/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Все это очень странно

Келли Линк

Келли Линк — звезда американского фрик-фэнтези, законодатель мод современной внежанровой прозы. «Все это очень странно» — первый сборник пленительно-зловещих историй, в которые автор, не задумываясь, втягивает нас, остолбеневших читателей. Книга населена диктаторами, страдающими амнезией инопланетянами, новобрачными, привидениями, невероятно активными покойниками и прочими существами, путешествующими по неизведанным краям, поразительно похожим на соседний квартал родного города.

Келли Линк

Все это очень странно

ЛИЛИЯ, ЛИЛИЯ, РОЗА, ЖАСМИН

Дорогая Мэри (если тебя зовут Мэри),

Ты наверняка очень удивишься, получив письмо от меня. Кстати, это действительно я, хотя должен признаться — твое имя почему-то выпало у меня из головы, Лора… или Сьюзи? Одиль? — да и свое собственное я, похоже, забыл. Наверно, лучше поискать знакомые сочетания: Джо любит Лолу, Вилли любит Сьюки, Генри любит тебя, милая… Джорджи?.. хорошая моя, солнышко. Что-нибудь из этого подходит?

Всю последнюю неделю у меня было такое чувство, — знаешь, как у пчел или муравьев, — будто что-то должно произойти. Что-то вот-вот должно было случиться. Я вел занятия, шел домой, ложился спать, всю неделю ждал, что же это будет, и вот в пятницу я умер.

Среди всего прочего из памяти стерлись и обстоятельства — или лучше сказать «причина»? — моей смерти. Та же история, что и с именами. Помню, мы жили вдвоем в домике на холме, в маленьком уютном городке, жили уже девять лет, детей у нас не было, то есть почти не было, кроме одного случая, помню, что ты ужасно готовила, милая моя… Кэролайн? Корали?.. Да и я тоже, и мы всегда ели в кафе, когда были деньги. Помню, я преподавал в хорошем университете… в Принстоне? в Беркли? в Нотр-Дам?.. неплохо преподавал, студентам нравилось. Однако я не могу вспомнить название улицы, где стоит наш дом, автора последней книги, которую читал, не могу вспомнить твою фамилию — это ведь и моя фамилия тоже, — не могу вспомнить, как я умер. Забавно… Сара?.. память удержала только два реальных имени: Лули Беллоуз, так звали девочку, которая как-то раз поколотила меня в четвертом классе, и еще кличку твоего кота. Не хочу просто так писать на бумаге это слово.

Младенца мы хотели назвать Беатрисой. Только что вспомнил. В честь твоей тетки, той, которая меня недолюбливает. Недолюбливала. На похороны-то она приезжала?

Я здесь уже три дня. Стараюсь делать вид, что это только отпуск, совсем как тот, когда мы с тобой ездили на остров… Санторини? Где-то в Великобритании? Там еще были скалы. И отель с двухъярусными кроватями, а в ванной квадратики розовой туалетной бумаги, как носовые платки. Помнишь, на окне лежали морские раковины — полупрозрачные, как матовое стекло? И пахли отбеливателем? Очень приятный остров. Ни одного дерева. Ты сказала еще — хорошо бы, когда умрешь, тот свет оказался таким вот островом. А теперь я умер, и вот я здесь.

По-моему, это тоже остров. Тут есть пляж, и на пляже почтовый ящик, куда я брошу это письмо. Кроме пляжа и почтового ящика есть еще здание, где я сижу сейчас и пишу тебе. Приятный курортный отель, хотя нет ни туристов, ни дежурных в фойе, ни хозяев, ни экскурсоводов, ни горничных. Один я. На первом этаже есть телевизор, очень старой модели. Я повозился с антенной, но настроить изображение так и не смог. По экрану плывут одни помехи. Долго всматривался в них, пытаясь разглядеть картинки, людей. Казалось, оттуда мне кто-то машет.

Моя комната на втором этаже. С видом на море. Здесь все комнаты с видом на море. В моей есть стол, где лежит пачка гладкой глянцевой бумаги и стопка конвертов. Лорел? Мария? Гертруда?

Пока стараюсь не отходить далеко от отеля… Люсиль?.. — вдруг его уже не будет на прежнем месте, когда вернусь.

Всегда твой,

ты знаешь кто.

Мертвец лежит навзничь на гостиничной кровати, беспокойно шаря ладонями по телу, будто оно принадлежало когда-то вовсе не ему. Одна рука накрывает яички, вторая крепко обхватывает торчащий пенис. Ноги упираются в матрас, глаза открыты, рот тоже. Силится произнести вслух чье-то имя.

Небо за окном очень низкое — какое-то свинцово-бежевое вещество, неохотно пропускающее свет. Мертвец заметил, что на острове не темнеет и не рассветает, но иногда воздух будто сгущается, и небесное вещество падает на землю — рыхлые сероватые комья размером с кулак. Валятся, пока не закроют весь пляж, а потом начинают растворяться в песке. Первый небопад застал мертвеца на улице. Теперь он сидит в отеле и ждет, когда комья уйдут в песок. Иногда смотрит телевизор, хотя тот почти не ловит сигнал.

Море набегает на пляж, ходит вверх-вниз, шипя и сворачиваясь пенным кольцом вокруг почтового ящика. Что-то в этом шипении не нравится мертвецу. Нет соленого запаха, какой должен быть у моря.

Кара? Жаклин? Пахнет то ли сырой обивкой от старого дивана, то ли жженым мехом.

Дорогая… Мэй? Эйприл? Ианта?

Кровать у меня в комнате с тонким шелковым бельем, а над ней любительский рисунок красками — женщина под деревом. У нее красивые груди, но очень странное выражение лица, странное для картины над кроватью. Даже в таком отеле, как этот. Она будто чем-то очень недовольна.

Еще у меня есть ванная с горячей и холодной водой, полотенцами и зеркалом. Долго в него смотрел, но лицо не показалось знакомым. Впервые я так внимательно рассматривал умершего. У меня темные волосы, редеющие на висках, карие глаза и хорошие зубы, белые, ровные и не очень крупные. На плече небольшой синяк… Селеста? — помнишь, там, где ты меня укусила, когда мы в последний раз занимались любовью? У тебя тогда не шевельнулось предчувствие, что это в последний раз? Ты была грустная и, кажется, злая. Твой взгляд так и стоит перед глазами… Элиза?.. ты смотрела на меня в упор, не мигая, и когда кончила, выдохнула мое имя — хотя я забыл его… Кэтрин?.. но помню, что ты произнесла его с ненавистью. Кажется, перед этим мы очень долго не занимались любовью.

Рост у меня примерно пять футов одиннадцать дюймов, и хотя вид не отталкивающий, выражение лица какое-то озабоченное, застывшее. Видимо, в силу обстоятельств.

Интересно, меня зовут случайно не Роджер, Тимоти или Чарльз? Помню, когда мы ездили в отпуск, был такой же кавардак с именами, правда, не с нашими. Имя подбирали ей, Беатрисе. Римма, Петруччия, Соланж? Мы писали имена на песке — посмотреть, как они выглядят. Начали с самых простых, вроде Джейн, Сьюзан или Лора. Потом попробовали практичные имена типа Полли, Мередит, Хоуп, и ударились в экстравагантность. Водили прутиком по песку, изображая целый выводок хмурых девчонок по имени Гадран, Иезавель, Иерусалим, Зедеения, Зерилла. «Как насчет Лули? — спросил я. — В нашей школе была девочка по имени Лули Беллоуз». У тебя растрепались волосы, жесткие и вьющиеся от морской соли. На лице целые галактики веснушек. Ты так хохотала, что повалилась на бок и сломала прутик. Наверняка вот так же выдумали, сказала ты.

С любовью,

ты знаешь кто.

Мертвец пытается вести себя так, будто просто отдыхает здесь, на острове. Пытается жить как обычно, соответственно месту. Насколько это вообще возможно. Старается быть хорошим туристом.

В кровати никак не уснуть, хотя картину он повернул к стене. Он не уверен, что кровать действительно кровать. Когда закрываешь глаза, там уже будто и не кровать вовсе. И мертвец перебирается на пол — пол в комнате как-то больше похож на пол, чем кровать на кровать. Он лежит на полу без одеяла и представляет, что не умер. Что спит дома рядом с женой и видит сон. Очень интересный сон — о том, как забыл имена всех гостей и хозяев на чьем-то дне рождения. Мертвец ощупывает свое тело. Потом встает и смотрит, как выпавшие сероватые комья на пляже впитываются в песок, собираются у почтового ящика — рыхлые, легкие, как пена.

Дорогая… Эльсбет? Дебора? Фредерика?

Тут становится все более неуютно. Если б вспомнить наконец, как тебя зовут, стало бы лучше, я знаю.

Я писал тебе, что попал на остров, но сейчас сам не уверен в этом. Отель и кровать тоже вызывают сомнения. Даже небо и море меня беспокоят. Я точно помню названия вещей и предметов, но не уверен, что они — это действительно они, понимаешь… Мэлори? К тому же я не уверен, что дышу. Когда я об этом думаю, дышу исправно. А думаю я об этом только потому, что, когда не дышу, становится слишком тихо. Знаешь… Элисон?.. в тех горах — в Беркшире? — на большой высоте даже реальные, живые люди начинают забывать дышать. Есть такое явление. Только как оно называется, я забыл.

Но если кровать — не кровать, а пляж не пляж, тогда что же это такое? Когда я смотрю на горизонт, там даже вроде бы прорисовываются углы. А когда лежу на кровати, ее углы удаляются и расплываются, как горизонт.

С почтой тоже неразбериха. Вчера я просто положил письмо в чистый конверт и прямо так, без адреса, опустил в ящик. Утром письма там не было, а когда я сунул в ящик руку, стенки оказались сырые и липкие. Я осмотрел ящик — створка сзади была приоткрыта. Когда начинается прилив, письма уносит в море. Не знаю, доходят ли они до тебя… Памела?.. или вообще хоть до кого-нибудь?

Попробовал перетащить ящик подальше от моря. Оно тут же зашипело и плюнуло в меня, волна шлепнулась на ногу — черная, пенная, холодная, — и я отступил. Что ж, придется довериться местной системе связи.

С надеждой, что письмо скоро дойдет,

ты знаешь кто.

Мертвец идет на прогулку вдоль пляжа. Море соблюдает дистанцию, но отель все время остается на одном и том же расстоянии, будто идет за ним. Мертвец замечает, что волна отскакивает, когда он делает шаг к воде. Это хорошо. Не хочется мочить ноги. Интересно, если зайти в море, оно расступится перед ним, как перед тем библейским персонажем… перед Онаном?

На нем один из лучших костюмов, тот, что он надевал на собеседования и на свадьбы. Наверно, он умер в этом костюме, или жена похоронила его в нем. Мертвец носит его с тех пор, как проснулся на острове — растрепанный и вспотевший; пиджак, рубашка, брюки были так измяты, словно он ходил в них уже несколько дней. Он снимает одежду и обувь только у себя в комнате. Когда выходит, надевает опять. Сейчас он идет прогуляться по пляжу. На брюках расстегнулась молния.

Мелкие волны шлепаются на песок рядом с мертвецом. Чуть дальше, в стеклянных черных стенах больших волн, под каждым пенным гребешком видны зубы. Он прошел уже порядочное расстояние, время от времени останавливаясь передохнуть. Усталость теперь быстро одолевает его. Следующая дюна, еще одна, он держит направление. Плечи поникли, голова клонится на грудь. Когда небо начинает менять цвет, мертвец оборачивается. Отель стоит прямо у него за спиной. Это уже совершенно не удивляет. Пока он шел, все время казалось, что за следующей дюной его кто-то ждет. Может быть, жена, надеется он, — но с другой стороны, если это жена, то она тоже должна была умереть, а если бы она умерла, он вспомнил бы, как ее зовут.

Дорогая… Матильда? Айви? Алисия?

Представляю, как мои письма плывут к тебе по этим зубастым волнам, плывут, как белые кораблики. Милая моя читательница… Берил?.. Ферн?.. наверно, ты удивляешься, почему же я так уверен, что мои письма доходят до тебя. Тебя всегда раздражало, что я слишком многое принимаю на веру. Но я знаю, что ты читаешь эти строки — точно так же как знаю, что мертв, хотя гуляю по пляжу и дышу (когда не забываю дышать). Я уверен, что письма до тебя доходят, помятые, промокшие, но читаемые. Если бы они приходили обычной почтой, ты скорее всего не поверила бы, что они от меня.

Сегодня я вспомнил еще одно имя, Элвис Пресли. Певцом был, да? Синие туфли, пухлые губы, приторный голос? Мертвый, да? Как я. И Мэрилин Монро тоже, — та, в белом платье, надувшемся, как парус? — а еще Ганди, Авраам Линкольн, Лули Беллоуз (помнишь?), которая жила по соседству, когда мне было одиннадцать. У нее вечно был жалкий вид — весь учебный год ее мучили головные боли. Эта Лули никому не нравилась, мы не знали, что она больна. И когда узнали, тоже не нравилась. Однажды она разбила мне нос, когда я на спор сдернул с нее парик. Потом у нее из головы вырезали опухоль с куриное яйцо, но она все равно умерла.

Когда я сдернул парик, она не заплакала. На лысой голове пробивалась ломкая серая щетина, лицо опухло — сплошные отеки, будто пчелы искусали. Совсем не детское лицо, какое-то старушечье. Она сказала мне, что когда умрет, будет преследовать меня, и после ее смерти я стал представлять, будто в деревьях прячется даже не только Лули, а целый рой маленьких толстых, лысых, бледных опухших призраков. Мы с друзьями придумали такую злую игру. Изобретали правила, как спастись от призраков (мы их называли «лули»): особенная походка, диета только из белых продуктов — зефир, рис, катышки белого хлеба. Когда лули надоедали, мы избавлялись от них. Для этого надо было украсить ее могилу, посыпать крошками от сдобы и пончиков с сахарной пудрой, которые наши подозрительные матери в конце концов отказались покупать.

А ты украшаешь мою могилу… Фелисити? Гэй? Ты уже забыла меня? Уже завела нового кота, нового любовника? Или все еще горюешь? Господи, как я хочу тебя, Лилия? Лилия? Роза? Жасмин? Видимо, это такая некрофилия наоборот — когда мертвец хочет еще хоть один раз лечь в постель со своей женой. Но тебя нет здесь, и даже если бы ты здесь была… Камилла?.. легла бы ты со мной в постель?

Правой рукой я пишу тебе письма, а левой занимаюсь тем, к чему прибегал с четырнадцати лет, если ничего другого не оставалось. Когда мне было четырнадцать, это был единственный вариант. И я представляю, как прижимаюсь к тебе, как ты трогаешь меня, представляю тебя без одежды — ты смотришь мне в глаза, и твое имя вот-вот должно сорваться с губ, и я кончаю, но имя на губах оказывается именем очередной умершей женщины или просто каким-нибудь выдуманным.

Тебе это неприятно… Линда? Донна? Пентесилия? Хочешь самое отвратительное? Минуту назад я тыкался в подушку, ерзал на ней, представляя, что это ты подо мной… Стейси?.. черт, до чего это было классно, прямо как при жизни. Кончая, я выговорил: «Беатриса». И вспомнил, как забирал тебя из больницы после выкидыша.

Я тогда многое хотел сказать тебе. О том, что ни ты, ни я не были твердо уверены в своем желании иметь ребенка, и что-то во мне было даже радо избавлению — уже не надо учиться быть отцом. Но было и другое, жаль, что я не сказал. Как много я тебе не сказал.

Ты знаешь кто.

Мертвец хочет сориентироваться на острове. После первой его вылазки отель в какой-то момент снова тихонько вернулся на прежнее место, и мертвец в своей комнате смотрит в зеркало — лицо сосредоточенное, бок касается холодного кафеля. Эта плоть мертва. Она не должна подниматься. Она поднимается. Отель теперь снова стоит рядом с почтовым ящиком. Мертвец спускается к нему, ящик пуст.

Центр острова — пустынные голые камни. Ни одного дерева, с облегчением отмечает мертвец. Он проходит немного в сторону, не больше двух миль, по его расчетам, и попадает на другой берег. Перед ним широкая водная гладь, свернутый по краям горизонт. Когда оборачиваешься на отель, издалека он кажется грустным и заброшенным. Но если смотреть искоса, боковым зрением, зыбкие тени на веранде становятся группой людей — все смотрят на него. Его руки засунуты в штаны, копошатся там. Мертвец вынимает руки и поворачивается к веранде спиной.

Он продолжает идти вдоль берега. Потом поворачивает, спускается по песчаной дюне, по длинному склону холма. Собирается сделать круг и вернуться обратно. Хочет незаметно подкрасться к отелю, если удастся, — хотя как можно незаметно подкрасться к тому, что все время пытается незаметно подкрасться к тебе? Вскоре, уже довольно далеко от воды, он натыкается на потухший костер — круг из гладких полупрозрачных камней, в котором лежат обгорелые деревянные обломки, видимо, прибитые когда-то к берегу. Земля истоптана, будто вокруг костра стояли люди и чего-то ждали, переминались с ноги на ногу. На вертеле осталось что-то ободранное, размером с кота. Мертвец особенно не присматривается.

Он обходит вокруг костра. Вот следы, показывающие, куда ушли люди, которые жарили кота. Сбиться практически невозможно. Они уходили все вместе, спешно взбираясь на дюну, босые и явно грузные — носки подошв глубоко погружались в песок, а пятки едва касались его. Отпечатки направлены в сторону отеля. Мертвец идет по ним и видит поодаль одинокую линию своих собственных следов, которая тянется вдоль берега и спускается к костру. Труппа людей шла по верху холма тоже вдоль берега, параллельно его маршруту, но он никого не заметил. Обратно они шагали спокойнее — отпечатки на песке стали ровнее.

Вон там начинаются его собственные следы. Рядом с почтовым ящиком, где он вышел из отеля. Но самого отеля там уже нет. Он переместился немного в сторону, и отпечатки других ведут туда. Мертвец возвращается в отель — пол на первом этаже весь в песке, телевизор включен. Приемная стойка тоже как будто немного ожила. Но никого нет, хотя он заглянул в каждую комнату. Мертвец смотрит с веранды на берег, на дюны, представляя, что вдалеке стоят люди и машут ему. Вот-вот снова выпадет небо.

Дорогая… Араминта? Кики?

Лолита? Звук все время получается не тот, правда? Сьюки? Людмила? Уинифред?

Мне снова приснился тот не-сон о вечеринке на факультете. И она опять там была, только на этот раз ты узнала ее, а я все пытался вспомнить, как ее зовут, вспомнить, кто из них она. Вон та высокая блондинка с аппетитной задницей или другая блондинка, маленькая, коротко стриженная, у которой все время приоткрыт рот, будто она постоянно улыбается? У нее был такой вид, будто она знает что-то важное для меня, но и ты тоже так выглядела. Забавно, да? Я так долго скрывал от тебя, кто она, а теперь сам не могу вспомнить. Но ты все равно знала с самого начала, даже если думала, что не знаешь. Я почти уверен — когда ты спрашивала меня, ты спрашивала именно об этой маленькой блондинке.

Вспоминаю, какой ты была, когда мы с тобой в первый раз переспали. Я целомудренно поцеловал тебя в щеку у дома твоей матери, ты пошла к двери, но обернулась и посмотрела на меня. На меня никто никогда так не смотрел. Никаких слов было не нужно. Я подождал, пока твоя мать погасит свет внизу, перебрался через ограду и полез на большой сикомор рядом с твоим окном. Ты выглянула оттуда, глядя, как я карабкаюсь, и сняла блузку. Я чуть не свалился с дерева. Потом ты сняла джинсы, и на трусиках у тебя был вышит день недели… Холидэй?.. их ты тоже сняла. Кудри у тебя были окрашены в рыжий с красными прядками, но волосы на лобке оказались черными и мягкими на ощупь.

Мы легли на кровать, и когда я попал, ты снова посмотрела на меня тем взглядом. Это не было недовольство, но что-то очень похожее на него, будто ты ждала чего-то другого или хотела немедленно чего-то добиться. А потом улыбнулась, вздохнула и как-то выгнулась подо мной. Как-то плавно и сильно подалась вверх, будто собиралась взлететь прямо с кровати, увлекая с собой меня, и я чуть не сделал тебе ребенка — в первый же раз! Мы никогда не умели как следует предохраняться, да, Элиан? Розмэри? А потом твоя мать во дворе, прямо под сикомором, по которому я влез в окно, закричала: «Сикомор! Сикомор!»

Я решил, что она видела, как я к тебе карабкаюсь. Выглянул в окно и увидел ее прямо внизу, она стояла, уперев руки в бока. Первое, что я заметил — ее груди, выпирающие из ночнушки, крупные и выпуклые в лунном свете, почти такой же красивой формы, как твои, только больше. Странно, подумалось мне, неужели я из тех, кто способен влюбиться в девушку — глубоко, по-настоящему влюбиться, я уже знал, что это навсегда, — и в то же время обращать внимание на груди почти уже пожилой женщины. На груди твоей матери. Это была вторая мысль. Третья — что твоя мать не смотрит на меня. «Сикомор!» — крикнула она еще раз, судя по всему, в бешенстве.

Ладно, подумал я, наверно, сумасшедшая. Оказалось, есть еще кое-что, о чем я не подумал, кое-что насчет имен. Я не сразу понял. И до сих пор сомневаюсь, чего именно я не понял… Айна? Джуэл? Кейтлин? но, по крайней мере, я хочу понять. Ведь я пока здесь, правда?

Жаль, что тебя здесь нет.

Ты знаешь кто.

Немного позже мертвец спускается к почтовому ящику. Вода сегодня совсем не похожа на воду. На поверхности бархатистый ворс, будто шерсть. Волны принимают странные, почти узнаваемые формы.

Море по-прежнему боится его и ненавидит, ненавидит, ненавидит. Оно всегда его ненавидело, всегда. «Трусишка-котишка, трусишка-котишка», — дразнится мертвец.

Когда он возвращается в отель, там сидят лули. Сидят и смотрят телевизор в фойе. Они гораздо больше, чем были в детстве.

Дорогая Синди, Синтия, Сенфенилла,

теперь здесь живет вместе со мной целая группа людей. То ли я попал в их место — если это место принадлежит им, — то ли сам принес их сюда, как багаж. Возможно, и то и другое отчасти правда. Это люди… то есть один человек, которого я знал в детстве. Наверно, какое-то время они исподтишка наблюдали за мной — они застенчивые. Неразговорчивые существа.

Трудно представиться, если забыл свое собственное имя. Когда я увидел их, я был поражен. Сел прямо на пол в фойе. Ноги стали как вода. Накатила эмоциональная волна, такой силы, что я даже не понял, что это. Это могло быть огорчение. Или облегчение. Но скорее всего — узнавание. Они подошли и встали вокруг меня, глядя сверху вниз. «Я вас знаю, — сказал я, — вы лули».

Они кивнули. Некоторые заулыбались. Такие бледные, такие опухшие! Когда улыбаются, глаза совсем исчезают. Но босые ступни у них маленькие и мягкие, прямо детские. «А ты мертвец», — сказал один из них. Тонкий мелодичный голосок. Мы начали разговаривать. Половина из того, что они говорят, полная бессмыслица. Они не знают, как я сюда попал. Они не помнят Лули Беллоуз. И смерти тоже не помнят. Сперва они боялись меня — пугливые, но любопытные.

Лули спросили, как меня зовут. Поскольку я не знал, они стали подбирать подходящее имя. Предложили Уолтера, но тут же отвергли. Я оказался «неуолтеристый». Сэмюэл, потом Милоу, потом Руперт. Некоторым из них нравился Альфонс, но память моя никак не откликалась на Альфонса. «Сикомор», — сказал вдруг кто-то из них.

Сикомору я никогда не нравился. Помню, как твоя мать стояла тогда под согнутыми зелеными ветвями, плавно метущими землю, как юбка. Это был такой сикомор! Самый красивый сикомор в моей жизни. На одной из ветвей, глядя прямо на меня, сидел крупный черный кот с длинными усами и щегольской белой манишкой. Ты оттащила меня от окна, уже успев накинуть футболку. Высунулась наружу. «Мам, я сейчас поймаю его, — сказала ты женщине под деревом. — Ложись спать, мам. Сикомор, киска, иди сюда!»

Сикомор пошел к окну по одной из веток, той самой, толстой, которая привела меня к тебе. Ты… Ариадна? Томасина?.. сняла кота с подоконника и закрыла окно. Опустила его на кровать, он свернулся в ногах и уютно заурчал. Но когда я проснулся ночью — снилось, что я тону, — он лежал у меня на лице, прижимаясь ко рту тяжелым бархатным брюхом.

Я всегда считал, что Сикомор — дурацкое имя для кота. Даже когда он состарился и стал ночевать в саду, он не стал похож ни на какой сикомор. Кот как кот. Он выскочил на дорогу прямо перед моей машиной, я успел заметить его, и ты видела, что я его заметил. Я понимал, это будет последней каплей — выкидыш, роман твоего мужа со студенткой, да еще и раздавленный кот, — и пытался свернуть, объехать его. Кажется, все-таки я его раздавил. Я не хотел, моя радость, моя любимая… Перл? Пэтси? Портия?

Ты знаешь кто.

Мертвец смотрит телевизор вместе с лули. Мыльная опера. Лули умеют так ловко сгибать антенну, что изображение становится вполне сносным, но звука по-прежнему нет. Один лули стоит рядом с телевизором и держит антенну в нужном положении. Мыльная опера какая-то странная, актеры одеты старомодно — так одевались дедушки и бабушки мертвеца. Женщины в шляпах «колокол», с густо накрашенными глазами.

Показывают свадьбу. Потом показывают похороны, хотя мертвец так и не понял, кто умер. Потом главные герои идут на пляж. Женщина одета в черно-белый купальный костюм, полосатый, закрывающий ее от шеи до середины бедер. У мужнины на брюках расстегнута молния. Они не держатся за руки. Кули вполголоса обсуждают фильм.

— Слишком мрачная, — говорит один о женщине на экране.

— Пока живая, — отвечает другой.

— Какой тощий, — еще кто-то показывает на мужнину. — Надо больше есть. А то ветром сдует.

— В море.

— В Сикомора.

Лули смотрят на мертвеца. Он идет к себе в комнату. Запирает дверь. Пенис встает торчком, твердый, как дерево. Тащит мертвеца через всю комнату, прямо к кровати. Человек умер, но тело еще не знает об этом. Телу до сих пор кажется, что оно живо. Мертвец начинает произносить вслух все имена, которые знает, — обычные, красивые, глупые, нелепые. Лули тихонько подкрадываются к двери. Стоят и слушают поток имен.

Дорогая Бобби? Билли?

Как я хотел бы получить ответ от тебя!

Ты знаешь кто.

Когда небо меняет цвет, лули выходят на пляж. Мертвец смотрит, как они подбирают с песка комья странного серовато-бежевого вещества. Тщательно прожевывают, сосредоточенно поглощают. Покончив с одним комком, подбирают следующий. Мертвец тоже выходит из отеля. Подбирает с песка комок. Ангельские пирожные? Манна? Мертвец нюхает серовато-бежевый шарик. Он пахнет цветами: лилией, лилией, розой, жасмином. Мертвец отщипывает кусочек и кладет в рот. Абсолютно никакого вкуса. Мертвец разочарованно кривится в сторону почтового ящика.

Дорогая Дафна?.. Прозерпина?.. Рапунцель?

Кажется, есть такая сказка, где маленький человечек делает то же самое, что я сейчас — пытается угадать имя женщины. Я придумываю себе разные варианты смерти. Одна смерть, например, такая: я спускаюсь в метро, сильный порыв ветра, и скульптура рядом со станцией, та, что поворачивается, как флюгер, вдруг слетает и падает на меня. Или другая смерть: мы с тобой летим в какую-то другую страну… в Канаду? Билеты с трудом удалось купить, самолет забит пассажирами, и тебе досталось место в ряду передо мной. Раздается жуткий треск, и самолет разламывается надвое, как соломинка. Та половина, где ты сидишь, взмывает еще выше, а моя половина падает. Ты оборачиваешься и смотришь на меня, я тяну к тебе руки. В воздухе носятся стаканы с чаем, газеты, клочья одежды. Небо горит. А может быть, я попал под поезд. Или ехал на велосипеде, а кто-то открыл на ходу дверцу машины. Или я катался на лодке и утонул?

Нет, вот что точно. Я куда-то ехал. Да, этот вариант кажется мне самым правдоподобным. Мы были в постели, вместе, ты и я, а потом ты встала и посмотрела мне в глаза. Я думал, ты меня простила, и жизнь наша теперь снова наладится и пойдет, как раньше. «Бернис? — сказала ты. — Глория? Патрисия? Джейн? Розмэри? Лора? Лора? Хэрриет? Джослин? Нора? Ровена? Антея?»

Я встал с постели. Оделся и вышел из комнаты. Ты шла за мной. «Мэрли? Женевьева? Карла? Кити? Милдред? Марни? Линли? Тереза?» — ты бросала имена стаккато, одно за другим, будто била ножом. Я не смотрел на тебя — схватил ключи от машины и вышел из дому. Ты стояла в дверях и смотрела, как я сажусь на водительское сиденье. Губы у тебя шевелились, но я ничего не слышал.

Сикомор выскочил на дорогу, я увидел его и резко вывернул руль. Скорость была приличная, половину дорожки я уже проехал. Я придавил его к почтовому ящику, машина вильнула и въехала в большой сиреневый куст. Взлетело облако белых лепестков. Ты закричала. Что было дальше, я не помню.

Может быть, так я и умер, а может, и нет. Может быть, я умирал не один раз, но в конце концов это случилось. И вот я здесь. Думаю, никакой это не остров. Думаю, я мертвец, запертый в деревянном ящике. Если лежать тихо и не дышать, я почти слышу, как другие мертвецы царапают стенки своих ящиков.

А может, я призрак. Может быть, волны, напоминающие кошачью шкурку, действительно кошачья шкурка, а вода, которая шипит и плюется в меня, и правда твой кот — кот ведь тоже может стать призраком.

Может быть, я здесь для того, чтобы что-то понять, заслужить прощение. Лули меня простили. Может быть, и ты простишь тоже. Когда море само подойдет к моим ногам и уютно заурчит, это будет значить, что ты простила меня за то, что я сделал. За то, что ушел от тебя после этого.

Или я просто турист, торчащий на этом острове с лули, пока не придет время возвращаться домой, пока ты не приедешь и не заберешь меня… Ирис?.. Ирэн?.. Долорес?.. вот почему я так надеюсь, что ты получишь это письмо.

Ты знаешь кто.

ВОДА ПО ЧЕРНОЙ ШЕРСТИ

— Что тебе нужнее — любовь или вода?

— В каком смысле?

— В таком. Ты скорее проживешь без любви или ты скорее проживешь без воды?

— А почему нельзя иметь и то и другое?

Рейчел Рукк пригласила Кэролла домой познакомиться с родителями спустя два месяца после того, как переспала с ним. Для девушки, легко поддающейся настроению и запросто скидывающей одежду, временами она была удивительно скрытной. За два месяца Кэролл узнал лишь то, что родители Рейчел живут на ферме у городской окраины, торгуют летом клубникой, а зимой новогодними елками. И почти никуда не выходят, мир сам навещает их — заглядывают выехавшие на пикник горожане, проезжие туристы.

— Как думаешь, я понравлюсь твоим родителям? — Кэролл полдня готовился к визиту, словно к экзамену. Подстригся, подрезал ногти, вымыл шею и за ушами. Выбранная одежда — брюки защитного цвета, синяя рубашка без галстука — была аккуратно сложена на кровати. Он стоял перед Рейчел в простом белом белье и носках, вглядываясь в нее, словно в зеркало.

— Нет, — она впервые оказалась у него и теперь стояла посреди комнаты, сложив руки, будто стеснялась сесть или боялась ненароком задеть что-нибудь.

— Почему?

— Отцу ты понравишься, это точно. Но ему все всегда нравятся. А вот мама разборчивее — считает, что тебе не хватает серьезности.

Кэролл надел брюки и полюбовался отутюженной стрелкой.

— Значит, ты ей обо мне рассказывала?

— Да.

— А вот мне о ней — нет.

— Нет.

— Может, ты ее стесняешься?

Рейчел фыркнула. И вздохнула так, будто уже жалеет о своем решении познакомить его с родителями.

— Ты меня стесняешься?

Она только поцеловала его и улыбнулась.

Рейчел все еще жила с родителями — тем более странно выглядело ее стремление держать своего парня на расстоянии от них. Жизнь за городом требовала ежедневной самодисциплины, и эта черта Рейчел вызывала у Кэролла восхищение и вожделение. Ей было девятнадцать, на два года меньше, чем ему, и каждый будний день Рейчел вставала в семь утра, чтобы проехать на велосипеде четыре мили до города, в колледж Джеллико, а вечером, уже в горку, вернуться обратно.

Они познакомились в библиотеке колледжа, где подрабатывал Кэролл. В тот день он сидел за стойкой, ставил штампы на новые книги, читал «Тристрама Шенди» и уже начинал клевать носом, когда кто-то над ухом сказал:

— Извините…

Он поднял голову. У стойки стояла рыжая девушка. Из высокого окна падал солнечный свет, он скользнул по руке, зажег вышивку на воротничке белой блузки. Волосы вспыхнули в утренних лучах; Кэролл едва мог взглянуть на нее.

— Чем могу помочь? — спросил он.

Девушка положила на стойку растерзанный томик, Кэролл потянул его к себе. Страницы свисали лохмотьями, обложка была оторвана и изгрызана.

— Я хочу заплатить за испорченную книгу, — сказала девушка.

— Что случилось? Собака съела на завтрак? — пошутил он.

— Ага, — сказала девушка и улыбнулась.

— Как тебя зовут? — спросил Кэролл. Он уже понял, что, наверное, влюбился.

Издали ферма выглядела старой и заброшенной. Дом стоял на холме, окна смотрели в сторону города и колледжа Джеллико, на длинный зеленый склон с саженцами новогодних елок. Крыльцо походило на большой полукруглый фартук.

Рядом с домом стоял сарай, за которым виднелся круглый черный пруд, окаймленный соснами. В сумерках с дороги казалось, будто он подмигивает, словно большой блестящий глаз. Солнце катилось в пруд по зеленому склону холма, и длинные тени елей, острые, как ведьминские шляпы, лежали узкими треугольниками на малиново-сером газоне. Все было залито текучим закатным светом.

Кэролл остановил машину рядом с сараем и вышел, чтобы открыть дверцу Рейчел. Из сарая доносилось свирепое дыхание, дверь вздрагивала, будто кто-то бросался на нее сквозь душную темноту. Кэролл ощутил резкий звериный запах.

— Кто там?

— Собаки, — сказала Рейчел. — В дом их не пускают, а они не любят оставаться без моей матери.

— Я люблю собак, — сказал Кэролл.

На крыльце сидел человек. Увидев Рейчел с Кэроллом, он встал и пошел навстречу. Средний рост, красновато-каштановые волосы, как у Рейчел.

— Папа, — сказала она, — это Кэролл Мурто. Кэролл, это мой папа.

У отца Рейчел не было носа. Кэролл пожал ему руку. Ладонь оказалась сухая и теплая, из плоти и крови. Кэролл старался не смотреть ему в лицо.

В принципе, нос на лице был — вырезанный из дерева, по-видимому, из сосны. Ноздри чуть раздуты, словно мистер Рукк вдыхал какой-то приятный запах. Переносица крепилась медной проволокой к оправе очков, и деревянный нос уютно и тихо, как спящая мышь, сидел между двумя круглыми линзами.

— Рад с тобой познакомиться, Кэролл, — сказал мистер Рукк. — Я так понял, ты работаешь в библиотеке. Любишь книжки, да?

Голос у него был низкий и гулкий, будто из колодца — позже Кэролл заметил, что голос мистера Рукка слегка меняется в зависимости от того, какой нос он надевал.

— Да, сэр, — Кэролл невольно скользнул взглядом по лицу Рейчел — на всякий случай, чтобы окончательно удостовериться. Нет, нос у нее явно натуральный. Еще один, теперь уже укоризненный взгляд: «Почему ты мне не сказала?» Она пожала плечами.

— Сам-то я против книжек ничего не имею, — сказал мистер Рукк, — но жена их на дух не выносит. Какой это был для нее удар, когда Рейчел решила поступать в колледж!

Рейчел выпятила нижнюю губу.

— Может, подсобишь матери на кухне, Рейчел? Мы тут с Кэроллом пока познакомимся.

— Ладно, — и она ушла в дом.

Мистер Рукк снова сел на ступеньку, Кэролл последовал его примеру.

— Красавица, — кивнул старик в сторону двери. — Вся в мать.

— Да, сэр, — сказал Кэролл. — Красавица. — Он смотрел прямо перед собой и старался говорить непринужденно, будто и не замечал деревянный нос собеседника.

— Тебе это, должно быть, странно — такая взрослая девушка, а до сих пор живет с родителями.

— Наверно, она очень привязана к вам, — сказал Кэролл. — Вы выращиваете новогодние елки, да, сэр?

— Угу, и клубнику. С ними смешно получается, что с клубникой, что с елками. Люди платят за то, чтоб самим их выкопать. Вкалывают за тебя, а потом еще и приплачивают. Говорят, клубника так вкуснее — может, и правда. Я-то вообще особо вкуса не чувствую.

Кэролл прислонился к перилам крыльца и слегка наклонил голову, чтобы рассмотреть профиль мистера Рукка. Даже в свете тусклой лампочки можно было заметить на носу небольшую вопросительную горбинку: это был нос философа, пытливый нос. Вокруг лампочки кружились белые мотыльки, большие, с ладонь Кэролла. По полу двигались их круглые тени, крылышки суетливо развеивали пар от дыхания. Иногда мотыльки складывались, как веера, присаживаясь отдохнуть на окошко. Тоже безносые, подумал Кэролл.

— И запах елок я не знаю, — продолжал мистер Рукк, — ирония судьбы! Не обижайся на мою хозяйку, если она сперва будет грубовата немножко. Она к гостям не привыкла.

— Ужин почти готов! — к ним выскочила Рейчел. — Ты тут не скучал с папой?

— Он мне пока рассказал о ферме.

Рейчел с отцом посмотрели друг на друга.

— Отлично, — сказала она. — Пап, ведь он просто умирает от любопытства. Расскажи ему про свою коллекцию.

— Нет-нет, — запротестовал Кэролл, — я вовсе не хотел…

Но мистер Рукк уже поднялся и отряхнул сзади брюки.

— Пойду принесу, — сказал он. — Хотел сегодня надеть какой покрасивее, но ветер что-то поднялся, да и сыро к тому же. Того и гляди, дождь польет, — и поспешил в дом.

— Почему ты мне не сказала? — спросил Кэролл с нижней ступеньки.

— Что не сказала?

— Что у твоего отца деревянный нос.

— У него разные носы, не только деревянные. Но ты же слышал — возможен дождь. Некоторые из них от воды могут испортиться.

— А почему у него деревянный нос? — спросил Кэролл как можно тише.

— Его откусил мальчик по фамилии Оттерзильд, когда они подрались, еще в детстве, — Рейчел явно нравилось это созвучие, она даже повторила погромче, — Оттерзильд его откусил, да, пап?

Дверь снова открылась, вышел мистер Рукк.

— Да, но я на него не в обиде, правда, совсем не в обиде. Мы ж оба были мальцами, и я обозвал его немчурой вонючим. Это было еще в войну, он потом очень извинялся. Во всем надо видеть хорошие стороны — твоя мама ни за что бы меня не заметила, если бы не мой нос. Отличный нос был! Я его скопировал с носа Авраама Линкольна, вырезал из ореха. — Мистер Рукк поставил рядом с Кэроллом большую коробку из-под столярных инструментов и присел на корточки. — Вот, посмотри.

Внутри коробка была обита красным бархатом, и в мягком свете октябрьской луны показались носы, сверкающие, как драгоценности под лампой ювелира: носы из дерева разных оттенков, носы из меди, олова и латуни. Был даже один серебряный, украшенный бирюзовыми бисеринками — будто с прожилками. Были орлиные носы, были острые, как готические шпили, были носы с ноздрями в форме птичьего коготка…

— Кто их делает? — спросил Кэролл.

Мистер Рукк смущенно покашлял.

— Это мое хобби. Выбери себе один, если хочешь.

— Давай, не стесняйся, — сказала Рейчел.

Кэролл выбрал нос с голубыми и розовыми цветочками. Гладкий, как стекло, и легкий, будто пустая яичная скорлупа.

— Очень красивый, — сказал Кэролл. — Из чего он?

— Из папье-маше, — улыбнулся мистер Рукк. — Это повседневный нос.

— А как выглядел… ваш природный?

— Если честно, толком не помню. Его и носом-то нельзя было назвать. Не то что сейчас.

— Отвечай на вопрос, пожалуйста. Ты выбираешь любовь или воду?

— А что будет, если я выберу не то?

— Увидишь, когда выберешь.

— Ты сама-то что выбрала бы?

— Это мой вопрос, Кэролл. Свои ты уже задал.

— Но ты так и не ответила. Ладно, ладно, дай подумать.

У Рейчел прямые темно-рыжие волосы длиной точно по плечи. Глаза цвета лисьего меха, мелкие ровные зубы — чуть-чуть более частые, чем нужно, подумал Кэролл. Она улыбнулась ему и наклонилась над коробкой с носами. Под тонкой футболкой проступили крылья лопаток и позвонки, словно нитка крупных бус. Когда пошли ужинать, Рейчел прошептала ему на ухо: «У моей матери деревянная нога».

Рейчел провела его в кухню, знакомиться. Там было жарко, от кастрюль валил пар, и на лице миссис Рукк блестели капельки пота. Она так же напоминала дочь, как деревянный нос мистера Рукка напоминал его настоящий, откушенный, — миссис Рукк словно вырезали из дерева или гранита. У нее были большие руки с длинными желтоватыми ногтями, к черному платью прилипли волоски собачьей шерсти.

— Ты, значит, библиотекарь, — сказала она.

— Да, мэм. Неполный рабочий день.

— И чем ты занимаешься остаток дня?

— Хожу на лекции.

Миссис Рукк смотрела на него, не мигая.

— Родители живы?

— Мама — да, — сказал Кэролл. — Она живет во Флориде. Играет в бридж.

— Пошли, — Рейчел потянула его за руку, — еда стынет.

Она провела его в обшитую темным деревом столовую с большим обеденным столом на четверых. Миссис Рукк отодвинула стул и села — длинный черный подол с шипением скользнул по полу. Кэроллу досталось место рядом с ней. Он задвинул ноги поглубже под стул. Женщины ели молча, Кэролл тоже молчал. Зато мистер Рукк говорил без умолку, заполняя все неловкие паузы в застолье, и Кэролл был рад, что мальчик по имени Оттерзильд откусил ему нос, а не язык.

Как она осталась без ноги? Во время ужина Кэролл ощущал холодный острый взгляд миссис Рукк и сжимал под столом руку Рейчел. Ему казалось, что мать с неодобрением следит за этим. Кэролл жевал свинину с горошком, аккуратно собирая ножом на вилку зеленые шарики. Горошек он терпеть не мог. В стакане оказалось розовое вино. Сладкое, крепкое, с привкусом жженого сахара.

— Это яблочное? — спросил он. — Очень вкусное.

— Это клубничное вино, — польщенный мистер Рукк расплылся в улыбке. — Пей, сынок. Мы каждый год заготавливаем. Я-то сам на вкус не могу попробовать, но крепость чувствуется, да.

Рейчел наполнила стакан Кэролла, и он залпом осушил его.

— Если ты уже поел, хочешь, мама покажет тебе собак? Кажется, тебе не помешает выйти на воздух. Я пока помогу папе с тарелками. Иди, иди.

Миссис Рукк с шумом отодвинулась, толкнулась грузным телом от высокой спинки стула и тяжело встала.

— Ну что ж, пойдем, — сказала она, — я не кусаюсь.

На крыльце в лицо Кэроллу ударилось сразу несколько мотыльков. Он пошел за матерью Рейчел по залитому лунным светом белому гравию, чувствуя себя легким и слабым, как размотавшаяся с катушки нитка. Миссис Рукк шагала быстро, слегка наклоняясь вперед и чуть приволакивая левую ногу.

— Какие у вас собаки, миссис Рукк? — спросил Кэролл.

— Черные.

— А как их зовут?

— Фиалка и Каштан, — она рывком распахнула дверь сарая. К Кэроллу подскочили два лабрадора, блестящие, как черные форели под луной. Оба размером с мелкого пони, они с отрывистым рычанием сунули ему в лицо оскаленные морды. Огромные лапы оставляли на рубашке грязные следы. Кэролл отпихивал собак, они в ответ хватали его за руки.

— К ноге! — сказала миссис Рукк. Лабрадоры подбежали к ней и замерли с двух сторон — как обложка. Они почти сливались со складками ее платья, только глаза-блюдца злобно сверкали в сторону Кэролла.

— Фиалка у нас щенная, — сказала миссис Рукк. — Мы и раньше пробовали их разводить, да все не получалось. Иди побегай, девочка. Иди, Каштан.

Собаки сорвались с места и вприпрыжку помчались к пруду; лунный свет катился с черных блестящих шкур, как вода. Кэролл проводил их взглядом. Из сарая ударял звериный запах; под колоколом платья миссис Рукк виднелось темное дерево левой ноги и светлая кожа правой, будто пара игральных костей из разных наборов. Миссис Рукк шумно вдохнула прохладный воздух.

— Я не против, что ты спишь с моей дочкой, но не дай бог тебе ее обрюхатить.

— Да, мэм, — сказал Кэролл.

— Сделаешь ей ублюдка — натравлю на тебя собак, — она повернулась и пошла к дому. Кэролл поплелся за ней.

В пятницу Кэролл раскладывал новые книги на третьем этаже. Стоя на цыпочках, он обеими руками выравнивал съехавшую научную периодику, когда в проход между стеллажами юркнула чья-то фигура и узкая холодная ладонь скользнула за пояс брюк, в трусы.

— Рейчел? — произнес он, и ладонь сжалась, медленно, сильно. Кэролл подскочил, толстые журналы посыпались с полки, как домино. Он нагнулся за ними, не глядя на девушку. — Ладно уж, прощаю, так и быть.

— Хорошенькое дело. За что?

— За то, что ты не предупредила меня о… — он не сразу нашел слово, — об увечье твоего отца.

— Ты вроде спокойно к этому отнесся. И потом, я же предупредила о маминой ноге.

— Я сперва даже не знал, верить или нет. Как она без нее осталась?

— Купалась в пруду. А потом шла домой. Босиком. И чем-то сильно разрезала ногу. Когда она наконец пошла ко врачу, уже начался сепсис, и ногу пришлось удалить чуть пониже колена. Папа сделал ей деревянную, из ореха — сказал, что больничный протез совсем не похож на ту ногу, которая у нее была. На этой ореховой ноге вырезано одно имя. Мама раньше говорила, там живет чья-то душа и помогает ей ходить. Мне тогда было четыре года.

Рассказывая, она не смотрела на Кэролла. Смахивала пыль с книжных корешков длинными пальцами.

— Что это за имя? — спросил Кэролл.

— Эллен.

Спустя два дня после знакомства с родителями Кэролл работал в подвальном книгохранилище. Высокие стеллажи чуть нагибались друг к другу, в проходах стояла темнота. Освещение было автоматическим: лампочки включались и выключались по таймеру, ряд за рядом. Под ногами Кэролла вздрагивала лужица грязно-желтого света, пол был гладкий и блестящий, как вода. Следом, тяжело дыша, плелся студент с пачкой книг.

Рейчел стояла у дальней стены, полускрытая библиотечной тележкой.

— Черт, черт бы тебя побрал, — бормотала она, швыряя под ноги какой-то томик. — Идиотская книга, идиотская! Идиотские, глупые, никому не нужные книги! — она несколько раз пнула томик и наступила на него. Наконец, Рейчел подняла голову и заметила Кэролла с пареньком. — А, опять ты.

Кэролл обернулся к попутчику:

— В чем дело? Не видел библиотекаря за работой?

Тот испарился.

— В чем дело? — повторил Кэролл.

— Ни в чем. Я просто устала читать идиотские книги о книгах про книги. Это в сто тысяч раз хуже, чем говорила мама. — Она посмотрела на Кэролла, будто что-то задумав. — Ты когда-нибудь занимался любовью в библиотеке?

— Хм, — сказал Кэролл. — Нет.

Рейчел скинула свитер и синюю майку. Вспыхнула ярко-белая кожа, руки, грудь. Таймер защелкал, свет погас за два ряда от них, потом в соседнем ряду, и Кэролл протянул руки, чтобы обнять Рейчел, пока она не исчезла в темноте. Тело у нее было сухое и горячее, как только что выключенная лампочка.

Рейчел понравилось заниматься любовью в библиотеке. Официально читальный зал закрывался в полночь, но по вторникам и четвергам, когда Кэролл уходил последним, он оставлял открытым восточный вход и стелил на пол свитера и пиджаки из бюро находок.

Импровизированное ложе сооружалось в проходе, где по краям нижних полок стояли PR878W6B37: «Родственные души», и PR878W6B35: «Опасные связи». Летом в хранилище было гораздо прохладнее, чем в комнате без кондиционера. К осенним холодам Кэролл надеялся уговорить Рейчел перебраться в постель, но октябрь застал их все там же. Рейчел вытащила с полки PR878W6A9 и подложила под голову.

— Я думал, ты не любишь книги, — пошутил он.

— Это моя мама не любит книги. И библиотеки. Ну и хорошо. Зато ты можешь не волноваться — здесь она будет искать меня в последнюю очередь.

Они обнялись, и Рейчел закрыла глаза. Кэролл смотрел на ее лицо, на ее тело, колыхавшееся под ним, как вода. Он тоже закрыл глаза, но приоткрывал их время от времени, надеясь поймать на себе ее взгляд. Было ли ей хорошо? Ему было хорошо, он чувствовал на шее ее частое дыхание. Руки Рейчел скользили по нему, беспокойно гладили спину, он поймал их, поднес к лицу, кусая ее сжатые кулачки.

Потом он лег ничком, а Рейчел устроилась сверху, сжав коленями его поясницу и продев под ноги свои узкие ступни. Лежа в этом уютном переплетении, Кэролл прищурил глаза, и горящая в темноте надпись «Выход» сделалась неясным пятном. Он представил, что они занимаются любовью в лесу, а этот желто-красный огонек — костер у палатки. Они не на третьем этаже библиотеки, они на берегу глубокого озера с черной водой, среди толстых высоких деревьев.

— Когда ты учился в школе, — спросила Рейчел, — какой был твой самый плохой поступок?

Кэролл подумал.

— Когда я учился в школе, каждый день после уроков я шел в свою комнату и мастурбировал. А мой пес Лютик скулил под дверью. Я кончал в бумажные салфетки и потом никогда не знал, что с ними делать.

Если выкинуть в корзину, мама может заметить. Если бросить под кровать, Лютик найдет и съест. Целая мучительная дилемма, и я каждый раз давал себе слово — больше не буду.

— Какая гадость, Кэролл.

Кэролл сам удивлялся тому, что рассказывал Рейчел— словно любовь что-то вроде крючка, которым она вытягивала из него секреты, выуживала из памяти забытые эпизоды.

— Твоя очередь, — сказал он и лег на спину. Рейчел удобно свернулась рядом с ним.

— В детстве, если я делала что-то не то, мама отстегивала деревянную ногу и лупила меня. Когда парни стали приглашать на свидания, она мне запрещала. Так и говорила: «Я тебе запрещаю», будто в викторианском романе. Я ждала, пока она пойдет после ужина принимать ванну, крала у нее ногу и прятала. А потом шла гулять и шаталась сколько угодно. Когда я приходила, она всегда сидела за столом на кухне с уже пристегнутой ногой. Всегда находила ее до моего возвращения, но я старалась гулять подольше. Шла домой, только когда уже совсем ничего другого не оставалось.

В детстве я просто ненавидела эту ногу. Как будто она была ее второй дочкой, хорошей девочкой. А я — плохой, которую надо лупить. Казалось, нога ябедничает ей на меня, я чувствовала, как эта деревяшка злорадствует, когда мать меня лупит. Где только я ее ни прятала — и в шкафах, и в дедушкиных напольных часах. Один раз зарыла на клубничной грядке. Она не любит темноты, боится ее, как я.

Кэролл отвел руку Рейчел и перевернулся на живот. Голос девушки был тихий, спокойный, дыхание щекотало ухо. Рассказывая ей про спермопожирателя Лютика, он почувствовал легкую эрекцию. Пока Рейчел говорила, его тело снова обмякло, яички опустились на покрытых мурашками бедрах.

Где-то щелкнул таймер, свет опять начал выключаться.

— Давай еще раз, — сказала Рейчел и сжала пальцы. Он чуть не вскрикнул.

В конце ноября Кэролл еще раз приехал на ферму в гости, поужинать. Поставил машину рядом с сараем, где Фиалка, злая и черная, как деготь, лежала на грязной сырой соломе. Ленивая, разбухшая, она лишь показала ему огромные зубы; Кэролл залюбовался.

— Скоро родит? — спросил он вышедшего из сарая мистера Рукка.

— Со дня на день должна. Ветеринар говорит, там шестеро.

Нос у него сегодня был оловянный, и слова сопровождались характерным эхом, чуть слышным высоким посвистыванием, будто чайник кипит.

— Хочешь посмотреть мою мастерскую?

— Угу.

В мастерской стоял запах соломы и бензина, в темной глубине съежился какой-то хлам, пахло зимой. Правая стена была увешана инструментами. Под ними стоял стол, заваленный вещами, которые обычно встречаются на помойке: Кэролл различил кусочки металла, жестяные сигарные коробочки с битым стеклом, разложенным по цвету, вырезанную из дерева руку — на безымянном пальце грошовое колечко.

Кэролл взял руку со стола и удивился ее легкости. Деревянные пальцы с суставами-шарнирами согнулись и легонько стукнули, когда он тронул их. Пальцы были длинные, красивые, совершенно гладкие.

— Здорово сделано, — он положил руку обратно и обернулся к двери. Сквозь тонкую завесу пыли и солнечных лучей вдалеке поблескивала черная вода пруда. — А где Рейчел?

— Видать, пошла за матерью. Должны быть на пруду. Иди, скажи им, пора ужинать, — мистер Рукк бросил взгляд на толстую свирепую Фиалку. — Шестеро щенят! — заметил он с тоненьким грустным присвистом.

Кэролл пошел вниз по склону, засаженному новогодними елками. У подножия холма росли двенадцать дубов, опавшие листья лежали душистым золотым ковром. Деревья равномерно окружали пруд и выглядели будто цифры на циферблате. Кэролл остановился под одиннадцатичасовым дубом. В пруду плавала Рейчел, раздвигая рукой липнувшие к ней красные и желтые листья, поднимая черные брызги. Кэролл стоял под дубом и смотрел, как она плавает кругами. Интересно, вода очень холодная? Вдруг он понял, что это не Рейчел.

Рейчел сидела с другой стороны, на лоскутном пледе под шестичасовым дубом. Рядом лежал Каштан, глядя то на женщину в пруду, то на Кэролла. Ни Рейчел, ни ее мать не обратили на гостя никакого внимания. Миссис Рукк была занята водными процедурами, а Рейчел прилежно втирала в деревянную ногу матери льняное масло. Ветер донес через пруд его характерный запах. Пес встал, расставив лапы и сверля Кэролла напряженным взглядом. Отряхнулся, и во все стороны полетели брызги, словно драгоценные камни.

— Каштан, прекрати, — сказала Рейчел, не поднимая голову. Несколько капель долетели до Кэролла — холодные, грязные.

Он почувствовал, что каменеет от страха. Как ужасна эта нога, которую Рейчел держит на коленях! Кэролл боялся, что миссис Рукк выйдет на берег и он увидит обрубок, то место, где кончается культя. Он медленно взобрался обратно на холм, наверху едва не споткнувшись о небольшой камень. Пока Кэролл рассматривал его, мимо пробежал Каштан, даже не глядя на гостя, а за ним подошли Рейчел и ее мать в знакомом черном платье. Тропинка была скользкая от опавших листьев, и миссис Рукк опиралась на дочь. После купания у нее были влажные волосы и темно-красные, как листья, щеки.

— Я никак имя не разберу, — сказал Кэролл.

— Эллен, — сказала миссис Рукк. — Это муж вырезал.

Кэролл вопросительно посмотрел на Рейчел:

«Надгробная плита для деревянной ноги?» Рейчел отвела взгляд.

— Человек не может жить без воды.

— Значит, ты выбираешь воду?

— Нет, просто думаю вслух. Я знаю, что ты хочешь услышать.

Молчание.

— Слушай, Рейчел, я выберу воду, ладно?

Молчание.

— Я сейчас объясню. Воду можно обмануть — сказать: нет, я никого не люблю, никакая любовь мне не нужна, и жить так. Откуда воде знать, что ты врешь? Она ведь не догадается, любишь ты или нет, правда? Вода не такая умная. Наплетешь ей, что и не думал влюбляться ни разу в жизни, а когда хочется пить, спокойно пьешь.

— Какая изворотливость.

— Я люблю тебя, Рейчел. Выходи за меня замуж, пожалуйста. Иначе твоя мать убьет меня.

Молчание.

После ужина машина Кэролла не завелась. Позвонили в гараж, но там уже никто не отвечал, и Рейчел сказала:

— Можно взять мой велосипед.

— Не говори ерунду, — махнула ей миссис Рукк. — Кэролл, оставайся у нас, утром из гаража кто-нибудь приедет. И потом, собирается дождь.

— Я не хотел бы вас стеснять, — сказал Кэролл.

— Уже темнеет, — заметила Рейчел. — Можно вызвать такси.

Кэролл обиженно посмотрел на нее, но она только нахмурилась.

— Он переночует в дальней комнате. Пойдем, Кэролл, выпей еще вина и ложись, — сказала миссис Рукк с улыбкой — наверно, дружелюбной, только немного странной без вставной челюсти, которую она успела вынуть после ужина.

Рейчел принесла Кэроллу чистую отцовскую пижаму и проводила в дальнюю комнату. В маленькой невзрачной боковушке глаз радовала только Рейчел, сидевшая поверх красно-синего лоскутного пледа.

— Кто у вас такие шьет?

— Мама шила. Целый комод наделала этих пледов. Шила их, пока ждала меня со свиданий. Ложись.

— Почему ты не хотела, чтобы я оставался на ночь?

Рейчел сунула в рот прядь волос, пососала их, пристально глядя на Кэролла. Он решил попытаться еще раз.

— Почему ты ни разу не оставалась у меня?

Она пожала плечами.

— Ты устал?

Кэролл зевнул и сдался.

— Да, — сказал он, и Рейчел поцеловала его на ночь. Долгий, вдумчивый поцелуй. Она выключила свет и ушла в свою комнату. Кэролл повернулся на бок и заснул; ему снилось, что пришла Рейчел и стоит совсем раздетая рядом с кроватью, в лунном луче. Потом ложится, они занимаются любовью, и в комнату входит миссис Рукк. Они прячутся под лоскутным пледом, а она начинает лупить их своей деревянной ногой. Вытаскивает за волосы Рейчел и превращает ее в дерево.

Утром выяснилось, что ночью Фиалка родила шестерых щенят.

— Поздно, — сказала Рейчел.

— Что поздно? — спросил Кэролл. Его машина завелась с первой попытки.

— Неважно, — хмуро ответила она. Когда Кэролл уезжал, она не помахала ему вслед.

Кэролл заметил: когда он говорит «я тебя люблю», Рейчел рассеянно отвечает «я тебя тоже». Но она по-прежнему отказывалась приходить к нему, и, так как стало холодно, они занимались любовью днем, в кладовке на третьем этаже. Теперь он иногда ловил на себе ее взгляд. Не совсем такой, какого ждал: скорее изучающий, чем нежный. А может, это была просто игра резкого зимнего света.

В плохую погоду Рейчел иногда позволяла отвезти себя домой. У дорожки на ферму теперь висел плакат «Покупайте елки заранее!», а под ним объявление: «Очаровательные щенки черного лабрадора бесплатно в хорошие руки».

Но брать щенков никто не хотел. И неудивительно — в глазах у них уже зажглись огоньки ненасытной злобы, такие же, как у их родителей. Днем все шестеро ловили в сарае крыс, а вечером ходили, как большая черная тень, за юбкой миссис Рукк. Мистера Рукка и Рейчел щенки терпели, на Кэролла смотрели голодными злыми глазами.

— Во всем надо видеть хорошие стороны, — говорил мистер Рукк. — Из них выйдут отличные сторожа.

На рождество Кэролл подарил Рейчел деревянную птицу на золотой цепочке и полное собрание сочинений Джейн Остин. Она подарила ему бутылку клубничного вина и деревянный ящичек с рисунком на крышке — шесть черных собак. Горящие красные глаза, лакрично-красные языки.

— Ящик сделал папа, — сказала она, — а я раскрасила.

Кэролл открыл крышку.

— Что я буду туда класть?

Рейчел пожала плечами. Библиотека была закрыта на выходные, и они сидели в пустынном холле на выцветшем зеленом ковре. Остальные сотрудники ушли на обед, а мистер Кассатти, начальник Кэролла, попросил его присмотреть за помещением.

В последнее время были жалобы на вандализм, сказал мистер Кассатти. Книги сбрасывали с полок, ставили не на то место, были и более странные вещи — одна студентка пожаловалась, что на третьем этаже бегает собака. Якобы та зарычала на нее и нырнула куда-то за стеллажи. Мистер Кассатти поднялся проверить, но ничего не обнаружил. Ни единого волоска.

Собака — вряд ли, сказал мистер Кассатти, но несколько книг изорвали, выдрали страницы. «Покалечили», — сказал он.

Рейчел протянула Кэроллу последний сверток. Кэролл развернул коричневую бумагу, и на колени ему хлынуло алое, васильково-синее пламя.

— Мама сшила для тебя такой же плед, как в нашей гостевой спальне. Я сказала, что он тебе понравился.

— Очень красивый, — сказал Кэролл. Он встряхнул плед, расстилая по полу библиотечного холла, словно они с Рейчел устраивали пикник. Каково будет заниматься с ней любовью под пледом, сшитым ее матерью? — Значит, теперь ты будешь спать со мной в постели?

— Я беременна, — сказала Рейчел.

Кэролл оглянулся — не слышит ли кто — но, конечно, они были совсем одни.

— Не может быть. Ты же на таблетках.

— Ну да, только я все равно забеременела. Такое иногда бывает.

— Сколько уже?

— Три месяца.

— Твоя мать знает?

— Да.

— Ужас, теперь она натравит на меня своих псов. Что мы будем делать?

— Что я буду делать, — Рейчел смотрела вниз, на свои сложенные ладошки, и Кэролл не видел ее лица. — Что я буду делать.

Повисла долгая пауза. Кэролл взял ее ладошку в свои.

— Мы поженимся? — дрожь в голосе придала этой фразе вопросительную интонацию.

— Нет, — сказал Рейчел, прямо глядя ему в глаза — так же она смотрела во время занятий любовью. Кэролл впервые заметил, какой это печальный и горький взгляд.

Он опустил глаза, стало как-то стыдно за себя, хотя он и сам не понимал почему.

— Рейчел, — глубокий вздох, — я хотел сказать, что я очень люблю тебя и прошу стать моей женой.

Рейчел высвободила руку.

— Кэролл, ты думаешь, это так просто? — донесся злой грудной голос. — Думаешь, это книга? Должен быть непременно счастливый конец — мы поженимся и будем жить долго и счастливо?

Она встала, Кэролл тоже. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука и молча пошел за ней к двери. Рейчел остановилась так резко, что он чуть не упал на нее.

— Сначала ответь, — она обернулась, — что ты выбираешь, любовь или воду?

Вопрос был до того странный… Кэролл даже не сразу смог заговорить.

— Что это за вопрос такой?

— Неважно. Лучше отвези меня домой. Снег пошел.

В машине он думал обо всем этом. Наверняка вопрос просто глупый, но если ответить неправильно, Рейчел откажет. Кэролл и сам не понимал до конца, хочет ли дать правильный ответ — даже если бы знал, какой правильный.

— Я люблю тебя, Рейчел, — сказал он сквозь спазм в горле. Было слышно, как снег, легкий, словно перья, ложится на крышу и ветровое стекло. Дорога под лучами фар стелилась белой твердой полоской, будто пирожное из морозильника, и в снежных сумерках лицо Рейчел имело красивый зеленоватый оттенок. — Давай в любом случае поженимся, а? Я не знаю, что я по-твоему должен выбрать.

— Нет.

— Почему нет? — они уже подъехали к ферме, Кэролл повернул на дорожку и остановился.

— Кэролл, у тебя до сих пор была хорошая жизнь, да? — спросила она.

— Не жалуюсь, — буркнул он.

— Ты находил монетки на тротуаре?

— Да, бывало.

— Как они лежали, орлом или решкой?

— Чаще орлом.

— И с оценками у тебя всё в порядке?

— Обычно получаю «отлично» или «хорошо».

— У тебя были трудности с учебой? Ты хоть раз разбивал зеркало? Если ты терял что-нибудь, то потом находил?

— Это что, собеседование?

Рейчел смотрела прямо на него. Трудно было понять выражение ее лица — казалось, она почти отчаялась что-то объяснить.

— Ты когда-нибудь ломал руку или ногу? Попадал в пробку в самый неподходящий момент?

— Ладно, ладно, — щелкнул пальцами Кэролл, — у меня все всегда было легко и просто. И я всегда получал к Рождеству все, что хотел. А теперь я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, и, конечно, ты скажешь «да».

Он потянулся к ней и обнял. Хрупкая и упрямая, она уткнувшись лицом в его куртку.

— Рейчел…

— Мама сказала, мне не надо выходить за тебя. Она говорит, я тебя совсем не знаю, а на самом деле ты никчемный человек, потому что ни разу не терял ничего по-настоящему важного. Ты не подходишь для такой семьи, как наша.

— Тоже мне, предсказательница с деревянной ногой.

— Мама знает, что такое потери, — Рейчел оттолкнула его. — Она говорит, будет больно, но я переживу.

— А твоя жизнь что, была очень трудной? Нос у тебя на месте, ноги тоже. Сама-то ты в потерях много понимаешь?

— Я не все тебе рассказала, — Рейчел выскользнула из машины. — Ты не все знаешь обо мне.

И захлопнула дверь. Кэролл смотрел, как она переходит дорогу и взбирается на холм, в снежную пелену.

Всю следующую неделю Кэролл проболел. Отопление в квартире не работало, от простуды он стал совсем вялым и слабым. Думал пойти в библиотеку, чтобы побыть в тепле, но вместо этого лежал под пледом миссис Рукк, надеясь увидеть во сне Рейчел. Снилось, как на него набрасываются собаки или как он тонет в черном пруду.

Кэролл лежал в темной комнате под тяжелым ало-васильковым пледом и в часы бодрствования вел долгие мысленные разговоры с Рейчел — о любви и воде. Рассказывал ей о разных случаях из детства, иногда она вроде бы даже слушала. Спрашивал ее о ребенке, и она сказала, что если это будет девочка, назовет ее Эллен. В среду Кэролл померил температуру — жар под сорок, — и забрался обратно в постель.

Проснувшись в четверг утром, он увидел на пледе короткие черные волоски. Видимо, начались галлюцинации, решил Кэролл. Он вновь заснул, во сне его пришел навестить мистер Рукк, обернувшийся черным лабрадором. На морде красовался пластмассовый нос комика Гручо Маркса. Они с Кэроллом стояли у круглого озера на третьем этаже библиотеки.

— Мы с тобой очень похожи, Кэролл, — сказал лабрадор.

— Наверно, — сказал Кэролл.

— Нет, правда, — настаивал лабрадор. Он уперся мордой в ногу Кэролла и смотрел ему в лицо. — Мы во всем умеем найти хорошие стороны. Частенько приходится, сам знаешь.

— Рейчел меня больше не любит. Никому я не нужен, — Кэролл почесал мистера Рукка за ухом.

— Разве так ищут хорошие стороны? Почеши чуть правее. Рейчел сейчас нелегко приходится, как и матери. С ней нужно терпение.

— А вы бы что выбрали, — спросил Кэролл, — любовь или воду?

— Кто говорит, что обязательно нужно выбирать? Ты сказал, что выбираешь воду, но есть хорошая вода, а есть плохая. Ты об этом подумал? — спросил лабрадор. — У меня к тебе другой вопрос, гораздо лучше. Ты хорошая собака или плохая?

— Хорошая! Хорошая собака! — закричал Кэролл и проснулся.

Утром он позвонил на ферму, трубку взяла Рейчел.

— Это Кэролл. Я сейчас приеду поговорить с тобой.

Но он никого не застал. Нераспроданные новогодние елки, высокие и нескладные, будто тощие зеленые гуси, вызывали тоску по дому. На дорожке таяли комочки слипшегося снега, похожие на мелкие белые цветы. Сарай был пуст; Кэролл надеялся, что миссис Рукк повела собак на прогулку к пруду.

Он поднялся на крыльцо и постучал. Если откроет кто-то из родителей, он будет настаивать на своем — ему нужно поговорить с их дочерью. Кэролл постучал еще раз, но напрасно. Дом заслонился ставнями от снега и стоял с каким-то вопросительным видом, словно ждал, что скажет Кэролл. И Кэролл прошептал:

— Рейчел? Ты где?

Дом молчал.

— Рейчел, я тебя люблю. Пожалуйста, выйди, поговори со мной. Давай поженимся, давай сбежим отсюда! Украдешь у матери ногу — пока отец сделает новую, мы будем уже в Канаде. Можно поехать на Ниагару в медовый месяц и ногу взять с собой, если хочешь, то есть Эллен! Возьмем Эллен с собой!

Сзади раздалось легкое покашливание, словно кто-то прочищал горло. Кэролл оглянулся и увидел Фиалку, Каштана и шестерых огромных отпрысков — они сидели на дорожке у сарая, рядом с его машиной. Мокрая черная шерсть щетинилась на хребтах, черные бархатные губы угрожающе кривились. В доме кто-то засмеялся. Или это эхо всплесков на пруду?

Один из лабрадоров поднял голову и гавкнул.

— Ну-ну, — сказал Кэролл, — хорошие, хорошие собаки! Тихо, Фиалка, тихо, Каштан! Рейчел, на помощь!

Она пряталась за дверью.

— Мама сказала, чтобы я оставила тебя им на съедение. Если приедешь.

У нее был усталый вид. Старый растянутый свитер, наверное, взятый у матери. Если беременность и была правдой, никаких признаков пока Кэролл не заметил.

— Рейчел, ты всегда слушаешься маму? Ты меня больше не любишь?

— У меня была сестра-близнец, — сказала Рейчел. — Ее звали Эллен. В семь лет она утонула в пруду — я ее потеряла. Ты что, не понимаешь? Сначала кто-то теряет что-нибудь небольшое, нос, например. Потом ты тоже начнешь что-то терять. Несчастье заразно, как проказа. Если мы поженимся, убедишься на себе.

Откуда-то из-за поредевших новогодних елок послышались шаги — на дорожке со стороны пруда. Собаки навострили уши, но не спускали глаз с Кэролла.

— Скорей уходи, — сказала Рейчел. Она провела его к машине мимо собак.

— Я все равно вернусь.

— Ничего хорошего из этого не выйдет.

Собаки смотрели на отъезжающую машину, сбившись вокруг Рейчел и возбужденно махая хвостами. Кэролл приехал домой в очень плохом настроении, взял с постели лоскутный плед и стал внимательно рассматривать. Он искал волоски черной собачьей шерсти, которые видел утром. Но на пледе, конечно, ничего не оказалось.

На следующий день Кэролл пошел в библиотеку. Полдня он вынимал из коробки сданные накануне книги, расставляя их по полкам, и вдруг, в очередной раз запустив туда руку, наткнулся на странный предмет, не похожий на книгу. Сырой и теплый, покрытый короткой шерстью. Кэролл почувствовал на руке горячее влажное дыхание. Он сжал пальцы, но животное увернулось, а когда Кэролл еще раз попробовал схватить его, раздалось рычание.

Кэролл отпрянул, и из коробки вылезла большая черная собака. Два студента рядом удивленно смотрели, что будет дальше.

— Позовите, пожалуйста, мистера Кассатти, — сказал Кэролл одному из них. — Его кабинет за углом.

Собака подошла ближе. Уши плотно прижаты к голове, шея ходит из стороны в сторону, изгибаясь, как змея.

— Хорошая? — Кэролл протянул руку погладить. — Фиалка?

Короткий выпад, клацанье сомкнувшихся зубов; собака откусила Кэроллу мизинец чуть выше ногтя.

Студент вскрикнул. Кэролл стоял, глядя на правую руку, на медленно капавшую кровь. В ушах застыл короткий деловитый хруст, с которым собачьи зубы отхватили кончик пальца. Пристальный взгляд собаки напоминал Рейчел.

— Отдай палец, — сказал Кэролл.

Собака заворчала и убежала за стеллажи.

— Надо поймать ее, — сказал студент, — чтобы тебе пришили палец. Черт, а если у нее бешенство?

Пришел мистер Кассатти, держа перед собой большой атлас, словно щит.

— В библиотеке собака?

— Вон туда побежала, — показал Кэролл. — Откусила мне палец, — он протянул руку к мистеру Кассатти, но тот уже заглядывал за стеллажи и вертел головой.

— Не вижу никакой собаки.

Два студента хором заговорили, громко подтверждая, что сами только что видели тут черную собаку, а мистер Кассатти повернулся к Кэроллу. Пол в углу у коробки был влажный и липкий, будто кто-то пролил кока-колу. От собаки не осталось и следа.

Мистер Кассатти отвез Кэролла в больницу, где врач сделал ему обезболивающий укол и сказал, что пришить кончик пальца будет очень просто.

— Каким образом, интересно? — спросил мистер Кассатти. — Он говорит, что палец остался в зубах у собаки.

— Какой собаки? — спросил врач.

— Это собака откусила, — объяснил Кэролл.

Врач удивленно поднял брови.

— Собака в библиотеке? Судя по срезу, палец попал в машину для резки бумаги. Слишком ровная рана, собачий укус выглядит иначе. Значит, кусочек пальца вы не принесли?

— Собака его съела, — сказал Кэролл. — Миссис Рукк сказала, эта собака съест меня, но она почему-то не стала. Видимо, я не понравился ей на вкус.

Врач и мистер Кассатти вышли поговорить в коридор. Кэролл дождался, когда они повернут налево, к столику медсестры, и выскользнул из кабинета в другую сторону, к выходу из больницы. Идти было немножко трудно — видимо, обезболивающее ослабляет действие гравитации. При каждом шаге Кэролл подпрыгивал, отталкиваясь от асфальта. Когда передвигаться пешком стало совсем сложно, он сел в такси и назвал адрес фермы Рукков.

Палец нисколько не болел, и Кэролл старался не забыть сказать об этом Рейчел. Руку забинтовали марлевым бинтом, теперь она казалась ему совсем чужой. Под марлей ощущалось приятное тепло. Кожа тонкая и натянутая, как резиновая перчатка. На душе у Кэролла стало гораздо легче: конечно, не сразу, но он научится терять, поднатореет в этом деле — навык придет так же легко, как и все остальное в жизни.

Они с Рейчел поженятся у пруда, весной, под свежей листвой шестичасового дуба. Мистер Рукк наденет свой самый нарядный нос — латунный, с розовой бархатной подкладкой, или другой, в цветочек. Кэролл вдруг вспомнил маленькую могилу у тропинки, ведущей к пруду, — никакой это не пруд, решил он, — нет, они поженятся в церкви. Или в библиотеке.

— Высадите меня здесь, — сказал он водителю.

— С вами точно все в порядке? — спросил тот. Кэролл кивнул — да, точно, точно. Он помахал вслед такси рукой с укороченным пальцем.

Миссис Рукк сошьет дочери свадебное платье с высокой талией — атлас, шелк, кружева, оно будет желтовато-бледное, как мотыльковые крылья, а еще будет свадебный торт с восемью веселыми собаками из сахарной глазури, белой, как снег. Церковь он почему-то никак не мог представить. Она растекалась, менялась в воображении — стала сначала библиотекой, потом черным прудом. Окна были высокие, узкие, а стены сырые, как в колодце. Внутри тоже все менялось, стены сближались, превращались в стеллажи с книгами, в темные бархатные волны. Кэролл представил, как ведет Рейчел к алтарю, а черная вода добралась до щиколоток, будто у них обоих уже нет ступней. Опять вспомнился белый свадебный торт — стоит разрезать его, и темнота хлынет, как чернила.

Кэролл помотал головой и прислушался. Со склона холма сквозь редкие новогодние елки доносился глухой щемящий звук. Это будет замечательная свадьба — хорошо, что он потерял лишь кусочек мизинца, а не безымянный палец. Во всем надо видеть хорошие стороны, подумал Кэролл. И пошел по тропинке к пруду, чтобы сказать об этом Рейчел.

ШЛЯПА СПЕЦИАЛИСТА

— Когда ты Мертвая, — говорит Саманта, — тебе не надо чистить зубы.

— Когда ты Мертвая, — говорит Клер, — ты лежишь в деревянном ящике, и там всегда темно, но ты нисколько не боишься.

Клер и Саманта — двойняшки. Вместе им двадцать лет, четыре месяца и шесть дней. Быть Мертвой у Клер получается лучше, чем у Саманты.

Няня зевает, прикрыв рот длинной белой ладонью.

— Я сказала, идите чистить зубы и пора спать.

Она сидит между ними на цветастом покрывале. Все трое играют в паунс, карточную игру с тремя колодами, по одной на каждого игрока. У Саманты не хватает валета пик и двойки червей, Клер то и дело жульничает, но няня все равно выигрывает. На руках у нее разводы крема для бритья и прилипшие кусочки туалетной бумаги. Трудно сказать, сколько лет этой новой няне — сперва двойняшки думали, она взрослая, но сейчас няня кажется не старше их самих. Как ее зовут, Саманта забыла.

— Когда ты Мертвая, — упрямится Клер, — ты не спишь всю ночь.

— Когда ты Мертвая, — объясняет няня, — тебе всегда очень холодно и сыро, и надо лежать тихо-тихо, а то придет Специалист и заберет тебя.

— Тут в доме водятся привидения, — сообщает Клер.

— Я знаю, — кивает няня, — я здесь жила.

Кто-то крадется по лестнице вверх,
Кто-то рыдает, рыдает в холле,
Кто-то приоткрывает дверь,
Кто-то вздыхает под полом.

Клер и Саманта приехали на лето к отцу, в старый дом под названием Восемь Труб. Мама у них умерла. Ровно двести восемьдесят два дня назад.

Отец пишет книгу о Восьми Трубах и о поэте Чарльзе Читхеме Рэше, который жил здесь в конце прошлого века. В тринадцать лет Рэш убежал из дома на море, а в тридцать восемь вернулся. Женился, произвел на свет ребенка, три тома слабых малопонятных стихов, роман под названием «Смотрящий на меня в окно», еще более слабый и малопонятный, и в 1907 году снова исчез из дому, теперь уже навсегда. Отец говорит, что некоторые стихи Рэша все же не лишены смысла, да и роман не такой уж длинный, в конце концов.

Как-то раз Саманта спросила, почему он решил писать книгу именно о Рэше. Потому что этого еще никто не делал, сказал отец, а вы с Самантой лучше идите играть на улицу. Это я Саманта, сказала она, но он только нахмурился и проворчал — как вас различить, если обе в синих джинсах и клетчатых рубашках? Почему одна не может одеваться в зеленое, например, а вторая — в розовое?

Двойняшкам больше нравится играть в доме. Восемь Труб — дом большой, не меньше приличного замка, только еще темнее и грязнее, чем Саманта представляла себе замок. Правда, здесь больше всяких диванов, фарфоровых пастушек с отбитыми пальцами и меньше комплектов оружия. А рва вовсе нет.

Дом открыт для экскурсий. Туристы, в основном семьи с детьми, осматривают угодья Восьми Труб и два первых этажа. Третий этаж отдан в распоряжение Саманте и Клер. Иногда они играют в исследователей, иногда ходят за служителем, который проводит экскурсии. Через неделю после приезда двойняшки выучили все его пояснения наизусть и теперь беззвучно, одними губами рассказывают вместе с ним. А иногда помогают продавать открытки и книги Рэша в маленькой сувенирной лавке.

Мамаши улыбаются им и часто говорят что-нибудь ласковое, но двойняшки лишь молча смотрят в ответ. Вечные сумерки старого дома придают полноватым женщинам бледный, усталый, какой-то расплывчатый вид. В Восьми Трубах все они, — отцы, матери, дети — кажутся уже не совсем настоящими, не такими, как в очереди у кассы. Туристы уходят и никогда не возвращаются, так что, возможно, они и не настоящие. Двойняшкам хочется предупредить их: лучше не выходить из дома, а если вам надо ехать, идите прямо к машинам, и побыстрее.

Служитель говорит, в лесу небезопасно.

По утрам отец сидит в библиотеке на втором этаже и пишет, а после обеда долго гуляет в лесу. Но берет с собой не Саманту и Клер, а карманный диктофон и флягу виски.

Служителя Восьми Труб зовут мистер Коуслек. Левая нога у него заметно короче правой, и на ботинках разные каблуки. Из ушей и ноздрей торчат жесткие черные волосы, а на макушке волос совсем нет. Зато мистер Коуслек разрешил Саманте и Клер ходить по всему дому, исследовать его. Это он рассказал им, что в лесу водятся медноголовые гадюки, а в доме привидения. Всё это довольно злобная компания — и змеи, и призраки, — говорит служитель, так что девочкам лучше ходить по протоптанным дорожкам и держаться подальше от чердака.

Мистер Коуслек различает двойняшек, хотя их не различает даже отец, — говорит, у Клер глаза се-ерые, как кошачья шерстка, а у Саманты сер-рые, как море под дождем.

В лес двойняшки пошли на второй день после приезда. И увидели что-то странное. Саманта считает, что это была женщина, а Клер — что змея. Лестница на чердак оказалась заперта. Они посмотрели в замочную скважину, но там было темно и ничего не видно.

…и у него была жена, говорят, очень красивая. Один человек хотел пойти с ней в спальню, и она сперва отказалась, боясь мужа, а потом согласилась. Муж узнал об этом — говорят, он поймал змею, добавил в виски три капли змеиной крови и дал жене. Так его научил дикарь, который плавал с ним на корабле. Примерно через полгода у нее в желудке завелись змеи, расплодились и стали ползать под кожей. Говорят, было даже видно, как они ползают на ногах, вверх и вниз. Говорят, змеи выели все нутро, и она стала совсем пустая внутри, а потом умерла. Мой папа своими глазами все это видел.

Легенды Восьми Труб

Восьми Трубам больше двухсот лет. Дом получил свое название из-за каминных труб на крыше, таких больших, что Клер и Саманта даже вдвоем могли бы запросто поместиться в любую из них. Трубы сложены из красного кирпича, и каждая идет через три камина — один над другим, по восемь на каждом этаже, всего двадцать четыре. Саманте кажется, что трубы проросли сквозь дом и шиферную крышу, как толстые красные деревья. Рядом с каждым камином стоит чугунная подставка для дров и кованые кочерги в виде змей. У себя в комнате Клер и Саманта играют ими в дуэль. По трубе гуляет ветер. Если сунуть голову в камин, чувствуешь, как сырой поток воздуха устремляется вверх, словно вода в реке. Дымоход пахнет копотью, сыростью и стариной, как камни с речного дна.

Их комната всегда была детской. Там стоит одна большая кровать с балдахином на четырех шестах, похожая на четырехмачтовый корабль. Матрас пахнет нафталином, и Клер брыкается во сне. Чарльз Читхем Рэш тоже спал здесь в детстве, а потом спала его дочь. Она исчезла одновременно с отцом. Возможно, это карточные долги, сказал мистер Коуслек. Возможно, они уехали в Новый Орлеан. Девочке было четырнадцать. Клер спросила, как ее звали, а Саманта — что стало с ее матерью. Мистер Коуслек закрыл глаза и тут же открыл, будто подмигивал. Миссис Рэш умерла от какой-то ужасной таинственной болезни, сказал он, за год до исчезновения мужа и дочери. Как звали бедную девочку, он забыл.

У Восьми Труб ровно сто окон, и в каждом до сих пор старые, волнистые, вручную изготовленные стекла. С таким множеством окон дом мог бы быть светлым и веселым, думает Саманта, но деревья так близко прижимаются к нему, что на первом, втором и даже третьем этаже стоит зеленый полумрак, как будто двойняшки живут глубоко под водой. Из-за этого зеленоватого света туристы кажутся призраками. Утром и поздним вечером вокруг Восьми Труб ложится туман. Иногда се-ерый, как глаза Клер, иногда сер-рый, как глаза Саманты.

Я встретил женщину в лесу
Прохладным летним днем —
Две красных змейки вместо губ,
Глаза горят огнем.

Дня два или три назад ветер вздыхал в трубе детской особенно жалобно. Отец уже загнал двойняшек в постель и выключил свет. Клер поспорила с Самантой — слабо ли ей сунуть голову в дымоход, в темноту. Саманта пошла к камину. Лицо лизнул холодный сырой воздух, в нем слышались голоса, тихое невнятное бормотание. Слов Саманта не разобрала.

После приезда двойняшек в Восемь Труб отец почти не обращал на них внимания. О матери он никогда не говорил. Однажды вечером из библиотеки послышался его крик, Клер и Саманта прибежали и увидели на столе липкую лужу от опрокинутого стакана с виски. Оно смотрело на меня, сказал отец, смотрело сквозь окно. У него оранжевые глаза.

Клер и Саманта не стали напоминать отцу, что библиотека высоко, на втором этаже.

По вечерам от отца стало еще сильнее пахнуть виски. Теперь он все меньше и меньше времени проводит в библиотеке и больше в лесу. За ужином (обычно хот-доги с баночной фасолью) в столовой на первом этаже, под австрийской люстрой (шестьсот тридцать две каплевидных хрустальных подвески), отец декламирует стихи Чарльза Читхема Рэша, которые ни Клер, ни Саманту совершенно не интересуют.

Еще отец рассказывает о корабельных дневниках поэта — там нашлось доказательство, что самое известное его стихотворение, «Шляпа Специалиста», совсем не стихотворение и написал его вовсе не Рэш. Эти слова бормотал один из пассажиров их китобоя, надеясь таким образом подманить кита. Рэш просто записал всё, приставил концовку и объявил своим стихотворением.

Тот человек был с острова Мулатуппу, о котором ни Клер, ни Саманта ни разу не слышали. Он был кем-то вроде колдуна, но утонул вскоре после возвращения Рэша в Восемь Труб. Матросы хотели вышвырнуть за борт его торбу, но Рэш уговорил их подождать до ближайшей остановки на побережье Северной Каролины, где ее отправили на берег вместе с колдуном.

Шляпа Специалиста
вздыхает как ленивец
Шляпа Специалиста
пыхтит как муравьед
Шляпа Специалиста
урчит как капибара
Шляпа Специалиста
молчит как аллигатор
Шляпа Специалиста
шуршит как анаконда
Шляпа Специалиста
рычит как ягуар
Шляпа Специалиста
зевает как агути
Шляпа Специалиста
бормочет как опоссум
Шляпа Специалиста
пищит как два тапира
Шляпа Специалиста
рыдает как кит в море
Шляпа Специалиста
поет как ветер в волосах женщины
 Шляпа Специалиста
шлепает, будто об воду кайманий хвост
Я повесил шляпу Специалиста дома на гвоздь.

Няня Саманте и Клер понадобилась потому, что отец встретил в лесу какую-то женщину. Сегодня вечером они с ней решили устроить поздний пикник и полюбоваться звездами. Сейчас пора метеорных потоков, в ясные ночи Персеиды чертят по небу свои яркие стрелы. Отец сказал, что теперь каждый день гуляет в лесу с этой женщиной. Она как-то связана с Рэшем, и потом, сказал он, нужно же ему хоть иногда поговорить со взрослым человеком, провести ночь на воздухе!

Мистер Коуслек отказался ночевать в Восьми Трубах, но обещал найти няню для Клер и Саманты. Найти самого мистера Коуслека отец потом так и не смог, однако няня появилась ровно в семь. Эта няня, чье имя ни одна из двойняшек толком не расслышала, была в синем платье с короткими широкими рукавами. Старомодно, решили Саманта и Клер, но красиво.

Когда она пришла, двойняшки сидели с отцом в библиотеке и искали в красном кожаном атласе Мулатуппу. Няня не стала стучать у входа, просто вошла и поднялась в библиотеку, — будто знала, где их искать.

Отец торопливо чмокнул двойняшек на ночь, сказал, чтобы вели себя хорошо, и тогда в выходные он отвезет их в город на мультфильмы. Клер и Саманта смотрели из окна, как он идет по тропинке к лесу.

Темнело, над лужайкой уже вились светляки — крошечные желтые искорки в сумерках. Когда отец совсем исчез за деревьями, двойняшки отошли от окна и повернулись к няне.

— Ну? — подняла она брови. — Во что вы любите играть?

Раз, и два, и три вокруг кирпичных труб —
Ну-ка, неизвестный, догони!
Спицы на велосипеде, словно стрелки на часах,
Жизни человеческой отщелкивают дни.

Они поиграли в ловись-рыбка, потом в сумасшедшие восьмерки, а потом в мумию. Забальзамировали няню — намазали ее отцовским кремом для бритья и обмотали туалетной бумагой. Это оказалась лучшая няня из всех, что сидели с Клер и Самантой.

В половине десятого она попробовала уложить их в постель. Ни Саманта, ни Клер в постель не хотели, и тогда они стали играть в Мертвых. Двойняшки играли в эту игру уже двести семьдесят четыре дня — все время, когда оставались без отца или других взрослых. Когда ты Мертвая, можно делать все что хочешь. Даже летать. Прыгаешь на огромной кровати и машешь руками. Иногда получается, если очень стараться.

У игры в Мертвых три правила.

Первое. Числа — это очень важно. Все важные и интересные числа двойняшки записывают в зеленую записную книжку, которую носила в сумочке мама. Особенно много они почерпнули из рассказов мистера Коуслека. Двойняшки пишут собственную трагическую историю чисел.

Второе. При взрослых в Мертвых играть нельзя. Клер и Саманта подумали насчет новой няни и решили, что она не считается. Ей можно рассказать.

Третье правило — самое лучшее, самое главное. Когда ты Мертвая, ты не должна ничего бояться. Двойняшки не знают, кто такой Специалист, но его они тоже не боятся.

Чтобы стать Мертвой, надо задержать дыхание и посчитать до тридцати пяти — почти столько лет было маме, только нескольких дней не хватило.

— Ничего вы здесь не жили, — заявляет Клер. — Здесь живет только мистер Коуслек.

— Но он уходит на ночь, — говорит няня. — А я здесь спала, когда была маленькая. Это моя бывшая спальня.

— Правда? — удивляется Саманта.

— Докажите, — требует Клер.

Няня смотрит на них оценивающим взглядом, словно меряет их рост, возраст, сообразительность, храбрость. Потом кивает. По дымоходу гуляет ветер, из камина ползут молочно-белые струи тумана.

— Если забраться в трубу, — говорит няня, — встать на цыпочки, как можно выше, и пошарить рукой — там слева будет выемка, а в выемке ключ.

Саманта оглядывается на Клер, а та говорит:

— Иди.

Клер старше Саманты на пятнадцать минут и неизвестно сколько секунд, поэтому обычно решения принимает она. Вспоминается неразборчивое бормотание в трубе, но Саманта тут же одергивает себя — она же Мертвая. Подходит к камину и залезает внутрь.

Когда целиком забираешься в трубу, внизу виден только маленький краешек комнаты: бахрома старого синего ковра, край покрывала с кровати, нога Клер в кроссовке — качается, как маятник. Шнурки развязались, на лодыжке белеет пластырь. Из трубы все это выглядит очень мирным и уютным, будто хороший сон, и Саманта на секунду жалеет, что она Мертвая. Но так лучше, правда-правда.

Она ведет ладонью по крошащимся кирпичам, выше, выше, насколько можно достать, и нащупывает выемку. Чудятся пауки, отрезанные пальцы, ржавые лезвия. Не отрывая глаз от полоски света у пола, от качающейся ноги Клер, Саманта сует руку куда-то в пыль и сырость.

Там лежит маленький холодный ключик, бородкой наружу. Саманта забирает его и выныривает обратно.

— Точно, не врет, — сообщает она Клер.

— Конечно, не вру, — улыбается няня. — Когда ты Мертвая, тебе нельзя врать.

— Можно, только если очень хочется, — поправляет Клер.

Громко и грозно море о берег бьет,
Жадно и властно к дверям подступает вода,
Часы в холле бьют раз, другой, и еще, и еще,
Рассвет не настанет, не будет уже никогда.

С семи лет двойняшки ездили на каникулы в лагерь. В этом году отец так и не спросил, хотят ли они поехать туда; ну и хорошо, решили Клер и Саманта. Зато не надо будет рассказывать друзьям о своем сиротстве. Они привыкли, что им все завидуют, потому что они двойняшки. Не хочется, чтобы тебя жалели.

Даже года еще не прошло, но Саманта вдруг замечает, что уже не так хорошо помнит маму. Забывается не только ее лицо, забывается запах — что-то вроде запаха сухого сена, «Шанель № 5» и еще чего-то такого. Саманта пробует вспомнить, какие у мамы были глаза — се-ерые, как у Клер, или сер-рые, как у нее? Мама больше не снится ей, зато снится Принц, гнедой жеребец, на котором она каталась в лагере. Во сне от Принца совсем не пахло лошадью. От него пахло «Шанель № 5». Когда ты Мертвая, у тебя могут быть все лошади, какие хочешь, и каждая пахнет «Шанель № 5».

— От чего этот ключ? — спрашивает Саманта.

— От чердака, — протягивает руку няня. — Вам это вряд ли понадобится, но по лестнице карабкаться легче, чем по трубе. Особенно в первый раз.

— Вы же хотели отправить нас спать, — говорит Клер.

Няня не обращает на нее внимания.

— Когда я была маленькая, отец запирал меня на чердаке, но я особо не возражала. Там был велосипед, и я выписывала восьмерки вокруг труб, пока не приходила мама и не выпускала меня. Вы умеете ездить на велосипеде?

— Конечно, — кивает Клер.

— Если ездить быстро, Специалист не поймает.

— Какой Специалист? — спрашивает Саманта. Велик — тоже неплохо, но лошадь намного быстрее.

— Специалист ходит в шляпе, — говорит няня, — а шляпа издает разные звуки.

И больше ничего не объясняет.

Ты мертв, и трава зеленей на могиле,
И ветер пронзительней, быстрый и стылый.
Дыра вместо рта, разлагается тело,
Ты учишься ждать, привыкаешь к безделью.

Чердак оказался большой и пустынный, гораздо больше, чем думали двойняшки. Нянин ключ открывает запертую дверь в конце коридора, за ней лестница с высокими узкими ступеньками. Няня машет им, приглашая вперед, наверх.

Там совсем не так темно, как им представлялось. Листва дубов, из-за которых весь дом такой тусклый, зеленоватый и таинственный, до крыши не достает. В слуховые окна щедро льется бледный пыльный свет — лунные лучи. При таком освещении хорошо видно весь чердак, где хватило бы места даже для игры в софтбол. Саманте мерещится, что в стоящих вдоль стены сундуках кто-то сидит и подглядывает за ними. Наклонную крышу протыкают восемь толстых кирпичных труб — резко, почти со злобой, как живые существа, которых нельзя запирать в таком пустом и заброшенном месте. В лунном свете кажется, что трубы дышат.

— Такие красивые, — говорит Саманта.

— А какая труба идет через детскую? — спрашивает Клер.

— Вот эта, — няня показывает на ближайшую справа. — Начинается в бальной зале на первом этаже, проходит через библиотеку и через детскую.

Из трубы торчит гвоздь, на котором висит какой-то длинный черный предмет. С виду тяжелый, будто чем-то набитый. Няня снимает его и вертит на пальце. Эта черная штуковина, оказывается, вся в дырах, и при каждом движении жалобно посвистывает.

— Шляпа Специалиста, — говорит няня.

— Не похоже на шляпу, — хмурится Клер, — вообще ни на что не похоже.

Она рассматривает коробки и сундуки, сваленные у дальней стены.

— Это такая специальная шляпа, — объясняет няня, — она и не должна быть на что-то похожа. Но она издает любые звуки, какие только можно вообразить. Ее сделал мой папа.

— А наш папа пишет книги, — сообщает Саманта.

— Мой папа тоже писал, — няня вешает шляпу обратно на гвоздь. Длинный черный конец уныло сворачивается вокруг трубы. Саманта смотрит. Шляпа вдруг тихо ржет. — Поэтом он был плохим, но с магией получилось еще хуже.

Прошлым летом Саманта больше всего на свете хотела, чтобы у нее была лошадь. Все что угодно отдала бы за это — даже иметь сестру-близнеца не так интересно, как лошадь. Но лошади у нее нет, а теперь нет и мамы; Саманта часто думает, насколько она в этом виновата. Шляпа снова ржет. А может быть, это ветер в трубах.

— Что с ним произошло? — спрашивает Клер.

— Когда он сделал шляпу, пришел Специалист и забрал его. Я пряталась в детской, в трубе, когда он искал папу. Он не нашел меня.

— Страшно было?

Раздается дрожащее позвякиванье и постукиванье. Клер нашла нянин велосипед и тащит его за руль из-за трубы.

Няня пожимает плечами:

— Правило третье.

Клер срывает шляпу с гвоздя.

— Я Специалист! — кричит она, нахлобучивая черную штуковину на голову. Шляпа съезжает ей на глаза; болтающиеся бесформенные поля расшиты светлыми пуговицами разной формы, блестящими в лунном свете, как зубы. Саманта смотрит внимательнее — это и есть зубы. Она вдруг видит, даже не считая, что на шляпе их ровно пятьдесят два и что это зубы ленивца, муравьеда, капибары и жены Чарльза Читхема Рэша. Трубы глухо стонут, из-под шляпы доносится голос Клер:

— Бегите, а то поймаю! Я вас съем!

Саманта и няня, смеясь, бросаются прочь, а Клер забирается на ржавый скрипучий велосипед и едет за ними, изо всех сил накручивая педали и дергая за звонок. Шляпа Специалиста подпрыгивает у нее на голове и фыркает, как кошка. У звонка высокий пронзительный звук, велосипед жалобно скрипит и взвизгивает. Его клонит то направо, то налево. Круглые коленки Клер мелькают с двух сторон, как гирьки на весах.

Клер кружит между кирпичных стволов в погоне за Самантой и няней. Саманта то и дело отстает, оборачивается назад. Клер почти догоняет ее, отрывает от руля руку и протягивает к сестре. Ей почти удается схватить Саманту, но в последнюю секунду няня срывает шляпу у нее с головы.

— Черт! — няня вскрикивает и роняет шляпу. На руке выступает кровь, черная в лунном свете — шляпа Специалиста укусила ее.

Клер, смеясь, слезает с велосипеда. Саманта смотрит, как шляпа катится по полу. Описывая дугу, она вдруг набирает скорость и исчезает на лестнице, прыгает по ступенькам вниз.

— Иди достань, — говорит Клер Саманте. — Теперь ты будешь Специалистом!

— Нет, — няня слизывает кровь с ранки, — пора спать.

Когда они спускаются с чердака, на лестнице пусто. Никакой шляпы Специалиста. Двойняшки чистят зубы, залезают в свою постель-корабль и укрываются одеялом. Няня садится у них в ногах.

— Когда ты Мертвая, — спрашивает Саманта, — ты все равно устаешь и обязательно надо спать? Тебе снятся сны?

— Когда ты Мертвая, — говорит няня, — все гораздо проще. Если ты чего-то не хочешь, то и не надо. Необязательно спать, необязательно иметь имя, необязательно помнить. Даже дышать необязательно.

Няня показывает, как это делается.

Когда есть время подумать (а теперь у нее есть целая вечность, чтобы подумать), Саманта с легким болезненным толчком понимает, что застряла где-то между десятью и одиннадцатью годами, застряла вместе с няней и Клер. Она размышляет об этом. Число 10 — круглое, симпатичное, как пляжный надувной мяч, и все-таки год был нелегким. Каким был бы следующий, с числом 11? Наверно, еще острее и неудобнее. Эти единицы как иголки. Но Саманта выбрала быть Мертвой. Хоть бы это был правильный выбор. Интересно, мама тоже выбрала бы быть Мертвой, а не мертвой, если бы могла выбирать?

В прошлом году, когда мама умерла, они в школе проходили дроби. Дроби напоминали Саманте диких лошадей, пестрых, пегих, пятнистых. Их так много, и все — вот, пожалуйста, — неправильные, норовистые и непослушные. Стоит только подумать, что справилась с какой-нибудь, как она тут же взбрыкивает и сбрасывает тебя. У Клер любимое число 4, она говорит, это высокий худенький мальчик. Саманту мальчики интересуют меньше. Ей нравятся числа и цифры. Например, цифра 8, которая может быть совершенно разной. Если восьмерка стоит вертикально, она похожа на женщину с узкой талией и пышными волосами. А если положить ее на бок, она напоминает свернувшуюся змею с собственным хвостом во рту. Это что-то вроде разницы между Мертвой и мертвой. Если устанешь от одного состояния, можно попробовать другое.

Кто-то стоит на газоне под дубами и зовет ее. Саманта вылезает из постели, идет к окну. За волнистым стеклом машет руками мистер Коуслек.

— Саманта, Клер! — кричит он. — С вами все в порядке? Отец вернулся?

Луна светит ему в спину; кажется, свет идет сквозь него.

— Вечно запирают меня в кладовке с инвентарем! Проклятые призраки! Саманта, вы здесь? Клер! Девочки!

Няня тоже подходит к окну и смотрит вниз. Прижимает палец к губам. Из темной постели блестят глаза Клер. Саманта молча машет рукой мистеру Коуслеку. Няня тоже машет. Наверное, он их увидел, потому что почти сразу перестал кричать и ушел.

— Берегитесь, — говорит няня. — Он скоро придет. Оно скоро придет.

Няня берет Саманту за руку и ведет в постель. Они сидят и ждут. Время идет, но они не чувствуют усталости и не стареют ни на минуту.

Кто там?

Пустота.

На первом этаже открывается парадная дверь; Саманта, Клер и няня слышат — кто-то крадется. Крадется по лестнице.

— Тихо, — шепчет няня, — это Специалист.

Саманта и Клер сидят тихо. В детской темно, и воздух в камине потрескивает, как огонь.

— Клер, Саманта, Саманта, Клер?! — плаксиво бубнит Специалист. Похоже на голос отца, но ведь шляпа может подделать любой звук, любой голос. — Вы еще не спите?

— Быстрее, — шепчет няня, — забираемся на чердак, прячемся.

Клер и Саманта вылезают из-под одеяла и молча одеваются. Идут за няней. Не говоря ни слова, не дыша, она тащит их под защиту кирпичной трубы. Там темнота еще гуще, совсем ничего не видно, но они прекрасно понимают слово, которое няня произносит одними губами: «Вверх». Она лезет первой, показывая им зацепки и выпуклые кирпичи, на которые можно поставить ногу. Потом лезет Клер. Саманта смотрит на ноги сестры — поднимаются, словно дым, и шнурки до сих пор развязаны.

— Клер? Саманта? Черт, вы меня пугаете. Куда вы делись? — Специалист стоит прямо за полуоткрытой дверью. — Саманта? Кажется, меня кто-то укусил. Какая-то чертова змея!

Саманта стоит в нерешительности только секунду. И карабкается по трубе — вверх, вверх, вверх.

НАУЧИТЬСЯ ЛЕТАТЬ

1. Поездка в ад. Инструкции и советы

Слушай внимательно, повторять не буду. Ехать надо через Лондон. Садись на ночной поезд с Уэверли, в последний вагон. Ни с кем не разговаривай. Не спи.

Когда приедешь на Кингз-Кросс, сразу спустись в метро. Езжай по Северной линии. Садись в последний вагон. Ни с кем не разговаривай. Не спи.

Северная линия идет через Энджел, Лондон-Бридж, Элефант-энд-Кастл, Тутинг Бродвей. Последняя станция на схеме — Морден, но ты оставайся в вагоне. Некоторые пассажиры тоже останутся. Не разговаривай с ними.

Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус.

2. Юная Джун в июньском Эдинбурге

Джун стащила семь фунтов из Второго и Третьего номеров. Как раз на дорогу, и что-то еще останется на подарок ко дню рождения Лили. Третий номер — опять американцы, эти никогда точно не знают, сколько у них денег. Оставляют на комоде по нескольку фунтовых монет! От такой небрежности у Джун просто руки чесались.

Она стала проверять, загибая пальцы, все ли утренние дела переделаны. Ванная в конце коридора помыта. Кровати заправлены, пепельницы вычищены. Первые четыре номера готовы, а Пятый наверху — молодожены из Далласа. Три дня уже не спускались на завтрак, наверное, живут одной любовью. Какой смысл ехать из Далласа в Эдинбург, чтобы просто заняться сексом? Джун представила толпу техасцев, белые крылья самолета, полет над Атлантикой, в который тебя подняла любовь. И гостиничную постель. Падаешь в нее, валясь с ног от дорожной усталости. Вот глупость.

Джун вытряхнула мусорную корзину в Третьем номере и затопала вниз по лестнице.

— Держи, ма, — протянула она Лили связку ключей.

— Ну что, — кисло сказала та, — ты закончила?

Лицо у нее раскраснелось, пучок черных волос сполз на шею. Уолтер стоял у раковины по локоть в мыльной пене — мыл посуду и подпевал радио. Передавали оперу.

— Ты куда собралась? — громко поинтересовалась Лили.

Джун проскользнула к двери мимо нее.

— Точно не знаю. К чаю завтра вернусь. Пока, Уолтер! Испеки Лили вкусный пирог!

3. «Стрелы красоты»

Джун поехала в Сент-Эндрюс. Будет приятно провести день на море. Поезд был битком, и она села рядом с полной веснушчатой женщиной, которая ела сандвичи один за другим. Челюсти у соседки ритмично, как метроном, двигались в такт движению поезда.

Когда сандвичи кончились, толстушка достала книгу. На обложке обнимались любовники — мужчина уткнулся в плечо красавицы с пышными волосами, которые почти целиком скрыли ее лицо. Оба словно стыдились, что их застали вот так, полуголыми. Лили нравились такие книжки.

Эту написала некая Роуз Этернель. Странное имя, похоже на заклинательную формулу, на волшебные слова, что шепчутся над приворотным зельем. Наверняка псевдоним. Сквозь закапанные веснушками пальцы соседки виднелась фотография на последней странице обложки. Длиннющие загнутые ресницы, пухлое лицо, многозначительная улыбка. Скорее всего, сочинительницу зовут как-нибудь вроде Джейн Смит, да и ресницы накладные. Соседка заметила взгляд Джун.

— Хорошая книга, — сказала она. — Исторический роман, называется «Стрелы красоты». Там про Елену Троянскую — сразу видно, автор хорошо изучил те времена.

— Надо же, — откликнулась Джун. Следующие полчаса она смотрела в окно напротив. В поезде ехали несколько американцев — клетчатые рубашки, громкие скучающие голоса. Интересно, подумала Джун, мои молодожены тоже когда-нибудь доживут до путешествий не по любви, а со скуки? Будут вот так же беспокойно ерзать на жестких сиденьях: «Ну что, подъезжаем? Это какая станция?»

Где-то в районе Льючарса соседка задремала. «Стрелы красоты» выпали из ее размякших пальцев, заскользили вниз по колену. Джун подхватила падавшую книгу, сунула ее под мышку и вышла из поезда.

4. Букет ароматов

Ветер неистово бросался на сент-эндрюсский автобус, задувал во все щели. Трепал волосы Джун, пока она не заколола выбившиеся пряди. Показались тщательно подстриженные поля для гольфа, похожие на большие квадраты зеленого бархата. За ними было Северное море, а где-то за морем, подумала Джун, Норвегия или Финляндия. Джун даже в Англии ни разу не была. Наверно, путешествовать здорово — она представила, как Лили машет ей с пристани белым платочком: «Пока, моя маленькая! Вы знаете, прямо вылитый отец, и все туда же». Пока, скатертью дорога.

Три улицы Сент-Эндрюса спускались к щербатой улыбке бухты. Волны бились о скалы от развалин собора до замка, пустого и зелено-бурого внутри, как больной зуб. Собор и замок чуть-чуть наклонялись друг к другу, будто прищипывая море.

Джун вышла из автобуса на Маркет-стрит. Купила шоколадку «Черная магия» и пошла по аллее, вымощенной камнями из стен собора. Гладкие булыжники, до зеркального блеска отполированные множеством ног. Вдоль магазинных витрин торчали срезанные у основания прутья — остатки старой железной ограды. Классная на экскурсии говорила, вспомнила Джун, что ограду забрали на военные нужды. Переплавили в пушки, шрапнель, пряжки для ремней, так же запросто, как город позаимствовал камень у собора. История, сданная в утиль и пущенная на экономические нужды.

Глаз зацепился за старомодную вывеску над дверью какого-то магазинчика. «Букет ароматов. Собств. И.М. Кью». Через окно Джун разглядела продавца за стойкой, изо всех сил улыбавшегося хорошо одетой даме. Та что-то оживленно рассказывала. С улицы трудно было разобрать слова, но бесцеремонно-бархатный голос звучал так завораживающе, что рука сама легла на ручку двери, и Джун зашла в магазин.

— …не знаю, смогут ли остальные тетушки уберечь мальчика от нее. У Веры хобби такое — рвать бабочкам крылышки. Вы знаете, как мы с Минни его обожаем, но от Ди и Прюн совсем никакого толку. Боюсь, бедняжку постигнет участь его матери…

Удивительный голос на секунду смолк, дама сняла пробку с флакончика.

— Нет, дорогой, этот мне совершенно не нравится. Сладкий, слюнявый, как лобзанье двух девственниц. Не дотягивает до ваших обычных стандартов.

Продавец, по-прежнему улыбаясь, пожал плечами. Пальцы выстукивали по прилавку нервную дробь.

— Думал, вам хочется чего-нибудь для разнообразия, — сказал он. — Хорошо, Роза Роз, сделаю стандартный замес. Помочь, дорогуша?

— Я просто посмотреть, — сказала Джун.

— Тут для вас вряд ли что найдется, — дружелюбно заметил продавец. — Все индивидуальное, на заказ, сами понимаете.

— А-а, — Джун посмотрела на даму с густо накрашенными ресницами, изучавшую в зеркальце свой макияж. На крышке сверкнули стразы, инициалы Р.Э., и Джун вспомнила, где она видела это лицо. — Скажите, вы случайно не пишете книги?

Косметичка в узкой белой ладони захлопнулась. Махнуло крыло золотистого каре, дама обернулась к Джун.

— Пишу, — между мелкими зубами мелькнул острый розовый язычок. — А вы, значит, их читаете?

«Нет, — подумала Джун, расстегивая рюкзачок. — Я их ворую».

— Вот, купила маме в подарок. Подпишите, пожалуйста.

— Какая прелесть, — улыбнулась Роуз Этернель. Продавец протянул ей чернильную ручку, и она аккуратным детским почерком вывела автограф. — Ну вот. Милая, у тебя есть любовник?

— Это не ваше дело, — Джун неловко запихнула книгу обратно.

— Чье это дело, мистер Кью? — спросила Роуз Этернель продавца. Тот хихикнул. Они были словно два шпиона, старательно называющие друг друга условленными именами.

— Нет у нее любовника, мисс Этернель. Был бы, я бы знал по запаху.

Джун попятилась к двери. Дама с продавцом вежливо улыбались. Оба просто невыносимы, подумала Джун, да и весь этот магазин тоже. Хотелось как-нибудь незаметно выскользнуть вон, подальше от них. Хотелось что-нибудь взять у них, что-нибудь стащить. И тут в магазинчик вбежало большое семейство, шумное, пестрое, рыжее, — мать, отец, девочки, мальчики, — вот это да, мелькнуло у Джун. Все они бросились к прилавку, галдя и потрясая перед носом мистера Кью потрепанным путеводителем. Джун сунула отвергнутый флакончик в карман и быстро вышла.

5. Поездка в ад. Инструкции и советы

Когда приедешь в Бредмракхаус, будет позднее утро, но небо там всегда темное. Воздух плотный, сквозь него надо прорываться во время ходьбы, как сквозь ткань. Шаги абсолютно бесшумные, земля под ногами не издает ни звука.

Это ровное место с низким тяжелым небом, вдоль улиц медленно ползут дома, и все двери распахнуты настежь. На крышах растет высокая трава — как волосы дыбом. Иди за остальными. Они уже умерли и знают дорогу лучше тебя. Ни с кем не разговаривай.

В конце одной узкой улицы будет дверь, а на пороге пес. У пса много голов, в каждой пасти много зубов, и все зубы острые и жадные, как бритвы.

6. Что было во флакончике

Довольная Джун уселась на траву в зеленой чаше замка. Нарядные студенты и туристы в клетчатых рубашках карабкались по шатким вытертым ступеням к подъемному мосту меж приземистых башен. Другая лестница, закрытая от Джун каменной стеной, спускалась на каменистый пляж. Снаружи доносились голоса тех, кто поднимался обратно — они жаловались, что ветер толкает их назад, к морю. Здесь ветра не было совсем; небо накрывало чашу замка, будто выпуклая стеклянная крышка.

По траве расхаживали вороны — гладкие, толстые, как чугунные котелки. Если туристы подходили слишком близко, вороны нехотя поднимались в воздух, описывали ленивый полукруг и с недовольным карканьем садились возле Джун. Она достала из рюкзачка духи, повертела в руках. Простой стеклянный флакончик, высокий и тонкий. Крышка из дымчато-розового камня, у основания стразы, такие же, как на косметичке Роуз Этернель.

Джун сняла крышку, потерла запястье. Запах был сладкий и нежный, похожий на запах спелого яблока. У нее закружилась голова. Она закрыла глаза, а когда снова открыла, почувствовала на себе чей-то взгляд.

Наверху, опираясь на кривые зубцы левой башни, стоял мистер Кью и смотрел прямо на нее. Улыбнулся и подмигнул. Выставил указательный палец, вздохнул и снова сжал кулак. «Пиф-паф!» — сказал мистер Кью, старательно растягивая губы. Потом повернулся и пошел к лестнице.

Джун вскочила. Если выходить через подвесной мост, они с продавцом столкнутся у подножия ступенек. Она подхватила рюкзачок и помчалась в другую сторону. Остановилась у стены. Футах в пяти внизу находился бетонный бордюр, опоясавший скалы, на которых стоял замок. Джун бросила вниз рюкзачок и спустилась за ним, цепляясь за осыпающуюся стену.

7. История про птиц

Справа от Джун лежал пляж, скрытый круглым бастионом замка, слева болота и скалы. Волны шлепались о бетонные заграждения. Джун села на бортик, прикидывая, сколько времени лучше выждать и куда направиться потом — вскарабкаться обратно в замок или спуститься на пляж. Ветер насквозь пронизывал ее свитер.

Она повернула голову и заметила, что в нескольких шагах от нее на бордюре кто-то стоит. Сердце испуганно зашлось, но нет, это был ее ровесник, паренек лет семнадцати-восемнадцати с очень бледным лицом и синими глазами. Тонкие брови срослись над переносицей.

— Слушай, когда ты спускалась, там наверху было много птиц?

— В смысле — девиц? — поддела его Джун. Какие синие глаза.

— Да нет, птиц. Таких, с крыльями, — он помахал руками.

— Воронов много, — сказала Джун, — и маленьких тоже, вроде воробьев.

Парень сел рядом, обхватив руками колени.

— Черт. Я думал, если подождать полчаса, они соскучатся и улетят. У них очень низкая устойчивость внимания.

— Ты что, прячешься от птиц?

— Это фобия, — он густо покраснел, — ну, как клаустрофобия, знаешь.

— Да, не повезло тебе. Птиц же везде полно.

— Дело не в самих птицах. Или не всегда в них. Иногда они беспокоят меня, иногда нет. Они как-то странно на меня смотрят.

— А я мышей боюсь, — призналась Джун. — В детстве один раз сунула ногу в ботинок, а там дохлая мышь. До сих пор перетряхиваю обувь, когда надеваю.

— Когда мне было пять лет, мою мать убили павлины, — сказал парень, словно речь шла о какой-то чужой женщине, о случае из газет.

— Павлины?

— Ну, — он немного смутился, — она повела меня смотреть замок в Инвернесс. Сказала, что мой отец король, который жил в замке. Мама часто выдумывала всякие истории. Замок я плохо помню, а потом мы пошли гулять в сад. Там в саду была стая павлинов, и они стали нападать на нас. Такие большие птицы — правда, большие, они были размером с меня. Мама посадила меня на дерево и велела как можно громче кричать, звать на помощь, — он глубоко вздохнул. — Хвосты у них шуршали по земле, как пышные платья. До сих пор этот шорох стоит в ушах. Будто женщины в длинных нарядах. Я даже не пискнул, даже рот не открыл. Иначе они направились бы ко мне. Окружили ее всей стаей, прижали к бортику фонтана. Она отталкивала их, отбивалась изо всех сил, а потом упала вниз, на спину.

Воды в фонтане было по щиколотку. Я слышал, как она стукнулась головой о дно. Служители пришли слишком поздно, она потеряла сознание и захлебнулась.

У него было серьезное, умоляющее лицо. Под бледной кожей, тоненькой, как бумага, колотился пульс.

— Ужас какой, — сказала Джун. — И ты рос с отцом?

— Мой отец тогда уже был женат на другой женщине. У мамы родственников не было, и он отдал меня на воспитание своим сестрам. Тете Минни, тете Прюн, тете Ди и тете Роуз.

— А мой отец уехал в Австралию, когда мне было два года. Я его почти не помню. Год назад мама вышла замуж во второй раз.

— Я ни разу не видел отца, — сказал парень. — Тетя Роуз говорит, это слишком опасно. Его жена, Вера, ненавидит меня, потому что я незаконнорожденный сын ее мужа. Она слегка ненормальная.

— Как тебя зовут? — спросила Джун.

— Хэмфри Богарт Стоункинг. Мама обожала Хэмфри Богарта, ну, актера. А тебя как зовут?

— Джун, — сказала Джун.

Они помолчали. Джун потерла ладони одна о другую.

— Замерзла? — спросил Хэмфри.

Она кивнула. Он придвинулся ближе и обнял ее.

— Приятные духи, — сказал он, задумчиво принюхиваясь. — Какой-то знакомый запах.

— Да? — Джун повернула голову и их губы столкнулись. Мягкие и холодные.

8. Роуз Этернель о влюбленных

Всё эти проклятые духи и этот мечтательный размазня-парфюмер с елейной физиономией — вечно лезет не в свое дело. Забрал бы их у девчонки, и никаких неприятностей, но нет, он мать родную не пожалеет ради очередной проделки. Однако вышло гладко, как я и хотела — чистая случайность. А может, вмешалась Судьба. Если я хоть что-нибудь понимаю в жизни, то эта старая карга и подавно. Неужели вы думаете, что у меня есть время самой присматривать за всеми романами на свете?

Эти робкие поцелуи, неумелые касания и признания, робкая тяга незнакомых друг с другом тел — от всего этого у меня возникают колики в желудке. И где-то повыше. Возникают два чутких персонажа, точно знающие, что к чему, что когда надо делать, возникает шествие Елены Троянской по древнему миру из постели в постель, Ахилл и Патрокл, развлекающиеся в душной палатке.

Бык, лебедь, герой, дождь золотой, звездная медведица, белая корова, кое-что старое, кое-что новое, кража, пропажа, синяя пряжа… что ж, посмотрим, куда ниточка покажет. Он соблазнил Сару Стоункинг в пустом кинотеатре — сошел прямо с экрана, прошепелявил ей: «О Прекрашная!» Она и упала в объятия старого козла. Я знаю, я была там.

9. Тут делается открытие

Небо всю ночь было ясным и светлым. Когда Хэмфри и Джун опять замерзли, они завернулись в его куртку и откинулись назад, на каменную стену. Джун достала шоколадку и принялась есть, а Хэмфри изучал содержимое ее рюкзачка. Вытащил флакончик с духами.

— Где ты это взяла?

— Стащила из парфюмерного магазинчика на Маркет-стрит.

— Тетя Роуз, — Хэмфри увидел книгу. — Как я раньше не догадался.

— Это твоя тетя? Возьми, верни ей.

Хэмфри покачал головой.

— Если бы она не хотела, чтобы ты взяла духи, у тебя даже мысли такой не возникло бы. Так что можешь оставить. Должно быть, это она всё подстроила.

— Как? — спросила Джун. — Она что, экстрасенс?

— Вроде того. Наверно, это очередной способ меня отвлечь. Думают, если у меня появится девушка, я раздумаю учиться летать. Предпочту аэродрому траходром.

— Здорово, ничего не скажешь, — оскорбилась Джун. — Приятно было познакомиться. Вообще-то я не развлекаюсь таким образом.

— Подожди, — Хэмфри поймал ее за край рюкзачка. — Я не то имел в виду. Ты права. Это чистейшее совпадение. И я ничего такого не думал.

Он улыбнулся ей сверху вниз. Джун уселась обратно и протянула ноги перед собой.

— Ты хочешь научиться летать? В летном клубе?

— Я уже давно на это коплю. Где-то год назад я ходил к психологу, и он сказал, что полеты могут помочь мне избавиться от страха перед птицами. Кроме того, я и сам всегда хотел летать. Видел сны. Тети считают, что это опасно, но они просто суеверные. Завтра у меня первое занятие. Точнее, уже сегодня.

— По-моему, летать — это классно, — сказала Джун. Ее била дрожь из-за ночного холода. Нет, не из-за холода. Обе ладони скользнули ему под рубашку. — Но я знаю еще одну классную штуку.

— Какую? — спросил Хэмфри. И она показала. У него были очень нежные губы.

10. Поездка в ад. Инструкции и советы

Твои спутники будут переступать через пса, но он даже не проснется. Если подойдешь ты, он учует живую плоть и разорвет тебя на куски.

Возьми с собой духи и, когда приедешь в Бредмрак-хаус, проведи крышкой за ушами, по запястьям, по сгибам локтей и коленей. Между ног тоже надушись, будто перед свиданием. Запах будет густой и тяжелый, как первая горсть земли, брошенная в могилу. Он собьет с толку собачий нос.

За дверью там полная темнота, только тело по-прежнему будет светиться. Вокруг будут мертвые, мерцающие, словно свечки. Им холодно, они жгут свои воспоминания, чтобы согреться. Могут приставать к тебе с расспросами, вытягивать что-нибудь посущественнее, погорячее, поярче. Не отвечай им.

Там нет ни стен, ни крыши над головой, только черная тьма. Дверей тоже нет, только светящиеся окна, в которые превращаются мертвые. Распусти чуть-чуть левый рукав свитера, вытащи длинную нитку и брось на землю.

11. В ночной пекарне на рассвете

Джун с Хэмфри обогнули бастион и спустились на пляж по дорожке из гладких камней, блестящих в сером утреннем свете. Большая чайка, похожая на фонарь у замковой стены, проводила их взглядом.

Они повернули на Маркет-стрит. Сырой влажный воздух касался лиц и волос, словно ладони призраков. Глухой стук шагов по старым камням из собора звучал как удары колокола. Вскоре они подошли к ночной пекарне. Оттуда доносилось чье-то пение.

Внутри был длинный ряд белых печей и подставок для подносов — всё огромное, высотой с Джун. Хозяйка, высокая полная женщина, стояла к ним мощной спиной и совала в печь подносы с круассанами, поправляя их, словно одеяльце на детях.

Великанша что-то напевала себе под нос густым низким голосом; каждая вещь в пекарне источала свет и тепло. Пухлые круассаны, печи, сама булочница и ее песня становились все больше и больше, ярче и ярче, переполняя эту небольшую комнату и все пять чувств Джун. Вскоре она начала сомневаться, осталось ли на свете место для нее самой, для домов, для улицы, для восхода солнца. Великанша закрыла дверцу последней печи, и Джун испугалась, что она неминуемо обернется и покажет свое лицо, мертвенно-бледное, мерцающее, огромное, как луна.

Пошатываясь, Джун вышла на улицу. За ней выскочил Хэмфри с полными карманами булочек и пирожков.

— Это моя тетя Ди, — сказал он и протянул Джун бриошь. — Иногда я тоже работаю здесь по ночам.

Он проводил ее на станцию, дал с собой два пирожка с беконом. Джун написала на салфетке свой адрес и телефон, протянула ему и опять полезла в карман. Выгребла оттуда несколько смятых банкнот, горсть тяжелых монеток.

— Вот. На твои занятия в летном клубе.

Джун сунула деньги ему в ладонь и даже не успела понять, от радости он покраснел или от смущения, как подошел поезд. Она вошла в вагон и не оборачивалась.

В поезде Джун спала. Ей снились птицы.

Снова дома. Лили с Уолтером заканчивали утреннюю уборку. Джун протянула матери книгу и духи.

— С днем рождения, Лили.

— Где ты была всю ночь? — Лили держала флакончик двумя пальцами, как дохлую крысу.

— С другом, — отмахнулась Джун, делая вид, что не замечает сдвинутые брови матери. Проскользнула мимо нее и пошла на чердак, к себе в комнату. Дверь у молодоженов была заперта, но Джун слышала их, проходя по коридору. Точно как голуби — мягкое бормотание, легкие вздохи. Джун захлопнула свою дверь и мгновенно уснула. Что ей снилось? Опять птицы? Она не могла вспомнить, но руки потом болели, будто крепко держались за что-то во сне.

Когда Джун снова спустилась на кухню — умытая, тщательно причесанная, — на столе стоял простой квадратный пирог, испеченный Уолтером. Сверху розовыми свечками надпись «Лили». Именинница смотрела на пирог так, будто он мог взорваться.

— Тебе понравились духи? — спросила Джун.

— Нет, — Лили стала раскладывать ножи и вилки. — Дешевый вульгарный запах, слишком сладкий. Ничего тонкого и изысканного.

Уолтер обнял Лили сзади за талию. Она отпихнула его, но не слишком сильно.

— Зато мне понравились, — сказал он. — Твоя мама весь день просидела в гостиной, забравшись с ногами в кресло и читая этот чепуховый роман. Куда уж тоньше и изысканнее!

— Чепуховый — это точно, — сказала Лили. Она задула все свечи одним долгим выдохом и чуть-чуть улыбнулась.

12. Постоялица в Пятый номер

Через два дня молодожены уехали. Когда Джун зашла в номер, там стоял запах секса, сильный и удушливый. Она распахнула окно и сдернула простыни с развороченной постели, но запах впитался в стены, в ковер.

После обеда зашла дама в дорогом темном костюме; она искала комнату. «На некоторое время», — дама говорила медленно и тщательно, словно иностранка, привыкшая, что ее не понимают. Джун, которая сидела в гостиной и перелистывала оставленные молодоженами американские журналы о сексе, на секунду подняла голову. Ей показалось, что у дамы в черном античная внешность. Строгие классические черты лица, как на камеях.

— Комната у нас есть, — сказала Лили, — только не знаю, подойдет ли она вам. Мы тут стараемся, чтоб всё было чисто и аккуратно, но вы, наверно, привыкли к другому уровню.

Дама вздохнула.

— Я развожусь с мужем, — сказала она. — Из-за его неверности. Я не хочу с ним разговаривать. Здесь ему не придет в голову меня искать. К тому же мне рекомендовали ваше заведение.

— Правда? — сказала польщенная Лили. — А кто?

Но дама не помнила. Тяжелым наклонным почерком вписала в бланк свое имя, миссис Вера Амброзиа, достала из сумочки сорок фунтов и еще сорок в залог. Когда Джун вела ее в Пятый номер, дама нервно раздувала ноздри, но молчала. В руках у нее был небольшой чемоданчик и коробка. Из коробки дама достала птичью клетку и складную подставку под нее. В клетке не было ничего, кроме пыли.

Когда Джун уходила, дама стояла у окна и чему-то улыбалась.

13. Партия в гольф

Джун старалась не думать о Хэмфри. Дурацкое имя. Подругам она даже не говорила, как его зовут. Над таким именем все только посмеялись бы. А может, оно и не настоящее.

Иногда она вспоминала его сросшиеся брови — сплошной тонкой линией поперек лица. Джун решила, что это должно ее отталкивать. И отталкивало. Плюс ко всему он врет. Хотя даже врать не умеет.

И все-таки Джун брала в прокате старые фильмы, «Риф Ларго» и «Касабланку», смотрела их с Лили и Уолтером. Иногда сомневалась — может, он говорил правду? Пришли месячные, по этому поводу можно было не волноваться, но она все равно волновалась и стала замечать, как смотрят на нее птицы с телефонных проводов. Джун считала их, стараясь вспомнить, сколько птиц к радости, а сколько к горю.

В конце концов спросила Уолтера, и тот сказал:

— Солнышко, для тебя они все к радости. Ты хорошая девочка, ты заслуживаешь только счастья.

Он красил косяк парадной двери. Джун сидела рядом с ним на ступеньке и мешала краску в банке.

— А мама что, не заслуживает?

— У нее же есть я! — Уолтер поднял брови, притворяясь обиженным. — Конечно, я понимаю. Ты потерпи немного, котенок. У тебя еще полно времени на любовь.

— Ей было столько же лет, сколько сейчас мне, когда я родилась! Где вы были тогда? И где сейчас он? — она неуклюже вскочила и бросилась в дом мимо удивленной пары из Третьего номера, мимо Лили, проводившей ее взглядом без всякого выражения на круглом материнском лице.

Той ночью Джун приснился сон. Она стояла босиком на мягкой холодной траве в одной ночнушке, старой, доставшейся еще от матери. Ветер задувал под фланель, вился вокруг тела, играл подолом. Во рту был соленый вкус, а неподалеку виднелся ярко-белый, словно молью изъеденный прибой, — как пластырь, приклеивший море к берегу. Светила луна, тоненькая и острая, будто кто-то съел сочную мякоть и выбросил корочку.

— Эй, там! — позвал кто-то.

Джун поняла, что стоит босиком и почти раздетая на сент-эндрюсском поле для гольфа.

— Привет, воришка, — опять тот же голос.

Джун ущипнула себя за руку, но больно было совсем чуть-чуть, и она не проснулась. Перед ней стояла Роуз Этернель, вся в белом: белый кашемировый свитер, белые шерстяные брюки, белые кожаные туфли без единого пятнышка, белые перчатки.

— Детка, да ты прямо окоченела, — она наклонилась к Джун и прижала свои теплые мягкие губы к ее губам. Джун открыла рот, собираясь протестовать, и Роуз Этернель дохнула ей в горло теплым воздухом. Это было восхитительно, все равно что глотнуть огня. Поцелуй Роуз Этернель разлился по телу, достал до каждого пальца, согрел ледяные ступни, нежно толкнулся где-то под животом. Джун почувствовала себя бутылкой в форме Джун, до краев наполненной теплом и веселыми искорками.

— Вот так, — Роуз Этернель убрала губы.

— Я тоже хочу ее поцеловать, — протянул другой, жалобный голос. — Рози, моя очередь!

Рядом на траве стояли еще две женщины. Та, что говорила жалобным голосом, была высокая старуха, тонкая и хрупкая, как трость; взгляд ее темных глаз вонзился в Джун острой булавкой.

— Джун, помнишь Ди, вторую тетю Хэмфри? — спросила Роуз Этернель.

— Она же была… совсем другая, — Джун вспомнила великаншу в булочной, чей голос отражался от стен, как свет.

— Дай поцелую, детка, — тетя Ди подступила поближе.

— Не обращай внимания на внешний вид, — сказала Роуз Этернель. — Такое сейчас время месяца. Хэмфри присматривает за пекарней, чтобы она могла побыть на воздухе. Подставь ей щеку, ничего плохого не будет.

Джун закрыла глаза и коснулась щекой губ старухи. Это было похоже на поцелуи ослабевшего голодного привидения. Тетя Ди вздохнула и отступила на шаг.

— Умница, — сказала Роуз Этернель. — А это еще одна тетя, Минни. Минни Maуси. Минни можешь не целовать, ее больше интересует интеллектуальное общение.

— Здравствуй, Джун, — кивнула ей третья тетя. Она была похожа на их старую школьную директрису, у которой училась еще Лили. Два года назад, когда пришли результаты годовых тестов, директриса вызывала Джун к себе в кабинет. «Очень жаль, — сказала она, — очень жаль, потому что мозги у тебя явно имеются. Но если ты твердо решила стать полной посредственностью, я ничем не могу тебе помешать. Мама твоя была точно такая же, очень способная, но упрямая — я ее помню, прекрасно помню. Очень жаль было. Таких всегда очень жаль».

— Я же сплю, — сказала Джун.

— Какая глупость, — покачала головой Роуз Этернель. — Полное отсутствие воображения. Но в любом случае, раз уж ты здесь, реши наш небольшой спор. Видишь, на поле как раз у тебя под ногами лежат два симпатичных мячика для гольфа. А вот и третий, — она показала в лунку, — только мы никак не разберемся, кто из нас загнал его туда.

Луна зашла за плотный клок облаков, но два мячика по-прежнему светились, будто белые камни.

Из лунки тоже пробивался свет, озарявший серую щетину травы по краям.

— Откуда я знаю, чей это мяч? — пожала плечами Джун. — Я же ничего не видела. Меня вообще тут не было, когда…

Роуз Этернель перебила:

— Неважно, чей это мяч, глупая воришка. На кого покажешь, той и будет.

— Но я же не знаю! — упорствовала Джун.

— Вы, люди, все такие жадные, — вздохнула Роуз Этернель. — Ладно. Если скажешь, что мяч забросила Минни, она задействует кое-какие рычаги — поступишь в любой университет, какой хочешь. Выберешь Ди — у тебя будет богатый, хороший дом, ты же видишь, как она тебя любит. Скажи, чего ты хочешь, Джун?

Джун набрала в грудь побольше воздуха. Она вдруг испугалась, что проснется и не успеет ответить.

— Я хочу Хэмфри.

— Леди, партия за мной, — сказала Роуз Этернель, и луна снова вышла из-за облаков.

Джун проснулась. В слуховом окне над кроватью стоял белый серп луны, слышался стук голубиных коготков по жестяной крыше.

14. Вид из окна

Хэмфри приехал к Джун, когда дама из Пятого номера заплатила за третью неделю вперед, а подаренные духи отправились в мусорную корзину. Джун принесла их к себе в комнату, провела пробкой по запястью.

Он сидел на крыльце. Джун вышла протереть перила.

— Я потерял твой адрес, — сказал Хэмфри.

— Да? — она сложила руки на груди, как Лили.

— Ага, потерял, — сказал он. — Но вчера опять нашел.

Сросшиеся брови уже не так отталкивали ее, как она себе внушала. На нем был голубой свитер, под цвет глаз.

— Врешь ты всё, — сказала Джун.

Он кивнул.

— Я боялся, что это тетя Роуз тебя заморочила, потому и не приезжал. Может, теперь я тебе не понравлюсь. Я тебе нравлюсь, Джун?

Она посмотрела на него.

— Ничего так. Ты уже научился летать?

— Два раза поднимался в воздух. На самолете «Пайпер Каб» — там только один двигатель, когда взлетаешь, кажется, ветер все кости перебирает. В прошлый раз Тайни, наш инструктор, передал мне штурвал. В жизни не чувствовал ничего подобного. Ну, то есть это вообще здорово, — осторожно добавил он. — Ты красивая, Джун. Я скучал по тебе. А ты по мне скучала?

— Может, и скучала.

— Тетя Ди отпустила меня с ночной смены. Пойдем погуляем?

И они пошли гулять. Пошли в кино. Он купил ей воздушной кукурузы. Вернулись, когда небо над уличными фонарями стало желтым и плюшевым, как тигриная шкура.

— Хочешь, пойдем ко мне? — спросила она.

— Да, пожалуйста, пойдем.

Но они не спешили войти. Стояли на ступеньках и улыбались друг другу. Сверху послышалось воркование, шелест крыльев. Джун подняла голову и увидела стайку голубей на подоконнике. Две нежные белые руки, тяжелые от множества колец, лежали меж них, как горлицы среди сизарей. Хэмфри вскрикнул и согнулся, прикрывая руками голову.

Джун потащила его к двери и поспешно сунула ключ в замок.

— Это просто дама из Пятого номера, — объяснила она. — Немного странная — обожает птиц. Крошит им хлеб на подоконник. Называет своими детками, — Джун положила руки ему на плечи, погладила по спине. Свитер был приятный на ощупь, мягкий и теплый, как живой.

— Уже прошло. Занятия помогают, — Хэмфри глубоко вздохнул, и плечи у нее под ладонями затряслись от смеха. — Я думаю, ты помогаешь.

Они поцеловались и пошли наверх, в комнату Джун. Из-за двери Пятого номера доносился голос странной постоялицы, протяжные ласковые слова и воркование голубей в ответ.

15. Роуз Этернель о материнстве

У меня не было матери. Помню свое рождение, соль древнего божества на губах, помню, как вода поддерживала меня, когда я делала первые шаги. Минни тоже обошлась только одним родителем. Брать пример было не с кого, но мы старались всё делать для Хэмфри как можно лучше. Приятно — такого молодца вырастили.

Прюн по полгода сидит в своем Благвеллхаусе, мы отправляем к ней Хэмфри каждую осень. Не лучшее место для подвижного мальчика. Он старается вести себя хорошо, но в конце концов всегда начинает действовать на нервы ее пациентам — болтает с алкоголиками о выпивке, таскает у толстяков припрятанные сладости. По сути, он приносит в эту стерильную колбу хаос жизни, чем доводит бедную анемичную Прюн до белого каления.

Нашу Ди никогда не интересовали мужчины, но Хэмфри она обожает, хоть и по-своему.

Мы с Минни ему очень много читали. Ди открыла точь-в-точь такую пекарню, как в его любимой детской книжке, зачитанной до дыр. Про мальчика на ночной кухне, про самолет… неудивительно, что он рвется летать. Все мальчишки об этом мечтают. Конечно, мы присматриваем за ним, пытаемся оградить от неприятностей и от Геры, но нельзя же оградить человека от неба. Если с Хэмфри что-то случится, то не из-за нас — мы везде стелем соломку, где только можем.

И его самого стараемся приучить к осторожности. Минни связала ему чудесный голубой свитер, в котором не страшны ни птицы, ни богини. Мы сделали все, что было в наших силах.

16. Преподобный на коньках

Утром шел дождь. Хэмфри помог Джун с уборкой. Лили ничего не сказала, увидев незнакомого парня, только кивнула и протянула ему швабру. Уолтер улыбнулся:

— Значит, вот по кому она сохла, — и засмеялся в ответ на гримасу Джун. Они вымыли первые четыре номера на втором этаже, и когда Джун вышла из ванной с мусорной корзиной в руках, Хэмфри уже взялся за ручку двери Пятого номера. Тусклый серый свет из окна в конце коридора падал на его вытянутую шею, на бледное застывшее лицо.

— Стой! — прошипела Джун. Хэмфри обернулся. — Она просила не заходить к ней в комнату! Она всё делает сама.

— Мне показалось, там кто-то есть. Кто-то разговаривает.

Джун замотала головой.

— Никого там нет. Она каждый день ходит в Шарлотт-сквер, сидит там и кормит голубей.

— Так ведь сегодня дождь.

— Пошли, — потянула его за руку Джун. — Давай сходим куда-нибудь.

Они пошли в Национальную портретную галерею на Ройял Майл. Внутри был сплошной мрамор, золото, бархат, короли и королевы смотрели на Хэмфри и Джун из узорных рам, как скучающие горожане из окон. Жестокие, приветливые, невозмутимые лица были до того выразительны, что Джун стало как-то неловко смотреть на них. Она чувствовала себя воровкой, которая пробралась в заброшенный дом и внезапно застала хозяев — болтают, пьют, смеются, танцуют как ни в чем не бывало.

Хэмфри потянул ее за руку. Они сели перед картиной Ребёрна «Преподобный Роберт Уокер катается на коньках по озеру Даддистон».

— Это моя любимая картина, — сказал Хэмфри.

Преподобный Уокер, весь в черном, как ворон, катил по серому озерному льду. Нос и щеки порозовели от мороза.

— Я знаю, почему тебе так понравился этот Уокер, — сказала Джун. — У него такой вид, будто он летает.

— У него такой вид, будто он счастлив, — вздохнул Хэмфри. — Ты помнишь своего отца?

— Нет. Я о нем думаю, когда смотрю в зеркало. Мы ни разу не виделись. Мама говорит… а ты своего помнишь?

— Я про него выдумывал кучу всяких небылиц, — сказал Хэмфри. — Из-за того, что у меня такое имя — я думал, он американец, может быть, даже гангстер. В детстве я всем говорил, что он из Мафии, как Аль Капоне. Тетя Минни считает, что я не так уж далек от истины.

— Понятно, — сказала Джун. — Давай выберем тут себе по отцу. Чур, у меня будет преподобный Роберт Уокер. Он на нашего Уолтера похож. А ты кого хочешь?

Они пошли дальше по галерее. Джун предлагала то одного, то другого потенциального родителя, но Хэмфри отклонял все кандидатуры.

— Только не этот. Не хочу сэра Вальтера Скотта, — сказал он, когда Джун остановилась перед портретом. — Хватит с меня тетушки, которая пишет исторические романы. И потом, мы с ним совершенно не похожи.

Джун заглянула в следующий зал.

— Ну что, придется тебе оставаться безотцовщиной. Тут только угрюмые старые пеньки. Ни одного приличного папашки на всю компанию.

Хэмфри стоял перед огромной картиной с женщиной и лебедем. Лебедь выгнулся дугой, распростер крылья над лежащей навзничь красавицей — он был размером с самого Хэмфри.

— Эй, — поинтересовалась Джун, — нарисованные птицы тоже тебя беспокоят?

— Нет, — сказал Хэмфри, не отрывая взгляд от картины. — И вообще все это чепуха. Пошли, Джун.

17. Благвеллхаус

Лето шло, ночи стали длиннее и темнее. По выходным Хэмфри приезжал на поезде из Льючарса. Как-то раз в начале августа они устроили вечерний пикник на высоком холме, Троне Короля Артура. Далеко внизу лежал Эдинбург, похожий на скелет сидящего гиганта — мантия из ровной зеленой травы, замок-корона.

По холму деловито вышагивали вороны, что-то ища в траве, но Хэмфри не обращал на них внимания.

— Тайни сказал, в следующие выходные у меня будет первый самостоятельный полет. Если погода не подкачает.

— Вот бы посмотреть на тебя, — вздохнула Джун. — Но Лили меня убьет, если я уеду. Перед Фестивалем искусств тут начинается сумасшедший дом.

Все номера и завтраки были уже расписаны. Даже в чердачную комнату дочери Лили поселила пару туристов из Страсбурга. Джун спала в кухне на раскладушке.

— Ничего, — сказал Хэмфри. — Я, наверное, даже больше бы нервничал, если бы ты смотрела. Приеду на восьмичасовом, встретимся с тобой на станции Уэверли. Отпразднуем, сходим куда-нибудь.

Джун кивнула и, дрожа, прильнула к нему.

— Замерзла? Возьми мой свитер. У меня для тебя еще кое-что есть, — он вытащил из рюкзака плоский прямоугольный сверток и вместе со свитером протянул ей.

— Книга, — сказала Джун. — Твоя тетя написала? — она надорвала бумажную обертку, и ветер тут же выхватил ее из рук. Книга оказалась детская, на обложке картинка — человек с горящими волосами на фоне золотого солнца. «Д'Олэр. Легенды и мифы Древней Греции».

Хэмфри смотрел куда-то в сторону.

— Прочитай и скажи, что ты о ней думаешь.

Джун полистала книгу.

— Что ж, по крайней мере, тут есть картинки.

В сумерках было слишком темно, чтобы разобрать текст. Город внизу и бегущая по склону тропка стали фиолетово-серыми; казалось, холм сейчас поплывет куда-то по дымчатой темноте. Вороны ходили вокруг, как ожившие черные кляксы, ветер с глухими вздохами теребил траву и кончики птичьих крыльев. Джун еще плотнее завернулась в свитер.

— Что мы будем делать в конце лета? — Хэмфри развернул ее руку ладонью вверх и стал рассматривать, будто ища ответ. — Обычно я уезжаю на пару недель к тете Прюн. У нее клиника рядом с Лондоном, называется Благвеллхаус. Для алкоголиков и богачей в депрессии. Я там садовникам помогаю.

— А, — отозвалась Джун.

— Только в этом году я туда не хочу. Лучше побыть с тобой, может быть, съездить в Грецию. Мой отец там живет… приезжает время от времени. Я хочу посмотреть на него, хоть один раз в жизни. Ты бы со мной поехала?

— Вот почему ты принес эту книгу, — Джун нахмурилась и покачала томик в руках. — Тут же нет путеводителя, Хэмфри.

— Зато есть семейная хроника, — сказал он. Вороны глухо заклохтали. — Ты когда-нибудь мечтала научиться летать, ну, то есть с крыльями?

— Я даже на самолете ни разу не летала, — пожала плечами Джун.

И Хэмфри рассказал ей удивительные вещи.

18. Роуз Этернель: почему я пишу

Наверняка вы спросите: что богиня любви делает в Сент-Эндрюсе, пописывая бульварные романы? Приспосабливается. Одни устраиваются получше, другие, естественно, похуже. Прюн завела частную клинику с патентованной системой похудания «Гранат Плюс». У Ди есть пекарня. Минни живет практически затворницей — составляет кроссворды, придумывает узоры для вязания, переписывается с видными специалистами по античности. Нашего Пола сто лет уже никто не видел. Он не выносит современной музыки. Живет где-то в Кенсингтоне у симпатичного глухого парня.

Зевс до сих пор женат на этой сварливой сучке с куриными мозгами, представляете? Будто мир перевернется, если признать свой брак ошибкой! Женушка всякий раз приходит в ярость, когда кто-нибудь весело проводит время, особенно ее муж. Мы с ней никогда не ладили — такая стерва рано или поздно со всеми умудряется сцепиться, поэтому большинство из нас и сослали в этот уголок мира. Солнца мне не хватает, да, но отнюдь не общества.

19. Злорадство воронов

Джун ждала на станции Уэверли три с половиной часа. Фестиваль искусств был в самом разгаре, и мимо нее несколько раз проносилась молодежь в театральных костюмах, бусах и масках с перьями — все ловили воздушного змея в форме крыла. От них пахло пылью, потом и пивом. Джун показалось, что они как-то странно на нее смотрят. Змей опять полетел в ее сторону, спустился почти к самой земле, и Джун подставила ногу, но он опять взмыл вверх с внезапным порывом ветра.

Она вздохнула и опустила голову на руки. Рядом раздался хриплый ехидный смех — возле ее скамейки стоял кто-то из театральной компании. В руках у актера с павлиньей маской была нитка от змея, которого он спускал вниз. Пустые глаза над желтым картонным клювом уставились на Джун, как две черные пуговицы.

— В чем дело, воришка? — спросил «павлин». — Что потеряла?

Другой, в черном вороньем сюртуке, сел рядом с ней на скамейку. Он ничего не сказал, но зрачки у него были не круглые, а вытянутые, как у совы. Джун вскочила и бросилась бежать. Она уворачивалась от странных субъектов в костюмах птиц, асфальт искрил под их узловатыми когтистыми лапами, к ней тянулись со всех сторон руки-крылья, пальцы-перья. Джун отчаянно лупила по ним и бежала, бежала. На Куин-стрит актеры затерялись в толпе, но она не останавливалась.

Лили сидела в гостиной и читала.

— Звонила тетя Хэмфри, тетя Роуз, — сказала она без всяких предисловий. — Произошел несчастный случай.

— Что? — грудь тяжело ходила вверх-вниз. Казалось, в легкие набились перья. Казалось, ее сейчас вырвет.

— Его самолет разбился. В пропеллер попала стая птиц. Он умер почти мгновенно.

— Нет, он не умер, — сказала Джун.

Лили не ответила. Только сложила руки крест-накрест, словно боялась, что они вдруг потянутся обнять дочь.

— Хороший был мальчик, — сказала она наконец.

— Мне нужно зайти к себе в комнату, — пробормотала Джун. Конечно, он не умер, ведь в книге написано… И Хэмфри ей все объяснил. Бессмертный не может погибнуть от несчастного случая. Наполовину бессмертный, поправилась Джун. Значит, он мертв только наполовину — что ж, это еще не конец.

— Дама из Пятого номера съехала после обеда, — сказала Лили. — Я там пока не убиралась; можно переселить туда ребят из твоей комнаты. Я тебе помогу.

— Не надо! Я сама. Спасибо, Лили.

— Тогда пойду чайник поставлю.

Джун сняла ключи с крючка на стене и поднялась к себе в комнату. Достала из комода голубой свитер, надела его. Нашла флакончик с духами. Секунду поколебавшись, открыла чемодан страсбургской парочки, покопалась в стопках одежды. Рука наткнулась на связку банкнот. Джун взяла все, не пересчитывая.

Еще она взяла две книги: греческие мифы и «Стрелы красоты».

Не запирая комнату, Джун спустилась на второй этаж, в Пятый номер. Повернула выключатель, но свет не зажегся; что-то сырое, мягкое скользнуло по лицу и рукам. Джун бросилась к окну и распахнула шторы.

Окно тоже открылось, и комнату вдруг залила белизна. Сперва, отчаянно моргая, Джун решила, что с потолка пошел снег. Он оказался гусиным пухом. Обе подушки были вскрыты бритвой, пуховое одеяло разрезано. Пух и перья медленно оседали на пол, мягко касаясь рук и щек. Джун случайно вдохнула перо, подавилась и выплюнула.

Перья тянулись и липли к ней. Липли к спине, вырастая в два огромных крыла.

— Не надо! — крикнула Джун.

Она открыла греческие мифы, пролистнула страницу с безумным торжествующим лицом Геры, нашла розовощекую Афродиту. Сняла с флакончика крышку, наклонила над картинкой. Когда туда вылилась почти половина духов, за спиной кто-то чихнул. Джун обернулась.

Это была тетя Хэмфри, Роуз Этернель. Вид у нее был почти неряшливый — старый плащ, дорожная грязь, как после долгой утомительной поездки. Ничего общего с красавицей на рисунке.

— Где он? — спросила Джун.

Тетя Роуз пожала плечами, стряхивая перья с помятого плаща.

— Отправился к тете Прюн, надо полагать.

— Мне надо к нему. Я знаю, это возможно.

— Ты, наверно, в школе греческие мифы проходила, — сказала тетя Роуз и чихнула — изящно, как кошка. — Эти перья…

— Отправьте меня к нему.

— Может так получиться, что ты не вернешься. Или он не захочет возвращаться. Всё равно это не в моей компетенции — могла бы и сама сообразить, раз такая умная.

— Я знаю, вы уже посылали туда людей, так что хватит морочить мне голову!

— Мама научит тебя, как пережить потерю любимого, — голос у Роуз Этернель стал бархатисто-нежным, как сливки. — Спроси у нее. Зачем тебе я?

— Но она не искала его! — закричала Джун. — Ей же надо было сидеть тут и смотреть за мной, понимаете?

Роуз Этернель выпрямилась, провела ладонями по бокам, и вдруг словно выросла вдвое. На губах у нее заиграла довольная улыбка.

— Очень хорошо. К счастью, дорога недорогая. Ад отсюда куда ближе, чем Австралия, практически рукой подать. Ты готова? Отлично. Слушай внимательно, повторять не буду.

20. Поездка в ад. Инструкции и советы

— Если не выпустишь свитер из рук, если будешь идти по нитке, пока рукав не распустится, ты попадешь к Хэмфри. Он будет совсем не похож на себя, он ест свои воспоминания, чтобы согреться. Там нет сна, но когда ты поцелуешь его, он проснется. Точно как в сказках. Только губы сначала будут очень холодные. Скажи ему: «Иди за мной», а потом вытащи нитку из правого рукава и брось на землю. Она приведет вас в другое место… посимпатичнее. Если ты все сделаешь правильно и ни разу не обернешься, воришка, ты выкрадешь его из Бредмракхауса.

Джун смотрела не на Роуз Этернель, а на клетку, роскошную пустую клетку на высокой подставке-ноге. Пух клубился в ней, как дым, не в силах выбраться сквозь позолоченную решетку.

— И что дальше? — спросила Джун. — Вы взмахнете волшебной палочкой? Растворитесь в воздухе? Или мне можно просто уйти?

— Только не в дверь. Пора теперь тебе учиться летать, — тетя Роуз шагнула на подоконник и слегка присела в своем пыльном плаще — как большое черное крыло под луной. — Пошли. Страшно? — она протянула Джун руку.

— Нет, не страшно, — Джун вскарабкалась на подоконник рядом с ней, направила носки туфель к луне, прочь от перьев, царапающих стены. И легко оттолкнулась от края привычного мира.

ПУТЕШЕСТВИЯ СО СНЕЖНОЙ КОРОЛЕВОЙ

Тебе всегда кажется, что идешь слишком медленно. Каким бы быстрым ни был шаг, мысль бежит впереди. Вечером ты входишь в городские ворота, ступая по пятнистой от розового закатного света брусчатке, такой гладкой и прохладной под кровоточащими босыми ногами. Спрашиваешь стражника у ворот, где можно переночевать, и даже в гостиничной постели, под теплым покрывалом, на свежих простынях, — куда ты забираешься одна, со случайным попутчиком или тем же стражником, у которого такие жгучие карие глаза и черные усы, закрученные полукольцами, как два вощеных шнурка, — тебе снится одна дорога. Огромные белые пространства, лежащие впереди. Ты думаешь только о них, даже если мужчина рядом с тобой произносит во сне чужое имя. Когда ты просыпаешься, стражник уже ушел на пост, между ног приятно побаливает, а мышцы ноют, будто ты и во сне продолжала свой путь. Но стопы зажили за ночь. В губы ты стражника не целовала, так что, конечно, он не считается.

Ты идешь на север. И единственная карта — зеркало. Из ступней то и дело приходится вытаскивать стеклянные крупинки — осколки разбившейся карты, следы, которые оставили сани Снежной Королевы. По бумажной карте тут не сориентируешься. Будь это так просто, любой мог бы отправиться в путь. Впрочем, ты слышала о нескольких путешественницах, которым служили картой хлебные крошки, камни, ветер, желтые кирпичи. Твою карту можно прочесть только босыми ногами, и падающие с них капельки крови тоже станут картой какому-нибудь путнику.

Есть и еще одна карта — сеть тоненьких шрамиков на стопах. Это карта тех мест, где ты прошла. Выковыривая из кожи осколки зеркала Снежной Королевы, ты всё время твердишь себе, всё время представляешь, как больно эти острые стеклянные иглы вонзались в глаза, в сердце Кая. Да, некоторые карты лучше читать ногами.

Девушки, вы никогда не задумывались, что чтение сказок может плохо сказаться на состоянии ног?

Значит, вот какая история. Ты подросла и влюбилась в Кая, голубоглазого соседского мальчика, который дарил тебе красивые птичьи перья, садовые розы и здорово решал самые сложные головоломки. Ты думала, он тебя любит — может, он и сам думал так же. У его поцелуев был такой дивный вкус, вкус любви, и пальцы у него были такие нежные, что любовь разливалась по коже с каждым их прикосновением, но спустя ровно три года и два дня с тех пор, как ты перебралась к нему, вы сели выпить коктейль в садике у крыльца. Скандала не было, ты даже не помнишь, из-за чего так вышло, но ты запустила в него стаканом. Звук был странный, словно в небе что-то разбилось.

Коктейль залил ему левую штанину, по полу разлетелись осколки.

— Стой, не двигайся, — сказала ты, хотя сама была босиком.

Он потер пальцем веко.

— Кажется, что-то попало в глаз.

Глаз у него, конечно, ничуть не пострадал, никакого стекла там не было, но вечером, когда он раздевался перед сном, вся его одежда оказалась покрыта мелким стеклянным крошевом, похожим на сахарный песок. Ты смахнула крупинку у него с груди, уколола палец, и прямо напротив сердца осталось пятнышко крови.

Весь следующий день шел снег. Кай вышел за сигаретами и не вернулся. Ты сидела в садике со стаканом чего-то горячего, крепкого, пахнущего мускатным орехом. Снег падал тебе на плечи, на легкую футболку, но ты делала вид, что не мерзнешь, что Кай вот-вот вернется. Взяла щепотку снега и сунула в рот. На вид совсем как сахар, на вкус как пустота.

Продавец в соседнем магазинчике сказал, что Кай сел в какие-то длинные белые сани, запряженные тридцатью гусями. Ими правила красивая дама. «А, эта», — сказала ты, словно и не удивилась. Дома ты отыскала в старом комоде прабабушкин плащ и собралась отправиться за Каем. Плащ был теплый, из чистой шерсти, красивого красного цвета — в самый раз для дальней дороги. Но от него пахло пылью и мокрой псиной, а подкладка оказалась вся изорвана, будто жеваная. Так пахнет невезение, несчастье. Ты чихнула, убрала плащ обратно и принялась ждать.

Прошло два месяца, Кай не возвращался. Однажды ты вышла на крыльцо и заперла дверь. Ты отправилась в путь за любовью — без обуви, без плаща, без капли здравого смысла. Что ж, это тоже выход, когда женщину бросает мужчина. Ноги будут истерзаны, но если сидеть дома, будет истерзано сердце, ведь ты еще не готова отказаться от этого парня. Дама в санях наверняка заколдовала его, успокаиваешь ты себя, но сейчас, наверное, он уже по тебе соскучился. И потом, тебе надо спросить его кое о чем, что-то сказать ему… что-то очень важное. Так ты тогда рассуждала.

Снег под ногами был мягкий, прохладный, и босые ступни почти сразу нащупали след из мелких осколков — ту самую карту.

После трех недель пути на дороге показался город.

Нет, вы подумайте об этом всерьез, хоть минуту. Подумайте о Русалочке, которая ради любви лишилась хвоста, получив две ноги и дикую боль в ступнях — словно на нож наступаешь при каждом шаге. Что хорошего это ей принесло? Вопрос, разумеется, риторический. Подумайте о девушке, надевшей когда-то чудесные бальные сандалии. Дровосеку пришлось отрубить ей ноги огромным топором.

Подумайте о сводных сестрах Золушки, отрезавших себе пальцы на ногах, чтобы влезть в туфельку. О мачехе Белоснежки, которая плясала в раскаленных железных башмаках, пока не грохнулась наземь мертвая. О камеристке королевны-гусятницы, которую спустили с горы в бочке, утыканной острыми гвоздями. Женщине вообще нелегко путешествовать в одиночку. Помните, как одна девушка шла днем на восток, а ночью на запад в поисках любимого, который ушел от нее, когда она капнула свечным салом на его ночную сорочку? Она сносила до дыр пару отличных чугунных башмаков, пока нашла его. Поверьте нашему слову, он не стоил таких усилий. Угадайте с трех раз, что произошло, когда она при стирке забыла добавить кондиционер для белья? Стирка и та требует навыков, не говоря уж о путешествиях. Вы давно заслужили хороший отпуск, но вам, конечно, немного боязно. Вы ведь читали сказки. А мы там были, мы знаем.

Вот почему турагентство «Снежная Королева» организует для вас эксклюзивные, но вполне доступные туры, необременительные как для ног, так и для кошелька. Посмотрите на мир из саней, запряженных гусями, погуляйте по волшебному лесу, поболтайте с говорящими животными (никаких чучел и механизмов!) — только, пожалуйста, не кормите их. Мы приглашаем вас в апартаменты класса «три звезды»: постели с пуховыми перинами (отсутствие горошин гарантируется), трехразовое питание, блюда от Карлика-носа и других поваров мирового сказочного уровня. Наши экскурсоводы несколько необычные, но бывалые, дружелюбные и компетентные — каждый прошел стажировку лично у Снежной Королевы. Они владеют навыками оказания первой помощи и выживания в экстремальных условиях, свободно говорят на трех языках.

Скидки для старших и сводных сестер, а также мачех, злых волшебниц, бабок-знахарок, принцесс, целующих лягушек без всякого представления о последствиях, и других пострадавших.

Утром ты выходишь из города и целый день идешь вдоль ручья, голубого и ласкового, как полоска меха. Лучше бы картой была вода, а не осколки, думаешь ты, садясь ополоснуть горящие ступни, и в голубой поток вплетаются красные ленточки крови.

Ближе к вечеру ты подходишь к стене из кустов шиповника, такой высокой, густой и длинной, что даже не видно, как лучше ее обойти. Тянешься к ближайшему цветку и тут же отдергиваешь руку — колется. Можно обойти вокруг, но след из мелких осколков под ногами ведет прямо за стену, а от нею лучше не отклоняться.

Помнишь, что случилось с той маленькой девочкой в красной шерстяной накидке, твоей прабабушкой? Карты защищают только тех путешественников, которые повинуются их указаниям. Так тебя учили.

На шиповниковой стене сидит ворон, черный и гладкий, как усы того стражника. Смотрит сверху на тебя, а ты на него.

— Я ищу одного человека, — говоришь ты. — Парня по имени Кай.

И ворон отвечает, открыв большой клюв:

— Он не любит тебя, ты же знаешь.

Ты вздрагиваешь. Говорящие звери и птицы тебе никогда не нравились. Кай однажды принес домой говорящую кошку, но она пропала, и втайне ты радовалась этому.

— Просто мне надо ему кое-что сказать, — на самом деле у тебя в кармане лежит целый список того, что ты собираешься сказать Каю. — Ну и вообще, я хотела немного попутешествовать, посмотреть мир.

— И что некоторые в этом находят? — фыркает ворон. Но все-таки смягчается. — Заходи, если хочешь. Наша принцесса только что вышла замуж за парня в скрипучих ботинках.

— И что некоторые в этом находят? — фыркаешь ты. У Кая всегда скрипели ботинки. Интересно, как он познакомился с принцессой? Вообще он это или не он? Откуда ворону знать, что Кай тебя не любит? Что такого есть у этой принцессы, чего тебе не хватает — разве что белые сани с гусями, да непроходимая ограда из шиповника, да, наверное, еще замок. А так — наверняка обычная безмозглая кукла.

— Принцесса Шиповничек — очень мудрая принцесса, — говорит ворон, — но самая ленивая на свете. Однажды она проспала целых сто дней, и никто не мог ее разбудить, хотя под перину затолкали сто горошин — каждый день клали по одной.

Это, конечно, самый верный и вежливый способ разбудить заспавшуюся принцессу. Кай будил тебя, брызгая на ноги холодной водой. Или посвистывая.

— А в сотый день, — рассказывает ворон, — она сама проснулась и объявила совету двенадцати крестных-фей, что настало время ей выйти замуж. Они расклеили везде объявления, и во дворец потянулись принцы и просто молодые люди со всего королевства.

Когда кошка пропала, Кай тоже расклеил объявления по всей округе. Может, и его самого стоило поискать таким способом? А что — «Пропал парень…»

— Принцесса Шиповничек хотела умного мужа, но вскоре ужасно устала сидеть и слушать, как молодые люди произносят речи, расписывая, какие они богатые, образованные и сексуальные. Она опять уснула и спала до тех пор, пока не пришел парень в скрипучих ботинках. Их скрип ее и разбудил. Это была любовь с первого взгляда! Он не старался поразить ее своими знаниями, он заявил, что прошел такой далекий путь только чтобы послушать, как принцесса Шиповничек рассказывает свои сны. Этот парень учился в Вене у какого-то известного доктора и с тех пор очень интересовался снами.

Кай тоже каждое утро рассказывал тебе свои сны. Все они были длинные и замысловатые, и Кай всегда дулся, если ему казалось, что ты не слушаешь. А тебе ни разу не удалось вспомнить хоть один свой сон.

— Что интересного может быть в чужих снах? — говоришь ты ворону.

Тот удивленно качает головой, слетает вниз и садится на траву у твоих ног.

— Спорим, кое-что есть?

Ты вдруг замечаешь у него за спиной маленькую зеленую калитку в шиповниковой ограде. Минуту назад ее там не было. Ворон ведет тебя через калитку, а потом по широкому зеленому газону к двухэтажному замку цвета розового шиповника. Вот безвкусица, думаешь ты. Хотя чего еще ждать от девушки, названной в честь какого-то цветка.

— Один раз мне приснилось, — рассказывает ворон по дороге, — что у меня выпадают зубы. Разваливаются на кусочки прямо во рту. Я тут же проснулся и вспомнил, что у воронов нет зубов!

Ты идешь вслед за ним во дворец, поднимаешься по длинной винтовой лестнице. Ступеньки тоже из розового камня, истоптанного, гладкого, похожего на толстый потертый шелк. В свете настенных свечей на нем поблескивают крупинки стекла, твоя карта. Ты вдруг замечаешь, что вместе с вами наверх устремляется целая толпа. Поверх ступеней сломя голову несутся фантастические звери, мужчины и женщины, злобные существа с горящими глазами — все блеклые и прозрачные, как дым. И все кивают тебе, проскальзывая мимо.

— Кто это? — спрашиваешь ты.

— Сны, — отвечает ворон, неловко перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. — Сны принцессы Шиповничек пришли засвидетельствовать свое почтение ее новому мужу. Это слишком тонкие и сложные создания, чтобы разговаривать с такими, как мы.

Кажется, некоторые из них ты уже где-то видела. У них даже запах знакомый — как у подушки, на которой спал твой парень.

Лестница ведет к тяжелой деревянной двери с серебряной замочной скважиной. Сны нескончаемой вереницей ныряют в нее и в щель под дверью. Когда дверь открывается, в спальне принцессы стоит такое густое облако снов и такой густой шиповниковый запах, что дышать практически нечем. Некоторые могли бы спутать запах снов принцессы с запахом секса, но ведь есть и такие, что путают секс с любовью.

В спальне стоит огромная кровать с балдахином на четырех высоких дубовых стволах. Ты поднимаешься по лестнице сбоку, чтобы посмотреть на спящего мужа принцессы. Осторожно наклоняешься через край кровати, но случайно выбившееся из какой-то перины перышко лезет в нос. Ты отгоняешь его, спихивая попутно несколько зазевавшихся снов. Принцесса только поворачивается на другой бок и тихонько смеется во сне, но парень рядом с ней открывает глаза.

— Кто это? — ворчит он спросонья. — Что вам надо?

Это не Кай. Ни капельки не похож на Кая.

— Ты… ты не Кай, — сообщаешь ты парню в постели принцессы.

— Какой еще, на фиг, Кай? — спрашивает он, и ты сбивчиво объясняешь ему, какой, потея от чудовищного смущения. Ворон сидит на спинке кровати с самодовольным видом. Ваша говорящая кошка тоже так важничала, пока не сбежала. Ты растерянно смотришь на ворона. Смотришь на парня, который не Кай.

Закончив свой рассказ, ты говоришь, что тут какое-то недоразумение. Твоя карта четко указывает, что Кай был здесь, в этой самой постели. Забравшись туда целиком и оставляя на простынях пятна крови, ты поднимаешь в изножье несколько мелких зеркальных осколков, чтобы все видели — ты не врешь. Принцесса Шиповничек приподнимается, опираясь локтем на подушки. Ее розовато-каштановые волосы падают на плечи.

— Он не любит тебя, — заявляет она, зевая.

— Значит, он был здесь, в твоей постели! Значит, это ты та ледяная стерва в санях! Ты даже не отпираешься!

Шиповничек пожимает бело-розовыми плечами.

— Месяцев пять назад он тут проезжал, — говорит она. — Ботинки скрипели, я и проснулась. Симпотный парень, неплох в постели. Но она та еще сволочь.

— Кто? — спрашиваешь ты.

Принцесса наконец замечает взгляд своего нового мужа.

— Ну и что теперь? — она снова пожимает плечами. — Понимаешь, я всегда западала на парней в скрипучих ботинках.

— Кто сволочь? — переспрашиваешь ты.

— Снежная Королева, — отвечает Шиповничек, — твоя стерва в санях.

Вот список, который лежит у тебя в кармане. Список того, что ты хочешь сказать Каю, когда найдешь его. Если найдешь.

1. Прости, что я забыла полить твои фикусы в тот раз, когда ты уезжал.

2. Когда ты сказал, что я напоминаю тебе твою мать, это был комплимент?

3. Мне никогда не нравились твои друзья.

4. Ты не нравился никому из моих друзей.

5. Помнишь, как я плакала, когда убежала кошка? И еще просила тебя расклеить объявления, но она все равно не нашлась? Я плакала не потому, что она не нашлась. Я сама отнесла ее в лес, и потом ревела, потому что боялась — вдруг она вернется и все расскажет тебе. Наверное, ее сожрал волк. Или еще кто-нибудь. Она с самого начала меня невзлюбила.

6. Я терпеть не могу твою мать.

7. Когда ты пропал, я нарочно не поливала твои фикусы. Они все засохли.

8. Прощай.

9. Ты меня хоть когда-нибудь любил?

10. Тебе было со мной хорошо в постели, или так, средне?

11. Помнишь, ты сказал мне, что я чуть-чуть пополнела и тебе это нравится? Типа, мне так идет, лучше бросить все дурацкие диеты и есть, сколько хочешь? Я тут же взвесилась на весах в ванной — вес был точно такой же, как две недели назад, я не набрала ни фунта! Так вот, зачем ты морочил мне голову?

12. Слушай, я ни капли не вру, каждая буква здесь правда, хотя вообще-то мне все равно, веришь ты или нет, — все свои оргазмы с тобой я просто разыгрывала. Знаешь, женщины иногда притворяются в постели. Я никогда не кончала с тобой, ни разу.

13. Может, я идиотка, но я тебя действительно любила.

14. Я переспала с одним парнем, не нарочно, просто так получилось. У тебя тоже так было? Я не извиняюсь перед тобой, и твоих извинений мне тоже не надо, просто я хочу знать.

15. У меня на подошвах уже живого места нет, и всё из-за тебя.

16. Ну, теперь точно прощай.

Несмотря на свое дурацкое имя и розовый замок, принцесса Шиповничек оказалась вовсе не безмозглой куклой. Ее искусством спать и видеть сны нельзя не восхищаться. Ты уже по горло сыта дорогой и куда как рада была бы свернуться калачиком в пуховой постельке дней этак на сто, а может, и лет этак на сто, но принцесса Шиповничек уже предлагает тебе свою карету. Когда ты объясняешь, что можешь ориентироваться только идя босиком, она дает тебе эскорт из десятка солдат — пусть проводят тебя через лес, который кишмя кишит дикими зверями, разбойниками и праздношатающимися принцами. Солдаты вежливо делают вид, что не замечают кровавый след за тобой. Наверно, думают, это что-то женское.

Солнце потихоньку садится, ты где-то на полмили углубляешься в лес, уже темный, жуткий, полный подозрительных шорохов; и тут из-за ближайших кустов выскакивают разбойники и режут всю твою стражу. Атаманша, старуха с длинной жесткой бородой и носом, похожим на соленый огурец, замечает тебя и громко вопит от восторга. «Славная пышечка нам на ужин!» — и выдирает длинный кинжал из живота заколотого солдата. Этот кинжал уже почти касается твоего горла, а ты стоишь и вежливо делаешь вид, что не замечаешь мертвые тела, потоки крови, заливающие следы твоих израненных ног, лезвие у собственной шеи, — как вдруг на спину атаманше прыгает девушка примерно одного с тобой возраста и ловко хватается за ее седые космы, как за поводья.

Ты отмечаешь некоторое фамильное сходство между атаманшей и девушкой, накрепко обхватившей коленями шею жуткой старухи.

— Не смей ее резать! — визжит маленькая разбойница, и до тебя вдруг доходит, что речь идет о тебе, что это ты минуту назад могла умереть под ножом, что путешествия в поисках парня — куда более опасное предприятие, чем ты предполагала. И мысленно добавляешь еще один гневный пункт к списку, предназначенному для Кая, если Кай, конечно, найдется.

Маленькая разбойница тем временем чуть не душит атаманшу — та валится на колени, хватая ртом воздух.

— Она будет моей сестренкой, — заявляет маленькая разбойница. — Ты же мне обещала сестренку — эта как раз подойдет! И вообще отстаньте от нее, она ноги порезала.

Атаманша роняет нож, девушка спрыгивает на землю и целует волосатую щеку матери.

— Ладно, ладно, — ворчит та.

Маленькая разбойница хватает тебя за руку и тащит куда-то в лес, все быстрее и дальше; ты бежишь что есть сил, спотыкаясь и крепко держась за ее горячую ладошку. В темноте направление определить невозможно, ноги тут же теряют карту. По идее ты должна быть в ужасе, но тебе почему-то весело. Стекло больше не вонзается в стопы, и хотя ты не знаешь, куда несешься, но впервые довольна скоростью передвижения — ноги едва касаются черной лесной земли, как лапы взлетающей птицы бегут по озерной глади.

— Куда мы? — спрашиваешь ты маленькую разбойницу.

— Сюда, — говорит она и так резко останавливается, что ты чуть не летишь кувырком. Вы выходите на поляну, залитую лунным светом. Теперь можно лучше рассмотреть спутницу. Она напоминает уличных девок, которые околачиваются у магазинчика на углу. Такие часто свистели Каю, когда он ходил за сигаретами. На ней высокие кожаные ботинки, черная майка и фиолетовые синтетические шорты с подтяжками. Ногти намазаны черным лаком и сильно обгрызены. Маленькая разбойница ведет тебя в боковую башню полуразвалившегося замка, где стоит непроглядная тьма цвета лака у нее на ногтях, запах сырой соломы и нечищеного хлева.

— Ты принцесса? — спрашивает она. — Как тебя занесло в мамашин лес? Не ссы, я не дам ей тебя сожрать.

Ты объясняешь, кто ты и как оказалась в лесу, рассказываешь про карту и про того, которого ищешь — что он тебе сделал и что не сделал. Маленькая разбойница обнимает тебя, едва не задушив.

— Бедолага! Но зачем же искать таким идиотским способом! — горестно покачав головой, она усаживает тебя на пол и осматривает твои ступни. Они скоро заживут, говоришь ты, да и кожа уже огрубела, но маленькая разбойница снимает высокие ботинки и протягивает тебе.

Чуть поодаль на просторном каменном полу видны какие-то расплывчатые очертания. Одно из них сонно ворчит, и ты понимаешь, что это собаки. За спиной у маленькой разбойницы беспокойно переступают чьи-то стройные ноги с большими копытами, склоняется рогатая голова. Стреноженный северный олень!

— Давай, меряй, — маленькая разбойница достает из-за пояса кинжал и принимается точить его о каменный пол. Летят искры. — Что ты будешь делать, когда найдешь его?

— Иной раз хочется просто голову ему оторвать, — отвечаешь ты. Маленькая разбойница ухмыляется и щекочет кинжалом шею оленя.

Ботинки, еще теплые от ног прежней хозяйки, всего чуть-чуть велики. Ты объясняешь ей, что тебе нельзя идти в обуви — так ты потеряешь след Кая.

— Глупости! — заявляет маленькая разбойница.

Ты спрашиваешь, как же тогда, по ее мнению, лучше искать. Если уж ты такая упертая, говорит она, — хотя Кай твой сто пудов тебя не любит и тем более не стоит того, чтобы так напрягаться, — тебе надо найти Снежную Королеву.

— А это наш Бяшка! Паршивец, обжора старый! Отвечай, задница, ты знаешь, где живет Снежная Королева?

Олень тихо и грустно говорит, что сам не в курсе, но зато его старая мама наверняка знает. Маленькая разбойница хлопает его по крупу.

— Значит, отвезешь ее к своей матери! Да смотри не филонь по дороге, дело срочное! — она оборачивается к тебе и смачно целует в губы. — Береги башмаки, они тебе очень идут. И чтоб я больше не слышала, что ты ходишь по битому стеклу! Бяшка, рогатый черт, а вдруг я буду по тебе скучать?

Она окидывает оленя задумчивым взглядом и подсаживает тебя на его костлявую спину. Потом разрезает кожаные путы и кричит:

— Хо!

Ты хватаешься за оленью холку и наклоняешься вперед, а он набирает скорость. Сначала вас догоняют разбуженные собаки, кусают оленя за ноги, но вскоре отстают — вы несетесь так быстро, что губы от ветра растягиваются в непроизвольной гримасе. Тебе даже как-то не хватает острого стекла под ногами. К утру вы выбираетесь из леса, и оленьи копыта уже взбивают снег. Иногда ты думаешь, что всё можно было сделать проще. Или всё и так становится проще, само по себе? Теперь у тебя есть ботинки и даже олень, но ты все равно не рада. Порой даже жалеешь, что не осталась дома. Ты так устала от дороги к будущему счастью, — когда еще оно обломится! — нет, лучше уж счастье сегодня, пусть и поскромнее. В кредит. Да-да, большое спасибо.

С каждым выдохом у лица появляется облачко пара, такое же вылетает из ноздрей оленя. Ветер тут же подхватывает их и уносит. Вы несетесь вперед.

Вьется легкий снежок, сам воздух становится всё плотнее и гуще. С каждым прыжком вы словно прорываетесь сквозь него, как сквозь ткань. Оборачиваясь, ты видишь за собой уходящий в бесконечность тоннель в форме вашего силуэта — девушка верхом на олене. Какая хорошая карта, думаешь ты, — бывают же не изуверские методы поиска!

— Поцелуй меня, — просит олень. Ветер едва доносит его слова, видно, как они висят в густом холодном воздухе. — На самом деле я вовсе не олень. Я заколдованный принц.

Ты вежливо отказываешься, напоминая, что вы не так уж давно знакомы, и олень в дороге куда полезнее, нежели принц.

— Всё равно он тебя не любит, — доносит ветер. — Слушай, тебе невредно сбросить пару фунтов. У меня уже спина разламывается.

Как тебя достали говорящие животные. И дорога. Эти твари ни разу еще не сказали ничего такого, чего ты и без них не знаешь. Говорящая кошка очень любила тайком от Кая вспрыгнуть к тебе на колени и шепотом сообщить, что его руки пахнут другой женщиной. С таким довольным видом, прямо тошно делалось. Ты смотреть не могла, как он гладит ее, запускает свои длинные пальцы в пушистую шерстку, а она лежит на боку, исступленно мурлыча: «Да, дорогой, вот так, о, только не останавливайся», подставляет ему пузо и машет хвостом, показывая тебе кончик розового язычка.

— Заткнись, — отвечаешь ты оленю. Он оскорбляется, но молчит. Жесткая шерсть блестит белым инеем, глаза у вас обоих слезятся от ветра, и влага тут же замерзает на щеках. Всё тело, кажется, тоже оледенело, тепло только ногам в ботинках маленькой разбойницы.

— Осталось чуть-чуть! — говорит олень после нескольких часов пути. — Чуть-чуть, и мы дома! — Вы натыкаетесь на проложенный кем-то тоннель в плотном воздухе, и олень с радостным криком сворачивает в него. — Мы уже рядом с хижиной старой лапландки, моей матушки!

— Откуда ты знаешь?

— Вижу по силуэту, который она оставила за собой! Смотри!

Да, коридор, по которому вы теперь несетесь, имеет форму низенькой грузной старушки в длиннополом пальто. В воздухе даже видно, что оно покачивалось, как колокол.

— А долго остается такой след? — спрашиваешь ты.

— Пока воздух стоит густой и морозный, мы прокладываем в нем ходы, словно черви, а потом налетает ветер и всё стирает.

Тоннель в форме старушки заканчивается маленькой красной дверцей. Олень стучит в нее рогами, царапая краску. Лапландка открывает, и ты мешком сваливаешься на снег. Следует трогательная сцена встречи матери с сыном, хотя тот здорово изменился с тех пор, как они виделись в последний раз.

Лапландка оказалась толстой и скрюченной, как личинка. Она наливает тебе чашку чая, а олень рассказывает, что вам надо найти дворец Снежной Королевы.

— Ну, вы уж недалеко, — говорит старушка. — Всего пара сотен миль, а там и дом финки. Она лучше моего вас научит, куда идти — дайте-ка я напишу ей записочку… Да не забудьте, скажите, что завтра я приду к ней на чай — она поправит тебе спину, сынок, если хорошенько попросишь.

Бумаги у лапландки нет, и она пишет на сушеной треске, плоской, как тарелка. И вы опять несетесь сквозь морозную мглу. Иногда ты дремлешь на оленьей спине, иногда и сама не знаешь, спишь или нет. В небе над вашими головами взмывают зелено-голубые шары и перья. Порой тебе кажется, что олень летит в воздухе рядом с ними, и они приветствуют его, как старые знакомые. Наконец вы добираетесь до финки и стучите в трубу, поскольку дверь в этом доме не предусмотрена.

С чего бы это, думаешь ты, здесь живет так много старушек? Может, тут коммуна для пенсионеров? Одна хижина еще куда ни шло, две — уже настораживает, но если приглядеться повнимательнее, повсюду можно заметить снежные холмики, над которыми поднимается дым. Надо смотреть, куда ставишь ногу, не то продырявишь чью-нибудь крышу. Может, старушек привлекает тишина и спокойствие, может, подледная рыбалка, а может, им просто нравится снег.

В доме финки стоит кухонный чад и пар; вам приходится прыгать в дымоход и вылезать совсем рядом с ревущим пламенем в печке. Олень шумно валится туда рогами вперед, поднимая облако сажи. Финка еще ниже и толще, чем лапландка. В длинной засаленной рубахе и переднике с надписью «Если жара не для вас — держитесь подальше» она похожа на пудинг в круглой формочке с двумя глазками-изюминами.

Твоего спутника финка узнает даже быстрее, чем его матушка-лапландка, и немудрено. Оказывается, это она превратила его в оленя, потому что мальчишкой он дразнил ее за полноту. Олень просит прощения — притворяется, видишь ты, на самом деле ему ни капельки не стыдно, — но финка только обещает подумать, как можно снять заклятие. Даже не очень его обнадеживает. Похоже, лучший метод трансформации все-таки поцелуй. Однако ты не предлагаешь свои услуги, понимая, к чему приводят такого рода лобзанья.

Финка читает письмо на сушеной треске, повернув ее к огню в печке, а потом бросает в котел. Олень рассказывает ей о Кае, о Снежной Королеве, о твоих изрезанных ногах — сама ты не можешь произнести ни слова, потому что губы примерзли друг к другу и еще не оттаяли.

— Ты такая сильная, такая мудрая, — говорит олень финке. — И жирная, — добавляет он вполголоса, но та не слышит. — Я знаю, ты можешь связать одной ниткой все четыре ветра, ты вытаскиваешь из земли стрелы молний — легко, словно перышки! Изготовь для этой девушки настой, который даст ей силу двенадцати богатырей. Тогда она одолеет Снежную Королеву и получит назад своего Кая!

— Силу двенадцати богатырей? — поднимает редкие брови финка. — Много ли в этом толку! И потом, все равно он ее не любит.

Олень ухмыляется в твою сторону — ну, что я говорил? Если бы удалось разлепить губы, ты ответила бы, что и так прекрасно это знаешь.

— Так, живо, — говорит финка, — бери ее на спину, давай, последний раз! Высадишь у куста с красными ягодами — за ним начинается сад Снежной Королевы; да не стой там, сразу беги обратно. Парнишкой ты был ничего, я тебя сделаю вдвое краше — расклеим объявления, устроим кастинг среди девушек, которые придут тебя поцеловать. А ты, мисси, скажи Снежной Королеве, что сынок лапландки вернулся и что в следующий вторник мы придем во дворец раскинуть картишки. Как раз когда у нее будет время перекинуться в бридж.

Она подсаживает тебя на оленью спину и целует — так горячо, что твои замерзшие губы оттаивают.

— Лапландка заглянет к вам завтра на чай, — сообщаешь ты. Финка кивает, ловко подхватывает вас с оленем и проталкивает в дымоход.

Доброе утро, сударыни, поздравляю вас с началом первого тура от Снежной Королевы. Надеюсь, ночью все хорошо выспались, потому что сегодня нам предстоит одолеть весьма протяженный маршрут. У всех есть удобная обувь? Отлично, тогда сделаем перекличку по списку и представимся. Меня зовут Герда, и я очень хочу познакомиться с каждой из вас.

Наконец ты на месте — стоишь у дворца Снежной Королевы, той самой стервы, которая околдовала твоего парня и увезла его сюда в каких-то белых санях. Ты и не знаешь толком, что ей сказать. Как, впрочем, и ему. Суешь руку в карман, но список пропал. Не беда, ты почти всё помнишь наизусть, только надо сначала оценить обстановку. Может, лучше развернуться и бежать отсюда, пока не появилась Снежная Королева или Кай? Ты боишься разрыдаться или — еще хуже — признаться ему, что прошла полконтинента, ступая босыми ногами по острым осколкам, просто чтобы спросить его, почему он тебя бросил.

Парадная дверь открыта, и ты входишь без стука. Дворец-то, оказывается, не такой уж большой и роскошный. Немногим больше твоего собственного дома, в чем-то даже похож на него, только мебель другая — датский модерн из голубовато-зеленою льда. Из голубовато-зеленого льда тут всё вокруг. Скользкое место. Хорошо, что маленькая разбойница дала тебе ботинки. Надо отдать должное Снежной Королеве, она хорошая хозяйка, куда более аккуратная, чем ты. Ни ее, ни Кая нигде не видно, в каждом зале бродят только белые гуси, которые к твоему удивлению и облегчению не говорят ни слова.

— Герда!

Кай сидит за столом, собирая головоломку изо льда. Вскакивая, он смахивает несколько фигурок на пол, и они разлетаются на еще более мелкие фрагменты. Вы оба принимаетесь собирать их. Голубовато-зеленый стол, голубовато-зеленые ледышки, и сам Кай тоже голубовато-зеленый — вот почему ты его не заметила, когда вошла в залу. Гуси трутся о твои ноги, белые, мягкие, будто кошки.

— Где тебя так долго носило? — спрашивает Кай. — И откуда эти страшные башмаки?

Ты не веришь своим ушам.

— Я полконтинента прошла босая, ступая по острым осколкам, чтобы сюда попасть, — вырывается у тебя. Хорошо хоть не разрыдалась. — А ботинки мне дала маленькая разбойница.

Кай презрительно фыркает, задрав голубовато-зеленый нос.

— Солнце, это же отстой!

— Почему ты такого цвета?

— Это заклятие. Меня поцеловала Снежная Королева. И потом, ведь голубовато-зеленый — твой любимый цвет.

Твой любимый цвет всю жизнь был золотисто-желтый. Интересно, думаешь ты, Кай весь такой? По крайней мере, видимые части тела голубовато-зеленые. Значит, она его всего перецеловала? Целиком?

— Если ты меня поцелуешь, — сообщает Кай, — ты разрушишь заклятие, и мы вместе вернемся домой. Когда чары спадут, я снова полюблю тебя.

Ты решаешь не спрашивать, любил ли он тебя, когда целовал Снежную Королеву. То есть, простите, когда она целовала его.

— Что это у тебя за головоломка?

— А, это, — вздыхает он. — Это еще один способ разрушить заклятие. Если я сложу их в правильное слово, то буду свободен, но первый способ проще. И куда приятнее! Ты что, не хочешь целоваться?

Голубовато-зеленые губы, голубовато-зеленое лицо. Ты стараешься вспомнить, хорошо ли он целовался.

— Помнишь нашу белую кошку? — спрашиваешь ты. — На самом деле она не убегала. Это я отнесла ее в лес.

— Можно купить другую.

— Я отнесла ее в лес, потому что она говорила мне разные гадости.

— Можно купить нормальную кошку, не говорящую. Герда, на фиг было идти через полконтинента по битому стеклу, если ты даже не хочешь поцеловать меня и разрушить заклятие? — надувается голубовато-зеленый Кай.

— Может, я просто хотела посмотреть мир. Познакомиться с интересными людьми.

О твои ноги трутся гуси. Ты гладишь их, и они в ответ легонько щиплют тебя за пальцы.

— Давай быстрее. Решай, будешь ты меня целовать или нет. Она дома.

Ты оборачиваешься и видишь ее — она улыбается, словно только тебя и ждала.

В Снежной Королеве нет почти ничего от той дамы, которую ты ожидала увидеть. Ты думала, она очень высокая, но она ниже тебя ростом. Конечно, красавица, понятно, почему Кай ее поцеловал (хотя ты уже начинаешь задаваться вопросом, почему она поцеловала его), но глаза у нее черные и ласковые, что уж вовсе невероятно. Она даже не смотрит на Кая, только на тебя.

— На твоем месте я бы этого не делала, — говорит Снежная Королева.

— Да вы что! — взвизгивает Кай. — Пощадите меня, сударыня! Конечно, приятно побывать у вас в гостях, но не буду же я вечно болтаться в этой морозилке — зачем я вам тут? Пусть Герда меня поцелует, мы с ней вернемся домой и будем жить долго и счастливо. В сказке должен быть счастливый конец!

— Хорошие у тебя ботинки, — замечает Снежная Королева.

— Вы очень красивая, — сообщаешь ей ты.

— Да что ж это такое! — Кай лупит голубовато-зеленым кулаком по голубовато-зеленому столу, подбрасывая в воздух ледяные фигурки. Они падают на спины белых гусей, как стекляшки цвета ясного зимнего неба. Угол стола разлетается на несколько кусков, и ты прикидываешь, будет ли теперь починка стола входить в условия освобождения.

— Ты его любишь?

Ты смотришь на Снежную Королеву, потом на Кая.

— Извини, — говоришь ты ему и протягиваешь руку на прощанье — вдруг твой бывший парень захочет ее пожать.

— «Извини!» — передразнивает он. — Извиняется еще! На фиг мне нужны твои извинения!

— Ну, что будем делать? — спрашиваешь ты Снежную Королеву.

— Тебе решать. Наверно, ты устала от путешествий. Устала, да?

— Не знаю. Кажется, я наконец начинаю входить во вкус.

— В таком случае, — говорит Снежная Королева, — у меня к тебе деловое предложение.

— Эй! — снова встревает Кай. — Как же я? Меня что, так никто и не будет целовать?

Ты помогаешь ему собрать ледяные фигурки.

— Герда, сделай для меня хотя бы одну малость, — просит он. — Пожалуйста, ради всего хорошего, что у нас было. Шепни обо мне кому-нибудь, расскажи паре-тройке одиноких принцесс, как я тут торчу. Хотелось бы в ближайшие сто лет выбраться из этой морозилки. Спасибо огромное. Я тебя не забуду. Знаешь, мы ведь неплохо жили с тобой.

Твои израненные ноги теперь в ботинках маленькой разбойницы. Шрамы стали картой пройденного маршрута. Иногда зеркала становятся картами, иногда карты — зеркалами. Сейчас о твоих приключениях повествуют только шрамы, но может быть, настанет день, когда ты сама расскажешь о них любимому человеку. Теперь эта история записана на твоих стопах, блестящих от въевшихся осколков волшебного зеркала. Если снять подаренные ботинки, в одной зеркально-гладкой ступне ты увидишь принцессу Шиповничек, которая отмечает медовый месяц на гигантской кровати с балдахином. К этой кровати приделали колеса и запрягли двадцать белых лошадей.

Приятно, когда женщины осваивают альтернативные способы путешествий.

Со второй зеркально-гладкой ступни тебе улыбается маленькая разбойница, в чьих ботинках ты сейчас ходишь. Она едет на поиски северного оленя, чтобы расколдовать его поцелуем и привести обратно к себе.

Ты не берешься ни отговаривать, ни обнадеживать ее, но очень надеешься, что она обзавелась другой парой прочных ботинок в дорогу.

Может быть, однажды какая-нибудь девушка доберется до дворца Снежной Королевы и поцелует Кая в голубовато-зеленые губы. Может быть, ей удастся даже организовать семейное счастье. Хоть на какое-то время.

Ты стоишь на санях в своих высоких черных ботинках, а впереди гогочут и машут крыльями белые гуси Снежной Королевы. Ты начинаешь понемногу понимать их язык. Они ворчат на тяжелые сани, на плохую погоду, на неумелые рывки поводьев в твоих руках. Но это добродушное ворчанье. Ты рассказываешь гусям, что твои стопы — это одновременно и карты, и зеркала. Однако не надо забывать, что стопы годятся еще и для ходьбы по земле. Ноги для этого дела вообще отлично подходят.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Три человека сидят в лодке. Она закрывает глаза и видит эту картину почти как наяву. Мужчина, женщина и девочка в зеленой лодке на зеленой воде. Мама писала, что вода была фантастического зеленого цвета, и она представляет ее ярко-салатовой, как пластмассовые тарелки на кухне Хармонов. Но лодка — какая? Тоже зеленая? Ну почему мама ничего про нее не написала?!

Лодка никак не хочет спокойно стоять на воде. Вертится и скользит по ярко-зеленой глади, как дождевая капля по стеклу. У этой лодки нет ни киля, ни парусов, ни весел. Спасательных жилетов тоже нет (во всяком случае, она о них не знает). Ничего не подозревающие мужчина и женщина улыбаются друг другу над головой девочки. А девочка изо всех сил ухватилась за борта и выравнивает лодку, не давая ей зачерпнуть беспокойной воды цвета пластмассовых тарелок.

Она вдруг понимает: в письмо не попала не только лодка. После такой долгой разлуки вряд ли стоит надеяться, что мужчина и женщина в ней похожи на тех родителей, которых она помнит. Океан непреодолим для лодок, писем и воспоминаний — ни одно событие они не могут донести до нее так, чтобы она успеха вставить в него себя. Вот в чем трагедия.

Девочка выпадает из лодки в ярко-зеленую воду. Холодную? Тоже неизвестно.

Хильдегарда и Майрон подглядывают за Дженни Роуз, двоюродной сестрой Хильдегарды. Это четверг, пятое октября 1970 года, Дженни Роуз лежит на кровати в их с Хилди комнате. За те пятнадцать минут, что они смотрят на нее, Дженни Роуз ни разу не шевельнулась. Хилди сама толком не знает, зачем подглядывает за сестрой. Дженни Роуз не делает ничего интересного — не ковыряет в носу, не плачет украдкой. Чаще всего она лежит на кровати с закрытыми глазами, но не спит. Дженни Роуз ровесница Хилди — обеим по десять лет — и очень странная девочка.

— Может, она умерла? — предполагает Майрон, и Хилди фыркает.

— Нет, я же вижу, дышит, — она протягивает ему бинокль.

— Ну, спит тогда.

— Вряд ли. По-моему, она просто выключается. Как телевизор.

Они сидят в высокой застекленной беседке, которую прошлым летом построил Джеймс, старший брат Хилди. За год беседка успела стать обшарпанной и уютной. Белая краска рассохлась, над головами в теплом воздухе летают пчелы. Одолжив у друзей бинокль, отсюда можно наблюдать за комнатой девочек, за Дженни Роуз. Хилди отколупывает со стены краску и смотрит, не идет ли Джеймс, который считает беседку своей неприкосновенной собственностью.

Три фигурки в лодке на ярко-зеленой воде. Необязательно, чтобы это были люди, и необязательно в лодке. Они могут быть тремя узелками на шнурке, тремя тюбиками помады в ящике у Хилди, тремя ломтиками банана, тремя апельсинами в синей вазе возле кровати.

Главное — трое, триада, вот чего ей так не хватало, — спасительный треугольник с полным комплектом углов, устойчивый и прочный. Лежа на кровати, она представляет эту картину: три человека в лодке на ярко-зеленой воде. Как хорошо!

Хилди никогда не видела таких тихих и бесцветных людей, как Дженни Роуз. Никаких красок, словно в стакане снятого молока или в куске жеваной веревки. Прямые волосы неопределенной длины, кожа не белая и не загорелая, бесцветные водянистые глаза. Дженни Роуз не высокая и не коротышка, не толстая и не худая. От нее пахнет чем-то странным, тоскливым, тревожным — так пахнет асфальт под дождем. Похожа ли она на родителей? Хилди трудно судить, но на своих дядю и тетю Дженни Роуз точно не похожа. Мать Хилди — высокая эффектная женщина с рыжими волосами, она служит пастором в пресвитерианской церкви. А отец преподает в университете.

Брат и невестка Преподобной Молли Хармон уехали миссионерами в Индонезию задолго до рождения Хилди и Дженни Роуз. Для маленькой Хилди рассказы о приключениях двоюродной сестры были чудесными сказками на ночь. Она всегда ей завидовала.

В 1965 году, когда в Индонезии произошел государственный переворот, дядя и тетя Хилди вместе с Дженни Роуз несколько месяцев скрывались, а потом ненадолго попали в тюрьму по подозрению в пособничестве коммунистам. Приходили вести: они прячутся в селении Убуд, в доме мужчины по имени Ньоман, они сидят в тюрьме в Джакарте, их освободили, они мирно живут в Сингапуре. Хилди не сомневалась, что у Дженни Роуз все будет хорошо. В сказках должен быть счастливый конец. Хилди до сих пор в это верит.

Дженни Роуз прожила в Сингапуре еще четыре с половиной года. Потом ее родители собрались обратно в Индонезию, а дочь решили отправить в Америку к Хармонам — получать среднее образование. Хилди помогла матери подготовиться к приезду двоюродной сестры. Взяла в библиотеке книгу про Индонезию, выбрала в магазине вторую кровать, второй стол, белье, одежду, вешалки для гардероба. Перед самым приездом Дженни Роуз Хилди взяла линейку и провела по полу черту, разделив свою комнату на две равные части.

В аэропорту Хилди обняла Дженни Роуз, вдохнула ее странный холодно-горячий запах. Сама донесла до машины багаж сестры, спросила ее: «Ну, как там, в Индонезии?» — «Жарко», — ответила Дженни Роуз. Потом она закрыла глаза, откинулась на сиденье и за следующие три недели не сказала ничего длиннее одного слова. Самая длинная и осмысленная фраза, которую Хилди за это время услышала от сестры, была: «Кажется, у меня постель мокрая».

— Подожди, дай ей освоиться, — объясняла Хилди мать, складывая простыни в стиральную машину. — Видишь, она скучает по дому.

— По какому дому? — удивилась Хилди. — Она же нигде не жила дольше года.

— По родителям скучает, — вздохнула Мать Молли. — Они всегда ездили втроем, ни разу не жили отдельно. Как бы ты себя чувствовала, если бы я отправила тебя на другой конец света?

— Я бы не стала тупым тормозом, из которого слова не вытянешь, — сказала Хилди. И все-таки в чем-то она понимала сестру, читая библиотечную книгу. Кто променял бы изумрудные джунгли Бали на пригород Хьюстона, мистический танец кукол ваянг кулит за белой ширмой театра теней на дешевое кино, наси горенг с креветками и ананасами на гамбургер из Макдональдса?

Хилди и Майрон идут в дом выпить горячий шоколад и поиграть в пинг-понг, но сперва заходят в комнату девочек. Майрон подходит к кровати и пытается разговорить Дженни Роуз.

— Эй, спящая красавица, что ты делаешь?

— Ничего.

— Пошли с нами играть в пинг-понг!

— Нет, — она даже не открывает глаза.

На прикроватном столике стоит ваза с апельсинами. Майрон берет один и поддевает ногтем кожуру.

Дженни Роуз тут же открывает глаза и садится в кровати.

— Это мои апельсины, — говорит она. Хилди ни разу не слышала, чтобы сестра так громко разговаривала.

— Ты чего?! — Майрон от неожиданности отступает на шаг. Хилди вдруг понимает, что он боится Дженни Роуз. — Это ж просто апельсин! Я есть хочу.

— В холодильнике полно апельсинов, — дипломатично вмешивается Хилди. — Можно взять другой.

— Я хотела этот, — уже тише говорит Дженни Роуз.

— Что в нем такого особенного? — спрашивает Майрон. Дженни Роуз молчит. Хилди смотрит на нее, а Дженни Роуз смотрит — без всякого выражения — на апельсин у Майрона в руке. Хлопает входная дверь: пришли Джеймс, Мать Молли Хармон и мисс Орцибел.

Мерси Орцибел, мать Майрона, — профессор филологии, старый друг семьи. Она в разводе, преподает на вечернем отделении, и Майрон много времени проводит у Хармонов под опекой Матери Молли.

В церкви сегодня было венчание, и М.М. еще не успела снять белое облачение. Они с Мерси Орцибел в светлом летнем платье похожи на ангелов или двух белых гусей.

Джеймс ходит в черном. Ему почти семнадцать, и родители с сестрой его раздражают. Ну и ладно. Хилди до него тоже дела нет. Брат пришел надутый, будто чем-то обижен, но это его обычное выражение лица. Нестриженые волосы отрастают, рыжие, как у матери. Почему мне не достались рыжие волосы, думает Хилди.

Изо рта Преподобной Матери Молли торчит сигарета. Они с Хилди договорились: не больше двух сигарет в будние дни, четыре в субботу, а в воскресенье ни одной. Хилди тошнит от запаха, но ей нравится, как закатный свет рассеивается в дыму вокруг точеного лица матери.

— У нас есть еще апельсины? — спрашивает Хилди. — Майрон съел апельсин Дженни Роуз.

В холодильнике лежит несколько штук, Хилди выбирает самый маленький и вялый. Бедный апельсин, думает она. Что-то с ним будут делать? Хорошие апельсины люди едят, а этот достанется Дженни Роуз. Двоюродная сестра тоже пришла на кухню и остановилась в дверях.

— О, Дженни! — улыбается Мать Молли, будто не ожидала увидеть племянницу здесь, у себя в кухне. — Как твои дела, солнышко?

Дженни Роуз что-то еле слышно отвечает, забирая у Хилди апельсин, но М.М. уже отвернулась стряхнуть пепел в раковину. Хилди вытаскивает из холодильника еще три апельсина и жонглирует ими, высоко подбрасывая.

— Эй, смотрите!

Джеймс презрительно закатывает глаза, Майрон и обе матери старательно аплодируют. Хилди на секунду отрывает взгляд от апельсинов — Дженни Роуз уже ушла.

По вечерам Хилди играет в пинг-понг с отцом, непризнанным чемпионом мира в этом виде спорта. Подавая, он всегда задает какой-нибудь дурацкий вопрос, чтобы Хилди пропустила мяч.

— Ну, быстро — большое, белое, четыре буквы, последняя — «а»? Луна!

Хилди стонет от досады, а он подмигивает.

— Можешь ничего не говорить, по глазам вижу! — заявляет он. — Я знаю, ты думаешь, что я самый красивый, самый веселый, самый интересный человек во всем мире!

— Ага, конечно, — ворчит Хилди. Глядя через стол на его улыбку, белые зубы, круглое лицо, она вдруг чувствует укол острой грусти, будто уезжает куда-то очень далеко, оставляя отца под тяжелейшим грузом тысяч километров. — Глупый ты, — Хилди посылает через сетку крученый мяч.

— Точно. Все женщины мне это говорят. Самый глупый на свете — это я.

Нижняя комната с телевизором и столом для пинг-понга стала любимой комнатой Хилди, когда в ее спальне поселилась Дженни Роуз. Стены здесь выкрашены в веселый желтый цвет, с потолка свешиваются кашпо из макраме и ползучие растения, будто зеленые змеи. Иногда в кашпо попадают мячики для пинг-понга — достать их сложно, и по вечерам, когда Хармоны смотрят телевизор, белые мячики лежат там, отражая экранный свет, как маленькие луны или спутники.

В следующей игре Хилди уступает. Отец идет наверх, а она ныряет под стол. Туда забираются, когда надо спокойно посидеть и подумать. Там они с Майроном делают уроки, удобно устроившись между ножек. Как в пещере. У Майрона лучше получается обществознание, а у Хилди математика. Шпионить за Дженни Роуз у нее тоже получается лучше, думает Хилди, ерзая на холодном полу. И прятаться она умеет лучше, чем двоюродная сестра. Здесь, под столом, за тобой никто не может подглядывать, ты невидима для всех, а сама видишь всякого, кто входит в комнату.

Сидя здесь, Хилди научилась различать людей по ногам: коричневый вельвет — отец, синие джинсы — Джеймс или Майрон. У мамы очень маленькие, изящные ступни. М.М. всегда ходит по дому босиком, и ногти у нее на ногах темно-красные, как десять вишенок. Ноги Дженни Роуз запоминать незачем, ее легко узнать по одной бесшумной поступи. Эти ноги могут в любой момент появиться перед столом, бледные и полупрозрачные, как два призрачных деревца. Хилди тогда выпрыгнет из своего укрытия с жутким криком, и испуганная Дженни Роуз, конечно, ее увидит. Но увидит ли она Дженни Роуз?

Вчера за ужином М.М. поставила на стол четыре тарелки: синюю для Джеймса, красную для Хилди, оранжевую для мужа и фиолетовую для себя. М.М. любит порядок, и семья к этому привыкла. Никто не стал бы есть из тарелки другого цвета — у еды тогда, конечно, был бы не тот вкус.

Хилди поставила на стол пятую тарелку, желтую, для Дженни Роуз, и принесла из кабинета матери еще один стул (с шатающейся ножкой). Все это она сделала молча, ей и в голову не пришло говорить что-нибудь М.М., которая все равно не заметила ни своей оплошности, ни того, что ее исправили. За ужином Дженни Роуз молчала. Она и ела-то чисто символически. Ни мистер Хармон, ни М.М. ни разу к ней не обратились — кажется, они ее даже не заметили. Сестра была невидима, прямо как Хилди сейчас, когда сидит под зеленой крышей стола для пинг-понга. Ей чуть не стало жалко Дженни Роуз.

Родители Дженни Роуз пишут ей каждую неделю. Хилди знает об этом, потому что сестра всякий раз отдает марку в коллекцию мистера Хармона. Сейчас у него уже восемнадцать марок, аккуратно вырезанных из конвертов. Лежат на столе в нижней комнате.

Сами письма тоненькие и помятые, будто старые бальные перчатки. Листки с какими-то прожилками, как перья, очень светлые, и Дженни Роуз читает их без всякого выражения на лице. Письма куда-то исчезают, а когда М.М. или мистер Хармон спрашивают Дженни Роуз, как дела у родителей, она отвечает: «Нормально», и больше ничего.

10 октября 1970

Дорогая Дженни,

Мы уже три недели живем в Убуде, при церкви Ньомана. Когда мы ложимся спать, вокруг стрекочут ящерицы, будто стрелочки на карманных часах, а по утрам Ньоман приносит нам лепешки с медом. Помнишь Ньомана? А ящериц помнишь — маленьких, размером с твой мизинец? Зелененькие такие. Смотришь на них, а они на тебя. И никогда не моргают.

Ньоман спрашивал, как ты поживаешь в Америке. Они с женой ждут второго ребеночка. Попросили нас стать его крестными и выбрать христианское имя. Хочешь, если будет девочка, крестим ее Роуз, как тебя?

Здесь ужасная жара, и мы ходим гулять в Обезьяний лес, где сидит та старуха с бананами и метлой, чтобы отгонять обезьян. Помнишь, как они кричат, удирая вверх по деревьям?

Тетя Молли пишет, что ты тихая, как мышка, но я тебя понимаю — такая шумная семья!

С любовью,

Мама и папа

Хилди тихонько стучится в кабинет матери. Открыв дверь, она замечает еще тлеющую сигарету, наспех сунутую в пепельницу.

— Это только вторая, — машинально оправдывается М. М.

— Да кури сколько хочешь, — пожимает плечами Хилди. — Мам, мне нужно съездить в библиотеку. Ты меня отвезешь? Я уже спрашивала Дженни Роуз, ей туда не надо.

М.М. тут же бледнеет. Нахмурившись, тащит из пачки еще одну сигарету.

— Третья. Обещаю, это последняя, ладно? Господи, она такая тихая, можно просто забыть о ней, если б не мокрые простыни. Мне, наверно, нельзя доверять чужих детей — вчера звонила учительница, но как только я положила трубку, все вылетело из головы. Дженни Роуз не сдает домашнюю работу, и они беспокоятся, не слишком ли велика нагрузка. Как по-твоему, она хорошо себя чувствует?

— Не знаю, наверно, — пожимает плечами Хилди. — Она ничего не говорит.

— Все время забываю написать твоим дяде и тете, спросить, было ли у нее раньше недержание, — М.М. отводит руку с сигаретой, и пепел падает на стол. — Дженни с кем-нибудь дружит в школе, кроме тебя и Майрона?

Хилди опять пожимает плечами. Она немного злится, что приходится делить внимание своей рассеянной мамы еще и с Дженни Роуз.

— Нет. По-моему, Дженни Роуз и не хочет никаких друзей. Она любит быть одна. Ты отвезешь меня в библиотеку?

— Солнышко, я бы с удовольствием, но надо закончить проповедь на завтра. Попроси папу, когда он придет.

— Ладно, — Хилди поворачивается к двери.

— Хилди, ты присматривай за ней, хорошо? — говорит М.М. ей вдогонку. — Что-то я беспокоюсь.

— Ладно. А когда папа придет?

— К ужину должен быть, — говорит М.М.

Но мистер Хармон не приходит к ужину. Когда он наконец появляется дома, Хилди уже в постели, а библиотека давно закрыта. Мать так кричит, что слышно даже в спальне. Интересно, слышит ли Дженни Роуз.

На следующий день Майрон и Хилди опять наблюдают за ней. Забираются в беседку, шлепая босыми ногами по теплым пыльным доскам, и по очереди смотрят в бинокль.

— Даже не сдает домашнюю работу? — удивляется Майрон. — Чем же она тогда занимается все время?

— Это мы и пытаемся выяснить, — объясняет Хилди.

Майрон смотрит в бинокль.

— Лежит на кровати. Включает и выключает свет.

Минуту оба молчат.

— Дай мне бинокль, — говорит Хилди. — Как она может включить или выключить свет, лежа на кровати?

Тем не менее это так. В комнате нет никого кроме Дженни Роуз, лежащей на покрывале в цветочек, — как длинный камень, руки по швам. Рядом стоит ваза с тремя апельсинами. Свет включается, выключается, включается, выключается. Майрон и Хилди сидят в беседке. Ветки большого дуба царапают крышу над их головами.

— Я пошел домой, — Майрон пятится к выходу.

— Ты просто трусишь! — у самой Хилди мурашки бегут по рукам, но она осуждающе смотрит на него.

Майрон мелко дрожит.

— Твоя сестра… это ужас какой-то. Хорошо, что мне не надо спать с ней в одной комнате.

Хилди не боится Дженни Роуз. Не боюсь, не боюсь, повторяет она про себя. Как можно бояться девчонки, которая до сих пор писается в постель?

Родители стали ругаться все чаще и чаще. Обычно скандалы начинаются из-за Джеймса, который отказывается поступать в колледж. М.М. боится, что он получит неудачный номер в призывной лотерее и поедет воевать во Вьетнам. Или даже запишется туда добровольцем назло родителям. Мистер Хармон считает, что война скоро кончится, а сам Джеймс на вопросы отвечает уклончиво или не отвечает вообще.

Вечером Хилди смотрит новости в нижней комнате. Ведущий сыплет незнакомыми именами, датами и географическими названиями. Ей кажется, что она уже где-то видела такое выражение лица. Совершенно отсутствующее… как у Дженни Роуз. Будто ведущий сейчас хочет оказаться совсем в другом месте.

М.М. сидит на диванчике рядом с Хилди и курит. Когда в нижнюю комнату спускается мистер Хармон, она затягивается сильнее, но молчит.

— А родители Дженни Роуз не скучают по ней? — спрашивает Хилди.

Отец гладит ее по голове и теребит за ухо.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю, просто интересно, почему они не взяли ее с собой.

М.М. выпускает в сторону телевизора идеально круглое кольцо дыма.

— Я вообще не понимаю, почему они вернулись в Индонезию, — отрывисто говорит она в промежутках между затяжками. — После того, что там творилось, твой дядя решил ехать без нее. Они неделю просидели в крошечной камере с семью другими миссионерами, а потом Дженни Роуз два года кричала во сне и просыпалась в слезах. Не знаю, почему они вообще решили вернуться, но если принять во внимание цели более высокого порядка… вряд ли на первом месте для него были дочь или жена. — М.М. смотрит на мужа через голову Хилди. — Правда?

26 ноября 1970

Дорогая Дженни,

У нас был хороший День Благодарения — сами странствуем, как пилигримы, и думаем о тебе. Наш путь лежит от Явы к острову Флорес, где деревенские жители очень редко слышат проповеди и редко видят таких странных белокожих людей, как мы.

Недавно переправлялись на пароме с Бали на остров Ломбок, там рыбаки вешают на борта лодок фонарики во время ночного лова. Свет льется в воду, косяки рыб сбиваются с пути и плывут вверх, в сети. Папа считает, это очень удачный образ для проповеди. Как ты думаешь?

С берега хорошо смотреть на маленькие лодочки, которые снуют взад-вперед — словно иголки, сшивающие море. Мы с папой плавали на такой, и вода внизу была фантастического зеленого цвета. С Ломбока мы переправились на остров Сумбава, у папы была тяжелая морская болезнь. На пароме подружились с одним пареньком, студентом, который возвращался домой из яванского университета.

Вместе с ним мы проехали на автобусе всю Сумбаву, с одного конца в другой, а когда по дороге попадались деревни, за автобусом бежали ребятишки и кричали: «Оранг булан булан!»

Сегодня утром приплыли на Флорес.

Целуем тебя и все время думаем о нашей дочурке, которая так далеко от нас.

С любовью, мама и папа.

Хилди наблюдает за Дженни Роуз. Никакое это не подглядывание, ведь она обещала маме присматривать за сестрой. Такое впечатление, что Дженни Роуз постепенно исчезает. За ужином или в классе она то ли присутствует, то ли нет. Полуприсутствует. Место, где сестра сидит за обеденным столом, напоминает дырку после только что вырванного зуба, где ощущение пустоты еще непривычно. Учителя никогда не вызывают Дженни Роуз, будто не видят ее.

Вполне живой и настоящей она выглядит только в бинокль, когда лежит на кровати и щелкает выключателем, даже пальцем при этом не шевеля. Хилди тренирует глаза, чтобы они не разучились смотреть на Дженни Роуз. Скоро она станет невидимой для всех, кроме Хилди.

Никто не замечает, что одежда сестры стала ей велика, что ее взгляд и выражение лица становятся все более отсутствующими — как у человека, который закрывает дверь в дом и не собирается возвращаться. Похоже, и саму Дженни Роуз уже никто не видит.

М.М. волнует судьба Джеймса, мистера Хармона — новости по телевизору, и оба все время только ругаются, а что волнует самого Джеймса, никто не знает. Он запирает дверь в свою комнату. От одежды брата Хилди чувствует сладковатый запах марихуаны, знакомый ей по переменам в дальнем конце школьного двора.

Дженни Роуз больше не писается в постель. В половине десятого она идет в ванную, потом ложится и ждет, пока Хилди выключит свет. Что просто бессмысленно, учитывая ее ежедневные упражнения с выключателем. Шлепая босиком к своей кровати, Хилди представляет, как Дженни Роуз молча лежит с открытыми глазами и смотрит в темноту, словно мертвая. «Только не закричать, если свет вдруг включится. Нет, я не буду бояться Дженни Роуз. Интересно, дядя с тетей тоже ее боятся?»

В кромешной тьме тюремной камеры, когда она плакала, умоляя включить свет, отец показал ей один прием. Закрой глаза, сказал он, и подумай о чем-нибудь хорошем. Из прошлого. (О чем?)

Ты закрыла глаза? (Да.) Хорошо. А теперь — помнишь, как мы ночевали на плато Дьенг? (Да.) Ночь была холодная, мы вышли на улицу и стояли в темноте. Там были звезды. Подумай о звездах.

(Свет.)

В этой темноте, как и в той, тюремной, густой от дыхания соседей по камере, она тоже вспоминает звезды. Ночь была безлунная, и в абсолютной чернильной тьме звезды казались окошечками, кусочками стекла, сквозь которые пробивался свет. Они не были крошечными и далекими, они вообще не были похожи на те звезды, которые она видела раньше. Звезды над плато Дьенг. Такие яркие и близкие.

(Темнота.)

Ты помнишь Южный Крест? (Да.) А птиц? (Да.)

Она шла за руку с мамой и папой под священными баньянами, все время глядя в небо, на звезды. V деревья вдруг выстрелили вверх легким хлопаньем крыльев — взлетали проснувшиеся птицы. Звук человеческого дыхания в тюремной камере стал чудесным легким хлопаньем крыльев.

(Свет.)

Помнишь четыреста каменных Будд в Борободуре, помнишь, как семьдесят два Будды тихо сидят в своих ступах, похожих на колокола с дырками-ромбиками? (Да.) Тихо, Дженни Роуз, тихо, доченька, тихо.

(Темнота.)

Помнишь стражника, который дал тебе плошку с бубураям? (Да.) Помнишь Ньомана? (Да.) Ты помнишь нас, Дженни Роуз, помнишь нас?

(Свет.)

— Что ты тут делаешь? — Джеймс натыкается на Хилди в беседке. Она опускает бинокль и как можно равнодушнее пожимает плечами.

— Просто смотрю вокруг.

— Шпионишь за мной, малявка? — он хватает ее за руку, больно, до синяка.

— Зачем мне за тобой шпионить? — кричит Хилди. — Ты самый скучный человек во всем доме! Скучнее ее!

То есть Дженни Роуз, но Джеймс не понимает.

— Куда тебе шпионить, дура набитая! Ты даже конец света заметишь последней! Она того и гляди вышвырнет его из дому, а ты и не почешешься!

— Что? — изумляется Хилди, но Джеймс уже идет прочь. Хилди понятия не имеет, о чем он, но ей точно известно, что марихуана плохо влияет на умственные способности. Бедняга Джеймс.

Свет в ее комнате включается и выключается, включается и выключается.

Свет, темнота, снова свет.

Майрон с Хилди сидят в нижней комнате. Между самостоятельной по биологии и подготовкой докладов по газетным статьям они решают сыграть в пинг-понг — без счета, чтобы размяться.

— Твоя сестра что, паранормальная? — спрашивает Майрон. — Или просто ненормальная?

Хилди подает.

— Нормальнее нас с тобой. Просто разговаривать не любит.

— А, ну да, — он опять промахивается. — И свет она тоже не любит включать, как все люди.

— Ничего такого ненормального в ней нет.

— Ну конечно. Чего тогда мы за ней следим? Спорим, она шпионка? Не, серьезно. Коммунисты подослали. Поэтому тебе и велели за ней смотреть — шпионить за шпионкой! И родители у нее шпионы, это точно.

— Никакая она не шпионка! — Хилди так сильно бьет по мячу, что тот летит в стену. Гораздо быстрее, чем обычный мяч для пинг-понга. Отскочив, белый шарик со свистом несется прямо в затылок Майрону, но за сантиметр от него резко сворачивает и врезается в кашпо с вьюном.

Горшок бешено крутится на длинных плетеных веревках, подпрыгивает и грохается на ковер. Другие горшки, нетронутые, вдруг лопаются в своих кашпо из макраме, как взорвавшиеся бомбочки. На пол по всей комнате сыплется земля, плети ползучих растений, старые мячики, залетевшие туда раньше.

Хилди оглядывается — на пороге стоит Дженни Роуз. Сошла по лестнице бесшумно, точно кошка. Майрон тоже замечает ее. В руках у Дженни Роуз почтовая марка, вырезанная из конверта.

— Извини, пожалуйста, — Майрон осип от испуга. — Я пошутил.

Дженни Роуз поворачивается и идет обратно. Ноги ступают по лестнице без единого звука, тонкие, белые, будто неживые.

Хилди коллекционирует губную помаду. Два тюбика ей дала мама, третий она нашла под сиденьем в отцовской машине. Одна помада красного цвета, такая яркая, что на вкус кажется как леденец. Вторая розовая, а та, которая нашлась в машине, темно-лиловая — когда накрасишься, рот похож на сливу. Глядя на свое отражение в зеркале, Хилди учится говорить соблазнительные слова, складывает губы в блестящее красное «О». «О, дорого-ой, ты самый красивый, самый веселый, самый интересный человек во всем мире! Поцелуй меня, дорогой».

Может, посоветовать Дженни Роуз накрасить губы? Может, тогда люди начнут замечать ее? Может, кто-ни-будь влюбится в Дженни Роуз. В нее, в Хилди, обязательно кто-нибудь влюбится. Она целует свое отражение. Зеркало гладкое и холодное, будто вода в пруду. Если не закрывать глаза, видишь томное лицо и гладкую холодную щеку, прижавшуюся к твоей щеке.

В зеркале Хилди похожа на Дженни Роуз. Наверно, она так долго смотрела на свою странную сестру, что теперь та везде ей мерещится. Голова начинает кружиться, и Хилди прижимает лоб к стеклу.

Майрон больше не приходит к Хармонам. После уроков сидит в Молодежном Христианском клубе, играет в баскетбол, а вечером мисс Орцибел забирает его. В школе он обходит Хилди стороной. Тогда она сама звонит ему и говорит, что ей нужна помощь.

Встречаются они, конечно, в беседке. Даже в туалет к вам не зайду, говорит Майрон.

— Как дела? — спрашивает он.

— Нормально, — отвечает Хилди. Оба вежливы, словно дипломаты.

— Извини, что я обозвал твою сестру коммунисткой.

— Ничего. Смотри, — Хилди нажимает носком кроссовки на край рассохшейся половицы, и под ней обнаруживается стопка конвертов с дырками на месте вырезанных марок. На том, что сверху, стоит дата: 9 июля 1970.

— Это ее тайник. Письма от родителей.

— Надеюсь, ты их не читала? — строго спрашивает Майрон, словно и мысли не допускает, что можно читать чужие письма. Даже письма шпионов.

— Конечно, читала. Она не шпионка, понимаешь? Она просто очень скучает по родителям.

— Правда? Бедная девочка! — иронизирует Майрон.

Хилди вспоминает ощущение холодного зеркала у лба, как оно чуть не подалось под нажимом, будто вода в пруду.

— Майрон, она хочет домой. Хочет исчезнуть отсюда и попасть туда. Переключатель, свет и все прочее — это тренировки. Она собирается переместиться в Индонезию, к родителям.

— Шутишь? — недоверчиво щурится Майрон, но Хилди твердо уверена, что права. Так твердо, словно Дженни Роуз сама ей об этом сказала. В письмах полно рассказов о путешествиях, исчезновениях и внезапных появлениях, но важно другое, то, о чем в них нет ни слова.

— Родители все время пишут ей о том, как они ее любят, рассказывают о себе — что они делали, что видели, желают всего хорошего. Но они ни разу не написали, что скучают по ней, что им ее не хватает.

— Я бы о такой дочурке не скучал, — перебивает Майрон, но Хилди не обращает внимания.

— Они не пишут ей об этом, потому что знают — она тут же приедет. Дженни Роуз упрямее всех на свете! Только и ждет, когда они напишут, что соскучились, что она может вернуться.

— Ты сама скоро станешь такая же прибабахнутая, как твоя сестрица. Мне-то зачем все это рассказывать?

«Потому что ты мой друг», — думает Хилди и говорит:

— Потому что у тебя плохой почерк. Ты пишешь, как взрослый.

— Ну и что?

— Помоги мне подделать кое-что. Я стащу следующее письмо от ее родителей, а ты припиши пару фраз: что они соскучились, что они ждут ее. Я сама не могу. Вдруг она узнает мой почерк?

— Хочешь, чтоб я помог тебе ее сбагрить?

— Мне кажется, если она не попадет к ним в ближайшее время, ей будет плохо. Она заболеет, может, даже умрет. Она и сейчас уже ничего не ест.

— Так вызовите врача. Нет уж, я ничего такого делать не буду.

Однако в конце концов он соглашается. В декабре М.М., занятая приходскими делами, отменяет уже вторую встречу с учительницей Дженни Роуз. Никто особо не беспокоится — учителя забывают про нее, никогда не вызывают на уроках, даже на перекличках отмечают, не глядя в ее сторону. Только Хилди присматривает за ней и иногда оборачивается на Майрона, чувствуя на себе его взгляд. Во вторник он шлет ей записку: «Я не могу на нее смотреть. Как ты это выдерживаешь?» Хилди едва разбирает его почерк, но не сомневается, что Дженни Роуз прочла бы его без труда. Дженни Роуз может все.

Утром М.М. едва не врезалась в нее. Хилди на кухне ела кукурузные хлопья, Дженни Роуз открыла холодильник, взяла апельсин и пошла обратно к себе. В дверях она столкнулась с М.М. — та обогнула племянницу, как стоящий на дороге стул или шкаф.

— Мам, — позвала Хилди.

— Что? — М.М. взяла у нее чашку и поставила в раковину, хотя Хилди еще не доела.

— Я хотела поговорить о Дженни Роуз.

— О сестренке? Хорошо она у нас погостила, да?

— Ага. Ну ладно, пора уже, — и Хилди пошла одеваться в школу.

Три человека сидят в лодке. Вода ярко-зеленая, лодка ярко-зеленая, — иногда, открывая глаза, она удивляется, что ее руки и ноги другого цвета. Иногда беспокоится — почему нет родителей? Иногда в лодке появляется другая девочка, старше ее, вечно хмурая. Хочется ей сказать, чтоб не хмурилась, но лучше не обращать на нее внимания и сосредоточиться на родителях. Вернуть их в лодку. Уходи, говорит она мысленно другой девочке, но это неправильно. Уйти должна она сама. Как зовут ту, что сидит в лодке? Девочка не хочет сидеть спокойно — встает, машет руками, подпрыгивает, даже не замечая, что вот-вот свалится в воду.

Уходи, мысленно говорит она девочке. Уходи, мне некогда. Один раз я сдула крышу тюрьмы, опрокинула стены, чтобы увидеть звезды. Почему я не могу заставить тебя уйти? Я умею ходить по воде, а ты? Я скоро уйду и заберу с собой лодку — где ты будешь сидеть, глупышка?

Хилди любит слушать, как молится мать — такой сильный, торжественный, чистый голос. Они с отцом теперь постоянно ругаются, и М.М. сидит в кухне допоздна, шепотом разговаривая по телефону с Мерси Орцибел. Хилди не слышно слов, но если тихонько встать возле кухонной двери, будешь невидимкой, как Дженни Роуз. Все равно что залезть под стол для пинг-понга. Никто тебя не заметит.

По ночам, когда М.М. кричит на мужа, Хилди зажимает уши ладонями и нахлобучивает на голову подушку. На этой неделе она ни разу не проиграла в пинг-понг, хотя старалась поддаться отцу. Глаза у мистера Хармона стали красные, с мешками на нижних веках. Через несколько дней он уезжает на конференцию по американской литературе.

М.М. за кафедрой прямая, как спица, но Хилди вспоминается другая женщина: скорчившаяся на кухонном полу с телефонной трубкой в руках, курящая сигарету за сигаретой. Ночью Хилди стояла в дверях и ждала, пока мать ее заметит. М.М. швырнула трубку на рычаг. «Вот сука», — сказала она и глубоко затянулась, глядя куда-то в пространство.

Отец сидит рядом с хором и внимательно слушает проповедь жены. Хилди вспоминает, как за ужином у него в руках дрожала ложка, которую он нес ко рту под тяжелым взглядом М.М. Вот отец, вот мать, вот Дженни Роуз, которая тоже обычно смотрит в пространство и которую никто кроме Хилди не видит.

Теперь Хилди легче смотреть на Дженни Роуз, чем на всех остальных членов семьи. Дженни Роуз сидит на деревянной церковной скамье рядом с ней, касаясь коленом ее колена. Хилди знает, что сестра держится здесь только огромным усилием воли. Это все равно что сидеть рядом с гигантской спичкой, которая чиркнула о коробок, но не стала загораться. Дженни Роуз теперь настолько сильна, что может сдвинуть церковную крышу, превратить в вино сок из трапезной, ходить по воде. Как может М.М. не видеть этого, глядя с кафедры на их скамью и не замечая племянницу, будто Дженни Роуз уже нет? Будто ее никогда не было?

А Хилди видит Дженни Роуз, даже закрывая глаза во время благословения. Дженни Роуз сидит, сложив руки в каком-то выжидательном жесте. Нога ее рядом с ногой Хилди мелко дрожит. Или, может быть, это нога Хилди дрожит под тяжестью голоса матери и невыносимой умоляющей улыбки отца. В этот момент она все на свете бы отдала, чтобы стать невидимой для всех, как Дженни Роуз. Такой же сумасшедшей путешественницей.

В понедельник приходит почта с письмом от родителей Дженни Роуз. Хилди вытаскивает конверт из общей пачки. Майрон наблюдает за ней, переминаясь с ноги на ногу. Ему очень неуютно в одном доме с Дженни Роуз.

Все выходные он тренировался — писал две короткие фразы, стараясь копировать почерк в старых письмах. Хилди осторожно открывает конверт над горячим чайником. Свет в спальне включается, выключается, опять включается. Хилди чувствует, как ее затягивает в чайник, в горячую воду. Можно утонуть… там так глубоко, а она становится все меньше и меньше… она испуганно встряхивает головой.

Они спускаются в нижнюю комнату и залезают под стол, где Хилди торопливо просматривает письмо. Майрон, собравший уже целую коллекцию самых разных стержней, тонкой черной пастой приписывает постскриптум: «Нам так не хватает тебя, милая Дженни. Пожалуйста, приезжай скорей».

— Совсем не похоже, — говорит он, протягивая письмо Хилди. Она кладет его обратно в конверт и заклеивает. Какая разница, похоже или нет — Дженни Роуз все равно готова ринуться к ним. Дело не в почерке, понимает вдруг Хилди. Просто ей нужен свидетель, свидетель тому, что сейчас произойдет.

— Я видел твоего отца, — сообщает Майрон. — Он ночевал у нас дома.

— Папа уехал на конференцию.

— Он всю ночь был у нас. Когда я собирался в школу, он спрятался от меня. В комнату матери.

— Все ты врешь! Папа уехал в Висконсин! Он нам звонил из гостиницы. Как он мог ночевать у вас, если был в Висконсине? По воздуху переместился, что ли?

— Ну, ты же веришь, что Дженни Роуз может переместиться в Индонезию, — усмехается Майрон. Щеки у него становятся ярко-красные.

— Убирайся отсюда. — Хилди прижимает ладонь к ноге, чтобы ему не врезать.

— Ты совсем съехала с катушек. Как твоя Дженни Роуз. — Майрон вылезает из-под стола и уходит, изо всех сил выражая презрение затылком и спиной.

Оставшись одна, Хилди раскачивается вперед-назад, держа в руке письмо, будто нож, и думает о Дженни Роуз. Как она будет исчезать?

Неравнодушная к театральным эффектам, Хилди надеется, что ее труды увенчаются ярким финалом. Что Дженни Роуз предстанет перед ней в своем истинном обличье. Что она наконец увидит таинственное существо, которое, по мнению Хилди, живет в ее двоюродной сестре, как в стакане воды живет целый океан. Что глаза у этой странной девочки вспыхнут молниями, а голос загрохочет, как гром, что она вылетит в окно и облачком дыма растворится в воздухе. Должна же Дженни Роуз чем-нибудь отплатить Хилди за ее доброту — за честно разделенную пополам комнату, за подделанное письмо, за возможность вернуться к родителям.

В доме сейчас никого. Джеймс, которому два месяца назад исполнилось семнадцать, ушел регистрироваться в призывную комиссию. Папа еще в Висконсине (Майрон такой враль!), а мама в церкви. Минут через десять Хилди отдает письмо Дженни Роуз, по-прежнему лежащей на кровати.

Хилди садится напротив и смотрит, как сестра открывает конверт. Похоже, расчет был неверен, постскриптума мало… Дженни Роуз просто сидит, склонившись над письмом. Не вскакивает, не кричит, ничего ТАКОГО не делает. Просто сидит, опустив глаза в исписанный листок на коленях.

Потом Хилди замечает, как крепко сестра держит этот листок. Потом Дженни Роуз поднимает голову — лицо ее светится от радости. Глаза горят зеленым огнем, даже воздух вокруг нее искрится. Хилди чувствует знакомый запах дождя и раскаленного металла.

Дженни Роуз встает. За ней, как плащ, тянется струящийся жар. Слышится нарастающее жужжание, словно в комнате роятся невидимые пчелы. У Хилди волосы встают дыбом. Шкаф с шумом распахивается, в столах выдвигаются ящики, и все содержимое сыплется на пол. Одежда со свистом взлетает, хлопая рукавами по потолку. Учебники раскрываются и порхают вокруг, как летучие мыши, апельсины из синей вазы на ночном столике взмывают вверх и кружатся вокруг Дженни Роуз, все быстрее и быстрее. Хилди поспешно пригибается — тюбики губной помады выскакивают из ящика и устремляются к сестре, как маленькие серебристо-оранжевые, черно-розовые пчелы. Все вокруг жужжит и летает, ни одна вещь не стоит на месте. И тут…

— Какой разгром, — говорит Дженни Роуз. Отрывает от конверта уголок с маркой и протягивает Хилди. Соприкасаются только их пальцы, но Хилди отбрасывает назад, будто от провода под высоким напряжением, и она плашмя падает на постель.

Дженни Роуз идет в ванную. Хилди успевает заметить, что ванная полна воды, в которой плавает маленькая детская лодочка (неужели Дженни Роуз могла играть с такой?) Зеленая вода перехлестывает через край, льется на ноги Дженни Роуз. «Осторожно!» — кричит Хилди. Дверь закрывается. Воздух в комнате теряет свою искрящуюся плотность. Раздается резкий хлопок. Волшебство свершилось, в ванной пусто: Дженни Роуз вернулась к родителям. Хилди сползает на пол и вдруг разражается слезами, прикидывая, когда М.М. вернется домой. Потом потихоньку начинает убирать комнату.

Это первое и самое загадочное из трех исчезновений. Никто не заметил, что Дженни Роуз куда-то делась. Через два месяца Джеймс уезжает в Канаду. Бежит от призыва, ни слова никому не сказав. Хилди находит короткую сухую записку: он боится, он не будет заканчивать школу, он любит их, но они ничем не могут помочь. Пожалуйста, ухаживайте за рыбками.

Когда мистер Хармон уходит из дому, Хилди уже принимает как должное, что жизнь — череда внезапных исчезновений, расставаний без прощальных слов. Когда-нибудь и она исчезнет. Иногда Хилди даже с нетерпением ждет возможности освоить этот трюк.

Ее вдохновляет мысль о лучшем месте, куда попадает исчезнувший человек. Это небеса М.М., это Канада Джеймса, это объятия Мерси Орцибел, которая каждый день говорит мистеру Хармону, что он самый красивый, самый веселый, самый интересный человек во всем мире. Это зеленое озеро на фотографии, присланной Дженни Роуз с острова Флорес.

На этой фотографии Дженни Роуз сидит между мамой и папой в смешной белой лодочке с красным глазком на борту. А с обратной стороны — таинственная надпись. В конце она смазана, там мог быть вопросительный знак. Пунктуация неразборчива. «Здесь хорошо. Вот бы тебя сюда».

Вот бы тебя сюда?

БАЛ ВЫЖИВШИХ

1. Дорога

Они уже три дня ехали вместе в машине Джаспера, когда впереди показалось темное горло туннеля, ведущего во фьорд Милфорд-Саунд. Серена что-то рассказывала. Что Джаспер узнал о ней за эти три дня? Что у нее аллергия на пчел. Что она не носит трусиков. Что она говорит без умолку (и порой очень странные вещи). Что она из Питтсбурга. Все-таки голос Серены хоть немного притуплял тоску по дому.

Джаспер ехал по неправильной стороне дороги, по острову, висящему вверх тормашками в нижней части глобуса, где вода в раковине закручивается не в ту сторону, где Рождество отмечают на пляже, а снег идет летом, которое у них зима. В таком месте девушка из Питтсбурга — то что надо. Как надежный якорь. Всем, кого одолела ностальгия, надо выдавать по одной.

— Ты мне в баре сказал такую интересную штуку, — щебетала Серена. — Ну, помнишь, когда мы встретились?

Джаспер не ответил, только скорчил гримасу. У него болел зуб.

— Бедняга, — посочувствовала Серена.

Теперь они ехали по улице Дисаппиринг Маунтин. То и дело попадались рощи капустных деревьев с листьями, похожими на мечи. Дорога виляла между серыми валунами, а впереди карабкалась по склону маленькая красная машинка — как игрушка на ниточке.

— Я в Окленде болтала с одним парнем, который был в Милфорд-Саунд, — сказала Серена. — Такое ощущение, говорит, будто стоишь на краю света. Забавно — я уже где-то с ним пересекалась, кажется, в Токио. Когда начинаешь путешествовать, везде натыкаешься на одних и тех же людей. Только имен не запоминаешь. Смотришь на кого-нибудь и говоришь: «Мы с вами нигде не встречались? Это не вы были тогда в Амстердаме, в ресторане, где аквариум для живой рыбы?» Потом царапаете адреса и телефоны на каких-то обрывках и тут же их теряете. Ну и пусть, рано или поздно еще раз столкнетесь. Мир не такой уж большой, как кажется, — вздохнула она.

На следующий день они не успели вовремя освободить номер в студенческой гостинице городка Те-Анау, потому что Серена проспала до полудня и решила принять душ. Горячей воды не было, но она все равно долго сидела в ванной — писала в своем дневнике. Только бы не обо мне, подумал Джаспер. Отправившись за аспирином от зубной боли, он взял путеводитель и спросил у дежурного за стойкой дорогу до ближайшего магазинчика, но все-таки умудрился потеряться. На обратном пути гостиницы не обнаружилось, пришлось обращаться к какой-то девушке в красной курточке. Когда Джаспер вернулся, Серена сидела на постели и подписывала почтовые открытки. Вокруг валялась ее одежда, книжки и прочие вещи. В гостиничном номере она была совсем как дома, будто годами жила здесь. Но вот все сложено обратно в рюкзачок — чик-чик — и комната опять стала пустой и сиротливой: унылая стандартная постель, стол, смятые простыни.

Перед выездом из Те-Анау заехали пообедать в кафе. Джаспер есть не мог, но заплатил за обед Серены. Она флиртовала с барменом — совала в рот темный локон и медленно вытаскивала. Мокрая прядь блестела между пухлых красных губ черной ленточкой. Бегу из дома, сказала она бармену, хочу объехать вокруг света. Буду ехать и ехать, пока не надоест. А тут, в Новой Зеландии, пиво вкусное. О Джаспере, который стоял рядом, она не сказала ни слова, хотя ладошка ее уютно устроилась у него в кармане.

После поворота на Милфорд-Саунд им не встретилось ни одной машины. И неудивительно — всю дорогу из Куинстауна в Те-Анау прогнозы погоды были прямо-таки устрашающими. Джаспер предпочел бы сразу направиться к восточному побережью, к Данидину, чем давать такой крюк на запад, к фьордам, но у Серены было огромное желание увидеть Милфорд-Саунд, а ее огромным желаниям мало кто мог противоречить.

Два дня назад он сидел ночью в постели, мучаясь зубной болью и глядя, как она спит. В прохладной комнате, пронизанной лунным светом, было очень пыльно, и Джаспер чихнул. На руку упал кусок зуба, правого коренного. Утром проснувшаяся Серена положила обломок в конверт, заклеила и надписала «Зуб Джаспера». Сейчас конверт лежал у него в кармане, а язык то и дело ощупывал дырку и острый скол во рту.

— Я еще ни разу не встречала парня по имени Джаспер, — сказала Серена. — Ты первый. Старомодное имя.

Джаспер посмотрел на нее. Она ответила лукавым взглядом, улыбкой с мокрой черной прядкой в углу рта. Сейчас Серена чиркала по ладони чернильной авторучкой — выходили бледные зигзаги. Ручка была дорогая, с гравировкой — фамилией Джаспера.

— Серена — имя тоже не распространенное, — осторожно сказал он, стараясь не задевать языком обломок зуба. — Джаспером звали младшего брата бабушки. Он погиб на войне.

— А меня назвали просто так, не в чью-то честь, — сказала Серена. — Вообще-то мне никогда не нравилось это имя. Будто я не человек, а озеро или что-то в этом роде — озеро Плэсид, озеро Серена. Я даже купаться не люблю.

— Я и плавать-то не умею, — Джаспер следил за дорогой.

— Тогда молись, чтобы всегда хватало шлюпок, — Серена медленно прикрыла один глаз. Не похоже на дружеское подмигивание. Джаспер видел ее лицо в зеркале заднего вида. Она положила авторучку на приборную панель.

— Это мне бабушка подарила, — сказал Джаспер. Авторучка была одолжена Серене еще в баре, когда они впервые встретились, и до сих пор не вернулась к нему, хотя на следующий день он купил ей другую, шариковую. Еще он купил Серене ярко-красную помаду, почему-то показавшуюся интересной, шоколадку и пластмассового динозаврика — она сказала, что не любит цветы. Джаспер толком не знал, что лучше дарить девушке, с которой знакомишься в баре. Но динозаврик ей понравился.

— У меня не было бабушек, — сказала Серена. — Вообще ни одной. Ни мамы, ни сестер, ни братьев, ни родных, ни двоюродных. Никаких. У меня всегда был дефицит родни. Неурожай. Хотя как-то раз я притащила домой котенка, и отец разрешил его оставить.

Этот котенок был единственным родственником, который меня любил. Твоя бабушка тебя любит?

— Ну да. Я в нее ушами пошел, так все говорят. А зубы мне достались от отца, такие же никудышные.

— Мой отец умер. И котенок тоже.

— Бедная, — сказал Джаспер.

Серена пожала плечами, отвела подальше от глаз исчирканную ладонь и принялась рассматривать рисунок. Похоже на карту, подумал Джаспер — острые горные пики, четкие линии дорог. Серена сунула палец в рот и стала аккуратно стирать эти линии, одну за другой.

— Уши у тебя ничего, симпатичные.

Радио то включалось, то выключалось. Сплошные помехи. «Аномальный снегопад… никогда не случавшийся в это время года… группа альпинистов на горной тропе Милфорд… не выходила на связь уже… между приютами Дамплинг и Доубой… партии спасателей…» — и дальше только треск. Джаспер выключил радио.

— Зря напрягаются, — сказала Серена. — Сейчас все равно уже никого нет в живых, лежат где-нибудь под лавиной. Тела найдут недели через две, когда стает снег, — голос у нее был почти веселый.

По обеим сторонам дороги лежали высокие сугробы. Через каждые пятьсот метров попадались черно-желтые знаки: «Опасно! Зона схода лавин. Не останавливаться!» Все надписи были одинаковы, но Серена все равно читала их вслух, копируя то мультяшного охотника Элмера Фадда, то актера Хэмфри Богарта, то игривое новозеландское мурлыканье бармена.

— Осторожно, Кристофер Робин Гуд! Впереди роботы-киллеры, марсианские цунами. И немецкие туристы. Ни в коем случае не останавливайтесь! Не опускайте стекла, не кормите львов! Не выходите из машин, не открывайте двери. Не подбирайте голосующих — ой, это запоздалое предупреждение!

Небо, ровное и голубое, как фарфоровая тарелка, весь день тяжело нависало над частыми зубами гор. Дорога закладывала между скал лихие витки, машина послушно их повторяла. Солнце клонилось к закату. Они стали вползать на очередную горную гряду, и как раз в том месте, где машина должна была встретиться со скользящим вниз солнечным шаром, показалась черная булавочная головка — туннель, который ведет в Милфорд-Саунд. Постепенно булавочная головка стала небольшой дверцей, а дверца — разверстой пастью, поглотившей сначала дорогу, потом машину.

Серена читала статью о тоннеле в путеводителе Джаспера.

— Работы начались в 1935. Двадцать лет строили, представляешь? Почти миля в длину. Во время подрывных работ из-за обвалов погибли четыре человека. Гору надо называть Бабушкой, проявлять уважение. Понятно? Включи фары.

После розовато-серой дымки снежных заносов разом наступила темнота. Дорога шла вверх под углом сорок пять градусов, машина с трудом одолевала крутой подъем. Свет фар, почти зловещий в темноте, отражался от стен туннеля. Стены были неровные, громоздились вокруг дороги черными мокрыми выступами. На них конденсировалась влага. Сквозь шум двигателя Джаспер слышал шлепанье тяжелых капель, падающих на камни. Он снова тронул языком обломок зуба.

— Бабушка-бабушка, почему у тебя такой длинный темный тоннель? — вздохнул он. Над ними нависла громада горы с аномальным снегом на черных скалах, под одежду неумолимо вползал сырой душный воздух подземелья. Навалилась жуткая тоска, голова закружилась, Джаспер почувствовал, что погибает. Падает, словно камень в черный холодный колодец.

— Привет путешественникам! Добро пожаловать в Бабушкин Тоннель Любви. — Серена лукаво скосила взгляд и положила длинную белую ладонь ему на колено. Джаспера волокло вниз, задыхающегося, задавленного. Зуб жалобно скулил, как побитый пес. Даже взгляд черных глаз Серены, улыбка на ее тонком лице стали невыносимой тяжестью.

— С тобой всё нормально?

Джаспер покачал головой.

— Клаустрофобия, — еле выговорил он. Нога едва держалась на педали газа. Казалось, они летят в темноту и вот-вот врежутся в черную стену, в толстую дверь из черного льда. Пришлось остановиться.

— Садись за руль, — сказал Джаспер, открывая дверцу онемевшими руками и с трудом обходя машину. Серена перелезла на место водителя, а он сел на пассажирское, еще теплое после нее. Закрыть дверь стоило неимоверных усилий.

— Быстрее, Серена. Пожалуйста.

Она ехала быстро, но аккуратно, все время разговаривая с ним.

А ты не говорил, что у тебя клаустрофобия. Повезло тебе, что я подвернулась. Ничего, сейчас выберемся.

Машина вылетела наружу, в ночь. Ночная темнота отличалась от темноты тоннеля только грязными сугробами в свете фар, и все-таки Джаспер сразу почувствовал, что чудовищная груда камня перестала давить на него, и тронул языком замолчавший зуб.

— Стой.

Выбравшись из машины, он упал на четвереньки у обочины. Его вырвало. Джинсы испачкались в снегу.

— Кажется, теперь все в порядке, — сказал он, забираясь обратно.

— Твой ход, приятель, садись за руль. До отеля осталось минут сорок. Не промахнешься. Тут только одна дорога и только один отель.

Под колесами хрустели, как стекло, обледеневшие сосновые шишки. Дорога пошла в крутой спуск.

— В путеводителе нет ничего про отель? — спросил Джаспер.

— А, с отелем вышла целая история. Забавно. Когда я позвонила забронировать номер, там сказали, мест нет, все уже заказаны. Будет что-то вроде клубной вечеринки. Но я стала их уговаривать, сказала, мы издалека, они даже не представляют, сколько мы проехали. — Серена оперлась ногой о приборную панель и положила голову на плечо Джаспера. В зеркале плавала ее самодовольная улыбка.

— Значит, мест нет? — он подогнал машину к обочине и снова остановился. Устало положил голову на руль.

— Остановка третья, — сказала Серена. — Придется пойти пописать.

— Так есть там места или нет?

— Не волнуйся так. Пожуй резинку. У тебя изо рта пахнет.

Жевать резинку Джаспер не мог, только сосать. Вернулась Серена, и они снова поехали.

— Как твой зуб? Болит?

— Угу. Страшная месть шоколадных конфет.

Ярдов через пятьсот кто-то бросился на дорогу перед машиной. Какое-то животное. Мелькнул тощий хвост поленом. Джаспер ударил по тормозам и вывернул руль. Серена невольно попала рукой ему по лицу, по той стороне, где больной зуб. Джаспер взвыл. Серена треснулась лбом о приборную панель. Машина встала, и, когда дар речи вернулся, Джаспер спросил:

— Ты цела? Мы его не сбили?

— Кто это был? Опоссум? Черт, синяк будет.

— Нет, опоссум вряд ли. Для опоссума он слишком крупный. Может, олень?

— В Новой Зеландии не водятся олени. Тут единственное млекопитающее — летучая мышь. А так — только мы, бедные невинные сумчатые. Сумчатые!

Она даже фыркнула от смеха. Джаспер с изумлением увидел слезы у нее на глазах. Серена так хохотала, что ни слова не могла выговорить.

— Какие сумчатые? Это я сумчатый? Ты надо мной смеешься, что ли?

— Нет, глупый ты млекопитающий, — она хлопнула его по плечу. — Это опоссум сумчатый — носит детенышей в таком кожистом мешке. Просто слово очень смешное — сумчатый! Я когда его слышу, всегда ржу до упаду, не могу удержаться. Как «помочи» или «копчик».

Джаспер в этом слове не видел ничего такого уж уморительного, но на всякий случай тоже посмеялся.

— Сумчатый. Ха.

— У тебя кровь изо рта. — Серена все еще хихикала. — Ну-ка, — она достала из рюкзачка грязную бумажную салфетку, лизнула и приложила ему к нижней губе. — Дай-ка я сяду за руль.

— Может, это была собака, — сказал Джаспер.

На дороге больше никто не появлялся.

2. Приезд

Фьорд Милфорд-Саунд, как брошенный кем-то ботинок, врезается в брюхо Южного острова на двадцать два километра. В ботинке плещется Тасманово море, неспокойное, темное и холодное. Абель Тасман, первый европеец, ступивший на новозеландский берег, поспешил убраться оттуда, когда несколько человек из его команды были съедены аборигенами. За спиной он оставил бухту Брейкси, фьорды Даубтфул, Джордж и Милфорд-Саунд, до которого теперь можно добраться и по морю, и по суше: пешей тропой Милфорд-Трек и автомобильной дорогой через туннель Хомер.

Зимой дорога иногда становится непроходима из-за лавин и снежных заносов. Да и летом бывают внезапные снегопады, иногда даже бураны. Сейчас лето или зима? На земле лежал снег. Болел зуб. Джаспер не помнил, какое тут время года.

«Милфорд-отель» оказался высоким белым зданием в колониальном стиле. С верандой, как раз для теплой декабрьской погоды. Из окон фасада открывается вид на Митру, горный пик 1695 метров высотой, смотрящийся в воды фьорда. К широкой луговине за отелем спускаются скалы пониже. Автодорога заканчивается у парадного входа, а у заднего крыльца начинается пешеходная тропа.

Что бывает, когда человек приходит на край света? Иногда он попадает на праздник;. На праздник, который начался уже очень давно. Музыка, свечи, напитки, танцы. Странные вещи творятся на таких праздниках. Это ж край света, в конце концов.

За отелем небольшая автостоянка. Уже почти полная, к огорчению Джаспера. Слышался джаз. Обе стеклянные двери были открыты, можно заглянуть в танцевальный зал. Там было полно народу. Кто-то танцевал, кто-то ужинал за маленькими столиками. Кто-то низким задушевным голосом пел: «Я, увез бы, тебя, на лодчонке, в Китай». Праздничный шум — позвякивание ножей и вилок, звон бокалов, джаз, пение, — лился наружу сквозь двери, открытые в сторону пешеходной тропы, где стояли Джаспер с Сереной.

И зуб, и все тело тяжело заныли на свежем холодном воздухе. Джаспер с сомнением оглядел Серену, ее спутанные кудряшки, разделенные на пробор как раз над свежим фиолетовым синяком. Ее джинсы, кое-где протертые до дыр. Сам он был одет в толстовку с эмблемой их студенческого братства: две собачки сношаются. Кроссовки грязные, а джинсы до сих пор мокрые до колен.

— Серена, — сказал он, — тут праздник какой-то.

— Ну да, я же тебе говорила. Пошли. Я люблю праздники. Всё такое красивое — коктейли, салфеточки, ерунда разная на палочках — как их? — канапе.

Женщины были в вечерних платьях. Мужчины в смокингах. Некоторые в парадных костюмах с широкими матерчатыми поясами. Зуб опять заболел. Серена обернулась и скорчила сердитую гримасу.

— Пошли, — прошипела она.

— Подожди, Серена. Давай поищем другой вход.

Чем дальше она удалялась от Джаспера — то есть чем ближе подходила к дверям — тем сильнее наваливался на него груз горы над тоннелем. Зуб теперь словно тыкали раскаленной иглой. Как альпенштоком. Джаспер бросился за своей спутницей.

У открытых дверей их встретил высокий мужчина, одетый в черный костюм. Лицо покрыто буйной растительностью.

— Вот и вы, — сказал он. Костюм старомодный, с узким крахмальным воротничком. Улыбка такая, будто Серена с Джаспером старые знакомые, которых он давно не видел. Красные губы в черной бороде казались накрашенными.

— Вы нас ждали? — спросил Джаспер.

— Конечно, — он все еще улыбался. — Леди так настойчиво просила приготовить вам комнату.

Серена лукаво посмотрела на Джаспера.

— Ну хоть одна свободная комната у вас наверняка есть!

— Да, мы подготовили для вас кое-что. Заходите скорее, погода ужасная. Меня зовут мистер Доннер.

— Я Серена Силкерт, а это Джаспер Тадд.

Мистер Доннер протянул руку. Ладонь у него была не теплая и не холодная, и пожатие самое обычное, не вялое и не слишком сильное, но Джаспер поспешно выдернул руку, будто коснулся угря или ожившего камня. Мистер Доннер еще раз улыбнулся ему, взял под руку Серену и повел в отель.

Они вошли в танцевальный зал. Как раз в этот момент музыка смолкла, гости обернулись в сторону Джаспера и Серены. Сквозняк сорвал с оркестровых пюпитров ноты и потащил по полу. Какая-то женщина засмеялась.

Танцевальный зал был прямоугольный, и в стене напротив окон горели два огромных камина. Тихо гудело пламя, прогоравшие дрова издавали тоненький ноющий стон. Странная тишина постепенно заполнилась другими звуками — шелестом одежды, стуком ботинок, короткими репликами — гости собирали разлетевшиеся ноты. Огоньки свечей на столах трепетали от ветра, рвущегося в открытые двери. При желтом масляном свете свечей лица, казалось, плавали в темноте, как белые маски. Рядом с Джаспером остановился какой-то мужчина, они обменялись вежливыми улыбками. Зубы во рту незнакомца были сточены до острых обломков. Джаспер отшатнулся. Щеки у всех пылали, глаза блестели — «Бабушка-бабушка, почему у тебя такие большие глаза?» За каждым, как хвост, тянулась длинная тень и корчилась в свете каминов.

— Кто здесь у вас собрался? — спросил Джаспер.

— Вы американец, да, мистер Доннер? — спросила Серена.

— Да, — он еще раз оглядел их. Взгляд задержался на лбу Серены. — Во-первых, почему бы вам не освежиться с дороги? Мы вас поселили наверху, в комнате 43. Ключи уже там, в дверях, — сказал он почти извиняющимся тоном, протягивая листок со схемой прохода. — Боюсь, в отеле не очень легко сориентироваться. Главное, когда подниметесь, все время поворачивайте налево. Ну, удачи.

Джаспер шел за Сереной сквозь переплетение лестниц и коридоров. Иногда лестницы вели к дверям, иногда двери к лестницам. Снаружи здание казалось куда проще, совсем не таким большим и запутанным. Серена шагала уверенно, на каждом повороте сверяясь со схемой; Джаспер ковылял за ней, боясь, что отстанет и никогда не найдет дорогу к комнате или обратно в танцевальный зал. Выцветший красный ковер под ногами был усеян осыпающейся штукатуркой. Серена что-то бормотала под нос, глядя в листок со схемой. Налево, налево, еще раз налево.

Следуя за Сереной, Джаспер испытывал какое-то странное ощущение, дежа вю. Так же он шел когда-то за бабушкой — впереди маячил высокий, туго закрученный пучок полуседых волос. Они куда-то шли вдвоем, куда, Джаспер уже не помнил. Он был маленьким мальчиком. Джаспер все больше задумывался и отставал; вдруг его спутница обернулась — белое лицо Серены с синяком на лбу — высунулась из-за угла и сказала:

— Быстрее. Я в туалет хочу.

Наконец они вышли в коридор с комнатой 43, хотя номерных табличек на дверях не было. В одной из комнат кто-то расхаживал взад-вперед и громко сопел. Джасперу показалось, что они миновали эту дверь как-то крадучись, а невидимый постоялец стал дышать тише, словно притаился. Джаспер представил огромного толстяка, прильнувшего к замочной скважине.

Последняя комната, видимо, и была сорок третьей — в двери тускло поблескивал ключ. Сама дверь была такая узкая и низенькая, что Джасперу пришлось пригнуться. В комнате оказался наклонный потолок, а посередине стояла двуспальная кровать с большими подушками и стеганым одеялом, продавленная в центре, как осевший свадебный торт. Пахло сыростью. Джаспер сбросил рюкзак.

— Видела, какие зубы у того, в смокинге?

— У мистера Доннера? Нормальные. Кстати, как твой зуб?

— Там, в коридоре, за дверью кто-то сопел. Ты слышала?

Серена взяла его за плечи и встряхнула.

— Джаспер, приляг. Ты же весь день ничего не ел.

— Странный какой-то отель, — он сел на кровать и плюхнулся на спину, свесив с краю ноги в ботинках.

— Просто это другая страна. — Серена стянула через голову свитер. Под ним ничего не было. Чуть ниже ключицы тянулся толстый розовый шрам. На левой груди остался легкий след, будто от укуса.

— Это я тебя так, — сказал Джаспер.

— А-аа… ну да. Может, и зуб свой ты об меня сломал.

— У тебя шрам…

Ночью он провел пальцем по этому шраму, Серена медленно вздохнула, улыбнулась и прошептала: «Теплее, еще теплее», и он укусил ее — хотел попробовать, какая она на вкус, оставить на ней свой след, пусть и недолгий.

— Шрам? Я думала, ты у нас вежливый, не будешь спрашивать. Это после пожара. Сгорел дом моего отца. Пришлось выбить окно, и я упала на осколки.

— Ужас какой, — Джаспер снова протянул руку погладить розовый рубец — вдруг эффект будет тот же, что и ночью, — но Серена стояла слишком далеко. Или он лежал слишком далеко.

— Никакой не ужас. Я успела вытащить деньги из тайника под раковиной. Всегда заглядывай под матрас и под раковину. Ты будешь переодеваться в чистое? — Серена достала из рюкзака какую-то бархатную кофточку.

— Нет, самые чистые у меня эти джинсы.

Но Джаспер все-таки вытащил свитер и надел поверх тонкой толстовки. Он лежал на кровати и смотрел на Серену. У нее был совершенно домашний вид, даже здесь, в этом странном отеле. Интересно, каким был ее настоящий дом в Питтсбурге? Джаспер представил: комната охвачена огнем, а она сидит, уютно устроившись на горящем диване, смотрит горящий телевизор, на коленях котенок — сплошной комок пламени. В руках у Серены карта, он только сейчас разглядел, целый атлас с картами. Огонь пожирает дороги, города, континенты, всю навигационную информацию. Теперь они уже никогда не вернутся домой. Джаспер открыл рот и вдохнул, еще, еще, как можно глубже.

Серена потянула его за ногу, он сел и нащупал в кармане аспирин. Высыпал в ладонь горсть таблеток, проглотил одну за другой. Еще в кармане лежал конверт с зубом. Серена взяла его у Джаспера, распечатала, поддев уголок. Подержала в ладони кусочек зуба и вдруг бросила себе в рот.

— Фу-у! Ты что? — воскликнул Джаспер. Но почему-то ему было… почти приятно.

— Вкусно. Как леденец. У-мм. Хочешь, спускайся. Бери карту, не жди меня, я не потеряюсь. Пойду быстро душ приму, — она даже не стала закрывать дверь в ванную.

В коридоре Джаспер принялся изучать схему отеля, изо всех сил прислушиваясь — что делает таинственный постоялец, сопевший за одной из соседних дверей? Но слышалась только музыка, очень отдаленная. В конце концов Джаспер решил ориентироваться на нее и углубился в лабиринт лестниц, дверей и холлов. Краешком глаза он все время видел непонятное существо, которое чуть не сбил на дороге в отель, — оно кралось рядом, сутулое, безволосое, злое. И вдобавок горело. Желто-красные язычки холодного пламени курчавились у него на спине, как шерсть, и падали на ковер. Бабушка, семенившая где-то сзади, аккуратно сметала их веничком в совок. «Вывели бы пса-то, — услышал Джаспер ее голос, — не приучен ведь совсем к дому». Где-то наверху со скрипом открылась дверь, громко хлопнула и опять открылась.

В зале накрыли новый столик на двоих. Джаспер сел спиной к камину. Мистер Доннер танцевал с грузной женщиной в красном. По стене двигались длинные черные тени гостей, на лицах играли красные блики. На кого бы Джаспер ни посмотрел, все отводили взгляд. Но он был уверен — его рассматривали. Зря он не принял душ. Или хотя бы не причесался.

Жар от камина грел затылок, уютный треск и посвистывание дров навевали дремоту, но ледяной сквозняк из открытых дверей холодил висок и щеку. Джаспер наполовину мерз, наполовину горел. Может, вернуться в номер? Нет, там примерно то же самое: холодные сырые простыни, а между ними липкая теплая Серена. Джаспер представил глухие стены комнатки и содрогнулся. Нет, лучше уж сидеть здесь, между камином и распахнутыми окнами.

В ближайшем окне, будто в рамке, была гора — тупоконечная и кривая, как сточенный зуб. По склону ползла цепь огоньков. Джаспер заметил, что гости внимательно следят за ними.

Откуда-то из-за камина появился официант и стал накрывать еще один стол. Поставил семь приборов, снова исчез. Джаспер перевел взгляд на гору в окне, посчитал огоньки на склоне. Язык опять потянулся к сломанному зубу. Музыканты наяривали на инструментах, танцоры двигались все быстрее и быстрее, стуча каблуками по паркету, вертясь и извиваясь, как пламя в камине.

В зал вошла Серена. На ней было черное облегающее платье и безвкусные фиолетовые колготки. Волосы вымыты, синяк на лбу замазан тональным кремом. Лицо под слоем пудры стало нежно-белым, как слоновая кость. На губах дурацкая ярко-красная помада. «Чтоб вкуснее поцеловать тебя, дорогая», — сказал кто-то из гостей.

Джаспер встал и отодвинул ей стул.

— Ты замечательно выглядишь, — сказал он.

— А ты дерьмово, — заявила она, подождав, пока Джаспер ее усадит. — Как твой зуб? Всё болит? Ты есть можешь?

— Не знаю. Вот вина выпью с удовольствием.

Серена положила ему на лоб прохладную ладошку.

— Бедный зайчик! Ты весь горишь.

Мистер Доннер вышел из круга танцующих. Взял стул от накрытого для семерых стола и присел к Джасперу с Сереной. Он тяжело дышал, изо рта язычками сырого теплого пламени вырывался пар.

— Как вам комната, подходящая? — спросил он.

— Прекрасная комната, — Серена протянула руки к камину поверх скатерти. — Как здорово — живой огонь!

«Чтобы повкуснее зажарить тебя, дорогая», — подумал Джаспер и снова тронул языком зуб.

— Из каких мест приехали ваши гости? — спросил он.

— Вот первое блюдо несут, — сказал мистер Доннер. — Официант поставил перед ними тарелки с густым красным супом и налил вина в бокалы. — Некоторые — очень издалека. Мы каждый год собираемся. Празднуем победу человеческого духа в стихийных бедствиях и сложных ситуациях. Мы все путешественники — кто-то прошел по опасным местам, кто-то выжил в неудачной экспедиции или в кораблекрушении. Есть тут вдовы, вдовцы и сироты, уцелевшие после катастроф и рухнувших браков. Это 143-й Бал Выживших.

— Как интересно, — сказал Джаспер.

Серена ерзала на высоком стуле.

— У вас такое знакомое лицо, — сказала она мистеру Доннеру. — Мы уже где-то виделись?

— С кем только мы не видимся — множество людей встречаешь, когда ездишь, — он глотнул из бокала. — Сейчас мы ждем еще одну партию гостей. Опаздывают немного.

— И поэтому окна открыты?

— Да, мы надеемся, что они услышали оркестр. Музыка лучше всего подбадривает людей. Только бы им удалось спуститься без новых несчастий.

— Вы о пропавших альпинистах, да? — спросила Серена.

— Их было двадцать три, — сказал Джаспер. — А приборов принесли семь.

Мистер Доннер пожал плечами.

— Попробуйте суп, мистер Тадд.

Джаспер съел ложечку. Суп оказался теплый, очень соленый и обжигал горло перцем.

— Я просто умираю с голоду, — Серена вскоре показала им пустую тарелку. — У Джаспера зуб раскололся, но он боится идти к врачу.

— Да нет, всё нормально, — сказал Джаспер. — Я подожду до Окленда. — Он тут же представил себе оклендского стоматолога — добродушный дяденька в возрасте, с тщательно подстриженными усами и мягкими ручками. Добрый доктор, который до сих пор делает обезболивание веселящим газом. А может, зуб сам вырастет.

На второе были большие куски жареного мяса, какое-то зеленое желе и морковь с тростниковым сахаром. Густой душистый пар ударил в нос Джасперу. Он порезал морковь и принялся есть ее ложкой.

— Вообще-то я не очень проголодался, — сказал он.

— После ужина, — сказал мистер Доннер, — мы сядем у камина и будем рассказывать разные истории, случаи из жизни. Надеюсь, вам нравится слушать такие рассказы.

— Страшные истории! — воскликнула Серена. — Прямо как в скаутском лагере! Я всегда любила ходить на костер!

Официант снова налил вина в бокал Джаспера. Он не помнил, как осушил его. «Чтобы лучше выпить тебя, дорогая», — пробормотал сломанный зуб. Джаспера не отпускало какое-то странное, подозрительное чувство, инстинкт подсказывал — лучше уехать. Или хотя бы подняться в номер и лечь спать. Но там его опять ждет темнота и душная тяжесть тоннеля, ну, в лучшем случае гробоподобная комнатка без окон с унылой продавленной кроватью. Джаспер сделал еще глоток из бокала, чтобы хоть как-то подкрепить себя. Оркестр заиграл новую песню. Кажется, что-то очень знакомое. Может быть, «Осенние листья». А может быть, гимн.

— Вы давно путешествуете вместе? — спросил мистер Доннер.

— Вовсе нет, — рассмеялась Серена. — Мы познакомились три дня назад в баре, в Квинстауне. Мы с Джаспером оба путешествуем вокруг света, только в противоположные стороны. Я уже заканчиваю, в следующий вторник лечу на Гавайи, потом должна вернуться домой. А у Джаспера это только вторая остановка.

— Я, наверно, вернусь с тобой домой, в Америку, — сказал Джаспер.

— Не говори глупостей, — махнула рукой Серена, но ее нога под столом скользнула между его ступней и дружелюбно толкнулась. — Я всю жизнь стараюсь быть подальше от дома, подальше и подольше. Да и дома у меня больше никакого нет. Сгорел.

— Как это грустно, — сказал, улыбаясь, мистер Доннер.

— Да нет, — сжала губы Серена. — Я сама его сожгла, только не люблю об этом говорить.

Джаспер смотрел через стол на свою спутницу, которую встретил в баре три дня назад. Разве она похожа на девушку, способную сжечь собственный дом? Хотя он с трудом представлял, как может выглядеть такая девушка. Как называется цвет помады? Глупое такое название… что-то вроде «Скушай меня» или «Рубиновая смерть», или «Пурпурное наслаждение». А может, «Пожарная машина».

— Что? — сказала Серена. — Все еще хочешь вернуться со мной домой? — и провела ладонью ему по ноге, слегка сжимая колено. — Джаспер не из тех, кто заранее что-то планирует. Он вообще не предусмотрительный — ни в дороге, ни при случайных знакомствах в барах. Надо быть осторожнее, горе ты луковое, — обернулась она к Джасперу, — вдруг я оказалась бы с приветом? Но нет, он совершенный раздолбай. Зато везучий. Например, заполнил бланк в турагентстве и выиграл кругосветное путешествие.

— Вот как? Да вы счастливчик, — сказал мистер Доннер.

На тарелке у Серены осталось только лужица растаявшего желе.

— Когда Джаспер рассказывал мне эту историю с выигрышем, я думала, это фишка, специально чтобы клеить девушек. Там такой вопрос был: «Почему вы хотите объехать нашу планету?» И он написал: «Если насквозь не пройдешь, придется в обход»! Умора, правда?

— Правда, — сказал Джаспер, стараясь говорить внятно. — Грустно, но правда.

Серена улыбнулась ему.

— А мне вот совсем не на что жаловаться. С Джаспером ездить классно! Он мне подарил динозаврика. Стегозаврика. Спасибо, Джаспер!

— Да не за что.

Джаспер очень хотел сказать что-нибудь важное, интересное, объяснить, как для него на самом деле важно это путешествие, что он знает, — если долго ехать, однажды в конце концов попадешь в замечательное, волшебное, самое красивое на свете место.

Зубная боль почти прошла, осталось лишь еле заметное подергивание. Оно доносилось будто издалека, наверное, даже из другой страны. Из какого-нибудь всеми забытого угла, где он когда-то застрял на пару дней. Джаспер бросил взгляд в окно. Путники были уже на дорожке отеля. Огоньки покачивались взад-вперед, освещая толстый ствол дерева каури и папоротники у крыльца.

— Смотрите, — сказал мистер Доннер, — пришли. Как раз к десерту.

Все гости поднялись со своих мест и зааплодировали. В танцевальный зал вошли пятеро мужчин и две женщины. Они остановились у порога, словно не веря, что их ждали. Глаза их с тоской смотрели на огонь в каминах, на пустые тарелки, на столы, но никто из путников не двигался. Зато толпу гостей бросило к ним, как приливом.

— Извините, — Серена встала и тоже пошла туда. Джаспер смотрел на нее сзади — черные волосы по плечам, рука с засунутой в рот прядью, длинные ноги в фиолетовых колготках. По залу бесшумно ходили официанты, гасили свечи. Джаспер смотрел, как они прищипывают пальцами трепещущие огоньки. Вскоре единственным освещением останутся красные угли в каминах — лампочки в люстрах едва светились, как далекие звезды, и тоже постепенно гасли.

На другом конце комнаты, у дверей, было уже не различить ни Серены, ни вернувшихся альпинистов. Толпа медленно колыхалась сплошной темной массой, словно тень горы, которая вползла в зал сквозь окна и двери. Из оркестра остался сидеть на месте только виолончелист. Положив на пол инструмент, он запихивал в рот скомканные ноты и жевал их — медленно, вслепую вытягивая листы откуда придется, осторожно держа их, будто живые. Люстры совсем погасли, но Джаспер видел лицо музыканта — темный провал рта, мокрые глаза, полные ужаса.

— А где остальные? — спросил он.

Мистер Доннер смотрел куда-то в стол, хмурился и грыз ноготь на большом пальце.

— Иногда люди совершают просто немыслимые поступки, чтобы вернуться домой. Им удается невозможное, происходит чудо. И что, они возвращаются домой? Ничего подобного. Гораздо интереснее путешествовать дальше. Затягивает, знаете ли.

Стеклянные двери закрылись — теперь путники были отрезаны от тропы, от гор, даже если и хотели бы отправиться обратно. Огонь у Джаспера за спиной был едва жив, принося в зал больше таинственных теней, чем тепла, но вокруг становилось все жарче и жарче.

Зуб теперь совсем не болел. От вина и камина по телу разливалось приятная истома.

— Хороший вы человек, мистер Доннер. Иначе зуб меня предупредил бы. У меня еще ни разу не было такой дикой зубной боли. Я ни разу не был в таком отеле, на таком празднике. А все-таки ваше имя я где-то слышал. Зуб мне подсказывает — знакомое имя.

Гости уже шли обратно, в их сторону, к столику на семерых, но Серены не было видно. Толпа совсем поглотила ее. Или проглотила. Виолончелист покончил с музыкой, поднял смычок и, как фокусник, опустил его в дыру горестно раскрытого рта.

— Может быть, имя вам и правда знакомо, — сказал Джасперу бородатый метрдотель, — но с другой стороны, что такое имя? В конце концов имена становятся всего лишь сувенирами. Памятью о местах, где вы побывали. Позвольте, я представлю вам нескольких моих друзей, — он махнул рукой в сторону гостей, идущих к ним. — Вон там миссис Гоморра, это мистер Чрево Китово, мисс Титаник, маленькая мисс Зазеркалье, мистер и миссис Кошмарный Брак, мистер Кувырком с Водопада.

Где-то вдалеке завыл волк. Странно. Что там Серена говорила о местной фауне? Здесь же должны быть одни сумчатые. Тонкий тоскливый звук отдавался у Джаспера в зубе.

Мистер Доннер улыбнулся, сверкнув зубами.

— Я знал голод и холод, много чего видел в дороге, но нет ничего хуже, чем лишиться жизни. Предлагаю тост, мистер Та да,

Оба подняли бокалы.

— За путешествия, — сказал один.

— За жизнь, — сказал другой.

— Кто-то этой осенью едет в Техас, весной многие подаются в Калифорнию и Орегон. Что до меня, то я никуда не собираюсь. Я уже далеко забралась на запад и точно знаю — можно ехать на запад до тех пор, пока не обогнешь земной шар, и ни одно место не покажется подходящим, чтобы остановиться.

Эльвира Пауэр Хайнс, март 1852

ТУФЛИ И БРАК

1. Хрустальная туфелька

Девушка так и не нашлась, но он до сих пор надеется встретить ее. У жены — женщины, на которой он женился, — самая чудесная улыбка на свете. Только вот размер обуви слишком большой.

Эта девушка смотрит на него без улыбки. Косметики явно чересчур. Синие тени, словно по векам малярной кистью прошлись, тушь, помада, блестящая пудра на лице и голых плечах. Дотронешься, и на пальцах останется эта грустная комковатая пыльца. Он не дотрагивается. Соседки, наверно, ей говорили… может, она и сама узнала его. Соседкам платят, чтоб не болтали, но как-то раз на выходе у него все-таки попросили автограф. Он подумал, что бы такое написать. Бумаги не было, и автограф пришлось оставить на обороте какого-то меню. «Я счастливый человек, — написал он. — Я очень люблю свою жену». И подчеркнул слово «счастливый».

Они стоят в крошечной комнатке этой девушки. Обоим неловко. Комнатка слишком маленькая для гостей, а кровать слишком большая. Оба стараются стоять как можно дальше от нее, как можно ближе к стене. На стене висят портреты знаменитостей, вырезанные из газет и глянцевых журналов. Люди там ухоженные и гладкие, как породистые лошади. Стараются выглядеть дорого. Вот лицо жены с ее чудесной улыбкой смотрит на них со стены. Если поглядеть повнимательнее, наверно, он и себя обнаружил бы на этой стене — прижившейся, уже неотъемлемой частью интерьера. Но он не смотрит на стену. Он смотрит на ноги девушки.

Танцевать он никогда особенно хорошо не умел. Женщины в длинных и пышных платьях, вот что его пленяло. Когда они кружатся, шелк и тафта качаются, словно колокола, приподнимаются то с одной, то с другой стороны, открывая нижние юбки. Юбки тоже из шелка и тафты — одна пышная душистая ткань, словно под платьями у красавиц ничего больше нет. Туфельки оставляют на мраморном полу тонкие черточки.

Он ни разу не видел, из чего сделана обувь танцовщиц. Разглядел только потерянную туфельку. Может, они все носят такие. Может, хрустальные туфельки модны в этом сезоне. До чего же крохотные должны быть у нее ножки. А при этом она девушка высокая. Откинулась в танце назад, и с минуту он висел над нею, парил в воздухе. Чувствовал запах ее волос. Высокий затейливый узел бальной прически был у него прямо под носом. Волосы щекотали нос. Теплый запах. Он был так счастлив. По лицу, наверно, блуждала глупейшая улыбка. Ее платье спускалось до самого пола. На подоле, узкой шелковой каемке, были бриллианты, — шелк и камешки шуршали и поскребывали по мраморным плитам, будто хвостики и коготки. Будто по полу бежали мыши.

До сих пор у него остались два этих вопроса. Что у них там, под юбками, кроме шелка и тафты? И — счастье, охватившее его, оно было у всех танцующих?

Большие часы в саду пробили двенадцать, и она вышла — куда? Куда она пошла? Ту девушку он так и не нашел. Он находит других.

Эти девушки (эта девушка, которая стоит перед ним) всегда едва одеты. Прозрачная майка мандаринового цвета, короткая юбка с вырезом по всему бедру, голое тело — крупные груди, приподнятые черным бюстгальтером, руки в мурашках, длинные тонкие ноги, балансирующие на крошечных ступнях, — совершенно не тот вид.

— Прежде всего, — говорит он ей, — давай заглянем в твой гардероб.

В их шкафах всегда находится подходящее платье. Вот и здесь лежит одно, которое никак не ожидаешь обнаружить в таком доме. Это платье-бал, платье-праздник — длинное, без всяких разрезов, с оборочками и кружевами. Розовое платье. Наверно, девушка убежала из дома в своих маленьких башмачках, с рюкзаком, набитым девичьими сокровищами: портреты любимых рок-звезд, школьное бальное платье. И плюшевый тигр со стеклянными глазами, которого он только теперь заметил на красном вельветовом покрывале кровати.

— Как тебя зовут?

Девушка складывает руки на груди оборонительным жестом. Руки у нее в веснушках и, как теперь стало видно, в синяках, будто кто-то неосторожно схватил ее.

— Эмили. Эмили Эппл.

— Пожалуйста, Эмили, надень это платье.

В детстве взрослые обращались с ним двумя способами. Или носились с мальчиком, ласкали и баловали, или совершенно забывали о нем, предоставляя самому себе. В такие дни он больше всего любил забираться подо что-нибудь, прятаться в самом оживленном месте, среди людей. Например, под роялем в музыкальной зале. Или на банкете сползти с огромного резного стула под стол и сидеть там с отцовскими породистыми собаками. Они заботливо вылизывали его лицо и руки длинными языками. Бывало, он прятался в больших каминах парадных залов, перебравшись через узорную чугунную решетку. Летом в каминных трубах гнездились воробьи, ползали ящерицы, попадались огромные паутины, обгорелые осколки раковин, перья и кости. В комнаты матери по утрам лился пыльный солнечный свет, фрейлины клевали носом, а он крался по полу под их тяжелыми юбками, сидел у ног в дорогих туфлях, неприметный, как мышь.

Он помогает Эмили Эппл надеть розовое бальное платье. Застегивает пуговки на узкой спине. Скручивает ее распущенные волосы, собирает в подобие бальной прически, скрепляет шпильками липкий от лака узел. Она послушно сидит на постели, не двигаясь, и стеклянные глаза тигра внимательно смотрят на нее из-за пышных складок юбки. Он приносит тазик с водой, умывает ее. Пудрит пуховкой. В шкатулке с дешевыми браслетами, цепочками и булавками попадается медальон. Внутри фотография маленькой девочки — может быть, Эмили Эппл в детстве, может быть, не она. Малышка смотрит на него вопросительно: «А что я за девушка, по-вашему?» Он надевает медальон на длинную шею Эмили Эппл. Лицо у нее сейчас совсем без косметики и очень красивое. Сквозь пудру проступают веснушки, как пятна золы на белой простыне. Эмили Эппл словно собралась на похороны. Или на свадьбу. Они находят пару перчаток, натягивают их на веснушчатые руки девушки. Там, где мыши проели ткань, просвечивают ее розовые пальцы, но платье спускается до самого пола. Оба теперь чувствуют себя уже не так неловко.

Иногда они поражают его, все эти сбежавшие из дому девушки, все эти женщины с их грустными лицами и маленькими ножками. Сколько здесь уже стоит этот дом? Он обошел огромное количество домов в поисках той девушки. Стучал в парадную дверь, объявлял, кто он такой. Там жили достойные невесты, из хороших семей. У них были служанки. Служанок он тоже просил примерить туфельку. Ему снились нескончаемые вереницы женских ног. Но в этот дом он ни разу не заходил.

Он женат девять лет. Может быть, некоторые дома могут найти только женатые мужчины?

Куда она могла пропасть, та девушка? До сих пор он ее ищет. И не надеется найти. Находятся только другие. Он любит свою жену, но у нее слишком большой размер обуви. Это совсем не то, чего он ожидал, вся жизнь совсем не то, чего он ожидал. Жена — совсем не та, которую он искал. Она оказалась полной неожиданностью, он только рассмеялся, когда хрустальная туфелька повисла на большом пальце ее крупной ноги. Она тоже рассмеялась, с волос посыпалась зола. Он любит ее, и она его любит, но та девушка — он танцевал с ней лишь один танец, а потом часы пробили полночь, и девушка исчезла, оставив только туфельку. Он должен найти эту туфельку. И эту девушку. Девушку он так и не нашел, но нашел других — вот, например, Эмили Эппл и прочих в их крошечных комнатках — мамаши хорошо знают, какого типа девушку он ищет. В одном их этих шкафов, весьма вероятно, вполне возможно, спрятана вторая хрустальная туфелька, пара той, что осталась у него.

Иногда, возвращаясь домой, он несет осиротевшую туфельку в кармане пальто. Как раз по размеру. Вот до чего она маленькая, до чего крошечная. Жена улыбается ему. Она никогда не спрашивает, где он был. Сидит на кухне у огня, подобрав под себя ноги, и он кладет голову ей на колени. Если б только ноги у нее были поменьше! Когда он искал ту девушку, приходилось приподнимать множество юбок. Ровно настолько, чтобы увидеть туфли. Совсем невысоко. Он опускался на колени и примерял туфельку на ногу каждой девушке в доме. Но туфелька всегда оказывалась не по размеру, и он всегда уносил ее обратно, домой, в кармане пальто.

Жена его не из числа достойных девушек. Она была судомойкой на кухне. Когда он впервые увидел ее, она стояла на табурете, засунув голову в дымоход, — чистила трубу длинной щеткой, стряхивала золу. С ног до головы в золе и саже, черная, как жужелица, как кухонный таракан. Когда эта замарашка чихнула, вокруг поднялось черное облако. Увидев его, она присела в подобие реверанса, и сажа посыпалась на пол потоком, как черный плащ.

Все столпились у него за спиной: ливрейные лакеи, хозяйка дома, ее дочери, остальные служанки. Один из ливрейных лакеев прочел эдикт, и замарашка снова чихнула. Хозяйские дочери надулись, служанки презрительно поджали губы, словно догадываясь, что сейчас произойдет. Им ни капли это не нравилось, но и ни капли не удивляло. Кухонная девушка ссыпалась вместе с золой с кухонного табурета и уселась на него, свесив по бокам перепачканные сажей руки. Он присел рядом. Цепкие пальцы на ее босых ногах смущенно подгибались, а когда он взял теплую грязную ступню, зашевелились, словно ей было щекотно. Хрустальная туфелька налезла только на большой палец. На руках у него осталась зола. Минуту он стоял так, на коленях, в золе у ее ног.

— Что за размер обуви вы носите? — спросил он. Ни разу не видел таких больших ног.

— А что я за девушка, по-вашему? — отпарировала она, будто рассердившись. Он поднял голову. Какое чудесное лицо!

Девушка сидит на кровати совсем неподвижно. В комнате едва хватает места, чтобы он мог опуститься рядом с ней на колени. Он приподнимает ей юбку — совсем чуть-чуть. Берет в ладонь крошечную ступню. Разве у человека может быть такая маленькая ножка? Лежит у него на ладони, как котенок, как крупное яйцо. Вот бы самому стать таким маленьким, как эта туфелька. Вот бы стать маленькой хрустальной туфелькой у нее на ножке, туфелькой, навсегда спрятанной под розовым пышным подолом. Он достает туфельку из кармана и надевает ей на ногу. Оба смотрят на эту ногу, такую красивую в хрустальной туфельке. Девушка вздыхает.

— Как раз по размеру, — говорит она. Он молчит. — И что теперь?

«Что я за девушка, по-вашему?» — сказала усыпанная золой судомойка (его жена).

— Сними ее, — сказал он девушке на кровати. — Сними, чтобы можно было снова надеть.

2. Судный день Мисс Канзас

Мы сидим на нашей «медовой» постели, в номере для молодоженов. Это наше свадебное путешествие, наш медовый месяц. Какие сладкие слова: «медовый», «месяц». Постель такая огромная, что на ней вполне можно жить. Нас вынесло на эту кровать, как на необитаемый остров — к счастью, на радость, на медовую сладость. Я надела носки, а ты — стринги. Мои стринги. Это совершенно естественно — всё, что у меня есть, теперь твое. Мои стринги — твои стринги. У нас всё общее, ведь мы дали брачные обеты. Наши стринги так пикантно смотрятся на тебе.

Меня чуть-чуть клонит в твою сторону. Наверно, свадьба корректирует законы притяжения. Теперь мы будем вращаться вокруг друг друга по повседневной орбите. Ты будешь притягивать меня, а я тебя. Мы станем лунами друг друга. Спутниками. Ты крепко держишь меня за ногу обеими руками, будто боишься упасть с постели, если отпустишь. А я тогда, наверно, взлечу под потолок и распластаюсь там. Пожалуйста, не отпускай мою ногу.

Как мы познакомились? Когда поженились? Где мы сейчас и как сюда попали? Когда-нибудь, думаем мы, у нас будут дети. Они будут задавать такие вопросы. А мы будем вспоминать. Расскажем им об этом отеле. О том, что окно выходит на океан. У нас даже балкон есть… хотя так далеко мы еще не заходили.

Где мы, как мы сюда попали? Мы очень, очень далеко от дома. Эта огромная постель все равно что другая страна. Оба мы немножко скучаем по дому, хотя и не признаемся друг другу. Мы помним, как резали торт. Как наливали друг другу пунш, сплетали руки и пили друг у друга из бокалов. Что они намешали в этот пунш?

В отеле мы единственные молодожены. Все остальные — участницы конкурса красоты или их визажистки. Визажисток мы видим в коридорах, это озабоченные, но уверенные в себе женщины, вооруженные бутылочками лака для волос и пластмассовыми яичками с запасными колготками. Сквозь стенки иногда слышно, как красавицы разговаривают во сне. У нас на тумбочках стоят пустые стаканы, которые можно приставить к стене и послушать, что они говорят.

Как любые молодожены, мы сейчас счастливая примета. Красавицы просят нас поделиться удачей и счастьем, будто это передается через прикосновение — все норовят дотронуться до нас в коридорах, снимают с нашей одежды волоски. Когда бы мы ни выбрались из постели, то есть из комнаты (что нечасто случается), две-три участницы конкурса непременно караулят за дверью. Но сегодня — сегодня вечером — весь отель принадлежит только нам.

Работает телевизор, а может быть, нам это снится. Теперь, когда мы поженились, нам всегда будет сниться одно и то же. Мы смотрим (нам снится) конкурс красоты.

На экране Мисс Флорида дефилирует по сцене. Она блондинка, и мы знаем из разговоров в отеле, что это минус. Брюнетки выигрывают чаще. За ней идут три брюнетки, Мисс Гавайи, Мисс Арканзас и Мисс Пенсильвания. Неспешные крупные шаги, искусное покачивание бедрами. Свет цветных прожекторов рассыпается на блестках их платьев. Из интервью мы знаем, что Мисс Арканзас страдает дислексией, то есть не может научиться читать. Или это Мисс Аризона? Мы болеем за Мисс Арканзас, у которой прямые каштановые волосы, закрывающие всю спину и даже ниже.

Если б мы только что не поженились, говоришь ты, ты женился бы на Мисс Арканзас. Ну и что, что она не умеет читать. Зато она может сесть на свои собственные распущенные волосы. А любимый может залезть по ним в окно, как по канату. Сказочные волосы, волосы Рапунцель! Мы видели, как она тренируется в бальном зале — заплетает волосы в два длинных лассо и ловит дикого кабана. В интервью она сказала, что не стрижется с двенадцати лет. Старомодная девушка, думаем мы. Пожалуйста, не отпускай мою ногу.

Мы в восторге от платья Мисс Пенсильвании. В интервью она сказала, что сама шьет всю свою одежду. На этом платье больше сорока тысяч разноцветных блесток, пришитых вручную. Изготовление платья заняло год и один день, и издалека блестки складываются в картину Жоржа Сёра «Воскресенье на острове Гранд Жатт». Настоящее произведение искусства. Мама и папа помогали Мисс Пенсильвании подбирать блестки по цвету. Еще у нее есть три младших брата, все футболисты, и все тоже помогали. Мы представляем крошечные блестки в больших грубых ладонях футболистов. Сегодня братья Мисс Пенсильвании сидят в студии и очень гордятся сестрой.

Мы тоже гордимся Мисс Пенсильванией, но мы непостоянны. На сцене появляется Мисс Канзас, и мы оба влюбляемся в ее ножки. Не отпускай мою ногу, ладно? Так и быть, мы оба женимся на Мисс Канзас. Когда она выходит на сцену в синем клетчатом платье, с синей лентой в волосах, ты так сильно стискиваешь мою ногу! У Мисс Канзас синие носочки и ярко-красные туфельки. Она почти бежит по сцене, не глядя ни вправо, ни влево. Будто куда-то торопится. Мисс Канзас уходит, но нам очень хочется, чтобы она вернулась.

Вот бы мне такие красные туфли, говоришь ты. У тебя слишком большие ноги, говорю я. Но если бы у меня были такие туфли, я дала бы тебе их поносить. Ведь теперь, когда мы поженились, у нас должен быть одинаковый размер обуви.

Мы гордимся Мисс Пенсильванией, любим Мисс Канзас и побаиваемся Мисс Нью-Джерси. Ее рыжие волосы зачесаны прямо вверх и поставлены лаком в два высоких рога. Длиннющие красные ногти, ярко-красное платье с вырезом чуть не до пупка. Видно, что она без колготок. Мисс Нью-Джерси даже ноги не побрила. Куда смотрит визажистка? (Ходят слухи, что Мисс Нью-Джерси ее съела, во всяком случае, визажистку уже несколько дней никто не видел). Мисс Нью-Джерси улыбается, показывая длинные острые зубы. У нее зеленоватый цвет лица, маленькие груди и большая попа, которой она то и дело двигает из стороны в сторону. У нее есть хвост! Мисс Нью-Джерси двигает попой и машет хвостом. Мы оба ахаем. Хвост длинный, гибкий и цепкий. Она чешет им пухлую ягодицу. Это просто неприлично! Нас передергивает от страха и возмущения. Зрители ошеломлены, одна из судей падает в обморок, другая брызгает ей в лицо холодной водой из графина. Мисс Нью-Джерси кривит губы, пукает прямо в камеру и уходит со сцены.

Ну и ну. Мы потрясены. Мы прижимаемся друг к другу на своей огромной кровати. Пожалуйста, не отпускай меня, держи ногу крепче.

Следуют несколько других участниц. Мисс Айдахо хочет работать с детьми. Мисс Колорадо разводит овец. Она может постричь овцу за минуту, не больше. Шерсть, из которой связано платье для конкурса, она сама состригла, вычесала и спряла. И связала, конечно, сама, по авторской технологии. Это шерстяное платье такое тонюсенькое — нам кажется, что Мисс Колорадо совсем голая. На самом деле Мисс Колорадо мужчина. У нее член между ног. А может быть, это игра света.

Мисс Неваду много раз похищали инопланетяне. Яркие прожекторы нервируют ее, и она случайно называет ведущего Девятым Звездным Магистром. Мисс Алабама разработала собственное ядерное оружие и принесла на конкурс список требований к правительству.

Мисс Южная Каролина хочет сделать карьеру в Голливуде. Мисс Северная Каролина может поцеловать собственный локоть. Мы пробуем поцеловать собственный локоть, но это совсем не так просто, как на экране. Пожалуйста, держи ногу покрепче, а то я уже падаю.

Мисс Вирджиния и Мисс Мичиган сиамские близнецы. Мисс Мэриленд мечтает выступить в мюзикле на Бродвее. Мисс Монтана любит всё поджигать. У нее роман с пламенем. Мисс Техас изгоняет духов, она профессиональная экзорцистка. Я давно наблюдаю за Мисс Нью-Джерси, сообщает она.

Мисс Канзас хочет быть ведущей прогноза погоды.

У Мисс Род-Айленд пышные волосы, блестящие, завиток к завитку. Верхняя половина ее туловища трясется в полуразбитом кресле на колесиках. У нее две руки, а вот ног, похоже, слишком много. И зубов. Мы видели, как она занималась водным балетом в бассейне отеля. (Потом, в шоу талантов, она покажет свою программу в аквариуме из специального стекла). Мы согласны, что у Мисс Род-Айленд есть талант, но никак не выговорим ее имя. Слишком много шипящих. И потом, за завтраком от нее пахнет сырой рыбой, а по ночам из-за стенки доносятся хриплые заговоры, заклинания, призывы к древним богам — спать невозможно.

Купальник Мисс Род-Айленд выгодно подчеркивает множество ее стройных ног, которыми она эротично машет перед судьями. Никогда, никогда не будем жить на Род-Айленд, решаем мы. Может быть, мы вообще никуда не уедем из отеля, поселимся тут, и всё.

Мы влюбленно смотрим на некоторых участниц в купальниках. На других стараемся не смотреть. Из покрывала для кровати мы сделали очень удобную палатку, и в этой накроватной палатке чувствуем себя в полной безопасности. Пока ты держишь меня за ногу. Не отпускай.

В жюри пять человек. У одной из них, тоже бывшей Мисс Америка, на голове тиара, волосы приглажены. Вид очень величавый, но губы сложены в недобрую складку. Начисляя участницам баллы, она то и дело заглядывает в карманное зеркальце, решительно освежает помаду и шепчет: «Ну, красавица, я до тебя доберусь!»

Еще один член жюри — старый пьяница. Мы его видели на дорожке у отеля — он шел по берегу с двусторонним рекламным щитом на груди и спине и разговаривал с волнами. Читал им какую-то проповедь. На щите надпись «Грядет конец света! Это не ложь!», а под ней кто-то приписал губной помадой: «Тигры, львы и медведи, о боже!»

Еще двое судей держатся за руки под столом.

Последний член жюри знаменит тем, что стесняется быть знаменитым, хотя это очень большой и влиятельный человек. Вокруг его кресла полупрозрачная зеленая ширма. Мы делаем предположения — может, он голый, может быть, спит, а может, его там и вовсе нет.

Начинается шоу талантов. Сначала обычные номера— чечетка, пародии, заклинание змей. Мисс Западная Вирджиния говорит на неведомом языке. Каким-то образом мы понимаем ее. Она говорит, что близок конец света, что у нас родится шестеро детей, и у всех у них будут хорошие зубы, что мы с тобой всегда будем так же счастливы, как сейчас, если не отпустим друг друга. Не отпускай меня. Потом на сцену выходит Мисс Техас и изгоняет духов из Мисс Нью-Джерси. Публика неуверенно аплодирует.

На сцену выходит Мисс Небраска и показывает карточные фокусы. Потом распиливает пополам сросшихся Мисс Мичиган и Мисс Вирджиния.

Мисс Монтана складывает себе погребальный костер из корицы, гвоздики и других пряностей. Потом из зубочисток и кубиков сахара делает вышку для прыжков. Поднимается туда, замирает на секунду с поднятыми руками, красивая и бесстрашная. Потом расправляет крылья и прыгает в огонь. Рядом стоят пожарные, готовые вмешаться, если что. Но Мисс Монтана появляется из огня вся розовая, сияющая, обновленная, даже еще красивее, чем была. И уезжает со сцены на широких могучих плечах брандмейстера.

Следует музыкальная пауза — заливают воду в огромный аквариум, миллион галлонов. Мы целуемся, катаемся по кровати, веселые и бесстыжие, как подростки. Так мы сейчас себя чувствуем, так мы будем себя чувствовать всегда. Мы всегда будем обнимать друг друга вот так, вот так. Когда мы снова смотрим на экран, Мисс Орегон ходит по воде. Наверняка старый трюк с зеркалами, думаем мы.

Мисс Род-Айленд показывает свой водный балет — как Эстер Уильямс, чемпионка по плаванию и голливудская «русалка», — только с большим количеством ног. Мисс Род-Айленд мастерски владеет дыханием. Первым рядам зрителей выдают плащи и зонтики. Она дует на них, как на свечки, и они закрываются. В самый захватывающий момент вдруг идет неожиданный дождь из лягушек. На сцене опять появляется Мисс Техас.

Ты знаешь, я влюбилась в тебя с первого взгляда. Чучело, чучело мое родное, я люблю тебя больше всего на свете. Разве кто-то мог подумать, что мы с тобой окажемся в этом отеле, в этой постели? Это как первый день творенья. Новое начало мира. Теперь, обещаем мы друг другу, всё будет идти точно как задумано. Мы не съели ни одного яблока из свадебной корзины с фруктами. Когда змея, свернувшаяся в ванной вокруг душа, заговорила со мной, я тут же позвала горничную и Мисс Огайо, заклинательницу змей, чтобы пресмыкающееся убрали. Когда ты обнимаешь меня, я совсем не скучаю по дому. Ни капельки.

Мисс Аляска воскрешает мертвого. Потом это приводит к серьезным последствиям, но жюри принимает решение больше не допускать Мисс Техас на сцену. Такое впечатление, что она слишком давит на зрителей, слишком навязывает себя. Мисс Техас теряет и в судейских оценках, и в зрительских симпатиях.

Ты просишь меня надеть свадебное платье. Делаешь мне корону из фольги от шампанского и бумажных подстилочек для сиденья унитаза. Мы сидим на краю постели, ты болтаешь ногами, отважно их свесив, а я положила ноги тебе на колени. Если бы только у нас были хрустальные туфельки! На тебе пиджак от смокинга и мои стринги. Твои стринги. Надо было взять побольше белья — что если мы никогда не вернемся домой? Ты так крепко обнимаешь меня за шею, что я почти задыхаюсь. Твои пальцы пахнут мной, моим запахом.

Куда мы поедем отсюда? Как мы найдем дорогу домой? Надо было привезти оттуда камешков в карманах. Может быть, мы останемся здесь навсегда — в медовом месяце, на «медовой» постели. Будем жить, как короли и королевы, каждый день заказывать ужин в номер и вместе стареть.

На экране аквариум с водой уже заменили большим батутом. Мы бы тоже от такого не отказались. Появляется Мисс Канзас. Волосы заплетены в две косички, от ярко-красных туфелек у нас дух захватывает. Больше на ней нет ничего, ни клочка одежды. Никакая одежда ей не нужна. Мисс Канзас берется за рамку батута и встает на руки — две косички смотрят вниз, на батут, а каблучки туфелек прямо вверх. Она звонко щелкает ими и высоко подскакивает. Прыгает, прыгает, мелькая круглой грудью и попой, вращая руками, и вдруг начинает петь. Сильный задушевный голос держит ее в воздухе, ноги легко отталкиваются от тугого батута, будто она и вовсе не собирается приземляться.

Мы вдруг понимаем, что песня очень знакомая.

И потихоньку сползаем к краю кровати. Текут слезы. Судьи тоже, не стесняясь, плачут. Какая знакомая песня! Она что, звучала у нас на свадьбе? Мисс Канзас кувыркается в воздухе, обхватив колени руками, камнем падает на батут, снова взлетает и уже не опускается — воздух держит ее, как ты меня. Голая, словно лампочка, Мисс Канзас балансирует в воздухе, в жутком, зубодробительно звенящем воздухе. Мы хватаемся друг за друга. Поднимается ветер. Если тебе придется меня отпустить, не отпускай…

3. Жена диктатора

Жена диктатора живет в музее обуви. Когда музей открыт, она лежит в кровати на первом этаже, среди других экспонатов. У входа вы ее не видите, но слышите голос. Она рассказывает о муже.

— Клубнику очень любил есть. Я равнодушна к клубнике. Мне кажется, на вкус это всё равно что мертвечина. Скорее съем суп из камней, чем клубнику. Мы каждый день ужинали на великолепных тарелках. Не знаю, кто были их прежние хозяева. Я следила только за обувью.

Музей — настоящий лабиринт. Посетители идут по узким проходам, прижав локти к бокам, чтобы не задеть стекло. Голос пожилой женщины постепенно выводит их к центру зала, к ее кровати, окруженной со всех сторон высокими штабелями стеклянных коробок. В каждой — пара обуви. В кровати жена диктатора. Лежит, натянув одеяло до подбородка. Посетители останавливаются и рассматривают ее.

Она тоже рассматривает их — старая, дряхлая, никому не нужная. От этого взгляда посетителям становится не по себе. В нормальные музеи ходят посмотреть на экспонаты, и те, в свою очередь, не пялятся на вас. Жена диктатора вся в морщинах, как собака-шарпей. На голове черный парик, он ей мал. Вставная челюсть лежит в стакане рядом с кроватью. Жена диктатора вынимает ее и вставляет в рот.

Она будет смотреть на вашу обувь, пока вы тоже не опустите глаза, недоумевая, в чем дело — может, шнурок развязался?

Еще одна пожилая женщина, но уже не такая старая, продает входные билеты. По вторникам она протирает стеклянные витрины тряпкой из старого шелкового платья. «Сегодня вход свободный, смотрите сколько хотите», — приглашает она вас.

— Это моя обувь, — говорит жена диктатора посетителю, который остановился посмотреть на нее. Так обычно говорят «Это мои дети». У нее небольшой акцент, может быть, дефект прикуса. — На обувь редко обращают внимание, а стоило бы. Что будет с вашими ботинками, когда вы умрете? Какая обувь будет вам тогда нужна? Куда вам предстоит отправиться? Каждый раз, как мой муж кого-то казнил, я искала семью этого человека и просила пару его обуви. Иной раз и просить было не у кого. Мой муж был очень подозрителен.

Рука ее то и дело шарит под париком, словно что-то ищет.

— Например, какая-нибудь семья завтракает. Жена говорит о погоде. Кто-нибудь случайно проходит мимо, слышит обрывок фразы. Приходят солдаты и всех забирают — мужа, жену, детей. Дают каждому по лопате. Велят вырыть большую яму. Рядом другие тоже роют ямы. Потом солдаты выстраивают их на краю — детей, матерей, отцов, — и расстреливают. Казалось, хотя бы разговоры о погоде в нашей стране не могли привести к расстрелу. Могли. И завтрак тоже. Я подкупала солдат. Они отдавали мне обувь расстрелянных. Со временем в стране стало столько общих могил, что нельзя было вскопать даже новый участок под огород, не наткнувшись на мертвеца. Территория небольшая, а мертвецы занимали много места. Для обуви у меня были специальные шкафы. Иногда эти мертвецы снятся мне. Они ничего не говорят. Просто стоят передо мной босые и смотрят.

Под одеялом фигурка жены диктатора похожа на скелет, который дети сложили из палок, коробок, пластмассовых мисок, чашек и ножей. Посетителям не видно, обута она или нет. Им не хочется представлять себе туфли жены диктатора, черные, лакированные, как гробы, притаившиеся под одеялом. Им неприятно думать о ее холодных босых ступнях.

А кровать — кто знает, что под ней? Может быть, мертвецы, лежащие парами, как домашние тапочки.

Жена диктатора говорит:

— Когда я вышла за него, мне было пятнадцать.

Жена диктатора говорит:

— Я считалась самой красивой девушкой в стране (не забывайте, страна была маленькая). Во всех газетах печатали мои фотографии. Родители хотели, чтобы я вышла замуж за одного солидного человека с большим состоянием. У него были гнилые зубы, но глаза добрые. Я решила, что он будет хорошим мужем, и согласилась. Мне сшили такое чудесное платье. С монастырскими кружевами. Шлейф двенадцать футов длиной, и двенадцать девочек из хороших семей должны были нести его за мной по ступенькам церкви. Портниха сказала, что я похожа на кинозвезду или даже святую.

В день свадьбы диктатор увидел меня в отцовской машине. Он проехал за мной до церкви и предложил выбор.

Он сказал, что влюбился в меня с первого взгляда. Либо я сейчас выйду замуж за него, либо он расстреляет моего жениха.

В то время диктатор еще недолго был у власти. Ходили разные слухи. Им никто не верил. Мой жених предложил диктатору поговорить по-мужски или устроить поединок. Но диктатор кивнул своим охранникам, они выволокли моего жениха на улицу и расстреляли.

Потом диктатор сказал, что я должна выйти за него, или он расстреляет моего отца. Мой отец был человек влиятельный. Думал, диктатор не посмеет его расстрелять. Но его точно так же выволокли на улицу и расстреляли прямо у церковных дверей, хотя я умоляла пощадить его.

Потом мама сказала, чтобы они и ее тоже расстреляли — все равно она не будет жить дальше. Ее трясло. Диктатор был недоволен. Это нелогично, сказал он. Когда маму выводили, она посмотрела на меня, но ничего не сказала. Только споткнулась и потеряла туфлю. Ей не дали поднять ее.

У меня были два брата-близнеца, на год старше. Когда солдаты выводили маму, они бросились за ней. Их застрелили еще в проеме двери. Я думала, что следующей выведут меня, но рядом заплакала сестра, Эффи. Плакали все девочки, которые держали шлейф. Эффи сказала, что не хочет умирать и не хочет, чтобы я умирала. Она была совсем маленькая. И я согласилась выйти за диктатора.

Мы вышли из церкви в сопровождении солдат. У дверей диктатор вдруг наклонился. Он поднял мамину туфлю и протянул мне, как дар любви. Как сувенир.

На следующий день мы с Эффи хоронили родителей, братьев и моего жениха. Омыли их тела, одели во все чистое. Положили в хорошие прочные гробы и опустили в могилу, но они там лежат босые. Их туфли и ботинки я взяла с собой к диктатору, выдав коробки за приданое. А Эффи отдала на воспитание тете.

Лицо жены диктатора под свалявшимся париком напоминает лицо злобного старичка, и даже — на секунду — посетителям может показаться, что в старушечьей постели лежит вовсе не жена диктатора, а он сам, нахлобучивший старый грязный парик.

— Я была слишком красива, — говорит жена диктатора. — Сколько людей я убила, не сосчитать. Диктатор казнил всякого — мужчину, женщину, неважно — кто задерживал на мне взгляд. Женщин он казнил, потому что кто-то как-то раз сказал, что они красивее его жены. Он велел расстрелять моего парикмахера, когда тот по моей просьбе обрил меня наголо. Я не хотела, чтобы люди смотрели на меня. Думала, если обриться, никто уже не будет рассматривать мою красоту.

Волосы больше так и не выросли. Я носила парики из волос мертвых женщин, сделанные мертвыми мастерами. Мои шкафы были набиты обувью мертвецов. Иногда я приходила посидеть в этих шкафах. Примеряла туфли.

— Я все время думала о том, как его убить. Но это было непросто. За столом с нами всегда сидели дети, которые пробовали его блюда. Каждый вечер в дверях спальни солдаты обыскивали меня. Он спал в бронежилете. У него был оберег, заговоренный ведьмами. Я была молодая. Я боялась его.

Мы с ним ни разу не спали наедине — я долго думала, что в браке так и положено: у постели стоит телохранитель и следит за супругами. Когда диктатор засыпал, телохранитель сторожил его. Стоял у кровати и наблюдал за мной. Мне так было спокойнее. Я не хотела оставаться с диктатором один на один.

Не знаю, почему он казнил людей. Ему снились дурные сны. Их объясняла прорицательница. Они запирались и сидели часами. Потом приводили меня, чтобы я рассказала ей о своих снах. Он стоял за дверью и слушал. Я по запаху чуяла, что он там.

Мне ни разу не снились сны о диктаторе. Только хорошие сны, где я вышла замуж, и муж у меня добрый и красивый. Мы с ним живем в маленьком домике. Ругаемся из-за мелочей — чья очередь готовить ужин, похожа ли я на кинозвезду, какие имена дать детям.

Один раз во сне мы поссорились, и я бросила в мужа чайником. Промахнулась. Обожгла руку. И после этого во сне на руке у меня всегда был шрам. Заживший ожог. Мой красивый и добрый муж целовал его.

Прорицательница ничего мне не говорила о моих снах. Только всё худела и худела. Плохая это диета — сны диктатора и его жены. Всё равно что есть камни.

Иногда мне снилось, что я растолстела после родов. Мои сны были похожи на сказку, которую я сама себе рассказываю. Я засыпала в одной постели с диктатором. Рядом стоял телохранитель и не спускал с меня глаз, а мне всю ночь снился маленький дом, мой красивый и добрый муж, мои дети.

— Одно было странно, — говорит жена диктатора. — Моими детьми во сне были туфли и ботинки. Я рожала только их.

Действительно странно, думает посетитель. Его собственные дети во сне всегда младше, чем на самом деле. Их можно посадить на ладошку, как камешки. А под дождем или под душем они становятся прозрачными — видны только слабые очертания, и то если присмотреться.

— У меня была странная жизнь. Неудивительно, что и сны странные. Но я любила своих детей. Это были хорошие дети. Плакали по ночам, прямо как настоящие. Иной раз так громко плакали, что я просыпалась. Открывала глаза и не могла понять, где я, пока не встречалась взглядом с телохранителем. И тогда опять засыпала.

Однажды диктатору приснился сон. Не знаю какой. Диктатор всю ночь ворочался. А когда проснулся, велел привести к нему прорицательницу. Ни свет ни заря. Даже солнце еще не встало. Я вышла и спряталась у себя в шкафу. Он что-то сказал ей. Не знаю что. Потом пришли солдаты, я слышала, как ее волокут вниз по лестнице, в сад. Ее расстреляли, а спустя несколько минут я пробралась туда и сняла с прорицательницы туфли. Я была рада за нее.

Я ни разу не спрашивала, почему он казнил прорицательницу или кого-то еще. Я не задавала ему вопросов. Говорила только тогда, когда он спрашивал. Как прорицательница. И никогда не смотрела ему в лицо. Смотрела на ботинки. Наверно, он думал, это потому что они плохо начищены. Велел чистить их снова и снова, пока там не стало отражаться мое лицо. Размер у него был восемь с половиной. Я примеряла как-то раз его ботинки, они сильно сжимали ноги. Узкие, как гробы. А у меня ступни широкие, крестьянские.

По ее лицу текут слезы, они слизывает их.

— У меня была дочь. Я еще не рассказывала? За день до того, как она родилась, диктатору опять приснился сон. Он проснулся со страшным криком, схватил меня за руку и рассказал, что ему снилось. Ему снилось, что наша дочь вырастет и убьет его.

Минуту она молчит. Посетителям, наверно, неловко, они отводят взгляд, рассматривают стеклянные коробки с обувью. В каждой грани стекла отражаются кровать и жена диктатора.

— Когда дочка родилась, ее положили в ящик. Ящик сбросили с пристани, и он утонул. Я даже не дала ей имя. Она не носила никаких туфель. Она была совершенно лысая, точно как я.

Жена диктатора опять молчит. В тишине кажется, что стеклянные коробки с обувью едва слышно жужжат. И запах странный, словно кто-то стоит рядом. Те, кто лежат под кроватью, тоже слушают. На другом конце зала смотрительница тихонько напевает, протирая стекло. Одна женщина спрашивает:

— Так как же она могла вырасти и убить его?

— Мертвая — конечно, не могла. Однажды он собирал клубнику в саду. Наступил на что-то острое, металлическое. Пропорол ботинок. В рану попала инфекция, началось заражение крови. Диктатор лег в постель и через шесть дней умер.

Голос у нее становится скрипучим и тонким. Она зевает.

— Никто не знал, что делать. Некоторые считали, что меня надо казнить. Другие — что я героиня. Решили избрать меня на высокую должность. Но я пока не хотела умирать, в стране тоже не хотела оставаться и начала укладывать обувь. Всё уложила, до последнего башмака. Потом поехала к тете, она собрала Эффи. Эффи так выросла! Ходила без шляпы, будто солнце ей нипочем. Мы с ней даже не узнали друг друга. Сели на корабль и уехали как можно дальше. То есть сюда. Я везла девяносто четыре больших пароходных кофра, в которых была одна обувь.

Жена диктатора умолкает. Смотрит на посетительниц голодными глазами, словно те очень вкусные. Такое впечатление, что старуха хочет сожрать их. Сейчас откроет рот и проглотит, только туфли выплюнет, как косточки. Слышно, как Эффи ходит между витринами со своей тряпкой, но жена диктатора больше ничего не рассказывает. Просто лежит, опять вынув вставную челюсть и положив ее в стакан у кровати.

Эффи подходит к посетителям. В каждой стеклянной коробочке есть маленькая табличка с именем. Витрины высокие, заглянуть через них нельзя, но можно смотреть сквозь стекло. Электрический свет нагревает его, и витрина теплая.

— Смотрите, — говорит Эффи, — это ботинки известного оперного певца.

У ботинок известного оперного певца высокие зеленые каблуки. По бокам кнопочки из слоновой кости. Посетительница смотрит на ноги Эффи. Эффи носит деревянные сандалии доктора Шолла — с красными кожаными ремешками. Ногти на ногах накрашены красным. В тон ремешкам. Заметив взгляд посетительницы, Эффи наклоняется. Поворачивает ключик в подошве, и оттуда выскакивают красные колесики. Потом второй ключик. Теперь она гораздо выше.

Эффи еще раз проходится шелковой тряпкой по ближайшему стеклу и громко стучит по нему. Стекло звенит, словно колокольчик.

— Музей закрыт, — сообщает она. — В три часа будет спектакль со счастливым концом. Я хочу посмотреть, — и уезжает по узкому проходу между витринами, аккуратно балансируя на своих замечательных сандалиях.

4. Счастливый конец

Мужчина и женщина держатся за руки. Они скоро поженятся. Если заглянуть под стол, видно, что они босые. Обувь стоит на столе.

— Знаете, вам очень повезло, что вы нашли друг друга, — говорит прорицательница. — Мало кому выпадает такая удача.

Она смотрит на их обувь — старые черные ботинки и стоптанные теннисные туфли — будто ни разу в жизни не видела такой замечательной, потрясающей пары. Никто еще не приносил ей таких пар обуви, вот что написано у нее на лице.

— Вы получите много хороших свадебных подарков, — продолжает она. — Не хочу портить гостям сюрпризы, но там будет две кофеварки. Оставьте обе, одна может разбиться.

— Что еще? — спрашивает мужчина.

— Вы, конечно, хотите знать, будут ли у вас дети? Да, дети будут, пара детишек. Умных детишек. Внуки тоже ничего. Рыжие. Вы любите копаться в саду?

Они смотрят друг на друга. Пожимают плечами.

— Ну, я вижу сад. Да, точно, сад. Вы будете разводить розы. Розы и помидоры. «Как бы ни были грозы грозны, роза не будет цвести с розой розно». Знаете эту песенку? Да, еще у вас в саду много цукиниев.

— Цукини, — поправляет мужчина. — Цукини — это и единственное число, и множественное.

Угу, говорит прорицательница. — Цукини в очень множественном числе, розы и помидоры. Это уже на склоне лет. Что еще вам интересно?

— Мы до старости будем вместе? — спрашивает женщина.

— Весьма вероятно, да. Хм, то что я вижу, мне нравится. Вы стареете вместе — седина, морщины, всё такое. Копаетесь в саду, вас навещают внуки, друзья тоже к вам приезжают. Каждый вечер сидите с кем-нибудь за столом, — она переворачивает теннисную туфлю и рассматривает изношенную подошву. — А!

— Что? — волнуется женщина.

— Тут ваша встреча. Очень романтичная. Посмотрите, — она проводит пальцем по какой-то царапине. — Это была встреча вслепую, до первого свидания вы были незнакомы. Помните, что я говорила о счастливом случае?

— Вы что, на подошве это увидели? — спрашивает мужчина.

— Ну конечно, — кивает прорицательница. — Точно так же, как сад и внуков. Впервые встретились и сразу поцеловались, подумать только! На втором свидании она пригласила вас на ужин. Постелила свежие простыни. Продолжать или нет?

— Где мы будем жить? — спрашивает женщина. — Мы будем ругаться из-за денег? Он и в старости будет так же храпеть? И чувство юмора — у него всегда будут такие дурацкие шутки?

— Слушайте, — говорит прорицательница, — вы будете жить хорошо. Скучно ведь знать всё до мелочей, правда? Идите домой, готовьтесь к свадьбе, празднуйте ее. Лучше где-нибудь в помещении — может пойти дождь. Насчет погоды я не специалист. Но вы будете счастливы, это точно. В счастье я хорошо разбираюсь. У меня на него чутье. Если хотите узнать насчет храпа или рака груди, или закладных — обратитесь к девушке на соседней улице, она гадает по чайным листьям.

Прорицательница улыбается им.

— Вы и в старости будете вместе. И вам будет хорошо. Обещаю. Поверьте мне. Я вижу вас, вас обоих, как вы сидите в саду. Под ногтями у вас земля. Вы пьете лимонад. Не знаю, домашний он или покупной, но он очень вкусный. Не приторный. Вы вспоминаете то, что я вам сказала. Не забывайте это. Как же вам повезло, что вы друг друга нашли! Вам будет хорошо вместе, как паре стоптанных башмаков.

БОЛЬШИНСТВО МОИХ ДРУЗЕЙ — НА ДВЕ ТРЕТИ ИЗ ВОДЫ

Так вот, Джо. Как я уже сказал, придется нашим марсианкам превратиться в блондинок, потому что, ну, просто потому что!..

Рэй Брэдбери, «Бетономешалка»

Несколько лет назад Джейк выбросил из имени букву «к» и сделался Джеем. Он позвонил однажды утром, чтобы это сообщить. Он сказал, что жарит бекон на завтрак и что его соседи по комнате разъехались. Он сказал, что расхаживает нагишом. Возможно, это правда, не знаю. В трубке что-то посвистывало и шипело, то ли бекон, то ли помехи на линии.

Джей ведет дневник и записывает сны, в которых занимается любовью со своей бывшей подружкой Никки, что похожа на Сэнди Дункан[1]. Сейчас Никки замужем за другим. В последнем сне, говорит Джей, у Никки была деревянная нога. У Сэнди Дункан в реальной жизни — стеклянный глаз. Джей звонит мне, чтобы пересказать этот сон.

Он звонит, чтобы сказать, что влюбился в актрису из рекламы кофеварок «Браун», у нее короткие светлые волосы, как у Никки, и мечтательные, слишком широко расставленные глаза. По рекламе не поймешь, деревянная ли у нее нога, но он каждый вечер включает телевизор в надежде увидеть ее.

Если бы я была блондинкой, я бы влюбилась в Джея.

Джей звонит мне, чтобы прочесть первую строчку рассказа. Большинство моих друзей, говорит он, на две трети состоят из воды. Я говорю, что это меня ничуть не удивляет. Нет, говорит он, это первая строчка. Есть такой роман Филипа К. Дика, в котором первая фраза звучит похоже, отвечаю я, но не точно так, я не могу вспомнить название. Я слушаю его, разоряя тем временем холодильник своего отца. Название романа Филипа К. Дика — «Исповеди дерьмового художника», говорю я Джею. Что еще за роман, говорит он.

Он говорит, что случайно следил за женщиной, от метро до дома. Он говорит, что сидел напротив нее в поезде первой линии и улыбнулся ей. Это не самое удачное занятие для Нью-Йорка, в пустом вагоне, проезжающем мимо 116-й улицы, в час ночи, даже если ты азиатского происхождения и ненамного выше ее ростом, даже если она первая уставилась на тебя, как случилось, по словам Джея. Как бы то ни было, он улыбнулся, и она отвернулась. Она вышла на следующей остановке, на 125-й, он тоже. 125-я — это его остановка. Она оглянулась и, увидев его, изменилась в лице и ускорила шаг.

Не была ли она, случаем, блондинкой, спрашиваю я. Не помню, отвечает Джей. Они подошли к Бродвею, Джей слегка позади нее, она обернулась и перешла на восточную сторону. Он остался на западной, чтобы она не думала, будто он ее преследует. Она шла все быстрее. Он тащился вразвалочку. Она была на целый квартал впереди, когда он заметил, что она переходит улицу возле «Ля Салль», сворачивая в сторону Клермонта и Риверсайда[2], где живет Джей, на пятом этаже ветхого дома из бурого камня. Я жила в этом доме, пока не бросила школу. Теперь живу в гараже отца. Женщина с Бродвея обернулась и увидела, что Джей все еще идет за ней. Она ускорила шаг. Он говорит, что шел медленнее некуда.

Тем временем он подошел к магазинчику на углу Риверсайда, тому, что открыт всю ночь, и потерял ее из виду. Он взял там пинту мороженого и туалетную бумагу. В очереди в кассу она оказалась перед ним, с пакетом обезжиренного молока и бутылкой жидкости для мытья посуды. Он подумал, что, заметив его, она пожалуется кассиру, но она схватила сдачу и поспешила прочь.

Джей говорит, что огни на Клермонте всегда слегка подслеповаты и размыты, звуки — приглушены, как будто улица погружена под воду. Летними ночами воздух становится тяжелее и темнее, ощущается на коже как вода. Я говорю, что помню это. Он говорит, что женщина впереди мерцала под уличными фонарями, как электрическая лампочка. Что это значит, как электрическая лампочка? — спрашиваю я. Слышно, как он пожимает плечами возле трубки. Она светилась, говорит он. Я имею в виду, как электрическая лампочка. Он говорит, что она оборачивалась, чтобы посмотреть на него. Ее лицо было бледным. Оно светилось.

Он вдруг перестал смущаться, говорит он. Больше ни о чем не беспокоился. Он почувствовал себя так, будто они уже немножко знакомы. Это выглядело игрой, в которую играют оба. Он говорит, что ничуть не удивился, когда она остановилась перед его домом, и подождал, пока она войдет. Она захлопнула за собой дверь подъезда и на мгновение застыла, разглядывая его через стекло. Она была очень похожа на Никки, говорит он, когда Никки все еще была с ним, когда она сердилась на него за опоздание или ей не нравились его слова. Женщина на стеклом сжала губы и пристально смотрела на Джея.

Он говорит, когда достал ключ, она побежала по ступенькам. Она миновала первый пролет и скрылась. Он вошел в подъезд и вызвал лифт. Выйдя на пятом этаже, он увидел, что женщина, похожая на Никки, захлопывает дверь квартиры напротив его собственной. Он слышал, как цепочка скользит по дверному замку.

Она живет напротив тебя, говорю я. Он говорит, похоже, она только что въехала. Ты попросту повстречался с новой соседкой, говорю я. В глубине холодильника, за пожухлой морковкой и банками маринованного лука и хрена, я обнаруживаю бутылку соуса баттерскотч[3]. Я не покупала ее, говорю я Джею по телефону. Кто ее купил? У моего отца диабет. Я знаю, что у твоего отца диабет, говорит он.

Я знакома с Джеем уже семь лет. Никки вышла замуж три месяца назад. Он был в археологической экспедиции в Анкаре, когда они расстались, правда, о разрыве узнал, только вернувшись в Нью-Йорк. Она позвонила ему и сказала, что помолвлена. Она пригласила его на свадьбу, но спустя несколько недель отменила приглашение. Я была приглашена на свадьбу, но вместо этого поехала в Нью-Йорк и провела уик-энд с Джеем. Мы с ним не спали.

В субботу, в вечер свадьбы Никки, мы смотрели серию из «Спасателей Малибу», в которой Дэвид Хасселхофф[4] собирался жениться на блондинке-спасателе, да так и не женился, потому что пришлось спасать туристов из горящей лодки. Потом смотрели «Принцессу-невесту» [5]. Мы выпили много виски, и меня рвало в раковину Джея, а он в это время распевал песню, которую сочинил про Никки, выходящую замуж. Я долго не могла выйти из ванной, он пожелал мне спокойной ночи через дверь.

Я вымыла раковину, вычистила зубы и отправилась спать на бугристом раскладном диване. Мне приснилось, что я пришла к Никки на свадьбу. Все в этом сне были блондинами и блондинками: жених, шафер, мать невесты, девочка, держащая букет — все походили на Сэнди Дункан, кроме меня. Утром я встала и погнала отцовскую машину в гараж, назад в Вирджинию, а Джей пошел в «ВидеоАрт», где трудился на полставки, обрабатывая тексты про институты красоты, войну в Заливе и тому подобное. Он занимается в основном редактурой, но однажды, поздней ночью, я узнала его руки в рекламном ролике, он набирал номер, по которому можно заказать видеокалендарь экзотических прелестей. Женщин, а не цветов. Я едва не заказала календарь.

Я не разговаривала с Никки с тех пор, как Джей отправился в Турцию, а она обручилась.

Перебравшись в гараж отца, я стала работать на текстильной фабрике, где отец трудился последние двадцать лет. Отвечала на телефонные звонки. Слушала, как мужчины рассказывают анекдоты про блондинок. Таскала домой упаковки с мужским нижним бельем. Мы с отцом притворялись, что не знаем друг друга. Скоро у меня накопилось столько мужского нижнего белья, сколько нужно. Я выучила все анекдоты наизусть. Сказала отцу, что собираюсь взять отпуск, не очень надолго. Я собираюсь написать книгу. Думаю, он воспринял это с облегчением.

Джей позвонил мне, чтобы спросить, как поживает отец. Отец любит Джея. Они обмениваются письмами по нескольку раз в год. Отец рассказывает Джею, как я поживаю и с кем встречаюсь. Его письма, как правило, очень кратки. Джей посылает отцу статьи о религии, насекомых и странах, в которых он побывал на раскопках.

Отец и Джей не очень-то похожи, во всяком случае, я не замечаю сходства, но они хорошо относятся друг к другу. Джей — сын, которого никогда не было у моего отца, и зять, которого у него никогда не будет.

Я спросила Джея, не нарвался ли он опять на свою соседку, блондинку, он какое-то время молчит. Да, говорит, было. Она постучала в дверь спустя несколько дней, чтобы одолжить чашку сахара. Как оригинально, говорю я. Он говорит, что она, кажется, не узнала его, а он не стал напоминать. Он говорит, ему кажется, будто в его доме необычно высокий процент блондинок.

Давай поедем в Лас-Вегас, внезапно говорю я. Он спрашивает, почему в Лас-Вегас. Мы сможем пожениться, говорю я, а на следующий день развестись.

Мне всегда хотелось иметь бывшего мужа, говорю я. Мой отец будет счастлив. Он делает контрпредложение: мы едем в Новый Орлеан и не женимся. Я замечаю, что мы уже так делали. Я говорю, что, возможно, надо попробовать что-то новенькое, но в конце концов решаем, что он приедет в мае в Шарлоттесвилль. Я собираюсь устроить чтения.

Отец хочет, чтобы я вышла за Джея, но необязательно в Лас-Вегасе.

Когда мы ездили в Новый Орлеан, то провели ночь в холле гостиницы, играя в «Hearts»[6] с девушкой из Финляндии. Всякий раз получая червовую карту, Джей, не обращая внимания на остальные карты и взятки партнеров, пытался собрать все черви. У нас был шанс, полагаю, мы могли бы влюбиться друг в друга в Новом Орлеане, если бы не финская девушка — блондинка, как же иначе.

Год спустя Джей нашел распродажу авиабилетов в Париж, девяносто девять долларов туда-обратно. Мы еще учились в школе. Мы летели в день Св. Валентина, это было одно из условий скидок. Никки тогда училась в Шотландии, целый семестр. Она изучала коровье бешенство. Они вроде как прекратили отношения на время ее отъезда. В любом случае, она была в отъезде, и я отправилась с Джеем в Париж на день Св. Валентина. Разве это не романтично, сказала я, быть в Париже в день Св. Валентина. Возможно, мы познакомимся там с кем-нибудь, сказал Джей.

Я соврала. Мы не ездили в Париж на день Св. Валентина, хотя Джей действительно нашел скидки и билеты действительно были по девяносто девять долларов. Мы не поехали, он не пригласил меня. В любом случае, через месяц вернулась Никки, и они возобновили отношения. Но в Новый Орлеан мы все-таки съездили. Кажется, это я не выдумала.

Я отдаю себе отчет, что с Лас-Вегасом не все ладно, там слишком много блондинок.

Вас, наверное, удивляет, что я живу в гараже отца. Отца, наверное, удивляет, что я живу в гараже. Это беспокоит соседей.

Джей звонит мне, чтобы сказать, что уходит из «ВидеоАрт». Он получил грант, который не только покроет остаток платы за учебный год, но и позволит ему провести лето в Турции, на раскопках. Я говорю, что рада за него. Он говорит, что странная штука приключилась с ним, когда он отправился получать расчет. Он ехал в лифте с семью блондинками, и все они походили на Сэнди Дункан. Они замолчали, когда он вошел, и в лифте стало так тихо, что он слышал их дыхание. Он говорит, что они дышали точно в унисон. Он говорит, что их грудные клетки поднимались и опускались в унисон, как на чем-то вроде олимпийских соревнований по синхронному дыханию. Он говорит, что от них чудесно пахло, как из бутылки лимонной жидкости для мытья посуды. Он вышел на тридцатом этаже, а они остались в лифте, хотя он телепатически договорился провести вместе день, было бы чудесно сходить в зоопарк в Центральном парке.

Но ни одна не вышла, хотя ему показалось, что они смотрят томно. Он постоял в коридоре, двери лифта закрылись, он увидел, как мелькают номера этажей. Наконец лифт остановился на сорок пятом, самом верхнем. Получив чек, он поехал на сорок пятый этаж, и вот какая диковина, говорит он. Сорок пятый этаж оказался совершенно нежилым. Повсюду валялись куски пластика, сверла, банки с краской и обломки штукатурки, как будто шел ремонт. Часть потолка оказалась разобрана, между обнаженными балками виднелось небо. Двери офисов были распахнуты, он прошел мимо них, и никого не увидел, совсем никого. Куда же делись женщины, говорит он. Возможно, это строительные рабочие, говорю я. Они пахли не так, как строительные рабочие, говорит он.

Если я говорю, что некоторые из моих друзей на две трети состоят из воды, вы должны заключить, что не все, что одни состоят из воды больше чем на две трети, а другие — меньше, а может, кто-то на две трети состоит не из воды, а например, из лимонной жидкости для мытья посуды. Когда я говорю, что некоторые женщины — блондинки, вы должны заключить, что я, видимо, нет. Видимо, я не влюблена в Джея.

Я живу в гараже отца уже полтора года. Моя кровать окружена коробками с елочными украшениями (его) и коробками с учебниками для колледжа (моими). Предполагается, что я пишу роман. Я не плачу за квартиру. Роман будет посвящен ему. Пока что готовы посвящение и первые пять глав. На самом же деле я занимаюсь тем, что встаю поздно, когда он уже на работе, потом прогуливаюсь три мили в сторону центра города, в грошовый кинотеатр, бывший когда-то порнотеатром, и в букинистический магазин, где стою в проходе и читаю второсортные любовные романы. Иногда я захожу в кафе, где через несколько месяцев планирую устроить чтения. Владелица заведения, подруга отца, угощает меня кофе. Я сижу у окна и пишу письма. Я возвращаюсь домой, договариваюсь с отцом об ужине и потом иногда пишу. Иногда я смотрю телевизор. Иногда опять выхожу гулять. Я иду в бары и играю в бильярд с мужчинами, которых могу привести в дом отца. Вместо этого иногда я привожу их в гараж. Я завлекаю их обещаниями подарить нижнее белье.

Джей звонит мне в три часа ночи. Он говорит, что придумал отличный сюжет для научно-фантастического рассказа. Я говорю, что не хочу выслушивать сюжет для научно-фантастического рассказа в три часа ночи. Тогда он говорит, что на самом деле это не сюжет, а чистая правда. Это случилось с ним, и он должен кому-то рассказать, тогда я говорю, ОК, рассказывай.

Я лежу в кровати и слушаю Джея. Кроме меня в кровати находится мужчина, с которым я познакомилась в баре несколько часов назад. У него в члене пирсинг. Это слегка разочаровывает — не то, что член проколот, а сама серьга. Она слишком мелкая и совсем не похожа на те украшения, что носят в ушах. Когда он рассказал об этом в баре, мне представилось что-то куда более барочное — огромная мощная безвкусная клипса, наподобие тех, что носили наши бабушки. Я заставила мужчину снять серьгу на время секса, но потом он вдел ее опять, потому что дырки быстро затягиваются. Он проколол член всего три недели назад, и, пожалуй, никому из нас не следовало сегодня заниматься сексом, хотя у меня не проколоты даже уши. Я сразу заметила его в баре. Он сидел осторожно, с широко расставленными ногами. Когда он поднялся купить мне пиво, то шел так, будто только что научился ходить.

Я не могу вспомнить его имя. Он спит с открытым ртом, руками оберегая член. Простыни закрутились вокруг лодыжек. Я не могу вспомнить его имя, но полагаю, что оно начинается на «К».

Подожди минуту, говорю я Джею. Я, как могу, распутываю телефонный провод, выхожу на дорожку, ведущую к гаражу, и осторожно закрываю дверь. Мой отец никогда не просыпается, если посреди ночи звонит телефон. Он говорит, что никогда не просыпается. Мужчина в моей кровати, чье имя, вероятно, начинается на «К», то ли спит, то ли притворяется. Асфальт подо мной неровен и влажен. Я совершенно голая, говорю я Джею, сейчас слишком жарко, чтобы спать в одежде. Нет, ты не голая, говорит Джей. На мне пижамные штаны в бело-голубую полоску, но я опять вру и говорю, что на мне и вправду нет никакой одежды. Докажи это, говорит он. Я спрашиваю, как же я смогу доказать по телефону, что я голая. Поверь мне на слово, вот и все. Тогда и я тоже, говорит он.

Так что там за прекрасный сюжет для фантастического рассказа, спрашиваю я. Блондинки — пришельцы с других планет, говорит он. Все блондинки, спрашиваю я. Большинство, отвечает Джей. Он говорит, что те, что похожи на Сэнди Дункан, — точно инопланетянки. Я говорю, что вовсе не уверена, что это такой уж прекрасный сюжет для рассказа. Он говорит, что это не сюжет для рассказа, а правда. У него есть доказательство. Он рассказывает мне о женщине из квартиры напротив, о той, что похожа на Никки, что похожа на Сэнди Дункан. О женщине, за которой он случайно шел от метро до дома.

Если верить Джею, женщина пригласила его выпить, в знак благодарности за одолженную чашку сахара. Я говорю, что помню про чашку. Если верить Джею, они сидели на диване, глубоком, бархатистом и благоухающем, как лимонная жидкость для мытья посуды, и почти опустошили бутылку виски. Они разговаривали об учебе — он говорит, что она учится на втором курсе бизнес-школы, так она сказала, у нее легкий акцент, говорит он. Она сказала, что приехала из Люксембурга, и поцеловала его. Тогда он тоже поцеловал ее и запустил руку под юбку. Он говорит, что первым делом заметил, что она не носит нижнего белья. Вторым делом он заметил, что она гладкая внизу, как кукла Барби. У нее нет вагинального отверстия.

В этом месте я прерываю его и прошу пояснить, что это значит. Он говорит, что это значит именно то, что он сказал, у нее нет вагины. Он говорит, что кожа у нее необычно теплая, даже горячая. Она потянулась вниз и мягко оттолкнула его руку. Он говорит, что в это время был слегка пьян, слегка растерян, но все еще не потерял надежду. Он говорит, что так давно не спал с женщинами, что, возможно, забыл, что именно у них там должно быть.

Он говорит, что блондинка, которую зовут Корделия или Анна-Мария (он забыл, как именно), расстегнула его брюки, спустила трусы и взяла в рот член. Я говорю, что рада за него, но меня больше интересует отсутствие вагины.

Он говорит, что почти уверен, что они размножаются при помощи партеногенеза. Кто размножается при помощи партеногенеза, спрашиваю я. Инопланетянки, говорит он, блондинки. Вот почему их так много. Вот почему они все похожи. Что же, они не ходят в туалет, спрашиваю я. Он говорит, что это он еще не выяснил. Он говорит, что почти уверен, что Никки стала инопланетянкой, хотя, когда они встречались, была человеком. Ты уверен, говорю я. У нее была вагина, говорит он.

Я спрашиваю, раз уж Никки инопланетянка, почему тогда она вышла замуж. Для маскировки, говорит он. Я говорю, что надеюсь, что ее жениху, я хочу сказать — ее мужу, наплевать на это. Джей говорит, что Нью-Йорк кишмя кишит блондинками, похожими на Сэнди Дункан, и большинство из них, без сомнения, инопланетянки, это что-то вроде оккупации. После того как он кончил в рот Клео или Анне-Марии — вероятно, ни одно из имен не верно, говорит он, — она сказала, что надеется увидеть его снова, и выставила за дверь. Так зачем ты понадобился инопланетянкам, спрашиваю я. Не знаю, говорит Джей и вешает трубку.

Я пытаюсь перезвонить ему, но он положил трубку мимо рычага. Поэтому я возвращаюсь к себе и расталкиваю мужчину, чтобы спросить, случалось ли ему заниматься любовью с блондинками и знает ли он, что там у них с вагинами. Он спрашивает меня, имею ли я в виду один из анекдотов, я говорю, что не знаю. Мы пытаемся заняться сексом, но ничего не выходит, поэтому я открываю ящик с елочными украшениями отца. Я беру мишуру, электрическую гирлянду и разукрашенные стеклянные фрукты. Я вешаю фрукты ему на пальцы рук и ног и приказываю не двигаться. Я закручиваю мишуру и гирлянду вокруг его рук и ног и включаю в розетку. Он выражает легкое недовольство, но я велю ему помалкивать, иначе отец проснется. Я говорю, что он прекрасно выглядит, весь светится, как рождественская елка или летающая тарелка. Я беру член в рот и воображаю, что я Кортни (или Анна-Мария, или как там еще), что я блондинка, что я инопланетянка. Мужчина, чье имя начинается на «К», вряд ли что-то замечает.

Я засыпаю, когда мужчина говорит мне, кажется, я люблю тебя. Который час, говорю я. Я думаю, тебе лучше уйти, пока отец не проснулся. Он говорит, что еще нет пяти. Отец встает очень рано, говорю я.

Он снимает с себя мишуру, гирлянду и фрукты. Он одевается, мы пожимаем друг другу руки, и я выпускаю его через боковую дверь гаража.

Несколько анекдотов о блондинках. Почему блондинку уволили с фабрики «М&М»? Потому что она отбраковывала конфетки с буквой «W». Почему блондинка пьет сок прямо из пакета, не отходя от кассы? Потому что написано: открывать здесь. Блондинка и брюнетка работают вместе, однажды брюнетке дарят букет роз. Прекрасно, говорит она, похоже, я проведу выходные на спине, с высоко задранными ногами. Как, спрашивает блондинка, разве у тебя нет вазы?

Я никогда не узнаю имя мужчины в моей кровати, того, у которого в члене серьга. Вероятно, к лучшему. Скоро мои чтения, и я должна подготовиться. Всю неделю я оставляю сообщения на автоответчике Джея, но он не перезванивает. В день, когда я собралась в аэропорт встречать его, накануне назначенных чтений, хотя за год я не написала ничего нового, Джей наконец звонит.

Он говорит, что сожалеет, но не сможет приехать в Вирджинию. Я спрашиваю почему. Он говорит, что сел в автобус на центральном вокзале, и перед ним сидела блондинка. Позволь предположить, говорю я, у нее нет вагины. Он сказал, что не имеет понятия, есть у нее вагина или нет, она попросту сидела перед ним и читала бульварный роман Кэтрин Куксон[7]. Я говорю, что никогда не читала Кэтрин Куксон, но я вру. Я прочла один из романов. Мне приходит в голову, что факт чтения Кэтрин Куксон может убедительно доказать наличие вагины у этой женщины, что блондинка, сидевшая впереди Джея — инопланетянка или, напротив, человек, но я не знаю, как это сделать. На самом деле я могла бы доказать и то и другое.

Джей говорит, что настоящие проблемы начались, когда автобус подъехал к терминалу в «Ла Гуардиа» и он пошел на регистрацию. Женщина за стойкой оказалось блондинкой, так же как и все женщины в очереди, и он повернул назад. Он говорит, что пришел к выводу, что его билет — это билет в Страну Сэнди Дункан, а обратного билета нет, так что, если он не вернется немедленно в Манхэттен, то окажется на какой-нибудь планете, населенной блондинками с гладкими кукольными промежностями. Он говорит, что Манхэттен подвергся чему-то вроде инопланетного вторжения, но он положит этому конец. Он знает, что может жить в квартире, полной крыс, в доме, полном женщин без вагин. Он знает, что пока это безопаснее всего.

Он говорит, что когда вернулся домой, соседка по этажу подглядывала в замочную скважину. Откуда ты знаешь, спрашиваю я. Он говорит, что почувствовал ее запах за дверью. Прихожая наполнилась теплом от излучаемого ею жара, запахло лимонной жидкостью для мытья посуды. Он говорит, что сожалеет, что не может приехать на мои чтения, но так уж вышло. Он говорит, что когда поедет летом в Анкару, возможно, не вернется. Там не так много блондинок, говорит он.

На моих чтениях присутствует отец, владелица кафе и еще около трех человек. Я читаю рассказ, написанный несколько лет назад, о мальчике, который учится летать. Это не сделало его счастливым. Отец говорит мне, что у меня определенно больное воображение. Он всегда так говорит. Его подруга говорит, что у меня хороший голос и дикция. Я говорю ей, что работала над дикцией. Она говорит, что ей нравится мой новый цвет волос.

Я думаю позвонить Джею и сказать, что собираюсь покрасить волосы. Я хочу сказать, что это, возможно, уже не нужно, что, просыпаясь по утрам, я нахожу на подушке светлые волосы. Если бы я позвонила ему, чтобы сказать это, я могла бы все уладить; я могла бы сказать правду. Перед тем как позвонить ему, я жду, что же случится дальше. Я сижу на отцовском диване, благоухающем как лимонная жидкость для мытья посуды, и смотрю рекламу, в которой чьи-то руки набирают номер, чтобы заказать видеокалендарь с экзотическими красотками. Я пью баттерскотч прямо из бутылки. Я жду телефонного звонка.

ЛУИЗИН ПРИЗРАК

Две женщины (одна с ребенком) встречаются в ресторанчике. Симпатичный ресторанчик, сплошные высокие окна. Подруги уже бывали здесь. Кухня отличная. Когда так много света, и еда вкуснее. Ребенок — девчушка, одетая во все зеленое: зеленый пушистый свитер, зеленая футболка, зеленые вельветовые брючки и грязные кроссовки с черно-зелеными шнурками — шмыгает носом. Сама маленькая, а нос большой. Наверно, принюхивается к еде на столиках. А может, нюхает теплый свет, окутывающий все вокруг.

Все эти оттенки зеленого на ней не очень-то сочетаются, но зеленое и есть зеленое.

— Луиза!

— Луиза!

Подруги звонко чмокаются. Подходит метрдотель.

— Рад вас видеть, Луиза! — кивает он той, что с ребенком. — Ну-ка, ну-ка, кто к нам пришел? Анна! Какая большая! А в прошлый раз была такая маленькая. Во-от такая, — он вытягивает большой и указательный пальцы, будто собрался взять щепотку соли. Потом смотрит на вторую женщину.

— Это моя подруга, Луиза, — говорит Луиза. — Моя лучшая подруга. Мы еще со скаутского лагеря дружим. Ее зовут Луиза.

— А, ну конечно, — улыбается метрдотель. — Луиза. Как же я забыл?

Луиза садится напротив Луизы. Анна влезает на стул сбоку. Она что-то рисует зеленым карандашом в блокнотике с зелеными листами — трудно разобрать что. Кажется, это домик.

— Прости сама знаешь за кого, — говорит Луиза. — Сегодня день учителя. Парень, который с ней сидит днем, в последний момент сказал, что не сможет приехать. А мне столько всего надо тебе рассказать! Ну, сама знаешь, номер восемь… Боже, кажется, я влюбилась. Ну-у, не то чтобы влюбилась…

Из окна на нее щедро льется мягкий золотистый свет, и Луиза вся золотисто-сливочная от счастья. Просто светится им. Свет любит Луизу, думает вторая Луиза. Конечно, любит. Как ее можно не любить?

У Луизы есть одна особенность — ей не нравится спать в одиночестве. Говорит, кровать слишком большая. Слишком просторная. Нужно свернуться у кого-то под боком, иначе будешь кататься по ней всю ночь. А то и на полу проснешься. Но чаще Луиза просыпается не одна.

Когда Анна была поменьше, она спала вместе с Луизой. Но теперь у нее своя комната, своя кровать. Там зеленые стены, зеленые простыни и наволочки. На стенах развешены зеленые листочки с ее рисунками. А на зеленой кроватке зеленый плюшевый медвежонок и зеленый утенок. И лампа у нее тоже зеленая, с зеленым абажуром. Луиза была в этой комнате. Помогала Луизе красить стены. Ей пришлось тогда надеть солнечные очки. Тяга к зеленому, стремление всё вокруг сделать вариацией на одну и ту же тему — наверно, это наследственное, думает Луиза..

У Луизы есть еще одна особенность. Слабость к виолончелистам. Она уже года четыре как спит с виолончелистом. Только не с одним и тем же. С разными виолончелистами. Понятное дело, что не со всеми сразу. Сначала с одним, потом с другим. Номер восемь — новый виолончелист Луизы. Номера с первого по седьмой были тоже виолончелисты, хотя отец Анны не имел никакого отношения к виолончели. Это было до виолончелистов. До Эры Виолончелистов. В любом случае, если верить Луизе, виолончелисты не отличаются плодовитостью — у них неважная спермограмма.

Луиза с Луизой каждую неделю обедают вместе. Заходят в уютные ресторанчики, Луиза знает всех метрдотелей. Она рассказывает Луизе о виолончелистах. Виолончелисты непостижимы. Луиза их еще не раскусила. Что-то есть в том, как они сидят, расставив ноги и согнув руки, будто обволакивая свои виолончели. Виолончелисты люди серьезные, основательные, плотные и в то же время манящие. Как двери. Открываются, и ты входишь.

Двери — это эротично. Эротичны деревянные изгибы и смычки, на которых натянут настоящий волос. Мундштуков, например, в виолончели нет. В мундштуках Луиза не видит ничего эротичного.

Луиза занимается пиаром. Добывает деньги для симфонического оркестра — в этом деле она профи. Отказать ей почти невозможно. Луиза приглашает богачей на обеды, знает, какое они предпочитают вино. Организует благотворительные аукционы и балы, приглашает спонсоров на репетиции, усаживает на сцене, чтобы те могли посмотреть на оркестр вблизи. А потом ведет к себе домой очередного виолончелиста.

Луиза и сама чем-то напоминает виолончель — фигуристая брюнетка в коричневом костюме, длинная шея, блестящие волосы уложены в высокую прическу завитком. Наверно, думает Луиза, виолончелисты любят по вечерам распускать эту прическу, перебирать густые Луизины волосы — медленно, с нежностью, с наслаждением. В лагере Луиза часто причесывала Луизу.

Но и у нее есть недостатки. Луиза и не говорила никогда, что ее подруга — само совершенство. У Луизы кривые ноги, маленький размер обуви, и она носит длинные облегающие юбки. Никаких штанов, никаких цветочных расцветок. И еще у нее привычка медленно-медленно поворачивать голову, чтобы посмотреть на собеседника. Ну и что, что ноги кривые.

Виолончелисты хотят переспать с Луизой, потому что она хочет, чтобы они этого хотели. Виолончелисты не влюбляются в Луизу, потому что Луиза не хочет, чтобы они в нее влюблялись. Луиза всегда получает то, что хочет.

А Луиза не знает, чего она хочет. Она не хочет ничего хотеть.

С Луизой она подружилась в скаутском лагере. Сколько им тогда было? Слишком мало, чтобы надолго уезжать от родителей. Зубы и те еще не все сменились. Случалось даже писаться в постель от тоски по дому. От одиночества. Спали в двухъярусных кроватях друг над другом. Скаутский лагерь для девочек пах мочой. Это в лагере Луиза узнала, что у Луизы кривые ноги. Там они иногда менялись одеждой.

Еще одна особенность Луизы, еще одна тайна. Кроме Луизы никто не знает. Даже виолончелисты. Даже Анна.

У Луизы нет музыкального слуха. Интересно наблюдать за ней на концертах, смотреть, как она смотрит на музыкантов. Во все глаза, не мигая. И лицо такое, будто она плохо расслышала имя важного собеседника. Наверно, поэтому Луиза и спит с ними, со своими виолончелистами. Потому что не понимает, зачем они еще нужны. Она не любит, когда что-ни-будь пропадает впустую.

Подходит официантка принять заказ. Луиза заказывает курицу-гриль и фирменный салат, а Луиза заказывает семгу с лимонным маслом. Официантка спрашивает у Анны, что та будет. Анна смотрит на мать.

— Она съест все, что угодно, лишь бы это было зеленого цвета, — говорит Луиза. — Брокколи сойдет. Или горох, стручковая фасоль, листовой салат. Лаймовый щербет. Булочки. Картофельное пюре.

Официантка удивленно смотрит на Анну:

— Пойду посмотрю, что у нас есть.

— А картошка не зеленая, — возражает Анна.

— Подожди, сейчас сама увидишь, — говорит Луиза.

— Если бы у меня были дети… — говорит Луиза.

— Но у тебя нет детей, — перебивает Луиза. Это она не со зла. Она вообще-то не злая, просто не всегда добрая.

Луиза с Анной пялятся друг на друга. Они всегда друг друга недолюбливали, но при Луизе стараются не ссориться. До чего унизительно, думает Луиза, враждовать с кем-то, кто настолько младше тебя. С дочкой подруги. По идее, мне должно быть жалко ее. У нее нет отца. Она скоро вырастет. Грудь. Прыщи. Мальчишки. Анна, наверно, будет стесняться своих старых фотографий. Низенькая, толстая, вечно в зеленом, — похожа на динозаврика Дино из рекламы йогурта. Она даже читать еще не умеет!

— Это еще что, вот раньше она ела только собачью еду, — смеется Луиза.

— Когда я была собакой… — начинает Анна.

— Не была ты никакой собакой, — обрывает Луиза, злясь на себя за эту вспышку.

— Откуда ты знаешь?

— А я видела, как ты родилась. Даже как твоя мама была беременная. Я тебя знаю с тех пор, когда ты была вот такой крохой, — она сложила пальцы точно так же, как метрдотель, только еще плотнее.

— Это было раньше. Когда я была собакой, — настаивает Анна.

— Да прекратите вы ругаться, — говорит Луиза. — Луиза, когда Анна была собакой, тебя не было. Ты была в Париже. Помнишь?

— Да, — кивает Луиза. — Когда Анна была собакой, я была в Париже.

Луиза работает в турагентстве. Организует поездки для пожилых. В основном для пенсионерок. Отправляет их в Лас-Вегас, в Рим, в Белиз, в круизы по Карибскому морю. И сама много ездит, останавливается в трехзвездочных гостиницах — пытается влезть в шкуру пенсионерки. Понять, чего той хотелось бы на ее месте.

Мужья у большинства этих женщин либо в больницах, либо умерли, либо бросили их и живут с молодыми. Пенсионерки спят по двое в комнате. Им нравятся шведский стол и сауна, чистые душистые подушки, на которые кладут шоколадки, и жесткие матрасы. Луиза представляет, как ей всего этого хочется. Представляет старость — просыпаешься утром в незнакомой стране, где такая непривычная погода и такие неудобные кровати. А на соседней спит Луиза.

Вчера Луиза проснулась в три ночи. На полу рядом с кроватью лежал мужчина. Голый. Он лежал на спине и разглядывал потолок — с открытыми глазами и ртом, но совершенно беззвучно. И лысый. Абсолютно.

На руках и ногах ни волоска, даже ресниц не было. Дородный — не толстый, но плотный. Да, именно плотный. Трудно определить возраст. Было темно, но Луиза решила, что он не обрезан.

— Что вы здесь делаете? — громко спросила она. Мужчина молчал. Отлично, подумала Луиза. И пошла на кухню за шваброй. Когда вернулась, его уже не было. Луиза заглянула под кровать, но гость, видно, и впрямь ушел. Она обошла все комнаты, проверила на всякий случай, закрыта ли входная дверь. Закрыта.

По рукам побежали мурашки. Ее знобило. Луиза налила в грелку горячей воды и забралась в постель. Свет гасить не стала, так и уснула сидя. Утром она сочла бы это за страшный сон, если бы не швабра, которую так и не выпустила из рук.

Официантка несет заказ. Перед Анной появляется тарелка горошка, обычной и брюссельской капусты, картофельное пюре, булочка. Тарелка зеленая. Луиза достает из сумочки пузырек пищевого красителя и капает три капли в пюре.

— Размешай, — просит Анну.

Девочка возит вилкой в пюре. Какая-то жутковатая зеленая масса пенится теперь на тарелке. Луиза тем временем капает красителем на масло и намазывает его, уже зеленое, на булочку.

— Когда я была собакой, — начала Анна, — у нас дома был бассейн. А в гостиной росло большое дерево. Прямо сквозь потолок! Я на нем спала. Только в бассейн меня не пускали, потому что шерсть лезла.

— А у меня есть привидение, — сказала Луиза. Она сама не ожидала, что у нее это вырвется. Но если Анне можно вспоминать о своей прошлой жизни в качестве собаки, тогда ей, Луизе, уж точно можно рассказать про привидение. — По-моему, это привидение. Оно у меня в спальне.

— Когда я была собакой, я кусала привидений, — сказала Анна.

— Анна, помолчи минутку, — сказала Луиза, — давай, ешь свою зеленую еду, пока не остыло. Луиза, ты в каком смысле? Я думала, тебя одолевают божьи коровки.

— Нет, это давно прошло.

Месяц назад Луиза проснулась от того, что кто-то шушукался по углам ее комнаты. На лицо сыпались опавшие листья. Стены ожили, покраснели и стали менять форму. «А? Что?» — сказала она, и в рот попала божья коровка, горькая на вкус, как мыло. Пол под ногами хрустел, будто красный целлофан. Луиза распахивала окна. Выметала божьих коровок шваброй. Собирала их пылесосом. В окно и в каминную трубу вылетела целая туча красно-черных жучков. Пришлось на три дня уехать из дома. Когда она вернулась, божьих коровок не было — ну, почти не было — Луиза до сих пор время от времени находит их в туфлях, в белье, в глубоких тарелках, в винных бокалах, между книжными страницами.

До божьих коровок были мошки. А до мошек опоссум. Наложил кучу на ее кровати, а когда она загнала его в кладовку и прижала к стенке, начал громко шипеть. Луиза позвонила в приют для диких животных. Оттуда приехал мужчина в джинсовой жилетке и толстых перчатках и выстрелил в опоссума шприцем с транквилизатором. Опоссум чихнул и закрыл глаза. Мужчина взял его за хвост и немного подержал, позируя. Может, надо было это сфотографировать? Мужчина с опоссумом. Луиза потянула носом воздух. А ведь он не женат. От него пахло только животными.

— Как же он сюда попал? — спросила Луиза.

— А вы сами-то как, давно здесь живете?

Наверно, заметил на первом этаже не распакованные коробки с посудой и книгами. Луиза даже мамин обеденный стол не успела собрать — так и лежал на полу расчлененный, крышка отдельно, ножки отдельно.

— Два месяца, — ответила Луиза.

— А он, может, тут еще дольше живет, — сказал друг диких животных, баюкая опоссума, как дитя. — В зазорах между стенами или на чердаке. Или в каминной трубе. Вот Санта Клаус хвостатый, — и он рассмеялся собственной шутке. — Понятно, да?

— Уберите это из моего дома, понятно, да? — сказала Луиза.

— Из вашего дома, как же! — Он сунул опоссума ей под нос, будто в надежде, что она изменит свое решение. — А он знаете, что думает? Он думает, это его дом.

— Теперь это мой дом, — сказала Луиза.

— Привидение? — переспрашивает Луиза. — Слушай, Луиза, а это не кто-нибудь из твоих знакомых? С твоей мамой ничего не случилось?

— С мамой? Нет, это была не мама. Это был голый мужик. Я его в жизни не видела.

— Голый-преголый? — встревает Анна. — Или только немножко голый?

— Не твое дело, — отвечает Луиза.

— А оно было зеленое? — не унимается Анна.

— Это не мог быть какой-нибудь парень, с которым ты гуляла в старших классах? — рассуждает Луиза. — Какой-нибудь давнишний любовник, а? Может, он покончил с собой или попал в аварию. Он был весь в крови, да? Что-нибудь тебе сказал? Может, он хочет тебя о чем-нибудь предупредить?

— Да ничего он не говорил, — вздыхает Луиза. — Он исчез. Сначала уменьшился, а потом вообще исчез.

Луиза ежится, вторая Луиза тоже. Только сейчас она понимает, как испугалась. Призрак голого мужчины плавал в воздухе по всему дому! Плавал в пустой ванной… он может быть где угодно. Может, ночью он летает над кроватью и заглядывает ей в лицо. Смотрит, как она спит. Теперь по ночам придется держать под рукой швабру.

— Может, он не вернется, — говорит Луиза. Вторая Луиза кивает. А если вернется? Кого ей тогда позвать? Ну не того же грубияна в толстых перчатках.

К ним снова подходит официантка:

— Десерт? Кофе?

— Если бы вам явился призрак, что бы вы сделали?

Луиза пинает Луизу под столом.

Секунду официантка думает.

— Я бы пошла к психиатру. Он бы что-нибудь прописал. Кофе заказываете?

Но Анне уже пора на занятия по акробатике. Там их учат стоять на голове, падать и не ушибаться. Луиза подзывает официантку, чтобы та упаковала им с собой недоеденное зеленое пюре, завернула булочки в салфетку и сложила их в сумочку, отправив туда же несколько пакетиков сахара.

Из ресторана они выходят все вместе. Сначала Луиза, за ней Анна, которая что-то шепчет Луизе.

— Луиза! — зовет Луиза.

— Что? — оборачивается та.

— Иди вон туда, за мной, — заявляет Анна. — Я должна идти первая, а не ты. Тебе нельзя.

— Иди сюда, я тебе скажу кое-что, — Луиза призывно машет рукой. — Анна, ты спасибо говорить будешь?

Анна ничего не говорит. Она просто идет перед ними, очень медленно, и им волей-неволей тоже приходится замедлить шаг.

— Так что мне делать? — спрашивает Луиза.

— С привидением? Даже не знаю. А он симпатичный? Может, он залезет к тебе в постель. Может, это демон. Инкуб.

— Ой, скажешь тоже. Фу!

— Прости. Попробуй позвонить маме.

— Ну да, когда я мучилась с божьими коровками, мама сказала, что они уберутся из дому, если я им спою «Божья коровка, полети на небо».

— Ну, они же в итоге убрались оттуда, так ведь?

— Да, только сначала из дому пришлось убраться мне.

— А может, это кто-то из прежних обитателей твоего дома. Может, он похоронен под половицами в твоей спальне или замурован в стене или еще что-нибудь в этом роде.

— Ага, как опоссум. Скажи еще, что это призрак Санта Клауса.

Мать Луизы живет в поселке для престарелых, к ней надо ехать через два штата. Несколько лет назад Луиза вымыла ее комнаты, разобрала подвал и гараж, сдала на хранение мебель, а сам дом продала. Так хотела мама. Часть денег, вырученных от продажи, она отдала Луизе, чтобы дочь могла купить собственный дом. Правда, мама ни разу не приезжала к Луизе в гости. Отказывалась и от туристической поездки, которую дочь могла бы ей устроить. Иногда она даже притворяется, что не узнает Луизу, когда та звонит ей по телефону. А может, действительно не узнает. Может, поэтому Луизины клиенты и путешествуют — как только осядешь на одном месте, сразу одолевает лень. Уже не хочется забивать себе голову всякой ерундой вроде ежедневного душа или имени дочери.

А когда путешествуешь, вокруг всегда что-нибудь новое. Даже если не знаешь язык, ничего страшного. Никто и не ждет, что ты будешь всё понимать. Можно целыми днями ходить в одном и том же — попутчики только одобрят экономию места в дорожном бауле. И к тому же есть хорошее оправдание, когда утром не можешь вспомнить, где ты.

— Привет, мам, — говорит Луиза, когда мама берет трубку.

— Кто это?

— Луиза.

— А, Луиза! Как хорошо, что ты позвонила.

Неловкая пауза.

— Если ты звонишь потому, что у тебя сегодня день рождения, прости. Я забыла.

— Да нет, не день рождения. Мам, помнишь про божьих коровок?

— Ну, конечно. Ты присылала фотографии. Такие хорошенькие жучки!

— А теперь у меня поселился призрак. Ты случайно не знаешь, как от него избавиться?

— Привидение? Это что, твой отец?

— Нет! К тому же, мам, этот призрак голый. Совсем голый, я видела его где-то минуту, потом он исчез, а потом я опять видела его в ванной.

— Ты уверена, что это призрак?

— Да, конечно.

— Не призрак твоего отца?

— Нет, это не папа. Он вообще не похож ни на кого из знакомых.

— У Люси, у миссис Петерсон — ты ее не знаешь — два дня назад скончался муж. Знаешь, толстый коротышка с жидкими усами. Смуглый такой.

— Нет, это не мистер Петерсон.

— Ты спрашивала, что ему надо?

— Мама! Мне плевать, что там ему надо. Мне надо, чтоб он убрался!

— Ну, тогда попробуй соль и горячую воду. Протри раствором все полы. Знаешь, их потом лучше натереть лимонным маслом, а то станут липкими. Окна тоже помой. Постирай всё постельное белье, выбей коврики. Постельное белье застели наизнанку. И всю одежду на вешалках тоже выверни наизнанку. Не забудь ванну помыть.

— Наизнанку, — запоминает Луиза.

— Да, наизнанку. Привидений это сбивает с толку.

— Я думаю, оно и так сбито с толку дальше некуда. А всё это точно сработает?

— Конечно! У нас тут то и дело случаются всякие паранормальные явления. Подчас и живого от мертвого не отличишь. Если уборка не поможет, попробуй взять чеснок, нанизать на веревочку и развесить по дому. Привидения не любят чеснок. Или наоборот, любят. В общем, одно из двух: либо они его любят, либо не любят. Что у тебя еще новенького? Когда заедешь?

— Мы сегодня обедали с Луизой.

— Ты уж вроде не в том возрасте, когда выдумывают себе друзей.

— Мам, ты же знаешь Луизу. Вспомни. Скаутский лагерь, школа… У нее еще дочка, Анна. Ну, Луиза. Помнишь, да?

— Конечно, я прекрасно помню Луизу. Свою родную дочь. Нечего надо мной издеваться! — и мама бросает трубку.

Соль, думает Луиза, соль и горячая вода. Надо записать. Может, стоит послать маме магнитофон? Луиза плачет, сидя на кухонном полу. Чем не соленая вода? Потом она моет полы другой соленой водой, выбивает коврики, стирает простыни и пододеяльники. Снимает с вешалок одежду, выворачивает ее наизнанку и убирает обратно в шкаф. А призрак все это время лежит себе на полу под кроватью. Видна только нижняя часть тела, ноги и член укоризненно показывают на нее. Луиза трет пол вокруг привидения… призрака… Оно не движется. То есть он не движется. Нет, оно.

Кажется, ее подташнивает. Только бы его не задеть. Собственный страх злит Луизу, и она тыкает призрака шваброй в толстый бок. Из-под кровати раздается шипение, похожее на кошачье. Луиза отпрыгивает, призрак вдруг исчезает. Но она все-таки ложится на диване в гостиной. И включает свет по всему дому.

— Ну? — любопытствует Луиза.

— Не уходит, — вздыхает Луиза в телефонную трубку. Она только что вернулась с работы. — Правда, я не знаю, где именно оно сейчас. Может, на чердаке. Может, стоит у меня за спиной, пока я с тобой разговариваю, и тут же исчезает, когда я оборачиваюсь. Прыгает обратно в зеркало или где оно там живет. Может, ты услышишь, как я кричу, а когда доберешься сюда, будет уже поздно.

— Солнышко, я совершенно уверена, что оно не сделает тебе ничего плохого.

— Но оно же на меня зашипело!

— Само по себе зашипело, или ты его спровоцировала? Кастрюля на плите тоже шипит. Но это ничего плохого не значит, просто суп вскипел.

— А змеи? По-моему, оно больше напоминает змею, чем кастрюлю с супом.

— Ну, если б ты была католичкой, можно было бы позвать священника… Слушай, сходи в библиотеку. У них наверняка должны быть нужные книги. Что-нибудь вроде «Экзорцизм для ’’чайников”». Пошли сегодня на концерт, а? У меня есть лишний билетик.

— Да у тебя всегда есть лишние билетики.

— Есть, но сейчас тебе нужно развеяться. К тому же мы уже два дня не виделись.

— Нет, сегодня не могу. Как насчет завтра?

— Ну, завтра, так завтра. А ты не пробовала читать ему Библию?

— И что из Библии ему почитать?

— Можно прямо с самого начала. Звучит очень торжественно.

— А если оно решит, что я с ним заигрываю? У заправки сегодня парень мне посоветовал плюнуть на пол и сказать: «Во имя Господа, отвечай, чего ты хочешь».

— И ты пробовала?

— На пол плевать, вот еще. Я его только сегодня вымыла. А если оно хочет чего-нибудь ужасного? Потребует мои глаза, например? Или попросит меня кого-нибудь убить?

— Ну, это смотря кого.

Луиза ужинает со своим женатым любовником. После ужина они отправятся в мотель трахаться. Потом он примет душ и поедет домой, а она останется ночевать в мотеле. Экономия а ля Луиза. Так она чувствует себя более целомудренной. А дом останется в полном распоряжении привидения.

Луизе Луиза не рассказывает о своем любовнике. Пусть принадлежит только ей, ну, и, разумеется, жене. Если делиться, то что же останется? Они познакомились на работе. До него у нее был другой любовник, тоже женатый. Приятно думать, что у нее есть такая милая особенность — заводить женатых любовников. Могут же другие иметь кривые ноги или спать с виолончелистами. Но, с другой стороны, возможно, это такой изъян вроде отсутствия музыкального слуха или «зеленой диеты» Анны.

Вот что она сказала бы Луизе, если бы все-таки решила с ней поделиться: «Я просто одалживаю его ненадолго, я не хочу, чтобы он бросил свою жену. Я даже рада, что он женат. Пусть о нем кто-то заботится. Понимаешь, от него пахнет, как от женатого мужчины. Я по запаху могу определить, счастлив мужчина в браке или нет. И они тоже выбирают меня по запаху. Ну, и жены чуют. Поэтому он всегда принимает душ, когда от меня уходит».

Но Луиза не рассказывает Луизе о своих любовниках. Вдруг та подумает, что она хочет переплюнуть ее с ее виолончелистами.

— О чем задумалась? — спрашивает любовник. Зубы у него стали красными от вина.

Это не вино, а вина делает их такими, думает Луиза. Вина всегда придает поцелуям особый вкус.

— Ты веришь в привидения? — спрашивает она.

— Нет, конечно, — усмехается любовник.

Будь он ее мужем, они каждый день спали бы вместе, в одной кровати. И если бы она проснулась и увидела привидение, то разбудила бы мужа. Тогда призрака увидели бы оба. Тогда оба искали бы выход. Это стало бы интересным случаем, эпизодом их брака, того, чего у них нет (и не может быть) сейчас — совместных завтраков, отпуска в горах, скандалов из-за зубной пасты. Хотя, кто знает, может, он во всем обвинил бы ее.

Если сейчас ему сообщить, что у нее в спальне голый мужчина, он скорее всего скажет — сама привела, сама и разбирайся.

— Я тоже не верю, — соглашается она. — Но представь, что пришлось бы поверить. Потому что сам видел. Что бы ты сделал? Как бы ты от него избавился?

— А я бы не стал от него избавляться, — отвечает он после небольшого раздумья. — Заказал бы рекламу, брал бы плату за вход. Раскрутился бы. Опра Уинфри какая-нибудь позвала бы меня в ток-шоу. Фильм бы сняли, представляешь? Кто не хочет посмотреть на привидение!

— Но если есть одна загвоздка? Ну, например, такая. Что, если привидение абсолютно голое?

— Да, проблема. Ну, утряс бы как-нибудь. Если только это привидение не ты! Ты хоть все время можешь ходить голой.

В номере мотеля Луиза так и не может заснуть. Любовник уехал домой, — у него там нет привидений — к жене, которая и не подозревает о Луизе. Луиза для нее просто не существует. Как привидение. Она лежит и думает о своем призраке. Темнота не такая уж темная, думает Луиза, да и в номере что-то есть. Что-то осталось после любовника. Что-то касается ее лица. Во рту горчит. За стеной кто-то расхаживает из угла в угол. Слышится детский плач, а может, это просто кошка мяукает.

Луиза встает, одевается и едет домой. Ее разбирает любопытство — дома ли привидение, или мамин рецепт сработал? Надо было сделать пару фотографий.

Она обыскивает весь дом. Выворачивает одежду обратно с изнанки на лицевую сторону. Призрака нигде не видно. Нету, и все тут. Луиза даже заглядывает, выгибая шею, в каминную трубу.

Оказывается, он в ящике с нижним бельем. Лежит себе ничком, разбросав руки. По-прежнему голый, но на теле теперь легкий пух, как у обезьяньего детеныша.

Луиза с облегчением плюет на пол.

— Во имя Господа, ответь, чего ты хочешь?

Но призрак молчит. Уткнулся носом в ее трусики и комбинации, такой маленький, пушистый, одинокий. Может, он просто не знает, чего хочет? Как и сама Луиза.

— Хочешь одеться? Хочешь, я найду тебе одежду? Только тебе лучше тогда определиться с размером.

Призрак молчит.

— Ну, ты подумай. Как надумаешь, скажи, — и Луиза вежливо закрывает ящик.

Анна лежит в своей зеленой кроватке. Горит лампа с зеленым абажуром. Луиза и парень, который приходит присматривать за Анной, сидят в гостиной, а Луиза разговаривает с девочкой.

— Когда я была собакой, — рассказывает Анна, — я ела розы, сырое мясо и борщ. А еще я носила шелковые платьица.

— Когда ты была собакой, — говорит ей Луиза, — у тебя были большие шелковистые уши, четыре большие лапы и шелковый ошейник, а еще шелковое платьице с дырочкой для хвоста.

— Зеленое платьице. А еще я могла видеть в темноте.

— Спокойной ночи, моя зеленая девочка. Спи, засыпай. Спокойной ночи, — она целует дочку и идет в гостиную.

— Какая красавица эта Луиза, а? — восклицает она, садясь на ручку луизиного кресла и глядя в трюмо напротив. — Мы обе красавицы. Луиза, Луиза, Луиза и Луиза. Все четверо просто неотразимы!

— Зеркало-зеркало, скажи без помех, — улыбается парень, — какая Луиза прекраснее всех?

Парня зовут Патрик, денег с Луизы он не берет. Вместо них он берет билеты на концерты. Патрик играет на классической гитаре и пишет музыку. Луиза с Луизой охотно послушали бы его произведения, но он стесняется играть перед ними. Хотя иногда приносит с собой гитару и учит Анну простейшим аккордам.

— Как там твой призрак? — спрашивает Луиза. — У Луизы завелось привидение, — поясняет она Патрику.

— Уменьшился. И оброс.

Луизе Патрик не нравится. Во-первых, он явно влюблен в Луизу. От его тоскливых взглядов на подругу Луизе делается неловко. Может, он даже пишет любовные песни. Он хорошо ладит с Анной. Будто это ему как-то поможет.

— А чеснок ты пробовала? — спрашивает Луиза. — А плевать на пол? А святую воду? В библиотеку ходила?

— Да, — врет Луиза.

— Что, если попробовать музыку кантри? — предлагает Патрик. — Например, Джонни Кэша, Пэтси Клайн, Хэнка Уильямса?

— Кантри? Это что, вроде святой воды?

— Я что-то читал на эту тему. То ли в журнале «Нью Сайентист», то ли в журнале «Гитар», или слышал в ток-шоу Марты Стюарт… Это как-то связано с высотой звуков, с частотами. Говорят, тирольское пение должно сработать. Там есть такой напев, называется йодль. Если подумать, не так уж и глупо.

— А я тут вспомнила о нашем лагере, — сказала Луиза. — Помнишь, вожатые рассказывали нам страшные истории?

— Конечно, помню! Они еще пугали нас, делали всякие штуки с фонариком. Ты меня будила посреди ночи, чтобы вместе сходить в туалет. Боялась ходить одна!

— Это я боялась? Ничего себе, сама боялась, а на меня наговаривает.

В концертном зале одна Луиза смотрит на виолончелистов, а другая на другую Луизу. Виолончелисты же смотрят на дирижера, но и они украдкой бросают взгляды на нее. Луиза чувствует эти взгляды. Музыка проникает повсюду, как свет, и, как свет, она любит Луизу. Луиза понятия не имеет, откуда ей это известно, но она просто чувствует, как музыка обволакивает Луизу, постепенно вливается в ее прекрасные уши, в рот, скапливается в волосах, во впадинке между ног. И что Луизе это дает, размышляет вторая Луиза. С тем же успехом виолончелисты могли бы играть на отбойных молотках и столовых ложках.

Ну, может, это и не совсем правда. Может, слуха у Луизы и нету, но это вовсе не значит, что она не любит музыку, — так она сама говорит. Луиза чувствует музыку костями, позвоночником, основанием черепа. Зудом на коже. Похоже на разгадывание кроссворда. Луиза пытается разгадать музыку, а рядом сидит другая Луиза и пытается разгадать саму Луизу.

Музыка начинается, замолкает и снова звучит. В паузах Луиза с Луизой аплодируют, а потом зажигается свет.

— Я тут много о чем думала, — говорит Луиза. Так, о всякой всячине. Я хочу еще одного ребенка.

— То есть? — опешила Луиза. — Ты хочешь сказать, еще такого же, как Анна?

— Ну, не знаю. Просто другого. И тебе нужно родить ребенка. Можно вместе ходить в школу будущих мам по системе Ламейза. Ты назовешь дочку Луизой в честь меня, а я свою Луизой в честь тебя. Представляешь, как будет здорово?

— Анна от ревности с ума сойдет.

— Но я буду просто счастлива. Когда Анна была маленькой, это было такое счастье. Все казалось удивительно вкусным, даже воздух. Мне и сама беременность понравилась.

— А сейчас ты что, не счастлива?

— Ну, да, счастлива. Но то счастье совсем другое, понимаешь?

— Немного. Как в детстве, да? Как в лагере?

— Да, конечно. Как в детстве. Но сначала тебе надо спровадить твоего призрака. Привидения не гигиеничны. Я могу познакомить тебя с очень милым человеком. Он виолончелист. Может, у него и не лучшая спермограмма, но он очень милый.

— А какой он по счету?

— Зачем так относиться к людям! Ты же его не знаешь. Я не хочу, чтобы ты считала его просто номером таким-то. Я тебе его покажу издалека. Да, и номера восемь тоже. Обязательно надо тебя познакомить с моим красавчиком номер восемь! Пойдем как-нибудь пообедаем, я тебе все о нем расскажу. Он без ума от страсти, сражен и поражен. Я его поразила!

Луиза отправляется в туалет, а Луиза думает о своем призраке. Ну почему нельзя, чтобы у женщины были и призрак и ребенок? Почему всегда приходится чем-то жертвовать? Почему другие не умеют делиться?

Интересно, зачем Луизе второй ребенок. Что, если он тоже возненавидит Луизу, как Анна? Или тоже окажется собакой в прошлой жизни? А если ее собственная дочь возненавидит ее, Луизу?

Когда музыканты возвращаются на сцену, Луиза шепчет Луизе: «Вон он. Справа, видишь, вон тот, с большими руками?»

Луиза плохо понимает, которого виолончелиста подруга имеет в виду. У них у всех большие руки. На какого ей надо сейчас смотреть? Кто этот очень милый человек, которого она не должна считать просто номером таким-то? Или Луиза показывает ей номера восемь? Луиза старается сосредоточиться. Оттуда, где она сидит, все виолончелисты кажутся симпатичными. До чего они, наверно, хрупкие и ранимые в своих строгих черных костюмах, когда музыка течет по струнам у них в руках, когда они пропускают ее сквозь пальцы, как воду. Какое расточительство. Надо пытаться хоть что-нибудь сохранить.

На сцене шесть виолончелистов. Не исключено, что Луиза переспала со всеми. Если бы я переспала с ними, думает Луиза, с любым из них, я стала бы распознавать их на вкус, знала бы, что они любят и как они любят. И уж точно бы знала, у кого какой номер. Но они бы меня не знали.

Призрак опять подрос. Правда, теперь он весь колючий. Волосы стоят дыбом — каштановые и на вид очень жесткие. Сейчас до него лучше не дотрагиваться, думает Луиза. Всю ночь призрак ползает возле ее кровати на пузе, как змея. То в одну сторону, то в другую. Погружает пальцы рук в пол, словно в песок, и отталкивается ногами. Рот все время открыт, будто поглощает воздух.

Луиза идет на кухню. Открывает банки с консервированной фасолью, грушей и сердцевиной пальмы, выкладывает по нескольку кусочков на тарелку и ставит перед ним. Призрак скользит мимо. Может, он привереда, как Анна. Луиза понятия не имеет, что ему надо. Но она больше не пойдет спать в гостиную. Чья это спальня, в конце концов? Заснуть так и не удается, и Луиза всю ночь прислушивается к тому, как призрак ползает взад-вперед по чистому полу.

Утром призрак висит вверх ногами у стены в кладовке. «С меня хватит» — думает Луиза и отправляется в торговый центр за музыкальными дисками. Пэтси Клайн, Эммилу Харрис, Хэнк Уильямс, Джонни Кэш, Лайл Ловетт. Она просит консультанта посоветовать ей диск с йодлем, но молодой человек ничем не может помочь.

— Ну и ладно, тогда я возьму эти.

Пока он прокатывает ее кредитку, она спрашивает:

— Погодите, а вы хоть раз видели привидение?

— Вас это не касается, мадам. Да если б мне хоть одно попалось, я б его тут же взял в оборот — пусть покажет, где клад зарыло. Выкопал бы, стал бы весь в шоколаде и не продавал бы вам это дерьмо под названием кантри. Только, конечно, если клад не проклятый.

— А если у привидения нет никакого клада?

— Ну, тогда загнал бы его в бутылку и продал в музей. Настоящее живое привидение! Хоть сколько-то за него отвалят? Тогда я купил бы большую тачку и колесил бы по всей Калифорнии. Сам бы музыку писал, и без всяких долбаных йодлей!

Кажется, привидению понравилась Пэтси Клайн. Оно, конечно, не сообщило об этом. Но и не исчезло. Просто вылезло из кладовки и разлеглось на полу, так что Луизе приходится его обходить. Сейчас призрак стал толще, еще плотнее, что ли. Может, при жизни он был фанатом Пэтси Клайн. Волосы на нем стоят дыбом и колышутся, будто их шевелит ветерок.

Джонни Кэш нравится им обоим. Приятно — теперь у них есть что-то общее.

«Ну всё, подамся в Джексон» — напевает Луиза. Песенные герои, молодая пара, утратили жар своей любви. Теперь им холодно, и они собираются в Джексон. «Да хватит, не мели. Ты там будешь на мели.»

Посреди ночи звонит телефон. Луиза подпрыгивает в кровати:

— Что? Что ты говоришь?

Где она, в гостинице? Но Луиза быстро определилась. Призрак опять под кроватью, только рука торчит — будто ловит такси для спящих. Луиза берет трубку.

— Номер восемь мне сейчас такое сказал! — голос Луизы. — Ты пробовала кантри на своем призраке?

— Да, — сказала Луиза, — только не сработало. Кажется, ему понравилось.

— Уф, гора с плеч. Так, а что ты делаешь в пятницу?

— Работаю. А потом даже не знаю. Может, возьму фильм в прокате или еще что-нибудь. Хочешь прийти посмотреть на призрака?

— Можно, я с собой еще народ приведу? После репетиции. Виолончелисты тоже хотят на него посмотреть. Ну, и сыграть для призрака… даже не знаю, как это объяснить. Может, ты и ужин организуешь? Например, спагетти. Ну, и салатик там, чесночный хлеб. Я могу принести вино.

— А сколько виолончелистов?

— Восемь. И Патрик не сможет посидеть с Анной, так что мне, наверное, придется взять ее с собой. Это будет познавательно. Призрак до сих пор голый?

— Да, но теперь он оброс шерстью, так что все в порядке. Можешь сказать ей, что он собака. Так что ты задумала?

— Все зависит от призрака. Если виолончелисты ему понравятся, он может уйти вместе с кем-нибудь из них. Просто поселится в виолончели, и все. Видимо, это как-то положительно влияет на музыку. Да и привидению не повредит. Будет как маленькая рыбка, живущая на большой рыбе. Рыба-прилипала. Симбиоз, понимаешь? Мне номер восемь это рассказал. Инструменты с призраками — уже не просто инструменты. У них будто есть душа. И музыкант уже не на инструменте играет, а на душе.

— Ну, я не знаю, подойдет ли мой призрак. Он же большой. По крайней мере, иногда.

— На самом деле виолончель внутри гораздо просторнее, чем кажется на первый взгляд. К тому же тебе ведь от этого призрака все равно никакой пользы.

— Да нет, вроде.

— Только больше не говори никому, а то от музыкантов не будет отбоя. Примутся осаждать твой дом днем и ночью. Ни минуты покоя не дадут. Каждый будет пытаться украсть его. Так что смотри, не проболтайся.

К Луизе на работу зашли Глория и Мэри. Они уезжают с группой на неделю в Грецию. Объездят все острова. Обе помогали Луизе бронировать гостиницы, составлять маршруты, оформлять бумаги и заказывать автобусы. Обе обожают Луизу. Рассказывают ей о своих сыновьях, показывают фотографии. И тоже считают, что ей пора выйти замуж, родить ребенка.

— Вы когда-нибудь видели привидение?

Глория качает головой, а Мэри говорит:

— Душенька, ну конечно видела, в детстве — сколько раз! В некоторых семьях есть свои фамильные призраки и прочая чепуха. Сейчас, конечно, не то, что раньше. У меня и зрение уже село…

— А что вы с ними делали?

— Да ничего. В пищу не годятся, поговорить особо не поговоришь — не стоит особо обращать на них внимание.

— Мы с девчонками как-то раз играли с планшеткой для спиритических сеансов, — рассказывает Глория. — Спрашивали, за кого нам суждено выйти замуж, и оно что-то отвечало. Я уже все забыла. Но не помню, чтобы это предсказание сбылось. Ох и струхнули мы тогда! Спросили имя духа, который с нами говорил, и планшетка выдала: 3-Е-В-С. Потом пошел просто бессвязный набор букв. Тарабарщина.

— А музыка на них действует?

— О, музыку я люблю, — улыбается Глория. — Иногда от какой-нибудь песенки слезы так и наворачиваются. Я даже как-то выбралась на концерт Фрэнка Синатры, правда, он меня не впечатлил.

— Призраки чувствуют музыку, — качает головой Мэри. — Иногда она беспокоит их. Но есть и такая, которая успокаивает. Бывало, мы ловили привидения на скрипку брата, они так и залетали туда. Знаете, будто рыбачишь или ловишь светлячков кувшином. Только мама всегда просила нас отпускать их.

— У меня живет привидение, — признается Луиза.

— Может, его спросить о чем-нибудь? — предлагает Глория. — О том, что бывает после смерти. Хорошо ведь заранее что-то узнать о том месте, куда предстоит попасть. Я вообще-то не против новых мест, но хотелось бы получить хоть какую-то информацию. Хотя бы в общих чертах.

Луиза задает призраку вопросы, но ответов не получает. Наверно, он просто не помнит, каково это — быть живым. Или уже говорить разучился. Разлегся в спальне на полу: лежит себе на спине, ноги врозь, и смотрит на Луизу, как на новые ворота. А может, просто вспоминает Англию.

Луиза готовит спагетти, а Луиза заказывает продукты по телефону.

— Думаешь, не хватит шампанского? Это торжественный вечер, я понимаю, но все-таки не хочется, чтобы все напились. Пусть лучше будут просто счастливы. Счастливы выписать чек. Что хорошего, если гости попадают в салат? Ладно, как ты думаешь, сколько нам еще надо?

Анна сидит на полу в кухне и смотрит, как Луиза шинкует помидоры.

— Приготовь мне что-нибудь зеленое, — требует она.

— Съешь свой карандаш, — ехидничает Луиза. — Твоей маме будет некогда готовить тебя всякую зелень, когда у нее родится второй ребеночек. Так что придется тебе есть то же, что и все нормальные люди. Либо питаться травой, как коровы.

— Я сама буду готовить себе зеленую еду.

— У тебя родится маленький братик или сестренка. Придется вести себя хорошо. Быть ответственной. В комнате ты уже будешь не одна, и игрушками придется делиться, причем не только обычными, зелеными тоже.

— Никакой сестры у меня не будет. У меня будет собака.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает, — Луиза перекладывает помидоры в кастрюлю. — Мужчина и женщина влюбляются друг в друга, целуются, а потом у женщины рождается ребеночек. Сначала у нее вырастает живот, потом она идет в больницу. И возвращается с ребеночком.

— Всё ты врешь. Мужчина и женщина идут в приют, выбирают себе там собаку, приносят ее домой и кормят детской едой. В один прекрасный день у собаки выпадает вся шерсть, и она становится розовенькая, учится говорить и носить одежду. А они дают ей новое имя вместо собачьей клички. Ей дают детское имя, а она возвращает обратно собачью кличку.

— Ну-уу… или так, — отвечает Луиза. — У меня тоже будет дочка, и ее будут звать так же, как твою маму. И как меня. Луиза. Твоя мама тоже назовет ребеночка Луиза. Ты будешь единственной Анной.

— Луиза — это моя собачья кличка, — говорит Анна. — Но тебе нельзя меня так называть.

В кухню заходит Луиза:

— Так, продукты я заказала. А где оно?

— Ты о чем?

— Сама знаешь, о чем. О нем.

— Я его сегодня не видела. Может, это всё зря? Может, ему тут больше нравится?

В доме весь день играет радио с музыкой кантри. Может, призрак поймет намек и спрячется, пока все не разойдутся?

Собираются виолончелисты. Семеро мужчин и женщина. Луиза даже не пытается запомнить, как их зовут. Виолончелистка высокая и худая, с длинными руками и длинным носом. Съедает целых три тарелки спагетти. Виолончелисты оживленно беседуют. Но не о призраке. О музыке. Жалуются на плохую акустику, хвалят спагетти. Луиза только улыбается в ответ. Она смотрит на виолончелистку, смотрит, как Луиза тоже наблюдает за ней. Луиза пожимает плечами, кивает и показывает пять пальцев.

Луиза и виолончелисты чувствуют себя у Луизы как дома. Подкалывают друг друга, что-то рассказывают.

Интересно, а о похождениях своей Луизы они знают? Может, они обсуждают ее? Хвастаются друг перед другом, обмениваются впечатлениями? Но откуда им знать Луизу лучше, чем Луиза. Кажется, что этот дом вовсе не ее, а Луизы и виолончелистов. И призрак принадлежит им, а не ей. Они тут живут. После ужина они останутся, а она уйдет.

Номер пятый любит зарубежное кино, вспоминает Луиза. Еще у виолончелистки есть золотая рыбка и завидное чувство юмора.

Луиза идет на кухню за вином и оставляет Луизу наедине с виолончелистами.

— У вас очень красивые глаза, — говорит тот, что сидит рядом с ней. — Кажется, я вас видел в зале на концертах?

— Вполне возможно.

— Луиза так много рассказывает о вас, — улыбается виолончелист. Молодой, не старше двадцати пяти. Интересно, это тот самый, с большими руками? У него тоже красивые глаза. Луиза сообщает ему об этом.

— Луиза не все обо мне знает, — кокетничает она.

Анна прячется под столом. Рычит и делает вид, что вот-вот покусает виолончелистов. Они знают ее. Они к ней привыкли. Наверно, считают ее милой девочкой. Протягивают ей кусочки брокколи, листья салата.

Гостиная завалена виолончелями в футлярах — музыканты привезли их, как гробики на колесиках. Автогробусы. Детские катафалки. После ужина виолончелисты рассаживаются в гостиной, достают инструменты, настраивают их. Анна крутится между виолончелями и виснет на спинках стульев. Дом ломится от звуков.

Луиза с Луизой сидят на стульях в прихожей и заглядывают в гостиную. Разговаривать невозможно. Ничего не слышно. Луиза достает беруши. Пару протягивает Анне, еще пару — Луизе, а последнюю берет себе. Луиза затыкает уши. Теперь звуки виолончелей доносятся как из-под земли, будто музыканты сидят на дне озера или в пещере. Луиза нервно ерзает на стуле.

Виолончелисты играют где-то час. Когда наконец решают устроить перерыв, у Луизы всё тело ноет, будто в нее чем-то кидались. Пригоршнями звуков? Наверно, на руках будут синяки.

Виолончелисты идут на улицу покурить. Луиза отводит Луизу в сторону:

— Если тут нет никакого призрака, скажи лучше сейчас. Обещаю не обижаться.

— Есть призрак, есть. Правда есть, — но Луиза не очень старается убедить подругу. И уж точно не расскажет о плеере, спрятанном в кладовке. Там тихонечко играет диск Пэтси Клайн, поставленный на повтор.

— Так вы с ним разговаривали? Как он тебе?

— Кто? Он? Очень симпатичный.

— Да-а-а, — вздыхает Луиза. — Мне тоже он нравится.

Возвращаются оркестранты. Молодой виолончелист в очках и с большими руками смотрит на подруг и расплывается в блаженной улыбке. Может, они там не сигареты курили?

Анна спит в футляре от виолончели — похоже на большую зеленую горошину в шкатулке.

Луиза представляет виолончелистов без одежды. Представляет, как они трахаются с Луизой. Нет, с Луизой, в смысле с ней самой. Интересно, который из них номер четыре? Тот, с бородой? Ему нравится, вспоминает она, когда Луиза сидит сверху и скачет вверх-вниз. Партнерша трудится, а он только ручкой машет. Дирижирует ею. Луиза считает, что это забавно.

Вот все виолончелисты голые в одной постели. И она тоже там. Сначала тот, что с бородой. «Ложись на спину, — говорит она ему. — Закрой глаза. Не двигайся. Я главная. Этой пьесой дирижирую я». Потом тот, с тощими ногами и поджарым, как у кобеля, животом. Потом молоденький, кудрявый, который склонился над виолончелью, будто собирается туда влезть. А затем тот, что с ней любезничал. «Ну, давай!» — командует она то одному, то другому. «Ну, давай!» Непонятно только, что делать с женщиной. С номером пять. Луиза даже представить себе не может, как ее раздеть. Номер пять сидит на краешке постели, подложив руки под попу. До сих пор в лифчике и трусиках.

На минутку Луиза задумалась о ее трусиках. Белые, в мелкий цветочек. В барвинок. Номер пять сидит и ждет от Луизы указаний. Но Луизе и так хватает забот: надо дирижировать виолончелистами. Один целует ее в грудь. Другой дергает за волосы. Она же сжала двумя руками чей-то член, а еще чей-то член тыкается в нее. Члены повсюду. Да подождите вы, думает Луиза, давайте по очереди.

Номер пятый вытаскивает откуда-то из трусиков виолончель и наигрывает грустную песенку. Музыка мешает. В ней нет ничего сексуального. Один из виолончелистов встает на кровати и давай прыгать. Все остальные присоединяются к нему. Кровать громко скрипит, а женщина играет все быстрее и быстрее. Хватит, перестань, думает Луиза, еще разбудишь моего призрака.

— Блин, ты глянь! — Луиза выдергивает у нее из уха затычку и бросает на колени. — Вот он, у тебя под стулом. Смотри. Ой, Луиза, у тебя и правда призрак!

Но виолончелисты никуда не смотрят. Как аршин проглотили. Трахают пальцами свои виолончели, исторгая из них музыку, обещая призраку и йодль, и Пэтси Клайн, и похоронные марши, и целые города музыки, и музыку-еду, и музыку-питье, и музыку-одежду. Луиза в жизни такого не слышала. Мелодичная колыбельная переходит в вой целой стаи волков, потом звучит скотобойня, а потом номер мотеля, нежный шепот женатого любовника и шум воды в душе. Зубы ноют от этой музыки, сердце бьется как ненормальное.

А еще музыка похожа на зеленый цвет. Анна просыпается. Сидит в футляре от виолончели, заткнув ручонками уши.

Что-то они уж слишком громко, думает Луиза, еще соседи прибегут. Она наклоняется и — вот он, призрак, такой маленький, хорошенький… лежит у нее под стулом, будто комнатная собачка. Маленький мой, думает она, не дай им себя одурачить. Не ведись на эту музыку. Они всё врут.

Но с призраком что-то происходит. Он вздрагивает, вертится и широко разевает рот. Выползает из-под стула, оставив там аккуратненькой горсточкой всю свою шерсть. Ползет по полу, толкаясь большими красивыми руками, стрижет ногами воздух, будто кролем плывет. Он замыслил измену. Он оставит ее, а сам уйдет. Луиза вытаскивает затычку из второго уха. Лучше отдать беруши призраку.

— Останься, — просит она вслух. — Останься здесь со мной и с настоящей Пэтси Клайн. Не уходи!

Но она даже сама себя не слышит. Виолончели ревут, как разъяренные львы, как лесной пожар. Луиза умоляет призрака всё громче, но он продолжает свой путь. «Что ж, иди, я держать не стану, — вспоминается Джонни Кэш. — Увидишь, мне вообще по барабану».

Луиза, Луиза и Анна смотрят, как призрак забирается в виолончель. Подтягивается, отряхивается от воздуха, словно от воды. Уменьшается. Теряет плотность и цвет. И просачивается в виолончель, как пролитое молоко. Тут другие музыканты умолкают. Виолончелист, который поймал Луизиного призрака, играет гамму.

— Здорово, — говорит он.

Луиза не слышит никакой разницы, но другие виолончелисты завистливо вздыхают.

Призрака поймал виолончелист с бородой. Так вцепился в свою виолончель, будто она сейчас отрастит ноги и убежит. У него вид Колумба, открывшего Америку. Счастливчик играет еще что-то. Какая-то старинная мелодия, думает Луиза, и на глаза наворачиваются слезы. Лучше опять заткнуть уши. Виолончелист смотрит на нее, улыбается и продолжает играть. С тебя причитается, думает она.

Но остается самый молодой виолончелист, тот, который сказал, что у Луизы красивые глаза. Она и сама не поняла, как так получилось. Правильный ли это виолончелист? Правильную ли виолончель выбрал ее призрак? Однако музыканты уже убирают свои инструменты в футляры, благодарят ее и разъезжаются, оставив в раковине гору грязных тарелок.

Самый молодой виолончелист все еще сидит в гостиной.

— Я думал, он меня выберет, — вздыхает он. — Я уверен, у меня бы получилось на нем сыграть.

— Мне пора, — говорит Луиза, но не двигается с места.

— Спокойной ночи, — говорит Луиза.

— Тебя подвезти? — спрашивает Луиза у виолончелиста.

— Да я вот подумал, не задержаться ли мне тут немного. Может, здесь еще одно привидение есть. Если, конечно, Луиза не возражает.

Луиза пожимает плечами и еще раз желает Луизе спокойной ночи.

— Что ж, спокойной ночи, — та берет на руки Анну, уснувшую на кушетке. Анне призрак не понравился: ничего собачьего, ничего зеленого.

— Спокойной ночи, — кивает виолончелист, и дверь за Луизой и Анной громко хлопает.

Луиза тянет носом воздух. Нет, молодой виолончелист не женат, от него по-другому пахнет. Но запах какой-то знакомый.

— Как тебя зовут? — спрашивает она, но тут же затыкает уши, не дожидаясь ответа. Они трахаются в чулане, а потом в ванне, а потом он ложится в спальне на пол, а Луиза прыгает на нем сверху. «Чтобы изгнать призрака», — думает она. «Когда мы друг друга любили, жарче был только соус чили», — пульсирует в голове Джонни Кэш.

Виолончелист кончает, губы шевелятся. Кажется, он говорит: «Луиза, Луиза», но надо верить в лучшее. Ведь это может быть и ее имя, в конце концов.

— Да, Луиза, — ободряюще кивает она.

Молодой человек засыпает на полу. Луиза набрасывает на него одеяло и смотрит, как он дышит. Да, давно она не видела спящего мужчину. Потом идет в душ и принимается за посуду. Убирает из гостиной стулья. Кладет в конверт пригоршню привиденческих волос, а остальные сметает в совок. Вытаскивает беруши из ушей, но не выбрасывает.

Утром виолончелист жарит ей блинчики. Луиза подходит и нюхает его шею. Теперь она знает, чей это запах. Виолончелист пахнет Луизой — жженым сахаром, апельсиновым соком и тальковой пудрой. Только теперь она понимает, какую сделала ошибку.

Луиза рвет и мечет. Луиза и не знала, что подруга может так злиться. Она бросает трубку, когда Луиза звонит. Луиза приезжает к ней домой, но дверь не открывают. Хотя в окно выглядывает Анна.

Луиза пишет Луизе: «Прости, пожалуйста, мне так совестно! Я должна была догадаться. Почему ты мне не сказала? Он же не любит меня. Он просто напился. Может, ему стыдно. Пожалуйста, прости, прости меня. Не обязательно прямо сейчас. Скажи, что мне делать?»

И приписывает в конце: «P.S. Я не беременна».

Три недели спустя Луиза показывает меценатам сцену концертного зала. Все только что пообедали. За обедом было хорошее вино. Луиза делает акцент на архитектурных деталях, обращает внимание на ряды дорогих прожекторов. Она стоит спиной к зрительному залу. Говорит, показывает, и вдруг делает шаг назад, в пустоту. Падает со сцены.

Какой-то мужчина — юрист — звонит Луизе на работу. Сначала она думает, что это мама откуда-то упала. Юрист объясняет еще раз. Погибла Луиза. Перелом шейных позвонков.

Пока Луиза переваривает эту информацию, юрист, мистер Бостик, сообщает еще кое-что. Анна передается под опеку Луизе.

— Нет, подождите. То есть как? Луиза в больнице? Я должна временно взять Анну к себе?

— Нет, — повторяет мистер Бостик, — Луиза погибла. А в случае ее смерти она хотела бы, чтобы вы удочерили ее дочь, Анну Гири. Я был уверен, что моя клиентка Луиза Гири обсуждала с вами этот вопрос. У нее нет никаких родственников. Луиза сказала, что вы и есть ее семья.

— Но я же переспала с ее виолончелистом! Я не хотела. Я не поняла, какой он был по номеру. Я даже не знала тогда, как его зовут. И сейчас не знаю. А Луиза так на меня обиделась…

Но Луиза больше не обижается на Луизу. Или будет обижаться вечно.

Луиза идет в школу за Анной. Та сидит на стуле в директорской приемной и даже не глядит, кто пришел ее забирать. Луиза подходит к девочке, смотрит на нее сверху вниз и думает: это всё, что осталось от Луизы. Всё, что у меня осталось. Девчонка, помешанная на зеленом, которая раньше была собакой.

— Пойдем, Анна. Теперь ты будешь жить у меня.

Луиза и Анна живут вместе неделю. На работе Луиза старается держаться подальше от своего женатого любовника. Как ему объяснить? Сначала призрак, теперь девочка. Всё, конец встречам в мотелях.

На похоронах Луизы они с Анной бросают в могилу по пригоршне земли. Анна бросает свой комок с силой, будто кидается. Луиза же слишком крепко сжимает пальцы, и земля остается под ногтями. Один палец она сует в рот.

Виолончелисты пришли в полном составе. Без виолончелей они кажутся калеками, и вдобавок беспомощными, как дети. Анна в своем траурном зеленом и то выглядит старше. Она нехотя держит Луизу за руку. Луиза обещала ей завести собаку. Нет, точно, больше никаких мотелей. Придется купить новый дом, попросторнее, и чтобы двор был. Свой и луизин дома она продаст, а деньги положит в банк на имя Анны. Луиза уже совершала подобные сделки для матери. Видимо, это и есть семейные обязанности.

Священник произносит речь, а номер восемь вдруг ложится на землю рядом с могилой. Двое виолончелистов поднимают его под руки. Из носа у него течет. Брюки сзади испачканы кладбищенской землей.

Патрик тоже здесь. Заплаканный, с воспаленными глазами. Машет рукой Анне, но не подходит. Несчастье заразно, и он старается держаться на безопасном расстоянии.

Виолончелистка, номер пять, подошла к Луизе после похорон. Обняла ее и Анну. Сказала, что они устроят концерт памяти Луизы. Соберут деньги. Один из концертных залов получит название Мемориального зала Луизы Гири. Луизе было бы приятно, говорит Луиза. Они с Анной уходят, не дав виолончелистам высказать, какая это утрата и как им будет не хватать покойной.

Вечером Луиза звонит маме — сказать, что Луиза погибла.

— Милая моя, — вздыхает мама, — какое горе. Такая хорошая девочка была! Так весело смеялась.

— Она меня не простила. И теперь ее дочь Анна живет у меня.

— А как же ее отец? Ты прогнала привидение? Думаю, для ребенка это не лучшее общество.

— Призрак ушел.

В трубке что-то щелкает.

— Подслушивают, — беспокоится мама. — Ничего не говори, они могут все записывать. Перезвони с другого телефона.

В комнате появляется Анна. Встает у Луизы за спиной и заявляет:

— Я хочу жить у папы.

— Сейчас пора спать, — качает головой Луиза. Надо снять с девочки траурную зеленую одежду и уложить в постель. — Утром поговорим.

Анна чистит зубы, надевает зеленую пижаму. Она не хочет, чтобы Луиза читала ей сказку на ночь. Пить тоже не хочет.

— Когда я была собакой… — начинает Луиза.

— Не была ты никакой собакой! — Анна натягивает на голову чужое, не зеленое одеяло, и отказывается дальше разговаривать.

Мистер Бостик знает, кто отец Анны.

— Он даже не подозревает о ее существовании, — говорит он Луизе. — Его зовут Джордж Кендл, живет он в Орегоне. Женат, двое детей. Собственная фирма, кажется, что-то связанное с удобрениями… или со строительством…

— Думаю, Анне будет лучше жить у родного отца, — говорит Луиза. — Удобнее. Ребенку лучше у того, кто умеет общаться с детьми. А я, я из другого теста.

Мистер Бостик обещает связаться с отцом Анны.

— Хотя он может и не признать, что был знаком с Луизой, — предупреждает юрист. — Он может не согласиться.

— Скажите ему, что это чудесный ребенок. Что она вылитая Луиза.

В конце концов Джордж Кендл приезжает за Анной. Луиза заказывает ему гостиницу и билеты на самолет. Обратных билета в Портленд она просит два, обычный и детский, и проверяет, чтобы детский был на место у иллюминатора.

— Тебе понравится Орегон, — говорит она Анне. — Он зеленый.

— Думаешь, ты самая умная? Думаешь, всё обо мне знаешь? Да когда я была собакой, я была в десять раз умнее тебя! Я по запаху узнавала, кто мне друг, а кто нет. Я знаю такое, чего ты не знаешь.

Но Анна не говорит, что такое она знает. А Луиза не спрашивает.

Джордж Кендл чуть не плачет, увидев дочь. Руки и грудь у него волосатые, как у призрака. От него пахнет удачным браком. Интересно, что этот запах говорит Анне.

— Я очень любил твою маму, — говорит Джордж Кендл Анне. — Она была необыкновенным человеком. Такая светлая душа!

Они идут навестить могилу Луизы. Трава там зеленее, чем вокруг — похоже на цветную вклейку, на экслибрис. Луиза тут же представляет собственные похороны, собственную могилу, своего женатого любовника, склонившегося над ней. После похорон он первым делом примет душ. Если вообще придет на похороны.

Без Анны дом какой-то пустой. Неужели я скучаю по ней, думает Луиза. Теперь у нее нет ни лучшей подруги, ни привидения, ни бывшей собаки. Любовник сидит дома с женой и дуется, Джордж Кендл летит домой, тоже к жене. Как эта жена примет Анну? Может, Анна тоже будет скучать. Хоть немножко.

Всю ночь Луизе снится, как Луиза падает со сцены. Падает, падает, падает снова и снова. И в полете медленно распадается на кусочки. Они разлетаются в разные стороны. Оказывается, это божьи коровки.

Приходит Анна, садится на краешек кровати. Она здорово обросла шерстью.

— Всё равно ты не собака, — говорит Луиза.

Анна скалит зубы. Совсем как опоссум. В руках стручок окры.

— У потустороннего мира есть определенные характеристики, — сообщает Анна. — Его отличительными признаками является цвет (зеленый) и фактура (ворсистая). Это внешние атрибуты. Внутри потустороннего мира предметы становятся липкими, но тебе, Луиза, никогда не проникнуть в суть вещей. Известно ли тебе, что Джордж Кендл оборотень? Внимательно присматривайся к волосатым мужчинам, Луиза. Или лучше сказать, к женатым мужчинам? Другими атрибутами зеленого мира являются музыка и запах.

Анна спускает брючки и приседает. На кровать льется струя едкой мочи, у Луизы щиплет глаза.

Просыпается она вся в слезах.

— Луиза, — шепчет Луиза, — Луиза, пожалуйста, явись, полежи у меня на полу. Ну, преследуй меня, стань духом этого дома! Я включу тебе Пэтси Клайн, буду расчесывать тебе волосы. Пожалуйста, не бросай меня.

Три ночи она не спит. Слушает Пэтси Клайн. Сидит у телефона, потому что может позвонить Луиза. Ни разу еще не было, чтобы она так долго не звонила. Если Луиза ее не простит, то станет злым призраком. В доме будет биться посуда, из кранов потечет кровь, Луизу будут мучить кошмары. Но она с благодарностью примет и разбитую посуду, и кровь, и кошмары. Вся одежда аккуратно развешана, ничего не вывернуто наизнанку. Луиза расставляет по дому горшочки с цветами, блюдечки со свечами и конфетами. Звонит маме и просит рассказать, как вызвать привидение, но мама отказывается объяснять. Разговор могут подслушивать и записывать. Приезжай, говорит мама, я тебе объясню с глазу на глаз.

На поминальный концерт она идет в том же платье, что и на похороны. Садится немного поодаль. На сцене огромные портреты Луизы. Туда поднимаются влиятельные люди и рассказывают всякие смешные случаи, связанные с Луизой. Потом о ней говорят музыканты оркестра. О ее обаянии, красоте, любви к музыке. Луиза рассматривает виолончелистов в театральный бинокль. Вот он, тот самый молодой, номер восемь, из-за которого всё и случилось. Вот бородатый, который поймал призрака. Луиза смотрит в бинокль на его виолончель. Призрак бодро лазит по грифу туда-сюда. Резвится. Вьется вокруг струн, виснет вниз головой на колках.

Она долго изучает лицо виолончелистки, номера пять. Почему ты, думает Луиза. Почему она выбрала тебя, если хотела переспать с женщиной? Ты знаешь классные анекдоты? Любишь ходить по магазинам, выбирать одежду? Когда она раздевалась при тебе, ты заметила, что у нее кривые ноги? По-твоему, она красивая?

Музыкант рядом с номером пять очень бережно держит свою виолончель. Гладит струны, пропускает их сквозь пальцы, будто распутывает длинные волосы. Луиза внимательно смотрит в бинокль. В этой виолончели что-то есть. Что-то маленькое, полупрозрачное глядит на нее сквозь струны. Встретившись взглядом с Луизой, Луиза ныряет обратно в изящный вырез на виолончели. Как рыбка.

Они в лесу. Костер почти догорел. Девочки уже готовы ко сну. Почистили зубы, умылись водой из котелка, залезли в спальные мешки и застегнули молнии.

Вожатая Чарли говорит замогильным голосом:

— Я одноглазое привидение с черным-черным глазом. Я одноглазое привидение с черным-черным глазом.

Фонарик она держит под самым подбородком. Глаза как два черных провала на лице, рот разинут, язык и небо светятся пр