/ / Language: Русский / Genre:adventure

На Рио-де-Ла-Плате

Карл Май

В романе «На Рио-де-Ла-Плате» действие происходит в Южной Америке, где главный герой попадает в сложные перипетии политической борьбы. Однако писателя занимает не политика как таковая, а характеры людей, ее осуществляющих. И все это накладывается на занимательный, динамичный сюжет.

Карл Май

НА РИО-ДЕ-ЛА-ПЛАТЕ

I

В МОНТЕВИДЕО

Над устьем Ла-Платы, похожим на морской залив, дул холодный памперо[1], забрасывая улицы Монтевидео смесью пыли, песка и крупных капель дождя, и потому я сидел в своем номере в отеле «Ориенталь», коротая время за книгой, повествующей о стране, в которой я оказался волею судьбы. Книга была на испанском языке: отрывок, который я читал, мог бы в переводе звучать так, например: «Население Уругвая и аргентинских провинций состоит из потомков испанцев, из некоторых, не очень многочисленных индейских племен и из гаучо, каковые, хотя являются на самом деле метисами, тем не менее считаются белыми и гордятся этим. Обычно они женятся на индейских женщинах, тем самым на свой лад возвращая людям, населяющим эти края, облик их исконных обитателей.

В характере гаучо соединяются добросердечная решительность и независимый дух. В то же время гаучо выказывает вполне приличные манеры, гордость, благородную искренность и достоинство, галантность испанского кабальеро[2]. Он склонен к кочевой жизни и авантюрам, противник всякого принуждения, презирает собственность, считая ее бесполезной обузой, но любит блестящие безделушки, однако, хотя добывает их с немалым рвением, теряет без малейшего сожаления.

Он готов храбро, отчаянно защищать свою семью в случае беды, но в повседневной жизни относится к ней так же сурово, как и к самому себе. Поскольку бессчетное число раз его обманывали, гаучо хитер инстинктивно, из осторожности; с чужаком он почтителен, но никогда не полюбит его; горожанину служит, но не уважает его; никогда не посягает на чужую собственность, не требуя от своих работодателей ничего, кроме ежедневного пропитания, не печалясь ни о дне прошедшем, ни о дне грядущем.

С тех пор как в стране сложился имущий класс, гаучо, отважно бившийся за освобождение от испанского ига, отдыхает после победы; ни разу он не потребовал себе награды, довольствуясь скромной ролью защитника чужого достояния, ничего не прося взамен, добиваясь лишь того, чтобы никто никогда не забывал, что он человек свободный и службу свою несет по доброй воле. Вооружение гаучо состоит из лассо, длинного кожаного ремня с петлей, болас[3] и, если это воин, из пики.

Гаучо славится ловкостью, с которой бросает лассо. Ремень длиной более тридцати футов одним своим концом крепится к бедру всадника, на другом конце имеется скользящая петля. Ее бросают вслед убегающему животному. Когда петля попадает на шею или ноги животного, оно, пытаясь освободиться, только еще туже затягивает ее. От лошади требуется выдержка, она должна то немного уступать, то противиться изо всех сил. В это время всадник старается оттащить животное туда, где можно будет повалить его наземь. Подобный способ бросать лассо называют laceara muerte[4], он очень опасен и требует большого навыка. Есть много примеров того, как всадник, запутавшись в ремне, ломал себе ноги. Лассо неизменно подвешено к седлу гаучо. Норовистых коней, быков, баранов — всех их усмиряют и ловят с помощью лассо.

Болас — это три свинцовых шара, привязанных к ремню. При броске шары обвиваются вокруг ног животного и опрокидывают его.

Главная страсть гаучо — игра; карты для него превыше всего. Усевшись на корточки, он швыряет в траву все самое ценное, чем владеет, и хладнокровно ставит это на кон; рядом с собой он втыкает в землю нож, чтобы одним ударом в сердце немедля покарать бесчестного противника.

Работать на эстансии[5] гаучо соглашается лишь когда ему это по душе; исполняет службу с независимым видом; он никогда не потерпит, чтобы хозяин не признавал в нем кабальеро, ведь он достоин этого титула за свою скромность, свое приличное, даже благородное поведение и свою спокойную, внушающую уважение манеру держаться.

Если работа, порученная хозяином, окажется ему не по нраву, то гаучо заявляет, что примется за нее лишь в такое-то время при таких-то условиях. Если хозяин выкажет некоторое неудовольствие его работой, то гаучо, не прибегая к грубости, спокойно потребует свое жалованье, сядет на коня и отправится искать другую эстансию, владелец которой привык поменьше командовать. Гаучо, пусть и склонен к лени, найдет работу всегда, ведь он человек смышленый и прекрасно умеет обращаться со скотом — главным богатством здешних мест.

Таков гаучо, его нельзя путать с храбрыми, но бессовестными искателями приключений, готовыми похищать женщин, девушек, коней, короче говоря, все, что им заблагорассудится, а затем беззаботно жить-поживать».

Вот что было написано в книге, которую я читал. Я прибыл в Монтевидео сегодня утром и потому совсем ничего не знал о стране и ее жителях. Но все же в правдивости прочитанного я рискнул немного усомниться. Во-первых, население Уругвая и Аргентины состоит отнюдь не из одних только гаучо, индейцев и потомков испанцев. Здесь кроме них живут десятки тысяч англичан, немцев, французов и итальянцев, не говоря уж о швейцарцах, иллирийцах[6] и многих выходцах из других стран Европы.

Совсем не понравилось мне описание способа пользоваться лассо. Найдите мне такого всадника, который, собираясь поймать, к примеру, полудикого быка, прикрепит лассо у бедра. Да бык непременно стащит его в этом случае с седла и будет волочить за собой, пока бедняга не погибнет.

При первом же удобном случае я намерен был навести справки об авторе этого издания. Звали его Адольфом Делакуром, в Монтевидео он редактировал газету «Патриот Франсе». Что ж, объективно говоря, этот господин должен был бы разбираться в местных обычаях лучше меня. Мне же следовало скромно ждать, пока случай не поможет мне убедиться, кто из нас прав.

К тому же чтение можно было отложить. Ветер, дувший из пампы, стих, и на улицах снова закипела бурная жизнь большого портового города. Мне захотелось окунуться в нее.

Едва я надел шляпу, в дверь постучали. Я откликнулся. Вошел незнакомый мне человек, одетый по новейшей французской моде. На нем были черные брюки, такого же цвета фрак, белая жилетка, белый галстук, лакированные туфли, в руке он держал черный цилиндр с белой шелковой лентой по тулье. Глядя на эту ленту, с которой свешивались два широких банта, я, человек не особенно сведущий в моде, пришел к забавной мысли, что, вероятнее всего, перед собой вижу некоего просителя, умоляющего меня посетить крестины или свадебное торжество. Незнакомец отвесил низкий, пожалуй, чересчур почтительный поклон и воскликнул:

— Кланяюсь вам, господин полковник!

И еще дважды, с демонстративным подобострастием повторил свой низкий поклон. С чего это вдруг он наградил меня военным титулом? Быть может, здесь, в Уругвае, те же обычаи, что и в милой Австрии, где любого тучного посетителя кафе кельнеры именуют «господином бароном», любого носящего очки — «господином профессором», любого обладателя роскошных усов — «господином майором»? У моего посетителя было довольно странное лицо. В общем, он мне не нравился. Поэтому я ответил довольно сухо:

— Спасибо! Что вы хотите?

Он дважды помахал шляпой из стороны в сторону и только после этого сказал:

— Я прибыл, чтобы вверить в ваше благосклонное распоряжение себя и все, чем располагаю.

Искоса, одним глазком, он изучал меня. Глаза у него были нечестные, как мне показалось. Потому я спросил:

— Будьте любезны, скажите мне для начала, кто вы?

— Я — сеньор Эскильо Анибал Андаро, владелец крупной эстансии близ Сан-Фруктуозо. Ваша милость слышали обо мне.

Случается порой, что имя человека обнаруживает его характер. Имя моего визитера переводилось как Эсхил Ганнибал Проныринский, и оно само по себе не внушало никакого доверия.

— Должен признаться, что никогда прежде о вас не слыхивал, — сказал я. — И все же мне любопытно знать, чем именно вы располагаете?

— Во-первых, деньгами, а во-вторых, влиянием.

Дабы сказанное можно было лучше расслышать, он сделал паузу перед каждым из двух этих слов; выговаривал он их подчеркнуто отчетливо. Затем он искоса поглядел на меня и хитро, с надеждой, подмигнул. И тут лицо его уже приняло этакое нахальное выражение, как у человека, вздумавшего прикинуться дурачком.

— Разумеется, деньги и влияние — это две очень хорошие, нужные вещи. Вы пришли, чтобы предоставить мне их?

— Я почел бы за счастье, если бы вы соблаговолили не отвергать это мое намерение!

Поразительно! Этот человек предоставлял в мое распоряжение связи в обществе и свой кошелек в придачу. Зачем ему это? Я ответил:

— Хорошо, сеньор! Беру и то и другое, прежде всего первое.

— Вашему высокоблагородию угодно сказать, сколь велика сумма, в которой вы нуждаетесь?

— В данный момент мне требуется пять тысяч песо фуэрте[7].

Его лицо расплылось от удовлетворения, и он произнес:

— Пустяки! Ваша милость смогут получить деньги в течение получаса, если мы договоримся об условиях, кои мне, пожалуй, позволено будет выдвинуть.

— Назовите их!

Он приблизился ко мне, очень доверительно кивнул и осведомился:

— Осмелюсь спросить: эти деньги послужат приватным целям или же официальным?

— Только приватным.

— Тогда я готов не только ссудить вам оную сумму, но и, выражая свое почтение к вашей милости, сделать это безвозмездно, если ваше высокоблагородие позволят мне это.

— Не возражаю ни в малейшей степени.

— Чрезвычайно рад. В таком случае мне хотелось бы попросить вас поставить подпись под двумя или тремя строками, я их сию минуту набросаю.

— Что это?

— О, речь пойдет о пустяке, о сущей мелочи. Ваше высокоблагородие лишь удостоверят этой подписью, что я, Эскильо Анибал Андаро, за вполне определенную плату обязан к указанному сроку снабдить ваш корпус винтовками, и уже через несколько дней я буду счастливым обладателем изрядного числа винтовок Спенсера.

Теперь мне стало ясно, что сеньор Проныринский принял меня за офицера, на которого я, возможно, был немного похож. Вероятно, сеньор имел похвальное намерение заключить сделку на поставку винтовок, а для этого подкупить соответствующего чиновника пятью тысячами песо. По окончании гражданской войны в Северной Америке в ходу было около двадцати тысяч винтовок Спенсера. Вполне можно было ожидать, что часть этого оружия янки[8] продали в страны Ла-Платы, где в ту пору пользовались именно такими винтовками. Благодаря этой сделке сеньор мог бы выручить в десять раз больше, нежели предлагал мне в подарок.

Он назвал меня полковником. Но почему и каким образом некий полковник, за которого приняли меня, собирался распорядиться поставкой винтовок, минуя министра обороны? Хотел ли офицер действовать как либертадор? Этим словом, что переводится как «освободитель», в странах Ла-Платы называют вожаков банд, учиняющих мятежи против правящего режима. Людьми такого сорта во многом определяется история южноамериканских стран.

Я был не на шутку заинтригован. Едва ступив на эту землю, я сразу же получил повод познакомиться с самыми сокровенными ее порядками. Мне очень хотелось еще немного поразыгрывать роль своего двойника, но я сдержался. Конечно, прежде чем прибыть сюда, я постарался навести справки о здешних порядках и потому понимал, что чрезвычайно опасно будет потворствовать заблуждению моего визитера только ради того, чтобы выведать тайны, которые мне вовсе не следовало знать. Поэтому я сказал ему:

— К сожалению, я не могу подписать подобную бумагу. Я знать не знаю, что делать с этими винтовками.

— Не знаете? — изумленно спросил он. — Ваше высокоблагородие за неделю может созвать под ружье свыше тысячи человек!

— С какой целью?

Он отступил на пару шагов, прищурил один глаз и лукаво улыбнулся, словно хотел сказать: «Ну хватит ломать комедию, я ведь точно знаю, на что могу рассчитывать!» Затем он спросил:

— Мне в самом деле нужно растолковать это вашей милости? Как только я услышал, что вы прибыли в Монтевидео, я понял, какова цель вашего присутствия здесь. Ведь есть только одна цель.

— Вы заблуждаетесь, сеньор. Мне кажется, вы принимаете меня за какого-то другого человека.

— Не может быть! Вы напускаете туману, потому что мое предложение насчет винтовок, может быть, не приемлемо для вас. Что ж, я готов сделать вам другие предложения.

— Не вижу в этом смысла. Вы явно путаете меня с кем-то, кто имеет со мной сходство.

И это его не смутило. Он оставался уверенным в себе, но теперь еще и с долей высокомерия.

— Как я заключаю из ваших слов, — сказал он, — вы сейчас не желаете разговаривать ни об этом, ни о другом подобном деле. Тогда подождем более подходящего момента, сеньор. Я позволю себе снова навестить вас.

— Результат будет тот же.

Он, посерьезнев, спросил:

— Так, значит, вы не хотите видеть меня?

— Мне всегда будет приятно увидеть вас при условии, что вы не станете настаивать на упомянутом недоразумении. Вы можете мне сказать, кто тот господин, с которым вы меня путаете?

Теперь он смерил меня пристальным взглядом. Затем произнес, покачав головой:

— До сих пор я знал вашу милость как смелого, заслуженного офицера и многообещающего государственного деятеля. А те качества, что я в вас открываю сегодня, убеждают меня в том, что вы и на политическом поприще быстро сделаете карьеру.

— Вы полагаете, я с вами шучу? Что ж, взгляните на мой паспорт!

Из бумажника, лежавшего на столе, я достал свой паспорт и подал ему. Он прочитал его и слово в слово сравнил все описанные там приметы с моей внешностью. При этом лицо его постепенно вытягивалось. Он пребывал в смущении, которое с каждой минутой росло.

— Дьявол! — воскликнул он, швыряя паспорт на стол. — Как же мне теперь быть! Я, как и двое моих друзей, посчитали вас именно тем, кого я надеялся в вас обрести!

— Когда вы увидели меня?

— Когда вы стояли у двери отеля. Но этот паспорт… Он напрочь сбивает меня с толку. Вы действительно из Нью-Йорка?

— Разумеется. Прибыл на «Sea-Gall»[9], он и сейчас еще стоит на якоре. Вы можете навести справки у капитана.

Тут он вышел из себя:

— Черт вас побери! Почему вы мне сразу об этом не сказали?

— Потому, что вы не спрашивали. По вашему поведению можно было заключить, что вы меня знаете. Только когда вы заговорили о винтовках, я понял, в чем дело. Тогда я обратил ваше внимание на допущенную ошибку; надеюсь, это вы подтвердите.

— Ничего я подтверждать не буду, вообще ничего! Как только я вошел сюда, вам надо было сразу же сказать мне, кто вы такой.

Он стал раздражать меня своей грубостью. Надо было поставить его на место.

— Ведите себя прилично! Я не привык, чтобы мне в лицо чертыхались. Я к тому же не ясновидец, чтобы, видя человека впервые в жизни, немедленно сказать, что ему от меня надобно. Впрочем, вам следовало расспросить хозяина или прислугу отеля, прежде чем прийти ко мне. Тогда бы вам непременно сообщили, что я иностранец.

— Мне это, разумеется, сказали, но я не поверил, поскольку, судя по обстоятельствам дела, полагал, что сеньор, за которого я вас принял, пребывает здесь инкогнито. К тому же у вас такое произношение, что никогда не скажешь, что вы иностранец.

Последнее было очень лестно для меня. Когда я несколько лет назад прибыл в Мексику, то ужасно коверкал испанский язык. Но лучший наставник в языках, как известно, — жизнь. Во время долгого путешествия по Соноре и югу Калифорнии я постепенно открыл для себя lenguaje española[10], хотя вплоть до сегодняшнего дня не подозревал, что стал настоящим Санчо Пансой[11].

— И наконец, — продолжал он, — почему вы носите точно такую же бороду, как жители Восточной республики?[12]

— Путешествуя, я имею обыкновение приспосабливаться к привычкам местного населения, потому что не хочу выглядеть чужаком.

— Ну, тогда вы тоже виноваты в том, что я принял вас за другого. Иностранец не имеет права нам подражать. Известна определенная порода животных, которая в высшей степени наделена этим умением подражать, и потому любой разумный человек остерегается уподобиться им.

— За этот тонкий намек я весьма вам признателен, сеньор, однако я настоятельно прошу вас оставить свои поучения. Пока что я выслушивал их, ничем вам за это не платя, но, ежели вы и дальше будете продолжать в том же духе, придется мне наградить вас гонораром соразмерно вашим заслугам.

— Сеньор, вы что, угрожаете мне?

— Нет. Только предостерегаю.

— Не забывайте, пожалуйста, где вы находитесь!

— И вы тоже примите в расчет, что находитесь не в своей асиенде[13], а в помещении, которое в данное время принадлежит мне! Но довольно об этом! Пожалуйста, доставьте мне удовольствие, позвольте распрощаться с вами!

Я подошел к двери, открыл ее и, поклонившись, пригласил гостя ею воспользоваться. Он замер на несколько мгновений, с удивлением воззрившись на меня. Ему казалось невероятным, что его выпроваживают. Как можно? Однако он быстро юркнул мимо меня и, выскочив, уже из-за двери крикнул:

— До свидания! Я еще поквитаюсь с вами!

Он показал мне кулак и поспешил вниз по лестнице. Вот какой оказалась моя первая встреча с жителем этой страны, не доставившая мне удовольствия. Однако мне и в голову не пришло тогда, что она может иметь для меня неприятные последствия. Этот человек оскорбил меня, я выставил его за дверь, теперь надо поскорее забыть о нем и обо всем, что с ним связано, и конец.

Прежде чем выйти и посмотреть на город, я достал несколько рекомендательных писем, которые были при мне. Я принципиальный противник манеры навязываться незнакомым людям, перекладывая на них часть своих проблем. Они, конечно, могут помочь, но оборотная сторона такой помощи — несамостоятельность. По этой причине, когда я путешествую, то знакомлюсь с кем захочу, маршрут выбираю по своему усмотрению, ну а письма, которые мне кто-то из лучших побуждений дает, вручаю перед самым своим отъездом. Сотни раз я наблюдал, как их адресаты бывали чрезвычайно довольны тем, что времени на выполнение просьб уже не оставалось.

Итак, в руках у меня было четыре подобных письма. Одно из них глава экспортного дома в Нью-Йорке направлял своему компаньону, руководившему филиалом этой фирмы в Монтевидео. Я оказал этому янки какую-то незначительную услугу, и он пообещал самым лучшим образом отрекомендовать меня своему партнеру. Это письмо вопреки моему правилу следовало вручить немедленно, ведь компаньон в Монтевидео обязан был оплатить вексель, стоимость которого и составляла, собственно, расходы на мою поездку.

Три других письма я снова сунул в бумажник. А первое метнул на стул, но не попал в цель. Письмо ударилось о край стола и упало на пол. Когда я поднял его, то увидел, что тонкая сургучная печать треснула и конверт раскрылся. В таком виде передать письмо я уже не мог. Мне надо было снова заклеить его, причем так, чтобы не заподозрили, что я вскрывал его и читал.

Читал? Гм! А не поступить ли мне именно так? Нарушить тайну переписки было страшно бестактно, но в какой-то мере я имел право на это, ведь содержание письма касалось меня. Итак, я достал из конверта рукописный листок и раскрыл его. Вот что там было написано (за исключением приветственных слов):

«Ваше последнее письмо получил и полностью согласен с вашими предложениями. Дело рискованное, но в случае удачи приносит такую высокую прибыль, что мы можем отважиться на риск. Порох прибывает на «Морском нахале». Мы подмешали в него тридцать процентов древесного угля, и я надеюсь, что если вам удастся тайком доставить его на берег, сэкономив на таможенной пошлине, то мы провернем хорошенькое дельце.

Сим я вверяю вам полномочия составить контракты и отослать их на подпись Лопесу Хордану. Это в высшей степени опасное предприятие, ведь если националисты перехватят посыльного и найдут при нем контракты, то он погиб. К счастью, я по чистой случайности могу указать вам человека, который идеально подходит для этой миссии.

Податель сего письма в течение многих лет якшался с индейцами, он отважный малый, но при этом доверчив до глупости, впрочем, иного и не стоило ожидать от немца. Как я полагаю, он намерен отправиться в Сантьяго и Тукуман[14] и, следовательно, путь будет держать через провинцию Энтре-Риос[15]. Под видом рекомендательного письма к Хордану передайте ему конверт с обоими контрактами. Если их у него найдут и его расстреляют, то мир потеряет глупца, о котором ничуть не стоит жалеть. Конечно, ваша подпись на документах присутствовать не должна; вы поставите ее лишь тогда, когда посыльный Хордана вернет эти бумаги.

В общем, немец не доставит вам особых хлопот; он отличается прямо-таки нелепой непритязательностью. Стакана кислого вина и толики слащавых речей достаточно, чтобы осчастливить его».

Таково было, насколько это касалось меня, содержание странного «рекомендательного письма». Не прочти я письмо, то, по всей вероятности, угодил бы в эту ловушку. Речь шла о типичной проделке янки. Немецкий «глупец», ничего не подозревая, должен был сыграть одну из главных ролей в мятеже. Ведь речь шла не о чем ином, как о мятеже; об этом говорили и упомянутый здесь порох, и имя пресловутого главаря шайки Лопеса Хордана, чья безнравственность дошла до такой степени, что он приказал убить своего собственного отчима, бывшего генерала и президента Уркису[16]. Ничего себе миссия: переправить к Хордану порох и деньги, а курьером для передачи контрактов, относящихся к этой операции, должен был стать я!

Письмо я сунул обратно в конверт и с помощью спички восстановил сломанную печать. Потом отправился к любезному компаньону; звали его Тупидо, был он испанского происхождения и жил на Пласа-де-ла-Индепенденсиа[17].

Когда я вышел на улицу, от дождя и ветра, налетевшего из пампы, не осталось и следа. Монтевидео лежит на береговой косе, которая с одной стороны спускается к бухте, а с другой — к морю. Поэтому вода стекает так быстро, что даже после самого сильного дождя земля высыхает всего за несколько минут.

Монтевидео — очень красивый, даже великолепный город, похожий на города Центральной Европы. В нем есть симпатичные улицы с отличными тротуарами, роскошные дома с прелестными садами, дворцы, в которых располагаются клубы и театры. Очень своеобразна архитектура частных домов. Ее определяет изобилие мрамора, который доставляют из Италии, хотя в самой стране тоже можно найти очень хороший мрамор.

Если прибывающий в столицу Уругвая рассчитывает увидеть там те же типы людей, что и во внутренних районах страны, то он глубоко заблуждается. По здешним улицам не скачет ни один гаучо, тут крайне редко увидишь индейские черты лица, а негры встречаются не чаще, чем, например, в Лондоне или Гамбурге.

Одежда по преимуществу французская, как у женщин, так и у мужчин. Пройдет не один день, прежде чем вдруг увидишь даму в испанской мантилье[18]. Свыше половины населения Монтевидео — европейского происхождения.

Смешение национальностей дает поразительный эффект. Людей, которые свободно владеют тремя, четырьмя или даже пятью языками, здесь гораздо больше, чем в европейских городах. Короче говоря, пока находишься в черте города, как бы не ощущаешь, что разгуливаешь по южноамериканской земле. Столь же свободно можно чувствовать себя в Бордо или Триесте.

Что же касается меня, то, должен признаться, я испытывал немалое разочарование, когда, оглядываясь с любопытством, брел по улице. Я видел лишь европейскую одежду и европейского типа лица, какие встретишь повсюду, если только не считать чем-то своеобразным их смуглый оттенок.

Удивили меня лишь белые или красные ленты, которые многие господа носили на своих шляпах. Позже я узнал, что они означают: обладатели белых лент относились к политической партии «Бланко»[19], тогда как красные знаки различия носили сторонники «Колорадо»[20]. Следовательно, сеньор Эскильо Анибал Андаро вовсе не маскировался под просителя, умолявшего посетить свадьбу, а просто состоял в рядах «Бланко»[21]. По всей вероятности, полковник, с которым он перепутал меня, принадлежал к той же партии. Быть может, мне удастся узнать его имя.

На Пласа-де-ла-Индепенденсиа я, по огромной вывеске, нашел здание, в котором находился филиал фирмы моего хитрого янки. Фасад двухэтажного здания производил исключительно респектабельное впечатление. На первом этаже помещалась дверь филигранной работы, украшенная ажурными узорами. За ней простирался широкий, выложенный мраморными плитами коридор; он вел во двор, вымощенный тем же материалом. Там в огромных кадках высились цветущие растения, их густой терпкий аромат доносился до меня.

Дверь была закрыта, хотя за ней должны были находиться коммерческие помещения, привлекавшие немало посетителей. Я тронул колотушку. Дверь, благодаря невидимому механизму, открылась, но из-за нее никто не появился.

В прихожей, справа и слева, я увидел по одной двери. Латунная табличка подсказала, что нужная мне дверь находится справа. Я открыл ее и оказался в довольно большом помещении; свет проникал сюда сквозь несколько дверей, распахнутых во двор. За многочисленными столами или конторками трудились писари. Возле длинного стола в дальнем конце комнаты стоял худощавый человек и разговаривал с бедно одетым посетителем, причем очень грубо.

Чтобы узнать, где найти сеньора Тупидо, я обратился к сидевшим поблизости. Вместо ответа мне коротко и молча кивнули, указывая на долговязого. Так я поневоле стал свидетелем чужого разговора.

Даже издали было заметно, что худощавый грубиян — по происхождению испанец, об этом говорили резкие черты его лица и горделивая осанка. По здешнему обычаю он носил усы и бороду острым клинышком.

Человек, с которым он разговаривал, был босиком. Разорванные во многих местах штаны, заштопанные на скорую руку, едва доходили до середины икр. Не менее истрепанная куртка была когда-то, пожалуй, голубого цвета, но полностью выцвела. Бедра его опоясывало разодранное пончо[22], из-под которого выглядывала рукоятка ножа. В руке он держал соломенную шляпу, готовую принять любую форму, только не первоначальную. Лицо его было смугло-коричневым, кожа на нем задубела, по выдававшимся вперед скулам можно было предположить, что в его жилах отчасти текла индейская кровь, это подтверждали темные гладкие волосы, доходившие до плеч.

Тупидо, казалось, не заметил моего появления. Он стоял вполоборота от меня и сердито кричал на собеседника:

— Долги, снова долги! Когда-то ведь надо расплачиваться. Тебе была отпущена целая вечность, но и этого, кажется, мало. Работай прилежнее! Йерба[23] повсюду растет, стоит только руку протянуть. Но лентяй, конечно, ничего не находит!

Тот, другой, слегка вытянул брови, но все же ответил вежливым тоном:

— Лентяем я никогда не был. Мы месяцами напролет прилежно работали. Жили в непроходимом лесу, рядом с дикими зверями, жили, как они. Нам приходилось бороться за свою жизнь. Как же мы радовались, видя плоды своего труда, знали, что не зря терпим лишения, и вот теперь вы губите нашу радость, потому что не держите своего обещания.

— С какой стати я обязан его держать? Ведь товар поступил сюда на два дня позже срока.

— На два дня! Сеньор, неужели это такой уж значительный срок? Вы потерпели из-за этого какой-то убыток?

— Конечно, ведь из-за вашего опоздания мы тоже отправили товар слишком поздно и потому потеряли двадцать процентов ожидаемых доходов.

— И вы считаете, что я в это поверю?

— А мне плевать, верите вы мне или не верите, будет как я сказал, и баста! — вспылил Тупидо. — Вы мне спасибо сказать должны за то, что я не вычел у вас больше. Я обещал вам двести сорок бумажных талеров[24] за упаковку чая. Двадцать процентов удерживаются, получается сто девяносто два; два талера — канцелярский сбор, остается сто девяносто талеров. Умножьте на количество цибиков[25], которое вы поставили, и вы увидите, что должны нам еще двести бумажных талеров. Этим товаром вы не оплатили стоимость задатка и провианта, полученных вами.

— Раз вы с нас столько денег удерживаете, сеньор, то, разумеется, расчеты ваши правильные. Но я прошу помнить, что я получаю одного вола за сто бумажных талеров, в то время как вы начисляете нам по сто пятьдесят за штуку. Такие же наценки действуют у вас и по всем остальным статьям, из-за них мы лишаемся положенной платы. Вместо того чтобы получать деньги, мы остаемся у вас в долгу. У меня нет ни единого песо в кармане. А товарищи мои ждут, что я привезу им деньги. Поймите: я убью их, если скажу, что привез только новые долги и все.

— Меня не волнует подобная ерунда! Вы обязаны отработать задаток!

— У нас сил на это не хватит! И вообще, мы будем искать себе другого хозяина.

— Ради Бога! Я найду достаточно сборщиков чая, которые с удовольствием будут на меня работать. Но в таком случае вам надо заплатить двести талеров, причем немедленно!

— Я не смогу. Я же сказал вам, что у меня нет никаких средств. И я прошу вас понять одну простую вещь: если вы будете стоять на своем, мы никогда не сможем уплатить долг. Все, что вы нам поставляете, вы поставляете по самым высоким ценам, а когда мы приносим плоды нашего тяжелого, опасного труда, налагаете такие большие вычеты, что мы становимся, по существу, вашими рабами. Мы уходим от вас.

— Я ведь сказал, что против этого вообще ничего не имею. Вам надо только немедленно заплатить двести талеров. Кассир сидит вон там! И не пытайтесь втереть мне очки, я знаю: кто огрызается так, как вы, обязательно денежки имеет!

Бедняга растерянно уставился в пол. Я чувствовал сострадание к нему. Я читал, какую тяжелую и опасную жизнь ведут сборщики чая. Этому бедному гордецу с товарищами работать придется нелегко. Да, сеньор Тупидо, несомненно, вполне достойный компаньон моего янки.

Сборщик чая взмолился. Он стал расточать самые убедительные слова, пытаясь хоть немного убавить сумму долга. Напрасно.

— Единственное, на что я могу согласиться, — это предоставить вам некоторую отсрочку, — заявил наконец непреклонный делец. — А не выплатите двести песо, будете и дальше работать на меня, никуда не денетесь. Это мое последнее слово. А теперь ступайте отсюда!

Несчастный уныло поплелся. Когда он поравнялся со мной, я шепнул ему:

— Подождите меня на улице!

Он бросил на меня быстрый, радостно-удивленный взгляд и пошел, я же шагнул к хозяину фирмы. Тот пытливо и внимательно оглядел меня, затем сделал несколько шагов навстречу, необычайно низко поклонился и спросил:

— Сеньор, чему обязан негаданно выпавшей мне чести принять столь неожиданный для меня визит?

Понятно, что он тоже принял меня за другого. Я ответил не слишком вежливо:

— Мой визит для вас не более почетен, чем любой другой. Я простой человек, иностранец, обязанный вручить вот это письмо.

Он взял письмо, прочитал адрес на конверте, еще раз глянул на меня и сказал с подобающей случаю дипломатичной улыбкой:

— Из Нью-Йорка, от моего компаньона! Сеньор уже состоит с ним в деловых отношениях? Я был бы бесконечно рад сперва выслушать вас.

— Когда я впервые увидел вашего компаньона, я о вас вообще ничего не знал.

Это привело его в замешательство. Он покачал головой, вскрыл письмо, не заметив, что печать повреждена, и стал читать его. По мере чтения лицо его все больше и больше вытягивалось, взгляд сновал от строчек ко мне и назад. Наконец он снова сложил письмо, сунул его в карман и сказал:

— Вот так чудеса! Значит, вы действительно немец? И именно о вас идет речь в этом рекомендательном письме?

— Я могу предполагать, что в этом письме речь идет именно обо мне.

— Вас рекомендуют в нем самым теплым образом, и я непременно предоставлю себя в ваше распоряжение.

— Благодарю покорно, сеньор! Но доставлять вам хлопоты не входит в мои планы.

— О, пожалуйста, о хлопотах вообще не может идти речи! Вы видели, что я до некоторой степени был изумлен. Это произошло вследствие вашего поистине поразительного сходства с одним очень известным в лучших местных кругах господином.

— Могу ли я узнать, кто этот господин?

— Конечно. Я имею в виду полковника Латорре, о котором вы, может быть, слыхали.

— Я, разумеется, знаю имя этого офицера, с которым многие, кажется, связывают определенные надежды на будущее. Смею вас заверить, что мы с ним похожи лишь внешне. Я — простой турист и не обладаю ни малейшим стремлением или же способностью к политике и военному искусству.

— В вас говорит скромность. Мой компаньон сообщает мне, что вы в течение ряда лет находились среди индейцев; стало быть, в военном деле вы понимаете толк. Надеюсь, я буду иметь удовольствие послушать ваши рассказы о пережитых вами приключениях. Не окажете ли вы мне честь отужинать сегодня вечером у меня?

— Я полностью в вашем распоряжении.

— Тогда я попрошу вас явиться к восьми часам в мой особняк; адрес вы найдете на этой визитной карточке. Чем я могу вам еще послужить?

— Ну, если я смею вас просить. Мне хотелось бы вручить вам вот эту бумагу.

Я дал ему свою визитную карточку, а также протянул вексель на предъявителя. Он проверил его, написал на листке несколько цифр и передал мне его со словами:

— Касса там, сеньор. Я откланиваюсь, но не прощаюсь — до встречи нынешним вечером!

Он повернулся, чтобы исчезнуть за дверью, продувная бестия. Одного взгляда на листок было достаточно, чтобы убедиться, что меня собрались обмануть.

— Сеньор! — крикнул я ему вслед. — Пожалуйста, задержитесь еще лишь на одну минутку!

— Что еще? — спросил он, снова оборачиваясь. С лица его сошла любезность, а голос зазвучал резко и повелительно.

— Тут, пожалуй, вкралась ошибка. Вексель выписан на сумму меньшую, чем я рассчитывал.

— По всей вероятности, вы забываете об учетной ставке?

— О ней нельзя не забыть, поскольку об учете речь вообще не идет. Вы удерживаете у меня пять процентов, в то время как вексель выписан на предъявителя, а не на последующий срок.

— Удерживаем, потому что так у нас принято.

— Пусть сборщик чая руководствуется вашими личными привычками, если ему ничего другого не остается и он находится целиком в вашей власти; мне в этом надобности нет. Ваш компаньон принял этот вексель к оплате не в угоду мне, а потому, что я полностью оплатил ему сумму и, стало быть, также полностью потребую ее назад; я вообще не должен нести потерь по процентам.

— Я больше ничего не заплачу.

— Тогда оставьте себе ваши деньги и дайте мне мой вексель назад!

— Он находится у меня на хранении, и вы получили за него ордер в кассу. Следовательно, вексель — моя собственность.

— Я кладу этот ордер обратно на стол, поскольку не буду им пользоваться.

— Поступайте, как вам угодно. Только вексель оплачен и находится у меня в руках!

— Хорошо, я уйду, но через пять минут вернусь с полицейским. Пока что честь имею кланяться!

Я отвесил ему короткий поклон и повернулся, чтобы уйти. Его подчиненные отложили свои перья. Я уже взялся за ручку двери, когда он окликнул меня:

— Постойте, сеньор! Пожалуйста, одну секунду!

Этот человек побаивался полиции. Могла пострадать его деловая репутация, а кроме того, позволь он мне уйти, о выполнении намеченного плана не могло быть и речи. Он еще раз достал «рекомендательное» письмо и сделал вид, будто внимательно перечитывает его. Потом в своей прежней учтивой манере он произнес:

— Я, разумеется, прошу прощения. К сожалению, перед этим я упустил из виду концовку письма, где мой компаньон пишет, что вы должны получить сумму полностью и мы из уважения к вам обязаны в данном случае отказаться от принятой у нас процедуры. Поэтому я выписываю вам всю сумму полностью. Вы удовлетворены?

Я небрежно кивнул.

— Забудем мелкие распри, сеньор, — сказал он. — Ну а сегодня вечером я все-таки действительно смогу на вас рассчитывать?

— Конечно! Впрочем, при одном условии: если в вашем доме не приняты обычаи, которые раздражают меня.

— О, нет, нет, нет! — воскликнул он с дружелюбной миной, но хриплым от бешенства голосом, а затем исчез за своей дверью.

Я получил деньги, спрятал их, поблагодарил, раскланялся и вышел. И тут же увидел несчастного сборщика чая, стоявшего на углу напротив. Я подошел к нему и предложил немного пройтись со мной.

В Монтевидео нет ресторанов в нашем понимании. Кофейни неважные, не говоря уж о том, что пить приходится не кофе, а мате, парагвайский чай. Получше так называемые кондитерские, в них наслаждаешься отличным печеньем, мороженым и другими лакомствами.

В гостиницах за номер и пансион (не включая вино) требуют по пятьдесят бумажных талеров в день. Это звучит очень внушительно, но составляет всего восемь марок, так как бумажный песо оценивается примерно в шестнадцать немецких пфеннигов. Бутылка пива стоит шесть талеров, то есть почти одну марку. Парикмахеру платят десять талеров, за стаканчик рома величиной с наперсток я выложил три талера. В странах Ла-Платы в те времена следовало вести себя очень осмотрительно, чтобы не потерпеть немалый убыток из-за разного рода неполноценных ассигнаций. Местные жители самым отвратительным образом наживались на неведении иностранцев.

Я повел сборщика чая в одну из кондитерских.

Заведение было полно посетителей, судя по одежде, не бедных. Сборщик вытаращил на них глаза, но я и в ус не дул. Все попятились от нас, так что места вокруг хватило бы на пятерых или шестерых. Нам это было очень кстати, и мы не огорчились.

Сборщик чая вел себя вполне прилично. Пусть выглядел он далеко не так, как сеньоры вокруг, но что касается его поведения, жестов и так далее, он был настоящим кабальеро, как любой, у которого в жилах есть немного испанской крови, наделен благородством, хотя бы внешним. В этом отношении южноамериканец совсем не похож на представителя так называемых народных классов европейских государств. Первый, даже облаченный в лохмотья, ведет себя всегда по-рыцарски. У европейца же в любом его движении сквозит столько угловатости и грубости, что в нем безошибочно узнаешь заурядного пролетария, пусть и выряженного в генеральскую форму.

Его бородатое лицо можно было назвать даже привлекательным. Взгляд был скромно потуплен, но стоило ему поднять голову, как открывалось, что у него ясные, внимательные, проницательные глаза, по их взгляду хорошо было судить о силе характера и чувстве собственного достоинства этого человека. В нем, казалось, соединялись два разных существа: забитый, безропотный рабочий и мужественный, вдумчивый странник, скитающийся по непроходимым лесам и пампе, способный, если нужно, проявить необычайную изобретательность.

Среди имевшихся в наличии сладостей он выбирал понравившиеся ему с такой миной, словно с детства посещал подобные заведения. Он наслаждался обстановкой с элегантностью привычной к этому дамы и ни единым жестом не давал понять окружающим, что я — тот самый человек, которому в конце концов придется платить. Он говорил, очевидно, в присущей для себя манере, подбирая благозвучные слова.

— Сеньор, вы подали мне знак подождать вас. Я послушался и теперь готов внимать вашим приказам.

— Я не намерен отдавать вам приказы, — ответил я. — Это скорее просьба, с которой мне хотелось бы к вам обратиться. Я был невольным свидетелем конца вашего разговора с сеньором Тупидо. Из услышанного я заключаю, что вы находитесь в зависимости от этого господина?

— Гм! Может быть! — ответил он с улыбкой человека, который без ущерба для себя может подарить кому угодно тысячу бумажных талеров.

— В то же время я услышал, что вы, располагая двумя сотнями бумажных талеров, могли бы освободиться от этой кабалы. Вы позволили бы мне предоставить в ваше распоряжение эту сумму?

Он с важностью поглядел на меня. Хотя сумма невелика, всего тридцать две марки, но для бедного сборщика чая она была, пожалуй, все же немалой. Участь бедняги взволновала меня, и, следуя счастливому инстинкту, я собирался подарить ему деньги, хотя сам вовсе не был зажиточным человеком.

— Вы это серьезно, сеньор? — спросил он. — Какую цель вы преследуете?

— Никакую иную, кроме желания вернуть вам независимость.

— Значит, из сострадания?

— Нет, из участия. У слова «сострадание» есть одно побочное значение, которое не подошло бы тому кабальеро, каким вы мне кажетесь.

Его было омрачившееся лицо просветлело.

— Значит, вы, несмотря на мою нищету, считаете меня кабальеро? — спросил он. — Но каким образом со словом «кабальеро» сочетается милостыня?

— О милостыне речь не идет.

— Значит, ссуда?

— Если вам угодно назвать это ссудой, то да. Вы примете ее?

— Может быть, да, а может быть, и нет. Какие условия вы выдвигаете?

— Вы возвращаете мне сумму с тремя процентами. Предупреждать о расторжении договора нужно за год. При нашей следующей встрече каждый из нас двоих вправе заявить о расторжении договора, после чего, по истечении года, вы должны выплатить мне деньги.

— А если мы больше никогда не встретимся?

— Тогда вы оставляете деньги у себя или через пять лет дарите такую же сумму человеку, который беднее вас.

Тут он протянул мне свою руку, самым сердечным образом пожал мою и сказал:

— Сеньор, вы славный человек. Я с удовольствием приму от вас ссуду и уверяю, что вы не потеряете ни песо. Могу я спросить, кто этот иностранный сеньор, который так любезно отнесся ко мне?

Я подал ему свою визитную карточку.

— Германец! — воскликнул он с радостью, когда прочитал мое имя. — Возьмите и мою, сеньор!

Он запустил руку в свою рваную куртку, извлек оттуда искусно вытканный бумажник очень тонкой работы и подал мне лежавшую там визитную карточку. На ней было написано:

«Señor Mauricio Monteso,

Guia у Yerbatero»[26].

Значит, он был не только сборщиком чая, но и проводником. Какая удача для меня!

— В каких краях вы бывали, сеньор? — спросил я его. — Дело в том, что я хочу отправиться в Сантьяго и Тукуман и собирался навести справки о надежном проводнике.

— Действительно? Тогда я порекомендую вам одного из моих лучших друзей. Он человек, на которого можно полностью положиться, он не аррьеро[27], которые только и думают о том, как бы провести доверчивого иностранца.

— Значит, сами вы не хотите или не имеете времени быть проводником?

Он доброжелательно, но в то же время испытующе посмотрел на меня и спросил:

— Гм! Вы богаты, сеньор?

— Нет.

— И тем не менее одалживаете мне деньги! Могу я спросить, что же вам нужно в той стороне? Вы ведь приехали на Ла-Плату не золото искать и вообще, как я понимаю, не ради наживы?

— Нет.

— Так, так! Мне нужно подумать. Когда вы хотите отправиться туда?

— Как можно скорее.

— Тогда я, пожалуй, не смогу, мне ведь надо еще уладить кое-что из того, что нельзя откладывать. Впрочем, друг, которого я хочу вам порекомендовать, живет не здесь. Мне пришлось бы вас к нему вести, а это дальняя дорога, в Парагвай. Пусть это и окольный путь, зато с этим человеком не сравнится никто, он самый знаменитый и самый ловкий сендадор[28], какие только есть на свете. Подумайте. Ручаюсь, что с этим человеком даже окольным путем вы доберетесь к цели быстрее и благополучнее, чем с каким-нибудь проводником, с которым отправитесь в дорогу немедленно, но из-за его неопытности все равно потеряете уйму времени и понесете другие убытки.

— Когда и где я могу встретить вас, чтобы сообщить о своем решении?

— Я, собственно, собирался остаться здесь лишь до завтрашнего дня, но согласен пробыть еще один день. Мне не хотелось бы вас утруждать посещением моего постоялого двора, лучше я приду к вам.

— Прекрасно! Приходите завтра в полдень в отель «Ориенталь», где вы застанете меня в моей комнате. Я думаю, что к этому времени я приму решение.

— Я приду вовремя, сеньор. Могу я спросить: состоите ли вы с сеньором Тупидо в деловых отношениях?

— Вовсе нет. Я только вручил ему рекомендательное письмо.

— Он пригласил вас к себе?

— Да, сегодня вечером в восемь часов в свой особняк.

— Знаю его. Он находится на улице, ведущей в Ла-Унион. Небольшая, но роскошная вилла, вам она наверняка очень понравится. К сожалению, не могу поручиться, что ее обитатели понравятся вам в такой же степени.

— Если они похожи на этого сеньора, то не стану с ними слишком любезничать.

— Так! Гм! Значит, вам он тоже показался неприятным.

— Он мне решительно неприятен. Между нами даже произошло нечто вроде небольшой перебранки.

Он стал все чаще посматривать на улицу, словно что-то там изучал. Поскольку я сидел спиной к улице, то не видел, что же так занимало его внимание. Внезапно он тревожно воскликнул:

— Карамба![29] Вы его оскорбили при этом?

— Несколько резких слов было сказано, но, собственно, о настоящем оскорблении речи, пожалуй, не было.

— И вы, несмотря на ваши с ним разногласия, идете к нему?

— Да. А почему бы нет?

— Ладно, делайте как хотите! Но смотрите в оба! Здесь оскорбления не забываются так легко, как, может быть, на вашей родине, и мстят в наших краях с очень радушным видом.

— У вас есть конкретная причина предостерегать меня?

— Полагаю, есть. Пожалуйста, обернитесь-ка разок! Видите сеньора, который стоит прямо напротив нас, прислонившись к решетчатой двери?

Речь шла о человеке, стоявшем напротив закрытой двери дома в небрежной позе праздношатающегося гуляки, чье единственное намерение — развлечения ради наблюдать за уличной суетой. На нем были жилет, брюки и куртка из темной ткани, на голове красовалось широкополое сомбреро; он с явным удовольствием курил сигарету.

— Вижу, — ответил я, — вы его знаете?

— Да. Он известен в этом городе как один из самых отчаянных агентов, которых используют для определенного рода дел, когда не останавливаются перед тем, чтобы пролить несколько унций крови. И он следит за вами.

— Не может быть!

— Раз это я вам говорю, можете не сомневаться! Я, еще когда ждал вас на углу Пласа-де-ла-Индепенденсиа, заметил его; он вел себя так же, как и сейчас, вроде бы совершенно непринужденно, но взгляд его был прикован к двери конторы сеньора Тупидо. Как только вы вышли оттуда, он тут же отправился за нами и остановился вон там, на той стороне. Я явно не заслуживаю его внимания, значит, он следит за вами.

— Но, может быть, вы все же заблуждаетесь. Разве не мог он случайно пойти в том же направлении, что и мы?

— И случайно остановиться на той стороне? Нет. Таких совпадений не бывает. Незаметно понаблюдайте за ним, когда будете уходить отсюда, и вы убедитесь, что он высматривал именно вас. Скажете мне завтра, прав я был или нет. Я в самом деле прошу вас прислушаться к моим словам.

— Но, сеньор, я не настолько сильно оскорбил Тупидо, чтобы он посылал по мою душу бандита.

— То оскорбление, что здесь смывают лишь кровью, в вашем отечестве могут, конечно, посчитать ничтожным, но вы имеете дело с отпрысками родовитых испанцев, не забывайте же об этом. А может быть, вы прогневали еще кого-то, помимо Тупидо?

— Вряд ли. Не могу же я отнести к опасным типам какого-то чудаковатого сеньора, который нанес мне визит, а на прощание погрозил кулаком.

— Гм! Интересно, кого вы называете чудаковатым, а кого опасным? Вы знаете имя этого человека?

— Эскильо Анибал Андаро, так, во всяком случае, он представился.

— Боже мой! Никакой это не чудак. А один из самых ярых и фанатичных сторонников «Бланко». От него всего, всего можно ожидать. Я знаю его! Было бы очень хорошо, если бы вы рассказали мне, зачем он к вам приходил и что между вами произошло.

И я стал рассказывать ему об этом мелком и смешном для меня происшествии, о том, как меня перепутали с полковником Латорре. Выражение лица моего собеседника, йербатеро, становилось все серьезнее и серьезнее. Когда я закончил, он молвил:

— Сеньор, готов поспорить, что бандита к вам подослал не кто иной, как этот Андаро. Берегитесь и не ходите без оружия!

— Вы и полковника знаете?

— Я его никогда не видел, но много слышал о нем, в том числе и о его внешности, и ваше сходство с ним мне тоже бросилось в глаза. Есть партия, возлагающая на него большие надежды. А раз вы так похожи на него, то вам полезно было бы убедиться, что это сходство может оказаться опасным для вас. Здесь никто из сторонников какой-либо партии не уверен за свою жизнь; если вас считают одним из них, то пуля или нож по ошибке могут легко настигнуть и вас.

— С одной стороны, это неприятно, с другой — очень любопытно.

— Нет уж, благодарю покорно за такие любопытные вещи, если за них приходится расплачиваться собственной жизнью! Как вот теперь, когда этот Эскильо Анибал Андаро посягает на вашу жизнь только потому, что принимает вас за Латорре.

— Это решительно невозможно.

— Вы полагаете? Почему?

— Потому что оба они принадлежат к одной и той же партии. Он ведь пришел, чтобы предложить Латорре некое дельце!

— Не верю я в это.

— Но, сеньор, он же мне все-таки предложил его, потому что принял меня за полковника!

По лицу моего собеседника скользнула очень хитрая усмешка.

— Видно, что вы книжный червь, — сказал он. — В жизни все бывает совсем иначе, чем в ваших книгах. Латорре как раз не принадлежит к партии вашего сеньора Андаро, которого вы называете чудаковатым типом. Латорре, правда, предпочитает скрывать свое мнение, ведь он не только смелый, но и осторожный человек; тем не менее доподлинно известно, что он принадлежит к красным, а не к белым.

— Но почему Андаро подбивает его на это дело?

— По-видимому, чтобы скомпрометировать его. Так я, по крайней мере, думаю. Представляете себе всю ту шумиху, что поднимется, если сторонники «Бланко» заявят: мы располагаем подписью Латорре, которой он удостоверяет, что получил от нас пять тысяч песо, дабы мы поставили ему оружие для мятежа! Таким образом, он навсегда был бы устранен.

— Ага, теперь я вижу насквозь этого Андаро.

— Итак, либо он принимает вас за Латорре и злится из-за того, что вы не попались в его западню, либо понял, что вы в самом деле человек посторонний, и теперь негодует, что посвятил вас в свои планы, ведь для него самого и его партии будет опасно, если вы сообщите об этом настоящему Латорре. В обоих случаях вам нельзя ожидать ничего хорошего ни от него, ни от других сторонников «Бланко». А как добиться этого самым верным способом? Попробуйте-ка ответить на этот вопрос сами!

— Вы действительно хотите предостеречь меня, сеньор Монтесо?

— Да, хочу. Бандиты, забавы ради, подолгу на улице не стоят. Уж в этом вы можете мне верить. Я здешние порядки знаю получше, чем вы.

— Да уж, воистину, едва ступил на эту прекрасную землю, как в такую дыру провалился, из которой можно и не выбраться!

— Сравнение очень верное. Выбирайтесь оттуда побыстрее и убегайте! Я думаю, вам это удастся. Я вовсе не хочу этим сказать, что вам надо бежать сегодня же. Но вам нужно лишь в свою очередь тоже следить за бандитом и остерегаться других неожиданных ловушек. Я уверен, что до завтрашнего полудня, когда я собираюсь к вам прийти, с вами что-нибудь да приключится. Был бы очень рад, если бы вы вняли моему предупреждению.

— Я прислушаюсь к нему, сеньор, обещаю вам. И раз уж вы намерены уйти, то позвольте мне выплатить вам сейчас две сотни песо.

Я подвинул к нему пять десятков песо фуэрте. Он свернул их и сунул в карман жилетки с таким видом, словно это всего лишь кусочки папиросной бумаги. Затем он подал мне руку, отвесил вежливый поклон и удалился.

Я занял его место, чтобы наблюдать за бандитом. Тот коротким взглядом смерил показавшегося из двери йербатеро и сделал нетерпеливое движение. Спустя какое-то время я тоже ушел. При этом я держался так, словно вообще не замечал никого вокруг. Я шагал по случайным улицам, останавливался у разных витрин и убеждался, что этот человек непрерывно следовал за мной.

Так прошел, пожалуй, час. Наступили сумерки. Звон колокола подсказал мне, что я нахожусь недалеко от кафедрального собора. Я знал, что люди сейчас направляются в церковь для ежедневного «Ave Maria de la noche»[30], и потому присоединился к тем, кто хотел помолиться.

Величественное, залитое светом пространство собора было заполнено множеством верующих; общинам многих европейских столиц следовало бы взять с них пример. С хоров доносилось смешанное пение, сопровождаемое органом. Певцы были довольно хорошо обучены, но вот органист, к сожалению, оказался музыкантом пятого или шестого сорта. Он скверно разбирался в регистрах и очень часто фальшивил.

Орган — мой любимый инструмент. Я поднялся наверх, чтобы взглянуть на человека, который так исказил величественную музыку Палестрины[31]. За пультом дирижировал регент[32]. Органист был маленьким, худым, суетливым человечком, казавшимся еще меньше среди мощных труб. Когда он увидел, что я, прислонившись к углу органа, наблюдаю за ним, то, видимо, захотел произвести на меня впечатление. Он тут же выдвинул принципал и корнет[33] и еще несколько шестнадцатистопных регистров[34] в придачу. Конечно, поднялся такой шум, в котором голоса певцов потонули полностью. Тем не менее дирижер не удостоил музыканта даже кивком. В такой манере песнопение было исполнено до конца.

Затем настал черед короткой прелюдии[35], состоявшей из фальшивого органного трио, исполнявшегося на двух мануальных клавиатурах[36] и одной педальной[37]; звучала такая знакомая и любимая мной мелодия. Но, к сожалению, органист выдвинул вверх Vox angelica[38], Vox humana[39], Aeoline и Flauta amabile и пользовался басами самых низких и мощных регистров, поэтому прекрасная мелодия исчезала, словно ручеек в море басов.

Выдержать такое я не мог. Даже если органист стал бы угрожать мне вечной кровной местью, я все же бросился к нему, убрал звучавшие слишком громко голоса и изменил регистр. Музыкант сперва изумленно, а затем с доброжелательностью поглядел на меня. Казалось, что моя аранжировка[40] понравилась ему больше его собственной.

После третьего стиха к алтарю подошел проповедник, чтобы прочитать молитву. Органист воспользовался этим и тихо спросил меня:

— Вы тоже играете на органе, сеньор?

— Немного, — ответил я так же тихо.

Его маленькое, узкое лицо засияло от радости.

— Не хотите? — кивнул он, приглашая меня присоединиться.

— Какую мелодию?

— Я задам вам такт, а вот сборник псалмов. Всего три стиха. Вам они знакомы?

— Нет.

— Я подам вам знак, когда надо будет начинать. Сперва прелестная милая прелюдия; потом энергичная мелодия с тихими интерлюдиями[41] и наконец после третьего стиха фуга[42] во всех голосах и с контрапунктом[43]. Попробуете?

Я кивнул, хотя он требовал от меня выполнения непосильной задачи. Фуга и органный контрапункт!

Я подстроил нежные голоса, готовясь к «прелестной милой мелодии». Молитва уже подошла к концу, настал черед благословения, и в этот момент органист с силой толкнул меня в бок, что, несомненно, и было тем знаком, который он намеревался мне подать. Я начал.

Как я играл, это неважно. Я отнюдь не искусный музыкант и очень сомневаюсь в том, что мой «контрапункт» снискал бы одобрение знатока. Но людей, привычных к скверной манере здешнего органиста, моя игра поразила. После богослужения народ все еще стоял в церковном нефе[44], а наверху регент, органист и все певцы обступили меня. Мне пришлось согласиться еще на одну фугу, но потом я заявил, что должен уйти. Органист вложил свою ручку в мою руку, словно хотел завладеть ею. Он повел меня вниз, сквозь глазевших на меня с любопытством людей и, когда мы вышли из собора, заявил, что я непременно должен пойти вместе с ним и поужинать у него.

— К сожалению, это невозможно, сеньор, — ответил я, — на сегодняшний вечер я уже получил приглашение.

— К кому?

Я назвал имя.

— Тогда я, конечно, не смею вам мешать. Взамен вы должны оказать мне честь позавтракать у меня завтра. Хотите?

— С удовольствием.

— Я надеюсь увидеть вас у себя в десять часов. Потом мы поиграем с вами на органе в четыре руки и четыре ноги. У меня есть великолепные ноты. А в полдень опять пообедаем у меня.

— Я в это время буду уже занят.

— Не надо ничего делать, сеньор. Это все можно изменить. Я вместе с вами схожу к тому человеку и попрошу, чтобы вас отпустили. Я пока не знаю вашего имени, но мы «органные» братья, и нам хорошо будет вместе.

— Вот моя визитная карточка.

— Спасибо! У меня такой нет. Да и не нужно. Я хочу научиться у вас управляться с регистрами, ведь, говоря между нами, я всегда путаю голоса. Нужно следить за руками и ногами и смотреть на ноты и в сборник псалмов. Как тут вообще можно думать о регистрах! Это мне вообще непонятно. Надеюсь, у вас выведаю. Впрочем, если хотите, мы пойдем вместе. Я живу почти рядом с виллой сеньора Тупидо.

Он так подробно описал место, где расположен особняк Тупидо, что я смог бы найти его с закрытыми глазами.

Тем временем, естественно, наступил вечер, чудный, удивительный южноамериканский весенний вечер. Луна, казалось, почти совсем опустилась на сверкающий мрамор зданий, мимо которых мы проходили, а запах цветов, доносившийся из садов и двориков, приятно освежал все чувства.

Мы миновали оживленную часть города, ведь органист жил, как он выражался, «на лоне природы». Справа и слева виднелись виллы. До обители Тупидо было не более пяти минут ходу. Тут мой попутчик или, скорее, проводник свернул на довольно узкую улицу, пролегавшую между двумя особняками.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Ко мне. Если у вас нет времени поужинать со мной, мы должны хотя бы выпить по стакану вина. Я считаю вас своим другом, потому что сдружились мы так быстро и сердечно. Мой домик вон там, сразу за этими двумя садами, мимо которых мы сейчас идем!

— Хорошо, тогда я провожу вас до двери. А завтра утром в десять часов мы с вами увидимся.

Вскоре сады закончились, и мы очутились перед небольшим домиком. На его приземистом фасаде не было ни единого окна, лишь дверь. Пока мы, прощаясь, обменивались последними фразами, послышались шаги. Легкий шорох донесся из той улочки, которую мы только что миновали. Я взглянул в ту сторону.

За углом стены, ограждавшей сад, мелькнуло сомбреро. Обладатель шляпы догадался, что его заметили. Отступить он уже не мог, иначе бы вызвал у нас еще большее подозрение, поэтому ему не оставалось ничего другого, как шагнуть вперед. Ну, конечно, это был тот самый головорез, о котором меня предупреждал йербатеро.

— Кто тут? Что вам угодно, сеньор? — довольно растерянно спросил миниатюрный органист, отнюдь не геройского вида.

Незнакомец приблизился на несколько шагов, но, несмотря на светившую луну, лицо его, укрытое широкими полями шляпы, оставалось подернуто мраком, так что черты различить было нельзя. «Он нападет на меня», — мелькнула у меня догадка.

— Пардон[45], сеньоры! — ответил он. — Я ищу жилище сеньора Аррикеса, и мне указали дорогу сюда.

Голос он, безусловно, изменил. Он стоял всего в трех шагах от меня, держа руку в кармане.

— Сеньор Аррикес здесь не живет, — ответил органист. — Вас ввели в заблуждение.

Тот приблизился еще на один шаг, но я в тот же миг отступил в сторону, так что нас снова разделяли три шага, и луна оказалась у меня за спиной. Теперь ни малейшее его движение от меня не ускользнет.

— Я не знаю никого с таким именем, — покачивая головой, рассуждал органист. — Может быть, вам не только адрес назвали неверно, но и имя исказили?

— Не думаю. Я имею в виду иностранного сеньора, который сегодня играл на органе.

— Вот как! А он — перед вами. Но зовут его не Аррикес, а…

Чтобы прочитать мое имя, он поднес визитную карточку, которую все еще держал в руке, к свету. Бандит воспользовался этим и набросился на меня. В руке у него был нож, который он достал из кармана. Я быстро шагнул в сторону. Сверкающий клинок прошел мимо меня, а наглый молодчик схлопотал от меня такой удар кулаком по голове, что зашатался. Левой рукой я обхватил его шею, а правой стукнул снизу по локтю, пальцы его разжались, и нож вылетел. Я швырнул бандита о стену дома, после чего он рухнул на землю как мешок. Все это произошло в несколько мгновений.

От ужаса милый мой знакомец органист выронил визитную карточку. Он лепетал что-то невразумительное, заламывая руки и жадно хватая воздух; но, когда дар речи вернулся к нему, изо всех сил завопил:

— Какая беда! На помощь, на помощь!

— Не надо кричать, сеньор! — приказал я ему. — Нам больше ничто не угрожает.

— Это опасное заблуждение, сударь! Он же профессиональный убийца! У таких людей всегда есть пособники. Надо бежать! Но куда, куда? Что же делать? Господи, что же это я? Вот же мой дом! Я спасен!

Он быстро отворил дверь, вошел в дом и захлопнул дверь за собой. Что будет со мной — ему, видимо, было безразлично. Однако он все же крикнул мне из-за решетки:

— Слава Богу! Я спасен! Быстрее уносите ноги!

— Какой мудрый совет! Почему же вы меня не впустили в свой дом?

— Покорнейше благодарю! Я не хочу, чтобы бандит потом мне мстил. Уходите, уходите! Не стойте перед моим домом!

— И это говорит человек, только что называвший меня своим другом и уверявший, что любит меня?

— Дружба дружбой, любовь любовью, но своя рубашка ближе к телу. Вы что ж, хотите, чтобы меня зарезали?

— Вовсе не желаю. Ладно, ухожу. До завтра!

Я повернулся. Но тут он окликнул меня:

— И не вздумайте возвращаться сюда! Я вам запрещаю это!

Трусость этого жалкого человечка рассмешила меня. Бандит, напавший на меня, лежал на земле. Я был уверен, что пособников у него не было. Поэтому я вернулся к двери и не отказал себе в удовольствии напомнить этому трусу:

— Но вы же меня так настойчиво приглашали к себе! Мы же хотели вместе позавтракать!

— Завтракайте, где, когда и с кем захотите, только не у меня!

— Но напали не на вас, а на меня.

— Вначале да, но вы плохо знаете этих людей. Вы приговорены к смерти, а значит, та же участь ждет и всех ваших друзей и вообще каждого, кто с вами встречается. Ни одна партия не щадит другую. Как можно быстрее убирайтесь отсюда. Я не могу больше с вами иметь ничего общего.

— Хорошо, я уйду. Но нет ли рядом с вами кого-то, кто мог бы помочь мне доставить бандита в полицию?

— Что вы надумали! Это было бы самой большой глупостью, которую я только мог совершить. Да будь у меня и тысяча слуг, я не отдал бы в ваше распоряжение ни одного из них. Оставьте его, пусть он лежит… Слава Богу, женушка моя идет! Она несет свечу, со мной теперь ничего больше не случится. Бегите, бегите! Это самое лучшее, что вы можете сделать!

За дверной решеткой блеснул свет, и я услышал женский ворчливый голос. Органист скрылся. Его сейчас ласково пожурят за нарушенный ночной покой. Я нагнулся к бандиту.

И, признаться, сделал глупость. Бандит, лежавший якобы без сознания, внезапно вскочил и бросился за ножом. Мне удалось опередить его, я схватил нож и одновременно протянул другую руку к нему. Он отпрянул, поэтому мне не удалось его схватить. Остановившись в нескольких шагах от меня, он угрожающе поднял кулак и заорал:

— Ну, ты еще пожалеешь об этом!

И скрылся, но не в переулке, по которому подкрадывался, он бежал в сторону пустыря.

Взяв нож, я пошел в переулок, медленно, внимательно высматривая, нет ли там еще кого-нибудь. Но никого там не было. Я повернулся налево, в сторону виллы Тупидо.

Достигнув цели, я спрятал нож в карман. Я стоял перед калиткой узкого палисадника, за которым располагалась вилла. Справа я увидел ручку звонка, а слева — латунную табличку, надпись на которой подтверждала, что это владение Тупидо. Я позвонил.

— Кто там? — раздался голос из дома.

Я назвал свое имя, вышел слуга и открыл мне. Не произнеся ни слова, он провел меня в дом и отворил дверь, за которой находилась небольшая, но уютная, хорошо обставленная комната. На софе восседал Тупидо, куривший сигару. Он поднялся, протянул мне руку и сказал очень любезным тоном:

— Наконец-то! Вы прибыли почти на четверть часа позже, чем я ожидал, сеньор. Поскольку я рад вас видеть, то сожалею, конечно, что потерял столько времени!

— А я прошу у вас прощения. Мне помешало одно ничтожное, но не терпевшее отлагательства дело, затеянное не по моей вине. Надеюсь, вы не станете сердиться на меня за это?

— Ни в коей мере, — улыбнулся он. — По счастью, ужин еще не начался. Следовательно, вам придется еще несколько минут провести вместе со мной. Устраивайтесь поудобнее, закуривайте!

Он усадил меня рядом с собой на софу и подал коробку и огниво. Я закурил. Когда моя сигара разгорелась, он доверительно положил свою ладонь на мою руку и сказал:

— Хочу вам признаться, что весьма благодарен моему компаньону, адресовавшему вас ко мне. Во-первых, я вообще очень люблю все немецкое, и потом, вас мне охарактеризовали как человека, наделенного самыми обширными познаниями и богатым опытом. Итак, я вдвойне рад приветствовать вас, сеньор.

Он явно переусердствовал в своей любезности. Стало быть, он считал меня простаком, если полагал, что может достичь своей цели столь грубой лестью. Потому я ответил ему очень спокойно:

— Мне, право, жаль, что содержание сего письма дало вам повод ошибочно судить обо мне. Я путешествую, чтобы учиться, но не чтобы поучать. Для этого мне не хватает некоторых качеств. Расточая мне такие незаслуженные похвалы, вы не столько льстите мне, сколько, наоборот, ставите в неловкое положение, а к этому я не вполне готов.

— Я ожидал от вас чего-то подобного. Я прекрасно знаю немцев, ценю их скромность. Но оставим лучше эту тему и поговорим о целях вашего нынешнего путешествия. Я полагаю, что они либо меркантильного, либо естествоведческого характера.

— Ни то, ни другое, сеньор. Я путешествую, чтобы путешествовать. Я не поднаторел ни в одной науке, не сведущ и в торговле. Причина, по которой я путешествую, та же, что у человека, совершающею обычную прогулку. Поэтому я прошу вас внести соответствующую поправку в неверное представление, сложившееся у вас обо мне!

Моя реакция на его любезность подействовала на него остужающе.

— Но как же можно предпринимать такие далекие путешествия без какой-либо серьезной цели? Поистине немцы — в высшей степени народ идеалистов! Вы говорите, что вы совершаете прогулку. И ради этого выбираете край, где можно найти все, только не повод для променада. Вы ведь наверняка должны были слышать о том, что путешествие по западным провинциям — дело нелегкое?

— Я наводил справки, конечно, насколько это можно было сделать, пребывая так далеко от цели моего путешествия, но никакой причины отказаться от однажды задуманного я не увидел.

— Вы меня поражаете!

— Вы хотите сказать, что вас потешает неопытность, с какой я взялся за дело, от которого на моем месте отказался бы любой другой. Но как иначе набраться опыта?

Он покачал головой, видимо, это означало, что я кажусь ему еще глупее, чем он до сих пор считал. Почти с состраданием он спросил меня:

— И у вас действительно хватит смелости добраться до Сантьяго или даже до Тукумана? Вы знаете, как у нас обстоят дела? В настоящее время идет борьба множества политических партий, причем в ход идут все средства и никого не волнует, нравственно это или безнравственно. Именно те края, по которым вы собираетесь путешествовать, стали небезопасны вследствие этих смут. Вы очень сильно рискуете, может быть, даже жизнью. Я решительно не советую вам упорствовать.

Он старался выглядеть как человек воспитанный и приличный. Я ответил ему:

— Я не имею привычки отказываться от однажды принятого и хорошо продуманного решения. И здесь как раз тот самый случай.

— Ну что ж, я исполнил свой долг — предупредил вас, а кроме того, готов облегчить вам путешествие, насколько это в моих силах. Конечно, при условии, что вас это устроит.

— Я с огромной благодарностью приму вашу помощь, сеньор.

— Прекрасно. Тогда я постараюсь дать вам один совет. Задуманное вами путешествие обычно начинают из Буэнос-Айреса, куда вы, стало быть, намерены отправиться. К сожалению, вам придется проехать по местам, которые небезопасны из-за распоясавшихся вооруженных банд. По этой причине я предложу вам другой маршрут, который хотя и выглядит непривычно, зато гораздо менее опасен. Вы пересекаете Уругвай и провинцию Энтре-Риос вплоть до Параны и Санта-Фе[46]. Оттуда через Кордову вам легче всего попасть в Сантьяго и Тукуман.

— Спасибо, сеньор! Я полагаю, ваш совет мне очень пригодится.

— Если вы ему последуете — это было бы самое лучшее для вас. Я мог бы снабдить вас рекомендательным письмом к одному очень влиятельному высокопоставленному офицеру, в чьей власти устранить препятствия с вашего пути. Это — Лопес Хордан, приемный сын бывшего президента Уркисы. Вы слышали о нем?

— Мне говорили, что он располагает очень солидными связями.

— Более чем связями. Есть все основания считать, что он находится на пути к высшему посту в государстве. Я горжусь близким знакомством, даже почти дружбой с ним и убежден, что моя рекомендация, адресованная этому человеку, окажется очень выгодной для вас. Поскольку вас рекомендовали мне, то моя обязанность позаботиться о вас. Об ответной услуге не нужно беспокоиться. Значит, вы принимаете мое предложение касательно рекомендации?

— Конечно. Было бы очень неблагоразумно отвергать ее.

— Есть причина, которая могла бы надолго задержать вас здесь, в Монтевидео?

— Нет, сеньор. Меня не связывает ни личный, ни деловой интерес, и я в любое время могу отправиться в путь. В этом городе мне не найти ничего нового для себя или диковинного. Я хочу попасть в глубь страны, и у меня вообще нет причин засиживаться здесь на побережье.

— Хорошо, сеньор. Мне пока еще известно, куда адресовать рекомендательное письмо, но позднее я не буду этого знать, потому что Лопес Хордан в ближайшее время отправится в официальную поездку по провинциям. Чем скорее вы прибудете к нему, тем лучше для вас. По всей вероятности, вы могли бы присоединиться к нему, так как он намерен поехать в те самые места, куда стремитесь и вы. Конечно, вам нет нужды здесь находиться; может быть, уже завтра вам следовало бы уехать отсюда.

Он произнес это таким проникновенным и заботливым тоном, что я наверняка клюнул бы на эту наживку, если бы содержание письма не было мне известно. Поэтому я сделал вид, что согласен с его словами:

— Учитывая эти обстоятельства, я готов отправиться в путь уже завтра утром.

— Прекрасно! Итак, я снабжаю вас рекомендацией. Откровенно говоря, я уже днем думал об этом, поскольку был почти уверен, что вы последуете моему совету, и потому письмо я уже изготовил. Сейчас Лопес Хордан находится в Паране. Кратчайший путь туда пролег бы через Мерседес[47], реку Уругвай и Вильягуай[48]. Каким образом вы путешествуете?

Я пожал плечами.

— Я так мало знаком со здешними условиями, что хотел бы посоветоваться с вами и об этом.

— Я советую вам ехать в дилижансе. Путешествие в нем обойдется вам недорого и будет настолько приятно и удобно, насколько можно предположить в здешних условиях. Я знаю, что завтра в первой половине дня дилижанс отправится в нужном вам направлении. Таким образом, письмо я мог бы вручить вам прямо сейчас. Мне надо лишь надписать на нем адрес. Извините меня!

Он подошел к конторке, находившейся в углу. Тут дверь распахнулась, и вбежали двое мальчишек примерно десяти-двенадцати лет.

Я уже успел заметить, что воспитанием детей в странах Ла-Платы занимаются очень плохо, и сейчас нашел тому еще одно подтверждение. Оба мальчишки, наряженные, как куклы, остановились передо мной и нахально на меня уставились.

— Папа, — спросил один синьора Тупидо, — это немец?

— Да, сынок, — ответил отец, надписывая адрес на конверте. Он был нисколько не обеспокоен поведением своих любимцев. Спрашивавший мальчик обратился ко мне:

— Ты что, в самом деле дурак?

Но его брат поспешил ответить вместо меня:

— Нет, он — тупой немецкий чурбан.

— Кто это сказал? — быстро спросил я.

— Отец, — прозвучал ответ. — Он говорил это матери.

Тут отец повернулся и в гневном смущении воскликнул:

— Чушь! Я имел в виду не этого-сеньора, а совсем другого человека, немецкого рабочего, который неправильно выполнил поручение.

Но старший из мальчиков сказал:

— И тогда ты пригласил его на ужин!

— Да замолчи же ты! — приказал Тупидо. — Сеньор, не позволяйте этим детям сбивать вас с толку! Вот вам письмо. Содержание его удовлетворит вас в высшей степени.

Он подал мне письмо, в средних размеров конверте, заклеенном камедью. Конверт был очень объемистым, так как содержал по меньшей мере три листа — само письмо и оба контракта. Я взвесил его на ладони и молвил:

— Разве у вас не принято давать рекомендательные письма в незапечатанном виде?

— Нет, здесь у нас такое не принято. А еще у нас часто к письму прилагают деловую записку, предназначенную лишь для адресата.

— В данном случае вы, наверное, поступили так же?

— Разумеется.

— Тогда эта записка уж очень пространная! И я честно признаюсь, что, по мне, было бы лучше, если бы вы решились отделить одно от другого.

— Сеньор, — сказал он, — я никогда не отступаю от своих привычек и думаю, что вы позволите мне и сейчас настоять на одной из них!

— Гм! Один раз вы уже отступили от одной такой привычки, отказавшись сегодня от принятого у вас вычета процентов. Я хочу отблагодарить вас за это и доставлю письмо в том виде, в каком вы его передаете.

Он все еще держал в руках перо. Держа его, снова подошел к конторке, чтобы убрать его вместе с другими письменными приборами. Оба мальчишки стояли возле меня и жадно поглядывали на письмо.

— Что здесь написано? Покажите-ка! — сказал мальчик постарше, схватившись за послание и пытаясь вырвать конверт у меня из рук. Я был этому только рад. В то время как малыш цепко сжимал его посредине, я схватил конверт за оба края.

— Оставь его! Это не для тебя, — сказал я.

— Ну только покажи! — упрямо требовал он. — Письмо от моего папы. Значит, оно мое, а не твое. Я хочу на него посмотреть!

Он дернул письмо изо всей силы. Конверт разорвался, и содержимое его выпало на пол. Я быстро подобрал листки, причем сложил бумаги по отдельности. «Рекомендательное письмо» я поместил сверху.

— Ты разорвал конверт, — произнес я раздраженным тоном. — Теперь папе придется надписывать другой конверт. Но… что это? Что я тут вижу?

Тупидо пулей бросился ко мне.

— Стой! Не читать, не читать! — выпалил он.

Я отступил назад, держа письмо перед глазами и читая его, а другой рукой отстраняя хозяина.

— Не читать, не читать! — гневно повторял он, пытаясь заполучить бумаги. Но я был гораздо сильнее его и так резко его отпихнул от себя, что он отлетел на софу. Оба мальчишки с криком повисли на мне. Мне пришлось их тащить к двери. Я отворил ее и вытолкал сорванцов. Тупидо вновь подбежал ко мне, готовясь наброситься.

— Отвяжитесь от меня! — закричал я на него. — Иначе я размажу вас по стене! Вот, примите-ка назад оба этих контракта, я вижу, что это именно контракты, то есть деловые бумаги, и значит, они ко мне никакого отношения не имеют!

— Письмо я тоже заберу! — бешено прокричал он.

— Оно касается меня, и я имею право прочесть его. Надо было воспитывать детей по-другому, чтобы они не рвали конверты, от сохранности которых зависит для вас, видимо, очень многое.

— Я велю слугам отобрать у вас письмо, а затем они вышвырнут вас на улицу!

— Ваши люди не сделают ни того, ни другого, поскольку каждого, кто меня тронет, я тотчас свалю с ног. Я ухожу сам, потому что с таким человеком, как вы, дела иметь нельзя. У вас есть выбор: либо вы не мешаете мне читать письмо здесь и в этом случае получаете его назад, либо я тотчас ухожу, но беру его с собой и знакомлю с его содержанием соответствующие инстанции.

Дверь была открыта, и я видел даму и слугу, застывших возле нее. Они не говорили ни слова и лишь изумленно смотрели на нас.

Тупидо сделал знак рукой своим домочадцам, приказывая им уйти, и сказал:

— Читайте же, черт вас побери!

Зрители скрылись. Я сел и стал читать:

«Сеньор! Только что меня уведомили о согласии моего компаньона. Итак, я срочно посылаю вам на подпись контракты, и вы вольны затем оба их переправить назад с надежным посыльным, после чего я вышлю к вам человека с товаром.

Податель сего письма — невежественный и при этом в высшей степени самодовольный немец, который не подозревает, какие важные бумаги вам привезет. Вы знаете, что все немецкие иммигранты являются противниками вашей партии, и, хотя он думает, что это письмо рекомендательное, я, разумеется, не рассчитываю, что вы примете его как друга и будете с ним любезны.

Посыльным я выбрал его потому, что у тевтона[49], только сегодня сошедшего с корабля, не станут искать такие важные документы. Если его все-таки задержат и обнаружат их, то он получит пулю; это все; подписи никакой нет; мы сможем все отрицать и заявим, что речь идет лишь о направленной против нас интриге. Вам, в свою очередь, нетрудно будет отделаться от молодчика, который глупее, чем выглядит. Возьмите его себе в солдаты; он вроде бы хороший стрелок, и никакого вреда не выйдет, если ради блага отечества ему слегка пустят кровь…»

Примерно таково было содержание той части этого любезного письма, которая посвящалась мне. Я встал и бросил письмо на стол.

— Забирайте вашу писанину! Быть может, вы перемените мнение обо мне, когда я скажу, что еще до прихода к вам я знал, что меня должны обмануть. Немцы все же не такие глупцы, как вы полагаете. У любого немца, несмотря на его известную всему миру честность, достанет проницательности разгадать любого южноамериканского подлеца. Я понял вас еще до того, как увидал.

Он быстро схватил письмо и спрятал его.

— Кого вы называете подлецом? — спросил он, приблизившись на шаг и угрожающе глядя на меня.

— На этот вопрос ответьте, пожалуйста, сами, сеньор!

— А вы знаете, что это оскорбление, что за него надо отвечать?

— В кругу честных людей — да. Но поскольку вы к ним не относитесь, то о вашем ответе мне вовсе незачем беспокоиться.

— Ого! Побеспокоитесь еще. Это так же верно, как то, что я стою сейчас перед вами.

— От вас можно ожидать лишь каких-нибудь каверз, от них я сумею защититься. Люди вашего пошиба мне не страшны. Любой трусливый бандит уважает славный немецкий кулак. Если рискнете причинить мне неприятность, я не стану обращаться в здешнюю полицию, ведь мне это будет накладно; нет, я приду к вам и отлуплю вас как мальчишку. Заметьте это себе! А теперь спокойной ночи! Надеюсь, что прощаюсь с вами навсегда!

Он скорчил гримасу ярости, но ничего не сказал. Я велел слуге отворить дверь в саду. Открыв мне дверь, слуга отвесил мне шаржированно низкий, несомненно, издевательский поклон и спросил:

— Насколько я понимаю, вы хотите выйти? А вы с собой ничего не прихватили? А то…

Я залепил ему такую затрещину, что он отлетел на пять или шесть шагов и его тощая, долговязая фигура распласталась по земле. Полагаю, что он не скоро теперь обратится к немцу с подобным вопросом. Я затворил за собой решетчатую дверь и пошел прочь, в ту же сторону, откуда пришел. Я держался середины улицы, не исключено было, что бандит по-прежнему прятался где-то неподалеку, чтобы еще раз напасть на меня.

Я отошел совсем недалеко, как вдруг услышал впереди себя торопливые шаги, они приближались ко мне. Два человека бежали по правой стороне улицы. Я свернул налево, туда, где лунный свет не проникал сквозь кроны деревьев. Судя по всему, они заметили меня давно.

А вот и они! Первой бежала женщина. За ней — мужчина. Но я их не интересовал. Мужчина гнался за женщиной, и в тот самый момент, когда они поравнялись со мной, он настиг ее.

— На помощь, на помощь! — закричала она, правда, не слишком громко. Возможно, ужас мешал ей кричать в полный голос.

— Один поцелуй, всего один поцелуй! — услышал я голос мужчины.

Я вышел из своего укрытия. Несчастная заметила мое приближение.

— Сударь, сударь, защитите меня! — закричала она.

Преследователь отпустил ее и убежал в сторону города. Незнакомка остановилась на свету, и я увидел прелестнейшее юное девичье лицо, одета она была, как все тут, по французской моде, но на голове у нее была мантилья. В руках, как мне показалось, — бутылочка.

— О, сеньор! — сказала она, глубоко вздыхая. — Какое счастье, что вы оказались поблизости! Я сейчас упаду…

Она и в самом деле пошатывалась, и я поддержал ее, взяв за руки.

— Примите мою помощь, сеньорита! С вами больше ничего страшного не случится.

Она тяжело повисла на мне и вздохнула:

— Что за человек! Он меня долго преследовал, а потом я уже сама не могла бежать.

— Вы его знаете?

— Я его никогда раньше не видела.

— Для юной дамы, наверное, опасно ходить в такое время по улице. Вы разве об этом не знаете?

— Знаю, но мне надо было в аптеку за лекарством для бабушки.

— А где вы живете?

— Совсем недалеко отсюда. Но мне все еще страшно! Этот человек может вернуться!

— Если вы позволите, я провожу вас домой.

— Как вы добры! Я с удовольствием приму вашу помощь. Можно мне по-прежнему опираться на вашу руку?

— Да!

Лицо ее было таким простым и честным, и все же я не совсем доверял ей. До сих пор мы стояли на месте, но теперь пошли в сторону, противоположную той, что была мне нужна. Девушка доверчиво поглядывала на меня и одновременно рассказывала, что родители ее умерли и у нее есть только добрая бабулечка, что родом вообще не из этой страны, а приехала из Германии.

Мне показалось, что слово «Германия» она произнесла как-то по-особенному и при этом с надеждой взглянула на меня. Но я ничего не ответил, и она продолжила свой рассказ.

Мы миновали виллу Тупидо и пошли дальше, пока перед нами не открылся пустырь, где не было ни дома, ни сада. Мы оказались на какой-то поляне, где росло лишь несколько высоких, могучих деревьев омбу[50].

— Наш домик — вон там! — сказала девушка, указывая на просвет между деревьями.

Я увидел белую, поблескивавшую под лунным светом хижину; до нее было, пожалуй, шагов пятьсот.

— Можно мне пойти туда вместе с вами? — спросил я. — Или теперь вы чувствуете себя в безопасности?

— В безопасности я почувствую себя лишь тогда, когда окажусь дома.

— Тогда пошли!

Мы свернули к деревьям. Но уже через несколько шагов я остановился, потому что из сумрачной тени, отбрасываемой стволами омбу, выступило пять или шесть фигур, один из этих людей направился к нам, другие остались стоять там, где стояли.

— Стой! Ни шагу дальше! — приказал я. — Что вы здесь делаете?

Девушка еще крепче прижалась ко мне.

— Что мы здесь делаем? — ответил голос, показавшийся мне знакомым. — Вас ждем, сеньор.

Теперь я держал девушку левой рукой, высвободив правую, чтобы обороняться. Я чувствовал, что моя подопечная дрожала.

— Я… вы меня в самом деле не узнаете — Маурисио Монтесо!

Да, это был он, йербатеро; я увидел это, когда он подошел поближе.

— Это вы? — удивленно спросил я. — Вот так сюрприз! Но я все же повторяю свой вопрос: что вы здесь делаете?

— Сейчас вы узнаете это. Если вы доверяете нам, ступайте туда, под дерево, где нас не смогут заметить!

— К чему все это?

— Потом узнаете. Теперь нет времени объяснять, потому что он сейчас придет.

— Кто?

— Тот, кто напал на сеньориту, ее собственный отец.

— Ее о… но это невозможно!

— О, нет. Пожалуйста, молчите и крепче держите девушку, чтобы она не выдала нас!

Он подошел поближе к девушке и погрозил ей, держа у нее перед глазами нож:

— Сеньорита, если сейчас вы сделаете хотя бы шаг или скажете одно-единственное слово, то вот этот клинок я без всякого сожаления воткну в ваше милое, крохотное, но лживое сердечко. Я не шучу!

Девушка вздрогнула. Я схватил ее за запястье. Мужчины снова отступили в тень. С той стороны, откуда мы пришли, донеслись торопливые шаги. Появился мужчина, на секунду остановился у угла стены, ограждавшей ближний к нам сад. Я узнал в нем человека, напавшего на девушку.

— Ни слова! — шепнул йербатеро моей спутнице.

Я увидел, что он приставил к ее груди нож. Она задрожала всем телом. Мужчина, застывший на углу, приложил ладонь к глазам и посмотрел в сторону хижины, где полагалось жить «больной бабулечке». Мы услышали, что он пробормотал несколько слов, затем быстро двинулся в сторону хижины. Для этого ему надо было пройти мимо деревьев. Едва он достиг их, как парни бросились на него и опрокинули наземь. Йербатеро коленом придавил ему грудь и пригрозил:

— Молчи, а то заколю, мерзавец! На этот раз спектакль тебе не удался. Ребята! Свяжите ему руки и тело лассо и оттащите его к хижине! Вы уже знаете как.

Рядом со мной и девушкой остался лишь йербатеро.

— Сеньорита, вы знали человека, который только что скрылся вместе с моими товарищами? — спросил он ее.

— Да, — тихо шепнула перепуганная девушка. — Это мой отец.

— Тот самый, что якобы напал на вас, чтобы поцеловать?

Она молчала.

— Отвечайте, а то с вами поговорит мой нож! Это был он?

— Да.

— Для кого же предназначался этот спектакль?

Она склонила голову и ничего не ответила.

— Хочу обратить ваше внимание, сеньорита, я знаю все и расспрашиваю вас только затем, чтобы этот иностранный сеньор узнал обо всем из ваших уст. Будете отвечать правдиво, по доброй воле — с вами ничего не случится. Но если откажетесь отвечать, пеняйте на себя!

— Почему вы так строги со мной, сеньор? — спросила она. — Почему угрожаете мне ножом и даже смертью? Я не сделала ничего плохого!

— Вы поступаете гораздо хуже, чем предполагаете. Кто живет в той хижине?

— Я, отец и бабушка.

— Чем ваш отец зарабатывает на жизнь? Он живет игрой. Не так ли?

— Я не могу это отрицать.

— И ваша хижина — это местечко, куда затаскивают дичь, которую хотят ощипать. Вы же — подсадная утка, которая завлекает добычу в сеть. Я прав?

После некоторой паузы она воскликнула:

— Но разве я не должна слушаться отца?

— Увы! Я готов быть снисходительным к вам, но лишь до тех пор, пока вы отвечаете откровенно. Сегодня вам полагалось отвести в хижину этого сеньора, не так ли?

— Да.

— Вам надлежало остановиться в некотором отдалении от виллы сеньора Тупидо. Ваш отец стоял рядом с вами. Было обговорено, что он нападет на вас, как только появится германец. Этот человек должен был вас освободить и проводить домой? Чтобы наверняка заманить иностранца, вам полагалось сказать ему, что ваша бабушка — немка.

— Да.

— Значит, вы так и сделали. Но вы же знали, что произойдет, когда вы приведете сеньора в хижину?

— С ним только хотели перекинуться в картишки.

— Так вам сказали, а на самом деле замышлялось нечто другое. Его хотели убить.

— Santa Madona de la Cruz![51] Это неправда!

Негодование, с которым она это произнесла, было неподдельным.

— Еще какая правда. Вас и бабушку отправили бы спать, а сеньора — убили.

— Мой отец любит играть в карты, как и любой здешний мужчина, но он не убийца!

— Бедное дитя! Это заблуждение. Ваш отец водится с отъявленными бандитами. Однако не будем лучше об этом. Вам, сеньор, любопытно узнать, как я попал сюда и проник в эти тайны? Я расскажу вам про это потом. Сейчас же вы сможете взглянуть на своих убийц без всякого риска. После того как я скроюсь из вида, подождите еще примерно пять минут. Потом вместе с сеньоритой медленно направьтесь к хижине. Об остальном я позабочусь.

— Почему вы не пойдете вместе с нами?

— Потому что луна светит очень ярко и потому что вас с сеньоритой там ждут. За вами наверняка следят из окна. Поэтому, чтобы не возбудить подозрение, вам надо пойти вдвоем. Я же последую за своими товарищами, которые окольным путем уже пробрались туда, чтобы проникнуть в домик с другой стороны.

— Кто они, ваши товарищи?

— Славные ребята, сборщики чая, как и я, они не убоятся самого дьявола. Вы еще познакомитесь с ними. Итак, я ухожу, а через пять минут идите вы!

Он повернулся и скрылся в тени. Девушка отступила от меня, но я все еще крепко держал ее за запястье.

Я никак не мог поверить в то, что это дитя с невинными чертами лица было пособником банды картежников. Вероятно, девушка вообще не подозревала о том, чему помогала, до сегодняшнего вечера. Она не знала и того, что грозило моей жизни. В этом я был убежден. Я вообще был склонен признать ее невиновной по всем статьям. Девушка подождала и, когда йербатеро не мог уже ничего видеть и слышать, спросила меня:

— Сеньор, вы верите, что мой отец посягает на вашу жизнь?

— На этот вопрос я сейчас не могу дать определенного ответа, мое дитя. Вашего отца я не знаю, зато знаю, что человек, который сообщил мне это, не обманывает. Я думаю также, что у него есть основание для подозрений. Но, как бы там ни было, я полностью убежден, что вы не имели ничего общего с этим гнусным планом.

— Нет, конечно, нет, ни я, ни бабушка.

— Вы, наверное, очень любите свою бабушку?

— Очень, сеньор, гораздо больше, чем отца.

— И, однако, ее вы тоже использовали как приманку, чтобы привести меня в хижину!

— Мне так велели.

— Но вы так артистично выполняли ваше задание, как будто в подобных делах чрезвычайно опытны. Вы отлично умеете притворяться.

— Dios![52] Так к этому же привыкаешь, если часто делаешь.

Я едва удержался от смеха, выслушав эти слова и тон, которым они произносились. Эта легкомысленная девушка не привыкла, видно, думать над тем, что делала. Можно было предвидеть, что она плохо кончит, но помочь ей я ничем не мог. Поэтому я замолчал, а по прошествии пяти минут мы пошли к дому.

Луна очень ярко высвечивала местность, лежавшую между нами и хижиной. Из ее окна мы были, безусловно, хорошо видны. Мы не прошли еще и половины пути, как девушка спросила меня:

— Как вы думаете, сеньор, люди, которые остановили нас, обойдутся с моим отцом, наверное, сурово?

— У них, пожалуй, нет повода обращаться с ним хорошо.

— Тогда мне надо предупредить тех, кто в хижине.

Я не предполагал, что она может сбежать, и держал ее руку не так крепко, как до этого. Она вырвалась и побежала. Но я несколькими прыжками снова настиг ее и схватил за руку.

— Стойте, сеньорита, не расставаться же нам наскоро, не попрощавшись. Невежливо было бы не поблагодарить обитель, в которую вы направлялись.

Она испустила глубокий раздосадованный вздох, но теперь уже не говорила больше ни слова и послушно следовала за мной. Мы подошли к хижине. Но не успели отворить дверь, как она распахнулась изнутри, и при свете горящей лампы я увидел человека, чья голова была повязана пестрым платком, — так обвязываются платками гаучо, пропуская их поверх шляпы и под подбородком. Лицо мужчины я разглядеть не мог, поскольку он стоял спиной к свету.

— Наконец, наконец! — воскликнул он. — Твоя бабушка изболелась, ожидая лекарство.

— Это ты, кузен? — изумленно спросила она. — Сегодня, да еще так поздно, мы тебя не ждали.

— Но бабушка больна! А ты, я вижу, не одна. С каких это пор мою сестричку можно увидеть в такой поздний час с провожатым?

— С сегодняшнего дня. На меня напал какой-то негодяй. К счастью, сеньор оказался поблизости и освободил меня от этого настырного приставалы. Попросим его войти. Ладно? Пусть бабулечка поблагодарит его.

Изворотливая сестричка играла свою роль по хорошо известному ей сценарию, хотя понимала, что успеха ждать не придется. Вероятно, она не знала, как по-другому вести себя в такой ситуации.

— Совершенно естественно! — ответил кузен. — Пожалуйста, сеньор, заходите! Приветствуем вас самым сердечным образом.

Он отошел в сторону, освобождая дверной проем; свет упал на его лицо, и я узнал… того самого бандита. Он сумел изменить голос. Платок, повязанный вокруг головы и заменявший прежнюю шляпу, преобразил его внешность. Если бы днем я внимательно не рассмотрел его лицо, то сейчас бы обманулся.

— Спасибо, сеньор! — ответил я сдержанно. — Я не хочу мешать. Я доставил сеньориту домой, как обещал ей, но у меня не так много времени, чтобы задерживаться здесь.

— Зайдите только на миг, на один-единственный миг, сеньор!

— Ну хорошо, только чтобы поклониться бабуле. А внутри есть еще кто-нибудь?

— О, нет. Тут только мой крестный со своим сыном, больше никого. Вы обязаны выпить с нами по глотку, пока не придет отец сеньориты, он вернется домой через несколько минут. Моя сестричка — сама любезность, вы будете счастливы, когда узнаете ее поближе. Заходите же, заходите, сеньор!

Он произнес эти слова с такой искренностью и так настойчиво, что обманул бы, наверное, любого другого, кроме меня. Но я не спешил следовать его призыву. Позади меня раздался голос:

— Проходите внутрь, сеньор, и ни о чем не беспокойтесь! Все именно так, как говорит добрый племянник. Вам там понравится. Я тоже зайду вместе с вами. Ну, пошли!

Это был йербатеро. Бандит удивился:

— Еще один! А вы кто, сеньор?

— Я сопровождаю отца, он только что вернулся, — ответил йербатеро. — Ну ладно, пошли, пошли!

Он подтолкнул меня, я подтолкнул сеньориту, а та оттолкнула бандита в сторону. Мы прямо с улицы попали в комнату. Я на всякий случай схватился за него. Ситуация казалась мне подозрительней, чем прежде. Во мне шевельнулся импульс недоверия и к йербатеро. Я вдруг подумал о том, что, собственно, совсем не знал его. Судя по его поведению, он тоже мог оказаться членом этой теплой компании шулеров и убийц. Но через мгновение, заметив, что за нами в дом вошли еще пятеро йербатеро, я упрекал себя за это недоверие. У каждого сборщика чая в руке был нож. Окна в доме не были застеклены, и ставни оставались распахнутыми. Дом был одноэтажным, тонкая перегородка разделяла его на две половины. Соединявшая их дверь была закрыта. В углу на стуле сидела старая женщина, с лицом, изборожденным морщинами, глаза которой с явным беспокойством следили за неожиданно вошедшими людьми. Несколько соломенных матов, лежавших на полу, и табуретка, которая, кажется, использовалась в качестве стола, составляли всю меблировку дома.

«Племянник» вытаращил глаза, заметив других йербатеро.

— Кто вы? Что вам нужно? Кто вам позволил войти сюда? — спрашивал он.

— Мы сами себе позволили, — ответил Монтесо. — Этот сеньор защитил сеньориту, а мы защищаем его. Одно с другим связано; мы прибыли вместе с ним. А где же мой дорогой крестный со своим сыном?

— Наверняка здесь, — быстро ответила девушка, указывая на дверь, соединявшую две половины дома. — Я приведу их.

— Да, сделайте это! Мне хотелось бы познакомиться со всей этой славной компанией, — сказал йербатеро.

Девушка вошла в соседнюю комнату. Остальные йербатеро недвижно остановились возле входной двери. Старушка оцепенело застыла на стуле. Маурисио Монтесо смерил бандита презрительным взглядом и спросил его:

— Разве мы сегодня уже не встречались с вами, сеньор? Ведь это вы стояли неподалеку от конторы сеньора Тупидо?

— Возможно, я проходил там.

— Нет, вы там стояли, ждали кого-то. Потом остановились на углу площади, напротив кондитерской, после чего бродили по разным улицам, пока не добрались до собора, где слушали орган. Разве не так?

— Сеньор, какое дело вам до моих прогулок!

— Они меня интересуют чрезвычайно. Кроме того, я знаю еще, что потом вы направились к домику, где живет органист. Странно, но всюду, где бы вы ни появлялись, впереди вас шел именно этот сеньор! И еще — это уже самое странное — повсюду за вами следовал я со своими товарищами!

— С вами у меня нет ничего общего!

— Да? А нам кажется по-другому. К сожалению, мы не смогли пробраться за вами к дому органиста, нам помешали. Но, к счастью, ваш замысел вам не удался. Сеньору наша помощь не потребовалась, он и сам был, к счастью, начеку. Он отправился к сеньору Тупидо, а вы тем временем подались сюда. Вы переговорили с обитателем этого домика и не заметили, что снаружи у окна стоял я и все слышал.

Бандит побледнел.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы тут говорите, — заявил он.

— Лжете! Зато мы свое дело знаем.

— Я пришел сюда всего несколько минут назад. Спросите хозяина, когда он вернется!

— Он уже тут, и мы его спрашивали. Он лежит снаружи возле домика, связанный лассо. Нам он во всем признался.

— Вот дурак!

— О, если вам к груди приставить нож, да побольше, не думаю, что вы будете вести себя умнее, чем он. И если вы не сознаетесь в своих истинных намерениях, мы попробуем провести этот эксперимент.

— Тогда я заявлю о вас в полицию!

— С каких это пор вы стали дружить с полицией?

Я протянул ему отнятый у него нож и спросил:

— Вам наверняка известен этот нож. Неужели вы собираетесь это отрицать?

Он бросил быстрый взгляд на него и ответил:

— Я никогда не видел раньше этот нож. И отвяжитесь, наконец, от меня со своими вопросами!

Под платком, закрывавшим его голову, я заметил ссадину.

— Где это вы так поранились? — спросил я, указывая на его рану. — Наверное, это случилось, когда я швырнул вас о стену дома, в котором живет органист?

Теперь он стал груб.

— Побеспокойтесь лучше о вашем собственном лице, я бы не хотел поменяться с вами местами! Какого черта вы тут устраиваете мне допрос? Нечего болтать и командовать. Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову, пока вас не вышвырнули!

— И это после таких изысканных приглашений!

— Я поступал так, потому что принимал вас за кабальеро. Теперь вижу, что ошибался. Только не думайте, что я вас боюсь! Я тут не один с вами, мне есть кого позвать на помощь.

Он открыл боковую дверь и крикнул:

— Выходи, крестный! Тут есть кое-кто, кто ни кулаков, ни ножей давно не нюхал.

Вместо крестного вышла сеньорита. Она с довольно веселым выражением на лице сказала:

— Крестного здесь уже нет. Когда я сказала ему, какие у нас гости, он вместе с сыном выбрался в окно, сказав, что не пылает желанием общаться с йербатеро.

— Какая трусость! Выбраться в окно и оставить здесь меня одного! Но я все равно не боюсь. Эй, посторонитесь-ка! Кто меня тронет, узнает, какой острый у меня нож.

Он вытащил нож и двинулся к двери. Я отступил назад, чтобы пропустить его. Это была западня, потому что едва он обратился ко мне спиной, как я обхватил его сзади и крепко сжал его руки. Один из йербатеро обвил ему ноги лассо и этой же веревкой связал бандита. Хотя парень и пытался защищаться, но без всякого успеха. Он кричал и ругался что было мочи, пока ему не заткнули рот его же платком.

В то время как мы возились с ним, я увидел, что прелестная сеньорита юркнула в дверь. Старушка тоже поднялась со стула и выскользнула со скоростью, которой я не мог от нее ожидать. Остальные не обратили на это никакого внимания. Я бы мог удержать их обеих, но не стал вмешиваться, не видя в этом никакой пользы.

Когда бандит был связан, Монтесо промолвил:

— Приведите другого!

Двое его людей вышли, чтобы исполнить приказ. Я потешался, предвкушая выражение их лиц, когда они вернутся. Через некоторое время они снова пришли. Один из них, смущенно теребя свою взъерошенную шевелюру, сообщил:

— Негодяй сбежал. Мы обыскали все окрестности, но не нашли его.

— Но мы же приткнули его связанного возле стены, не мог же он освободиться от лассо!

— Значит, другие его освободили, — сказал я. — Крестный со своим сыном улизнули, старуха с внучкой тоже смылись. А четырех человек вполне достаточно, чтобы развязать лассо.

— Тьфу, черт! Они смылись? — спросил он, только теперь заметив, что женщин нет. — Этот негодяй, конечно, и лассо мое прихватил! Что ж, зато у нас в руках остался вот этот; он заводила, и ему придется расплачиваться за остальных. Что мы с ним сделаем, сеньор?

Вопрос был обращен ко мне. Я пожал плечами.

— Я не знаю здешних законов, и к тому же я не судья, чтобы выносить ему приговор.

— Подумаешь, судья! Если бы мы захотели передать это дело полиции и суду, то нажили бы одни неприятности. Нам пришлось бы оставаться здесь до окончания процесса, а за это время дружки этого молодчика расправились бы с нами. Быть может, властям даже вздумалось бы посадить нас всех под арест, чтобы мы не смогли раньше времени уехать отсюда. Я знаю это. Нет, судьями будем мы сами. А о законах или приговоре, который вынес бы суд, мне и узнавать нечего. Я сам творю закон. В диких лесах, как и в пампе, принято раз и навсегда избавляться от убийцы. Он получает нож или пулю в живот. Вот этим мы и займемся.

— Нет, сеньор, с этим я не согласен.

— Но почему же?

— Потому что я не хочу быть ни судьей, ни палачом этому человеку.

— Но вам вовсе не надо ими быть, это мы возьмем на себя.

— Вам за это дело вообще незачем браться; оно касается меня одного, я ведь был оскорблен, а не вы.

— Карамба! Я с обеда бегаю за этим мерзавцем, обращаюсь за помощью даже к моим друзьям; мне удается предотвратить убийство, а теперь выходит, что это меня совсем не касается? Слыхано ли такое? Вы сделали для меня доброе дело, сеньор, значит, вы мой друг, но у нас, йербатеро, так заведено: если кто-то обошелся плохо с твоим другом, значит, он обошелся так и с тобой. Вас хотели убить, и это равносильно тому, как если бы покушались на меня самого.

— Если бы меня убили, то вы, будучи моим другом, могли бы отомстить за меня, но раз со мной даже малейшей неприятности не случилось, то, я прошу вас, оставим это дело и отпустим парня!

— Сударь, должен вам сказать: заметно, что вы немец. Может быть, на вашей родине убийцы ордена получают или какие другие награды и отличия? Имейте в виду: если вы дадите ему свободу, он тут же — понимаете, тут же воспользуется ею, чтобы прикончить вас, и на этот раз, уж будьте уверены, будет действовать уже наверняка!

— Пусть попробует! Я теперь настолько хорошо знаю его намерения, что мне незачем их опасаться. Если вам угодно, задайте ему хорошую взбучку. Может быть, это побудит его сказать, от кого он получил задание убить меня.

— Об этом нетрудно догадаться, но пусть он все-таки сам скажет, от кого. Сколько ударов ему отвесить?

— Бейте его до тех пор, пока он не сознается, кто нанял его для расправы со мной. Но после признания не трогайте его. Я не собираюсь при этом присутствовать. Я вообще не хочу больше видеть этого человека.

Я удалился и несколько раз обошел вокруг дома. Я явственно слышал, как сыпались удары, получаемые бандитом, но ни единого возгласа боли я не уловил. Через десять минут я открыл дверь и заглянул внутрь. Бандит лежал на животе. Его штаны были измяты и залиты кровью, и все же он с издевкой ухмыльнулся мне в лицо. Он не признался ни в чем, вообще он не проронил ни единого звука, ни единого слога; казалось, его кожа была не тоньше, чем у бегемота.

— Сеньор, что вы на это скажете? — спросил Монтесо. — Он не признается ни в чем, и если мы будем продолжать бить его, то просто забьем до смерти.

— Достаточно. Пусть он полежит! Я и так знаю человека, от которого он получил свое задание.

— Хорошо, раз вы так хотите, пускай лежит. Мы запрем его. А еще лучше, погасим свет и останемся здесь, чтобы схватить обитателей этого дома.

— Мне нет до них дела. Не хочу больше ничего о них слышать.

— Благослови, Господь, вашу кротость, сеньор, но она здесь неуместна. Когда паразит кусает меня, я убиваю его, иначе он снова меня укусит. Однако пусть все будет так, как вы хотите. С вашего позволения, мы уходим!

Йербатеро вышли, Монтесо закрыл дверь и швырнул ключ. Мы снова прошли пустырем, а затем повернули на дорогу. Так мы добрались до города молча, не общаясь друг с другом.

— Вы сразу пойдете в отель? — спросил меня Монтесо. — Не окажете ли нам честь, сеньор, не выпьете ли с нами по стаканчику? Вы нас этим очень обрадуете.

Мне следовало отблагодарить его за спасение, и потому я не хотел огорчать или, пожалуй даже, оскорблять его отказом. Я принял приглашение.

Мы свернули в одну из боковых улочек и вошли в неприметный дом, вывеска указывала, что это кабачок, судя по всему, весьма низкопробный.

Из полуоткрытой двери гостиной доносились сигаретный чад и гвалт. Я уже раскаивался, что составил компанию Монтесо, но он не стал заходить в зал, а постучал в дверь, за которой, очевидно, располагалась кухня. Оттуда вышла молодая хорошенькая женщина и низко поклонилась ему.

— Наверху открыто? — спросил Монтесо.

— Да. Там несколько сеньоров, обслуживает моя сестра.

— Тогда мы пойдем наверх. Позаботьтесь, чтобы всякий сброд нам не досаждал!

У него появилась новая интонация, голос его звучал так категорично, словно он с юности привык отдавать приказы. Женщина опять поклонилась ему, точно важному господину, и мы поднялись по лестнице наверх.

Там мы сперва попали в небольшую прихожую, где висело несколько шляп и на изящной подставке стояли трости. Монтесо откинул плюшевую портьеру, и мы вступили в узкий и длинный, пышно убранный салон. Некоторые предметы чуть ли не источали сияние дня. Столы были отделаны мраморными плитами, стулья и диваны обтянуты красным плюшем. На каждом столе располагалась коллекция бутылок с винами разных сортов. Короче говоря, салон этот сделал бы честь солидному отелю любой европейской столицы.

Из-за стойки поднялась юная девушка и низко поклонилась нам. Четверо мужчин, сидевшие за одним из столов, судя по одежде, принадлежали к лучшим слоям общества. Они тоже вежливо приветствовали нас. Один из них даже самым сердечным образом протянул Монтесо руку.

И здесь коротали время сборщики чая! Остальные пятеро были одеты в те же лохмотья, что и Монтесо. Расхаживали они босиком. Их шляпы все вместе не стоили и пятидесяти пфеннигов[53]. Прически и бороды были неухоженны. Казалось, что никто из них не мылся уже несколько месяцев. Я был поражен, но, конечно, вовсе не подал виду, что это меня удивляет хотя бы в малейшей степени. Монтесо направился к самому последнему столу, который был настолько велик, что нам всем хватило места за ним. Йербатеро предложил нам сесть и вернулся к стойке, чтобы сделать заказ.

Девушка убрала стоявшие на столе бутылки и на их место принесла другие. С изумлением я читал названия: «Шато Икем», «Латур бланш» и «От Брион». Если эти вина были подлинными, то цена их, естественно, была неприемлема для той голытьбы, что намеревалась опустошить эти бутылки.

Монтесо уселся напротив меня, приветливо мне поклонился и произнес:

— Сеньор, поскольку я наблюдал за вами с полудня, то знаю точно, что вы еще не ужинали. Ведь у Тупидо вы пробыли так недолго, что поесть у него просто не могли. Поэтому мы просим вас быть нашим гостем и разделить с нами вечернюю трапезу. Конечно, мы можем вам предложить лишь то, что имеют обыкновение вкушать бедные йербатеро, ежели вдруг попадают в город. Пища достаточно скромная.

— Разумеется, оно и видно, — улыбнулся я, указав на бутылки. — Если хлеб, вкушаемый вами, под стать этой воде, то я, пожалуй, согласен быть йербатеро.

— Может быть, когда-нибудь вы поймете, что не все так просто, как вам кажется. Полагаю, вы еще сможете поближе познакомиться с нашим образом жизни, ведь я тешу себя надеждой, что нам доведется еще очень часто сиживать той же компанией, что и сегодня, хотя и не в этом месте.

Он откупорил несколько бутылок, наполнил бокалы и поднял тост за продолжение нашего знакомства. Затем он вытащил бумажник, как мне показалось, туго набитый, и, достав из него банкноты, вернул мне деньги, что я ссудил ему днем.

— Позвольте мне поступить вопреки нашему сегодняшнему уговору! — сказал он. — Мне, собственно, полагалось лишь уведомить вас, а деньги выплатить через год. Но раз с моей стороны поступок этот был не чем иным, как шуткой, то прошу вас как шутку его и воспринимать. Я отнюдь не бедняк, за которого вы меня приняли, но я рад вашему заблуждению, поскольку это дало мне повод познакомиться с вами. Возможно, среди немцев много таких же душевных людей, как и вы, но здесь они чрезвычайно редки. Поэтому я сразу же искренне полюбил вас и рассказал о вас своим товарищам. Вы можете рассчитывать на нашу дружбу.

Хотя я пытался скрыть свое изумление, но не удержался, чтобы не задать вопроса:

— Но, сеньор, если дела у вас идут много лучше, чем кажется, почему же там, перед чванливым Тупидо, ради жалких двух сотен талеров вы расточали столько слов?

— Чтобы обмануть его, сеньор. Мы — честные люди и того, кто нам доверяет, никогда не обманем. Кто платит нам честно, тот и получает качественный товар и может во всем положиться на нас. А Тупидо — обманщик, мошенник, и потому мы оставили его в дураках. Я знаю, что вы ему об этом не скажете. Чай, который мы предложили ему и который он пробовал, был превосходным; но ночью, пробравшись в его магазин, мы подменили пакеты. Среди множества центнеров чая, лежащих, как он надеется, у него на складе, не наберется и трех щепоток настоящего мате.

— Но, сеньор, это же мошенничество!

— Мошенничество? Слово это меня очень обидело бы, произнеси его кто-то другой, а не вы. Но что вы называете мошенничеством? Кража ли это, если я отбираю у вора, пусть и тайком, то, что он у меня украл?

— Почему же вы не прибегнете к помощи правосудия?

— Потому что против него я, пожалуй, бессилен. Перестаньте вспоминать про правосудие. Здесь, если у меня украдут тысячу песо и я донесу на вора, то, возвращая эту тысячу, я лишусь, быть может, двух или даже трех тысяч, а вору, наверное, все сойдет с рук. У наших воров вошло в привычку наряду со своим занятием исполнять обязанности чиновников. И красть они никогда не крадут, пожива сама к ним по ночам в дом бежит. Тут уж лучше всего помогать себе самому. Тупидо обманул нас, и мы расквитались с ним, не обращаясь к властям. Мы чувствуем себя правыми и поэтому не терзаемся муками совести. Две сотни талеров я ему отослал. И велел сказать, что мне удалось получить их в долг. Теперь мы с ним в расчете. Вы не знаете, как живет йербатеро. Это одно из самых трудных и опасных занятий, какие только есть на свете, и мы не хотим изо дня в день рисковать нашим здоровьем и жизнью, чтобы оставаться в рабстве, а из мошенников плодить миллионеров.

— Я, разумеется, не подозреваю об опасностях, которым подвергается сборщик чая. Но скажите, что может угрожать человеку, который, работая на ухоженной плантации, собирает листья с кустов или деревьев?

— Если бы вы не были нашим гостем, сеньор, то мы бы, наверное, подняли вас на смех. Вы говорите об ухоженных плантациях. Вы имеете в виду чайные плантации? По-вашему, в сезон урожая рабочие отправляются в сад и листики обрывают?

— Ну, примерно так я себе это представлял — ведь именно так выращивают чай в Китае.

— Я так и думал. Но вы глубоко заблуждаетесь, сеньор. Я объясню вам, в чем именно, как только нас обслужат.

Как раз в это время девушка принялась накрывать на стол. Как я удивился, когда перед этими босоногими людьми положили серебряные приборы! Посуда была из тончайшего севрского фарфора[54], а что касается кушаний, то в знаменитых ресторанах на парижских бульварах или Унтер-ден-Линден[55] нельзя было встретить лучше. Помимо супа, блюда сменялись еще шесть раз, а на десерт предлагались изысканные пирожные и фрукты, доставленные с трех континентов. При этом Монтесо держался на манер хозяина замка, умеющего пустить пыль в глаза. Вкушая яства с изяществом придворной дамы и одаривая меня лучшими из них, он продолжал пояснять:

— Настоящий йербатеро добывает чай в непроходимых лесах, нередко забираясь туда, где прежде не ступала нога человека, туда, где на каждом шагу надо отбиваться от пум, ягуаров, крокодилов и диких индейцев. Неужели вы ничего не слышали об этом?

— Нет, слышал, но думал, что такое бывает лишь в исключительных случаях. Я с нетерпением ожидаю подробного рассказа.

— В общих чертах вы узнаете об этом. Йербатеро, конечно, не отправляются в эту глушь в одиночку. Хозяин нанимает десять, двадцать или даже тридцать человек и снаряжает их. Он снабжает своих работников пончо и другой одеждой, ножами, топорами, оружием, водкой, табаком и прочими необходимыми вещами. Затем пригоняют быков, их мясо послужит в сезон, когда собирают чай, а шкуры сгодятся на то, чтобы упаковать чай. Сборщики выбирают себе вожака, которому все обязаны беспрекословно подчиняться, или же им его назначают самые авторитетные люди среди йербатеро. После этого отправляются в путь. В лесу вожак выбирает место, где будет разбит лагерь. Оттуда люди парами разбредаются в разные стороны и приступают к работе. Собирают они небольшие веточки, на которых много листьев и молодых побегов, потом их обрезают и дважды в день, завернув в пончо или связав их ремнем, относят в хижину, где встречаются, чтобы пообедать и поужинать. Длится работа неделями или даже месяцами. Когда будет собрано большое количество веточек йербы и будет забито немало быков, чьи шкуры пойдут на тюки, то вблизи хижины сооружают высокий помост и землю под ним как можно крепче утаптывают. На этот помост кладут собранные ветки и разводят под ними костер, чтобы ветки слегка обжарились. Потом удаляют золу и снимают йербу с помоста; теперь, чтобы окончательно высушить йербу, ее кладут на раскалившуюся землю. Ветки становятся хрупкими, и их можно растирать в порошок, который затем как следует взбивают палками. Тем временем бычьи шкуры режут на две части, вымачивают и сшивают из них мешки или тюки почти что кубической формы. Сюда ссыпают порошок и деревянными колотушками так колошматят тюки, что они становятся твердыми, как камень. Хотя они и невелики размерами, но могут весить до трехсот фунтов[56].

— Да это не то, что я слышал. Это напоминает жизнь американского траппера[57] или бортника.

— Сравнение очень меткое, хотя и неполное. Вы измените свое мнение, если поближе познакомитесь и с этими землями, и с народами, населяющими их.

— Как раз к этому я и стремлюсь. Потому я путешествую! Мне особенно хотелось побывать в пампе.

— А в сельве[58], здешнем непроходимом лесу?

— Тоже, конечно.

— А вас связывают какие-то определенные сроки? Вы наметили дату, когда закончите путешествие?

— Нет. Я полный себе хозяин.

— Но тогда, сеньор, что вам помешает на несколько недель выбраться вместе с нами в сельву?

— В общем-то, ничего.

— Отлично! Вы познакомитесь с жизнью йербатеро! Может быть, вы уже слышали о Гран-Чако? Это очень интересное место, вы сами убедитесь, если поедете с нами. Мы встретим там сендадора, о котором я вам говорил, я бы сам познакомил вас. Он ждет нас, и у меня там есть важные дела.

— Могу ли я узнать, какие?

— Гм! — пробормотал он. — Это, вообще-то, тайна. Но мы можем вам доверить ее, если вы дадите слово не смеяться над нами.

— Сеньор! Я, конечно, здесь новый человек, почти ничего не знаю о здешней жизни, но разве я похож на того, кто станет вас высмеивать, вас, людей, которые настолько же превосходят меня, насколько профессор превосходит школяра!

Польщенный, он разгладил свою бороду, бросил вопросительный взгляд на своих товарищей и, когда те одобрительно закивали, обратился ко мне:

— Вы годами жили среди северных индейцев и, значит, умеете обращаться с оружием и лошадьми. Сегодня я убедился, что вы находчивы и знаете больше, чем мы, шестеро, вместе взятые. Поэтому я думаю, что вы именно тот человек, который нам нужен. Я сделаю вам одно предложение. Но вначале задам вопрос, на который прошу вас ответить искренне.

— Спрашивайте!

— Хорошо! Спрашиваю. Но только не поднимайте нас на смех. Скажите-ка, что бы вы сделали, если бы узнали, что где-то спрятан клад?

— Сообщил бы о нем законному владельцу.

— Законному владельцу! Так! Гм! Но если владельца нет и вообще не было?

— Тогда взял бы клад себе!

— Вы разбираетесь в колдовстве?

— Чушь! Колдовства вообще не существует. И никакого колдовства не нужно, чтобы добыть клад. Если знаешь, где он спрятан, то спокойно выкапываешь его, в любое время дня или ночи, и все.

— Так! Гм! — пробормотал он. — Будь это так, просто я был бы доволен.

— Это именно так!

— Сеньор, вы образованнее всех нас, вместе взятых, вашим убеждениям веришь. Мы знаем место, где можно отыскать клад, даже два таких места.

— Так откапывайте быстрее ваши сокровища.

— Гм! Да, если бы все так быстро делалось! Я уже был там, но ничего не нашел. Местность мы знаем совершенно точно, но вот само место захоронения найти не смогли, потому что у нас не хватает учености, чтобы разобрать один текст.

— Ага! А что это за текст?

— Вы — человек ученый, а потому…

— Пожалуйста! — перебил я его. — Не требуйте от меня слишком многого. На каком языке составлена эта рукопись?

— На языке инка, но написано латинскими буквами на так называемом кечуа[59].

— Это крайне интересно, особенно для меня!

— Почему для вас?

— Живя среди североамериканских индейцев, я старался выучить их языки. А прежде чем отправиться в Южную Америку, купил несколько книг о языках здешних индейских племен. Так, я уже два месяца занимался кечуа. Потому тот текст, о котором вы говорили, меня страшно интересует. У кого же эта бумага?

— Да все у того же моего друга, которого я отрекомендовал вам как превосходного сендадора.

— Он — владелец документа?

— Да. Он получил его от одного умершего монаха.

— Почему именно ему подарили рукопись?

— Потому что он сопровождал этого монаха в его путешествии, и больше с ними не было никого. Он вел святого человека с той стороны Анд, должен был отвести его в Тукуман, в монастырь доминиканцев. Но в пути падре[60], который был очень стар, внезапно заболел и умер. Незадолго до смерти он передал сендадору документ. Я его уже смотрел. Там есть два чертежа.

— И что же, вы не смогли ее прочитать?

— Нет. Но сендадор несколько лет учился, он больше меня понимает в бумагах. Он считал, что дело это совершенно верное, и взял меня с собой. Мы побывали в обоих местах, но ничего не нашли.

— Он вам ничего не сообщил о содержании документа?

— Сказал все, что он знал.

— Могу ли я узнать, что вы взяли себе на заметку?

— Тот падре, что передал документ, был человеком ученым. В свое время он испросил разрешения отправиться в Перу и развязать узелки на шнурках…

— Развязать? А не распутать? Вы хотите сказать — расшифровать их?

— Да. Жил тут некогда один народ, звали его инка[61]; люди эти, вместо того чтобы писать на бумаге, завязывали узелки на шнурках. Я знал, как назывались эти шнурки, но опять позабыл.

— Кипу?

— Да, вот такое было название.

— Каждое кипу состоит из связки шнурков, то есть из главного шнурка, к которому различными способами привязаны тонкие шнурки разных цветов. Цвет и способ завязывания узелков имели свое особое значение.

— Вот так. Именно это говорил мне и сендадор. Множество подобных кипу утеряно. Падре много сил потратил, разыскивая их, и кое-что нашел. Много лет он бился над разгадкой их значения, и в конце концов это ему удалось. Одна старая индеанка, которую он вылечил, подарила ему в знак благодарности два кипу, доставшихся ей от предков. Она не могла их прочесть, но знала, что речь в них идет об огромных сокровищах. Падре прочитал оба послания инков. О других кипу он написал книгу, но она не была напечатана. Содержание двух кипу индеанки он утаил от всех, кроме сендадора, о котором я вам говорю. Ему он завещал свой перевод.

— А сами кипу?

— Нет. Он оставил их в своей коллекции в Перу, куда намеревался вернуться.

— Гм! Может быть, он и через Анды-то перебрался только ради сокровищ? Значит, он направлялся в Тукуман, к доминиканцам?

— Да.

— Тогда мне внушает подозрение этот сендадор.

— Почему?

— Я скажу, но потом. Вначале расскажите вы мне о содержании документа.

— Итак, жили два знаменитых инки, отличившиеся в победных войнах. Во время этих войн были припрятаны огромные сокровища; до сегодняшнего дня их так и не нашли. Возле озера раскинулся город. Жители его в ожидании осады погрузили в озеро все серебряные и золотые сосуды. Горожане были побеждены и перебиты. Сокровища же до сих пор лежат на дне озера, и ничто, кроме тех двух кипу, не напоминает о них.

— Но как сохранились эти кипу? Они ведь находились в осажденном городе?

— Несколько человек сумели оттуда бежать. Кипу они прихватили с собой. Они бежали в местечко, расположенное высоко в горах; но победители последовали за ними и туда. Поэтому жители селения спрятали свои сокровища в старую шахту и замаскировали вход туда так, чтобы его нельзя было отыскать. Поскольку жители не хотели добровольно сдаться, их тоже перебили. Один из них, раненный, сумел ночью уползти оттуда и спасся. Позже он вернулся в дом местного касика[62], где хранились кипу. Дом превратился в руины, но тайник остался невредим. Этот человек взял оба кипу с собой. Воспользоваться ими он не сумел; может быть, он просто не умел читать, сендадор говорил мне, что не все инки понимали узелковую грамоту. Этот человек завещал кипу своим наследникам, и в конце концов они попали к той женщине, которая отдала их падре.

— Сеньор, если это правда, то что же тогда выдумка?

— Вы мне не верите?

— Вам я охотно верю, но ваш рассказ вызывает у меня сомнения.

— Сендадор никогда не обманет меня!

— Допустим. Но он вполне мог обмануть сам себя. В этой истории концы с концами не совсем сходятся. И потому я подозреваю сендадора в сокрытии сокровищ.

— Но он — мой старый друг! Если бы вы знали этого человека так, как я, то никогда бы не сказали про него такое!

— И все же я должен вас огорчить: я не страдаю чрезмерной мнительностью, а всего лишь исхожу из фактов. Видел ли этот сендадор падре до того, как тот нанял его проводником?

— Нет. Мой друг упоминал об этом несколько раз.

— Значит, до этого он вообще не знал его, не был ни другом по переписке, предположим, ни родственником?

— Ни тем, ни другим.

— Может быть, сендадор оказал падре какие-то особые услуги во время перехода через горы?

— Нет. Почему вы спрашиваете об этом? Как связано это с обоими кипу?

— Напрямую. Где находятся оба тайника с сокровищами? Вблизи Тукумана?

— Наоборот, очень далеко от этого города.

— Ну а почему падре направлялся в Тукуман, а не в упомянутые места? Вы, наверное, согласитесь, что переход через Анды не только труден, но и опасен, а для столь пожилого человека даже смертельно опасен?

— Это так. Для пожилых людей очень опасен крайне разреженный воздух и вызываемый им приток крови.

— Вы сказали, что падре был пожилым человеком. Итак, путешествие для него было очень опасным. Подвергаться подобной опасности люди решаются только по серьезным причинам. Несомненно, он хотел раздобыть сокровища. Но не земные блага манили его. Он хотел добыть сокровища не для себя, а для других. Вы согласны с этим?

— Да, ваши объяснения убедительны.

— Для кого же он предназначал сокровища? Неужели его наследником должен был стать сендадор?

— Пожалуй, поначалу монах не думал о нем.

— Потом, вероятно, тоже. Сендадору вообще не следовало ничего знать об этом деле. Только перед смертью падре сообщил ему об этом. Со своей тайной он расстался отнюдь не добровольно, ему пришлось это сделать. Но кому же он, собственно, хотел раскрыть эту тайну?

— Конечно, доминиканцам в Тукумане.

— Я тоже так думаю. Собратья по ордену, наверное, лучше, чем сендадор, сумели бы разобраться с этой рукописью или расшифровать оба кипу. Поэтому можно предположить, что наследие падре предназначалось им.

— Но у падре вовсе не было с собой кипу!

— Не верю.

— Мой друг говорил об этом, и у меня нет повода сомневаться в его словах.

— Тем больше поводов для этого у меня. Откуда был падре?

— Я не знаю, ведь сендадор не сообщил мне это.

— Где находились его коллекции, о которых вы говорили? Где пребывала ненапечатанная книга, то есть рукопись столь ценного труда?

— Этого не знает никто.

— Неужели падре умер, не рассказав сендадору о таких важных вещах? Итак, при нем был перевод кипу и не было самих кипу, которые по крайней мере, я говорю «по крайней мере», столь же важны, как и перевод?

— Гм! Этими вопросами вы ставите меня в затруднительное положение!

— Я уверен, что ваш друг был бы загнан ими в тупик. Если мои предположения справедливы, то он не только незаконно присвоил себе рукопись, но и утаил оба кипу.

— У падре ведь не было их при себе, я вам уже говорил!

— А я утверждаю, что были. И оба их он доверил сендадору. Ведь тот разбирается в языке кечуа?

— Разбирается.

— Но кипу он не мог прочитать?

— Нет.

— Ну, тогда оба кипу не только не нужны ему, но и опасны для него. Он узнал тайну, прочитав перевод. Если бы кипу случайно потерялись и попали в руки человека, который сумел бы их расшифровать, то тайна была бы разгадана. Поэтому нужно было избавиться от них, уничтожить. Что он думает делать теперь, когда розыски оказались напрасными?

— Он не прекращает их.

— Напрасный труд.

— Может быть, и напрасный, ведь он намерен довериться человеку, который лучше его разбирается в приложенных чертежах. Я получил задание подыскать такого человека и думаю, что уже нашел его.

— Предполагаю, что вы имеете в виду меня.

— Это именно так.

— Тогда вы глубоко ошибаетесь. Я совершенно не гожусь для таких дел, к тому же опасных. Почему сам сендадор не ищет себе компаньона? Почему прячется в сельве и поручает то, с чем легко справился бы сам? А потому, что ему пришлось бы отвечать на те же вопросы, что я задаю сейчас вам. Но с вас, как с посредника, многого не спросишь, тогда как ему же пришлось бы отвечать на все вопросы вполне однозначно: да, нет, а это небезопасно.

— Но если я приведу вас к нему, ему же придется ответить на все ваши вопросы!

— Да, но тогда мне уже, видимо, поздно будет думать о возвращении.

— О, нет. В любой момент вы можете отказаться от нашей затеи.

— Да, но тогда я, человек в этих краях новый, окажусь в полном одиночестве в сельве или в пустошах Гран-Чако и наверняка пропаду. Разве сендадор на это не рассчитывал?

Монтесо в бешенстве вцепился в свои всклокоченные волосы. Выглядело это забавно.

— Сеньор, вы совершенно сбиваете меня с толку, без всяких оснований не доверяя сендадору! — воскликнул он. — Но я надеюсь, вы еще все как следует обдумаете и согласитесь участвовать в нашем предприятии.

— Не обольщайтесь! Я повторяю, что не подхожу для этого. Потому только, что я — иностранец. Вы не догадываетесь, какие знания понадобятся, чтобы обнаружить это озеро и замурованную шахту.

— Шахту мы не нашли, но озеро все же отыскали. Мы не сумели обнаружить там лишь место, где был захоронен клад.

— Охотно верю. Если предположить, что эти сокровища в самом деле затоплены в нем, то неужели вы думаете, что достаточно лишь нырнуть в означенном месте, чтобы найти желаемое? Я повторяю: для решения этой задачи нужны знания, о существовании которых вы даже не подозреваете. Такими знаниями может обладать лишь местный житель или ученый, специально изучавший здешние обычаи, историю, законы. Я же нахожусь в этой стране всего несколько часов, к тому же я вовсе не ученый.

— Поживем — увидим. Я доверяю вам; мне этого пока достаточно. К тому же вы человек привычный к опасностям и лишениям, которые могут подстерегать в подобном путешествии. Вы совершенно вольны располагать собой по своему усмотрению. Что я могу требовать от вас? А если мы договоримся, то опять к вашей же выгоде. Разве вы не говорили мне сегодня, что небогаты?

— Да, говорил.

— Ну так подумайте о том, что, если нам повезет, вы станете сказочно богаты. Конечно, вначале надо обговорить, какую долю получит каждый из нас.

— Это меня не волнует. Я уже сказал вам, что для меня важны совершенно иные ценности, нежели те, что вы ищете. И только из интереса к столь сомнительной добыче я не стану участвовать в авантюре, которая наверняка плохо кончится.

Я давно завершил ужин. Йербатеро освободился только сейчас. Он в сердцах скомкал салфетку, бросил ее на стол и спросил:

— Значит, вы отказываетесь?

— Нет. Я поеду вместе с вами, но не стану связывать себя никакими обязательствами.

Его помрачневшее было лицо тотчас оживилось.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Стало быть, мы договорились?

— О нет! Не надо питать чересчур больших надежд на мой счет. Откровенно признаюсь вам, что само по себе это дело очень привлекает меня. И раз я хочу изучить страну и ее жителей, то лучше всего, если поступлю так, как человек, решивший поскорее научиться плавать: брошусь в воду там, где глубже всего. Итак, если вы намерены взять меня с собой, я составлю вам компанию. Но попрошу вас принять мои условия.

— Выкладывайте!

Монтесо не скрывал своей радости. Мое заявление очень ободрило его. Позднее, изо дня в день, я убеждался, что он действительно полюбил меня.

— Собственно, условие только одно, — сказал я. — Но скажите мне сначала: кто вообще принимает участие в экспедиции?

— Только сендадор и мы, здесь сидящие. Мы вшестером долгие годы работали вместе, хорошо знаем друг друга, подходим друг другу и уверены, что можем положиться друг на друга. Вам придется иметь дело с людьми порядочными, не привыкшими попусту болтать.

— На этом качестве, а именно молчании, я и настаиваю. Я открыто выказал свое недоверие к сендадору. Поэтому не только в моих, но и в ваших интересах сделать все, чтобы он не узнал об этом. Если вы обещаете мне сохранить это в строжайшей тайне, то я присоединюсь к вам, иначе нет.

— Согласен! Вот вам моя рука, сеньор! Ударим же все вместе по рукам!

Остальные охотно последовали его призыву; теперь мое ближайшее будущее было предрешено; я присоединялся к этим йербатеро.

— Итак, мы в конце концов поладили, — удовлетворенно сказал Монтесо. — Все остальное решится само собой. Вы сможете отправиться отсюда завтра утром?

— Да, у меня нет повода задерживаться здесь.

— Тогда, стало быть, выступаем в путь завтра утром. Но до отъезда вам надо обзавестись всем необходимым снаряжением.

— Что вы подразумеваете в данном случае?

— Пончо. Шляпа у вас уже есть. Далее, косынка. При верховой езде ею обвязывают шляпу таким образом, чтобы свежий воздух проникал спереди к шее и затылку. Это очень хорошо остужает. Я с утра приду к вам, чтобы помочь при покупке вещей, поскольку в этом вопросе я, пожалуй, буду поопытнее, чем вы. Кроме пончо, вам нужна еще чирипа.

— Опишите мне ее.

— Это покрывало, которое в период похода крепят сзади у пояса, а потом пропускают между ног и спереди снова крепят у пояса. Далее, вам нужны просторные, легкие штаны и сапоги без подметок, которые носят гаучо. Затем седло рекадо, винтовка, лассо, болас и нож. Со временем вы научитесь сносно обращаться с лассо и болас. Поскольку я, разумеется, считаю вас моим гостем, то прошу позволения оплатить ваши расходы на снаряжение.

— Ваша доброта глубоко трогает меня, сеньор. Но у меня уже есть снаряжение. Я надену ту же одежду, что носил в прерии.

— Но, сеньор, это в высшей степени непрактично! Подумайте, как разнятся природные условия там и здесь!

— Что касается одежды, то, уверен, никакой разницы нет. Кроме того, я захватил с собой сотни раз проверенную винтовку, а также лассо; обращаться с болас я постараюсь научиться. Недостает только седла и лошади.

— О том и другом позабочусь я. Лошади у нас есть. Я выберу для вас одну, а потом добуду седло для нее.

В эту минуту вошел новый гость, аккуратно одетый молодой человек, он вежливо раскланялся, присел за соседний стол и потянулся за стоявшей там бутылкой вина. Поскольку он повернулся к нам спиной, а потом погрузился в газету, то мы не стали прерывать нашу беседу.

— Какую дорогу мы выберем? — произнес я.

— Мы поедем через Уругвай и Энтре-Риос в Парану, а затем отправимся вверх по реке до Корриентеса. Там нам надо будет свернуть влево, в сторону Чако.

Первая часть этого путешествия в точности совпадала с маршрутом, предложенным мне Тупидо. Это было любопытно.

— Конечно, для вас это будет очень утомительно, — продолжал йербатеро. — Поэтому иногда мы будем делать остановки, чтобы вы смогли отдохнуть.

Он по-прежнему держался мнения, сложившегося у него обо мне. Но я давно уже не был тем «зеленым новичком», каким некогда впервые ступил на землю Дикого Запада. Поэтому я сказал:

— Вам незачем чересчур заботиться обо мне, сеньор. В верховой езде я вынослив.

— Да ладно! — улыбнулся он. — В первый день все храбрятся, на второй день у храбрецов начинают кровоточить ноги, на третий — с них слезает кожа, и потом им неделями приходится лежать, вытянув их. Для верховой езды нужно родиться в пампе. Итак, завтра мы доедем только до Сан-Хосе[63], послезавтра — до Пердидо, а затем, неподалеку от Мерседеса, свернем на север, чтобы отдохнуть на эстансии моего двоюродного брата. Там обсудим дальнейший маршрут. Мы поедем к границе, то есть в те места, где сейчас очень небезопасно.

— Но нам с вами нечего опасаться! Что нам за дело до местных политических смут!

— Сеньор, все гораздо серьезнее, чем вам представляется. Обстановка здесь совершенно иная, нежели в вашем отечестве. Людям путешествующим надо в особенности быть начеку. Утром вы можете отправиться в путь человеком независимым, ни к какой партии не принадлежащим, а к вечеру, может статься, покинете седло, будучи уже солдатом, и впоследствии вам придется сражаться за какую-то партию, к которой вы не питаете на самом деле ни малейшего интереса.

— Ну уж этого я не потерплю! Я — иностранец, немец, и никто не вправе посягнуть на мои убеждения. А если кто-то все же попытается сделать это, я обращусь к полномочным представителям моего правительства.

— Этому нетрудно помешать. Убит при попытке к дезертирству — как вам такая формулировка, а? И, прежде чем вам удалось бы связаться с послом Германии, ваши кости в пампе уже побелели бы. Здесь надо рассчитывать не на власть, а на собственную осторожность. Впрочем, вы находитесь под нашим покровительством и можете твердо рассчитывать на нас. Кроме того, у нас нет, собственно, выбора, потому что иначе сами окажемся в таком же плачевном положении. Предлагаю оставить эту тему. Пусть девушка освободит нам стол, и мы займемся игрой.

Эти слова как будто наэлектризовали остальных. Они вскочили и стали убирать посуду. Монтесо принес карты. Затем достал из кармана деньги; их было так много, что я непроизвольно отодвинулся от стола.

— Останьтесь, сеньор! — сказал йербатеро. — Мы приглашаем вас составить нам компанию.

— Спасибо, сеньор! Я не играю. Мне нужно уйти отсюда.

Он посмотрел на меня с недоверием. В этой стране в азартные игры играют все повально, причем и по-крупному. Сыграть за компанию вообще никто не отказывается, иначе другие примут это за оскорбление.

— Ну, сеньор, ну же, решайтесь! Вы что, больны? — спросил он.

— Нет, но очень устал, — попытался я отговориться.

— Что ж, это, конечно, серьезная причина, тем более что завтра вам предстоит довольно утомительная поездка.

К счастью, посетитель, пришедший последним, был готов занять мое место, и я встал, чтобы уступить ему это место и уйти. Подав моим новым товарищам руку, я попрощался с ними. Оплачивать съеденное и выпитое была не моя забота, как поспешил заявить Монтесо, когда я взялся за кошелек и подозвал девушку.

— Перестаньте, сеньор! — сказал он. — Вы нас оскорбляете. В девять утра я буду возле вашего отеля с оседланной лошадью. Но, может быть, мне вас сейчас проводить? Вы же знаете?..

— Спасибо, сеньор! Отсюда до отеля я смогу добраться без приключений. Обещаю вам, что буду внимателен. Buenas noches![64]

— Спокойной ночи, сеньор! Да приснятся вам озеро и замурованная шахта! Может быть, во сне вы отыщете дорогу туда.

II

ЛЮДИ БОЛАС

На другое утро я проснулся очень рано, и задолго до того, как собирался прийти йербатеро, я уже уладил все мелкие дела. Это не потребовало от меня ни труда, ни усилий. Я путешествовал как настоящий американец. Небольшой чемодан вмещал все мое имущество, а теперь его содержимое я нес на себе. Пустой чемодан я подарил кельнеру, а костюм, что надевал накануне, отдал гостиничному слуге. Несколько рубашек, носовые платки и прочие необходимые вещи лежали на столе, упакованные в кусок кожи. Я был готов к отъезду.

Я оплатил счет, а кельнер, помимо чемодана, получил еще чаевые. Он был швейцарцем и казался очень молчаливым, но подарок сделал его разговорчивым. Узнав, что я вместе со своими спутниками намерен путешествовать верхом, он поздравил меня с тем, что я выбрал удачный способ передвижения. Он обрисовал мне ужасную картину путешествия в дилижансе; позже я убедился, что это описание совершенно верно.

Так называемый общественный дилижанс представляет собой более чем солидно сработанный экипаж огромных размеров. Он состоит из купе[65], кабриолета[66] и ротонды[67] и предлагает места для десяти-двенадцати пассажиров. Тащит экипаж семерка лошадей, по обыкновению исхудалых; четверо бегут прямо перед экипажем, впереди них впряжены еще две лошади, и перед ними еще одна, последняя, на которой сидит форейтор[68]. Другой пеон[69] сидит на задней левой пристяжной лошади. Сбоку от них галопом скачет третий всадник. Едет он на незапряженной, восьмой по счету, лошади и непрерывно, по поводу и без повода, прохаживается плетью по бокам остальных лошадей, подгоняя их.

В обязанности форейтора входит задавать курс этому беспомощному средству передвижения. С передней стороны наверху дилижанса восседает кучер, именуемый майоралем[70]; на его лице застыла стереотипно презрительная мина, судя по которой можно понять, что его абсолютно не волнует, удачно ли сложится поездка, или же несколько лошадей падут, загнанные до смерти, а опрокинутый экипаж усеет пампу искалеченными телами пассажиров.

Лошадям никогда не дозволяется идти шагом; рысью они тоже передвигаются редко, получается это у них плохо и несогласованно. Чаще всего или, точнее, всегда они мчатся галопом, причем на самых скверных или опасных участках дороги галоп доходит до неистовства.

Вот так случается, что, несмотря на отвратительную дорогу, дилижанс преодолевает за день до пятнадцати немецких миль[71] и более, — достижение, узнав о котором любой немецкий почтальон покачал бы головой.

Говоря о дороге, выражаюсь чисто фигурально, потому что дороги, как таковой, в пампе нет. Ни намека на нее, ни следа. Ехать приходится по нетронутой, первозданной равнине, и европеец, увидев, что по такому бездорожью можно ехать, не поверит глазам своим.

Так и едут — напролом, по камням и корням, — и тут выражаться приходится чисто фигурально, потому что в пампе нет ни камней, ни корней, зато полно пересохших ручьев, различных холмов и рытвин, по которым повозку бросает и швыряет так, словно она должна вот-вот взлететь; поэтому путешественники постоянно сталкиваются друг с другом и рискуют лишиться чувств.

— Сеньор, это ваша была голова?

— Нет, но, может быть, ваша, сеньорита?

— Сударь, вы же наступаете мне прямо на живот!

— Кет, сеньор, ваша нога отдавила мне бедро!

— Вы застраховали свою жизнь, почтенный сосед?

— Нет, ведь если я сломаю здесь шею, деньги будут пущены на ветер. У меня нет семьи.

— Вы счастливец! У меня жена и дети. С той минуты, как я уселся в дилижанс, я думаю о них не иначе как о вдове и сиротах.

Подобные возгласы, шутливые или вполне серьезные, непрерывно раздаются из уст пассажиров, которые за свои кровные рискуют жизнью.

Кучер кричит, форейтор рычит, пеон, замыкающий процессию, вопит, всадник, что едет сбоку, словно безумец, бранит и колотит бедных животных, которые, изголодавшись и притомившись, едва способны бежать. Достигнув крутого обрыва, эта дикая кавалькада устремляется вниз, в реку, сразу же стеной вздымается пена. Повозка, наполовину увлекаемая водой, наполовину утягиваемая лошадьми, какими-то отдельными прыжками достигает другого берега и под аккомпанемент воя, криков и ударов плетки взбирается на ту сторону. Вконец разбитая повозка останавливается. Одна из лошадей пала. Перерезают ремень, которым она была привязана к дилижансу, снимают с нее седло, а потом снова мчатся вперед, вперед, вперед!

Из широко раскрытой лошадиной пасти свешивается язык. Бока несчастной сотрясаются, глаза полны отчаянной муки. Через две-три минуты она окружена стервятниками, которые только и ждут последних конвульсий затравленного до смерти животного, чтобы побыстрей обглодать его скелет с еще теплым мясом на нем.

То тут, то там в пампе белеют кости этих жалких созданий. О них не задумывается ни один человек. Лошадей здесь — изобилие. По немецким деньгам, одна кобыла стоит всего лишь от двенадцати до шестнадцати марок. На кобылах здесь стыдятся ездить верхом. Этих животных так мало ценят, что их костями и жиром топят печи, где обжигают кирпич.

Во всей стране не найдется ни одной конюшни. Лошади день и ночь, в летнюю и зимнюю пору, в солнечный зной и грозу находятся под открытым небом. Их не кормят ничем: ни овсом, ни кукурузой, ни сеном. Животному самому приходится о себе заботиться. Единственное, что делает хозяин, — так это выжигает клеймо. Если же лошадь потребуется, пеоны или гаучо загоняют табун в кораль[72] и, взяв лассо, отлавливают ее.

Уругвай самими его жителями называется Banda oriental, то есть «Восточный берег», поэтому «уругвайский» часто означает «восточный». На юге и востоке страна прилегает к Атлантическому океану. Территория ее сплошь покрыта волнистыми холмами; с северо-востока на юго-запад, то есть по диагонали, протекает Рио-Негро, река величиной примерно с Одер[73]. Она тянется параллельно горному хребту, называемому Кучилья-Гранде[74]. «Кучилья» по-испански значит «нож»[75]; это слово очень метко характеризует узкий горный хребет, вздымающийся наподобие лезвия ножа. Волнистая местность, изрезанная речками и ручейками, в основном покрыта травянистой растительностью. Лишь в ложбинах возле рек встречаются невысокие заросли кустарника; к северу они переходят в островки леса, но настоящего сплошного леса нет.

Нет в этой стране и деревень в нашем понимании, имеются лишь крупные поместья и одиночные хутора. Среди поместий различают эстансии, скотоводческие хозяйства, и асиенды — земледельческие хозяйства. На хуторе все строения обычно беленые. Издали он выглядит довольно респектабельно, но вблизи выясняется, что постройки здесь самые примитивные и выполнены из непригодных материалов.

Ранчо — это мелкие поместья, в которых живут довольно небогатые люди. Стены ранчо, крытые соломой или тростником, чаще всего сложены из плотно спрессованной травы.

Поголовье скота в стране очень велико. Когда пересекаешь страну, то чуть ли не каждые полчаса видишь стадо коров, овец или лошадей. Откормленный взрослый убойный бык стоит всего пятьдесят марок. Поэтому хозяина мало волнует участь отдельного животного; ему все равно, голодает ли оно, томится ли от жажды, или же его готовы до смерти замучить пеоны. «Восточный» человек громко расхохочется, узнай он о той сочувственной заботе, которую выказывает своей лошади, своей корове, даже своей козе и своей свинье бедный немецкий крестьянин.

Было почти девять часов, когда громкий конский топот побудил меня подойти к окну. Внизу остановились шестеро йербатеро. Зрелище, которое они собой являли, было весьма занятным.

Всадников я уже описывал. Одеты они были по-прежнему, не лучше, чем накануне. Лошади прекрасно дополняли их вид. Это были тощие кони, неухоженные, костлявые. Но зато какие на них были седла и уздечки! Вся кожаная сбруя была отделана серебром. На головах животных, свисая с них, покачивались кисточки и султаны. К седельным пончо были подвешены звонкие бубенцы, а в хвосты вплетены пестрые шелковые ленты. Стремена тоже были из серебра, но в них мог поместиться лишь большой палец ноги. К своим ногам всадники пристегнули шпоры, чьи колесики достигали, пожалуй, четырех дюймов[76] в диаметре. О том, что шпорами они пользовались охотно, свидетельствовали кровоподтеки и гнойные нарывы, которые виднелись в области паха с обоих боков лошадей.

Южноамериканец любит мишуру, и йербатеро в этом отношении не исключение. Когда сборщик чая, окончив свой тяжкий труд, возвращается из лесов, то первым делом он обычно старается раздобыть такую вот пышную сбрую и без раздумий выкладывает за нее деньги, заработанные в поте лица.

Поэтому вовсе не редкость повстречать всадника, конь у которого пышно разряжен, а у самого хозяина нет ни сапог, ни ботинок, ни чулок, а штаны и куртка так изодраны, что нищий в Европе крепко призадумается: дозволит ли полиция появляться на улице в подобном обличии?

Потом йербатеро пропивает и проигрывает оставшиеся у него деньги, проигрывает, наконец, даже лошадь вместе со всей мишурой на ней и возвращается в сельву, чтобы сызнова шесть или девять месяцев трудиться на своего хозяина, словно раб. Он с блаженством вспоминает те дни, когда разъезжал по улицам Монтевидео, Асунсьона или Корриентеса, словно записной франт.

Поскольку мои новые друзья, покидая Монтевидео, все еще оставались владельцами богатых украшений своих лошадей, это убедительно доказывало, что они отнюдь не принадлежали к числу беднейших представителей своей нелегкой профессии.

Сеньор Маурисио Монтесо спрыгнул с лошади и поднялся ко мне в комнату. Я пошел к двери навстречу ему, намереваясь приветствовать его. Но он повел себя странно: остановился в открытых дверях и с неописуемым изумлением уставился на меня.

— Добро пожаловать, сеньор! — напомнил я ему о себе. — Надеюсь, вы все еще помните меня, а также то, что мы вчера с вами делали и о чем договаривались!

— Боже, помоги мне! — только и смог произнести он.

— Что это на вас так повлияло?

Наконец он зашел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Очнитесь наконец! — улыбнулся я. — Что вы намерены мне объявить?

Он схватил меня за руку, подтащил к окну, осмотрел меня с ног до головы, а затем расхохотался с такой энергией, что стекла едва не задрожали. После этого он выпалил:

— Сеньор, кто вас околдовал? А может, это я — того?.. Разъясните мне, пожалуйста, неужели сейчас на дворе пора мясопустного карнавала?

И он начал опять смеяться. Я дал ему время успокоиться, поняв, что рассмешил его мой костюм. Наконец, не в силах больше смеяться, он отошел от меня подальше и, поднеся обе руки к глазам наподобие подзорной трубы, еще раз оглядел меня и спросил:

— Сеньор, скажите-ка мне откровенно, кто из нас двоих шут, вы или я?

Теперь лицо у меня стало совсем серьезным, поскольку в наших отношениях мне совсем не хотелось допускать подобного фамильярного тона. Я ответил:

— Вы, конечно! Когда я впервые вас увидал, ваш облик был мне так же чужд, как, вероятно, мой сейчас вам; но я тем не менее поостерегся потешаться над вами, а уж тем более именовать вас шутом.

Это подействовало. Он опустил руки и примирительным тоном сказал:

— Простите, сеньор! Считайте, что я ничего не говорил. Но согласитесь, что в этом одеянии вы выглядите комично!

— Нет, не соглашусь. Мне, наоборот, кажется комичным отправляться в непроходимый лес босиком и увешивать лошадь мишурой, в то время как штаны и куртка у всадника полны дыр и заплат. Если вы принимаете меня за комика, который способен только на то, чтобы вызывать у других приступы хохота, то вы вольны поискать себе более серьезного спутника!

Теперь он посерьезнел.

— Тысячу раз прошу у вас прощения, почтенный сеньор! Я повторяю, что вовсе не собирался потешаться над вами. Но ваш вид настолько мне непривычен, что я не смог удержаться. Не обижайтесь же на меня, лучше, будьте добры, объясните мне, почему вы надели на себя эту кожаную одежду?

— Именно такую одежду принято носить в Северной Америке, на Диком Западе.

— Если кожаное одеяние годится для Северной Америки, это еще не значит, что его можно носить на юге.

— Вы, кажется, полагаете, что на севере всегда холодно, а на юге всегда жарко. Самая большая жара дарит на экваторе, чем дальше удаляешься от него на север или на юг, тем заметнее жара спадает. Сейчас мы находимся на тридцать пятом градусе южной широты. На той же широте к северу от экватора климат схожий. Впрочем, я бывал и ближе к экватору и тоже носил кожаную одежду.

— Для меня это слишком мудрено.

— Тогда я объясню популярнее. Здесь обычны жаркие дни и холодные ночи. Но кожа проводит тепло хуже, чем ткань, из которой изготовлена ваша одежда. По этой причине днем я буду меньше потеть, а ночью меньше мерзнуть, чем вы. В то время как по ночам вам придется закутываться в несколько пончо, я буду спать в этой одежде на воздухе, не просыпаясь от холода.

— Это, конечно, практично!

— Здесь часто бывают сильные ливни. Сквозь кожу, выделанную индейцами, не проникают струи дождя, тогда как вы промокаете до нитки. В сельве мне незачем будет опасаться колючих растений, в то время как вы разорвете одежду в клочья. И посмотрите, как плотно моя одежда прилегает к шее! До меня не доберется ни один москит. А как у вас обстоит с этим?

— О, сеньор, — вздохнул он, — через четыре или пять дней работы от укусов москитов все мое тело напоминает сплошное зудящее пятно!

— То есть вы, кажется, начинаете понимать, что смеялись над тем, чему должны были завидовать.

— Да, но вы же совсем не сможете двигаться! В своем снаряжении вы выглядите словно ныряльщик. А эти жуткие сапоги!

Он дотронулся до сапог, отвороты которых закрывали мне даже бедра.

— Они вовсе не жуткие, а очень практичные. В эти сапоги не заберутся ядовитые змеи, сюда не проникнет вода. Когда я переезжаю реку верхом, погрузившись в нее до самого седла, то совсем не намокаю.

— А эти штаны с диковинной бахромой!

— Это индейские леггинзы[77], изготовленные из лосиной шкуры, их практически невозможно разорвать.

— А от чего спасает этот предмет одежды? — указал он на мою рубашку.

— Это индейская охотничья рубашка из шкуры молодого бизона. Она такая же тонкая и легкая, как льняная, но не рвется, и ее можно стирать. А сверху надевается индейский охотничий костюм из шкуры вапити[78], на выделку его ушло более года. Зато, как ни тонка кожа, ее не пробьет ни одна стрела, кроме выпущенной в упор.

— Великолепно! Вы знаете, что в Гран-Чако и землях, прилегающих к нему с севера, есть индейцы, которые пользуются отравленными стрелами? Достаточно нанести такой стрелой легкую царапину, и человек мигом умирает!

— Я знаю и потому захватил с собой именно эту одежду.

— Я начинаю понимать, что был не прав. Но не хватает главной вещи — шпор.

— Я их упаковал. А надену лишь тогда, когда они понадобятся.

— Но ведь вы поедете верхом, и, значит, они понадобятся! Ни одна здешняя лошадь не поскачет, если не подстегнуть ее шпорами.

— На то есть своя причина. Вы так часто употребляете это средство, что лошади вообще перестают обращать на него внимание и вам надо все сильнее и сильнее подстегивать их. Мне приходилось проводить в седле целые дни, не коснувшись лошади шпорой. Это тоже характеризует хорошего наездника. Нужно очень осторожно прикасаться к животному шпорой, иначе все пойдет насмарку.

Как же он смотрел на меня! Такой лекции он явно не ожидал, но все же промолчал. Он осмотрел мои ружья, мой револьвер, содержимое моего пояса. Многое показалось ему ненужным, однако ввязываться в дискуссию он остерегался. Он хорошо помнил, как я пытался отвергнуть его дружбу, а это было ему небезразлично.

Из окна я заметил лошадь, предназначенную для меня. Она была ничем не лучше остальных, бока ее кровоточили, взгляд был злобно-боязливым, как у всех этих животных, не знавших ни ласки, ни настоящего ухода.

— Это для меня? — спросил я.

— Да, сеньор. Я выбрал вам самую спокойную и надежную лошадь.

— За нее мне благодарить вас нечего, как и за то, что вы разукрасили ее по примеру остальных. Я этого не люблю. Вы можете снять все это, да и попону в придачу. Я привык ездить на голом седле.

— Боже упаси, что вы за несносный человек! Вы еще страшно раскаетесь, что отказались от попоны! Значит, снять ее?

— Да, пожалуйста!

Он ушел.

У меня была еще одна, другая, более веская причина отвергнуть попону, но я умолчал о ней. Причина заключалась в тех насекомых, которыми изобиловали эти люди, мне совсем не хотелось в первый же день поднабраться подобных квартирантов.

Глянув в окно, я увидел, что он отстегнул попону. При этом он вроде бы что-то пояснял своим спутникам. Я догадался, что он запретил им высмеивать мой необычный для них костюм. Когда он переставлял лошадь с места на место, я заметил, что та, поднимая заднюю ногу, быстро дергала ею, сильно выгибала сустав и проворно ставила ногу на землю. Ах, меня, значит, посчитали настолько скверным наездником, что посмели предложить подобную лошадь? Я открыл окно и выкрикнул:

— Сеньор, но у лошади очень сильно поранена нога!

— Да нет, совсем чуть-чуть, — ответил йербатеро.

— Нет, не чуть-чуть!

— Вы ничего не заметите, когда сядете в седло!

— Я вообще не сяду на эту лошадь.

Я закрыл окно и решил разыскать хозяина. Он относился к числу тех немногих людей, которые владели конюшней. Я видел там несколько лошадей, одна из них мне очень понравилась. Хозяин вместе со всеми слугами приготовился учтиво попрощаться со мной. Я высказал ему свою просьбу, он был готов уступить мне лошадь и распорядился привести ее во двор.

Да, это была совсем другая лошадь, нежели та, хромоногая! Четырехлетний гнедой жеребец, пышущий огнем, крепкого и изящного сложения, с грациозно посаженной шеей и красивыми задними ногами. Йербатеро обступили ее, окидывая животное восхищенными взорами.

— Да на такую и сесть-то нельзя, — заявил Монтесо. — Вначале нужно целый день ходить рядом с ней, пока она не выбьется из сил.

— Да, — согласился хозяин. — Она уже больше недели простояла в конюшне. И езжу на ней только я один. Никого другого она не терпит в седле. Вы намучаетесь, если купите ее, сеньор!

— Сколько она стоит? — коротко спросил я вместо ответа.

— За нее с вас пять сотен бумажных талеров.

На немецкие деньги это равнялось восьмидесяти маркам. Я не стал торговаться и тотчас выплатил ему названную сумму. Я выложил бы за нее и больше. В конюшне на стене висело английское седло с соответствующей сбруей. Я купил вдобавок и его за сотню бумажных талеров, то есть шестнадцать марок.

Все местные жители и постояльцы отеля собрались на дворе. Гнедая ни минуты не пребывала в покое. Она грациозно скакала по двору, описывая круг за кругом, а пеон, выпустивший гнедую из конюшни, напрасно старался поймать ее за недоуздок. Когда к незадачливому пеону присоединились еще двое батраков, лошадь совершенно взбесилась и ударами копыт принялась отбиваться от наседавших парней. Принесли лассо, но лошадь, очевидно, хорошо понимала, как им орудуют. Едва петля взмывала в воздух, как животное прыгало в сторону и уклонялось от нее.

Монтесо потешался над батраками. Он утверждал, что они не умеют обращаться с лассо. Но когда он сам попытался поймать лошадь, то, как и батраки, потерпел неудачу. С его приятелями случилось то же самое.

— Сеньор, вам надо воспользоваться болас, — сказал он мне. — В лошадь вселился дьявол. Если вам не удастся швырнуть ей под задние ноги шары и «приземлить» ее, то вам ею никогда не овладеть.

— Вы так полагаете? Я думаю, что, чтобы поймать ее, вполне достаточно лассо. По-моему, до сих пор мне недоставало сноровки.

Лицо его приняло неописуемое выражение. Он смерил меня особенным взглядом — вот так блестящий математик воззрился бы на школяра, заявившего, что способен в уме извлечь кубический корень из стозначного числа.

— Это звучит очень мило! — улыбнулся он. — Дерзнете справиться лучше, чем все мы? Так попытайтесь! А я вам скажу, что вы будете высмеяны, как и я.

Я свернул ремень, расправил петлю и приблизился к лошади. Она отпрыгнула, и я медленно последовал за ней, заходя сбоку. При этом я помахивал лассо около головы. Затем быстро взмахнул рукой, словно собираясь бросить петлю, но не сделал этого. Гнедой попался на уловку и отпрянул в сторону. Но едва его копыта снова коснулись земли, как ремень обвил шею. Я крепко держал другой конец лассо, пока лошадь тащила меня по всему двору. Тем временем петля затянулась так туго, что у животного перехватило дыхание и оно остановилось. Мигом я оказался возле коня и вскочил на него. Я ослабил петлю, и теперь конь приложил все свои силы, чтобы сбросить меня. Последовала борьба. По лицу у меня побежали крупные капли пота, но я остался победителем, гнедому пришлось покориться.

После этого я слез и послал за моими вещами, остававшимися в комнате наверху. Пока их приносили, я взнуздал лошадь. Когда я положил ей на спину великолепную попону, собираясь поместить на нее седло, Монтесо промолвил:

— Вы очень умелый наездник, сеньор!

— А как обстоит дело с лассо?

— Ну, бросаете вы его отлично. Я почти уверен, что вы не будете нам обузой.

— Благодарю вас за откровенность! Возможно, вы убедитесь даже и в том, что я буду вам не обузой, а подспорьем. А теперь по коням!

Перекинув через плечо карабин, я уселся в седло и выехал на улицу. Хозяин и его работники отвешивали мне низкие поклоны и почтительно приседали вслед. Все они еще больше зауважали меня, увидев, что я удержался на коне.

Первым человеком, встреченным мной на улице, был не кто иной, как сеньор Эскильо Анибал Андаро, пресловутый владелец асиенды, подославший ко мне бандита. Он стоял перед воротами дома, и по его виду казалось, что он прибыл сюда лишь затем, чтобы стать свидетелем моего отъезда. Неужели он знал, что я собираюсь покинуть Монтевидео? От кого он мог это узнать? Он бросил на меня долгий, ядовитый и словно бы торжествующий взгляд. Если бы я намерен был задержаться здесь, то этот взгляд насторожил бы меня, ведь означать он мог только одно: раз вчера не удалось, не беда, я приготовил тебе другую ловушку, в которую ты непременно попадешь!

На мгновение мне пришлось задержаться и подождать йербатеро. Как только мы тронулись с места, Андаро приблизился к нам, быстро пересек мне дорогу, а затем с издевкой крикнул:

— Счастливого путешествия, сеньор!

Я, естественно, не удостоил его даже словом, сделав вид, что вообще не замечаю. Зато Монтесо был разъярен этой наглостью. Он вонзил обе шпоры в своего коня так, что тот взмыл на дыбы, дернулся в сторону и, подчиняясь седоку, сделал прыжок, повалив Андаро на землю. Вслед нам полетели его громкие проклятия.

— Мне бы этого мерзавца конем растоптать! — ругался йербатеро. — Он, шельма, явно что-то плохое замышляет. Задержись мы тут, беды бы, пожалуй, не миновать.

— В этом я убежден. Как и в том, что он приготовил мне какую-то западню. Быть может, ничего не подозревая, уже ступил в капкан.

— Именно это было написано у него на роже. Но в чем может заключаться эта ловушка? Самое большее, он может подослать человека, который выстрелит в вас из засады.

— Возможно. Мы поедем через лес?

— Что за вопрос! О лесе не может быть и речи. Приготовьтесь ехать по холмам. В ложбинах, где достаточно влажно, растут кусты, но редкие, деревья же встречаются лишь возле домов, а те отстоят друг от друга далеко.

— Значит, мы сразу же заметим устроенную мне засаду?

— Мигом. Впрочем, я распоряжусь, чтобы двое моих людей ехали немного впереди нас, пока слева и справа еще попадаются постройки, за которыми может скрываться засада. Мы же будем рассчитывать не только на самих себя, ведь с нами поедет сеньор, который сумеет нам помочь.

— Как? Вы, не спросив меня, позволили кому-то присоединиться к нам?

— Да, ведь я был уверен в вашем согласии, если вообще таковое требовалось.

Он сказал это с какой-то непонятной мне важностью. Поэтому я ответил:

— Мое согласие требовалось непременно. Я имею обыкновение путешествовать лишь с теми людьми, которые мне приятны.

— Но я прошу не забывать, что предводителем нашего маленького отряда являюсь, собственно говоря, я! — возразил Монтесо.

— Предводителя у нас нет. На мой взгляд, у каждого здесь — равные права. Вы можете командовать своими товарищами в сельве, на сборе чая. Поскольку я вовсе не йербатеро, то признать вас своим предводителем не могу. Если мне придется подчиняться чьим-либо приказаниям, я предпочту поехать один.

Если до этого мне пришлось отвергнуть его излишнюю фамильярность, то теперь я счел необходимым отбить у него всякую охоту думать, что я могу быть в какой-то зависимости от него. Он в самом деле был славным человеком, но ему не следовало считать, что он хоть в чем-то превосходит меня. Люди подобного уровня легко замахиваются на то, что им, собственно, не по плечу. Мои слова ошеломили его.

— Я не то имел в виду, сеньор! — быстро возразил он. — Я не имею право приказывать вам, я знаю это. Мне вовсе не приходит в голову изображать в вашем присутствии предводителя. Если я и притязаю на небольшую привилегию, то заключается она лишь в том, чтобы защищать вас.

— Против этого я, конечно, ничего не имею.

— А на то, что я дозволил этому кабальеро ехать вместе с нами, вы не должны гневаться. Нет у вас на то повода.

— Значит, он — кабальеро, человек непростого звания?

— Он — хорошо образованный господин, высокий полицейский чиновник.

— Тогда у меня нет никаких возражений, пусть он составит нам компанию при условии, что он действительно тот, за кого себя выдает.

— Конечно, он самый. Почему бы ему не быть полицейским? С какой стати ему обманывать меня?

— Гм! Из ваших слов можно предположить, что вы его, собственно, не знаете?

— Я знаю его, причем очень хорошо.

— Давно?

Он немного подумал.

— Ну, — ответил он, — собственно, только… со вчерашнего дня.

— И вы называете его хорошим знакомым?

— С учетом некоторых обстоятельств, да. Да и вы знаете его. Припомните господина, который вчера вечером сел поблизости от нас и попросил разрешения сыграть вместе с нами.

— Это он? Гм!

— У вас есть какие-то сомнения на его счет?

— Да. Он слишком молод, чтобы занимать столь солидный пост, не говоря уже об уровне познаний.

— Это все не существенно! Карьеру в этой стране делают быстрее, чем где-либо еще. Есть и более крупные чиновники, которые ненамного старше его. Вы еще убедитесь, что этот молодой человек хорошо образован и сведущ во многих областях жизни. Кстати, когда я сообщил ему, что к нам примкнет бывалый путешественник, немец, он страшно обрадовался.

— Где он сейчас? Мы заедем к нему домой?

— Нет. Мы договорились, что встретимся с ним за городом.

— Странно… Чиновнику такого ранга не след поджидать попутчиков за городом, словно разбойнику с большой дороги. Почему он не приехал ко мне в отель, чтобы представиться? Почему нельзя было заехать к нему домой? Вы, вообще-то, знаете его?

— Нет.

— Но, по крайней мере, вам известно его имя?

— Да. Его зовут сеньором Каррера.

— Имя звучит неплохо. Остается лишь надеяться, что оно под стать его носителю. Если бы мы заехали к нему домой, то убедились бы, что он именно тот, за кого он… ах, сеньор, что за небрежность!

Произнося последнюю фразу, я схватился за свой карман, словно пытаясь что-то найти. Затем остановил свою лошадь.

— Что такое? У вас что-то пропало? — спросил йербатеро.

— Я только что заметил, что оставил в гостиничном номере бумажник.

— Это не беда, он наверняка еще лежит там. Я пошлю за ним одного из своих людей.

— Спасибо! Я сам за ним съезжу. Моя лошадь, пожалуй, побыстрее ваших. Если вы поедете не спеша, то я скоро вас нагоню.

Не дожидаясь ответа, я повернул лошадь и галопом поехал назад, но не в гостиницу, потому что бумажник лежал у меня в кармане, а в полицейский участок, располагавшийся вблизи от собора. Прибыв туда, я привязал лошадь и велел проводить меня к старшему из присутствующих чиновников. После того как некоторое время чиновник потаращился на мой костюм, я представился ему и спросил, знает ли он comisario criminal[79] Карреру.

— Нет, такого не знаю, сеньор, — гласил ответ. — Вероятно, вы просто не расслышали или неправильно поняли его имя.

— О нет! Этот человек сам назвал свой ранг и свое имя.

— Тогда это была шутка.

— Но в таком случае, кажется, есть повод потревожить шутника, потому что его шутка, видимо, связана с моей персоной и ничего хорошего мне не сулит.

— Пожалуйста, садитесь! Рассказывайте подробнее, что и как.

Он указал мне на стул, а сам занял место за столом. Перед собой он положил несколько листов белой бумаги, обмакнул в чернильницу перо и начал спрашивать:

— Сперва мне надо записать ваше имя, ваш возраст, вашу национальность, место рождения, сословие, имущественное положение, цель вашего пребывания в стране и прочее. Будьте добры, ответьте на мои вопросы.

— Бога ради! — воскликнул я, вновь поднимаясь с места. — Но это что, допрос?

— Разумеется. И это совершенно необходимо.

— Я зашел только для того, чтобы сделать заявление и попросить вас указать мне чиновника, который займется случившимся.

— Мало ли кому какие заявления придет в голову делать! У вас что, есть особые причины предполагать, что этот человек замышляет против вас что-то недоброе?

— Разумеется. Вчера на меня дважды совершались покушения. А сейчас я направляюсь в Мерседес. Я уже находился в пути, когда узнал, что вместе с нами решил поехать молодой человек, который носит фамилию Каррера и который выдает себя за уголовного комиссара.

— Да что это вы тут рассказываете! Два покушения? И мы ничего не знаем об этом! Сеньор, вы не поедете в Мерседес. Нам надо взять это дело в свои руки. Вы останетесь здесь в качестве свидетеля.

— Как долго?

— Не могу пока сказать. Дело может продлиться месяц, а может и несколько месяцев.

— Покорнейше вас благодарю! Времени у меня нет на это! Мне хотелось бы лишь отделаться от мошенника.

— Тогда вы обязаны сделать заявление по всей форме.

— Я за этим и пришел!

— Да, но вы, кажется, не считаете нужным делать все по форме. В любом случае мне надо получить ответ на перечисленные вопросы.

— И вы занесете мои ответы в свой протокол?

— Да. Я также дам вам двух людей, они задержат этого человека и вместе с вами доставят его сюда.

— А потом?

— Потом я немедленно дам ход этому делу.

— Значит, будет начато настоящее уголовное расследование?

— Само собой.

— И, пока оно идет, потребуется мое присутствие?

— До вынесения приговора, то есть несколько недель.

— Увы, но это меня не устраивает, сеньор. Я сожалею, что побеспокоил вас, и отказываюсь от своего заявления. Честь имею кланяться!

Я надел свою шляпу и направился к двери.

— Стойте, стойте! — крикнул он мне вдогонку. — Вы можете отказаться от своего заявления, но не мы от своих обязанностей. Поскольку нам теперь известно, что…

Конца этой фразы я не слышал, поскольку выбежал из комнаты. Но он распахнул дверь и прокричал мне вслед:

— Что на вас были совершены два покушения…

Я уже успел сбежать по лестнице. Сверху доносилось:

— Я полагаю себя обязанным расследовать дело и…

Я, не обращая внимания на его слова, пошел дальше. Когда я находился уже возле ворот и отвязывал свою лошадь, он прокричал мне в спину:

— И задержать вас здесь до разрешения этого дела. Поэтому я должен вам…

Я вскочил в седло. Он подбежал к воротам. Простирая обе руки к моей лошади, он обрушился на меня тирадой:

— Я вынужден приказать вам остаться здесь, иначе вы будете задержаны и посажены под арест до тех пор, пока…

Моя лошадь взяла с места, и остальное я не услышал. Нет, в мои планы не входило наводить правопорядок в Уругвае.

Я двинулся к бухте, а затем снова выбрался на дорогу, на которой меня поджидали йербатеро.

— Ну, — воскликнул Монтесо, обращаясь ко мне, — наконец-то, вы! Я уж подумал, что вы по ошибке поехали в другую сторону. Вы нашли кошелек?

— Деньги при мне. А где попутчик, которого мы поджидаем? Я его не вижу. Он же хотел примкнуть к нам за городом!

— Он проехал немного вперед. Смею предположить, что вы встретите его без неприязни.

— Мое отношение к нему будет целиком зависеть от его поведения.

— Тогда я спокоен, он воспитанный человек, кабальеро до мозга костей.

— Что для comisario criminal само собой разумеется!

Возможно, я произнес это в несколько ироническом тоне, поэтому Монтесо спросил:

— Вы все еще не верите, что он действительно комиссар уголовной полиции?

— Сделаю вам одолжение, вы не услышите от меня больше ни слова сомнения!

— Прекрасно! Вы убедитесь, что он действительно криминалист. Он поведал нам столько интересных случаев, когда виновных удавалось обнаружить лишь благодаря его проницательному уму и поистине удивительной ловкости. Он даже нередко рисковал своей жизнью.

Вскоре город скрылся из виду. Кое-где еще виднелись отдельные поля, обнесенные для защиты от стад мощными оградами из кактусов и агавы, но в основном нас окружала степь, характер ее едва ли меняется на всем протяжении Уругвая: холмистая местность, покрытая мелкой полевой травой, и эта травка почти нигде не поднимается выше ноги человека. В ложбинах виднелись редкие кусты, которые, собственно, и кустарником назвать было нельзя. Повсюду паслись животные: лошади, реже овцы, но чаще всего коровы.

Всадник, ехавший впереди, оглянулся, попридержал лошадь и стал нас поджидать. Когда мы приблизились, я узнал в нем того молодого человека, которому вчера вечером уступил свое место.

— Вот мы вас и догнали! — обратился к нему Монтесо. — Добрый день, сеньор! Разрешите представить вам немецкого кабальеро, о котором я вчера вам рассказывал.

Мужчина был одет в широкие синие брюки и точно такую же куртку. Жилет его был белого цвета, как и шарф, которым он обвязал талию, из-под шарфа виднелись нож и пистолет. К седлу было подвешено ружье. Он снял с головы шляпу, приподнялся в стременах и приветствовал меня:

— Мо-е по-чте-ние, су-дарь!

Прозвучало это на ломаном немецком языке, примерно таким тоном попугай выговаривает затверженные им слова.

— Вы говорите на моем родном языке? — спросил я по-испански.

— Нет, — ответил он тоже по-испански. — Мне знакомо лишь это приветствие, я заучил его в Буэнос-Айресе, где общался с немцами. Мне захотелось порадовать вас звуками вашей родной речи. Смею ли я надеяться, что вы одобрительно отнесетесь к моему желанию составить вам компанию?

— Для меня любой честный человек — желанный гость.

— Вы снимаете у меня камень с сердца. Я вам очень признателен!

Он протянул мне руку, а я подал ему свою. Мнимому криминалисту было не больше тридцати лет. Судя по лицу, я бы никогда не сказал, что он мужественный и даже отчаянный человек. Гораздо больше он походил на плутоватого труса, который действует исподтишка.

Мы поехали дальше. Йербатеро держались позади нас. Им, наверное, думалось, что было бы невежливо не пропустить вперед обоих благородных господ. Таким образом, мы были вынуждены время от времени обмениваться какими-то репликами, однако вскоре я заметил, что комиссар ничуть не дорожит моим обществом. Он был необычайно скуп на слова, очевидно опасаясь, что, разболтавшись, может выдать себя.

Поскольку я неожиданно вернулся в город, Монтесо не успел выслать вперед двух своих человек, что он намерен был сделать ради моей безопасности. Сейчас этого вообще не требовалось, ведь мы находились в степи, и вся местность отлично просматривалась издали. Свое внимание я уделял в основном окрестностям, что очень радовало комиссара. Лошади у моих спутников бежали резво, потому что те без устали подгоняли их; что же до моего гнедого, то он готов был пулей умчаться вперед, и мне, наоборот, приходилось резко осаживать его.

Еще до полудня мы добрались до нескольких невысоких холмистых гряд, на которых кое-где виднелись отдельные скалы. Эти гряды были отрогами Кучильи, нам надо было перебраться через нее. Час спустя мы увидели по правую руку от себя поселение, название которого теперь уже выпало у меня из головы. Впереди, на некотором расстоянии от него, располагалось довольно большое здание — Монтесо назвал его почтовой станцией.

Его слова подтверждали многочисленные колеи, сбегавшиеся к зданию, в то время как повсюду в степи дороги расходятся. Йербатеро остановились возле почтовой станции, объявив, что им необходимо промочить горло. Я тоже спустился с коня и уселся на стоявшую перед домом глиняную скамью, покрытую дерном. Здесь имелся магазинчик. Криминалист вошел внутрь и вынес три бутылки вина и стаканы. Он собирался угостить сборщиков чая; мне тоже пришлось взять стакан, но я не намерен был уступать этому человеку.

Неподалеку от дома протекала небольшая речка, несшая свои воды в Рио-Негро. Берег ее был изрезан острыми и глубокими расселинами, тем не менее, судя по колеям, пересекавшим реку, через нее можно было рискнуть переправиться. Вскоре я имел возможность увидеть, как происходит переправа. Едва мы решили тронуться в путь, как с той стороны, откуда мы прибыли, донесся неистовый шум. Я завернул за угол дома и увидел, как бешеным галопом приближается один из тех дилижансов, о которых я говорил.

Кучер и трое всадников, словно обезумев, подхлестывали лошадей, напрягавших все свои силы, чтобы волочить тяжелую колымагу. Я был уверен, что экипаж в любую минуту может перевернуться, ведь он продвигался вперед слишком резкими рывками. Всадники ревели как помешанные. Изнутри экипажа и с верхней его площадки доносились пронзительные умоляющие голоса. То были голоса пассажиров, просивших ехать помедленнее или желавших высадиться здесь, возле станции. Напрасно! Безумная кавалькада миновала нас и устремилась к реке; дилижанс скатился с крутого обрыва, скользнул сквозь взметнувшуюся стену воды и выбрался на противоположный берег. Лошади от изнеможения чуть не валились на брюхо. У меня голова кругом пошла. Лучше скакать на самой захудалой кляче, чем мчаться и трястись в подобной повозке!

Тем временем и мы тронулись в путь. Нам пришлось проехать по воде, доходившей мне выше щиколоток. Когда мы оказались на той стороне, моим спутникам, йербатеро, вздумалось догнать дилижанс. Поэтому мы поскакали галопом. Когда мы приблизились к нему и всадники, сопровождавшие наш экипаж, поняли наш замысел, началась сумасшедшая гонка. Поднялся такой рев, словно под нами разверзся ад. На бедных лошадей посыпался град ударов. Экипаж буквально швыряло. Он клонился то вправо, то влево, казалось, что он передвигается по степи громадными прыжками.

Все, кто окружали экипаж и находились внутри его, выли, орали и ревели, одни поступали так от страха, другие — в упоении гонкой. Мои йербатеро тоже принялись кричать. С таким ревом, наверное, друг на друга набрасываются стаи пум или ягуаров.

Моя лошадь тоже заволновалась, но я удержал ее. Я окликнул моих спутников, призывая их остановиться. Но все было напрасно. Они так отделывали шпорами своих лошадей, что те от боли мчались вперед как полоумные.

Местность была довольно ровной. Но если бы повозка наткнулась на какое-то препятствие, то можно было ставить сто к одному, что она непременно перевернулась бы. И тут возникло непредвиденное препятствие! Это был ручей — хотя и не широкий, но изрезанный глубокими расселинами.

Пеоны заметили подстерегавшую их опасность, но они не хотели, чтобы мы их догнали. Экипаж никуда не свернул. Лошади прыгнули в воду, и дилижанс резко накренился вправо. Три пассажира, сидевшие наверху, с испуганными воплями распростерли руки. Лошади побежали по воде. Напрягаясь изо всех сил, выбрались на другой берег — дилижанс накренился влево. Взобравшись на берег, лошади, подхлестываемые пеоном, понеслись с удвоенной силой. Дилижанс резко дернулся — он снова накренился вправо; второй рывок — подпрыгнул и плюхнулся на правую сторону. Еще некоторое время лошади волокли его вперед. Трое пассажиров сверху свалились с повозки и лежали неподвижно. Их жизни угрожала опасность: лошади моих спутников могли искалечить их, ведь мы следовали вплотную за дилижансом.

Но и сам дилижанс лежал на земле. Майораль и двое пассажиров очутились сбоку от него. Лошадь форейтора пала, одна из двух бежавших за ней лошадей — тоже. Большинство лассо лопнули. (Упряжь в этих краях очень ненадежная. Она состоит всего из одного ремня, пропущенного под животом лошади. К ремню крепится лассо, другим концом оно привязывается к экипажу. Так лошади и тянут экипаж. Если одно из животных падает, то, чтобы избавиться от него, снимают ремень и лассо.)

Мы остановились возле несчастной колымаги. Здесь творилось черт знает что. Лошади и пеоны катались по земле, последние громко причитали или выкрикивали проклятия. Еще хуже были дела у тех, кто находился внутри «общественного экипажа». Во всю мощь своих легких они звали на помощь. Особенно выделялся один голос.

— Моя шляпка, моя шляпка! — безостановочно вопила женщина.

— К черту вас с вашей шляпкой! — прорычал ей в ответ мужской голос. — Не топочите по моему лицу!

— Я ранен! Мне надо выйти вон! — кричал другой.

Я спрыгнул с лошади и, приложив силу, распахнул дверцу, которую от удара заклинило, осколки разбитого стекла обрушились внутрь.

Сперва показался мужчина, у которого, по-видимому, была повреждена рука. Я помог ему. Потом вылетел маленький, тщедушный человечек, вслед за ним появился третий пассажир, оказавшийся настолько тучным, что вытащить его на свет божий я смог лишь с помощью Монтесо.

— Боже мой, моя шляпка, моя шляпка! — Этот крик все еще доносился изнутри экипажа. — Не наступите, не наступите, сеньор! Вы пораните меня и повредите мою прекрасную шляпку!

— Что мне за дело до вашей шляпки! Выпустите меня!

Пассажир, выпаливший эти гневные фразы, медленно выполз. Затем появились две женские ручки и наконец головка стонущей дамы. Из дверного проема высилась ее тощая долговязая фигура.

— Моя шляпка, моя шляпка! — все еще причитала она, словно речь шла об утрате любимого члена семьи. Голос ее поневоле раздирал душу. Лицо дамы кровоточило, от полученных ударов, пинков и ранений пострадала также ее одежда.

— Сперва выберитесь оттуда, сеньора! — промолвил я. — Ваша шляпка наверняка тоже будет спасена.

— О, сеньор, она совсем новая, это последняя парижская модель. Я только вчера купила ее в Монтевидео.

— Пожалуйста, забудьте на время о шляпке, вначале вам надо спастись самой. Я вам помогу, если позволите.

Я запрыгнул на старый рыдван, схватил ее за талию, поднял и опустил на землю. Дама оказалась весьма высокой, даже выше меня. Едва она коснулась земли, как немедленно, наклонившись над дверным проемом, снова погрузилась в недра кареты. Наконец она извлекла оттуда некий бесформенный предмет, который на мгновение задержала перед собой, чтобы рассмотреть, а затем с ужасом выпустила из рук.

— О, какое горе, какая беда! — воскликнула она и всплеснула руками. — Шляпная картонка полностью раздавлена; как же теперь выглядит шляпка!

Ее охватило страшное волнение. Тревога за бесценный головной убор заставляла ее позабыть о собственной участи. Но не только эти ее стенания доносились ко мне. Всяк имеющий уста да возопил. Одни, проклиная судьбу, осматривали свои члены, другие что было мочи осыпали ругательствами майораля и пеонов; последние же опять затеяли перебранку между собой, поскольку каждый сваливал вину за несчастье на другого. Пассажиры грозились подать жалобы и иски и потребовать возмещение ущерба и оплаты лечения. Впрочем, слуги, правившие экипажем и лошадьми, отвергали упреки, утверждая, что сами же пассажиры своими пустыми беспричинными криками перепугали лошадей и те понесли. Вот-вот разразилась бы порядочная потасовка, если бы йербатеро не постарались развести спорившие лагери.

Пока что еще никому не пришло в голову подумать о главном предмете беспокойства, то есть о дилижансе. Я осмотрел его и обнаружил, что оба колеса с правой стороны повозки, на которых она как раз и лежала, были сломаны, причем одно разлетелось на куски.

Когда я сообщил об этом, утихший было шум поднялся с новой силой, но на это майораль заявил, что нечего пока и думать о продолжении путешествия. Он хотел попробовать связать обломки колеса с помощью лассо. Если бы это ему и удалось, то заняло бы много времени. Оставшийся же путь пришлось бы проделать шагом.

Когда дама, все еще стоявшая над распростертым у ее ног шляпным футляром, поняла смысл сказанного, то воскликнула:

— Ах, какая беда! Какая жалость! Ждать долгие часы! А потом плестись шагом! Не могу я на это согласиться!

Она подошла к майоралю, приняла очень воинственную позу и закричала на покрасневшего от смущения человека:

— Сеньор, на каком основании вы утверждаете, что нам не удастся сейчас же отправиться в путь?

— К сожалению, ничего уже не сделаешь. Нам надо попытаться потихоньку добраться до Санта-Лусии. Может быть, там мы найдем повозку.

— Может быть! Сеньор, на ваше «может быть» я не могу полагаться! Я вам строжайше приказываю непременно найти повозку и тотчас пуститься в путь!

— Это невозможно. Неужели вы сами не видите это?

— Ничего я не вижу! Нет ничего невозможного! Вам известно, кто я такая, сеньор?

— Я льщу себя надеждой, что имел удовольствие видеть вас, но точно ответить на ваш вопрос я не могу.

— Я сестра алькальда[80] Сан-Хосе, зовут меня сеньора Риксио, и я — супруга торговца и коммерсанта, носящего то же имя. Вы все поняли?

Он молча утвердительно склонил голову.

— И мне, — продолжила она, — непременно надо как можно быстрее попасть домой. Сегодня у меня званый вечер, собирается грандиозная вечеринка, тертулья, куда приглашены самые знатные люди города. Я не могу отказаться от своих обязанностей и заставить гостей ждать. Я королева общества Сан-Хосе и не могу скомпрометировать себя отсутствием на тертулье, на которую сама же и раздавала приглашения. Вы обязаны принять во внимание мое положение и мигом отправиться в путь!

«Королева общества Сан-Хосе» произнесла это таким тоном, который в других обстоятельствах был бы уместен скорее для того, чтобы пресечь любую попытку возражения. Другие пассажиры, из которых никто, по счастью, серьезно не пострадал, тихо обступили их. Все понимали, что самое лучшее для них молчать, поскольку эта энергичная дама взялась за дело со всем своим пылом. Но майораль, покачав головой, показал на повозку и остался при своем мнении:

— В самом деле, совершенно невозможно исполнить ваше желание. Вы так же, как и все мы, должны покориться неизбежному!

— Не убаюкивайте меня! Я специально поехала в Монтевидео, чтобы купить шляпку новейшего парижского фасона, и мне непременно надо домой, чтобы ее… О Господи! — замерла она. — Она лежит на земле! Что с ней? В каком она состоянии! Ваш дилижанс совсем меня не интересует, пусть он хоть вдребезги разлетится, но моя шляпка, моя шляпка! Я заплатила за нее бешеные деньги, а она теперь вся вымазана, и вдобавок я опоздаю на тертулью!

Она поспешила к тому месту, где лежала шляпка. Я поднял коробку, чтобы подать ей. Никогда еще я не видел женщины, охваченной столь безутешной скорбью. Ее сетования, казалось бы, должны были вызвать у меня смех, но почему-то пробудили сочувствие. Напрасно она старалась открыть изувеченную коробку. Наконец она бросила ее наземь и крикнула гневно:

— Я даже не могу достать шляпку! На нее наступили. Испорчена великолепная весенняя модель. Кто мне ее заменит? Вообще, кто возместит мне ущерб, если я опоздаю на тертулью? Я велю своему братцу арестовать всю эту компанию!

Я снова поднял отброшенную картонку, осмотрел ее и, стараясь вложить в свои слова интонацию утешения, сказал:

— Может быть, удастся возместить ущерб, сеньора!

— Невозможно! Вы же видите, что вещь раздавили! Коробку нельзя даже открыть!

— Могу я попробовать сделать это?

— Пожалуйста, будьте так любезны! Быть может, вам это удастся лучше, чем мне.

Разумеется, мне удалось это лучше, но пришлось немало повозиться. Сперва я выгнул ребра коробки, а затем уж достал оттуда саму «весеннюю модель». И мое сердце дрогнуло от жалости при виде шляпки. Она была очень высокой, а от удара сплющилась. Сеньора всплеснула руками и запричитала:

— Ужасно! Такой шедевр испорчен! Я содрогаюсь от ужаса! Такого несчастья не доводилось еще пережить никому, никому!

Я исследовал шляпку. Она состояла из тончайшего проволочного каркаса, обтянутого пряжей. Дно ее обволакивала тонкая черная вуаль, а украшениями служили шелковый бант, пара пышных розеток и белое страусиное перо. Конечно, все это пребывало в крайне плачевном состоянии. Но сама дама выглядела еще печальнее.

— Успокойтесь, сеньора! — утешал я ее. — Быть может, руины сии удастся еще восстановить. Каркас, пожалуй, снова можно выгнуть, а перо — распушить и выпрямить.

— Вы так думаете? — спросила она голосом, преисполненным надежды.

— Да, несомненно. Бант, конечно, надо будет снять и заново накрахмалить, для этого понадобятся лишь утюг и пшеничный крахмал; розеткам, пожалуй, тоже можно придать их прежнее обличье.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы немного разбираетесь в этих вещах, сеньор, да? — спросила она. — Вы случайно не художник?

— Нет, сеньора, — улыбнулся я.

— А может, шляпный мастер?

— Тоже нет. Но моя сестра всегда украшает шляпки сама, и я часто с интересом наблюдал за ее работой. Я подмечал для себя все ее приемы и могу утверждать, что вашу шляпку я, в общем-то, берусь возродить.

— Ваши слова возвращают меня к жизни. А вы не могли бы начать ее ремонт прямо сейчас?

— С большим бы удовольствием, сеньора. Но здесь, посреди степи, это не так легко сделать.

— А мы и не будем здесь задерживаться. Куда вы едете?

— Мы направляемся в Сан-Хосе, где собираемся провести следующую ночь.

— Тогда нам просто повезло, что мы встретились. Вы почините мне шляпку до того, как начнется тертулья. Вы согласны? Согласны стать моим спасителем?

Она взяла мою руку в свои ладони.

— Я в вашем распоряжении, насколько это в моих силах. Но как же вы собираетесь к вечеру попасть в Сан-Хосе? Оба колеса дилижанса разбиты так, что связать их не представляется возможным. Дилижанс придется буксировать.

— Тогда я, конечно, пропала! На карту поставлена моя репутация. То есть теперь она рухнула!

— Гм! Если бы вы умели ездить верхом, сеньора!

— А я умею. В нашей стране любая дама умеет ездить верхом! Знайте же, что я родилась в Матаре на Рио-Саладо, в том краю, где женщины ездят верхом вовсе без седла или на одной лошади с мужем, усевшись у него за спиной.

— А сейчас вы сможете ехать верхом?

— Да. Я даже ребенком садилась за спину к отцу и вместе с ним подолгу скакала во весь опор.

— Ну, тогда на вашем пути нет никаких препятствий. Сеньор Монтесо!

Йербатеро, которого я окликнул, стоял возле одного из пассажиров, беседуя с ним. Он подошел, и я попросил его уступить даме лошадь, которая оставалась у нас свободной.

— Почему вы не сказали об этом раньше? — ответил он. — Я только что продал лошадь вон тому сеньору, с которым только что разговаривал. Он понял, что на этом дилижансе ехать уже не придется. Он пересчитал всех наших лошадей и, заметив, что одна из них лишняя, спросил, не хотим ли мы ее продать. Из-за ее петушьего шага я был рад отделаться от нее.

— Это очень неприятно. Нельзя ли вернуть ее назад?

— Нет, ведь он мне уже заплатил. Взгляните сюда!

Он разжал руку и показал мне горстку бумажных талеров.

— Тогда я выкуплю у него лошадь, — сказала дама. — Если моих денег недостаточно, то я одолжу у вас, а тотчас после прибытия в Сан-Хосе верну вам долг.

— Я с удовольствием предоставлю вам мои средства, сеньора, — ответил я. — Пожалуйста, подойдите к тому человеку! Посмотрим, согласится ли он на это.

— Он не сможет отклонить подобную просьбу. Если он так поступит, то никакой он не кабальеро.

К сожалению, она ошиблась. Мужчина предпочел бы скорее отказаться от звания кабальеро, нежели неизвестно насколько задержаться в пустынной местности. Когда я объяснил это даме, та указала на мою лошадь и промолвила:

— Из всех ваших лошадей эта самая лучшая и самая крепкая. Кто ездит на ней?

— Я, сеньора.

— Как вы думаете, она сможет выдержать двух человек?

Я чуть не рассмеялся.

— Она достаточно сильна для этого, — ответил я как можно серьезнее.

— Тогда я могла бы сесть у вас за спиной. Я крепко прижмусь к вам, если вас это не смутит. Шляпку вы привяжете к седлу. На седле и на крупе лошади мы расстелем мой платок. Если вы согласитесь, то можете рассчитывать на мою величайшую благодарность.

— Я с большим удовольствием готов это сделать.

— Вас знают в Сан-Хосе, сеньор?

— Я никогда не был там. В этой стране я лишь со вчерашнего дня.

— И вы уже определили, где остановитесь?

— Конечно, на почтовой станции.

— Нет, вы не должны там останавливаться. На это я не могу согласиться. Вы обязаны направиться ко мне в гости. Я представлю вас моему брату, и вы непременно станете участником моей чудесной тертульи.

— Это невозможно, сеньора, ведь тогда мне бы понадобился костюм, которого у меня нет. Стало быть, придется мне отказаться от посещения рая, который вы так любезно мне предложили.

Лицо ее лучилось от удовольствия.

— Рай! — сказала она. — Ваши слова свидетельствуют, что вы поэт! Но врата рая не останутся для вас закрытыми. Вы можете появиться и в этом костюме. Я прощаю вас, вы вправе рассчитывать на самый любезный прием. Итак, мы едем?

— Конечно.

— А вы принимаете мое приглашение?

— Если я могу положиться на вашу снисходительность, то да.

— Вам ни к чему просить меня о снисходительности. Вы встретите у меня самых уважаемых людей и увидите первых красавиц города. Теперь я вдвойне радуюсь нынешней вечеринке. Мой сын тоже получил приглашение и прибудет из Мерседеса, где в настоящее время расквартирован его эскадрон. Он — капитан и служит под командованием Латорре, о котором вы, вероятно, уже слышали, хотя и прибыли сюда совсем недавно.

— Разумеется, слышал. Возможно, я смогу сообщить вашему сыну нечто очень важное. Вы когда-нибудь видели Латорре?

— Нет еще.

— Я так и думал! Господина капитана ожидает небольшой сюрприз. Но о нем позже. Вы позволите мне стать вашим лекарем? Ваше лицо, к несчастью, поранено осколками оконного стекла.

Я отвел даму к воде, чтобы носовым платком вытереть кровь с ее лица, а затем узкими полосками пластыря заклеил царапины на коже. Разумеется, это не украсило ее, но иначе поступить было нельзя.

Впрочем, судя по внешности, сеньора вовсе не принадлежала к числу ксантипп[81], то бишь сварливых женщин. Правда, она была худощавой и долговязой и только что пребывала в гневе. Однако теперь успокоилась и производила впечатление энергичной, но добродушной женщины. Прежде она, несомненно, была красавицей, а ее поведение доказывало, что она — хозяйка дома, который, по здешним понятиям, можно назвать утонченным.

Когда мы вернулись к дилижансу, я увидел, что одну из двух упавших лошадей уже отпрягли. Подняться она не могла. Ее оттащили за ногу в сторону и оставили лежать там. Лошадь фыркала и стонала, очевидно, ее мучили сильные боли. Тащили ее, обвязав ей ногу лассо; подходить ближе не решились, опасаясь ударов копытами.

— Что с ней? — спросил я.

— Ногу себе сломала, — ответил майораль. — Никуда теперь не годится.

— Какая нога сломана?

— Задняя левая.

— Значит, та самая, за которую вы тащили ее! Вы не подумали, что без всякой нужды причиняете ей мучительную боль?

— Тьфу! Подумаешь! Какая-то лошадь! — грубо ответил он.

— Так! Что же теперь будет с ней?

— Оставим ее здесь, пусть подыхает.

— И пусть ее заживо гложут стервятники? Ведь лошадь вполне здорова, не считая сломанной ноги. Она может лежать здесь не один день, прежде чем умрет и с костей ее сдерут мясо.

— Это нас не касается! И касалось меня одного, не вас!

— Вы ошибаетесь! Животные — тоже творения Божьи. Не для того они созданы, чтобы всю жизнь претерпевать одни только тяготы бытия, а напоследок заживо терзаться смертными муками. Я требую от вас, чтобы вы убили ее!

— Мне мой порох слишком дорого обходится!

У него не было с собой ружья, один только старый пистолет торчал из-за пояса. Он отвернулся, словно дело уже не касалось его и он считал его конченым. Я же приставил к голове лошади дуло винтовки и выстрелом сразил животное наповал. Едва это случилось, как пеоны собрались и стали тихо переговариваться. Через несколько минут ко мне подошел майораль и, сделав очень строгую мину, сказал:

— Сеньор, ее хозяин позволил вам убить ее?

— Нет!

— Тогда вы мне заплатите за нее. Лошадь стоит сто бумажных талеров, и я намерен немедленно потребовать их.

— Ах так! Вот к чему дело клонится! Она стала не нужна вам, и вы обрекли ее на медленную мучительную смерть, которую я приблизил из гуманных соображений. Вы ничего не получите.

— А я настаиваю на своем требовании!

— Настаивайте сколько угодно! А я настаиваю на своем отказе.

Я собрался уйти, но он встал на моем пути, а трое пеонов подошли, чтобы поддержать его. Позы их были крайне враждебными. Заметив это, Монтесо вместе с остальными йербатеро пришел мне на помощь.

— Я не отпущу вас, пока вы не заплатите! — заявил майораль.

— Ого! — промолвил Монтесо. — Этот сеньор прав. Все мы слышали, что вы хотели бросить лошадь, чтобы она околела!

— Пожалуйста! — сказал я ему. — Не втягивайтесь ради меня в неприятности! С этими четырьмя сеньорами я один справлюсь.

— А мы с вами куда быстрее справимся! — выкрикнул майораль. — Так вы заплатите или нет?

С этими словами он подошел ко мне вплотную и положил свою ладонь мне на руку.

— Руки прочь! — сказал я ему.

— Придется потерпеть! Деньги сюда, или мы сами их заберем!

Он еще крепче стиснул мою руку и попытался встряхнуть меня. Я вырвался, а в следующую секунду зашел ему за спину, левой рукой схватил его за воротник, а правой — за штаны, поднял его и так швырнул о лежавший дилижанс, что старая колымага затрещала, как обветшалый ящик. Пеоны попытались схватить меня, но я зашвырнул ближайшего из них вслед за майоралем, другому въехал кулаком в подбородок, так что бедняга опрокинулся, третий же сам подался назад.

— Браво! — крикнул Монтесо. — Я вижу, сеньор, вам не требуется ничья помощь. Но если эти молодчики не удовольствуются полученным, то наша очередь будет отпускать им комплименты!

Это оказалось излишним. Пеоны склонились перед силой. Они снова поднялись на ноги и, сбившись в кучу, бросали на меня свирепые взгляды. Майораль же не смог удержаться, чтобы не пригрозить нам:

— Вы направляетесь в Сан-Хосе. Мы тоже скоро будем там и донесем на вас.

— Ладно, попробуйте! — ответила ему сеньора, улучив повод снова пуститься в споры и выказать мне свою дружбу. — Мой брат посадит вас в тюрьму за вымогательство. Я сообщу ему о случившемся. Пойдемте, сеньор! Покинем это место и этих людей!

Она взяла меня за руку, и я повел ее к лошади. На спине животного мы расстелили платок, а к седлу я привязал вожделенную шляпную картонку.

Поскольку я не доверял мнимому полицейскому чиновнику, то постоянно держал его в поле зрения. Он, как и я, давно спрыгнул с лошади. Но, как ни странно, позже он спрятался за нее, причем началось это, если моя наблюдательность мне не изменила, с той самой минуты, как из опрокинувшейся повозки выбралась дама. Мне показалось, что ему совсем не хотелось с ней встречаться. Была ли у него на то причина? Чтобы узнать это, я, направившись с сеньорой к своему гнедому, сделал небольшой крюк. Но подозрительный полицейский все время передвигался вокруг лошади так, чтобы она закрывала его от нас. Тогда я решил напрямую обратить на него внимание и, указав на него, заметил своей спутнице:

— Если пеоны станут мне досаждать, то помощь у меня под рукой. Господин, сопровождающий нас, сеньор Каррера, занимает в Монтевидео пост полицейского инспектора.

Ему ничего не оставалось, как появиться перед нами. Едва сеньора глянула на него, как воскликнула:

— Матео, ты!

Лицо его побагровело, но он постарался сохранить самообладание и потому ответил с изумлением в голосе:

— Это вы мне, сеньора? Что вы хотите сказать этим именем?

— Тебя же так зовут. А откуда ты тут взялся?

— Простите, сеньора! Судя по вашему поведению, вы путаете меня с каким-то вашим знакомым.

— Да нет, ничего я не путаю, я тебя знаю отлично. Ты же наш бывший ученик!

— Вы ошибаетесь. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Как уже сказал этот сеньор, я живу в Монтевидео, — послышался резкий ответ, — меня зовут Каррера, и я служу в тамошней полиции.

— Полиции! — повторила она, продолжая пристально вглядываться в него. — Это невозможно. Вы шутите, Матео!

— Я не шучу, сеньора. Я стараюсь быть учтивым с дамами, насколько позволяет мне мое служебное положение, но оскорбления, что содержатся в ваших словах, ваших взглядах и вашем тоне, я обязан решительно отвергнуть. Я сказал вам, кто я, и попрошу вас принять это во внимание!

Было видно, что дама пребывала в сомнении, не зная, что лучше, высмеять его или же рассердиться на него. Она не сделала ни того, ни другого. Ее лицо стало очень серьезным, а в голосе послышалось предостережение:

— Матео, я попрошу вас ради ваших родителей не заниматься глупостями. Я вижу по вашему поведению, что вы не вняли нашим тогдашним предостережениям. Вы выдаете себя за другого. Причины, по которым вы это делаете, не могут быть мною одобрены.

— Довольно, сеньора! — вспылил он. — Я не могу больше спокойно выслушивать подобные слова, иначе мне придется наказать вас за оскорбление несмотря на то, что ваш брат является бургомистром, как я слышал до этого.

Дама пребывала в полной растерянности. Она то бледнела, то краснела. Я видел, что она хотела отвернуться от него, и потому обратился к ней с вопросом:

— Пожалуйста, расскажите, кто такой Матео, о котором вы упомянули?

— Бывший ученик моего мужа. Ему пришлось внезапно уволиться, поскольку он обокрал кассу.

— И вы узнаете его в этом человеке? А вы не можете ошибиться?

— Нет. Он из Сан-Хосе, и я знаю его с детских лет. Ошибка исключена.

— Вот еще! — рассмеялся тот, вскакивая на лошадь. — Бабья болтовня!

— Простите, сеньор! — возразил я ему. — Я не могу разделить вашего мнения, я верю всему, что сказала эта дама. Вы — тот самый Матео, вор, избравший, наверное, куда более скверную дорогу, нежели прежде.

— Выбирайте выражения! Вы же знаете, кто я такой!

— Разумеется, и очень точно. Вы — лжец, мошенник!

— Вы хотите, чтобы я воспользовался своим оружием? — пригрозил он.

— Что уж там! Зато вы не наброситесь на меня из засады, как, наверное, замышляли. Я навел справки в полиции. Полицейского комиссара по имени Каррера в Монтевидео не существует. Я предполагаю, что настоящие полицейские уже ищут вас. Будьте добры, слезьте с лошади, чтобы не оттягивать встречу с этими господами!

Он с тревогой оглянулся назад, но там никого не было видно. Это вернуло ему чуть было не потерянную наглость. Он произнес:

— Тогда я поеду им навстречу и вернусь с ними, чтобы задержать вас и эту женщину. Оскорбления, наподобие нынешних, я никому не прощаю!

И он поскакал в обратную сторону, переправился через речку и скрылся за почтовой станцией.

— Сеньор, что вы наделали! — сказал Монтесо. — Вы его смертельно оскорбили. Последствия не заставят себя ждать, он же действительно полицейский комиссар!

— Чушь! — сказал я и объяснил ему в чем дело.

— Почему тогда он солгал нам? — спросил он.

— Мужества у него нет, а удали и того меньше. Он не решился напасть на меня в открытую. Для убийства он слишком трусоват. Он задумал нечто другое, какую-то дьявольскую комбинацию, и я надеюсь, что мне удастся еще выведать это.

— Уже нет. Ведь он убежал.

— Он вернется, но будет следовать за нами тайком, чтобы все-таки осуществить свой план. Сядьте на лошадь, мне хватит пяти минут, чтобы доказать вам, что он вовсе не намерен возвращаться в Монтевидео.

Я вскочил на лошадь, он последовал моему примеру. Мы переехали через речку и вернулись к почтовой станции. Заглянув за угол, мы заметили беглеца, скакавшего карьером в сторону столицы.

— Видите, он все-таки едет в Монтевидео! — сказал Монтесо.

— В ту сторону он будет ехать лишь до тех пор, пока остается в поле нашего зрения. Внимание!

Постепенно всадник скрылся из виду. Я снял с ремня подзорную трубу и навел ее. К своему удовлетворению, я заметил, что мнимый комиссар повернул налево. Я передал подзорную трубу Монтесо.

— В самом деле, теперь он на север скачет! — согласился он. — Вы правы, сеньор.

— Он вернется, где-нибудь в сторонке переправится через речку и последует за нами. Вы убедились?

— Полностью.

— Я нисколько не сомневаюсь, что он тот самый вор Матео. Если мне доведется с ним увидеться, разговор будет очень коротким. Поехали!

Мы возвращались к дилижансу. На пути нам повстречались двое пеонов. Они отправились на станцию, чтобы позвать на помощь; в одиночку дилижанс было не починить. Майораль и еще один пеон остались на месте. Пассажиры уселись в траву, ожидая, что будет дальше. Лишь одному из них, тому, кто купил лошадь, не было нужды здесь задерживаться. Он попросил разрешения присоединиться к нам и, разумеется, получил его.

Монтесо помог даме взобраться ко мне на лошадь. Я сразу отметил, что ей не впервые доводится ехать подобным образом. Она обняла меня обеими руками, и прерванная поездка продолжилась.

Первую четверть часа я сидел как на раскаленных углях. Позади меня сеньора, в чьих объятиях я находился, а впереди, на седле, новенькая, но смятая в лепешку весенняя шляпка, которой я пообещал вернуть прежний вид, — вот каким было мое положение.

Моя спутница сидела, как и положено даме, свесив ноги с одной стороны лошади. Умение сидеть вот так достойно любого циркового наездника, хотя позднее в пампе мне часто доводилось видеть женщин, скакавших во весь опор, сидя на одной стороне лошади и не соскальзывая с места ни на дюйм. Видел я и женщин, которые, вообще не держась за своего спутника в седле, восседали так уверенно, будто сами находились в нем. Мы увлеченно беседовали, и, когда добрались до цели, я был осведомлен так же хорошо о жизненном пути моей спутницы, как и она о моем. Кто способен сохранить молчание или ограничиться односложными ответами, оказавшись рядом с дамой, хорошо образованной, сочувствующей вам и вдобавок болтливой, как трещотка!

В Сан-Хосе есть небольшая рыночная площадь, неподалеку от которой располагается церковь. Напротив нее стоял дом коммерсанта Риксио. Там его жена спустилась с коня, а я поехал к почтовой станции, что была неподалеку отсюда — здесь собирались остановиться йербатеро. Но я пообещал даме как можно скорее появиться у нее в доме.

Едва я успел смахнуть с себя дорожную пыль, как прибыл молодой господин, представившийся кавалерийским капитаном Риксио; ему поручено было доставить меня к родителям, и я последовал за ним.

Дом оказался большим и просторным, но обставлен был по европейским понятиям аскетично. В гостиной находились родители кавалериста, встретившие меня с отменным радушием. Женщина вновь и вновь вспоминала свою поездку в компании немецкого поэта, — она, видно, вправду приняла меня за стихотворца. Мне показали комнаты для гостей, и я выбрал одну из них для себя. Слуги доставили мои вещи и даже привели к дому коня.

Молодой хозяин пригласил меня прогуляться по саду, но у меня нашлось другое занятие: сеньора принесла злосчастную шляпку. Когда через полчаса я вернул шляпку, она с большой радостью заявила, что та стала еще лучше, чем прежде. Затем офицер повел меня в сад. Здесь росло несколько тополей и два незнакомых мне дерева. Под одним из них в летнюю пору нельзя было отыскать тенистый или хотя бы «укромный» уголок. Зато укромное местечко являла собой беседка, обвитая диким виноградом, в которой мы присели. Офицер попросил у меня прощения за то, что я временно вынужден довольствоваться исключительно его обществом, поскольку родители очень заняты подготовкой к тертулье. Мы с интересом беседовали. Молодой человек — рассудительный, приятной наружности — был мне симпатичен. Я не мог не сказать ему об этом.

— Благодарю вас, — ответил он, — но это не моя заслуга. У меня есть замечательный учитель и друг, а я лишь его внимательный ученик. Вы слышали о нем. Я имею в виду Латорре.

— Ах, его! Но откуда вы знаете, что я слышал о нем?

По его лицу скользнула хитрая и довольная улыбка. Он лукаво взглянул на меня и ответил:

— Когда на почтовой станции я представился вам, то заметил на вашем лице некоторую озабоченность. Кроме того, вы говорили моей матери о некоем сюрпризе. Ваши ожидания не оправдались, сюрприз не состоялся. Не так ли, сеньор?

— Именно так!

— Скажите откровенно: вы имели в виду ваше сходство с Латорре?

— Да. Но как вы можете знать, что…

— Тсс! Повсюду есть агенты и соглядатаи. В Монтевидео видели, как вы спускались на берег. Ваше сходство бросилось в глаза. За вами стали наблюдать. У вас побывал некий Андаро. Вы, конечно, уже поняли, чего он от вас добивался, перепутав вас с Латорре.

— Сеньор, вы говорите удивительные для меня вещи.

— Это вовсе не удивительно. В стране, где каждый может быстро вознестись наверх и так же стремительно пасть, предусмотрительность — самая необходимая из добродетелей. У вас непременно побывал бы кто-нибудь из наших людей. Но необходимость в этом отпала, когда удалось узнать, что вы собираетесь в Мерседес, а значит, проездом окажетесь в Сан-Хосе. Я дожидался вас и обязательно переговорил бы с вами на почтовой станции, если бы приключение, пережитое моей матерью, нечаянно не сблизило нас.

— Но скажите, откуда вы могли знать, что я собираюсь в Мерседес? Я принял решение ехать туда лишь вчера поздно вечером.

— Так оно и было, причем случилось это в игорном доме, где находились и те, кто слушал все, что вы говорите. Вас видели с неким сборщиком чая. Было известно, где он обыкновенно проводит время; предположили, что он поведет вас туда. Сюда идет мой отец! Придется отложить наш разговор, но при первом же удобном случае мы продолжим его! Если отец вздумает побеседовать с вами на ту же самую тему, то я прошу вас не уходить от этого разговора. В ваших же собственных интересах оказать нашей партии услугу. Мы можем вам во многом помочь.

Это было сказано с какой-то торжествующей интонацией. Меня это насторожило. Что мне за дело до его партии? Интересы как «Бланко», так и «Колорадо» были мне глубоко безразличны. К тому же, ввязываясь в политические интриги, всегда невольно играешь со смертью. Мне же меньше всего хотелось таскать для других каштаны из огня, а в награду попадать по их милости из огня да в полымя.

Сеньор Риксио с важным видом подошел к нам, поклонился с достоинством испанского гранда[82] и попросил позволения присесть возле нас. Куда девалось сердечное радушие, с каким принимали меня в этом доме. Лицо его стало серьезным и даже торжественным.

Случилось именно то, что предполагал капитан. Его отец тут же спросил сына:

— Ты уже сообщил сеньору?

— Мы обсудили в общих чертах. Подробностей я избегал, — ответил тот. — Но сеньор уже знает, что мы все равно залучили бы его к нам, даже если матери не довелось бы познакомиться с ним в дороге.

— Итак, сеньор, за какую вы партию, за красных или за белых?

Он ждал моего ответа с таким выражением лица, словно от моего ответа зависело счастье целой страны.

— Мне странно слышать этот вопрос, сеньор, — сказал я. — Я немец и даже за границей никогда не стану отрекаться от интересов своего народа.

— Ну, тогда я сформулирую вопрос по-другому: какая партия, по-вашему, права, «Колорадо» или «Бланко»?

— Я не гожусь им в судьи.

— Но, сеньор, речь же не идет ни о каком приговоре. Мне нужно лишь выслушать ваше мнение.

— К сожалению, выслушать его вы не сможете по одной простой причине — у меня нет вообще никакого мнения на сей счет. Чтобы понять, кто прав, мне следовало бы прежде как следует изучить здешнюю обстановку, но я этого не делал. Я не интересуюсь политикой, ибо уверен, что не обладаю ни в малейшей степени талантом государственного деятеля. Меня интересует лишь география и этнография страны. На все остальное я не обращаю внимания.

Он насупился, потом, видимо собравшись с мыслями, сказал:

— Но, сеньор, вы же не можете оставаться совершенно равнодушным к ситуации в стране, где вы в данный момент находитесь!

— Конечно, нет, вы же имеете в виду политический аспект ситуации, а именно к нему я равнодушен. Я ем хлеб, не задумываясь о булочнике, который его выпек, так же как миллионы людей, радуясь весне, вовсе не рвутся при этом изучать астрономию, чтобы понять сей феномен.

— Сеньор, признаться, вы ставите меня в затруднительное положение. Вы изворотливы, словно угорь; уклоняетесь от ответа, хотя, безусловно, знаете, о чем я собираюсь с вами поговорить. Итак, в нашей стране есть две партии, которые противостоят друг другу.

— Согласен, об этом я действительно знаю.

— Партия, к которой я принадлежу, думает о подлинном благополучии страны. Она стремится к порядку, законности и благоденствию, тогда как другая имеет в виду нечто противоположное — неразбериху, беспорядок, потому что стремится ловить рыбу в мутной воде. Мы знаем, что победим, но на это потребуется немало времени, огромные жертвы. Мы намерены избежать этих жертв. Если наш план удастся, противники будут уничтожены или, по крайней мере, обезврежены на десятки лет вперед. Пусть это прозвучит для вас невероятно, но именно вы тот самый человек, который может нам очень помочь в осуществлении этого плана.

— Я? Вы меня крайне удивляете! Чтобы я, иностранец, прибывший в страну лишь вчера, оказался способен на это!

— Да. Дело в вашем необыкновенном сходстве с человеком, которого мы намерены поставить во главе нашего движения.

— То есть в сходстве с Латорре? Я могу просить у вас дополнительных разъяснений?

— Да, конечно, если вы дадите мне обещание, что могу надеяться на ваше умение хранить тайну.

— Я обещаю вам хранить молчание самым строжайшим образом.

— Ладно, несмотря на то, что я мало вас знаю, я доверю вам нашу тайну… Мы хотим сделать Латорре президентом…

— Так я и предполагал.

— Значит, вы все-таки раздумывали над этим. Если наш план начнет осуществляться, нам нельзя будет сидеть сложа руки. Не только нам, но и самому Латорре придется совершить максимум возможного. Вы осознаете это, сеньор?

— Конечно!

— Но Латорре — офицер на службе. Он связан по рукам и ногам. Следовательно, ему надо уйти в отставку или хотя бы взять длительный отпуск.

— Я все понимаю. Но чем я сумею помочь вам?

— Очень многим. Нашему будущему президенту придется действовать нелегально до поры до времени. О его поездках наши противники не должны и догадываться! Визиты, переговоры и тому подобное должны проходить в полной тайне. Но противники догадываются, к чему клонится дело, и за полковником ведется неусыпное наблюдение. Поэтому надо отвлечь их внимание от его персоны. Мы долго искали ключ к решению этой проблемы и нашли его. Это… вы, сеньор!

— Я? Прекрасно! Но скажите мне, что именно я должен, по вашему разумению, делать?

— Отвлекать внимание наших противников от настоящего Латорре.

— То есть они должны принять меня за него?

— Да.

— Быть может, я обязан занять его должность и исполнять служебные обязанности, в то время как сам он скроется и будет спокойно работать на благо вашей партии?

— Нет, нет, вам, разумеется, не придется занимать его должность. Мы сделаем по-другому: Латорре испросит отпуск, чтобы подкрепить свое пошатнувшееся здоровье на какой-нибудь отдаленной эстансии или асиенде. Туда, надев его униформу, поедете вы. Все примут вас за Латорре, все убедятся, что вы поправляете здоровье в полном уединении. Тем временем Латорре будет инкогнито разъезжать совсем в других местах, собирая своих приверженцев, разрабатывая свои планы, а когда настанет время, он начнет действовать.

— А что будет со мной, когда настанет это самое время?

— Вы продолжите свое прерванное путешествие и получите самые убедительные доказательства нашей признательности вам.

— Вы имеете в виду какую-то плату?

— Плата! Ну что вы? Назовем лучше это гонораром, дотацией или чем-то подобным. Определите размер суммы, какую вы полагаете достаточной, чтобы возместить понесенные вами потери.

— Но я не знаю, что потеряю. Речь может идти о пустяковой трате времени, а может, и о моей жизни, сеньор.

— Последнее исключено!

— Вот уж позвольте усомниться! Когда подлинный Латорре примется действовать, его противники легко могут расправиться с поддельным. Если меня расстреляют по закону военного времени, то мне будет уже безразлично, какова сумма дотации.

До сих пор капитан уступал ведение переговоров своему отцу. Теперь он сам произнес:

— Сеньор, скажите откровенно: вы боитесь? А я считал вас мужественным человеком!

— Я не трус; я часто доказывал это и, вероятно, не раз еще докажу. Но есть разные вещи — рисковать своей жизнью ради себя, своих ближних или своего отечества или, соблазнившись деньгами, ставить свою жизнь на кон ради чьих-то чуждых тебе интересов. Я вовсе не боюсь выдавать себя за Латорре. Попади я в беду, мне хватило бы и мужества, и хитрости, чтобы спастись.

— Так что же за причина мешает вам пойти нам навстречу?

— Мне это дело не нравится в принципе. Я ненавижу ложь.

— Но есть же святая ложь!

— Это не более чем слова.

— Сеньор, вас очень трудно переубедить!

— Потому что я не хочу, чтобы меня переубеждали.

С этими словами я поднялся с места. Коммерсант схватил меня за руку и снова усадил, сказав:

— Не спешите, сеньор! В любом случае вы останетесь моим гостем, даже если надежды, что я возлагаю на вас, не оправдаются. Я, впрочем, не сомневаюсь, что нам все же удастся договориться. Быть может, вы не совсем хорошо представляете, каков будет размер нашей благодарности. Среди нас есть богатые, даже очень богатые люди, а преимущества, приносимые нам вашим сходством с Латорре, велики, и награда будет адекватной. Вы будете счастливы.

— Что вы называете счастьем?

— Будучи коммерсантом, я подразумеваю под счастьем, конечно, достижение крупной выгоды. Скажите мне прямо, какую сумму вы хотели бы получить за свои услуги?

— Вообще никакую, потому как я не в состоянии оказать вам подобную услугу.

— Надеюсь, что это не последнее ваше слово, ведь от него зависит ваше будущее.

— Я не меняю своих решений.

— И все-таки я попрошу вас еще раз подумать. Сегодня вечером у вас будет возможность узнать нас получше. А завтра утром я буду с нетерпением ждать вашего согласия.

Я хотел было возразить, но он опередил меня:

— Пожалуйста, не говорите пока ничего больше! Я вижу, что зажгли свечи. Гости вот-вот прибудут. Пойдемте в дом.

Почти стемнело. На дворе был октябрь, в Южной Америке это весенний месяц, сумерки в эту пору наступают довольно рано. В доме уже мерцали свечи. Начиналась так горячо ожидаемая тертулья. Отец с сыном направились в парадные комнаты, я же пошел к себе в каморку, чтобы не оказаться первым из гостей. Но вначале заглянул к пекарю по соседству и купил у него черный хлеб, который здесь едят бедняки. С хлебом я двинулся в конюшню, чтобы покормить свою лошадь.

Слуга был на месте. Он немало удивился, когда увидел, что я принес хлеб и, порезав его, отдал лошади. Для него мой поступок был чем-то совсем непривычным. Лошадь съела хлеб и в знак благодарности потерлась головой о мое плечо. Она, очевидно, впервые ощутила человеческую любовь. Когда я погладил ее, она радостно заржала. Я был убежден, что мне удастся приучить ее к себе.

Комната, которую я выбрал для себя, выходила окнами во двор. Это были два настоящих окна со стеклами — роскошь, которой бывают лишены путешественники. Из мебели тут стояли: кровать, стол и несколько стульев. На одном из стульев стояла широкая кастрюля с водой, а возле нее лежал изящный носовой платок белого цвета. Это были, так сказать, приборы для умывания. Для отдыха во время сиесты предназначался гамак, подвешенный к двум кольцам, вбитым в стену. На столе лежала картонная коробка с сигаретами. Хозяин предложил мне их, но сигареты не тронули меня. Настоящий курильщик, если он не южноамериканец, не станет и пробовать их. Ему нужен табак, а не бумага.

К своему удовольствию, я заметил на двери задвижку. Конечно, я не питал ни малейшего недоверия к обитателям дома, зато хорошо помнил о мнимом полицейском комиссаре, который, по всей вероятности, находился теперь в городке. Он обучался у Риксио и потому очень хорошо знал расположение комнат в здании. Может быть, ему вздумается нанести мне ночью визит. С помощью задвижки можно было избавить себя от этого визитера.

Я зажег свечу из воловьего сала, стоявшую на столе. Лишь только я стал проверять задвижку, как, обернувшись, увидел, что с улицы кто-то приник к окну, но тут же исчез, и так стремительно, что я не смог узнать его. Я был не уверен даже в том, мужчина это или женщина.

Один прыжок, и я очутился у окна. Оно разбухло, наверное, его давно уже не открывали; с большим трудом я распахнул створку, и когда выглянул во двор, то не увидел никого. Месяц еще не взошел.

Пустяки, подумал я. Наверное, кто-то из многочисленной челяди решил полюбопытствовать, чем занимается у себя в комнате этот иностранец. И все же я запер окно.

Вскоре за мной пришел кавалерийский капитан. Он ни словом не обмолвился о недавнем нашем разговоре и был, как и прежде, вежлив и любезен со мной. Безусловно, он разделял мнение своего отца и считал, что к утру я переменю свое решение.

В салоне собралось довольно много мужчин и дам. Взгляды, адресованные мне в момент моего появления, подсказывали, что речь обо мне уже шла. Меня представили, и я выслушал массу длинных и звучных титулов и имен, мгновение спустя позабытых. Испанец в одном напоминает араба. Он любит добавлять к собственному имени имена и былые звания своих предков. Слух иностранца приятно ласкают эти благозвучные речи, но если перевести их буквально, поэзия немедленно улетучится. Дон Гусиносальский-Печесажский, донна Мария Стружка-Кривлякина и тому подобные имена хорошо звучат лишь по-испански и остаются непонятны для вас.

Поверхностный наблюдатель с легкостью назвал бы это общество блестящим, но я, к сожалению, был более внимателен. В глаза мне бросились чрезмерный слой пудры на лицах, грубая матовая чернота накрашенных бровей и локонов. Я видел изящные ножки в крохотных туфельках, но на этих туфлях непременно разошелся какой-нибудь шовчик или лопнула подошва. Нежные дамские ручки с черными полосками под ногтями; шелестящие шелка с истрепавшимися тесемками, к тому же заметно измятые; фальшивые драгоценности в искусной оправе — подобно одежде и украшениям, все остальное в этом собрании также старалось обмануть ваши чувства. Я не нашел здесь ничего подлинного.

То же было и за столом. Фрукты покоились в дорогих вазах, но вазы были в трещинах и кое-где с отбитыми краями, впрочем, как и остальная посуда. Зато кушанья были хороши. Особенно мне понравилось традиционное в этих краях блюдо — асадо, удавшееся на славу.

Асадо — это жаркое, которое готовят на вертеле. Любимое кушанье гаучо — это asado con cuero[83], жаркое из несвежеванного мяса. Когда забивают корову или лошадь, то гаучо отрезает парное мясо вместе с кожей, насаживает его на вертел и водружает на огонь. Потом ждет, пока весь кусок не прожарится как следует. Все это время он то подносит мясо ко рту, то снова кладет его на огонь, так ловко орудуя острым длинным ножом у себя перед носом, что за нос становится боязно, ведь гаучо вгрызается в мясо, еще не успев отрезать кусок до конца.

С поданного нам асадо кожу уже сняли, однако от этого оно не стало менее аппетитным. Я поглядывал на дам, которые запросто пользовались руками вместо вилок, а зубами вместо ножей. Никто не обращал на это внимания. Наоборот, казалось, все исподволь советовали мне не рассиживаться за столом, как чопорная гувернантка, а чувствовать себя так же вольготно, как остальные гости.

Затем начались танцы. Этому я только обрадовался. Мне хотелось посидеть где-нибудь в углу одному да посмотреть. Но, увы, забиться в угол мне не удалось. Меня не отпустили. Я был и остался средоточием беседы, точнее, совершенно пустой болтовни. Со всех сторон ко мне обращались. Я должен был, я обязан был дать ответ на все возможные и невозможные вопросы. Я чувствовал себя как старый филин, окруженный стаей ворон и сорок, которых он не в силах прогнать. Между тем все были уверены, что я в восторге от оказанной мне любезности. Танцевали под звуки множества гитар. Играли на этих инструментах мастерски. Испанцы, кажется, родились гитаристами.

Итак, поговорили, поели, поплясали, что еще оставалось сделать?.. сыграть в карты. Вскоре все они, муженьки и женушки, уселись за карты. Я не стал участвовать в игре, что вызвало недоумение. Некоторое время я оставался зрителем, но когда дьявол, правящий игрой, постепенно выпустил свои когти и из уст, коим полагалось произносить исключительно одни любезности, стали доноситься проклятия, я тайком прокрался к выходу. Немецкий скат — это одно, южноамериканское фуэго — совершенно иное. Азарт уродует лица игрока, будь он и мужчиной, а уж тем более лицо женщины. Тертулья для меня таким образом закончилась, и я не могу сказать, что остался в восторге от нее.

В прихожей сидели пеоны и тоже играли в карты. Мое появление ничуть не смутило их.

Я не запирал свою комнату, чтобы в мое отсутствие слуги могли войти туда. Луна светила ярко и прямо в окно, поэтому другого освещения не требовалось. Я убедился, что окно по-прежнему было заперто. Но не заглянул под кровать. Я бы не преминул это сделать, но за мое здоровье так усердно пили, мне пришлось столько раз чокаться с гостями, что крепкое фабричное вино утомило меня, а натурального вина здесь не было. Я задвинул засов и, как только улегся, тотчас погрузился в глубокий сон.

Жизнь в прериях настолько натренировала все мои чувства, что они служили мне даже в глубоком забытье. На этот раз мне снилось, что я лежу в лесу и ко мне крадутся индейцы. Один из них подошел и замахнулся, собираясь заколоть меня. Я стал защищаться, вскочил — и проснулся и сел на кровати, причем, наверное, довольно резко.

Лунный свет по-прежнему заливал комнату, лишь возле двери было что-то темно. Мне показалось, что там стоит человек.

— Кто тут? — спросил я.

Не получив никакого ответа, но услышав тихий скрип, я спрыгнул с кровати и бросился к двери. Она была закрыта, и я подумал, что, скорее всего, мне показалось, что там кто-то есть. Я снова улегся и проспал до утра.

Когда я поднялся и, умывшись, хотел выйти из комнаты, то, к своему удивлению, заметил, что засов уже отодвинут.

Я был уверен, что вечером запер дверь и во время ночного пробуждения не открывал ее. Почему же она была открыта?

Я осматривал залитую светом комнату, но не увидел нигде ни следа, оставленного визитером. Из моей одежды и вещей, из содержимого моих карманов ничего не пропало. Оружие тоже было в полном порядке. На полу я заметил обрывок красной шелковой нитки, оставленной здесь словно после шитья.

Была ли эта нитка здесь вчера? Вполне возможно! Пожалуй, я все-таки отодвинул ночью засов, открыл дверь и выглянул наружу. Потом забыл ее запереть.

Я успокоился: ведь у меня ничего не пропало, и я направился в столовую, где вся семья уже сидела за шоколадом.

После завтрака дама удалилась, а оба мужчины возобновили вчерашний разговор. Они, казалось, были уверены, что я передумал, но им пришлось убедиться в обратном. Они прибегали к всевозможным доводам и возражениям, но не произвели на меня ни малейшего впечатления. Мне было совершенно безразлично, кто сегодня является президентом Восточного берега и кто будет им завтра или же через год, и мне вообще не приходило в голову ввязываться в авантюру ради чужих политических интересов.

Разочарование обоих было велико. Их лица помрачнели, а поведение стало сдержаннее.

— Ладно, раз вы так упорствуете, мы не смеем вас принуждать, — с трудом сдерживаясь, сказал напоследок старший Риксио. — Надеюсь, вы хотя бы сдержите уже данное вами слово и до поры до времени не передадите нашим врагам содержание нашей беседы?

— Я не скажу об этом вообще ни одному человеку.

— Сколько еще вы намерены пробыть в стране?

— Я пересеку ее и не собираюсь где-либо задерживаться. Вы лучше меня знакомы со здешними расстояниями и, стало быть, понимаете, что через несколько дней я покину пределы страны.

— Так будет лучше для вас. Ваше сходство с Латорре может причинить вам массу неприятностей. В ваших же собственных интересах нигде не останавливаться.

— Я последую вашему дружескому совету немедленно и отправлюсь в путь.

Под конец он говорил почти с ненавистью. Конечно, это меня раздосадовало. Поэтому я сразу повернулся к двери.

— Как хотите, сеньор, — крикнул он мне вдогонку. — Мы вовсе не подразумевали, что ваш отъезд необходим. Мой дом в вашем распоряжении, и можете оставаться здесь сколько вам заблагорассудится. Впрочем, уже решено, что мой сын поедет вместе с вами.

— Тогда я попрошу его поторопиться со сборами. Через полчаса я оставлю Сан-Хосе.

— Мне не удастся так скоро уехать, — пояснил офицер. — Я смогу отправиться в путь только после обеда.

Это была всего лишь отговорка. Я сказал, что не смогу столько ждать, и направился в конюшню. Потом я попрощался с семьей, которая так радушно приняла меня и так холодно проводила. Как водится, чаевых мне пришлось выложить больше, чем получить удовольствия.

На почтовой станции я нашел йербатеро, ожидавших меня. Монтесо сразу сообщил мне, едва я вошел:

— Сеньор, вы были правы: полицейский комиссар не поехал в Монтевидео. Вчера вечером он слонялся по двору, а когда увидел меня, то живо убрался отсюда. Он что-то замышлял.

— Нам надо быть осторожными. Куда мы сегодня поедем?

— В Пердидо, на станцию для дилижансов, она оборудована кое-какими удобствами.

— Мнимому полицейскому комиссару вы, естественно, сообщили наш маршрут?

— Да.

— Увы, теперь его не изменить.

— О нет, его можно изменить. Мы остановимся в другом месте.

— Гм! Неплохое предложение, но можно и возразить. Вы говорите, что Пердидо всего лишь станция, то есть отдельное, одиноко стоящее здание?

— Да, оно лежит посреди равнины. Оттуда хорошо видны все окрестности.

— Тем лучше. Мы знаем, что этот человек тоже прибудет туда, и как следует подготовимся к его появлению.

— Согласен. Когда отправляемся в путь, сеньор?

— Как можно скорее.

— Мы готовы, здесь нам делать нечего.

Лошади у йербатеро стояли уже оседланными. Через пять минут город, где я впервые побывал на южноамериканской тертулье, был позади.

Что касается местности, по которой мы ехали, то можно лишь повторить сказанное. Характер ее одинаков во всем Уругвае: пологие холмы вперемежку с ложбинами; узкие, глубоко врезанные в почву ручьи или речушки, устремленные к Рио-Негро; широкие открытые равнины и опять они же — короче говоря, однообразная картина в полном смысле этого слова.

Вскоре после полудня мы увидели перед собой довольно большое здание, почтовую станцию с трактиром и мелочной лавкой, стоявшую возле речки. А еще мы заметили всадника, который галопом мчался на запад; он удалялся от того самого дома, где мы хотели остановиться.

Войдя в него, я первым делом спросил о всаднике. Оказалось, он несколько часов просидел перед домом, а завидев нас, вскочил в седло и ускакал отсюда. Хозяин описал его. Это был, без сомнения, Матео, бывший ученик торговца. Мы выехали со станции и через час достигли Кучилья-Гранде, упомянутой уже горной цепи. Но и здесь горы были ненастоящими. На небольших холмах высились отдельные скалы, казавшиеся остатками распавшейся стены.

Когда мы пересекли эту горную гряду, перед нами опять открылась прежняя волнистая равнина, где луга чередовались порой с обширными полями чертополоха. Растения эти по высоте превышали рост человека. Они распространяются с необычайной скоростью и постепенно отнимают у жителей страны лучшие пастбища. Между ними прячется немало животных. Я слышал, что они служат убежищем даже для оленей и страусов, но никого из них увидеть не смог. Так все и продолжалось до самого вечера. Лошади моих спутников начали уставать. Пришлось пустить в ход плетки и шпоры. Но мой гнедой держался отлично.

Когда солнце уже клонилось к закату, мы добрались до цели. Станция располагалась на Рио-Пердидо и носила то же имя. Стены здания, где мы остановились, были сложены из утрамбованной земли и покрыты тростником. Старая служанка и двое пеонов были на месте. От них мы узнали, что хозяин уехал в Мерседес и вернется лишь завтра.

Станция находилась в очень уединенном месте, тем не менее нам предложили хорошую постель, а также неплохой и дешевый ужин.

Жизнь в диких местах делает людей неразговорчивыми. Из обоих пеонов каждое слово приходилось клещами вытягивать. Служанка была поболтливее. Я решил разузнать, не заезжал ли сюда пополудни некий всадник. Услышав вопрос, пеоны сразу вышли из комнаты. По их лицам я понял, что они ждали этого вопроса, но отвечать не хотели. Служанка осталась в комнате, но чувствовалось, что она очень недовольна. На мой вопрос она ответила отрицательно, но я интуитивно почувствовал, что она обманывает меня.

— Сеньорита, вы хотите обмануть кабальеро? — спросил я. — У вас же такое доброе, честное лицо. Не берите грех на душу, не лгите!

Я назвал ее сеньоритой, то есть барышней. Это была грубая лесть, потому что она была в возрасте, но сердце ее дрогнуло.

— Да, сеньор, вы выглядите как кабальеро, — сказала она, — но меня предупреждали, что ваш вид может обмануть.

— И кто же был этот доброхот?

— Всадник, о котором вы расспрашиваете.

— Жаль, что вы доверяете злодею больше, чем честному человеку.

— Боже мой! — вымолвила она смутившись. — Он тоже говорил, что он честный человек, а вы — злой. Нам он сказал также, что он инспектор уголовной полиции из Монтевидео.

— Почему он уехал?

— Он хотел раньше вас добраться до Мерседеса, чтобы там задержать вас, как только вы туда прибудете.

— Он сказал вам, почему охотится за мной?

— Да. Вы — мятежник и заговорщик, собираетесь ввергнуть нашу страну в несчастье.

— И вы ему, конечно, поверили. А сейчас, после того, как увидели меня, сеньорита, вы все еще верите в это?

— О, сеньор, вы вовсе не похожи на человека, который хочет кровь проливать.

— А вы неплохо разбираетесь в людях. Я мечтаю об одном — выспаться как следует.

— Полицейский велел мне не давать вам приюта.

— Но, сеньорита, вы ведь уже ослушались его. Обещали накормить нас…

— Да, — натянуто улыбнулась она, — но это потому, что вы назвали меня сеньоритой, а здесь никто так меня не называет, вы ведете себя, как… как… как… настоящий кабальеро.

— Значит, этот человек приказал вам устроить все так, чтобы мы спали под открытым небом?

— Да.

— Сеньорита, он вовсе не полицейский комиссар, а наглый мошенник. Нам, именно нам, следовало бы распорядиться его задержать, а не ему хлопотать о нашем аресте. Неужели вы хотите стать сообщницей этого человека?

— Нет, вовсе не хочу. Если он таков, как вы говорите, сеньор, ему у нас делать нечего. Мы ведь шуток не понимаем. А вам я верю. Поэтому пойду приготовлю вам ужин.

Стоял чудный вечер. Не ощущалось ни дуновения ветерка. Йербатеро заявили, что в такую погоду им и в голову не придет спать дома. Я предостерег их, но напрасно. Когда мы поели, причем очень славно, мои спутники завернулись в одеяла и улеглись под соломенным навесом, который был для чего-то сооружен на четырех сваях по соседству с домом. Лошадей они поставили пастись.

Свою гнедую я отвел в кораль, окруженный сплошной высокой оградой из колючих кактусов. Служанка оказала мне особое внимание и вместе с лошадью закрыла в корале собаку. Она заверила, что, если посторонний подкрадется к лошади, собака поднимет ужасный шум.

Тростниковая крыша дома была довольно гладкой. Оказалось, что часть ее так крепко подперта снизу, что на ней можно стоять. Именно туда вела узкая лестница, проходившая мимо двери в мою комнату. На крышу поднимались, чтобы как можно раньше заметить приезжих или чтобы оглядеть стада.

Сегодняшняя поездка меня не утомила. Поэтому я прогулялся немного по берегу реки. В кустарнике мелькали огоньки светляков; перед глазами бесшумно проносились крупные ночные бабочки; доносились ароматы невидимых цветов; воздух был таким благоуханным, так освежал, а высоко над головой горели южные звезды. Постепенно мной овладело то настроение, о котором поэты скажут: «настала пора мечтаний», а люди недалекие ляпнут: «слегка развезло». Наконец я повернулся и пошел к дому, где отсутствовал, пожалуй, пару часов.

Я тихо вошел под соломенный навес, где лежали мои спутники. Если они еще не заснули, то непременно заметили бы меня. Теперь луна освещала дом с другой стороны, и тень от дома падала на навес. Поэтому под ним было довольно темно. И все же, когда я подошел ближе, мне показалось, что я вижу чей-то силуэт; так и было: едва я приблизился, человек, пожелавший остаться незамеченным, шмыгнул под крышу и пропал за домом. Я бросился за ним.

Завернул за угол. Никого… Открытый, хорошо освещенный луной участок равнины примерно в сотню шагов шириной был пуст, с одной стороны его высился дом, с другой раскинулись густые заросли чертополоха. С того момента, как я заметил странную фигуру, и до этой минуты никто не успел бы пробежать это расстояние и скрыться. Возможно, беглец завернул за другой угол дома. Я бросился туда, но там ничего не увидел. Я два раза обежал все здание, но не заметил никаких следов. Тогда я вернулся под навес.

Йербатеро крепко спали. Монтесо лежал чуть в стороне от других, слышались только его громкие вздохи. Стоит ли его будить? Нет, наверное, мне померещилось. Ружья лежали рядом со спящими. Вор, пожалуй, схватился бы первым делом за них. Раз они были на месте, значит, никто сюда не приходил. Итак, я опять тихо удалился и направился в дом; дверь до сих пор была не заперта, теперь я закрыл ее за собой.

Я уже хотел было пройти к себе в комнату и раздеться, как вдруг мне пришла в голову мысль подняться-таки для начала на крышу и осмотреть окрестности. Я взял с собой подзорную трубу.

На крыше я лег и огляделся. Ничего, совсем ничего подозрительного.

Тогда я приложил к глазу подзорную трубу. Картина была нечеткой. Тем не менее мне показалось, что слева возле зарослей чертополоха кто-то есть. Я выдвинул подзорную трубу еще дальше, и верно: там стояла лошадь. У нашего хозяина все животные находились в корале, а лошади йербатеро паслись с другой стороны дома. Значит, лошадь, которую я увидел, принадлежала чужаку.

Я спустился с крыши и вышел из дома, чтобы взглянуть на нее. Это была лошадь Матео, но никого рядом не было. Я вскочил на лошадь и отогнал ее к небольшой излучине реки, где снова спрыгнул на землю и привязал поводья к кусту.

Матео хотелось, чтобы мы спали под открытым небом, и я уже однажды спугнул его, когда он пробирался к моим спутникам. Теперь он, конечно, опять очутился там. Поэтому я незаметно подкрался к дому и заглянул за угол. Да, возле Монтесо стоял кто-то, причем на коленях. Я бросился к ним. Увидев меня, незнакомец опрометью бросился прочь.

— Вор, вор! Вставайте, просыпайтесь! — закричал я на бегу.

Он устремился к зарослям, обежал их, но, увидев, что лошади нет, в ужасе остановился, всего на несколько мгновений, но для меня этого было достаточно. Я догнал его и схватил за шиворот. Он выхватил нож из-за пояса, я ударил его по руке, и нож вылетел на землю. Раздались голоса моих спутников.

— Сюда! — крикнул я им, прижав молодчика коленом к земле и держа его за руки.

— Что такое? Что случилось? Вор? Кто это? — спрашивали они, перебивая друг друга.

— Это полицейский инспектор, — ответил я. — Он находился у вас под навесом и собирался обокрасть Монтесо.

— Меня? — сказал йербатеро. — Это ему даром не пройдет. Это что, действительно он?

И он нагнулся, чтобы заглянуть этому парню в лицо.

— Да, в самом деле он. Отберите у него нож и ружье и отведите в дом.

Обитатели дома слышали наши крики. Они немало удивились, когда мы привели полицейского. До сих пор тот не проронил ни звука, глядя на нас с очень упрямым видом и издевательски ухмыляясь. Он спокойно выслушал рассказ о том, как я заметил его в первый раз, как завладел его лошадью, как схватил его самого.

— Значит, вор! — молвил Монтесо. — Это обойдется ему в сотню ударов ремнями. Парень, что тебя надоумило обворовать меня?

— Заткнитесь! — вдруг возвысил голос Матео. — Кто смеет называть меня вором?

— Замолчите! — ответил я ему. — Я вас сразу раскусил. Что вы хотели украсть?

— Докажите сначала, что я вообще хотел украсть!

— Доказательств можно найти сколько угодно. Сейчас сеньоры посмотрят, чего у них не хватает.

— Да, пусть они поищут.

Йербатеро высыпали все из карманов. Все было на месте, ничего не пропало. Они вышли, чтобы проверить седельные сумки, а вернувшись, сообщили, что и там все в порядке.

— Ну что, вы по-прежнему будете настаивать, что я вор? — ликующе спросил Матео.

— Я просто помешал вам забрать вещи, которые вы присмотрели, — ответил я.

— Глупость! Что можно стащить у йербатеро?!

— Но что же вы тогда искали у них?

— Это, пожалуй, вам лучше знать! Вы же такой умный, такой рассудительный! Но, видно, у вас все же не хватает мозгов.

— Эй, сеньор, повежливей! А то познакомитесь с моим кулаком. Рассказывайте, что вам здесь было нужно?

Он опустился на стул, и осклабившись, смерил меня презрительным взглядом, а затем сказал:

— Ну ладно, расскажу вам. Но любой другой на моем месте посчитал бы это ненужным. Вы же знаете, кто я. Я — полицейский инспектор.

— Не верю этому!

— Верите вы или нет, мне глубоко безразлично.

— Докажите это!

— Я предъявлю документы лишь представителям власти, а не вам.

— Тогда оставьте нас в покое!

— Не получится! — улыбнулся он. — Потому что вы вызвали подозрение у властей, и я получил предписание присоединиться к вам и проследить, куда и с какой целью вы направляетесь.

— Ну и ну! Вы следите за мной, пытаетесь уличить меня в каком-то проступке, пожалуй, даже в преступлении и при этом выдаете себя за чиновника уголовной полиции! Мне придется вас отпустить, но если вы мне еще раз перебежите дорогу, я передам вас полиции.

— Она будет счастлива признать во мне одного из своих старших чиновников. Днем вы прогнали меня, я не смог ехать вместе с вами, поэтому стал следить за вами тайком и, когда увидел лежавших во дворе людей, решил убедиться, что вы — это вы. Если по этому поводу вы собираетесь заявить в полицию, то я ничего не имею против. А сейчас попрошу вас отдать мою лошадь. Мне надо ехать!

Я указал ему, где она привязана, и посоветовал:

— Сматывайтесь-ка поскорее отсюда! А то как бы я не передумал!

— Ладно, но когда вы попадете ко мне в руки, то улизнуть вам не удастся. Клянусь!

— Вон отсюда! — заорал я на него.

Он схватил со стола пояс со всем его содержимым и ринулся прочь. Мы пошли за ним следом. Мы видели, как он подобрал нож, а потом зашагал к реке. Через несколько минут мы увидели, как он уносился на лошади вдаль.

— Сеньор, — промолвил Монтесо, — а он ведь, пожалуй, действительно полицейский. Так уверенно держится!

— Не уверенно, а нагло!

— Почему вы тогда его отпустили?

— А что мне было делать?

— Вот что. Если вы и впрямь уверены, что он вовсе не тот, за кого себя выдает, значит, он хотел обокрасть нас. Тогда ему надо было задать хорошую трепку, чтобы он больше не возвращался.

— Какой нам прок колотить его! Совсем никакой! Теперь я и сам думаю, что он не собирался ничего красть. Когда я подошел, он уже сделал все, что ему было нужно. Он готов был уйти от вас еще до того, как заметил меня. Значит, не в воровстве дело.

— А что же тогда ему нужно было от нас?

— Я сам хотел бы это узнать. Он был рядом с вами, — заметил я Монтесо, — значит, замышлял что-то против вас, а не против ваших товарищей. У вас в самом деле ничего не пропало? Ружье ваше в порядке?

— Все у меня на месте, ружье никто не трогал. Черт его знает, что он у меня искал.

— Я подумаю. Что-то ведь ему надо было.

— Да, подумайте лучше вы, сеньор, у меня это не очень получается. Как, по-вашему, можно идти спать? Он нас больше не побеспокоит?

— Вряд ли. Мы увидим его не раньше, чем он приготовит для нас какую-нибудь ловушку.

Я направился в свою комнату, но мне не спалось. Я размышлял долго, но так и не смог догадаться, что же этому человеку было нужно от Монтесо. Я обдумывал каждое слово, сказанное им; я вспоминал каждую его гримасу; я сопоставлял и сопоставлял… Все напрасно!

Наконец я все же заснул, но то и дело просыпался. Уже день заглянул в окна, когда я поднялся с постели, йербатеро все еще спали у себя под соломенным навесом. Я пошел к ним, обследовал землю, траву, все окрестности дома и не нашел ничего, совсем ничего интересного. На душе из-за этого было так неприятно, что и не описать. Всего неопределенного и неизвестного непременно боишься.

Я разбудил своих спутников. Мы заплатили по счету и двинулись в путь. Зрелище, открывшееся нам, ничем не отличалось от увиденного накануне и позавчера. Мы следовали по колеям, проложенным дилижансами. Вокруг было пустынно. Мы миновали лишь несколько ранчо, но нигде не смогли ничего разузнать о Матео.

К полудню местность оживилась. Все чаще нам попадались эстансии и ранчо, встречались и люди. Мы приближались к городу Мерседесу, но, не доезжая до него, повернули направо, на север, где жили родственники Монтесо. Река Рио-Негро осталась по левую руку от нас. Иногда мы подбирались к ней так близко, что видели сверкающую поверхность воды. Город Мерседес, расположенный на берегу Рио-Негро, ведет оживленную торговлю с внутренними районами страны, и по реке шло оживленное движение грузовых пароходов.

Родственники Монтесо жили в четырех часах езды от Мерседеса. Однако время теперь тянулось не так медленно, как прежде, ведь пейзаж в окрестностях реки выгодно отличался от однообразной равнины; интересно было наблюдать и за обитателями этих мест.

Порой на нашем пути появлялись даже небольшие перелески, что в этих краях редкость; к своей радости, я увидел целый выводок нанду, южноамериканских страусов. Мы как раз пересекали заросли кустарника и готовы были снова выбраться в степь. Птицы паслись неподалеку и, напуганные нашим приближением, стремительно пустились наутек. На меня это произвело особое действие: я принялся от души хохотать, так что из глаз брызнули слезы. Для йербатеро вид этих птиц был привычен, тем не менее я и их заразил своей веселостью.

Лишь угрюмый ворчун не разразится смехом, увидев стайку удирающих нанду. Они презабавно покачиваются и переваливаются с боку на бок, курьезно закидывают ноги; эту смешную картину довершают осанка птиц и их манера вертеть шеей.

На берегах Ла-Платы американского страуса называют авеструсом. Эту громадную птицу редко увидишь одну. Рядом с самцом всегда пять или шесть самок; часто можно встретить стаи, насчитывающие до двадцати особей. Их редко отстреливают, обычно загоняют на лошадях и ловят с помощью лассо. Местные жители утверждают, что мясо этих страусиных очень вкусное. Если это так, то нанду выгодно отличается от своих африканских сородичей. Мясо молодых птиц, разумеется, неплохое, а вот у птиц постарше оно жесткое.

Перья используют для разных украшений, особенно часто из них изготавливают веера; впрочем, ценность перьев нанду гораздо ниже, чем перьев африканского страуса.

Интерес вызывают огромные яйца нанду. Самки, входящие в одну и ту же стаю, откладывают их в общее гнездо. Ошибочно считалось, что достаточно яйцам полежать на солнце, чтобы само собой вывелись птенцы; нет, птицы высиживают их. Гнездо у нанду очень простое, оно состоит лишь из вырытой в земле лунки.

Люди усердно выискивают эти яйца, ведь они необычайно вкусны и питательны; от тортильи[84] из страусиных яиц не откажется ни один гурман. Говорят, правда, что яйца фазанов нежнее на вкус. Я не спорю.

Солнце клонилось к горизонту, когда мы миновали стадо пасущихся коров. Монтесо указал на выжженные тавра и заметил:

— Это клеймо моего родственника. Мы находимся на его земле.

Человек этот был, видимо, невероятно богат, мы проезжали мимо других стад коров, лошадей, овец, и все эти тысячи животных были помечены тем же самым клеймом. Пастбища и стада отделяли друг от друга изгороди из агавы, тянувшиеся, как показалось мне, на многие мили. По этим угодьям на резвых конях проносились гаучо, сгоняя животных в кучу или же разнимая бодающихся быков.

Тем временем на севере показались верхушки деревьев. Сверкнули белые стены, маня нас к себе. Перед нами была эстансия, раскинувшаяся в тени высоких дубов, тополей и плакучих ив. Особенно красивы и величественны были ивы. Любой пейзажист пришел бы в восторг, увидев такие деревья.

Эстансия включала несколько строений, объединенных наподобие замка. Сперва мы въехали на просторный двор, с трех сторон обнесенный высокими стенами. В передней стене помещались ворота. С четвертой стороны двор ограждало длинное двухэтажное здание. Это был господский дом.

Двор содержался в большой чистоте, что в этих краях редкость. Здесь стояли многочисленные громоздкие телеги, запряженные волами. Вокруг резвилось несколько жеребят. Слуги занимались различной работой. Мы пересекли двор и остановились возле двери, что вела в дом.

Слуги посмотрели на нас, изумленно переглянулись, а затем поспешили навстречу, чтобы приветствовать нас. Их вежливость удивила меня. Они почти благоговейно кланялись Монтесо, стоявшему перед ними босиком и в лохмотьях и расспрашивавшему их:

— Сеньор дома?

— Нет, — ответил один из пеонов. — Он поехал во Фрай-Бентос из-за того последнего стада, что мы туда отправили.

— А сеньора?

— Дома с сеньоритой.

— Доложи обо мне!

Пеон направился в дом. Монтесо приказал остальным:

— Пусть наши лошади пасутся, а вот за этой гнедой нужен особый присмотр. Она пусть ни в чем недостатка не знает!

Прозвучало это так, словно он тут командовал. Его спутники разошлись в разные стороны. Меня же он повел в дом. Мы поднялись по лестнице, устланной широким ковром. Дверь наверху открыл пеон, посланный Монтесо в дом. Мы вошли и оказались перед двумя дамами, наверняка матерью и дочерью. Монтесо от всего сердца приветствовал обеих, даму он поцеловал в руку, а девушку в щечку, как принято лишь среди родственников. К своему изумлению, я услышал, что она назвала его дядей. Итак, он приходился братом хозяину эстансии, а тот, судя по всему, был одним из самых богатых людей в стране.

Монтесо представил меня, затем повел меня в комнату, которую мне предстояло занять. Как же я был поражен, увидев это жилье, состоявшее из прихожей, жилой комнаты, спальни и ванной. Обставлены они были с поистине аристократическим вкусом. Йербатеро весело улыбнулся, заметив мое удивление.

— Нравится ли вам здесь, сеньор? — спросил он.

— Что за вопрос! Да это настоящий дворец!

— Дворец? Что вы! Обычная эстансия сборщика чая.

— Эстансия сборщика чая! Сеньор, у меня возникли подозрения, которые…

— Которые, может быть, и верны, — признался он. — Я, как и мой брат, — бедные сборщики чая. Мы были людьми честными, работящими и бережливыми. Нам посчастливилось, и мой брат женился на богатой девушке. Мы купили эту эстансию. Он управлял хозяйством, а я стал его компаньоном. Под влиянием жены он превратился в элегантного кабальеро, но мне больше нравятся глушь, пампа, сельва, и этой своей любви я остался верен. Каждый год в течение восьми или десяти месяцев я собираю чай, но en gros[85], сеньор, потом всегда приезжаю отдохнуть на эту эстансию. Все, кого я приглашаю с собой, считаются членами нашей семьи. Значит, держитесь так, словно вы родились здесь и такой же хозяин тут, как и я. Сколько вам потребуется времени, чтобы стряхнуть дорожную пыль?

— Через полчаса я в вашем распоряжении.

— Тогда я зайду за вами потом. Раз я дома, мне надо переодеться. Привычное вам облачение я надеваю, лишь когда разъезжаю по стране. Надо мной смеются, порой меня даже бранят, но в роли бедного йербатеро я чувствую себя лучше всего.

Он вышел. Воистину он оригинал. Только теперь мне стало понятно, почему за ужином в Монтевидео мы пользовались серебряными приборами и распивали шампанское. Кто бы подумал такое, видя, как я прошу его принять смехотворные для такого богача две сотни талеров!

Конечно, я воспользовался ванной. Переменить одежду я не мог. Когда я вернулся в комнату, то обнаружил роскошный курительный прибор, незаметно поставленный для меня возле бархатной козетки[86]. Там был настоящий кубинский табак, и я тотчас взялся за дело. В это время постучали, и в проеме распахнутой двери возникло смеющееся лицо Монтесо, затем показался и он сам. Теперь он, конечно, выглядел совсем по-другому. На нем был салонный костюм из тончайшей черной ткани, белый жилет и лакированные туфли. Из кармана, где лежали часы, свешивалась цепочка с большим брелоком. Монтесо тоже принял ванну и, по здешней моде, подстриг свою окладистую бороду.

— Ну, как вам теперь нравится ваш знакомец йербатеро? — спросил он.

— Очень приятный кабальеро!

— Вы находите? Но меня это стесняет. Завтра утром, когда я буду показывать вам наши стада, вы опять увидите меня прежнего. А теперь я забираю вас с собой. Мы пообедаем в саду.

Вслед за ним я спустился по лестнице, прошел по широкому, с высоким потолком коридору, по внутреннему дворику и очутился в саду. Это был цветник, какого я не ожидал здесь встретить. Смеркалось, и потому я не смог его как следует осмотреть, но благоуханье цветов обволакивало нас, а верхушки деревьев тихо шелестели над нами свою песню.

Обед проходил в большой крытой беседке, освещенной висячей лампой. Стол, казалось, вот-вот обломится под грузом яств, водруженных на него. Жаркое весом не менее пятнадцати фунтов соблазняло нас своим чудесным ароматом. Из серебряных ведерок со льдом выглядывали золотистые горлышки бутылок. Но милее всего мне была та искренняя доброта, с которой нас принимали обе дамы.

Йербатеро очень хорошо меня отрекомендовал. Тем не менее уважение, выказанное мне, вовсе не походило на то шумное и назойливое подобострастие, с которым меня встречали вчера в Сан-Хосе. Здесь, у этих добрых людей, я чувствовал себя по-настоящему легко.

Из угла сада доносились громкие радостные голоса и звонкие удары стаканов.

— Слышите? — сказал Монтесо. — Это мои йербатеро. Как у меня дела идут, так и у них; если я голодаю, то и они щелкают зубами. Отличные ребята, на них можно положиться! Вы тоже их скоро узнаете.

Мы рассказали обо всем: и о том, как познакомились, и о том, что пережили до сегодняшнего дня. Вошел один из пеонов и сообщил, что прибыл незнакомый господин, лейтенант кавалерии. Он хотел бы поговорить с сеньорой, поскольку самого хозяина нет дома. Госпожа позволила незнакомцу войти.

Когда он вошел, мы узнали, что он получил задание закупить определенное количество лошадей. Он захватил с собой деньги, чтобы тотчас оплатить покупку, что было весьма кстати. К сожалению, он узнал, что сеньора Монтесо нет дома, и его искренне огорчало, что придется уехать, не выполнив поручения.

— Завтра утром мой муж наверняка вернется, пусть даже после обеда, — пояснила она. — Сеньор, если вам разрешено задержаться до завтрашнего дня, я буду только рада принять вас у себя.

— Гм! — задумчиво ответил он. — Времени у меня хватит, но так и так утро пропадет.

— Ну, в таком случае, — вмешался Монтесо, — с утра я буду в вашем распоряжении. Я — брат хозяина и одновременно его компаньон, поэтому имею право заключать сделки от его имени.

— Раз так, то утром я, разумеется, приеду к вам.

— Приедете? Позвольте? Вы останетесь у нас!

— Это невозможно, сеньор. Я не смею вас обременять; это мне в наказание за то, что так поздно приехал.

— Ба! Мы вас не отпустим, сеньор. Или, может быть, вы считаете обитателей эстансии Дель-Йербатеро неспособными на такую бесцеремонность.

— Нет, конечно, нет. Но я не могу принять ваше любезное приглашение, потому что я не один, со мной пятеро моих кавалеристов, которые понадобятся мне, если сделка состоится.

— Пустяки, на эстансии может разместиться гораздо больше народу, и это вовсе нас не стеснит. Разрешите, я займусь этим!

Он вышел, а лейтенанту пришлось сесть за стол и разделить с нами трапезу. Он старался держаться учтиво. И все же он мне не нравился. В чем была причина, я и сам не знал. Он был старше, гораздо старше, чем подобает лейтенанту; пожалуй, ему перевалило за сорок. Но причина моей антипатии была все же не в этом. Все его лицо, вплоть до самых щек, заросло окладистой бородой, густые брови срослись на переносице. Взгляд был колючим, как он ни старался его смягчить. Его форма напоминала мундир зуава[87] и изготовлена была из грубых тканей. Мне казалось, что незнакомец был не похож на офицера, хотя, может быть, только потому, что я не знал здешнюю жизнь и все измерял мерками строгой, так называемой «молодцеватой» выправки немецких офицеров.

Однако он произвел похожее впечатление и на остальных. Беседа застопорилась. Хотя лейтенант изо всех сил старался понравиться нам, это у него не получалось. Внезапно нас охватила какая-то скованность.

Свои слова он адресовал в основном мне. Казалось, именно я интересовал его больше всего. Он расспрашивал о моей родине, о тамошней обстановке, и его вопросы были глупы. Человек этот был в высшей степени невеждой. Но если я обращался к нему с назидательной репликой, то он, сверкнув своими темными глазами, так поглядывал на меня, словно я совершил смертный грех. Вовсе не удивительно, что беседа в конце концов увяла. Да и вся атмосфера радости, царившая этим вечером, померкла из-за нашего гостя.

Он, пожалуй, почувствовал это, ибо поднялся и попросил разрешения удалиться, сославшись на то, что очень утомлен. Казалось, он вообще не понимал, какую бестактность допускает. Но был наказан за нее: сеньора лишь холодно кивнула ему на прощание, а Монтесо позвонил пеону и приказал ему отвести лейтенанта в его комнату.

Когда он ушел, все облегченно вздохнули. Однако лишь после некоторой паузы йербатеро спросил меня:

— Ну, сеньор, как вам нравится наша кавалерия?

— Этот лейтенант — типичный ее представитель?

— Слава Богу, нет. Я не понимаю, как подобного человека можно направить для покупки новых лошадей. У меня нет желания торговаться с ним. Скорее всего, я заломлю такую цену, что он сразу же уедет отсюда.

— Тебе надо было бы сделать это до того, как он уселся за стол, — улыбнулась дама. — Давайте забудем это недоразумение и снова станем веселы как прежде.

Так мы и сделали. Мы просидели до полуночи, признавшись напоследок друг другу, что нам давно не выпадало такого чудного вечера. Монтесо взял обеих дам за руки, а я подал руку сеньоре, и мы еще с четверть часа гуляли в саду. Затем йербатеро отвел меня в мою комнату.

Утром я услышал, что в саду снова собираются пить шоколад, и спустился туда. Вероятно, я пробудился раньше всех и потому никого не застал в беседке, хотя на столе уже стояла посуда. Тогда я прошелся в самый конец сада. Там виднелось несколько ступенек, которые вели в небольшую беседку, расположенную на уровне верхнего края стены, что огораживала сад. Оттуда можно было выглянуть за ограду, посмотреть на раскинувшиеся вокруг пастбища и бродившие по ним стада. Я поднялся по ступеням, уселся наверху и окинул взором совершенно неромантический пейзаж. Я провел там всего две или три минуты, как вдруг услышал шаги в саду, они приближались к моему убежищу. Беседка густо заросла зеленью, поэтому меня не было видно; я же, выглянув в просветы между листвой, увидел двух грязных, бородатых парней, стоявших неподалеку и очень оживленно беседовавших между собой. Они были одеты в красные чирипы и пончо в красную и синюю полоску, на головах у них виднелись красные шапки, а на ногах — сапоги без подметок, но с крупными колесиками на шпорах.

Конечно же, это были двое из тех пятерых кавалеристов, что приехали вместе с лейтенантом. Мне не слышно было, о чем они говорили, поскольку они переговаривались вполголоса. Они не спеша подошли к моему убежищу и стали подниматься по ступенькам. В пылу беседы они на несколько мгновений остановились. Я уже мог расслышать слова одного из них:

— Да робеть-то зачем, мы ведь ничуть не рискуем.

— Я знаю это не хуже тебя, мне даже в голову не приходит бояться. Я только одно хотел сказать: что дело потруднее, чем мы думали.

— Все из-за этой перемены, случившейся с йербатеро?

— Да. Кто бы мог предположить, что он брат и компаньон хозяина эстансии! Потому все меняется. Покупка лошадей…

Он испуганно замер: в этот момент они вошли в беседку и увидели меня. Их загорелые обветренные лица стали еще темнее, потому что они покраснели.

— Простите! — выдавил один из них. — Мы не знали, что здесь кто-то есть, сеньор.

Я ответил им резким взглядом, это еще больше их смутило, они повернулись и пошли.

— Черт возьми! — снова услышал я. — Кто мог предположить, что этот…

Дальше я не мог ничего разобрать, поскольку они очень быстро удалились. То, что я услышал, заставило меня серьезно призадуматься. Они не сказали, собственно, ничего настораживающего; но тревога у меня все-таки появилась. Было такое ощущение, словно нам или, по крайней мере, мне грозит какая-то опасность.

Я подождал еще немного, а потом снова спустился в сад. По пути я наткнулся на Монтесо и поведал ему о небольшой интермедии[88], слово в слово повторив услышанное.

— Это встревожило вас? — спросил он.

— Конечно, сеньор, согласитесь, что это очень странно!

— Да? Я не нахожу.

— Но они говорили о риске!

— Покупка лошадей всегда связана с риском.

— Но они ведь считают, что дело осложнилось из-за того, что вы совладелец эстансии.

— Это потому, наверное, что они думают, что я, как опытный йербатеро, назначу более высокую цену, чем мой брат.

— А я считаю, что их слова надо истолковать совершенно иначе. Не мог ли мнимый комиссар опять приложить руку к этому?

— Хотел бы я знать как! Однако вы все видите в черном цвете. Стоило пробудиться вашей недоверчивости, как ничто, кажется, не может ее успокоить. Теперь в самых простых вещах вам мерещится опасность. Ваши подозрения необоснованны. Поверьте мне! Вот идет моя невестка с дочерью и офицером. Я прошу вас, не смущайте их простые души своими подозрениями!

Монтесо был одет не так, как накануне вечером. Мы хотели совершить прогулку верхом, и потому он выбрал свой старый костюм. Разве что сапоги служили намеком на то, что он хозяин эстансии.

Поскольку никто из нас не выказывал симпатии к офицеру, то завтрак прошел почти молча. Единственный короткий разговор свелся к напоминанию, что Монтесо сейчас покажет покупателю табуны, а я буду сопровождать его.

Лицо лейтенанта нравилось мне сегодня еще меньше вчерашнего. Прежде чем мы тронулись в путь, я зашел в свою комнату. Я не хотел встречать опасность безоружным. Ружье я, конечно, не мог взять с собой. Нож или, точнее, два ножа были у меня за поясом. Они не бросались в глаза, в этой стране каждый непременно носит с собой нож. К ножам я добавил оба своих револьвера, но их я решил припрятать. Я поднял голенища сапог и, дважды скатав их, сунул в отвороты по пистолету, там они лежали теперь, как в тайнике. Потом я спустился на наружный двор, где наготове стояли лошади.

Кавалеристы уже сидели верхом. В этом не было ничего странного, поскольку им приходилось сопровождать своего офицера. Но одного из них не было видно. К сожалению, этому важному обстоятельству я не придал тогда никакого значения. Позже выяснилось, что этого человека выслали вперед, чтобы подготовить сеть, в которую мы должны были попасть.

Мы тронулись в путь. Впереди ехали Монтесо, лейтенант и я, позади нас солдаты. Теперь я получил повод удивиться: сколькими же стадами владели оба брата! Частью стада находились на больших выгонах, отделенных друг от друга изгородями, частью резвились на открытых просторах под присмотром гаучо и пеонов.

Офицер объяснил, что выберет животных, лишь осмотрев все табуны. Итак, мы ехали от одного пастбища к другому, все больше удаляясь от эстансии. Я был начеку. Монтесо заметил это и, улучив момент, когда его слова не могли услышать другие, задержал свою лошадь рядом с моей и спросил:

— Вы все еще встревожены, сеньор?

— Да.

— Солдаты ничем нам не смогут навредить, даже если на самом деле замышляют что-то недоброе. Достаточно мне свистнуть, и все мои гаучо ринутся ко мне на помощь!

— Это единственное, что меня успокаивает.

— Так отбросьте свой страх!

— Страх? Вот еще!

К нам подъехал лейтенант. Монтесо сказал нам, что мы достигли загона, где находились лучшие, самые норовистые из его лошадей. Изгородь здесь была плотнее и выше, чем где-либо. Вход сюда прикрывали крепкие деревянные ворота; их пришлось отодвинуть, чтобы попасть внутрь.

Тут мы увидели лошадей, еще не объезженных, ни у одной не было отметин от шпор. Среди них были отличные экземпляры; и все же ни одну из этих лошадей я бы не променял на свою гнедую. Вообще, я заметил, что лейтенант уделял моей лошади особое внимание, что было мне неприятно. Он заявил, что не может здесь ничего купить, потому что лошади слишком дикие и не годятся для эскадрона. Итак, мы покинули и это пастбище, лежавшее, пожалуй, в часе езды от эстансии. Несколько гаучо проводили нас к выходу. Мы выехали на открытое место и поскакали вдоль изгороди из кактусов, направляясь к последнему табуну. Нам надо было обогнуть угол изгороди. Едва мы намеревались это сделать, как я увидел кавалериста, приближавшегося к нам с другой стороны.

— Стой! — крикнул я. — На месте!

Но тут лейтенант так хлестнул мою лошадь плеткой, что та вырвалась вперед на несколько корпусов. Прежде чем я смог ее остановить, нас окружило никак не меньше полусотни всадников, ринувшихся из-за изгороди. Все они были в той же самой, описанной мной форме или, вернее, одежде, какую носили спутники лейтенанта. Дерзкие оборванцы, которых можно было принять скорее за разбойников, чем за солдат.

Они поджидали нас за оградой из кактусов. Солдат, чье отсутствие я заметил, уехал, чтобы известить их, когда мы прибудем, теперь это было ясно.

Они обступили нас, вплотную наши лошади едва могли двигаться. Поэтому я крикнул:

— Что это значит? Назад!

— Вы у нас в плену! — ответил их главарь.

— Почему?

— Вы узнаете об этом.

— Тогда хоть расступитесь, чтобы можно было разговаривать! Посторонитесь!

Я поднял лошадь на дыбы и пятками ударил ее по бокам. Животное взвилось вверх, и я резко развернул его вполоборота. Затем, опустившись на передние ноги, лошадь быстро лягнула задними, освобождая мне путь, ведь всадники, стоявшие рядом со мной, расступились.

— Эй! — крикнул им главарь. — Перекройте ему дорогу! Вперед галопом!

Это было очень умно с его стороны. Его отряд мгновенно пришел в движение и увлек нас с собой. Мы помчались галопом, и мне, оказавшемуся в самой гуще этой плотной толпы, было уже не выбраться оттуда. Я едва улучил время, чтобы глянуть на Монтесо. Тот был настолько поражен, что даже забыл кинуть клич своим гаучо. Впрочем, и это бы ничего не изменило. Все равно перевес был бы на их стороне.

Отряд стремительно летел вперед. Как ни пытался я остановиться или выбраться из этой лавы, все было напрасно. Я слышал брань и проклятия, исторгаемые Монтесо. Никто не отвечал ему. Я, наоборот, не говорил ни слова; наконец я перестал противиться происходившему и спокойно помчался вместе со всеми. Мы уносились все дальше и дальше, избегая приближаться к поселениям. Лишь одинокие гаучо или пеоны, застигнутые где-нибудь в поле возле лошадей, окидывали нас удивленными взорами.

Так прошло полчаса. С лошадей струился пот. Теперь они бежали рысью; нас по-прежнему окружали плотным кольцом. Я повнимательнее пригляделся к кавалеристам. Формы как таковой у них все-таки не было, правда, все они носили пончо и чирипы кричащих расцветок, но, если не считать двух этих предметов одежды, каждый был экипирован на свой лад. У некоторых имелось огнестрельное оружие, другие располагали лишь пиками. Кроме того, у всех, без исключения, были лассо и болас. Даже если принять во внимание обстановку, царившую в стране, где я находился, то все равно этих людей, скорее, следовало бы счесть сбродом авантюристов, нежели регулярным кавалерийским отрядом. Главарь их был облачен в весьма причудливый, кричащий костюм; у него не было никаких знаков отличия. Он выглядел прямо как Ринальдини[89].

Монтесо находился позади меня. Наконец ему удалось оказаться рядом со мной.

— Что вы скажете об этой подлости, сеньор? — спросил он меня, сопя от волнения.

— Ничего! — коротко ответил я.

— Я распоряжусь строго наказать этих людей!

— Пока что это невозможно. Если бы вы только меня послушались!

— Пожалуйста, не надо упреков! Как только мы сделаем остановку, я поговорю с ними. Эти негодяи должны проникнуться к нам уважением!

Нам не запрещали переговариваться, но громко посмеивались над бессильными угрозами Монтесо. Он был уверен, что самое лучшее для нас — оказать, насколько возможно, сопротивление. Я отсоветовал ему. Пока ведь мы вообще не знали, чего от нас, собственно, хотят добиться. В лучшем случае нам вопреки желанию пришлось бы прогуляться по степи, да и только. В худшем случае дело тоже ничем опасным кончиться не могло, мы ведь не преступники. Я высказал Монтесо эти доводы и успокоил его, удержав хотя бы от бесполезного сопротивления.

Мы преодолели довольно большое расстояние, когда лошадям наконец позволили перейти на шаг. Теперь можно было поговорить. Поэтому я обратился к главарю:

— Сеньор, когда вы объявите нам цель нашей поездки?

— В лагере, — коротко ответил он. — А теперь замолкните! У меня нет настроения отвлекаться на вас в дороге!

Это прозвучало очень грубо, так орут только на бродяг и мерзавцев. Я ответил ему тем же тоном:

— Я попрошу вас быть повежливее! Вы не с батраком имеете дело!

— О том, кто вы такой, мы еще поговорим, а сейчас, если вы не замолчите, я велю вас связать.

Я умолк. Монтесо бешено заскрежетал зубами.

Впереди показались горы, то есть то, что в этих краях называют горами: гряда холмов с разбросанными на них скалами. Когда мы достигли их, то увидели по другую сторону реку, вытянутую как будто буквально по струнке.

— Это река Рио-Йи, немного ниже она впадает в Рио-Негро, — пояснил Монтесо. — Там, внизу, — лагерь.

По обе стороны реки тянулась узкая полоска из редких деревьев и кустов. Назвать ее лесом, пожалуй, было нельзя. Справа вдали я увидел ранчо. Вся остальная местность казалась совершенно пустынной. Не было видно даже ни одною стада.

Когда мы спустились вниз и приблизились к реке, я увидел всадника, медленно ехавшего навстречу. Я узнал его; Монтесо тоже, он спросил меня:

— Видите этого мерзавца? Узнаете, кто он?

— Comisario criminal. Я чувствовал, что без него тут не обошлось.

— Будь у меня ружье, я б его подстрелил.

— Что толку об этом сожалеть? Это пока немыслимо. Помолчим.

Мошенник очень почтительно приветствовал главаря. Он назвал его майором. Нас же он не удостоил даже взглядом, хотя его лицо прямо-таки сияло от удовольствия. Разумеется, он развернулся и поехал вместе с нами к реке. Там, под деревьями, они остановились и спешились.

Почва здесь была топкой, именно поэтому мы нигде и не видели пасущихся животных. Конечно, нас все еще окружали плотным кольцом, но мне хорошо было видно реку. Она была не слишком широка, но казалась глубокой.

Мы тоже оставили седла. Место, где мы очутились, выгодно отличалось от окрестностей, потому что оно было сухим и песчаным. И все же для лагеря оно не годилось. Кому захочется оставаться в болоте со зловонными испарениями и тучей всевозможных насекомых! По этой причине доблестная кавалерия, наверное, не собиралась здесь надолго задерживаться и наша участь, соответственно, должна была решиться здесь.

Кустарника тут не было, и места вполне хватило, чтобы люди, а также их лошади образовали сплошной круг, в середине которого очутились мы оба. Несколько лошадей было расседлано. Седла положили на песок, дабы они послужили сиденьями тем господам, что намеревались судить нас. Судьями стали майор, лейтенант и три других молодчика, которых, как мы услышали, именовали капитаном, старшим лейтенантом и сержантом. Бравый комиссар остановился возле них. Монтесо был крайне взволнован. Как только мы спрыгнули с лошадей, он попытался излить всю свою ярость, но я упросил его помолчать пока и подождать, что же произойдет и в чем нас обвинят.

Итак, мы стояли вдвоем и спокойно смотрели на то, как пятеро сеньоров уселись наземь и с превеликим трудом придали чертам своего лица важное выражение. Майор строгим голосом начал говорить:

— Вы, помнится, спрашивали, зачем вас везут сюда. Вы обвиняетесь в мятеже и государственной измене.

Он полагал, судя по гримасе на его лице, что этими словами прямо-таки уничтожит нас. Монтесо чуть было не рассмеялся, но я кивком приказал ему молчать и ответил офицеру:

— Кто выдвинул против нас это обвинение?

— Этот сеньор, — он показал на «полицейского инспектора».

— Это немыслимо. Обвинение не может быть выдвинуто отдельным человеком. Человек, о котором вы говорите, мог бы, самое большее, выступать в качестве свидетеля на суде.

— Именно это он и делает. А суд — это мы, причем военный суд.

— Предположим, но в данном случае вы некомпетентны. Я — иностранец, но все же знаю, что в случае мятежа и государственной измены приговор должен выноситься присяжными заседателями, а в более высокой инстанции — кассационным судом.

— Мы не нуждаемся в вашим одобрении!

— Нет, позвольте! Даже у преступника есть его неотъемлемые права, называть человека виновным можно лишь тогда, когда он будет изобличен в преступлении.

— Мы изобличим вас!

— Сомневаюсь. Будь у меня оружие, я бы вообще не стал разговаривать с вами.

Я сказал это с определенным умыслом. Нельзя было допустить, чтобы эти молодчики обыскивали меня. Я начал догадываться, что дело миром не кончится. Но что могли сделать мы вдвоем против более чем полусотни человек?

Но что-то подсказывало мне, что этих сеньоров можно перехитрить.

Итак, я сделал вид, что у меня нет никакого оружия.

— Да, ружей у вас нет! — удовлетворенно отметил он. — А ваши ножи вы сейчас отдадите.

— Нет, я их не отдам! Вы не имеете права требовать их у меня.

— Что мы решили сделать, то и сделаем, и спрашивать не будем, нравится вам это или нет. Возьмите у них ножи!

Этому приказу повиновались несколько солдат. Они подошли и протянули к нам руки. Монтесо отказывался отдать нож, но его схватили и отняли оружие силой. Я отдал им оба своих ножа, не доводя дело до столкновения. И все три ножа майор тут же сунул себе за пояс. Потом заявил:

— Я начинаю допрос и надеюсь, что вы ответите мне честно. Начнем со свидетеля. Сеньор Каррера, в чем вы обвиняете обоих этих людей?

— В покушении на убийство, нанесении телесных повреждений, мятеже и заговоре.

— У вас есть доказательства?

— Да, и неопровержимые.

— Тогда дела у пленников плохи. Итак, рассмотрим вначале покушение на убийство. Где это произошло?

— В Монтевидео, три дня назад.

— Кого намеревались убить?

— Моего двоюродного брата. Этот немец напал на него вечером возле дома органиста. К счастью, тому удалось убежать. Затем оба обвиняемых проследовали к братану домой; он жил у одного из своих друзей. Там они напали на него, связали и избили до полусмерти.

— Есть тому очевидцы?

— Да. Я могу назвать их имена, но ведь они живут в Монтевидео.

— Ничего страшного. Нам они все равно не нужны, нам некогда их дожидаться. Впрочем, я убежден, что вы сказали чистую правду, сеньор Каррера, ведь по ним обоим сразу видно, какого они поля ягоды… Что вы теперь скажете по поводу обвинения?

Этот вопрос был адресован уже нам. Меня нисколько не взволновали эти «признания». Но Монтесо не был так спокоен. Он сделал несколько торопливых шагов в сторону майора и возразил:

— Что мы скажем? Ничего, кроме лжи, этот человек не выдвигает против нас. Не мой друг напал на того человека — все происходило совсем наоборот.

— Так! Вы можете это доказать?

— Конечно. Мой спутник может сейчас в этом поклясться.

— Так не пойдет. Ведь обвиняемый не может быть свидетелем по собственному делу.

— Тогда может поклясться органист, возле дома которого это случилось и который был свидетелем происшедшего.

— Органист здесь?

— Нет. И вы знаете это так же хорошо, как и я.

— Тогда он не может свидетельствовать.

— Я требую, чтобы его доставили!

— У нас нет времени на это, сеньор. Впрочем, он нам совсем не нужен, ведь мы и без того знаем, что вы виновны.

— Ничего вы не знаете и не можете знать!

— Не смейте на меня кричать! Я — председатель военного суда и заставлю вас вести себя как подобает!

Это окончательно разъярило Монтесо.

— Я достаточно прилично себя веду в отличие от вас! — выкрикнул он. — Этот человек дает показания против нас, а мы оспариваем его утверждения. Его свидетели, как и наши, находятся в Монтевидео. Следовательно, речь идет лишь о субъективном мнении. К тому же нас двое против одного!

— Но он готов поклясться, что не лжет.

— Мы готовы присягнуть, что он лжет.

— Поскольку вы обвиняемые, то не можете принести присягу.

— Тогда идите к черту!

— Я предупреждаю вас, — выкрикнул взбешенный майор. — Если вы еще раз позволите себе подобное, я прикажу вас поколотить.

— Только попробуйте! Я заявлю на вас в полицию!

— Вот потеха! У вас на это нет времени. Вообще — понимаете? Вы изобличены и будете казнены — расстреляны или утоплены!

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Вам не удастся доказать свою невиновность.

— Но при таком подходе к правосудию, как у вас, вообще ничего нельзя доказать! Но даже вы, наверное, понимаете, что до принятия решения должны быть выслушаны свидетели.

— На это нет времени, и, значит, это не нужно.

— Ладно, тогда имейте в виду, мы заявляем категорически: сеньор Каррера лжет.

— А мы вам не верим. Иностранец действительно собирался заколоть его друга.

— Допустим! Ну а я что при этом делал?

— Ничего. Но затем вы пошли в дом потерпевшего, напали на него и жутко избили. Вы отрицаете это?

— Нет.

— Значит, вы признаете себя виновным в нанесении телесных повреждений?

— Нет. Мы наказали негодяя. Правда, при этом немножко пострадала его шкура, но это было всего лишь несколько царапин. Если вы считаете это телесными повреждениями, ладно, считайте. Но кто меня посмеет осудить на смерть из-за того, что я отдубасил одного негодяя?

— Мы, сеньор! И перестаньте наконец врать и препираться. Обещаю вам, что ваша казнь будет как можно более тихой и деликатной.

— Вот дьявол! Деликатной, неделикатной — что за чепуха! То, что вы называете казнью, я объявляю убийством.

— Мы обязаны судить вас по законам военного времени!

— Еще чего! Я не позволю вам обращаться со мной как с военным преступником.

— Связать его!

Человек пять-шесть кавалеристов бросились к йербатеро. Он отбивался, но безуспешно. Ему связали руки за спиной. Он ругался на все лады. Я подал ему знак, бросил несколько предостерегающих слов, однако тщетно. Он призывал меня помочь ему освободиться от пут, но я ничего не стал делать, и он начал бранить и меня. Он разбушевался до того, что ему вдобавок связали еще и ноги и уложили на песок. В уме я уже прикинул варианты возможного сопротивления, и все они были бы глупостью, потому что численный перевес противника был слишком велик.

Их ножей и пик я не опасался, ружей и лассо — тоже, но вот болас были для нас крайне опасны. Если бы мы, пытаясь убежать, и оставили этих людей за спиной, то что бы мы сделали против полусотни болас, полетевших бы нам вслед!

Не оставалось ничего иного, кроме как вести себя спокойно и расчетливо. На Монтесо мне уже не приходилось рассчитывать. Я напряженно размышлял: что же делать?

И тут майор обратился ко мне:

— Надеюсь, вы все поняли? Сопротивление бесполезно. Покоритесь судьбе!

— Покориться неизбежной судьбе не стоит большого труда, сеньор. Но пока я не убедился в ее неизбежности, я не могу покориться.

— Но вы же проиграли! Это же ясно!

— Отнюдь! Вы действуете противозаконно. Я готов дать показания и поговорить с вами как кабальеро с кабальеро, но тем не менее все равно считаю вас некомпетентным.

— Это неважно. Главное, чтобы вы не доставили трудностей ни нам, ни себе. Итак, вы согласны признать себя виновным в покушении на убийство?

— К сожалению, не могу вам в этом угодить, сеньор. Я не пытался убивать человека.

Он достал из сумки несколько сигарет, зажег одну для себя, протянул мне другую и сказал:

— Вы же обещали вести себя как кабальеро. Пожалуйста, возьмите эту сигарету! Она придется вам по вкусу, сорт хороший. Итак, вы сделаете признание?

Я зажег от его сигареты свою, затем с благодарностью поклонился и ответил:

— Если бы я и сделал признание, то его следовало бы предварить различными процедурами, которые пока не проведены.

— Пожалуйста, поведайте нам, что мы позабыли!

— Я повторю, что не считаю вас компетентным. Но дело даже и не в этом, в любом случае стороны должны знать друг друга. Обвиняемые должны узнать, кто их судит; следует назвать имена судей и имена возможных свидетелей. Должны присутствовать общественный обвинитель, прокурор; у обвиняемых должны быть защитники. Короче говоря, суд не правомочен. Сожалею, но это так.

— Я тоже, сеньор, об этом сожалею, но обстоятельства складываются так, что у нас нет времени на соблюдение формальностей, которые, по счастью, играют лишь второстепенную роль. На вас поступил донос, и мы приговариваем вас к смерти. Это — главное, все остальное — пустая трата времени. Но я признаю, что вы ведете себя гораздо более корректно, чем ваш спутник, и потому я пойду навстречу вашим пожеланиям. Я — Кадера, майор национальной гвардии. Слышали ли вы когда-нибудь мое имя?

— К сожалению, нет, но я нахожусь в этой стране лишь несколько дней.

— Ничего страшного, зато теперь вы познакомитесь со мной лично. Представить ли вам моих коллег?

— Спасибо! Вашего имени мне вполне достаточно, сеньор!

— Я рад! Я вижу, что теперь вы в самом деле смотрите на происходящее глазами кабальеро. Мне чрезвычайно жаль отдавать приказ о казни человека столь образованного, столь даровитого, как вы, но я надеюсь, что вы простите меня за то, что я вынужден исполнить свой долг.

— И я чрезвычайно сожалею, что должен огорчить вас тем, что по-прежнему считаю мою казнь чем-то очень сомнительным.

— Я прошу вас отказаться от вашего заблуждения, сеньор. Решено, что вы должны умереть, поскольку ваше преступление налицо.

— Тогда я прошу вас назвать имя человека, давшего показания против нас.

— Это сеньор Матео Сарфа, которого вы уже знаете.

— Он, наверное, коммерсант?

— Да, но это было в прошлом. Теперь он не имеет определенных занятий и живет на проценты с капитала.

— Я так и подумал. Значит, он не исполняет обязанности comisario criminal? Он нам солгал!

— Это не имеет значения. Он донес о случившемся, не умолчал ни о чем. Итак, я удовлетворил ваши пожелания, теперь нужно установить личности обвиняемых. С вашим спутником я пока что не намерен возобновлять разговор, он оскорбил меня и в моем лице весь военный суд. Но вы человек воспитанный, благородный, скажите мне, кто он такой и как его имя?

— Это сеньор Маурисио Монтесо, совладелец эстансии Дель-Йербатеро, той самой, откуда вы нас похитили.

— Вы ошибаетесь, сеньор. Ваш спутник вовсе не тот, за кого себя выдает.

— Это он. Я свидетельствую.

— Ваше свидетельство здесь ничего не значит, поскольку вы сами обвиняемый. Ваш товарищ — простой йербатеро, заговорщик, слонявшийся по Монтевидео. Он обманул вас. Перейдем лучше к вашей персоне. Вы утверждаете, что вы иностранец и находитесь в нашей стране всего несколько дней. Вы можете это доказать?

— У меня есть паспорт.

— Попрошу вас его показать.

Отдавать ему в руки свое удостоверение я рисковал, оно вполне могло не вернуться ко мне. Он прочитал его, сложил и, как я и предполагал, прикарманил его. Затем спросил:

— Стало быть, этот документ ваш?

— Да. Я не имею обыкновения путешествовать с чужими документами в кармане.

— И, значит, вы в самом деле тот, за кого себя выдаете?

— Разумеется.

— Я верю вам, потому что вы не похожи на лжеца. Но у вас при себе есть еще какие-то предметы. Возможно, вы знаете, что у обвиняемого не должно быть в карманах ничего. Мне придется попросить вас предъявить мне все ваши вещи. Передайте деньги!

Я подал ему бумажник, а также кошелек.

— Трус! — услышал я злобное замечание Монтесо.

Я, естественно, не обратил внимания на это слово, но зато приметил место, куда майор препроводил мои деньги. Он сунул их во внутренний нагрудный карман своего синего форменного мундира, увешанного без всякой меры золотыми позументами.

— Как я вижу, у вас есть и часы, — продолжил он. — Вы понимаете, что мне придется их также отобрать у вас.

— Вот они, — послушно ответил я.

Он сгреб их в наружный карман мундира, промолвив удовлетворенным тоном:

— Есть ли у вас еще какие-то предметы, которые мне придется конфисковать?

— Мне нечего больше предоставить в ваше распоряжение. Теперь вы владеете всем моим имуществом.

— И вашим оружием тоже, — кивнул он. — Вы убеждены теперь, что целиком и полностью находитесь в нашей власти?

— Сознаю это.

— Это меня радует, теперь я смею ожидать, что вы покоритесь своей судьбе. Формальности, о которых вы упомянули, соблюдены, и мы можем перейти к делу. Я повторяю свой вопрос: считаете ли вы себя виновным в покушении на убийство?

— Об этом не может быть речи, поскольку убить намеревались именно меня.

Я вкратце рассказал, как все было, но люди слушали меня краем уха. Они потешались надо мной, когда я передавал майору деньги и часы. Кто же на самом деле был передо мной, солдаты или разбойники с большой дороги? Сам майор почти не слушал меня. Когда я закончил, он спросил:

— И вы утверждаете, что сказали правду?

— Да. Я могу поклясться в этом.

— Как обвиняемому вам не положено клясться. Заслушаем теперь свидетеля противной стороны.

«Комиссар» последовал этому призыву, заявив:

— Все, что говорит этот иностранец, — ложь. Он напал на моего друга, и, когда тот спасся бегством, он вместе с йербатеро преследовал его вплоть до самого дома. Там беднягу и избили до крови.

— Но не по моему распоряжению. Сеньор Монтесо подтвердит, что я был вдалеке, когда избивали того человека. Вскоре я вернулся, чтобы положить этому конец.

— Ложь, бесстыдная ложь!

— Вы слышите? Свидетель объявляет ваши слова ложью, — сказал майор.

— Конечно, у него есть свои причины на это, и все зависит теперь от того, кому вы верите, мне или ему.

— Конечно, ему.

— Однако вы уже говорили, что я не похож на лжеца.

— Это было сказано лишь по поводу того предмета, о котором мы говорили тогда.

— Но вы же сами согласились, что свидетель — лжец. Я не могу признать его свидетелем обвинения. Он обокрал своих хозяев.

— Это не относится к делу, сеньор. Я обязан верить его словам и осудить вас на смерть. Открытым остается еще вопрос о мятеже и государственной измене. Что вы скажете по этому поводу?

— Что понятия не имею, каким образом я стал виновен в подобном преступлении.

— Вам сразу же будет доказано, что вы говорите неправду. Сеньор Матео, что вы слышали в саду коммерсанта Риксио в Сан-Хосе?

Вот как! Этот парень подслушивал? Он жил в этом доме в бытность учеником и, стало быть, ориентировался и в саду.

— Я навещал своего старого знакомого в Сан-Хосе, — начал он свой рассказ, — тот работает пеоном у сеньора Риксио. Мы пошли в сад, и там нам довелось подслушать один очень интересный разговор. Оба Риксио сидели с немцем в беседке и говорили, что Латорре должен быть свергнут. Чтобы выполнить свой план, они хотели воспользоваться сходством иностранца с Латорре. Он собирался отправиться на север страны, выдать себя за Латорре и положить начало мятежу. Тем временем самого Латорре должны были заманить в уединенное поместье и задержать его там, чтобы он не мог доказать своего алиби, и потому был бы сочтен зачинщиком мятежа.

Видимо, солдатам заранее было известно все, что скажет этот лжец; я заметил это по их физиономиям, на которых нельзя было прочесть ничего, кроме любопытства, с которым они ожидали, как я буду «выкручиваться».

— Вы слышали это, сеньор? — спросил меня майор. — Ну, что вы теперь скажете?

— Он солгал!

— Так! Вы были или не были в Сан-Хосе у сеньора Риксио? Вы сидели с обоими сеньорами в саду?

— Этого я не могу отрицать.

— И вы говорили о политике и о Латорре?

— Разумеется.

— Вы знаете, что вы очень похожи на этого офицера?

— Мне говорили об этом.

— Итак, доказано, что сеньор Матео сказал правду.

— Вовсе нет. Мы говорили о Латорре совершенно другое.

— Вы не сможете это доказать.

— Наоборот, легко докажу! Вам, может быть, известно, что сын сеньора Риксио офицер?

— Да, я знаю его. Он — сторонник «Колорадо».

— А вы? Вы кто будете?

— Опомнитесь, вопросы здесь задаю я.

— Хорошо! Наведите справки у капитана Риксио! Тогда вы поймете, что ваш свидетель плетет небылицы.

— Пусть Матео продолжит!

Тот заявил:

— Они не удовлетворились одними лишь разговорами. План был принят и тщательно обсужден. Немец получил рекомендательное письмо и денежный чек. Он должен был отдать их в Сальто[90]. Чтобы все получилось наверняка, изготовили дубликат, который обязан был носить при себе его дружок Монтесо.

— Вы согласны с этим, сеньор? — спросил меня майор.

— Нет. Это ложь.

— К вашему несчастью, мы в состоянии доказать, что это правда. Матео видел, где вы спрятали бумаги.

— Странно, что я сам ничего об этом не знаю!

— Мы напомним вам. Матео наблюдал и за Монтесо; ему удалось подсмотреть, куда тот положил дубликат.

— Я спрятал бумаги? — крикнул йербатеро.

— Да, — ответил Матео. — Они у него в куртке.

— Парень, ты спятил!

— Не оскорбляйте меня! Мне что, указать вам, где они?

— Бога ради! Самому интересно.

— Пусть господа офицеры подойдут к арестованному!

Все пятеро поднялись и направились к Монтесо. Матео достал свой нож и, наклонившись над вывернутой наизнанку курткой йербатеро, вспорол шов у ее нижнего края. Выпали две бумажки. Матео поднял их и передал майору.

— Вот доказательство, — сказал он. — Теперь у них не хватит наглости отпираться.

Монтесо громко вскрикнул от ярости.

— Это фокус! — заорал он. — Бумаги были у него в руке, когда он вспарывал шов.

— Замолчите! Не отпирайтесь, не отягчайте своего положения! А у немца, сеньор Матео, подобные бумаги тоже при себе?

— Да, — ответил он.

— Вы признаете это? — спросил меня офицер.

— Да, — тотчас ответил я.

Мне было действительно весело увидеть ту гримасу, что состроил Матео, услышав мой ответ. Он был совершенно уверен, что я стану все отрицать, потому что о бумагах ничего не могу знать.

— Прекрасно! — промолвил майор. — Я рад, что вы ведете себя как настоящий кабальеро и открыто признаетесь в содеянном. Где же спрятаны бумаги?

— Я не знаю. Не я же прятал бумаги, а Матео зашил мне их в одежду. Стало быть, он знает, где их искать. Он должен их вам…

— Сеньор, не паясничайте!

— Я вовсе не паясничаю. У Матео были свои причины нам досаждать. Для этого он присоединился к нам в Монтевидео; но я понял, в чем дело, и прогнал его прочь. Это распалило его ненависть. Он тайком последовал за нами. Я воспользовался гостеприимством дома Риксио. Матео этот дом был хорошо известен, ведь он жил там, пока его не выгнали оттуда с позором из-за того, что он обокрал хозяев. Он пробрался в сад, где подслушал нашу беседу. Я вел себя очень лояльно по отношению к вашему правительству. Но Матео решил доказать обратное и сфабриковал соответствующие доказательства. Пока я находился на тертулье, он проник в мою комнату и спрятался под кроватью. Когда я спал, он выбрался оттуда, чтобы подложить мне в одежду бумаги, которые он, скорее всего, сам и написал.

— Сеньор, да вы целый роман сочинили! — сказал майор.

— Я ничего не выдумывал. Все случилось именно так. Ночью я проснулся и увидел фигуру Матео. Но я не успел схватить его. Рано утром на полу я заметил красную нитку. Поскольку швы моей охотничьей куртки украшены на индейский манер красными стежками, то я предполагаю, что бумаги спрятаны там. Ведь Матео видел, что шов красного цвета, и потому раздобыл в Сан-Хосе красные нитки. Следующей ночью я застал его, когда он пытался сделать что-то с сеньором Монтесо. Я уверен, что он зашил ему в куртку бумаги. Ведь для этого достаточно было распороть шов, а затем снова его зашить.

— Ложь, сплошная ложь! — рассмеялся Матео. — Кто поверит в это, станет посмешищем.

— Не беспокойтесь! — ответил ему майор. — Я, конечно, не верю. Вы заметили, куда немецкий сеньор спрятал эти бумаги?

— Очень хорошо заметил. Я же видел, как старый Риксио распарывал шов. Дольше оставаться в саду я не мог. Но я готов поклясться, что бумаги были спрятаны именно в одежде.

— Покажите нам где!

— Вот здесь!

С этими словами парень указал на заднюю кайму моей охотничьей куртки. Я схватился за нее и теперь, конечно, почувствовал, что там внутри что-то лежало. Я снял куртку и осмотрел это место. Подкладка была из нежнейшей шкуры олененка, мягкой и тонкой, словно ситец. Я попросил у майора нож и разрезал шов. Там, как и в куртке Монтесо, находились две бумаги.

Я бы с интересом прочитал их, но майор был проворнее меня и мгновенно вырвал из моих рук и бумаги, и нож.

Между тем офицеры вернулись на свои места и принялись читать бумаги, передавая их друг другу и тихо обсуждая. Майор снова обратился ко мне:

— Мы полностью убедились в вашей вине. Надеюсь, вы не намерены ее отрицать?

— Отрицать можно то, что действительно сделал. Поскольку я ничего не делал, я не могу ничего и отрицать. Но я оспариваю, что имел хотя бы приблизительное представление о содержании этих бумаг. Их подсунул нам не кто иной, как сам Матео.

— Сеньор, не обижайтесь, но если вы оба думаете, что мы вам поверим, то вы невесть что воображаете. Я, видимо, ошибся, когда принял вас за благородного человека.

— Благодарю! Но я не намерен подтверждать свое благородство ценой согласия на казнь. Почему я не могу ознакомиться с содержанием бумаг?

— Нет, так дело не пойдет. Речь идет о государственной тайне. Значит, вы не признаетесь, что знали о ней?

— Нет.

— Но ведь бумаги были найдены у вас!

— Разумеется, с этим мне придется согласиться.

— Нам этого достаточно. Вы хотите сказать что-то еще в свою защиту?

— Нет. Я мог бы сказать многое, но знаю, что любые мои слова будут сказаны впустую.

— Что ж, тогда мы после небольшого совещания огласим приговор для вас.

Пока они тихо переговаривались друг с другом, Монтесо, все еще лежавший на земле, шепнул мне:

— Я не понимаю, что с вами случилось. Вы ведете себя как настоящий трус! Нас расстреляют.

— Меня одного, но не вас, ведь метили они не в вас.

— Сомневаюсь.

— Я убежден в этом. Жизни вас, безусловно, не лишат, но и подобру-поздорову тоже не отпустят.

— О, если бы я внял вашему предостережению!

— Не казните себя! Так было суждено. Жаль, что вы связаны. Может быть, вы сможете освободиться. Попробую дать вам шанс для этого.

— Какой?

— Я попытаюсь убежать. Все кинутся преследовать меня, а в это время вы сможете ускользнуть.

— Это невозможно! О побеге вообще нечего думать. Вы не сумеете добраться даже до лошади! Ее увели отсюда. А если вы окажетесь в седле, то первый же, кто швырнет болас, свалит наземь и лошадь, и вас.

— Я уйду пешком.

— Вас схватят через две секунды.

— Посмотрим! Прежде всего, не отчаивайтесь. Я совершенно уверен, что убегу отсюда. Я сразу же поскачу назад, на эстансию Дель-Йербатеро…

— В полях вы в достатке найдете лошадей. Кроме того, сегодня после полудня прибудет мой брат.

— Вместе с ним я отправлюсь в погоню. Мы непременно освободим вас. Ведите себя как ни в чем не бывало! Я докажу вам, что я не трус. Я гораздо больше боюсь трех или четырех индейцев, чем полсотни этих всадников. Я непременно ускользну от них, а прежде преподам этому любезному сеньору Матео один маленький, но незабываемый урок.

Мой план был готов. В револьверах я не нуждался; достаточно было одного ножа. Я туго застегнул отвороты моих сапог, чтобы вода не проникла внутрь и револьверы остались сухими. Никто не обратил на это внимания. А индеец или траппер тут же догадались бы, что я задумал.

Господа офицеры поднялись со своих мест. По их лицам было видно, что сейчас будет объявлен приговор. Все знали, каким он будет; на физиономиях присутствующих застыло не волнение, а простое любопытство. Всех интересовало только одно — как я восприму свою участь. Тем временем я приготовился. Убежать можно было лишь одним способом — по воде, это спасло бы меня от болас. К тому же вряд ли кто-то из этих людей сравнился бы со мной в плавании. Река была глубока, но неширока. Чтобы ее переплыть, надо было всего дважды, вынырнув из воды, глотнуть воздуха. Что же касается моих вещей, которыми завладел майор, то я не собирался оставлять их ему. Он убрал их в свои карманы. Я был уверен, что легко заполучу их назад. Конечно, великолепный мундир майора при этом не мог не пострадать. Но, увы, чувства, что обуревали мое сердце, мешали отречься и от денег, и от часов. Не отказывался я и от своей лошади, хотя завладеть ею сейчас не было никакой возможности. Но все равно, ради Монтесо мне пришлось бы вернуться к людям, владеющим болас.

Раздался голос майора:

— Высокий и досточтимый военный суд принял решение, и я, как его председатель, обязан возвестить следующее: во-первых, признать необоснованным обвинение сеньора Монтесо в покушении на убийство, но осудить оного за нанесение телесных повреждений. Как выяснилось из документов, обнаруженных у него, он виновен в содействии государственной измене. Поскольку осуществить задуманное не удалось и речь идет лишь о содействии, то обвиняемый приговорен к десяти годам строгого тюремного заключения. Следует как можно скорее доставить его в тюрьму.

— Я был прав? — тихо спросил я Монтесо. — Они совсем не в вас метили.

— Возможно, они добиваются солидного выкупа!

— Весьма вероятно.

— Во-вторых, его соучастника, подлинного зачинщика преступления, хотя и следует признать невиновным в нанесении телесных повреждений, но надлежит осудить за покушение на убийство и изобличенную государственную измену. Судьи по зрелом размышлении пришли к единому мнению и вынесли ему смертный приговор. Приговор будет немедленно приведен в исполнение, а именно посредством пороха и свинца.

Все взгляды были обращены на меня. Я сделал вид, словно не замечаю это.

— Намерены ли осужденные сделать какие-либо замечания по этому поводу? — спросил офицер.

— Нет, — ответил Монтесо. — Все, что я собираюсь сказать, вы услышите потом.

Его голос дрожал, а лицо было бледно. Он, пожалуй, беспокоился за меня так же горячо, как и за себя, ведь многое для него зависело от успеха моего побега. Я же был спокоен. Это давно известный феномен психики человека: когда наступает долгожданная опасность, страх пропадает. Например, ученик может умирать от страха перед экзаменом, но как только ему задают первый вопрос, он обретает уверенность.

— А вы, сеньор? — спросил меня майор.

— Я должен заметить, что вообще не признаю вас за своих судей. Вы не имеете права выносить приговор даже гражданину вашей страны, а тем более иностранцу. Гражданин страны может апеллировать в более высокие инстанции; таким образом, о немедленном исполнении приговора не может идти речи. Ну а поскольку я иностранец, я требую, чтобы случившееся было доведено до представителей моей страны.

Как я и думал, все засмеялись. Однако майор ответил мне:

— Я уже говорил вам, сеньор, что подобные возражения совершенно бесполезны. Есть у вас еще какие-либо замечания?

— Да, у меня, безусловно, есть несколько пожеланий.

— Сообщите нам их. Возможно, мы их исполним.

— Сколько мне еще осталось жить, сеньор?

Он вытащил мои часы, посмотрел на них и ответил:

— Допустим, еще четверть часа. Вы успеете приготовиться к этому времени?

— Конечно. Я хотел бы умереть как кабальеро, с открытыми глазами, и не надо меня связывать!

— Я не могу вам этого позволить.

— Почему нет?

— Это против правил. Вам свяжут руки и закроют глаза платком.

— Тогда мне хотелось бы, по крайней мере, увидеть место расстрела.

Он оглянулся. Взгляд его остановился на дереве, росшем неподалеку от берега. Оттуда в три прыжка можно было броситься в воду.

— Дерево вон там вас устраивает? — спросил он, указывая туда. — Вы сможете прислониться к дереву, а мои люди поточнее прицелятся.

— Мне незачем прислоняться к чему-либо. Дрожать я не буду.

— Еще одно пожелание?

— Оно предназначено для вас, сеньор.

— Вот как!

— Пусть исполнение приговора не нанесет вам ущерба, и, если нам доведется когда-либо увидеться, пусть мы встретимся друзьями.

— Ущерба мне нечего бояться, а наша следующая встреча состоится на небесах, где любая вражда стихает.

— Меня бы утешило, — добавил я, — если бы мой товарищ стал очевидцем того, как я приму смерть. Я прошу вас смилостивиться и снять с его ног путы, чтобы он мог встать. Все равно руки у него останутся связанными и убежать он не сможет.

— Ваше желание будет выполнено. Развяжите сеньору ноги!

Один из солдат выполнил приказание. В это же время подошел Матео. В руке у него были ремень и носовой платок.

— Что вы хотите? — спросил его майор.

— Связать осужденного. Мне положено, так как я свидетель.

Не дожидаясь дозволения офицера, он приблизился ко мне и приказал:

— Сложите руки за спиной! Пора!

— Что пора? — спросил я.

— Понести наконец наказание.

— Сперва прими наказание ты, подлец!

И я кулаком ударил его в нос. Парень отлетел далеко в сторону и рухнул наземь. Хотя он тотчас вскочил на ноги, но, наполовину оглушенный, остановился, закрыл нос руками и издал жуткий рев. Никто не поспешил ему на помощь, казалось даже, что солдаты злорадствовали. Даже майор ограничился довольно мягким увещеванием в мой адрес:

— Что вы себе позволяете, сеньор! В моем присутствии поднимать руку на этого человека!

— Пусть он оставит меня в покое! Он здесь распоряжается или вы? Я не хочу, умирая невиновным, переносить вдобавок еще и издевательства этого негодяя.

— Невиновным, сеньор! Не спорим. Четверть часа прошла… Я сам привяжу вас, прямо к дереву. Пойдемте!

— Вы уже выбрали тех, кто будет в меня стрелять?

— Сейчас выберу.

— Позвольте мне напоследок пожать руку моему товарищу.

Я обнял йербатеро, который уже поднялся на ноги, и тихо шепнул ему:

— Я кину вам нож. Будьте наготове и постарайтесь перерезать им ремень!

Круг разомкнулся, и майор подвел меня к дереву. Я прислонился к стволу. Майор держал в руках платок и ремень, которые выронил Матео, когда я ударил его.

Он приготовил ремень, чтобы привязать меня, но стрелки в расстрельную команду еще не были назначены. Никто не держал наготове заряженного ружья, а пики и болас были подвешены к седлам. Подходящий момент настал. Я видел, как Монтесо, охваченный надеждой и страхом, глядит на меня. Он считал меня человеком конченым.

— И все-таки, сеньор, — ответил я, — мне понадобится и то и другое, поэтому требую у вас назад мои деньги и часы.

Он изумленно взглянул на меня.

И я вцепился в нагрудный карман его мундира и с мясом вырвал эту часть формы, в коей помещались деньги и часы. Сунуть клок формы себе за пояс и выхватить у него из-за пояса ножи было делом секундным. Один из ножей я стиснул зубами, а другой метнул туда, где стоял Монтесо.

— Но, сеньор, что… — закричал майор. Продолжить он не смог.

Я схватил его за шиворот… рывок… еще один… и еще один… Я нырнул вместе с ним в воду, где и отпустил его. Прежде чем волны сомкнулись надо мной, я услышал вопли солдат. Все произошло так молниеносно, что никто не успел прийти на помощь своему главарю. Да и он сам был настолько поражен, что пальцем не шевельнул, чтобы защититься.

Я сбросил майора в реку, чтобы отвлечь его людей от погони. Как я полагал, поначалу они приложат все силы, чтобы вытащить офицера из воды. Итак, я нырнул и поплыл под водой как можно быстрее. Когда я в первый раз выбрался наверх, чтобы сделать глоток воздуха, шляпа, хотя я и надвинул ее как можно ниже на голову, все же слетела с меня. Пока я тянулся за ней, прошло несколько мгновений. И тут загрохотали выстрелы; с берега донеслись дикие крики, и какой-то твердый, тяжелый предмет шлепнулся в воду возле моей головы. Одновременно что-то сильно ударило меня в плечо.

Это был болас; один из трех шаров задел меня. Попади он мне в голову, со мной было бы покончено.

Я видел, что треть реки я одолел. Нужно было вынырнуть еще раз. Я изменил направление. Подхваченный потоком воды, я стремительно плыл вперед, сжимая шляпу в руке. Когда мне снова понадобился воздух, я лег на спину. Течение медленно вынесло меня наверх; губы и нос коснулись поверхности; я глубоко-глубоко вздохнул и снова погрузился в воду. На этот раз меня даже не заметили, ведь все смотрели в прежнем направлении.

Так я благополучно достиг другого, пологого берега. Выбираться наверх я не стал, а только немного приподнял над водой голову. Рядом торчал корень, за который я мог схватиться. Чуть дальше, вниз по течению, над водой свисали кусты. Туда я и направился. Густая поросль скрывала мое лицо, и я мог незаметно наблюдать за событиями, происходившими на другом берегу реки.

Именно в этот момент из воды достали майора. Он не двигался. Быть может, он был уже мертв, но, видит Бог, я не хотел его гибели.

Никому не пришло в голову прыгнуть вслед за мной в воду; правда, усевшись на лошадей, кавалеристы высматривали, где я появлюсь. Лишь обнаружив меня, они собирались броситься в реку. Исключение составляли те четверо или пятеро солдат, что вытащили майора из воды. Они были заняты другим: положив майора на берег, они склонились над ним. Вскоре я уже не волновался, что виновен в непреднамеренном убийстве; я видел, как офицер поднялся на ноги и стал вытряхивать воду из одежды. Я видел, как вместе с остальными он скрылся за кустарником, но вскоре вернулся, причем верхом — он восседал на моей гнедой.

Теперь все они жадно высматривали, где же я появлюсь. Как я впоследствии узнал, охранять Монтесо оставили лишь одного человека. Мне надо было подумать о своем товарище. Если он и мог убежать, то только в этот момент, когда все внимание было приковано к реке. В моей власти было помочь ему. Останься я в своем укрытии, он бы не убежал. Но стоило бы мне только показаться, как большинство, а возможно, и все, непременно бросились бы в воду, чтобы схватить меня. И я решился на это. Я стал медленно продвигаться вперед. Над водой оказалась уже вся верхняя часть моего тела, я схватился за корневище куста и, словно на качелях, взмыл вместе с ним вверх. Куст зашевелился, все обратили на это внимание.

Вся шайка заорала что было мочи. Майор скомандовал; люди погнали своих лошадей в воду. Позже Монтесо рассказал мне, что его сторож в этот момент тоже поспешил на берег, чтобы увидеть, как завершится погоня. Монтесо воспользовался этим. Никто, кстати говоря, не заметил, что я бросил ему нож. Монтесо лег на спину и приподнял нож. Затем подошел к ближайшему кусту и вонзил его в одну из веток. Клинок застрял в ней, и пленник смог перепилить ремень. Высвободив руки, он вытащил нож и поспешил к своей лошади. Но, когда он вскочил в седло, его заметили. В реку спустились не все солдаты, и оставшиеся на берегу ринулись за Монтесо, удиравшим во весь опор.

Майор не сразу решил, за кем из нас ему следует поспешить. Он колебался, а в такой ситуации минута промедления значит многое. И все-таки для него важнее было настичь меня, нежели схватить Монтесо. Он погнал свою, то есть мою, лошадь в воду, когда все его люди уже перебрались на другой берег и рассеялись там. Как только я увидел, что меня заметили, то вдоль берега помчался вверх по течению. Мне надо было сбить их с толку.

Мне везло. Прозвучали несколько выстрелов, но пули пролетели мимо; мелькнули несколько болас, но не попали в меня, запутавшись в ветках кустарника, который в обилии рос на берегу. Пробежав шагов триста вдоль реки, я свернул в степь, а когда скрылся из виду, то сразу пригнулся и, прячась за кустами, окаймлявшими берег узкой зеленой полосой, прополз назад к краю воды. За спиной, с той стороны кустов, раздавались шаги первых пробегавших мимо людей. Все они думали, что я нахожусь уже где-то вдалеке отсюда. Майор по-прежнему стоял на том берегу реки. Он смотрел вслед гнавшимся за Монтесо. Ах, как мне хотелось схватить его и отобрать мою лошадь! Эта мысль придала мне энергии. Я тотчас бросился в воду, нырнул и быстро поплыл на ту сторону. Дважды я выныривал, но не успевал осмотреться. Лишь коснувшись берега, я огляделся и увидел майора. Он как раз загонял гнедую в воду. Настал самый подходящий момент! Я снова нырнул и поплыл вниз по течению, стремясь перехватить майора. Когда я вынырнул, офицер одолел уже две трети пути, но я находился у него за спиной. Теперь незачем было нырять. Я изо всех сил поплыл вслед за ним. Он не оглядывался. Поверни он голову хотя бы вполоборота, он бы неминуемо заметил меня.

Я плыл очень быстро и постепенно приближался к противнику. Копыта коснулись дна, но левой рукой я уже схватил лошадь за хвост, а в правой держал нож. Единственным оружием майора была сабля. Хотя за поясом у него торчали два пистолета, но они сейчас ему не пригодились бы. Тем временем всадник достиг берега. Он собирался погнать лошадь вперед, но я потянул ее за хвост. Она стала лягаться.

— Сеньор Кадера! — сказал я.

Он испуганно оглянулся, услышав свое имя. Но ужас его удесятерился, когда он увидел меня.

— Боже мой! — выкрикнул он. — Это вы, вы!

— Не так громко, сеньор, иначе мне придется утихомирить вас этим ножом! Слезайте-ка с лошади!

— Как бы не так!

Майор пришпорил гнедую, разворачивая ее, чтобы лучше прицелиться. Но к такому обращению лошадка не привыкла — она встала на дыбы. Схватив майора за пояс, я выдернул его из седла и повалил наземь. Но, поскольку мне в то же время приходилось держать гнедую за поводья, чтобы она не убежала, майор быстро поднялся на ноги и схватил меня за грудь. Лошадь била копытами во все стороны. Нельзя было отпускать поводья. Я собрался с силами и свободной рукой ударил майора в висок. Он рухнул как подкошенный. Привязав гнедую к кусту, я вытащил у майора саблю из ножен и, наступив на нее, переломил клинок. Один из пистолетов Кадеры выпал. Я вытащил из-за пояса второй и отбросил его в сторону. Потом вновь отвязал лошадь и вскочил в седло. Быстро обследовав содержимое сумок, подвешенных к седлу, я убедился, что все на месте. Удар, которым я наградил майора, был не слишком сильным. Слегка оглушенный, он вскоре открыл глаза, пришел в себя и вскочил на ноги.

— Стойте, сеньор! — приказал он. — Остановитесь! Если лошадь сделает хоть один шаг…

Он умолк, потому что не обнаружил своих пистолетов, а, потянувшись за саблей, не нашел и ее. Наконец он заметил обе ее половинки, лежавшие на земле.

— То… то? Что же все-таки? — спросил я смеясь. Одновременно из отворотов сапог я достал свои револьверы.

— То… то!.. Вы лишили меня оружия!

— Разумеется! А теперь я скажу вам, что вам можно говорить тихо. Но если вы вздумаете произнести хоть одно громкое слово, то одну из шести этих пуль я всажу вам в голову!

— Вы не сделаете это! Я же был любезен с вами!

— Тем не менее вы хотели меня, человека невиновного, расстрелять по законам военного времени!

— Я не мог иначе, я получил приказ.

— От кого?

— Я не могу вам это сказать.

— А если вот этим револьвером я заставлю вас быть откровеннее?

— Можете меня застрелить! Я в ваших руках, но говорить меня вы не заставите!

— Хорошо, приму это во внимание. Мне все равно, кто пытался расправиться со мной. Мне хуже не стало.

— А мне стало! Вы разорвали мой мундир.

— Но я же сказал вам, что в дороге мне понадобятся Деньги и часы. Но вы не хотели в это поверить.

— Вы действительно думали о продолжении путешествия, а не о смерти?

— Конечно!

Он глядел на меня совершенно растерянно.

— Дьявол! Так вы уже тогда решили бежать?

— Да.

— Тогда вы, вы… Сеньор, у меня с собой больше полусотни человек!

— Им не удастся меня схватить! Да, если вам когда-нибудь снова встретится немец, помните, что он стоит двадцати ваших гвардейцев.

— Сеньор, вы — дьявол!

— Только явившийся не из пекла, а из пучины! Впрочем, не стану разубеждать вас. Убирайте в ножны все, что осталось от вашей сабли, и ступайте поищите свои пистолеты! Я выбросил их на берег.

— Куда вы поедете?

— Для чего вы это спрашиваете? Хотите еще раз меня поймать?

Конечно, он был разъярен; стиснув зубы и потупив взгляд, он упрямо выпалил:

— Ваша взяла! Но в другой раз не попадайтесь у меня на пути. Я отомщу вам!

— Как вам угодно, господин майор!

Я повернул гнедую в воду и поплыл на другой берег. Достигнув его, я оглянулся. Майор ползал по траве в поисках пистолетов. К моей радости, Монтесо нигде не было видно. Оглядевшись, я заметил на ветках куста перерезанный ремень, служивший путами Монтесо. Беглец, несомненно, направился в сторону эстансии Дель-Йербатеро. Мне тоже надо было туда, и я двинулся той же дорогой, какой мы прибыли. Вскоре я заметил следы множества лошадей. Я спрыгнул наземь и осмотрел отпечатки. Я понял, что Монтесо преследуют восемь или даже десять всадников. В обычной ситуации я бы не испугался такой маленькой горстки врагов, тем более что и лошадь у меня была великолепная, но следовало остерегаться болас.

Я хотел повернуть к югу, чтобы уклониться от встречи с теми, кто будет возвращаться этой дорогой. Но мне помешало болото.

Свернуть на север я тоже не мог: меня бы заметили кавалеристы. Поэтому мне пришлось ехать той же самой дорогой, как я ни хотел этого избежать. Итак, я направился в сторону холмов. Вода все еще стекала с меня. Сапоги остались сухими, но одежда намокла. Я достал из-за пояса клок майорского мундира с карманом и вытащил оттуда часы и бумажник. Вода не причинила им никакого вреда. Я спрятал деньги и часы в сухой сапог.

Между двумя скалами на холмах показались мои преследователи. Они тоже остановились, потому что сразу узнали меня. С ликующими криками они устремились мне навстречу. Я видел, как они отвязывали болас и размахивали ими над головой. Я развернул коня и помчался на север. Их лошади не могли настичь мою гнедую.

Я опережал своих преследователей примерно на семьсот шагов. Оглянувшись, я обнаружил, что они не стали следовать прямо за мной, а, наоборот, поскакали по гряде, пытаясь оттеснить меня в сторону реки.

Мое положение становилось опасным. Они мчались по прямому, ровному хребту, мне же приходилось огибать широкие откосы, а это очень мешало. Моя лошадка, казалось, понимала, что нужно показать всю свою прыть; она бежала так резво, что я был уверен: мне удастся спастись.

Но по пронзительному, торжествующему крику преследователей я понял, что произошло нечто неприятное для меня. Я обернулся. В самом деле! С левой стороны, из кустарника, окаймлявшего реку, появились всадники. Майор разыскал своих людей и приказал им вернуться. Они увидели меня, увидели своих товарищей и ответили им громким воплем. Теперь, как говорится, я был прижат к стенке. Позади меня — болото, слева — река и сорок всадников, устремившихся мне наперерез, причем они были чуть впереди меня, справа — гряда, по которой мчались десять человек, размахивавшие болас. Направления, в котором двигались оба этих отряда, скрещивались там, где располагалось ранчо, которое я заметил еще по пути сюда.

Мне оставалось одно — идти напролом, и только вперед. Если я первым доберусь до ранчо, то могу от них ускользнуть. Нет, спасения я искал не на самом ранчо, там бы меня окружили. Оба отряда соединятся возле ранчо, и если бы мне удалось вырваться вперед, оторваться от них, значит, они не смогли бы обойти меня, преградить мне путь. Поэтому надо было спешить. Преследователи были уверены, что мне не уйти от них. Они высоко размахивали болас, они выли, словно индейцы. Будь у меня с собой штуцер[91], я не подпустил бы к себе никого, но что толку в этих жалких револьверах?

Я приподнялся в стременах, чтобы лошади стало полегче. Я похлопывал и поглаживал ее шею, и она понимала меня. Медленно, но верно я отрывался от врагов. Они кричали и нахлестывали своих лошадей — напрасно! Я использовал малейшее свое преимущество, чтобы сэкономить каждый шаг, каждый дюйм. Те десять всадников, что гнались за мной, остались далеко позади, параллельно мне скакали те сорок, что всего несколько минут назад были готовы перехватить меня. Все ближе было ранчо, оно словно бы надвигалось на меня. Всадники слева оказались теперь так близко от меня, что я мог различить их лица. Они стали швырять в меня болас. Четыре, пять, шесть, а может, даже больше орудий полетело в мою сторону, но ни одно не попало в меня. Еще через несколько мгновений я вырвался вперед настолько, что догнать меня уже не представлялось возможным. Я был спасен или, скорее, верил, что спасен.

Ранчо было небольшим. Ослепительно белые каменные стены его виднелись издалека; тенистые деревья склонялись над крышей. Толстая, довольно высокая стена окружала его, а над ней высились верхушки изгороди из кактусов, перебраться через которую было невозможно. В стене имелись широкие ворота. Они была распахнуты. Перед ними стояли двое мужчин и несколько женщин. Один из мужчин был одет как лицо духовного звания. Когда моя гнедая уже нацелилась вихрем пронестись мимо ворот, этот человек вышел вперед и раскинул руки в стороны, словно хотел остановить лошадь:

— Стойте! Вы скачете навстречу гибели!

Неужели человек, принадлежавший к духовному сословию, обманет меня? Конечно, нет. Я оглянулся. Преследователи отстали настолько, что я вполне мог истратить полминуты.

— Вы в чем-то виновны? — спросил меня священник.

— Абсолютно ни в чем не виновен. Я — честный немец, который пока еще не…

— Немец? — вскрикнула одна из женщин. — Тогда сюда, сюда! Соотечественник! Быстро, быстро! Сейчас засвистят болас!

В самом деле один из снарядов упал всего в двадцати шагах от меня и несколько раз перевернулся. Тогда я пятками так сильно сдавил бока лошади, что та одним махом влетела через ворота во двор. Мои нежданные спасители захлопнули створки и задвинули два крепких засова.

Двор был не очень велик. Дом выходил на него торцовой стороной. Возле фасада оставалось место для крепкой брусчатой двери, которая, как я заметил позднее, вела на большую площадку, окруженную изгородью из кактусов; на ней находилось стадо быков.

— Как я рада, что мы смогли спасти вас! — воскликнула женщина по-немецки.

— Не знаю, как благодарить вас! Однако, спасая меня, вы подвергаете себя опасности нешуточной.

— Но с нами же брат Иларио, и, значит, нам ничто не угрожает. Разве не так?

— Мне ничего об этом не известно, я не знаком с братом Иларио.

Раздались крики, ругательства, громкий конский топот, прерываемые ударами в дверь.

— Откройте, откройте! — заорали снаружи. — Иначе мы вышибем ворота!

В это время ко мне подошел брат Иларио. Он сказал:

— Вы сказали, что невиновны. Мы верим вам, и вы сможете рассчитывать на нас.

— Я даю вам честное слово, что невиновен.

— Этого достаточно, сеньор.

— Хотите знать, почему они хотят меня схватить?

— После, после об этом! Сперва надо переговорить с ними.

Брат Иларио был рослым, костистым человеком. Он носил широкополую черную фетровую шляпу, однобортный сюртук из черной ткани, длинные полы которого доходили до щиколоток; над стоячим воротником сюртука виднелась белая полоска. Обут он был в высокие сапоги со шпорами. За кожаным поясом, обхватывавшим его стройную талию, помимо ножа, торчали рукоятки двух крупнокалиберных револьверов, — странные, согласитесь, атрибуты для священника. Черты лица его были тонкими, в них присутствовала кротость, большие голубые глаза смотрели по-детски ласково.

В воротах ранчо имелось четырехугольное потайное окошко шириной в пару ладоней, его закрывала дверца. Брат Иларио приоткрыл ее, выглянул и спросил:

— Чего вы хотите, сеньоры?

— Немедленно откройте! — Я узнал голос главаря.

— Кто вы?

— Национальная гвардия, а я командир отряда — майор Кадера.

— Понятно. Что вам нужно?

— Мы требуем выдать беглеца, которого вы укрыли. Он приговорен к смертной казни.

— За что он был осужден?

— За убийство, мятеж и государственную измену.

— Кем он был осужден?

— Трибуналом.

— Какого гарнизона?

— Черт побери! Не хватит ли вопросов? Мы вам не школьники!

Брат Иларио ненадолго умолк, по-видимому, он внимательно осматривал прибывших. Затем произнес:

— Насколько я понимаю, этот трибунал вы же сами и учредили. Гм! Об этом мы еще поговорим. Но сначала я хочу выслушать иностранца.

— Проклятие! Мы что, должны здесь ждать, пока он наплетет вам три короба небылиц? На это у нас нет времени. Если вы не откроете ворота немедленно, мы вышибем их!

— Мы будем обороняться!

— Не смешите меня! Со мной полсотни кавалеристов, и мы готовы спалить все ваше ранчо.

— Остыньте, сеньор! Мы не из тех, кого можно запугать. Я и один не побоюсь сразиться с вами.

— А ты кто такой?

— Я — брат Иларио.

— Брат, стало быть! Вот дела! Да перед монахом и курица не струхнет! Шутки в сторону! Если вы немедленно не выдадите беглеца, мы начнем штурм!

— Но я — здешний комендант…

— Монах — комендант! Помрешь от хохота! Чем же вы намерены защищать свою крепость?

— Для начала простым увещеванием. Горе тому, кто своей дланью вознамерится коснуться сего жилища или обитателей оного. Здесь пребывает умирающий.

— Нам наплевать на это, да и на вас, брат… брат… брат Иларио!

— Ладно, тогда я скажу вам, сеньор, что я ношу еще одно имя. В этих краях меня называют Братом-Ягуаром.

— Брат… брат… Я… гуар! — воскликнул майор, растягивая слоги и слова. Было ясно, что он перепуган до смерти.

Брат-Ягуар повернулся ко мне и сказал:

— Вы в безопасности, сеньор. Эти люди не посмеют пойти против меня!

III

БРАТ-ЯГУАР

Я был изумлен. За что этот странный человек получил такое грозное имя? Чем он его заслужил? Ягуар! Как не сочеталось это слово с кротостью и смирением, делавшими его бледное, безбородое лицо таким притягательным!

В тоне, которым он разговаривал с кавалеристами, было что-то бесстрашное, самоуверенное, даже воинственное. А когда он повернулся ко мне, его глаза блестели, словно он считал, что победил очень сильного и опасного врага. Он снова взглянул в окошко и крикнул:

— Ждите здесь! Через полчаса я скажу, что решил. Но если кто-то отважится на враждебный шаг, будет иметь дело с Братом-Ягуаром. Запомните это!

Он закрыл окошко. Я давно уже спрыгнул с лошади, но все еще поглаживал ее, ведь она отлично исполнила свой долг.

Брат Иларио видел это. Он протянул мне руку и сказал:

— Одобряю вас, сеньор. Вы хорошо обращаетесь с лошадью. Здесь редко такое увидишь. Я уверен, что вы человек хороший. Проходите в комнату!

Он распахнул узкую дверь, и мы прошли в жилую комнату. Она оказалась выше, чем бывает обычно на ранчо, потолок ее был дощатым. Стекла в окнах сияли чистотой, так же как и столы, стулья и полы. Это так напоминало мне родину. Возле двери висел сосуд со святой водой; за все эти дни такого рода предмет ни разу не попался мне на глаза, хотя государственная религия Восточного берега — католичество. Напротив висело зеркало, а по обе стороны от него — искусные олеографии[92], изображавшие скорбящую Матерь Божью и Спасителя в терновом венце. В углу помещалась большая изразцовая печь, а за ней, в комнате, которую в некоторых землях Германии называют «запечком», стояла старая, обтянутая кожей софа. Мне казалось, что я нахожусь в крестьянском доме где-нибудь в Тюрингии[93] или Баварии[94]. От обитателей этого жилища тоже веяло чем-то родным. Женщине, встретившей меня у ворот, было лет сорок, ее муж был лет на десять старше. Оба одевались примерно так, как принято в Фихтеле[95]. У женщины было живое, подвижное, миловидное лицо, в выражении которого сквозила печаль. Муж ее выглядел человеком дородным, такие частенько говорят о себе: «Пусть я человек небогатый, но все, что нужно, у меня есть, и хоть по паре грошей в неделю да прибавляется». Другая женщина, стоявшая возле ворот, оказалась служанкой индейского происхождения. Она не осталась с нами, а прошла в другую комнату. Звон тарелок и прочих приборов подсказал мне, что там находилась кухня.

Итак, нас было четверо. Пока хозяин с хозяйкой сдвигали стулья к столу, брат Иларио произнес:

— Мое имя вы знаете, сеньор. А ваших соотечественников, в доме которых вы находитесь, зовут сеньор и сеньора Бюргли.

— Судя по фамилии, вы из Швейцарии? — спросил я владельца ранчо.

— Вы правы.

— А сеньора тоже швейцарка? — Я спрашивал по-испански, так как Иларио, как я думал, не знал немецкого.

— Нет. Она из Тюрингии, из-под Арнштадта, — прозвучал ответ.

— Вот как? Швейцарцы здесь, на Восточном берегу, отнюдь не редкость, но повстречать на Рио-Негро уроженку Тюрингии я вовсе не чаял, вдобавок она спасла мне жизнь! Меня бы расстреляли.

— О, сеньор, особой опасности не было! — возразила она.

— Нет уж, увольте! Если б своими болас они повалили мою лошадь.

— За государственную измену?

— Да, и за убийство. Правда, по чистой случайности на месте того, кого убили, должен был быть я.

— Вы не рассердитесь, если я попрошу вас рассказать о ваших приключениях?

— О, нет. Вы вправе об этом узнать.

Я рассказал о пережитом за эти дни. Мои хозяева очень внимательно меня слушали. Когда я закончил свой рассказ, Иларио промолвил:

— Удивительно! Не каждому посчастливится за такое короткое время столько пережить приключений, сколько довелось вам, сеньор. Но вам действительно угрожает смертельная опасность.

— Хотел бы я знать, кто подослал ко мне этих молодчиков! Я подозреваю Риксио.

— Я тоже. Но главное — вызволить вас из этой переделки.

— Это нелегко сделать.

— Надеюсь, что мне это удастся.

— А я думаю, что они будут ждать меня где-нибудь недалеко от ранчо.

— Ну и сидите здесь, пока у них не лопнет терпение!

— Это было бы чудесно! — согласилась сеньора. — Вы бы нас очень обрадовали, хотя все мы сейчас и скорбим.

— Да, вижу. По умирающему? — спросил я.

Их лица помрачнели.

— Это мой дядя, — тихо сказала она. — Разве вы не слышите, как он страдает в соседней комнате?

До меня не раз уже доносились сдавленные вздохи и стоны, но я не придавал им значения.

— Он очень болен? — спросил я.

— Да, и телом и душой, — ответила она. — Тело его уже не исцелится; жить ему осталось, наверное, всего несколько дней, может быть, несколько часов. Другая его болезнь еще хуже, но самое ужасное, что он не хочет ее врачевать, не хочет заботиться о спасении души.

— Это очень печально. Может быть, все дело в том, что он неверующий?

— В общем-то нет. Но его как будто что-то тяготит: некая вина или некое бремя, которое он хотел бы сбросить с себя перед смертью, однако ему не хватает мужества для этого. Он долго странствовал на западе, в горах. Чем он там занимался, мы точно не знаем. Он говорит, что проводил раскопки, разыскивал останки допотопных зверей. При этом сколотил небольшое состояние и на эти средства купил для нас вот это ранчо. Почти весь год он скитается в Андах и лишь на несколько недель приезжает сюда отдохнуть. Когда он возвратился в последний раз, примерно пару месяцев назад, мы ужаснулись его виду. Дядя походил на покойника. С тех пор он больше не покидал своей комнаты и сейчас выглядит как настоящий мертвец. Он знает, конечно, что обречен.

— Надо постараться, чтобы он облегчил свою совесть! От этого зависит спасение его души!

— Вы правы, сеньор, — сказал Иларио, пожимая мне руку. Он замер, потому что снаружи, за воротами, поднялся воистину адский шум.

Владелец ранчо взялся за ружье, висевшее на стене, но Иларио молвил:

— Оставьте это, сеньор Бюргли! Оружие нам, пожалуй, не понадобится. Я думаю, что этих людей можно обуздать. Но вы можете пойти вместе с нами.

Мы вышли во двор, где уже не было моей кобылки. По другую сторону дома находилось пастбище для лошадей, также огороженное кактусами; туда и отвел гнедую пеон. Снаружи пробраться туда было нельзя, как и на площадку для выпаса быков. В дверь колотили уже изо всех сил, крик стоял до небес. Иларио снова открыл окошко; все стихло, и я опять услышал голос майора:

— Пошел ты к черту! Сколько нам еще ждать? Полчаса уже давно прошли!

— Ну и уезжайте, если у вас нет времени ждать!

— Мы не уедем без немца! Выдайте его!

— Нет.

— Божий человек, перестаньте вмешиваться в земные дела! Я направляюсь в свой гарнизон. Меня там ждут, и я прошу вас не задерживать нас. Учтите, мне не до шуток.

— Никто вас здесь не держит, сеньор. Уезжайте как можно скорее!

— Без немца мы не поедем!

— Вы не получите его. Он находится под моим особым покровительством!

— Мне наплевать на это покровительство, я не признаю его, — продолжал майор. — Даю вам еще пять минут. Если вы не отдадите немца добром, пеняйте на себя!

— Вы очень сильно рискуете, сеньор!

— Ого! Вы чересчур самоуверенны. Неужели вы думаете, что ваш сан нас остановит?

— Не шутите с этим! Только попробуйте! И вот вам повод для этого.

Он закрыл окошко и схватился за засовы. Обе тяжелые балки отлетели, словно карандаши. Брат-Ягуар был наделен воистину богатырской силой. Ворота были распахнуты настежь. Теперь мы увидели кавалеристов, а они — нас.

— Вот та собака сломала мою саблю! — крикнул майор. — Ату его!

Держа в каждой руке по пистолету, он подошел к монаху. Его люди нерешительно последовали за ним. Брат-Ягуар, гордо расправив плечи, стоял посреди ворот.

— Назад! — приказал он.

Люди с болас остановились, но майор — нет, он сделал шаг вперед.

— Назад, или!.. — повторил монах, сопроводив свои слова властным жестом. Теперь и офицер застыл на месте. Мне не видно было лицо Брата-Ягуара; должно быть, в нем было нечто, внушившее майору трепет. Он не отважился прошмыгнуть мимо монаха, однако крикнул:

— Ладно, без позволения хозяев не хочу вступать в чужой дом. Но, раз вы не хотите выдавать нам немца, нам придется поскорее довершить начатое. Приговор будет приведен в исполнение здесь… и немедленно.

Он поднял пистолет, чтобы прицелиться в меня.

— Стой! Опусти оружие! — раздался громовой голос монаха.

Майор вправду испугался. Он опустил руку, но тут же, устыдившись собственной робости, снова направил оружие на меня и произнес:

— Никто не может мне приказывать, тем более монах. Этот немец отправится в ад…

Он не успел довершить фразу, потому что в тот же миг лишился обоих пистолетов. Брат-Ягуар молниеносно вырвал их у него из рук и бросил во двор. Схватив майора за руки и крепко прижав их к бокам, поднял его и внес во двор словно куклу. Возле двери стояла скамья из утрамбованной земли. Водрузив на нее офицера, он прокричал:

— Останешься здесь! Иначе я поговорю с тобой по-другому!

Он повернулся к воротам, закрыл их и задвинул оба засова; никто из кавалеристов не отважился ему помешать. Майор застыл, как послушный ребенок. Я понял, в чем была сила монаха, — в его глазах. Их взгляд, блеск, излучаемый ими, были совершенно неописуемы. Этот загадочный человек снова подошел к скамье и сказал, скрестив на груди руки:

— Все получилось так, как вы пожелали, сеньор. Вас впустили сюда; рядом со мной вы видите того, чьей выдачи добиваетесь. Скажите все, что вы собираетесь мне сказать, а то у меня нет времени долго с вами беседовать!

— Мне до этого дела нет! — яростно прошипел майор. — Я останусь на ранчо столько, сколько пожелаю.

— Скорее, сколько я пожелаю! Если вы будете надоедать, я переброшу вас через эту стену. Вот так примерно!

Он схватил майора за ноги и легко крутанул его тело в воздухе. Тот в ужасе взмолился:

— Dio mio![96] Сеньор, я предпочитаю уйти отсюда сам.

— Нет, вы не властны ни оставаться здесь сколько вашей душе угодно, ни покидать ранчо, когда вам заблагорассудится. Вы наш пленник.

— Что вы себе позволяете? Объявить меня пленником! По какому праву?

— По тому же, по какому вы задержали этого немецкого сеньора и его спутника, то есть по праву сильнейшего. Я добавлю, что в нашем случае право лучше обосновано, чем в вашем. Оба сеньора вообще ничего вам не сделали, но вы напали на них, вы же, прежде чем я задержал вас, угрожали нам пистолетами и даже собирались поджечь ранчо.

— Сеньор, я — майор и в скором будущем стану полковником!

— Меня это совершенно не интересует. Вы запятнали свой мундир и свое звание. Вы напали на частное лицо и намеревались казнить этого человека, то есть поступили как жандарм и палач. Если вы полагаете, что это допустимо для человека вашего положения, то я придерживаюсь совершенно иного мнения. Впрочем, ваше звание не внушает мне ни малейшего уважения, поскольку вашу саблю переломили, что, как известно, считается самым большим оскорблением, какое только можно нанести офицеру.

— Сеньор! — перебил его майор, сжимая кулаки.

— Тихо! Умейте сдерживаться и, пожалуйста, сядьте! Без моего позволения не смейте вставать!

Майор растерялся, он не знал, как вести себя, — протестовать или покориться. Первое было бы неразумно, а второе нанесло бы удар по его достоинству. Теперь он вовсе не производил впечатления лихого, удалого офицера. Его брюки промокли, а на мундире недоставало огромного лоскута, вырванного мной.

— Но что же вы намерены со мной сделать? — спросил офицер.

— Мы приговорим вас к полагающемуся вам наказанию за покушение на жизнь вашего ближнего, а также за угрозу поджога.

— Черт побери! Вы… меня?

— Так точно. Кстати, рекомендую вам воздержаться от слов и проклятий, подобных тем, что я слышал сейчас. Вы обязаны это сделать.

— Но что вы себе позволяете! Неужели вы собираетесь судить меня?

— Конечно! Почему бы нет?

— Сеньор, не забывайте, с кем вы говорите! Я назвал вам свое имя и чин!

— Я не верю вам.

— Черт… я хотел сказать… да, что же я хотел сказать? Я не ослышался?

— Тогда я повторю вам еще раз: я не верю, что вы тот самый человек, за которого себя выдаете.

— Сеньор, вы вообще осознаете, какое оскорбление мне сейчас нанесли?

— Весьма вероятно, что я вообще никого не оскорбил. Армия Восточного берега не так велика, чтобы нельзя было запомнить ее штабных офицеров. Смею вас уверить, что знаю имена всех этих господ, но майора Кадеры среди них нет.

— Вы недостаточно осведомлены!

— Послушайте, если я позволяю себе что-либо утверждать, то обычно имею на это основания. Я знаю некоего сеньора по имени Энрико Кадера. Он сторонник одной из аргентинских партий. Мне рассказывали, что он вербует войска для какой-то неведомой пока цели. Он набирает рекрутов на берегах реки Уругвай и даже несколько раз отваживался перебираться на эту сторону. Странным образом хозяева табунов, пасущихся в тех краях, куда наносил свой визит Кадера, всякий раз недосчитывались изрядного количества лошадей, похищенных у них.

Майор бросил испуганный взгляд на Иларио и сказал:

— Об этом человеке я ничего не слыхивал. Я не знаю его.

— Как? Вы, майор, ничего не слышали о нем? Поразительно. Если вы и вправду штабной офицер, вам непременно бы сообщили, что к берегам Уругвая направлен отряд, чтобы пресечь вылазки этого Энрико Кадеры. Я все больше сомневаюсь в том, что вы действительно майор. К тому же я опасаюсь, что известие о ваших сегодняшних подвигах принесет вам мало славы.

— Тем суровее будет наказание для вас. Само собой разумеется, я отдам вас под суд!

— Я хочу помочь вам в этом. Я решил послать гонца в Мерседес; он приведет расквартированный там отряд, который меня и арестует. Поскольку это доставит вам удовольствие, чего я искренне желаю, то я вынужден, пусть даже силой, задержать вас здесь до прибытия этих людей.

Майор был вне себя.

— Черт возьми! Отставить! — закричал он.

После чего резко метнулся туда, где лежали оба его пистолета, выброшенные Братом-Ягуаром. Я заметил это и одним прыжком опередил Лжекадеру, отшвырнув его назад так, что он с громким шлепком плюхнулся на скамейку. Это вывело его из себя. Он опять стремительно вскочил и, изрыгая свирепые проклятия, попытался накинуться на меня, но, как и прежде, монах схватил его за руки и еще раз припечатал к скамье.

— Сопротивление бесполезно, — сказал он. — Вы напали не на тех, кто боится бандитов. И мы заставим вас отвечать за ваши грязные дела.

— Как же вы это сделаете? — с издевкой спросил майор.

— Я скажу как. Вас мы запрем, а ваших людей заманим во двор и впустим к ним торо и новильо, которые пасутся рядом, за этими вторыми воротами. Я уверен, что, завидев этих зверей, ваши храбрые герильерос[97] изменятся в лице, ведь быки — это не двое безоружных людей, с которыми пришлось иметь дело утром.

Торо — это старый, коварный бык, который запросто набрасывается на человека. Новильо — так называют молодых диких бычков, которые не поддаются приручению. Оба животных необычайно опасны. Стоит им прийти в ярость, что случается по любому ничтожному поводу, они не успокоятся, пока враг не скроется с глаз долой или не будет убит. Угроза, высказанная монахом, возымела действие; к тому же Брат-Ягуар добавил:

— Или вы думаете, что ваши люди не откликнутся на мое приглашение? Тогда найдется другое средство. Они спешились, и, значит, мигом им убежать не удастся. Мне достаточно напустить на них быков, и ваши люди наверняка погибнут. Доказать вам это, господин майор?

Он сделал вид, будто собирается подойти к воротам.

— Боже упаси! — испуганно воскликнул Кадера. — Первым делом эти звери бросятся на нас!

— Разумеется. Но меня и хозяина ранчо они знают. Немецкого сеньора мы прикроем собой. Значит, вас одного они поднимут на рога. Я не шучу, сеньор! Вы находитесь в большой опасности. Выбирайте: солдаты из Мерседеса или дикие быки!

— Я не хочу иметь с вами никакого дела. Выпустите меня отсюда!

— Гм! Вполне понятное желание. Возможно, я исполню его, но при одном условии — я обменяю вас на вашего пленника.

— Я не согласен! Вы обязаны меня выпустить. Вы не имеете права задерживать меня здесь!

— У вас еще меньше прав удерживать сеньора Монтесо. Мы не спорим. Как только прибудут войска из Мерседеса, все уладится. Сеньор Бюргли, у вас есть надежный человек и резвая лошадь?

— Есть и то и другое, — ответил владелец ранчо, до сих пор лишь наблюдавший за происходящим.

— Пусть немедленно седлают лошадь! Этого человека приведите ко мне. Я передам ему записку. Возле этих ворот толпятся бандиты, но в дальнем конце загона есть лаз. Пусть ваш гонец выберется через него.

Бюргли хотел пойти в дом. Но тут майор закричал:

— Стой! Еще одно слово! Мне незачем бояться солдат из Мерседеса, все они хорошо знают меня. Но мое нынешнее положение — позор, а я не хочу, чтобы они были свидетелями позора… Я выдам вам Монтесо. Отпустите меня, и я пришлю вам этого человека.

Иларио, улыбнувшись, покачал головой и ответил:

— Нет, сеньор, такие дела так не делаются. Я открою ворота, пусть ваши люди увидят вас и поговорят с вами. Вы отдадите им приказ освободить йербатеро. Как только он подойдет к воротам, вы сможете отсюда уйти. Это исключает любой обман как с нашей, так и с вашей стороны. Я думаю, вы понимаете, что мое предложение разумно.

— Я готов выполнить ваши условия.

— Хорошо! Но дайте мне честное слово, что вы вместе с вашими людьми немедленно удалитесь отсюда и перестанете нам досаждать. Под словом «нам» я имею в виду обитателей этого ранчо, обоих сеньоров, которых вы задержали, и меня самого. Итак, я требую, чтобы вы поклялись. Вы готовы?

Он согласился.

— Ладно, тогда я открываю ворота, — объявил монах.

Он отодвинул засовы на воротах и распахнул их, став посередине. Бандиты спешились и встали неподалеку. Потом окружили связанного по рукам Монтесо. Я не отходил от майора. От него ждали команды. Внезапно он метнулся вперед, но далеко не ушел. Я догнал его и схватил за руку. Он попытался вырваться, но безуспешно.

— Ко мне! — закричал он своим людям. — На помощь!

Я швырнул его наземь и крепко прижал. Несколько солдат пытались последовать призыву, но Иларио крикнул им:

— Оставайтесь на месте!

Они подались назад. Брат-Ягуар в одиночку удерживал в повиновении полсотни человек. Он словно бы парализовал их своим взглядом.

— Предатель, лжец! — обратился он к майору. — И вы еще смеете называться офицером! Вы не способны даже сдержать обещание, у вас нет никакого понятия о чести. Мне следовало бы вас наказать, но я не сделаю этого, я все еще хочу выполнить наш уговор. Освободите сеньора Монтесо, и мы выпустим вас. Решайтесь быстрее! Вы хотите этого?

— Да, — проскрежетал он. — Отпустите меня!

— Нет! — ответил я, прижав ему грудь коленом. — Сперва отдайте приказ.

— Ладно, выпустите этого парня!

Ему пришлось повторить свой приказ, лишь тогда его исполнили. С Монтесо сняли путы, и он вошел к нам во двор.

— Но теперь дайте мне тоже уйти! — воскликнул майор. — Я выполнил ваши условия. Выпустите меня!

— Нет, вначале вы по всей форме повторите ваше обещание и поклянетесь, что немедленно, вместе со всеми вашими людьми удалитесь отсюда и откажетесь от любых враждебных действий против нас.

— Да клянусь я, клянусь! Мы немедленно уходим отсюда и не станем ничего предпринимать против вас.

— Хорошо! Верните лошадь йербатеро.

— Возьмите ее себе! Только быстро!

Монтесо сам привел лошадь, только после этого я отпустил майора; тот быстро вскочил на ноги и метнулся к воротам. Затем, не говоря ни слова, он прыгнул в седло, и бандиты скрылись. На всякий случай Брат-Ягуар отправил им вслед одного из гаучо, чтобы тот проследил, действительно ли они уедут отсюда и не устроят ли засаду по пути на эстансию Дель-Йербатеро. Позже дозорный сообщил нам, что солдаты переправились через реку, — это был верный признак того, что мы их больше не интересуем.

Из своей комнаты хозяйка ранчо в тревоге следила за происходящим, и все же она успела помочь служанке накрыть стол. Нас пригласили подкрепиться, что мы и сделали. За столом говорили, конечно, о случившемся. Монтесо рассказывал подробности своего побега. Нож, брошенный мной, выручил его, но ненадолго, вскоре солдаты бросились в погоню. Йербатеро изо всех сил пришпоривал лошадь, но по ту сторону гряды, провалившись в нору, вырытую кроликами, она упала, и он вылетел из седла. Пока он поднимал лошадь, было потеряно много времени, и преследователи подобрались слишком близко. Они разделились и стали окружать его. В конце концов с помощью болас лошадь его повалили. Хотя Монтесо пытался защищаться, но он был вооружен лишь ножом, в то время как у врагов были длинные пики, и ему не оставалось ничего другого, как сдаться. На обратном пути солдаты заметили меня и тотчас пустились в погоню.

— Но почему, — спросил я монаха, — вы меня остановили?

— Потому что по ту сторону ранчо дорогу пересекает речка. Вы бы не переправились через нее. В этом месте она впадает в Рио-Негро.

— Но раз я переплыл Рио-Негро, то эту речку уж как-нибудь одолел бы.

— О нет. У нее очень топкие берега. Вы бы застряли и попали в руки ваших преследователей. Переправиться через эту речку можно лишь в нескольких местах, но вы их не знаете. Так что я все-таки спас вас.

— По крайней мере на какое-то время. Я не доверяю этим людям. Хотя их главарь поклялся, что не будет преследовать нас, но я не думаю, чтобы его обещанию можно было верить. Мне хотелось бы самому спуститься к реке и убедиться, что они действительно скрылись.

— Это пустая трата времени! Вы в полной безопасности. Эти люди поняли, что их разоблачили. Земля горит у них под ногами, и они, конечно, поспешат перебраться на другой берег Уругвая.

— Так вы считаете их аргентинцами?

— Да. Они прибыли сюда, чтобы приобрести коней, то бишь заняться конокрадством. Вряд ли я ошибаюсь. Теперь они ждут, что мы обратимся к солдатам из Мерседеса. Поэтому ради собственной безопасности им надо побыстрее скрыться отсюда.

Из соседней комнаты раздался возглас. Монах поспешил туда. Вернувшись, он сообщил, что больной пожелал взглянуть на меня. Лежа в своей комнате, он слышал, что на дворе происходило что-то необычное, и спросил об этом. Узнав, что на ранчо появился немец, он стал настойчиво просить о встрече с ним, ведь ему давно не доводилось слышать немецкую речь, если не считать разговоров с родственниками.

— Сделайте одолжение, сеньор! — попросил монах. — Бедняга страдает от душевных мук. Может быть, вы спасете его.

— Не ждите от меня слишком многого! Я — обыкновенный человек.

— О, я вовсе не требую от вас выступить в роли спасителя. Но я знаю, какое благотворное действие производит порой на больного человека неожиданная встреча с соотечественником. Известие о появлении немца отвлекло его от тяжких дум. Жить ему осталось недолго, я опасаюсь скорой кончины. К тому же мне показалось, что он захотел увидеть вас не только потому, что вы его соотечественник.

Я направился к больному. В Германии такую комнату, в какой он лежал, называют гостиной. Тут имелась даже фисгармония[98]. В Монтевидео владелец ранчо выиграл ее в благотворительную лотерею. Она пребывала здесь в качестве предмета роскоши, играть на ней никто не умел.

Больной лежал в опрятной постели. Глаза его глубоко ввалились, щеки впали, губы открывали беззубый рот; высокий лоб оканчивался лысым, блестящим черепом. Лицо его напоминало лицо мертвеца. Казалось, он находился при последнем издыхании.

На мое приветствие он ответил не сразу, его тревожный взгляд испытующе устремился ко мне. Несчастный всматривался в мое лицо, словно знал, что найдет именно то, что ищет, и, как только я подошел к кровати, он протянул ко мне свои костлявые руки и произнес, пытаясь изобразить подобие улыбки:

— Добро пожаловать, сударь! Вам, конечно, не до меня, но мне надо вас кое о чем спросить. Вы ответите мне начистоту?

— Конечно! Можете не сомневаться.

— Ваш ответ очень важен для меня.

Он говорил медленно, с тяжелым придыханием. Его грудь устало вздымалась. Я подложил ему подушки под спину, и он уселся, что, видимо, принесло ему облегчение. В полном молчании он снова пристально смотрел на меня, словно пытаясь проникнуть в сокровенные глубины моей души. В его взгляде читался страх, и я искренно сочувствовал бедняге.

— Говорите спокойно, — ободрил я его. — Я хотел бы побеседовать с вами как друг.

— Да, да, да, именно так! Я жду от вас огромной дружеской услуги, и мне хотелось бы доверять вам.

Он сложил руки на груди и продолжил:

— Я умру, я знаю, я чувствую это. Я исчезну, исчезну, исчезну, но на душе у меня висит одно бремя, снять которое в вашей власти. Вы человек верующий или свободомыслящий?

— Верующий, впрочем, и свободомыслящий тоже, так как я убежден, что дух человека способен раскрепоститься лишь благодаря вере.

— Это меня устраивает. Как вы относитесь к клятвам?

Странный вопрос. Может быть, его тяготила какая-то неосторожно данная клятва? Или некий торжественный обет, отречься от которого было нельзя? Я ответил не сразу, поэтому он добавил:

— Вы, наверное, вообще отвергаете клятвы? Как таковые?

— Нет. Клятва — это священный обет, принося который призывают в свидетели Бога. Нарушивший клятву грешит перед Господом.

— Вы считаете, что соблюдать ее надо невзирая ни на какие обстоятельства?

— Да.

Он опустил руки и вздохнул:

— Я тоже так думал, и потому на мне лежит бремя.

— Но при каких обстоятельствах вы поклялись? По собственной воле?

— О нет!

— Значит, под принуждением! Меня бы никто не заставил поклясться.

— Даже если б угрожали вам смертью?

— Даже в этом случае.

— Вы предпочли бы умереть?

— Гм! На этот вопрос нелегко ответить. Страх перед смертью может пересилить волю. Все зависит от обстановки. Я бы попытался сделать все возможное, чтобы уклониться. А если бы все-таки принес клятву, то считал бы себя связанным ею лишь до тех пор, пока она не противоречила бы заповедям Божьим. Но если бы мой обет вынуждал меня совершить преступление или впасть в грех, я не стал бы ему следовать. Клятва, что принуждает ко греху, сама по себе тоже грех, причем огромный и очень страшный. Если сам человек не решается освободить себя от принятой клятвы, пусть обратится к своему духовному наставнику.

— Сударь, вы облегчаете мне душу! — сказал он, глубоко вздохнув. — Я стал очевидцем преступления, но преступник напал на меня и заставил поклясться, что я не выдам его, даже на смертном одре.

— Значит, речь идет о тяжком преступлении?

— Да, об убийстве. Проводник убил странника, которого я подрядился перевести через Анды. Этот странник был лицом духовного звания. Оба они прибыли из Перу. Я находился поблизости и видел это злодеяние.

— Вы не могли его предотвратить?

— Нет. Было слишком поздно. Жертва находилась при последнем издыхании, и нас разделяла крутая скала.

— А вы не могли криком прогнать преступника?

— Я не то что орал, я буквально рычал от ужаса. Но он лишь поглядел в мою сторону, увидел, что я не смогу подойти, и расхохотался, а потом задушил свою жертву. Невыносимо было на это смотреть.

— Разве у вас не было ружья?

— Было, но кончился порох. Я сбежал с горы, я хотел последовать за убийцей и донести на него. Но он догадался об этом и пошел мне навстречу. Я был неосторожен. Едва я обогнул скалу, как он подошел, швырнул меня наземь и приставил к груди пистолет.

— Вы защищались?

— Да, но я был слишком слаб. Я заблудился, я блуждал среди пуны[99]; у меня не было патронов, последний я истратил, пытаясь подстрелить викунью[100]. Несколько дней я голодал, я карабкался по горам из последних сил. Я так устал, что и ребенок справился бы со мной. Этот человек наверняка бы убил меня, но оказалось, что мы… знакомы — в былые времена даже путешествовали вместе.

— Вы не сразу его узнали?

— Нет. Черты лица его изменились, и расстояние между нами было велико. Лишь когда он навалился на меня, мы признали друг друга. Он побоялся убить товарища; к тому же он многим был мне обязан, поэтому он оставил мне жизнь, но потребовал, чтобы я поклялся, что не стану его выдавать. Я был слаб, и не только телом, потому я принес клятву, терзающую меня по сей миг.

Он обессиленно замер. Говорил он очень медленно, часто останавливался, ему нужна была передышка. Услышанное поразило меня. Еще во время рассказа я начал думать о том самом сендадоре, о котором мне сообщил йербатеро. Этот сендадор вместе с неким падре совершал переход через Анды и, когда падре умер в пути, стал обладателем неких важных документов. Неужели он — убийца? Помнится, еще в разговоре с Монтесо я высказал эти свои подозрения.

— Могу ли я узнать имя этого человека? — спросил я.

Больной покачал головой.

— Тогда хотя бы место и время, когда совершилось злодеяние?

Он снова ответил отказом.

— Вы узнали, почему тот человек убил падре? Не было ли у священника при себе каких-то бумаг, в которых речь шла о сокровищах времен инков, о том, где они спрятаны?

Он протянул ко мне руки.

— Бога ради, тихо! — сказал он. — Вы знаете об этом, знаете об этом?! Откуда, откуда?

— Это всего лишь мое предположение. Падре направлялся в Тукуман, в монастырь доминиканцев?

— Вы и об этом знаете! — тихо прошептал больной.

— А убийца — знаменитый проводник?

— Вам и это… и это известно! Но, сударь, я же еще ничего вам не сказал, совсем ничего, ни слова!

— Да. Я и до встречи с вами знал все это.

Я был заинтригован и взял инициативу в разговоре на себя.

— Дорогой друг, на вашем месте я бы давно уже сбросил с души это бремя! Вам нужно довериться священнику. Иначе тяжкий грех укрывательства ляжет на вас. Поскольку здесь нет священника, сознайтесь хотя бы брату Иларио. Он даст вам верный совет.

— Но я еще не решил, можно ли мне сознаться!

— Можно. Ведь случившееся — вовсе не тайна. Вы слышали, что мне известно почти то же, что и вам. Брат Иларио — очень достойный человек и умеет хранить тайны.

После долгой паузы он произнес:

— Думаю, что вы правы. Но вы еще не все знаете. Сенда… тот убийца, сообщил мне еще кое-что.

— Это ничего не меняет. На вашем месте я бы доверился брату Иларио.

Теребя тонкими пальцами одеяло, он склонил голову набок и сказал:

— Я хочу подумать.

— Вы правы, дорогой друг! Но не забывайте, что в жизни каждого человека наступает такой момент, когда уже не остается времени на раздумья!

— Да, смерть близко! — вздохнул он. — Сударь, а вы боитесь смерти?

— Нет.

— Я имею в виду не вашу храбрость, не превратности этой жизни, а то, что случается после смерти.

— Я понимаю вас. Для раскаявшегося человека ангел смерти становится благим Господним посланцем, возвращающим заблудшее дитя к отцу. Но упорствующего он встречает в обличье привратника, провожая его на Вечный суд. Всякий, кто в этой жизни в меру сил своих исполнял свой долг, всякий, кто раскаялся и с верой уповает на милость Господню, со спокойным сердцем может смежить свои очи, ибо Бог есть любовь!

Он закрыл глаза, словно следуя моим последним словам, и долгое время лежал спокойно; лишь пальцы его конвульсивно теребили одеяло да постоянно вздымалась грудь. Прошло, пожалуй, с четверть часа, прежде чем он открыл глаза и сказал:

— Вы правы, вы правы! Я спрошу брата Иларио. Пришлите его ко мне, пожалуйста!

Брат Иларио отправился к умирающему. Он вернулся примерно через час; все это время мы молча сидели в комнате. Лицо монаха было серьезно; но его добрые глаза светились теплотой. Он подал мне руку и произнес:

— Он требует священника. Пошлите тотчас в Монтевидео за священником, чтобы он успел застать его живым. Сомнение и страх уже покинули больного.

После того как один из гаучо отбыл в Монтевидео, брат Иларио добавил:

— Больной спрашивал меня, когда вы собираетесь уехать; он просит вас остаться сегодня.

— Но нам надо вернуться на эстансию Дель-Йербатеро! — возразил Монтесо.

— Нет, останьтесь! — принялся умолять хозяин ранчо.

К просьбе присоединились его жена и Брат-Ягуар. Я бы с удовольствием остался. Но Монтесо продолжал упорствовать. На эстансии все, конечно, сказал он, очень встревожены нашим исчезновением, поэтому ему хотелось успокоить своих близких. Я пытался удержать его, но напрасно. Он хотел немедленно отправиться в путь, обещая заехать еще раз, ведь, продолжив наше путешествие, мы не минуем ранчо.

— Но это опасно, сеньор, — предостерег я его. — От этих так называемых кавалеристов можно ждать чего угодно.

— Ну и что! Они сейчас далеко отсюда.

— Я бы не стал за это ручаться. Пусть хотя бы несколько гаучо будут сопровождать вас, пока вы не убедитесь, что нигде не устроена засада.

— Это было бы лишним. Ладно, солнце уже заходит. Надо поторапливаться, я не могу ждать, пока гаучо соберутся в дорогу.

Но я не уступал, пока он не разрешил владельцу ранчо позвать двух работников. Вскоре все они уже мчались рысью в сторону эстансии. Я же, по договору с ними, должен был отправиться туда следующим утром. Но уже через четверть часа гаучо вернулись.

Лучше бы я сам проводил его. Я бы непременно заметил те следы, которые он пропустил.

Когда я вернулся в комнату, больной спал глубоким сном, дышал ровно. Обитатели ранчо занимались своими повседневными делами; брат Иларио вышел со мной прогуляться. Пройдясь немного, мы сели на скамью рядом с дверью и закурили. Никто из нас не проронил ни слова об умирающем. Задавать вопросы я избегал. Для себя я отметил лишь одно: брат Иларио был довольно хорошо образован. Поначалу мы беседовали лишь обо мне, моих приключениях и планах путешествия. Когда он услышал, кого я намерен посетить в Тукумане, то удивился:

— Сеньор Пенья? Как вы познакомились с ним?

— Я встретил его два года назад в Мексике. От него самого я и узнал, когда он окажется в Тукумане.

— Верно. Вы повстречаете его там. Сейчас он живет в Тукумане, где готовится к новым экспедициям. Вы направитесь прямо туда?

— Нет. Сперва мы хотим заехать в Гран-Чако.

— Вот как! Мне тоже нужно в Чако, а потом в Тукуман. Когда вы собираетесь выехать?

— Через несколько дней.

— Я тоже. Я был бы очень рад к вам присоединиться. Кто поедет вместе с вами?

— Сеньор Монтесо и с ним еще пять его товарищей. Они сердечно тому обрадуются.

— Но зачем йербатеро направляются в Гран-Чако? Они ведь могут добыть чай и в других местах, которые куда менее опасны.

— На этот раз не чай их интересует.

— Это, наверное, секрет?

— В общем, да. Скажите: неужели слухи о том, что в Гран-Чако очень опасно, имеют под собой основание?

— Да. Хотя вы, сражавшийся на севере с краснокожими и дикими зверями, конечно, считаете по-другому. Однако там так же опасно, как в саванне или пустыне.

— Вы имеете в виду диких зверей?

— Что ж, ягуар, конечно, не бенгальский тигр, и пуму не сравнить с африканскими или азиатскими львами, но оба этих зверя все же достаточно опасны. Однако больше всего приходится опасаться дикарей, которые умеют передвигаться так же бесшумно, как змея!

— Я тоже это умею.

— Позволю себе в этом усомниться, нисколько не желая вас обидеть.

— Тогда я готов с вами поспорить. Допустим, станет совсем темно. Вы сидите на этой скамье, а я стою за воротами. Ночь. В воздухе ни ветерка. Можно поклясться, что слышен малейший шорох. И все же я сумею незаметно подойти и сесть рядом с вами. Пока вы не наткнетесь на меня, не почувствуете, что рядом с вами кто-то сидит.

— Сеньор, я уважаю вас, но не верю вашим словам.

— Думаю, найду повод доказать вам, что нисколько не преувеличил.

— Ну, хорошо, как вы проберетесь сюда? Ворота ведь закрыты!

— С помощью лассо.

— Ладно, это у вас, допустим, получится. Но пробраться сюда вы сумеете лишь в одном-единственном месте — если перелезете через ворота.

— Я проберусь всюду.

— А ограда из кактусов?

— У меня есть очень острый и крепкий охотничий нож. С ним не сравнится ни одно ваше мачете[101].

— Сеньор, так вы очень опасный человек! С вашими талантами можно совершать небывалые кражи. Но меня вы не обманете.

— А что, если нам попробовать?

— Да ничего из этого не выйдет. Как бы тихо вы ни ступали, я услышу каждый шаг ваших огромных сапог.

— Посмотрим! Хоть у нас и не тьма египетская, но все же вечер уже настал, довольно темно. Я отправлюсь в тот угол, направо. Вы положите рядом с собой шляпу, туда, где я сейчас сижу. Я подойду и возьму ее, и вы ничего не заметите. Только одна просьба: не держите Шляпу в руках.

— Хорошо! Буду следить за вами, как сова за летучими мышами.

Он сидел справа от меня. Я встал, и он положил на мое место шляпу. Было так темно, что он не мог ее видеть. Луна пока еще не взошла. Шляпа лежала слева, а я направился в правый от него угол. Значит, чтобы заполучить шляпу, мне придется пройти мимо него. Поэтому он был уверен, что поймает меня. Я же придерживался иного мнения. Хотя я громко зашагал в правый от него угол двора, но вернуться за шляпой я собирался с левой стороны. Для этого мне надо было прокрасться мимо ворот и изгороди в левую часть двора. Я распластался и пополз, касаясь земли лишь пальцами рук и носками ног. Ползти было совсем нетрудно. Почва была песчаной и влажной и поглощала малейшие звуки.

Теперь, чтобы обмануть его, отвлечь его внимание, внушить ему, что я действительно появлюсь справа, я через каждые три-четыре шага подбирал комочек песка и швырял его в том направлении. Он, конечно, слышал шум и уже почти праздновал свою победу в споре. Тем временем я достиг скамьи. Я мог бы взять шляпу, но потехи ради швырнул над головой у него еще несколько камешков. Он повернулся вправо, думая, что я уже где-то неподалеку, а я завладел шляпой и уселся на свое прежнее место. Монах настороженно вслушивался, но кругом была тишина.

— Вы, наверное, все меня поджидаете? — спросил я.

Он испуганно обернулся.

— Как! Вы уже тут? Я же ничего не слышал!

Я рассказал ему, как пробрался сюда. Пока я говорил, я снял лассо, которым был подпоясан, и привязал его конец к ленте, украшавшей шляпу.

— Что ж, раз вы это проделали, я тоже справлюсь с этим! — заметил он.

— Я нисколько в этом не сомневаюсь. Но меня бы вы не обманули.

— Во второй раз и вы бы меня не обманули.

— Хотите попробовать, брат Иларио?

— Да, прошу вас.

— Ладно. Но следите внимательно!

— Теперь уж я не дам маху. Если вы снова добьетесь успеха, придется мне согласиться, что лучше вас охотника я не видел.

— Прекрасно. Вот ваша шляпа. Я кладу ее на то же место, где она лежала. Можете убедиться, она лежит здесь!

Я в самом деле положил шляпу туда же и, держа в руках лассо, сделал четыре или пять шагов назад.

— Она лежит здесь, — сказал он, не прикасаясь к ней.

— Убедитесь в этом получше! Вы же ее не видите. Потрогайте ее!

Он сделал это.

— Да, она лежит здесь. Это точно.

Я рисковал, позволяя ему дотронуться до шляпы. Заметь он лассо, все пропало бы. К счастью, этого не случилось.

— Итак, внимание! — продолжал я. — Я снова иду в тот же правый угол двора. Вы не дотрагиваетесь до шляпы, но, как только я захочу ее взять, тотчас хватаете меня. Понятно?

Я объяснял нарочито громко и вдобавок кашлял, чтобы он не услышал, что во время разговора я стянул шляпу со скамьи.

— Не беспокойтесь! — сказал он. — Уже внимательно слежу. Ну, пробуйте!

Я громко зашагал вправо, отвязал шляпу, отряхнул ее и снова подпоясался лассо. Затем лег на землю и пополз к скамье. Он неотрывно следил за левой стороной скамьи, будучи уверен, что я опять появлюсь оттуда. Тем временем я подполз к нему и поднялся на ноги. Прислонившись к стене, я достал сигару, зажег спичку и сказал:

— Теперь можно и закурить, шляпа уже у меня.

— В самом деле! — воскли