова задумался о свекле.

— Заботишься о детях, значит? — продолжала торговка. — Настали нелегкие времена. Откуда вы с этим выводком взялись-то, а?

— Из Лэббита, а до того — из Ларча, — ответила тетушка Лука. — Мы пытаемся добраться до Квала. Там семья моего мужа. У меня на продажу вот эти сережки и подсвечники.

Женщина только головой покачала.

— Никто их не купит, — сказала она. — А если купит, то не даст хорошей цены. Рынок переполнен беженцами, все распродают остатки своего скарба.

— Так что же мне делать?! — воскликнула тетушка Лука. Она не ждала ответа, но торговка сказала:

— Сегодня на рынок опять явится человек, скупающий детей для колдунов из Перфила. Он платит неплохие деньги, и, говорят, с детьми там обращаются как следует.

Все колдуны странные, но колдуны из Перфила страннее всех. Они строят в болотах Перфила высокие башни и живут там, как отшельники, в одиноких маленьких кельях на самом верху. Они редко спускаются вниз, и никто не знает наверняка, на что годна их магия. Над болотами по ночам мотаются зыбкие огни, похожие на шары тошнотворно-зеленого пламени, охотятся неизвестно за чем. Иногда башни рушатся, и тогда над расколотыми камнями, словно призрачные белые руки, протягиваются колючие сорняки и кувшинки, а потом болотная жижа постепенно заглатывает обломки.

Всем известно, что там, под болотной грязью, таятся кости колдунов, а рыбы и птицы, живущие на болоте, — весьма причудливые создания. В них скрыта магия. Мальчишки подзуживают друг друга сходить на болота порыбачить. Иногда какому-нибудь храбрецу удается что-нибудь поймать в мутных, грязных болотных лужах, и тогда рыба обращается к нему по имени и умоляет отпустить ее. Если не дать рыбе уплыть, она, хватая ртом воздух, скажет тебе, когда и как ты умрешь. А если приготовить и съесть ее, тебе приснятся сны колдунов. А вот если рыбу отпустить, она раскроет тебе тайну.

Вот что жители города Перфил рассказывают о колдунах из Перфила.

Всем известно, что колдуны из Перфила разговаривают с демонами, не терпят солнечного света, и еще у них длинные подвижные носы, как у крыс. Они никогда не моются.

Всем известно, что колдунам из Перфила многие сотни лет. Они сидят в своих башнях, свесив из окон удочки, и с помощью магии приманивают добычу. Рыбу они едят сырой, а потом выкидывают рыбьи кости в окно, точно так же, как выкидывают содержимое ночных горшков. У колдунов из Перфила мерзкие привычки и совершенно никаких манер.

Всем известно: когда колдунам из Перфила надоедает рыба, они принимаются есть детей.

Вот что Хальса рассказала своим братьям и Луку, пока тетушка Лука торговалась на перфильском рынке с секретарем колдуна.

Секретаря колдуна звали Толсет, на поясе он носил меч. Это был чернокожий мужчина с бело-розовыми пятнами на лице и на тыльной стороне ладоней. Лук никогда прежде не видел двухцветных людей.

Толсет дал Луку и его двоюродным братьям по конфете.

— Умеет ли кто-нибудь из них петь? — спросил он у тетушки Лука.

Та ответствовала, что петь дети должны. У близнецов, Мика и Бонти, были сильные и чистые сопрано, а когда пела Хальса, все на рынке затихали и вслушивались. Голос Хальсы был как мед, и как солнечные лучи, и как сладкая вода.

Лук петь любил, правда, никто не любил его слушать. Когда настал его черед, он раскрыл рот и вдруг вспомнил о матери. К глазам подступили слезы. Песня, лившаяся из его гортани, была незнакома ему самому. Даже наречие было какое-то не такое. Хальса скосила глаза и показала ему язык. Лук все пел.

— Хватит, — оборвал мальчишку Толсет и ткнул в его сторону пальцем. — Ты, парень, квакаешь как жаба. Молчать умеешь?

— Он вообще тихий, — заверила тетушка Лука. — Его родители умерли. Ест он немного, зато достаточно сильный. Он родом из Ларча. И еще он не боится, прошу прощения, колдовского сословия. В Ларче колдунов нету, но его мать умела с легкостью находить потерянные вещи. И на коров чары накладывала, чтобы скотина всегда возвращалась домой.

— А лет ему сколько? — осведомился Толсет.

— Одиннадцать, — ответила тетушка Лука, и Толсет хмыкнул.

— Для своего возраста мал, — он окинул Лука придирчивым взглядом. Потом покосился на Хальсу: та стояла, скрестив руки на груди и скорчив недовольную гримасу. — Ну что, пойдешь со мной, парень?

Тетушка слегка подтолкнула Лука, и тот кивнул.

— Прости, что так вышло, — сказала мальчику тетушка, — но тут уж ничего не попишешь. Я обещала твоей матери, что как следует тебя пристрою. Это самое лучшее, что я могла сделать.

Лук ничего не сказал. Он знал, что тетушка продала бы секретарю волшебника и Хальсу и еще сочла бы это большой удачей для дочки. Однако тетушка все же обрадовалась, когда Толсет выбрал Лука, а не девочку. Это читалось у нее на лице.

Толсет заплатил тетушке двадцать четыре медных рыбки — чуть больше, чем ушло на похороны родителей Лука, но чуть меньше, чем отец Лука заплатил за самую лучшую из своих дойных коров два года назад. Знать цену вещам очень важно. Корова уже успела умереть, как и отец Лука.

— Веди себя хорошо, — сказала тетушка. — Вот, возьми. — Она сунула Луку сережку его матери. В форме змеи. Кончик изогнутого хвоста помещался у змеи во рту. Лук, сколько себя помнил, все гадал, не удивляется ли сама змея своей судьбе: провести целую вечность с собственной плотью во рту — это вам не шутка. А может, она не удивляется, а постоянно злится, прямо как Хальса.

Девчонка недовольно поджала губы. Обнимая Лука на прощание, она прошипела:

— Отдай ее мне, паршивец.

Хальса уже завладела деревянной лошадкой, которую вырезал отец Лука, и ножом Лука с костяной рукояткой.

Лук попытался вырваться, но она вцепилась в него намертво, будто никак не могла с ним расстаться.

— Он тебя сожрет! — пообещала она. — Колдун засунет тебя в печку и поджарит, как молочного поросеночка! Так что отдавай мне сережку. Молочным поросятам сережки без надобности!

Наконец Луку удалось вывернуться. Секретарь колдуна внимательно наблюдал за происходящим. Интересно, слышал ли он слова Хальсы. Разумеется, любой, кто хотел раздобыть ребенка на обед, выбрал бы Хальсу, а не Лука. Хальса была старше, крупнее и пухлее. С другой стороны, любой, кто пригляделся бы к Хальсе получше, предположил бы, что на вкус она прокисшая и противная. Если в Хальсе и было что-то сладкое, так это голос. Даже Лук любил слушать, как Хальса поет.

Мик и Бонти одарили Лука быстрыми робкими поцелуями в щеку. Он знал: они бы предпочли, чтобы секретарь колдуна купил Хальсу. Теперь, в отсутствие Лука, Хальса примется мучить, дразнить и задирать не кого-нибудь, а их.

Толсет вскочил на лошадь. Потом наклонился.

— Ну давай же, парень, — сказал он и протянул Луку пятнистую ладонь. Лук ухватился за нее.

Лошадь была теплой, а ее широкая спина находилась очень далеко от земли. Седла и поводьев не было, только что-то вроде плетеной упряжи и по корзине с каждого боку. Корзины набиты купленным на рынке добром. Толсет управлял лошадью, сжимая ее круп коленками, а Лук крепко держался за его пояс.

— Что за песню ты пел? — спросил Толсет. — Где ты ее выучил?

— Не знаю, — признался Лук. Оказалось, эту песню пела Толсету мать, когда тот был совсем маленьким. Лук не мог толком сказать, о чем там поется, да Толсет и сам этого не знал. Там было что-то про озеро и лодку, что-то про девочку, которая съела луну.

Рыночная площадь была запружена торговцами. Вознесшись над толпой, Лук на мгновение почувствовал себя принцем — словно бы он мог позволить себе купить все, что пожелает. Его взгляд упал на лоток, где продавали яблоки, картошку и горячие пирожки с луком-пореем. Рот наполнился слюной. С одной стороны виднелся лоток с благовониями, с другой — сидела гадалка. На вокзале выстроилась целая очередь, все хотели купить билеты до Квала. Утром отсюда отправится поезд, и тетушка Лука с Хальсой и близнецами уедет на нем. Это опасное путешествие. На перегоне отсюда до Квала расположились вражеские войска. Обернувшись к тетушке, Лук чуть было не пожалел об этом — наверняка она решит, что он станет умолять ее не отдавать его секретарю колдуна… И все же он сказал ей:

— Не надо ехать в Квал.

Хотя ему было прекрасно известно, что она все равно поедет. Никто никогда не слушался Лука.

Лошадь резко вскинула голову. Секретарь колдуна успокаивающе зашептал: «Тшшш-тшшш», — а потом откинулся назад. Казалось, он никак не мог принять какое-то важное решение. Лук еще раз обернулся и посмотрел на тетушку. За два года, прожитых с ней, он так ни разу и не видел на ее губах улыбки. Она не улыбалась и сейчас, хотя двадцать четыре медных рыбки — немалая сумма, и хотя она сдержала обещание, данное матери Лука. Мать Лука улыбалась часто, несмотря на то, что зубы у нее были неважные.

— Он тебя слопает! — крикнула Хальса Луку. — Или утопит тебя в болоте! Разрежет тебя на мелкие кусочки и насадит твои пальцы на крючок как наживку! — Она притопнула ногой.

— Хальса! — одернула ее мать.

— Я поразмыслил как следует, — сказал Толсет, — пожалуй, возьму-ка я лучше девчонку. Продадите мне ее вместо парнишки?

— Что?! — воскликнула Хальса.

— Что?! — повторила за ней тетушка Лука.

— Нет! — запротестовал Лук, но Толсет уже достал кошелек. Должно быть, Хальса стоила дороже, чем щуплый мальчишка с плохим голосом. А тетушка Лука отчаянно нуждалась в деньгах. Так что Хальса очутилась на лошади позади Толсета, а Луку оставалось только смотреть, как его вредная двоюродная сестра и прислужник колдуна растворяются вдали.

И тут в голове у Лука прозвучал голос.

— Не переживай, парень. Всё будет хорошо, всё сложится, как надо. — Голос был как у Толсета, немного веселый, немного грустный.

О колдунах из Перфила ходят разные байки. Например, о том, как один из них влюбился в церковный колокол. Сначала он пытался расплатиться за него золотом, но когда церковь отказалась от денег, он украл колокол при помощи магии. На обратном пути через болота колдун с колоколом в руках летел слишком низко, и дьявол, протянув лапу, ухватил его за пятку. Колдун выронил колокол, и тот погрузился в болото, сгинул навсегда. Голос у колокола из-за грязи и мха совсем пропал, однако колдун не прекращал поисков и звал его по имени. Колокол не откликался, колдун исхудал и умер от горя. Рыбаки говорят, мертвый колдун по-прежнему летает над болотами и призывает свой утерянный колокол.

Всем известно, что колдуны упрямы, и каждого из них ждет печальный конец. Ни один колдун не принес никому пользы, а если кто и пытался, то сделал только хуже. Ни один колдун еще не остановил ни одной войны и не починил ни одного забора. Вот и пусть сидят в своих болотах подальше от греха и от обычных людей — крестьян, и солдат, и торговцев, и королей.

— Ну что ж, — промолвила тетушка Лука. Толсет и Хальса скрылись из поля зрения, и тетушка как-то разом угасла. — Пойдем.

Они поплелись обратно через весь рынок. Тетушка купила детям по лепешке из сладкого риса. Лук съел свою порцию и сам того не заметил: с тех пор, как слуга колдуна увез вместо него Хальсу, Лук словно раздвоился. Один Лук остался здесь, на рынке, а другой ехал прочь вместе с Толсетом и Хальсой. Он стоял и одновременно удалялся, и от этого у обоих Луков страшно кружилась голова. Рыночный Лук с полным риса ртом запнулся, и тетушка подхватила его под локоть.

— Мы детей не едим, — говорил Толсет, — у нас в болотах полно рыбы и птицы.

— Да знаю я, — отозвалась Хальса. Судя по голосу, она злилась. — И еще колдуны живут в домах с кучей лестниц. В башнях. Потому что они мнят себя намного лучше всех остальных. Возвышаются над всем миром.

— А откуда ты знаешь про колдунов из Перфила? — спросил Толсет.

— От рыночной торговки, — объяснила Хальса, — и еще от разных других на рынке. Некоторые боятся колдунов, а другие в них не верят. Думают, это все детские сказочки, вроде слухов о том, что на болотах полно беглых рабов и дезертиров. Никто не знает, почему эти колдуны явились к нам и понастроили башен в болотах Перфила, где земля мягкая, как сыр, и где никто их не найдет. А кстати, почему колдуны живут на болотах?

— Потому что болота полны магии, — сказал Толсет.

— А тогда зачем они строят такие высокие башни? — спросила Хальса.

— Потому что колдуны любопытны, — объяснил Толсет. — Им нравится, когда можно видеть как можно дальше. Им нравится быть как можно ближе к звездам. И еще им не нравится, когда им мешают люди, задающие много вопросов.

— Зачем колдуны покупают детей? — спросила Хальса.

— Чтобы те бегали вверх-вниз по лестницам, — сказал Толсет, — носили им воду для мытья, доставляли сообщения, подавали им завтраки, обеды, полдники и ужины. Колдуны вечно голодны.

— Вот и я тоже, — сказала Хальса.

— Держи. — Толсет протянул Хальсе яблоко. — Ты видишь, что творится у людей в головах. Видишь то, что должно случиться.

— Да, — сказала Хальса. — Иногда. — Яблоко было морщинистое, но сладкое.

— У твоего двоюродного брата тоже есть дар, — сказал Толсет.

— У Лука? — презрительно переспросила Хальса. Лук понял, что Хальса никогда не считала это за дар. Неудивительно, что она сама предпочитала его скрывать.

— А можешь разглядеть, что происходит у меня в голове прямо сейчас? — спросил Толсет.

Хальса посмотрела на него. И Лук тоже посмотрел. Там, в голове у Толсета, не было ни любопытства, ни страха. Ничего не было. Не было там и Толсета, слуги колдуна. Лишь соленая вода и парящие над ней одинокие белые птицы.

«Это прекрасно», — вымолвил Лук.

— Что? — переспросила его тетушка, на рынке. — Лук, присядь-ка, дитя мое.

— Да, многие бы с этим согласились, — сказал Толсет, отвечая Луку. Хальса не сказала ничего, только нахмурилась.

Толсет и Хальса проехали через город, потом выбрались за ворота и очутились на дороге, которая вела назад, к Лэббиту, и дальше, на восток. По этой дороге ночью и днем двигались беженцы. В основном, женщины и дети, и все они были напуганы. Ходили слухи, что следом за ними идут войска. Поговаривали, что король в припадке безумия убил своего младшего сына. Лук видел шахматную партию: встревоженный мальчик с узким лицом и желтыми волосами, примерно его, Лука, ровесник, сделал ход черной королевой, а потом фигуры рассыпались по каменному полу. Там была женщина, она что-то говорила. Мальчик наклонился, чтобы собрать раскатившиеся фигуры. Король смеялся. У него в руке был меч, он опустил оружие, на клинке была кровь. Лук никогда раньше не видел короля, зато видел много вооруженных мужчин. Много мужчин с мечами, обагренными кровью.

Толсет и Хальса свернули с дороги и поехали вдоль широкой реки, которая больше походила не на сплошной поток, а на череду широких, мелких прудов. На противоположном берегу реки виднелись раскисшие от грязи тропки, терявшиеся в густых зарослях ягодного кустарника. Казалось, за ними кто-то наблюдает. Не покидало ощущение, будто рядом незримо присутствует кто-то живой, хитрый и любопытный, наполовину спящий, наполовину выжидающий; что-то тайное, невидимое гудело, словно сам воздух был напоен магией.

— Ягодки! Спелые и сладкие! — снова и снова выпевала девушка-торговка на рынке. Луку хотелось, чтобы она замолчала. Его тетушка купила хлеба, соли и твердого сыра, а потом сунула все это в руки Луку.

— Сперва будет не по себе, — говорил Толсет. — Болота Перфила настолько переполнены магией, что высасывают все остальные виды волшебства. Колдовать в болотах Перфила могут одни только колдуны из Перфила. А еще там полно насекомых.

— Я не желаю связываться ни с каким колдовством, — чопорно заявила Хальса.

И опять Лук попытался заглянуть в мысли Толсета, но опять увидел только болота. Белые цветы с мясистыми восковыми лепестками и плакучие деревья, свесившие свои длинные коричневые пальцы в воду, будто в надежде поймать рыбешку.

Толсет рассмеялся.

— Я чувствую, как ты смотришь, — сказал он. — Не смотри слишком долго, а то свалишься и утонешь.

— Никуда я не смотрю! — возразила Хальса. Но на самом-то деле она смотрела. Лук чувствовал, что она смотрит, точно так же он чувствовал, когда она поворачивала ключ в замке.

У болот был соленый, густой запах, как у миски бульона. Лошадь Толсета брела иноходью, ее копыта увязали в грязи. У них за спиной вода тут же заполняла углубления. Жирные, лоснящиеся мухи, трепеща крыльями, облепляли тростник, а в озерце прозрачной воды Лук разглядел змею, свернувшуюся зеленой лентой среди водорослей, мягких, как облако волос.

— Подожди меня тут и присмотри за Миком и Бонти, — сказала тетушка. — Я схожу на вокзал. Лук, да что это с тобой? Все в порядке?

Лук с мечтательным видом кивнул.

Толсет и Хальса все углублялись в болота, оставляя позади удобную дорогу, перфильский рынок и Лука. Это было совсем не то же самое, что путь до Перфила — в спешке, посуху, в пыли и пешком. Едва только Луку или кому-то из близнецов доводилось споткнуться или отстать, как Хальса устремлялась к ним, будто подгоняющая овец пастушья собака, и принималась их щипать и раздавать подзатыльники. Трудно было себе представить, чтобы злобная, жадная и вечно недовольная Хальса обладала способностью читать мысли других людей, однако она всегда каким-то образом прознавала, если Мик или Бонти находили что-то съедобное; отыскивала сухой кусок земли для сна и чувствовала, когда приближаются солдаты и пора юркнуть с дороги в кусты.

Хальса думала о матери и братьях. Думала о том, какое лицо было у отца, когда солдаты пристрелили его за амбаром; о сережках в виде змей; о том, что поезд на Квал подорвут диверсанты. Она должна была оказаться в этом поезде и знала это. Она злилась на Толсета за то, что увез ее неизвестно куда, и на Лука — из-за того, что Толсет передумал насчет него.

Каждую минуту, ожидая возвращения тетушки, Лук видел заостренные крыши волшебных башен, подпирающих небо и словно бы ожидающих его. Он видел их прямо перед собой, сразу за рынком, а потом они вдруг уменьшались, и Лук уменьшался вместе с ними и обнаруживал, что снова очутился рядом с Толсетом и Хальсой. Их путь лежал вдоль канала с тихой, густой, как деготь, водой, заворачивал в гущу кустов, чьи ветки гнулись под тяжестью ярко-желтых ягод, а затем выворачивал обратно.

Тропа пересекалась с другими тропами, поуже и поизвилистей, почти заросшими и выглядящими весьма таинственно. Наконец они миновали рощицу душисто пахнущих деревьев и оказались на спрятанном от посторонних взоров зеленом лугу, который на вид был ненамного больше, чем рынок в Перфиле. Вблизи башни выглядели не такими уж великолепными. Они обветшали, поросли лишайником и, судя по виду, могли рухнуть в любой момент. Башни стояли гак близко друг к другу, что между ними можно было натянуть бельевую веревку (если, конечно, колдуны вообще снисходили до такой вещи, как стирка). Обитатели башен предпринимали кое-какие усилия по их укреплению: некоторые сооружения были снабжены длинными, причудливо изгибающимися опорами из наваленных камней. Лук разглядел двенадцать башен, похожих на жилые, все остальные представляли собой развалины или и вовсе каменные груды, из которых успели выгрести все, что могло послужить в качестве стройматериалов.

К лугу сходилось еще несколько путей: старые грунтовые дороги и каналы, утопавшие в сплетениях ветвей, которые нависали так низко, что лодка не прошла бы, не зацепившись. Даже пловцу пришлось бы пригибать голову. На полуобвалившихся стенах старых башен сидели дети и глазели на подъезжающих Толсета и Хальсу. Поодаль горел костер, и худой человек помешивал что-то в котле. Две женщины сматывали клубок грубой бечевки. Они были одеты, как Толсет. «Тоже слуги», — подумали Хальса и Лук. Очевидно, колдуны очень ленивы.

— Слезай, — скомандовал Толсет, и Хальса с радостью соскользнула с конской спины. Потом Толсет и сам спешился, снял с лошади упряжь, и кобыла вдруг превратилась в полуголую смуглую девочку лет четырнадцати. Она разогнула спину и вытерла грязные руки об трусы. Казалось, собственная нагота совершенно ее не смущает. Хальса уставилась на нее, разинув рот.

Девочка нахмурилась.

— Хорошо себя веди, — сказала она, — а то превратят во что-нибудь еще похлеще.

— Кто? — спросила Хальса.

— Колдуны из Перфила, — ответила девочка и рассмеялась. Смех напоминал лошадиное ржание. Остальные дети тоже захихикали.

— О-о-о, Эсса катала на себе Толсета!

— Эсса, ты привезла мне подарочек?

— Как лошадь она симпатичнее, чем как девчонка.

— Да заткнитесь вы! — рассердилась Эсса. Она подняла камушек и метнула его. Хальса восхитилась скупостью ее движений и меткостью броска.

— Ой! — вскрикнула мишень, потирая ухо. — Больно же, Эсса!

— Спасибо, Эсса, — сказал Толсет. Она сделала поразительно грациозный книксен, особенно учитывая, что еще минуту назад у нее было четыре ноги и никакой талии. Рядом на камне лежали сложенные рубашка и облегающие штаны. Эсса оделась. — Это Хальса, — сообщил Толсет детям, мужчине и женщинам. — Я купил ее на рынке.

Воцарилась тишина. Хальса густо покраснела. В кои-то веки она не нашла слов, чтобы ответить. Она поглядела на землю, потом вверх, на башни; и Лук тоже поглядел — надеялся разглядеть колдуна. Окна башен были пусты, но он ощущал присутствие колдунов, чувствовал, что они наблюдают. Болотистая земля под ногами была пропитана магией, а башни испускали магию, как печка испускает потоки тепла. Даже к детям и слугам колдунов из Перфила пристало немного магии, словно их в ней замариновали.

— Пойдем раздобудем какой-нибудь еды, — сказал Толсет, и Хальса поплелась за ним Их ждали лепешка, лук и рыба. Хальса выпила воды, имевшей слабый, чуть металлический привкус магии. Лук ощутил тот же привкус у себя во рту.

— Лук, — раздался чей-то голос, — Мик, Бонти. — Лук поднял взгляд. Он снова очутился на рынке, а рядом стояла тетушка. — Тут неподалеку церковь, где нам разрешено переночевать. Поезд отправляется завтра рано поутру.

Когда Хальса поела, Толсет повел ее в одну из башен, где под лестницей имелась маленькая каморка. А там — подстилка из соломы и траченное молью одеяло. Солнце было еще высоко. Лук, тетушка и двоюродные брат с сестрой пошли в церковь. Там, во дворе, беженцы могли свернуться калачиком и несколько часов поспать. Хальса лежала без сна, думая о колдуне, чье жилище находилось у нее над головой. Башня была настолько пронизана магией, что девочка едва могла дышать. Она представляла себе, как колдун крадется вниз по лестнице, ведущей в ее каморку, и, хотя подстилка была мягкой, Хальса нарочно щипала себя за руки, чтобы не заснуть. А вот Лук заснул тут же, словно опоенный зельем. Ему снились колдуны, летающие над болотом, как одинокие белые птицы.

Утром явился Толсет и растолкал Хальсу.

— Сходи за водой для колдуна, — велел он. В руках у него было пустое ведро.

Хальса с удовольствием заявила бы: «Сам сходи!» — но она была неглупая девочка. Отныне она рабыня. У нее в голове снова возник Лук, советуя быть осторожнее.

— Уйди ты! — сказала Хальса. Потом осознала, что произнесла эти слова вслух, и вздрогнула. Но Толсет только рассмеялся.

Хальса протерла глаза, взяла ведро и пошла за ним. Воздух снаружи был полон кусачей мошкары, слишком мелкой, чтобы ее разглядеть. Кажется, им понравилось, какова Хальса на вкус. Лука это позабавило, хотя девочка не могла понять — почему.

Другие дети стояли вокруг жаровни и ели кашу.

— Ты голодна? — спросил Толсет. Хальса кивнула. — Тогда принеси воды, а потом поищи себе чего-нибудь пожевать. Не слишком благоразумно заставлять колдуна ждать.

Он повел ее по хорошо утоптанной тропинке, быстро спустившейся к маленькому пруду, а потом исчез.

— Вода тут сладкая, — сказал он напоследок. — Наполни ведро и отнеси его на самый верх башни. У меня срочное поручение. Вернусь засветло. Ничего не бойся, Хальса.

— Я и не боюсь, — сказала Хальса, опустилась на корточки и наполнила ведро. Она уже дошла почти до самой башни, как вдруг обнаружила, что ведро наполовину опустело. В деревянном днище была щель. Остальные дети глазели на нее, и она гордо выпрямила спину. «Ага, значит, это испытание», — мысленно сказала она Луку.

«Попроси у них новое ведро, без дырки», — ответил тот.

«Не нужна мне ничья помощь», — отрезала Хальса. Она пошла назад и зачерпнула пригоршню глинистой грязи там, где тропинка выходила к пруду. Она втрамбовала грязь в днище ведра и сверху прижала куском мха. На этот раз вода не вытекла.

У башни, где жил колдун Хальсы, было три окна, обрамленных красной плиткой, а на каменном выступе расположилось гнездо какой-то птицы. Крыша была круглая, красная и по форме напоминала головной убор епископа. Лестницы внутри были узкие, а ступеньки вытертые, гладкие и скользкие, как воск. Чем выше она поднималась, тем тяжелее становилась ноша. Наконец девочка поставила ведро на ступеньку и сама присела рядышком. «Четыреста двадцать две ступеньки», — сказал Лук. Хальса насчитала пятьсот девяносто восемь. Изнутри ступенек оказалось куда больше, чем могло показаться, если смотреть на башню снаружи.

— Колдунские штучки, — с отвращением промолвила Хальса, как будто ничего иного и не ждала. — Нет чтобы сделать наоборот — поменьше ступенек! Куда им столько?

Когда она встала и подхватила ведро, у того сломалась ручка. Вода заструилась вниз по ступенькам, Хальса со всей силы размахнулась и запустила ведром вслед. А потом стала спускаться, чтобы починить ведро и принести еще воды. Негоже заставлять колдунов ждать.

Лестница в башне колдуна вела к дверце. Хальса поставила ведро и постучалась. Никто не ответил, и она постучалась снова. Подергала за ручку — дверь была заперта. Здесь, наверху, магией пахло так сильно, что у Хальсы слезились глаза. Она попыталась заглянуть сквозь дверь. Вот что она увидела: комната, окно, кровать, зеркало и стол. В зеркале виднелось какое-то мелькание, свет и вода. На постели, свернувшись калачиком, спала ясноглазая лиса. Сквозь раскрытое, без ставен, окно влетела белая птица, потом еще одна и еще. Они полетали по комнате, а потом все начали усаживаться на стол. Одна подлетела к двери, за которой стояла и подсматривала Хальса. Девочка отпрянула. Дверь сотрясалась под ударами клюва.

Хальса развернулась и ринулась вниз по лестнице, оставив ведро, бросив Лука. На пути вниз ступенек оказалось еще больше. А каши в котле, лежавшем возле костра, уже не осталось.

Кто-то похлопал Хальсу по плечу, и та от неожиданности подскочила.

— На, держи, — сказала Эсса, протягивая ей кусок хлеба.

— Спасибо, — сказала Хальса. Хлеб был черствый, жесткий. Но ей казалось, что это самое восхитительное блюдо, которое ей доводилось пробовать.

— Значит, тебя продала собственная мать, — произнесла Эсса.

Хальса с трудом сглотнула. Странное ощущение: ей не удавалось заглянуть в мысли Эссы, но это почему-то успокаивало. Как будто Эсса могла быть кем угодно. Как будто сама Хальса могла стать кем пожелает.

— Ну и что, — отмахнулась она. — А тебя кто продал?

— Никто, — сказала Эсса. — Я сбежала из дома. Не хотела быть шлюхой при солдатах, как мои сестры.

— Разве колдуны лучше солдат? — спросила Хальса.

Эсса одарила ее странным взглядом.

— А ты сама-то как думаешь? Уже встречала своего колдуна?

— Конечно. Он старый и уродливый, — ответила Хальса. — Мне не понравилось, как он на меня пялился.

Эсса зажала рот ладонью, словно старалась не расхохотаться.

— Ну и ну! — воскликнула она.

— Что мне делать? — спросила Хальса. — Я никогда раньше не была в услужении у колдуна.

— А разве твой колдун тебе не сказал? — удивилась Эсса. — Что он велел тебе сделать?

Хальса шумно и с раздражением выдохнула.

— Я спросила, что ему нужно, но он ничего не сказал. По-моему, он глуховат.

Эсса залилась долгим и громким смехом. Ржет точь-в-точь как лошадь, подумала Хальса.

— Признайся уж честно, — сказала Эсса, — ты не разговаривала с колдуном.

— И что с того? — возразила Хальса. — Я постучалась, но никто не ответил. Значит, дело ясное — он глухой.

— Конечно, — подхватил какой-то мальчишка.

— Или, может, он слишком застенчивый, — сказал другой мальчик. У него были зеленые глаза, как у Бонти и Мика. — Или спал. Колдуны не дураки покемарить.

Все снова захохотали.

— Прекратите надо мной потешаться! — потребовала Хальса и постаралась придать себе грозный и боевитый вид. Лук и ее братья на месте этих детей струхнули бы. — Скажите, каковы мои обязанности? Что должен делать слуга волшебника?

Кто-то сказал:

— Относить наверх разные вещи. Еду. Дрова. Кофий, когда Толсет привезет его с рынка. Колдуны без ума от необычных штук. Всяких старых диковинок. Поэтому ты должна ходить на болота и искать всякую всячину.

— Что именно? — уточнила Хальса.

— Стеклянные бутылки, — сказала Эсса, — окаменелости. Странные вещи, отличающиеся от обычных. Или просто всякие штуки вроде растений, камней или зверюшек, которые покажутся тебе подходящими. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — сказала Хальса, но она понимала. Некоторые вещи пропитывались волшебством больше, чем остальные. Однажды ее отец нашел в поле наконечник от стрелы. Он отложил находку в сторонку, чтобы при случае отнести школьному учителю, но Хальса в ту же ночь потихоньку, пока все спали, завернула наконечник в тряпицу, отнесла обратно в поле и закопала. А всех собак за это повесили на Бонти. Порой Хальса гадала: может быть, этот наконечник был заколдован, приносил несчастья, и именно поэтому солдаты убили отца? Но нельзя же считать один-единственный наконечник причиной целой войны.

— Ну, ладно, — сказал мальчишка. — Если ты слишком тупая, чтобы распознать волшебство, когда на него наткнешься, тогда иди и лови рыбу. Ты хоть рыбачить-то умеешь?

Хальса взяла удочку.

— Иди вон той тропинкой, — указала Эсса. — Самой грязной. И никуда не сворачивай. Там, на запруде, клюет лучше всего.

Когда Хальса оглянулась на башни колдунов, ей показалось, что в одном из верхних окошек виднеется физиономия Лука, и тот глядит на нее с высоты. Ерунда какая! Это была всего лишь птица.

Поезд был настолько переполнен, что некоторые пассажиры, отчаявшись пробраться внутрь, уселись на крыши вагонов. Находчивые торговцы продавали им зонтики от солнца. Тетушка Лука отыскала два сиденья, и они с Луком расположились там, держа на коленях по близнецу. Напротив них сидели две богачки. На достаток указывали их туфли из зеленой кожи. Они прижимали к своим по-кроличьи шмыгающим носикам тонкие розовые платочки, похожие на расшитые лепестки роз. Бонти глядел на них из-под густых ресниц. Он ужасно любил кокетничать с дамами.

Луку никогда прежде не доводилось ездить на поезде. До него доносился волшебный угольный запах из кочегарки. Пассажиры топтались в проходах, пили и смеялись, как будто на ярмарке. Мужчины и женщины теснились возле окон, высовывали наружу головы. Кричали что-то провожающим. Одна женщина склонилась над сиденьем, и тут кто-то, проходивший сзади, толкнул ее, и она упала прямо на Лука и Мика.

— Прошу прощения, сладкие мои, — сказала она и лучезарно улыбнулась. Ее зубы были усеяны драгоценными камнями. На ней было как минимум четыре шелковых платья, одно поверх другого. Мужчина по другую сторону прохода громко, с бульканьем кашлял. На горле у него красовалась повязка, вся в красных пятнах. Вопили младенцы.

— Я слыхал, они доберутся до Перфила дня через три, а то и раньше, — сказал мужчина в соседнем ряду.

— Люди короля не станут грабить Перфил, — произнес его попутчик. — Они идут его защищать.

— Король спятил, — возразил первый мужчина. — Бог внушил ему, что повсюду одни враги. Он не платит своей армии вот уже два года. А когда они бунтуют, он призывает новых солдат и отправляет их разбираться со старыми. Так что для нас безопаснее убраться подальше.

— Уфф! — выдохнула пассажирка где-то за спиной у Лука. — Хорошо хоть, мы уехали. Ну разве не здорово? Какой приятный отъезд!

Лук попытался сосредоточиться на болотах Перфила и на колдунах, но вместо того вдруг обнаружил Хальсу здесь, в поезде.

«Ты должен рассказать им», — потребовала она.

«О чем рассказать? — спросил Лук, хотя и так знал ответ. Когда поезд доползет до гор, случится взрыв. В вагоны ринутся солдаты. Ни один пассажир не доедет до Квала. — Мне никто не поверит».

«Все равно ты должен рассказать», — настаивала Хальса.

У Лука затекли ноги. Он слегка передвинул сидящего на них Мика.

«А тебе-то какое дело? — поинтересовался он. — Ты же всех ненавидишь».

«Вовсе нет!» — воскликнула Хальса. Но Лук был прав. Она ненавидела собственную мать. Та смотрела, как умирает ее муж, и ничего не предприняла. Хальса тогда кричала, а мать со всего размаху залепила ей пощечину. Она ненавидела близнецов, потому что они были другими и видели мир совсем в других красках, чем она. Потому что они были маленькие, быстро уставали, и заботиться о них было сущей морокой. Она ненавидела и Лука, потому что он-то как раз был на нее похож. Потому что он не боялся ее и потому, что в тот самый день, когда он стал жить с ними, она поняла, что однажды повторит его судьбу, останется совсем одна и без семьи. Магия приносит несчастья, такие люди, как Лук и Хальса, приносят несчастья. Единственным человеком, который вообще удосуживался поглядеть на Хальсу, замечал ее, была мать Лука. Мать Лука была милая и добрая, и еще она знала, что умирает. «Позаботьтесь о моем сыне», — попросила она родителей Хальсы, но сама в это время смотрела на девочку. Нет уж, пусть Лук сам о себе заботится. Хальса его заставит.

«Скажи им, — не отставала Хальса. Клюнувшая рыба дергала леску, но девочка не обращала на нее внимания. — Скажи им, скажи им, скажи им». Они с Луком одновременно были и на болотах, и в поезде. Все пахло углем, солью и белком. Лук старательно игнорировал ее, как она игнорировала рыбу. Он сидел и бултыхал ногой в воде, хотя на самом деле его там не было.

Хальса выловила пять рыбин. Она почистила их, завернула в листья и отнесла к огню. Еще она принесла позеленевший медный ключик, который тоже попался ей на крючок.

— Я вот что нашла, — сказала она Толсету.

— Ага, — ответил он. — Можно взглянуть? — У Толсета на ладони ключик выглядел еще меньше и невзрачнее.

— Бурд, — позвал Толсет, — где та шкатулка, которую ты нашел и которую мы так и не смогли отпереть?

Зеленоглазый мальчишка вскочил и исчез в одной из башен. А через несколько минут вернулся и протянул Толсету металлический ларчик размером не больше, чем банка соленых огурцов. Ключ подошел. Толсет открыл замок. Это показалось Хальсе несправедливым, уж если кто и должен был отпереть шкатулку, так это она.

— Кукла, — разочарованно вымолвила Хальса. Однако это была странная кукла, вырезанная из маслянистого на вид черного дерева. А когда Толсет перевернул ее, оказалось, что у нее нет спины, только два лица, поэтому она всегда смотрела сразу и вперед, и назад.

— Что скажешь, Бурд? — поинтересовался Толсет.

Мальчишка пожал плечами.

— Это не мое.

— Значит, твое, — сказал Толсет Хальсе. — Отнеси это в башню и отдай своему колдуну. А еще не забудь наполнить ведро свежей водой и принести что-нибудь к ужину. Кстати, а об обеде ты позаботилась?

— Нет, — ответила Хальса. Она и сама сегодня так и не пообедала. Воспользовавшись кое-какой зеленью, которую дал ей Толсет, она приготовила всю пойманную рыбу и съела две штуки. Еще три рыбины с остатками овощей она понесла на вершину башни. Ей пришлось дважды делать передышку — так много лестничных пролетов оказалось в башне на этот раз. Дверь была по-прежнему закрыта, а на верхней ступеньке стояло пустое ведро. Может быть, вся вода просто потихоньку вытекла, подумала Хальса. Однако, оставив рыбу у дверей, она все же пошла, набрала еще воды и потащила ее по лестнице.

— Я принесла вам ужин, — сказала Хальса, отдышавшись. — И еще кое-что. Кое-что найденное на болоте. Толсет сказал, я должна отдать это вам.

Тишина.

Разговаривая с дверью колдуна, она чувствовала себя глупо.

— Это кукла, — продолжала она. — Возможно, волшебная кукла.

Снова тишина. И даже Лука не было. Она не заметила, как он исчез. Она вспомнила про поезд.

— Если я отдам вам куклу, — сказала она, — вы сделаете для меня одну вещь? Вы же колдун, значит, можете сделать что угодно, так ведь? Вы поможете пассажирам поезда? Они едут в Квал. Если вы не вмешаетесь, случится беда. Вы знаете про солдат? Можете их остановить?

Хальса ждала долго, но волшебник за дверью так ничего и не сказал. Она положила было куклу на ступеньки, а потом подняла и засунула в карман. Ее душила ярость.

— По-моему, вы трус, — заявила она. — Вот почему вы прячетесь тут, на верхотуре, да? Я могла бы оказаться на том поезде, и знаю, что с ним случится. На том поезде Лук. Вы могли бы предотвратить несчастье, но не хотите. Что ж, если вы не помешаете солдатам, я не отдам вам куклу.

Она плюнула в ведро с водой и тут же пожалела о содеянном.

— Вы спасаете поезд, — сказала она, — а я отдаю вам куклу. Честное слово. Я вам и всякие другие вещи буду приносить. И простите, что плюнула в воду. Сейчас схожу и наберу новую.

Она взяла ведро и пошла вниз. Ноги у нее болели, на них виднелись следы укусов мелких кровососущих тварей.

— Грязь, — изрекла Эсса. Она стояла на лужайке и курила трубку. — Мухи свирепствуют только по утрам и в сумерки. Но если намажешь лицо и руки грязью, они тебя не тронут.

— Она воняет, — возразила Хальса.

— Ты тоже, — сказала Эсса. Она разломила свою глиняную трубку надвое, чем очень удивила Хальсу, и побрела туда, где остальные дети играли в сложную на вид игру с палочками и кубиком. Под цветущим по ночам деревом, в потрепанном дубовом кресле, которое выглядело так, будто его извергла из себя трясина, сидел Толсет. Он тоже курил трубку, а ее глиняный мундштук был даже длиннее, чем у трубки Эссы. Смехотворно длинный.

— Ну что, отдала игрушку? — спросил он.

— О да, — ответила Хальса.

— И что же сказала колдунья?

— Ну-у, — начала Хальса, — не могу точно сказать. Она молодая и довольно симпатичная. Но ужасно заикается. Я едва ее понимаю. Кажется, она говорила что-то про луну, хотела, чтобы я отрезала для нее кусочек луны. И испекла с ним пирог.

— Колдуны страсть как любят пироги, — сказал Толсет.

— Еще бы, — сказала Хальса. — А я страсть как люблю собственную задницу, она мне еще дорога.

— Ты бы за своим ртом получше следила, — вставил Бурд, мальчишка с зелеными глазами. Он стоял на голове — Хальсе было невдомек, чего это он. Его ноги вяло болтались в воздухе, словно флажки-семафоры. — Или колдуны заставят тебя пожалеть о сказанном.

— Уже жалею, — фыркнула Хальса. Но больше ничего не сказала. Она отнесла ведро с водой к запертой двери. Потом сбежала вниз по лестнице к своей каморке и на этот раз немедля рухнула спать. Ей приснилось, будто к ней подошла лиса и разглядывает ее. Зверек ткнулся мордой ей в лицо. Потом взбежал по лестнице и съел три оставленных ею рыбины. «А вот об этом ты еще пожалеешь, — подумала Хальса. — Колдуны превратят тебя в одноногую ворону». Потом она гналась за лисой по проходу поезда, идущего в Квал, где в неудобных позах, подогнув под себя ноги и, как мертвецы, свесив руки, спали ее мать, братья и Лук. Вонь от угля и магии сделалась даже сильнее, чем утром. Поезду приходилось тяжко трудиться. Он тащился, пыхтя, как лиса, преследуемая сворой собак. Но ему ни за что не доползти по лестнице до вершины башни колдуна из Перфила. А если и доползет, колдуна там все равно не окажется, только луна, встающая над горами, круглая и жирная, как окорок.

Колдуны из Перфила, как правило, не пишут стихов. Насколько известно, они не женятся, не обрабатывают поля и не сильны в куртуазных речах. Говорят, колдуны из Перфила ценят хорошую шутку, но шутить с колдуном — дело опасное. Что если шутка покажется колдуну несмешной? Колдуны коварны, алчны, рассеянны, помешаны на звездах и жуках, скаредны, ветрены, невидимы, деспотичны, не заслуживают доверия, скрытны, не в меру любопытны, назойливы, живучи, опасны, бесполезны и слишком много о себе воображают. Короли сходят с ума, кругом разруха, дети голодают, или болеют, или умирают на острие копья — а колдунам из Перфила на все это плевать. Колдуны из Перфила не участвуют в войнах.

Это почти как камушек в ботинке. Хальса постоянно была поблизости, зудела: «Скажи им. Скажи им. Скажи им». Поезд ехал уже целый день и ночь. Хальса оставалась на болотах, все дальше и дальше от него. Почему бы ей не оставить его в покое? Мик и Бонти совершенно очаровали двух богачек, сидевших напротив. Не было больше никаких брезгливых гримас и носовых платков, только улыбки и подачки еды и любви, любви, всеобщей любви. Поезд катился по выжженным полям и городам, которые предала мечу не то одна армия, не то другая. Поезд и его пассажиры нагоняли беженцев, идущих пешком или едущих в повозках, набитых добром: матрасами, шкафами (один раз попалось даже пианино), печками и котелками, маслобойками, и свиньями, и сердитыми гусями. Иногда поезд останавливался, из него выходили какие-то люди, осматривали и при необходимости чинили пути. На станциях они не останавливались, хотя там ждали люди, некоторые из них кричали и бежали за поездом. Никто из пассажиров не сошел. Когда добрались до гор, людей снаружи стало меньше. Зато там был снег. Один раз Лук видел волка.

— Когда мы с сестрой окажемся в Квале, — обратилась одна из богачек, та, что постарше, к тетушке Лука, — придется заново набирать прислугу. Нам понадобится кто-то, чтобы присматривать за домом. Вам ведь нужна работа? — У нее на коленях сидел полусонный Бонти.

— Да, мадам, — ответила тетушка Лука.

— Ладно, посмотрим, — сказала женщина. Она уже почти успела полюбить Бонти. У Лука до сих пор толком не было возможности разобраться, о чем же думают богатеи. И теперь он с некоторым разочарованием осознал: примерно о том же, что и все. Единственная разница заключалась в том, что эта богатая дама, как и секретарь колдуна, кажется, думала, что все происходящее закончится хорошо. Деньги — они, видимо, как удача. Или волшебство. Заставляют думать, что все сложится как нельзя лучше, вот только оно не сложится. Если бы поезду с пассажирами не было суждено погибнуть, тетушка Лука смогла бы, пожалуй, выгодно продать еще одного своего ребенка.

«Почему бы тебе не сказать им? — снова заговорила Хальса. — Скоро станет слишком поздно».

«Сама им скажи», — подумал Лук в ответ. Когда рядом околачивается невидимая Хальса и постоянно твердит о том, что он и так знает, это еще хуже, чем если бы она явилась сюда во плоти. А Хальса во плоти тем временем была в безопасности, спала на подстилке в башне под лестницей. Вместо нее там должен был спать Лук. Лук готов был поспорить: колдуны небось уже пожалели, что Толсет купил такую никчемную девчонку, как Хальса.

Хальса проскользнула мимо Лука, положила на плечи своей матери невидимые ладони и заглянула ей в лицо. Мать не подняла на нее взгляда. «Вы должны, сойти с поезда, — потребовала Хальса. Она вопила: — СЛЕЗАЙТЕ С ПОЕЗДА!»

Однако это было все равно, что беседовать с дверью наверху башни. У Хальсы в кармане что-то лежало, оно так сильно впивалось ей в живот, что аж больно делалось. Хальса была не в поезде, она спала на какой-то штуковине с маленьким острым личиком.

— Ой, да хватит орать! Убирайся! Как я, по-твоему, могу остановить поезд? — сказал Лук.

— Лук? — окликнула его тетушка. Мальчик осознал, что говорил вслух. Хальса была довольна.

— Должно приключиться что-то плохое, — сказал Лук, сдаваясь. — Нам надо остановить поезд и сойти. — Обе богачки уставились на него, как на умалишенного. Тетушка Лука похлопала его по плечу.

— Лук, — сказала она, — ты уснул. Тебе приснился кошмар.

— Но… — запротестовал было Лук.

— Давай-ка лучше, — начала тетушка, поглядывая на попутчиков, — возьми Мика и прогуляйся. Стряхни с себя дурной сон.

Луку пришлось признать поражение. Богачки подумывали, а не благоразумнее ли поискать домработницу уже на месте, в Квале. Хальса стояла в проходе между сиденьями, сложив руки на груди и притопывая ногой.

«Так, ясно, — проговорила она. — С ними говорить без толку. Они просто решат, что ты свихнулся. Лучше пойди поговори с проводником».

— Простите, — сказал Лук тетушке. — Мне и вправду приснился кошмар. Пойду пройдусь. — Он взял Мика за руку.

Они пошли вдоль прохода, перешагивая через спящих, через дураков и любителей затеять свару, через картежников. Хальса все время держалась впереди.

«Поторапливайся, торопись, торопись. Мы почти на месте. Ты слишком поздно подорвался. И этот бестолковый волшебник, зря я потратила на него время, зря просила о помощи. Могла бы догадаться, что и на тебя рассчитывать не приходится. От тебя так же мало пользы, как и от них всех. От глупых, ни на что не годных колдунов из Перфила».

Лук чувствовал, что там, где-то перед поездом, спрятаны запасы пороха, небольшие тючки, втиснутые между шпал. Это напоминало камушек в ботинке. Он не боялся, только был слегка раздражен: на Хальсу, на пассажиров поезда, которые знали слишком мало, чтобы испугаться, на колдунов и на богачек, которые полагали, что запросто могут купить ребенка. А еще он злился. Злился на своих родителей — за то, что они умерли, что оставили его в этой западне. Злился на короля — за то, что тот сошел с ума; на солдат — за то, что те не остались дома со своими семьями, а отправились колоть, стрелять и взрывать семьи других людей.

Они находились в голове поезда. Хальса вела Лука прямо в кабину, где двое мужчин бросали огромные лопаты угля в красно-черную ревущую топку. Они были грязны как черти. Их руки бугрились мускулами, а глаза покраснели и воспалились. Один обернулся и увидел Лука.

— Эй! — воскликнул он. — А что он тут делает? Эй, паренек, ты что тут делаешь?

— Вы должны остановить поезд, — сказал Лук. — Иначе случится беда. Я видел солдат. Они собираются взорвать состав.

— Солдат? Там, позади? Давно?

— Они не позади, а впереди, — сказал Лук. — Нужно остановиться прямо сейчас.

Мик задрал голову и удивленно посмотрел на него.

— Он вправду видел солдат? — переспросил другой кочегар.

— Не-а, — ответил первый. Лук заметил, что тот не знает: то ли злиться, то ли смеяться. — Чертов мальчишка все выдумал. Притворяется ясновидящим. Эй, а может, он колдун из Перфила? Вот нам повезло-то, у нас в поезде колдун!

— Никакой я не колдун, — парировал Лук. Хальса одобрительно фыркнула. — Но кое-что я знаю. Если вы не остановите поезд, все погибнут.

Оба кочегара вытаращились на него. Потом первый сердито буркнул:

— А ну, ты, выматывайся отсюда. И не смей говорить с пассажирами ни о чем таком, иначе мы тебя в котел бросим!

— Ладно, — сказал Лук. — Пошли, Мик.

«Погоди! — встряла Хальса. — Что ты делаешь? Ты должен заставить их понять! Или ты сдохнуть хочешь? Думаешь, отбросив копыта, ты что-то мне этим докажешь?»

Лук посадил Мика себе на плечи.

«Прости, — сказал он Хальсе. — Сдохнуть я не хочу. Но ты ведь видишь то же, что и я. Видишь, что должно произойти. Может, ты должна просто отойти в сторонку? Проснуться. Ловить рыбу. Носить воду для колдунов из Перфила».

Боль в области живота стала явственнее, как будто кто-то тыкал в Хальсу чем-то острым. Опустив руку, она нащупала деревянную куклу.

«Что это?» — спросил Лук.

«Ничего особенного, — сказала Хальса. — Я нашла эту штуку на болоте. Сказала, что отдам ее колдуну, но я не отдам! Вот, держи!»

Она бросила куклу Луку. Деревянная фигурка прошла насквозь. Это было неприятное ощущение, хотя на самом деле никакой фигурки в поезде не было.

«Хальса», — промолвил он и опустил Мика на пол.

«Держи ее! — потребовала девочка. — Возьми! Сейчас же!»

Поезд грохотал. Лук знал, где они находятся; он узнал место по освещению. Для пассажиров приготовлена шутка, и через минуту кое-кто посмеется. Через минуту станет намного светлее. Он выставил руку, чтобы остановить предмет, которым Хальса тыкала в него, и вдруг что-то ударилось в его ладонь. Его пальцы скользнули по пальцам Хальсы.

Это была деревянная кукла с острым маленьким носиком. И на затылке у нее тоже был нос.

«Ох, да возьми же!» — просила Хальса. От нее через куклу в Лука перетекло нечто… Лук отшатнулся и упал на даму, державшую на коленях клетку с птицей.

— Пошел отсюда! — вскрикнула женщина.

Это было болезненно. Та штука, которая изливалась из Хальсы, была похожа на жизнь, как будто кукла вытягивала из нее жизненную силу, как тяжелую, намокшую черную шерстяную нить. Луку тоже стало больно. Черная субстанция все лилась и лилась через куклу в него до тех пор, пока в Луке не осталось места для самого себя, не осталось места, чтобы дышать, или думать, или смотреть. Черная штука подступила к горлу, давила изнутри на глаза.

— Хальса! — взмолился он. — Отпусти!

Женщина с птичьей клеткой заявила:

— Я тебе не Хальса!

— Что случилось? Что случилось? — волновался Мик.

Освещение изменилось. «Лук», — произнесла Хальса и выпустила куклу из рук. Мальчик споткнулся и отступил назад. Рельсы под поездом пели «тара-та, тара-та, та-рата-та». У Лука в носу стоял запах болотной воды, и угля, и металла, и волшебства.

— Нет, — сказал Лук, швырнул куклу женщине с клеткой и толкнул Мика так, что тот упал на пол. — Нет! — повторил Лук громче. Пассажиры глядели на него во все глаза. Дама, которая только что смеялась, умолкла. Лук накрыл Мика собственным телом. Свет делался все ярче и одновременно чернее.

— Лук! — крикнула Хальса. Но она больше не видела его. Она проснулась в своей клетушке под лестницей. Кукла исчезла.

Хальса видела мужчин, возвращающихся с войны домой. Некоторые их них ослепли. Некоторые потеряли кисть или всю руку. Она видела одного человека, целиком замотанного в длинные полоски ткани, дочь возила его в тележке, таща ее за веревку. У него не было ни ног, ни рук. Когда люди пялились на него, он их проклинал. Знала она и еще одного мужчину, тот держал арену для петушиных боев в Ларче. Он вернулся с войны и заплатил плотнику, чтобы тот выстругал ему ногу из сосны. Сначала он держался на деревянной ноге нетвердо, все пытался снова обрести равновесие. Забавно было наблюдать, как он гоняется за своими петухами, это все равно как смотреть на заводную игрушку. Но к тому времени, когда армия прошла через Ларч во второй раз, он уже мог бегать быстрее многих.

Ей казалось, будто половина ее существа погибла на том поезде в горах. В ушах звенело. Ноги подкашивались. Словно бы от нее отрезали кусок, словно бы она ослепла. Та ее часть, которая кое-что знала, кое-что видела, — она исчезла. Весь день девочка бродила в тусклом, заглушающем звуки тумане.

Она отнесла в башню воду и намазала руки и ноги грязью. Она наловила рыбы, потому что Лук говорил, что она должна рыбачить. Поздно вечером она оглянулась и увидела Толсета. Тот сидел неподалеку от нее у запруды.

— Не стоило вам меня покупать, — сказала она. — Купили бы Лука. Он хотел поехать с вами. А у меня дурной нрав, я недобрая и думаю о колдунах из Перфила плохое.

— Так о ком ты низкого мнения: о себе или о колдунах? — уточнил Толсет.

— Как вы можете прислуживать им? — спросила Хальса. — Как вы можете служить людям, которые прячутся в башнях и не делают ничего для тех, кто нуждается в помощи? Что хорошего в магии, если она никому не на пользу?

— Времена нынче опасные, — сказал Толсет. — И для колдунов, и для детей.

— Опасные времена! Тяжелые времена! Дурные времена! — повторила Хальса в запале. — Да все было плохо с того самого дня, как я родилась! Зачем мне что-то видеть и знать, если я не могу предотвратить беду? Когда же наступят лучшие времена?

— А что ты видишь сейчас? — спросил Толсет. Он взял Хальсу за подбородок и стал наклонять ее голову так и эдак, словно она была стеклянным шаром для гаданий. Потом положил руку ей на макушку и погладил по волосам, словно она была его собственной дочерью. Хальса прикрыла глаза. Она вдруг почувствовала себя ужасно несчастной.

— Ничего я не вижу, — сказала она. — Как будто кто-то накинул на меня шерстяное одеяло, поколотил и бросил в темноте. Так себя чувствуют те, кто ничего не видит? Это дело рук колдунов из Перфила?

— Тебе стало лучше или хуже? — спросил Толсет.

— Хуже, — ответила Хальса. — Нет, лучше. Я не знаю. Что мне делать? Кем я теперь буду?

— Ты служанка колдунов из Перфила, — сказал Толсет. — Потерпи. Все еще может обернуться к лучшему.

Хальса ничего не сказала. Да и что тут скажешь?

Она взбиралась и спускалась по башенным лестницам, таскала воду, поджаренный на огне хлеб, сыр и те вещицы, которые находила на болотах. Дверь наверху башни ни разу не открывалась. Девочка ничего не видела сквозь нее. Никто с ней не разговаривал, хотя иногда она сидела там подолгу, задерживая дыхание, чтобы колдун подумал, будто она ушла. Но волшебника так легко не одурачишь. Толсет тоже иногда поднимался наверх, и, возможно, колдун его принимал. Наверняка Хальса не знала.

Эсса, Бурд и остальные дети были к ней добры, как будто знали, что дух ее сломлен. Она отдавала себе отчет, что, поменяйся они местами, она не была бы к ним так добра. Но, может, они тоже об этом знали. Две женщины и костлявый мужчина держались особняком. Она даже не знала их имен. Они удалялись по поручениям, потом возвращались и исчезали в башнях.

Однажды, когда Хальса возвращалась с запруды с ведром рыбы, на дороге ей встретился дракон. Не слишком большой, размером с мастиффа. Он буравил ее злыми глазами-бусинами. Пройти мимо она не могла. Он бы ее сожрал, это уж как пить дать. А может, это и к лучшему… Она поставила ведро на тропу и стала ждать, когда ее съедят. Но тут откуда ни возьмись возникла Эсса с палкой. Она ударила дракона по голове — раз, другой, третий, — а потом еще наподдала ногой для ускорения.

— Пошел прочь! — скомандовала она. И дракон удалился, одарив Хальсу напоследок укоризненным взглядом. Эсса подхватила ведро с рыбой. — С ними надо потверже, — сказала она. — Иначе они проникнут к тебе в голову и заставят чувствовать, будто ты заслуживаешь съедения. Они слишком ленивы, чтобы есть кого-то, кто оказывает сопротивление.

Хальса стряхнула с себя остатки сожаления, что ее так и не съели. Это как очнуться ото сна, прекрасного, возвышающего, грустного и насквозь лживого.

— Спасибо, — сказала она Эссе. Колени ее дрожали.

— Те, что побольше, сторонятся низин, — поведала Эсса. — А маленьких любопытство тянет к колдунам. И под любопытством я имею в виду в основном голод. Драконы едят то, что вызывает у них любопытство. Пойдем искупаемся.

Иногда Эсса или еще кто рассказывали Хальсе истории про колдунов из Перфила. Большинство историй были глупыми или совсем уж полнейшим вздором. Дети говорили с почти снисходительной интонацией, как будто их хозяева казались им скорее забавными, чем внушающими страх. Попадались среди прочих и печальные истории о колдунах былых времен, которые сражались в великих битвах или отправлялись в долгие путешествия. Колдунах, погибших в результате предательства или угодивших в тюрьму из-за тех, кого они считали друзьями.

Толсет вырезал для нее гребень. Она нашла лягушек, чьи спины были помечены странными математическими формулами, посадила их в ведро и отнесла в башню. Она поймала крота с глазами величиной с булавочную головку и носом, похожим на мясистую розовую ладонь. Она нашла рукоять меча, монету с дырочкой, драконий панцирь, сброшенный выросшим обладателем, — размером с барсука и почти ничего не весящий, но при этом прочный. Когда она счистила грязь, панцирь тускло засверкал, как бронзовый подсвечник. Она относила все это в башню. Она не знала, имели ли эти вещи хоть какую-то ценность. Но тем не менее, находя их, всякий раз испытывала тайное, скрытое от посторонних глаз удовольствие.

Крот сполз вниз по лестнице обратно — шустрый, подвижный и стремящийся к свободе. Когда она вернулась с ужином для колдуна, лягушки все так же сидели в ведре, выквакивая свои мрачные тирады. Остальные находки исчезли за дверью.

То, что Толсет называл даром Хальсы, постепенно возвращалось к ней. Но было и еще кое-что. Оно иногда сидело рядом с ней, пока она рыбачила или возилась со старой плетеной лодкой, которую ей помогал чинить Толсет. Ей казалось, будто она знает, кто или что это. Это была та часть Лука, которую он научился отделять от себя. Это то, что осталось от него: нечто, похожее на тень, прозрачное и тихое. Оно не разговаривало с ней. Только смотрело. По ночам оно стояло возле ее подстилки и наблюдало, как она спит. Девочка радовалась, что оно рядом. От этого постоянного преследования ей почему-то делалось спокойнее.

Она помогла Толсету починить кусок башни, где осыпался раствор и камни расшатались. Она научилась делать из камыша и коры бумагу. Как выяснилось, волшебникам требуется уйма бумаги. Толсет начал обучать ее чтению.

Однажды днем, вернувшись с рыбалки, Хальса обнаружила, что вся прислуга колдунов выстроилась в круг. Посреди круга, недвижный, как камень, сидел зайчонок. Призрак Лука вместе с другими детьми присел на корточки. Хальса тоже стояла и смотрела. Между зайчонком и слугами колдунов из Перфила туда и обратно переливалась какая-то масса. То же самое происходило и между Хальсой и Луком, когда она отдала ему двуликую куклу. Бока зайчонка вздымались и опадали. Глаза у него были остекленевшие, темные и мудрые. Шерстка топорщилась от обилия магии.

— Кто это? — поинтересовалась Хальса у Бурда. — Колдун из Перфила?

— Кто?! — переспросил Бурд, не отрывая взгляда от зайчишки. — Нет, не колдун. Это заяц. Всего лишь заяц. Прибежал с болот.

— Но… я чувствую… — возразила Хальса. — Я почти могу расслышать, как он разговаривает.

Бурд странно покосился на нее. И Эсса тоже посмотрела.

— Говорить умеет всё на свете, — произнес мальчик медленно, словно обращался к несмышленому малышу. — Слушай, Хальса.

Во взглядах Бурда и Эссы было что-то такое… своеобразное приглашение. Они как будто предлагали ей заглянуть им в головы, чтобы узнать, о чем они думают. Все остальные тоже глядели. Глядели уже не на зайца, а на Хальсу. Та отступила на шаг назад.

— Я не могу, — сказала она. — Я ничего не слышу.

Она пошла за водой. А когда вернулась из башни, ни Бурда, ни Эссы, ни остальных детей поблизости не было. Между башнями, перескакивая друг через друга и схватываясь в воздухе, шныряли зайчата. Лук сидел в кресле Толсета, смотрел и беззвучно смеялся. Похоже, она не слышала его смеха с того самого дня, когда умерла его мать. Было очень чудно сознавать, что мертвый мальчик может так радоваться.

На следующий день Хальса нашла в зарослях шиповника раненого лисенка. Пытаясь его вытащить, она вся исцарапалась об колючки, к тому же зверек умудрился ее цапнуть. На брюхе у него была рана, в которой виднелся блестящий серый клубок кишок. Девочка оторвала кусок от рубашки и завернула в него лисенка, а потом положила в карман. Всю дорогу до башни колдуна и вверх по лестнице она проделала бегом. Она не считала ступенек, не останавливалась передохнуть. Лук следовал за ней, быстрый, как тень.

Оказавшись на верхней площадке, она с силой застучалась в дверь. Никто не ответил.

— Колдун! — позвала она.

Никто не ответил.

— Пожалуйста, помогите мне! — попросила Хальса. Она вытащила лисенка из кармана и уселась на ступеньки, держа его, спеленатого, на коленях. Он не пытался укусить ее. Все его силы уходили на умирание. Лук присел рядом. Погладил лисенку горлышко.

— Пожалуйста! — молила Хальса. — Пожалуйста, не дайте ему умереть. Сделайте что-нибудь, пожалуйста!

Она чувствовала, что колдун из Перфила стоит прямо за дверью. Он поднял руку, как будто — наконец-то! — дверь вот-вот должна была отвориться. Она знала, что колдун любит лис и всякую болотную живность. Но он так ничего и не сказал. Колдун не любил Хальсу. Дверь не открылась.

— Помогите мне, — еще раз попросила Хальса. Она снова ощутила это ужасное черное тянущееся нечто, как на поезде с Луком. Как будто колдун дергал ее за плечо, тряс ее в холодном, черном гневе. Как это кто-то, настолько ничтожный, как Хальса, посмел просить колдуна о помощи?! Лук тоже тряс ее. Там, где ее касалась рука Лука, Хальса ощущала проходящий сквозь нее и наружу поток непонятной субстанции. Она чувствовала лисенка, чувствовала то место, где его живот был вспорот. Чувствовала, как его сердце прокачивает кровь, чувствовала его панический страх и его жизнь, вытекавшую из раны наружу. Вверх и вниз по лестнице лились потоки волшебства. Колдун из Перфила натягивал его, как нить черной смолянистой шерсти, а потом снова выпускал. Магия текла сквозь Хальсу, Лука и лисенка, пока Хальсе вдруг не показалось, что она вот-вот умрет.

— Пожалуйста, — вымолвила она, и теперь это означало «хватит». Колдовство прикончит ее. А в следующее мгновение все опустело. Магия прошла насквозь, и в девочке больше ничего не осталось: ни магии, ни ее самой. Ее кости превратились в желе. Лисенок начал вырываться, цапать ее когтями. Когда она развернула его, он вцепился зубами ей в запястье, а потом рванул вниз по лестнице, будто всего минуту назад не лежал при смерти.

Хальса поднялась на ноги. Лук куда-то делся, но она по-прежнему ощущала присутствие волшебника, стоявшего по ту сторону двери.

— Спасибо, — сказала она и вслед за лисенком сошла вниз по ступеням.

Проснувшись на следующее утро, она обнаружила Лука лежащим на подстилке рядом с ней. Теперь он казался как-то ближе. Как будто умер не до конца. Хальса почувствовала: если она попытается с ним заговорить, он ответит. Однако девочка боялась того, что он мог сказать.

Эсса тоже увидела Лука.

— У тебя тень, — сказала она.

— Его зовут Лук, — пояснила Хальса.

— Помоги-ка мне, — сказала Эсса. Кто-то срезал кучу длинных побегов бамбука, а Эсса вкапывала их в землю, укрепляя в вертикальном положении с помощью смеси камней и грязи. Бурд и другие дети переплетали бамбук камышинами, сооружая стены.

— Что это вы делаете? — спросила Хальса.

— Сюда движется армия, — ответил Бурд. — Хотят сжечь город Перфил дотла. Толсет поехал туда, чтобы предупредить жителей.

— И что теперь будет? — не унималась Хальса. — Колдуны защитят город?

Эсса положила бамбуковую палку сверху на два вертикальных шеста и сказала:

— Люди могут укрыться на болотах, если захотят. Найти здесь убежище. Солдаты сюда не пойдут. Они боятся колдунов.

— Боятся колдунов?! — воскликнула Хальса. — Но почему? Колдуны все трусы и дураки. Почему бы им не спасти Перфил?

— Иди и спроси у них сама, — посоветовала Эсса. — Если духу хватит.

— Хальса, — окликнул девочку Лук. Она отвела глаза от спокойного лица Эссы. На миг ей показалось, будто она видит двух Луков. Один был прозрачным призраком с поезда и стоял так близко, что рукой подать. А другой стоял у костра. Он был грязный, костлявый и настоящий. Лук-тень угас и пропал.

— Лук? — позвала Хальса.

— Я пришел с гор, — сказал мальчик. — Дней пять шел вроде бы. Сам не знал, куда иду, но все время видел тебя. Здесь. Я шел и шел, и ты была со мной, а я с тобой.

— Где Мик и Бонти? — спросила Хальса. — Где мама?

— С нами на поезде ехали две дамы. Они богатые. Они обещали позаботиться о Мике и Бонти. И они позаботятся, я знаю. Они направлялись в Квал. Когда ты передала мне куклу, Хальса, ты спасла поезд. Мы видели взрыв, но проехали его насквозь. Рельсы были разворочены, повсюду клубы черного дыма, огонь, но состав остался невредим. Мы все спаслись.

— Где мама? — повторила Хальса. Но уже знала ответ. Лук молчал. Поезд остановился возле небольшой речушки, чтоб набрать воды. Там была засада. Солдаты. Там была бутылка, из которой вытекала вода. Ее уронила мать Хальсы. И там была стрела, торчащая у женщины из спины.

— Прости, Хальса, — промолвил Лук. — От меня все шарахались. Из-за чудесного спасения поезда. Из-за того, что я знал о взрыве заранее. И из-за того, что о засаде я не знал, и погибли люди. Поэтому я сошел с поезда.

— Вот, держи, — сказал Бурд и протянул Луку миску каши. — Нет, ешь медленно, не торопись. Тут еще много.

— А где колдуны из Перфила? — спросил Лук, набив кашей полный рот.

Хальса рассмеялась. Она смеялась, пока не заболели бока, пока Лук не уставился на нее в недоумении и пока Эсса не подошла и не встряхнула ее за плечи.

— Нет времени, — сказала Эсса. — Возьми мальчишку под крыло, найди, где ему прилечь. Он же шатается от усталости.

— Пошли, — скомандовала Хальса Луку. — Можешь спать на моей подстилке. Или, если хочешь, можешь подняться наверх, постучаться в дверь и спросить у колдуна из Перфила, нельзя ли тебе спать в его постели.

Она показала Луку комнатушку под лестницей, и мальчик тут же улегся на матрасик.

— Эй, ты весь грязный, — сказала Хальса. — Простыни испачкаешь.

— Извини, — сказал Лук.

— Ничего страшного, — отмахнулась Хальса. — Мы их потом выстираем. У нас полно воды. Ты наелся? Хочешь еще чего-нибудь?

— Я кое-что тебе принес, — сказал Лук. Он протянул ладонь, на ней лежали сережки его матери.

— Нет, — сказала Хальса.

Хальса ненавидела себя. Она яростно расчесывала руку — не так, как если бы ее укусил комар, а как будто пыталась содрать с себя кожу. До Лука дошла одна вещь, которую он не замечал раньше, кое-что удивительное и жуткое: Хальса была к себе ничуть не добрее, чем к остальным. Ничего странного, что тогда, в городе, она так хотела заполучить сережки. Она как змея: если будет совсем не во что вцепиться, она вцепится в собственный хвост. До чего же она сейчас жалела, что не была с матерью помягче…

— Возьми их, — сказал Лук. — Твоя мама была добра ко мне, Хальса. Поэтому я хочу отдать их тебе. Моя мама тоже хотела бы, чтобы они достались тебе.

— Ну ладно, — буркнула Хальса. Ей хотелось разреветься, но вместо этого она продолжала чесаться. Рука побелела и покрылась красными царапинами. Девочка взяла серьги и положила в карман. — А теперь спи.

— Я пришел сюда, потому что здесь ты, — сказал Лук. — Хотел рассказать тебе, как все было. Что мне теперь делать?

— Спать, — ответила Хальса.

— Ты расскажешь о моем приходе колдунам? И о том, как мы спасли поезд? — спросил Лук и зевнул так широко, что Хальсе показалось, будто его голова вот-вот развалится надвое. — Можно мне тоже стать слугой колдунов из Перфила?

— Посмотрим, — ответила Хальса. — Тебе надо отдохнуть. А я поднимусь по лестнице и скажу им, что ты пришел.

— Странно, — сказал Лук. — Я чувствую их присутствие, они со всех сторон. Я рад, что ты здесь. Теперь я в безопасности.

Хальса присела на подстилку. Она не знала, что делать. Лук ненадолго притих, а потом окликнул ее.

— Хальса…

— Что?

— Я не могу уснуть, — извиняющимся тоном объяснил он.

— Ш-ш-ш, — прошептала Хальса. Она погладила его по грязным волосам. Спела песню, которую часто пел ее отец. Держала Лука за руку, пока его дыхание не сделалось ровным и не стало понятно, что он спит. Потом она действительно поднялась по лестнице, чтобы рассказать колдуну про Лука.

— Я вас не понимаю, — сказала она запертой двери. — Почему вы прячетесь от всего мира? Вам не надоело скрываться?

Волшебник ничего не ответил.

— Лук, и тот храбрее вас, — говорила девочка двери. — И Эсса храбрее. И моя мать была… — Она сглотнула подступивший к горлу комок и продолжила: — Она была храбрее вас. Прекратите делать вид, будто меня здесь нет. Какой с вас прок, когда вы заперлись в своей башне? И со мной не разговариваете, и жителям Перфила помочь не хотите. Лук очень разочаруется, когда поймет, что все, на что вы способны — это киснуть в своей комнате и ждать, пока кто-нибудь не принесет завтрак. Если вам так нравится ждать, то и ждите сколько влезет. Я больше не стану носить вам еду, воду и болотные находки. Если чего-нибудь захотите, можете сами себе наколдовать. Или сходить и взять. Или превратить меня в жабу.

Она подождала: а не превратят ли ее и впрямь в жабу.

— Ладно, — наконец фыркнула Хальса. — Тогда до свидания. — И она зашагала вниз.

Колдуны из Перфила ленивы и никчемны. Они терпеть не могут подниматься по лестницам и не слышат, что вы им говорите. Они не отвечают на вопросы, потому что уши их полны жуков и воска, а лица их морщинисты и страхолюдны. Глубоко в морщинах на лице колдунов из Перфила обитают болотные феи, феи разъезжают по каньонам морщин на взнузданных блохах, которые жиреют, питаясь волшебной кровью колдунов. Колдуны из Перфила всю ночь расчесывают блошиные укусы, а днем спят. Да я бы лучше посудомойкой нанялась, чем стала бы служанкой невидимых, трясущихся, полуслепых, искусанных блохами, замшелых, с липкими пальцами, самодовольных болотных колдунов из Перфила.

Хальса заглянула к Луку — проверить, не проснулся ли. Потом пошла искать Эссу.

— Можешь проколоть мне уши? — попросила она.

Эсса пожала плечами.

— Будет больно, — предупредила она.

— Ну и хорошо, — ответила Хальса. Эсса нагрела воды и опустила в нее иглу. А потом пронзила ею Хальсины мочки. Получилось больно, и Хальса этому даже радовалась. Она надела сережки матери Лука, а потом помогла Эссе и остальным копать ямы под туалеты для беженцев из Перфила.

Толсет явился перед самым закатом. А с ним полдюжины женщин с ребятишками.

— А где остальные? — спросила Эсса.

— Одни мне не поверили, — сказал Толсет. — Не доверяют они прислуге колдунов. Другие хотят остаться и оборонять город. Третьи припустили пешком в Квал, вдоль по рельсам.

— Где сейчас войска? — осведомился Бурд.

— Близко, — ответила Хальса. Толсет кивнул.

Городские женщины принесли с собой еду и постельные принадлежности. Они были встревожены и подавлены, и трудно сказать, что пугало их больше: приближение армии или колдуны из Перфила. Женщины не отрывали взгляда от земли. Не смотрели вверх, на башни. А если ловили своих отпрысков на том, что те глазеют на башни, вполголоса делали им внушение.

— Не дурите, — сердито сказала Хальса женщине, сынишка которой выкопал ямку возле разрушенной башни. Мать в наказание встряхнула его с такой силой, что малыш разревелся и никак не мог успокоиться. И о чем она только думала? Что колдуны едят непослушных детей, копающих ямки, на ужин? — Колдуны ленивы, необщительны и безобидны. Они заняты своими делами и никому не мешают.

Женщина не ответила, только вытаращилась на Хальсу, и девочка поняла, что та боится ее ничуть не меньше, чем колдунов. Хальса пришла в изумление. Неужели она вызывает в людях такой ужас? Мик, Бонти и Лук всегда ее побаивались, но у них была на то веская причина. К тому же, она изменилась. Теперь она была мягкой и нежной, как масло.

Толсет, возившийся с ужином, фыркнул, словно бы ему удалось прочесть ее мысли. Женщина подхватила ребенка под мышки и поспешила прочь, как будто Хальса могла вот-вот снова раскрыть рот и проглотить их обоих.

— Хальса, погляди, — раздался голос проснувшегося Лука. Мальчик был так грязен, что его можно было учуять с двух метров. Его одежки придется сжечь. Хальсу внезапно захлестнула волна радости: оттого, что Лук отыскал ее, что он здесь и что он жив. Он только что вылез из постели, которая, пока он спал, успела испачкаться и провонять, и теперь тыкал пальцем на восток, в направлении Перфила. Над болотами висело красное зарево, словно солнце не опускалось к земле, а наоборот, всходило. Все притихли и смотрели на восток; можно подумать, они могли отсюда разглядеть, что происходит в городе. Ветер принес со стороны болота запах гари и запустения.

— В Перфил пришла война, — сказала женщина.

— Что это за армия? — спросила другая женщина, как будто первой был известен ответ.

— Да какая разница? — сказала первая женщина. — Все они одинаковы. Мой старшенький удрал из дома, чтобы вступить в королевскую армию, а младший присоединился к войскам генерала Бальдера. Они предали огню немало городов, убивали чужих сыновей и, может статься, однажды убьют друг друга, так и не подумав обо мне. Разве для людей, чей город разоряет солдатня, важно, что это за армия? Важно ли корове знать, чья рука ее забила?

— Они пойдут за нами, — промолвил кто-то полным безысходности голосом. — Они найдут нас здесь и перебьют всех до единого!

— Не будет этого, — сказал Толсет. Громко сказал. Его голос звучал спокойно и убедительно. — Они не станут вас преследовать и не найдут вас здесь. Крепитесь, хотя бы ради своих детей. Все будет хорошо.

— Да ну! — вполголоса пробормотала Хальса. Уперев руки в бока, она смерила башни колдунов из Перфила презрительным взглядом. Но колдуны из Перфила, как всегда, пальцем о палец не ударили. Они не поразили ее молнией за дерзость. Они не подошли к окнам и не пронзили взглядом болота, чтобы посмотреть на город Перфил и на то, как он горит, пока они просто стоят и пялятся. Может, они уже спали в своих уютных постельках, видя во сне грядущие завтрак, обед и ужин. Она помогла Бурду, Эссе и остальным организовать спальные места для беженцев. А Лук тем временем нарвал дикого лука для похлебки. «Надо бы ему помыться, да поскорее», — подумала Хальса. Он явно нуждался в ком-нибудь вроде Хальсы, ком-то, кто будет направлять его, говорить ему, что делать.

Никто из слуг колдунов не спал. Слишком много работы. Нужно было достроить туалеты. Один малыш забрел в болота, и его требовалось разыскать, прежде чем он утонет или повстречается с драконом. Еще одна маленькая девчушка упала в колодец — пришлось ее вылавливать.

Не успело взойти солнце, как из Перфила стали прибывать другие беженцы. Они приходили в лагерь группками по двое-трое, пока в низине не собралась примерно сотня горожан. Некоторые из новоприбывших были ранены, или обгорели, или находились в состоянии глубокого потрясения. Заботу о них взяли на себя Эсса и Толсет. Их стараниями вскоре были приготовлены компрессы, нарезанная на полоски одежда — для перевязок, горячее питье, пахнущее горечью и лекарствами, а совсем не магией. Люди сновали туда-сюда, пытаясь узнать хоть что-нибудь об оставшихся в городе родственниках и друзьях. Детишки, которые к этому времени успели заснуть, проснулись и начали плакать.

— Они нанизали мэра и его жену на меч, — рассказывал какой-то мужчина.

— Теперь они двинутся в столицу, на короля, — вставила старуха. — Но наша армия их остановит.

— Это и была наша армия — я видел среди них помощника мясника и среднего сына Филпота. Они говорили, что мы торгуем с врагами государства. И что их послал король. Чтобы преподать нам урок. Они сожгли церковь у базара дотла и повесили пастора на колокольне.

На земле лежала девочка примерно того же возраста, что и Мик с Бонти. Лицо ее посерело. Толсет легонько дотронулся до ее живота, и она испустила тонкий пронзительный крик. «Люди так кричать не могут», — подумал Лук. Болота были полны магических звуков, поэтому расслышать мысли девочки не удавалось. И Лук был этому даже рад.

— Что с ней случилось? — спросил Толсет у мужчины, который принес девочку в лагерь.

— Она упала, — ответил мужчина. — И ее затоптали.

Лук смотрел на девочку и дышал медленно и размеренно, будто мог как-то помочь ей этим, подышать за нее. Хальса покосилась на Лука, а потом сказала;

— Ну, хватит. Пошли.

Оставив Толсета и девочку позади, они стали проталкиваться сквозь толпу беженцев.

— Куда мы идем? — поинтересовался Лук.

— К колдунам, заставим их спуститься, — заявила Хальса. — Меня тошнит, я устала делать за них всю работу. Готовить и носить им еду. Пойду и вышибу эту дурацкую дверь. Стащу их вниз по этой дурацкой лестнице. Заставлю их помочь той девчонке.

На этот раз их ждало еще больше ступенек, чем обычно. Ну, конечно, проклятые колдуны из Перфила знали, что она задумала. Это был их излюбленный колдовской трюк: заставить ее карабкаться, карабкаться и еще раз карабкаться вверх. Они наверняка дождутся, пока она с Луком поднимется на вершину башни, а потом превратят их в ящериц. Что ж, может, это не так уж и плохо — стать маленькой ядовитой ящеркой. Хальса бы тогда смогла проползти под дверью и укусить одного из этих чертовых колдунов. Она поднималась все выше и выше, то бежала, то спотыкалась, под конец ей начало казаться, что они с Луком взбираются прямо в небо. Девочка все еще бежала, когда лестница неожиданно оборвалась. Хальса врезалась в дверь с такой силой, что перед глазами замелькали звездочки.

— Хальса? — окликнул ее Лук. Он склонился над ней и заглянул ей в лицо с такой тревогой, что девочка едва сдержала смех.

— Я в порядке, — сказала она. — Это просто колдуны так шутят. — Она замолотила в дверь кулаками, потом для пущего эффекта наподдала ногой. — Открывайте!

— Что ты делаешь? — удивился Лук.

— Как всегда, без толку, — промолвила Хальса. — Надо было взять топор.

— Дай-ка, я попробую, — предложил Лук.

Хальса пожала плечами. «До чего глупый мальчишка», — думала она, и Лук прекрасно ее слышал.

— Делай что хочешь, — сказала она вслух.

Лук приложил ладонь к двери и слегка надавил. Дверь распахнулась. Мальчик поглядел на Хальсу и вздрогнул.

— Извини, — сказал он.

Хальса вошла внутрь.

Там, в комнате, был письменный стол, и одна-единственная свеча, и она горела. Там была аккуратно застеленная кровать и настенное зеркало над столом. И никаких следов колдуна из Перфила. Под кроватью его тоже не оказалось — Хальса на всякий случай проверила.

Она подошла к незанавешенному окну и выглянула наружу. Внизу расстилался луг, и наскоро сооруженный лагерь, и болото. Протоки сияли, как нити серебра. Восходящее солнце двигалось тем же путем, что и всегда. Было так странно смотреть на окна других башен отсюда, сверху. И все эти окна были пусты. Над болотом парили белые птицы. Хальса гадала, уж не колдуны ли это; как жаль, что под рукой у нее не было лука и стрел.

— А где колдун? — спросил Лук. Он потыкал пальцем кровать — может, колдун превратил себя в кровать. Или в стол. Что если колдун притворяется столом?

— Нет здесь никаких колдунов, — сказала Хальса.

— Но я их чувствую! — Лук потянул носом воздух, потом принюхался тщательнее. Он почти ощущал его, запах колдуна из Перфила, как будто тот превратился в туман или пар, которые можно было в себя вдохнуть. Лук яростно чихнул.

Кто-то поднимался по лестнице. Они с Хальсой подождали: а вдруг это колдун из Перфила? Но это был всего лишь Толсет. Он выглядел усталым и сердитым, как будто только что вынужден был преодолеть много-много ступенек.

— Где все колдуны из Перфила? — спросила Хальса.

Толсет поднял палец и сказал:

— Минутку, дайте отдышаться.

Хальса нетерпеливо притопывала. Лук сел на кровать. И мысленно извинился — на случай, если это заколдованный волшебник. А может, колдун — это свеча? Ему стало интересно, что будет, если задуть колдуна? Хальса так разозлилась, что Лук побаивался за нее: а ну как взорвется?

Толсет опустился на кровать рядом с Луком.

— Давным-давно, — начал он, — к колдунам из Перфила приехал отец нынешнего короля. Его часто посещали одни и те же сны про собственного сына, тогда еще младенца. Эти сны его пугали. Колдуны сказали ему, что боится он не напрасно. Его сын сойдет с ума. Придут война, голод и снова война, и виной тому будет его сын. Старый король пришел в бешенство. Он приказал своим людям сбросить колдунов из Перфила с их башен. Приказ был исполнен.

— Постойте, — сказал Лук. — Погодите. И что же сталось с колдунами? Они превратились в белых птиц и улетели?

— Нет, — сказал Толсет. — Люди короля перерезали им глотки и скинули с башен. Я в тот момент был в отлучке. Когда вернулся, башни были разграблены, а колдуны мертвы.

— Нет! — воскликнула Хальса. — Зачем вы врете? Я знаю, что колдуны здесь. Только они почему-то прячутся. Они трусы.

— И я тоже их чувствую, — поддержал ее Лук.

— Подойдите и посмотрите, — сказал Толсет. И направился к окну. Когда дети выглянули вниз, то увидели Эссу и остальных слуг колдунов из Перфила, снующих между беженцами. Увидели двух старых женщин, которые никогда не разговаривали, — те рылись в тюках с одеждой и одеялами. Худой мужчина привязывал чью-то корову. Бурд держал открытой дверцу в самодельный загон, а другие дети тем временем пытались загнать туда кур. Одна из тех девочек, что помладше, Перла, пела колыбельную какому-то малышу. Ее голос, хриплый и одновременно мягкий, поднимался прямо к окну башни, у которого, глядя вниз, стояли Хальса, Лук и Толсет. Они все знали эту песню. В ней пелось, что все будет хорошо.

— Так это Эсса — колдунья из Перфила? — спросила Хальса. Эсса с лопатой в руках задрала голову вверх, будто услышала ее слова. Она улыбнулась и пожала плечами, как бы говоря: «Может, да, а может, и нет, но разве это не славная шутка? Ты ведь небось и не догадывалась?»

Толсет развернул Хальсу и Лука так, что дети оказались напротив висевшего на стене зеркала. Он на минуту задержал свои мощные, пятнистые руки на их плечах, словно вселяя в ребят храбрость. А потом указал на зеркало, на отраженных Хальсу и Лука, изумленно пялившихся на самих себя. Толсет вдруг расхохотался. Несмотря на обстоятельства, он хохотал от души, так, что на глазах выступили слезы. Потом фыркнул. Комната колдуна была полна магии, и болота тоже, и Толсет, и зеркало, в котором отражались дети и Толсет, и дети тоже были полны магии.

Толсет снова ткнул пальцем в зеркало, и его отражение указало точнехонько на Хальсу и Лука.

— Вот они, перед вами! — сказал Толсет. — Ха! Узнаете их? Вот они, колдуны из Перфила!

Магия для чайников

Лиса — телевизионный персонаж, она пока не умерла. Но вскоре умрет. Она из телесериала «Библиотека». Вы никогда не видели «Библиотеку», но, держу пари, были бы не прочь посмотреть.

В одной из серий пятнадцатилетний мальчик по имени Джереми Марс сидит на крыше своего дома в Плантагенете, штат Вермонт. На часах восемь вечера, школьный день давно закончен, Джереми и его подружка Элизабет должны готовиться к контрольной по математике, на которую их учитель, мистер Клифф, намекал всю неделю. Вместо этого они забрались на крышу. Здесь холодно. Они не знают всего, что положено знать о X, где X — квадратный корень из Y. Про Y они тоже ничего не знают. Им следовало бы вернуться в дом.

Но по телевизору ничего интересного, а небо так прекрасно. На них куртки, а вверху, там, где начинается небо, в темноте светятся белые заплаты — в горах еще сохранился снег. Внизу, в деревьях вокруг дома, тихо и тревожно кричит какой-то зверек: «Знай-знай! Знай-знай!»

— Что это? — говорит Элизабет, указывая на квадратное созвездие.

— Это Гончие Парковки, — говорит Джереми, — а сразу справа — Большой Магазин и Малый Магазин.

— А это Орион, так? Орион — Охотник за Скидками?

Джереми скашивает глаза наверх.

— Нет, Орион вон там. А это Австрийский Культурист. Штука, обернутая вокруг его нижней ноги, — это Влюбленный Моллюск. Голодный-преголодный Осьминог. Он не может решить, сожрать Культуриста или заняться с ним безумным восьминогим сексом. Ты же знаешь этот миф?

— Конечно, — говорит Элизабет. — Карл, наверное, обделается от злости, что мы не позвали его учиться?

— Карл всегда найдет, от чего обделаться, — говорит Джереми. Он вполне устойчив к намекам Элизабет. Почему они здесь? Он предложил или она? Друзья ли они, просто друзья, которые сидят на крыше и болтают? Или предполагается, что Джереми попытается поцеловать ее? Он думает, что, возможно, предполагается. Если он поцелует ее, останутся ли они друзьями? Он не может спросить об этом Карла. Карл не верит во взаимопомощь. Карл верит в насмешки.

Джереми не уверен, что хочет поцеловать Элизабет. Он до сих пор об этом не думал.

— Мне пора домой, — говорит Элизабет, — вот-вот начнется новая серия, а мы этого даже не узнаем.

— Кто-нибудь позвонит и скажет, — говорит Джереми, — моя мама поднимется и позовет нас.

О матери ему тоже не хочется беспокоиться, но тем не менее… тем не менее он беспокоится.

Джереми Марс много знает о планете Марс, хотя никогда на ней не был. Он водит знакомства с девочками, но до сих пор знает о них не так много. Он хотел бы, чтобы были книги о девочках, как книги о Марсе, чтобы можно было наблюдать за орбитами и яркостью девочек в телескопы и не прослыть извращенцем. Однажды Джереми читал Карлу вслух книгу про Марс, замещая слово «Марс» словом «девочки». («Только в XVII веке девочки были подвергнуты серьезному исследованию. У девочек фактически отсутствуют поверхностные воды в жидком состоянии: их температуры слишком низки, а воздух слишком разрежен» и так далее.) Карл издавал восторженные вопли.

Мать Джереми — библиотекарь. Отец пишет книги. Джереми читает биографии. Он играет на тромбоне в духовом оркестре. Он надевает школьный спортивный костюм и участвует в беге с барьерами. Еще он страстно увлечен телесериалом, в котором библиотекарша-ренегатка и колдунья по имени Лиса пытаются спасти свой мирок от воров, убийц, каббалистов и пиратов. Джереми — ненормальный, пусть вполне телегеничный ненормальный. Кто-нибудь должен снять о нем телесериал.

Друзья Джереми зовут его Микробом, хотя он предпочел бы кличку Марс. Его родители не разговаривают друг с другом уже неделю.

Джереми не целует Элизабет. Звезды не падают с неба, а Джереми и Элизабет — с крыши. Они возвращаются в дом и доделывают домашнее задание.

Человек, которого Джереми никогда не встречал и о котором даже никогда не слышал, — женщина по имени Клео Болдрик — умерла. В основном люди приспособились жить и умирать, не привлекая внимания Джереми Марса, но Клео Болдрик оставила Джереми Марсу и его матери странное наследство: телефонную будку на государственной скоростной дороге, примерно в сорока милях от Лас-Вегаса, а также свадебную часовню в Лас-Вегасе. Свадебная часовня называется «Адские Колокола». Джереми не знает, что за люди женятся там. Байкеры, возможно. Суперзлодеи, фрики и сатанисты.

Мать Джереми хочет что-то ему рассказать. Вероятно, что-то про Лас-Вегас и про Клео Болдрик, которая — как оказалось — приходится его матери двоюродной бабкой. (Джереми понятия не имел, что у матери есть двоюродная бабка. Мать — загадочная персона.) Но, может быть, с другой стороны, речь пойдет об отце Джереми. Уже полторы недели у Джереми получается не совать нос в то, почему мать беспокоится. Вполне можно так и не выяснить чего-то, если очень постараться. Известный метод. В выходные он поздно встает, чтобы избежать разговоров за завтраком, а по ночам забирается на крышу с телескопом — смотреть на звезды, смотреть на Марс. Мать боится высоты. Она выросла в Лос-Анджелесе.

Понятно, что, как бы то ни было, она должна сказать Джереми нечто, чего говорить не хочется. Пока он избегает общения наедине, он в безопасности.

Но трудно постоянно быть бдительным. Джереми приходит из школы с ощущением хорошо написанной контрольной. Джереми — оптимист. Может, по телевизору идет что-то интересное. Он усаживается с пультом в одно из любимых кресел отца: огромное, заново обтянутое апельсинового цвета вельветом, придающим мебели вид беглеца из тюрьмы строгого режима для душевнобольных.

Кресло выглядит так, будто его любимое занятие — пожирать дизайнеров по интерьерам. Отец Джереми пишет романы ужасов, поэтому ничего удивительного, что выбранная им обивка кресел зачастую жутковата и отвратительна.

Мать Джереми заходит в комнату и стоит над креслом, поглядывая сверху вниз.

— Микроб? — говорит она. Выглядит совершенно несчастной, как, впрочем, и всю неделю.

Звонит телефон, и Джереми подскакивает.

Едва заслышав голос Элизабет, он уже знает, о чем пойдет речь. Она говорит:

— Микроб, началось! Сорок второй канал. Я записываю.

Она вешает трубку.

— Началось! — говорит Джереми. — Сорок второй канал. Уже!

Мать включает телевизор, и он снова усаживается. Как библиотекарь, она испытывает особое расположение к «Библиотеке».

— Мне надо поговорить с твоим отцом, — говорит она, но вместо этого садится рядом с Джереми. И, разумеется, теперь еще яснее, что между родителями происходит что-то неладное. Но «Библиотека» уже началась, и Лиса вот-вот спасет принца Винга.

Когда серия заканчивается, он может не глядя сказать, что мать плачет.

— Не обращай на меня внимания, — говорит она и вытирает нос рукавом. — Думаешь, она в самом деле умерла?

Но Джереми не может остаться и поговорить.

Джереми задумался над тем, какие телесериалы смотрят персонажи телесериалов. У телевизионных персонажей почти всегда лучше прически, симпатичнее друзья, легче отношение к сексу. Они выходят замуж за колдунов, выигрывают в лотереях, заводят интрижки с женщинами, носящими в сумочках револьверы. Необычные события происходят с ними ежечасно. Мы с Джереми готовы простить им прически. Нам просто хотелось бы расспросить их о телесериалах.

Как всегда, время начала новой серии выяснила Элизабет. Все придут к Элизабет потом, post mortem. На этот раз речь действительно идет о post mortem. Почему принц Винг убил Лису? Как Лиса допустила это? Она в десять раз сильнее.

Джереми всю дорогу бежит, громко припечатывая старые туристские ботинки к тротуару, ради счастья вибрации, ради сладости острой боли. Ему нравится резкая, ватная боль в легких. Тренер говорит, нужно быть отчасти мазохистом, чтобы получать удовольствие от чего-то вроде бега. Но в этом нет ничего постыдного. Этим вполне можно пользоваться.

Талис открывает дверь. Она криво улыбается, хотя он замечает, что она недавно плакала. На ней футболка с надписью: «Я крутой гот, мне насрать на мелких вампиров».

— Привет, — говорит Джереми. Талис кивает. Талис — не такая уж готка, во всяком случае, насколько известно Джереми и всем остальным. Просто у нее много футболок. Она головоломка, упрятанная в загадочную футболку. Одна женщина сказала однажды Калвину Кулиджу:[4] «Мистер Президент, я побилась об заклад с моим мужем, что вы скажете мне больше, чем два слова». Кулидж сказал: «Вы проиграли». Джереми полагает, что Талис в прошлой жизни была Кулиджем. Или, возможно, она была из породы нелающих собак. Басенджи. Или скалой. Дольменом. В «Библиотеке» однажды был эпизод, где отплясывали зловещие дольмены.

Подходит Элизабет и становится за спиной у Талис. Если Талис — не-готка, тогда Элизабет — балерина-готка. Она любит сердца, черепа, черные татуировки, розовый тюль и «Hello Kitty». Почему «Hello Kitty» так популярны, спросили у женщины, их придумавшей, и та ответила: «Потому что у них нет рта». Рот у Элизабет маленький. Губы обветрены.

— Это самая ужасная серия из всех! Я рыдала и не могла остановиться, — говорит она. — Привет, Микроб, я рассказала Талис, что ты унаследовал автозаправку.

— Телефонную будку, — говорит Джереми, — в Лас-Вегасе. Померла эта самая прапратетка. Там еще есть свадебная часовня.

— Привет! Микроб! — вопит Карл из гостиной. — Заткнись и иди сюда! Реклама с говорящими машинами началась.

— Сам заткнись, Карл, — говорит Джереми. Он входит и садится Карлу прямо на голову. Нужно немедленно показать Карлу, кто тут главный.

Последней является Эми. Она задержалась в соседнем городке, покупала комиксы. Она еще не видела новую серию, поэтому все остальные помалкивают (кроме Талис, которая и так ничего не говорит), и Элизабет ставит кассету.

В предыдущей серии «Библиотеки» замаскированные пираты-колдуны сказали, что продадут принцу Вингу снадобье против заклятья, из-за которого волосы Досточтимой Маргарет населились крошечными свирепыми огнедышащими големами. (Волосы Досточтимой Маргарет время от времени воспламеняются, но она отказывается сбрить их. Волосы — источник ее волшебной силы.)

Пираты-колдуны завлекли принца Винга в ловушку настолько очевидную, что даже не верилось, что это ловушка, на сто сороковом этаже Свободной народной библиотеки Древа Мира. Пираты-колдуны навели на принца Винга порчу и обратили его в фарфоровый чайник, положили в него два пакетика чая «Эрл Грей», залили кипятком, произнесли тост за Вечно Отсроченное и Запоздалое Королевство Запрещенных Книг, залпом проглотили чай, отрыгнули, швырнули оземь сувенирные пиратские кружки и, наконец, расколотили чайник, в который был обращен принц Винг, на сотни осколков. Потом злые пираты-колдуны вымели осколки принца Винга и коллекционных чашек, кое-как запихали их в деревянный ящик для сигар, похоронили ящик в Мемориальном Парке имени Анджелы Картер на семнадцатом этаже Библиотеки Древа Мира и поверх взгромоздили статую Джорджа Вашингтона.

И Лиса вынуждена была отправиться на поиски принца Винга. Когда она наконец обнаружила парк на семнадцатом этаже Библиотеки, статуя Джорджа Вашингтона сошла с пьедестала и защищалась зубами и ногтями. В буквальном смысле зубами и ногтями, и все согласились, что было что-то особенно кошмарное в дерущейся, царапающейся статуе Джорджа Вашингтона в натуральную величину, с длинными острыми металлическими клыками, от скрежета искрившимися. Статуя Джорджа Вашингтона откусила розовый пальчик Лисы, подобно тому, как Голлум откусил палец Фродо на вершине горы Рока. Но, разумеется, вкусив магической крови Лисы, статуя влюбилась в нее. И впредь будет ее союзником.

В новой серии Лису играет молодая латиноамериканская актриса, Джереми Марсу кажется, что он узнал ее. Она была высокомерной, но исполненной благих намерений библиотекаршей в серии об эпидемии пищевых отравлений, от которой начинались припадки невидимости и/или левитации; она была также неудачливой в любви жрицей Медвежьего Культа в серии, где принц Винг обнаружил, что его мать была одной из Запрещенных Книг.

Самое интересное в «Библиотеке» — это то, как осуществляется замена актеров — всех, кроме Досточтимой Маргарет и принца Винга. Досточтимая Маргарет и принц Винг играют только самих себя. Досточтимая Маргарет и принц Винг — герои-любовники и главные персонажи, и поэтому неизбежно наиболее скучные персонажи, хотя Эми влюбилась в принца Винга.

Лису и удалого, но вероломного пирата-колдуна по имени Два Беса никто из актеров никогда не играл дважды, хотя в двадцать третьей серии «Библиотеки» одна и та же женщина одновременно играла обоих. Джереми предполагает, что распределение ролей должно без конца сбивать с толку, но вместо этого воспламеняет мозг. Это волшебно.

Лису можно узнать по костюму (тесноватая зеленая футболка и длинные пышные юбки, которые она носит, чтобы спрятать хвост), по драматическому вскидыванию рук, по языку тела, по мягкому, писклявому, с придыханием голосу, которым разговаривают актеры, когда играют Лису. Лиса — смешная, опасная, умеренно злая, кокетливая, прожорливая, неопрятная, вечно влипающая в неприятности, обходительная и с темным прошлым. В некоторых сериях Лису играют мужчины, но у нее всегда остается голос Лисы.

И она всегда хороша собой. В каждой серии ты думаешь, что эта Лиса, конечно, самая красивая из всех возможных, а в следующей серии Лиса еще обворожительнее.

В телевизоре, в Свободной народной библиотеке Древа Мира, сейчас ночь. Все библиотекари спят, упрятавшись в гробы, ножны, жреческие тайные каморки, петли для пуговиц, карманы, тайные буфеты или меж страницами зачарованных книг. Лунный свет льется через высокие арочные окна Библиотеки, скользит между боковыми полками и выходит в парк. Лиса, на коленях, скребет пальцами болотистую почву. Статуя Джорджа Вашингтона опустилась на колени рядом с ней и помогает.

— Так это Лиса, верно? — говорит Эми. Никто не просит ее заткнуться. Это было бы бессмысленно. У Эми большое сердце, а рот — еще больше. Когда идет дождь, Эми спасает червей, выползших на тротуар. Если вам надоело хранить тайну, доверьте ее Эми.

Необходимое пояснение: Эми не глупее прочих героев истории. Просто она думает вслух.

Мать Элизабет заходит в гостиную.

— Привет, ребята, — говорит она, — привет, Джереми. Правда ли, что твоя мать получила в наследство свадебную часовню?

— Да, мэм, — говорит Джереми, — в Лас-Вегасе.

— Лас-Вегас, — говорит мать Элизабет. — Однажды я выиграла в Лас-Вегасе три сотни баксов. Потратила их на катание на вертолете над Большим Каньоном. Так сколько раз в день вы, ребята, можете смотреть одну и ту же серию?

Но она тоже усаживается смотреть.

— Верите ли вы, что она в самом деле умерла?

— Кто? — говорит Эми. Остальные молчат.

Джереми не уверен, что хочет смотреть серию повторно,

тем более в обществе Эми. Он идет наверх и принимает душ. У семьи Элизабет впечатляющая коллекция шампуней. Они не возражают, чтобы Джереми пользовался их ванной комнатой.

Джереми, Карл и Элизабет знакомы с первого дня детского сада. Эми и Талис на год младше. Эти пятеро не всегда были приятелями, если не считать Джереми и Карла, которые дружили всегда. Талис, как известно, нелюдима. Она не слушает музыку, насколько известно остальным, она не так уж любит черную одежду, она не особенно успевает (или отстает) в математике и английском, она не пьет, не спорит, не вяжет, не отказывается есть мясо. Если она и ведет блог,[5] то никому в этом не созналась.

«Библиотека» сделала Джереми, Карла, Талис, Элизабет и Эми друзьями. Никто больше в школе не увлечен этим так страстно. Кроме того, все они дети бывших хиппи, а город невелик. Все они живут в паре кварталов друг от друга, в захудалых викторианских особнячках с высокими потолками и в фермерских домах с проваленным в гостиных полом. И хотя они не особенно дружили в детстве, у них достаточно общих воспоминаний о купании нагишом в озерах летними ночами и о костях, переломанных на батутах друг у друга. Однажды, в процессе спора о собачьих кличках, Элизабет, со всем присущим ей темпераментом, пыталась переехать Джереми десятискоростным велосипедом. В другой раз Карл упился на вечеринке шнапсом из зеленых яблок и попытался поцеловать Талис. Еще как-то, в седьмом классе, целых пять месяцев Карл и Джереми общались только посредством сердитых электронных писем, написанных большими буквами. Мне не позволено рассказывать, из-за чего они поссорились.

Теперь эти пятеро неразлучны; непобедимы. Они воображают, что жизнь такой и будет — как телесериал в вечной трансляции — и что они всегда будут вместе. Они разговаривают на одном языке. Они берут друг у друга книги и музыку. Они делятся обедами, и никто ничего не возражает, если Джереми уходит наверх и принимает душ. Все знают, что отец Джереми эксцентричен. От него ничего другого и не ожидают. Он писатель.

Когда Джереми возвращается вниз, Эми говорит:

— Мне всегда казалось, что с принцем Вингом что-то не то. Он мужиковат и выглядит так, будто у него дурно пахнет изо рта. Я никогда на самом деле его не любила.

Карл говорит:

— Мы еще не знаем всей истории целиком. Возможно, он выяснил что-то о Лисе, пока был чайником.

Мать Элизабет говорит:

— Его заколдовали. Спорю на что угодно.

Они будут обсуждать это всю неделю. Талис — на кухне, готовит бутерброд с сыром и маринованными огурчиками.

— Итак, что ты думаешь? — говорит Джереми. Это что-то вроде хобби, но гораздо более бессмысленное — попытаться заставить Талис заговорить. — В самом ли деле умерла Лиса?

— Не знаю, — говорит Талис. — Мне снился сон.

Джереми ждет. Талис, кажется, тоже ждет. Она говорит:

— Мне снился ты.

И замолкает опять. Есть что-то нереальное в том, как она готовит бутерброды. Как будто это не бутерброд, а нечто гораздо более многозначительное и таинственное. Или как будто вскоре она проснется и поймет, что не существует вовсе никаких бутербродов.

— Ты и Лиса, — говорит Талис. — Сон был о вас обоих. Она сказала мне. Сказать тебе. Позвонить ей. Она дала мне номер телефона. У нее проблемы. Она сказала, у тебя проблемы. Она сказала держать друг друга в курсе.

— Туманно, — говорит Джереми, обдумывая это. Ему никогда не снились сны о «Библиотеке». Ему однажды снилась Талис, но сон был из тех, о которых не принято рассказывать. Они попросту сидели рядом, ничего не говоря. Талис держала его за руку.

— Это не ощущалось как сон, — говорит Талис.

— Какой номер телефона? — говорит Джереми.

— Я забыла, — говорит Талис, — забыла, как только проснулась.

Мать Карла работает в банке. У отца Талис в подвале караоке, он знает наизусть слова песен «Like a Virgin» и «Holiday», а также слова всех песен из мюзиклов «Госпел» и «Кабаре». Мать Талис — дипломированный терапевт, она составляет психологические тесты для дамских журналов. «Какой вы телевизионный персонаж» и так далее. Родители Эми познакомились в коммуне города Итака, прежде Эми звали Галадриэль Луна Шуйлер, но потом родители пришли в чувство и сменили имя. Все поклялись хранить это в тайне, что иронично, если вспомнить, о ком речь.

Зато отец Джереми — Гордон Стренгл Марс. Он пишет романы о гигантских пауках, гигантских пиявках, гигантской моли, а однажды даже о гигантском плотоядном розовом кусте, который растет возле особняка в северной части Нью-Йорка и влюбляется в отважную девочку-подростка с шумами в сердце. Пауки размером с собак породы сенбернар гоняются за машинами персонажей по темным ухабистым сельским дорогам. Персонажи сражаются с пауками при помощи бадминтонных ракеток, граблей и фейерверков. Романы о пауках — бестселлеры.

Однажды поклонник Гордона Стренгла Марса вломился в дом Марсов. Поклонник похитил несколько первых немецких изданий романов Гордона Стренгла, щетку для волос и надтреснутую кружку, в которой покоились два ископаемых чайных пакетика. Поклонник оставил предательское, полное угроз послание, написанное на стопке бумажек-стикеров, а также рукопись собственного романа, от лица айсберга, затопившего «Титаник». Джереми с матерью читали друг другу вслух это произведение. Начиналось оно так: «Айсберг знал: это судьба». Любимый отрывок Джереми — когда айсберг видит, как обреченный корабль подплывает все ближе, и горестно замечает: «Ой-ой, неужели капитан не знает о моей большой непробиваемой заднице?»

Позже Джереми обнаружил, что поклонник-графоман выставил архаичные пакетики и щетку для волос Гордона Стренгла Марса на продажу на eBay,[6] и кто-то заплатил за них сорок два доллара шестьдесят восемь центов, что было не только лестно, но — до сих пор полагает Джереми — слишком дешево. Впрочем, конечно, сделка была выгодной, потому что отец Джереми — известный скряга, сходящий с ума от денег.

Гордон Стренгл Марс однажды потратил восемь тысяч долларов на японский поющий унитаз. Друзья Джереми любят этот унитаз. У матери Джереми есть картина с женщиной в красном платье, кисти какого-то художника. Джереми никак не может запомнить какого. Отец подарил ей эту картину. Женщина красива и смотрит прямо на вас, как будто вы — картина, а не она. И это вы красивы. У женщины в одной руке яблоко, а в другой — нож. Когда Джереми был маленьким, ему часто снилось, что он ест это яблоко. Очевидно, картина стоила больше, чем весь дом и все в доме, включая поющий унитаз. Но, несмотря на картины и унитазы, Марсы покупают большую часть одежды в дешевых магазинах.

Отец Джереми собирает премиальные купоны.

С другой стороны, когда Джереми было двенадцать, он попросился в бейсбольный лагерь во Флориде, и отец оплатил поездку. А на последний день рождения Джереми отец подарил ему кресло, обитое несколькими дюжинами ярдов плотной материи, с узорами на тему «Звездных Войн». Это был хороший день рождения.

Когда пишется хорошо, Гордон Стренгл Марс любит просыпаться в шесть утра и отправляется колесить по окрестностям. Он обдумывает новые козни гигантских пауков и присматривает заброшенные кресла, которые водружает на свой грузовичок-пикап. Потом он пишет до конца дня. По выходным он оббивает кресла уцененными тканями. Несколько лет назад Джереми насчитал в доме четырнадцать кресел, восемь двухместных диванчиков и рахитичную кушетку. Несколько лет назад. Однажды Джереми приснилось, что отец объединил оба своих занятия и принялся оббивать тканями гигантских пауков.

Все освещение в доме Марсов снабжено пятнадцатиминутными таймерами, на случай, если Джереми или его мать выйдут из комнаты и забудут выключить свет. Это вызывает замешательство, а иногда и панику — в тех редких случаях, когда у Марсов случаются званые вечера.

Принято считать, что писатели живут богато, но Джереми кажется, что его семья богата не всегда, а временами. В остальные дни она не богата.

Когда у Гордона Марса плохо пишутся романы Гордона Стренгла Марса, он начинает беспокоиться о деньгах. Он беспокоится, что не сможет закончить текущий роман. Он беспокоится, что получится плохо. Он беспокоится, что никто не купит роман и никто не прочтет, а прочитавшие потребуют компенсации. Он сказал Джереми, что воображает этих сердитых читателей, марширующих к дому Марсов с паяльными лампами и ломами наперевес.

Джереми с матерью было бы лучше, если бы Гордон Марс не работал дома. Нелегко стоять в душе, зная, что отец следит за тобой с секундомером и думает черные думы о счетах за воду, вместо того чтобы сконцентрироваться на сцене текущего романа Гордона Стренгла Марса, в которой гигантские пауки вернулись в свои старые норы на деревьях, окружающих девятую лунку проклятого поля для гольфа, где они зловеще смакуют густые соки из внутренностей своры несчастных пуделей и их хозяина.

В такие периоды Джереми принимает душ в школе, после уроков физкультуры или у друзей, хотя даже это расстраивает мать. Она говорит, что иногда нужно просто не обращать внимания на отца. Она специально подолгу стоит под душем, очень часто принимает ванну. Она утверждает, что ванну принимать даже приятнее, если знаешь, что отец Джереми беспокоится о счете за воду. Мать Джереми не лишена жестокости.

Джереми нравится принимать душ, потому что он может стоять там, окруженный водой, не подвергаясь опасности утонуть и не думая ни о чем, как если бы ему было наплевать на уроки испанского, или на то, почему встревожена мать. Вместо этого можно размышлять о том, есть ли вода на Марсе, бреется ли Карл, и если да, то кого он хочет одурачить, и что имела в виду статуя Джорджа Вашингтона, когда сказала Лисе во время их беспощадной кровавой схватки: «Тебе предстоит длинное путешествие» и «От него все зависит». В самом ли деле Лиса умерла?

Когда она отрыла ящик для сигар, когда Джордж Вашингтон помог ей тщательно отделить осколки кружек от осколков чайника, после того как они склеили воедино сотни кусков фарфора, Лиса превратила разваливающийся чайник обратно в принца Винга. Принц Винг выглядел лет на сто и так, будто несколько кусков все-таки потерялись. Он был бледен. Увидев Лису, он побледнел еще больше, как если бы не ожидал, что она может оказаться здесь, перед ним. Он подхватил свой левиафанский меч, сохраненный Лисой, — тот самый, про который выносливым зрителям известно, что он выточен из зуба древнего гигантского морского чудовища, обитавшего счастливо и мирно (пока принц Винг не исхитрился погубить его) в зачарованном подземном море, на третьем этаже, — пронзил статую Джорджа Вашингтона, как кебаб, и пригвоздил ее к дереву. Он стукнул Лису по голове, сбил с ног и упрятал в карточный каталог. Он набил ей рот мхом и грязью, так что она ничего не могла сказать, а затем обвинил в заговоре с целью убийства Досточтимой Маргарет посредством колдовства. Он сказал, что Лиса куда коварнее, чем Запрещенная Книга. Он отрезал хвост Лисы и уши, он вонзил в нее отравленный нож с собакой на рукоятке, который они вместе с Лисой похитили некогда из тайного дома его матери. Потом он бросил Лису, упрятанную в карточный каталог, изможденную и истекающую кровью, ее прекрасная голова свисала вниз. Он чихнул (у принца Винга аллергия к ратным трудам) и пошел прочь, к стеллажам. Библиотекари повыползали из своих укрытий. Они освободили Лису и смыли с ее лица кровь. Они поднесли зеркало к ее губам, но поверхность его не замутилась.

Когда библиотекари выдернули из дерева левиафанский меч принца Винга, то Джордж Вашингтон доплелся, пошатываясь, и подхватил Лису в объятия. Он упрятал ее уши и хвост в просторных карманах своего подкрашенного птичьим дерьмом медно-зеленого редингота. Он понес Лису вниз на семнадцать пролетов лестницы, миновал зачарованного невоспитанного Сфинкса на восьмом этаже, миновал зачарованное и бурное подземное море на третьем этаже, миновал еще более зачарованную стойку на первом этаже и вышел из кованных латунных дверей Свободной народной библиотеки Древа Мира. Никто в «Библиотеке» ни в одной из серий ни разу не выбирался наружу. В Библиотеке в изобилии имеется все то, ради чего обычно нужно выходить наружу: деревья, озера, гроты, поля, горы и обрывы (там полно, разумеется, и всяких домашних вещей вроде книг). За пределами Библиотеки все покрыто пылью, все красное и инопланетное, как если бы Джордж Вашингтон вынес Лису на поверхность Марса.

— Сейчас я мог бы реально наброситься на прохладную «Эйфорию», — говорит Джереми. Они с Карлом идут домой.

«Эйфория» — это «Тоник для Библиотекарей — Когда Бдительность Недостаточна». Реклама «Эйфории» частенько звучит в «Библиотеке». Хотя никто толком не знает, для чего нужна «Эйфория», содержит ли она алкоголь или кофеин, какова на вкус, и даже газирована она или нет, — всякий, включая Джереми, время от времени жаждет выпить стакан «Эйфории».

— Можно спросить тебя кое о чем? — говорит Карл.

— Почему ты всегда это говоришь? — говорит Джереми. — Что мне остается ответить? Нет, нельзя?

— Что там у тебя с Талис? — говорит Карл. — О чем вы говорили в кухне?

Джереми видит, что Карл преисполнен Бдительности.

— Я ей снился, — говорит он, неохотно.

— Так она тебе нравится? — говорит Карл. У него на подбородке содрана кожа. Теперь Джереми уверен, что Карл пытается бриться. — Потому что, помнишь, мне первому она понравилась.

— Мы просто поговорили, — говорит Джереми. — Так ты брился? Потому что я никогда не замечал у тебя на лице волос. Ты с бритвой — это просто курам на смех, Карл. Это как голосовать за республиканцев (если бы мы были достаточно взрослыми, чтобы голосовать). Или пердеть на уроках музыки.

— Не пытайся сменить тему, — говорит Карл. — Когда вы с Талис разговаривали до этого?

— Однажды мы говорили о книге Дайаны Уинн Джонс[7] которую Талис взяла в библиотеке. Она случайно уронила ее в ванну. Она хотела знать, не мог бы я сказать об этом своей матери, — говорит Джереми. — А еще мы как-то говорили об утилизации отходов.

— Заткнись, Микроб, — говорит Карл. — Кстати, что там с Элизабет? Мне кажется, тебе нравится Элизабет!

— Кто тебе сказал? — говорит Джереми. Карл смотрит на него во все глаза.

— Эми сказала, — говорит Карл.

— Я никогда не говорил Эми, что мне нравится Элизабет, — говорит Джереми. Значит, в придачу к болтливому рту, Эми научилась читать мысли. Что за ужасное, убийственное сочетание!

— Нет, — нехотя говорит Карл, — Элизабет сказала Эми, что ты ей нравишься. Поэтому я решил, что и тебе она нравится.

— Я нравлюсь Элизабет? — говорит Джереми.

— Очевидно, ты нравишься всем, — говорит Карл с сожалением в голосе. — Что в тебе такого? Не такой уж ты особенный. У тебя смешной нос и дурацкие волосы.

— Спасибо, Карл, — Джереми меняет тему. — Ты думаешь, Лиса в самом деле умерла? Насовсем?

Он ускоряет шаг, так что Карлу приходится почти бежать, чтобы успевать за ним. Пока что Джереми намного выше Карла, и он хотел бы наслаждаться таким положением вещей как можно дольше. Зная Карла, можно быть уверенным, что он или тоже подрастет, или отрубит Джереми ноги по колено.

— Они прибегнут к магии, — говорит Карл. — А может, все это было во сне. Они оживят ее. Я никогда не прощу, если они убили Лису. И если тебе нравится Талис, этого я тоже тебе никогда не прощу. И я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я думаю, что сдержу свое слово, но, если ты отвалишь, то я все равно прощу тебя и мы будем дружить снова, как в седьмом классе. Но я не буду, и ты ошибаешься, и мы не будем. Мы никогда больше не будем дружить.

Джереми не произносит ни слова. Конечно, Талис ему нравится. Он даже не отдавал себе отчета, насколько сильно, вплоть до самого недавнего времени. До сегодняшнего дня. Пока Карл не открыл рот. Элизабет ему нравится тоже, но как можно сравнить Элизабет и Талис? Никак. Элизабет — это Элизабет, а Талис — это Талис.

— Когда ты попытался поцеловать Талис, она стукнула тебя боа-констриктором, — говорит он. Это был боа-констриктор, принадлежащий Эми. Вероятно, так вышло случайно. Карлу не следовало целовать девушек с боа-констриктором в руках.

— Просто помни, что я сказал, — говорит Карл, — тебе может нравиться кто угодно. Но только не Талис.

«Библиотека» идет по телевизору уже два года. Четкого расписания нет. Иногда дважды в неделю, а потом перерыв на несколько недель. Часто новые серии начинаются ночью. Существует большое интернет-сообщество, которое часами сканирует каналы, посылая сигналы и ложные сигналы; фаны обмениваются теориями, кассетами, файлами; пишут фанфики. Элизабет научила свой компьютер выкрикивать: «Вставай, Элизабет! Телевизор не ждет!» — когда достойные доверия сигнальные сайты «Библиотеки» выслеживают новую серию.

«Библиотека» — пиратское телешоу. Его показали раз или два на основных каналах, но обычно оно появляется на каналах, которые Джереми называет каналами-призраками. Те, которые пусты, если только ты не платишь за несколько сотен телеканалов кабельного телевидения. На них случаются рекламные паузы, но рекламируются товары наподобие «Эйфории». Они совсем не похожи на настоящие товары, которые в самом деле можно купить. Часто эти рекламы даже не на английском или каком другом узнаваемом языке, хотя мелодии в них привязчивы. Вонзаются в голову.

У эпизодов «Библиотеки» нет регулярного расписания, списка участников, а иногда даже диалогов. Один из эпизодов «Библиотеки» происходит в верхнем ящике карточного каталога, в смолистой тьме, разговоры ведутся на азбуке Морзе с субтитрами. Больше ничего. Никто никогда не претендовал на то, что ему принадлежит идея «Библиотеки». Никто никогда не брал интервью ни у кого из актеров, никто никогда не натыкался на съемочные площадки, съемочную бригаду или сценарий, хотя в одном из эпизодов, который сделан в стиле документального фильма, актеры снимали съемочную бригаду, но у всех на головах были бумажные мешки.

Когда Джереми приходит домой, отец варит в кастрюле перевернутую пиццу.

Знакомства с писателями обычно разочаровывают — в лучшем случае. Писатели, которые пишут сексуальные триллеры, не обязательно сексуальны или триллерны сами по себе. Детские писатели могут выглядеть, скорее, как бухгалтеры или убийцы с топорами, если уж на то пошло. Писатели романов ужасов редко выглядят устрашающе, но часто оказываются хорошими поварами.

Между тем, Гордон Стренгл Марс выглядит вполне устрашающе. У него длинные тонкие пальцы — сейчас перемазанные соусом от пиццы — вот почему он выбрал Стренгл[8] в качестве фальшивого второго имени. У него очень светлые волосы, за которые он дергает себя, когда пишет, пока они не встают торчком. У него скверная привычка появляться у вас за спиной, когда вы этого не ждете. Его глаза глубоко посажены, он исключительно редко моргает. Карл говорит, что отец Джереми смотрит на вас, как будто представляет, что вы угодили в сети гигантского паука. Что, по-видимому, верно.

Люди, которые читают книжки, никогда не интересуются вопросом, являются ли их любимые писатели заодно хорошими родителями. Почему, собственно, они должны ими быть?

Гордон Стренгл Марс — ворует в магазинах забавы ради. У него сложная негласная договоренность с местным книжным магазином, где, в обмен на автографы к романам Гордона Стренгла Марса, отцу позволяется утаскивать книги. Рано или поздно туда заходит мать Джереми и выписывает чек.

Джереми испытывает к отцу сложные чувства. Отец — скряга и мелкий воришка, но все-таки Джереми любит его.

Отец редко показывает характер, общаясь с Джереми, он всегда интересуется жизнью Джереми и дает интересные (хотя и сбивающие с толку) советы, когда Джереми просит. Например, когда Джереми спросил, стоит ли поцеловать Элизабет, тот предположил, что Джереми, целуя Элизабет, не боится гигантских пауков. В ответах отца Джереми обычно присутствуют гигантские пауки.

Когда Джереми и Карл не разговаривали друг с другом, именно отец Джереми помирил их. Он завлек Карла к ним домой, а потом запер обоих у себя в кабинете. Он не выпускал их наружу, пока они не стали разговаривать.

— Я придумал классную идею для твоей книги, — говорит Джереми. — Что если один из пауков сплетет паутину на футбольном поле, в футбольных воротах. И что если вратарь не заметит этого до середины игры? Может ли футболист убить паука мячом, если наподдаст как следует? Взорвется ли паук? Или, даже лучше, паук может проткнуть мяч своими огромными ядовитыми клыками. Это тоже было бы круто.

— Мать в гараже, — говорит Гордон Стренгл Марс, — хочет с тобой поговорить.

— Ох, — говорит Джереми. Совершенно внезапно он вспоминает, что Лиса из сна Талис пыталась ему позвонить. Чтобы предупредить его. Интуитивно он понимает, что родители виноваты в том, что Лиса умерла, как если бы они сами убили ее.

— О тебе? Вы разводитесь?

— Не знаю, — говорит отец. Он пожимает плечами. Корчит гримасу. Такие гримасы отец Джереми корчит часто, и его лицо становится еще более противным и злодейским, чем обычно.

— Что ты натворил? — говорит Джереми. — Тебя поймали при попытке кражи в «ВолМарте»?[9]

— Нет, — говорит отец.

— У тебя есть кто-то на стороне?

— Нет, — опять говорит отец. Теперь он выглядит разочарованным, то ли в себе, то ли в Джереми, задающем такие ужасные вопросы.

— Я проиграл. Хватит об этом.

— Как твоя книга? — говорит Джереми. В голосе отца есть нотки, от которых Джереми хочется кого-нибудь пнуть. Но, как назло, когда гигантские пауки по-настоящему нужны, их не оказывается рядом.

— Об этом я тоже не хочу говорить, — говорит отец, приобретя, если это возможно, еще более пристыженный вид. — Иди скажи матери, обед будет готов через пять минут. Можем посмотреть новую серию «Библиотеки» после обеда, если только ты не видел ее уже тысячу раз.

— Ты знаешь, что в конце? Мама тебе уже сказала, что Лиса…

— Вот дерьмо! — перебивает отец. — Они убили Лису?

Потому-то и тяжело быть писателем, думает Джереми.

Даже самые крутые и удивительные повороты редко становятся для тебя неожиданностями. Ты знаешь, куда ведет каждый рассказ.

Мать Джереми — сирота. Отец Джереми утверждает, что ее воспитали оставшиеся не у дел звезды немого кино, и это правда, она напоминает персонаж из фильмов с Гарольдом Ллойдом.[10] У нее призывно-взъерошенный вид, как будто ее только что привязали к железнодорожным путям или только что отвязали от них. Она познакомилась с Гордоном Марсом (до того как он прибавил к своему имени Стренгл и опубликовал первый роман) в продуктовом отделе торгового центра в Нью-Джерси и влюбилась в него прежде, чем поняла, что он писатель и вдохновенный магазинный вор Она не прочла ничего из его сочинений, они не поженились, что со стороны отца Джереми было типичной коварной уловкой.

Мать Джереми не читает романов ужасов. Она не любит истории о привидениях или необъяснимых феноменах или даже о феноменах, требующих сложных технических объяснений. Например, микроволны, аэропланы. Она не любит Хеллоуин и даже хеллоуинские конфеты. Отец Джереми дает ей специальные издания своих романов, где самые устрашающие страницы склеены.

Мать Джереми скорее молчалива, чем наоборот. Ее зовут Алис, и иногда Джереми думает, что двух самых молчаливых из его знакомых зовут Алис и Талис. Но мать и Талис молчаливы по-разному. Мать Джереми принадлежит к породе людей, как будто хранящих что-то скрытое, что-то тайное. В то время как Талис — сама тайна. Мать Джереми легко могла бы быть тайным агентом. А Талис — смертельный луч, или ключ к бессмертию, или что-то, что тайные агенты должны сохранять в тайне. Зависнуть с Талис — все равно, что зависнуть с черной дырой.

Мать Джереми сидит на полу гаража, рядом с большим картонным ящиком. У нее в руках фотоальбом. Джереми садится рядом.

Фотографии кота на заборе и чего-то неясного, напоминающего кита, дирижабль или буханку хлеба. Фотографии маленькой девочки, сидящей рядом с женщиной. У женщины — меховой воротник с острой маленькой мордочкой, четырьмя лапами и хвостом. Джереми чувствует внезапный приступ острой боли. Смерть Лисы — первая смерть, сколько-нибудь его взволновавшая, хотя речь идет о вымышленном персонаже. Маленькая девочка на фотографиях выглядит чрезвычайно бледной, как будто ее только что стукнули молотком. Как будто кто-то за пределами кадра сказал ей: «Улыбнись! Твои родители умерли!»

— Клео, — говорит мать Джереми, указывая на женщину, — это Клео. Она тетка моей матери. Жила в Лос-Анджелесе. Я отправилась жить к ней, когда мои родители умерли. Мне было четыре года. Я знаю, что никогда не говорила о ней. Я никогда не знала, что о ней сказать.

Джереми сказал:

— Она хорошо к тебе относилась?

Мать сказала:

— Она пыталась хорошо ко мне относиться. Она не собиралась взваливать на себя бремя воспитания маленькой девочки. Что за неудачная фраза! Взвалить бремя. Как будто она была лошадью. Как будто кто-то посадил меня ей на спину, и я никогда не спускалась на землю. Ей нравилось покупать мне одежду. У нее была страсть к одежде. Она была несчастна. Много пила. Она любила ходить в кино после обеда и на спиритические сеансы вечером. У нее были любовники. Некоторые из них были полной дрянью. Любовью ее жизни был мелкий гангстер. Он умер, она так и не вышла замуж. Она всегда говорила, что брак — это шутка, а жизнь — еще большая шутка, и ей попросту не хватает чувства юмора. Поэтому очень трудно вообразить, что все эти годы она занималась свадебной часовней.

Джереми смотрит на мать. Она наполовину улыбается, наполовину морщится, как будто у нее болит живот.

— Я сбежала, когда мне было шестнадцать. И больше никогда ее не видела. Однажды она прислала мне письмо, через издателей твоего отца. Она сказала, что прочла все его книги — так она и нашла меня, потому что он продолжает посвящать их мне. Она сказала, что надеется, что я счастлива, и что она думает обо мне. Я тоже написала ей. Я послала твою фотографию. Но она так и не ответила на мое письмо. Звучит как эпизод «Библиотеки», не так ли?

Джереми говорит:

— Так ты об этом хотела мне сказать? Папа говорил, ты хочешь сказать мне что-то.

— Это только часть, — говорит мать, — я должна поехать в Лас-Вегас, проверить кое-что, связанное с этой свадебной часовней. Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

— Значит, ты об этом хотела поговорить? — говорит Джереми, хотя знает, что есть еще что-то. На лице матери все та же грустная полуулыбка.

— Микроб, — говорит мать, — ты знаешь, что я люблю твоего отца, правда?

— И что? — говорит Джереми. — Что он такого сделал?

Мать перелистывает фотоальбом.

— Смотри, — говорит она, — это было, когда ты родился.

На снимке отец держит Джереми, как будто кто-то только что вручил ему зачарованный фарфоровый чайник. Отец широко улыбается, но при этом выглядит запуганным. Он выглядит как ребенок. Пугливый, пугающий ребенок.

— Он тоже не хотел мне ничего говорить, — говорит Джереми, — видимо, дело паршиво. Если вы разводитесь, я думаю, вы должны набраться смелости и сказать мне.

— Мы не разводимся, — говорит мать, — но будет неплохо, если мы с тобой поедем в Лас-Вегас. Мы могли бы остаться там на несколько месяцев, пока я не вступлю во владение наследством. Позаботиться о недвижимости Клео. Я собираюсь поговорить с твоими учителями. Я оставила заявление в библиотеке. Воспринимай это как приключение.

Она замечает тень на лице Джереми.

— Нет, прости меня. Я сказала глупость. Я знаю, что это вовсе не приключение.

— Я не хочу ехать, — говорит Джереми, — все мои друзья здесь! Я не могу попросту уехать и бросить их. Это было бы ужасно!

Все это время он готовился к самым ужасным вещам, какие только можно услышать. Он представлял себе разговор, в котором мать открывает ему страшный секрет. Он воображал, что сохранит спокойствие и рассудительность. Воображаемые родители рыдали и просили понять их. Воображаемый Джереми понимал. Он воображал, что понимает все. Но сейчас, когда мать говорит, сердце Джереми бьется в ускоренном ритме, а легкие наполняются воздухом, как будто он бежит. Он начинает истекать потом, хотя пол в гараже холодный. Ему хотелось бы оказаться на крыше с телескопом. Попадаются метеориты, невидимые невооруженным глазом, которые несутся по небу в направлении Земли. Лиса умерла. Все, с кем он знаком, — обречены. Он знает, что принимает все слишком близко к сердцу. Но это знание ничуть не помогает.

— Я знаю, это ужасно, — говорит мать. Она кое-что понимает в ужасе.

— Так почему я не могу остаться здесь? — говорит Джереми. — Ты будешь улаживать дела в Лас-Вегасе, а я останусь здесь с папой. Почему я не могу остаться?

— Потому что он вставил тебя в книгу! — говорит мать. Она пронзает словами. Он никогда не слышал, чтобы она говорила так сердито. Мать никогда не сердится. — Он вставил тебя в одну из своих книг! Я зашла в его кабинет, рукопись лежала на столе. Я увидела твое имя, взяла рукопись и стала читать.

— И что? — говорит Джереми. — Он и раньше вставлял меня в свои книги. Всякую ерунду, которую я говорил. Вроде того, как в восемь лет, когда у меня была температура, и я сказал ему о деревьях, полных мертвецов в клоунских шляпах. Или когда я случайно поджег его кабинет.

— Нет, это не то, — говорит мать, — речь идет о тебе. О тебе. Он даже не заменил имя. Мальчик в книге занимается бегом с барьерами и хочет стать ученым в области ракетостроения и лететь на Марс. Он умненький, и забавный, и милый, его лучшая подружка Элизабет влюблена в него. Он разговаривает как ты и выглядит как ты. А потом, Джереми, он умирает. У него опухоль мозга и он умирает. Он умирает. Никаких гигантских пауков. Только ты, и ты умираешь.

Джереми молчит. Он представляет, как отец пишет сцену, в которой мальчик по имени Джереми умирает, и плачет, тихонечко. Он воображает этого мальчика-Джереми, персонажа-Джереми умирающим. Бедный обездоленный ребенок.

Теперь у Джереми и Лисы есть кое-что общее. Оба они придуманы. Оба мертвы.

— Элизабет влюблена в меня? — говорит он. Просто из принципа он никогда не доверяет словам Карла. Но если так написано в книге, то, должно быть, это правда.

— Вот дерьмо, — говорит мать, — я правда не хотела этого говорить. Я так сердита на него. Мы женаты семнадцать лет. Я была только на четыре года старше, чем ты теперь, Джереми, когда мы с ним познакомились. Мне было девятнадцать. Ему всего двадцать. Мы были младенцами. Можешь ли ты вообразить это? Я могу смириться с поющим унитазом, магазинными кражами и обивкой кресел, я могу простить ему жадность. Но он убил тебя, Джереми. Он вписал тебя в книгу и убил. Он знает, что так нельзя делать. Он сам себя стыдится. Он не хотел, чтобы я тебе говорила. Я не хотела тебе говорить.

Джереми сидит и размышляет.

— Я все еще не хочу ехать в Лас-Вегас, — говорит он, — может, папа съездит вместо нас?

Мать говорит:

— Неплохая идея.

Но он уверен, что она уже разрабатывает их совместный маршрут.

В одной из серий «Библиотеки» все были невидимками. Актеров не было видно: только книги, книжные полки и учебные кабины на пятом этаже, куда монетные автоматы-колдуны являются флиртовать и творить свои чары. Невидимые Запрещенные Книги сражались с невидимыми пиратами-колдунами, а пираты-колдуны сражались с Лисой и ее друзьями, тоже невидимыми. Борьба была суровой, с множеством смертельных случаев. Было слышно, как они воюют. Полки переворачивались. Книги летали по воздуху. Невидимые живые перебирались через невидимых мертвецов, но нельзя было понять, кто умер, вплоть до следующей серии. Некоторые из персонажей — Случайный Меч, Лохматый Сейф и Птолемей Креветка, который (подобно Вогонам в «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса) писал настолько плохие стихи, что они убивали всякого, кто читал их, — исчезли навеки, и никто не знает, мертвы они или нет.

В другой серии Лиса похитила волшебное снадобье у «Норн»[11] — пророческой женской музыкальной группы, которая гвоздь программы в кабаре на бельэтаже Свободной народной библиотеки Древа Мира. Она случайно вспрыснула себе это снадобье, забеременела и родила клубок змей, показавший ей точную полку, где библиотекари-ренегаты упрятали старую и ужасную колдовскую книгу, которая не была переведена, пока Лиса не попросила змей о помощи. Змеи сплетались и извивались на земле, выписывая слова, буква за буквой, своими телами. Переведя для Лисы книгу, они зашипели и испарились. Сначала они превратились в огненные линии на земле, а после и вовсе исчезли. Лиса плакала. Это был единственный раз, когда она плакала, за все время. Она вовсе не похожа на принца Винга. Принц Винг — рёва-корова.

В «Библиотеке» персонажи никогда не возвращаются, если умирают. Как будто умирают по-настоящему. Поэтому, возможно, Лиса в самом деле умерла и в самом деле не вернется назад. В «Библиотеке» болтается пара привидений, но они всегда были привидениями, с самого начала сериала. Нет ни злобных поддельных двойников, ни вампиров. Но однажды, хотелось бы надеяться, злобные поддельные двойники возникнут. Кто же не любит злобных поддельных двойников?

— Мама сказала, что ты обо мне написал, — говорит Джереми. Мать до сих пор в гараже. Он чувствует себя теннисным мячиком в игре, где игроки любят его очень-очень сильно, даже когда швыряют, и отбивают, и посылают назад и вперед, назад и вперед.

Отец говорит:

— Она сказала, что не будет говорить тебе, но, думаю, рада, что сказала. Прости, Микроб. Есть хочешь?

— Она собирается в Лас-Вегас на следующей неделе. Хочет, чтобы я с ней поехал, — говорит Джереми.

— Знаю, — говорит отец, до сих пор не выпуская из рук кастрюлю с перевернутой пиццей. — Постарайся не беспокоиться об этом. Думай об этом как о приключении.

— Мама говорит, что все это глупости. Дашь прочесть книгу про меня? — говорит Джереми.

— Нет, — говорит отец, в упор глядя на Джереми, — я ее сжег.

— Правда? — говорит Джереми. — И компьютер тоже сжег?

— Компьютер не сжег, — говорит отец, — но прочесть ты не можешь. Она все равно была плохая. Хочешь, посмотрим вместе «Библиотеку»? Будешь есть эту проклятую пиццу? Я, может, никудышный отец, но хороший повар. И если ты любишь меня, то с благодарностью поешь проклятую пиццу.

И вот они сидят вдвоем в оранжевом кресле, Джереми ест пиццу и, в компании отца, во второй с половиной раз смотрит «Библиотеку». Таймер отключает свет в гостиной, и принц Винг опять убивает Лису. И тогда Джереми идет в постель. Отец отправляется писать или жечь написанное. Все равно. Мать до сих пор в гараже.

На столе Джереми клочок бумаги с телефоном. Он мог бы при желании позвонить в телефонную будку. Когда он набирает номер, раздаются длинные гудки. Джереми сидит в темноте на кровати и слушает их. Когда ему почти надоело, кто-то берет трубку. Этот кто-то молчит, и Джереми говорит:

— Алло? Алло?

Кто-то дышит в телефон на другом конце провода. Кто-то говорит мягким, музыкальным, тонким голосом:

— Сейчас я не могу говорить, дитя. Перезвони позже, — и вешает трубку.

Джереми снится, что он сидит рядом с Лисой на диване, который его отец оббил паучьим шелком. Отец похитил паутину из торговых центров для гигантских пауков. Из своих собственных книг. Это магазинная кража или автоплагиат? Диван мягкий, серый и чуточку клейкий. По обе стороны от него сидит по Лисе. Правую Лису играет Талис, левую — Элизабет. Обе Лисы смотрят на него с огромным состраданием.

— Вы мертвы? — говорит Джереми.

— А ты? — говорит Лиса, которую играет Элизабет, тем самым безошибочно узнаваемым голосом Лисы, который, как сказал однажды отец Джереми, звучит как сексуальный и безумный воздушный шарик. У Джереми болит голова от того, что он слышит, как голос Лисы выходит изо рта Элизабет.

Лиса, напоминающая Талис, вообще ничего не говорит. Надпись на ее футболке такая мелкая и такая иностранная, что Джереми не может прочесть ее, не рискуя показаться пялящимся на грудь Лисы-Талис. Вероятно, там написано нечто, что ему необходимо знать, но он никогда не сможет это прочесть. Он слишком хорошо воспитан и слишком слаб в иностранных языках.

— Эй, смотрите, — говорит Джереми, — нас показывают по телевизору!

В телевизоре он сидит между двух Лис на сером диване посреди поля, заросшего красными маками.

— Мы в Лас-Вегасе?

— Мы не в Канзасе, — говорит Лиса-Элизабет, — сделай кое-что для меня.

— Что? — говорит Джереми.

— Если я скажу тебе во сне, — говорит Лиса-Элизабет, ты не забудешь. Когда ты проснешься, тебе нужно вспомнить, что ты должен позвонить мне. Продолжай набирать номер, пока не дозвонишься.

— Как я вспомню, что нужно позвонить тебе, — говорит Джереми, — если я не вспомню, что ты сказала мне во сне? Чем я могу тебе помочь? Что здесь делает Талис? Что написано на ее футболке? Почему вы обе Лисы? Мы на Марсе?

Лиса-Талис продолжает смотреть телевизор. Лиса-Элизабет опять открывает свой милый и хорошенький, как у Hello Kitty, ротик. Она рассказывает Джереми все. Растолковывает все. Она переводит надпись с футболки Талис, которая мигом объясняет все, что Джереми хотел знать о Талис. Она отвечает на все вопросы о девочках, когда-либо интересовавшие Джереми. И Джереми просыпается.

Темно. Джереми врубает свет. Сон уходит от него. Снилось что-то о Марсе. Элизабет спрашивала, кто, по его мнению, красивее: Талис или Элизабет. Обе смеялись. У обеих были острые лисьи ушки. Они хотели, чтобы он что-то сделал. Был какой-то номер, предполагалось, что он позвонит по нему. Предполагалось, что он сделает что-то.

Через две недели, пятнадцатого апреля, Джереми с матерью сядут в микроавтобус и отправятся в Лас-Вегас. Каждое утро, перед школой, Джереми подолгу принимает душ, и отец совсем ничего не говорит. Иногда кажется, что у родителей вполне хорошие отношения. В другой день они даже не смотрят друг на друга. Отец Джереми не выходит из кабинета. А на следующий день Джереми приходит домой и видит, что мать сидит на коленях у отца. Они улыбаются, как будто знают какую-то глупую тайну. Они даже не замечают Джереми, когда тот проходит через комнату.

Но уж лучше так. Если они замечают его, то ведут себя виновато и странно, как будто ломают ему жизнь. Гордон Марс готовит блинчики каждое утро, а макароны с сыром — любимую еду Джереми — каждый вечер. Мать Джереми просчитывает маршрут. Они будут колесить по стране и останавливаться в библиотеках, потому что мать любит библиотеки. Но она вдобавок купила двухместную палатку, два спальных мешка и портативную кухонную плиту, чтобы они смогли разбить лагерь, если Джереми захочет. Несмотря на то, что мать Джереми ненавидит природу.

После того как мать закончила с покупками, Гордон Марс стал все выходные проводить в гараже. Он не разрешает смотреть, чем занимается, а когда позволяет им зайти, оказывается, что он убрал задние сиденья микроавтобуса, заменив их на два дивана, один напротив другого, обитые фальшивым мехом цвета электрик.

Теперь им придется забираться внутрь через багажник, потому что один из диванов перекрыл раздвижную дверь. Отец Джереми говорит с довольным видом:

— Теперь вам не придется ставить палатку на природе, если не захотите. Можно спать внутри. Внизу есть место для чемоданов. У диванов даже есть ремни безопасности.

Над диванами отец Джереми укрепил деревянные полочки, которые откидываются на цепях от стенок и становятся столом. С потолка свисает дорожных габаритов диско-шар, а за водительским сиденьем приделана деревянная панель — с липучками и черной стеганой подкладкой — отец Джереми объяснил, что они смогут повесить на нее портрет женщины с яблоком и ножом.

Микроавтобус выглядит порождением «Библиотеки». Мать Джереми разражается слезами. Убегает в дом. Отец Джереми беспомощно говорит:

— Я всего лишь хотел ее рассмешить.

Джереми хочется сказать: «Я ненавижу вас обоих». Но он не скажет этого, нет. Было бы легче, если бы сказал.

Когда Джереми сказал Карлу о Лас-Вегасе, Карл двинул его в живот. Потом он сказал:

— Ты сказал Талис?

Джереми сказал:

— Я думал, ты хорошо ко мне относишься. Я думал, ты скажешь мне не ехать, что эта поездка сосет, я думал, ты не станешь меня бить. Почему ты ударил меня? Что, Талис — единственная тема твоих размышлений?

— Типа того, — сказал Карл. — Большую часть времени. Прости, Микроб, конечно, я не хочу, чтобы ты ехал, и да, твой отъезд меня парит. Мы считались лучшими друзьями, но ты все время делаешь что-то этакое, а я — никогда. Я никогда не ездил через всю страну, никогда не был в Лас-Вегасе, хотя мне бы сильно хотелось. Я не могу переживать за тебя, потому что — клянусь чем угодно — пока ты будешь там, ты проберешься в какое-нибудь казино, поиграешь на игорных автоматах и выиграешь миллион баксов. Это ты должен меня жалеть. Я остаюсь. Оставишь мне свой грязный велик, пока ты там?

— Конечно, — сказал Джереми.

— А телескоп? — сказал Карл.

— Я беру его с собой, — говорит Джереми.

— Ладно. Звони мне каждый день, — сказал Карл, — и шли е-мэйлы. Ты должен рассказать мне о девочках из варьете в Лас-Вегасе. Я хочу знать, какого они роста. Чей это номер?

Карл держал в руках клочок бумаги с номером телефонной будки Джереми.

— Мой, — сказал Джереми, — это моя телефонная будка. Та, что я унаследовал.

— Ты звонил туда? — говорит Карл.

— Нет, — сказал Джереми. Он звонил в будку несколько раз. Но это не игра. Карл наверняка думает, что это игра.

— Круто, — сказал Карл, прошел вперед и набрал номер.

— Алло, — сказал Карл, — я хотел бы поговорить с человеком, ответственным за жизнь Джереми. Это лучший друг Джереми, Карл.

— Не смешно, — сказал Джереми.

— Моя жизнь скучна, — сказал Карл в трубку, — я никогда ничего не получал в наследство. Девочка, которая мне нравится, не хочет со мной говорить. Так есть там кто-нибудь? Хочет ли кто-нибудь поговорить со мной? Хочет ли кто-нибудь поговорить с моим другом, Хозяином Телефонной Будки? Джереми, они требуют, чтобы ты убирался прочь из телефонной будки.

— Не смешно, — сказал Джереми, и Карл повесил трубку.

Джереми сказал Элизабет. Они сидели на крыше дома Джереми, и он все ей рассказал. Не только о Лас-Вегасе, но и о своем отце, и о том, как он вписал Джереми в книгу без гигантских пауков.

— Ты читал ее? — говорит Элизабет.

— Нет, — говорит Джереми, — он не разрешает. Не рассказывай Карлу. Я сказал ему только, что мы с мамой должны уехать на несколько месяцев, чтобы разобраться со свадебной часовней.

— Я не скажу Карлу, — сказала Элизабет. Она наклонилась вперед и поцеловала Джереми. Очень неожиданно и быстро, но они не свалились с крыши. В этом рассказе никто не падает с крыши.

— Ты нравишься Талис, — сказала Элизабет, — так говорит Эми. Возможно, и она тебе нравится. Не знаю. Но я подумала, что сейчас должна поцеловать тебя. Просто на случай, если я больше не смогу поцеловать тебя.

— Ты сможешь поцеловать меня еще, — сказал Джереми. — Видимо, я не нравлюсь Талис.

— Нет, — сказала Элизабет, — я имею в виду, давай не будем. Я хочу, чтобы мы остались друзьями, а это довольно трудно — остаться друзьями, Микроб. Посмотри на себя и на Карла.

— Я не буду целоваться с Карлом, — сказал Джереми.

— Смешно, Микроб. Мы должны устроить вечеринку-сюрприз в твою честь, прежде чем ты уедешь, — сказала Элизабет.

— Не надо, — сказал Джереми. Возможно, ему хватило одного поцелуя.

— Знаешь, если бы я рассказала об этом Эми, вечеринка не получилась бы сюрпризом, — сказала Элизабет. — Эми взорвалась бы на миллион кусочков, и все эти крошечные кусочки принялись бы вопить: «Представляешь? Представляешь? Мы устраиваем вечеринку-сюрприз в твою честь, Джереми!» Но учти, хоть я и посвятила тебя в наши планы, это не означает, что никаких сюрпризов не будет.

— Вообще-то я не очень люблю сюрпризы, — сказал Джереми.

— А кто любит? — сказала Элизабет. — Только тот, кто их готовит. Можно устроить вечеринку у тебя? Думаю, это будет что-то вроде Хеллоуина, здесь все похоже на Хеллоуин. Мы могли бы надеть карнавальные костюмы, посмотреть старые серии «Библиотеки» и поесть мороженое.

— Конечно, — сказал Джереми. А потом: — Это ужасно! Что если появится новая серия «Библиотеки», пока я буду в отъезде? С кем я буду ее смотреть?

И он брал. Элизабет стало так жалко Джереми, который смотрит «Библиотеку» один одинешенек, что она снова поцеловала его.

Ни в одном эпизоде «Библиотеки» не участвовали гигантские пауки, хотя однажды Лиса сильно уменьшилась в размерах и Птолемей Креветка носил ее в кармане. Ей пришлось разодрать носовой платок Креветки и завязать себе глаза, чтобы случайно не прочесть черновик ужасных стихов Креветки. А потом выяснилось, что наряду со стихами Креветка припрятал в кармане редкого рогатого Анубиса-уховертку и хранил его неправильно. Птолемей Креветка, как оказалось, беззаботно отнесся к вибрации его смертоносного сверла. Уховертка едва не сожрал Лису, но вместо этого стал ее другом и до сих пор шлет ей рождественские открытки.

Два главных сходства у Джереми с друзьями — это место жительства и любовь к сериалу о библиотеке. Джереми включает телевизор, как только возвращается из школы. Он щелкает каналы, глядя повторы «Стар Трека» и «Закона и Порядка». Если появится новая серия «Библиотеки» до отъезда в Лас-Вегас, то все будет хорошо. Все получится. Мать говорит: «Ты чересчур много сидишь у телевизора, Джереми». Но он продолжает переключать каналы. Потом уходит в свою комнату и берется за телефон.

— Нужно, чтобы новая серия вышла поскорее, потому что мы готовимся к отъезду. Сегодня вечером было бы хорошо. Ты скажешь мне, если новый эпизод начнется сегодня вечером, хорошо?

Молчание.

— Могу я считать это согласием? Было бы проще, если бы у меня был брат, — говорит Джереми телефонной будке. — Алло? Ты слышишь? Или сестра. Я устал все время быть хорошим. Если бы у меня был брат или сестра, мы могли бы быть хорошими по очереди. Если бы у меня был старший брат, у меня лучше бы получалось быть плохим и сердитым. Карл и правда хорошо умеет сердиться. Он научился у своих братьев. Я не хотел бы иметь таких братьев, как у Карла, конечно, но задолбало учиться всему самостоятельно. Чем более нормальным пытаюсь я быть, тем больше мои родители уверены, что я прикидываюсь. Они считают, что это этап, когда я из всего должен вырасти. Они считают, что это ненормально быть нормальным. Потому что нормы больше нет.

И вся эта история с книгой. В духе магазинного воровства. Папа вообразил, что можно пойти и украсть мою жизнь, как вещь из магазина. Я не утрирую. Именно это он и сделал! Я тебе говорил, что однажды он украл хорька из зоомагазина, потому что ему стало перед ним неловко, потом выпустил его дома, и оказалось, что хорек беременный. Пришла эта журналистка, брать у папы интервью, села на один из…

Кто-то стучит в дверь комнаты.

— Джереми, — говорит мать. — У тебя Карл? Не помешаю?

— Нет, — говорит Джереми и вешает трубку. У него появилась привычка звонить в свою телефонную будку каждый день. Когда он набирает номер, раздаются длинные гудки, довольно долго, а потом прекращаются, как будто кто-то взял трубку. На том конце — только молчание, никакого визгливого, похожего на Лисий, голоса, но мирное заинтересованное молчание. Джереми жалуется на все подряд, и тихий некто на том конце провода слушает и слушает. Возможно, это Лиса стоит где-нибудь в телефонной будке и внимательно слушает. Ему интересно, какая инкарнация Лисы слушает его. Есть у Лисы особенность: она никогда не жалеет себя. Она всегда слишком занята. Если бы это действительно была Лиса, она бы повесила трубку.

Джереми открывает дверь.

— Я разговаривал по телефону, — говорит он. Мать входит и садится на кровать. На ней одна из старых фланелевых рубашек отца.

— Ты собрался?

Джереми пожимает плечами.

— Наверное, — говорит он. — Почему ты плакала, когда увидела, что папа сделал с машиной? Тебе не нравится?

— Это все проклятая картина, — говорит мать, — это первая красивая вещь, которую он мне подарил. Надо было заплатить за медицинскую страховку, новую крышу и еду, а он вместо этого купил картину. Я разозлилась. Я ушла от него. Я взяла картину, переехала в гостиницу и сидела там несколько дней. Я собиралась продать картину, но вместо этого влюбилась в нее, вернулась домой и извинилась. Я забеременела тобой, мне без конца хотелось есть и без конца снилось, что кто-то собирается дать мне красивое яблоко, наподобие того, что она протягивает. Когда я рассказала это твоему отцу, он сказал, что не верит ей, она протягивает яблоко, чтобы обмануть, и если ты попытаешься взять его, она вонзит в тебя нож для чистки фруктов. Он говорит, что она — тертый калач и позаботится о нас, пока мы будем в пути.

— Нам правда надо ехать? — говорит Джереми. — Если мы поедем в Лас-Вегас, у меня могут начаться проблемы. Я могу пристраститься к наркотикам, или к азартным играм, или еще к чему-нибудь.

— Ох, Микроб. Ты слишком стараешься быть хорошим мальчиком, — говорит мать. — Ты трудишься над тем, чтобы быть нормальным. Иногда и мне хочется стать нормальной. Возможно, Лас-Вегас подходящее для нас место. Ты берешь книги с собой?

Джереми пожимает плечами.

— Не все. Не могу решить, какие возьму, а какие можно оставить. Мне кажется, если я что-то оставлю, то это навсегда.

— Глупо, — говорит мать, — мы вернемся. Обещаю. Если ты оставишь что-то нужное, отец пришлет тебе. Как думаешь, в библиотеках Лас-Вегаса есть игорные автоматы? Я разговаривала с женщиной из часовни «Адские Колокола», там есть что-то под названием Библиотека Искусств и Любовных ремесел,[12] где хранится принадлежавшее Клео специальное собрание романов ужасов, готических романов и фальшивые копии «Некрономикона».[13] Туда входят через секретный поворачивающийся книжный шкаф. Люди там женятся. Там есть Любовная Лаборатория доктора Франкенштейна, Бальный Салон Маски Красной Смерти и что-то, попросту называемое криптой. Ах да, там есть еще Патио Вампиров и Грот Черной Лагуны, где можно жениться при лунном свете.

— Ты же все это ненавидишь, — говорит Джереми.

— Да, это не в моем вкусе, — признается мать. Потом она говорит: — Во сколько придут твои друзья?

— Около восьми, — говорит Джереми, — ты будешь в карнавальном костюме?

— Мне не нужен карнавальный костюм, — говорит мать. — Я библиотекарь, знаешь ли.

Кабинет отца Джереми — над гаражом. Теоретически никто не должен прерывать его работу, но на практике отец Джереми ничего так не любит, как перерывы, особенно если прерывающий приносит еду. Когда Джереми с матерью уедут, кто будет носить отцу еду? Сердце Джереми каменеет.

Пол покрыт книгами, рулонами и образцами обивочной материи. Отец Джереми лежит ничком на полу, положив ногу на рулон ткани. Это значит, что он думает, а также то, что у него болит спина. Он утверждает, что чувствует себя лучше всего, когда подремывает.

— Я принес тебе чашку «Fruit loops»,[14] — говорит Джереми.

Отец поворачивается и смотрит вверх.

— Спасибо, — говорит он, — который час? Кто-нибудь пришел? Это твой костюм? Мой смокинг?

— Около пяти. Никого еще нет. Нравится? — говорит Джереми. Он нарядился Запрещенной Книгой. Отцовский пиджак ему велик, но он все-таки чувствует себя очень элегантным. Очень зловещим. Мать одолжила ему помаду и перья, и туфли на платформе.

— Это интересно, — признает отец, — и слегка устрашающе.

Джереми ощущает смутное удовольствие, пусть даже прекрасно знает, что отец больше позабавлен, чем устрашен.

— Остальные, вероятно, явятся в образе Лисы или принца Винга. Все кроме Карла. Он будет Птолемеем Креветкой. Он даже написал несколько по-настоящему плохих стихов. Я хочу спросить тебя кое о чем, потому что завтра мы уедем.

— Валяй, — говорит отец.

— Ты правда избавился от романа про меня?

— Нет, — говорит отец. — Не получилось. Хранить его — к несчастью, не хранить — тоже. Не знаю, что с ним делать.

Джереми говорит:

— Я рад, что ты от него не избавился.

— В этом нет ничего хорошего, знаешь ли, — говорит отец, — все только хуже. Это началось, потому что мне надоели гигантские пауки. Я хотел сделать из этого смешную вещицу, чтобы тебе показать. Но потом я написал, что у тебя опухоль мозга, и это перестало быть смешным. Я думал, что смогу спасти тебя — в конце концов, я автор, но болезнь заходила все дальше и дальше. Ты проходил через фазу непослушания. Ты убегал из дому и бил мать. Ты стал настоящим мерзавцем. Но выяснилось, что у тебя опухоль мозга, это-то и заставляло тебя странно себя вести.

— Можно еще спросить? — говорит Джереми. — Ты знаешь, что ты любишь воровать? Ты знаешь, что по-настоящему в этом преуспел?

— Ага, — говорит отец.

— Смог бы ты не воровать какое-то время, если я попрошу? — говорит Джереми. — Мамы не будет рядом, чтобы платить за книги и все прочее, что ты украдешь. Я не хочу, чтобы ты оказался в тюрьме из-за того, что мы уехали в Лас-Вегас.

Отец закрывает глаза и надеется, что Джереми забудет свой вопрос и уйдет. Джереми молчит.

— Да, разумеется, — наконец говорит отец. — Я не буду ничего таскать из магазинов, пока вы не вернетесь домой.

Мать Джереми фотографирует всех. Талис и Элизабет нарядились Лисами, хотя Талис — мертвая Лиса. Она носит фальшивые меховые уши и хвост в прозрачной пластиковой сумочке, еще у нее есть меч, который она оставляет в подставке для зонтиков. Джереми и Талис почти не разговаривали с тех пор, как он ей приснился, и с тех пор, как он сказал ей, что собирается в Лас-Вегас. Она ничего на это не сказала. Типично для Талис.

Из Карла получился превосходный Птолемей Креветка. Запрещенная Книга — костюм Джереми — вызывает всеобщее восхищение.

Костюм Эми — Досточтимая Маргарет — почти так же хорош, как все, что носит Досточтимая Маргарет в телевизоре. Не обошлось даже без спецэффектов: Эми оснастила прическу красными лентами, проволокой, цветным лаком и яичными белками, так что волосы ее похожи на огонь, а еще в них сидят крохотные големы из папье-маше, которые корчат ужасные рожи. Она танцует польку с отцом Джереми. Досточтимая Маргарет страстно любит танцевать польку.

Никто не нарядился принцем Вингом.

Они смотрят серию про одержимого цыпленка, и они смотрят серию про Соленую Жену, и они смотрят серию, где принц Винг и Досточтимая Маргарет угодили под заклятие, поменялись телами и впервые занялись сексом. Они смотрят серию, где Лиса впервые спасает принцу Вингу жизнь.

Отец Джереми делает для всех шоколадные/манговые/кофейные коктейли. Никто из друзей Джереми, кроме Элизабет, не знает о романе. Все думают, что Джереми с матерью попросту решили развлечься. Все думают, что Джереми вернется к концу лета.

— Мне интересно, как они находят актеров, — говорит Элизабет. — Это не настоящие актеры. Наверняка это обычные люди. Но тогда получается, что где-то кто-то должен быть с ними знаком. Что кто-то может написать в Интернет-форуме: эй, это моя сестра! Или: вот с этим мы ходили вместе в школу и устраивали потасовки на уроках физкультуры. Знаете, иногда появляется кто-то, кто говорит, будто что-то знает о «Библиотеке», но всякий раз это оказывается мистификацией. Попросту кто-то хочет засветиться.

— А как насчет человека, который пишет все это? — говорит Карл.

Талис говорит:

— Кто сказал, что это человек?

И Эми говорит:

— Точно, Карл, с чего ты взял, что это пишет человек?

— Может, никто это не пишет, — говорит Элизабет, — может, это волшебство или трансляция из космоса. Возможно, это происходит в действительности. Разве это не круто?

— Нет, — говорит Джереми, — потому что в таком случае Лиса в самом деле умерла. Такой вариант сосет.

— Мне все равно, — говорит Элизабет, — мне все-таки хотелось бы, чтобы это было правдой. Возможно, все это где-то происходило в действительности, как истории с королем Артуром или Робин Гудом, но это всего лишь одна из версий происшедшего. Как волшебный вариант передачи «Сразу после школы».

— Даже если это и придумано, — говорит Эми, — какие-то части могут быть вполне реальными. Например, Библиотека Древа Жизни реальна. Или, возможно, «Библиотека» придумана, но образ Лисы списан с кого-то, с кем автор знаком. Писатели постоянно это делают, правда, Джереми? Думаю, твой отец мог бы написать книгу обо мне. Пусть меня сожрут гигантские пауки. Или я займусь сексом с гигантскими пауками, и у меня родятся паучата. Представляю, как это было бы здорово.

Значит, Эми все-таки не лишена экстрасенсорных способностей, но, надо надеяться, никогда об этом не узнает. Когда Джереми проверяет собственные экстрасенсорные способности, он почти ощущает, что его отец болтается где-то возле гостиной, прислушивается к разговору и, возможно, даже делает заметки. Так всегда поступают писатели. Но Джереми не вполне экстрасенс. Попросту слежка, подслушивание и неожиданные возникновения так же свойственны его отцу, как магазинное воровство и кулинария. Джереми молится всем темным богам, чтобы у него никогда не появилось дара угадывать чужие мысли. Это темный путь, который заканчивается, когда попадаешь в ловушку ночной телепередачи перед невидимой аудиторией невротиков, страдающих бессонницей, в шляпах из фольги, и все хотят заплатить тебе девять девяносто девять в минуту, чтобы ты во всех ужасных подробностях рассказал за эту минуту, о чем сейчас думает их больной кот. Разве это будущее? Он хочет отправиться на Марс. Когда же Элизабет опять поцелует его? Невозможно поцеловать кого-нибудь дважды и больше никогда не целовать. Он старается не думать об Элизабет и поцелуях, на случай если Эми читает его мысли. Он понимает, что пялится на грудь Талис, и переводит взгляд на Элизабет, которая смотрит телевизор. Тем временем Карл уставился на него.

По телевизору Лиса танцует в Невидимом Ночном Клубе с Досточтимой Маргарет, и волосы у той опять готовы вспыхнуть. «Норны» играют свой пронзительный хит из «Давай же, Эйлин». «Норны» знают только две песни: «Давай же, Эйлин» и «Всякий хочет править миром». Они не играют на настоящих музыкальных инструментах. Они играют на писклявых собачьих игрушках и еще на ванне, которая заколдована, но никто не знает — кем, почему и зачем.

— Если бы вы могли выбрать, — говорит Джереми, — невидимость или способность летать, что бы вы выбрали?

Все смотрят на него.

— Только извращенец может захотеть стать невидимым, — говорит Элизабет.

— Если ты невидимка, нужно ходить нагишом, — говорит Карл, — иначе люди увидят твою одежду.

— Если бы ты мог летать, тебе бы пришлось носить термобелье, потому что наверху холодно. Таким образом, все зависит от того, предпочитаешь ли ты носить теплое белье или не носить белья вовсе, — говорит Эми.

Они всегда разговаривают подобным образом. Джереми начинает ощущать тоску по дому, хотя он еще и не уехал.

— Пойду, пожалуй, приготовлю брауниз,[15] — говорит Джереми. — Элизабет, ты не хочешь мне помочь готовить брауниз?

— Тс-с-с, — говорит Элизабет, — вот хороший момент.

В телевизоре Лиса и Досточтимая Маргарет страстно обнимаются. Со стороны Досточтимой это всего лишь шутка.

Родители Джереми уходят спать в час. К трем Эми и Элизабет засыпают на диване, а Карл поднимается наверх, чтобы проверить электронную почту на iBook'e Джереми. В телевизоре волки бродят по тундре сорокового этажа Свободной народной библиотеки Древа Мира. Густо сыплется снег, и библиотекари жгут книги, чтобы согреться, но только самые унылые и нравоучительные книги.

Джереми не знает, куда подевалась Талис, и отправляется ее искать. Она ушла недалеко. Она на лестничной площадке, глядит на тот кусок стены, где должна висеть картина, принадлежащая Алис Марс. У Талис в руках ее меч и пластиковая сумочка. В туалете рядом с лестничной площадкой поющий унитаз еще напевает по-немецки.

— Мы берем картину с собой, — говорит Джереми. — Папа настоял, на случай если по неосторожности подожжет дом, пока нас не будет. Хочешь на нее посмотреть? Я бы всем показал, но все уже спят.

— Конечно, — говорит Талис.

Тогда Джереми берет фонарь, ведет ее в гараж и показывает микроавтобус. Она забирается внутрь и садится на один из сине-меховых диванов. Она оглядывается по сторонам, и он пытается угадать, о чем она думает. Он гадает, не застряла ли у нее в голове унитазная песня.

— Это все папа сделал, — говорит Джереми. Он направляет фонарь на диско-шар. Брызги света разлетаются по тревожным увертливым орбитам. Джереми показывает Талис, как отец повесил картину. Она выглядит чужеродной в микроавтобусе, как если бы ее засунул сюда безумец. Особенно при отсветах от диско-шара. Женщина с картины кажется смущенной и озабоченной, как будто отец Джереми случайно лишил ее защитных сил. Возможно, диско-шар — это ее криптонит.[16]

— Ты помнишь, что я тебе снился? — говорит Джереми. Талис кивает. — Мне кажется, ты снилась мне, ты была Лисой.

Талис взмахивает руками, прижимая к себе костюм, меч, пластиковую сумочку с ушами и хвостом бедной Лисы.

— Ты хотела, чтобы я что-то для тебя сделал, — говорит Джереми, — я должен был как-то тебя спасти.

Талис спокойно смотрит на него.

— Как у тебя получается все время молчать? — говорит Джереми. Это настораживает. Насколько хорошо он чувствует себя с Элизабет, по-дружески, настолько все сейчас непривычно и дискомфортно. Насколько он привык наслаждаться ощущением дискомфорта от общества Талис, настолько сейчас, вдруг, этого нет. Это должно быть как-то связано с сексом. Прекрати думать о сексе, думает он.

Талис открывает рот и опять закрывает его. Потом говорит:

— Я не знаю. Эми так много говорит. Все вы много говорите. Кто-то же должен молчать. Тот, кто слушает.

— Ох, — говорит Джереми, — я-то думал, что у тебя есть трагическая тайна. Например, заикание.

Но дело в том, что тайны не могут иметь тайн, они сами есть тайны.

— Нет, — говорит Талис, — это как будто быть невидимкой, понимаешь? Не говорить. Мне так нравится.

— Но ты не невидимка, — говорит Джереми. — Ни для меня. Ни для Карла. Ты в самом деле нравишься Карлу. Ты нарочно ударила его боа-констриктором?

Но Талис говорит:

— Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Диско-шар вертится и вертится. Джереми от этого как будто укачивает, и как будто он болеет блестящей диско-проказой. Он ничего не отвечает Талис, чтобы почувствовать, как это бывает. Хотя, возможно, это невежливо. Или, возможно, невежливо, когда все говорят, не оставляя для Талис никакого пробела, чтобы вставить словечко.

— Зато ты пропустишь школу, — наконец говорит Талис.

— Ага, — говорит он. Он оставляет еще один пробел, но на этот раз Талис ничего не говорит.

— Мы будем останавливаться во всех этих музеях и прочих заведениях, на протяжении всего пути. От меня ждут, что я буду вести блог для школы и все в нем напишу. Я собираюсь много насочинять.

— Тебе нужно составить список городов с самыми странными именами и ехать через них, — говорит Талис. — Город Конских Голов. Такой на самом деле есть.

— Плантагенет, — говорит Джереми. — Это тоже такой город. Я должен сказать тебе кое-что странное.

Талис, по обыкновению, ждет.

Джереми говорит:

— Я звонил в свою телефонную будку, в ту, что я унаследовал, и кто-то ответил. У нее был голос Лисы, и она сказала мне… она сказала мне перезвонить попозже. Потом я звонил еще несколько раз, но больше не застал ее.

— Лиса — вымышленный персонаж, — говорит Талис, — «Библиотека» — просто телесериал.

Но голос ее звучит неуверенно. Так всегда с «Библиотекой». Никто ничего не знает наверняка. Всякий, кто смотрит ее, хочет и надеется, что это — не просто игра. Это волшебство, настоящее волшебство.

— Я знаю, — говорит Джереми.

— Я хочу, чтобы Лиса существовала в действительности, — говорит Лиса-Талис.

Они уже долго сидят в микроавтобусе. Если Карл ищет их и не может найти, он наверняка подумает, что они занимаются сексом. Он убьет Джереми. Однажды Карл пытался задушить другого мальчика за то, что тот нечаянно помочился на его ботинки. Джереми может даже поцеловать Талис. Так он и делает, хотя у нее все еще в руках меч. Она не пронзает Джереми мечом. Темно, он закрыл глаза, и ему почти удается представить, что он целует Элизабет.

Карл заснул на кровати Джереми. Талис внизу, быстро прокручивает эпизод, где некоторые библиотекари выпили слишком много «Эйфории» и решили отменить Час Рассказов. Не только практику Проведения Часа Рассказов, но сам Час. Эми и Элизабет до сих пор спят на диване. Странно видеть Эми спящей. Она не разговаривает.

Карл храпит. Джереми мог бы залезть на крышу и посмотреть на звезды, но он уже упаковал телескоп. Он мог бы попытаться разбудить Элизабет и полезть с ней на крышу, но внизу сидит Талис. Они с Талис могли бы посидеть на крыше, но он не хочет целовать Талис на крыше. Он дает священную клятву целовать на крыше только Элизабет.

Он берет телефонную трубку. Возможно, он мог бы позвонить в будку и немножко пожаловаться, не разбудив при этом Карла. Папа придет в возбуждение от телефонного счета. Все это звонки в Неваду. Четыре часа утра. Джереми вообще не собирается спать. Его друзья — слабаки.

Телефон звонит, звонит и звонит, наконец кто-то берет трубку. Джереми узнает молчание на другом конце провода.

— Все пришли и уснули, — шепчет он, — поэтому я говорю шепотом. Я даже не думаю, что для них имеет какое-то значение, что я уезжаю. У меня болят ноги. Помнишь, я собирался нарядиться Запрещенной Книгой. Туфли на платформе неудобны. Карл думает, я надел их специально, чтобы наша с ним разница в росте еще увеличилась. Я забыл про свою губную помаду, я целовал Талис, и у нее все лицо сейчас в помаде, хорошо, что все заснули, иначе бы они увидели. Мой папа говорит, что он не будет красть в магазинах, пока мы с мамой не вернемся, но я не верю ему. И эти обивки из фальшивого меха, похожие на…

— Джереми, — странно знакомый, нежный и грубый, дверно-шарнирный голос звучит мягко, — помолчи, Джереми. Мне нужна твоя помощь.

— Ух ты! — говорит Джереми, вовсе не шепчет. — Ух ты, ух ты, ух ты! Это Лиса? Вы действительно Лиса? Это не шутка? Вы существуете? Вы умерли? Что вы делаете в моей телефонной будке?

— Ты знаешь, кто я, — говорит Лиса, и Джереми всем сердцем уверен, что это действительно Лиса, — мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделал.

— Что? — говорит Джереми. Карл на кровати смеется во сне, как будто сама мысль о делающем что-либо Джереми ему смешна.

— Что я могу сделать?

— Мне нужно, чтобы ты украл три книги, — говорит Лиса, — из библиотеки в месте, называемом Айова.

— Я знаю Айову, — говорит Джереми, — я имею в виду, что никогда там не был, но такое место существует, я могу туда поехать.

— Я назову тебе книги, которые нужно украсть, — говорит Лиса, — автор, название и драматичный номер дули…

— Десятичный номер Дьюи, — уточняет Джереми, — в настоящих библиотеках это обычно называется десятичным номером Дьюи.[17]

— В настоящих, — судя по голосу, Лиса позабавлена. — Ты должен все это записать, а также как добраться в библиотеку. Ты должен украсть эти три книги и принести их мне. Это очень важно.

— Это опасно? — говорит Джереми. — Это Запрещенные Книги? Запрещенные Книги все-таки существуют? Что если меня поймают?

— Это не опасно, — говорит Лиса, — просто не позволяй себя поймать. Помни серию из «Библиотеки», где я была маленькой старой дамой с ульем и украла вставные челюсти Твидлского епископа, пока он читал списки гостей, не допускаемых к бракосочетанию Досточтимой Маргарет и сэра Петронеллы Младшего? Помнишь, он даже не заметил?

— Я никогда не видел этой серии, — говорит Джереми, хотя, насколько ему известно, он до сих пор не пропустил ни одной серии «Библиотеки». Он никогда даже не слышал о сэре Петронелле.

— Ох, — говорит Лиса, — возможно, это экскурс в прошлое в одной из последующих серий или что-то вроде того. Это прекрасная серия. Мы зависим от тебя, Джереми. Ты должен украсть эти книги. В них содержатся страшные тайны. Я не могу произнести названия вслух. Я скажу по буквам.

Тогда Джереми берет лист бумаги, и Лиса дважды диктует по буквам названия каждой из книг. (Это не те названия, которые можно воспроизвести здесь. Об этих книгах опасно даже думать.)

— Можно спросить? — говорит Джереми. — Можно кому-нибудь об этом рассказать? Не Эми. Но могу я сказать Карлу или Элизабет? Или Талис? Могу я сказать маме? Если я разбужу сейчас Карла, вы поговорите с ним минутку?

— У меня мало времени, — говорит Лиса, — сейчас мне нужно уходить. Пожалуйста, не говори никому, Джереми. Прости меня.

— Это Запрещенные книги? — повторяет Джереми. Что сказала бы Лиса, если бы увидела костюм, который все еще на нем, если не считать туфель на платформе? — Вы думаете, не стоит доверять друзьям? Но я знаком с ними всю жизнь!

Лиса издает звук, похожий на болезненный вздох.

— Что такое? — говорит Джереми. — С вами все в порядке?

— Мне надо идти, — говорит Лиса, — никто не должен об этом знать. Никому не давай этот номер. Никому не говори о своей телефонной будке. Или обо мне. Обещаешь, Микроб?

— Только если вы пообещаете не звать меня Микробом, — говорит Джереми, чувствуя себя в самом деле глупо, — я ненавижу, когда меня так зовут. Называйте меня лучше Марсом.

— Марс, — говорит Лиса, и это звучит экзотично, странно и смело, как если бы Джереми только что стал другим человеком, тем, кто носит имя целой планеты, тем, кто целует девочек и разговаривает с Лисами.

— Я никогда ничего не крал, — говорит Джереми.

Но Лиса уже повесила трубку.

Возможно, где-то далеко, не здесь, есть кто-то, кто любит прощаться, но Джереми таких не знает. Друзья мрачны и красноглазы, хотя и не от слез. От недосыпа. От слишком долгого сидения перед телевизором. Вокруг рта Талис видны красные тусклые пятна, и, если бы все не были такими уставшими, то сообразили бы, что это губная помада Джереми. Карл дает Джереми пригоршню двадцатипятицентовиков, десятицентовиков, пятицентовиков и пенни.

— Для игровых автоматов, — говорит Карл. — Выиграешь — оставишь себе треть выигрыша.

— Половину, — автоматически говорит Джереми.

— Хорошо, — говорит Карл, — все это, в любом случае, из диванов твоего папы. Еще кое-что. Перестань расти. Не становись выше во время поездки.

Он крепко обнимает Джереми: настолько крепко, что это похоже на новое избиение. Неудивительно, что Талис швырнула в Карла боа-констриктором.

Талис и Элизабет по очереди обнимают Джереми на прощанье. Сейчас Талис выглядит даже таинственнее, чем когда он целовался с ней под диско-шаром. Позже Джереми выяснит, что Талис оставила свой меч под синим меховым диваном, и задумается, нарочно ли она это сделала.

Талис ничего не говорит, а Эми, конечно, и не думает молчать, даже когда целует его. Странно целоваться с кем-то, кто успевает одновременно говорить, хотя нет ничего удивительного в том, что Эми целует его. Он представляет, как потом Эми, и Талис, и Элизабет будут сравнивать свои впечатления.

Элизабет говорит:

— Обещаю записывать каждую серию «Библиотеки», пока ты в поездке, чтобы мы могли посмотреть их вместе, когда вернешься. Обещаю звонить тебе в Лас-Вегас, который бы там ни был час, когда начинается новая серия.

Ее волосы спутались, слегка пахнет кислым изо рта. Джереми пытается заставить себя сказать, как прекрасно она выглядит.

— Я напишу плохие стихи и пришлю тебе, — говорит он.

Мать Джереми выглядит страшно энергично, когда ходит туда-сюда, проверяя, не забыла ли она чего. Она любит длинные автомобильные путешествия. Ее ничуть не беспокоит, что они с сыном оставляют позади целые жизни. Она передает Джереми папку, полную карт.

— Будешь следить, чтобы ничего не потерялось, — говорит она, — положи это в надежное место.

Джереми говорит:

— Я нашел по Интернету библиотеку, в которую хочется заехать. В Айове. У них на фасаде мозаика с колосьями и со множеством голых богинь и богов, танцующих на поле. Кто-то хочет ее снести. Можно мы сначала поедем туда?

— Конечно, — говорит мать.

Отец Джереми наполнил бутербродами целую сумку. Его волосы висят абы как, и он больше обычного похож на убийцу с топором. Будь это фильмом, вы бы решили, что Джереми с матерью спасаются бегством как раз вовремя.

— Береги мать, — говорит отец Джереми.

— Конечно, — говорит Джереми, — береги себя.

Отец съеживается.

— Ты тоже береги себя.

Итак, с этим порядок. Предполагается, что все будут заботиться о себе. Почему нельзя остаться дома и заботиться друг о друге, пока Джереми хорошо себя ведет и готов ходить в школу?

— В кухне еще сумка с бутербродами, — говорит отец, — пойду принесу их.

— Подожди, — говорит Джереми, — я должен спросить тебя, пока мы не уехали. Предположим, я должен что-то украсть. Конечно, я знаю, что красть нехорошо, даже если это делаешь ты, и я никогда не буду красть. Но если бы я украл? Как ты это делаешь? Как ты это делаешь, чтобы не попасться?

Отец пожимает плечами. Он, наверное, размышляет, в самом ли деле Джереми — его сын. Гордон Марс унаследовал свои мутантские, с длинными пальцами, ловкие руки у целой династии магазинных воров, отмывателей денег и мелких жуликов. Все они испытывают глубокий стыд за отца Джереми. Гордон Марс зарыл свой талант, чтобы сделаться писателем.

— Не знаю, — говорит он. Он берет ладонь Джереми и рассматривает ее, как будто только сейчас обнаружил, что у Джереми имеется нечто, свисающее с запястья.

— Ты попросту делаешь это. Ты делаешь это так, как будто ты не делаешь ничего. Ты делаешь это, думая о чем-то другом, и ты забываешь, что это делаешь.

— Ох, — говорит Джереми, отдергивая руку, — я не собираюсь ничего воровать. Просто интересно.

Отец смотрит на него.

— Береги себя, — говорит он опять, как будто действительно имеет это в виду, и крепко обнимает Джереми.

Потом он уходит и приносит бутерброды (так много бутербродов, что Джереми с матерью будут есть их три дня и все равно половину выбросят). Все машут руками. Джереми с матерью садятся в машину. Мать включает магнитолу. Боб Дилан поет об обезьянах. Матери нравится Боб Дилан. Они уезжают.

Знаете, как иногда бывает; во время рекламной паузы в вашем любимом телесериале звонит подруга и хочет поболтать об одном из своих дружков, а когда вы пытаетесь повесить трубку, принимается рыдать, и вы стараетесь побыстрее успокоить ее, чтобы не пропустить добрую половину серии? И потом, на следующий день, явившись на работу, допрашиваете коллегу, что там происходило? Вот чем хороши книги. Можно положить закладку. Но это не совсем книга. Это телесериал.

В одной из серий «Библиотеки» мальчик-подросток едет с матерью в машине через всю страну. Им это надоедает. Мальчик развлекается вытряхиванием содержимого из сумки матери и складыванием его назад. Он ворует полулитровую бутылку кока-колы в одном магазине при заправке и подкидывает ее в другой магазин при заправке. Мальчик с матерью останавливаются во множестве библиотек, мальчик ведет блог, но ничего не пишет о библиотеке из штата Айова. Он пишет о том, что читает, но он не читает книги, украденные в Айове, потому что Лиса не велела и потому что надо прятать их от матери. Ну хорошо, он прочитывает всего несколько страниц. Едва открывает, правда. Он прячет их под синим меховым диваном. Они делают привал в штате Юта, и мальчик устанавливает телескоп. Он видит три падающих звезды и койота. Он ни разу не видит никого, похожего на Запрещенную Книгу, хотя замечает трансвестита, заходящего в дамский туалет на заправке в штате Индиана. Он дважды звонит в телефонную будку неподалеку от Лас-Вегаса, но никто не отвечает. Время от времени он коротко разговаривает с отцом. Он интересуется, чем занимается отец. Он хотел бы поговорить с отцом о Лисе и о книгах. Однажды мать мальчика находит в их палатке огромного паука размером с печенье «Oreo». Она принимается истерически хохотать. Она фотографирует паука цифровым фотоаппаратом, и мальчик выкладывает снимок в свой блог. Иногда мальчик задает вопросы, и мать рассказывает о своих родителях. Однажды она расплакалась. Мальчик не знает, что сказать. Они говорят о своих любимых эпизодах из «Библиотеки» и об эпизодах, которые они искренне ненавидят, и мать спрашивает, думает ли мальчик, что Лиса в самом деле мертва. Он говорит, что не думает.

Однажды какой-то человек пытается вломиться в микроавтобус, пока они спят. Но потом уходит. Возможно, картина с женщиной и ножом защитила их.

Но вы уже видели этот эпизод.

Сегодня Cinco de Mayo.[18] Почти семь часов вечера, и солнце начинает садиться. Джереми с матерью в пустыне, и Лас-Вегас где-то впереди. Всякий раз, когда попадается встречная машина, Джереми гадает, выиграл ли едущий в ней кучу денег. Все здесь плоско и слегка наклонно, лишь в отдалении почва вздымается, будто кто-то принялся складывать карту. Где-то неподалеку Большой Каньон, который, должно быть, поразил первооткрывателей.

Мать Джереми говорит:

— Ты уверен, что это нужно первым делом? Можно ведь наведаться в телефонную будку потом?

— Можно сейчас? — говорит Джереми. — Я написал в блоге, что сделаю это сразу. Это как испытание, которое я должен пройти до конца.

— Хорошо, — говорит его мать, — это должно быть где-то здесь. Это должно быть в четырех-пяти милях за поворотом, и вот поворот.

Найти телефонную будку нетрудно. Вокруг почти ничего нет. Джереми должен бы чувствовать восторг при виде нее, но он разочарован, не на шутку. Он видел телефонные будки и раньше. Он ждал чего-то особенного. Просто он устал от путешествия по дорогам, устал от дорог и просто устал, устал, устал. Он оглядывается по сторонам, нет ли рядом Лисы, но видит только кого-то вдалеке. Какого-то ребенка.

— Ладно, Микроб, — говорит мать, — давай быстрее.

— Мне нужен рюкзак с заднего сиденья, — говорит Джереми.

— Пойти с тобой? — говорит его мать.

— Нет, — говорит Джереми, — это личное дело.

Мать выглядит так, как будто едва сдерживает смех.

— Давай быстрее, я хочу в туалет.

Когда Джереми подходит к телефонной будке, он оглядывается. Мать держит фары включенными. Кажется, она подпевает радио. У нее ужасный голос.

Когда он заходит в телефонную будку, никакого волшебства не обнаруживается. Будка пахнет так кошмарно, будто в ней поселилось какое-то животное. Окна грязные. Он достает из рюкзака украденные книги и кладет их на полочку, с которой кто-то украл телефонный справочник. Потом он ждет. Возможно, Лиса позвонит ему. Но она не звонит. Он чувствует себя одиноким. Он никому не может об этом рассказать. Он чувствует себя идиотом, и все-таки испытывает нечто вроде гордости. Потому что он справился. Он проехал с матерью через всю страну и спас вымышленного персонажа.

— Как там твоя телефонная будка? — говорит мать.

— Прекрасно! — говорит он, и оба умолкают. Лас-Вегас — перед ними, потом — вокруг них, и все освещено, как будто они находятся внутри пинбольного автомата. Деревья выглядят фальшивыми. Будто кто-то слишком усердно читал доктора Сьюса[19] и преисполнился его идей. Люди снуют по тротуарам. Некоторые нормальные на вид. Другие будто сбежали с бала-маскарада в сумасшедшем доме. Джереми надеется, что они попросту выиграли кучу денег, потому-то и выглядят так ошарашенно, так странно. Или, возможно, они вампиры.

— Налево, — говорит он матери, — свернем налево. Посмотри на вампиров на тротуаре. А потом сразу направо.

Четыре раза за поездку мать позволяла ему вести машину: однажды в Юте, дважды в Южной Дакоте и однажды в Пенсильвании. Микроавтобус провонял упаковками от гамбургеров и фальшивым мехом, Джереми привык к запаху, но от этого не легче. У женщины с картины в последнее время появилось выражение боли на лице. Диско-шар лишился нескольких зеркальных осколков, потому что Джереми по утрам стукается об него головой. Джереми с матерью не были в душе уже три дня.

Перед ними свадебная часовня, в конце длинной подъездной дороги. Лиловый электрический свет сияет с вывески, на которой читается «Адские Колокола». Имеется чугунная ограда и двор, полный деревьев, увешанных испанским лишайником. Под деревьями — надгробные плиты и миниатюрные мавзолеи.

— Думаешь, они настоящие? — говорит мать. Ее голос звучит слегка обеспокоенно.

— Харри Ист, умер недавно, — говорит Джереми. — Нет, не думаю.

На дороге катафалк с маленькой табличкой сзади. НЕДАВНО ПОХОРОНИЛИСЬ(зачеркнуто) ПОЖЕНИЛИСЬ. Часовня представляет собой здание в викторианском стиле, с колокольней. Возможно, полной летучих мышей. Или гигантских пауков. Отцу Джереми понравилось бы это место. Мать начинает его ненавидеть.

Кто-то стоит на пороге часовни, перед распахнутой дверью, и смотрит на них. Но когда Джереми с матерью выбираются из машины, он уходит внутрь и захлопывает дверь.

— Смотри, — говорит мать, — похоже, они собираются поставить кипящее масло в микроволновку.

Она решительно звонит. Вместо звонка раздается воронье карканье. Карр, карр, карр. Все огни викторианского дома гаснут. Потом загораются опять. Дверь открывается, и Джереми покрепче хватается за свой рюкзак, на всякий случай.

— Добрый вечер, мадам, молодой человек, — говорит мужчина, а Джереми задирает голову все выше, и выше, и выше. Человеку в дверях приходится согнуться, чтобы выглянуть. Его ладони величиной с тостеры. На ногах — нечто напоминающее переноски для собачек породы чихуахуа. По обеим сторонам из головы торчат по два реалистичного вида гвоздя. На нем зеленый, блином, грим, блестящие зеленые тени для глаз, его ресницы длинны, и густы, и зелены, как искусственный газон.

— Мы не ожидали вас так скоро.

— Мы должны были предварительно позвонить, — говорит мать Джереми, — простите, пожалуйста.

— Отличный костюм, — говорит Джереми.

Франкенштейн мрачно кривит губы.

— Спасибо, — говорит он, — называйте меня, пожалуйста, Мисс Тинг.

— Я Джереми, — говорит Джереми, — а это моя мать.

— Очень приятно, — говорит Мисс Тинг. Он даже подмигивает мрачно. — Но вы, должно быть, шутите. Эта дама слишком молода, чтобы быть вашей матерью.

— Ну что вы, — говорит мать Джереми.

— Бызззтро, вы оба, — пронзительно выкрикивает кто-то откуда-то из глубины «Адских Колоколов», — пока вы зззтоите тут и точите лясссы, черт подкрадываедззза подобно льву и ищщщет зззпоссоб пробрадззза внутрь. Вы так и сссобираетесь зззтоять там и держжжать дверь открытой?

И они входят внутрь.

— Не Джереми ли это Марззз, наконедзз? — говорит голос, — Зземля Марззу, Зземля Марззу. Марзззз, Джереми Марзззз, кто-то зззвонит Джереми Марззу. Она зззвонила три раззза ззза позззледние десссять минут, Джереми Марззззз.

Это Лиса, Джереми уверен. Конечно, это Лиса. Она в телефонной будке. Она получила книги и собирается сказать мне, что я спас то, что должен был спасти. Он идет на жужжащий голос, пока Мисс Тинг с матерью возвращаются к микроавтобусу.

Он идет через комнату, полную искусно драпированной паутины и кривых канделябров с дурацкими свечами. Кто-то за деревянной ширмой играет на органе. Он доходит до конца холла и поднимается по длинной лестнице. На балясинах вырезаны маленькие физиономии. Совы, лисы и уродливые дети. Голос продолжает завывать.

— Аууу, Джереми, наверх по лестниццце, правильно. Теперь прямо, зззаходи! Не туда, сссюда, сссюда! Не обращай внимания на тьму, мы любим тьму, просто ззледи за шагами.

Джереми раскидывает руки. Он нащупывает что-то, раздается щелчок, и книжный шкаф перед ним медленно отъезжает назад. Теперь комната в три раза просторнее, в ней много книжных полок, и на диване сидит девушка в темных очках. В одной руке у нее рупор, в другой — телефон.

— Тебя, Джереми Марзз, — говорит она. Джереми никогда не встречал никого бледнее, а клыки ее столь остры, что она немножко шепелявит. По рупору это звучало зловеще, но теперь всего лишь придает голосу раздражающий оттенок.

Она вручает ему телефон.

— Алло? — говорит он, не спуская глаз с вампирши.

— Джереми! — говорит Элизабет. — Оно идет, идет, идет! Только что началось! Мы все сидим здесь. Все вместе. Что с твоим мобильным? Мы все время звонили.

— Мама забыла его в туристском центре, в Сионе[20] — говорит Джереми.

— Хорошо, значит, вы добрались. Мы поняли из твоего блога, что ты где-то возле Лас-Вегаса. Эми говорит, что у нее чувство, что вы должны прибыть вовремя. Она заставляла нас звонить. Оставайся с нами, Джереми. Мы можем посмотреть эту серию вместе, да? Не вешай трубку.

Карл перехватывает телефон.

— Привет, Микроб, я не получил ни одной открытки, — говорит он, — ты забыл, как пишут или что? Подожди минутку. Кто-то хочет тебе что-то сказать.

Потом он смеется, и смеется, и передает телефон кому-то, кто вообще ничего не говорит.

— Талис? — говорит Джереми.

Может быть, это не Талис. Может быть, опять Элизабет. Он думает о том, что его рот касается уха Элизабет. Или, возможно, уха Талис.

Вампирша на диване уже переключает каналы. Джереми отобрал бы у нее пульт, но это не лучшая идея — отбирать что-то у вампиров. Его мать и Мисс Тинг с картиной поднимаются по лестнице, входят в комнату, и неожиданно комната оказывается полна народу, и кажется, что Карл, и Эми, и Элизабет, и Талис тоже вошли сюда. Его ладонь, сжимающая телефон, вспотела. Мисс Тинг крепко держит картину, как будто та порывается сбежать. Мать Джереми выглядит усталой. Последние три дня она собирает волосы в два длинных пышных хвоста. Она смотрит на Джереми, как если бы они путешествовали назад во времени, вместо того чтобы попросту пересечь страну. Она улыбается Джереми мечтательной изможденной улыбкой. Джереми улыбается в ответ.

— Это «Библиотека?» — говорит Мисс Тинг. — Началась новая серия?

Джереми сидит на диване, рядом с вампиршей, и все еще прижимает телефон к уху. Его рука начинает уставать.

— Я здесь, — говорит он Талис, или Элизабет, или кому-то еще на том конце провода. — Я здесь.

А потом он сидит молча и ждет вместе со всеми, что вампирша найдет нужный канал, и они смогут выяснить, спасена ли Лиса, жива ли она, жива ли до сих пор Лиса.

Волшебный ридикюль

Иногда мы с друзьями ходили в комиссионные магазины. Добирались на электричке до Бостона и шли в «Швейный квартал», это огромный склад подержанных вещей. Одежда на вешалках там подобрана по цвету и от этого смотрится очень красиво.

Как будто залез в платяной шкаф из книжек о Нарнии, но вместо Аслана, Белой Колдуньи и Юстаса-дракона там оказался такой вот мир волшебных одежек: вместо говорящих зверей — боа с перьями, свадебные платья, туфли для боулинга, рубашки с рисунком пейсли,[21] ботинки «Док Мартенс» и прочее. Первыми висят черные платья — все вместе, словно это самая большие в мире похороны под крышей, потом синие — все оттенки синего, какие только можно вообразить, потом — красные и так далее. Розово-красные, оранжево-красные, багрово-красные, светофорно-красные, леденцово-красные. Иногда я закрывала глаза, а Наташа, Натали или Джейк подводили меня к одной из вешалок и совали в ладонь рукав платья или блузки. «Угадай, какого цвета?»

У нас была теория, мы считали, что можно научиться определять цвет на ощупь. Например, сидишь на лужайке и с закрытыми глазами определяешь цвет травы — по тому, шелковистая она или жесткая. Когда трогаешь одежду, эластичный бархат всегда красный на ощупь, даже если на самом деле вовсе не красный. Лучше всех цвета угадывала Наташа, но Наташа и жульничала лучше всех, причем так, что не подловишь.

Однажды мы перебирали детские маечки и нашли футболку, которую Натали носила в третьем классе. Это точно была футболка Натали, потому что на изнанке до сих пор сохранилось имя, которое ее мама написала специальным фломастером, отправляя дочь в летний лагерь. Джейк купил футболку и вернул бывшей хозяйке — деньги тогда были только у него. Он единственный из нас работал.

Наверное, вы спросите, что парню вроде Джейка делать в «Швейном квартале» в компании девчонок. У Джейка есть особенность — он всегда хорошо проводит время, чем бы ни занимался. Ему нравится всё, ему нравятся все, но больше всего ему нравлюсь я. Где бы Джейк сейчас ни был, уверена, что он замечательно проводит время и ждет, когда же я появлюсь. Я всегда опаздываю. Но он знает об этом.

Еще одна наша теория заключалась в том, что у вещей есть жизненные циклы, как у людей. Жизненный цикл свадебных платьев, пышных боа, детских футболок, туфель и сумок заканчивается «Швейным кварталом». Если вещь хорошая — или даже плохая, но интересная, — после смерти она попадает в «Швейный квартал». Мертвая одежда чувствуется по запаху. Когда ее купишь, постираешь, наденешь, она начнет пахнуть тобой — это ее реинкарнация. Но что-то конкретное отыскать очень непросто. Нужно искать как следует.

На нижнем этаже «Швейного квартала» одежду, старые сумки и кружки продают на вес. Можно купить восемь фунтов выходных платьев — облегающих черных, пышных лиловых, шуршащих розовых, серебряных парчовых со звездной искрой, таких тонких, что они продеваются через кольцо, — за восемь долларов. Я хожу туда каждые выходные: охочусь за волшебным ридикюлем бабушки Зофьи.

Волшебный ридикюль — большой, черный и какой-то ворсистый. Черный даже на ощупь, даже с закрытыми глазами. Самый черный, какой только может быть, кажется, тронешь его и увязнешь, как в дегте или в черном зыбучем песке, или просто проткнешь пальцами темноту, как ночью, когда не можешь нащупать выключатель.

В ридикюле живут феи. Я понимаю, как это звучит, но это правда.

Бабушка Зофья говорила, что ридикюль — семейная реликвия. Что ему уже двести с лишним лет. Что, когда она умрет, я должна присматривать за ним. Стать его хранительницей. Что это будет моя обязанность.

Я отвечала, что на вид этот ридикюль вовсе не такой древний и что двести лет назад никаких ридикюлей вообще не было, но она только сердилась. «Тогда скажи мне, Женевьева, милая, где же, по-твоему, старушки должны были носить очки, вязанье и таблетки от сердца?»

Я знаю, мне никто не поверит. Это хорошо. Если б я думала, что вы поверите, то не стала бы рассказывать. Обещайте, что не поверите ни единому слову. Зофья всегда так говорила, когда рассказывала мне разные истории. На похоронах мама сказала, смеясь сквозь слезы, что наша бабушка — лучшая в мире лгунья. По-моему, она надеялась, что Зофья на самом деле не умерла. Но я подошла к гробу и посмотрела Зофье прямо в глаза. Они были закрыты. В похоронном бюро ей наложили голубые тени и синий контур для век. Зофья была похожа на корреспондентку канала «Фокс Ньюс», а не на мертвую в гробу. У меня мурашки побежали по коже, и стало еще горше, чем было. Но я не разрешила себе отвлекаться.

— Слушай, Зофья, — прошептала я, — я знаю, ты умерла, но это очень важно. Ты же сама знаешь, как это важно. Где твой ридикюль? Куда ты его спрятала? Как его найти? Что мне теперь делать, Зофья?

Конечно, она не сказала ни слова. Просто лежала и чуть-чуть улыбалась, будто считала, что все это — смерть, голубые тени, Джейк, ридикюль, феи, «Эрудит», Бальдезивурлекистан, вся эта история — просто шутка. У нее всегда было странное чувство юмора. Поэтому они с Джейком и ладили так хорошо.

Наш дом стоит рядом с тем, где выросла мама. Ее мама, Зофья Суинк, моя бабушка, сидела со мной, когда родители были на работе.

Ни на какую бабушку Зофья не была похожа. У нее были длинные черные волосы, которые она заплетала и укладывала в две островерхие башни. Большие синие глаза. Ростом Зофья была выше моего папы. Она походила на шпионку, или на балерину, или на женщину-пирата, или на рок-звезду. И вела себя соответственно. Например, никогда не ездила на машине. Только на велосипеде. Маму это доводило до белого каления. «Почему ты не ведешь себя как нормальная женщина твоего возраста?» — всплескивала она руками, а Зофья только смеялась.

Мы с Зофьей с утра до вечера играли в «Эрудит». Зофья всегда выигрывала, хотя английский знала не очень-то хорошо — мы договорились, что ей можно складывать слова из бальдезивурлекийского. Бальдезивурлекистан — это родина Зофьи, она родилась там больше двухсот лет назад. Так она сама говорила. (Бабушка утверждала, что ей где-то за двести. Или даже больше. Иногда она рассказывала, что видела Чингисхана. Он был намного ниже ее ростом. Наверное, я уже не успею рассказать эту историю.) Кроме того, Бальдезивурлекистан — потрясающе ценное слово, приносит уйму очков, хотя и не помещается на доске. Зофья его сложила еще в самую первую нашу игру. Я тогда сидела довольная, потому что минуту назад набрала сорок одно очко за слово «застежка».

А Зофья все перебирала буквы на своей подставке. Потом стрельнула в меня взглядом, словно приглашая поспорить, и выстроила «ьдезивурлекистан» после «бал». Она использовала расположенные на доске «шараду», «застежку», «желание», «жребий» и «спицу», да еще превратила «лото» в «лоток». «Бальдезивурлекистан» протянулся во всю ширину доски и сполз с правого края.

Я засмеялась.

— Вот, все буквы использовала, — сказала Зофья. Послюнила карандаш и стала считать очки.

— Это не слово, — сказала я. — Что это за слово — Бальдезивурлекистан? И потом, так нельзя. Нельзя писать слово из девятнадцати букв на доске, где всего пятнадцать клеточек в ширину.

— Почему не слово? — спросила Зофья. — Это такая страна. Это место, где я родилась, моя маленькая.

— Спорим! — сказала я и пошла за словарем. — Видишь, такой страны нет.

— Конечно, сейчас ее нет, — кивнула Зофья. — Не такая уж большая это была страна. Но ты ведь слышала об Узбекистане, о Самарканде, о Шелковом пути, о Чингисхане? Разве я не рассказывала про Чингисхана?

Я поискала в словаре Самарканд.

— Ладно, Самарканд есть на самом деле. И слово такое есть. А Бальдезивурлекистана — нет.

— Просто теперь он называется по-другому, — сказала Зофья. — Я думаю, это очень важно — помнить, откуда мы. Я думаю, будет только честно, если ты разрешишь мне складывать бальдезивурлекийские слова. Ведь ты знаешь английский гораздо лучше меня. Пообещай, булочка моя марципановая, дай слово, что запомнишь это название. Бальдезивурлекистан. Смотри, я составила его на доске и набрала триста шестьдесят восемь очков. Засчитаем, ладно?

По-бальдезивурлекийски «волшебный ридикюль» будет примерно так: «orzipanikanikcs», что означает «кожаная сумка, где живет мир», только Зофья никогда не произносила это слово одинаково. Она объяснила, что его всегда надо говорить чуть-чуть по-другому. Никому не охота называть такую вещь совсем правильно, потому что это опасно.

Я стала называть его волшебным ридикюлем, выложив однажды «ридикюль» на игровой доске. Зофья сказала, что «ридикюль» пишется через «у», а не через «ю». Потом она проверила его по словарю, пришлось ей за свою ошибку пропустить ход.

Зофья рассказывала, что в Бальдезивурлекистане пользовались доской и фишками для ворожбы, предсказаний, а иногда просто для развлечения. Немного похоже на «Эрудит», сказала она. Наверное, поэтому Зофья так хорошо играла в эту игру. Доски и фишки служили бальдезивурлекийцам и для общения с теми, кто живет под холмом. Те, кто живет под холмом, знали будущее. Бальдезивурлекийцы приносили им простоквашу и мед, а девушки любили по вечерам приходить на холм и ночевать под звездами. Те, кто живет под холмом, были очень хороши собой. Когда спускаешься через лаз в холм, очень важно не остаться там на ночь, какой бы красавец из тамошних ни свел с тобой знакомство. Если остаться под холмом, пусть даже на одну ночь, то, когда выйдешь обратно, снаружи может пройти сотня лет. «Не забывай, — говорила мне Зофья, — какой бы он ни был расхороший. Если предложит остаться, добра из этого не выйдет. Просто так болтаться — сколько угодно, но на ночь не оставайся».

Время от времени женщины из-под холма выходили замуж за деревенских мужчин, хотя ничего хорошего из таких свадеб не получалось. Беда в том, что женщины из-под холма готовили просто ужасно. Они никак не могли привыкнуть к течению времени на поверхности, поэтому обеды и ужины то подгорали, то недоваривались. А упреков женщины из-под холма не выносили. Упреки ранили их чувства. Если муж начинал ругаться или даже просто смотрел так, будто собрался ругаться, пиши пропало. Женщина из-под холма убегала к себе, и пока муж ходил за ней, прося прощения и умоляя вернуться, снаружи могло пройти три года или тридцать лет, или несколько поколений, прежде чем она возвращалась.

Даже самые счастливые и благополучные браки бальдезивурлекийцев с женщинами из-под холма распадались, когда первыми словами детей становились жалобы на невкусную стряпню. Но в каждом жителе деревни текла кровь тех, кто живет под холмом.

— В тебе тоже такая есть, — сказала как-то раз Зофья и поцеловала меня в нос. — Передалась от моей бабушки и ее матери. Вот почему мы такие красивые.

Когда Зофье было девятнадцать, деревенская ведунья разложила на доске фишки и поняла, что надвигается беда. На деревню шел вражеский отряд. Сопротивляться было бессмысленно. Они сожгут все дома, а тех, кто помоложе, заберут в рабство. И это еще не самое худшее. Вдобавок вот-вот должно было произойти землетрясение, и оно уж точно было катастрофой, потому что при появлении врагов вся деревня обычно уходила на ночь под холм, а когда на утро возвращалась, снаружи после ухода вражеского войска проходили уже месяцы, или годы, или даже сотни лет. Но землетрясение сровняет холм с землей.

Те, кто живет под холмом, очень встревожились. Их дом вот-вот разрушится, и они будут обречены скитаться по земле, проклиная судьбу, пока солнце не померкнет, небо не расколется, а люди в мгновение ока не превратятся в прах. Деревенская ведунья снова начала раскладывать фишки, а те, кто живет под холмом, велели ей зарезать черного пса, снять с него шкуру и сделать из этой шкуры сумку, в которую должны помещаться курица, яйцо и глиняный горшок. Она так и поступила, а те, кто живет под холмом, сделали так, что в сумке поместилась деревня со всеми жителями — и все, кто живет под холмом, и сам холм, и леса, и горы, и моря, и реки, и озера, и фруктовые сады, и небо, и звезды, и древние чудища, и сирены, и драконы, и дриады, и русалки, и нечисть, и разные мелкие духи, которых почитали бальдезивурлекийцы.

— Твой ридикюль сшит из собачьей шкуры? — воскликнула я. — Фу, гадость какая!

— Дружочек мой, — сказала Зофья с мечтательным видом, — собачатина — вкуснейшая штука. У бальдезивурлекийцев это настоящий деликатес.

До землетрясения и прихода вражеского отряда жители деревни успели собрать пожитки и перебраться в ридикюль. У него крупная костяная застежка. Если ее открыть одним способом, там окажется просто нутро большого ридикюля, где может поместиться курица, яйцо и глиняный горшок, ну или очки, пузырек с таблетками и библиотечная книга. Если открыть застежку другим способом, ты окажешься в лодочке на реке. Справа и слева по берегам будет лес, где бальдезивурлекийцы и те, кто живет под холмом, основали новое поселение.

А если застежку открыть неправильно, ты окажешься в темноте, на черной земле, пахнущей кровью. Там живет Сторож ридикюля — тот самый пес, из шкуры которого он сшит. Сторож ходит теперь без шкуры. От его воя у людей идет кровь из носа и ушей. Он рвет на части всякого, кто повернет застежку не в ту сторону и неправильно откроет ридикюль.

— Вот так он открывается неправильно, — сказала Зофья и открыла застежку, показывая, как это делается. Она развела края ридикюля, но не широко, и повернула отверстие ко мне. — Иди, звездочка моя, послушай.

Я придвинулась к ридикюлю, правда, не очень близко. Ничего такого не было слышно.

— Ничего не слышно, — сказала я.

— Наверно, бедняга спит, — вздохнула Зофья. — Даже кошмарам иногда надо поспать.

Когда Джейка исключили, все в нашей школе стали звать его Гудини, а не Джейком. Все, кроме меня. Потерпите, я объясню почему. Не так-то просто рассказывать все по порядку.

Джейк умнее большинства наших учителей и к тому же выше ростом. Хотя и не такой высокий, как я. Мы знаем друг друга с третьего класса. Джейк всегда был влюблен в меня. Он говорит, что был влюблен в меня еще до третьего класса, даже до того, как мы вообще встретились. А я влюбилась в Джейка далеко не сразу.

В третьем классе Джейк уже и так все знал, все, кроме того, как заводить друзей. Он целыми днями ходил за мной. Меня это так взбесило, что я стукнула его по коленке. Не помогло, и тогда я выкинула его рюкзак в окно школьного автобуса. Это тоже не помогло, но на следующий год Джейка протестировали и решили, что он может пропустить четвертый и пятый классы. Вот тут даже мне стало его жалко. Однако шестиклассники не смогли совладать с Джейком. Они стали макать его головой в унитаз, а он поймал скунса и выпустил в мужской раздевалке.

Джейка хотели выгнать из школы до конца года. Но он ушел сам и два года проучился дома, с ним занималась мама. Он выучил латынь, иврит и греческий, научился писать сонеты и секстины, готовить суси, играть в бридж и даже вязать. Освоил фехтование и бальные танцы. Работал в бесплатной столовой для бедных, снял фильм об историческом клубе, где парни в костюмах времен Гражданской войны играют в экстремальный крокет вместо пальбы из пушек. Начал учиться играть на гитаре. Даже написал роман. Я его не читала — Джейк говорит, роман просто ужасный.

Когда через два года его мама в первый раз заболела раком, Джейк вернулся в школу, и его записали обратно к нам, в седьмой класс. Он по-прежнему был самый умный и на этот раз даже смог подружиться с одноклассниками. Плюс он неплохой футболист, и он симпатичный. Плюс играет на гитаре — или я уже говорила? Все девчонки с ума по нему сходили, но Джейк возвращался из школы вместе со мной, играл с нами в «Эрудит» и расспрашивал Зофью о Бальдезивурлекистане.

Маму Джейка звали Синтия. Она коллекционировала фарфоровых лягушек и розыгрыши. Когда мы учились в девятом классе, у нее снова обнаружили рак. Она умерла, и Джейк разбил всех ее лягушек. Это были первые похороны в моей жизни. Несколько месяцев спустя папа Джейка пригласил в кино его учительницу по фехтованию. Они поженились как раз после того, как Джейка исключили из школы за Гудини, его исследовательский проект по истории. Это была первая свадьба в моей жизни. Мы с Джейком стащили бутылку вина, выпили, и меня вырвало в клубный бассейн. А Джейка вырвало на мои туфли.

Так вот, вся деревня и те, кто живет под холмом, почти целый месяц мирно и счастливо жили в ридикюле, который они привязали к камню в высохшем колодце — те, кто живет под холмом, вычислили, что землетрясение не тронет это место. Однако некоторым из бальдезивурлекийцев захотелось выйти наружу, посмотреть, что творится в мире. Зофья была одной из них. Деревня переехала в ридикюль летом, но, когда несколько парней и девушек вышли наружу и выбрались из колодца, падал снег, а дома превратились в полусгнившие развалины. Путешественники шли по снежной равнине с ридикюлем, который несла Зофья, пока не наткнулись на другую деревню, которой раньше не видели. Там все поспешно собирались и уезжали, отчего у Зофьи и ее друзей возникло нехорошее предчувствие. Все это слишком напоминало обстоятельства их переселения в ридикюль.

Они отправились за беженцами — похоже, те знали дорогу, и вскоре все вместе пришли в город. Зофья никогда не видела ничего подобного. Там были поезда, электрические огни, кинотеатры, люди, стреляющие друг в друга. Рвались бомбы. Шла война. Путешественники решили забраться обратно в ридикюль, а Зофья вызвалась остаться снаружи и присматривать за ним. Она просто влюбилась в кино, в шелковые чулки и в одного парня, русского дезертира.

Вскоре Зофья и русский дезертир поженились, у них было много приключений, и в конце концов они приплыли в Америку, где родилась моя мама. Иногда Зофья прибегала к помощи доски и фишек или советовалась с обитателями ридикюля, и они подсказывали, как избежать неприятностей и как ей с мужем заработать денег. Время от времени кто-нибудь из бальдезивурлекийцев или тех, кто живет под холмом, выходил из ридикюля, чтобы отовариться в супермаркете, посмотреть кино, прокатиться на аттракционах в луна-парке или посидеть в библиотеке.

Чем больше муж слушался советов Зофьи, тем больше денег они зарабатывали. Он стал обращать внимание на ридикюль, находя его подозрительным, но Зофья велела мужу не лезть не в свое дело. Муж начал следить за ней и увидел, что в доме бывают какие-то странные люди. Или Зофья — агент коммунистической разведки, решил он, или у нее есть любовники. Супруги подрались, потом Зофьин муж все больше и больше стал попивать, а потом взял и вовсе выкинул ее гадательные фишки. «Русские — плохие мужья», — сказала мне Зофья. И наконец, однажды ночью, когда она спала, он открыл костяную застежку и попал в ридикюль.

— Я думала, он меня бросил, — рассказывала Зофья. — Почти двадцать лет я думала, что он оставил меня одну с твоей матерью и уехал в Калифорнию. Не то чтобы я очень огорчилась. Я устала быть замужем, готовить еду и убирать дом для кого-то другого. Куда приятней готовить, когда тебе самой хочется есть, и убирать дом, когда сама решишь. Хуже было твоей маме, она ведь осталась без отца. Это было самым большим огорчением.

— Потом выяснилось, что он все-таки никуда не сбежал. Просто переночевал в ридикюле и снова вышел наружу — двадцать лет спустя — точно такой же красавец, каким я его знала, и времени прошло достаточно, чтобы я успела простить его заскоки. Мы помирились, все было очень романтично, а когда на следующее утро опять подрались, он пошел в соседнюю комнату, поцеловал в щеку твою мать, которая мирно проспала весь его визит, и забрался обратно в ридикюль. Еще двадцать лет я его не видела. Последний раз, когда он появился, мы ходили смотреть «Звездные войны», и ему так понравилось, что он поспешил обратно — рассказать тамошним. Через пару лет они валом повалят сюда смотреть «Звездные войны» и все продолжения «Звездных войн», которые успели выйти.

— Передай им, что успели снять еще и предыстории.

У местных библиотекарей были с Зофьей особые счеты — она постоянно теряла библиотечные книги. Сама она говорила, что не только ни одной не потеряла, но даже не просрочила ни разу, в самом деле! Просто какая-нибудь неделя в ридикюле длилась гораздо дольше, чем в мире библиотек. Что же с этим поделаешь?

Библиотекари Зофью ненавидели. Ее исключили из всех библиотечных отделений и филиалов в округе. Когда мне было лет восемь, она то и дело просила взять для нее какие-нибудь биографии, научные издания или любовные романы Жоржетт Хейер. Мама пришла в ярость, когда узнала, но было поздно. Почти все книги Зофья успела куда-то задевать.

Как же трудно писать о людях, которые умерли. Мне до сих пор кажется, что Зофья сидит у себя в гостиной в соседнем доме, смотрит какой-нибудь старый ужастик и бросает попкорн в ридикюль. Сидит и ждет, когда я зайду поиграть в «Эрудит».

А те библиотечные книги теперь уже никто не вернет.

Мама приходила с работы, вздыхала и закатывала глаза.

— Ты опять рассказывала им свои сказки? — обращалась она к Зофье. — Женевьева, твоя бабушка ужасная лгунья.

Зофья складывала игровую доску и пожимала плечами, глядя на нас с Джейком.

— Я замечательная лгунья, — улыбалась она, — лучшая в мире. Обещайте, что не поверите ни единому слову.

Правда, Джейку она не рассказывала историю о ридикюле. Только старые бальдезивурлекийские легенды и байки о тех, кто живет под холмом. Еще она рассказала ему, как прошла с мужем через всю Европу, ночуя в стогах и чужих сараях. Мне Зофья рассказывала, как однажды, когда ее муж пошел раздобыть еды, фермер случайно заметил ее в курятнике, где она пряталась, и хотел изнасиловать. Тогда она открыла ридикюль так, как показывала мне, оттуда выскочил пес и сожрал фермера вместе со всеми курами.

Она научила нас с Джейком ругаться по-бальдезивурлекийски. Еще я знаю, как будет «я тебя люблю», но никому больше не собираюсь этого говорить, только Джейку, когда найду его.

В восемь лет я верила всему, что рассказывала Зофья, К тринадцати не верила ни единому слову. В пятнадцать я увидела, как из дома Зофьи выходит какой-то мужчина, садится на ее велосипед с тремя скоростями и уезжает. Одет он был как-то странно. Выглядел намного моложе мамы и папы и, хотя я точно видела его впервые, показался знакомым. Я села на свой велик и проехала за ним до супермаркета. Подождала за кассами, пока он покупал шоколадную пасту, виски «Джек Дэниелс», штук шесть фотоаппаратов «Полароид», стаканчиков шестьдесят арахисового масла, три упаковки конфет «Хершез киссез», горсть батончиков «Милки Уэй» и прочие сладости с полочек у кассы. Когда мальчик в форменной кепке помогал ему складывать в пакеты всю эту вкуснятину, незнакомец поднял глаза и увидел меня.

— Женевьева? — сказал он. — Тебя ведь зовут Женевьева, да?

Я развернулась и выбежала из супермаркета. Он схватил пакеты и бросился за мной. По-моему, даже сдачу не взял. Я мчалась как могла, но вдруг на одной из сандалий расстегнулся ремешок и подошва захлопала по земле, звонко, как всегда в таких случаях, — это так разозлило меня, что я просто взяла и остановилась. И обернулась к нему.

— Кто вы?

Но я уже знала, кто он. Его можно было принять за младшего брата мамы. Он действительно был ужасно симпатичный. Я понимала, почему Зофья влюбилась.

Его звали Руслан. Зофья сказала маме и папе, что он специалист по бальдезивурлекийскому фольклору и остановится у нее на несколько дней. Она привела его к нам на ужин. Джейк тоже ужинал с нами и всеми порами чувствовал — что-то происходит. Все, кроме папы, чувствовали, что происходит нечто особенное.

— Вы считаете, что Бальдезивурлекистан — реальная страна? — спросила у Руслана мама. — Значит, наша бабушка говорит правду?

Руслану было нелегко ей ответить. Он явно собирался сказать, что его жена ужасная лгунья, но кем бы тогда оказался он сам? Уж точно не тем, за кого себя выдавал.

Наверное, он много чего собирался сказать. И сказал:

— Пицца у вас удалась на славу.

За ужином Руслан много фотографировал. На следующий день я пошла с ним печатать фотографии. У него были и другие пленки, которые он отснял в волшебном ридикюле, но они плохо проявились. Видимо, были уже слишком старые. Отснятые за ужином фотографии мы напечатали по два экземпляра, чтобы они и у меня тоже остались. Там есть замечательный портрет Джейка на нашем крыльце. Он смеется, подняв ладонь к губам, будто хочет поймать собственный смех. Эта фотография висит у меня в компьютере и еще на стене у изголовья кровати.

Я купила Руслану в подарок шоколадное яйцо. Потом мы пожали друг другу руки, и он расцеловал меня в обе щеки. «Передай маме один из моих поцелуев», — сказал Руслан, и я подумала, что, когда увижу его в следующий раз, буду уже в возрасте мамы или даже Зофьи, а он будет старше всего на несколько дней. Когда мы увидимся в следующий раз, Зофья уже умрет. У нас с Джейком, наверное, будут дети. Это в голове не укладывалось.

Я знаю, что Руслан уговаривал Зофью вернуться с ним и жить в волшебном ридикюле, но она отказалась.

— Мне там как-то не по себе, — объясняла она. — К тому же там нет кинотеатров. И мне надо приглядывать за твоей мамой, за тобой. Может быть, когда ты подрастешь и сможешь как следует присмотреть за ридикюлем, я и суну туда нос — на секундочку, как раз хватит для небольшого визита.

Я влюбилась в Джейка не потому, что он умный. Я и сама не глупая. И я знаю, что «умный» не значит «хороший», это даже особого здравомыслия не значит. Вспомните, в какие неприятности то и дело влипают умные люди.

Я влюбилась в Джейка не потому, что он умеет готовить суси и у него есть черный пояс по фехтованию — или что там дают тем, кто умеет хорошо фехтовать? И не потому, что он играет на гитаре. Он лучше играет в футбол, чем на гитаре.

Все это были поводы пойти с Джейком на свидание. Это и еще то, что он меня попросил. Джейк попросил пойти с ним в кино, а я спросила в ответ, можно ли взять с собой бабушку, Натали и Наташу. Конечно, сказал он, и мы все пятеро уселись и стали смотреть «Добейся успеха», а Зофья то и дело бросала в ридикюль пару шоколадных ирисок или горсть попкорна. То ли подкармливала черного пса, то ли открывала застежку правильно и угощала своего мужа.

Я влюбилась в Джейка, потому что он учил Натали дурацким розыгрышам, потому что он похвалил новые Наташины джинсы. Я влюбилась в Джейка, когда он отвез нас с Зофьей по домам. Джейк проводил ее до самой двери, а потом проводил до двери меня. Я влюбилась в Джейка, когда он не попытался меня поцеловать. Я всегда нервничала из-за поцелуев. Почти все парни думают, что умеют хорошо целоваться, хотя чаще всего это не так. Не то чтобы я сама целуюсь лучше всех, но, по-моему, поцелуи не должны превращаться в вид спорта. Это же не теннис.

Мы с Натали и Наташей учились целоваться друг на друге. Просто тренировались. И неплохо это освоили. Во всяком случае, поняли, почему поцелуи считают радостью и удовольствием.

Но Джейк не пытался меня поцеловать. Вместо этого он меня обнял — широко, от души. Уткнулся лицом мне в волосы и вздохнул. Так мы и стояли на крыльце, и наконец я спросила:

— Что ты делаешь?

— Я хотел понюхать твои волосы, — сказал он.

— А, — сказала я. Это было так странно, но по-хорошему странно. Я тоже сунула нос в волосы Джейка, они у него каштановые и кудрявые. Я понюхала их. Мы стояли на крыльце и нюхали волосы друг друга, и мне было так хорошо. Так радостно.

Джейк сказал мне в волосы:

— Ты знаешь такого актера, Джона Кьюсака?

— Знаю, — сказала я. — «Иногда уж лучше умереть» у Зофьи один из любимых фильмов. Мы все время его смотрим.

— Кьюсак любит нюхать у женщин подмышки.

— Пошлятина! — сказала я. — Все это вранье! А сейчас что ты делаешь? Мне щекотно.

— Я твое ухо нюхаю, — сказал Джейк.

Волосы у Джейка пахнут, как чай со льдом и медом, когда весь лед уже растаял.

Целоваться с Джейком было как целоваться с Натали или Наташей, хотя это уже не просто для развлечения. Такое чувство, будто играешь в «Эрудит» и не можешь подобрать слово.

С Гудини было так — Джейк очень увлекся им, когда у нас начался углубленный курс американской истории В десятом классе нас обоих записали на историю. Всем велели подготовить исследование по чьей-нибудь биографии Я исследовала Джозефа Маккарти. У бабушки много материала о Маккарти. Она его терпеть не могла за репрессии в Голливуде.

Джейк держал свое исследование в секрете — однажды он предложил всей нашей группе по истории, кроме мистера Стрипа (мы его звали Мерил), встретиться в субботу в школьном бассейне. Когда мы пришли, Джейк у нас на глазах повторил один из трюков Гудини — с мешком для белья наручниками, школьным шкафчиком для одежды и велосипедными цепями, в глубоком конце школьного бассейна. Он выбрался за три с половиной минуты, а Роджер сделал кучу фотографий и вывесил в Интернете. Одна из фотографий попала на городской сайт, и Джейка исключили из школы. Так судьба посмеялась над ним: еще когда его мама лежала в больнице, Джейк подал документы в Массачусетский технологический институт. Он это сделал ради нее. Он думал, она не умрет, если он поступит. Она так восхищалась Технологическим. Дня через два после его исключения, сразу после свадьбы, когда папа Джейка и учительница фехтования были на Бермудах, пришло письмо о зачислении в институт, и тут же по телефону позвонил кто-то из приемной комиссии и объяснил, что они вынуждены изменить свое решение.

Мама спросила, как я могла позволить Джейку надеть наручники и велосипедные цепи, а потом смотреть, как Питер с Майклом спихивают его в самый глубокий конец бассейна. Я сказала, что у нас был план на случай неудачи. Еще десять секунд, и мы бы все бросились в бассейн, открыли шкафчик и вытащили Джейка Но я ревела, рассказывая об этом. Еще до того как Джейк забрался в шкафчик, я понимала, какой он дурак, что это затеял. Потом он обещал мне, что больше не будет вытворять ничего подобного.

Тогда я и рассказала ему о Зофьином муже, Руслане, и о Зофьином ридикюле. Ну не дура ли я сама?

Я думаю, вы догадываетесь, что было дальше. Джейк поверил мне насчет ридикюля, вот в чем беда. Мы же столько времени просидели у Зофьи, играя в «Эрудит». Зофья глаз не спускала с ридикюля. Даже в туалет ходила с ним. Скорее всего, она и спала с ридикюлем под подушкой.

Я не говорила ей, что рассказала все Джейку. Никому другому я никогда бы не рассказала. Даже Наташе. Даже Натали, самой ответственной на свете. Теперь, конечно, если ридикюль найдется, а Джейк все-таки не появится, придется рассказать Натали. Кто-то же должен присматривать за этой дурацкой кошелкой, пока я буду искать Джейка.

Что меня беспокоит — а вдруг Руслан или другой бальдезивурлекиец, или кто-нибудь живущий под холмом выйдет из ридикюля и встревожится, не увидев Зофью? Может быть, он пойдет искать ее и принесет ридикюль к ее дому. Может быть, они знают, что теперь за ридикюлем должна присматривать я. А может, не знают, просто возьмут и спрячут его где-нибудь. Может, кто-то принес ридикюль в библиотечное бюро находок, а дура-библиотекарша вызвала ФБР. И теперь ученые в Пентагоне изучают его. Ставят эксперименты. Если Джейк выйдет, они решат, что это шпион или суперкиборг, или инопланетянин, или еще кто-нибудь в этом роде. Просто так его ни за что не отпустят.

Все думают, что Джейк убежал из дому, все, кроме моей мамы, — она уверена, что он пробовал повторить еще один трюк Гудини и теперь лежит где-нибудь на дне озера. Она ничего такого не говорила, но я вижу, что она так думает. Без конца печет мне пирожные.

А случилось вот что — Джейк сказал:

— Можно это на секундочку?

Сказал так внезапно и просто, что застал Зофью врасплох. Она вытаскивала кошелек из ридикюля. Это было в понедельник утром, в фойе кинотеатра. Джейк стоял за стойкой буфета. Он там работал. На нем была дурацкая красная шляпа из картона и что-то среднее между фартуком и слюнявчиком. Он должен был спрашивать, не желаем ли мы экстра-порцию какой-нибудь газировки.

Джейк перегнулся через стойку и взял ридикюль прямо из рук Зофьи. Аккуратно закрыл его и опять открыл. Мне кажется, он открыл правильно. Мне кажется, он не попал к Сторожу во тьму.

— Я сейчас, — сказал он.

И вдруг его уже не было рядом. Были только я, Зофья и ридикюль, который лежал на стойке.

Если б я бросилась за Джейком, наверное, я догнала бы его. Но Зофья не зря так долго была хранительницей волшебного ридикюля. Она быстро сдернула его со стойки и сверкнула глазами на меня.

— Какой хулиган! — Зофья была в ярости. — По-моему, Женевьева, тебе лучше расстаться с ним.

— Дай мне ридикюль, — потребовала я. — Я пойду приведу Джейка.

— Женевьева, это не игрушка, — сказала Зофья. — Это не забава какая-нибудь. Это тебе не «Эрудит». Джейк вернется тогда, когда вернется. Если вообще вернется.

— Дай мне ридикюль, — сказала я. — Или я его отниму.

Зофья подняла ридикюль над головой так, что мне было не достать. Ненавижу тех, кто выше меня.

— Что ты хочешь сделать, Женевьева? Дать мне чем-нибудь по голове, да? Или ты хочешь украсть ридикюль? Ты хочешь уйти, а меня бросить здесь объяснять родителям, куда ты подевалась? Ты хочешь остаться без своих друзей? Когда ты вернешься, они уже закончат колледж. У них будет работа, дети, свои дома, а тебя они даже не узнают. Твоя мама будет старухой, а я вообще давно умру.

— Мне все равно, — сказала я. Села на старый розовый ковер в вестибюле и заплакала. Какая-то женщина с именной табличкой на лацкане подошла и спросила, все ли у нас в порядке. Ее звали Мисси. А может, табличка была чужая.

— Все хорошо, — сказала Зофья, — просто у внучки грипп.

Зофья взяла меня за руку и подняла с ковра. Она обняла меня за плечи, и мы вышли из кинотеатра. Даже не стали смотреть тот идиотский фильм. Мы с Зофьей вообще больше не ходили в кино. И я больше не хочу ничего смотреть. Дело в том, что я не могу смотреть фильмы, которые плохо заканчиваются. А в хорошие концы даже не знаю, верю или нет.

— У меня есть план, — сказала Зофья. — Искать Джейка пойду я. А ты останешься здесь и присмотришь за ридикюлем.

— Ты тоже не вернешься, — я еще горше заплакала. — Ну, или вернешься, когда мне будет уже сто лет, а Джейку так и останется шестнадцать!

— Все будет хорошо, — сказала Зофья. Если б только я могла вам рассказать, какая она тогда была красивая. И не важно, врала она или действительно знала, что все будет хорошо. Важно, с каким видом она это сказала. Чтобы так сказать, нужна либо абсолютная уверенность, либо все искусство очень искусной лгуньи.

— Мой план сработает. Только сначала надо зайти в библиотеку. Один из тех, кто живет под холмом, только что вернул детектив Агаты Кристи, надо его сдать.

— Значит, в библиотеку? — спросила я. — Может, еще домой пойдем, в «Эрудит» поиграем?

Наверное, вам кажется, что я просто язвила, и я действительно язвила. Но Зофья внимательно посмотрела на меня Она знала: если я начала язвить, значит, начала думать. Зофья поняла, что я догадалась — она просто тянет время. Поняла что я разрабатываю собственный план, очень похожий на тот, который она предложила, только посланцем в ридикюль там выступает не она, а я. Зофья поняла, что сейчас я работаю над разделом «Как?».

— Можно и в «Эрудит» поиграть, — сказала она. — Не забывай: когда не знаешь, что делать, никогда не вредно сыграть в «Эрудит». Все равно что погадать на «Книге перемен» или на чайных листьях.

— Пожалуйста, только давай быстрее, — сказала я.

Зофья еще раз внимательно посмотрела на меня.

— Женевьева, времени у нас хоть отбавляй. Если собираешься стать хранительницей ридикюля, ты должна всегда это помнить. Ты должна быть терпеливой. Ты умеешь быть терпеливой?

— Я постараюсь, — сказала я. И я стараюсь, Зофья. Я очень очень стараюсь. Но ведь это нечестно. Джейк там смотрин на всякие чудеса, разговаривает со зверями, а может, — кто знает? — учится летать или говорить по-бальдезивурлекийски у какой-нибудь очаровательной трехтысячелетней девушки из-под холма. Наверняка она живет в избушке на курьих ножках и просит Джейка сыграть ей что-нибудь на гитаре. Может быть, она заколдует тебя, Джейк, и ты ее поцелуешь. Только что бы вы там ни делали, не ходи к ней домой. Не засыпай в ее постели. Возвращайся скорее, Джейк, и принеси с собой ридикюль.

Я ненавижу фильмы и книжки, где парень куда-нибудь отправляется и с ним происходят всякие приключения, а девушка в это время должна сидеть дома и ждать. Я феминистка. Я даже подписалась на журнал «Бюст» и смотрю каждую серию «Баффи — истребительница вампиров». Я не верю во всю эту чепуху.

Мы и пяти минут не пробыли в библиотеке, а Зофья уже вытащила с полки биографию Карла Сагана[22] и бросила в ридикюль. Она явно тянула время. Изобретала план — как помешать моему плану. Хотела бы я знать, в чем именно, по ее мнению, состоял мой план. Наверняка он был гораздо лучше того, что я придумывала на самом деле.

— Не надо! — сказала я.

— Не волнуйся, никто не видит.

— Ну и что, что никто не видит! Вдруг Джейк сидит там в лодке или возвращается назад, а ты бросаешь книги ему на голову!

— Нет, там так не бывает, — сказала Зофья. — В любом случае, книга сослужит ему хорошую службу.

И тут к нам подошла библиотекарша. У нее на свитере тоже была именная табличка. Как я устала от людей с этими дурацкими табличками! Даже не буду вам говорить, как ее звали.

— Я все видела, — сказала она.

— Что видели? — Зофья улыбалась библиотекарше сверху вниз, как Библиотечная Королева, к которой пришли подавать прошение.

Библиотекарша строго смотрела на нее.

— Я вас знаю, — сказала она вдруг почти с испугом, как турист, внезапно увидевший йети. — У нас на стенде висит ваша фотография. Вы мисс Суинк. Вам запрещено брать книги.

— Какая нелепость, — сказала Зофья. Она была выше библиотекарши фута на два, не меньше. Мне стало немного жалко библиотекаршу. В конце концов, Зофья только что украла книжку, которую выдают на семь дней. И лет сто ее не вернет. Мама всегда говорила, что я обязана защищать людей от выходок своей бабушки. Похоже, до того как стать хранительницей ридикюля, я была хранительницей Зофьи.

Библиотекарша протянула руку и схватила ридикюль. Низкорослая тетка, но крепкая. Она рванула ридикюль на себя, Зофья споткнулась и упала. Я не верила своим глазам. Кто угодно, кроме меня, заглядывает в Зофьин ридикюль! Какая я после этого хранительница?

— Женевьева, — сказала Зофья. Она крепко сжала мне руку, и я посмотрела на нее. Зофья сильно побледнела и чуть шаталась. — Все это мне очень не нравится. Так и передай маме.

И еще что-то добавила, только, кажется, по-бальдезивурлекийски. Библиотекарша сказала:

— Я видела, вы положили книгу в сумку. Прямо в сумку.

Она открыла ридикюль и заглянула туда. Раздался долгий жуткий вой, полный ярости, нестерпимого одиночества и безнадежности. Я ни за что не хотела бы еще раз услышать его. Все, кто был в библиотеке, посмотрели на нас. Библиотекарша сдавленно захрипела и отшвырнула ридикюль. Из носа у нее потекла кровь, капнула на пол. Первой моей мыслью было: чистая случайность, что ридикюль закрылся, когда упал. Второй — надо попытаться разобрать слова Зофьи. Я не очень хорошо знаю бальдезивурлекийский, но, кажется, она сказала что-то вроде: «Прокол. Дура библиотечная. Придется идти возиться с проклятым псом». Может быть, так все и было. Может, какая-то часть Зофьи отправилась во тьму к Сторожу без шкуры. Может, она сразилась с ним, одолела его и закрыла ридикюль. А может, они подружились. Она же всегда угощала его попкорном в кино. Может, Зофья до сих пор в ридикюле.

А в библиотеке произошло вот что: Зофья слегка вздохнула и закрыла глаза. Я помогла ей сесть в кресло, но, по-моему, в библиотеке ее уже не было. Когда наконец примчалась скорая помощь, я поехала с Зофьей в больницу и, клянусь, даже ни разу не вспомнила о ридикюле, пока не пришла мама. Я ни слова ей не сказала. Просто оставила ее с Зофьей, которая лежала под аппаратом искусственного дыхания, и побежала в библиотеку. Библиотека была закрыта. И я побежала обратно в больницу, но вы уже поняли, что случилось, да? Зофья умерла. Я ненавижу эти слова. Моя высоченная, насмешливая, очень красивая бабушка, которая играла со мной в «Эрудит», воровала библиотечные книжки и рассказывала истории, умерла.

Но вы ведь ее не знали. Наверное, вам интересно про ридикюль. Что с ним стало. Я развесила объявления по всему городу, будто Зофьин ридикюль — что-то вроде пропавшей собаки, но никто так и не позвонил.

Такая вот история. Я совсем не жду, что вы в нее поверите. Вчера Натали и Наташа пришли ко мне, и мы поиграли в «Эрудит». Вообще-то они не любят играть в «Эрудит», но считают, что должны теперь развлекать меня и подбадривать. Я выиграла. Когда они ушли, я перевернула фишки буквами вниз и стала делить на группы по семь штук. Я хотела задать вопрос, но вопрос у меня был не один, а выбрать я никак не могла. Слова тоже получались неважные, и тогда я решила, что английские слова не буду составлять. Только бальдезивурлекийские.

Когда я так решила, сразу все стало ясно. Сперва я составила слово «kirif», что значит «добрая весть», а потом выпали b, о, l, е, f, еще одна i, s и z. И я превратила «kirif» в «bolekirifisz», что переводится как «удачный исход в результате упорных усилий и терпения».

Я найду волшебный ридикюль. Так предсказали фишки. Я открою застежку, заберусь внутрь, у меня тоже будет множество приключений, и я спасу Джейка. Едва ли до нашего возвращения здесь пройдет много времени. Может, я даже подружусь с бедным псом без шкуры или хотя бы как следует попрощаюсь с Зофьей. Когда Руслан снова придет к нам, он будет очень жалеть, что пропустил ее похороны, и на этот раз соберется с духом и расскажет обо всем маме. Расскажет, что он ее отец. Только она ему не поверит. И вы не верьте этой истории. Обещайте, что не поверите ни единому слову.

Шляпа специалиста

— Когда ты Мертвая, — говорит Саманта, — тебе не надо чистить зубы.

— Когда ты Мертвая, — говорит Клер, — ты лежишь в деревянном ящике, и там всегда темно, но ты нисколько не боишься.

Клер и Саманта — двойняшки. Вместе им двадцать лет, четыре месяца и шесть дней. Быть Мертвой у Клер получается лучше, чем у Саманты.

Няня зевает, прикрыв рот длинной белой ладонью.

— Я сказала, идите чистить зубы и пора спать.

Она сидит между ними на цветастом покрывале. Все трое играют в паунс, карточную игру с тремя колодами, по одной на каждого игрока. У Саманты не хватает валета пик и двойки червей, Клер то и дело жульничает, но няня все равно выигрывает. На руках у нее разводы крема для бритья и прилипшие кусочки туалетной бумаги. Трудно сказать, сколько лет этой новой няне — сперва двойняшки думали, она взрослая, но сейчас няня кажется не старше их самих. Как ее зовут, Саманта забыла.

— Когда ты Мертвая, — упрямится Клер, — ты не спишь всю ночь.

— Когда ты Мертвая, — объясняет няня, — тебе всегда очень холодно и сыро, и надо лежать тихо-тихо, а то придет Специалист и заберет тебя.

— Тут в доме водятся привидения, — сообщает Клер.

— Я знаю, — кивает няня, — я здесь жила.

Кто-то крадется по лестнице вверх,
Кто-то рыдает, рыдает в холле,
Кто-то приоткрывает дверь,
Кто-то вздыхает под полом.

Клер и Саманта приехали на лето к отцу, в старый дом под названием Восемь Труб. Мама у них умерла. Ровно двести восемьдесят два дня назад.

Отец пишет книгу о Восьми Трубах и о поэте Чарльзе Читхеме Рэше, который жил здесь в конце прошлого века. В тринадцать лет Рэш убежал из дома на море, а в тридцать восемь вернулся. Женился, произвел на свет ребенка, три тома слабых малопонятных стихов, роман под названием «Смотрящий на меня в окно», еще более слабый и малопонятный, и в 1907 году снова исчез из дому, теперь уже навсегда. Отец говорит, что некоторые стихи Рэша все же не лишены смысла, да и роман не такой уж длинный, в конце концов.

Как-то раз Саманта спросила, почему он решил писать книгу именно о Рэше. Потому что этого еще никто не делал, сказал отец, а вы с Самантой лучше идите играть на улицу. Это я Саманта, сказала она, но он только нахмурился и проворчал — как вас различить, если обе в синих джинсах и клетчатых рубашках? Почему одна не может одеваться в зеленое, например, а вторая — в розовое?

Двойняшкам больше нравится играть в доме. Восемь Труб — дом большой, не меньше приличного замка, только еще темнее и грязнее, чем Саманта представляла себе замок. Правда, здесь больше всяких диванов, фарфоровых пастушек с отбитыми пальцами и меньше комплектов оружия. А рва вовсе нет.

Дом открыт для экскурсий. Туристы, в основном семьи с детьми, осматривают угодья Восьми Труб и два первых этажа. Третий этаж отдан в распоряжение Саманте и Клер.

Иногда они играют в исследователей, иногда ходят за служителем, который проводит экскурсии. Через неделю после приезда двойняшки выучили все его пояснения наизусть и теперь беззвучно, одними губами рассказывают вместе с ним. А иногда помогают продавать открытки и книги Рэша в маленькой сувенирной лавке.

Мамаши улыбаются им и часто говорят что-нибудь ласковое, но двойняшки лишь молча смотрят в ответ. Вечные сумерки старого дома придают полноватым женщинам бледный, усталый, какой-то расплывчатый вид. В Восьми Трубах все они — отцы, матери, дети — кажутся уже не совсем настоящими, не такими, как в очереди у кассы. Туристы уходят и никогда не возвращаются, так что, возможно, они и не настоящие. Двойняшкам хочется предупредить их: лучше не выходить из дома, а если вам надо ехать, идите прямо к машинам, и побыстрее.

Служитель говорит, в лесу небезопасно.

По утрам отец сидит в библиотеке на втором этаже и пишет, а после обеда долго гуляет в лесу. Но берет с собой не Саманту и Клер, а карманный диктофон и флягу виски.

Служителя Восьми Труб зовут мистер Коуслек. Левая нога у него заметно короче правой, и на ботинках разные каблуки. Из ушей и ноздрей торчат жесткие черные волосы, а на макушке волос совсем нет. Зато мистер Коуслек разрешил Саманте и Клер ходить по всему дому, исследовать его. Это он рассказал им, что в лесу водятся медноголовые гадюки, а в доме привидения. Всё это довольно злобная компания — и змеи, и призраки, — говорит служитель, так что девочкам лучше ходить по протоптанным дорожкам и держаться подальше от чердака.

Мистер Коуслек различает двойняшек, хотя их не различает даже отец, — говорит, у Клер глаза се-ерые, как кошачья шерстка, а у Саманты сер-рые, как море под дождем.

В лес двойняшки пошли на второй день после приезда. И увидели что-то странное. Саманта считает, что это была женщина, а Клер — что змея. Лестница на чердак оказалась заперта. Они посмотрели в замочную скважину, но там было темно и ничего не видно.

…и у него была жена, говорят, очень красивая. Один человек хотел пойти с ней в спальню, и она сперва отказалась, боясь мужа, а потом согласилась. Муж узнал об этом — говорят, он поймал змею, добавил в виски три капли змеиной крови и дал жене. Так его научил дикарь, который плавал с ним на корабле. Примерно через полгода у нее в желудке завелись змеи, расплодились и стали ползать под кожей. Говорят, было даже видно, как они ползают на ногах, вверх и вниз. Говорят, змеи выели все нутро, и она стала совсем пустая внутри, а потом умерла. Мой папа своими глазами все это видел.

Легенды Восьми Труб

Восьми Трубам больше двухсот лет. Дом получил свое название из-за каминных труб на крыше, таких больших, что Клер и Саманта даже вдвоем могли бы запросто поместиться в любую из них. Трубы сложены из красного кирпича, и каждая идет через три камина — один над другим, по восемь на каждом этаже, всего двадцать четыре. Саманте кажется, что трубы проросли сквозь дом и шиферную крышу, как толстые красные деревья. Рядом с каждым камином стоит чугунная подставка для дров и кованные кочерги в виде змей. У себя в комнате Клер и Саманта играют ими в дуэль. По трубе гуляет ветер. Если сунуть голову в камин, чувствуешь, как сырой поток воздуха устремляется вверх, словно вода в реке. Дымоход пахнет копотью, сыростью и стариной, как камни с речного дна.

Их комната всегда была детской. Там стоит одна большая кровать с балдахином на четырех шестах, похожая на четырехмачтовый корабль. Матрас пахнет нафталином, и Клер брыкается во сне. Чарльз Читхем Рэш тоже спал здесь в детстве, а потом спала его дочь. Она исчезла одновременно с отцом. Возможно, это карточные долги, сказал мистер Коуслек. Возможно, они уехали в Новый Орлеан. Девочке было четырнадцать. Клер спросила, как ее звали, а Саманта — что стало с ее матерью. Мистер Коуслек закрыл глаза и тут же открыл, будто подмигивал. Миссис Рэш умерла от какой-то ужасной таинственной болезни, сказал он, за год до исчезновения мужа и дочери. Как звали бедную девочку, он забыл.

У Восьми Труб ровно сто окон, и в каждом до сих пор старые, волнистые, вручную изготовленные стекла. С таким множеством окон дом мог бы быть светлым и веселым, думает Саманта, но деревья так близко прижимаются к нему, что на первом, втором и даже третьем этаже стоит зеленый полумрак, как будто двойняшки живут глубоко под водой. Из-за этого зеленоватого света туристы кажутся призраками. Утром и поздним вечером вокруг Восьми Труб ложится туман. Иногда се-ерый, как глаза Клер, иногда сер-рый, как глаза Саманты.

Я встретил женщину в лесу,
Прохладным летним днем —
Две красных змейки вместо губ,
Глаза горят огнем.

Дня два или три назад ветер вздыхал в трубе детской особенно жалобно. Отец уже загнал двойняшек в постель и выключил свет. Клер поспорила с Самантой — слабо ли ей сунуть голову в дымоход, в темноту. Саманта пошла к камину. Лицо лизнул холодный сырой воздух, в нем слышались голоса, тихое невнятное бормотание. Слов Саманта не разобрала.

После приезда двойняшек в Восемь Труб отец почти не обращал на них внимания. О матери он никогда не говорил. Однажды вечером из библиотеки послышался его крик, Клер и Саманта прибежали и увидели на столе липкую лужу от опрокинутого стакана с виски. Оно смотрело на меня, сказал отец, смотрело сквозь окно. У него оранжевые глаза.

Клер и Саманта не стали напоминать отцу, что библиотека высоко, на втором этаже.

По вечерам от отца стало еще сильнее пахнуть виски. Теперь он все меньше и меньше времени проводит в библиотеке и больше в лесу. За ужином (обычно хот-доги с баночной фасолью) в столовой на первом этаже, под австрийской люстрой (шестьсот тридцать две каплевидных хрустальных подвески) отец декламирует стихи Чарльза Читхема Рэша, которые ни Клер, ни Саманту совершенно не интересуют.

Еще отец рассказывает о корабельных дневниках поэта — там нашлось доказательство, что самое известное его стихотворение, «Шляпа Специалиста», совсем не стихотворение и написал его вовсе не Рэш. Эти слова бормотал один из пассажиров их китобоя, надеясь таким образом подманить кита. Рэш просто записал всё, приставил концовку и объявил своим стихотворением.

Тот человек был с острова Мулатуппу, о котором ни Клер, ни Саманта ни разу не слышали. Он был кем-то вроде колдуна, но утонул вскоре после возвращения Рэша в Восемь Труб. Матросы хотели вышвырнуть за борт его торбу, но Рэш уговорил их подождать до ближайшей остановки на побережье Северной Каролины, где ее отправили на берег вместе с колдуном.

Шляпа Специалиста
вздыхает как ленивец
Шляпа Специалиста
пыхтит как муравьед
Шляпа Специалиста
урчит как капибара
Шляпа Специалиста
молчит как аллигатор
Шляпа Специалиста
шуршит как анаконда
Шляпа Специалиста
рычит как ягуар
Шляпа Специалиста
зевает как агути
Шляпа Специалиста
бормочет как опоссум
Шляпа Специалиста
пищит как два тапира
Шляпа Специалиста
рыдает как кит в море
 Шляпа Специалиста
поет как ветер в волосах женщины
Шляпа Специалиста
шлепает, будто об воду кайманий хвост
 Я повесил шляпу Специалиста дома на гвоздь.

Няня Саманте и Клер понадобилась потому, что отец встретил в лесу какую-то женщину. Сегодня вечером они с ней решили устроить поздний пикник и полюбоваться звездами. Сейчас пора метеорных потоков, в ясные ночи Персеиды чертят по небу свои яркие стрелы. Отец сказал, что теперь каждый день гуляет в лесу с этой женщиной. Она как-то связана с Рэшем, и потом, сказал он, нужно же ему хоть иногда поговорить со взрослым человеком, провести ночь на воздухе!

Мистер Коуслек отказался ночевать в Восьми Трубах, но обещал найти няню для Клер и Саманты. Найти самого мистера Коуслека отец потом так и не смог, однако няня появилась ровно в семь. Эта няня, чье имя ни одна из двойняшек толком не расслышала, была в синем платье с короткими широкими рукавами. Старомодно, решили Саманта и Клер, но красиво.

Когда она пришла, двойняшки сидели с отцом в библиотеке и искали в красном кожаном атласе Мулатуппу. Няня не стала стучать у входа, просто вошла и поднялась в библиотеку, — будто знала, где их искать.

Отец торопливо чмокнул двойняшек на ночь, сказал, чтобы вели себя хорошо, и тогда в выходные он отвезет их в город на мультфильмы. Клер и Саманта смотрели из окна, как он идет по тропинке к лесу. Темнело, над лужайкой уже вились светляки — крошечные желтые искорки в сумерках. Когда отец совсем исчез за деревьями, двойняшки отошли от окна и повернулись к няне.

— Ну? — подняла она брови. — Во что вы любите играть?

Раз и два, и три вокруг кирпичных труб —
Ну-ка, неизвестный, догони!
Спицы на велосипеде, словно стрелки на часах,
Жизни человеческой отщелкивают дни.

Они поиграли в ловись-рыбка, потом в сумасшедшие восьмерки, а потом в мумию. Забальзамировали няню — намазали ее отцовским кремом для бритья и обмотали туалетной бумагой. Это оказалась лучшая няня из всех, что сидели с Клер и Самантой.

В половине десятого она попробовала уложить их в постель. Ни Саманта, ни Клер в постель не хотели, и тогда они стали играть в Мертвых. Двойняшки играли в эту игру уже двести семьдесят четыре дня — все время, когда оставались без отца или других взрослых. Когда ты Мертвая, можно делать все что хочешь. Даже летать. Прыгаешь на огромной кровати и машешь руками. Иногда получается, если очень стараться.

У игры в Мертвых три правила.

Первое. Числа — это очень важно. Все важные и интересные числа двойняшки записывают в зеленую записную книжку, которую носила в сумочке мама. Особенно много они почерпнули из рассказов мистера Коуслека. Двойняшки пишут собственную трагическую историю чисел.

Второе. При взрослых в Мертвых играть нельзя. Клер и Саманта подумали насчет новой няни и решили, что она не считается. Ей можно рассказать.

Третье правило — самое лучшее, самое главное. Когда ты Мертвая, ты не должна ничего бояться. Двойняшки не знают, кто такой Специалист, но его они тоже не боятся.

Чтобы стать Мертвой, надо задержать дыхание и посчитать до тридцати пяти — почти столько лет было маме, только нескольких дней не хватило.

— Ничего вы здесь не жили, — заявляет Клер. — Здесь живет только мистер Коуслек.

— Но он уходит на ночь, — говорит няня. — А я здесь спала, когда была маленькая. Это моя бывшая спальня.

— Правда? — удивляется Саманта.

— Докажите, — требует Клер.

Няня смотрит на них оценивающим взглядом, словно меряет их рост, возраст, сообразительность, храбрость. Потом кивает. По дымоходу гуляет ветер, из камина ползут молочно-белые струи тумана.

— Если забраться в трубу, — говорит няня, — встать на цыпочки, как можно выше, и пошарить рукой — там слева будет выемка, а в выемке ключ.

Саманта оглядывается на Клер, а та говорит:

— Иди.

Клер старше Саманты на пятнадцать минут и неизвестно сколько секунд, поэтому обычно решения принимает она. Вспоминается неразборчивое бормотание в трубе, но Саманта тут же одергивает себя — она же Мертвая. Подходит к камину и залезает внутрь.

Когда целиком забираешься в трубу, внизу виден только маленький краешек комнаты: бахрома старого синего ковра, край покрывала с кровати, нога Клер в кроссовке — качается, как маятник. Шнурки развязались, на лодыжке белеет пластырь. Из трубы все это выглядит очень мирным и уютным, будто хороший сон, и Саманта на секунду жалеет, что она Мертвая. Но так лучше, правда-правда.

Она ведет ладонью по крошащимся кирпичам, выше, выше, насколько можно достать, и нащупывает выемку. Чудятся пауки, отрезанные пальцы, ржавые лезвия. Не отрывая глаз от полоски света у пола, от качающейся ноги Клер, Саманта сует руку куда-то в пыль и сырость.

Там лежит маленький холодный ключик, бородкой наружу. Саманта забирает его и выныривает обратно.

— Точно, не врет, — сообщает она Клер.

— Конечно, не вру, — улыбается няня. — Когда ты Мертвая, тебе нельзя врать.

— Можно, только если очень хочется, — поправляет Клер.

Громко и грозно море о берег бьет,
Жадно и властно к дверям подступает вода,
Часы в холле бьют раз, другой, и еще, и еще,
Рассвет не настанет, не будет уже никогда.

С семи лет двойняшки ездили на каникулы в лагерь. В этом году отец так и не спросил, хотят ли они поехать туда; ну и хорошо, решили Клер и Саманта. Зато не надо будет рассказывать друзьям о своем сиротстве. Они привыкли, что им все завидуют, потому что они двойняшки. Не хочется, чтобы тебя жалели.

Даже года еще не прошло, но Саманта вдруг замечает, что уже не так хорошо помнит маму. Забывается не только ее лицо, забывается запах — что-то вроде запаха сухого сена, «Шанель № 5» и еще чего-то такого. Саманта пробует вспомнить, какие у мамы были глаза — се-ерые, как у Клер, или сер-рые, как у нее? Мама больше не снится ей, зато снится Принц, гнедой жеребец, на котором она каталась в лагере. Во сне от Принца совсем не пахло лошадью. От него пахло «Шанель № 5». Когда ты Мертвая, у тебя могут быть все лошади, какие хочешь, и каждая пахнет «Шанель № 5».

— От чего этот ключ? — спрашивает Саманта.

— От чердака, — протягивает руку няня. — Вам это вряд ли понадобится, но по лестнице карабкаться легче, чем по трубе. Особенно в первый раз.

— Вы же хотели отправить нас спать, — говорит Клер.

Няня не обращает на нее внимания.

— Когда я была маленькая, отец запирал меня на чердаке, но я особо не возражала. Там был велосипед, и я выписывала восьмерки вокруг труб, пока не приходила мама и не выпускала меня. Вы умеете ездить на велосипеде?

— Конечно, — кивает Клер.

— Если ездить быстро, Специалист не поймает.

— Какой Специалист? — спрашивает Саманта. Велик — тоже неплохо, но лошадь намного быстрее.

— Специалист ходит в шляпе, — говорит няня, — а шляпа издает разные звуки.

И больше ничего не объясняет.

Ты мертв, и трава зеленей на могиле,
И ветер пронзительней, быстрый и стылый.
Дыра вместо рта, разлагается тело,
Ты учишься ждать, привыкаешь к безделью.

Чердак оказался большой и пустынный, гораздо больше, чем думали двойняшки. Нянин ключ открывает запертую дверь в конце коридора, за ней лестница с высокими узкими ступеньками. Няня машет им, приглашая вперед, наверх.

Там совсем не так темно, как им представлялось. Листва дубов, из-за которых весь дом такой тусклый, зеленоватый и таинственный, до крыши не достает. В слуховые окна щедро льется бледный пыльный свет — лунные лучи. При таком освещении хорошо видно весь чердак, где хватило бы места даже для игры в софтбол. Саманте мерещится, что в стоящих вдоль стены сундуках кто-то сидит и подглядывает за ними. Наклонную крышу протыкают восемь толстых кирпичных труб — резко, почти со злобой, как живые существа, которых нельзя запирать в таком пустом и заброшенном месте. В лунном свете кажется, что трубы дышат.

— Такие красивые, — говорит Саманта.

— А какая труба идет через детскую? — спрашивает Клер.

— Вот эта, — няня показывает на ближайшую справа. — Начинается в бальной зале на первом этаже, проходит через библиотеку и через детскую.

Из трубы торчит гвоздь, на котором висит какой-то длинный черный предмет. С виду тяжелый, будто чем-то набитый. Няня снимает его и вертит на пальце. Эта черная штуковина, оказывается, вся в дырах, и при каждом движении жалобно посвистывает.

— Шляпа Специалиста, — говорит няня.

— Не похоже на шляпу, — хмурится Клер, — вообще ни на что не похоже.

Она рассматривает коробки и сундуки, сваленные у дальней стены.

— Это такая специальная шляпа, — объясняет няня, — она и не должна быть на что-то похожа. Но она издает любые звуки, какие только можно вообразить. Ее сделал мой папа.

— А наш папа пишет книги, — сообщает Саманта.

— Мой папа тоже писал, — няня вешает шляпу обратно на гвоздь. Длинный черный конец уныло сворачивается вокруг трубы. Саманта смотрит. Шляпа вдруг тихо ржет. — Поэтом он был плохим, но с магией получилось еще хуже.

Прошлым летом Саманта больше всего на свете хотела, чтобы у нее была лошадь. Все что угодно отдала бы за это — даже иметь сестру-близнеца не так интересно, как лошадь. Но лошади у нее нет, а теперь нет и мамы; Саманта часто думает, насколько она в этом виновата. Шляпа снова ржет. А может быть, это ветер в трубах.

— Что с ним произошло? — спрашивает Клер.

— Когда он сделал шляпу, пришел Специалист и забрал его. Я пряталась в детской, в трубе, когда он искал папу. Он не нашло меня.

— Страшно было?

Раздается дрожащее позвякиванье и постукиванье. Клер нашла нянин велосипед и тащит его за руль из-за трубы.

Няня пожимает плечами:

— Правило третье.

Клер срывает шляпу с гвоздя.

— Я Специалист! — кричит она, нахлобучивая черную штуковину на голову. Шляпа съезжает ей на глаза; болтающиеся бесформенные поля расшиты светлыми пуговицами разной формы, блестящими в лунном свете, как зубы. Саманта смотрит внимательнее — это и есть зубы. Она вдруг видит, даже не считая, что на шляпе их ровно пятьдесят два и что это зубы ленивца, муравьеда, капибары и жены Чарльза Читхема Рэша. Трубы глухо стонут, из-под шляпы доносится голос Клер:

— Бегите, а то поймаю! Я вас съем!

Саманта и няня, смеясь, бросаются прочь, а Клер забирается на ржавый скрипучий велосипед и едет за ними, изо всех сил накручивая педали и дергая за звонок. Шляпа Специалиста подпрыгивает у нее на голове и фыркает, как кошка. У звонка высокий пронзительный звук, велосипед жалобно скрипит и взвизгивает. Его клонит то направо, то налево. Круглые коленки Клер мелькают с двух сторон, как гирьки на весах.

Клер кружит между кирпичных стволов в погоне за Самантой и няней. Саманта то и дело отстает, оборачивается назад. Клер почти догоняет ее, отрывает от руля руку и протягивает к сестре. Ей почти удается схватить Саманту, но в последнюю секунду няня срывает шляпу у нее с головы.

— Черт! — няня вскрикивает и роняет шляпу. На руке выступает кровь, черная в лунном свете — шляпа Специалиста укусила ее.

Клер, смеясь, слезает с велосипеда. Саманта смотрит, как шляпа катится по полу. Описывая дугу, она вдруг набирает скорость и исчезает на лестнице, прыгает по ступенькам вниз.

— Иди достань, — говорит Клер Саманте. — Теперь ты будешь Специалистом!

— Нет, — няня слизывает кровь с ранки, — пора спать.

Когда они спускаются с чердака, на лестнице пусто. Никакой шляпы Специалиста. Двойняшки чистят зубы, залезают в свою постель-корабль и укрываются одеялом. Няня садится у них в ногах.

— Когда ты Мертвая, — спрашивает Саманта, — ты все равно устаешь и обязательно надо спать? Тебе снятся сны?

— Когда ты Мертвая, — говорит няня, — все гораздо проще. Если ты чего-то не хочешь, то и не надо. Необязательно спать, необязательно иметь имя, необязательно помнить. Даже дышать необязательно.

Няня показывает, как это делается.

Когда есть время подумать (а теперь у нее есть целая вечность, чтобы подумать), Саманта с легким болезненным толчком понимает, что застряла где-то между десятью и одиннадцатью годами, застряла вместе с няней и Клер. Она размышляет об этом. Число 10 — круглое, симпатичное, как пляжный надувной мяч, и все-таки год был нелегким. Каким был бы следующий, с числом 11? Наверно, еще острее и неудобнее. Эти единицы как иголки. Но Саманта выбрала быть Мертвой. Хоть бы это был правильный выбор. Интересно, мама тоже выбрала бы быть Мертвой, а не мертвой, если бы могла выбирать?

В прошлом году, когда мама умерла, они в школе проходили дроби. Дроби напоминали Саманте диких лошадей, пестрых, пегих, пятнистых. Их так много, и все — вот, пожалуйста, — неправильные, норовистые и непослушные. Стоит только подумать, что справилась с какой-нибудь, как она тут же взбрыкивает и сбрасывает тебя. У Клер любимое число 4, она говорит, это высокий худенький мальчик. Саманту мальчики интересуют меньше. Ей нравятся числа и цифры. Например, цифра 8, которая может быть совершенно разной. Если восьмерка стоит вертикально, она похожа на женщину с узкой талией и пышными волосами. А если положить ее на бок, она напоминает свернувшуюся змею с собственным хвостом во рту. Это что-то вроде разницы между Мертвой и мертвой. Если устанешь от одного состояния, можно попробовать другое.

Кто-то стоит на газоне под дубами и зовет ее. Саманта вылезает из постели, идет к окну. За волнистым стеклом машет руками мистер Коуслек.

— Саманта, Клер! — кричит он. — С вами все в порядке? Отец вернулся?

Луна светит ему в спину; кажется, свет идет сквозь него.

— Вечно запирают меня в кладовке с инвентарем! Проклятые призраки! Саманта, вы здесь? Клер! Девочки!

Няня тоже подходит к окну и смотрит вниз. Прижимает палец к губам. Из темной постели блестят глаза Клер. Саманта молча машет рукой мистеру Коуслеку. Няня тоже машет. Наверное, он их увидел, потому что почти сразу перестал кричать и у шел.

— Берегитесь, — говорит няня. — Он скоро придет. Оно скоро придет.

Няня берет Саманту за руку и ведет в постель. Они сидят и ждут. Время идет, но они не чувствуют усталости и не стареют ни на минуту.

Кто там?

Пустота.

На первом этаже открывается парадная дверь; Саманта, Клер и няня слышат — кто-то крадется. Крадется по лестнице.

— Тихо, — шепчет няня, — это Специалист.

Саманта и Клер сидят тихо. В детской темно, и воздух в камине потрескивает, как огонь.

— Клер, Саманта, Саманта, Клер?! — плаксиво бубнит Специалист. Похоже на голос отца, но ведь шляпа может подделать любой звук, любой голос. — Вы еще не спите?

— Быстрее, — шепчет няня, — забираемся на чердак, прячемся.

Клер и Саманта вылезают из-под одеяла и молча одеваются. Идут за няней. Не говоря ни слова, не дыша, она тащит их под защиту кирпичной трубы. Там темнота еще гуще, совсем ничего не видно, но они прекрасно понимают слово, которое няня произносит одними губами: «Вверх». Она лезет первой, показывая им зацепки и выпуклые кирпичи, на которые можно поставить ногу. Потом лезет Клер. Саманта смотрит на ноги сестры — поднимаются, словно дым, и шнурки до сих пор развязаны.

— Клер? Саманта? Черт, вы меня пугаете. Куда вы делись? — Специалист стоит прямо за полуоткрытой дверью. — Саманта? Кажется, меня кто-то укусил. Какая-то чертова змея!

Саманта стоит в нерешительности только секунду. И карабкается по трубе — вверх, вверх, вверх.

Монстр

Из обитателей шестого домика в поход не хотел идти никто. Лил дождь, а это означало, что поверх рюкзаков и спальников нужно натягивать мусорные пакеты, да и то не поможет. Спальники все равно окажутся мокрыми. Мокрые спальники станут вонять мочой, а палатки и без того уже воняют плесенью, и даже если удастся их поставить, на полу начнет собираться вода. Ночевать придется по трое в палатке. И только мальчику, спящему посредине, будет сухо. Остальные двое неизбежно окажутся придавленными к стенкам палатки, а как только дотронешься до нейлонового покрытия, сквозь него внутрь начнет сочиться вода.

К тому же кто-то из жителей четвертого домика видел в лесу монстра. Весь четвертый домик только и твердит об этом, с тех пор, как вернулся из похода. Для шестого домика ситуация была тупиковой. Если они не увидят монстра, ребята из четвертого домика так и останутся героями и баловнями судьбы. А если увидят… но кто же захочет увидеть монстра, пусть даже потом можно будет перед всеми этим похваляться?.. Вот никто и не хотел, кроме Джеймса Лорбика, считавшего, что монстры — это круто. Но Джеймс Лорбик был придурок, да еще и из Чикаго, к тому же у него жутко воняли ноги. И это был еще один минус похода. Кому-то придется делить палатку с Джеймсом Лорбиком и его вонючими ногами.

И даже если шестой домик увидит монстра, то четвертый-то домик все равно увидел его первым. Так что в этом нет ничего такого, подумаешь, увидеть монстра после того, как его увидел четвертый домик. А что если четвертый домик разозлил монстра? И теперь этот монстр только и ждет, когда на Поляне Почета (где сосны выстроились кольцом, окружая лысую макушку холма, и где, когда ты лежишь ночью у костра и смотришь на деревья, у тебя голова идет кругом) появятся другие дети.

— Да не было там никакого монстра, — заявил Брайан Джонс. — А если бы и был, то при виде четвертого домика сразу дал бы стрекача.

Все согласно закивали. Брайан Джонс дело говорил. Все знали, что ребята из четвертого домика — такие свиньи, что даже своего вожатого доводят до слез. Вожатым четвертого домика был двадцатилетний студент колледжа по имени Эрик, который отличался огромным количеством прыщей и писал стихи о местных девушках, работавших на кухне, — о том, что, мол, груди у них такие недоступные и при этом такие прекрасные, как тающее мороженое. Мальчишки из четвертого домика нашли его вирши и зачитали их вслух на утренней линейке при всех, включая тех самых девушек.

Парни из четвертого домика обрызгали летучую мышь спреем от насекомых, а потом подожгли, и чуть не спалили весь домик.

О четвертом домике ходили байки и похуже.

Все говорили, что ребята из четвертого домика — такие пакостники, что родители отправили их в лагерь только для того, чтобы хоть на несколько недель от них избавиться.

— Я слышал, у монстра были большие черные крылья, — сказал Колин Симпсон. — Как у вампира. Он оглушительно ими хлопал, а еще у него были длинные когти на руках.

— А я слышал, у него полно зубов.

— А я слышал, он укусил Бернхарда.

— А я слышал, Бернхард оказался таким мерзким на вкус, что монстра тут же вырвало.

— Я видел Бернхарда вчера за ужином, — сказал брат-близнец Колина Симпсона. А может, это Колин Симпсон сказал, а парнишка, который толковал про крылья и когти, был его братом. Никому не удавалось их различить. — У него на внутренней стороне руки был налеплен пластырь. И выглядел он как-то странно. Бледновато как-то.

— Ребята, — вмешался их вожатый. — Послушайте, ребят, хватит разговоров. Давайте складывать рюкзаки и выдвигаться.

Вожатого шестого домика звали Теренсом, и он был ничего себе. Все девушки с кухни так и вились вокруг шестого домика, приходили поболтать с Теренсом, хотя он уже встречался с девушкой из Огайо, которая была шести футов ростом и играла в баскетбол. Иногда перед отбоем Теренс читал им вслух письма от той девушки. А над кроватью у него висел снимок, где та девушка была сфотографирована в Таиланде, верхом на слоне. Девушку звали Дарлин. А как звали слона — неизвестно.

— Мы же не можем сидеть тут весь день, — сказал Теренс. — Так что поторапливайтесь.

Все начали наперебой ныть.

— Знаю, что дождь, — сказал Теренс. — Но до конца смены осталось всего три дня, и если мы хотим заработать значки за поход с ночевкой — это наш последний шанс. К тому же, дождь может и прекратиться. И… дело, конечно, ваше… но весь четвертый домик наверняка начнет трепать, что вы струсили, потому и не пошли. А я не хочу, чтобы весь лагерь думал, будто шестой домик боится дурацкой выдумки четвертого домика про какого-то дурацкого монстра.

Дождь не прекратился. Шестой домик не то чтобы шел, скорее месил грязь. Брызгался. Съезжал со склонов холмов. Дождь низвергался тягучей, холодной, липкой пеленой. Один из близнецов Симпсонов наступил в канаву, и грязь, доходившая ему до колена, с громким чавканьем засосала его спортивную тапочку. Пришлось всем остановиться и ждать, пока Теренс, лежа в грязи и запустив руку в канаву, вылавливал пропавшую обувку.

Брайан Джонс стоял рядом и держал свою рубашку так, чтобы дождевая вода не заливалась Теренсу в ухо. Брайан Джонс был из Северной Каролины. Он был крупным, высоким мальчуганом с дружелюбной физиономией, он любил рисовать пистолеты, пистолеты-автоматы и лазерные пистолеты, спускать штаны и выставлять напоказ голую задницу и мазать чужие зубные щетки острым соусом.

Иногда он садился Джеймсу Лорбику на голову и пердел, но все знали, что это он просто так шутит. Все, кроме Джеймса Лорбика. Джеймс Лорбик ненавидел Брайана даже больше, чем ребят из четвертого домика. Иногда Джеймс воображал, что родители Брайана Джонса погибли в какой-то жуткой катастрофе, пока он был в лагере, и что никто не знает, как преподнести Брайану эту новость, поэтому все избегают разговаривать с ним. А потом Джеймс берет и подходит к Брайану, и находит нужные слова, и Брайану становится лучше, хотя на самом-то деле лучше ему не становится, он просто ценит слова Джеймса, какими бы эти слова ни были. И потом, конечно, Брайану сразу делается стыдно за то, что он столько раз садился Джеймсу на голову. И они становятся друзьями. Все хотели дружить с Брайаном Джонсом, и даже Джеймс Лорбик.

То, что Теренс извлек из грязи, оказалось вовсе не спортивной тапочкой. Это было нечто длинное, округлое и узловатое. Теренс постучал найденным предметом о землю, и часть грязи отвалилась.

— Ух ты! — воскликнул Джеймс Лорбик. — Похоже на кость.

Все стояли под дождем и пялились на кость.

— Что это такое?

— Она человеческая?

— А может, это динозавр? — предположил Джеймс Лорбик. — Ну, типа окаменелость.

— Наверное, это коровья кость, — сказал Теренс. Он снова воткнул кость в грязь и стал водить ею, пока она не зацепилась за что-то, оказавшееся на поверку потерянной тапочкой. Симпсон взял ее с таким видом, будто уже и не хотел ее надевать. Он перевернул тапочку, и оттуда плюхнулась грязь, напоминающая одинокий полурастаявший шарик мягкого мороженого.

Добрая половина тела Теренса была вымазана в грязи, зато, благодаря стараниям Брайана Джонса, хотя бы вода не попала в уши. Он держал подозрительную кость так, будто собирался кинуть ее в кусты, но не замахнулся, а наоборот, пригляделся получше. А потом сунул кость в карман штормовки. Половина торчала наружу. На коровью кость она не походила.

Когда группа добралась до Поляны Почета, дождь уже прекратился.

— Вот видите? — сказал на это Теренс. — Я же вам говорил! — Он произнес это таким тоном, будто им повезло. И теперь все будет отлично. С иголок жалких мокрых сосен, навеки отвернувшихся от Поляны Почета, капала вода.

Шестой домик принялся собирать дрова, заведомо слишком сырые для костра. Ребята распаковали палатки, палаточные дуги и палаточные же колышки, которые тут же погрузились в грязь и сгинули навеки. Они разложили палатки на настилы поверх чавкающей, шевелящейся, почти живой грязи. Это было все равно что ставить палатку на шоколадном пудинге. Когда мальчишки заползали внутрь, пол палаток тонул в грязи. Сложно было представить, что в таких условиях можно спать. Того и гляди совсем утонешь.

— Эй! — воскликнул Брайан Джонс. — Все сюда! Играем в снежки! — Брошенный им комок грязи угодил Джеймсу Лорбику под подбородок и забрызгал очки. Все начали швыряться грязью, даже Теренс. Джеймс Лорбик тоже бросил комок. А что еще оставалось делать?

Проголодавшись, дети пообедали холодными хот-догами. Тем временем грязь на их руках, ногах и физиономиях высыхала, трескалась и осыпалась. Они поели печенья с суфле и шоколада, Теренс даже взялся поджаривать для всех желающих кусочки суфле на зажигалке. Раз уж костер было не развести, ребята стали лепить фигуры из грязи. Теренс слепил слона с сидящей на нем девушкой. В слоне даже усматривалось некоторое сходство со слоном. Но потом один из близнецов Симпсонов слепил атомную бомбу и скинул ее на слона и девушку Теренса.

— Ничего страшного, — сказал Теренс. — Здорово получилось!

Но получилось не здорово. Он отошел в сторонку, сел на заляпанный грязью камень и посмотрел на кость.

Близнецы слепили из грязи целый склад атомных бомб. Потом они решили построить город со стенами, зданиями и всем остальным. Часть шестого домика помогала им в строительстве — нужно было успеть разбомбить город до темноты.

Брайан Джонс намазал грязью волосы и соорудил из них ирокез. Все брови у него тоже были в грязи. Он был похож на дебила, но это не имело значения, потому что это был не кто-нибудь, а Брайан Джонс. А все, что делает Брайан Джонс — не дебильно, а круто.

— Эй, чувак, — окликнул он Джеймса. — Иди погляди, что я спер в лагере с бельевой веревки.

Джеймс Лорбик извозился в грязи, устал и, хоть у него и воняли ноги, зато он был умнее большинства обитателей шестого домика.

— Зачем? — спросил он.

— Просто подойди, — сказал Брайан. — Остальным пока видеть не надо.

— Хорошо, — согласился Джеймс.

Это было платье. С большими синими цветами. В душу Джеймса Лорбика закралось нехорошее предчувствие.

— Зачем ты стащил платье? — спросил он.

Брайан пожал плечами. Он улыбался, как если бы одна мысль о платье делала его счастливым. На его губах цвела широкая, радостная, заразительная улыбка, но Джеймс Лорбик не улыбнулся в ответ.

— Потому что весело будет, — сказал Брайан. — Надень его и пойдем покажемся остальным.

— Ни за что, — ответил Джеймс. Он скрестил грязные руки на грязной груди, демонстрируя, что настроен серьезно.

— Да ладно тебе, — сказал Брайан, — давай, Джеймс, надевай, пока остальные не пришли и не увидели сами. Все животики надорвут от смеха.

— Знаю, что надорвут, — сказал Джеймс. — Нет.

— Слушай, я бы и сам его напялил, клянусь, но размер не мой. Не налезет. Так что придется тебе это сделать. Ну, что тебе стоит, Джеймс!

— Нет, — повторил Джеймс.

Джеймс Лорбик доподлинно не знал, зачем родители отправили его в лагерь в Северной Каролине. Да и знать не хотел. Это точно не из-за того, что в Чикаго мало деревьев. И точно не из-за того, что у Джеймса в Чикаго нет друзей. Лагерь — это, видимо, просто одна из тех вещей, которые родители привыкли навязывать детям, как, например, уроки игры на скрипке или карате, разница лишь в том, что лагерь — это на целый месяц. К тому же, Джеймс еще должен был испытывать благодарность, будто родители сделали ему большое одолжение. Ведь лагерь стоит денег.

Так что он мастерил кожаные кошельки в кружке «умелые руки» и каждый день ходил плавать, хотя озеро противно пахло, а инструктор по плаванию был слегка с приветом и заставлял ребят стоять на самой высокой вышке с закрытыми глазами. А сам подкрадывался сзади и сталкивал их в воду. Правда, все и так знали, что он подкрадывается. Доска под его шагами ощутимо раскачивалась.

Джеймс так и не завел здесь друзей. Хотя это не совсем точно сказано. Он-то был дружелюбен, но никто в шестом домике не ответил ему взаимностью. Иногда после отбоя кто-нибудь из ребят шептал в темноте: «Джеймс! О, Джеймс, твои волосы сегодня смотрелись классно!», или «Джеймс, Джеймс Лорбик, хотел бы я стрелять из лука так же здорово, как ты!», или «Джеймс, не одолжишь ли мне завтра свою флягу?» — и все начинали ржать, а Джеймс притворялся спящим, пока Теренс не врубал свет и не грозил: «Оставьте Джеймса в покое и спите, или каждый получит по пять нарядов».

Однако Джеймс Лорбик знал, что все могло сложиться и хуже. Он мог попасть не в шестой домик, а в четвертый.

Платье не испачкалось в грязи — и то хорошо. Брайан разрешил ему не снимать джинсы и футболку.

— А теперь займемся волосами, — сказал Брайан, зачерпнул пригоршню грязи и размазал ее по голове Джеймса, пока прическа у того не стала точной копией прически Брайана.

— Пошли, — сказал Брайан.

— С какой стати я должен это делать? — спросил Джеймс. Он широко расставил руки в стороны, чтобы не прикасаться к платью. Видок у него был смехотворный. Он чувствовал себя ужасно. Настолько ужасно, что на платье ему уже было наплевать.

— Ты ничего не должен, — возразил Брайан таким тоном, словно это была всего лишь шутка. Впрочем, так и было. — Я же тебя не заставлял, Джеймс.

Поблизости носился один из близнецов Симпсонов, закидывая атомными бомбами провисшие, пошедшие морщинами палатки. Заметив Брайана и Джеймса, он замер как вкопанный.

— Зачем ты натянул платье? — спросил Симпсон. — Эй, ребята, смотрите, Джеймс в платье!

Брайан подтолкнул Джеймса вперед. Не сильно, но на платье остался отпечаток грязной руки.

— Ну, давай, — скомандовал он, — притворись, что ты зомби. Зомби-повариха, которая вернулась с того света, чтобы сожрать мозги всех ребят из шестого домика, потому что ты все еще злишься из-за того случая, когда мы устроили бои рисовыми пудингами с четвертым домиком на ступеньках столовой. Как будто ты только что выползла из могилы. И я тоже буду зомби. Пошли погоняемся за остальными!

— Ладно, — сказал Джеймс Лорбик. При мысли об игре в зомби, ощущение ужаса улетучилось, и даже цветастое платье вдруг показалось волшебным. Он придало ему силу зомби, при этом он был куда проворнее, чем обычные зомби. Он поковылял вместе с Брайаном навстречу остальным ребятам, выставив руки вперед. Дети сначала выкрикивали: «Глядите! Джеймс вырядился в платье!» — потешаясь над ним, но потом сообразили, что к чему. Они поняли, что Джеймс и Брайан — зомби, и разбежались кто куда. Даже Теренс.

Вскоре все остальные тоже превратились в зомби. И решили искупаться. Все, кроме Джеймса Лорбика — как только он начал стягивать с себя платье, Брайан Джонс остановил его.

— Нет, погоди, — сказал Брайан. — Не снимай. Походи в платье до завтра, пока мы не вернемся в лагерь. Говорю тебе, это верняк! Мы придем на завтрак и скажем, что видели монстра и что он погнался за нами, а потом в столовой появишься ты. Будет зашибись! Ты в этом платье и с грязью выглядишь так, что поджилки трясутся.

— Я же заляпаю весь спальник, — возразил Джеймс. — Да и не хочу я спать в платье. Оно идиотское.

Остальные купающиеся выкрикивали наперебой:

— Да ладно тебе, Джеймс, походи в платье!

— Не снимай платье! А, Джеймс?

— Ну прошу тебя, — сказал Брайан.

— А я прошу тебя, — ответил Джеймс.

— Что? — переспросил Брайан. — О чем ты меня просишь?

Джеймс на секунду задумался. В голову ничего не приходило.

— Я не знаю.

Теренс плавал на спине. Он приподнял голову и изрек:

— Ну возрази же ему, Джеймс. Не позволяй Брайану развести тебя на затею, которая тебе не по душе.

— Да брось ты, — сказал Брайан. — Все будет круто. Соглашайся.

В общем, весь шестой домик плавал, за исключением Джеймса Лорбика. Они поплескались, смыли всю грязь и вышли на берег, и только Джеймс Лорбик, единственный из обитателей шестого домика, был с ног до головы покрыт коркой засохшей грязи. Только у Джеймса Лорбика волосы торчали в стороны слипшимися сосульками. Только Джеймс Лорбик ходил в платье.

Солнце клонилось к закату. Ребята расселись вокруг костра, никак не желавшего разгораться. Они съели остатки хот-догов и бутерброды с арахисовым маслом, которые девушки-поварихи делали всякий раз, когда какой-нибудь из домиков уходил в поход с ночевкой. Шестой домик болтал о том, как круто будет, когда Джеймс Лорбик ворвется утром в лагерную столовую, притворяясь монстром.

Темнело. Разговор переключился на монстра.

— Может, это волк-оборотень?

— Или скунс-оборотень.

— Может, это космический пришелец?

— А может, ему просто очень одиноко, — подал голос Джеймс Лорбик. Он сидел между Брайаном Джонсом и одним из близнецов Симпсонов и чувствовал себя как никогда отлично, будто он наконец стал полноправной частью шестого домика. Вот только тело немного чесалось от грязи.

— А почему его никто до сих пор не видел?

— Может, кто и видел, но они все умерли, поэтому не могли никому рассказать.

— Ерунда. Если бы тут кто-то умер, лагерь бы прикрыли.

— А может, директор лагеря не хочет, чтобы хоть кто-то прознал про монстра, вот никому и не говорит.

— Не будь трусом! Ведь с четвертым домиком монстр ничего не сделал. К тому же, в четвертом домике все вруны.

— Погодите минутку, вы что-нибудь слышали?

Все затихли и прислушались. Брайан Джонс пукнул. Это был знатный, громоподобный пердеж.

— Господи, Брайан, какая мерзость!

— Что? Это не я.

— Если придет монстр, мы просто нацелим на него задницу Брайана!

— Послушайте, что это?

Раздался звонок.

— Не может быть! — воскликнул Теренс. — Это мой мобильник. Но он ведь никогда не ловил здесь сигнал. Алло? Привет, Дарлин. Что случилось? — Он включил фонарик и навел его на ребят из шестого домика. — Парни, мне надо на секундочку спуститься с холма. Здесь ничего не разберешь, но голос у нее расстроенный. Что-то насчет ее машины и чихуахуа.

— Круто.

— Будьте осторожны, не дайте монстру застать вас врасплох.

— Передайте Дарлин, что она для вас слишком хороша.

Они наблюдали, как Теренс спускается по размокшей тропинке в маленьком кружке света. Кружок все уменьшался и уменьшался, удалялся и удалялся, пока наконец не исчез из поля зрения.

— А что, если на самом деле это никакая не Дарлин? — предположил паренек по имени Тимоти Фербер.

— А кто тогда?

— Вдруг это монстр?

— Да ну, фигня! Откуда монстру знать номер Теренсова мобильника?

— А суфле еще осталось?

— Нет, только крекеры.

Они поели крекеров. Теренс все не возвращался. И даже голоса его не доносилось. Ребята стали рассказывать страшилки.

— …И она опускает руку, и пес лижет ее, и она думает, что все в порядке. Только вот утром, когда она заглядывает в ванну, пес лежит там, мертвый, кругом лужи крови, а на стене кровью написано: «ХА-ХА, Я ТЕБЯ ОБМАНУЛ!»

— Однажды моя сестра подрабатывала няней, и в дом позвонил какой-то маньяк и спросил, нельзя ли позвать к телефону Сатану. Она чуть не померла от ужаса.

— Однажды мой дедушка ехал на поезде и увидел, что за окном в поле стоит голая тетка.

— Она была привидением?

— Не знаю. Но дед об этом много раз рассказывал.

— А коровы в том поле были?

— Не знаю. Откуда мне знать, были ли там коровы?

— Как вы думаете, Теренс скоро вернется?

— А что? Боишься?

— Сколько сейчас времени?

— Еще даже нет половины одиннадцатого. Может, еще разок попробуем развести костер?

— Дрова так и не просохли. Не разгорится. К тому же, если бы тут жил монстр и если бы он бродил поблизости, а мы бы развели огонь, он бы нас увидел.

— К тому же суфле все равно кончилось.

— Погодите, я знаю, как надо разжигать. Так же, как четвертый домик поджег летучую мышь. Если побрызгать на дрова жидкостью от комаров, а потом…

Шестой домик почтительно затих.

— Ух ты! Офигенно, Брайан. Тебе за это должны выдать специальный значок.

— Ага, за самый ядовитый пердеж.

— Воняет, — сказал Джеймс Лорбик. Но вообще-то было приятно, что огонь все-таки развели. Тьма стала казаться менее темной, а для чего же еще нужны костры, как не для этого.

— В свете костра ты и впрямь выглядишь жутко, Джеймс. Это платье и грязь… Немного странно и страшновато…

— Спасибо.

— Точно, Джеймс Лорбик всегда должен носить платья, он такой сексуальный…

— Джеймс Лорбик, ты лапочка, м-м-м…

— Оставьте Джеймса в покое, — велел Брайан Джонс.

— Мне в прошлом году приснился чудной сон, — сказал Дэнни Андерсон. Андерсон был из Терр-От, штат Индиана. Он был в шестом домике выше всех, за исключением Теренса. — Мне приснилось, что я однажды пришел из школы домой, а там никого, только тот мужик. Он сидел в гостиной и смотрел телик. «Кто вы? — говорю я ему. — Что вам тут надо?» И он поднял на меня взгляд, улыбнулся этакой жутковатой улыбочкой и говорит: «Привет, Дэнни, я Анджелина Джоли. Я твой новый папа».

— Ничего себе! Тебе приснилось, что твой отец стал Анджелиной Джоли?

— Нет, — ответил Дэнни Андерсон. — Не мели ерунды. Мои родители не развелись, ничего такого. Моего папу зовут так же, как меня. Тот мужик сказал, что он мой новый папа. Сказал, что он Анджелина Джоли. Но он был не мой отец, просто какой-то мужик.

— Тупой сон.

— Знаю, — согласился Дэнни Андерсон. — Но с тех пор он мне типа снится каждую ночь. Этот чувак всегда торчит на кухне и талдычит о том, что мы будем с ним делать, раз уж я стал его сыном. Он вправду страшный. И вся штука в том, что мне недавно звонила мама и сказала, что они с папой разводятся. И я вот думаю, а вдруг у нее появился новый ухажер…

— Да-а, жесть какая.

Дэнни Андерсон, казалось, вот-вот заплачет. Он сказал:

— Так вот: что если этот ухажер станет моим новым папой? Как во сне?

— Вот у меня отчим — клевый. Мы с ним находим общий язык даже легче, чем с мамой.

— А мне однажды приснилось, как Джеймс Лорбик разгуливал в платье.

— Что это за шум?

— Я ничего не слышал.

— Что-то Теренса долго нет.

— Может, он вернулся в лагерь? Оставил нас одних?

— Костер воняет мерзотно!

— Угу, меня уже тошнит.

— А эта штука от насекомых не ядовитая?

— Конечно, нет. Иначе ее не допустили бы к продаже. Ты же наносишь ее прямо на кожу. А яд на кожу мазать нельзя.

— Эй, поглядите на небо! Я вроде только что видел падающую звезду.

— А может, это космический корабль?

Все задрали головы вверх. Небо было черное, ясное и усыпанное яркими звездами. Но оно оставалось таким совсем недолго, а потом дети увидели, как сквозь черноту несутся облака, растекаясь по всему небосводу. Звезды исчезли. Может, если бы они не посмотрели, небо осталось бы ясным. Но они посмотрели. А потом пошел снег, сначала слабый, едва заметно присыпающий грязь, костер и ребят из шестого домика, но потом снегопад усилился. Снежинки падали тихо и ложились толстым слоем. Завтра по календарю было тринадцатое июня, предпоследний день в лагере, день, когда Джеймсу Лорбику в платье и тоннах грязи предстояло влететь в столовую и всех перепугать.

Этот снег был самым странным из всего, что случилось с шестым домиком.

— Ой, снег пошел! — воскликнул один из близнецов Симпсонов.

— Это круто! — рассмеялся Брайан Джонс. — Крутота!

Джеймс Лорбик поглядел на небо, еще минуту назад совершенно чистое. На лицо ему опускались крупные снежинки. Он обхватил себя покрытыми крошащейся грязью руками и повторил:

— Крутота.

— Теренс! Эй, Теренс! Снег пошел!

— Нам же потом никто не поверит.

— Может, нам лучше залезть в спальники?

— Можно построить снежную крепость.

— Нет, я серьезно. Что, если станет совсем холодно, и мы замерзнем насмерть? У меня кроме ветровки ничего нет.

— Пустяки, он сейчас растает. На дворе же лето. Это просто какая-то погодная аномалия. Надо бы сфотографировать снег, чтобы потом всем показать.

До сих пор они фотографировали только грязь, самих себя, играющих в заляпанных грязью зомби, и Джеймса Лорбика, изображающего монстра в платье и с грязью в волосах. Теренс сфотографировал кость, которая была не коровья. Один из близнецов Симпсонов запихал в рот сразу с десяток кусочков суфле, и кто-то все это заснял. Кто-то сделал цифровой снимок здоровенной голой задницы Брайана Джонса.

— А почему это никто из четвертого домика не сфотографировал монстра?

— Они сфотографировали. Но там ничего не разберешь.

— Снег все равно круче.

— Фигня, монстр куда лучше.

— По-моему, странно, что Теренс до сих пор не вернулся.

— Эй, Теренс! Теренс!

Они хором звали Теренса несколько минут. Снег все падал. Ребята стали пританцовывать на снегу, чтобы согреться. Костерок делался все меньше и меньше и наконец начал угасать. Но прежде чем он совсем потух, по грязной припорошенной снегом тропе пришел монстр. Он улыбнулся им и пошел навстречу, и Дэнни Андерсон осветил его фонариком, и все увидели, что это действительно монстр, а не Теренс, притворяющийся монстром. Никто из шестого домика раньше не видел монстров, но все сразу поняли, что это монстр. У него было белое лицо и красные руки, с которых что-то капало. Двигался он очень быстро.

В лагере можно научиться многому. Можно научиться раскачивать стрелу так, чтобы она легко вышла из соломенной мишени и металлический наконечник не отвалился. Можно научиться делать из ниток и веточек штуковину под названием «ловец снов», потому что в мире полно лишних ниток и веточек, и надо же их куда-то девать. Можно научиться давить ногами на матрас кровати второго яруса так, чтобы матрас накренился и тот, кто там лежит, упал. Можно узнать, что если ты едешь на лошади, и лошадь видит на пути змею, она встает на дыбы. Лошади не любят змей. Можно узнать, что теннисными ракетками хорошо гонять летучих мышей. Можно выяснить, что случится, если оставить мокрую одежду в шкафчике на несколько дней. Можно научиться делать ракеты и научиться делать вид, что тебя не колышет, когда кто-то берет твою ракету и наступает на нее. Можно научиться притворяться спящим, пока остальные насмехаются над тобой. Можно научиться быть одиноким.

Снег все падал, а по Поляне Почета носились дети. Они вопили, размахивали руками и падали. За ними гонялся монстр. Он двигался с такой скоростью, что иногда казалось, будто он летает. Он хохотал, словно это была отличная, веселая игра. Сыпался снег, стемнело, поэтому очень трудно было разглядеть, что же монстр делает с теми, кого поймает. Джеймс Лорбик сидел, не шевелясь. Он притворялся, что спит или что его вообще тут нет. Он представлял себе, что пишет письмо лучшему другу в Чикаго, который провел все лето, играя в компьютерные игры, торча в библиотеке или рисуя свою собственную книгу комиксов. «Привет, Алек, как дела? Смена в лагере почти закончилась, и я этому очень рад. Это было самое худшее лето в моей жизни. Мы пошли в поход, лил дождь, а наш вожатый нашел кость. Один парень заставил меня надеть платье. Потом пришел монстр и всех сожрал. Как продвигается работа над комиксами? Включил ли ты в книгу мою часть про супергероя, который умел летать только во сне?»

Монстр зажал под мышками близнецов Симпсонов, по одному с каждой стороны. Близнецы орали. Монстр бросил их на тропу. Потом наклонился к Брайану Джонсу — тот лежал в одной из палаток, наполовину засыпанных снегом. Раздалось хлюпанье. Через минуту монстр снова выпрямился. Он оглянулся и увидел Джеймса Лорбика. И помахал ему рукой.

Джеймс Лорбик зажмурился. А когда открыл глаза, монстр нависал прямо над ним. У него были красные глаза. Он пах тухлой рыбой и керосином. Он был вовсе не такого огромного роста, какого обычно ожидают от монстров. В остальном же он был даже страшнее, чем рассказывал четвертый домик.

Монстр стоял, смотрел на него сверху вниз и ухмылялся.

— Эй ты, — сказал он. Голос у него был, как трухлявое дерево, полное пчел: сладкий, тягучий и жужжащий. Он ткнул Джеймса в плечо длинным черным ногтем. — Ты что такое?

— Я Джеймс Лорбик, — сказал Джеймс. — Из Чикаго.

Монстр засмеялся. Зубы у него были острые и внушающие ужас. На платье, там, где монстр дотронулся до Джеймса, краснело пятно.

— Ты самая безумная штука из всех, что я видел. Только погляди на это платье! А волосы! Они же торчком стоят. Это что, грязь? Почему ты весь измазан грязью?

— Я должен был стать монстром, — объяснил Джеймс. Потом испуганно сглотнул. — Только не обижайтесь.

— Да чего уж там, — сказал монстр. — Ух, наверное, мне стоит навестить Чикаго. Сроду не видывал ничего чуднее тебя. Мог бы часами на тебя смотреть, часами! Чтобы проржаться. У меня от тебя даже настроение поднялось, Джеймс Лорбик.

Снег продолжал падать. Джеймс ежился. Зубы у него стучали так громко, что он боялся, как бы они не сломались.

— Что вы тут делаете? — спросил он. — Где Теренс? Вы с ним что-то сделали?

— Это ты про того парня у подножия холма? Говорившего по мобильнику?

— Ага, — подтвердил Джеймс. — С ним все в порядке?

— Он разговаривал с какой-то девушкой по имени Дарлин, — сказал монстр. — Я пытался с ней поговорить, но она начала визжать, да так, что у меня чуть барабанные перепонки не полопались. Пришлось повесить трубку. Ты знаешь, где она живет?

— Где-то в Огайо, — ответил Джеймс.

— Спасибо, — сказал монстр. Он достал маленький черный блокнот и что-то туда записал.

— Что вы за существо? — спросил Джеймс. — Кто вы?

— Я Анджелина Джоли, — сказал монстр. И подмигнул.

У Джеймса едва не остановилось сердце.

— Правда? — спросил он. — Как у Дэнни Андерсона во сне?

— Нет, — ответил монстр. — Это я пошутил.

— А-а, — протянул Джеймс. Они посидели в тишине. Монстр ковырял длинным ногтем между зубами. Потом рыгнул гнилой, сладковатой отрыжкой. Джеймс подумал о Брайане. Брайан непременно рыгнул бы в ответ, если бы у него все еще была голова,

— Вы тот самый монстр, которого видели ребята из четвертого домика? — спросил Джеймс.

— Это те детишки, которые приходили несколько дней назад?

— Да.

— Мы с ними немного потусили, — сказал монстр. — Они твои друзья?

— Нет, — ответил Джеймс. — Эти парни — полные отморозки. Их никто не любит.

— Какая жалость, — сказал монстр. Хоть он больше и не рыгал, воняло от него хуже некуда. На Джеймса волнами накатывали запахи рыбы, керосина и испорченного кленового сиропа. Он попытался не дышать.

— Ты уж прости меня за остальных ребят из твоего домика, — произнес монстр. — За твоих друзей. Друзей, которые заставили тебя разгуливать в платье.

— Вы меня съедите? — спросил Джеймс.

— Не знаю, — ответил монстр. — По всей вероятности, нет. Тут вас много было. Так что я уже не сказать чтобы голоден. Кроме того, если я съем мальчика в платье, то буду чувствовать себя глупо. И еще ты ужасно грязный.

— Почему вы не съели четвертый домик? — поинтересовался Джеймс. К горлу подкатывала тошнота. Тошнило от одного вида монстра, но если отвести взгляд в сторону, то увидишь Дэнни Андерсена, лежащего лицом вниз под сосной и засыпанного снегом, а если посмотреть еще куда-нибудь, обязательно наткнешься на торчащие из палатки ноги Брайана Джонса. Или его голову. Один ботинок Брайана слетел с ноги, и эта картина заставила Джеймса вспомнить о том, как они шли сюда и как Теренс лежал в грязи, вылавливая тапочку Симпсона. — Почему вы их не съели? Они противные. Творят всякие пакости, и никто их не любит.

— Ого! — сказал монстр. — Я этого не знал. Может, если бы знал, то съел бы. Хотя у меня и без того забот полон рот, не хватало еще заморачиваться такими вещами.

— А, пожалуй, стоило бы, — заметил Джеймс. — Думаю, стоило.

Монстр почесал в затылке.

— Думаешь, значит? Я видел, как вы тут наворачивали хот-доги. Разве вас в этот момент волновало, хорошие это были собаки или плохие?[23] Вы что, едите только тех собак, которые были злыми? Только плохих собак едите, а?

— Хот-доги на самом деле сделаны не из собак, — объяснил Джеймс. — Люди не едят собак.

— Этого я тоже не знал, — сказал монстр. — Но, видишь ли, если бы я задавался такими вопросами, выяснял, был ли человек, которого я ем, симпатягой или сволочью, я бы так никого и не съел. А у меня, между прочим, отменный аппетит. Так что, если уж начистоту, мне это по барабану. Все, на что я обращаю внимание, это какова моя цель: крупная или мелкая, быстрая или медленная. Ну, и еще есть ли у нее чувство юмора. Это, знаешь ли, важно. Чувство юмора. Умение посмеяться к месту. Когда я тусил с четвертым домиком, я от души поразвлекся. Я просто забавлялся. Ребята из четвертого домика упомянули, что скоро придете вы. Сначала я шутил, что, мол, собираюсь полакомиться ими, а потом сказал, что решил съесть вас вместо них. Они сказали, что это будет действительно весело. У меня отличное чувство юмора. Люблю хорошую шутку.

Он протянул руку и дотронулся до головы Джеймса.

— Не делайте так больше! — потребовал Джеймс.

— Извини, — сказал монстр. — Я только хотел узнать, какие эти грязные колтуны на ощупь. Как ты думаешь, если я надену платье и как следует измажу голову грязью, получится забавно?

Джеймс покачал головой. Он пытался вообразить себе монстра в платье, но удавалось представить только, как кто-то взбирается на холм. Кто-то находит разбросанные повсюду кусочки Джеймса, похожие на розовое и красное конфетти. Этот кто-то гадает, что тут приключилось, и радуется, что та же участь не постигла и его. Может быть, о том, как шестой домик отправился в поход и что из этого вышло, со временем станут рассказывать страшилки. Но в эти истории никто не поверит. И никто не догадается, почему один из ребят был в платье.

— Ты чего поеживаешься: от холода или меня боишься? — осведомился монстр.

— Не знаю, — ответил Джеймс. — И то и другое. Извините.

— Может, встанем и побегаем? — предложил монстр. — Могу погоняться за тобой — согреешься. Странная погода, да? А с другой стороны, красиво. Мне нравится, когда снег делает все вокруг опрятным и симпатичным.

— Я хочу домой, — сказал Джеймс.

— Это в Чикаго, что ли? — уточнил монстр. — По крайней мере, так я записал.

— Вы записали, где я живу? — переспросил Джеймс.

— Кстати, насчет тех ребят из другого домика… — сказал монстр. — Из четвертого. Я заставил их всех записать свои адреса. Люблю путешествовать. Люблю наведываться в гости. Кстати, раз уж ты сказал, что они отморозки, так, может, мне стоит их навестить? Верно? Это пойдет им на пользу.

— Ага, — кивнул Джеймс. — Пойдет на пользу. И будет очень смешно. Ха-ха-ха.

— Прекрасно, — сказал монстр. И поднялся. — Был рад с тобой познакомиться, Джеймс. Ты что, плачешь? У тебя такой вид, будто плачешь.

— Я не плачу. Это просто снег. Снег тает у меня на лице. Вы уже уходите? — спросил Джеймс. — Вы оставите меня здесь? Не съедите?

— Не знаю, — сказал монстр. Он крутанулся на месте, как будто сначала собирался бежать в одном направлении, а потом передумал, как будто решил наброситься на Джеймса. Джеймс заскулил. — Никак не могу определиться. Может, нужно подбросить монетку? У тебя есть монетка, чтобы кинуть жребий?

Джеймс покачал головой.

— Ну, ладно, — сказал монстр. — Давай так. Я загадываю число от одного до десяти. Ты называешь свое число, и, если они совпадают, я тебя не съем.

— Нет, — заявил Джеймс.

— Тогда как насчет такого варианта: я съем тебя, только если ты назовешь именно то число, которое я задумал? Обещаю, что не буду жульничать. Скорее всего, не буду.

— Нет, — сказал Джеймс, хотя все равно думал о числе и ничего не мог с собой поделать. Он думал о числе «четыре». Четверка плавала перед его внутренним взором, как большая неоновая вывеска и то загоралась, то гасла, то снова загоралась. Четыре, четыре, четыре. Домик номер четыре. Или шесть. Шестой домик. Или это слишком очевидно? Не надо думать о числах. Мальчик на что угодно был готов поспорить, что монстр умеет читать мысли. Может, это он вложил Джеймсу в голову число «четыре». Шесть. Джеймс поменял загаданное число на шестьсот, чтобы оно не попадало в промежуток между единицей и десяткой. «Не читай мои мысли, — подумал он. — Не ешь меня».

— Я сосчитаю до шестисот, — сказал монстр. — А потом побегу тебя догонять. Будет весело. Если доберешься до лагеря прежде, чем я тебя поймаю, ты спасен. Договорились? Если доберешься до лагеря первым, я съем четвертый домик. Договорились? Нет, знаешь, что я тебе скажу? Я съем их, даже если ты проиграешь. Договорились?

— Но сейчас темно, — возразил Джеймс. — Идет снег. А на мне платье.

Монстр поглядел на свои ногти. Потом улыбнулся, будто Джеймс только что остроумно пошутил.

— Раз, — сказал он. — Два, три, четыре. Беги, Джеймс! Вообрази, что я гонюсь за тобой. Вообрази, что я сожру тебя, если поймаю. Пять, шесть. Ну, давай, Джеймс, беги!

Джеймс побежал.

Серфер

Во сне меня похитили инопланетяне. Я спал. А потом проснулся.

Где это я? Уж точно не там, где должен быть, так что я решил встать и оглядеться, но там совсем не было места, и встать я не смог. Мои ноги. Я был привязан. И держал что-то в руках. Футбольный мяч. Он выскользнул из ладоней в узкое пространство передо мной, и я только со второй попытки поймал его ногами. Пол продолжал двигаться вверх и вниз, мои руки были свободны.

— Еще одну таблетку, Дорн. Ой. Вот, возьми другую. Воды хочешь?

Я набрал в рот воды. Проглотил. Я сидел в узком кресле. Самолет? Я на борту самолета. Мы на большой высоте. Внизу виднеются облака. Рядом была женщина, выглядевшая как моя мать, но это была не она.

— Дай-ка мяч мне, — сказала она. — Я положу его на верхнюю полку.

Я не хотел отдавать ей мяч, пусть даже она и выглядела как моя мать.

— Да ладно, Дорн, — снова голос отца. Разве ему не полагалось сегодня быть в больнице? Я ходил на тренировку по футболу. На мне была футбольная форма. Шиповки и все остальное. — Дорн? — Я не обращал на него внимания, тогда он обратился к женщине: — Простите. Он принял специальное лекарство. Плохой из него летун.

— Я не… — сказал я. — …Плохой летун.

Язык не слушался. Я попытался хоть что-нибудь вспомнить. Отец подъехал на машине. И я пошел узнать, чего ему нужно. Он хотел отвезти меня домой, хотя тренировка еще не… Не закончилась. Он протянул мне бутылку, и я выпил. «Гаторейд».[24] С моей стороны это было ошибкой.

— Я не в самолете, — сказал я. — Это не самолет, а вы не моя мать. — Голос у меня тоже был какой-то не мой.

— Бедняжка, — сказала женщина. Пол подпрыгивал. Если это все-таки самолет, тогда она — эта самая… Стюардесса. — Может, ему будет удобнее, если я уберу эту штуку наверх?

— Спасибо, это было бы чудесно, — это снова отец. Я крепко сжимаю руки вокруг моего… Моего футбольного мяча. Плечи выставлены вперед. Сгорбился так, чтобы никто не смог отобрать его. У меня. Никто никогда не отберет у меня футбольный мяч.

— Ты дал мне «Гаторейд», — сказал я. В «Гаторейд» было что-то… Подмешано… Всё, что я знал, разваливалось на части. Быстро, и жидко, и слишком близко, а потом неторопливо как мгновение. Все сначала. Губы у меня были мягкие, как каша, и теплые, и стюардесса смотрела на меня с жалостью, как будто я был совсем беспомощный и пускал слюни. И, похоже, я действительно пускал.

— Дорн, — сказал отец. — Все будет хорошо.

— Суббота, — сказал я. В субботу наш первый важный матч, а я пропускаю тренировку. Моя голова мотнулась вперед и ударилась о футбольный мяч. Я почувствовал, как ко лбу прикоснулись пальцы стюардессы.

— Бедный мальчик, — сказала она.

Я поднял голову. Попытался изо всех сил… Чтобы она меня поняла.

— Куда… Этот самолет… Летит.

— Коста-Рика, — ответила стюардесса.

— Ты, — обратился я к отцу. — Я… Никогда… Не прощу… Тебя. — Пол перекосило, и я отключился.

Когда я очнулся, мы уже были в Коста-Рике, и я отлично помнил, что отец сделал со мной. Но разбираться или мстить было уже поздно. К тому времени ситуация изменилась из-за паники по поводу новой разновидности гриппа. Может, Коста-Рика и пыталась развернуть самолет, но, наверное, на тот момент вернуться в Штаты мы уже не могли. Власти закрыли все аэропорты, по всему миру. Мы угодили в карантин. Я, мой отец, стюардесса, которая на самом деле вовсе не напоминала мою мать, и все остальные пассажиры рейса.

Нас встретили охранники в респираторатах и с автоматами (это чтобы мы все без загвоздок погрузились в автобус). Как только мы уселись, в салон вошел мужчина, которому не мешало бы побриться. На нем тоже была маска с прикрепленным к ней маленьким блестящим микрофончиком. Он прошел в переднюю часть автобуса и вскинул затянутые в перчатки руки, призывая всех к тишине. Солнечные лучи делали его резиновые пальцы похожими на кусочки розового ириса.

Люди отложили свои мобильники и наладонники. Я проверил свой телефон и обнаружил три пропущенных звонка — все от моего тренера Соркена. Голосовые сообщения я проверять не стал. Не хотел ничего знать.

В воцарившейся тишине можно было расслышать пение птиц и больше, собственно, ничего. Ни рева взлетающих самолетов. Ни садящихся. В воздухе витал запах страха и антибактериальных средств. У некоторых туристов при себе оказались одноразовые маски, и они тут же их нацепили. Мой отец всегда говорил, что от этих штук мало толку.

Представитель властей подождал еще несколько секунд. Под глазами у него виднелись темные мешки.

— К сожалению, мы вынуждены доставить вам некоторые неудобства, но тут уж ничего не поделаешь, — заговорил он. — На непродолжительное время, необходимое для наблюдения, вы станете нашими гостями. Если мы не примем мер предосторожности, болезнь распространится. Последуют смерти, которых можно было избежать. Если кто-то из вас окажется болен, мы обеспечим ему необходимый уход. Еду, питье и постель. А через несколько дней, когда каждый получит справку, что здоров, вы сможете отправиться дальше по своим делам, вернуться домой или продолжить путешествие. Вижу, у вас есть вопросы, но у меня нет времени отвечать. Прошу меня извинить. Пожалуйста, не пытайтесь покинуть этот автобус и сбежать. Если вы не будете сохранять благоразумие, охрана откроет стрельбу.

Затем он произнес ту же речь на испанском. Получилось длиннее. Когда он покинул салон, и автобус повез нас куда глаза глядят, никто не протестовал.

— Ты что-нибудь понял? По-испански? — спросил отец. И это были первые его слова, обращенные ко мне, если не считать того, что он говорил в самолете после приземления. Тогда он говорил: «Дорн, проснись. Дорн, мы на месте». Он был так взволнован, что на слове «месте» его голос дал петуха.

— А если бы и понял, — сказал я, — с какой стати я должен рассказывать тебе? — Но я не понял. В качестве второго языка в школе я выбрал японский.

— Ну-ну, — сказал он, — не беспокойся. Все будет хорошо. И насчет автоматов тоже не волнуйся. Они на предохранителе.

— Да что ты знаешь про автоматы? — фыркнул я. — Хотя какая разница. Это ты виноват, что мы тут застряли. Ты меня похитил.

— А что мне было делать, Дорн? — спросил он. — Бросить тебя?

— У меня завтра очень важный матч, — сказал я. — То есть уже сегодня. В Гленсайде. — Я держал футбольный мяч, прижимая его коленками к спинке переднего сиденья.

На мне со вчерашнего дня были шиповки и футбольная форма. Почему-то от этого я еще больше рассвирепел.

— Из-за матча можешь не волноваться, — сказал отец. — Сегодня никто в футбол играть не будет. И вообще в обозримом будущем.

— Ты ведь об этом знал, да? — сказал я. Врачи всегда обмениваются друг с другом информацией.

— Говори потише, — сказал отец. — Разумеется, я не знал.

По другую сторону прохода сидела девушка. Она все время пристально в меня всматривалась, наверное, гадала, нет ли у меня этого нового гриппа. Она была примерно моего роста и раза в два толще. На пару лет старше. Крашеные светлые волосы и круглое лицо. Очки в овальной оправе. Кожа у нее была очень загорелая, и еще она не носила одноразовую маску. Губы стиснуты, брови сдвинуты. Я отвел от нее взгляд и посмотрел в окно.

Снаружи все было насыщенно красками. Асфальт темно-коричневый с фиолетовым отливом. Небо было такого плотного, влажного синего цвета, что казалось, оно вот-вот обрушится на автобус и здания дождем. Ящерица размером с мое предплечье, изогнувшаяся, как на эмблеме на крышках мусорных баков, сияла на солнце, словно была выкована из серебра, а ее чешуйки инкрустированы изумрудами и топазами, осколками других драгоценных камней. На расстоянии выстроились ярко-зеленые взъерошенные деревья, причудливые небоскребы (такие обычно изображают на открытках). По обе стороны от нас простирались горы, окрашенные в пастельные цвета и похожие на компьютерные спецэффекты.

Трудно сказать: то ли это было действие наркотиков, которыми меня накачал отец, то ли Коста-Рика в самом деле так выглядела. Я окинул взглядом салон, остальных пассажиров: яркие тропические рисунки на одежде отпускников, белые одноразовые маски и рыжие волоски щетины у отца на лице, вылезающие из кожи, как крохотные червячки. Ну ладно. Допустим, это наркотики. Я почувствовал себя героем одного из научно-фантастических романов Филиппа Дика, которые читал отец. Похищение? Да. Странное окружение и невозможность доверять людям, на которых ты привык полагаться, например, собственному отцу? Да. Воздействие каких-то галлюциногенных веществ? Да. Теперь я того и гляди осознаю, что на самом деле я робот. Или бог.

Наш автобус остановился, и водитель вылез поговорить с двумя женщинами в военной форме и с автоматами. Впереди, в паре сотен метров от нас расположился комплекс сооружений, напоминающих ангары. Одна из женщин-военных забралась в автобус и оглядела нас. Потом подняла респиратор на макушку и сказала:

— Потерпите, потерпите. — Потом улыбнулась и пожала плечами. Она присела на перила в передней части автобуса, не забыв вернуть респиратор на место. Все пассажиры снова вцепились в мобильники. Что-то не похоже было, что мы скоро поедем.

Дул влажный ветерок, в воздухе пахло местом, где я никогда прежде не был и где не хотел бы оказаться. Мне хотелось прилечь. Хотелось ванну, раковину и зубную щетку. И еще я проголодался. Я хотел миску хлопьев. И бутерброд с арахисовым маслом.

Та девчонка продолжала на меня пялиться.

Я нагнулся в проход и сказал:

— Я не болен, со мной все в порядке, ясно? Мой отец накачал меня снотворным. Я был на тренировке по футболу, а он меня похитил. Я вратарь. Я даже по-испански не говорю. — Произнося эту тираду, я и сам понимал, насколько по-дурацки это звучит.

Девочка покосилась на моего отца. Тот сказал:

— Это правда. Более или менее. Но Адорно, как обычно, все упрощает.

— Вы здесь из-за инопланетян, — сказала девушка.

Папины брови взлетели вверх.

Толстая девчонка пояснила:

— Ну, на студентов из университета Коста-Рики вы не похожи. Для туристов вы выглядите не очень-то богатенькими. К тому же туристическую визу довольно трудно раздобыть, разве что у вас денег куры не клюют, а это, похоже, (только не обижайтесь) не ваш случай. Так что вы тут либо потому, что работаете в сфере программирования, либо из-за инопланетян. И, опять же без обид, второе гораздо вероятнее.

— А ты тогда что тут делаешь? — спросил я. — Инопланетяне или программирование?

— Программирование, — с ноткой раздражения ответила она. — Второй курс, стипендиат университета Коста-Рики. Лет тридцать назад умер один компьютерный магнат из Тайваня и завещал все свои миллиарды университету Коста-Рики на организацию факультета современных технологий. Он оставил им все свои патенты, активы и контрольные пакеты в десятке компаний, владельцем которых являлся. За что? Ну, они присвоили ему почетную степень или что-то в этом роде. Все ребята-технари из моей школы мечтали поучаствовать в какой-нибудь программе УКР или, если повезет в визовой лотерее, приехать в Коста-Рику после колледжа и поработать в одном из новейших проектов.

— Я доктор Йодер, — представился отец. — Терапевт. Мы направляемся в коммуну «Друзья звезд» к Хансу Блиссу, вот такие дела. Их предыдущий врач собрал манатки и уехал две недели назад. Я знаком с Хансом уже много лет. Мы здесь по его приглашению.

То же самое он говорил мне в машине, когда забрал с тренировки. После того, как дал мне бутылочку «Гаторейда».

— Просто поразительно, насколько богатым психам вроде Блисса просто получить визу. Спорю на что угодно, в этом автобусе найдется человек двадцать, приехавших, чтобы вступить в его общество, — сказала девчонка. — Вот чего я никогда не могла понять, так это почему все уверены, что, если инопланетяне вернутся, они непременно захотят повидаться с Блиссом? Не обижайтесь, но я видела его в Сети. Смотрела фильм про него. Он идиот.

Мой отец открыл было рот и снова его закрыл. Женщина с заднего сиденья наклонилась вперед и сказала:

— Ханс Блисс великий человек. Мы услышали его выступление в Атланте и сразу решили, что должны поехать сюда. Инопланетяне посетили его, потому что он великий человек. Хороший человек.

Я видел Ханса Блисса, когда ходил с отцом в институт Франклина в Филадельфии в прошлом году. У меня было свое собственное мнение на этот счет.

Девчонка даже не обернулась. Только сказала:

— Ханс Блисс просто серфер, который вместе с еще десятком людей по собственной дурости оказался на пустынном пляже во время урагана 3-й категории. То, что его подобрали инопланетяне — это событие из серии «дуракам везет». Если он такой великий, почему же они вернули его на пляж и улетели? Почему не взяли его с собой, раз он такой расчудесный? По-моему, тот факт, что он был первым человеком, установившим контакт с инопланетянами, еще не прибавляет ему очков. Особенно учитывая, что контакт, по оценкам остальных, длился всего сорок семь минут. И неважно, что он сам говорит о времени своего отсутствия. Наоборот, если после разговора с человеком инопланетяне улетают и больше не возвращаются, он должен терять в очках. Как давно это произошло? Шесть лет назад? Или семь?

Теперь к разговору уже прислушивался весь автобус, даже водитель и женщина-военный с автоматом. Женщина с заднего сиденья была примерно лет на двадцать старше отца; у нее были седые кудряшки и внушительные бицепсы.

— Вы что же, не понимаете, что инопланетяне до сих пор не вернулись именно из-за таких, как вы? — обратилась она к девчонке. — Они сказали Блиссу, что прилетят, когда настанет время.

— Ну, конечно, — усмехнулась девчонка, явно довольная собой. — Как только мы назначим Блисса президентом всего мира и научимся любить друг друга и не стесняться своих тел. Когда Блисс добьется мира во всем мире, и все будут без стыда разгуливать нагишом, даже полные, такие, как я. Вот тогда-то пришельцы и вернутся. И раздавят нас как тараканов, или поймают нас, чтобы приготовить вкусные человекобургеры, или дадут нам лекарство от рака, или привезут новых крутых игрушек. Или что там еще обещает Ханс Блисс? Ну ладно, ладно, я без ума от Ханса Блисса! Так лучше? Мне нравится, что он без памяти влюбился в инопланетян, которые приземлились одним ненастным вечером и унесли его в небо, а меньше чем через час вышвырнули его, голого, на глазах у восемнадцати репортеров из новостных программ, специалистов по стихийным бедствиям и просто зевак, и теперь он до конца жизни собирается ждать их возвращения, а между тем для них это была случайная транзитная посадка. Это так мило…

— Ты, маленькая, тупая… — начала было женщина.

Люди в передней части автобуса повскакивали с мест.

Один мужчина выкрикнул что-то по-испански, и девчонка, недолюбливавшая Блисса, сказала:

— Вылезаем.

Она встала.

— Как тебя зовут? — спросил у нее отец.

Военные с автоматами вылезли наружу и жестами показывали нам, чтобы мы тоже выходили из автобуса. Пассажиры хватали свою ручную кладь. Рот сердитой женщины продолжал извергать слова. Какой-то парень положил руку ей на плечо.

— Брось, Паула, не стоит, — сказал он. Ни он, ни она не носили защитных масок. У него были такие же кудри и крупный нос — и это на фоне всей его внешности можно было считать достоинствами. Ясно, почему он надеялся на возвращение инопланетян. Ни одна земная девушка такого не полюбит.

— Я Наоми, — сказала девчонка.

— Очень приятно, Наоми, — сказал отец. — Ты явно очень умна и очень упряма. Может, мы когда-нибудь продолжим начатый разговор.

— Как хотите, — ответила Наоми. Тут она, видно, решила, что наговорила за сегодняшний день уже достаточно грубостей. — Конечно. То есть, я хочу сказать, мы ведь все равно надолго застрянем в обществе друг друга, правда?

Отец пропустил ее вперед.

— Хорошо, Наоми, но, как только я скажу местному руководству, что я врач, у меня появится уйма дел. Так что я был бы признателен, если бы вы с Адорно присматривали друг за другом. Договорились? Договорились.

Когда отец попросил Наоми понянчиться со мной, у меня не было сил протестовать. Я едва держался на ногах. Из-за этой наркоты у меня до сих пор было неладно с равновесием. В глазах щипало, во рту пересохло. И еще от меня плохо пахло. Когда мы вышли из автобуса, я остановился, чтобы оглядеться, и увидел впереди ангар. Отец подтолкнул меня вперед, и мы все устремились в ангар, где опять были солдаты с автоматами. Они держались позади, будто вовсе не заставляли нас действовать по их указке. Идти куда-то. Как будто мы сами решили зайти в ангар. Из высоко расположенных окон на нас лился солнечный свет, как раз такой свет, который должен падать на персонажей фильма или рекламы, сидящих на светлом песчаном пляже. Но ангар был огромный и пустой. Кто-то забыл подвезти песок, пальмы и великолепно прорисованные декорации. Все помалкивали. Мы все просто зашли в ангар и стояли там, озираясь. Стены были сложены из бетонных блоков, а сквозь рифленую крышу внутрь задувал теплый ветер. Крыша при этом гремела и подпрыгивала, как стальной барабан. Под ногами шуршал гравий.

Там были горы легких раскладушек, сложенных прямо вместе с пластиковыми матрасами. Одеяла с покрытием из фольги в компактной упаковке. Так что следующим пунктом программы стали суета и торопливое расхватывание, пока не сделалось ясно, что раскладушек и одеял хватит на всех и еще останется, и места, чтобы их разложить, тоже в избытке. Мы с отцом взяли две раскладушки и отнесли их к самой дальней от солдат стене. Наоми держалась неподалеку. Она как-то вдруг оробела. Разложив раскладушку, она плюхнулась на живот, перевернулась, а потом и вовсе отвернулась.

— Никуда не уходи, — велел отец. Я глядел, как он шагает к куче старых шин, возле которых собрались и разговаривали люди. Восточная женщина с длинными косичками из светлых и голубых волос взяла две шины и покатила к своей раскладушке. Она положила их одну на другую, и получился стул. Женщина села на него, достала крошечный ноутбук и начала печатать, словно она в офисе. Остальные тоже похватали шины. Послышались визги, кто-то запрыгал — это в некоторых шинах обнаружилась живность. Пауки и ящерицы. Ребятня принялась гоняться за ящерицами и давить пауков.

Отец вернулся с двумя шинами. Потом ушел и добыл еще две. Я подумал, что это для меня, но он подкатил их к Наоми. Он похлопал ее по плечу, она повернулась, увидела шины и состроила такую забавную гримаску, как будто отцовские попытки быть любезным ее раздражали. Я понимал, что она чувствует.

— Спасибо, — сказала она.

— Пойду разведаю, где тут можно помыться, — я положил футбольный мяч на постель, потом передумал и взял его. И снова положил.

— Я с тобой, — вызвался отец.

— И я, — сказала Наоми. И слегка поерзала, как будто ей не терпелось в туалет.

Я положил мяч на присыпанный щебнем бетон. И стал гонять его по ангару, отбивая ступнями и коленками. Чувство равновесия еще не восстановилось, и все же я смотрелся неплохо. Я рожден для футбола. Пассажиры в белых масках и вооруженные солдаты вертели головами, провожая меня взглядом.

В октябре, после того как мне стукнуло четырнадцать, я стал первым вратарем, причем не в одной, а сразу в двух командах: в команде клуба, за которую я играл уже четыре года, и в команде штата, в которую я попробовался через три дня после дня рождения. Не прошло и нескольких месяцев (и пары серьезных матчей на уровне штата), как я уже проводил в поле больше времени, чем на скамейке. У меня был собственный тренер, Эдуардо Соркен, желчный и вредный мужик, который бурно выражал недовольство, если я играл неважно, и ворчал, если я играл хорошо. Соркен когда-то боролся за кубок мира в составе сборной Боливии, и когда он особенно на меня наседал, я утешал себя тем, что когда-нибудь не только сыграю за кубок мира, но еще и (в отличие от Соркена) в победившей команде.

На ранчо в Филадельфии, где мы с отцом жили, на стене дома была нарисована расплывчатая черная фигура. Это я встал у стены и обвел собственный силуэт куском угля. А потом закрасил все, что внутри контура. Когда отец заметил, то не разозлился. Он никогда не злился. Он просто кивнул и сказал: «Когда на Хиросиму сбросили атомную бомбу, силуэты погибших отпечатались на домах». Будто бы я именно об этом и думал, когда стоял и закрашивал фигуру. А на самом деле я думал о футболе.

Ударяя по мячу, я тщательно целился в собственный силуэт. Мне нравился звук удара мяча об стену. Даже если бы дом при этом развалился, все равно было бы круто.

Я возлагал на свое будущее две надежды, и обе вполне резонные. Во-первых, что я когда-нибудь стану повыше.

Во-вторых, что меня наймет одна из ведущих международных профессиональных лиг. Желательно итальянская или японская. Вот почему я учил японский. Лучше всего я чувствовал себя, воображая, что в будущем, как и сейчас, я буду проводить как можно больше времени на футбольном поле, в воротах, прилагая все усилия, чтобы остановить все, что в меня летит.

На полу ангара по-турецки сидела симпатичная девушка в маске и больших выпуклых наушниках. Она перестала печатать и проводила меня взглядом. Я подкинул мяч в воздух, дал ему прокатиться по плечу, обогнуть шею и скатиться вниз по другой руке. Во время эпидемий гриппа болельщики на трибунах все как один сидели в таких же масках, задирая их наверх, чтобы поорать или пропустить глоточек спиртного. А наши фанаты раскрашивали свои маски в цвета команды или писали на них лозунги. Всегда находились какие-нибудь девчонки, которые писали на маске «ДОРН» и я, когда поднимал голову, видел свое имя прямо поверх их губ. Это типа возбуждает.

Иногда на матч приходил представитель какой-нибудь серьезной лиги. Еще год-два, еще три-пять сантиметров роста, и передо мной откроются светлые, радужные горизонты. Будущее — это я. Ведь никто не может остановить будущее, верно? Если, конечно, он не круче меня как вратарь.

Я описал круг, вернулся туда, откуда начал, и заставил мяч крутиться на месте.

— Эй, привет, — сказал я.

Она помахала мне рукой. Не могу сказать, улыбалась она или нет, на ней же была маска. Но готов поспорить, что улыбалась.

На поле я творил чудеса. Когда стоял в воротах. Мог поймать любой мяч. Я оказывался именно там, где нужно. Когда я выбегал вперед, никому не удавалось обогнуть меня и попасть за спину. Я выставлял руки, и мяч летел в них как намагниченный. Я умел прыгать вертикально вверх, так высоко, что уже неважно было, какой я коротышка. Я будто договорился с силой тяготения. Я не становился у нее на пути, а она у меня. По ночам я видел во сне поле, ворота и летящий ко мне мяч. Ничего другого мне не снилось. Весь год по выходным я потихоньку размазывал тот черный силуэт.

Я не отходил от девушки далеко, чтобы она могла разглядеть, как я умею удерживать мяч в воздухе: сначала отбиваю одним коленом, потом другим, потом левым носком, потом правым, а потом ловлю его, зажимая коленями. Может, она футбольная болельщица, а может, и нет. Но я знал, что смотрюсь классно.

Я уже чуть-чуть перерос ту нарисованную фигуру. Если мерить рост по утрам, то всегда получится на пару сантиметров больше. Меня назвали в честь маминого отца. (Он был итальянец, но вы, наверное, уже и сами догадались. А ее мать была японкой. А мой отец, если вас это интересует, афро-американец.) Я никогда не встречался с дедушкой, только один раз спросил у мамы, был ли он высоким. Он не был. Лучше бы она назвала меня в честь кого-нибудь повыше. Рост моего отца шесть футов и три дюйма.

Я сделал еще один кружок, обогнув отца и Наоми по широкой дуге. Ящерице-ловящие и пауко-топчущие дети продолжали носиться по ангару. Кое-кто из них нацепил одеяла как накидки. Я послал мяч одной маленькой девчонке, и она отфутболила его назад. Неплохо. Теперь я чувствовал себя гораздо лучше. И злее.

Ангар был такой величины, что в нем одновременно можно было провести штук пять футбольных матчей. Если верить моим часам, до матча в Гленсайде оставалось меньше двух часов, мои тренер, Соркен, небось гадает, что со мной случилось. Или гадал бы, если бы не грипп. Матчи вечно отменяют из-за гриппа, или народных волнений, или угрозы терактов. Может быть, я вернусь домой, а никто и не заметит, что меня похищали.

Или, может, я подхвачу грипп и умру, как мои мама и брат. Вот будет тогда отцу наука.

Вдоль стены, где двери, через которые мы вошли, по-прежнему стояли солдаты и по-прежнему караулили нас. Если кто-то пытался к ним приблизиться, они отгоняли его назад взмахом автомата. Респираторы придавали им зловещий вид, но вообще-то сильно раздраженными они не казались. Скорее что-то вроде: «Да-да, не приставайте к нам. Кыш!»

Наспех сооруженные туалеты находились сразу за ангаром. Люди входили в ангар и выходили из него, становились в очередь или присаживались на корточки, чтобы почитать свои наладонники.

— А ты неплохо умеешь обращаться с мячом, — сказала Наоми. Она встала в очередь за мной.

— Хочешь взять у меня автограф? — предложил я. — Настанет время, когда он будет в цене.

Там была невысокая стенка из гофрированной жести, разделенная жестяными же щитами на четыре кабинки. Черные пластиковые шторки вместо дверей. Дыры в земле, причем явно вырытые недавно. Очередь. Прикрытые пластиковые бочки, черпаки и снова черные пластиковые занавески, чтобы можно было обтереться мокрой губкой не на виду у всех.

Я сунул мяч под мышку, пописал, а потом окунул руки в ведро с антисептическим раствором.

В ангаре пассажиры самолета рылись в картонных коробках, полных упаковок с бумажными платками, пачек хирургических масок, бутылок с водой, гостиничных пакетиков с мылом и шампунем и зубных щеток. К отцу подошел в сопровождении небольшой компании мужчина с огромными усами и сказал:

— Миике говорит, вы врач?

— Да, — ответил отец. — Карл Йодер. А это мой сын Дорн. Я терапевт, но у меня есть некоторый опыт по борьбе с гриппом. Правда, мне нужен переводчик. Я недавно начал изучать испанский, но пока далек от совершенства.

— Переводчика мы найдем, — сказал мужчина. — Я Раф Зулета-Аранго. Управляющий отелем. С Аней Миике вы уже знакомы, — это та женщина, которая сделала стул из старых шин. — Том Лаудермилк, работает в юридической конторе в Нью-Йорке. Саймон Парди, пилот. — Отец кивнул каждому из представленных. — Мы обсуждали, как бы нам все это разрулить. Почти всем удалось связаться с семьями, обрисовать им ситуацию.

— И как обстоят дела на самом деле? — спросил отец. — Настоящая пандемия или очередная политическая страшилка? Есть ли случаи заболевания здесь? Я не смог дозвониться до своей больницы. Просто получил довольно туманное официальное сообщение по голосовой почте.

Зулета-Аранго пожал плечами. Зато заговорила Миике:

— Слухи. А как оно там, кто знает… Говорят, в Штатах вспыхнули бунты. В Калексико закрыли границы. На территории Потлач тоже. Религиозные психи, как обычно, толкуют о воле Господа. Если верить кое-кому из пассажиров, уже пошла молва о новой вакцине, которой на всех не хватит. Люди начали осаду больниц.

— Как в прошлый раз, — сказал отец. Прошлый раз был три года назад. — А кто-нибудь пытался поговорить с этими вооруженными типами? Я-то думал, в Коста-Рике нет собственной армии. Тогда откуда эти ребята?

— Добровольцы, — объяснил Зулета-Аранго. — По большей части учителя, хотите верьте, хотите нет. Четыре месяца назад здесь объявили карантин. Небольшая вспышка синей чумы. Продлилась около недели и ни во что серьезное не вылилась. Но действовать по сигналу они научились. Мы с Саймоном подошли и задали им парочку вопросов. Они не рассчитывают держать нас тут больше недели. Как только в аэропорту рассортируют багаж, вещи доставят сюда. Им только нужно проверить чемоданы на предмет оружия и контрабанды.

— У меня в багаже медицинский набор, — сказал отец. — Как только прибудут вещи, организую здесь медпункт. А как насчет еды?

— Скоро будем завтракать, — ответил Парди, пилот. — Я поручил экипажу собрать у дальней стены импровизированный стол. Кажется, в нашем распоряжении две керосиновые плитки и простейшие продукты. Надеюсь, вы любите бобы. Как только все примутся за еду, сделаем объявление про медпункт.

Однажды я уже попадал в карантин, когда шел в супермаркет. Оказалось, ничего серьезного, просто у какого-то студента обнаружили сыпь. Когда вспыхнула по-настоящему серьезная эпидемия, три года назад, я сидел дома и играл в видеоприставку. Отец все это время оставался в больнице, но наш холодильник был неслабо забит замороженной пиццей. Отец не покидал больницу. Я сам мог о себе позаботиться. Получив е-мейл насчет мамы и брата, я даже не передал ему. Все равно он не в состоянии был ничего поделать. Я просто дождался, пока он вернется домой, и тогда все ему выложил.

Тогда грипп выкосил многих. Известные актеры, бывшие президенты и семеро учителей из нашей школы. Двое ребят из моей футбольной команды. Девочка с почти белоснежными волосами, которая кричала: «Привет, Дорн!» — каждый раз, как мы встречались в школьном коридоре. Она приходила на все мои игры.

Наша первая еда в ангаре подавалась в самых огромных посудинах, какие я только видел: яичница из яичного порошка, жареная картошка и много-много бобов. То же самое со второй едой и со всеми остальными, пока мы были в ангаре. Радуйтесь, что вам никогда не приходилось жить в ангаре с восемьюдесятью четырьмя соседями, которые питаются бобами на завтрак, обед и ужин. Для разнообразия там были еще маленькие толстые желто-зеленые бананы и большие, промышленных размеров банки с похожим на резину, липким цилиндрическим содержимым, которое Наоми называла сердцевиной пальмы.

Отец пару раз обращался ко мне. Я его игнорировал. Поэтому он завел разговор с Наоми, про инопланетян и Коста-Рику.

После завтрака я вернулся к своей раскладушке, лег на нее и стал размышлять о том, как бы мне попасть домой. Я успел добраться до какого-то диковинного места, где все бегали туда-сюда вокруг стерильных надувных домов и разводили костры, а потом проснулся. Лицо, руки и ноги вспотели и прилипли к пластиковому матрасу, я был растерян, мне стало жарко и не по себе. Я не понимал, где я и почему, а потом, когда понял, лучше мне от этого не сделалось. Та девчонка, Наоми, сидела на полу возле своей раскладушки. Она читала старую потрепанную книжку в бумажной обложке. Я сразу догадался, у кого она ее одолжила.

— Ты пропустил самое интересное, — сказала она. — Какой-то крутой начальник вдруг вскипел и попытался затеять драку с охраной. Он твердил чего-то насчет того, что они не могут так с ним поступать, потому что он гражданин Соединенных Штатов и у него есть права. Я думала, от этого уж сто лет как отказались. Зулета-Аранго и остальные схватили его и держали, а твой отец вколол ему успокаивающее. Ты это читал? Я таких изданий давным-давно не видела. Я — и с книгой в руках, умереть не встать! Есть хорошая новость: доставили наш багаж, правда, все паспорта изъяли. Никогда в жизни не слышала об Олафе Стэплтоне. А он ничего пишет. Твой папаша не самый практичный в мире турист — похоже, у него в багаже еще не меньше сотни книжек. А ты храпишь.

— Ничего я не храплю. А где он?

— Вон там. Организовал себе кабинет. Меряет температуру и беседует с ипохондриками.

— Слушай, — прервал ее я. — Прежде чем он вернется, нам с тобой надо кое-что прояснить. Ты не моя нянька, ясно?

— Конечно, нет, — сказала она. — К тому же, не староват ли ты для нянек? Сколько тебе? Шестнадцать?

— Четырнадцать, — поправил я. — Хорошо, ладно. С этим улажено. Другая вещь, которую нам надо прояснить, это Ханс Блисс. Я на твоей стороне. Он неудачник, и я не хочу тут оставаться. Как только отменят карантин, я позвоню в Филадельфию, своему футбольному тренеру, чтобы он купил мне билет и вытащил меня отсюда.

— Конечно, — сказала она. — Флаг тебе в руки. Ужасно будет, если глобальная эпидемия гриппа оборвет твою футбольную карьеру.

— Пандемия, — уточнил я. — Если эпидемия глобальная, она называется пандемия. Сейчас ведутся работы над вакциной. Еще пара дней и пара инъекций, и все снова вернется к норме, ну более или менее, и я попаду домой.

— Дом — здесь, — сказала Наоми. — По крайней мере, для меня.

Пока она читала Стэплтона, я покопался в багаже — хотел посмотреть, что захватил с собой отец. Проще сказать, чего он не захватил: мои награды, мои футбольные журналы, плетеный кожаный браслет, который мне в прошлом году подарила девочка по имени Таня, когда мы вроде как встречались. Тот браслет мне нравился.

То, что он упаковал, обеспокоило меня еще больше, чем то, чего он взять не удосужился. Потому что по вещам было ясно, как долго он все планировал. Он уложил в чемодан едва ли не треть своей коллекции научной фантастики в мягких обложках. А в моей спортивной сумке были футболки с символикой кубка мира, мой ноутбук, спальник, зубная щетка и еще два футбольных мяча. Конверт с фотографиями мамы и моего брата, Стивена. Маленькая стеклянная бутылочка, совсем пустая, которую мама дала мне, когда я видел ее в последний раз. Интересно, что подумал отец, когда нашел эту бутылочку в ящике моего гардероба. Это была первая вещь, которую он когда-то подарил маме. Она любила рассказывать мне эту историю. У них что-то не срослось, но после развода они не испытывали друг к другу ненависти, как бывает у некоторых других родителей. Разговаривая по телефону, они смеялись и сплетничали про общих знакомых, как будто все еще оставались друзьями. И она так и не выбросила эту пустую бутылочку. Поэтому я тоже не мог.

Мой отец собирает книги, в основном фантастику и в основном в мягких обложках. Многие хранят книги в наладонниках или на флэшках, но мой отец предпочитает бумагу. Когда мне случалось заскучать, я читал какую-нибудь из его книжек. Иногда отец кое-что записывал на полях или на пустых страницах, оставлял комментарии о том, обнадеживает ли нарисованный в книге образ будущего, правдоподобен ли он, не напоминает ли какие-то другие книги. Иногда он чирикал портреты каплеобразных или пернатых инопланетян, или женщин, похожих на маму, только с торчащими из головы щупальцами или фасеточными глазами. Они обычно стояли на вершине скалы, уперев руки в бока, или сидели, держа за руку мужчин в скафандрах. Отец перечитывал свои книжки снова и снова, поэтому иногда я тоже оставлял пометки — специально для него. Он взял с собой два чемодана, и один был почти целиком заполнен книгами. Я достал «Р — значит ракета» Рэя Бредбери и написал на первой странице первого рассказа, в нижнем поле: «Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ». Потом поставил дату и вернул книжку в чемодан.

Один из двух маленьких закутков, имевшихся в ангаре, стал для моего отца приемным кабинетом. Он провел там большую часть дня: среди пассажиров нашего рейса нашлось семь диабетиков, один человек со слабым сердцем, две беременных женщины (девятый месяц и шестой), десяток астматиков, один страдающий мигренью, трое сидящих на метадоне, один с раком простаты, один на учете у психиатра и двое детишек с кашлем. Отец установил во втором закутке раскладушки для детей и их родителей, заверив их, что это всего лишь мера предосторожности. На самом деле им бы стоило смотреть на это как на привилегию. Всем остальным приходилось спать в ангаре одним огромным лагерем.

Когда он вернулся, от него пахло жидкостью для дезинфекции и потом.

— Ты как, лучше? — спросил он у меня.

Я сменил футболку и надел джинсы, но, наверное, тоже вонял.

— Лучше, чем что? — спросил я.

— Ужин в семь, — сказала Наоми. — Пока ты спал, Дорн, нас разделили на смены. Смены с симпатичными именами. Двупалые Ленивцы — Perezoso de dos Dedos, Mono Congos, то есть по-нашему Обезьяны-Ревуны, и Tucancillos. Это мы. Мы, Tucancillos, ужинаем сегодня первыми. Расписание и обязанности по кухне каждый день меняются. Мы сегодня вечером моем посуду. Mono Congos — дежурные по туалету. Вот эта перспектива меня не особо радует.

Из еды снова были бобы, рис и яйца, и еще какая-то острая волокнистая колбаса. Чоризо. Я навалил себе в тарелку столько еды, что Наоми обозвала меня свиньей. Но пищи хватало на всех. После ужина мы с Наоми отправились мыть посуду. Сполоснув несколько стопок грязных тарелок и сбрызнув их дезинфектантом, я вылил себе на голову ковшик воды.

Я мыл посуду в бочке рядом с девушкой, перед которой сегодня красовался. Конечно, так получилось неслучайно. При ближайшем рассмотрении она оказалась более чем симпатичная, даже несмотря на маску.

— Американец? — спросила она.

— Ага, — ответил я. — Из Филадельфии. Колокол Свободы, Декларация о независимости, AOL, Кабельные Бунты в 2012-м. А ты костариканка?

— Тика, — сказала она. — Я тика. Мы тут так себя называем. — У нее были длинные блестящие волосы и огромные глазищи, какие бывают у зверят или у персонажей аниме. Она была выше меня, но я привык к девушкам, которые выше меня. А еще мне нравился ее акцент. — Me llamo Lara.

— Я Дорн, — представился я. — Это Наоми. Мы познакомились в автобусе.

— Hola, — сказала Наоми. — Я из университета. А Дорн приехал сюда вместе с отцом к Хансу Блиссу и инопланетянам. Потому что Ханс Блисс, видите ли, сказал, будто вот-вот снова прилетят инопланетяне, и на этот раз он, мол, знает, о чем говорит. Не то что во все предыдущие разы, когда он предрекал возвращение пришельцев.

Несколько Tucancillos перестали мыть тарелки и прислушались.

— Ханс Блисс здесь большая шишка, — сказала Лара.

Я смерил Наоми свирепым взглядом.

— И вовсе меня не интересует этот чувак Блисс. Я здесь только потому, что отец меня похитил.

Отца от посуды освободили, потому что Зулета-Аранго объявил о каком-то там собрании совета. Ну естественно! Сначала он меня похищает, а потом я торчу тут, домывая за него тарелки.

— Пусть Ханс Блисс поцелует мою жирную жопу! — заявила Наоми. Некоторые из наших собратьев Tucancillos, кажется, начали кипятиться. Я узнал среди них ту женщину из автобуса, Паулу, которую Наоми довела до белого каления. А на том парне, который схватил Паулу за руку, была (как я теперь разглядел) футболка с надписью: «Разделим блаженство! Ханса Блисса в президенты мира!»[25] Он одарил Наоми этаким особым взглядом, словно ему было ее жаль.

— Пойдем отсюда, — предложил я.

— Классная идея, — сказала Наоми. — Porta a mi. Стойте, минутку, взгляните-ка вон туда. Это случайно не пришелец? Может, он хочет нам что-то сказать?

Все, конечно, посмотрели, но это был всего лишь огромный отвратительный жучила.

— Ой, — промолвила Наоми. — Просто таракан. Но я слышала, наши друзья таракашки тоже любят Ханса Блисса. Как и все остальные.

Та женщина, Паула, произнесла:

— Я вмажу ей прямо в ее маленький нахальный ротик! Если она скажет еще хоть слово!

— Паула, — пытался урезонить ее носатый парень. — Она того не стоит.

Наоми развернулась и громко заявила:

— Я стою гораздо дороже. Вы даже представить себе не можете, как дорого.

Парень только улыбнулся. Наоми показала ему оттопыренный средний палец. А потом мы убрались оттуда.

На обратном пути Лара сказала:

— Tengala adentro. Наоми, я не такая уж фанатка Блисса, но ты и впрямь думаешь, что про встречу с инопланетянами он все наврал? Я же видела репортаж и читала показания свидетелей, а моя мама знает человека, который был там. Я не верю, что все это лажа.

Наоми лишь пожала плечами. В ангаре все было по-прежнему: люди рылись в своих чемоданах, разговаривали по мобильнику, что-то неистово набирали в наладонниках или ноутах. Мы отошли к стене, где стояли наши раскладушки. Мы с Ларой уселись на пол. Наоми устроилась на шинах.

— Я верю, что инопланетяне были, — сказала она. — Мне просто противно, что первый достоверно зафиксированный контакт с внеземными существами установил такой идиот, как Блисс Людям, которые занимаются серфингом во время урагана третьей категории, надо вручать дарвиновскую премию,[26] а не считать их лицами, представляющими население Земли. Это не то лицо, которое характеризует лучшую часть человечества. И что касается слов инопланетян — мы можем тут полагаться только на рассказы Блисса. А разве можно считать расу — первую расу, с которой мы вступили в контакт, — разумной, если они заскакивают к нам только для того, чтобы пожелать нам быть счастливыми, голыми, полигамными вегетарианцами и еще — о да! — «уничтожить все ядерные запасы». Нет, не поймите меня неправильно, все это круто. Но старые хиппи-серферы вроде Блисса всегда говорят что-то в этом роде. И что в результате? Что остается Соединенным Штатам, Большой Корее, Индонезии и другим разным странам, кроме как копить оружие еще быстрее, чем раньше, потому что они скумекали: инопланетяне хотят, чтобы мы уничтожили все ядерное оружие — это подозрительно! Вся эта история с гриппом отодвигается на второй план. И если Блиссовы инопланетяне все-таки прилетят, их встретят нацеленные ракеты и куча пальцев, зависших над специальными, считывающими отпечатки пальцев клавиатурами.

— А также куча голых людей, выстроившихся вдоль всех пляжей, распевающих «Кумбайя» и бросающих в воздух цветы, — добавил я.

— Включая тебя? — поинтересовалась Наоми. Лара хихикнула.

— Ни за что, — ответил я. — У меня есть дела поважнее.

— Например? — спросила Лара. Мне стало казаться, что она со мной заигрывает. — Что у тебя за дела такие, Дорн?

— Я футболист, — объяснил я. — И притом неплохой. Это я не хвастаюсь, ничего такого. Я действительно классно играю. Ты же видела, так ведь? Я вратарь. И сейчас я чувствую себя дураком. То есть, я что хочу сказать: если бы я знал, что отец собирается похитить меня и притащить сюда, я бы хоть несколько слов по-испански выучил. Типа: «Этот мужчина пытается меня похитить». Как это произносится по-вашему? Я знаю о Коста-Рике не больше, чем все. Ну что тут полно пляжей, да? И компьютерные технологии. И фермы по разведению игуан, да? У нас на улице живет парень, чей папаша потерял работу, так вот, этот папаша вечно твердит, что собирается выращивать игуан — прямо у себя в подвале, под специальными лампами, — а потом продавать мясо через Интернет. Или выращивать лам на заднем дворе. Он так и не передумал. Его сын говорит, игуана на вкус как курица. Более или менее.

— Я вегетарианка, — сказала Дара. — То, что ты не знаешь испанского, не страшно. Научишься.

— Я надеюсь, мы скоро отсюда выберемся, — вставила Наоми, — потому что у меня надвигаются экзамены. Лара, у тебя телефон работает? У меня в смартфоне сплошной треск, когда пытаюсь соединиться. Я только хотела узнать, закрыли университет или нет.

Лара принялась нажимать кнопки на своем мобильнике.

— Батарейка почти сдохла, — сказала она наконец. — Но насчет школ я знаю. Их закрыли на неопределенное время. Моя мама пару часов назад разговаривала со своей двоюродной сестрой. По-прежнему никаких вспышек гриппа ни в Сан-Хосе, ни где-то еще в стране, но правительство просит людей не выходить из дома, за исключением чрезвычайных ситуаций. Всего на несколько дней. Все круизные суда стоят на якоре за береговой линией. Мои родственники владеют фирмой по доставке продуктов на суда, вот почему они в курсе. Армия сбрасывает еду и все необходимое на борт с воздуха. Я лично никогда не была в круизе. Лучше бы я оказалась на корабле, а не тут. По телику только и говорят, что о гриппе. Будто бы вирус был создан человеком, а потом случайно или даже нарочно оказался на свободе.

— Они всегда так говорят, — заметил я. — Отец утверждает, что диверсия, конечно, возможна, но надо быть полным идиотом, чтобы затеять такое. К тому же, нам ничего не остается, кроме как сидеть здесь и ждать. Ждать и смотреть, не заболеет ли кто. Ждать и смотреть, не привезет ли кто вакцину. Как только вакцина будет создана, ее распространят довольно быстро. Вопрос в том, что мы будем делать все это время, чтобы не помереть со скуки.

— Что толку учиться, если мы все обречены, — сказала Наоми невозмутимо. — Может, стоит подождать, пока не выяснится, насколько серьезна эпидемия.

— Тут мы в большей безопасности, чем где бы то ни было, — заметил я. За ужином отец сделал несколько объявлений. Он сказал, что медицинский кабинет будет открыт ежедневно с восьми до четырех, и если у кого ухудшится самочувствие или поднимется температура, тот должен немедленно показаться врачу. Он сказал: вероятность того, что кто-то в ангаре заражен гриппом, минимальна. Он уже переговорил со всеми, кто летел на том самолете, и среди них не оказалось никого из Калексико или откуда-нибудь западнее, чем Цинциннати. Самолет вылетел накануне утром из Коста-Рики, и с тех пор экипаж не менялся, только одна стюардесса поднялась на борт в Майами после законного выходного, проведенного дома, с дочерью. Он объяснил, что если кто и заболеет, то это, скорее всего, будет простое расстройство желудка или легкая простуда — напасти, которые часто случаются с путешественниками. Аня Миике стояла рядом с ним и переводила его речь на испанский, а потом на японский — для ребят из Осаки.

Пассажиры стали играть в карты. Достали купленный в дьюти-фри джин с текилой, марихуану и такие маленькие бутылочки ликера «Бейлиз». Дети вооружились фломастерами и рисовали прямо на бетонном полу ангара или смотрели аниме «Смелая Гортензия», которую кто-то загрузил в наладонник с причудливым выпуклым экраном. Из глаз смелой Гортензии закапали крупные, жирные слезинищи, все быстрее и быстрее, и обидевший ее злой котенок с озабоченным видом принялся строить плот. В нескольких футах от нас мужчина включил новостную программу на испанском. Новости сменились испанской песней со скучной мелодией. Со всех сторон слышались новости, они звучали из скромных или дорогих динамиков. Плохие новости и хорошие. В основном, новости касались гриппа. Грипп в Северной Америке, а еще в Лондоне и в Риме. В Коста-Рике чисто. Музыка сменилась на более приятную.

— Обожаю эту песню, — сказала Наоми. — Ее постоянно крутят, но мне не надоедает. Я могу слушать ее весь день напролет.

— Лола Роллеркостер, — подхватила Лара. — Она всегда поет о любви.

— Qué tuanis! А о чем же еще петь? — сказала Наоми.

Я закатил глаза.

Люди расположились на своих шинах, разговаривали по-испански, по-английски, по-японски и по-немецки и поглядывали на охранников, а те поглядывали на них. Какие-то мужчина и женщина стали танцевать под песню Лолы Роллеркостер, вскоре к ним присоединились и другие пары. В основном, пожилые. Они танцевали на крошечном расстоянии, но так и не касались друг друга. Я не видел в этом смысла. Если кто-нибудь из нас сляжет с гриппом, танцы в двух дюймах друг от друга не спасут. Лара, кажется, хотела что-то сказать, и я гадал, не пригласит ли она меня на танец. Но оказалось, что ее зовет мать, неплохо сохранившаяся дама в дорогих джинсах.

— Еще увидимся, — сказала Лара. — Buenas noches, Наоми и Дорн.

— Buenas noches, — повторил я. А когда она отошла достаточно далеко, сказал Наоми: — По-моему, я ей понравился.

Я вообще нравлюсь девушкам. Это я не хвастаюсь, ничего такого. Просто факт.

— Угу, наверное, мать отозвала ее к себе именно поэтому, — сказала Наоми. — Американский парень вроде тебя ей не пара, пусть даже у тебя обаятельная улыбка и красивые зеленые глаза.

— Ты это о чем? — не понял я.

— Всем известно, что американским парням и девицам нужно только одно. Костариканское гражданство. Погляди-ка по сторонам. Видишь, ту macha, блондиночку? Ту, которая заигрывает с красавчиком-тико?

Я поглядел туда, куда указывала Наоми.

— Она небось приехала сюда по туристической визе, надеясь подцепить как раз такого парня, как он, — продолжала Наоми. — Для нее это настоящий билет в счастливое будущее. Мы пробудем тут как минимум пять или шесть дней. Куча времени для охмурения. Если бы я выглядела как она, я бы во время учебы занималась тем же самым. Я бы лучше отрезала себе ноги, чем вернулась бы в Штаты. Тут тебе, по крайней мере, могут вырастить новую пару конечностей.

— Не сгущай краски, — сказал я.

— Думаешь, я сгущаю? Если ты нравишься девушкам, Дорн, то приходится признать, что это не из-за твоих мозгов или отличной осведомленности в социо-политико-экономических вопросах. Скажи мне, что тебе больше всего по душе в нашей стране? Вопиющие махинации с результатами выборов, запрет на аборты или дерьмовая система образования? Или что большинство штатов, где люди еще хотят хоть как-то выжить, с радостью отделились бы, как Калексико или Потлач, если бы только смогли заручиться поддержкой стран вроде Канады или Мексики? Или здравоохранительная система — самая дорогая и самая малоэффективная здравоохранительная система в мире? Или государственный долг, достигший таких размеров, что для его записи потребуется почти две страницы с крошечными ноликами?

Расскажи мне о своих перспективах найти работу, Дорн. На кого собираешься батрачить? На «ВолМарт», «Мак-Дисней-Юниверс» или еще какую-нибудь кабальную контору? Или завербуешься в армию и отправишься в один из — станов или — бадов, потому что всегда мечтал, чтобы тебя отравили газом, или подстрелили, или растворили в кислоте, когда окажется, что твое экспериментальное оружие вышло из строя?

— Я буду профессиональным футболистом, — ответил я. — Желательно в Японии или Италии. Кто предложит больше денег.

Наоми заморгала, открыла рот и снова его закрыла. Потом достала шоколадный батончик, отломила кусочек, не разрывая упаковки, и протянула мне. Мы сдвинули маски на лоб и стали жевать.

— Вкусно, — сказал я.

— Ага, — сказала она. — Тут даже шоколад как будто в десять раз вкуснее. Ого! Посмотри вон туда.

Я обернулся. Это снова была та женщина. Паула. Она стояла в ряду из примерно двух с половиной десятков мужчин и женщин и снимала одежду. Вот она уже совершенно голая. Они все стягивали с себя одежду. У невзрачного парня, который ходил в футболке «ХАНСА БЛИССА В ПРЕЗИДЕНТЫ!», на груди оказалась татуировка — цветной портрет Ханса Блисса на доске для серфинга, верхом на высокой волне, словно его вот-вот заберут инопланетяне. Неплохо выполнено. Много мелких деталей. Но я не стал тратить время, разглядывая его. Там и без него было на что посмотреть.

— Это что, те самые люди, с которыми собирается тусоваться мой папа? — сказал я. И подумал, что хорошо бы достать фотик. Та же идея посетила и других, люди повытаскивали мобильники и принялись делать снимки.

— Гляди-ка, священник, — сказала Наоми. — Ну, конечно, среди пассажиров должен был оказаться хоть один священник. Судя по его виду, принадлежит к церкви Второй Реформации. Эй, не пускай слюни. Ты же наверняка видел голых женщин и раньше.

— Только в Интернете, — ответил я. — Живьем лучше.

К протестующим торопливо шагал мужчина в черном костюме с воротничком, как у священника, и что-то орал по-испански. Один голый мужик, такой волосатый, что его и голым-то трудно было назвать, выступил вперед и широко раскинул руки. Ханс Блисс и его «Друзья звезд» верили, что нужно обнимать каждого. Предпочтительно нагишом. (Или настолько голым, насколько это возможно, если на тебе должна быть эта дурацкая маленькая маска.)

У священника, очевидно, уже случались стычки с «Друзьями звезд». Он схватил теннисную ракетку, валявшуюся рядом с чьим-то чемоданом, и принялся яростно ею размахивать.

— Что он говорит? — спросил я у Наоми.

— Много чего. Оденьтесь. Совсем стыда нет. Здесь рядом с вами приличные люди. И эту фитюльку вы называете членом? Да я у кота видел хозяйство в два раза больше!

— Он правда так сказал?

— Нет, — сказала Наоми. — Только всякую лабуду про приличия. И так далее. А теперь говорит, что собирается выбить из этого мужика дурь, если тот не наденет шмотки. Посмотрим, кто круче: Бог или пришельцы. Я ставлю на Бога. Твой отец что, действительно на это купился? На наготу? Мир, любовь и Блисс űber alles?[27]

— Вряд ли, — сказал я. — Он просто ищет шанс увидеть пришельцев. Своими глазами.

— Тогда мне с вами не по пути, — заявила Наоми. — Может, я слишком насмотрелась аниме, где инопланетяне оказываются… ну, этими, чужими. Не такими, как мы. Мне эти фанаты Блисса уже поперек горла. Можно я одолжу еще одну книжку? Интересно, а женщины вообще пишут научную фантастику? Если добавить в сюжет любовную линию, было бы круто. Хотелось бы книжку, где поменьше примечаний.

— Кони Уиллис лихо пишет, — сказал я. — Или вот еще книжка, «Снежная катастрофа». Или можешь почитать что-нибудь из Типтри, или Джоанны Расс, или Октавии Батлер. Что-нибудь симпатичное и мрачное.

Священник продолжал кричать на голых «Друзей звезд» и совершать угрожающие пассы теннисной ракеткой. Другие пассажиры тоже подключились, как будто это было соревнование для зрителей: кто громче вопит и лучше свистит. Наконец к собравшейся толпе направились мой отец, Зулета-Аранго и остальные члены совета. Охрана следила за происходящим со своего поста у входа в ангар. Вмешиваться явно не входило в их планы.

Наступили сумерки. Небо за окнами окрасилось сиреневым и золотым, напоминая киношный спецэффект. По стенам вились полосы света, а несколько фонарей, которые пассажиры нашли в одном из закутков и развесили по ангару, только усиливали сходство со съемочной площадкой. Тут и там виднелось голубовато-белое сияние компьютерных экранов. И еще летучие мыши… Не знаю, кто заметил их первым, но когда поднялся визг, не обратить на них внимания было невозможно.

Летучие мыши, кажется, были удивлены не меньше нас. Они хлынули в ангар, похожие на почерневшие высохшие шелестящие листья, вычерчивая странные траектории, мечась туда-сюда, ныряя вниз и снова взмывая к потолку. Люди пригибались, закрывали головы руками. Последователи Ханса Блисса снова натянули одежду — счет 1: 0 в пользу мышей, — а священник отмахивался теннисной ракеткой теперь уже от мышей, но не менее яростно, чем от нудистов. Одна мышь метнулась вниз, и я пригнулся:

— Пошла отсюда!

Животное послушалось.

— В здешних краях водятся летучие мыши-вампиры, — сказала Наоми. Однако взволнованной она не выглядела. — Рассказываю, если тебе интересно. Они залетают в дома, делают зубами маленькие надрезы на голенях или пальцах ног, а потом сосут твою кровь. Отсюда и название вида. Только не думаю, что эти мыши — вампиры. Больше похожи на фруктовых летучих мышей. Они, скорее всего, живут под крышей, в тех складках металла. Расслабься, Дорн. Летучие мыши полезные. Они едят москитов. И никогда не бывают переносчиками гриппа. Бешенства — может быть, но не гриппа. Мы любим летучих мышей.

— Кроме тех, которые пьют кровь, — уточнил я. — А мыши-то крупные. Как-то они подозрительно ко мне подбираются…

— Успокойся, — сказала Наоми. — Они питаются фруктами. Или еще чем-то в этом роде.

Не знаю, сколько там было мышей. Их трудно сосчитать, когда они возбуждены. Как минимум, двести, возможно, намного больше. Но чем больше люди в ангаре сердились, тем больше мыши успокаивались. Не так уж мы были им и интересны. Одна-две по-прежнему периодически разрезали воздух у нас над головами, а остальные устроились где-то под крышей, повисли вверх ногами, поглядывая на нас своими злобно горящими маленькими глазками. Я представил, как они облизывают свои острые маленькие клычки. Мужчина с музыкой вырубил ее. Больше никаких грустных песен о любви. Больше никаких танцев. Карточные партии и беседы прервались.

Отец и Зулета-Аранго расхаживали по проходам между рядами раскладушек и разговаривали с остальными пассажирами. Должно быть, объясняли насчет летучих мышей. Люди выключали фонари, ложились на свои койки и накрывались серебристыми спасательскими одеялами из фольги и импровизированными покрывалами: куртками, платьями, пляжными полотенцами. Некоторые постелили себе под раскладушками, в безопасности от летучих мышей, но не от пауков, ящериц и тараканов, которые, разумеется, тоже делили с нами временное жилье.

Лара сидела на раскладушке в половине футбольного поля от меня, ее мать сидела рядом и расчесывала ей волосы. Девушка сняла маску. Она была еще красивее, чем я себе воображал. Возможно, даже за пределами моей лиги.

Наоми смотрела туда же, куда и я.

— Твои родители в разводе, да? — поинтересовалась она. — Поэтому отец тебя похитил? А маме ты позвонил? Она знает, где ты сейчас?

— Она умерла, — сказал я. — Они с моим братом жили на ранчо в Колорадо. Они подхватили грипп в ту эпидемию, три года назад, когда болезнь перекинулась от лошадей.

— Ох, — только и сказала Наоми. — Прости.

— За что прощать-то? Ты же не знала, — сказал я. — Я уже в порядке.

К нам направлялся отец. Я снял маску, лег на раскладушку и накрылся одеялом с головой. Раздеваться я не стал и даже обувь не снял. На тот случай, если летучие мыши окажутся не фруктовыми.

Люди всю ночь напролет разговаривали, слушали новостные трансляции, ходили мыться, спали, и им снились такие сны, от которых просыпаешься да еще и окружающих будишь. Дети вскакивали в слезах. Наоми храпела. Думаю, отец вообще не собирался спать. Всякий раз, как я выглядывал из-под одеяла, он листал книжку. Альфреда Бестера, по-моему.

Мы быстро выработали определенный распорядок дня. Совет под руководством Зулеты-Аранго составил расписание подзарядки наладонников, ноутбуков и смартфонов, потому что количество розеток в ангаре было ограничено. После некоторых споров последователи Ханса Блисса соорудили символическую стену из одеял и лишних раскладушечных каркасов. Они отгородили зону, куда можно было войти, если хочешь шастать голышом и разговаривать о пришельцах. Конечно, можно было заглянуть к ним просто так, чтобы поглазеть и послушать, но через некоторое время голые люди уже перестают казаться интересными. Правда-правда.

Отец проводил часть времени в приемном кабинете и часть с Зулетой-Аранго. Иногда он тусовался с последователями Блисса, и они с Наоми вели горячие дебаты насчет Блисса и пришельцев. Кто-то организовал английско-испанский языковой разговорный клуб, и отец тут же туда вступил. Он открыл библиотеку, выдавая желающим свою фантастику и записывая их имена. Люди вовсю обменивались фильмами и текстовыми файлами на наладонниках, но книги все равно пользовались повышенным спросом. Когда нужно отключиться от паршивой реальности, фантастика — лучший выход.

Я по-прежнему не разговаривал с отцом, конечно, за исключением тех случаев, когда это было абсолютно необходимо. Кажется, он этого вообще не замечал. Он был вдохновлен своими достижениями, ему не терпелось продолжить путешествие. Он опасался, что, пока мы тут на карантине, прибудут те, кого он так долго ждал, а он будет заперт в ангаре меньше чем за сотню миль от центра событий. Так близко и в то же время непреодолимо далеко — по крайней мере, пока не кончится карантин.

Я решил, что ему это только на пользу.

Среди пассажиров преобладали возвращающиеся на родину костариканцы. Почти все иностранные пассажиры прибыли сюда из-за компьютерных технологий или пришельцев. В основном, из-за пришельцев. Из-за Ханса Блисса. Некоторые из них дожидались визы годами. В Коста-Рике уже собралась почти тысяча «Друзей звезд», граждане почти всех стран мира, искренне верящие в слова Блисса. Живут они на берегу Тихого океана, совсем рядом с национальным парком Мануэль-Антонио. Лара несколько раз бывала в Мануэль-Антонио, ездила туда с друзьями в поход. Сказала, что жить в палатках куда приятнее, чем в ангаре.

Запертые в ангаре на карантин «Друзья звезд» в первый же день по телефону и по мылу связались со своими товарищами, которые оставались на воле, рядом с Хансом Блиссом. Отцу даже удалось переговорить с самим Хансом Блиссом, сообщить ему в двух словах, почему он все еще тут, в Сан-Хосе. В коммуне «Друзей звезд» тоже, естественно, был объявлен карантин, и Ханс Блисс слегка вышел из себя, узнав, что его врач застрял в аэропорту. Приготовления к грядущему возвращению инопланетян были скомканы из-за карантина.

Как я уже говорил, однажды я видел речь Ханса Блисса в Филадельфии. Это был высокий блондин с приятной внешностью и немецким акцентом. Он был болезненно искренен. Настолько искренен, что практически не моргал, что производило гипнотический эффект. Пока он стоял на сцене и описывал то чувство понимания, радости и сопереживания, которые снизошли на него и возвысили его, пока он стоял там, на пляже, посреди бушующей стихии, я сидел, вцепившись в сиденье моего кресла и боясь, что иначе я вскочу и ринусь к сцене, навстречу тому, что он пророчит. Остальная публика вела себя точно так же. Когда он рассказывал, как снова очутился на берегу, покинутый, позабытый, растерянный и безнадежно одинокий, мужчина, сидевший рядом со мной, заплакал. Все плакали. Я не мог этого перенести. Я поднял взгляд на отца, а он смотрел на меня, как будто ему и впрямь было важно, что я думаю.

— Что мы тут делаем? — прошептал я. — Зачем мы здесь?

— Все это нравится мне не больше, чем тебе, Дорн, — сказал он. — Но я должен верить. Мне нужно верить хоть чему-то из его слов. Я должен верить, что они вернутся.

Потом он встал и попросил у плачущего человека прощения за неудобство.

— На что они похожи? — крикнул кто-то Блиссу. — Как выглядели эти пришельцы?

Все знали, как выглядели пришельцы. Мы все по сто раз видели репортаж. Мы слышали, как Блисс описывает пришельцев в новостях и документальных фильмах, в онлайновых интервью и других программах. Но мой отец остановился в проходе и снова повернулся к сцене, а я вслед за ним. Вы бы тоже так сделали.

Ханс Блисс широко раскинул руки, будто собирался обнять публику, всех нас одновременно. Будто хотел исцелить нас от болезни, о которой мы и сами-то не подозревали. Будто из его груди вот-вот должны были заструиться лучи энергии, света, силы и любви. Привыкшие агенты, типы из правительства и СМИ, которые сопровождали Ханса Блисса повсюду, заскучали. Они уже сто раз видели это представление.

— Они были прекрасны, — сказал Ханс Блисс. И слушатели произнесли это с ним в унисон. Это была ключевая фраза в одной из самых знаменитых в мире историй. Даже сняли фильм, где Ханс Блисс играл самого себя.

Прекрасны.

Отец снова двинулся по проходу. Мы вышли, и я подумал, что на этом все закончилось. Он никогда больше не заговаривал о Хансе Блиссе, Коста-Рике и пришельцах — до того самого дня, когда приехал за мной на тренировку.

Я надел кроссовки для бега. Сделал на бетонном полу растяжку и пробежал по ангару кружок, высоко вскидывая колени. Нас, бегунов, было несколько. После завтрака я отошел в уголок, где не было раскладушек, и занялся упражнениями: отбивал мяч и ловил его на отскоке. Технично и высоко. Ко мне присоединилось несколько человек, и мы стали перебрасывать мяч друг другу. Когда набралось достаточно игроков, мы взяли две раскладушки и сделали из них ворота. Разделились на команды. Детишки поменьше сидели и следили за игрой и подносили мяч, когда он выкатывался за пределы поля. Даже Наоми пришла посмотреть. Когда я спросил, не хочет ли она поучаствовать в игре, она покосилась на меня, как на идиота.

— Спорт — не мой конек, — сказала она. — Я слишком азартна. В последний раз, когда я участвовала в командных играх, я сломала кому-то нос. Хотя это был просто несчастный случай.

Лара подошла сзади и легонько похлопала меня по затылку.

— Como esta ci arroz? В чем дело?

— Ты умеешь играть в футбол? — спросил я.

В общем, она оказалась в моей команде. Я был приятно взволнован этим фактом, еще до того, как увидел ее игру. Она была супербыстрая. Она забрала волосы в хвост, сняла маску и стала растягиваться прямо на поду. Наша команда выиграла первый матч со счетом 3: 0. Мы обменялись несколькими игроками, и моя команда снова выиграла, на этот раз показав 7: 0.

За обедом к моему столику подходили люди и кивали мне. Они говорили что-то по испански, показывали оттопыренные большие пальцы. Лара переводила. Они отдавали должное моему мастерству, хотя на бетонном покрытии я осторожничал. Не хотел что-нибудь себе растянуть или разбить. Это была игра для забавы.

После ужина поднялся шум — проснулись летучие мыши. В первый вечер никто не обратил внимания, но теперь мы разглядели, куда они улетают. При неверном сумеречном свете они просочились в узкую черную щель и отправились по своим мышиным делам. Есть жуков. Точить клыки. Их возвращению никто не обрадовался, кроме, разве что, детишек и, конечно, Наоми. В том углу ангара, где щель, весь пол был покрыт слоем мышиного помета. Отец сказал, что никакого риска для здоровья нет, однако на следующий день один бегун поскользнулся на помете и потянул лодыжку.

Следующий день выдался совершенно таким же. Подъем, пробежка, игра в футбол. Выслушивание напыщенных тирад Наоми. Разговоры пассажиров о гриппе. Заигрывание с Ларой. Игнорирование отца. Я все еще не был готов позвонить Соркену или проверить мейл. Не хотел знать.

Днем случилось второе нашествие. На этот раз явились сухопутные крабы — размером с долларовые блинчики, цвета засохших струпьев и вонявшие, как гниющий мусор. Их были сотни, тысячи волосатых бронированных ножек, ползущих, скрипящих и пощелкивающих. Они двигались боком, приподняв и выставив вперед клешни. Все залезли на свои раскладушки или шины и фотографировали. Добравшись до дальней стены, крабы разбрелись по сторонам, пока не нашли маленькие трещинки и отверстия, сквозь которые могли выбраться. Один мальчишка скинул рубашку и поймал в нее трех или четырех крабов, другие детишки организовали карликовый зоопарк.

— Что это было? — спросил я у Наоми.

— Миграция, — сказала она. — Они так делают в брачный сезон. Или это у них линька? И поэтому они так воняют.

— Откуда ты столько всего знаешь? — удивился я. — Про летучих мышей, крабов и все остальное?

— Я нечасто хожу на свидания, — сказала она. — Сижу дома и смотрю передачи про природу в Интернете.

К середине второго дня мы узнали о вспышках гриппа в Нью-Йорке, Копенгагене, Хьюстоне, Берлине и куче других мест. Международная организация здравоохранения выпустила предсказанный отцом отчет, засвидетельствовавший полномасштабную пандемию, косящую даже молодых и здоровых, а не только престарелых и младенцев. Мы услышали и обнадеживающие известия из Индии и Тайваня, где вроде бы получили специальную модификацию вакцины. Настроение в ангаре царило безрадостное. Многим звонили и писали родственники и друзья из Штатов. Новости были неутешительные. С другой стороны, мы все тут в хорошей форме. Отец сказал, что дня через два-три костариканские здравоохранительные органы, видимо, пришлют врача, который официально подтвердит, что мы не являемся переносчиками гриппа. Двое детишек с кашлем оказались просто аллергиками. Кроме этого, среди немногочисленных недомоганий были несколько случаев повышенной раздражительности от долгого сидения взаперти, понос и тот факт, что запас туалетной бумаги слишком быстро приближался к концу.

На третий день мы построили ворота получше. Не такие, как на хороших площадках, и все же вы бы удивились, увидев, что можно сотворить из качественных рыболовных снастей и пары рам от раскладушек. Затем началась тренировка. Я просидел первую четверть первой игры в запасных, и тико с мускулистыми ногами забил гол. Но мы все-таки выигрывали.

Охрана ангара сменялась каждые двенадцать часов или около того. Через некоторое время они стали для нас чем-то вроде летучих мышей. Большую часть времени их просто не замечаешь. Но мне нравилось наблюдать за тем, как они наблюдают за нашей игрой. Они увлеклись. По очереди подходили посмотреть и присвистывали сквозь зубы всякий раз, когда я блокировал мяч. Они делали ставки. На третий день во время перерыва ко мне подошел охранник и сдвинул респиратор на лоб.

— Que cache! — он воодушевленно размахивал руками. — Рига vida! — Это я понял. Он был молодой, подтянутый. Говорил он быстро, а ни Наоми, ни Лары в качестве переводчика рядом не было, но мне казалось, я и так неплохо его понимаю. Он хотел дать мне пару советов, как ловить голы. Я только кивнул, как будто все усвоил и оценил его слова. Наконец он хлопнул меня по плечу и зашагал обратно, на свой пост: видимо, все же вспомнил о своей работе.

Наоми была погружена в мир Роджера Желязны и Кейджа Бейкера. Она довольно быстро читала. Сначала роман Бейкера, потом Желязны. Потом снова Бейкера. Я застукал ее за тем, что она первым делом просматривала концовки.

— Какой в этом толк? — спросил я. — Если схитрить и сразу прочитать окончание книги, зачем тогда читать все остальное?

— Я дергаюсь, — сказала она. — Мне сразу надо знать, как разрешатся важные проблемы. — Она отвернулась лицом к стене и что-то добавила по-испански.

— Ну ладно, — сказал я. Сам-то я не был так погружен в книгу. Просто перечитывал Фрица Лейбера.

Минут через пятнадцать пришла Лара и опустилась на соседнюю с Наоми раскладушку. Она подняла стопку книг, которые Наоми уже прочитала, и стала по-испански комментировать обложки. Наоми смеялась над каждой фразой. Это бесило, но я улыбался, как будто все понимал. Наконец Лара заговорила по-английски:

— У всех этих девушек на обложках огромные груди. Не знала, что фантастика — это про груди. Я люблю невыдуманные истории. Про реальных космонавтов. Или научные работы.

— Мой отец документальных книжек не держит, — сказал я. Мне было непонятно, что такого плохого в грудях.

— От правдивой информации одна депрессия, — сказала Наоми. — Взять хотя бы космическую программу в разъединенных Штатах. Миллионеры записываются на экскурсии в открытый космос. Эпохальный беспилотный полет заканчивается тем, что корабль глохнет, едва миновав Венеру. Свихнувшиеся на поиске внеземных цивилизаций ставят на своих компьютерах аналитические программы, потому что кто-то спровоцировал вокруг пришельцев шумиху. А когда прилетают настоящие инопланетяне, появляется какой-то чувак по имени Ханс Блисс, что-то им говорит, и они снова улетают. Вот тебе и на!

— Наша космическая программа — просто шедевр, — сказала Лара. — Это я не хвастаюсь, как говорит Дорн. Не пройдет и пяти лет, как мы отправим космонавтов на Марс. Максимум — десять лет. Если я буду примерно учиться и меня выберут, я попаду в эту экспедицию. Это моя главная цель. Моя мечта.

— Ты хочешь попасть на Марс? — спросил я. Уверен, вид у меня был изумленный.

— Да, для начала на Марс, — ответила Лара. — А дальше — кто знает. Я учусь по углубленной физико-математической программе. Многие из выпускников нашей школы потом идут готовиться в космонавты.

— Слышала, что в нашем университете есть продвинутые группы, работающие на вашу космическую программу, — сказала Наоми. — Я мало о них знаю, но звучит круто.

— В прошлом году мы отправили корабль на Луну, — продолжала Лара. — Я видела одну из космонавтов. Она пришла к нам в школу и произнесла речь.

— Ага, помню я этот полет, — сказал я. — Мы сделали то же самое, только еще в прошлом веке. — Я всего лишь хотел пошутить, но Лара завелась всерьез.

— И чего вы достигли с тех пор? — спросила она.

Я пожал плечами. Это была совсем не моя тема.

— А что толку? — сказал я. — То есть я что хочу сказать: инопланетяне прилетели, а потом снова улетели. И даже Ханс Блисс не призывает нас отправиться их догонять. Он говорит, они сами вернутся, когда настанет время. Всеобщее помешательство костариканцев на космической программе — это как, ну я не знаю… как мой отец, решивший все бросить, оставить позади всю нашу жизнь ради того, чтобы приехать сюда, хотя Ханс Блисс — просто серфер, основавший новую религию. Не вижу в этом смысла.

— Смысл в том, чтобы отправиться в космос, — сказала Лара и посмотрела на Наоми, не на меня, как будто я был слишком туп, чтобы понять. — Отправиться в космос. Визит инопланетян пошел нашей стране на пользу. Это заставило нас задуматься о Вселенной, о том, что там, за горизонтом. К тому же, не все хотят сидеть на пляже и ждать вместе с этим вашим Хансом Блиссом, когда пришельцы вернутся.