/ / Language: Русский / Genre:adventure,

По Дикому Курдистану

Карл Май

Карл Май (1842-1912), последний великий мистик немецкой литературы, до сегодняшнего дня остается у себя на родине в Германии одним из наиболее читаемых авторов. Все свои произведения он написал сидя дома, но вот уже несколько десятков поколений читателей не оставляют равнодушными вышедшие из-под его талантливого пера образы гордых, бесстрашных индейцев, так неотразимо сыгранных Гойко Митичем в экранизациях романов К. Мая. В Собрание сочинений включены не только известные романы писателя, но и произведения, впервые переведенные на русский язык. В четвертый том вошел один из самых знаменитых романов «восточного цикла» «По дикому Курдистану» (1882).

1882 rude НиколайНепомнящий276f7809-2a82-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Zavalery doc2fb, Fiction Book Designer, FB Writer v1.1 08.07.2007 http://www.pocketlib.ru Scan by Mobb Deep, OCR&Readcheck by Zavalery 183f195b-58d2-102a-990a-1c76fd93e5c4 1.25 Май К. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 4: По дикому Курдистану. ТЕРРА-Книжный клуб М. 2001 5-275-00170-3 (т. 4): 5-275-00148-7

Карл Май

По дикому Курдистану

Глава 1

СМЕРТЬ СВЯТОГО

Навестив вождя курдов-бадинан, мы возвращались. На вершине холма, последнего на нашем пути, откуда вся долина поклонников дьявола[1] полностью предстала перед нами, мы заметили вблизи дома, принадлежащего бею, огромную кучу хвороста. Езиды усердно набрасывали сверху все новые и новые ветки. Пир Камек стоял тут же и время от времени швырял в кучу кусочки горной смолы.

– Это его жертвенный костер, – сказал Али-бей.

– Что же он принесет в жертву?

– Я не знаю.

– Может быть, какое-нибудь животное?

– Только язычники сжигают животных.

– Тогда это, может быть, фрукты?

– Езиды не сжигают ни зверей, ни фруктов. Пир не сказал мне, что именно он сожжет, но он великий святой, и все, что бы он ни сделал, не будет грехом.

Хотя с противоположного холма все еще были слышны ружейные салюты подходящих паломников, а в долине по-прежнему раздавались ответные выстрелы езидов, я уже заметил, когда мы спустились, что вряд ли эта долина сможет вместить большее число людей. Мы оставили своих лошадей и отправились к гробнице. Около дороги к ней располагался фонтан, обрамленный каменными плитами. На одной из них сидел Мир Шейх-хан и беседовал с несколькими паломниками, которые как своими позами, так и почтительным отдалением от Мира явно выражали благоговейное к нему отношение.

– Этот фонтан священен, и только Мир, я и священники могут сидеть на этих камнях. Поэтому не гневайся, если придется постоять! – сказал мне Али.

Мы приблизились, хан подал рядом стоящим знак, и они подвинулись, чтобы дать нам пройти. Он приподнялся, прошел несколько шагов навстречу нам и протянул руки.

– Со счастливым возвращением! Занимайте место по мою правую и левую руку.

Он указал бею на место слева, так что мне оставалось лишь одно. Я уселся на священные камни и при этом не встретил ни у кого из присутствующих ни малейшего неодобрения.

Как же сильно отличалось их поведение от встречающегося обычно у мусульман!

– Ты говорил с вождем? – спросил хан.

– Да. Все в полнейшем порядке. Ты уже что-нибудь сообщил паломникам?

– Нет.

– Тогда пора собирать людей. Отдавай приказ!

Али-бей поднялся и ушел.

Когда я беседовал с ханом, среди паломников стало заметно оживленное движение. Женщины и дети оставались на своих местах, мужчины же, напротив, строились вдоль ручья, а вожди отдельных племен, кланов и поселений образовали около Али-бея круг, и он сообщил им о намерениях мутасаррыфа[2] Мосула. При этом царили такое спокойствие и порядок, как на европейском военном параде, в противоположность той шумной неразберихе, которую обычно мы привыкли встречать в армиях восточных стран.

Спустя некоторое время, после того как вожди оповестили своих людей о приказах бея, собрание организованно разошлось и каждый отправился на то же самое место, которое он до этого занимал.

Али-бей возвратился к нам.

– Что ты им приказал? – спросил хан.

Али-бей вытянул вперед руку, указав на группу людей, человек примерно в двадцать, поднимающуюся той же тропою, которой мы недавно спускались.

– Смотри, это айранские воины Хаджи Джо и Шура-хана, которые очень хорошо знают эту местность. Они идут навстречу туркам и предупредят нас об их приближении. На направлении к Баадри у меня тоже стоят посты, и поэтому практически невозможно застать нас врасплох. До наступления ночи осталось еще три часа, этого хватит, чтобы отправить все ненужное в долину Идиз. Мужчины сейчас отправятся, Селек покажет им дорогу.

– Они возвратятся к началу священнодействия?

– Да, безусловно.

– Тогда пусть идут.

Спустя некоторое время мимо нас потянулось длинное шествие людей, ведущих животных и несущих с собою разный скарб. Они двигались к гробнице, постепенно исчезая за нею. На скалистой тропе над гробницей они появлялись снова, и можно было наблюдать их долгий путь наверх, к высокому и частому лесу.

После я должен был с Али-беем отлучиться. Было обеденное время. Затем ко мне подошел башибузук[3].

– Господин, я должен тебе кое-что сказать. Нам грозит великая опасность! Эти люди дьявола уже полчаса смотрят на меня своими страшными глазами. Похоже, что они хотят меня убить.

На болюке-эмини[4] была турецкая форма, и поэтому я очень легко мог объяснить поведение езидов, которым угрожали турки. Впрочем, я был убежден, что с ним ничего не случится.

– Это ужасно! – сказал я. – Если они тебя убьют, то кто же будет подвязывать хвост твоему ослу?

– Господин, так они же и осла заколют! Ты разве не видел, они уже зарезали почти всех своих быков и овец!

– Твой осел и ты тоже в безопасности. Вы же одно целое, вас не разлить водой.

– Ты мне это обещаешь?

– Я тебе это обещаю!

– Мне было страшно, когда тебя здесь не было. Ты снова уходишь?

– Нет, я остаюсь здесь. Но на всякий случай я приказываю тебе быть постоянно здесь, в доме, и не расхаживать среди езидов, иначе мне будет просто невозможно защитить тебя.

Он ушел почти успокоенный – герой, которого ко мне приставил мутасаррыф для моей же защиты.

Я поднялся на площадку к шейху Мохаммеду Эмину.

– Хамдульиллах, возблагодарим Господа, что ты пришел! – сказал он. – Я тосковал по тебе, как трава по ночной росе.

– Ты постоянно был здесь, наверху?

– Да, меня никто не должен узнать, а то меня выдадут. Что нового ты узнал?

Я сообщил ему все. Когда я закончил, он указал на лежащее перед ним оружие.

– Мы подготовим им достойную встречу!

– Тебе не понадобится твое оружие.

– Разве я не должен защищать себя самого и моих друзей?

– Они достаточно сильны. Или ты хочешь попасть в лапы туркам, от которых ты еле ушел, или, может, ты желаешь получить пулю или нож в сердце, чтобы твой сын и дальше томился в плену в Амадии?

– Эмир, ты говоришь, безусловно, как умный, но не как храбрый человек.

– Шейх, ты знаешь, что я не боюсь никакого врага, и это не страх говорит во мне. Али-бей потребовал, чтобы мы держались подальше от сражения. Он, кстати, убежден, что до боя дело совсем не дойдет. Я думаю так же.

– Ты считаешь, турки сдадутся без сопротивления?

– Если они этого не сделают, их просто перестреляют.

– Турецкие офицеры ни на что не годятся, это правда, но солдаты смелы. Они будут штурмовать холмы…

– Пятнадцать сотен против каких-то шести тысяч?

– А удастся ли их окружить?

– Удастся.

– Тогда, значит, мы вместе с женщинами должны идти в долину Идиз?

– Ты – да.

– А ты?

– Я останусь здесь.

– Аллах керим! Зачем? Это равнозначно смерти!

– Я не верю в это. Я под защитой падишаха, у меня есть рекомендации мутасаррыфа, и еще у меня есть болюк-эмини; уже одного присутствия его достаточно для моей надежной защиты.

– А что ты хочешь здесь делать?

– Не хочу, чтобы случилась беда.

– Знает ли об этом Али-бей?

– Нет.

– А Мир Шейх-хан?

– Тоже нет. Они узнают об этом в свое время. Мне понадобилось немало усилий, чтобы убедить шейха одобрить мой замысел. Наконец-то мне удалось это сделать.

– Аллах-иль-Аллах! Дороги человека запечатлены в Коране, – сказал он.

– Я не хочу уговаривать тебя отказаться от своего замысла. Я просто останусь с тобой!

– Ты? Так дело не пойдет!

– Отчего же?

– Я тебе уже растолковал, что я не подвергаюсь опасности. Тебя же, если узнают, ожидает другая участь.

– Конец человека запечатлен в Коране. Если я должен умереть, то я умру, и все равно, произойдет это здесь или там, в Амадии.

– Ты нарочно ввергаешь себя в беду, но забываешь, правда, что ты и меня вместе с собой вмешиваешь в это дело.

Мне казалось, что это был единственный способ справиться с его упорством.

– Тебя? Как это так? – спросил он.

– Если я здесь останусь один, меня защитят мои фирманы, а если они застанут рядом со мною тебя, врага мутасаррыфа, убежавшего пленника, я лишусь этой защиты. И тогда мы пропали, и ты и я.

Он смотрел в раздумье вниз. Я видел, что в нем все противилось уходу в долину Идиз, но дал ему время принять решение. Наконец он неуверенно, вполголоса сказал:

– Эмир, ты считаешь меня трусом?

– Нет, конечно. Я хорошо знаю, что ты смел и бесстрашен.

– Что подумает Али-бей?

– Он думает так же, как и я; так же считает и Мир Шейх-хан.

– А другие езиды?

– Твоя слава им хорошо известна, они знают, ты не убегаешь от врага. Уж на это ты можешь положиться!

– А если кто-то будет сомневаться в моем мужестве, ты оградишь меня от этого? Ты скажешь при всех, что я ушел вместе с женщинами в долину Идиз по твоему приказу.

– Я буду это говорить везде и всем!

– Что ж, ладно, я сделаю так, как ты мне предлагаешь.

Покорившись своей судьбе, он отодвинул от себя ружье и обратил свое лицо к долине, уже начавшей покрываться вечерней тенью.

Тут как раз возвратились мужчины, ходившие в Идиз. Они шли разрозненной цепочкой и, добравшись до долины, разошлись на наших глазах в разные стороны.

Со стороны святой гробницы донесся оружейный залп, одновременно с этим к нам взобрался Али-бей и сказал:

– Начинается великое таинство у гробницы. При этом еще никогда не присутствовал чужой, но Мир Шейх-хан дал мне разрешение от лица всех священников пригласить вас быть вместе с нами.

…Из глубины гробницы раздался крик, и кавалли подняли свои инструменты. Флейты заиграли медленную жалобную мелодию, а такт задавали легкие удары по тамбурину.

При завершении пьесы Мир Шейх-хан вышел из здания наружу, сопровождаемый двумя шейхами. Один из них нес деревянный пульт, похожий на пюпитр, его поставили в центре двора. Другой нес маленький сосуд с водой и еще один, открытый и круглый, где находилась какая-то горящая жидкость. Оба сосуда установили на пульт, и к нему подошел Мир Шейх-хан.

Он сделал знак рукой, и музыка заиграла снова. После вступления мелодию подхватили священники, запев гимн в один голос. К сожалению, я не мог записать его содержания – на это обратили бы внимание окружающие, так что дословный текст не сохранился в моей памяти. Гимн пели по-арабски, и призывал он к чистоте, вере и бдительности.

После этого Мир Шейх-хан выступил с короткой речью перед священниками.

Я пошел искать Халефа, которого хотел взять в качестве сопровождающего. Он сидел на платформе дома рядом с болюком-эмини. Они беседовали возбужденно и оба быстро, прыжком, поднялись на ноги и подошли ко мне.

– Ты пойдешь со мной, Халеф, туда, вверх, на холм, там можно увидеть, как освещается вся долина!

– О эмир, позволь мне идти с тобой! – попросил Ифра.

– Не имею ничего против. Вперед!

Там, внизу, в долине, огонь горел на огне. Тысячи светящихся точек пересекались, скакали и скользили, танцевали, перемешиваясь стремительным потоком; маленькие, совсем крохотные глубоко внизу, и чем ближе к нам, тем крупнее. Святилище прямо-таки сверкало в потоках света, обе башни стремились вверх, в сумрак ночи, как пылающие обелиски. К этому добавлялись и летящие к нам наверх смутные смешавшиеся человеческие голоса, которые часто перекрывались громкими и близкими криками ликования. Я мог бы часами наблюдать и слушать эту какофонию и испытывать при этом небывалое наслаждение.

Скоро нашли Селека. Ему дали лошадь, и он взял с собой оружие. Халеф тоже должен был ехать с нами. Я полагался на него больше, чем на кого-нибудь другого. Через двадцать минут после того, как я в первый раз увидел эту «звезду», мы уже мчались по дороге на Айн-Сифни. На следующем холме мы остановились. Я всмотрелся в сумерки, лежащие перед нами, и наконец опять различил вспышку. Я обратил внимание Селека на это.

– Эмир, это не звезда, но это и не факелы. Они давали бы более широкий свет. Это фонари.

– Я должен подобраться к ним как можно ближе. Ты хорошо знаешь эту местность?

– Я тебя проведу; я знаю здесь каждый камень и каждый куст. Двигайся вплотную ко мне и держи лошадь покрепче.

Он свернул направо от ручья, и мы пустили наших лошадей рысью по камням и валежнику. Это была дьявольская скачка, но уже примерно через двадцать минут мы яснее различили несколько огней. Спустя еще четверть часа огни исчезли за горным хребтом, возвышающимся на нашем пути. Мы доскакали до него и теперь могли отчетливо видеть, что перед нами двигалась длинная цепь огней. Кто там двигался – с того места, откуда мы смотрели, нельзя было понять. Тут же мы, правда, заметили, что цепочки внезапно пропали и уже больше не появлялись.

– Там что, стоит еще один холм?

– Нет, здесь равнина, – отвечал Селек.

– Может, овраг или долина, где могут спрятаться эти огни?

– Нет.

– Или лес?..

– Да, эмир, – прервал он меня. – Там, где исчезли огни, находится маленькая оливковая роща.

– Вот оно что! Ты останешься здесь с лошадьми и будешь ждать нас. Халеф отправится со мной.

– Господин, возьми меня с собой, – попросил Селек.

– Нас тогда выдадут лошади.

– Мы можем их привязать!

– Мой вороной слишком ценен для того, чтобы его можно было оставлять без надзора. И, кроме того, ты не умеешь как следует подкрадываться. Тебя тотчас же услышат и увидят.

– Эмир, я смогу подползти незаметно!

– Успокойся! – сказал Халеф. – Я тоже однажды думал, что сумею заползти в дуар[5] и увести лучшую лошадь, но, когда мне пришлось это делать перед глазами эфенди, мне стало стыдно, как ребенку! Но утешься, ведь Аллах не собирался сделать из тебя ящерицу!

Мы оставили ружья и пошли вперед. Уже стало настолько светло, что можно было в пятидесяти шагах различить силуэт человека. Где-то через десять минут перед нами возникли темные точки, увеличивающиеся с каждым нашим шагом. Это была оливковая роща. Когда нам оставалось минут пять-шесть до рощи, я остановился и напряженно прислушался. Не было слышно ни малейшего звука.

– Иди прямо за мною, чтобы мы оттуда выглядели как один человек.

На мне были только штаны и куртка темного цвета, на голове феска со снятым тюрбанным платком, так что меня не так-то просто было заметить на темной земле. Как, впрочем, и Халефа.

Беззвучно мы скользнули к роще. Тут послышался шум надламываемых сучьев. Мы распластались и медленно поползли дальше. Треск веток становился все громче.

– Сучья собирают, хотят, наверное, зажечь костер.

– Нам это на руку! – прошептал Халеф.

Скоро мы были уже у края рощи. Фырканье лошадей и мужские головы стали уже различимы. Мы лежали вплотную к кустарнику. Я показал на него и тихо произнес:

– Спрячься здесь и ожидай меня, Халеф.

– Господин, я тебя не покину, я с тобой…

– Ты меня выдашь, потому что в лесу беззвучно ползти труднее, чем в открытом поле. Я тебя только затем и взял, чтобы ты прикрыл меня при отходе. Лежи здесь, даже если услышишь выстрелы. Если я тебя позову, беги как можно быстрее ко мне.

– А если ты не придешь и не крикнешь?

– Тогда через полчаса проползи немного вперед и посмотри, что со мною случилось.

– Сиди, если они тебя убьют, я их всех уничтожу!

Я выслушал это заверение и отполз. Не успев еще отдалиться от Халефа, я услышал, как кто-то громким, повелевающим голосом крикнул:

– Зажигай, зажигай огонь!

Этот человек находился примерно в сотне шагов от меня. Таким образом, я мог беспрепятственно продолжать ползти. Через некоторое время я услышал потрескивание пламени и одновременно заметил светлое мерцание, проникавшее через гущу деревьев и освещавшее землю прямо возле меня. Это, естественно, значительно затруднило мое предприятие.

– Клади камни вокруг костра! – Это был тот же самый командирский голос.

Приказу не преминули тотчас же последовать; мерцание пропало, и я теперь мог продвигаться вперед. Я переползал от одного ствола к другому и пережидал за каждым, удостоверяясь, что меня не заметили. К счастью, эта предосторожность была излишней; я находился отнюдь не в американских дебрях, и эти ходившие прямо передо мною наивные люди, кажется, не имели ни малейшего представления о том, что кому-то могло прийти в голову их подслушать.

Так я продвигался все дальше, пока не добрался до дерева, чьи корни пустили многочисленные отростки, и я рассчитывал найти за этими корнями достаточно надежное укрытие. Это было предпочтительнее также потому, что недалеко от дерева сидели двое мужчин – двое турецких офицеров, которыми я и хотел заняться.

Предприняв меры предосторожности, я уютно, по-домашнему, устроился за корнями и теперь мог обозревать все поле действия. Снаружи, перед этой маленькой рощицей, стояли четыре горные пушки, точнее говоря – две пушки и две гаубицы, на краю рощи паслись около двадцати привязанных мулов, требующихся для транспортировки орудий. Обычно для одного орудия нужны четыре-пять мулов один несет ствол, один – лафет и два или три – ящики с боеприпасами.

Неподалеку удобно устроились канониры, растянувшись на земле, они тихо беседовали друг с другом. Оба офицера хотели выпить кофе и выкурить по трубке, для этого и развели они костер. Над ним на двух камнях стоял котелок. Один из этих героев был капитаном, другой – лейтенантом. Я лежал так близко к офицерам, что мог слышать все, что они говорили.

Мне было вполне достаточно того, что я узнал, поэтому я начал продвигаться назад, сначала медленно и осторожно, затем все быстрее. При этом я даже приподнялся от земли, чему Халеф немало удивился, когда меня увидел.

– Кто это, сиди?

– Артиллеристы. Идем, у нас нет времени.

– Мы что – пойдем, выпрямившись во весь рост?

– Да.

Скоро мы добрались до наших лошадей, сели на них и повернули обратно.

Путь до Шейх-Ади мы одолели теперь, естественно, быстрее, чем в прошлый раз. Там царила та же самая оживленная жизнь.

Я услышал, что Али-бей находился около святилища, и встретил его с Мир Шейх-ханом во внутреннем дворе. Полный ожиданий, он подошел ко мне и проводил до хана.

– Что ты видел? – спросил он.

– Пушки!

– О! – сказал он испуганно. – Сколько?

– Четыре малые горные пушки.

– И что они намереваются делать?

– Они должны подвергнуть бомбардировке Шейх-Ади. Когда пехота нападет со стороны Баадри и Калони, долину будут расстреливать оттуда, снизу, от ручья, артиллерией. Неплохой план: оттуда, в самом деле, можно охватить огнем всю долину. Им нужно было только переправить незаметно пушки через холмы. Это им удалось, они воспользовались мулами, с их помощью можно всего лишь за один час доставить пушки от их лагеря до Шейх-Ади.

– Что нужно делать, эмир?

– Немедленно собери мне шестьдесят всадников и несколько фонарей, и тогда не позже чем через два часа у тебя будут и орудия, и канониры. Всех турок доставят сюда, в Шейх-Ади!

– Ты заберешь их в плен?

– А как же!

– Господин, я дам тебе сто всадников!

– Хорошо, давай сейчас же восемьдесят и скажи им, что я жду их внизу у воды.

Я ушел и застал Халефа и Селека еще у лошадей.

– Что собирается делать Али-бей? – спросил Халеф.

– Ничего. Мы сами сделаем все, что нужно.

– В чем дело, сиди? Ты смеешься! Мне понятно выражение твоего лица, так мы идем за пушками?

– Конечно! Но мне нужны пушки и не нужно пролитой крови. Потому мы возьмем еще восемьдесят всадников.

Я послал Селека с десятью воинами вперед и, немного поотстав, последовал с остальными за ними. Добравшись до возвышенности, на которой Селек тогда ждал нас, мы не увидели врага и спешились. Нескольким воинам я приказал стоять в охране, десять остались с лошадьми. Без моего ведома они не могли отлучиться от стоянки. Мы поползли к роще. На необходимом расстоянии от нее сделали остановку, и я один пополз дальше. Как и прежде, я добрался беспрепятственно до дерева, под которым недавно лежал. Турки разделились на группы, лежали вместе и болтали. Я же надеялся, что они будут спать. Их солдатская бдительность и ожидание недалекого боя не давали им забыться. Я насчитал тридцать четыре человека, включая унтер-офицера и двоих офицеров, и после этого возвратился к своим.

– Хаджи Халеф и Селек, приведите сюда своих лошадей! Вам следует объехать по дуге рощицу. С другой ее стороны вас остановят турки. Вы скажете, что едете на торжество в Шейх-Ади и заблудились. Таким образом отвлечете от нас внимание османов. Все остальное – наше дело. Идите!

Остальные по моей команде построились двумя рядами, чтобы окружить рощу с трех сторон. Я дал необходимые указания, после чего мы залегли и поползли вперед.

Я, естественно, продвигался быстрее всех. Я приник к своему дереву за пару минут до того, как раздалось громкое цоканье копыт. Костер турок еще горел, поэтому я мог достаточно хорошо обозревать все пространство. Оба офицера, пока меня не было, должно быть, лишь курили и пили кофе.

Потом раздался стук копыт. Лейтенант приподнял голову.

– Едут! – сказал он. Капитан тоже прислушался.

– Кто это может быть? – спросил он.

– Это два всадника – слышу по цокоту.

Они встали, солдаты последовали их примеру. В свете костра показались Халеф и Селек. Капитан пошел им навстречу, обнажая саблю.

– Стой! Кто вы? – окликнул он их.

Турки окружили Халефа и Селека. Мой маленький Халеф смотрел вниз на офицеров с таким выражением лица, что я заключил: турки произвели на него такое же впечатление, что и на меня.

– Я спросил, кто вы? – повторил капитан.

– Люди!

– Что за люди?

– Мужчины!

– Что за мужчины?

– На лошадях.

– Проглоти вас дьявол! Отвечайте как следует, иначе отведаете розог! Итак, кто вы?

– Мы езиды! – отвечал Селек уже не таким нахальным голосом.

– Езиды? А! Откуда?

– Из Мекки.

– Из Мекки? Аллах-иль-Аллах! Там что, тоже есть поклонники дьявола?

– Если быть точным, то пятьсот тысяч.

– Так много? Аллах керим! На его поле среди пшеницы много выросло и сорняков! Куда вы едете?

– В Шейх-Ади.

– Ага, вот я вас и поймал. Зачем вам туда?

– Там идет большое торжество.

– Это я знаю. Поете и танцуете со своим дьяволом и молитесь при этом на петуха, выведенного в джехенне[6]. Слезайте! Вы мои пленники!

– А что мы такого сделали?

– Вы – сыны дьявола. Вас нужно сечь, пока вам тошно не станет! А ну, вниз, вниз!

Он кинулся к ним, и их силой стащили с лошадей.

– Сдать оружие!

Я знал, Халеф никогда не сдаст оружия. Даже в такой ситуации.

Халеф сверкнул очами и осмотрелся; я поднял голову достаточно высоко, чтобы он смог меня увидеть. Теперь он знал, что я вне опасности. По непрекращающемуся шороху позади меня я понял, что мы их окружили.

– Наше оружие? – спросил Халеф. – Послушай, юзбаши[7], позволь нам кое-что тебе сказать.

– Слушаю.

– Это мы можем сказать только тебе и мюльазиму[8].

– Меня это не интересует!

– Это важно, очень важно!

– Ну что?

– Слушай!

Халеф прошептал ему что-то на ухо, и это мгновенно возымело свое действие: капитан отступил на шаг назад и посмотрел на Халефа. На его лице выразилось почтение. Позже я узнал, что хитрец ему шепнул: «Это касается вашего кошелька».

– Это правда? – спросил офицер.

– Так точно!

– Ты будешь об этом молчать?

– Как могила!

– Поклянись мне.

– Как нужно мне клясться?

– Клянись Аллахом и бородою… О нет, вы же езиды. Тогда клянись дьяволом, которому вы поклоняетесь.

– Хорошо! Пусть знает дьявол, что я ничего об этом никому не скажу.

– Но он тебя разорвет, если ты скажешь неправду. Давай, мюльазим, пошли вместе.

Четверо мужчин подошли к огню. Я различал каждое слово из их разговора.

– Теперь говори! – приказал капитан.

– Отпусти нас! Мы тебе заплатим!

– Сколько вы заплатите нам за вашу свободу?

– А сколько ты требуешь?

– Пятнадцать тысяч пиастров за каждого.

– Господин, мы бедные паломники. Столько у нас нет.

– Сколько же у вас?

– Пятьсот пиастров мы могли бы дать.

– Пятьсот? Парень, вы хотите нас надуть.

– Может, найдется и шестьсот.

– Вы даете двенадцать тысяч пиастров, и ни монетой меньше. Клянусь Мохаммедом. Больше не уступлю. А не желаете, я прикажу вас сечь, пока вы сами мне их не отдадите. Вы сказали, у вас есть способы сделать ваши деньги невидимыми. Значит, денег у вас много. Ну а у меня найдутся способы сделать ваши деньги видимыми.

Халеф сделал вид, что испугался.

– Господин, может, немножко подешевле?

– Нет уж.

– Тогда нам придется тебе их отдать.

– Вы мерзавцы. Я вижу теперь, что у вас много денег. Ваша свобода будет стоить не двенадцать тысяч пиастров, а вы нам дадите столько, сколько я потребовал сначала, – пятнадцать тысяч пиастров.

– Прости, господин, это слишком мало.

Капитан посмотрел на Халефа с удивлением:

– Что ты имеешь в виду, парень?

– Говорю: каждый из нас стоит больше пятнадцати тысяч пиастров. Разреши нам дать тебе пятьдесят тысяч!

– Ты что, рехнулся?

– Или сто тысяч.

Пекарь-юзбаши надул беспомощно щеки, перевел взгляд на костлявое лицо лейтенанта и спросил его:

– Лейтенант, что скажешь?

С трудом закрыв рот, тот признался чистосердечно:

– Ничего, абсолютно ничего!

– Я тоже ничего не скажу! Эти люди, должно быть, чудовищно богаты. – Потом он снова повернулся к Халефу: – И где у вас деньги?

– У нас здесь есть человек, который за нас заплатит. Но увидеть его тебе не удастся.

– Огради нас Аллах! Ты говоришь о дьяволе?

– Позвать его?

– Нет, нет, ни за что! Я не езид и не умею с ним говорить! Я умер бы от страха!

– Тебе не будет страшно, потому что этот шайтан придет в облике человека. А вот и он!

Я поднялся из-за дерева и двумя быстрыми шагами преодолел разделяющее нас пространство. В ужасе они кинулись бежать: один направо, другой налево. Впрочем, мой вид им, очевидно, показался не очень страшным, ибо они тут же остановились и безмолвно уставились на меня.

– Юзбаши, – заговорил я с ними, – я слышал, о чем вы говорили вечером и сегодня утром. Вы говорили: Шейх-Ади – гнездо разврата!

Тяжелый вздох был мне единственным ответом.

– Вы говорили, Аллаху следовало бы разгромить и раздавить всех немусульман.

– О! О! – только и было слышно.

– Дальше вы говорили, что перестреляете этих злодеев, мошенников, нечистых, бесстыжих собак и захватите много трофеев!

Мюльазим был полуживым от страха, а юзбаши мог только стонать.

– Потом вы хотели, чтобы вас повысили по службе, что позволило бы курить ширазский табак.

– Он знает все, – трусливо произнес капитан.

– Да, я знаю все! Я переведу вас! Ты знаешь куда?

Он затряс головой.

– В Шейх-Ади, к нечистым и бесстыжим, которых вы хотели убить, а теперь я заявляю вам то, что вы недавно говорили этим двоим: вы мои пленники!

Солдаты не могли взять в толк все происходящее, они стояли, тесно сбившись в кучку. Знак, которым я сопроводил мои последние слова, произвел свое действие. Езиды выступили из-за деревьев и окружили солдат. Никто из турок и не думал оказывать сопротивления. Все были ошарашены. Только офицеры догадались, что на самом деле происходит, их руки метнулись к поясу.

– Стоп, только без стрельбы! – окрикнул я их и вытащил револьвер. – Кто схватится за оружие, будет мгновенно расстрелян.

– Кто ты? – спросил капитан.

Он прямо-таки обливался потом. Мне было немного жаль этого доброго и честного Фальстафа[9] и дрожащего рядом с ним Дон-Кихота.

Все их мечты о повышении в чине пошли прахом.

– Я вам друг и поэтому не хочу, чтобы вас расстреляли офицеры. Сдайте ваше оружие!

– Но нам оно нужно.

– Зачем?

– Чтобы оборонять орудия!

Беспримерная наивность! Я громко рассмеялся. Потом успокоил их:

– Оставьте ваши страхи, мы сами будем охранять пушки!

Мы еще немного попрепирались, но потом все же они протянули оружие.

– Что вы сделаете с нами? – задал вопрос встревоженный юзбаши.

– Это зависит от вашего поведения. Может, вас убьют, может, помилуют, если будете послушными.

– И что мы должны делать?

– Самым первым делом без утайки ответить на мои вопросы.

– Спрашивайте.

– Здесь появятся еще солдаты?

– Нет.

– Вас действительно столько, сколько здесь?

– Да.

– Тогда миралай[10] Омар Амед не очень умный человек. В Шейх-Ади находятся несколько тысяч вооруженных людей, а он посылает против них всего три десятка с четырьмя пушками. Он должен был бы послать как прикрытие минимум алая-эмини[11] с двумястами пехотинцами. Он понадеялся, что езидов так же легко захватить и убить, как мух. Какие приказы он вам отдал?

– Мы должны, не привлекая внимания, доставить орудия к воде.

– А потом?

– А потом подниматься, пока до Шейх-Ади не останется полчаса ходьбы.

– Дальше!

– Там мы должны ждать, пока он нам не пришлет гонца. Затем продвинуться вплоть до долины и обстреливать езидов ядрами, картечью и гранатами.

– Ну что же, продвинуться до долины я вам разрешаю, даже дальше, вглубь долины. Правда, стрелять мы поручим другим.

Что случилось, то случилось, ничего не поделаешь, и, как истинные фаталисты, турки спокойно вручили свои жизни судьбе. Их собрали вместе и приказали ждать езидов. Орудийные части погрузили на мулов и под прикрытием отправили в долину. После этого мы вскочили на своих лошадей.

За полчаса до долины Шейх-Ади я велел оставить пушки и двадцать человек, чтобы перехватить на этом месте гонца, ожидавшегося от миралая.

Прямо у входа в долину нам встретилась большая толпа. Слух о нашей маленькой экспедиции уже распространился между паломниками, и здесь собрались люди, чтобы узнать о результатах экспедиции. Поэтому в долине прекратили стрельбу, так что везде царила глубокая тишина. Перестрелка была бы слышна, если бы между нами и турками завязался серьезный бой.

Первым, кто подошел ко мне, был Али-бей.

– Наконец-то ты здесь! – воскликнул он, явно успокоенный, и добавил озабоченно: – Но без пушек! И без воинов!

– Успокойся, ни один человек не пропал, и никто не ранен.

– Где они?

– С Халефом и Селеком по ту сторону долины, я их оставил там вместе с орудиями.

– Зачем?

– Этот юзбаши рассказал мне, что миралай пошлет гонца на то самое место, где сейчас стоят пушки. Потом они бы выступили вперед и начали бы обстреливать Шейх-Ади гранатами, ядрами и картечью. У тебя есть воины, умеющие работать с орудиями?

– Таких предостаточно!

– Тогда пошли их туда. Они обменяются с турками одеждой, возьмут в плен гонца, потом сделают залп из пушек. Это будет для нас верным знаком того, что враг уже близок, а его самого склонит к преждевременной атаке.

– А что ты сделаешь с пленными?

– Я их отошлю прочь и прикажу охранять.

– В долине Идиз?

– Нет. Это место никому, кроме езидов, нельзя видеть. Просто здесь есть маленькое ущелье, где можно малым числом воинов охранять большое число пленных. Идем!

В его доме меня ожидал обильный ужин, причем обслуживала меня жена Али-бея, который сам не ужинал, поскольку отправился распоряжаться переодеванием пленных и отводить их в тайное ущелье. Обученные езидские канониры натянули на себя турецкую форму и скоро ушли к орудиям.

Звезды уже поблекли, когда Али-бей пришел ко мне.

– Ты готов отправляться, эмир?

– Позволь остаться здесь.

– Ты хочешь сражаться?

– Нет.

– В таком случае присоединиться к нам и посмотреть, храбры ли мы?

– Я буду не с вами, я останусь в Шейх-Ади.

– Господин, как можно!

– Я думаю, что мне нужно поступить именно так.

– Тебя убьют!

– Нет, я нахожусь под защитой Аллаха и мутасаррыфа.

– Но ты ведь и наш друг, ты взял в плен артиллеристов, это будет стоить тебе жизни!

– А кто расскажет это туркам? Я останусь здесь с Халефом и башибузуком. Так я принесу вам больше пользы, чем если бы я находился в ваших рядах.

– Может быть, ты и прав, но при стрельбе тебя могут ранить и даже убить.

– Не думаю. Я сумею позаботиться о себе и не подставляться вашим пулям.

Тут отворилась дверь и вошел мужчина. Он был из охранников, расставленных Али-беем.

– Господин! – начал он докладывать. – Мы отступили, ибо турки уже в Баадри. Через час они будут здесь.

– Возвращайся и скажи своим, чтобы они постоянно наблюдали за продвижением турок, но ни в коем случае им не показывались.

Мы вышли из дома. Мимо нас тянулись женщины с детьми и исчезали за святилищем. Тут прибежал еще один запыхавшийся гонец и доложил:

– Господин, турки уже давно покинули Калони и двигаются лесами. Через час они будут здесь.

– Расположитесь по ту сторону первой долины и отступайте с появлением турок. Наши будут вас ждать наверху.

Мужчина побежал назад, а бей ушел на некоторое время по своим делам. Я стоял около дома Али-бея и смотрел на людей, двигающихся мимо меня. За женщинами с детьми шли длинными рядами мужчины, кто пешком, кто верхом, они не сворачивали за святилищем, а взбирались на холмы по направлению к Баадри и Калони, чтобы освободить для турок долину.

Чувство, которое я испытывал, глядя на эти темные фигуры, было довольно своеобразным. Огни в долине постепенно гасли, и только гробница за обеими башнями устремляла прямо в ночное небо свой силуэт, похожий на раздвоенный язычок пламени.

Я был один. Люди бея разбежались. Болюк-эмини спал вверху на платформе, а Халеф еще не вернулся. Вдруг я услышал стук копыт. Это прискакал Халеф. Он спешился. Тут снизу до нас донеслись два грохочущих удара.

– Что это было, Халеф?

– Падают деревья. Али-бей приказал их валить, чтобы снизу закрыть вход в долину и защитить таким образом пушки от захвата турками.

– Умно сделано! Где остальные из тех двадцати?

– Они остались по приказу бея у орудий. Он откомандировал к ним еще тридцать человек для прикрытия.

– Значит, всего полсотни человек? Да, этим количеством можно противостоять атаке.

– Где пленные? – спросил Халеф.

– Их уже увели под охраной.

– А эти воины идут в бой?

– Да.

– А мы?

– Остаемся здесь. Мне любопытно увидеть лица турок, когда они поймут, что попали в ловушку.

Эта идея так захватила Халефа, что он даже не ворчал из-за того, что мы остаемся. Он, наверное, подумал, что остаться здесь, возможно, опаснее, чем присоединиться к сражающимся.

– Где Ифра? – спросил Халеф.

– Спит на платформе.

– Он действительно соня, сиди, поэтому его капитан приставляет к нему осла, орущего всю ночь. Он уже знает что-нибудь из того, что произошло?

– Не думаю. Он и не должен знать, насколько мы были замешаны во всем, ты понимаешь?

Тут опять возвратился Али-бей забрать коня. Он не скупился на упреки, которые, правда, ни к чему не привели, и ему пришлось меня покинуть. Он сделал это, сердечно желая, чтобы со мной не произошло ничего плохого, и многократно заверяя, что велит расстрелять все полторы тысячи турок, если они причинят мне какой-нибудь вред. Напоследок он попросил меня положить большой белый платок, висящий в комнате, на платформу дома, который он сможет увидеть сверху. Так он поймет, что со мной ничего не случилось. Если платок уберут, то это должно означать, что я в опасности, и он тотчас же вмешается.

Наконец он сел на коня и ускакал последним из всех солдат.

Рассветало, на фоне светлого неба уже можно было различить отдельные сучья деревьев. Конь Али-бея, быстро удаляясь, все глуше и глуше стучал копытами. Меня покинул даже мой переводчик, и вот я совсем один, не считая обоих моих слуг, в этой долине, в которой живет таинственный и до сих пор для меня непонятный религиозный культ и о которой столь много шумят по всему свету.

Я вошел в дом и подошел к платформе. Вверху были слышны голоса: Халеф и Ифра беседовали.

– Совсем один? – спросил Ифра.

– Да.

– Куда же пошли остальные, их было так много, тысячи?

– Кто знает!

– А почему они ушли?

– Убежали.

– От кого?

– От вас.

– От нас? Хаджи Халеф Омар, я не понимаю, что ты говоришь!

– Тогда я скажу тебе это яснее: они убежали от твоего мутасаррыфа и твоего миралая Омара Амеда!

– Почему же?

– Потому что миралай идет захватить эту долину.

– Аллах акбар, а рука мутасаррыфа могущественна! Посоветуй же мне, должен ли я оставаться с вами или сражаться за миралая?!

– Ты должен остаться с нами.

– Хамдульиллах, как хорошо быть вместе с эмиром, которого я должен охранять!

– Ты? Когда это ты его охранял?

– Всегда, с того момента, как он находится под моей охраной!

Халеф рассмеялся и сказал:

– Да, ты как раз для этого подходишь! Знаешь ли ты, кто на самом деле охраняет эмира?

– Я!

– Нет, я!

– Разве не отдал сам мутасаррыф его под мою охрану?

– А разве не сам он, эмир, приказал мне его защищать? И кто здесь больше значит, сиди или этот никудышный мутасаррыф?

– Халеф Омар, попридержи язык! Я могу передать это мутасаррыфу!

– И ты считаешь, я тогда испугаюсь? Я, Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абул Аббас ибн Хаджи Дауд эль-Госсара!

– А меня зовут Ифра, я из смелых башибузуков, меня произвели за героизм в болюка-эмини! О тебе заботится один человек, обо мне же – целое государство, которое называют Османским!

– Хотел бы я знать, что тебе от этой заботы?

– Я тебе сейчас это растолкую! Я получаю месячное жалованье 35 пиастров и ежедневно 2 фунта хлеба, 17 лотов[12] мяса, 3 лота масла, 5 лотов риса, лот соли, полтора лота приправ, включая мыло, растительное масло и смазку для сапог!

– И за это ты совершаешь героические поступки?

– Да, и очень много, и очень смелые!

– Хотел бы я посмотреть на них!

– Что? Ты этому не веришь? А как я тогда лишился моего носа, которого у меня больше нету? Это, знаешь, было при стычке друзов и маронитов[13] в Ливанских горах. Нас послали туда навести порядок и заставить их уважать законы. А тут как-то в одном сражении я, как бешеный, кручусь, отбиваясь от нападающих. И тут один мой противник вознамерился отрубить мне голову. Я хотел отступить от удара и шагнул назад, и вместо головы удар пришелся по… Ох!.. Что это было?

– Пушечный залп!

Халеф был прав, это был залп пушек, не давший малышу добраться до конца своего интересного рассказа. Кстати, это был сигнальный залп, его произвели наши артиллеристы, чтобы дать нам знать, что ими взят в плен адъютант миралая. Оба слуги тотчас же поспешили ко мне вниз.

– Сиди, выстрелы! – воскликнул Халеф, взводя курки своих пистолетов.

– Из пушек! – добавил Ифра.

– Хорошо! Приведите сюда животных и разместите их во внутреннем дворе!

– И моего осла?

– Да. Потом заприте дверь!

Сам я пошел за белым платком и разостлал его вверху, на платформе. После этого я добыл несколько одеял и улегся на них так, чтобы снизу меня нельзя было заметить. И оба слуги неподалеку от меня нашли себе место, только чуть позднее.

Между тем уже стало так светло, что можно было довольно хорошо различить происходящее вокруг. Туман начинал подниматься клубами в долине, но огни и свечи святилища все еще горели, так что глазам было больно.

Прошло пять, десять минут, полных ожидания. И вот по ту сторону склона заржала одна лошадь, потом другая, и затем ответила еще одна, уже по эту сторону.

– Они приближаются! – сказал Халеф.

– Да, они идут! – подтвердил Ифра. – Господин, а если они нас примут за езидов и выстрелят?

– Тогда ты выпустишь наружу своего осла, и они сразу признают, что ты здесь.

Впрочем, это еще была не кавалерия, ржавшие лошади принадлежали офицерам. Иначе бы был слышен конский топот. Но постепенно появился шорох, усиливающийся с каждой секундой. То были шаги большого числа приближающихся людей.

Вот донеслись и голоса от гробницы, и через две минуты мы различили маршевое размеренное топанье строевой колонны. Я глянул вниз. В долину опускались примерно двести арнаутов[14], атлетически сложенные, со зверскими лицами. Их вели алай-эмини и два капитана.

За ними шла орава башибузуков, рассыпающихся по всем кустам, они разыскивали невидимых обитателей долины. Затем следовала маленькая кавалькада офицеров: два алай-эмини, два бимбаши[15], один каймакам[16], несколько колагаси[17] и во главе всего отряда – длинный, тощий человек с чрезвычайно грубым лицом, в богатой, блещущей золотом униформе командира полка.

– Это миралай Омар Амед! – сказал Ифра голосом, проникнутым уважением.

– А кто этот штатский возле него? – спросил я.

Там, сбоку от полковника, скакал человек с чрезвычайно выразительными чертами лица. Я знаю, не должно сравнивать человека с каким-нибудь существом из животного царства, но ведь на самом деле есть определенные человеческие физиономии, непроизвольно напоминающие каких-нибудь зверей. Я видел лицо, в котором было что-то от обезьяны, от бульдога, от кошки. При определенном строении лица я тотчас думаю о быке, осле, сове, ласке, слоне, лисице или медведе. Независимо от того, френолог ли человек или физиономист, он заметит, что и манера держать тело, походка, манера выражения, весь образ действий такого человека обладают определенной долей сходства с поведением того животного, о котором напоминает его физиономия.

Лицо же этого человека имело в себе что-то от хищной птицы, точно как у ястреба-перепелятника.

– Это макредж – судья из Мосула, поверенный в делах мутасаррыфа, – отвечал болюк-эмини.

Что же нужно было этому макреджу здесь? Только я предался мыслям по этому поводу, как опять раздался орудийный залп и потом еще один. За ними последовали хаотичные вопли, визжание и стоны, и я услышал топот, как будто множество всадников приближались сюда галопом. Офицерская кавалькада остановилась как раз под моим наблюдательным пунктом.

– Что это было? – крикнул миралай.

– Два орудийных залпа! – ответил макредж.

– Крайне правильно! – насмешливо заметил полковник.

Офицеру вряд ли пришел бы такой ответ в голову! Но, Аллах, что это?

Арнауты, совсем недавно гордо маршировавшие мимо, возвращались в беспорядке, с воплями, они бежали, многие среди них были ранены, лица искажены ужасом.

– Стоять! – прогремел полковник. – Что происходит?

– Нас обстреляли картечью, алай-эмини и еще один капитан убиты, другой остался там лежать раненный.

– Покарай их Аллах! Стрелять в своих собственных солдат! Я всех их засеку до смерти. Насир-агаси[18], проскачи вперед и просвети этих псов!

Этот приказ был направлен одному из колагаси, адъютантов, находившихся в сопровождении полковника, тому самому, которого я застал врасплох у ручья у Баадри и которому я опять помог обрести свободу. Он пришпорил своего коня, но спустя незначительное время снова вернулся.

– Господин, это не наши, а езиды стреляли! Они сегодня ночью отняли пушки у нашего юзбаши.

Полковник грязно выругался.

– Этот мерзавец заплатит мне за все! Где он?

– В плену со всеми своими людьми.

– Значит, сдался без сопротивления?

В ярости он с такой силой вонзил своему коню шпоры в бока, что тот поднялся на дыбы. Потом полковник спросил:

– Где эти езиды, люди дьявола, эти гяуры[19] из гяуров? Я хотел захватить их, бить кнутом, убить, но ни одного не видно. Они исчезли? Их найдут. Но прежде верните мне орудия! Люди из Диярбакыра подошли, пусть они идут вперед, а эти собаки из Киркука – за ними!

Колагаси поскакал назад, и пехота из Диярбакыра сразу же пришла в движение. Полковник со своим штабом посторонился, и пехота зашагала мимо них. Дальше я ничего не видел – долина делала здесь поворот. Но не прошло и минуты, как опять загремел орудийный залп, затем второй, третий, четвертый… Потом все то, что уже было прежде, повторилось: живые и легко раненные бежали, оставив мертвецов и тяжело раненных на волю судьбы… Полковник двинул своего коня в их гущу, раздавая удары направо и налево саблей, повернутой плашмя.

– Стоять, вы, трусы! Стоять, а то я своею собственной рукой пошлю вас в джехенну! Агаси, драгунов сюда!

Адъютант заспешил прочь. Бежавших становилось все больше, и все больше башибузуков приносили сообщения, что они нашли все здания пустыми!

– Разрушить жилища, все сжечь дотла и разыскать следы! Я должен знать, куда делись эти неверные!

Вот и пришло мое время, если я вообще мог принести пользу.

– Халеф, если со мной случится что-нибудь плохое, убери этот белый платок. Это сигнал для Али-бея!

Сказав это, я выпрямился и сразу был замечен.

– А! – крикнул миралай. – А вот и один из них! Спускайся вниз, ты, сын собаки, я хочу задать тебе один вопрос!

Я кивнул и отошел назад.

– Халеф, ты запрешь за мною дверь, никого не впускай без моего позволения. Как только я крикну твое имя, открывай дверь!

Спустившись вместе с ним, я вышел из дома. Дверь закрылась за моей спиной. Офицеры сразу образовали около меня круг.

– Ты, червь, отвечай на мои вопросы, не то я велю тебя зарезать! – приказал мне полковник.

– Червь? – спросил я спокойно. – Возьми и прочти!

Он сверкнул на меня гневно глазами, но все-таки схватил подписанный величайшей рукой фирман. Увидев печать, он прижал пергамент ко лбу, но, правда, только слегка и презрительно, и пробежал текст глазами.

– Ты франк?

– Немси.

– Это одно и то же! Что ты тут делаешь?

– Я приехал изучать обычаи езидов, – ответил я, принимая важную бумагу у полковника.

– К чему это? Какое мне дело до этого? Ты был в Мосуле у мутасаррыфа?

– Да.

– У тебя есть его разрешение присутствовать здесь?

– Да, вот оно.

Я подал ему вторую бумагу, он прочел ее и вернул мне.

– Это все верно, но…

Он отошел; по ту сторону склона загремели пушечные выстрелы, одновременно мы услышали копыта галопирующих лошадей.

– Шайтан! Что это там вверху?

Этот вопрос наполовину был обращен ко мне, поэтому я ответил:

– Езиды. Ты окружен, сопротивление не имеет смысла.

Он приподнялся в седле.

– Пес! – рявкнул он на меня.

– Возьми обратно это слово, миралай! Скажешь это еще раз – и я уйду!

– Нет, ты останешься!

– Кто меня здесь удержит? Ты можешь задавать мне любые вопросы, но знай, я не привык подчиняться какому-то миралаю. Теперь ты знаешь, под чьей защитой я стою, а если и это не подействовало, я сумею защитить себя сам.

– A-a!

Он замахнулся, намереваясь меня ударить.

– Халеф!

Громко выкрикнув, я протиснулся между лошадьми, дверь открылась, и, едва я протолкнулся внутрь, в деревянную дверь с визгом вонзилась пистолетная пуля. Миралай стрелял в меня.

– Это в тебя, сиди! – озабоченно сказал Халеф.

– Идем наверх!

Поднимаясь по лестнице, мы услышали какофонию из криков и конского топота, а уже стоя наверху, успели увидеть исчезающий за поворотом долины драгунский арьергард. Чистейшее безумие – гнать их на орудия, которые можно было бы заставить замолчать простой атакой стрелков с горных склонов. Миралай еще не уяснил себе всю ситуацию, ему повезло в том, что Али-бей хотел сохранить людские жизни: ведь вверху около святилища и на тропах, начиная с середины горы, турки стояли так густо, что любая пуля, пущенная езидами, унесла бы с собою не одну жизнь.

Пушки снова загрохотали. Хорошо пристрелянные картечь и гранаты могут произвести ужасающее опустошение среди всадников, и это подтвердилось слишком скоро, поскольку вся нижняя часть долины покрылась отступающими всадниками, бегущими драгунами и лошадьми без наездников.

Миралай оцепенел от ярости и ужаса. К нему наконец пришло сознание того, что должно поступать иначе.

Он заметил меня – я смотрел вниз – и махнул мне рукой. Я приподнялся.

– Спустись, мне нужно тебя расспросить.

– И опять стрелять в меня?

– Я стрелял не в тебя.

– Ну ладно, тогда спрашивай, а я буду отвечать тебе сверху, ты будешь слышать мои ответы так же отчетливо, как если бы я был внизу. Но, – при этом я кивнул Халефу, он меня сразу понял, – видишь ли ты этого человека? Он мой слуга, у него в руке ружье, и он держит тебя на мушке. Если хоть один из вас направит на меня оружие, он тебя застрелит, миралай, и тогда я скажу то же самое, что и ты: «Стреляли не в тебя!»

Халеф встал на колено у самого края платформы и направил ружье на голову полковника. Тот переменился в лице, не знаю уж, из-за страха или злобы.

– Убери ружье! – крикнул он.

– Не уберу.

– Послушай, у меня здесь почти две тысячи солдат, я же тебя раскрошу!

– А у меня только один он, но я могу одним кивком отправить тебя за своими отцами!

– Месть моих солдат будет чудовищной!

– При этом многие из них погибнут, прежде чем им удастся проникнуть в дом. Кстати, долина оцеплена четырьмя тысячами воинов, которым проще простого за полчаса стереть тебя в порошок.

– Сколько, ты сказал?

– Четыре тысячи. Взгляни на холмы! Ты не видишь там головы? Вон спускается сюда мужчина, он машет своим тюрбанным платком, это, несомненно, посланник бея из Баадри, который будет вести с тобой переговоры. Предоставь ему надежное сопровождение и прими должным образом; от этого будет только польза!

– Меня не нужно поучать! Пусть только придут эти бунтовщики! Где все эти езиды?

– Давай я тебе расскажу! Али-бей, прослышав, что ты собираешься напасть на паломников, разослал своих гонцов вести наблюдение за войсками в Мосуле. Детей и женщин переправили в безопасное место, бей ничем не пытался тебе помешать, просто покинул долину и запер ее. Он далеко превосходит тебя по числу воинов и еще по тому, что касается территории. У него твоя артиллерия со всеми боеприпасами. Ты пропал, если не поведешь себя с его посланником дружеским образом!

– Благодарю тебя, франк! Сначала я переговорю с ним, а потом уже с тобой. У тебя паспорт и фирман мутасаррыфа, но ты все-таки действуешь вместе с их врагами. Ты предатель и не уйдешь от наказания!

Тут насир-агаси, адъютант, придвинул свою лошадь к полковнику и сказал ему несколько слов. Миралай указал на меня и спросил:

– Это был он?

– Да. Он не принадлежит к нашим врагам, а случайным образом их гость, к тому же спас мою жизнь.

– Хорошо, мы поговорим об этом потом. Теперь – к тому зданию!

Они поскакали к храму Солнца, спешились перед ним и вошли.

Между тем парламентер, прыгая с камня на камень и через ручьи, прибыл в долину и тоже зашел в храм. Выстрелов не последовало, царила тишина, нарушаемая только шагами солдат, которые из верхней части долины, где они чувствовали себя посрамленными, передвигались вниз.

Наверное, прошло больше получаса. Из здания опять появился парламентер, правда, его вели связанного. Миралай тоже появился у входа в здание, огляделся, увидел разложенный костер и указал на него. Подозвали десяток арнаутов, они взяли парламентера в кольцо и потащили к куче дров. Там несколько арнаутов его держали, другие вскинули ружья – готовился расстрел.

– Стойте! – крикнул я полковнику. – Что ты хочешь делать? Он посланник и, значит, личность неприкосновенная!

– Он такой же бунтовщик, как и ты. Сперва он, потом ты – теперь мы знаем, кто напал на артиллеристов!

Он кивнул, затрещали выстрелы, человек был убит. Тут произошло то, чего я никак не ожидал: сквозь ряды солдат проскользнул какой-то человек. Это был пир Камек. У костра, рядом с убитым, он опустился на колени.

– А, второй! – крикнул полковник и подошел к нему. – Поднимайся и отвечай мне!

Дальше я ничего не слышал, расстояние было слишком велико. Мне были видны только торжественные жесты пира и гневные – миралая. Потом я заметил: первый протянул руки к дровам, и спустя секунду взметнулся первый язычок пламени. Меня пронзила догадка. Великий Боже, так он говорил об этом, о такой жертве, такой каре, мести убийце своих сыновей и жены!

Его схватили и отбросили от костра, но уже было слишком поздно гасить пламя, которому давала пищу древесная смола. Меньше чем через минуту оно превратилось уже в яркую огненную свечу, поднимавшуюся высоко к небу.

Пир стоял, окруженный и удерживаемый десятком рук; миралай, казалось, хотел покинуть это место. Но вот он повернул обратно и подошел к священнику. Они поговорили, полковник – возбужденно, пир – с закрытыми глазами, спокойно. Внезапно он их широко раскрыл, сбросил двоих людей, сдерживающих его, и вцепился в полковника. С богатырской силой поднял его; два прыжка – и он уже перед костром, еще один – они исчезли в пламени, сомкнувшемся над ними. За завесой огня угадывалось еще какое-то движение, оба посвященных смерти в пламени костра боролись друг с другом: один – чтобы спасти свою жизнь, второй – чтобы, умирая, не отпустить врага.

Мне показалось, как будто при суровейшем зимнем морозе я рухнул в воду. Значит, именно поэтому был этот день важнейшим в его жизни, как он, священник, мне сказал! Да, пожалуй, день, когда покидают эту жизнь, в самом деле, важнейший в жизни. И эта чудовищная месть миралаю была тем последним словом, которое его рука должна была занести в ту книгу, где запечатлена кровавая история езидов, презираемых и преследуемых! И значит, этот огонь и был той стихией, в которой должно было быть погребено его тело и которому он хотел отдать свое платье?

Ужасно! Я закрыл глаза. Больше я ничего не мог видеть, не хотел знать. Я пошел вниз в комнату и улегся на подушки лицом к стене. Снаружи было некоторое время удивительно тихо, потом снова послышались выстрелы. Меня это не касалось. Если мне будет грозить опасность, Халеф меня наверняка предупредит. Перед глазами у меня стояла только картина: длинные белые волосы, черная развевающаяся борода и блестевшая золотом униформа исчезают в зловонном зное костра. Боже мой, как ценна, как бесконечно дорога человеческая жизнь, но все же, все же…

Так прошло довольно много времени; наконец стрельба прекратилась и я услышал на лестнице шаги. Вошел Халеф.

– Сиди, ты должен идти на крышу!

– Зачем?

– Тебя требует офицер.

Я встал и снова отправился наверх. Одного взгляда хватило мне, чтобы уяснить положение дел. Езиды уже не занимали возвышенность, они, скорее, постепенно спустились вниз. За каждым камнем, каждым деревом или кустом прятался езид, чтобы из этого безопасного положения посылать свои смертоносные пули. В нижней части долины они даже, прикрываясь орудиями, достигли подошвы горы и устроились в кустарнике у ручья. Не хватало малого: если бы орудия можно было поднять немножечко выше, они смогли бы несколькими залпами уничтожить всех турок.

Перед домом стоял насир-агаси.

– Господин, не хочешь ли ты еще раз с нами поговорить? – спросил он.

– А что вы можете мне сказать?

– Мы хотим послать к Али-бею человека, а так как миралай – пусть Аллах отправит его в рай – убил посланца езидов, то никто из нас не может идти. Сможешь ли ты это сделать?

– Да. Что мне им сказать?

– Каймакам тебе прикажет. Теперь он руководит всеми, он в том доме. Иди туда!

– Прикажет? Ваш каймакам не должен мне ничего приказывать. То, что я делаю, я делаю добровольно. Пускай каймакам придет и скажет мне то, что он должен мне сказать. Этот дом ждет его, но только его и, самое большее, еще одного человека. Кто сверх этого приблизится, того я велю застрелить.

– Кто кроме тебя еще в доме?

– Мой слуга и один хавас[20] мутасаррыфа, башибузук.

– Как его зовут?

– Болюк-эмини Ифра.

– Ифра? Со своим ослом?

– Да.

Я засмеялся.

– Так ты и есть тот чужеземец, который освободил арнаутских офицеров от тяжелого наказания и заслужил дружбу мутасаррыфа?

– Да, это я.

– Подожди немного, господин. Каймакам сейчас придет.

Мне пришлось на самом деле недолго ждать; из храма на той стороне выступил каймакам и подошел к моему дому. За ним шел макредж.

– Халеф, открой им и проводи в комнату. Затем ты снова закроешь дверь и вернешься сюда. Если хоть еще один незваный гость подойдет к дому, стреляй в него!

Я пошел вниз. В дом вошли двое мужчин. Оба были высокими чиновниками, но это меня не беспокоило, поэтому я принял их сдержанно и только кивнул им, чтобы они присели. Они устроились, и я спросил их без особой доброжелательности в голосе:

– Мой слуга вас впустил в дом. Он сообщил вам, как нужно меня называть?

– Нет.

– Меня здесь называют хаджи эмир Кара бен Немси. Кто вы – я знаю. Что вы можете мне сказать?

– Ты хаджи? – спросил макредж.

– Да.

– Значит, ты был в Мекке?

– Естественно. Видишь, на моей шее висит Коран и маленькая бутылочка с водой из Земзема?

– А мы думали, ты гяур…

– Вы пришли, чтобы это мне сказать?

– Нет. Мы просим тебя пойти с нашим поручением к Али-бею.

– Вы мне дадите надежное сопровождение?

– Да.

– Мне и моим слугам?

– Да.

– Что я должен ему сказать?

– Что ему следует сложить оружие, смириться перед мутасаррыфом и вернуться к былому послушанию.

– А потом? – спросил я, желая узнать, что они еще придумают.

– Тогда наказание, которое ему определит губернатор, будет милостивым, насколько это, конечно, возможно.

– Ты макредж Мосула, а этот человек – каймакам и командующий войсками. Он должен давать мне поручения, а отнюдь не ты.

– Я состою при нем как доверенное лицо мутасаррыфа. – Этот человек с ястребиной физиономией стукнул себя при этом сильно в грудь.

– У тебя есть письменная доверенность?

– Нет.

– Тогда ты стоишь так же мало, как и остальные.

– Каймакам свидетель, он подтвердит.

– Только письменная доверенность узаконивает твои права. Иди и принеси ее. Мутасаррыф Мосула допустит представлять его интересы лишь знающего человека.

– Ты меня хочешь оскорбить?

– Нет. Я хочу лишь сказать, что ты не офицер, ничего не понимаешь в военных делах и значит, здесь не посмеешь и рта раскрыть.

– Эмир, – крикнул он, метнув на меня разъяренный взгляд.

– Мне тебе надо доказать, что я прав? Вы здесь блокированы, так что никто из вас не уйдет, нужно только полчаса, а то и меньше, и вас – беспомощных – смешают с землей. И при таком положении дел я должен советовать бею сложить оружие? Да он примет меня за сумасшедшего. Миралай, да будет к нему Аллах милосерден и милостив, своей неосмотрительностью подвел к краю гибели полторы тысячи храбрых воинов. Каймакаму же выпадает теперь почетная задача вызволить их из этой беды, если ему это удастся, он поступит геройски, как хороший офицер. Но с помощью высокопарных слов, за которыми прячутся коварство и страх Каймакам не справится с этим. Я должен говорить только с ним. В военных делах решает только воин.

– И все же ты вынужден будешь выслушивать и меня!

– Интересно, почему?

– Здесь идет речь о делах, касающихся закона, а я макредж!

– Будь хоть кем хочешь! У тебя нет полномочий, и поэтому все с тобою ясно.

Этот человек был мне отвратителен, но мне и в голову не пришло бы высказать свои чувства, даже поведи он себя по-другому и не имей он вины за нынешние события. Почему вообще присоединился этот судья к экспедиции? Уж, наверное, только затем, чтобы после поражения езидов дать им почувствовать в рамках могущественного закона превосходство по силе турок-османов.

Я обращался теперь только к каймакаму.

– Что мне сказать бею, если он меня спросит, почему вы напали на Шейх-Ади?

– Мы хотели схватить двух убийц, к тому же потому, что езиды не платят регулярно хараджа[21].

– Он сильно удивится подобным причинам. Убийцу вы должны искать у вас самих, это он вам докажет, а харадж вы могли получить другим путем. А что мне сказать ему о твоих теперешних решениях?

– Скажи ему, пусть он мне пошлет человека, с кем я могу обговорить все условия, на которых я отступаю!

– А он меня спросит об основаниях твоих условий?

– Именем мутасаррыфа я требую вернуть наши орудия, денежную компенсацию за каждого мертвого или раненого, и еще я требую выплатить сумму – я ее еще определю – в качестве контрибуции, иначе мы все здесь подожжем.

– Аллах керим! Он дал тебе рот, очень хорошо умеющий требовать. Тебе не нужно больше ничего мне говорить, достаточно и этого, все остальное ты можешь передать Али-бею сам. Я сегодня иду к нему и сам принесу вам ответ либо пошлю гонца.

– Скажи ему еще, пусть он отпустит наших артиллеристов и компенсирует им за испытанный страх!

– Я сообщу ему и это, но я опасаюсь, он потребует также и от вас возмещения за это ваше неожиданное нападение. Теперь мне все ясно, я отправляюсь; хочу вас, правда, предупредить: если вы принесете вред Шейх-Ади, бей вас не пощадит.

Я поднялся. Он тоже вышел из комнаты. Я позвал Ифру и Халефа вниз седлать животных. Это не заняло много времени. Мы покинули дом и вскочили в седла.

– Ждите здесь, я скоро приеду!

После этого я сперва проехал немного вниз по долине, чтобы посмотреть на то, как поработали пушки. Последствия были ужасающими, картина смягчалась только тем, что езиды забрали раненых турок, чтобы оказать им помощь. Все выглядело бы иначе, если бы нападение туркам удалось! Я отвернулся, хотя победители обрадованно кричали мне что-то из окопов, взял Халефа и Ифру с собой и поскакал вверх по ручью, чтобы добраться до дороги на Баадри; я полагал, что именно там находится бей.

Проезжая мимо храма, я увидел стоящего перед ним каймакама со штабом. Он кивнул мне, и я подъехал к нему.

– Скажи шейху, что он должен заплатить за смерть миралая!

– Я полагаю, макредж Мосула прилагает огромные старания, чтобы выдвинуть побольше требований, и я думаю, что и бей потребует значительную сумму за убитого парламентера. Но я все равно передам ему твои слова.

– У тебя с собой башибузук?

– Как видишь!

– Кто тебе его дал?

– Мутасаррыф.

– Он тебе еще нужен?

– Да.

– Нам он тоже нужен.

– Тогда добудь приказ губернатора, предъяви его мне, и я отдам тебе башибузука.

Я поехал дальше, мимо меня шли одни мужчины, все с мрачными лицами. Руки некоторых тянулись к кинжалам, поэтому меня сопровождал насир-агаси – до тех пор, пока я не оказался в безопасности. Затем мы простились. Прощание было коротким, время торопило.

– Эфенди, мы увидимся снова? – спросил он.

– Все ведомо Аллаху, и это тоже. Нам же это неведомо.

– Ты мой спаситель, я тебя никогда не забуду и приношу тебе свою благодарность. На случай, если мы с тобой когда-нибудь увидимся, скажи мне, могу ли я служить тебе?

– Огради тебя Господь! Может быть, я тебя увижу снова уже как миралая, тогда пусть у тебя будет под началом лучший кисмет[22], чем у Омара Амеда.

Мы подали друг другу руки и расстались. Он тоже попался мне в такое время, когда я меньше всего думал о нем.

Буквально через несколько шагов, чуть выше, мы встретили за кустом первого езида, который осмелился настолько глубоко продвинуться в долину, что, начнись битва снова, он стрелял бы наверняка. Это был сын Селека, моего переводчика.

– Эмир, ты цел? – крикнул он, увидев меня, и вышел навстречу.

– Да. У тебя с собой книга пира Камека?

– Нет. Я спрятал ее в таком месте, где ей ничего не сделается.

– Но если бы тебя убили, она бы пропала!

– Нет, эфенди. Я сообщил нескольким верным людям, где она лежит, и они бы сказали тебе.

– Где бей?

– Вверху, на утесе. Оттуда лучше всего просматривается вся долина. Позволь, я проведу тебя туда!

Он повесил ружье через плечо и пошел вперед. Мы добрались до вершины, и было интересно видеть сверху все засады, где сидели, стояли, лежали и примостились на корточках езиды, готовые по знаку своего предводителя возобновить сражение. Отсюда было еще лучше видно, чем снизу, что турки давно проиграли бы, если бы им не удалось договориться с противником. Здесь я стоял с Али-беем, наблюдая пресловутые «звезды». Сейчас, всего лишь несколькими часами позже, было совершенно ясно, что эта маленькая секта, рискнувшая принять бой с войсками верховного правителя, стала победителем.

Мы скакали по левому склону дальше, пока не достигли скалы, немного выдававшейся над краем долины. Здесь со своим штабом, состоящим всего из трех босых езидов, сидел бей. Он обрадованно подошел ко мне.

– Благодарение Всемилостивому, что он сохранил тебя живым и здоровым! – сказал он сердечно. – Пришлось пережить что-нибудь неприятное?

– Нет, а то бы я подал тебе сигнал.

– Иди сюда!

Я спешился и последовал за ним на скалу. Оттуда открывался хороший вид на святилище, дом бея, орудийную батарею за укреплениями и оба спуска в долину.

– Видишь белое пятно на моем доме? – спросил он.

– Да, это шаль.

– Если бы она исчезла, по моему знаку пять сотен моих людей под прикрытием пушек, которые сдерживали врага, штурмовали бы долину.

– Благодарю тебя, бей. Со мной ничего не случилось, разве только что миралай один раз выстрелил в меня, впрочем, он промахнулся.

– За это он заплатит.

– Он уже заплатил за это.

Я подробно рассказал ему, что произошло, и также сообщил ему то, что сказал мне, прощаясь, пир. Бей слушал внимательно и взволнованно. После завершения моего рассказа он сказал лишь: «Он был героем».

Затем он погрузился в глубокое раздумье. Через некоторое время он как бы пробудился и переспросил:

– Что ты сказал?.. Они убили моего гонца?

– Да, они его казнили, расстреляли.

– Кто отдал этот приказ?

– Кто же еще, как не миралай.

– О, если бы он еще был жив! – сказал он.

– У меня было предчувствие, что с ним что-нибудь произойдет.

– Я ему говорил, что снова прикажу атаковать, если он не вернется через полчаса. Я отомщу за него. Сейчас дам сигнал подготовиться к серьезной битве.

– Подожди, мне ведь еще нужно с тобой поговорить. Каймакам, который сейчас командует, послал меня к тебе.

Я поведал ему о моей беседе с полковником, лейтенантом и макреджем. При упоминании последнего бей мрачно сдвинул брови, но выслушал меня спокойно до конца.

– Итак, этот макредж снова здесь! О, теперь я знаю, кому мы всем этим обязаны. Он страшнейший враг езидов, он ненавидит их, он вампир, кровосос, он же и представил то убийство таким образом, что это дало основание для нападения и вымогательства контрибуции. Но моя миссия отправилась в Стамбул и пойдет там к Анатоли кади аскери[23], верховному судье, чтобы передать ему письмо, которое мне написал пир Камек. Они оба хорошо знали друг друга, и пир долгое время был его гостем. Так что он умеет отличать ложь от правды и поможет нам.

– Всем сердцем желаю тебе этого. Но кого ты пошлешь к каймакаму? Здесь нужен очень способный человек, иначе в два счета обведут вокруг пальца.

– Кого я пошлю, спрашиваешь ты? Никого я не пошлю, ни одного человека. С ним говорить буду я сам. Я командир над своими людьми, он – предводитель своих, и только мы должны все решить. Но я все-таки победитель, а он побежденный, так что пусть он ко мне идет!

– Вот это дело!

– Я буду ожидать его здесь. Обещай ему беспрепятственное продвижение по нашей местности, но, правда, если через тридцать минут он не явится сюда, я велю начать обстрел, причем стрелять до тех пор, пока ни одного турка не будет в живых.

Он подозвал своих адъютантов и переговорил с ними, после чего двое из них удалились. Один из них взял белый платок, снял свое оружие и пошел вниз – той же тропой, по которой я только что поднимался; другой пошел по краю холма и потом вниз направо к месту, где стояли пушки.

Затем Али-бей отдал приказ нескольким езидам, дежурившим неподалеку, соорудить для нас палатку. В то время как они выполняли его поручение, я заметил, что укрепления внизу разбираются. Сквозь возникшую брешь вперед вдоль ручья к езидам протаскивали пушки, которые укрепили у подножия горы. Там было много разных обломков скал, которые вместе со срубленными на скорую руку деревьями образовали новое укрепление.

Через двадцать минут после ухода езидов приехал каймакам в сопровождении трех турецких солдат. Сбоку от него скакал макредж. Это было крайне неумно с его стороны, что можно было легко понять по ироничным взглядам бея, которые он бросал на макреджа.

Все вошли в только что сооруженную палатку и опустились на ковер. Гостей принимал я. Трое солдат остались стоять перед палаткой, двое других вошли в нее.

– Салам! – это было первое слово каймакама.

Макредж не поздоровался. Как начальник, он ожидал, что первым его поприветствует бей идолопоклонников. Тот же не обратил внимания на макреджа, не ответил на приветствие полковника, лишь указал на ковер и сказал:

– Каймакам, ты можешь сесть!

Исполненный достоинства, последний занял свое место, а макредж уселся сбоку от него.

– Ты нас попросил к тебе прийти, – начал офицер. – Почему же ты сам не отправился к нам?

– Ты ошибаешься! – отвечал Али-бей с серьезным видом. – Я тебя ни о чем не просил, а только поставил в известность, что я перебью картечью всех турок, если ты не явишься. Разве это похоже на просьбу? Дальше ты спрашиваешь, почему я к тебе не пришел. Если я направлюсь из Шейх-Ади в Мосул, то сам посещу тебя и не буду требовать, чтобы ты ко мне приходил. Ты же пришел из Мосула в Шейх-Ади и, должно быть, знаешь законы вежливости, которые повелевают самому тебе приходить ко мне. Впрочем, твой вопрос побуждает меня разъяснить тебе обстановку, при которой мы будем с тобой общаться. Ты являешься слугой, чиновником большого господина мутасаррыфа. Ты офицер, который может при благоприятном стечении обстоятельств командовать полком; я же, напротив, свободный князь курдов и командир всех моих воинов. Поэтому не думай, что твой чин выше, чем мой.

– Я не слуга…

– Молчи. Я привык, чтобы меня слушали и не мешали мне закончить речь. Запомни это, каймакам. Ты вторгся в мою область, не имея никаких прав на это и не предупредив заранее, как вор, как вооруженный грабитель. Грабителя я ловлю и убиваю по своему усмотрению. Но, поскольку ты слуга большого господина мутасаррыфа, я хочу, прежде чем это сделать, мирно с тобой переговорить. То, что ты и твои люди еще живы, объясняется тем, что я мягок и снисходителен. А теперь скажи, кто к кому должен приходить: ты или я?

Каймакам сделал удивленное лицо, ибо он никак не ожидал таких слов. Он раздумывал, что можно ответить, но тут макредж, ястребиная физиономия которого дергалась от ярости, взял слово:

– Али-бей, как ты смеешь! Ты называешь нас ворами и убийцами. Нас! И забываешь при этом, что мы здесь сидим в качестве представителей падишаха и генерал-губернатора! Поберегись, иначе ты об этом пожалеешь!

Бей спокойно повернулся к офицеру.

– Полковник, кто этот сумасшедший?

Каймакам сделал испуганный жест.

– Укороти свой язык, Али-бей! Этот эфенди занимает пост макреджа в Мосуле.

– Ты шутишь! Настоящий макредж должен владеть своими чувствами и разумом. Макредж из Мосула подговорил мутасаррыфа к военному походу против меня, поэтому он бы никогда, если он не сумасшедший, не посмел прийти ко мне, ведь он должен знать, что его ожидает!

– Я не шучу! Он в самом деле макредж.

– Вижу, что ты не бредишь и не пьян, поэтому я тебе верю. Правда, учти, я требовал к себе только тебя одного!

– Он пошел со мной как представитель и посланник мутасаррыфа.

– Это возможно, поскольку это ты мне говоришь, но можешь ли ты это мне доказать?

– Я говорю, а следовательно, доказываю это!

– Здесь это не считается. Я доверяю тебе, но любой другой, который придет ко мне в такой или подобной ситуации, должен уметь доказать, что у него есть право и задание вести со мной переговоры. Иначе он подвергается опасности, что я с ним поступлю так же, как вы обошлись с моим первым посланцем.

– Макредж никогда не подвергается такой опасности!

– Я докажу тебе обратное.

Он хлопнул в ладони, тотчас же вошел езид, приведший каймакама.

– Ты обещал каймакаму надежную охрану?

– Да, господин.

– Кому еще?

– Больше никому.

– И тем троим солдатам, там, снаружи, тоже нет?

– Нет, и макреджу тоже.

– Этих троих увести, они пленные, и этого человека, выдающего себя за макреджа Мосула, возьми тоже с собой. Он виноват во всем, в том числе и в убийстве моего парламентера.

– Я протестую! – крикнул каймакам.

– Я сумею защититься и отомстить, – пригрозил макредж и вытащил кинжал, торчащий из-за пояса.

В тот же миг Али-бей вскочил и с такой силой впечатал ему кулак в лицо, что он свалился на спину.

– Пес, ты смеешь в моей же палатке обращать против меня оружие! Прочь, увести его!

– Стойте! – повелительно сказал каймакам. – Мы пришли договориться, с нами ничего не должно произойти!

– Мой посланец также был у вас для переговоров, тем не менее вы его убили, казнили как предателя. Увести этого человека!

Езид, присутствующий в палатке, схватил и увел макреджа.

– Тогда и я уйду! – пригрозил каймакам.

– Иди. Ты целым доберешься до своих воинов, но, прежде чем ты к ним придешь, многие из них будут убиты. Эмир Кара бен Немси выйдет на скалу и поднимет правую руку в знак того, что должна начаться канонада.

– Постой! – быстро повернулся ко мне каймакам. – Вы не смеете стрелять.

– Почему же не смеем? – спросил Али-бей.

– Это было бы убийством: мы ведь не можем защититься.

– Это не было бы убийством, а только наказанием и расплатой. Вы хотели на нас напасть, когда мы и понятия не имели о ваших планах; вы пришли с саблями, ружьями и пушками, чтобы нас перебить, перестрелять. А когда ваши жизни в наших руках, когда мы вас встретили как подобает, вы говорите, что тот, кто выстрелит, будет убийцей! Каймакам, не заставляй меня смеяться над тобой.

– Ты освободишь макреджа!

– Он должен расплатиться за убийство парламентера.

– Ты его убьешь?

– Может быть. Здесь решает то обстоятельство, насколько мы поймем друг друга.

– Что ты требуешь от меня?

– Я готов выслушать твои уступки.

– Уступки? Мы пришли сюда, чтобы ставить требования!

– Я тебя уже раз попросил, не будь смешным! Скажи мне сначала, почему вы на нас напали?

– Среди вас есть убийца.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, но я тебе скажу кое-что: ты дезинформирован – не двое наших убили одного вашего, а совсем наоборот: трое ваших – двоих наших. Я заранее позаботился о доказательствах – скоро староста местечка, где все это произошло, прибудет сюда вместе с членами семей убитых.

– Ну, это другое дело!

– То же самое, только макредж его исказил. Ему не придется больше этого делать. Но даже если бы было так, как ты говоришь, все равно это вовсе не повод, чтобы нападать на нашу область.

– У нас еще есть второе основание.

– Какое же?

– Вы не заплатили харадж.

– Мы заплатили. А что ты вообще называешь хараджем? Мы свободные курды, что мы платим, то мы платим добровольно. Мы заплатили подушную подать, которую каждый немусульманин должен внести, чтобы освободиться от военной службы. Однако вы хотите еще и харадж, а это есть не что иное, как уже уплаченная подушная подать! Но даже если вы были правы и мы должны были бы мутасаррыфу один налог, разве этого достаточно для того, чтобы на нас нападать? Разве может он нападать в этом случае на Шейх-Ади, где сейчас находятся тысячи людей, не имеющих никакого отношения к Мосулу и соответственно ничего ему не должных? Каймакам, мы с тобой оба знаем, чего, собственно, от нас хочет губернатор: денег и трофеев. Ему не удалось ограбить нас, поэтому не будем больше говорить о его «основаниях». Ты и не юрист, и не сборщик налогов, поэтому я могу обсуждать с тобой только то, что касается твоего военного задания. Говори, а я послушаю.

– Я должен потребовать от тебя уплаты хараджа и выдачи убийц, в противном случае по приказу мутасаррыфа обязан разрушить Шейх-Ади и все поселки езидов и убивать каждого, кто только окажет сопротивление.

– И все забрать, что только имеется у езидов?

– Все!

– Так звучит приказ губернатора?

– Именно так.

– И ты его исполнишь?

– Насколько возможно!

– Исполняй же!

Али-бей поднялся со стула, давая понять, что переговоры закончены. Каймакам сделал движение, желая удержать его на месте.

– Что ты хочешь сделать, бей?

– Ты хочешь разрушить деревни езидов и ограбить жителей, я же, глава езидов, сумею защитить моих подданных. Вы, не предупредив, вторглись ко мне, оправдывая это лживыми причинами, вы хотите жечь и палить, грабить и убивать, вы позволили убить моего посланца. Все это деяния, направленные против прав народов. Из этого следует, что я не могу вас рассматривать как воинов, вы – грабители. А грабителей просто пристреливают на месте. Ясно? Возвращайся к своим! Пока что ты под моей защитой, а скоро окажешься вне закона.

Он вышел из палатки и поднял руку. Артиллеристы, должно быть, заждались этого знака. Тут же прогремел пушечный залп, потом еще один.

– Господин, что ты творишь? – кричал каймакам. – Ты нарушаешь перемирие, пока я еще у тебя здесь!

– Разве мы заключили перемирие? Разве я не сказал тебе, что у нас все ясно друг с другом? Слышишь? Это картечь, а это гранаты, те же самые выстрелы, которые предназначались нам. Теперь все это для вас. Аллах свершил свой суд. Он наказывает грешников тем же самым, чем те согрешили. Ты слышишь крики своих людей. Иди к ним и прикажи разрушить наши деревни!

Третий и четвертый выстрелы произвели необычайный эффект. Это можно было понять по дикому вою, раздавшемуся из долины.

– Остановись, Али-бей! Дай знак прекратить огонь, чтобы мы смогли вести дальнейшие переговоры!

– Ты знаешь приказ мутасаррыфа, я – свой долг. Все решено!

– Мутасаррыф отдавал свои приказы миралаю, не мне, и это мой долг не дать перестрелять моих людей, когда они беззащитны. Я должен попытаться их спасти.

– Если ты хочешь, то я готов возобновить переговоры.

Али-бей развернул чалму и махнул полотном, потом снова зашел в палатку.

– Что ты требуешь от меня? – спросил каймакам.

Бей задумчиво поглядел в землю, затем ответил:

– Не на тебя я гневаюсь, поэтому я тебя пощажу, но, впрочем, любое окончательное соглашение, к которому мы могли бы прийти, было бы гибельно для тебя, потому что мои условия для вас больше чем неблагоприятны. Исходя из этого, я буду договариваться лишь с мутасаррыфом, ты же свободен от ответственности.

– Благодарю тебя, бей!

Каймакам оказался весьма неплохим человеком. Он был рад, что этому делу придали такое направление, и поэтому его благодарность исходила от чистого сердца.

– Условие, естественно, есть, – продолжил Али-бей.

– Какое же?

– Ты рассматриваешь себя и свои войска как военнопленных и остаешься с ними в Шейх-Ади, пока я не заключу соглашение с мутасаррыфом.

– На это я пойду, ибо сумею за это ответить. Во всем виноват миралай, он действовал слишком неосторожно.

– Значит, ты сдаешь оружие?

– Это позор для нас!

– Имеете ли вы право как военнопленные держать при себе оружие?

– Я признаю себя военнопленным только в том отношении, что я остаюсь в Шейх-Ади и не пытаюсь вырваться с боем отсюда, пока не узнаю, как распорядится мутасаррыф.

– Прорыв привел бы вас к гибели, он уничтожил бы все.

– Бей, я хочу быть до конца честным и признаю, что наше положение очень плохое, но разве ты не знаешь, на что способна тысяча человек, доведенных до отчаяния?

– Я знаю. Тем не менее ни один из вас не прорвется.

– Но и не один из вас падет в бою! И учти, у мутасаррыфа в распоряжении еще линейный и драгунский полки, большая часть которых осталась в Мосуле. Прибавь к этому помощь, которую он может получить из Киркука и Диярбакыра, из Сулимании и других гарнизонов. Прибавь артиллерию – и ты признаешь, что хоть ты и господин в этой ситуации, но недолго им останешься.

– Следует ли мне отказаться от победы, не пользоваться ею лишь потому, что позднее меня могут разбить? Пусть мутасаррыф приходит со своими полками, я дам ему знать, что это будет стоить вам жизни, в случае если он меня еще раз атакует. А если у него в распоряжении есть еще силы, то я тоже могу этим похвалиться. Ты знаешь, что достаточно одного моего знака, чтобы поднять против мутасаррыфа такой смелый народ, как курды. Но я люблю мир, война мне претит. И хотя я собрал здесь езидов из всего Курдистана и граничащих провинций и мог бы поднять факел восстания, я этого не делаю. Я хочу пока оставить тебе и твоим воинам оружие, но я обещал одному моему союзнику пушки.

– Кто этот союзник?

– Ни один езид не предаст друга. Итак, ты сохраняешь свое оружие, но отдаешь все боеприпасы, и за это я тебе обещаю позаботиться о провианте, который тебе необходим.

– Если я отдам боеприпасы, это все равно как если бы у тебя было мое оружие!

Али-бей улыбнулся.

– Ладно, оставь у себя и боеприпасы, но я тебе скажу лишь одно: когда твои люди проголодаются и ты у меня попросишь пищу, я буду ее менять лишь на ружья и пистолеты, сабли и коней. Значит, поэтому вы и не военнопленные, мы просто заключаем с вами перемирие.

– Вот как? На это я могу пойти.

– Как видишь, я снисходителен. Теперь выслушай мои условия. Вы останетесь в долине Шейх-Ади без связи с внешним миром, воздерживаясь от любых военных действий против меня, вы уважаете наши святыни и наши дома. В святыни вы не должны входить, в дома же – только с моего разрешения. Перемирие продлится, пока вы не получите приказа от мутасаррыфа. Но этот приказ вам отдадут лишь в моем присутствии, любая попытка бегства, даже одного человека, любое действие, противоречащее нашей договоренности, сразу же отменяет перемирие. Вы должны сохранить ваше теперешнее положение, а я – мое. За это я тебе обещаю воздерживаться от любых военных действий до указанного момента. Ты согласен?

После короткого размышления и нескольких несущественных дополнений и замечаний каймакам принял условия. Он с пылом ходатайствовал за макреджа и требовал его выдачи, но Али-бей остался непоколебим. Принесли бумагу, я набросал договор, который оба подписали. После этого офицер возвратился в долину, причем ему разрешили захватить с собой тех троих солдат.

Теперь Пали, гонец бея, ждал приказаний своего начальника.

– Ты не напишешь письмо мутасаррыфу? – спросил меня бей.

– Напишу. Только что ты ему хочешь сообщить?

– Теперешнее положение его войск. После скажи ему, что я желаю вести с ним переговоры, что ожидаю его здесь или же могу встретиться с ним в Джерайе. Встреча состоится послезавтра в первой половине дня. Можешь так написать?

– Да.

Несколько минут спустя я сидел в палатке и писал письмо губернатору, который наверняка при чтении не будет иметь ни малейшего представления, что оно составлено его протеже. Писал я, держа бумагу на колене, справа налево. Не прошло и получаса, как лошадь, несшая Пали, умчалась в сторону Баадри.

Езидский праздник был неожиданным образом расстроен, но никто по этому поводу особо не сожалел, все радовались, что удалось отвести несчастье, грозившее людям в Шейх-Ади.

– Во что теперь превратится праздник? – спросил я Али-бея. – Османы будут еще несколько дней там, внизу, а езиды так долго не захотят знать.

– Я устрою им праздник больший, чем они ожидают, – ответил он. – Ты еще помнишь дорогу в долину? Скачи туда и приведи Шейх-хана и шейхов с кавалли. Мы посмотрим, нельзя ли найти останки пира Камека, чтобы похоронить их в долине Идиз.

Двигаясь вниз по холму, мы имели возможность созерцать несколько странную, но полную жизни картину. Тысячи детей и женщин обосновались там, внизу. Тут же паслись лошади. Люди говорили тихо, чтобы не выдать свое присутствие. Около воза сидел Мир Шейх-хан со своими священнослужителями.

– Святилище сохранилось? – таков был первый вопрос, заданный ханом.

– Все в полной сохранности.

– Была слышна стрельба. Много ли пролилось крови?

– Пострадали только турки. Из наших погибли двое, но не в сражении.

– Кто они?

– Саррадж[24] Хефи из Баазони и…

– Хефи из Баазони? Такой набожный, усердный и смелый человек. Погиб не в сражении? Как же это случилось?

– Бей послал его парламентером к туркам, и они его расстреляли. Я был при этом и ничего не мог сделать.

Священники склонили головы, сложили руки и молчали некоторое время. Только Мир Шейх-хан сказал глубоким и серьезным голосом:

– Он прошел превращение. Солнце не будет больше светить ему здесь, но он гуляет под лучами высшего солнца в той стране, в которую и мы попадем. Там нет ни смерти, ни могил, ни воли, ни бед, там вечный свет и наслаждение, – он с Богом!

Было трогательно наблюдать, как смиренно приняли они весть о смерти друга, не проронив ни одного плохого слова в адрес убийц. Эти священники хоть и горевали, но искренне поздравляли покойника с превращением.

– А кто другой? – спросил Хан.

– Тебя это сильно опечалит.

– Настоящий мужчина не должен испытывать ужаса перед смертью, ибо смерть – друг всем людям, конец греха и начало блаженства. Так кто это?

– Пир Камек.

Тем не менее они все содрогнулись, как от внезапной боли, но ни один не проронил ни слова. И теперь первым заговорил Мир Шейх-хан:

– Святой превращен. Этого возжелал Бог! Расскажи нам о его смерти.

Я сообщил им все, что я видел, со всеми возможными подробностями. Глубоко потрясенные, они выслушали меня, и после этого хан попросил: «Братья, давайте помянем его!»

Они опять низко опустили головы. Молились ли они? Не знаю, я заметил только, что у некоторых в глазах стояли слезы…

Только спустя длительное время их благоговение уступило место обычному настроению, так что я опять мог с ними говорить.

– Меня, кстати, послал Али-бей с заданием привести вас к нему. Он хочет попытаться найти останки святого, чтобы сегодня уже их похоронить.

– Да, эта задача очень важна. Останки пира не должны лежать там же, где кости миралая!

– Я опасаюсь, что мы найдем лишь пепел.

– Все равно. Давайте поспешим!

Мы – вместе со священниками и кавалли – отправились обратно в долину. Факиры же остались для присмотра за долиной Идиз. Когда мы прибыли к палатке бея, расположенной выше над долиной, тот разговаривал с человеком, которого он посылал с вопросом к каймакаму, не разрешат ли турки езидским священникам обследовать кострище. Офицер ответил утвердительно, поставив только условие, чтобы они не имели при себе оружия.

Я спросил, можно ли мне присоединиться, и незамедлительно получил согласие. Чуть-чуть не забыли взять с собой самое главное: сосуд, который примет в себя останки святого. Когда бея спросили по этому поводу, то он дал понять, что думал и на этот счет.

– Мир Шейх-хан, ты ведь знаешь, что знаменитый горшечник Рассат из Баазони сделал моему отцу Хусейну-бею урну, которая должна была принять его прах, когда уже будет пора удалить останки из могилы, чтобы не осквернить их, не смешать с пылью рассыпающегося гроба. Эта урна – настоящий шедевр знаменитого горшечника и, пожалуй, достойна принять в себя святой прах. Она стоит в моем доме в Баадри, и я уже послал за нею гонцов, которые принесут ее раньше, чем вы обследуете кострище.

Это объяснение все решило, и, таким образом, вся процессия пустилась в путь. Мы прошли мимо батареи и достигли того места, где святой принес и себя, и своего кровного врага в жертву. Мы увидели громадную кучу пепла с торчащими концами несгоревших бревен. Перед ней лежал расстрелянный парламентер. Огонь костра опалил его одежды, но пощадил тело. Нам пришлось выполнить достаточно неприятную работу – отнести его тело в сторону от костра.

Пепел остыл. В домах, стоящих поблизости, мы взяли необходимые инструменты и начали осторожно, дюйм за дюймом, устранять верхний слой пепла. Это делалось очень тщательно, прошло много времени, пока не прибыл на муле езид с урной. Формой она походила на опрокинутый абажур, совсем как у наших светильников. На ней находилась крышка, увенчанная сверху изображением солнца. В этом сосуде были также выжжены несколько слов на языке курманджи и какое-то изображение.

Мне казалось невозможным выделить останки святого из горы пепла, но, впрочем, мои опасения были напрасны. Когда убрали большую часть пепла и уже почти вплотную приблизились к земле, то обнаружили две бесформенные глыбы. На них и направили все свое внимание священники. Им что-то было непонятно, и Мир Шейх-хан кивком подозвал меня к себе.

Это была совсем не легкая задача, точно изучить эти предметы. При этом нужно было прикрывать рот и нос. На самом деле то были два трупа, наполовину обуглившиеся и уменьшившиеся в росте на треть.

– Вот и покойники, – сказал я.

– Но кто из них кто?

– Ищите священника.

Мне хотелось посмотреть, насколько проницательны эти люди. Они очень старались разрешить этот кажущийся им сложным, но, на мой взгляд, достаточно легкий вопрос.

– Их невозможно различить, – сказал вконец растерявшийся хан. – Нам нужно либо отказаться от оказания должной почести праху священника, либо мы вынуждены прах обоих положить в урну. Прах друга и врага, святого и нечестивого. Или ты предложишь что-нибудь получше, эмир Кара бен Немси?

– Предложу.

– Что?

– Положить в урну останки только одного пира.

– Ты же ведь слышал, что мы не можем отличить их от останков миралая!

– Но ведь это совсем не трудно! Вот это тело святого, а то – тело турка.

– Откуда ты это узнал? Какие у тебя доказательства?

– Доказательства неопровержимые. Пир не имел при себе никакого оружия, на миралае же была сабля, кинжал и два пистолета. Вы видите пистолетные стволы и лезвие ножа? А вот из-под тела выглядывает острие сабли. Следовательно, это был миралай.

Езиды удивились: как им в голову не пришла столь простая мысль. Они поддержали мои выводы и принялись за дело: переносить останки пира в урну.

Тем временем каймакам с несколькими офицерами стоял рядом и наблюдал. Ему оставили труп его начальника, а мы отправились обратно на холм. Там бей попросил у хана дать указания относительно ритуала погребения.

– Нам придется провести его завтра, – отвечал хан.

– Почему?

– Пир Камек был самым набожным и мудрым человеком среди всех езидов. Его надо похоронить должным образом. Я распоряжусь, чтобы ему соорудили гробницу в долине Идиз. Все это будет готово не раньше завтрашнего утра.

– Тогда тебе не обойтись без каменщиков и плотников?

– Нет. Это будет простое сооружение из скальных глыб, не требующее раствора. Каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок должны принести по своим силам камень для постройки, так чтобы каждый из собравшихся паломников смог поучаствовать в строительстве подобающего памятника.

– Но мне нужны воины для охраны, – возразил Али-бей.

– Они будут меняться, и у тебя будет всегда достаточно людей в распоряжении. Давай посоветуемся, каким мы все-таки сделаем это сооружение…

Меня это уже не касалось, и я пошел навестить моего переводчика, который должен был дать мне манускрипт покойного. Он держал его внутри полого ствола чинары, мы расположились вблизи него, и я мог беспрепятственно предаться своим филологическим упражнениям.

Так прошел день. Один за другим зажглись сторожевые огни на возвышенностях, окружающих долину Шейх-Ади. Турки никак не смогли бы уйти, даже если бы каймакам попытался использовать эту ночь для прорыва вопреки своему обещанию. Ночь прошла без происшествий, а утром возвратился Пали. Скорость и выносливость его хорошего коня значительно укоротили дорогу между Шейх-Ади и Мосулом, заставляя верить, что дорога эта не так уж и велика. Я провел ночь в палатке бея и на рассвете еще находился там, когда в нее вошел посланец.

– Ты встречался с мутасаррыфом? – спросил его Али.

– Да, господин, поздно вечером.

– Что он сказал?

– Сначала он впал в ярость и хотел засечь меня до смерти. После этого он послал за офицерами и за своими советниками, долго с ними совещался. Только потом мне разрешили возвратиться в палатку.

– Так ты не присутствовал на совещании?

– Нет.

– Что же за ответ он дал тебе?

– Он ответил письмом к тебе.

– Дай его мне!

Пали вытащил послание, запечатанное печатью наместника, Али-бей открыл большой конверт и взглянул внутрь. В нем лежало послание и еще маленькое письмо. Он показал мне и то и другое.

– Прочти их, эмир! Мне крайне важно узнать, что решил мутасаррыф.

Меньшее по размеру письмо, составленное писцом наместника, было подписано последним. Наместник обещал быть следующим утром в Джерайе с десятью охранниками и ставил условие, чтобы такое же число людей сопровождало и Али-бея. Он надеялся на мирное разрешение конфликта и просил передать каймакаму вложенный в конверт письменный приказ, который заключал очень миролюбивое указание: до дальнейших приказов прекратить любые военные действия, пощадить Шейх-Ади и обращаться с езидами как с друзьями. Затем следовало примечание – прочесть и соблюсти приказ со всей точностью.

Али-бей кивнул, удовлетворенный.

После маленькой паузы глава езидов выразил все обуревавшие его чувства.

– Мы победили и при этом проучили мутасаррыфа. Он долго не забудет это, понимаешь ли ты, эмир? Каймакам должен получить письмо, а утром я уже буду в Джерайе.

– Зачем давать знать об этом каймакаму?

– Так нужно, ведь приказ направлен ему.

– Но это совершенно излишне, он же уже обещал исполнить то, что ему здесь повелят.

– Он это сделает уж совсем точно, если узнает, что такова и воля мутасаррыфа.

– Я должен тебе признаться: этот письменный приказ будит во мне подозрение.

– Почему?

– Потому что он излишен. И как странно звучат последние слова, что каймакам должен прочитать приказ… со всей точностью.

– Это должно только убедить нас в добрых намерениях мутасаррыфа и побудить каймакама к совершенному послушанию.

– Но это же само собой разумеется, и именно потому мне кажется, что приказ более чем излишен.

– Это письмо не принадлежит мне, губернатор доверился моей честности, и каймакам получит письмо.

Получилось так, как будто само провидение благоволило этому намерению бея, ибо тут же в палатку вошел езид и доложил ему.

– Господин, снизу, от долины, к нам скачет всадник.

Мы вышли и спустя короткое время узнали в приближавшемся человеке каймакама, который проскакал к нам без всякого сопровождения.

– Приветствую тебя! – сказал, спешившись, каймакам, сначала обратясь к бею, затем ко мне.

– Добро пожаловать! – отвечал Али. – Что привело тебя ко мне?

– Нужда моих воинов, у которых нет и куска хлеба. Это было произнесено без долгого вступления и обрамляющих слов. Али улыбнулся.

– Я ожидал этого. Но ты же помнишь, что я обещал дать хлеб только в обмен за оружие.

– Да, ты говорил так, но, быть может, ты все-таки возьмешь деньги?

– Бей езидов не отступается от однажды сказанного. Тебе нужна пища, а мне нужны оружие и боеприпасы. Мы обменяемся и так принесем себе обоюдную пользу.

– Ты забываешь, что мне самому нужны оружие и боеприпасы.

– А ты забываешь, что и мне необходим хлеб. У меня здесь собраны многие тысячи езидов, и все они хотят есть и пить. А для чего тебе нужно оружие? Разве мы не друзья?

– Только до окончания перемирия.

– Да нет, может быть, и на более долгий срок. Эмир, я прошу тебя прочитать ему письмо губернатора!

– От него пришло письмо? – быстро спросил офицер.

– Да, я посылал гонца, он только что вернулся. Читай, эмир!

Я прочел письмо, которое еще держал в руках. Мне показалось, что я заметил некоторое разочарование на лице каймакама.

– Так, значит, между нами наступает мир?

– Да, – отвечал бей. – И ты будешь относиться к нам по-дружески. Как тебе особо повелевает мутасаррыф.

– Особо?

Он приложил к этому письмо, и я должен отдать его тебе.

– Письмо? Мне? – воскликнул офицер. – Где оно?

– Оно у эмира. Дай ему письмо!

Я уже хотел протянуть письмо, но суетливость каймакама заставила меня изменить решение.

– Позволь мне прочитать его!

Я прочитал, правда, только до последнего примечания, возбудившего во мне подозрения. Но он спросил:

– Это все? Дальше ничего не написано?

– Еще две строки. Слушай!

Я дочитал до конца и, читая, встал вполоборота к каймакаму, чтобы видеть его лицо. Только на одну секунду раскрылись его глаза больше, чем обычно, но уже по одному этому я с уверенностью мог определить, что это предложение содержало еще какой-то нам непонятный намек.

– Это письмо принадлежит мне. Покажи его, дай!

Произнося эти слова, он так быстро рванулся ко мне, что я едва успел отвести руку в сторону.

– К чему такая поспешность, каймакам? – спросил я его, поворачиваясь к нему. – Разве в этих строках присутствует что-то настолько важное, что заставило тебя потерять самообладание?

– Ничего, здесь совсем нет ничего важного, но все-таки это письмо мое!

– Мутасаррыф послал его бею, и от него зависит, отдать письмо тебе или только ознакомить с содержанием.

– Но разве я тебе не сказал, что письмо полагается получить мне?

– Так как тебе это письмо столь важно, несмотря на то, что содержание ты уже знаешь, то, я думаю, мутасаррыф разрешит мне еще раз хорошенько разглядеть бумагу?

Мои подозрения еще больше укрепились. Более того, они вырисовывались в некое предположение. Я посмотрел бумагу на просвет, при этом ничего странного не увидел. Затем прощупал ее, понюхал, но безуспешно. Потом повернул ее так, чтобы на нее упали лучи солнца. И вот тут-то я различил несколько только искушенным взглядом заметных мест, которые были почти того же цвета, что и бумага, но тем не менее походили на какие-то письменные знаки.

– Ты не получишь бумагу! – сказал я каймакаму.

– Почему?

– Здесь есть строки, сделанные тайнописью, я должен их обследовать.

У каймакама лицо пошло пятнами.

– Ты ошибаешься, эфенди.

– Я это четко вижу!

Чтобы его подразнить, я прибавил:

– Эту надпись я прочту наверняка, если подержу бумагу под водой.

– Держи, держи! – отвечал он с видимым удовлетворением в голосе.

– Ты выдал себя спокойствием, с которым ты произнес эти слова. Поэтому я не буду опускать бумагу в воду, а подержу ее над огнем.

Я попал в точку: это было заметно по неудавшейся попытке каймакама подавить страх, промелькнувший на его лице.

– Ты сожжешь письмо при этом! – предостерег он.

– Не беспокойся! Эфенди с Запада, наверное, умеет обращаться с такими вещами.

Бей был удивлен:

– Ты на самом деле полагаешь, что письмо содержит скрытое послание?

– Если ты зажжешь огонь, я смогу тебе это доказать.

При всем этом присутствовал Пали. По знаку бея он собрал сухие сучья и зажег пламя. Я присел рядом на корточки и со всей осторожностью поднес письмо к пламени. Тут же ко мне подскочил каймакам и попытался вырвать его у меня. Я, ожидавший этого, так же быстро уклонился в сторону, и он упал на пол. Али-бей тут же придавил его коленями к земле.

– Остановись, каймакам! – крикнул он. – Ты вероломно притворялся; сейчас ты пришел ко мне, не заручившись, как прежде, моей защитой, поэтому я беру тебя в плен.

Офицер сопротивлялся насколько мог, но нас ведь было трое против него, к тому же на помощь пришли и другие езиды, стоявшие неподалеку. Его разоружили, связали и отправили в палатку.

Теперь я мог закончить свой эксперимент. Пламя прогрело бумагу настолько, что она чуть не загорелась, и тут стали очень четко видны слова, стоящие на полях.

– Али-бей, ты видишь, я был прав!

– Эмир, ты волшебник!

– Нет, но я зато знаю, как сделать эти надписи снова видимыми.

– О эфенди, твоя мудрость очень велика!

– Но ведь мутасаррыф тоже понимает это волшебство. Есть вещества, из которых готовят чернила, которые на бумаге исчезают, и только еще одним средством можно их вынудить снова стать видимыми. Наука, знающая эти средства, называется химия. Ею у нас больше занимаются, чем у вас, и поэтому у нас есть лучшие средства, чем у вас. Мы знаем много видов тайнописи, которую очень сложно обнаружить. Ваши же настолько просты, что не требуется особенно много ума, чтобы невидимые слова сделать видимыми. Ну-ка, угадай, чем написаны эти строки?

– Скажи!

– Мочой.

– Быть не может!

– Если написать мочой зверя или человека, то надпись исчезает по мере того, как она сохнет. Если же потом подержать бумагу над огнем, строки чернеют, и ты можешь их прочесть.

– И что же здесь написано?

– «Я приду послезавтра, чтобы победить».

– На самом деле? Ты не ошибаешься?

– Здесь четко написано!

– Хорошо, тогда давай мне это письмо!

Он несколько раз в большом возбуждении прошелся туда-сюда, потом остановился передо мной.

– Это предательство или нет, эмир?

– Это вероломство.

– Может, мне уничтожить этого мутасаррыфа? Все в моих руках!

– Тебе придется потом иметь дело с падишахом.

– Эфенди, у русских есть пословица, она гласит: «Небо высоко, а царь далеко». Так же и с падишахом. Нет, я одержу победу!

– Ты прольешь много крови. Не говорил ли ты мне недавно, что любишь мир?

– Это так, но его должны мне предоставить! Эти турки пришли лишить нас свободы, имущества и жизней. Несмотря на это, я их пощадил. Но вот они снова плетут заговор. Разве я не должен обороняться?

– Должен, но не с помощью сабель!

– Чем же еще?

– Этим письмом. Иди с ним к мутасаррыфу, покажи ему, и он будет разбит наголову.

– Он мне устроит засаду и возьмет в плен, если я приду утром в Джерайю.

– Кто тебе мешает то же самое сделать с ним? У тебя больше шансов захватить его в плен: он ведь не знает, что тебе уже известны его намерения.

Али-бей смотрел в задумчивости некоторое время на землю перед собой, потом ответил:

– Я посоветуюсь с Мир Шейх-ханом. Ты поедешь со мной в долину Идиз?

– Поеду.

– Прежде, правда, я кое-что предприму, чтобы эти люди внизу не могли нам никак навредить. Не ходи со мной к палатке, оставайся лучше здесь.

Почему я не должен был сопровождать его до палатки? Его рука лежала на кинжале, а глаза сверкали решимостью. Не хотел ли он мне помешать предотвратить необдуманный поступок?

Полчаса я стоял снаружи один и все это время слышал гневные и возбужденные голоса. Наконец Али-бей вышел. В руке у него была записка, которую он протянул мне.

– Читай! Я хочу услышать, нет ли здесь чего-нибудь неподходящего.

Письмо содержало короткое и сдержанное указание командирам немедленно передать все оружие, а также боеприпасы езидов тому, кто предъявит этот приказ.

– Нет, все верно. Но как ты этого добился?

– Иначе я бы незамедлительно казнил его и макреджа и начал обстрел. За час мы бы с ними управились.

– Значит, теперь он в плену?

– Да, его вместе с макреджем караулят.

– А если люди каймакама не смирятся?

– Тогда я осуществлю свою угрозу. Оставайся здесь до моего возвращения, и ты увидишь, уважают ли меня турки.

Он отдал еще несколько приказов и спустился вниз к батарее. Спустя десять минут все езиды были в полной боевой готовности.

Глава 2

ДОЯН

После той ночи в долине Идиз Али-бей поскакал в Джерайю, демонстративно сопровождаемый всего лишь десятью людьми. Но еще перед отбытием он послал перед собою достаточное число воинов в окрестности Бозана.

Мутасаррыф прибыл действительно с таким же сопровождением, но прежде Али-бей разузнал через своих разведчиков, что между Шейх-ханом и Расул-Айни стянуты значительные воинские силы, которые уже в тот же самый день должны были проследовать в Шейх-Ади. Получив такие вести, он просто окружил мутасаррыфа и взял его в плен. Чтобы снова добиться свободы, тот вынужден был отказаться от всех коварных планов и пойти на мирные предложения Али-бея.

Вследствие этого возобновился прерванный езидский праздник. Его встречали с невиданным ликованием.

После окончания праздников я хотел было отправиться в Амадию, но узнал, что Мохаммед Эмин подвернул себе ногу в горах, и поэтому мне пришлось ждать три недели его выздоровления. Это время не пропало даром и позволило мне поближе познакомиться с курдским языком.

Наконец Хаддедин прислал гонца, сообщившего, что он готов к отправлению, и я поднялся с раннего утра, чтобы забрать его от предводителя курдов-бадинан. Сердечно попрощавшись с езидами, я пообещал на обратном пути заехать к ним на несколько дней. И хотя я протестовал против сопровождения, Али-бей не преминул доставить меня хотя бы до курдов-бадинан, чтобы лично попрощаться с Мохаммедом Эмином.

Так что теперь мы находились на холме восточнее Шейх-Ади и предавались размышлениям. Перед нашим мысленным взором протекали события последних недель. Что принесут нам последующие дни? Ведь чем дальше к северо-востоку, тем более дикими окажутся горные народы, не знающие земледелия и живущие лишь грабежами и животноводством.

Али-бей, должно быть, прочитал эту мысль на моем лице.

– Эмир, тебе предстоит тяжелый и опасный путь, – сказал он. – Как далеко ты хочешь подняться в горы?

– Пока лишь до Амадии.

– Тебе придется ехать дальше.

– Почему?

– Получится или нет у тебя попасть в Амадию – в любом случае тебе придется спасаться бегством. Та дорога, которую должен выбрать сын Мохаммеда Эмина, чтобы попасть к своим хаддединам, известна, и поэтому ее наверняка закроют. Как ты поскачешь дальше?

– Соображу по обстоятельствам. Мы можем ехать на юг и по реке Большой Заб или уйти от преследования на лошадях вдоль течения Акры. Можно также поехать на север, переправиться через горы Тиджари и Мара-нан-даг, а потом через реки Хабур и Тигр, чтобы через соляную пустыню попасть в Синджар.

– Тогда мы тебя больше никогда не увидим!

– Господь управляет мыслями и деяниями человека, все предоставлено его воле!

Мы поскакали дальше. За нами следовали Халеф с башибузуком. Мой вороной прекрасно отдохнул. Раньше он ел лишь финики и должен был привыкать к другому корму, но мне показалось, что он стал даже немного крупнее и сильнее, так что мне пришлось грубее давать ему шенкеля. Мне было даже интересно – как он покажет себя, если потребуется преодолевать снежные курдистанские горы?

Уже вскоре мы прибыли в Бадинан к курдам, которые приняли нас с гостеприимной беззаботностью. Мохаммед Эмин уже собрался в дорогу, и после беседы, курения и роскошной еды мы снялись с места. Напоследок Али-бей подал нам всем руку, в глазах у него стояли слезы.

– Эмир, ты веришь, что я тебя люблю? – спросил он, растроганный таким отношением к себе.

– Я знаю это и тоже с грустью расстаюсь с тобою.

– Ты уходишь, а я остаюсь, но мои мысли будут тебя сопровождать, мои желания будут пребывать в следах твоих ног. Ты попрощался с Мир Шейх-ханом, а он дал благословение мне, с тем, чтобы в момент расставания я передал его тебе. Да будет Господь с тобой, и пусть он останется с тобой во все времена и на всех дорогах! Пусть его гнев падет на твоих врагов, а его милость озарит твоих друзей! Ты ступаешь навстречу великим опасностям. Мир Шейх-хан обещает тебе свою защиту. Он шлет тебе этого мелика-тауза[25], чтобы он послужил тебе талисманом. Это знак, по которому тебя будут узнавать как нашего друга. Любой езид, которому ты покажешь этот талисман, пожертвует для тебя своим добром и даже жизнью. Возьми этот дар, но не доверяй его никому больше, он предназначен только для тебя одного! А теперь прощай и никогда не забывай любящих тебя!

Он обнял меня, потом быстро вскочил на коня и ускакал без оглядки. Мне показалось, что вместе с ним я лишился частицы сердца. Большой, очень большой подарок сделал мне через Али-бея Мир Шейх-хан!

Сколько копий сломали востоковеды по поводу существования мелика-тауза! И вот этот загадочный знак лежит у меня в руке. То был знак безграничного доверия, которого удостоил меня хан, и, само собой разумеется, я должен был воспользоваться этой фигуркой лишь в крайнем случае.

Она была из меди и представляла собой птицу, расправляющую крылья, чтобы взлететь. На нижней части было на языке курманджи выгравировано «хем-джер», то есть «друг» или «спутник». А шелковый шнурок служил для того, чтобы вешать талисман на шею.

Бадинаны хотели поехать с нами, хотя бы ненамного. Мне пришлось позволить им это, с одним, правда, условием: у деревни Калахони, которая лежит на расстоянии четырех часов езды от Шейх-Ади, они повернут обратно. Дома в ней были почти полностью из камня и висели, как громадные птичьи гнезда между виноградниками, высоко над руслом реки Гомель. Они выглядели очень прочными благодаря огромным каменным блокам, служащим порогами и уголками зданий.

Вскоре мы попрощались с бадинанами и поскакали дальше вчетвером.

По крутой дороге, уготовившей нашим верховым животным немало препятствий, мы достигли деревеньки Бебози, лежащей на вершине довольно высокого холма. В ней мы увидели католическую церковь – ее жители принадлежат к обращенным халдеям. Приняли нас очень радушно, и мы получили бесплатную еду и питье. Они предложили мне проводника, но я от него отказался, и мне описали дорогу до следующей деревни так подробно, что мы просто не могли заблудиться.

Дорога вела нас сперва вдоль холма через лес из карликовых дубов и потом опускалась вниз в долину, где лежит деревушка Хелоки. Здесь мы сделали короткую остановку, и я принялся за башибузука.

– Болюк-эмини, послушай, что я тебе скажу.

– Я слушаю, эмир!

– Мутасаррыф из Мосула дал тебе приказ позаботиться обо всем, что мне может понадобиться. До сих пор ты не принес мне никакой пользы; отныне ты приступаешь к исполнению своих обязанностей.

– Что мне делать, эфенди?

– Мы останемся на эту ночь в Спандаре. Ты поскачешь вперед и позаботишься, чтобы к моему прибытию все было готово. Ты понял?

– Сделаю все как скажешь, эмир! – отвечал он мне с достоинством. – Я поспешу вперед, и вся деревня будет встречать тебя с ликованием. – Он пнул пятками в бока своему ослу и затрусил прочь.

От Хелоки до Спандаре недалеко, но, когда мы подъезжали к курдскому селу, уже начиналась ночь. Название села произошло из-за большого числа тополей, которые там стоят, – ведь «спидар», «спиндер» и «спандер» на языке курманджи означают «серебристый тополь». Мы спрашивали, где находится жилище киаджа, но ответом нам были лишь свирепые взгляды.

Дело в том, что я спрашивал это по-турецки; когда же я повторил вопрос по-курдски, люди моментально сменили гнев на милость. Нас привели к большому дому; мы спешились и вошли в него. В одной из комнат мы услышали громкий разговор. Я остановился и прислушался.

– А кто ты есть? Ты пес, ты трус! – орал кто-то гневно. – Ты башибузук, скачущий на осле. Если для тебя это честь, то для осла – позор: он ведь везет парня глупее, чем он сам. И ты еще пришел, чтобы меня отсюда прогнать?

– А кто же ты, э-э? – отвечал мой храбрый Ифра. – Ты головорез, мошенник. Твой рот – рот лягушки, твои глаза – глаза жабы. Твой нос похож на огурец, а голос у тебя как у перепелки! Я болюк-эмини, а кто ты?

– Парень, сверну тебе шею, если ты не замолчишь. Какое тебе дело до моего носа? У тебя его вообще нет! Ты говоришь, твой повелитель – великий эфенди, эмир, шейх с Запада. Стоит только взглянуть на тебя, как сразу узнаешь, кто же он. И ты собираешься меня отсюда гнать?

– А кто твой повелитель? Тоже великий эфенди с Запада, как ты говорил? Вот что я тебе скажу: на всем Западе только один-единственный великий эфенди, и это мой господин. Запомни это!

– Послушайте, – прозвучал третий голос, серьезно и спокойно. – Вы сообщили мне о двух эфенди. У одного послание консула франков, подписанное мутасаррыфом. Оно имеет силу. Но другой состоит под защитой падишаха, у него есть послание от консула, он также имеет право на диш-парасси[26] от мутасаррыфа. Оно имеет еще большую силу. Он будет жить здесь у меня, другому я прикажу приготовить место для сна в другом доме. Один получит все бесплатно, другой же все оплатит.

– Не потерплю! – зазвучал голос арнаута. – С обоими нужно обращаться одинаково.

– Слушай, я здесь незанум – начальник и повелитель. Как я скажу, так и будет, и никакой чужак не будет давать мне указаний. Понял?

Я открыл дверь и вошел вместе с Мохаммедом Эмином.

– Добрый вечер! Ты хозяин Спандаре?

– Я, – отвечал сельский староста.

Я указал на болюка-эмини.

– Он мой слуга. Я послал его к тебе, чтобы попросить твоего гостеприимства. Что ты решил?

– Ты тот, кто состоит под защитой мутасаррыфа и имеет право на диш-парасси?

– Это я.

– А этот мужчина тебя сопровождает?

– Он мой друг и спутник.

– С вами еще много людей?

– Вот этот болюк-эмини и еще один слуга.

– Добро пожаловать в мой дом! – Он поднялся и протянул нам руки. – Присаживайтесь к моему огню и чувствуйте себя как дома. Вы получите достойную вас комнату. Как дорого ты оценишь свой диш-парасси?

– За нас обоих и слугу я не беру с тебя ничего, но башибузуку ты дашь пять пиастров. Он доверенный мутасаррыфа, и у меня нет права лишать того, что ему принадлежит по закону.

– Господин, ты снисходителен и добр. Благодарю тебя! Да прибудет тебе всего, что нужно для твоего счастья. Но позволь мне удалиться на некоторое время с хавасом!

Он имел в виду арнаута. Тот мрачно слушал нас и затем разразился бранью.

– Я никуда не уйду! Я тоже отстаиваю право своего господина!

– Ну и оставайся! – просто сказал незанум. – Если твой господин не найдет жилища, это будет твоя вина.

– Кто эти мужчины, говорящие, что они состоят под защитой падишаха? Не арабы ли они, которые в пустыне грабят и крадут, а здесь, в горах, тиранят господ?..

– Хаджи Халеф! – крикнул я громко.

Вошел маленький слуга.

– Халеф, этот хавас смеет нас оскорблять. Если он скажет еще хоть слово, которое мне не понравится, – он твой.

Вооруженный до зубов арнаут смотрел сверху на Халефа с явным презрением.

– И я побоюсь этого карлика, я, который…

Дальше он ничего не сказал, он попросту не мог этого сделать, лежа на полу, придавленный коленями моего маленького Халефа. Левой рукой тот охватывал шею хаваса, правой вытаскивал кинжал.

– Можно, сиди?

– Пока нет, но скажи ему, что он – труп, если состроит еще хоть раз недружелюбную гримасу.

Халеф отпустил его, и арнаута подняли с земли. Глаза у него гневно блестели, но что-либо предпринять он уже не осмеливался.

– Пошли! – повелел старосте арнаут.

– Ты хочешь, чтобы я тебе показал жилище? – спросил староста.

– Пока да… Но когда прибудет мой господин, я пошлю его сюда, и тут уж решится, кто будет спать в твоем доме. Он также рассудит спор между мной и этим арабским слугой!

И они вместе ушли. Пока старосты не было, компанию нам составил один из его сыновей. Вскоре нам передали, что там, где мы будем спать, уже все готово.

Нас привели в покои, где для нас были сооружены два устланных коврами ложа. В середине покоев стоял сервированный стол. Скорость приготовления и все убранство заставляли предполагать, что староста не принадлежит к бедным жителям этого села. Его сын сидел с нами, не принимая, однако, участия в ужине, – этим нам оказывалось уважение.

Жена старосты и одна из его дочерей прислуживали нам. Сначала подали шербет. Мы пили его из симпатичных фарфоровых чашек, что здесь, в Курдистане, большая редкость. Затем нам подали вальквапамази – пшеничный хлеб, поджаренный в меде; к нему, правда, предложили финдику – салат из фисташковых листьев, который не совсем подходил к пшеничному хлебу.

Затем следовал молодой визин – козлиное жаркое с рисовыми клецками, плавающими в собственном бульоне, к этому еще бера аш – печенье, жесткое, как мельничные жернова, крайне соответствующее своему названию. Два маленьких жарких как продолжение ужина показались мне довольно аппетитными. Они были прожарены до румяной хрустящей корочки, мне подумалось, это голуби. Это была на самом деле изысканная еда, правда, с несколько непривычным вкусом.

– Это, наверное, кевук – голубь? – спросил я молодого человека.

– Нет, это летучая мышь.

Гм! Неожиданный гастрономический изыск! Вошел староста. На мое приглашение он подошел и присоединился к нам; на протяжении всего времени на жестяном подносе горела, благоухая, ароматная мастика. Теперь, когда появился хозяин дома, нам подали главное блюдо. Это было квапаме – баранье жаркое со сметаной, рисом и луком. Когда мы основательно наелись, начальник махнул рукой. Тотчас же принесли закрытую крышкой миску, которую он принял с важным видом.

– Угадай, что это такое? – спросил он меня.

– Покажи!

– Это блюдо, которое ты не знаешь. Его готовят только в Курдистане, где живут сильные и мужественные мужчины.

– Ты интригуешь меня!

– У того, кто съест это, силы удвоятся, и он не побоится больше никакого врага. Понюхай!

Он немного приоткрыл крышку, так, чтобы до меня донесся аромат.

– Это жаркое есть лишь в Курдистане? – переспросил я.

– Да.

– Ты ошибаешься, я уже не раз ел такое мясо.

– Где?

– У урусов[27], у других народов, особенно еще в одной стране, называемой Америка. Там этот зверь много крупнее, а также значительно и опаснее, чем у вас.

Когда мы зажигали сильный, грубый и только чуть-чуть ферментированный табак из Келекова, снизу донесся громкий разговор. Староста вышел посмотреть, что там происходит, и, поскольку он не закрыл дверь, мы могли слышать каждое слово.

– Кто это? – задал он вопрос.

– Чего он хочет? – спросил кто-то по-английски.

– Он спрашивает, кто ты? – отвечал третий, тоже по-английски.

– Как по-курдски «я»?

– Бен.

– Хорошо! Бен! – ответил немедля тот хозяину.

– Бен? – спросил он. – Как твое имя?

– Что он хочет? – спросил тот же самый громыхающий голос, который был мне настолько знаком, что я от удивления вскочил на ноги.

– Он спрашивает, как вас зовут!

– Сэр Дэвид Линдсей! – закричал он, задрав голову.

В следующий момент я уже был внизу, рядом с ним, в коридоре. Да, вот он стоял передо мной, освещенный пламенем очага. Высокий серый цилиндр, вытянутый череп, широкий рот, голая сухая шея, широкий воротничок, в серую клетку галстук, в серую клетку гамаши, в такую же серую клетку брюки и жилет и такой же сюртук, а также серые от пыли сапоги. В правой руке у него была знаменитая кирка для осквернения остатков древности.

– Мистер Линдсей? – закричал я.

– Well, а-а, кто есть это? О! Это вы?

Он широко распахнул глаза и еще больше рот и уставился на меня ошарашенно, как на человека, воскресшего из мертвых.

– Как это вы здесь, в Спандаре, сэр? – спросил я, не менее удивленный, чем и он.

– Я? На коне!

– Естественно! Но что вы здесь ищете?

– Я? О-о! Гм! Вас и Fowling bulls[28]!

– Меня?

– Да! Буду рассказать! Но прежде ссориться!

– С кем?

– С мэром, сельским бургомистром, – ужасный человек!

– Почему?

– Хотят не иметь англичан, хотят иметь арабов! Где этот?

– Он здесь, – отвечал я, указывая на старосту, между тем уже подошедшего к нам.

– Ему ссориться, ругать! – велел Линдсей рядом стоящему переводчику. – Делай quarve[29]! Делай scold[30], громко, много!

– Разрешите, сэр, я возьму это в свои руки, – сказал я. – Оба араба, по поводу которых вы так злитесь, не помешают вам. Они ваши лучшие друзья.

– Ага! Где есть?

– Один из них я, а другой – Мохаммед Эмин.

– Мох… Ага! Эмин… Ага! Где есть?

– Вверху! Идемте наверх!

– Well! Да! О-о, необычайно, immense[31], непонятно!

Я без церемоний протолкнул англичанина по узкой лестнице вверх и не пропустил туда ни переводчика, ни арнаутов, хотя они хотели пройти вслед. Появление длинной фигуры в клетчатом одеянии вызвало у курдских дам немалый ужас: они ретировались в отдаленный угол комнаты. Только Мохаммед Эмин, обычно серьезный человек, громко засмеялся, увидев темный кратер, образованный открытым ртом англичанина.

– Ого! Добрый день, сэр, мистер Мохаммед! Как дела? Как вы здесь оказались?

– Машалла![32] Откуда вы, инглис[33]? – спросил Мохаммед.

– Ты знаешь его? – спросил меня хозяин дома.

– Знаю. Он тот самый чужестранец, что послал впереди себя хаваса, чтобы остаться у тебя. Он мой друг. Ты уже нашел для него жилище?

– Если он твой друг, он должен остаться в моем доме, – ответил староста.

– У тебя есть помещения для стольких людей?

– Для желанных гостей места всегда предостаточно. Пускай он располагается за столом и вкусит пищи!

– Садитесь, сэр, – сказал я Линдсею, – и расскажите нам, что навело вас на мысль покинуть пастбища хаддединов и приехать в Спандаре.

– Хорошо! Но сперва надо позаботиться о слугах и лошадях.

– Слуги сами позаботятся о себе, для чего же они здесь.

– А лошади?

– Ими займутся слуги. Итак, мистер?

– Было tedious! Ужасно скучно!

– Вы не копали?

– Много, очень много.

– И нашли?

– Nothing, ничего, совершенно. Ужаснейше!

– И что еще?

– Тоска, страшная тоска!

– О чем?

– О вас, сэр!

Я засмеялся.

– Надо же, кто-то тосковал обо мне!

– Хорошо, очень хорошо, да! Fowling bulls! Не находить, вы не здесь – я прочь.

– Но, сэр, мы ведь решили, вы должны были остаться там до нашего возвращения.

– Нет терпения, не выдержать!

– Было же достаточно занятий!

– С арабами? Тьфу! Меня не понимать!

– У вас был толмач!

– Прочь, ушел, удрал.

– Ага! Грек убежал? Он же был ранен!

– Дыра в ноге снова зарос, негодяй рано утро прочь!

– Тогда и правда вы не могли удовлетворительно объясняться. А как вы нашли меня?

– Узнал, вы хотели в Амадию. Пошел в Мосул. Консул дать паспорт, губернатор подписать паспорт, дать вместе толмача и хаваса. Шел в Дохук.

– В Дохук? Зачем таким путем?

– Быть война с людьми дьявола, не мог проходить. Из Дохука в Дулию, из Дулии в Мангайш. Потом сюда! Вас найти. Очень хорошо, роскошно!

– И теперь?

– Остаться вместе, испытать приключения, копать! Клуб путешественников-археологов, Лондон, да!

– Хорошо, мистер Линдсей, но у нас сейчас другие дела.

– Что?

– Вы ведь знаете причину, по которой мы едем в Амадию!

– Знаю ее. Хорошая причина, смелая причина, приключение! Мистера Амада эль-Гандура достать. Я при этом!

– Я думаю, вы нам не особо пригодитесь.

– Нет?! Почему?

– Вы же говорите лишь по-английски.

– Иметь толмач!

– Вы его тоже хотите посвятить в тайну? Или вы уже проболтали?

– Ни слова.

– Это хорошо, сэр, иначе мы были бы в крайней опасности. Я должен вам открыто признаться, я желал видеть вас позднее.

– Вы? Меня? Well! Прочь! Думал, вы друг мой! Так нет, следовательно, прочь! Поеду в… в… в…

– В ад, иначе просто некуда! Само собой разумеется. Но вы слишком заметны!

– Что же мне делать?

– М-да, крайне неприятное дельце! Отослать назад я вас не могу, здесь оставить – тоже нет, значит, я должен вас взять с собой, и в самом деле, по-другому не получается!

– Хорошо, очень хорошо!

– Но вы должны быть похожи на нас.

– Похожи? Хорошо, буду это!

– Вы прогоните своих толмача и хаваса.

– Должны прочь, к черту, да.

– Эту одежду снять!

– Снять? Ага! Куда?

– Прочь, совсем прочь. Вы должны одеться как турок или курд.

Он глянул на меня с ужасом, совсем как если бы я потребовал от него приняться пожирать самого себя. Впрочем, положение его рта было вполне пригодно для такого действа.

– Как турок? Как курд? Ужасно!

– Иначе не пойдет!

– Что надеть?

– Турецкие шаровары или черно-красные курдские штаны.

– Черно-красные! Ага, хорошо, очень ладно! В черно-красную клетку!

– Как вам угодно. Так как вы одеваетесь? Как турок или как курд?

– Курд.

– Тогда вы должны быть в черно-красном. Это курдские любимые цвета. Значит, курдские штаны, жилет, рубашка поверх штанов.

– Черно-красная?

– Да.

– В клетку?

– Ради бога! От шеи прямо до щиколоток. Дальше сюртук или пальто сверху.

– Черно-красный?

– Да.

– В клетку?

– Естественно! Дальше тюрбан, очень крупный, огромный, такой, какой носят благородные курды.

– Черно-красный?

– Да.

– В клетку?

– Ради бога! Дальше пояс, носки, башмаки, оружие.

– Черно-красные?

– Ничего не имею против!

– И в клетку?

– Вы можете себе хоть все лицо покрасить в черно-красную клетку.

– Где купить эти вещи?

– Тут я сам в растерянности. Базар мы найдем лишь в Амадии. Может, здесь есть торговец, все-таки Спандаре большое село. И у вас много денег, не так ли?

– Много, очень много. Надо все оплатить?

– Сейчас спрошу. – Я повернулся к начальнику: – Есть ли здесь портной?

– Нет.

– Тогда не найдется ли человек, который может сейчас поскакать в Амадию и достать для этого чужестранца платье?

– Да, но базар откроется лишь утром и платье прибудет слишком поздно.

– А есть ли человек, который бы одолжил нам платье до приезда в Амадию?

– Ты мой гость, у меня есть новый шерстяной костюм, я тебе его охотно одолжу.

– А тюрбан?

– Здесь нет никого, у кого были бы два тюрбана, но шапку ты можешь достать легко.

– Что за шапка?

– Я дам тебе кулик – шапку из козьего войлока, она ему подойдет.

– Какой у нее цвет?

– Она красная с черными краями.

– Тогда я тебя прошу достать все это до завтрашнего утра. Ты дашь нам человека, его услуги мы оплатим, а костюм мы ему возвратим в Амадии. Но я хотел бы, чтобы об этом не говорили!

– Мы оба будем молчать, и я, и мой посланец!

Принесли ужин для англичанина – то, что мы не доели; остаткам, правда, был придан новый вид. Англичанин, как оказалось, был настолько голоден и ел с таким аппетитом, что мы не успели заметить, как между его длинными, широкими, желтыми, блестящими зубами исчезла большая часть блюд. Я с удовлетворением увидел, что ему подали и то маленькое жаркое, принятое мною за голубей. Англичанин не оставил на тарелке ни малейшей косточки, съел все. Потом, между прочим, ему еще подали деревянную, изящно сделанную тарелку, где лежало милое блюдо, имевшее форму бифштекса и испускавшее такое благовоние, что у меня самого снова разгорелся аппетит, хотя я уже довольно обильно поужинал против моей обычной привычки. Я был бы не я, если бы не поинтересовался, что это такое.

– Сидна, что это за красивое блюдо? – спросил я женщину, обслуживающую англичанина.

– Это чекирдже – саранча.

– Как это готовят?

– Саранчу жарят, размельчают и кладут в землю до появления запаха. После этого я жарю это тесто в оливковом масле.

Тоже недурно! Я задумал непременно донести этот крайне важный рецепт до моего доброго мистера Fowling bulls.

В то время, когда он еще ел, я сошел вниз, чтобы посмотреть на лошадей. Они были в хорошем состоянии. Около них стояли Халеф, драгоман[34], болюк-эмини и арнаут, оживленно споря, спор они, правда, тут же оборвали при моем появлении.

– В чем дело, Халеф? – спросил я.

Он указал на арнаута.

– Этот человек позорит твое имя, сиди. Он грозил убить тебя и меня за то, что я по твоему приказу бросил его на землю.

– Пусть он болтает! Сделать он ничего не сделает.

Тут арнаут положил руку на пистолет и закричал:

– Заткнись, парень! Или ты хочешь встретиться со своим слугой в джехенне уже сегодня?

– Успокойся, пес! Ты просто слеп! – отвечал я ему по-албански. – Разве ты не видишь опасности, которой себя подвергаешь?

– Какой? – спросил он озадаченно.

– Эти пистолеты плохо стреляют! – Я указал на его оружие.

– Почему?

– Потому что я лучше стреляю! – Одновременно в моей руке появился револьвер, направленный на арнаута.

Я был достаточно знаком с жестокостью этих арнаутских солдат, чтобы самому легкомысленно относиться даже к такому простому случаю. Арнаут не ставит жизнь другого человека ни в грош. Он спокойно укладывает человека из-за глотка воды и склоняет затем с тем же спокойствием собственную голову под топор палача. Мы оскорбили этого хаваса, значит, он способен на выстрел. Тем не менее он отнял руку от пистолета и удивленно спросил:

– Ты говоришь на албанском?

– Как слышишь.

– Ты албанец?

– Нет.

– Кто же еще?

– Я немец, но умею разговаривать с такими, как ты.

– Ты только немец? Не маджар, не рус, не серб, не туркчин? Катись к дьяволу!

Он молниеносно поднял пистолет и спустил курок. Не следи я за стволом его оружия, эта пуля прошила бы мою голову, но я пригнулся, и пуля просвистела мимо. Прежде чем он смог выстрелить во второй раз, я подсек его и прижал руки к телу.

– Мне его застрелить, сиди? – спросил Халеф.

– Нет. Вяжите его.

Чтобы завести ему руки назад, мне нужно было на миг их отпустить. Это он и использовал, вырвался и рванул в сторону. В следующий момент он исчез между деревьями, разделяющими дома. Все, кто был рядом, поспешили вслед, но скоро вернулись ни с чем. Выстрел же привлек внимание остальных.

– Кто стрелял, сэр? – спросил Линдсей.

– Ваш хавас.

– В кого?

– В меня.

– O-o! Ужас! Почему?

– Из мести.

– Настоящий арнаут! Он попал?

– Нет.

– Его застрелят, сэр, тотчас же!

– Он убежал.

– Well! Пусть бежит! Нет вреда!

В этом он был, по меньшей мере, прав. Арнаут в меня не попал, зачем же жаждать крови? Назад он наверняка не вернется, и коварного нападения также, очевидно, не следовало опасаться. Теперь англичанину не нужен был ни драгоман, ни арнаут, ведь он меня нашел, поэтому первому заплатили за службу и отпустили с указанием, что он может покинуть завтра утром Спандаре и вернуться в Мосул.

Оставшееся вечернее время мы провели в живой беседе с курдами, закончившейся танцем. Его специально устроили для нас. Во дворе четырехугольной формы, окруженном низкой крышей, собрались все присутствовавшие мужчины. Здесь они лежали, сидели на корточках, а то и стояли, опустившись на колени, в живописных позах, в то время как примерно два десятка женщин собирались во дворе для танца.

Они образовали двойной круг, в середине стоял один танцор, размахивающий копьем. Оркестр состоял из флейты, какого-то подобия скрипки и двух тамбуринов. Танцор дал знак, что можно начинать, громким криком. Его искусство танцевать состояло из разнообразнейших движений рук и ног, которые он делал, не сдвигаясь с места.

Женский круг подражал его движениям. Я не заметил, что в основу этого танца положили какую-то мысль или идею, тем не менее, эти женщины, двигающиеся при неясном факельном освещении, с их угловатыми тюрбанными шапками, с которых падали вниз длинные, через спину завязанные паранджи, представляли собою любопытное зрелище.

По окончании этого простого танца мужчины выразили свое удовольствие громким бормотанием, я же вытащил браслет и вызвал к себе наверх дочь начальника, прислуживавшую мне при еде и находившуюся сейчас среди танцовщиц. Браслет был из желтых стеклышек и почти неотличим от дымчатого, полупрозрачного янтаря, который на Востоке так редок, любим и дорог. У немецкого ювелира я заплатил бы за него от 50 до 70 пфеннигов, здесь же я мог доставить человеку радость, которую оценят гораздо дороже.

Девушка подошла ближе. Все мужчины слышали, что я захотел ее увидеть, и знали – речь идет о вознаграждении. Я должен был постараться не посрамить своих воспитателей, обучавших меня восточной вежливости.

– О, подойди, ты, любимейшая из дочерей курдов-мисури! На твоих щеках сверкает отблеск зари, твой лик так же мил, как и сумбула, чашечка гиацинта. Твои длинные кудри благоухают, как аромат цветов, а твой голос звучит как пение соловья. Ты дитя гостеприимного радушия, дочь героя и станешь невестой мудрого курда и смелого воина. Твои руки и ноги обрадовали меня так же, как капля воды, приносящая утешение жаждущему. Возьми этот браслет и вспоминай меня, когда будешь его надевать!

Она покраснела от радости и смущения и не знала, что отвечать.

– Я принадлежу тебе, о повелитель! – шепнула наконец она одними губами.

Это распространенное приветствие курдских женщин и девушек по отношению к благородному мужчине. Староста был так обрадован тем, что его дочь наградили, что он даже забыл о восточной сдержанности и потребовал дать ему подарок, чтобы его получше рассмотреть.

– О как чудесно, как дорого! – воскликнул он и дал посмотреть браслет другим.

Браслет пошел по рукам.

– Это янтарь, такой отличный, роскошный янтарь, какой и султан не носит на своей трубке! Моя дочь, твой отец не может сделать тебе такие подарки к свадьбе, какие тебе дал этот эмир. Его рот испускает мудрость, с волос его бороды сочится доброта. Спроси его, разрешит ли он тебе его поблагодарить, как дочь благодарит своего отца?

Она покраснела еще больше, чем прежде, тем не менее, спросила:

– Ты мне позволишь, господин?

– Позволяю.

Я сидел на полу, поэтому она ко мне наклонилась и поцеловала меня в губы и в обе щеки. После этого она спешно ушла. Я не удивился такому способу выражения благодарности, поскольку хорошо знал, что курдским девушкам разрешено приветствовать поцелуем даже просто знакомых.

По отношению же к вышестоящему такое поведение могло быть расценено как оскорбление. Поэтому, собственно, я удвоил мою доброту, позволив этот поцелуй. Это тут же отметил и староста.

– Эмир, твоя милость озаряет наш дом, как свет солнца согревает землю. Ты щедро наградил мою дочь, чтобы она тебя вспоминала, так позволь, чтобы и я одарил тебя, чтобы ты не забыл Спандаре.

Он склонился над краем крыши и выкрикнул во двор слово «доян», то есть «сокол». Сразу раздался радостный лай, открыли какую-то дверь, и я заметил, что стоящие внизу освобождали дорогу какому-то псу, чтобы он смог по лестнице добраться к нам наверх. Миг спустя пес уже ласкался со старостой. Это была одна из тех самых ценных, желто-серых и необычайно больших и сильных борзых, которых в Индии, Персии, Туркестане и вплоть до Сибири называют слюги. Курды именуют эту редкую породу тази. Она настигает самую быструю газель, нагоняет порой даже дикого осла и джигеттая – кулана, мчащегося со скоростью ветра, не боится ни пантеры, ни медведя. Я должен сознаться, вид этого зверя восхитил меня безмерно. Он как пес был так же драгоценен, как мой вороной заслуживал этой оценки, будучи лошадью.

– Эмир, – сказал мне начальник, – собаки курдов-мисури знамениты далеко за пределами наших гор. Я воспитал несколько псов, которыми гордился, но ни один не сравнится с этим. Он твой!

– Староста, этот дар настолько ценен, что я не могу его принять, – отвечал я ему.

– Ты хочешь меня обидеть? – спросил он меня мрачно.

– Нет, этого я не хочу, – отступил я, – я желал только сказать, что твоя доброта больше моей. Позволь мне тогда принять пса, но разреши мне также дать тебе эту флягу!

– Что это? Персидское благовоние?

– Нет, я ее купил возле бейталлы[35] в священном городе Мекке, и в ней вода из колодца Земзем.

Я снял ее с шеи и передал ему. Он был так поражен, что не смог даже взять ее. Я положил ее ему на колени.

– О, эмир, что ты делаешь! – выдохнул он наконец. – Ты принес в мой дом самый великий дар, какой Аллах только дал земле. Ты серьезно мне ее даришь?

– Бери ее, я охотно дарю ее тебе!

– Да будь благословенна твоя рука, и да пребывает постоянно счастье на твоей тропе. Подойдите сюда, люди, и дотроньтесь до фляги, чтобы доброта великого эмира смогла и вас осчастливить.

Фляга пошла по рукам. Большей радости и быть не могло. Когда восторги начальника улеглись, он обернулся ко мне:

– Господин, теперь этот пес твой, плюнь ему три раза в рот и возьми его сегодня под свою одежду, когда пойдешь спать, тогда он тебя никогда не покинет!

Англичанин все это наблюдал, не совсем понимая происходящее. Он спросил меня:

– Земзем раздарил, мистер?

– Да.

– И правильно! Вода есть вода!

– А знаете, что я за это получил? Эту собаку!

– Как? Что? Невозможно!

– Почему нет?

– Слишком драгоценна. Знать собаки! Этот стоит пятьдесят фунтов стерлингов.

– Еще больше. Тем не менее он принадлежит мне.

– Почему?

– Потому что я подарил дочери местного начальника браслет.

– Ужасный парень! Колоссальное счастье! Сперва лошадь от Мохаммеда Эмина, совсем не заплатить, а теперь борзая! Я несчастен напротив. Ни одного крылатого быка не нашел. Ужасно!

Мохаммед тоже восторгался псом, и я даже думаю, что он немного завидовал мне. Да, нужно сознаться, мне везло. Незадолго до того, как идти спать, я отправился проведать лошадей. Там меня нашел староста.

– Эмир, – сказал он негромко, – можно я спрошу?

– Говори.

– Ты едешь в Амадию?

– Да.

– И еще дальше?

– Пока не знаю.

– Здесь кроется какая-то тайна?

– Ты так думаешь?

– Я предполагаю.

– Почему?

– С тобою араб, он не совсем осторожен. Он откинул рукав своего одеяния, и я увидел татуировку на его руке. Он враг курдов и враг мутасаррыфа, он из хаддединов. Я не ошибся?

– Он враг мутасаррыфа, но не курдов.

Этот человек был честен, я не мог лгать ему. Во всяком случае, будет лучше довериться ему, чем сказать неправду, которой он не поверит.

– Арабы – постоянные враги курдов, но он твой друг и мой гость, я не выдам его. Я знаю, что ему надо в Амадии!

– Скажи что?

– Много дней тому назад воины мутасаррыфа проводили здесь пленного араба. Они останавливались у меня. Это был сын шейха хаддединов, он должен содержаться под стражей в Амадии. Он был похож на твоего спутника, как сын на отца.

– Такое часто случается, разные люди бывают необычайно схожи.

– Я знаю это и не хочу выспрашивать у тебя твою тайну, только одно хочу сказать: будешь возвращаться из Амадии, останавливайся у меня, днем или ночью, тайно или открыто. Я приму тебя даже с тем молодым арабом, о котором я говорил.

– Спасибо тебе!

– Ты не должен благодарить. Ты дал мне воду священного Земзема. Я защищу тебя в любой беде и опасности. Если же твоя дорога проляжет в другом направлении, ты должен исполнить одну мою просьбу. В долине Бервари лежит замок Гумри. Там живет сын знаменитого Абд эль-Суммит-бея. Одна из моих дочерей – его жена. Передай им мой привет. Я дам тебе один знак, по которому они узнают, что ты мой друг.

– Я сделаю это.

– Поведай ему любую свою сердечную просьбу, они охотно ее исполнят, ибо ни один добрый и честный курд не любит турок и мосульского мутасаррыфа.

Он вошел в дом. Я знал, чего добивался этот честный человек. Он догадался, что мы намереваемся сделать, и хотел оказаться мне полезным. Теперь я пошел спать, взяв с собой борзую. Проснувшись на другое утро, мы узнали, что драгоман англичанина уже покинул Спандаре. Он пошел дорогой на Бебози.

Я спал с Мохаммедом Эмином в одних покоях, англичанин же получил другую комнату. Утром, когда он к нам вошел, то был встречен звонким хохотом. Трудно себе представить тот вид, который был у доброго мистера Линдсея. С шеи до ног он был полностью одет в черные и красные цвета, правда, не полностью в клетку, а на высокой и острой голове сидела курдская шапка, как перевернутый мешок из-под кофе, с нее свисали длинные ленты, как щупальца осьминога.

– Доброе утро! Почему смеяться? – серьезно спросил он.

– От вашего чрезвычайно забавного вида, сэр.

– Это радует меня!

– Что у вас под мышкой?

– Здесь? Хм! Пакет, я думаю!

– Это и я вижу. Я имею в виду, что в нем?

– Моя шляпная коробка.

– А!

– Туда я положил шляпу, гамаши и сапоги.

– Все это вы можете оставить здесь!

– Здесь? Почему?

– Вы хотите тащить с собой эти бесполезные пустяки?

– Бесполезные? Пустяки? Ужасно! Понадобятся они мне все-таки опять!

– Но не сразу, наверное.

– Мы вернемся сюда?

– Вряд ли.

– Ну вот! Коробка едет со мной! Само собой!

Широкое одеяние болталось на его тощем теле, как старое полотенце, повешенное на чучело. Но это его отнюдь не беспокоило. Он величественно занял место около меня и сказал победно:

– Теперь я курд!

– Настоящий и правоверный!

– Чудесно! Отлично! Роскошное приключение.

– Только одного еще недостает.

– Чего же?

– Вы не умеете говорить по-курдски.

– Может, научиться?

– Этого нельзя сделать так быстро, и, если вы не хотите нам навредить, вы вынуждены принять одно из двух возможных решений.

– Какие это решения?

– Или вы немы…

– Нем? Глух? Отвратительно! Не пойдет!

– Да, немы, даже глухонемы.

– Сэр, вы сошли с ума!

– Спасибо! Тем не менее или вы притворяетесь немым, или даете обет.

– Хорошо! Недурно! Буду дать обет! С какого времени он действует?

– Сразу же после того, как покинем Спандаре.

– Отлично! Согласен!

После утреннего кофе нас снабдили еще питанием на дорогу, и затем мы взобрались на своих коней, простившись со всеми домочадцами и со всеми собравшимися, кроме самого хозяина. Староста же заранее приказал седлать коня, чтобы проводить нас немного.

За Спандаре была очень тягостная дорога, ведущая нас к горам Тура-Гара. Нужно было иметь ноги серны, чтобы пройти по этой скалистой тропе, но нам удалось без особого затруднения добраться до вершин. Здесь староста остановил свою лошадь, достал из седельной сумки пакет и сказал:

– Возьми это и передай мужу моей дочери, если ты, конечно, доберешься в Гумри. Я обещал ей персидский платок, а ее мужу для его лошади уздечку, такую, как у курдов из Пир-Мани. Передаешь им эти вещи, и они узнают, что ты мой друг и брат, и примут тебя так же, как если б это был я. Но ради твоего же блага я желаю тем не менее, чтобы ты еще раз снова ко мне вернулся. – Он указал на следовавшего за нами всадника. – Этот человек возвратит мне костюм этого чужестранца. Ему ты можешь отдать пакет, если не сможешь поехать в Гумри. А теперь расстаемся! Алейкум салам ва рахмет алла! Да пребудут с тобою мир и милосердие!

Мы крепко обнялись. Он подал и другую руку и поехал обратно.

Глава 3

В КРЕПОСТИ

По долине, в которой было очень много дубов, так напоминавших мне мою родину, спешили мы навстречу нашей цели.

– Можно говорить? – тихо спросил меня Линдсей.

– Да. Ведь нас сейчас никто не слышит.

– А курд, следующий за нами?

– Не обращай на него внимания.

– Well! Деревня называется Спандаре?

– Да.

– Как вам там понравилось?

– Весьма и весьма. А вам, сэр?

– Роскошно! Хороший хозяин, добрая хозяйка, приличная еда, красивый танец, великолепный пес!

Произнося последние слова, он взглянул на бежавшую рядом с моей лошадью борзую. Из осторожности я привязал ее веревкой к стремени. Кстати, собака уже подружилась с лошадью и, казалось, уяснила четко, кто стал ее хозяином. Она внимательно поглядывала на меня снизу вверх своими большими, умными глазами.

– Да, – отвечал я. – Все было прекрасно, в особенности еда.

– Отлично! Даже голубь и бифштекс!

– Хм! Вы в самом деле полагаете, что это был голубь?

– Нет? Не голубь? Все равно это был голубь, я знаю!

– Не голубь!

– А что же?

– Это зверь, которого зоологи прозвали латинским именем Vespertilio murinus, или myotis[36]. Я не зоолог и не знаю латинского языка! Обычно этого «голубя» называют «летучая мышь».

– Летучая…

Он запнулся на этом слове и в ужасе раскрыл широко рот. Даже нос от этого пострадал – его кончик побелел.

– Да, это была летучая мышь. Вы съели летучую мышь.

Он остановил лошадь и уставился в небо. Наконец я услышал громкий щелчок: рот снова закрылся, и мне стало ясно, что к англичанину вернулась способность облекать свои мысли в слова.

– …мышь!

Этим маленьким словом он завершил начатое словосочетание. Затем он наклонился ко мне, свесившись с лошади, и схватил меня за локоть.

– Сэр!

– Что?

– Не забывайте о почтении, должном оказываться каждому джентльмену!

– Я был недостаточно почтителен к вам?

– И весьма, скажу я вам!

– Насколько?

– Как можете вы утверждать, что сэр Дэвид ест летучих мышей!

– Летучих мышей? Я говорил лишь об одной.

– Все равно! Одна или несколько, это все равно оскорбление. Я требую удовлетворения, сатисфакции! Well!

– Считайте, она у вас уже есть!

– У меня? Как это?

– Вы получите сатисфакцию, которая вас полностью удовлетворит.

– Какую? Не знаю никакой.

– Я тоже ел летучую мышь, как и Мохаммед Эмин.

– Тоже? Вы и он? A-a!

– Да, я также принял ее за голубя. Когда же я поинтересовался, мне сказали, что это была летучая мышь.

– У летучей мыши же есть кожица.

– Срезали.

– Значит, все это на самом деле правда?

– На самом деле.

– Не шутка, не розыгрыш?

– Всерьез.

– Ужас! О-о! Получу колики, холеру, тиф! О-о!

Он скривил такую мину, что ему нельзя было не посочувствовать.

– Вам плохо, сэр?

– Очень! Yes!

– Могу я помочь?

– Чем же?

– Гомеопатическим средством.

– У вас оно есть? Мне становится действительно дурно!

– Какое средство?

– Симилиа симилибус.

– Опять зоология, латынь?

– Да, латынь: подобное подобным. А по зоологически это саранча.

– Что?

– Да, саранча.

– Против дурноты? Мне нужно ее съесть?

– Вы не должны ее есть, вы ее уже съели.

– Я ее уже… Я?

– Да.

– Глупости! Невозможно! Когда?

– Вчера вечером.

– A-a! Объяснитесь!

– Вы сказали, что бифштекс оказался очень хорошим.

– Очень! Невероятно хорошим! Well!

– Это был не бифштекс.

– Не бифштекс? Я англичанин! Был бифштекс!

– Не было! Я спрашивал!

– А что же было?

– Поджаренная в оливковом масле саранча. Мы называем этих деликатесных прыгунов соломенными лошадьми.

– Соломенными…

Снова, как и прежде, слово застряло у него в горле, но в этот раз он совладал с собой и крепко сжал губы.

– …лошадьми!

– Да, вы ели соломенных лошадей.

– A-a! Ужасно! Но я их не распробовал!

– Разве вы знаете, как они выглядят?

Он сделал руками и ногами движение, как будто хотел повернуться на лошади вокруг собственной оси.

– Нет, никогда не видел.

– Я уверяю вас, это была действительно саранча. Ее жарят и растирают, потом кладут в землю до получения ею особого вкуса, как говорят французы haut gout[37], и тушат в оливковом масле. Я попросил уже этот рецепт у жены старосты и точно знаю, что говорю.

– Ужас! У меня ведь будут желудочные колики!..

– Вы удовлетворены моей сатисфакцией?

– И вы тоже ели кузнечиков?

– Нет.

– Нет? Почему нет?

– Мне их не подавали.

– Только мне?

– Только вам одному, наверное, это почетная награда вам, сэр!

– А вы знали?

– Сначала нет, но, когда вы ели, я спросил.

– Почему же вы не сказали мне сразу?

– Вы же наверняка что-нибудь такое сделали бы, что оскорбило бы нашего хозяина.

– Мистер, я протестую! Это же коварство! Злодейство! Злорадство! Подерусь с вами, буду боксировать или…

Он прервал речь, ибо раздался выстрел и пуля вырвала клочок ткани из моего тюрбана.

– Быстро на землю и спрячьтесь за лошадьми! – приказал я.

Одновременно я спрыгнул с коня. Спешил я не напрасно: раздался второй выстрел, и пуля просвистела прямо надо мной. Одним движением я отцепил поводок от ошейника собаки:

– Взять!

Пес издал короткий тявкающий звук, будто хотел сказать, что он меня понял, и стрелою помчался в кустарник.

Мы находились в ущелье, склоны которого густо поросли молодыми дубами. Даже пробираться сквозь них было опасно, можно было бы попасть под пули противника. Защитившись корпусами наших лошадей, мы прислушались.

– Машалла! Кто это может быть? – спросил Мохаммед Эмин.

– Арнаут, – ответил я.

Тут мы услышали крик и следом за ним – громкий, призывный лай собаки.

– Доян взял его, – сказал я спокойно, насколько это было возможно в этой ситуации. – Болюк-эмини, иди туда и приведи его к нам!

– Аллах-иль-Аллах! Эмир, я не пойду, их там может быть десять или даже сто, и тогда я пропал!

– …и твой осел остался бы сиротою. Ты трус. Следи за лошадьми. Пошли!

Нам не пришлось долго продираться сквозь чащу. Я не ошибся – то был арнаут. Собака не стояла рядом, а лежала на нем в таком положении, которое заставило меня поразиться необычайнейшему уму Дояна. Арнаут успел вытащить кинжал, чтобы защититься им от собаки, так что псу нужно было решить несколько жизненно важных задач. Поэтому он потянул его вниз и так уложил на правую руку, что арнаут не мог ею двигать. При этом Доян удерживал его за шею зубами, хоть и легко, но все же так, что арнаут при малейшем движении оказался бы на том свете.

Сначала я отобрал у трусливого арнаута кинжал, затем вынул из-за пояса пистолет, – второй, уже отстрелянный, валялся на земле: арнаут уронил его при нападении собаки.

– Назад!

Услышав команду, пес отпустил его. Тот поднялся и схватился непроизвольно за шею. Я сказал ему:

– Слушай, ты хотел нас убить! Может быть, мне тоже убить тебя?

– Сиди, прикажи, и я повешу его! – попросил Халеф.

– К счастью, он ни в кого не попал. Отпустите его!

– Эмир, – сказал Мохаммед, – он дикий зверь.

– Он уже выстрелил в меня, но у него не будет возможности это повторить. Проваливай, подлец!

В мгновение ока тот исчез между кустами. Пес моментально рванулся за ним, но я его удержал.

– Сиди, нам нужно идти за ним. Он арнаут, а потому опасен для нас всегда.

– Опасен? В Амадии, что ли? Если он туда отправится, я подам на него в суд.

У Мохаммеда и у англичанина нашлось много веских возражений, но я уже повернул к лошадям и взобрался на своего вороного. Пес бежал за мною без зова. Я заметил, что мне не нужно его привязывать. Впоследствии это неоднократно подтвердилось.

К полудню мы добрались до маленькой деревни под названием Бебади, выглядевшей весьма убого, населенной, как мне показалось, несторианами. Мы сделали там короткий привал, и нам пришлось приложить немало усилий, прежде чем мы получили в дополнение к нашей еде по глотку шербета.

Теперь перед нами лежала кеглеобразная гора, на ней и находилась Амадия. Мы скоро до нее добрались. По левую и правую руку от дороги мимо нас проплывали сады, которые были достаточно ухожены; но сама местность уже с самого начала нам не понравилась. Мы проследовали сквозь ворота, которые наверняка когда-то совсем развалились и теперь были кое-как починены. Здесь же стояло несколько оборванных арнаутов, следивших за тем, чтобы никто не напал на город. Один из них ухватил за уздечку моего коня, другой – коня хаддедина.

– Стоять! Кто вы? – спросил он меня.

Я указал на болюка-эмини.

– Ты что, не видишь, что вместе с нами солдат падишаха? Он даст тебе ответ.

– Я спросил не его, а тебя!

– Прочь, в сторону!

Я вздыбил лошадь, она сделала прыжок, и мужчина упал на землю. Мохаммед последовал моему примеру, и мы поскакали дальше. Вслед нам сыпали проклятиями арнауты, а башибузук вступил с ними в спор. Нам встретился человек в длинном кафтане и старом платке, обмотанном вокруг головы.

– Ты кто, человек?

– Господин, я ехуди, еврей. Жду твоих приказаний.

– Ты не знаешь, где живет мутеселлим[38], комендант?

– Знаю, господин.

– Тогда веди нас к его сералю[39].

Чем увереннее держишься с людьми на Востоке, тем дружественнее обхождение. Нас провели сквозь целый ряд переулков и базаров, которые произвели на меня впечатление полной заброшенности.

К этой важной пограничной крепости, как оказалось, власти относились очень небрежно. На улицах и в лавках не ощущалось жизни. Нам встречалось очень мало людей, а те, кого мы видели, имели удрученный, болезненный вид.

Сераль явно не заслуживал по своему виду такого названия, а скорее походил на подлаженные руины. Перед входом не было даже стражей. Мы спешились, передали наших лошадей догнавшим нас курду, Халефу и болюку-эмини. Еврей получил подарок. Мы вошли во дворец.

Пройдя по нескольким коридорам, мы наконец заметили человека, который, увидев нас, сменил свою размеренную походку на быстрый бег.

– Кто вы? Чего вам надо? – подбежав к нам, спросил он гневным голосом.

– Приятель, говори со мною иным тоном, иначе я тебе покажу, что такое вежливость. Ты кто такой?

– Я смотритель сераля.

– Можно мне встретиться и поговорить с мутеселлимом?

– Нет.

– Почему? Где он?

– Он выехал.

– Вы хотите мне сказать, что он дома и у него кейф!

– Кто ты такой, что можешь приказать ему, что можно, а чего нельзя делать?

– Никто. Но я хочу посоветовать тебе говорить правду.

– Ты позволяешь себе со мной так говорить? Ты, неверный, как ты смеешь входить в сераль коменданта с собакой?

Он был прав, рядом со мною действительно стояла борзая и наблюдала за нами, всем своим видом давая понять, что она ждет лишь моего кивка, чтобы броситься на турка.

– Поставь стражу у ворот, – ответил я ему, – тогда никто, кому не разрешено входить, не попадет в сераль. Так все-таки когда я могу поговорить с мутеселлимом?

– Ближе к концу дня.

– Хорошо, тогда скажи ему, что я приду к вечеру!

– А если комендант спросит, кто ты?

– Скажи, что я друг мосульского мутасаррыфа.

Он явно смутился.

Мы вышли из дворца, вскочили на лошадей и отправились искать себе какое-либо жилище. Собственно, это не составляло особого труда – как мы заметили, многие дома стояли пустыми, но я не намеревался тайно селиться в одном из заброшенных домов.

Когда мы, рассматривая здания, скакали по деревне, навстречу нам появилась огромная, устрашающая человеческая фигура. Его бархатная куртка и такие же штаны были украшены золотой вышивкой; его оружие было весьма внушительно; с его чубука, который он курил с очень большой уверенностью на ходу, свешивались, как я позже сосчитал, четырнадцать шерстяных кисточек. Он остановился возле меня и стал рассматривать моего вороного с важным видом знатока. Я также остановился и поздоровался:

– Салам.

– Алейкум! – ответил он и гордо кивнул.

– Я нездешний и не хочу говорить со всякими биркадни – простыми людьми, позволь мне лучше расспросить тебя, – сказал я с тем же гордым видом.

– По твоей речи видно, что ты эфенди. Я отвечу на твой вопрос.

– Кто ты?

– Я Селим-ага, командующий албанцами, защищающими эту знаменитую крепость.

– А я Кара бен Немси, протеже падишаха и посланник мутасаррыфа Мосула. Мне нужен дом в Амадии, чтобы несколько дней там пожить. Ты можешь указать хотя бы один?

Он с неохотой отдал мне воинские почести и сказал:

– Да освятит Аллах твое величие, эфенди! Ты большой господин и должен быть принят во дворце мутеселлима.

– Но хранитель дворца указал мне на дверь, и я…

– О Аллах, погуби это создание! – прервал он меня. – Я пойду и разорву его на кусочки.

Он закатил глаза и замахал обеими руками. Этот человек был, пожалуй, обычный брамарбас.

– Оставь этого человека! Он не удостоится чести видеть у себя гостей, которые принесли бы ему бакшиш!

– Бакшиш? – спросил храбрец. – Ты дашь бакшиш?

– У меня нет привычки скупиться.

– О, тогда я знаю дом, где ты можешь жить и раскуривать как шахиншах в Персии. Мне тебя проводить?

– Покажи мне этот дом!

Мы пошли за ним. Он провел нас по нескольким пустым переулкам вокруг базара, пока мы не очутились перед небольшим открытым местом.

– Это Мейдан юджеликюн! Верхняя площадь! – торжественно провозгласил он.

Может, у площади и были всевозможные качества, но величием она явно не могла похвастаться. Наверное, именно поэтому ей дали столь напыщенное имя. Стоя на этой площади, я ощущал себя в турецком городе – на этом мейдане слонялись кругом порядка двадцати бездомных паршивых собак. Увидев моего пса, они подняли яростный вой. Доян, как истинный паша, не обратил на него ровным счетом никакого внимания.

– А вот дом, который я имел в виду, – сообщил ага, показывая мне на здание, которое занимало целую сторону площади и выглядело совсем недурно. Спереди у него были несколько зарешеченных окон, по краю крыши стояли защитные перила, что являлось несомненным знаком роскоши в этой стране.

– Кто же живет в этом доме? – спросил я.

– Я сам, эфенди.

– А чей он?

– Мой.

– Ты его купил или снял?

– Ни то ни другое. Он принадлежал знаменитому Исмаил-паше и оставался без хозяина, пока я его не занял. Идем, я тебе все покажу.

Этот добрый и честный командующий арнаутов проникся, очевидно, большой симпатией к моему бакшишу. Но все же его предупредительность была мне весьма приятна и весьма своевременна. Мы спешились перед домом и вошли в него. В прихожей скрючилась старуха, она чистила лук, подбирая и жуя при этом падающие на пол кусочки. По ее виду я решил, что она прабабушка мутеселлима.

– Послушай, моя сладкая Мерсина, я привел мужчин, – почтительно заговорил с нею ага.

Из-за слез она нас совершенно не видела; к тому же она протерла «луковыми» руками глаза, и слезы посыпались еще больше.

– Мужчин? – переспросила она голосом, приглушенно исходящим из ее беззубого рта, как стуки полтергейста.

– Да, эти мужчины будут жить в доме…

Она с необычайной быстротой отбросила от себя лук и вскочила с пола.

– Жить? Здесь, в этом доме? Да в своем ли ты уме, Селим-ага?

– Да, моя милая Мерсина, они будут жить в этом доме, а ты будешь хозяйкой и будешь их обслуживать.

– Хозяйкой? Обслуживать? Аллах керим! Ты действительно сошел с ума! Разве я и так не работаю день и ночь, чтобы справиться лишь с одним тобой! Гони их прочь, немедленно! Я приказываю тебе!

По лицу аги было видно, что он немного смутился. Сладкая и милая Мерсина, похоже, держала все в доме в своих руках. И еще как!

– Тебе не придется больше работать день и ночь. Я найму им служанку.

– Служанку? – переспросила она.

Ее голос не был больше приглушенным, наоборот, стал визгливым и срывающимся, как будто ротик милой голубицы обернулся «клювом кларнета».

– Служанку? Небось молодую и симпатичную, э-э?

– Это зависит от мужчин, Мерсина.

Она уперла руки в бедра, что на Востоке имеет то же значение, что и на Западе, и глубоко вздохнула.

– От этих мужчин? Я все здесь решаю! Я приказываю! Здесь только я госпожа! Я здесь определяю, что будет и что не будет. И я приказываю тебе гнать прочь этих мужчин. Ты слышишь, Селим-ага? Прочь, и немедленно!

– Но это ведь совсем не мужчины, моя единственная Мерсина!

Мерсина, что по-арабски означает «миртовое дерево», снова протерла глаза и внимательно на нас посмотрела. Я же был несколько удивлен таким заявлением аги. Кем же, собственно, мы были, как не мужчинами?

– Нет, – повторил он, – это не мужчины, это эфенди, большие эфенди, они находятся под защитой падишаха.

– Какое мне дело до твоего падишаха! Здесь я падишахиня, султанша Валиде, и что я скажу, то и будет!

– Да послушай же! Они дадут очень хороший бакшиш.

Слово «бакшиш» на Востоке обладает чудесным действием. В данном случае это слово стало для нас спасительным. Мирта опустила руки, мягко улыбнулась, правда, улыбка эта немедленно сменилась издевательской усмешкой, и повернулась к мистеру Давиду Линдсею.

– Большой бакшиш? Это так?

Линдсей замотал головой и показал на меня.

– Что с ним? – спросила она меня, показывая на англичанина. – Он что, ненормальный?

– Нет, – ответил я ей. – Позволь нам, о душа этого дома, рассказать, кто мы такие! Этот человек, которого ты сейчас спросила, набожный паломник из Лондонистана. Он копает киркой, которую ты здесь видишь, в земле, чтобы подслушать язык умерших, и дал себе обет не говорить ни слова, пока он не получит на это разрешения.

– Праведник, святой и к тому же волшебник? – спросила она испуганно.

– Да. Я предостерегаю тебя – не оскорбляй его! Этот человек – предводитель одного большого народа далеко отсюда на Западе, а я – эмир воинов, которые почитают женщин и дают бакшиш. Ты султанша этого дома, позволь нам осмотреть его и решить, не сможем ли мы прожить в нем несколько дней.

– Эфенди, твоя речь благоухает розами и гвоздиками; твой рот мудрее и умнее, чем у этого Селима-аги, который постоянно забывает говорить то, что надо, а твои руки – как длани Аллаха, дарующего благословение. У тебя много слуг с собою?

– Нет, ведь наши руки достаточно сильны, чтобы защищаться самим. У нас только трое сопровождающих – слуга, хавас мосульского мутасаррыфа и курд, который уже сегодня покинет Амадию.

– Тогда добро пожаловать! Осмотрите мой дом и мой сад, и, если вам у меня понравится, мои глаза будут бдеть и светить над вами!

Она заново протерла свои «бдящие» и «светящие» и собрала лук с пола, чтобы освободить для нас дорогу в дом. Арнаутский храбрец, похоже, был весьма доволен таким исходом дела. Сначала он провел нас в комнату, в которой жил сам. Она была весьма большой, и мебель в ней заменял единственный старый ковер, использующийся как диван, кровать и стол. На стенах этой комнаты висели оружие и табачные трубки. На полу стояла бутылка, около нее было видно несколько пустых яичных скорлупок.

– Еще раз добро пожаловать, мой господин!

Он поклонился, поднял с пола бутылку и дал каждому из нас по скорлупе. После этого он что-то налил в них. Это была ракия. Мы выпили по нескольку скорлупок, он же приставил бутылку ко рту и не отнял ее, пока не убедился, что все зелье из сосуда протекло в его желудок. После этого он взял у нас из рук скорлупки и, выдув из них оставшиеся на дне капельки, положил их снова на пол.

– Мое собственное изобретение! – гордо произнес он. – Вы не удивляетесь, что у меня нет стаканов?

– Ты, очевидно, предпочел всем стаканам это чудное изобретение, – высказал я догадку.

– Я их предпочитаю потому, что у меня просто нет стаканов. Я албанский ага и ежемесячно должен получать жалованье 330 пиастров, но вот уже одиннадцать месяцев жду этих денег. Аллах керим, султану, видимо, они самому нужны!

Теперь мне стало понятно, почему он так бурно отреагировал на слово «бакшиш».

Ага провел нас по дому. Он был достаточно просторным и добротным, но уже приходил в упадок. Мы выбрали себе четыре комнаты: по одной на каждого из нас и одну для Халефа и башибузука. Цена за жилье была незначительной, всего пять пиастров, то есть примерно по марке за комнату в неделю. Во дворе был сарай, который мы также сняли для наших лошадей. Он тоже стоил марку в неделю.

– Вы хотите осмотреть сад? – спросил ага.

– Естественно! Он красив?

– Очень красив. Наверное, так же красив, как райский! Там ты увидишь всевозможные деревья и травы, названия которых я даже не знаю. Днем сад освещает солнце, а ночью сверкают над ним глаза звезд. Он очень красив! Пошли посмотрим!

Мне было забавно слушать его.

Сад был довольно убогий, составляя в окружности примерно сорок шагов. Я обнаружил в нем лишь искривленный кипарис и дикую яблоню. «Всевозможные травы» состояли всего лишь из дикой горчицы, разросшейся петрушки и нескольких убогих маргариток. Но наивеличайшим чудом этого сада были грядки с чахнувшими в трогательном единодушии луком, чесноком, кустом крыжовника, несколькими кустиками белены и увядшими фиалками.

– Красивый сад, не правда ли? – сказал ага, выпуская гигантское кольцо дыма.

– Очень красивый!

– И как он плодоносит!

– О да!

– И много красивых растений, не правда ли?

– Без числа!

– Ты знаешь, кто гулял по этому саду?

– Кто же?

– Красивейшая роза Курдистана. Ты никогда не слышал об Эсме-хан, с которой никто не может сравниться по красоте?

– Это она была женой Исмаил-паши, последнего наследника аббасидского[40] халифа?

– Ишь ты, знаешь! У нее был почетный титул «хан», как и у всех женщин этой сиятельной семьи. Его, то есть Исмаил-пашу, обложил Инджу Байракдар Мохаммед-паша. Он взорвал стены замка и взял его приступом. Потом Исмаила и Эсме-хан отвезли в качестве пленников в Багдад… Здесь же, в этом доме, она жила и благоухала. Эмир, мне очень хотелось бы еще раз увидеть ее здесь!

– Это она посадила эту петрушку и чеснок?

– Нет, – серьезно ответил он, – это сделала Мерсина, моя домоправительница.

– Тогда возблагодарим Аллаха, что вместо Эсме-хан у тебя есть эта сладкая Мерсина.

– Эфенди, порой она бывает очень ядовита!

– Не ропщи на это, Аллах ведь распределил дары по-разному. И то, что ты должен вдыхать аромат этой Мерсины, наверняка было записано в Книге.

– Именно так! Но скажи, может быть, ты арендуешь этот сад? Сколько ты за него требуешь?

– Если вы заплатите мне по десять пиастров за каждую неделю, можете вспоминать там Эсме-хан сколько вам заблагорассудится!

Я медлил с ответом. Сад примыкал к задней стене здания, где я заметил два ряда маленьких отверстий. Это выглядело как тюрьма.

– Я не думаю, что сниму этот сад.

– Почему?

– Мне не нравится эта стена.

– Стена? Отчего же, эфенди?

– Я недолюбливаю такое соседство, как тюрьма.

– О, люди, которые там сидят, тебе не помешают. Эти отверстия так высоки, что их невозможно достать. К тому же они очень маленькие.

– Это единственная тюрьма Амадии?

– Да. Другая развалилась. Мой унтер-офицер надзирает над пленниками.

– И ты утверждаешь, что они мне не помешают?

– Обещаю – ты ничего не увидишь и не услышишь.

– Хорошо, тогда я дам тебе десять пиастров. Значит, за неделю ты получишь от нас тридцать пять пиастров. Разреши за первую неделю заплатить сразу.

Лицо его расплылось в улыбке от удовольствия, когда я это предложил. Англичанин заметил, что я полез в карман, и затряс головой, вытащив свой собственный кошелек и подав его мне. Его явно не обременяла такая трата, поэтому я вытащил из кошелька три цехина и дал их аге.

– Вот, возьми! Остальное – бакшиш для тебя.

Это было вдвое больше по сравнению с тем, что он должен был получить. Повеселев, он произнес с глубоким почтением:

– Эмир, Коран говорит – кто дал вдвое больше, тому все это Аллах возместит во сто крат. Аллах твой должник, он тебя богато одарит.

– Нам нужны лишь ковры и трубки для наших комнат. Где я могу их одолжить, ага?

– Господин, если ты дашь еще две такие монеты, ты получишь все, что только пожелает твое сердце!

– Возьми деньги!

– Я уже спешу принести вам все необходимое.

Мы покинули сад. Во дворе стояла Мерсина, душа дворца. Ее руки были измазаны в саже. Она мешала указательным пальцем разогретое в миске масло.

– Эмир, тебе подошли наши комнаты? – справилась она.

Здесь до нее, видимо, дошло, что палец вовсе не заменяет ложку; она быстро его вытащила и осторожно облизала.

– Я сниму их, а также сарай и сад.

– Он уже все заплатил, – сказал довольный ага.

– Сколько? – спросила она.

– Тридцать пять пиастров за первую неделю.

О своем бакшише плут ничего не сказал. Значит, он и здесь был под башмаком у своей Мерсины! Я взял из кошелька еще один цехин и дал его ей.

– Вот возьми, жемчужина радушности! Это первый бакшиш для тебя. Если мы будем довольны тобой, то получишь еще больше.

Она поспешно схватила деньги и сунула их за пояс.

– Я благодарю тебя, о Господи! Я уж послежу за тем, чтобы ты чувствовал себя в моем доме так же вольготно, как на коленях праотца Ибрахима. Я вижу, что ты эмир храбрых воинов, которые чтят женщин и дают им бакшиш. Идите наверх, в ваши комнаты! Я сделаю жесткий рис – пиринч и хорошенько полью его растопленным маслом.

При этом, как бы забывшись, она вновь сунула палец в миску и по старой привычке стала мешать им масло. Ее предложение было крайне заманчиво, но… брр!

– Твоя доброта велика, – отвечал я, – правда, у нас нет времени ее оценить, мы должны сейчас же выйти прогуляться.

– Но ты хочешь, чтобы я приготовила кушанья, эмир?

– Ты ведь говорила, что тебе приходится денно и нощно работать, только чтобы угождать аге, поэтому мы не смеем тебе больше докучать. Кстати, нас часто будут приглашать к столу, ну а если этого не случится, мы закажем еду где-нибудь в трактире.

– Но ты ведь не откажешь мне в торжественном обеде!

– Ладно уж, тогда свари нам несколько яиц, ничего другого нам нельзя сегодня есть.

Пожалуй, это единственное блюдо, которое можно было без опаски вкушать из рук этой «нежной» Мерсины.

– Яйца? Хорошо, будут вам яйца, эмир, – торопливо отвечала она, – но, когда вы их съедите, оставьте скорлупки Селиму-аге, они нужны нам как бокалы, а этот человек был столь неосторожен, что разбил все скорлупки.

Мы зашли на короткое время в наши комнаты, где скоро появился ага с одеялом, коврами и трубками, которые он одолжил у торговцев. Они были новые и поэтому чистые, так что мы могли быть довольны. Позже возникла Мерсина с крышкой от старой деревянной коробки, что должно было означать поднос. Там лежали яйца, наш торжественный обед! Рядом покоились полусгоревшие лепешки и стояла знаменитая миска с маслом, окруженная несколькими яичными скорлупками, в которых лежала грязная соль, грубо помолотый перец и какой-то подозрительный порошок, похожий на тмин. Ножей или ложек для яиц, естественно, не было.

Это лукуллово пиршество, к которому мы пригласили и Мерсину, мы благополучно пережили, после чего она удалилась со своей посудой снова на кухню. Ага также приготовился уйти.

– Ты знаешь, господин, куда я сейчас направляюсь?

– Наверное, об этом я сейчас и сам услышу.

– К мутеселлиму. Он должен узнать, что за благородный эмир появился в нашей Амадии и как с ним обошелся смотритель дворца.

Ага стряхнул с бороды остатки топленого масла, которым наслаждался наедине с Мерсиной, придав себе, таким образом, должный вид, и отправился в путь. Теперь мы остались одни.

– Можно мне теперь говорить? – спросил Линдсей.

– Да, мистер.

– Надо покупать платье!

– Сейчас?

– Да.

– В красную клетку?

– Естественно!

– Тогда едем тотчас же на базар.

– Но я не смогу говорить! Покупать должны вы, сэр. Здесь деньги!

– Мы купим лишь платье?

– А что же еще?

– Немного посуды, она нам нужна. Мы сделали бы доброе дело, если бы подарили ее аге или домоправительнице. Дальше табак, кофе и другие вещи, без которых нам нельзя обойтись.

– Well! Оплачу все!

– Сперва мы воспользуемся вашим кошельком, а уж потом рассчитаемся друг с другом.

– Нет уж, я оплачу все! Договорились?

– Мне можно идти с вами? – спросил Мохаммед.

– Как хочешь. Но, я думаю, тебе лучше как можно меньше показываться на людях. В Спандаре тебя узнали как одного из хаддединов, мы не учли, что ты очень похож на своего сына, в чем меня тамошний староста уверял.

– Тогда я останусь!

Мы зажгли наши чубуки и пошли. Прихожая дома была наполнена дымом, а на кухне кашляла Мерсина. Заметив нас, она мгновенно вышла навстречу к нам.

– Где наши люди? – спросил я.

– Возле лошадей. Ты собираешься уходить?

– Мы собираемся на базар за покупками, не обращай на нас внимания, о хранительница кухни. У тебя убегает вода.

– Пусть убегает, господин. Далеко не убежит!

– Зачем ты варишь пищу в таком большом котле?

– Я варю ее для арестованных.

– A-a! Для тех, кто находится здесь, рядом?

– Да.

– Разве их столь много?

– Нет и двадцати.

– И все из Амадии?

– О нет. Есть несколько провинившихся арнаутских солдат, несколько халдеев, курдов, пара жителей Амадии и один араб.

– Откуда араб? Здесь же совсем нет арабов!

– Его привели из Мосула.

– Что за еду они получают?

– Хлебные лепешки, вот я их и пеку, а в полдень или позже, как мне будет удобно, вот эту горячую пищу.

– Из чего она состоит?

– Это мука, размешанная с водою.

– И кто же ее им приносит?

– Сама я. Сержант открывает мне отверстия в дверях. Ты был хоть раз в тюрьме внутри?

– Нет.

– Если ты захочешь ее посмотреть, только скажи мне.

– Тебе не разрешит сержант!

– Он мне разрешит, ведь я его госпожа.

– Ты?

– Я. Разве я не госпожа его аги?

– Это так! Я поразмыслю, приличествует ли сану эмира посещать тюрьму и тем, кто это разрешит, давать хороший бакшиш.

– Приличествует, господин, и даже очень. Может, ты и смилуешься над арестованными, чтобы им можно было бы покупать у меня кушанья и табак, чего они, к сожалению, не могут делать!

Меня весьма порадовали сведения, полученные здесь, но я соблюдал осторожность и не задавал более подробных вопросов, которыми легко возбудил бы подозрения. Мы позвали Халефа, болюка-эмини и курда из Спандаре, после чего отправились в путь.

Базары как вымерли. Насилу нашли мы маленькую кофейню, где нам подали напиток, очень напоминавший мне по вкусу жженые ячменные зерна. С трудом допив непонятную бурду и заново набив трубки, мы отправились к торговцу платьем. Владелец кофейни описал нам место, где мы легко можем найти все нам нужное. Сделку заключили при молчаливом согласии англичанина и к его явному удовлетворению. Ему досталось одеяние исключительно в красную и черную клетку, и причем за сравнительно низкую цену. Потом мы позаботились и об остальных покупках и отослали их со слугами домой. Курд получил в качестве подарка усыпанный жемчугом мешочек, набитый табаком, который он с гордостью тут же укрепил себе на пояс, чтобы этот признак достатка бросался всем в глаза.

Пройдясь вместе с англичанином по городу, я пришел к убеждению, что эту некогда столь важную пограничную крепость, которой турки и сегодня придавали немалое значение, можно легко захватить врасплох с несколькими сотнями предприимчивых курдов. Та кучка солдат, которых мы встретили, выглядели голодными и больными, а защитные сооружения находились в столь жутком состоянии, что вряд ли могли считаться таковыми.

Вернувшись домой, мы застали там агу, поджидавшего нас.

– Я должен привести тебя к мутеселлиму, – сказал он.

– Привести? – переспросил я, улыбнувшись.

– Нет, просто сопроводить. Я ему все рассказал, а этому смотрителю пригрозил, подержав кулак перед его носом. Аллах защитил его, иначе я мог бы просто убить его!

При этом он сжимал кулаки и вращал глазами.

– Что сказал комендант?

– Эмир, сказать правду?

– Я жду только этого!

– Он не обрадован вашим визитом.

– Вот как! Почему же?

– Он недолюбливает чужестранцев и поэтому вообще очень мало принимает гостей.

– Он отшельник?

– Отнюдь. Но он получает как комендант ежемесячно, наряду с бесплатной квартирой, 6780 пиастров и находится в том же положении, что и мы: уже одиннадцать месяцев дожидается жалованья и не знает, что ему есть и пить. Разве может он радоваться при всем при этом важным визитам?

– Я хочу повидаться с ним, а не обедать у него.

– Не пойдет, это просто невозможно. Он должен принять тебя согласно твоему званию, и поэтому он здешних… здешних…

Он смешался.

– Что – здешних?

– …Здешних евреев к себе позвал, чтобы одолжить у них пятьсот пиастров, необходимых для того, чтобы все купить, что нужно для твоего приема.

– И они дали?

– Аллах-иль-Аллах! У них у самих ничего не осталось, ведь им все уже пришлось ему отдать. Потом он взял в долг барана и еще много всякого такого. Это очень плохо, в особенности для меня!

– Отчего?

– Должен ли я ему дать в долг пятьсот пиастров или…

– Ну, или…

– Или тебя спросить, не…

– Ну, говори же, ага!

– …не богат ли ты. О, эмир, у меня самого не было бы ни одной пара, если бы ты мне сегодня ничего не дал! А из них Мерсина уже взяла себе тридцать пять пиастров!

Одолжить мутеселлиму пятьсот пиастров, чтобы он мог меня принять, – все равно что подарить. Это была приблизительно сотня марок. Нельзя сказать, что я был совсем без средств, благодаря деньгам, найденным на коне Абузейфа. Для нашей же цели благоволение мутеселлима было бы необычайно выгодно. Во всяком случае, я мог дать пятьсот пиастров, и столько же, я думаю, дал бы мистер Линдсей, который охотно потратится для такого приключения на столь ничтожную для него сумму. И я пошел в комнату англичанина, оставив агу ждать меня внизу.

Сэр Дэвид был как раз занят переодеванием. Его длинное лицо сияло от удовольствия.

– Мистер, как я выгляжу? – спросил он.

– Совсем курд!

– Well! Очень хорошо! Отлично! Но как мотать тюрбан?

– Дайте мне!

Он еще ни разу в своей жизни не держал тюрбанной ткани. Я усадил ему на сияющую главу шапку и искусно обмотал ее черно-красным полотнищем. Так я создал один из тех огромных тюрбанов, какие в этой стране носят только лишь вельможи и благородные мужчины. Такой головной убор часто имеет четыре фута в диаметре.

– А вот и курдский великий хан!

– Превосходно! Великолепно! Классное приключение! Амада эль-Гандура освободить! За все заплатить, все хорошо оплатить!

– Вы серьезно, сэр?

– Почему несерьезно?

– Впрочем, я знаю, что вы весьма зажиточны и умеете своевременно пустить в дело свое богатство.

Он глянул на меня быстро и испытующе и спросил:

– Нужны деньги?

– Да, – просто ответил я.

– Well! Вы получите их! Это для вас?

– Нет. Я надеюсь, что вам не придется узнать меня с этой стороны.

– Да, сэр! Тогда для кого?

– Для мутеселлима.

– A-a! Почему? Для чего?

– Этот человек очень беден. Султан уже одиннадцать месяцев не платит ему жалованье. И по этой причине он применял известную систему всех турецких чиновников и порядочно высосал соков из местного населения. Теперь ни у кого ничего нет, и никто не может, следовательно, ему дать в долг. Поэтому мой визит создал неловкую ситуацию. Он должен меня хлебосольно принять, но не обладает для этого нужными средствами. Поэтому он одолжил барана и всякое прочее и спрашивал меня тайком, не достаточно ли я богат, чтобы одолжить ему пятьсот пиастров. Конечно, это сделано чисто по-турецки, и на возврат не надо надеяться. Но поскольку нам важно заполучить в его лице союзника, я решил…

Он прервал меня жестом.

– Хорошо! Дадим ему банкноту в сотню фунтов!

– Этого слишком много, сэр! Это по курсу Константинополя составляло бы одиннадцать тысяч пиастров. Я хочу ему дать лишь пятьсот и вас прошу добавить столько же. Он остался бы этим доволен.

– Тысяча пиастров! Слишком мало! Подарил же я арабским шейхам шелковое платье! Хотелось бы его видеть. Пойдем вместе, я все заплачу.

– Мне это подходит.

– Тогда поставим в известность агу!

– А что мы будем делать?

– По дороге купим подарок, вложим деньги.

– Но не слишком много, сэр!

– Сколько? Пять тысяч пиастров?

– Пять тысяч – больше чем достаточно!

– Well! Значит, пять тысяч! Есть!

Я вернулся к Селиму-аге.

– Скажи коменданту, что я приду с одним из моих спутников.

– Когда?

– Скоро.

– Твое имя он уже знает. Какое еще имя я должен сообщить?

– Хаджи Линдсей-бей.

– Хорошо! А пиастры, эмир?

– Мы просим разрешения преподнести ему подарок.

– Тогда и он должен вам что-то подарить!

– Мы не бедны. У нас есть все, что нам нужно, и мы только порадуемся, если он нам ничего, кроме своей дружбы, не подарит. Скажи ему так!

Он ушел, утешенный и удовлетворенный.

Уже через пять минут мы с англичанином молча взирали на мир с лошадей; я строго-настрого запретил мистеру Линдсею произносить хотя бы слово. Халеф и болюк последовали за нами. Курда, как водится, мы уже отправили вместе с взятым в долг одеянием и множеством приветов в Спандаре. Мы проехались по базарам, купив расшитую материю к праздничному платью и симпатичный кошелек, куда англичанин положил двадцать золотых меджиди, каждая по сто пиастров. В таких случаях мой добрый мистер Линдсей никогда не скупился, это я уже узнал на опыте.

Наконец мы поскакали к дворцу коменданта. Перед ним стояли в почетном карауле около двухсот албанцев, предводительствуемые двумя мюльазимами под командой нашего храбреца. Он обнажил саблю и громко скомандовал:

– Построиться!

Они старались от всего сердца выполнить это требование, но, в конце концов, у них получилось что-то вроде змеистой линии, к концу переходящей в согнутый хвост.

– Музыка! Давай!

Три флейты начали дружно скулить, а турецкий барабан звучал как монотонный скрип кофемолки.

– Громче, сильней!

При этом добряк ага вертел глазами, музыканты не отставали, а мы, не прерывая этот высокохудожественный и крайне для нас лестный прием, подскакали к входу и спешились. Оба лейтенанта подъехали к нам и поддерживали нам стремя. Я сунул руку в карман и дал каждому по серебряной монете в десять пиастров. Они были явно удовлетворены и быстро засунули ее куда-то в свои одежды, не выказывая ни малейшего признака обиды за свою оскорбленную честь.

Турецкие офицеры низкого чина и сегодня, особенно в отдаленных гарнизонах, продолжают оставаться слугами своих начальников и уж так привыкли к этому, что даже не дожидаются приказов и позволяют, чтобы их рассматривали как слуг.

Я отдал аге материю и кошелек.

– Доложи о нас и передай коменданту подарки.

Он с достоинством пошел вперед. Мы следовали за ним. Под воротами стоял назардши – смотритель дворца, принявший нас совсем по-другому, нежели в первый раз. Он скрестил руки на груди, глубоко поклонился и покорно пробормотал:

– – Ваш слуга целует руку; мой господин кланяется вам!

Я прошагал мимо него не отвечая; Линдсей также сделал вид, что не заметил его. Должен сознаться, что мой мистер Крылатый Бык выглядел вполне достойно, несмотря на кричащие краски его костюма. Его одежда сидела на нем как влитая, а сознание того, что он англичанин, и к тому же богатый, придавало его фигуре уверенность, которая здесь была крайне уместна.

Несмотря на наше пренебрежение к своей персоне, смотритель вошел первым, взобравшись по лестнице, в помещение, похожее на приемную. Там расположились на убогих коврах чиновники коменданта, поднявшиеся, когда мы зашли, и почтительно приветствовавшие нас. Это были большей частью турки, среди них было и несколько курдов, производивших, по крайней мере что касается их внешнего облика, намного лучшее впечатление, чем турки. Около одного из окон стоял курд, в котором по виду сразу можно было узнать свободного жителя гор. С мрачной миной, всем своим видом высказывая нетерпение, он смотрел наружу.

Один из турок подошел ко мне.

– Ты эмир хаджи Кара бен Немси, которого ожидает мутеселлим?

– Я.

– А я баш киятиб – стряпчий коменданта. Он просит тебя немного подождать.

– Я не привык ждать, он ведь знал, что я приду!

– Он очень занят, но это не займет много времени.

Что это было за важное занятие, я скоро понял. Из комнаты мутеселлима бегом выскочил слуга и вернулся так же торопливо через некоторое время с двумя банками без крышек. В большой был табак, в маленькой – кофейные зерна. Комендант смог послать за всем этим лишь по получении денег. Перед тем как вернулся слуга, ага вышел из комнаты мутеселлима.

– Эфенди, еще одно лишь мгновенье! Сейчас ты сможешь войти!

Тут к нему повернулся стоящий у окна курд.

– А когда я наконец смогу войти?

– Тебя допустят к мутеселлиму уже сегодня.

– Уже сегодня? Я был здесь раньше этого эфенди и раньше всех остальных. Мое дело важное, и уже сегодня мне нужно отправляться в обратный путь.

Селим-ага завращал глазами.

– Эти эфенди – эмир и бей. Ты же только курд. Ты пройдешь лишь после них.

– У меня такие же права, что и у них. Я посланец одного смелого человека, который тоже бей.

Прямодушный и бесстрашный нрав этого курда понравился, хотя его претензия косвенно была направлена против меня. Ага необычайно разгневался, снова начал вращать глазами и ответил:

– Твоя очередь позже или, может, совсем никогда. Тебе неизвестны самые элементарные вещи, необходимые для того, чтобы пройти впереди большого и влиятельного человека!

Видимо, курд забыл «необходимое», то есть бакшиш. Но он не испугался, а лишь сказал:

– А знаешь ли ты, что самое необходимое для курда-бервари? Вот эта сабля! – При этом он ударил по рукоятке оружия. – Не хочешь ли попробовать? Меня послал бей из Гумри. Это прямое оскорбление для него, раз меня снова и снова не пропускают и заставляют ждать. Он найдет, чем на это ответить. Я пошел!

– Стой! – крикнул я.

Он находился уже около двери. Не тот ли это бей из Гумри, про которого мне говорил староста Спандаре?

Вот превосходная возможность зарекомендовать себя в глазах бея, причем с хорошей стороны.

– Чего ты хочешь? – спросил он неприветливо.

Я подошел к нему и протянул руку.

– Я хочу поприветствовать тебя, это все равно что твой бей услышал бы мой привет.

– Ты его знаешь?

– Я его еще не видел, но мне уже о нем рассказывали. Он очень смелый воин и заслуживает моего уважения. Не передашь ли ты ему послание от меня?

– Да, если я смогу.

– Ты сможешь. Но прежде я тебе докажу, что я умею чтить бея. Ты можешь войти к мутеселлиму передо мною.

– Ты это всерьез?

– Какие могут быть шутки со смелым курдом?

– Слышите? – повернулся он к остальным. – Этот незнакомый господин знает, что такое вежливость и уважение. Но бервари также знает законы приличия. – И, повернувшись ко мне, прибавил: – Господин, спасибо тебе, ты порадовал мое сердце! Теперь я охотно подожду, пока ты не поговоришь с мутеселлимом.

Теперь он протягивал мне руку. Я ударил по ней.

– Я принимаю твои условия, тебе не придется долго ждать. Но скажи мне, не найдется ли у тебя после разговора с мутеселлимом время, чтобы навестить меня?

– Я приду, но тогда мне придется немного быстрее скакать. Где ты живешь?

– Я живу здесь. У Селима-аги, полковника арнаутов.

Он отошел, согласно кивнув головой, поскольку слуга уже открывал двери, чтобы пропустить меня и Линдсея.

Комната, куда мы попали, была обклеена старыми, выцветшими бумажными обоями, у задней стены было возвышение, устланное ковром. Там сидел комендант. Это был высокий, худощавый человек с острым, пожалуй, преждевременно постаревшим лицом, с затуманившимся и не вызывающим доверия взором. Он приподнялся и дал нам знак занять место по обе стороны от него. Мне это было нетрудно, мистер Линдсей же, напротив, немного попотел, прежде чем уселся в позу, которую турки называют «покоем тела». Кто не привык к ней, у того очень быстро немеют ноги.

Таким образом, жалея англичанина, мне нужно было постараться, чтобы беседа не длилась слишком долго.

– Добро пожаловать в наш дом, да продлится безмерно ваша жизнь! – этими словами встретил нас комендант.

– Так же как и твоя, – отвечал ему я. – Мы прибыли издалека, чтобы увидеть тебя. Да пребудет благословение в твоем доме и удастся любое твое начинание…

– И вам я желаю блага и успеха во всех ваших делах! Как называется страна, увидевшая твое рождение, эмир?

– Германистан.

– Там есть великий султан?

– Там очень много падишахов.

– И много воинов?

– Если падишахи Германистана соберут всех своих воинов, они увидят несколько миллионов глаз, направленных на них.

– Я еще не видел этой страны, но она должна быть большой и знаменитой, ведь ты состоишь под защитой падишаха.

Это был, конечно, намек на то, чтобы показать документы. Я тут же это сделал:

– Твое слово верно. Вот бу-джерульди, паспорт падишаха.

Он взял бумагу, прижал ее поочередно ко лбу, рту, груди и начал читать.

– Но здесь звучит твое имя по-другому, чем Кара бен Немси!

Черт, как неприятно! То обстоятельство, что я сохранил данное мне Халефом имя, могло нам навредить, но я быстро нашелся и сказал:

– Прочитай еще раз имя, стоящее на пергаменте!

Он попробовал, но у него ничего не получилось. А уж имя моего родного города прочел он вовсе запинаясь и краснея.

– Вот видишь! – заявил я. – Ни один турок не может правильно прочитать и произнести правильно имя из Германистана; с этим не справится ни муфтий, ни мулла, потому что наш язык очень труден и пишется другим шрифтом в отличие от вашего. Я хаджи Кара бен Немси, это докажет тебе это письмо, данное мне для тебя мутасаррыфом Мосула.

Я протянул ему письмо. Прочитав, он удовлетворился и вернул мне после обычной церемонии бу-джерульди.

– А этот эфенди – хаджи Линдсей-бей? – спросил он затем.

– Таково его имя.

– Из какой он страны?

– Из Лондонистана, – отвечал я, чтобы не называть ему более знакомое название Англии.

– Он дал обет молчания?

– Он не говорит.

– Он может колдовать?

– Послушай, мутеселлим, о магии нельзя говорить просто так, всуе.

– Мы познакомимся поближе, ведь я большой любитель магии. Ты веришь, что можно сотворить золото?

– Да, золото можно сделать.

– И что есть камень мудрости?

– Есть, но он не в земле, а запрятан в людских сердцах и его нельзя изготовить с помощью химии.

– Ты говоришь непонятно, но я вижу, что ты знаток магии. Она бывает черная и белая. Ты знаешь оба ее вида?

Я развеселился.

– О, мне известны и другие ее виды.

– Есть еще другие?

– Голубая, зеленая и желтая, также красная и серая. Этот хаджи Линдсей-бей был сначала поклонником магии в серую клетку, теперь же он перешел к магии в красно-черную.

– Это видно по его одеянию. Селим-ага мне рассказывал, у него есть с собою кирка, которой он разрывает землю, чтобы исследовать язык умерших.

– Так оно и есть. Но давайте сегодня об этом не будем говорить. Я воин, эфенди, а не учитель, преподающий уроки другим.

Бравый комендант промотал уже все денежные источники своей и без того нищей провинции и искал выхода в магии. Мне не хотелось укреплять его в этом суеверии, но и устраивать дискуссии тоже не стоило. Или эта пресловутая мотыга моего мистера Крылатого Быка навела его на мысль поговорить со мной о магии? Тоже возможно. Кстати, мои последние слова, по меньшей мере, возымели свое действие: он хлопнул в ладоши и велел принести кофе и трубки.

– Я слышал, что мутасаррыф воевал с езидами? – затронул он другую тему.

Было довольно опасно втягиваться в этот разговор, но я не знал, как мне от него отделаться. Он начал как бы со слухов: «Я слышал…» И все же он, как ближайший подчиненный губернатора и комендант Амадии, должен был знать все не просто по слухам. Поэтому я предпочел ступать по его собственным стопам в беседе.

– Я тоже об этом слышал.

И, чтобы опередить вопрос с его стороны, прибавил:

– Он, должно быть, их наказал, а теперь, пожалуй, на очереди и строптивые арабы.

Он встрепенулся и пытливо взглянул на меня.

– Почему ты так предполагаешь, эмир?

– Потому что он сам со мной об этом говорил.

– Он сам? Мутасаррыф?

– Да.

– Когда?

– Естественно, когда я был у него.

– Почему он это сделал? – осведомился он, не скрывая своей недоверчивости.

– Да потому, что он мне доверял и собирался дать задание, связанное с этим военным походом.

– Какое задание?

– Ты когда-нибудь слышал о политике и дипломатии, мутеселлим?

Он высокомерно улыбнулся.

– Был бы я комендантом Амадии, не будь дипломатом?

– Ты прав! Но почему ты не показываешь себя как дипломат?

– Что, я был недипломатичен?

– Да. И очень.

– Как это так?

– Ты спрашиваешь меня так прямо о моем задании! Я не должен о нем говорить. Ты мог бы узнать о задании лишь через умные вопросы. Ты должен был у меня спросить, чтобы узнать что-либо об этом деле: это ведь вернейшее доказательство, что мутасаррыф говорил со мною откровеннее и чистосердечнее, чем с тобою. А что, если я приехал по делу, касающемуся его вторжения в арабскую область Амадия?

– Этого не может быть.

– Почему? Вполне возможно.

– Я хочу тебе только доверительно сообщить о том, что губернатор пошлет меня после возвращения из Амадии на пастбища арабов. Я должен изучить там местность, чтобы потом высказать ему некоторые соображения.

– Это правда?

– Я говорю тебе это по секрету. Значит, это правда.

– Тогда ты близкое доверенное лицо мутасаррыфа.

– Может быть.

– И имеешь на него влияние!

– Даже если бы это было так, то я не обязан подавать вид. Иначе я мог бы это влияние очень легко потерять.

– Эмир, ты опечалил меня!

– Отчего?

– Я подозреваю, что милость мутасаррыфа не распространяется на меня. Скажи мне, ты действительно его друг и доверенное лицо?

– Он мне сообщал то, что, наверное, другим не говорил, даже о своем походе против езидов, но друг ли я ему – это вопрос, от ответа на который ты меня должен освободить.

– Я подвергну тебя испытанию, чтобы узнать, действительно ли ты больше знаешь его, чем остальные!

– Давай, – сказал я беззаботно, хотя внутренне почувствовал некоторую тревогу.

– Какое арабское племя его особенно интересует?

– Шамары.

– Какие из них?

– Хаддедины.

Теперь его подозрительный вид сменился на хитрое выражение.

– Как зовут их шейха?

– Мохаммед Эмин. Ты его знаешь?

– Не знаю, но я о нем слышал. Мутасаррыф взял его в плен. Он же наверняка поговорил с тобой об этом, благо он отнесся к тебе с доверием и собирается послать тебя к арабам.

Этот милый человек на самом деле прилагал все усилия, чтобы быть дипломатичным. Я же, напротив, рассмеялся ему в лицо:

– О мутеселлим, ты подвергаешь меня жестокому испытанию! Разве Амад эль-Гандур столь стар, что его можно спутать с Мохаммедом Эмином, его отцом?

– Как я могу их путать, раз я никогда не видел их?

Я поднялся:

– Давай закончим разговор, я не мальчишка, которого можно дурачить. Но если ты хочешь увидеть пленника, иди в тюрьму, сержант покажет тебе его. Я же скажу тебе лишь одно: держи в тайне, кто он такой, и не дай ему ускользнуть. Пока будущий шейх хаддединов находится под властью мутасаррыфа, последний может ставить арабам условия. Теперь позволь мне уйти.

– Эмир, я не хотел тебя оскорбить, останься!

– У меня сегодня есть еще другие дела.

– Ты должен остаться, потому что я велел приготовить тебе обед!

– Я могу пообедать в своем доме, благодарю. Кстати, в приемной стоит курд, он тоже хочет с тобой поговорить, он был здесь раньше меня, и поэтому я хотел ему уступить, он же, напротив, был настолько вежлив, что отклонил мое предложение.

– Он посланник бея из Гумри, пусть подождет!

– Мутеселлим, позволь мне предостеречь тебя от одной ошибки.

– От какой ошибки?

– Ты обращаешься с этим человеком словно с врагом или как с тем, кого не нужно уважать или бояться.

Я увидел, что он старается укротить свой гнев.

– Ты что, собираешься меня поучать? Ты, которого я даже не знаю?

– Нет. Как я смею тебя поучать, когда ты старше меня? Но иногда и младший может дать советы старшему.

– Я сам знаю, как надо обращаться с этим курдом. Его отец был Абдуссами-бей, который так много доставлял неудобств моим предшественникам, в особенности бедному Селиму Зиллахи.

– Значит ли это, что его сын должен доставлять вам такие же неудобства? Мутасаррыфу нужны войска для борьбы с арабами. Одну часть войска он постоянно держит в полной готовности против езидов, которым он не доверяет. Что же он ответит, если я поведаю ему, как ты обращаешься с курдами из Бервари? Да здесь может вспыхнуть восстание, если курды заметят, что у губернатора нет в этот момент сил для его подавления! Впрочем, делай что хочешь, мутеселлим. Я не буду тебя учить и давать советы!

По всему было видно, что этот аргумент ошеломил его.

– Ты считаешь, я должен принять курда?

– Делай что хочешь. Повторяю тебе!

– Если ты обещаешь отобедать у меня, я впущу его прямо при тебе.

– При таком условии я остаюсь, а то я хотел уже идти, чтобы ему не пришлось меня долго ждать.

Мутеселлим хлопнул в ладоши. Из боковой двери возник слуга и получил указание позвать курда. Тот гордо вошел в комнату и сказал короткое «салам!», не поклонившись.

– Ты посланник бея из Гумри? – спросил комендант.

– Да.

– Что передал мне твой господин?

– Мой господин? У свободного курда никогда нет господина. Он мой бей, мой вождь в бою, но не мой повелитель. Это слово есть только у турок и персов.

– Я тебя не для того вызвал, чтоб с тобой спорить. Что должен ты мне передать?

Курд явно догадался, что причиной его поспешного вызова из приемной был я. Он бросил на меня понимающий взгляд и ответил очень серьезно и с расстановкой:

– Мутеселлим, у меня было кое-что тебе передать, но поскольку я вынужден был ждать, то уже все позабыл. Бей, значит, пошлет тебе другого гонца, который, пожалуй, не забудет, что сообщить, если ему не придется опять долго ожидать в приемной.

Последнее слово он произнес уже у двери и затем исчез. У коменданта отвисла челюсть. Такого поворота дела он явно не ожидал. Я же про себя отметил, что ни один европейский посол не смог бы поступить корректнее этого юного простого курда. Первым порывом моим было бежать за ним и высказать ему свои почтение и признательность. Мутеселлим тоже хотел кинуться за ним, правда с другим намерением.

– Негодяй! – крикнул он, подпрыгнув. – Я…

Мутеселлим опомнился и остановился. Я с безразличным видом набил чубук и зажег его.

– Эмир, что ты скажешь на это? – спросил он.

– Я знал, что так будет. Курд – не лицемерный грек. Вот как только поступит бей из Гумри после случившегося? А что скажет мутасаррыф?

– Ты что, расскажешь мутасаррыфу?

– Я-то промолчу, но он сам поймет, увидев последствия.

– Я позову сейчас этого курда обратно, эмир!

– Он не вернется.

– Но я не хочу его гневить!

– Курд не поверит вашим добродетелям, только один человек может склонить его к тому, чтобы вернуться.

– Кто же это?

– Я.

– Ты?

– Да. Я его друг, наверное, он меня послушает.

– Ты его друг? Ты его знаешь?

– В первый раз я увидел его в твоей приемной. Но я заговорил с ним как с человеком, который является посланником бея, и это сделало его моим другом.

– Ты не знаешь, где он остановился?

– Знаю.

– Где? Он, видимо, уехал из Амадии. Его лошадь стояла внизу.

– Он в моей квартире, куда я его пригласил.

– Ты его пригласил? Он будет у тебя обедать?

– Я приму его как гостя, но главное – я должен доверить ему одно послание бею.

Мутеселлим удивился еще больше:

– Что за послание?

– Я думал, ты дипломат! Спроси мутасаррыфа!

– Эмир, ты говоришь загадками.

– Ты, с твоей мудростью, скоро их разгадаешь. Я хочу тебе сказать откровенно, что ты совершил ошибку, и, поскольку не хочешь ни принять мой совет, ни внять моему уроку, позволь мне, по меньшей мере, исправить твою ошибку. Я пошлю бею из Гумри мирное послание.

– Мне нельзя с ним познакомиться?

– Я хочу сообщить тебе по секрету, хотя это дипломатическая тайна, – мне нужно передать ему подарок.

– От кого?

– Этого я, право, не могу сказать, но ты, очевидно, сможешь легко угадать, если я тебе признаюсь, – этот чиновник и повелитель, от которого исходит послание, живет на западе от Амадии и стремится к тому, чтобы бей из Гумри не был его врагом.

– Господин, теперь я вижу, что ты действительно доверенный мосульского мутасаррыфа.

Мой визит к этому коменданту принял совершенно неожиданный, даже удивительный оборот. За кого он меня принимал – это можно только предполагать. У него вряд ли хватило бы способностей быть даже хорошим старостой, не то что мутеселлимом, и, тем не менее, мне было его жаль, когда я думал о том положении, в котором он окажется, если наш план удастся. Я бы с радостью пощадил его, но такой возможности у меня не было.

Мы отложили наш разговор, потому что принесли еду, состоявшую из нескольких кусков одолженного барана и постного плова. Комендант усердно набивал желудок и забыл при этом полностью о нашем разговоре. Насытившись, он спросил:

– Ты в самом деле примешь у себя курда?

– Да, потому что, я думаю, он сдержит свое слово.

– Ты его пошлешь ко мне обратно?

– Если ты этого хочешь, то да.

– А станет ли он тебя ждать?

Это был легкий намек на то, что и в моем случае посланник потеряет терпение. Поэтому я ответил:

– Он скоро придет, потому будет разумнее, если я не буду утомлять его ожиданием. Разрешишь ли ты нам покинуть тебя?

– При условии, что ты мне обещаешь сегодня вечером быть опять моим гостем.

– Я обещаю. Когда ты хочешь, чтобы я появился?

– Я дам тебе знать через Селима-агу. В общем, добро пожаловать ко мне в любое время, когда захочешь.

Таким образом, наш праздничный обед не занял много времени. Мы пошли, учтиво сопровождаемые мутеселлимом до самых ворот. Там нас ждали слуги с лошадьми.

– У тебя есть башибузук? – спросил комендант.

– Да, в качестве хаваса. Мутасаррыф предлагал мне большую охрану, но я привык сам себя защищать.

Теперь он увидел моего вороного.

– Что за лошадь! Ты сам ее вырастил или же купил?

– Это подарок.

– Подарок! Господин, подаривший тебе его, явно князь! Кто это?

– Это тоже секрет, но, быть может, ты скоро увидишь того, кто подарил мне этого коня.

Мы вскочили на лошадей, и сразу же Селим-ага проорал караулу, ждавшему нашего появления:

– В ружье! Целься!

Они прицелились, но стволы ружей смотрели кто куда.

– Музыка!

Раздались прежний скулеж и звук кофемолки.

– Пли!

Но – увы! Половина этих ужасающих ружей так и не выстрелила. Бешено завращал глазами ага; солдаты усердно возились с оружейными замками, но лишь после того, как я завернул за угол, раздалось тихое клацанье. Очевидно, из каких-то стволов выпали пыжи.

Когда мы добрались домой, курд уже сидел в моей комнате на ковре и курил из моей трубки мой табак. Это порадовало меня, значит, наши взгляды на гостеприимство сходятся.

– Добро пожаловать, друг! – приветствовал я его по-курдски.

– Как, ты говоришь на нашем языке? – спросил он обрадованно.

– Немного. Но давай попытаемся объясниться.

Я велел Халефу раздобыть что-нибудь съестное. Теперь я мог полностью посвятить себя гостю. Я тоже зажег себе трубку и опустился рядом с ним на ковер.

– Я заставил тебя ждать дольше, чем хотел, – начал я, – мне пришлось обедать с мутеселлимом.

– Господин, я охотно подождал. Красивая девушка, твоя хозяйка, принесла мне трубку, а потом я отсыпал себе твоего табака. Я же видел перед этим твое лицо и понял – ты не будешь гневаться на меня за это.

– Ты воин бея Гумри. Что мое – то твое. Я также должен сказать тебе спасибо за то удовольствие, которое ты доставил мне, когда я находился у коменданта.

– Какое удовольствие?

– Ты юноша, но поступил как мужчина, отвечая ему.

Он улыбнулся и сказал:

– Я поговорил бы с ним иначе, будь мы наедине.

– Строже?

– Нет, даже мягче, но поскольку там находился свидетель, я должен был сохранить честь того, кто меня послал.

– Ты достиг своей цели. Мутеселлим желает, чтобы ты вернулся и передал ему свое послание.

– Я не окажу ему этой услуги.

– И мне тоже?

Он поднял голову:

– Ты этого хочешь?

– Я прошу тебя об этом. Я обещал ему, что передам тебе эту просьбу.

– Ты его знаешь? Ты его друг?

– Я был у него сегодня первый раз в жизни.

– А в каких отношениях он с твоим беем? – осведомился я.

– Не в хороших. В город приходят много курдов, чтобы сделать покупки или что-то продать. Для них он ввел высокий налог, с которым бей не хочет примириться.

– Ты хотел говорить с ним по этому делу?

– Да.

– Всю сумму ты заплатил бы?

– Нет.

– Только переговоры? Это ни к чему не приведет.

– Я хотел сказать ему, что мы каждого мужчину из Амадии, входящего на нашу территорию, заключим в тюрьму и будем держать, пока оба курда не окажутся на свободе.

– Это репрессивные меры. Мне кажется, на него такие действия не произведут впечатления – ему, похоже, безразлично, находятся ли жители Амадии в тюрьме или на свободе. И потом вы должны учесть, что из таких демаршей очень легко возникают конфликты. Наилучшим решением был бы побег.

– Об этом говорит и бей, но это невозможно.

– Почему невозможно? Такая строгая стража?

– О нет! Стража нас не волнует. Там сержант с тремя людьми, их бы мы быстро скрутили, но они могут поднять шум, который для нас опасен.

– Опасен?!

– Но самое главное другое – невозможно проникнуть в тюрьму.

– Почему?

– Стены слишком толсты, вход закрыт двумя дверями, обитыми крепким железом. Тюрьма примыкает к саду дома, где живет арнаутский ага; любой необычный шум насторожит его и повлечет за этим нашу гибель. Нет, от мысли о побеге мы должны отказаться.

– Даже если вы найдете человека, который будет готов вам помочь?

– Кто это может быть?

– Я!

– Ты, эмир? О, как это было бы здорово! Как бы я тебя отблагодарил! Ведь эти курды – мои отец и брат.

– Как тебя зовут?

– Дохуб. Моя мать – курдка из племени дохубов.

– Должен тебе сказать, что я нездешний и не знаю, как организовать побег. Но твоего бея рекомендовали мне с хорошей стороны, к тебе я тоже чувствую расположение. Я уже утром разведаю, что можно предпринять в данном случае.

За этим заверением скрывалась, должен признать, маленькая личная выгода. Дело в том, что нам могла потребоваться поддержка гумринского бея, ею же мы могли заручиться скорее всего, защитив его людей.

– Значит, ты считаешь, я должен идти к мутеселлиму?

– Да. Иди к нему и попытай еще раз счастья с помощью переговоров. Я уже провел кое-какую работу, так что, возможно, твоих родственников отпустят добровольно.

– Господин, ты в самом деле сделал это?

– Да.