/ / Language: Русский / Genre:prose_su_classics

Рыба-одеяло

Константин Золотовский

В сборник «Рыба-одеяло» включены новые рассказы К. Золотовского о водолазах. Вы познакомитесь и с новыми героями – бойцами морской пехоты, разведчиками, участника­ми обороны полуострова Ханко и Ленинграда. Вместе с ними боролись против врагов в годы Великой Отечественной войны и советские водолазы. И даже в самые тяжелые минуты их не покидало чувство юмора.

Секретный узел

В пору детства и юности, когда замыслов у тебя очень много, но ты еще не выбрал себе дела по душе, один старинный морской узел не­ожиданно определил всю мою судьбу.

Шла гражданская война.

Мальчишкой впервые увидел я военных моряков на станции Иркутск. Жил я тогда в предместье Глазково. Станция была оккупиро­вана интервентами.

На сером заплеванном перроне вокзала перед коричневой теплуш­кой стояла группа балтийских матросов. У одного через плечо висела связка баранок, другой держал круг заиндевелой колбасы. Направля­лись они на Дальний Восток, а иностранец комендант задержал их.

В полушубке, стянутом пулеметными лентами, с тремя гранатами у ремня, от группы отделился командир. Поправил бескозырку и напра­вился к коменданту. Поигрывая сизым от мороза наганом, зловещим без кожаной кобуры, он насмешливо сказал иностранцу: «Мы вам не мамзели, а вы нам не мосье, извольте отправить немедленно!»

Усмехались серые глаза матроса, и эта усмешка в суровой тогда обстановке поразила меня. Матрос ничего не боялся.

Грозный для всех комендант, который любил говорить: «Я могу аррэстовать и расстрэлять!», сразу как-то съежился, засуетился и пошел дать приказ об отправке теплушки.

А матрос вразвалку, спокойно шествовал за комендантом. На бес­козырке его горели золотые буквы, и на руке синела замысловатая татуировка – не корабль и не якорь...

Про дальнейшую судьбу маленького матросского отряда рассказал мне старый партизан Иннокентий Седых, когда мы бродили с ним по тайге.

«Наш партизанский отряд пробирался в Забайкалье, – рассказывал Седых. – Попросились мы к матросам в теплушку. «Садитесь, – гово­рят, – вместе веселей».

Ночью повалил лохматый снег. Валил и валил, засыпая дорогу, вокзал, тайгу... – задумчиво говорил Иннокентий. – Вот тут мы и столкнулись с осатаневшими откормленными семеновцами.

Интервенты пропустили из Забайкалья в Иркутск броневик «Орлик» с отрядом сибирских казаков под командой атамана Семенова. Матросы выскочили из теплушки, отстреливаясь от вооруженных до зубов каза­ков. Таежную тишину разрывали гранаты.

По грудь в снегу прорывались мы в тайгу. Косил пулемет наших партизан. Не уйти нам, если бы не матросы у железнодорожного полот­на. Дрались они до последнего патрона. Все погибли. А их командир продолжал сдерживать натиск семеновцев. Пользуясь замешательством, матрос подался к тайге. Залег за поваленные бурей толстые листвен­ницы и всаживает пулю за пулей в бандитов. Потом закурил трубку и швырнул последнюю гранату.

«Ну, и черт, а не матрос!» – думал я тогда.

Слышим – стихло. Угробили человека. Не дешево достался этот моряк.

Мои валенки были полны снегу. Даже в карманы полушубка на­бился. Измученный добрался я до избушки лесника. Валенки снять не­возможно. Разогрел на огне и оторвал вместе с кожей. Отмерзли паль­цы, пришлось отрубить...

Два дня искал лесник матросского командира. Не нашел.

Растаял снег, заалела набрякшая соком клюква, по-весеннему за­гудела, заухала мохнатая тайга. Наткнулись мы на матроса – коман­дира отряда.

Поблекли, но не исчезли золотые буквы на его бескозырке.

Зарыли героя...

– Видел ты на руке наколку? – спросил я.

– Морской узел, – сказал Иннокентий и неумело нарисовал мне прутиком на дороге очертания этого узла.

– А завязать его можешь?

– Нет. И даже названия не знаю. Сам много лет плавал на Бай­кале матросом, а такого не видывал. Может, ты разгадаешь, – усмех­нулся Седых.

И действительно, через много лет, когда уже не было в живых Инно­кентия, увидел я этот таинственный узел при самых удивительных об­стоятельствах.

* * *

В один из январских дней тысяча девятьсот двадцать третьего года четверо комсомольцев иркутской организации сдавали секретарю ячей­ки боевые чоновские[1] винтовки, подсумки, патроны и гранаты. Павел Никоненко, Левка Шевелев, Сережка Макарычев и я уходили добро­вольцами во флот.

В двенадцать часов дня состоялось торжественное заседание. Вся наша четверка стояла на эстраде, с красными бантами на груди.

Зал иркутского КОРа (клуба Октябрьской революции) был битком набит молодежью. Сидели здесь и первые глазковские комсомольцы, друзья детства и юности, бойцы ЧОНа, с которыми вместе ходили на белые банды Донского, охраняли мосты и военные склады.

Нам вручили грамоты. Я принял печатный лист и молодым лом­ким голосом выкрикнул ответное слово:

– Мы выполним наказ и будем, не щадя жизни, охранять морские границы нашей великой Родины на Балтийском море!

Ребята совали нам на память свои фотографические карточки: «Се­режке от Петьки», «Левке от Сашки», «Храни, не забывай друга, а то приедешь на корабль, да и зазнаешься». Девушки подарили нам кисеты и носовые платки с вышитыми якорями и цветочками. Мы еще были в кепках и пиджаках, но бойкий карандаш Сереги Ломоносова уже за­печатлел нас на листе стенной газеты в клешах, форменках и бескозыр­ках с ленточками до самых пят.

Мы сели в вагон.

Комсомолка Галя врасплох поцеловала Сережку Макарычева, и он сделался пунцовым от смущения. Мы звали его женихом, он конфузился и, чтобы скрыть волнение, старался басом говорить грубости, что к нему совсем не шло.

Первый звонок.

Прощай, Иркутск с комсомольцами,

Уезжаем на флот добровольцами...

На перроне – матери, отцы, братья и сестренки. Пашкин отец, богатырь-грузчик товарного двора, крикнул:

– Коли не послушал, едешь, так служи как полагается, а не то... – и по старой привычке опустил руки на ремень.

Пашка стыдливо отвел глаза в сторону.

– Лева, сынок, пиши мне! – закричала Левкина мать. – Каждый день весточки давай, из Черемхова брось открытку да береги себя... – и заплакала.

Моя мать стояла в старой кацавейке, какая-то выпрямившаяся, с су­хими глазами.

Гудок паровоза. Поезд тронулся.

В окнах замелькали железнодорожные будки.

В Черемхове Левка опустил открытку матери. Здесь же в вагон вбе­жал с гармонью на ремне комсомолец, черемховский шахтер Ванька Косарев.

– Тоже в Балтийский флот! – крикнул он. – Едва не опоздал! Крышку от гармони забыл. Ух, не отдышаться!

В Новосибирске нас поджидали вагоны с добровольцами – комсо­мольцами из Алтая, Западной Сибири, даже из Якутии.

Всех нас влекла романтика, мечта о дальних плаваниях, о боевых кораблях, о матросской форме...

Начались заморозки. В щели теплушки врывался пронизывающий ветер. Мы подбрасывали дрова в железную печурку и кипятили чай.

Черемховский Ваня Косарев играл на гармони, а ребята отплясы­вали «иркутяночку» и «подгорную».

Часто не хватало дров. Не хватало хлеба.

Поезд подолгу стоял на разъездах и полустанках, а мы бегали к на­чальнику станции и требовали, чтобы он скорей отправлял нас дальше.

Однажды, когда мы целый день стояли на маленьком глухом разъ­езде, из деревушки к поезду подошла старая крестьянка и протянула Пашке в вагон узелок. В нем были сибирские шаньги и бутылка молока.

– Детушки, это вы самые, что во флот едете?

– Да, – ответили мы, удивленные, что об этом уже узнали даже в глухой деревушке.

– Передайте привет моему Ваське Кожемякину. Он в Кронштадте и уже третий год не пишет...

– Ладно, бабушка, спасибо за молоко, обязательно ему намылим голову, – сказал Пашка. – Разве можно матерей забывать?

Старушка вытерла глаза платком.

* * *

За Уральским хребтом наши теплушки стали осаждать беспризор­ники. Одни клянчили, протягивая руку: «Дяденька, а дяденька! Дай копеечку, жрать хоцца» А другие воровато всматривались в теплушку, ища, чего бы стащить.

Мы щедро делились с ребятишками нашими припасами, но они так настойчиво лезли в вагон, что пришлось закрыть двери».

На другой день, когда поезд шел полным ходом, удаляясь от Сверд­ловска, мы наполнили жестяные кружки кипятком и уселись возле печки. Вдруг из-под нар, как раз там, где спал Ванька Косарев, вылез взлохмаченный и оборванный мальчишка.

– Я – Мишка, – объявил он.

– Очень приятно, – сказали мы сердито. – Как ты сюда попал?

– Ногами, – ответил он и тут же начал отплясывать чечетку.

Отплясывал он лихо, так что даже нашего лучшего плясуна Пашку зависть взяла. Потом Мишка спокойно взял Пашкину кружку, сел с ним рядом на чурбак и, отдуваясь, стал пить чай.

– Эх, давно горячего не пробовал!..

Отпив несколько глотков, Мишка взял кусок Пашкиного хлеба, мо­ментально проглотил его и поспешно сказал:

– Я сейчас спою за это.

Он довольно погладил живот, встал и запел:

Среди долины ровныя, на гладкой высоте

Стоит-растет высокий дуб в могучей красоте...

Голос у него был приятный и сильный, немножко хрипловатый, вид­но простуженный.

Мишка был маленький, немного повыше Пашкиных колен, чумазый, грязный, в рваном пиджаке, на котором было множество разноцветных заплат. И несло от пиджака керосином, чесноком и псиной – наверное, спал он где-нибудь в собачьей конуре.

Мишка пел и пел, переходя от одной песни к другой – он знал их великое множество, – и кончил петь только тогда, когда поезд остано­вился на станции.

– Как с ним быть? – заспорили мы.

– Отдадим в детдом, – предложил Пашка. – Ведь не повезем же мы его с собой во флот?

– В детдом не хочу, все равно сбегу, – сказал Мишка. – Я уже в нем тридцать раз бывал.

А пока мы решали, поезд тронулся без звонка. Мишка, довольный, что его не высадили, снова принялся пить кипяток.

Ожесточенно скребя живот и голову, он рассказывал нам, что на Волге, где он родился, во время голода его истощенная мать поела ка­кой-то баланды из корешков и скончалась. А он, Мишка, пошел к отцу на фронт. Добрался до фронта, узнал, что отец погиб в бою с белыми, и не вернулся домой, стал скитаться.

Тут Ванька Косарев не выдержал, соскочил с нар и заявил:

– Беру его себе, будет моим сыном... Понимаешь?

Все засмеялись, но возражать не стали.

– Куда же ты его денешь, когда приедем?

– А это, понимаешь, видно будет.

– Ну, тогда и я буду его отцом! – закричал Левка.

– И я, – сказал Пашка.

– И я, – крикнул Сережка.

– Нет, прежде не хотели, теперь уже дудки, не уступлю. Моряком его сделаю!

И Ванька решительно подошел к Мишке, велел ему умываться.

Для Мишки согрели воду и коллективно вымыли его, а голову обрили. Стал Мишка безволосый и чистый, как новорожденный мла­денец.

Ванька дал ему запасные штаны, я – шапку, Левка – болотные са­поги, Пашка – рубаху. И когда Мишка все это надел на себя, сделался похожим на картинку «Мужичок с ноготок». Он утонул в шапке, в рубахе с рукавами почти до пола и огромных сапогах. Мы прыснули со смеху. Мишка попробовал пройтись, но шапка нахлобучилась на лицо, он наступил сапогом на сапог и растянулся. Поднявшись, попробовал сплясать, но после двух-трех ударов чечетки в своих тяжелых доспехах остановился, перевел дыхание и вытер пот с лица.

– Не спляшешь, – сказал он, – обутки тяжелые, надо малость попривыкнуть к ним.

* * *

Вот наконец невиданный, незнакомый Петроград.

Прощаемся с теплушками и высаживаемся на Октябрьском вокзале. Навстречу – носильщики, кондуктора, пассажиры... У нас во всем го­роде меньше народу, чем здесь на одном вокзале.

Человек в черной морской куртке, с золоченым значком на мич­манке, остановил нас у входа. Велел грузить наши корзины, мешки, сундучки на автомобиль. Потом скомандовал:

– Стройся!

Выстроились мы и зашагали посреди улицы, озираясь по сторонам. А куда идем, сами не знаем.

Пришли в какой-то высоко обнесенный двор. Это был Дерябинский карантин. Часовой задержал Мишку у ворот.

– Он с нами приехал! – крикнул Ванька Косарев из строя. – Это мой сын!

– Нельзя, – сказал часовой, посмотрев на Ваньку и потом на Мишку.

А командир в мичманке сказал Косареву:

– В строю не разговаривать!

Нам назначили медицинскую комиссию и отправили во флотские казармы, прежде Крюковские, а теперь Второй балтийский флотский экипаж.

Флотские казармы кто-то в шутку назвал сорокатрубным кораблем. С первого же дня нас стали приучать к морским названиям. Ступишь на порог, а это не порог, а «комингс», пол – «палуба», лестница – «трап», шкафчики – «рундуки», потолок – «подволок», комната – «кубрик». И все было как на настоящем корабле.

А на другой день начались строевые учения. Нас учили строю и тридцати пяти приемам старой морской гимнастики.

Однажды, во время учений на площади, мы заметили, что какой-то мальчишка старательно повторяет наши упражнения.

– Ребята, а ведь это Мишка! – сказал Ванька Косарев.

Вечером Ванька Косарев стоял на часах у ворот казармы нашего флотского экипажа К нему подбежал Мишка.

– Ваня!

У Косарева дрогнули губы, но он не сказал ни слова.

– Ваня, ты что – меня не узнал?

– Часовому не полагается разговаривать, – строго сказал Ко­сарев.

– А ты стой, а я буду тебе рассказывать... Я ведь теперь в дет­ском доме, учусь там и бегаю к вам на площадь на гимнастику. Я с вами во флот пойду!

Так разговаривали они: один говорил, а другой стоял молча и слушал.

* * *

Таинственный узел погибшего в тайге матроса не давал мне покоя, и я спрашивал о нем у всех моряков. В экипаже находилась рота кад­ровых матросов. Но ни один из них не знал про такой узел.

– Почитай учебники по такелажному делу, – посоветовали они.

Я обложился книгами, которые взял в библиотеке экипажа. Начал с «Морской практики» Гелмерсена и Черкасова, просмотрел и старин­ный «Морской словарь» Бахтина 1870 года, и книгу Посьета «Вооруже­ние корабля», изданную еще в 1854 году.

Много узлов на флоте, и у каждого свое имя и назначение. Самый простой – сваечный. Любой инструмент подашь на нем, не соскочит. А раздернуть узел один миг.

Удавочным узлом поднимают круглые предметы – бревна, трубы. А если прибавить к удавке шлаг[2], то самая скользкая рыба – угорь – не уйдет.

Корабельные ванты – веревочную лесенку на мачту – завязывают выбленочным узлом, и тогда не страшны им самые свирепые штормы.

Спущенная с борта беседка – площадка из досок, на которой сидит матрос и красит стенки корабля, – завязывается беседочным узлом. Во­долаз на такой беседке осматривает грунт, ищет потопленные суда.

Прямым узлом, штыком, полуштыком швартуются корабли за бере­говые палы. Палы – это чугунные столбы в рост человека. Есть и ма­ленькие столбики, с трехлетнего ребенка. За них швартуются речные трамваи, катера, буксиры и шлюпки. Эти столбики называются пальцы.

Голова моя гудела от избытка диковинных такелажных изделий. Я даже придумал стихотворение из одних названий и прочитал его зна­комой барышне в клубе:

Шкентель, юнфер, люверс, кренгельс,
Виндзейль, бензель, брассы, сегерс,
Клетень, леер, талреп, строп,
Муссинг, сплесень, кранец, кноп.[3]

Она была в восторге. Спросила:

– А на каком это языке?

– На испанском!

Все было бы хорошо, но подвел меня старичок. Он сидел рядом с нами и глядел на шахматную доску. Ну, и смотрел бы себе. Так нет же. Вежливо поклонился мне и сказал:

– Молодой человек, я не позволю издеваться над языком, которым написаны «Дон-Кихот» и «Овечий источник»!

Но я недолго огорчался.

Как-то взводный послал нас к боцману Михеичу взять новые швабры, чтобы мыть «палубу» в казарме.

Михеич, обложившись волокнами смолистой пеньки, плел маты[4] и швабры, такие огромные, что мы, согнувшись, тащили их через плечо мыть в Крюков канал, а хвост волочился по дороге.

Мне уже говорили, что Михеич – самый знающий боцман. Я и попытался ему объяснить узел, который ищу.

– Как же, слышал, – сказал Михеич. – Называется он печатный, или любовный. Старинный узел. Знали его только боцманы старого флота. Завязывали им двери кают, кисы – кошельки и, вместо сургучной печати, денежные сундуки корабля, возле которых стояли часовые. Никто не умел развязать такой узел. Держали его в строгом секрете и предавали из поколения в поколение, только достойным. Одному он приносил удачу, а другому – несчастье. Начинается печатный узел со сваечного, а как вяжется дальше, не знаю. Зря ты ищешь, теперь его никто не помнит!

«Как же так, – думал я, обескураженный словами Михеича, – ведь ничто не исчезает бесследно. Хоть один человек да должен найтись, ко­торый владеет секретом?»

* * *

Вскоре нас отправили в Кронштадт. Финский залив был уже ско­ван льдом; мы шагали вслед за подводами, на которых стояли наши чемоданы.

Ветер обдавал порошей, сыпал в глаза и в рот колючую холодную крупу. С нами рядом, стараясь попадать в ногу, шагал Мишка. Он узнал, что мы уходим, и решил тоже пойти во флот.

В Кронштадт Мишку не пропустили. Он заплакал, а потом вытер слезы и сказал:

– Все равно попаду во флот! Что я, хуже всех?

Пограничник рассмеялся, ему понравился шустрый мальчишка. Он о чем-то переговорил с командиром нашего взвода, и тот кивнул Мишке.

Мишка моментально вскочил на сани и, не веря своему счастью, сияющий, въехал в Кронштадт.

Вошли мы в улицы. Смотрим – кругом все сплошь военные моряки с ленточками: «РКК Балтийский флот». На одну кепку или платочек приходится двадцать-тридцать бескозырок.

Длинной ровной чертой тянется замерзший канал в гранитных сте­нах. Над каналом – заиндевелый парк.

Нас расписали по школам: меня – в водолазную, Леву – в электро­минную, Пашку – в школу подводного плавания, Ваньку Косарева – в школу рулевых, Сережку – в школу комендоров (морских артилле­ристов).

А Мишку определили юнгой в школу морских музыкантов. Он часто прибегал к нам, уже одетый во флотское обмундирование, в бескозырке, только без ленточки. Ленточку он получил одновременно с нами на Якор­ной площади, когда мы приняли красную присягу.

Однажды Мишка повел нас на крейсер «Аврора», где служил старый моряк боцман Василий Кожемякин – тот самый, которого велела нам разыскать его старушка мать.

Кожемякин оказался высоким, черноволосым, лет тридцати пяти, но на висках уже блестели седые волоски. На шее виднелся продолговатый шрам.

Он обрадовался.

– Не виноват я перед матерью, ребята, – говорит. – Подвел один стервец. Послал с ним письмо, а он порвал его в отместку за то, что его из флота выгнали. Давно пора очистить корабли от всякого сброда, а то уж очень много набилось всяких «жоржиков» и «иванморов», пока мы, старики, на фронтах дрались.

Мы уже знали, что партийная и комсомольская организации гонят с боевых кораблей косяки этой шпаны, случайной во флоте и не любившей флота. О них напечатали стихотворение в газете:

Прическа ерш, в кармане нож
И хулиганская сноровка,
Аршинный клеш: «Даешь, берешь!»
И на груди татуировка.
Когда-то этот буйный клеш
В атаку шел, покрытый славой.
Его девиз: «Даешь! Берешь!»
Гремел под самою Варшавой.
Победа! Сброшена шинель.
В газетах нет военной сводки.
И вот... «даешь» – взяла панель,
А клеш напялил шкет с Обводки.
Нет, врешь, щенок! Не проведешь!
Твой шик украден, а не нажит!
Шпана! Долой матросский клеш!
Не то... матрос тебе покажет!

Мишка с интересом разглядывал татуировку на груди и на руках Кожемякина. Боцман улыбнулся.

– Ты, смотри, себе такой не накалывай, плохая это штука... Из-за нее я чуть однажды не погиб в гражданскую войну... На Волге было дело. Шел переодетый в штатскую одежду с нашими и влопался к белой контрразведке. Злые были они на моряков, насолили мы им немало... Ну, нас тотчас по наколкам и узнали, повели расстреливать. Только один я и спасся – упал за секунду до выстрела, а на меня убитый свалился...

Кожемякин махнул рукой и спросил Мишку:

– Ты что умеешь?

– Плясать.

– А петь можешь?

– Могу и спеть.

– Вот это хорошо, – засмеялся Кожемякин, – а то мне партнера недостает.

Кожемякин вынул из рундука гармонь, повесил на плечо и повел нас в конец гавани, на корабельное кладбище.

Много лежало по берегу старых полузатонувших кораблей. В одном месте мы остановились, и Кожемякин сказал:

– Вот, ребята, вам, комсомольцам, сколько работы: надо эти ко­рабли выводить в море, да так, чтобы они задымили – и не камбузным дымом, а дымом своих широких труб!

С грустью смотрел Кожемякин на старые миноносцы и буксиры, на разбитые крейсера и облупившиеся царские яхты, на мертвые траль­щики со сломанными мачтами, смятыми трубами...

Кожемякин опустился на корабельный обломок, расстегнул гармонь.

– Садись, Мишка, – сказал он и заиграл старую морскую песню:

С полночи вахту пришлось мне стоять.
Холодно. Дождь моросит.
Дикую музыку ветер играет.
Море бушует, шумит...

* * *

«Восстановим, линкор «Парижская коммуна!» – говорилось в обра­щении к комсомольцам.

Линкор стоял у стенки в конце гавани холодный, ободранный, с по­никшими жерлами орудий, со ржавыми стойками на бортах, помятыми кожухами и раструбами.

Сотни комсомольцев горячо принялись за работу. На холодном лин­коре застучали молотки и сверла. Весть об этом разнеслась по всему Кронштадту.

– Не может быть, – говорили многие, – чтобы эти сопляки вывели такой огромный корабль!

«Жоржики» шипели на нас:

– Гляди, комса приехала, флот восстанавливает – подумаешь!

А мы продолжали работать. Линкор должен войти в строй! Мишка трудился вместе с нами, так же был испачкан машинным маслом, так же был утомлен и счастлив.

От усталости мы роняли ложку в бачок с макаронами и тут же за­сыпали. Товарищи трясли нас за ноги – иначе не добудиться.

Наконец линкор был восстановлен, и мы стали загружать его «чер­носливом» – так называли тогда во флоте каменный уголь. Под веселую музыку «Ой-ра, ой-ра!» мы носились с полными тачками, от которых летела черная пыль, и шумно вываливали топливо в бункер линкора. В рядах оркестрантов, яростно раздувая щеки, стоял наш Мишка с тру­бой в руках.

Промыли палубу линкора, вахтенный матрос впервые отбил на ко­рабле склянки[5] в большой медный колокол – рынду. Проиграл горн, и раздалась протяжная команда: «На флаг и гюйс[6], смирно!»

Линкор вступал в строй боевых кораблей Балтийского флота.

Буксир повел «Парижскую коммуну» из гавани.

Жители Кронштадта высыпали на берег. Даже дряхлые старики, опираясь на костыли, вышли посмотреть на оживший корабль.

На рейде буксир отдал концы, быстро отбежал, и линкор, выпустив из своих широких труб огромную струю настоящего – кочегарного – дыма, загудел, развернул жерла двенадцатидюймовых орудий и полным ходом пошел в море.

Гранитные стенки Кронштадта вздрогнули от громовых криков «ура!»

* * *

Вскоре нас всех расписали по кораблям.

Пашка в синей спецовке орудовал у машин, Левка стрелял из мин­ных аппаратов торпедами. А я спускался на дно и работал по подъему затонувшего в шторм судна «Эрви» и старого крейсера «Память Азова», потопленного миной английского катера в 1919 году.

И маневры, и служба на кораблях не выходили за пределы «Маркизовой лужи» – Финского залива. А нас тянуло в открытое море.

Однажды Левка прибежал ко мне возбужденный и заорал:

Сердца застучали счастливо,
И вздрогнул корабль-богатырь:
Из тесных пределов залива
Идем в океанскую ширь!

Давно уже поговаривали в Кронштадте о предстоящем далеком плавании крейсера «Аврора» и учебного судна «Комсомолец», но еще не было известно, кто из наших ребят пойдет в заграничный рейс.

Всезнающий Мишка доложил нам: Левка идет на «Авроре», Серега и я – на «Комсомольце»! И сам Мишка под командой бравого рыжего капельмейстера тоже отправлялся в этот поход.

И вот мы выходим в открытое море.

На «Комсомольце» молодой политрук Петр Бельский развесил боль­шую географическую карту и стал рассказывать матросам о Финляндии, Норвегии и Швеции, мимо которых мы должны проходить. Шторм на­летел неожиданно. Карта запрыгала вверх и вниз, мы повалились на па­лубу, многих укачало. Спасибо, боцман Кожемякин с «Авроры» выру­чил. Он через сигнальщика просемафорил совет: «Устройтесь на шка­футе[7] у грот-мачты[8]». Это самое удобное место на корабле, и тут не качало. Политзанятия провели.

Вечером мы с Серегой оседлали кнехты[9], на которых еще не стер­лись медные буквы старого названия судна – «Океан». Глядя на огром­ные волны, Серега сказал мне:

– Костя, я теперь флотский навсегда, палкой с корабля не вы­гонишь. А ты?

– И я тоже.

* * *

Наши корабли пришли в норвежский город Берген. На берегу мы купили у газетчика белогвардейскую газету «Руль». В ней было описано, что ожидаются советские моряки, которых нужно остерегаться. Они будут пьянствовать и всех резать. Тут же красовалась картинка: советский моряк в бескозырке, опоясанный пулеметны­ми лентами, с двумя маузерами и с огромным ножом в во­лосатых руках.

Мы расхохотались. Левка посмотрел на рисунок, сузил глаза, жел­ваки заиграли под натянутой кожей – так он смотрел однажды на хули­ганов в клубе.

В этот же день мы выгладили брюки, наваксили ботинки до зер­кального блеска и в гладких синих форменках стройными рядами вышли на улицы Бергена. Впереди нас шагал оркестр. Трубы горели как солнце, так хорошо были надраены, а лучше всех – прямо как золотая – сверкала труба Мишки.

Шаги наши очень четко и громко раздавались на мостовой, – каза­лось, их могла слышать вся Норвегия.

Улицы Бергена будто вымерли, окна красивых домов с черепичными крышами наглухо закрыты. Норвежцы держались настороженно: неиз­вестно, как поведут себя советские моряки, которых они видели впервые.

Капельмейстер махнул рукой, и грянул флотский марш. Осторожно чуть раздвинулись ставни одного домика, выглянул нос какого-то старика. За ними приоткрылись другие, показалась женщина, еще, еще... Из окон высунулись норвежцы, послышались возгласы: «Виват, виват!», замахали руки, запорхали платочки, и улыбающиеся девушки забросали нас цветами.

Артэлектрик Серега Макарычев покорил бергенцев игрой на бала­лайке. Он подбрасывал ее над головой, ловил, пританцовывал и заки­дывал за спину, продолжая играть. Норвежцы были в восторге. «Шпиль мир ауф ден балалайка айнен руссишен танго!» – «Сыграй мне на ба­лалайке русское танго!» – просили они и пригласили Макарычева вы­ступить в клубе с русскими песнями.

Широкоплечий Павел Никоненко, глазковский кулачный боец, тоже отличился. В то время в бергенском порту стояли французские, англий­ские и американские военные суда. Англичане и американцы вели себя вызывающе. Один из них подошел к Никоненко и плюнул ему на боти­нок. А ботинки у наших матросов начищены до блеска. Павел достал платок и вытер. Американец не успокоился, стал крутить руками перед носом Никоненко – вызывал на бокс. Павел принял вызов – размах­нулся левой рукой и неожиданно ударил американца правой. Тот растя­нулся на пыльной дороге. Из-за киоска сразу поднялись его товарищи. Они-то и подговорили его на этот поединок. Никоненко свистнул. Подбе­жали наши матросы. Тогда американцы подошли к Павлу, стали трогать мускулы и восхищенно кричать: «О! Рашен бокс!» А побежденный, медленно поднявшись, крепко пожал Никоненко руку.

Левка Шевелев тоже пользовался большой популярностью, но среди детей. За ним всегда шла вереница ребятишек. Что привлекало их в рус­ском матросе?

Левка показывал им фокусы: завязывал орех в платок – и орех исчезал; рвал веревочку, зажимал обе половинки в кулаке, а когда рас­крывал, на ладони снова лежала целая веревочка. После каждого сеанса Лева одаривал детей леденцами, которыми были набиты кар­маны матросского клеша.

Вечером мы пошли в клуб. В городе пестрели афиши. Размалеван­ный факир гордо держит в вытянутой руке шарик, а в ногах куча цепей и веревок.

Местный норвежец, когда-то живший на зимовке с мурманскими рыбаками, рассказал Кожемякину биографию этого факира. Бывший белогвардеец, он одно время квартировал у норвежца. Не подозревая, что рыбак знает русский язык, белогвардеец хвастался своими похожде­ниями перед другими офицерами. Он присвоил себе орден и документы убитого партизана. Притворился неграмотным и проходил ликбез, вы­водил в тетради: «мама-папа, мы – не рабы, рабы не мы». А возвращал­ся домой, закуривал дорогую сигару, доставал из-под дивана француз­ский роман и читал.

После того как его опознали, он бежал за границу. Много изъездил разных стран. В молодости кончил Морской корпус и знал такелажное дело, где-то прошел школу факиров. С тех пор выступает в портах, одно­временно занимаясь шпионажем для английской и американской раз­ведок.

Мы вошли с боцманом Кожемякиным в клуб. Иностранные моряки и местные жители заняли все места. Наши матросы потеснились, и мы сели. Впереди нас расположились норвежцы – знакомый рыбак с друзьями.

Поднялся занавес. На сцене стоял весь в черном знаменитый маг. На белом тюрбане[10] горела золотая пуговица, а из нее веером распуска­лись белые страусовые перья.

Голова факира была гордо поднята, и темные глаза внимательно разглядывали публику. У ног в красных остроносых туфлях с бантиками «турецкие полумесяцы» лежала куча разных цепей и веревок, тонких и толстых, длинных и коротких.

Так вот он какой, маг-белогвардеец! Весь смуглый, точно обжарен­ный, с тонкими губами, с птичьим носом.

Факир обратился к публике по-английски, по-французски, по-не­мецки и просил связать его. Никто не вышел. Тогда, коверкая слова, он произнес по-русски:

– Кто из поштенных гаспада желает завязить вэровка и цэп?

Минуту стояло молчание. Но вот поднялся толстяк, поправил пенсне и направился к сцене. За ним последовал лысый, длинный норвежец. Они начали связывать факира веревками: сначала руки и ноги, а потом окрутили туловище цепью. Толстяк с долговязым, довольные, сели на место.

Факир медленно повернулся к публике спиной, чтобы все видели, как он связан. Глухим, как из подземелья, голосом начал произносить магические слова, словно лягушка заквакала. Потом стряхнулся – и ве­ревки и цепь слетели с него шелухой. Зрители ахнули. «Зер гут![11] Про­метей!» – сказал кто-то. А один наш матрос заметил: «Вот это таке­лажник!»

Факир поднял цепь и веревки и потряс ими перед пораженной публикой. Затем небрежно кивнул головой и снова обратился к нам:

– Кто из поштенных гаспада жэлаэт завязить?

– Пойдем, свяжем этого белогвардейца, – шепнул мне Кожемякин.

– Ты шутишь! Он же маг!

– Перед «заячьей лапкой» не устоит, не то что перед печатным узлом.

– Печатным?! – вытаращил я глаза и даже приподнялся.

– Пойдем, свяжем! – настойчиво говорил мне Кожемякин. – Ка­жется, я узнаю этого факира. Если на левой руке, возле большого пальца, увижу темную ямку, – значит, он расстреливал меня.

Мы встали. Идем под смешки и шепот на сцену. Кто-то при­свистнул.

Факир с готовностью протянул нам руки. Кожемякин даже в лице изме­нился. Возле большого пальца мага действительно была глубокая тем­ная ямка, – по-видимому, ожог ляписом, который остается на всю жизнь.

Я смотрел, как Кожемякин связывает факира двойным печатным узлом. Да, это был тот самый узел, который синел на руке погибшего в тайге матроса!

Факир презрительно улыбался. Публика затихла. Маг проквакал волшебные слова, сильно встряхнул руками и... не развязался. С силой дернул еще раз. Не упали веревки!

Факир тряс руками. Из-за кулис вышел его ассистент, тоже в чер­ном, что-то сказал. Но маг не освободился. Публика кричит. Факир за­метался по сцене. В зале рев, свист.

– Пять минут! – заметил знакомый нам норвежец, глядя на часы.

Вдруг факир поднял связанные руки над головой и на чистейшем русском языке обратился к Кожемякину:

– Господин боцман, пожалуйста, развяжите секретный узел!

Кожемякин поднялся и громко, на весь зал, сказал:

– Белогвардейским контрразведчикам и шпионам русский матрос не развязывает руки!

И пошел к выходу.

Норвежец быстро переводил своим друзьям разговор Кожемякина с факиром. Рыбаки дружно захлопали.

Все наши матросы встали с мест и под гром аплодисментов поки­нули клуб.

Этим печатным узлом, а еще его называли любовным, связан у меня корешок альбома, где хранятся фотографии друзей моей комсомольской юности и товарищей, с которыми я потом много лет работал в ЭПРОНе.

Товарищ ЭПРОН

1. Сюнька-пират

В 1921 году, сразу после окончания гражданской войны, на Черном море появился частник водолаз, по прозвищу Сюнька. Настоящее его имя и фамилия были Семен Тотопельберг.

Имел он плохонький баркас с ветхим парусом, на котором маль­чишки ухитрились намалевать суриком красный череп с перекрещенны­ми костями – символ пиратства. Сюнька только ухмылялся, но парус не снимал.

На носу судна стояла лебедка для подъема добытого груза и ло­маная лодчонка за кормой. Команда у Сюньки – два инвалида: один, без ноги, – на водолазном аппарате, другой, одноглазый, – на сигнале стоял. Где поглубже, нанимал немую бабу качать воздух. Самое боль­шее у него было четверо работников. Что он им давал из добычи, – не­известно.

Сюнька делал пять-шесть выездов в месяц, и только в хорошую по­году. Спускался под воду сам. Водолазные рубашки текли. Выйдет на трап, приложит заплату прямо на мокрую рубаху – ничего, мол, на нее же вода давит, не отвалится, лишь бы отработать.

В погоне за выгодной добычей Сюнька погубил массу затопленных кораблей, еще пригодных для плавания. Если суда лежали неглубоко, он выламывал медные компасы, металлические ручки и другие части. Чтобы добраться до машин и содрать металл, Сюнька взрывал палубы и борта кораблей. Всю добычу он грузил на баржи и сбывал втридорога Рудметаллторгу, крупной в то время советской организации, с которой Сюнька заключил договор на поставку цветного металла. С одной сто­роны, Сюнька помогал Советскому государству, а с другой – наносил огромный ущерб.

Время было тяжелое. Только что кончилась гражданская война, и народное хозяйство молодой Советской республики находилось в состоя­нии разрухи. Для быстрейшего его восстановления вводилась временно новая экономическая политика – нэп.

Сахар отсутствовал, не хватало хлеба. Страна остро нуждалась во всем. Обескровленным войной фабрикам и заводам требовались станки и металл.

А на дне Черного моря лежал почти весь флот. Заниматься судо­подъемом еще было некому. Вот и стал владычествовать здесь, наживая большие барыши, Сюнька-пират. Когда появился ЭПРОН – экспедиция подводных работ особого назначения, ему немало пришлось побороться с этим пиратом. Водолаз ЭПРОНа Тимофей Сезонов вспоминал:

«В 1925 году мы поднимали очень ценный груз с железной баржи «Наваль». Врангелевцы при отступлении утопили ее на большой глу­бине. «Наваль» была загружена токарными и фрезерными станками с николаевского завода. На ее палубе лежали громадные чушки крас­ной и желтой меди. А в баллонах – серебро в стружках.

Такое богатство позарез нужно поднять, а у ЭПРОНа всего три во­долаза: Сергеев, я и Галямин. Сделали объявление, чтобы приходили к нам специалисты. Прибыли Ларин, Халецкий, Правдин – водолазы уже с опытом. И Сюнька явился. В кожаной черной тужурке, курносень­кий, щупленький, острое лицо, грязноват, похож на механика. Он в Одессе жил. Дивно у него горел зуб на баржу «Наваль» – да аппара­тик не позволял спуститься.

– Какие условия и что с этого иметь буду? – спрашивает Сюнька у начальника базы ЭПРОНа Хорошилкина.

– Паек бесплатный, обмундирование, спусковые – два рубля в час. Сдельщины нет.

– Не согласен. Давай триста рублей, отдельную каюту и десять процентов с поднятого груза. Обмундирования не надо и пайка не надо.

– Э, поезжай в Нью-Йорк, – говорит Хорошилкин, – там тебе все это предоставят.

– А ты поезжай в Шанхай, там тебе на этих условиях водолазы будут.

Так и не нанялся к нам Сюнька.

Весной мы продолжали работу на «Навале». Комиссар отряда Со­колов получил из Москвы указ: все потопленные корабли и имущество на них принадлежит ЭПРОНу. А Сюнька уже пиратствовал в Очакове, доста­вал медные артиллерийские патроны, снаряды с кораблей и по-прежнему сбывал все Рудметаллторгу.

Хорошилкин посылает Ларина арестовать груз Сюньки и конфиско­вать его водолазное имущество. А Ларин сам тоже из Одессы и когда-то дружил с Сюнькой. Проходит день, два, три – Ларин как в воду канул. Хорошилкин направил Кузнецова: может, убили Ларина? Неделя про­шла, не возвращается и этот водолаз. Тогда мы с Хорошилкиным пешком отправились на розыски. Пришли в угольную гавань. Видим, Ларин в рубахе, в грузах поднялся из воды на трап Сюнькиного баркаса, вышел покурить. А Кузнецов на сигнале стоит. Сюнька их нанял работать, платил по двадцать пять рублей в день, кормил их и поил. Ух, и рассвирепел же Хорошилкин! Хотел арестовать водолазов. А Сюнька ку­да-то мгновенно исчез. Вдруг бежит с четвертью водки, булку в руке держит и помидоры в кармане кожанки. Помидоры, там дешевые были.

– Ты что эксплуатируешь эпроновцев? – набросился Хорошилкин на Сюньку.

– Ничего, ничего, правительство разберет, кто прав, – говорит Сюнька.

А глаза серые, спокойные.

Все-таки конфисковали у Сюньки баркас и водолазное имущество. Отремонтировали его аппарат, баркас окрасили и на берег вытащили. Стоит Сюнькина посудина рядом с эпроновским катером.

Месяца два не видно было Сюньки. И вот однажды вбегает он к нам в мастерскую, где разбирали аппараты и чинили водолазные ру­башки. Под мышкой опять четверть водки и брусок шпику. Ставит все на стол.

– За что угощаешь, ведь мы тебя обидели?

– Вы мой баркас отремонтировали. И аппарат у меня в таком исправном виде никогда не был. Я сразу его узнал.

– Теперь это эпроновское.

А он достает исполнительный лист, где сказано, чтобы все имуще­ство вернуть и убытки возместить. Оказывается, он ездил в Москву, представил справки Рудметаллторга, что вот, мол, он стране помогает поднимать хозяйство – цветной металл достает.

И ЭПРОН все вернул Сюньке, да еще должен остался. Сюнька всю зиму приезжал в кассу получать деньги. Вовремя не уплатили – пени; Сюнька не торопит – знает, что долг растет. Если за месяц не получил сто рублей, значит, сорок пять ему прибавится.

Пиратствовал Сюнька до 1930 года, пока, наконец, экспедиция под­водных работ одолела Сюньку. ЭПРОН уже к этому времени имел по­рядочное количество судов и водолазных кадров. Пришлось Сюньке рас­статься со своей морской деятельностью. Но не таков он был, чтобы растеряться. Живо пристроился в торговый ларек на территории порта к инвалиду Костюкову, который раньше работал водолазом на больших глубинах. Потом у этого водолаза началась саркома и отняли ногу, чтобы спасти человека. Как инвалиду, Костюкову выдали патент – тор­говать в ларьке спичками и папиросами. Костюков с Лариным и обу­чали когда-то Сюньку водолазному делу.

Добрый, корявый, огромный сибиряк Костюков тосковал по водо­лазной работе и то и дело приходил к нам смотреть, как мы спускаемся на грунт. А предприимчивый пират в это время не зевал. Он пробил заднюю стенку в ларьке, сделал пристройку, что-то вроде бара соорудил. И даже поощрял отлучки Костюкова:

– Иди, иди, поработай с водолазами, а я здесь ресторан открою, вот заживем!

Вскоре Сюнька начал обсчитывать покупателей, жульничать, и Костюков кричал на него: «Не смей обманывать водолазов!» А Сюнька отвечал: «Во всяком деле главное – барыш!» Разгорались бурные ссоры. Костюков отстранял Сюньку от прилавка. Но проходило некоторое время, и Сюнька снова хозяйничал в ларьке.

Костюков был неумелым продавцом. Он мечтал только о морских глубинах, и перед ним на прилавке постоянно лежали не конторские счеты, а книга Жюль Верна «80 000 километров под водой». Особенно любил он страницы, где капитан Немо выходит из «Наутилуса» и совер­шает обход морских владений. А когда, бывало, читал нам, как угрюмый Немо с экипажем хоронит одного из своих водолазов, как роют они под водой могилу и ставят памятник на дне моря, глаза его наполнялись слезами.

У Костюкова на берегу стояла лодочка. Однажды он подплыл к нам на остров Березань, возле которого мы работали на затонувшем судне. Стал угощать пряниками, папиросами и на старшину Ларина умоляюще поглядывать:

– Спустите меня под воду, братцы!

– У тебя же ноги нет!

– Все обдумано, – говорит.

Вытаскивает из лодки солому, заталкивает ее в штанину водолаз­ного костюма, плотно-плотно набил туда.

– Вот вам и вторая нога!

Почесали мы затылки, посмотрели друг на друга – жаль товарища. А он уже натягивает рубаху. Бережно спустили мы Костюкова по трапу.

Шел он по дну с невероятной быстротой. Не успевали в одном месте лопнуть пузырьки на поверхности, как появлялись в другом.

Бежал, как на двух ногах. Дорвался до родного грунта!

И тут кто-то из водолазов заметил катер, который вышел из порта. К нам мчался инспектор по охране труда – Дед Архимед – Шпакович Феоктист Андреевич. Мы все его очень боялись. Дед нам твердил: «На грунту с водолазом не должно случаться никаких травм!» Не только с головной болью или с легкой простудой, даже с порезанным пальцем он никому не разрешал работать под водой.

А у нас человек без ноги под водой!

Быстро просигналили Костюкову:

– Выходи наверх!

– Подождите! – отвечает.

Еще отчаяннее задергали сигнал.

Снова:

– Подождите!

Тогда пять водолазов уперлись ногами в борт и силой вытащили Костюкова на трап. А он не дает снять шлем и баста!

Катер уже совсем близко, Шпакович перегнулся, смотрит: что такое делается на палубе? Повернули мы голову Костюкова в сторону моря. Охнул Костюков, и его как ветром сдуло с бота.

– Это что? – спрашивает Дед Архимед, показывая нам на ко­робки из-под пряников.

– Да один рыбак оставил.

– Ага! Рыбак! Это он там уплывает?

А лодочка Костюкова уже огибала остров.

Шпакович заглянул внутрь мокрой водолазной рубашки, сунул в нее руку и вытащил пук соломы.

– Не понимаю!.. Кто из вас ноги парит в этой трухе?

Старшина Ларин что-то забубнил. А Дед Архимед уже бежал на корму бота, быстро осмотрел все и поднял с палубы книжку «80 000 ки­лометров под водой».

– Это тоже рыбак оставил?

– Да.

– Видно, очень торопился, когда меня завидел! Хорошо, я вену ему книгу. А с тобой, старшина Ларин, будет особый разговор.

Шпакович положил книгу в карман и сел на свой катер.

Целую неделю не показывался у нас Костюков. Торговал папиро­сами и ссорился с Сюнькой. Мы слышали, как он кричал: «Утоплю пар­шивого пирата! Опять зажульничал?» А Сюнька изворачивался, просил прощения, и они вновь мирились.

– Что это долго нет Костюкова? – спрашивали мы, уже привык­шие к постукиванию его деревянной култышки, пристегнутой на ремнях. И вот Костюков появился. Но какой! В полной морской форме, в бо­тинках и совсем не хромал.

– Ого!

Костюков похлопал по ноге:

– Как настоящая!

Действительно, у него был удивительный протез, сгибался и разги­бался как нормальная нога.

– Откуда достал?

– Тайна! – усмехнулся Костюков.

И только много позднее мы узнали, что Шпакович долго беседовал с Костюковым о море.

Понял Дед тоску старого водолаза и где-то заказал особый протез. Возможно, даже разрешил ему спускаться, но мы этого точно не знали.

– А какая сегодня у вас работа? – спросил Костюков.

Мы сказали, что подрываем негодный для плавания корабль. На нем много цветного металла. Глубина двенадцать метров.

– Вот и отлично! Я старый подрывник, помогу. Снаряжайте меня в воду!

Но мы наотрез отказались выполнить просьбу Костюкова, хоть и была у него великолепная нога.

– Хватит с нас! И так из-за тебя натерпелись страху!

Костюков как-то весь обмяк и грузно опустился на палубу...

– Снарядить Костюкова в воду! – вдруг скомандовал старшина Ларин. – А Сезонову одеться и идти с Костюковым для страховки.

– Есть!

Захватив толовые шашки, мы с Костюковым спустились в воду.

Когда я сходил по трапу, Ларин наклонился ко мне и сказал через головной золотник в шлеме:

– У тебя заряд с капсюлем гремучей ртути, а у Костюкова вместо капсюля обструганная палочка. Нельзя же, сам понимаешь, человеку без ноги доверить боевой заряд!

Но, чтобы не обижать старого водолаза, все это было проделано незаметно.

Мы шли с Костюковым по чистому, с редкими камнями, песку. Мно­гочисленные мидии избороздили его узорчатыми дорожками. Тогда еще не поедала их прожорливая раковина рапана. Эта хищница появилась много лет позднее, прибыв сюда на днище судна из порта Дальнего Востока.

Вдруг Костюков заметил большую камбалу. Она чуть пошевеливала нарядными жабрами. Быстро подбегали проворные бычки, заглядывали в открытый рот плоской рыбы и уносились дальше. Костюков накло­нился, чтобы схватить камбалу, но хитрюга взвилась и умчалась от во­долаза. Я увидел веселое лицо Костюкова: он что-то говорил беглянке и грозил пальцем.

Подошли к кораблю. Костюков заложил в бортовину свой заряд и стал сдирать с судна прилипшие ракушки. Разобьет камнем скорлупу, а мясо кидает бычкам. За стеклом было видно, как быстро что-то шепчут губы Костюкова, вроде: «Цып, цып, цып!» К кормушке отовсюду нале­тели окуни, султанки, морские ерши и выхватывали пищу прямо из рук водолаза. Костюков казался окутанным в разноцветный живой плащ – так густо окружили его рыбы.

Мы, водолазы, часто не замечаем красоты морского дна. Под водой всегда спешим работать и еще на борту определяем, как поскорее до­браться до места. На грунте обычно думаем профессионально: сегодня некогда, успеем насмотреться, ведь вода от нас никуда не уйдет. На­верное, так же прежде рассуждал и Костюков, так же ворчал, надевая грузы, ругался, когда приходилось выполнять в темноте тяжелую ра­боту. А сейчас он как бы все заново увидел. Правильная есть поговорка: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем».

Я обошел вокруг судна и тоже заложил свою шашку, но уже с другого борта. Нечаянно отколупнул воск, которым заливают заряд, и, вместо капсюля, увидел обструганную палочку... «Неужели перепу­тали?»

Со всех ног бросился к шашке Костюкова. Отковырнул с нее воск и вижу: тускло поблескивает никелем настоящий боевой капсюль. Огля­нулся на Костюкова, а тот, зацепившись одной рукой за медное кольцо корабельного иллюминатора, покачивается от хохота, будто его подши­бает подводное течение. Опытный водолаз не дал себя провести и сам сыграл со мной шутку.

Все еще вздрагивая от смеха, Костюков направился к подъемному трапу. И вдруг упал. Сердце у меня сжалось: подвела все-таки беднягу нога! Я больше не сердился на него и поспешил на помощь. А Костюков уже сам встает, прижимая к груди трепещущую камбалу. Чтобы пой­мать эту скользкую рыбу, надо быстро на нее упасть.

Радостный поднялся Костюков на трап с живым подводным трофе­ем. Он принес эту рыбину в ларек и показал Сюньке, а тот сказал: «Эге, мы назовем наш будущий ресторан «Рыжая камбала». Успех будет обес­печен!»

Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба столь разных лю­дей, как Сюнька и Костюков, связанных лишь случайно друг с другом жизненными обстоятельствами. Но неожиданно грянула Отечественная война, и Сюнька в первый же день вражеского налета, обокрав ларек, исчез из родного города. А Костюков мужественно защищал Одессу в одном из военных отрядов. Во время бомбежки ему оторвало ступню левой ноги; подбежали санитары и стали утешать: «Сделают протез, не горюй!»

– А я его и потерял, – сказал Костюков, – как хорошо был сделан!

Костюкову починили протез, и он вернулся в строй.

А Сюнька больше не появлялся в Одессе. Ходили разные слухи. Одни говорили, что он пристроился где-то к рыбакам, другие – что он отбывает наказание. А потом и эти слухи прекратились.

Так и пропал бесследно когда-то знаменитый черноморский пират, по прозвищу Сюнька.

2. Колыбель ЭПРОНА

На дне голубой Балаклавской бухты всегда холодно, даже в самый жаркий день. Водолаз, спускаясь сюда, надевает под костюм толстое шерстяное белье: свитер, зимние брюки, длинные чулки, меховые ного­вицы и вязаную теплую фуфайку. Дно тут гладкое. Это не евпаторийский рейд, где в густых водорослях застревают торпеды. Балаклавский грунт на глубине прибит водой, как мостовая. Здесь не так быстро гниют деревянные суда, не обедают барабульки, скумбрии и медузы – дно вы­стлано чистой темной галькой и посыпано крупнозернистым песком.

Мы, молодежь, проходили в этой бухте тренировочные глубоковод­ные спуски. Феоктист Андреевич Шпакович, он же Дед Архимед, – на­чальник инструкторского класса водолазного техникума – говорил нам: «Вы должны испытывать свой организм под разными давлениями, как скрипач тренирует на скрипке свои пальцы». Вместе со Шпаковичем на­блюдал наши спуски врач Константин Алексеевич Павловский – первый эпроновец, который когда-то искал здесь «Черного принца». Ведь Бала­клавская бухта – место рождения ЭПРОНа!

Сперва мы шли близко к берегу, высоко поднимая тяжелыми кало­шами легкий илистый дым. Потом удалялись все глубже и глубже. Огромные камбалы лежали перед нами, как лопаты без ручек. На боль­шой глубине, где плотная вода обступала со всех сторон, наши движе­ния делались замедленными, плавными, как во сне. Тут уже нельзя было похлопать в ладоши – их не слышно, будто они из ваты, и не свист­нуть – губы шевелятся, а звука нет. Здесь всегда полная тишина.

Тут-то мы и обнаружили подводный погреб. В Крымскую войну 1854 года неприятельские корабли хотели проникнуть в Балаклавскую бухту с моря через каменное горло, но здесь их застигла буря. Стоял беспокойный ноябрь. Часть судов пошла на дно бухты, а многие по­гибли от русских пушечных ядер.

Французский военный парусник «Ришелье» привез тогда для офице­ров своей эскадры несколько ящиков дорогого виноградного вина. От парусника мы нашли только обломки. Бутылки лежали глубоко в песке. Курсант Рудик даже сперва не догадался, что это вино. Бутылки были особенные, пузатые, толстого тусклого стекла. Когда он сообщил с грун­та о своей находке, наш кок крикнул:

– Ура! Неси сюда! Ко дню рождения Феоктиста Андреевича при­готовлю именинный пирог – тесто со столетним вином!

Но глубоководный погреб оказался замкнутым на заколдованный замок. Бери вино в руки, любуйся сколько хочешь, а вынести не смей.

– Чего же ты не принес? – спросили мы Рудика, когда он поднял­ся из воды с пустыми руками.

– А ты сам попробуй достань?

Пошел на грунт другой курсант и тоже вернулся ни с чем. Насту­пила моя очередь.

– Смотри там, осторожнее обращайся! – шепнул мне Рудик.

– Почему?

– Увидишь сам.

«Что за ерунда!» – подумал я.

И вот я на грунте, иду, ищу бутылки. Воздух едва бормочет в шлеме. Двое качалыщиков уже не в силах были вращать помпу. Еще не­сколько человек ухватились за ручки маховиков...

Эту глубину не в силах просматривать даже самый дальнозоркий баклан, что терпеливо сидит и покачивается на красном буйке возле во­долазных ботов. Прожорливый хищник все время наготове. Свесил, как гирю, свой чугунный нос и бултых под воду за кефалью! Лакомка. Ему подавай только вкусный сорт рыбы!

Цвет воды тут я увидел такой, что никак его сразу не определишь. У мыса Тарханкут, тоже в Черном море, там, например, дно красное и вода отсвечивает малиновым цветом.

В Финском заливе серый и свинцовый цвет воды.

В Неве и Волхове цвет желтый – от песка.

На речке, впадающей в Ладогу, у Вознесения, вода цвета йода.

В Баренцевом море зеленая и прозрачная, будто ты стоишь в тол­стой светло-зеленой бутылке. На Байкале, у пристани Танхой, – синева­то-фиолетовая, как денатурат.

В Ледовитом океане, у острова Диксон, с водой происходят превра­щения. Зимой водолазы клали каменную постель для мола на глубине пятнадцати метров. У них над головой висела ледяная крышка толщи­ной метров шесть, но лучи солнца проходили сквозь лед, такой он был прозрачный. Водолаз только шагнет по грунту, и пузырьки из-под шле­ма превращаются в радугу. Махнет он рукой – вода заиграет, будто разноцветные ленты развеваются на ветру. Вода здесь бирюзовая. Но едва подует южный ветер – превращается в мутно-коричневую, даже противно спускаться.

А вот в Балаклавской бухте, на этой голубой глубине, цвет воды лунно-белесый, как белая ленинградская ночь. И, куда ни посмотришь, над тобой и вокруг тебя бесцветные, точно вываренные чаинки, кро­шечные волокна – это планктон, рыбья пища в подвешенном состоянии.

А со всех сторон тебя обступают беловатые, мутно-фарфоровые сте­ны, словно стоишь на дне огромной пустой чаши. Шагнул – и чаши нет, под ногами ровное дно. Дальше темный туман стоит. Кажется, буд­то это стены подводного Херсонеса, древнего исчезнувшего под водой города, который разыскивали наши археологи. А подойдешь поближе, и стены уходят от тебя. Мираж.

Я добрался, наконец, до обломков французского парусника «Ришелье». Чугунное ядро лежало рядом. Его можно было резать водо­лазным ножом, как сыр. Дерево давно сгнило, железо проржавело, чугунные пиллерсы корабля ломались в руках, как макароны. А бутылкам ничего не сделалось. Они лежали и стояли в песке то горлышками, то донышками кверху.

Я захватил целую охапку, но тут вспомнил предостережение Рудика. Внимательно посмотрел на бутылку Вино как вино. И дал сигнал, чтобы поднимали.

На первой остановке, когда меня оставили на выдержке, снова посмотрел на бутылки. Ничего не произошло. Только поверхность чуть-чуть искрила и подергивалась.

На сорока метрах взглянул на бутылки и даже испугался. Вино ме­тало огни, бурлило и полыхало.

Когда до верха оставалось метров пятнадцать, что-то вдруг трес­нуло под мышкой и разбросало руки в стороны. По шлему протарах­тели осколки стекла, и меня окутало розовым облаком. Вино растаяло, как дым.

Я рассказал, что произошло.

– Газ виноват, – сказал Рудик. – Надо проткнуть пробку гвоздем.

И действительно, следующий курсант вынес наверх целую бутылку, но полную морской воды. Вино вырвалось вместе с пробкой.

– Ах, как жалко, – сказал наш кок. – Не испечь мне, видно, зна­менитый пирог для Феоктиста Андреевича.

Мы все любили нашего Деда. Был он весь бронзовый от горячего южного солнца и черноморских крепких ветров. Отрастил себе длинные седые усы, как Тарас Бульба. Водолазное дело любил больше всего на свете и заботился о курсантах, как отец. В царское время Феоктист Ан­дреевич служил в Севастополе портовым чиновником. И вдруг в 1913 го­ду, испросив разрешение у начальства, прошел кронштадтскую водолаз­ную школу. Так из чиновника он превратился в водолазного специалиста. Во время интервенции белогвардейцы, убегая, чистили под метлу все склады и погреба Севастопольского порта. Феоктист Андреевич ночами топил водолазное снаряжение в Мартоновском эллинге. Когда организо­вали экспедицию подводных работ, Шпакович передал молодому ЭПРОНу свое подводное хранилище. В те годы даже за золото невоз­можно было купить водолазное снаряжение.

В Балаклаве Деда знали все рыбаки, их жены и детишки. Гречанки приглашали на крестины. Крестников у Шпаковича была половина Ба­лаклавы. И всё будущие рыбаки. Недаром Балаклава, или по-татарски Балык Юве, означает «гнездо рыбы».

Дед был приветлив, но на своей работе строг и нарушения правил не допускал.

– Вы инструкторский класс – молодое пополнение командирских кадров ЭПРОНа, – говорил нам Дед. – Поэтому должны служить образцом дисциплинированности!

Но молодость неуемна. Энергия била в нас через край. Мы иногда дурили, огорчая требовательного Деда. Помню, устроили салют в честь нашего любимца, когда работали на «Уорпайке». Этот английский пароход затонул осенью 1918 года в Новороссийской бухте, почти у стен­ки, от неизвестно кем произведенного взрыва. Пароход привез для белогвардейской армии Деникина груз солдатского обмундирования, масло в бочонках, мыло и артиллерийский порох пачками в виде больших длин­ных макарон. Пролежав много лет в воде, порох весело горел, как бенгальский огонь, если подожжешь его с одного конца; но достаточно зажать отверстие, как эта макаронина взрывалась. И вот, когда мы увиде­ли, что к нам едет Дед, решили встретить его фейерверком. Сразу несколько человек наступили ногой на незажженные концы «макарон». Получился такой эффектный взрыв, что Дед чуть не упал от воздушной волны.

В другой раз, когда мы доставали разбросанное с «Уорпайка» по грунту мыло в ящиках, то поиграли с Дедом в «кошки-мышки». Было очень жарко, а глубина небольшая, вода светлая. Мы и стали работать в одних шлемах. Только один у нас был в полном снаряжении. Он и при­крывал нас на грунте от Шпаковича. Увидел Дед, что водолазы под воду ушли, а их спецкостюмы на берегу лежат, ахнул и велел снарядить его в воду. Только заметит Дед голого водолаза, погонится за ним, а товарищ в полной подводной форме заслонит его от Деда. Замучили мы старика. Зато потом коллективно просили у него прощения.

Балаклавская бухта была для курсантов как дом родной. Чего толь­ко не проделывали тут курсанты! То читали под водой журнал «Беге­мот», засунутый еще на боте под тугой манжет водолазного костюма. Развернешь на выдержке и рассматриваешь. А через иллюминатор рисунки и текст кажутся большущими в прозрачной воде. Любопытные султанки и барабульки подхватывают размокшую бумагу и выплевы­вают – не нравится им сатирическое лакомство. На последней выдержке журнал уже превращался в белую кашу. То сооружали на дне чучело, чтобы проверить, кто боится утопленников. То выпускали с грунта пу­стую бутылку, и она, вытолкнутая давлением, подпрыгивала на метр в воздухе. То плавали на поверхности, раздутые как пузыри. А на берег выходили с подвешенными к поясу огромными живыми камбалами.

Или нырнет на глазах у зрителей с берега голый курсант и не появ­ляется. И когда начинается паника: «Утопленник! Лодку!» – из воды появляется в том же месте другой водолаз. С берега кричат: «Бросился рыжий, а вынырнул черный!» А среди зрителей курсант спокойно объяс­няет: «Это тот же рыжий, но он почернел от давления». А рыжий в это время сидел под пристанью в рейдовой маске и пускал пузырьки. То вдруг выходили неожиданно для гуляющих прямо из воды на танцпло­щадку – один в тяжелом вентилируемом скафандре, а другой в рейдо­вой маске. Под ручку. Проделывали тур вальса. Затем, подхватив в руки водолазные шланги, уходили обратно в воду под одобрительные крики танцующих парней и пронзительный визг перепуганных барышень...

Сейчас кажется смешным, но в те годы молодым водолазам не раз­решалось играть в футбол. Врачи тогда считали, что эта игра вызывает быстрое кровообращение и под водой, когда ноги водолаза плотно об­тянуты тифтиком костюма, может произойти закупорка вен. Но мы не внимали строгим запретам и с увлечением гоняли футбольный мяч, укрываясь от Деда высоко в горах, за башнями Генуэзской крепости.

Мирная жизнь в бухте кончилась внезапно. Враг без объявле­ния войны начал бомбить Севастополь и бросил авиадесант на Бала­клаву.

Пороховой дым застилал древние бастионы – башни Генуэзской крепости – на крутых скалах бухты. В воздух летели обломки красного кирпича, известки и куски тесаных камней, заложенных когда-то гену­эзцами в основании крепости. За пороховым дымом ползли стальные рогатые каски и темно-зеленые мундиры немецкого десанта, а наша мор­ская пехота в черных бушлатах, отстреливаясь шаг за шагом, не давала гитлеровцам спуститься к горлу бухты.

Балаклава эвакуировалась. Последние баркасы водолазного техни­кума уходили в море. Миноносцы, их охранявшие, шли рядом, оставляя за собой белые витки орудийных выстрелов.

По балаклавским склонам, на высоте двухсот метров над уровнем моря, шел бой. Вправо от наших моряков безбрежной полосой цвета синей стали лежало Черное море вплоть до самой Турции. Веселые дель­фины, наплевав на войну, гнали рыбу с моря, то ныряли, то выскакива­ли, показывая из воды блестящую скользкую спину с черным острым плавником. Влево по крутизне спускались зеленые виноградники и ти­хие домики греческих рыбаков. А прямо, под ногами, у бухты высилось уже осиротевшее белое здание водолазного техникума. На берегу у самой воды лежал по-прежнему облепленный чайками старинный ржавый котел легендарного «Черного принца».

С тоской смотрели уходящие на родную бухту. Давно ли здесь, при­дя на ботах с моря, поднимались они по козьей тропке на скалы, распуги­вая разомлевших от зноя быстрых ящериц с изумрудными глазами. Слу­шали, как с тихим треском распускались темно-синие крымские фиалки, и легкие распирал чудесный воздух, который хочется пить без конца. Вечером снизу на скалы неслышными кругами шли потоки нагретого за день воздуха, ласково гладили лицо, плечи, руки и грудь.

Теперь обрывы дымили от разрывных пуль и камни с шумом осы­пались в отвесную бездну... Во главе своих питомцев уходил Дед – Шпакович, поминутно оглядываясь на дорогую его сердцу Бала­клаву – колыбель ЭПРОНа. Боты везли сваленное наспех водолаз­ное имущество. С курсантами шел и врач Павловский. Взгляд его случайно упал на пустую пузатую бутыль, взятую кем-то на память о первом подводном кладе, найденном курсантами в бухте. Полунасмеш­ливо и полупечально Павловский прочитал по-латыни оду Горация, строчки из его второго послания к Мунацию Планку:

«Нунк вино пеллите курас,
Грас ингенс илтерабимус эквор!»

И перевел:

«Вином прогоните печали,
А завтра опять – беспредельное море!»

3. Капитан Балашов

В конце жаркого южного дня 1921 года на пригорке возле Воронцовского дворца, откуда так хорошо виден простор Черного моря, стоял капитан дальнего плавания Балашов и, глядя на гавань Одесского пор­та, думал о затонувшем «Пеликане».

Год назад из Одессы бежали белогвардейцы. Баржи с цветным металлом, снятыми с заводов станками, военные суда и пароходы, пол­ные награбленного имущества, тащили они за собой. Поспешно отступая, они затопили подводную лодку «Пеликан» нарочно при самом выходе из гавани, и она преградила проход судам. Только метровый слой воды покрывал ее стальную рубку. Вот уже год корабли с малой осадкой каж­дый раз задевают килями «Пеликан», а глубокосидящие коверкают себе борта и пропарывают днище.

Энергичный Балашов первым предложил поднять «Пеликана», но не получил поддержки. Большевики видели в нем человека дореволю­ционного. В каюте капитана висели иконы, перед праздниками он зажи­гал лампады. А портовые чиновники, осевшие здесь с царских времен, наоборот, считали большевиком Балашова и препятствовали ему во всех начинаниях.

Несмотря на странности, капитан, отдавший флоту всю свою жизнь, был горячим патриотом родины. Его глубоко волновала судьба потоп­ленных русских кораблей. Не жалея сил, на свои средства он взялся поднимать «Пеликана» способом коффердам, по которому надо заде­лать все отверстия в лодке и накачать внутрь воздух, который ее под­нимет.

Капитан закрыл, по возможности герметично, верхнюю часть лодки, помпами начал откачивать воду из корпуса. Все, казалось, проделано правильно, но «Пеликан» не всплыл. Срочно нужны были водолазы и технические средства для тщательного обследования низа подводной лодки. Балашов обратился к руководителям Одесского порта.

– Ничем не можем помочь, – отвечали капитану. – Достаточно убедителен ваш неудачный подъем.

Балашов горячо спорил, доказывал возможность подъема, но порто­вые бюрократы не стали с ним даже разговаривать.

Обо всем этом с горечью и вспоминал Балашов.

4. Товарищ ЭПРОН

Еще три года пролежал «Пеликан» на дне гавани, и в начале 1924 года порт решил взорвать его на металл. Но погубить подводную лодку помешал прибывший из Севастополя ЭПРОН – маленькая, неизвестная тогда Экспедиция подводных работ особого назначения, орга­низованная председателем ВЧК Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Существовала она всего год, разыскивая возле Балаклавы английское судно «Черный принц», затонувший, как говорили, с грузом золота, и поднимала разное имущество, оставшееся после ухода белогвардейцев на дне Севастопольской бухты.

На эпроновцев в Одессе посмотрели недоверчиво. Начальник от­ряда капитан Антон Никитич Григорьев обратился в порт за плавсредствами.

– Кто вас послал? – спросил его ответственный работник порта.

– ЭПРОН.

Портовик пожал плечами и сказал:

– Простите, я старый одессит, но что-то не слышал о товарище Эпроне. Скажите, пожалуйста, где этот товарищ живет, кем работает, какой из себя? Может быть, я припомню.

– Черномор Балаклавович Эпрон, – пошутил Григорьев, – посе­лился в Одессе недавно.

Служащий удивился.

– Он что, иностранец?

– Нет, наш товарищ, из Балаклавы.

– С частным лицом разговаривать не будем!

– Но этот товарищ – советская судоподъемная организация.

– А справка имеется?

Григорьев предъявил справку. Но порт все равно не выделил ничего, даже в аренду. ЭПРОНу сулили только неудачи. Единственным челове­ком в Одессе, который горячо поддержал молодую экспедицию, был капитан Балашов.

5. «Пеликан»

За четыре года подводная лодка «Пеликан» опустилась в грунт на половину своего корпуса – кингстоны были открыты белогвардейцами. В лодку набралось много ила. При осмотре выяснилось, что некоторые люковые крышки отсутствуют. Вот почему «Пеликан» не пошел на от­качку у Балашова.

Приняли более удачный проект нашего Деда Архимеда – Шпаковича, который предложил применить два доковых прямостенных пон­тона, по четыреста тонн каждый. Сейчас этот способ не вызывает ника­ких сомнений, а в то время возникало много тревожных вопросов. Все-таки «Пеликан» – первая проба сил эпроновцев на поприще судоподъ­ема. Достаточно ли двух понтонов, чтобы вырвать лодку из грунта? Не раздавят ли они лодку при подъеме? Не переломится ли «Пеликан» в середине, если подхватят его по краям, с кормы и с носа? Не перережут ли стальные полотенца и стропы корпус лодки? Каким образом прорыть тоннель под лодкой, если там окажутся крупные камни или жидкий ил, который будет сразу затягивать разрытое место? И все-таки проект Шпаковича утвердили.

Ранним утром седьмого июля на мачте эпроновского бота подняли красный флаг – сигнал: «Под водой водолаз – судам убавить ход!» На палубе качальщики вращали помпу. На шланге и сигнале стояли два старых водолаза – Галямин и Сергеев.

Галямин – длинный-длинный, как Дон-Кихот, был самым добро­душным человеком. Молодые водолазы часто подшучивали над ним, при­щемляли его тараканьи усы, когда завинчивали на шлеме иллюминатор. Он никогда не выходил из себя, только посмеивался.

Сергеев в то время был одним из лучших специалистов. За спиной у него больше двадцати лет водолазного стажа. В годы русско-японской войны он служил матросом на броненосце «Цесаревич». В Китайском море в броненосец попал японский снаряд. Сильным ударом разворотило корму и многих матросов сбросило за борт. Пришел миноносец, взял на буксир поврежденный корабль и увел в порт. А матросов оставили в мо­ре... Сергеев плавал на обломке. Он слышал вокруг себя хохот сходив­ших с ума матросов... Только на следующий день вспомнили о них и подобрали.

Впоследствии Сергеев соорудил деревянную корму к броненосцу. Два месяца трудился. Окрасили корму под цвет металла, и «Цесаревич», с виду целый и невредимый, прошел почти все порты мира и благопо­лучно добрался до Петербурга. Это был своеобразный политический ход, – мол, не весь флот разбили японцы при Цусиме. Сергеева, рядового матроса, наградили орденом «Святого Владимира», который давался только офицерским чинам.

В Петербурге Сергеев много лет работал водолазом на постройке мостов у бельгийца Альберта Томи.

– Бывало, в получку, – рассказывал Сергеев, – наймет мне извоз­чика, за свой счет, конечно. Сижу я важно, в картузе с лакированным козырьком, в плисовой рубахе и в модных сапогах бутылкой. А Томи, сухонький, в шляпе, идет рядом. «Поезжай потихоньку, – скажет, – а мне променад полезен». Жандармы перед ним вытягиваются и честь от­дают. Он был миллионер и крупнейший строитель мостов в России.

Часто вызывали меня и на другие гидротехнические работы. Каж­дую трубу в Неве знал. На Фонтанке, против Апраксина двора, ставил стояк, который через металлическую сетку воду засасывает. Чертеж сде­лал заграничный инженер. То и дело вызывают меня этот стояк чистить. Как только волна от буксира, так вся грязь в сетку. А мне совестно ска­зать ученому человеку, что его чертеж пустое дело. Сам-то не догадает­ся. Все прошу его: «Спуститесь, мелко ведь, посмотрите сами». Уговорил наконец. Спустил инженера на грунт. И тут волна набежала, ударила его. От страха схватился он за шпунт, насилу его отодрали. Спасибо, доски гнилые, в его руке сломались.

– Видели? – спрашиваю.

– Все видал, – говорит.

– Ну и как?

– Хорошо, – отвечает.

– Нет, плохо, – сказал я ему и переделал все по-своему. Два года после этого сетку чистить не вызывали.

Помнил Сергеев и рослого полицейского Синицу в Севастополе. Стоял он у входа на бульвар возле надписи «Матросам и собакам вход воспрещается!» И, если забывчивый матрос сворачивал на бульвар, Си­ница опускал на него свой свинцовый кулак. Об этом не забыли матро­сы. Как-то после революционных боев спустился Сергеев на дно Сева­стопольской бухты и встретил там полицейского Синицу. Он стоял прочно, как на посту, с камнями на ногах.

Севастопольскую и Одесскую бухты Сергеев знал превосходно.

Третий, совсем еще молодой, водолаз Сезонов, опыта имел мало, но, работая бок о бок с таким мастером, как Сергеев, он стал потом отлич­ным водолазом.

День подходил к концу. Сигнал в руке Сергеева дернулся три раза – показался Сезонов. Он тяжело взобрался на бот.

– А ну, показывай, где изорвал рубаху? – спросил Сергеев и вы­нул из кармана химический карандаш. Сергеев беспокоился не зря. Во­долазных рубах было всего три, а на «Пеликане» много острого взъеро­шенного железа. Сезонов указал пальцем на прорывы возле колена и на боку. Сергеев начертил здесь два фиолетовых кружка, чтобы потом наложить на них заплаты.

8 июля к боту подошел кран, и водолазы стали очищать «Пеликан» от железного хлама.

9-го вся команда занялась вспомогательными работами. Изготовля­ли стропы из шестидюймового стального троса. Дело это нелегкое. Жара около сорока шести градусов. Палуба бота как раскаленная сковородка под ногами матросов. Глазам больно от нестерпимого блеска воды.

10 июля жара не спала. Галямин снял на «Пеликане» мешавший работе щит, поставленный теми, кто пытался поднять лодку. Неизвест­но, в каком положении минные аппараты «Пеликана», нет ли готовых к выстрелу торпед? Галямин лезет в узкие проходы лодки, добирается до минных аппаратов и щупает. Они закрыты.

11 июля пробовали начать подрезку тросов, но они не пошли под корпус, помешал твердый грунт: ракушка, галька и сбитый песок. Надо промывать тоннели.

Струя била в грунт и развела муть, – ничего не видно, но Сергеев упорно продолжал пробиваться вперед, под корпус. Вскоре стало так узко, что пришлось работать лежа. Отгребать за Сергеевым песок и ра­кушку спустился Галямин. В этот день пробили половину тоннеля.

На другой день Галямин начал вести встречный тоннель, с другого борта. Скоро он сомкнулся с первой половиной. Протянули стальное по­лотенце. Потом промыли второй тоннель.

30 июля Галямин и Сергеев пошли под воду вдвоем. Галямин про­брался внутрь лодки, а Сергеев стоял на ее палубе. Начали открывать крышку миннопогрузочного люка. Галямин не удержал крышку, и она отсекла ему конец указательного пальца. К вечеру рука разболелась и он не мог спускаться под воду. Сергеев работал один.

3–6 августа топили понтоны к бортам «Пеликана» и пристегивали к ним полотенца.

10 августа продували понтоны. Галямин стоял на борту с перевязан­ной рукой, но здоровой старался помогать Сергееву.

Через два дня назначен подъем «Пеликана». Автор понтонного про­екта Шпакович волнуется: всплывет или не всплывет? Волнуется и ка­питан Балашов.

12 августа на рассвете «Пеликан» был встречен радостными крика­ми эпроновцев, впервые поднявших целое судно.

Весть о поднятой подводной лодке быстро разнеслась по Одессе. Унылые пророчества не сбылись. ЭПРОН сделал то, что считали невоз­можным. Пришло поздравление из Москвы.

Так в 1924 году эпроновцы вырвали у моря первое военное судно – «Пеликан».

6. По следам морских катастроф

На старинной английской гравюре среди яростно бушующих волн изображено парусно-паровое судно «Черный принц», которое штормом сорвало с якорей, и оно несется прямо на высокие отвесные скалы Бала­клавы. Эпроновцы много позднее увидели эту гравюру.

А сперва начали искать «Черного принца» на дне Балаклавской бухты. Искали больше года, ежедневно, упорно. Ведь на «Черном прин­це», как гласило предание, было пять миллионов золота. У ЭПРОНа, организованного в 1923 году, работал один-единственный водолаз – Чу­мак. Старый человек, окончивший водолазную школу еще в 1908 году, он не ходил на глубины. Для дальнейших поисков инженер Даниленко сконструировал снаряд с иллюминаторами, который спускали под воду с крамбола[12] баржи.

«Черный принц» обнаружили на дне бухты, у скал, которые были изображены на старинной гравюре. Вначале нашли кусок борта с иллюминатором, мачту из тикового дерева и старой конструкции паровой котел.

Весть о находке «Принца» разнеслась по всему миру. Удачливый по находкам золота, японец Катоака сразу же попросил разрешения при­ехать со своими водолазами и на концессионных началах поднять золото «Принца». Японские водолазы поднимали громадные куски скал, про­сеивали сквозь сито каждую горсть песку. Проработали все лето и нашли только четыре старинные монеты с изображением английской королевы. Катоака уплатил за концессию и оставил все оборудование и рейдовую маску с легким водолазным шлангом. Эта маска пригодилась ЭПРОНу при обследовании кораблей. Уезжая, Катоака подарил эпроновцам три найденные монеты, а одну взял с собой.

Ф. Э. Дзержинский, погремев в руке монетами, взял карту Черного моря, на которой точками были обозначены места затонувших кораблей.

– Корабли и есть ваше золото, – сказал он эпроновцам.

Старые водолазы помнили севастопольский рейд, битком забитый кораблями всех видов. После войны море стало пустынным. На дне его лежал почти весь флот: пятьдесят военных и триста двадцать коммерче­ских судов. А штаб несуществующего флота размещается на допотопном колесном суденышке «Красный моряк».

Капитан Антон Никитич Григорьев решил создать в Одессе водо­лазный отряд. Море и здесь хранило в своей пучине немало богатств.

На первых порах отряд Григорьева разыскал и обследовал потоп­ленный пароход «Алтай». Судно имело прекрасно сохранившийся кор­пус, но поднять его было нечем. Водолазы отправились дальше в море, к затонувшей барже «Наваль».

Только раз в семидневку возвращались эпроновцы в Одессу, заби­рали пресной воды, свежей провизии и уходили обратно в море. Штаб отряда располагался на буксире «Кабардинец».

За несколько месяцев работы отряд выгрузил из «Навали» несколь­ко вагонов цветного металла, тридцать тонн инструментальной стали, сорок станков и другие ценные материалы. Это была работа, достойная похвалы.

Отряд Григорьева разыскал близ Одессы несколько погибших су­дов: «Потемкин», «Меркурий», «Силач» и транспорт «Патагония». Но флотилию перебросили под Новороссийск для обследования там затонув­ших судов.

Только в 1931 году начальник ЭПРОНа Ф. И Крылов издал при­каз о создании в Одессе постоянного отряда, работающего по твер­дому плану, который должен выполняться без оговорок. Деятельность отряда охватывала северо-западную часть Черного моря и речные бассейны Днепра, Днестра и Буга. Кадры его сначала были до смешного малы: несколько матросов, подрывник Рымарев да водолаз Карпук. И ни одного суденышка, чтобы выйти в море.

Вновь организованный отряд разместился в комнатушке Дворца моряков, где стоял столик и два стула. Но где взять плавсредства? И вдруг из Севастополя сообщили: выслан мощный морской буксир. Портовики, довольные, что эпроновцы не будут просить у них плавсредства, отдали отряду целую пристань. Но вместо «мощного» буксира к пристани пришвартовался небольшой моторный катер «Клавдия». И на нем прибыли капитан Калошник с командой и инструктор Сергеев с тре­мя водолазами.

Сразу развернулась работа. Подняли две землечерпалки и баржу в Николаеве, шестьсот тонн разного металла, соорудили в одесском пор­ту волнорез, ограждающий Хлебную гавань от зыби, а в самой гавани поставили массивы – железобетонные квадраты. С этого времени порт изменил свое отношение к одесскому отряду.

Флотилия отряда постепенно оснащалась. Сперва получили боль­шой килектор[13] и буксир «Аджарец» с матросами и водолазами. Затем появилась баржа «Э-10», которую сами подняли с грунта. Потом приба­вился катер «Струя», выброшенный портом на свалку. Его отремонти­ровали и стали доставлять продукты и письма водолазам, работающим в море. И, наконец, раздобыли плавучий кран «Красное знамя», списан­ный портом на слом.

С этой, собранной по кусочкам, флотилией отряд принялся за подъ­ем крупных судов, которые ждали водолазов на дне моря. После долгих месяцев напряженного труда подняли пароход «Потемкин».

Это судно затоплено белогвардейцами в 1920 году в Тендровском за­ливе. Свежая погода и большая волна два дня мешали эпроновцам про­извести осмотр «Потемкина». Наконец шторм утих, водолазы спустились на дно. Пароход уже оброс ракушками и зеленью. Все надстройки поло­маны, фальшборт исковеркан, а кормовая рубка с полуюта провалилась в каюты первого класса. Но корпус оказался целым и невредимым. Вну­три судна машина была разобрана и части ее разбросаны. Это сделали белогвардейцы, которым не удалось угнать пароход за границу.

И вот в 1932 году «Потемкина» подняли. В мутном водовороте кру­жились пустые ракушки, обрывки водорослей и куски изъеденного мор­ским древоточцем дерева. Еще не улеглась взволнованная вода, как среди команды воцарилась настороженная тишина. Пароход еле дер­жался меж понтонов, тяжелый, полузатопленный, чуть высунув на по­верхность палубу с обомшелой надстройкой. Буксировать в порт нельзя – рухнет. Не мешкая, принялась команда выкачивать воду, но, сколько ни качали насосы, вода не убывала. Пробоины как будто нет, кингстоны закрыты, а судно не облегчается, вот-вот снова уйдет на дно.

И снова полезли водолазы под воду, пробрались в отсеки и обнару­жили дырявые переборки и раскрытые иллюминаторы. Дни и ночи ломали переборки и подавали наверх, наглухо задраивали судовые иллюми­наторы, а вовсе разбитые заколачивали деревянными пробками. Снова пустили в ход насосы. Зашумела вода. «Потемкин» качнулся, полезли вверх его трубы и палубы. Наконец он весь вышел и стал на плаву. Из трюмов парохода тянуло острым запахом ила, йода и морской соли. А на мокрой палубе будто кто-то ломал сухую вермишель. Это много­численные ракушки под солнцем открывались и трещали створками.

7. Подъем «Меркурия»

В 1916 году пароход «Меркурий», имея на борту шестьсот пассажи­ров, а в трюмах большое количество груза, шел со скоростью десять узлов из Очакова в Одессу и наскочил на немецкую мину. Раздался оглу­шительный взрыв. «Меркурий» накренился и стал тонуть. Среди пасса­жиров началась паника. Пароход гудел пронзительно и протяжно, взы­вая о помощи.

Впереди тем же рейсом на Одессу шел крупный пароход. Капитан его, увидев катастрофу, дал ответный гудок и хотел оказать помощь, но встретил сопротивление. Пассажиры первого класса – дворяне и куп­цы – потребовали не останавливаться. Они испугались взрыва и боя­лись, что сами наткнутся на мину возле «Меркурия». Капитан заявил им, что обязан помочь гибнущему судну. Тогда на мостик бросились офицеры царской армии и, грозя револьверами, заставили капитана идти своим курсом.

Как только тонущие люди заметили, что спаситель покидает их, ужас с новой силой овладел всеми. Море штормило. Две шлюпки, спу­щенные с борта, под ударами волн перевернулись. Больше лодок не было. За полтора десятка спасательных кругов и пробковых поясов ухватились сотни рук и разорвали их в клочки. Примчались катера бли­жайшей спасательной станции и рабочие лодки, но успели спасти немно­гих. По палубе «Меркурия» с тяжким гулом катились огромные волны. Гибнущее судно скрылось в пенном водовороте.

Владельцы «Меркурия» стали ходатайствовать об извлечении зато­нувшего груза, а заодно и утопленников. В подъеме самого «Меркурия» они не были заинтересованы, пароход был застрахован на крупную сумму.

Разгрузкой трюмов на «Меркурии» занялось водолазное предприя­тие купца Болохина, который заработал на этом деле большие прибыли. Затем пароход оставили. Местная газета сообщала: «Желание поднять «Меркурий» по нынешним условиям признается неосуществимым».

И вот начальник одесского отряда Григорьев решил проверить: действительно ли невозможно поднять пароход?

Водолаз Сергеев спустился на судно. Свинцовые подошвы стукнули о тихую верхнюю палубу. У ног Сергеева лежали офицерская каска с двуглавым орлом и дамская галоша. Он сошел в жилую палубу по ракушечным ступенькам трапа. Первая каюта была наполовину рас­крытой. У входа валялась трость с серебряным набалдашником. Перед столом – скелет с манишкой на шее. На спинке кресла мундир с гене­ральскими эполетами. Многие каюты оказались закрытыми.

Осмотрев машины и кочегарку, трюмы с товарами, обследовав кор­пус, Сергеев дал сигнал и вышел наверх.

Чтобы добраться до киля «Меркурия», водолазы вынули около вось­ми тысяч кубометров крепко спрессованного грунта. Начали пробивать тоннели, как раз под пробоиной. Оттуда безостановочно сползала грязь, доски, мануфактура, забивая грунтосос. То и дело чистили его. Доски падали прямо на шлемы, глушили водолазов, грязь залепляла иллюми­наторы, битое стекло резало руки. Старый водолаз дядя Миша Стродов, который по своим преклонным годам уже не спускался под воду, не успе­вал чинить водолазные рубахи, продранные зазубренным железом. Ве­село попыхивая самокруткой, он рассказывал эпизоды о своей работе на «Меркурии» еще у купца Болохина.

«Поднимали мы груз с «Меркурия», а заодно, по просьбе Красного Креста, доставали вино для раненых госпиталя. Хранилось оно в буфете, а туда через люк не попасть – заклинен. Так мы через угольные шахты пробирались, вдоль всего судна, по узенькому коридору. Сожмешь водо­лазные плечищи, стравишь весь воздух и извиваешься, как минога. Метров двадцать целый час ползешь.

Один у нас притащил оттуда маленькую плоскую бутылку, а прочи­тать выдавленные на ней буквы не умеет. Отвинтил витую стеклянную пробку и попробовал. Видим, мается парень, за живот держится. Ну, к доктору сразу.

Тот прочитал и смеется. «Что такое?» – спрашиваем. «Олеум рицини, то есть касторка!» Надолго запомнил парень это латинское на­звание.

И для себя таскали маленько. Таможенные чиновники в порту строго следили, чтобы водолаз ничего не вынес. Увидят у окон таможни на воде пустую бутылку – и нас обыскивать. Причаливаем к берегу, а чиновники прямо на бот, все обшарят, в костюмы водолазные посмотрят. Один раз каждую доски на палубе приподняли. Ничего не нашли. Заставили мы их снова доски приколотить.

Извелись таможенники, но так и не разгадали нашей тайны. А мы, перед тем как подняться с «Меркурия», подвешивали бутылки на крю­чок под днище водолазного бота. Когда потребуется, сверху багром подденем и вытаскиваем «рыбку».

А сам пароход тогда не подняли. У нашего купца пороху не хватило достать такую громадину. Да владельцы судна этого и не хотели».

Подготовительные работы на «Меркурии» отряд ЭПРОНа закончил в самый короткий срок – за месяц. Близился подъем.

«Не мог я заснуть, – вспоминает Сергеев, – тревожно за пароход. Встал, закурил и прикидываю: вес судна 1680 тонн плюс груз в трюмах да грязь, присос к грунту. Новое двенадцатиметровое полотенце выдер­живает нагрузку на растяжение сто тонн, а наши уже семь раз были в работе, износились. Значит, если не добавим еще, «Меркурий» оборвет эти».

Утром Сергеев обсудил свои прикидки со старшим инструктором Правдиным. «Все верно, – сказал Правдин, – но где взять дополни­тельные полотенца?» И медлить тоже рискованно – «Меркурий» состав­лял для отряда почти весь годовой план.

– Попытаемся, – сказали водолазы.

И стали продувать понтоны. На поверхности заходили белые волны. Вода закипела, вспухла и поднялась столбом метров на двадцать вверх. Между понтонами из воды на миг высунулось что-то вроде кашалота с бурой водорослью на спине. Понтоны, разойдясь в разные стороны, вдруг подпрыгнули, как кони, и сбросили «седока» – «Меркурий» исчез в волнах.

– Я чуть не заплакал, – рассказывал Сергеев, – повернулся к на­чальнику, а тот закрыл лицо руками и убежал...

– Сам не пойдет – зубами вырвем! – сжав кулаки, сказали водо­лазы.

И снова началась борьба за «Меркурий». По семь часов не выходил из воды старшина Барашков. Молодой инструктор Рудик проводил на дне моря восемь-девять часов. Водолазы Костин, Лозовский, Кудрявцев без устали лазали во тьме тоннелей. Но ушла хорошая погода и начались ветры.

Прогнозы одесской метеостанции никогда не были точными. Впо­следствии эпроновцы, обманутые сводками, угадывали погоду по мор­ским рачкам-бокоплавам. Если они уходят на дно, – будет ветрено, если всплывут, – штиль. Вспоминали и старые приметы, которыми пользовались мореплаватели еще во времена Джемса Кука:

Чайка ходит по песку,
Моряку сулит тоску.
Если чайка села в воду,
Жди хорошую погоду.
Если дым пошел к воде,
Смотри в оба – быть беде!
Если дым столбом валит, –
Море штиль всегда сулит.
Солнце ясно поутру, –
Моряку не по нутру.
Солнце ярко с вечера, –
Тогда бояться нечего.

Шторм налетел внезапно. Эпроновцы заторопились в порт. Оборвал­ся буксирный канат от водолазного бота и моторного катера. Огромные водяные валы яростно обрушились на суденышки и придавили их к грун­ту. Море мстило людям.

Чуть ветер утих, вернулись обратно. Бот и катер нашли по масля­ным пятнам. Четыре часа поднимали их на поверхность. Просушили, прочистили, разобрали и смазали мотор. Через сутки отряд в полной го­товности приступил к прерванной работе.

Остропка понтонов требует особой тщательности, и на этот раз ее производили внимательнее, чем прежде, навешивая тяжелые пудовые скобы. Четыре компрессора Вестингауза гнали воздух в понтоны «Мер­курия», чтобы отжать из них воду. Море забурлило, и в бурой пленке водорослей вышел наконец морской пленник. На этот раз «Меркурий» тонуть не пожелал.

Но задерживаться здесь, чтобы откачать воду и заделать пробоину, было рискованно, – каждую минуту мог налететь штормовой шквал. Прибавили по обоим бортам еще несколько понтонов, и «Меркурий» на длинном тросе двинулся в порт вслед за буксиром «Сарыч». До Одессы четырнадцать километров.

В пути задул ветер, чего и боялись эпроновцы. Волны уже перема­хивали через судно. На траверзе Чабановки зыбь достигла шести бал­лов. У Дефиновки из порта на помощь подошел буксирный катер «Дельфин».

Возле Одессы шторм усилился до восьми баллов. Стали развора­чиваться у портовых ворот. Тут по «Меркурию» ударили крупные боко­вые волны. Стальной трос, соединяющий его с «Сарычем», лопнул от на­пряжения, и судно понесло на каменный мол.

Буксиры погнались вслед. Вмиг окружили «Меркурия». А принять конец на нем некому. Гигантские волны поднимали судно и быстро гнали на валуны. Еще метров двадцать – и «Меркурий» грохнется о каменную гряду.

Решение пришло молниеносно. Боцман Кравценюк, матросы Шаров и Салин прыгнули в шлюпку... И вот они уже на «Меркурии» – матро­сы, как акробаты, перескочили вслед за боцманом. С «Сарыча» поверх водяных столбов взвился канат. Храбрецы, стоя по горло в воде, под­хватили его и закрепили узлом за руль. Пойманного «Меркурия» пота­щили в плавучий док. Но огромный пароход не пролезал в ремонтное помещение, мешали понтоны.

Откачивать из корабля воду прибыли чуть не все портовые суда, на которых имелись отсасывающие помпы. Но тут уже береговой ветер развел в гавани большую зыбь, и это нарушило порядок в работе. В до­вершение один буксир развернулся так неуклюже, что ударил гребными винтами по резиновому понтону, пробил его – и в третий раз скрылся «Меркурий» в морской пучине, уводя с собой все отсасывающие приспособления и пожарную автомашину. Вот уж где нужно учиться терпению и силе воли!

Эпроновцы снова принялись за подъем «Меркурия». Наконец судно поднято и стало на плаву окончательно. Из кают достали вещи пассажи­ров, которые потом стали экспонатами в одесском музее водного транс­порта: бурый комок, похожий на медный колчедан, – слипшееся мон­пансье; покоробленная книга «Международный свод сигналов»; «Ана­томия человека»; «География», раскрытая на странице с заголовком «1492 год – открытие Америки»; заржавленный револьвер; ручка зонти­ка, потускневший графин; портфель, изъеденный морской солью; чей-то желтый позвонок; патронташ; офицерские сабли с клеймом и несколько старых монет...

8. «Гаджибей»

Это было 18 июня 1918 года. Враг захватил весь юг Советской Рос­сии. Черноморскому флоту угрожал плен.

Эскадренные миноносцы «Каллиакрия», «Громкий», «Пронзитель­ный», «Стремительный», «Сметливый», «Гаджибей», «Лейтенант Шестаков» и «Капитан Баранов» один за другим поднимали флаг «Поги­баю, но не сдаюсь!» и, опрокидываясь вверх килями, шли на дно Ново­российской бухты. Последним в тот трагический день погиб эсминец «Керчь». Он выпустил несколько торпед в огромный линкор «Свободная Россия» и сам затопил себя в пяти милях от Туапсе.

Опытные подводные мастера Правдин, Вольнов, Жуков и Каюков помнят, как рыдали старые матросы, оставляя свои гибнущие корабли, и затем, не зная страха смерти, сражались на суше с белогвардейцами. Эти водолазы сами прошли сквозь огонь гражданской войны, видели смерть и разрушения, поэтому судьба каждого потопленного судна не давала им покою.

В июне 1927 года Правдин, Жуков, Вольнов, Каюков первыми в от­ряде осмотрели под водой один из эсминцев погибшей эскадры «Гаджи­бей», дав о нем точные и подробные сведения. «Гаджибей» решили под­нять до наступления осенних штормов.

В Новороссийской бухте дуют коварные ветры. Черноморцы назы­вают их «накат», «моряк», «борода», «норд-ост» и «бора». Я сам видел лежащий на берегу турецкий пароход «Суле», весь обмерзший, точно ле­дяная сосулька. Вышвырнул его из воды могучий зимний шторм.

Эсминец покоился на глубине двадцати восьми метров. Вода свет­лая. Но поставить его на плаву оказалось делом сверхтрудным. За девять лет подводного плена миноносец на две трети своего корпуса зарылся в песок. Над грунтом оставался один длинный стальной киль. Водолазы начали прорывать под «Гаджибеем» тоннели. Ноги увязали в грязи, чер­ная ракушка резала костюмы. Она просто заедала водолазов. Грунтосос не в силах был ее откидывать. А с палубы свисали пушки, торпедные ап­параты, рубки, шпили и множество выступающих металлических предметов.

Вырыли шестиметровую яму. Правдин добрался до первого торпед­ного аппарата. Над головой водолаза, прикрепленная храпцами[14] к тум­бе, повисла смертоносная заряженная «сигара». Малейшее неосторожное движение – и эта громадина разорвет на куски миноносец вместе с его спасателями. Правдин медленно отвинтил храпцы, и торпеда тяжело рухнула в яму. Только большое самообладание и мужество старейшего мастера, предотвратили катастрофу.

Словно кроты, рылись водолазы под торпедными аппаратами целых два месяца. «350 спусков только для размывки грунта вокруг торпед и 150 спусков на отвинчивание храпцов» – так записано в водолазном жур­нале.

Время для подъема «Гаджибея» было потеряно. Молодой кора­бельный инженер Тимофей Бобрицкий тревожно поглядывал на небо. Вот-вот появится черная точка, расплывется, как чернильная клякса на промокательной бумаге, и налетит ураган.

Тут-то и выручили опыт, находчивость и сметка подводных масте­ров. Четверо старых водолазов во главе с Правдиным твердо заявили: миноносец будет поднят!

Жуков давно определил, что «Гаджибей» почти не потребует ремон­та. Его корпус из нержавеющей стали, зарытый в песке, прекрасно со­хранился вместе с механизмами. Чтобы не разрезать при подъеме хруп­кую палубу миноносца, он предложил подкладывать под стальные тол­стые полотенца деревянные подушки.

А Правдин организовал самую быструю промывку тоннелей. Это было первое, очень своеобразное подводное социалистическое соревно­вание. Кто скорее дойдет до середины палубы, считался победителем. Побежденные выставят бочонок вина. Ох, что творилось день и ночь под «Гаджибеем»! Грунтосос не успевал выбрасывать песок и тяже­лую ракушку. Мотористы, измотанные бессонницей, валились с ног. Качальщики выбились из сил, беспрерывно подавая воздух соревну­ющимся.

Тоннели прорыли в самый кратчайший срок. Впоследствии мы не ви­дели подобных рекордов.

Измученные, но довольные вышли победители на берег. А тут под­вернулся татарин, который вез на ослике два бурдюка виноградного вина. Сразу началось чествование. Вахтенный в эту ночь не дождался водолазов на корабль. Победители и побежденные вповалку лежали на зеленой мураве, раскинув руки, и богатырский храп оглашал стенки Новороссийского порта.

«Гаджибей» был поднят до штормов.

9. В старинном броненосце

Старые водолазы – любопытный народ. Но самой, пожалуй, приме­чательной фигурой среди них был Сергеев. Малого роста, коренастый, волосы ежиком, густые обвисшие усы моржа, сердитое лицо из-под на­висших бровей, черный резиновый колпачок на большом пальце левой руки, когда-то перебитом под водой, быстрый, порывистый, он выделял­ся среди огромных, спокойных и медлительных старых специалистов. Кстати, и в водолазном уставе сказано, что при работе под водой человек должен быть неторопливым и спокойным.

За долгие годы подводной работы Сергеев привык с любой глубины подниматься без выдержек. Его даже и не поднимали, он сам выскаки­вал на поверхность. На удивление, ни разу Сергеев не заболел кессонкой[15]. Его так и называли – бескессонный водолаз.

Не любил отвечать на вопросы сверху и вместо ответа заводил песню: «Ехали на тройке с бубенцами». Любил работать под водой в одиночку. Однажды послали его в Ялту обследовать портовый мол для ремонта и обещали прислать водолазов.

– Зачем? – удивился Сергеев. – Сам справлюсь!

Нанял в Ялте мальчишку качать воздух. Снаряжение самому не на­деть, а у мальчишки сил мало, да и не умеет. И Сергеев орудовал под водой без костюма, в одном шлеме. Навинтил его на манишку, а чтобы не соскочил, привязал сзади и спереди подхвостником. Он исправил в молу все повреждения, причиненные штормами за много лет, и приехал довольный.

– Хорошо отдохнул, – говорит. – В подводном санатории, без на­чальства над душой!

Водолазы удивились – ведь один выполнил работу за целую водолазную станцию!

– Виртуоз! – отзывался о нем Сампсонов, сам великолепный гид­ротехник.

Под водой Сергеев не признавал никаких авторитетов, все делал по-своему, и не было случая, чтобы он ошибся. Многим старичкам достава­лось от его едких насмешек.

И молодые его тоже побаивались. Говорили, что Сергеев никого не хвалит и не ругает, просто молчит, и все. Чтобы угодить ему, надо черта достать со дна моря. Но если уж кто заслужил, Сергеев без слов дарил водолазу вышитый кисет с табаком. Такова была его высшая оценка за труд, за смелость и находчивость.

Вот к этому-то старейшему подводному мастеру и послали однаж­ды трех молодых водолазов: Колю Токаревского, Мишу Кузиму и меня. Предстояло обследовать старинный броненосец «Ростислав», затонув­ший в Азовском море. На боте, кроме Сергеева, находился еще во­долаз Галямин. Они когда-то вместе поднимали подводную лодку «Пеликан».

Впервые я увидел Азовское море, серое, как степь. Отмахиваясь хво­стами от мух, в воду вошли коровы.

– Ну и лужа! – насмешливо сказал Коля Токаревский.

Между тем эта «лужа» была настолько свирепа, что не дала эпроновцам в 1927 году поднять броненосец: разразился страшный шторм, и «Ростислав» снова ушел на грунт.

Теперь мы получили задание осмотреть машинное отделение и опре­делить годность механизмов. Все-таки «Ростислав» пролежал на дне с 1919 года.

Первым спустился Галямин. Долго ходил возле броненосца, но так и не пробрался к машинам. Все три палубы рухнули одна на другую, за­крыли проход. Осталось единственное отверстие в борту, почти вровень с грунтом, но водолазу туда никак не пролезть.

– Посмотрим, посмотрим, – пробурчал Сергеев и быстро ушел в воду.

Конечно, он осмотрел машины. Но Галямин не поверил. Самолюбие опытного специалиста было задето. Он сердито спросил Сергеева:

– А доказательство принес?

– Не догадался, – говорит Сергеев, – но это дело поправимо. Ре­бята, кто достанет Галямину доказательство?

И посмотрел на меня.

– Есть!

На попятный не пойдешь. Меня снаряжают, а я думаю: хорошо, если сумею пробраться на броненосец, а вдруг осрамлюсь?

Прошел по песчаному грунту вдоль всего броненосца раз и дру­гой... Обшарил весь корпус. Наконец вижу полупортик – яйцеобраз­ной формы отверстие. Не долго думая, сунул туда одну ногу, потом вто­рую и, придерживаясь руками, начинаю сползать внутрь судна. А грузы уперлись в стенки и не дают дальше ходу. Крутился, крутился и вылез. Что делать? Попробую-ка головой вперед пройти. Шлем совсем свобод­но вошел, даже плечи протиснул, но грузы снова застряли. Вынул голову и топчусь перед отверстием. И вдруг осенило... Надо же груз развязать! А если наверх выкинет? А, была не была! Вытравлю сперва весь воздух, чтобы сразу не подняло. Быстро распутал подхвостник и су­нул передний свинцовый груз в броненосец, а за ним и сам влез.

Темно в стальной утробе «Ростислава». Иду осторожно, чтобы не запутаться во всяких трубах и железных обломках. Так и добрался до котельной. Машины оказались исправны, на некоторых даже след гу­стого тавота сохранился. Пора и обратно.

Вернулся к полупортику. Что же принести в доказательство? Не возьмешь же кусок железа, его ведь и возле броненосца много валяется. Никак не придумаю. По краям отверстия торчат острые ракушки. Чтобы не порезать руки, когда вылезать буду, взял полено и начал их сбивать с полупортика. Дров целая поленница стоит возле меня, придавленная чугунными колосниками. Расчистил полупортик, выкинул полено нару­жу, а оно ударилось о песок и медленно поднимается кверху.

– Принимайте доказательство! – заорал я, хотя мы работали без телефона и, конечно, никто меня не услышал. От радости я перекидал всю поленницу из броненосца. Поднимают меня кверху, а над головой будто туча – дрова плывут.

Сергеев снял с меня шлем.

– Все-таки догадался! – смеется. – Грузы развязывал?

– Пришлось, – говорю.

Ребята хлопают меня по плечу: выдержал экзамен! А Сергеев полез в карман и молча протянул мне свой вышитый кисет с табаком.

10. Убегающие башни

В ЭПРОН вливались молодые кадры. Лучшие традиции старых во­долазов: никогда не отступать, не страшиться тяжелой работы и, как бы ни было трудно, поднимать корабли – передавались и выпускникам балаклавского водолазного техникума.

Помню, в 1931 году наш инструкторский класс отчаянно боролся за орудийные башни дредноута «Императрица Мария». Этот дредноут во­шел в строй в конце 1915 года и сразу стал грозой для иностранных фло­тов. Мощные двенадцатидюймовые орудия «Марии» в первом же бою заставили поспешно удрать быстроходные немецкие крейсеры «Гебен» и «Бреслау», которые безнаказанно совершали нападения на Крымское побережье. Базировались они в Константинополе – Турция была союз­ницей Германии.

Через год на северном рейде Севастополя чудовищной силы взрыв сотряс могучий корпус дредноута. За ним последовали, один за другим, еще шестнадцать ударов. Это было дело рук вражеского диверсанта.

Дредноут медленно перевернулся вверх килем и затонул, заняв почти треть бухты. Погибло более трехсот человек команды, остальных успели спасти с днища опрокинутого судна, в том числе и командующего Черноморским флотом адмирала Колчака.

Стальной гигант лег поперек бухты и мешал идущим кораблям с низкой осадкой. Но подняли «Марию» и отвели в док только перед самой Октябрьской революцией. А через три года снова вывели «Марию» в бухту - дредноут мог раздавить подгнившие стенки дока – и вторич­но утопили, но уже на неглубоком месте.

Главные механизмы и котлы почти не пострадали от взрыва. На дредноуте находилось много металла. Рудметаллторг пытался разобрать «Марию», но в воде сделать это было невозможно. Обратились к водо­лазам. Эпроновцы подняли и сдали государству около миллиона пудов цветного металла и большое количество вполне исправных механизмов.

А все башни двенадцатидюймовых орудий дредноута как оторва­лись от «Марии», так и оставались по-прежнему в грунте, на месте взры­ва. Покоились они вместе с орудиями на глубине шестнадцати метров. Вязкий ил засасывал их все глубже и глубже.

Не раз принимались за извлечение башен, но они упрямо уходили в грунт. Пригласили для консультации знаменитых английских, италь­янских, японских морских специалистов, и все они авторитетно заявили, что орудийные башни в зыбком грунте северного участка Севастополь­ской бухты невозможно поднять.

– Достанем! – решительно сказали молодые водолазы.

Целое лето мы догоняли башни когда-то грозного дредноута. Каза­лось, вот-вот подденем тросами... И снова убегают они, прячутся в вяз­ком иле.

Мы превратились в песчаных свиней – так яростно рылись в грязи.

Все дальше убегало дно бухты, а рядом все выше поднимались горы намытого песку. Мощный грунтосос «Карбедзь» выбрасывал вме­сте с грунтом камни и черепа погибших матросов. У водолаза Барашкова втянуло в пасть насоса манжет рубашки, еле руку успел выдернуть, а рукав оторвало. В костюм хлынула вода. Еле вытащили человека из тридцатиметровой ямы. Конечно, все мы перепугались.

«Это что – рукав, – сказал нам тогда водолаз Сезонов, – куда бо­лее страшный случай произошел, когда мы обследовали отсеки внутри «Марии».

В котельном отделении даже на плоту, словно по большому озеру, плавали. Сумрачно там, как в чугунном склепе. Над головой тяжелые пятидесятитонные котлы... Воздух сырой. Капля сверху сорвется, шлеп­нется об воду да так гулко, что даже вздрагиваешь.

Дредноут, как вы знаете, вверх килем лежал. В днище отверстие пробили, огромную трубу вставили – шлюзовое приспособление, наслед­ство мостостроителя Альберта Томи. По этой трубе и спускались на «Ма­рию», без водолазного костюма. У каждого из нас свечка в руке. Открыли однажды еще не осмотренный отсек, а там сероводород. Газ как по­лыхнул – целое облако огня вырвалось. Еле выбежали. И с нами комис­сар Каменецкий ходил. Посмотрел я на него, да так и обмер. Глаза у Каменецкого нет! И не кричит. Хочу ему сказать – голоса нет. Наконец выдавил: «Товарищ комиссар, у вас же глаз выбит!» А он спокойно разжимает кулак и протягивает мне на ладони глаз... «Не бойся, Тимо­фей Михайлович, – говорит, – потрогай». А я в себя прийти не могу. Дотронулся... Глаз-то оказался стеклянным. Каменецкий, как попал в «Марию», сам вынул его».

Только осенью, пройдя еще примерно десяток метров, мы подсекли наконец первую орудийную башню и пристегнули к ней круглые пон­тоны. И вот мы стоим на берегу поздним вечером. Клокотала и вздува­лась вода, окрашенная ярким светом прожекторов, направленных со всех кораблей севастопольской бухты. На поверхности, в ожерелье же­лезных понтонов, вынырнула трехсоттонная чугунная махина. Она под­нимала на себе огромный кумачовый лозунг: «Нет такой крепости, ко­торую бы не взяли большевики!»

* * *

ЭПРОН прославился на весь мир. Когда-то маленькая экспедиция под Севастополем и Одессой, она превратилась в мощную организацию. На всех морях, реках и озерах Советского Союза эпроновцы уже стро­или порты, гидростанции, мосты, прокладывали кабеля и трубы. Мча­лись на сигнал «SOS», спасали терпящие бедствия корабли; и в южных морях и в ледяных широтах Арктики поднимали давно затонувшие суда, упорно завоевывая новые глубины морей и океанов.

О ЭПРОНе писали газеты, журналы; выпускались специальные поч­товые марки, спичечные коробки с изображением водолазов, и был даже сорт папирос «ЭПРОН».

А поэт А. Чивилихин посвятил ему свои стихи:

«И волны, что ветром клубимы,
Осилить его не смогли.
Входил он в немые глубины,
Со дна поднимал корабли.
И жгло его ветром суровым,
Над ним пролетела заря
Его называли ЭПРОНом,
Что значит «входящий в моря».

«Девятка»

Спасательное судно ЭПРОНа бороздило воды Финского залива, разыскивая подводную лодку номер девять.

«Девятка» шла в очень густом тумане и столкнулась со встречным кораблем. Удар был смертельным, и она затонула. Точное место ее гибе­ли не удалось установить.

Лето 1932 года уже было на исходе. Казалось, найти лодку так и не удастся. Но вот... трал вздрогнул и туго натянулся. Судно остано­вилось.

Что это могло быть? «Девятка», просто скала на дне или подводная лодка «Единорог», которая покоится на дне залива еще с дореволюцион­ного времени?

Эхолот спасательного судна показал семьдесят семь метров. На та­кую глубину не спускался в те годы ни один водолаз. Предел в венти­лируемых костюмах был сорок пять метров, а в Финском заливе из-за плохой видимости – только двадцать один. Бывалый эпроновец, доктор Павловский, призадумался. Сколько времени водолаз может пробыть без вреда для себя на этой глубине? С какими остановками поднимать смельчака на поверхность, чтобы не наступила внезапная смерть от раз­рыва кровеносных сосудов?

Таблиц[16] для такой глубины еще не существовало.

– Товарищи, глубина не изучена, – сказал командир и испытующе посмотрел на водолазов. – Кто первым осмелится?

– Есть! – одновременно отозвались два молодых друга комсомоль­ца: широкоплечий, кряжистый Разуваев и худощавый стремительный Гутов. Разуваев первым вышел вперед.

Уже одетый в водолазный костюм, он перевалился с кормы на сту­пеньки железного трапа и тихонько шепнул своему другу:

– Ваня, чтобы я не сдрейфил, обмани по телефону, сообщай мне глубину поменьше, чем на самом деле.

– Ладно, уважу, – улыбнулся Гутов и надел на Разуваева шлем.

Сквозь зеркально чистое стекло иллюминатора водолаз шевелил губами, как немая рыба: «Помни, о чем я просил!»

Гутов дал Разуваеву в руку подводную лампочку и легонько шлеп­нул ладонью по макушке медного шлема: «Отправляйся».

Водолаз сошел с трапа. Вода как бы расступилась перед ним, и он, раскинув руки, ушел в темную неизведанную глубину. Мощные компрес­соры подавали водолазу воздух. Обычные помпы уже здесь не справля­лись.

Вскоре загремел громоподобный бас Разуваева. Даже ушам нестер­пимо стало. Гутов поморщился.

– Ваня, рыбы кругом знакомятся со мной!

– Отлично!

И снова донесся голос Разуваева, но уже глухой, как из подзе­мелья. Его сдавила плотная толща воды.

– Темно, будто в сундуке. Взгляни-ка, пожалуйста, сколько на манометре?

Стрелка показывала пятьдесят метров.

– Тридцать, – убавил Гутов.

– А я думал, больше, – усомнился Разуваев. – Уже в голове шу­мит и в ушах будто осы гнездо свили.

На манометре – семьдесят метров.

– Как себя чувствуешь? – спросил Гутов.

– Хорошо. – Теперь голос Разуваева походил на мышиный писк.

– Травить шланг дальше?

– Давай!

Семьдесят семь метров.

– Я на грунте, – доложил водолаз. – Осматриваюсь. Судно. Ле­жит торчком на высокой скале.

– «Девятка»?

– Нет.

– «Единорог»?

– Нет. Броненосец! С пушками! Совершенно целый. Смешно сделан. Такого утюга никогда не видывал. Ах, чертов светлячок, а не лампочка! Сейчас прочитаю медные буквы.

Командир, стоя рядом с Гутовым, насторожился.

– «Русалка», – сообщил Разуваев.

Командир приказал поднимать Разуваева с грунта и, волнуясь, рас­сказал столпившимся вокруг него водолазам о том, как в конце прош­лого столетия был построен низкобортный броненосец «Русалка».

Этот неуклюжий корабль в сентябре 1893 года возвращался в Крон­штадт после практических плаваний под командой адмирала Бурачека. От сравнительно небольшого шторма зачерпнул бортами волну и всей броневой тяжестью пошел на дно. Ни одному человеку из команды спа­стись не удалось. Весть о гибели совсем нового броненосца удивила страны мира. Царское правительство постаралось заглушить разговоры о нелепой гибели корабля. Было предпринято несколько попыток разы­скать «Русалку». Даже с воздушного шара просматривали глубину. Шар взяли из воздухоплавательного парка армии и пристроили к бар­же. Но найти броненосец не удалось. Так и лежала «Русалка» на дне морском, пока впервые с ней не встретился Разуваев.

* * *

Подъем Разуваева продолжался. Доктор Павловский не отходил от телефонной трубки и беспрерывно справлялся у водолаза о самочув­ствии. Медленно тянулось время. Команда волновалась. Уже третий час поднимали. Спешить нельзя. Организм водолаза должен постепенно привыкать к перемене давления, а кровь освобождаться от азота.

Вдруг доктор побледнел. Несколько минут он не слышал Разуваева. Кажется, с водолазом несчастье. Все на палубе притихли. Гутов схватил водолазную рубаху, готовый ринуться на спасение друга. Павловский, не оставляя трубки, напряженно вслушивался. Наконец облегченно вздохнул:

– Здоров!

Разуваев взошел на трап. Доктор взял обе его руки, тревожно спра­шивая, нет ли зуда – признак оставшегося азота. Вместо ответа, Разу­ваев как гаркнет свою любимую песню:

«Эх вы, кони мои вороные!..»

Доктор так и отшатнулся. Все засмеялись. Павловский сосчитал у Разуваева пульс и удивленно воскликнул:

– Батенька! У вас не сердце, а бронзовый колокол!

Разуваева за этот первый рекордный спуск наградили золотыми часами с надписью: «Отважному водолазу, первым в СССР достигшему 44-саженной[17] глубины».

* * *

Влажный скафандр Разуваева повис на корабельных вантах, раски­нув зеленые руки и ноги. Легкий ветер чуть-чуть колыхал его, и он шевелился, как живой. Над Балтикой сияло солнце и небо было необыч­но голубым. Эпроновское судно шло дальше – на поиски «Девятки».

13 августа трал вновь зацепил за что-то.

– Лиха беда начало, – улыбнулся Гутов. – Посмотрим, кого мы подцепили?

Он взялся уже за водолазную рубаху, но желающих теперь ока­залось много. И командир назначил водолаза Василия Никифорова, на­иболее опытного из молодой команды и старшего по возрасту.

Первые пятнадцать метров Никифоров прошел легко. На сорока метрах слегка закружилась голова, его бросило в жар. Он дошел до грунта, но ничего не смог обнаружить, потерял сознание. Пришел в себя, когда стали поднимать.

Затем спустились молодые водолазы Венедиктов и Царев. Тоже ни­чего не увидели. Время вышло, и их подняли. На этой глубине можно было находиться не больше десяти минут.

Наконец снарядили Гутова... Он совсем не походил на обычно рослых водолазов и казался среди них подростком. Не было у него широких плеч, туго выпиравшей груди и плотного затылка.

Впервые знакомясь с ним, бывалые подводники посмеивались: «То­же мне, водолаз. Его любой скобой в воде прибьет». А Гутов спокойно надевал шестипудовый костюм, спускался на грунт и работал лучше, чем многие из них. Старые водолазы удивленно поговаривали: «Он, вид­но, знает какое-то петушиное слово».

Но никакого особенного слова Гутов не знал. Стремительный и в то же время неторопливый, он не впадал в панику, никогда зря не звал на помощь, а спокойно осматривался; если попадал в трудное положение, сам уверенно выходил из него.

– Тебе тоже глубину поменьше сообщать? – спросил Разуваев.

– Обойдусь, – улыбнулся Гутов.

* * *

Водолаз удачно попал в нужное место. Свинцовые подметки бряк­нули обо что-то... Рядом лежало судно. При слабо мерцавшем свете лампочки он разобрал, что это подводная лодка.

О находке сразу сообщил.

– «Девятка»?

– Сейчас узнаю, – ответил Гутов. Он заметил на перископе рубки фал – веревку, которой поднимают флаги.

«Если флаг цел, – «Девятка», – подумал Гутов. – От царского и лоскутка бы уже не осталось».

Добрался до прилипшего к железу флага и посветил лампочкой.

– Советский! – радостно крикнул Гутов.

– Значит, «Девятка», – обрадовались наверху.

Гутов стал осматривать лодку. Корма ее зарылась в ил почти по фальшборт.

– Выходи наверх! – раздалось по телефону.

– Есть!

Стали поднимать, а шланг, по которому подается воздух, не пускает. Гутов потянул за него – не поддается!

– Спустите обратно, распутаюсь, – сказал он и, не выпуская шланга из рук, полез в черную как смоль тьму, обратно на лодку. Руки и ноги стали слабеть, тело обмякло. Но он настойчиво полз... Вот и пе­рископ! За него-то и зацепился шланг. Вдруг лодка закачалась под ним, и он медленно заскользил с борта. «Головокружение», – догадался Гутов. Последним усилием он скинул шланг и дернул за сигнальный конец...

* * *

– Гутов! Гутов! – тревожно звали по телефону.

– Есть! – слабым голосом ответил он.

– Что же ты все время не отвечал?

– Я не расслышал.

На последней выдержке, когда до трапа оставалось всего несколько метров, Разуваев сообщил:

– Сейчас Романенко на грунте. С ним несчастье – лампочку раз­бил, запутался. Просит помощи.

Гутов понял, что он не должен опоздать ни на минуту.

– Травите шланг и сигнал! – быстро сказал он. И ушел опять на глубину.

Огромный Романенко лежал, раскинув руки и ноги, обвитый, как змеями, двумя тросами. Быстро распутав их, Гутов приказал: «Под­нимайте!»

Щупленький Гутов цепко схватил грузного Романенко за скафандр и стал медленно подниматься с ним. Держать становилось все труднее и труднее.

С переходом от большой глубины на малую в глазах у Гутова ста­ло рябить. Ему слышалась то музыка, то пение.

– Кто поет? – спросил он.

На судне подумали, что он сошел с ума.

– Держись, Ваня! – дрогнувшим голосом подбодрил Разуваев.

Гутов чувствовал, что теряет сознание, но не выпускал Романенко. «Я должен, должен...» – повторял он. Знал, что, если их выбросит на­верх, – конец обоим! Гутову прибавили воздуху. Стало легче. А когда из молчавшего шлема Романенко наконец вырвался бурный поток пузырей и к иллюминатору приблизилось его круглое лицо, Гутов разжал онемевшие руки.

Первым подняли Романенко. За ним вышел Гутов. Разуваев береж­но подхватил его и быстро освободил от снаряжения. Гутов улыбался в ответ на поздравления товарищей, потом вдруг побледнел, щеки его задергались, он покачнулся и упал навзничь. Его унесли в лечебную камеру, где атмосферное давление приравнено к глубинному. Через два дня Гутов был совершенно здоров. С виду слабый, он был на редкость крепким и выносливым.

* * *

На основании этих спусков была выработана первая глубоковод­ная таблица, и эпроновцы приступили к работам по спасению «Девятки». Уже стояла дождливая балтийская осень. Один шторм следовал за дру­гим. Но команда корабля жила одной мыслью: во что бы то ни стало поднять «Девятку». Комсомольцы выпускали стенную газету «Боевая задача». В ней печатались проекты, предложения водолазов. Такелаж­ники готовили прочные тросы для «Девятки». А электрик Обозный усо­вершенствовал глубинное освещение, так нужное для водолазов, – при­способил сильную лампу от киноаппарата. «Берегите ее, – предупреж­дал он, – это единственная!»

В часы редких передышек между штормами водолазы продолжали свой нелегкий труд.

В один из вечеров Гутов и Разуваев зашли в радиорубку. Судовой радист принимал финскую станцию.

«Напрасно стараются, – говорил диктор на русском языке, – под­водной лодки большевикам никогда не поднять! Англия и Франция, обладая прекрасным техническим оборудованием, даже с меньшей глу­бины не могли поднять своих лодок «М-2» и «Прометей». Что же после этого думают советские судоподъемщики со своей скудной техникой? Смешно, право...»

– Значит, у иностранцев кишка тонка! – Разуваев сплюнул со злости. – А мы и уключины шлюпочной не оставим на грунте! Верно, Ваня?

– ЭПРОН еще никогда не подводил! – твердо сказал Гутов.

* * *

Барометр на судне предсказывал сильную бурю. Уже забегали по морю беспокойные барашки и с жалобным писком пронеслась, черпая крылом воду, балтийская чайка. Небо исчезло. Все помрачнело вокруг.

В такое время в Кронштадте судам приказывают не выходить из порта и крепко швартоваться к гранитным стенкам. Но до Кронштадта двести километров.

«Судам, захваченным в море штормом, – говорится в морском меж­дународном законе, – разрешается укрыться в каждом порту любого государства мира».

Ближе всего Финляндия. К ее берегам и направилось эпроновское судно. Радировали в порт. Ответа не последовало. Волны поднимались все выше и выше, гулко ударяясь в борта. Снова запросили. И опять молчание. Наконец примчался портовый буксир. Толстый человек в но­венькой форме, улыбаясь, взял в руки рупор – мегафон. К ногам его жался мопс, с голубым бантиком на шее и одеяльцем на спинке. Чинов­ник заявил, что ему велено отказать советскому кораблю в укрытии. Это было то время, когда финское правительство относилось к нашей стране агрессивно. Буксир повернул обратно, холодная волна обрызгала мопса, он мелко дрожал и злобно лаял на советское судно.

Эпроновцы тоже повернули, но прямо в открытое море, подаль­ше от негостеприимного берега. На палубе царило гнетущее мол­чание... Разуваев вынул из карманов тяжелые руки, сжатые в ку­лаки. Водолазы мрачно провожали удаляющийся берег. Палуба круто накренилась.

– Ничего, глубоководники! – вдруг звонко крикнул всегда сдер­жанный Гутов. – И это выдержим!

С капитанского мостика раздался приказ:

– Надеть спасательные пояса!

Борта застонали от волн. Вспененная ветром вода стала седой. Судно, как на пружинах, то подпрыгивало, то опускалось в глубокую водяную бездну.

Волны перехлестывали через борт, мыли палубу. Могучий Разуваев найтовил – крепил к палубе водолазное оборудование, спасая от волн. И яростно ругался. Его глухой бас сливался с ревом ветра.

В носовой части оборвало концы. Гутов бросился туда. Огромный водяной вал перекатил через него. Он уцепился за шлюп-балку[18].

Волны совсем стали накрывать судно. Только рубка одна виднелась. Вода не успевала сбегать через шпигаты[19] и вкатывалась в кубрики.

Лицо Гутова пожелтело. Он совсем выбился из сил, но не отставал от Разуваева. Они и тут были вместе.

Два дня и три ночи продолжалась буря. А когда она кончилась, во­долазы снова принялись за работу.

И вот наступил долгожданный день. Приготовления к подъему лод­ки были закончены.

Волнение охватило команду. В назначенное время, по четко уста­новленному плану, все заняли свои места.

– Пошла! – негромко сказал командир.

– Вира! – прогремел боцман.

И сразу заработали лебедки на «Коммуне», специальном судне для подъема лодок. Пришли в движение мощные гини[20]. Многострунные тросы, продетые под днище «Девятки», вздрогнули и, натянувшись, медленно поползли вверх. Высокая многоэтажная «Коммуна» огрузла и глубоко вдавилась в воду.

– Вира сильней! – повторил боцман.

«Коммуна» задрожала и подпрыгнула. Это «Девятка» оторвалась от грунта.

Водолазы придвинулись к борту. Наконец под водой, отливая сталью, мелькнула большая сигарообразная тень. Еще не веря своим глазам, смотрели они сквозь воду на ржавую спину лодки, на погнутый конец перископа, на тросы – на все то, что они не раз освещали в глу­бине Балтики своими тусклыми лампочками. Дружное «ура» раскати­лось по морскому простору и эхом отдалось в далеких берегах.

– Ура ЭПРОНу!

– Ура глубоководникам!

Наконец всплыла рубка подводной лодки.

На спасательных судах приспустили флаги. Отдать последнюю честь погибшим товарищам – таков морской закон.

Будто легкое дыхание пронеслось над затихшими кораблями:

И о погибших друзьях на «Палладе»
Грустную песню пою...

Эпроновцы сорвали с головы бескозырки.

Каждый вспомнил все пережитое...

Поднятую «Девятку» накрепко запеленали в стальные тросы и бе­режно повели в Кронштадт. Это было 22 июля 1933 года.

Камбузный нож

Плавучая мастерская «Красный горн» шла морским каналом. Усту­пив дорогу встречному кораблю, она отклонилась от фарватера. Через несколько минут судно застопорило ход. Винты больше не проворачи­вались.

Я стал снаряжаться в воду, чтобы устранить помеху. Решил одеться потеплее – морозы уже стояли, – даже бушлат напялил под зимнюю водолазную рубаху с рукавицами «Куда навьючил на себя столько? – сказал водолаз Науменко. – Мешать будет при работе!» Но я заупря­мился, надел, и мы впервые поспорили из-за пустяка. А он мой приятель еще с кронштадтской школы, и жили мы с ним очень дружно, все делили.

Натянул я молча рубаху, взял в руки ножницы и спустился под корму судна. Гляжу – чего только не намотано на ступицы винта! Пень­ковые, цинковые тросы, проволока, дранье, тряпки. Все это перепуталось так, что сразу не найти, где начало, где конец. «Операция тюльпан» – называем мы подобную работу. Нелегкий цветочек!

Сел я на лопасть винта, ногами ее обхватил и ножницами прово­локу режу. Нащупываю концы, тряпки и сбрасываю на грунт. Уто­мился. Наконец последний обрывок троса остался на верхней ступице. Потянулся за ним и сорвался. На лету схватился за край лопасти, а он в острых заусеницах, и распорол себе рукавицу.

Камнем упал на грунт, и подошвы брякнули о сброшенное железо. Сразу обжало меня, а через прореху хлынула внутрь костюма ледяная вода.

Наступила особенная, подводная тишина, когда слышишь, как коло­тится твое сердце. Опустил я вниз рукавицу, воздух вырвался через нее из рубахи, и доступ воды прекратился. А сигнальный конец мой застрял на лопасти винта. Надо мне обратно туда подняться.

Одет я был чересчур плотно. Совсем не повернуться. Правильно Науменко предупреждал. Схватился за сигнал и попробовал на нем подтянуться к винтам. Дудки! Руки обратно скользят. Перестал тогда нажимать на золотник. Жду: сейчас поднимет воздухом. Не тут-то было! Выхлопывает воздух через рукавицу цепью больших пузырей и не поднимает меня. Дело бамбук! Задрал голову, смотрю вверх, хожу, дергаю сигналом, как вожжой, но он еще крепче в винтах застрял.

Хотел дать тревогу по воздушному шлангу, но и он наверху за что-то зацепился, пока я возился с сигналом. Конечно, на судне догадаются, что я попал в беду и пришлют водолаза, но скоро ли? Вторая помпа есть, только запасные шланги совсем новые, еще не употреблялись. В них полно пудры резиновой. Если сразу дать по ним воздух, так за­порошишь водолазу глотку и легкие, задохнется. Необходимо сначала промыть их и раз тридцать прокачать воздухом – продуть. Этак они и к вечеру не управятся. Нет, надо самому освобождаться! Сначала сигнальную веревку перережу, а потом шланг распутаю. А воздуху мне хватит.

Вынул нож. Водолазными ножами мы редко пользовались, только носили с собой в футлярах, на всякий случай. Резал, резал им сигнал – что деревяшкой: хоть бы одну каболку – прядь – повредил!

Сигналы-то пеньковые нарочно крепкие подбирают, из смоленого трехдюймового троса, чтобы водолаза выдержать. Не берет нож.

Бросил сигнал и принялся за водолазные грузы. Мне лишь два тонких троса – брасса – и перерезать, а там освобожусь от свинцовых тяжестей, и меня воздухом к винтам поднимет.

Режу правый брасс, – вернее, перетираю. Потом обливаюсь, да еще забудусь, рукавицу вверх подниму – и сразу колючая студеная вода плеснет в костюм. Через полчаса, а может быть и больше, одолел один брасс.

Принялся было за второй. Глядь – метрах в трех от меня спус­кается на грунт водолаз. Закричал я от радости. Это же Науменко! Друг мой лучший, а теперь стал он мне во сто раз дороже.

Взял я сигнал и показываю: «Режь!» А Науменко подошел вплот­ную ко мне да как толкнет кулаком в грудь под манишку! Покатился я по грунту, а в рукавицу так и ввинтилась вода, начала заливать. Встал на колени, не могу в себя прийти от удивления и обиды. Ждал ведь его на помощь, а он меня бить! Неужели за то, что его не послушался, бушлат надел? Но это же пустяк!

Поднялся с грунта и пошел к нему объясняться. Для этого только шлем к шлему надо прислонить, и он услышит. Подхожу к Науменко, а он болтается из стороны в сторону. То весь воздух вытравит, и его обожмет так, что даже кренделем согнет, то забудет на золотник на­жать и весь раздуется, вот-вот оторвет его от грунта. А глаза осовелые, голова мотается в шлеме, носом в иллюминатор клюет Что это с ним? И вдруг приятель мой задергал сигнал и ушел кверху.

А я опять остался один... Который теперь час? Не узнать под водой времени. Мне кажется, прошло уже часов двенадцать. Воды в костюме много. Коченею. Принялся чечетку свинцовыми подметками дробить, не от веселья, конечно. Плясал-плясал, уже ног не поднять. Вверх стал поглядывать, не идет ли помощь. Наконец вижу: приближаются из водяного тумана две знакомые подметки, колышутся обитые красной медью носки...

Опустился водолаз ниже. В руке огромный кухонный нож. У кока нашего на камбузе ножи всегда что бритвы. Вот хорошо, сразу мне сиг­нал разрежет! Ой, опять Науменко! Лицом к стеклу прилип, нос и губы сплющились.

Встал он на грунт, схватил мой сигнал и стал махать ножом, как саблей перед боем. «Ну, – думаю, – сейчас зарубит!» Вырвал я у него сигнал и бежать. А далеко ли убежишь, если конец на винтах запутан. Оглянулся, а он рядом. Догнал! Притянул меня к себе, взмахнул ножом и... отхватил сигнал у самой груди.

Дернул я за шланг, и меня подняли наверх. А на трапе доктор стоит, санитары, носилки... Стянули костюм, а из него ведра три воды на палубу вылилось. От носилок я отказался, сам в лазарет пошел. Переоделся в сухое, согрелся хорошо и поднялся на верхнюю палубу. А там Ярченко трясет сигнал и говорит:

– Не отвечает Науменко, заснул, наверно!

И только он так сказал, Науменко вдруг дал тревогу. Вытянули его из воды. С ножом в руке. Сняли с моего друга шлем. Глядит он мут­ными глазами и покачивается.

– Готово, – говорит, – очистил винты.

А сам на ногах не стоит, и даже из снятого шлема спиртом несет на всю палубу.

– Он же пьяный! – говорю. – Когда успел нарезаться?

– Что ты, он трезвый спустился! Сам знаешь, не пьет ведь.

– Погоди, а вы новый шланг спиртом промывали?

– Конечно, – кивнул головой Ярченко, – только вот торопились к тебе на помощь и после промывки прокачать воздухом не успели.

– Понятно!

Долго после этого водолазы смеялись: «Дайте-ка ваш шланг, хоть чуть понюхать!» Науменко все отмалчивался, а однажды поднес шланг: «Нате, понюхайте, чем пахнет!» Сунули нос ребята: «Фу, лекарство ка­кое-то!» А Науменко улыбается: «Не нравится?»

Это он изобрел заменитель спирта для промывки водолазных шлан­гов, чтобы не случалось под водой чрезвычайных происшествий.

Сом от малокровия

Никита Пушков был самый здоровый и сильный в водолазном отряде. «На эту загорелую спину можно свободно поместить концертный рояль, музыканта и певицу», – говорил о Никите Пушкове старшина водолазного бота.

Только была у Никиты странная особенность: достаточно ему по­перхнуться и кашлянуть, как он начинал думать о бронхите и воспале­нии легких. Заболит у него живот после кислого кваса, и бежит Никита к доктору, спрашивает, не заворот ли у него кишок, а может быть, рак желудка. Останется на расческе волосок, и Никита в отчаянии ждет, что через день-два облысеет, как глобус. Однажды довелось ему увидеть через микроскоп инфузорию в капельке воды, и он целую неделю тер­пел, не пил воды.

Сегодня был редкостный день – Никита Пушков считал себя совер­шенно здоровым. Но вот проснулся его сосед, черноглазый, подвижный водолаз Содомкин, и выкрикнул:

– Никита, смирно! Равнение на меня!

Пушков остановился.

– Чего тебе?

– Ох, Никита, у тебя сегодня цвет лица очень бледный, – горестно сказал Содомкин.

Пушков схватил зеркальце и с беспокойством посмотрел на свою красную пухлую физиономию.

– Нет, парень, цвет лица как будто подходящий.

«Не поддается, черт его дери, – подумал Содомкин. – Ладно, по­пробую его еще разок испытать».

– Ты, Никита, во сне бредил и долго кричал: «Держи его, держи его!»

– Неужели кричал? – удивился Никита.

– Страшно орал. Я даже спать не мог. Это явный признак острого малокровия.

Никита приложил обе руки к груди и испуганно посмотрел на Содомкина.

«Ага, кажется, клюнуло», – подумал Содомкин и сказал:

– К доктору ты не ходи – не поможет, а я знаю очень толковое средство: рыбью печенку.

– А разве она помогает? Я, парень, и сам что-то уже слышал о печенке!

– Слышал, а еще спрашиваешь, – серьезно сказал Содомкин. – Да ведь рыбья печенка – лучшее лекарство в мире! Рыбья печенка момен­тально излечивает совсем тяжело больных. А если здоровый ее съест, то никогда малокровием не заболеет. И чем крупнее она, тем целебнее. Только употреблять ее надо в сыром виде.

Пушков внимательно выслушал и сказал:

– Да, парень, лекарство правильное. Сегодня же схожу к рыбакам за самой большой рыбой, испробую печенку.

Содомкин засвистел от удовольствия. «Ура! – подумал он. – Отве­даем ушицы!»

Ежедневное пшено и баранина осточертели ему. Он не ожидал, что так легко уговорит Пушкова. К рыбакам идти очень далеко, а, кроме того, Никита, как огня, боялся рыбных блюд. Однажды слышал, что кто-то отравился головой леща.

Мысль о замечательной печенке целиком овладела Никитой. Когда он пришел на бот, то по рассеянности даже отдавил лапу Тайфуну. Кроткий пес взвизгнул на всю Волгу.

– Ты что, Никита, такой расхлябанный? – спросил его старшина баркаса.

– У него хроническое малокровие, – грустно сказал Содомкин. – Но сегодня он достанет лекарство – рыбью печенку!

Старшина рассмеялся.

– И все ты, Никита, чудишь насчет болезней. Иди-ка лучше под воду, сваи пилить. Все твое малокровие как рукой снимет.

Старшина помог Пушкову надеть водолазный костюм и дал в руки ножовку.

Когда Пушков погрузился в воду, старшина спросил Содомкина:

– Где же это Никита печенку возьмет, и рыбы-то здесь нет?

– Добудет. Сразу же после работы из-за лекарства он двадцать километров к рыбакам сгоняет. Поедим свежей ухи.

– Ну, загнул. Не пойдет он по жаре в такую даль. Здоровье бережет.

– Держим пари – пойдет!

– Давай!

– Только кто проиграет, тот будет на себе верхом катать, – пред­ложил Содомкин.

– Ишь ты, конь выискался, – засмеялся старшина.

– Так ведь кататься-то я на тебе буду, – уверенно сказал Со­домкин.

– Ну, это еще неизвестно, – с достоинством заметил старшина.

Пушков не слышал спора. Он решительно вышагивал по дну реки, вздымая водолазными галошами облако разноцветного ила. Никита лю­бил свою работу и под водой забывал все сухопутные тревоги и непри­ятности.

В подводном сумраке цвета яблочного компота обозначались перед ним тени, неясные и расплывчатые. Никита подошел к деревянным сваям старой пристани. Они мешали пароходам. Хозяйственно оглядев первую сваю, Никита хотел уже пилить, а для удобства опустился коленом на бревно, лежавшее внизу, да враз и отскочил.

– Ой, парень!

Пила выпала из рук Пушкова. Он быстро протер носом запотевший иллюминатор и оторопел – у бревна был рыбий хвост. Безобразная го­лова, похожая на бычью, шевелила длинными усами. Толстые, белые на концах усищи пружинили, хоть на кол наматывай. А спину, напоминав­шую кору векового дерева, покрывала зеленая слизь и улитки.

Перед Никитой лежал громадный сом. Он дремал и почесывал­ся о сваю, – наверное, хорошо подзакусил. Конечно, это был тот самый разбойник, про которого говорил водолазам дед из местного колхоза.

– Живет сом в глубокой яме, на дне, – рассказывал дед, – заку­сывает утками и гусями – хватает их с поверхности, а запивает молоч­ком. Коровы забредут в жаркий полдень в воду, сом подплывает и вы­даивает их.

Никита не раз видел, как рыбаки приезжали сюда ловить сома и уезжали ни с чем. Деду перестали верить. А хозяйки начали коситься на водолазов, – мол, не они ли доят коров и поджаривают гусей.

«Вот мне и надо взять этого дьявола», – подумал Никита и накло­нился к самой спине сома, но притронуться побоялся.

«А что, если свинцовой подметкой его по сопатке двинуть? – раз­мышлял Никита. – Нет, обозлишь только. Эх, досада, ножа, как нароч­но, не взял с собой! Да что ж это я – рыбы испугался? Неужели упущу этакого усача с печенкой не меньше восьми кило? Да такая печенка кого угодно сразу исцелит!»

Никита протянул руку к сому, но сейчас же отдернул: «А вдруг за свою печенку он все ребра мне пересчитает?» Однако медлить нельзя, сом каждую минуту мог проснуться и уйти.

Никита вздохнул: «Ведь этот самый толстокожий черт таскает гу­сей и колхозное молоко пьет, а на нас думают. Не позволю!» Никита решительно просигналил наверх: «Прибавь воздуху!» Водолаз сделал это специально, чтобы воздух ему помог.

– Амба, парень! – сказал Никита сому. – Давай посмотрим, чья возьмет! – и решительно запустил под холодную сомью жабру свою пра­вую руку, а левой обхватил толстое страшное туловище...

Сом рванулся, опрокинул Никиту и шлепнул его головой о сваю. Шлем загудел, возможно, помялся, но прочные стекла уцелели.

Никита точно ослеп: серый ил клубами, словно пороховой дым на поле сражения, обволок все три иллюминатора. Но Никита не выпустил противника.

Сом валил его, бил хвостом, но Никита не чувствовал боли, потому что костюм его надувался воздухом и делался упругим, как мяч. Но руки уже ослабели...

Никита готов был взреветь от злости и обиды, грызть сома зубами, да вот шлем мешает. Наконец Никите удалось обхватить его ногами и подмять под себя. Сом вывернулся, поставил Никиту на голову и чуть не оторвал руки.

А в этот момент воздух-силач, выдирающий из вязкого грунта по­гибшие в глубинах корабли, воздух-спаситель заполнил водолазный костюм, легко, словно пушинку, приподнял крепко обнявшихся борцов и мигом умчал кверху.

Старшина стоял на боту. Он держал под мышкой сигнальный ко­нец и, чиркнув спичкой, раскуривал свою трубку. Вдруг на поверхности реки выскочил рыбий хвост с ногами.

– Что за чушь? – удивился старшина и сунул непогашенную труб­ку в карман. Но диковина, всплеснув хвостом, исчезла.

Догоревшая спичка больно обожгла старшине пальцы. Он с руга­тельством кинул ее за борт. И сразу же в том месте, где упала спичка, показался водолазный скафандр в обнимку с каким-то белесым чудо­вищем.

– Рыба! – крикнул Содомкин.

– Гляди-ка, сом! – обрадовался старшина. – Эх, упустит! – И он изо всех сил потянул Никиту за сигнальный конец.

– Сом! – не своим голосом закричал Содомкин. – Сом! На по­мощь, товарищи!

Сом хватал раскрытой пастью жаркий волжский воздух. И, рванись он хоть немножко, обессиленный водолаз выпустил бы его. За стеклом было видно, как вздулись жилы на лбу Никиты, а лицо стало краснее клюквы. Переполненный воздухом костюм раздулся как аэростат, мелко вздрагивал, потрескивал и гудел, угрожая лопнуть.

Никиту затолкали со всех сторон. Через иллюминатор он видел лес загорелых рук, которые схватили сома за голову и за хвост. Никита задыхался. Онемевшим затылком нажал медную пуговицу клапана, вы­пустил из костюма воздух, и, облегченно вздохнув, ушел под воду...

* * *

На дне Никита медленно приходил в себя. Наклонив шлем и опу­стив руки, он тихонько раскачивался в такт дыханию, выталкивая через клапан табунки воздушных шариков. Через некоторое время он под­нялся на трап.

Сома, обмотанного крепкими тросами, тащили к песчаному берегу человек пятнадцать. Гомон стоял в воздухе. Пес Тайфун скакал, греб лапами песок, лаял и рычал, норовя укусить речного богатыря. Не­сколько человек барахтались в воде, сбитые сомьим хвостом, а старшина баркаса упал в воду добровольно. У него загорелся пиджак от наспех сунутой в карман горящей трубки. И теперь, отфыркиваясь, он вылезал на сушу.

Сома выволокли. Поглазеть на него стеклась толпа народа.

Содомкин сбросил трос с подводного жителя и сел на него верхом. Сом вздрогнул и, извиваясь, пополз к реке.

– Везет! – закричали в толпе. – Ишь как отъелся на гусятине!

Сом проволок на себе Содомкина метра полтора, и в береговом песке оставалась за ними глубокая дорога.

Неожиданно сом выгнулся и ударил могучим хвостом, взметнув вверх песчаную пыль. Когда она улеглась, все увидели, что «рысак» то­ропливо пробирается к реке без всадника. А далеко в стороне подни­мается Содомкин, охая и хватаясь за ушибленные места.

– Беги за седлом! – крикнули ему зрители и кинулись ловить беглеца.

Часа два усмиряли воинственного усача.

– Шесть пудов в разбойнике, – определил дед.

И он почти угадал. Когда сома распилили, как бревно, поперечной пилой и взвесили на больших весах в складе, оказалось восемьдесят де­вять килограммов.

Сомовьей ухи было много – угощались кто только желал. Никита собрал чуть не всех ребятишек с побережья, чтобы лечить их от мало­кровия. Ребята охотно уписывали жареную печенку, а от сырой отка­зывались.

Мясо сома было мягким, хотя немножко и отдавало речной тиной, но водолазы с удовольствием ели свежую рыбу.

Никиту поздравляли, хлопали по спине. Лишь старшина, у кото­рого сгорел дотла карман, ворчал:

– Сплошные убытки от этого «малокровия»! Шлем помятый в ма­стерскую выправлять надо снести, ножовка где-то на дне валяется, ни одной сваи не спилено, пиджак спалил. Завтра я тебя, Никита, чуть свет на работу подниму!

Никита только промычал и мотнул головой в знак согласия. Рот его был занят большим куском сомовьей печенки. Одной рукой он накладывал себе в тарелку, другой – сидевшему перед ним худенькому бледному мальчику лет семи. Никита угощал своего юного гостя, но и о себе не забывал.

Когда «лекарство» было съедено, Никита запил его полведерной банкой воды, в которой плавал похожий на губку морской гриб для здоровья. Затем внимательно оглядел свою физиономию в зеркальце. Ущипнул себя за толстую красную щеку и остался очень доволен.

А Содомкин, весь разукрашенный йодом, с малиновой шишкой на лбу, сидел рядом со старшиной и о пари совсем не заикался. На Пушкова он посмотрел одним глазом, второй – заплыл от синяка.

– Ну, парень, – сказал Никита Содомкину, – превеликое тебе спасибо за медицинский совет. А то, знаешь, я очень испугался: встретил подходящую рыбу – сома, а взять не могу – малокровие мешает. Теперь вот, после печенки, хворь как рукой сняло! Я и тебе, парень, от синяков тоже советую сырой печенки попробовать.

Рыба-одеяло

В первые месяцы войны одна фронтовая газета сообщала, как не­большая группа наших почти безоружных моряков разгромила гитлеров­скую моторизованную пехоту.

Из приделанных к рулям автоматов мотоциклисты рассыпали вовсе стороны пулеметные очереди. Стрекоту было много, а попадаемость ни­чтожная: из ста пуль едва ли две достигали цели. С бешеной скоростью мчались гитлеровцы по прямым шоссейным дорогам. Но стоило им по­пасть на пересеченную оврагами или заваленную камнями местность, как пропадал весь воинственный блеск.

Недаром грозная мотопехота потерпела свое первое поражение на одном из скалистых диких островов Балтики. С ней встретились моло­дые водолазы с учебного судна «Устрица», которое потопил вражеский бомбардировщик. Моряки вытащили на берег все, что успели захватить с корабля, и спрятались за обросшие мхом камни.

Блестя рулями, по узкой тропинке, загроможденной множеством ва­лунов, извивалась цепь гитлеровских автоматчиков по направлению к островному маяку. Отступать от неприятеля было некуда. Кок Вере­тенников держал наготове спасенные с судна медный бачок и поварскую чумичку. Когда приблизился первый мотоциклист, кок приподнялся из-за укрытия и огрел его по каске длинной ложкой. Удар был не столько сильным, сколько неожиданным. Гитлеровец упал со своей машины. На него с размаху налетел второй, на второго – третий...

Водолазы колотили гитлеровцев: кто галошей со свинцовой подмет­кой, кто медным шлемом, кто тяжелыми грузами, а некоторые просто накрывали их резиновой водолазной рубахой, лупили камнями и кри­чали: «Бей рыбу-одеяло!»

Этот боевой клич подхватили прибежавшие с маяка гидрографы. Они помогли окончательно разгромить мотоциклистов.

– А что такое рыба-одеяло? – спросили гидрографы.

Молодые водолазы рассмеялись и рассказали историю, которая про­изошла с ними перед Отечественной войной.

* * *

На мелководном Лебяжьем рейде появилось непонятное морское чу­довище. Оно искало пищи. Слух о нем дошел и до учеников балаклав­ской водолазной школы, недавно прибывших на Балтику с Черного моря. Они проходили здесь практику на широкобортном судне «Уст­рица».

Водолаз Лошкарев готовился идти под воду, проверить первую ра­боту учеников: прокладку тросов под днищем затонувшего корабля. Лошкарева дружно одевали под командой старого подводника дяди Миши.

– Надеть на водолаза рубаху!

– Есть! – ученики старательно растянули тугой фланец водолаз­ной рубахи.

– Раз, два, три – дернули!

– Водолаза на галоши!

– Есть!

– Надеть нож и манишку!

– Есть!

– Приготовить шлем!

По этой команде в медном водолазном шлеме проснулся корабель­ный пес Кузька. Он отлично знал, что сейчас его вышвырнут за хвост из любимой прохладной медной спальни. Кузька добровольно покинул шлем и ушел досыпать в судовую рубку.

– Есть приготовить шлем! – хором ответили курсанты.

И тут из зеленовато-бутылочной глубины рейда показалось что-то темное. Тотчас над водой началась возня чаек. Сильно рассекая крыль­ями воздух, они с криком бросились вниз и начали клевать зыбкие тем­но-серые бока какого-то непонятного животного.

Острым наметанным глазом старого моряка боцман Калугин вни­мательно вгляделся и сказал ученикам:

– Моряк должен все знать, что бы ему в море ни встретилось. Вы должны научиться отличать щуку от палки. Вот вам волна принесла загадку. Отгадывайте!..

Огромная непонятная темно-серая груда, то расплываясь в лепешку, то собираясь в колючий зеленоватый шар, медленно шла на «Устрицу».

Яркое солнце и мелкая рябь мешали рассмотреть, где у этого чудо­вища пасть, глаза, плавники и жабры; хвоста тоже не было видно, а вместо чешуи торчали какие-то пепельно-серебристые колючки.

Старые моряки – Калугин, дядя Миша, Лошкарев, Гаранин – по­нимающе переглянулись.

– Отставить шлем! – скомандовал дядя Миша.

Кочегар Вострецов вылез из своей кочегарки, поглядел за борт и засмеялся, но под строгим взглядом боцмана курсантам ничего не сказал.

Молодежь внимательно вглядывалась в странное морское жи­вотное.

Кто же это такой? Морской еж? Но у ежа колючки гораздо длиннее и сам он не больше кулака. Это чудовище размером походило на кита, но фонтанов не пускало и хвостом не било: хвоста у него не было. Гребнезубую акулу-людоедку тоже все знали – она юркая, с острым плав­ником и похожа на большое веретено. А это чудовище круглое, без плавников и плывет, будто ничего не весит.

И откуда только оно взялось?

– Родилось под пристанью, – сказал боцман.

Ученики не поверили. Дно этого рейда за время своей практики они узнали хорошо; доставая из грунта то корабельные якоря, то баржу, то затонувшие части землечерпалки, они обыскали здесь каждый камешек, каждую ямку и даже принесли боцману оброненный им когда-то с борта костяной портсигар. В единственно укромном месте – темном трюме старого затонувшего корабля, под который они подводили тросы, – на­ходились только сгнившие доски с ржавыми гвоздями да россыпь ка­менного угля. У берега, под старой заброшенной пристанью, между сваями, в густых бледно-зеленых водорослях, с месяц назад ученики видали табуны рыб и огромные кучи икры; теперь под пристанью было пусто, рыба ушла в залив, а икра куда-то исчезла. Нет, на этом рейде никаких чудовищ не водилось.

Может быть, оно пришло из других морей? Есть в тропиках ковро­вая акула – курсанты еще в своей балаклавской школе, на Черном море, много наслышались о ней от старых моряков. Она очень живо­писная, как красивый комнатный ковер, прячется в разноцветных водорослях и злая: сразу подпрыгнет, если водолаз нечаянно на нее насту­пит. Но это чудовище было сплошь серое, без рисунков. На осьминога оно - не похоже – щупальцев незаметно. Рыба-собака? Она водится в Черном море и тоже маленькая, но если ее почесать возле жабр, она сильно раздувается и стоит на одном месте, и плавать не может, пока не придет в прежний маленький вид. Ученики на Черном море сами ее чесали не раз. Электрический скат – гнюс? Но он похож на мрамор, имеет кошачий хвост, усеянный шипами, как у чайной розы. Мор­ской кот? У кота тоже есть на хвосте очень крепкая колючка. Он рыбу сечет на куски и невод портит, рыбаки не рады, когда он по­падается.

Может быть, это мурена? Но она черная, блестящая, как начищен­ный сапог, с острыми ядовитыми зубами. Тюлень? Не похож. Да он ведь известен всем. Рак-отшельник с домом? Вовсе не похож. Крокодил-аллигатор? Он житель Африки, очень длинный и скорее похож на бревно. Морской огурец? Тут их сотни три поместится. Морская свинья? Жирная сельдевая акула? Рыба-павлин? Нет, все это было не то.

И тут ученый медик Толя Цветков, долговязый курсант фельдшер­ской школы, заменявший корабельного врача, съехавшего на берег, сказал:

– Я сейчас определю, что это за вид морского млекопитающего.

Толя Цветков не столько лечил, сколько носился по палубе с учеб­ником гидробиологии, надев для важности очки доктора, забытые в ка­юте. Толя считал себя знатоком морских и сухопутных зверей и раз даже принес курсантам сгнившую лошадиную голову, которую по не­вежеству принял за голову древнего ихтиозавра.

Тут чудовище дрогнуло и выбросило вперед длинный мелкозубча­тый отросток, похожий на пилу-одноручку.

– Рыба-пила! – крикнул Толя Цветков.

– Ну, хватил! – сказал водолазный старшина дядя Миша, много лет работавший на Севере. – Пила-рыба узкая и вся не больше метра. Правда, страху она нагоняет под водой немало, от нее сам кит, хоть и с дом величиной, места в море не находит.

Чудовище втянуло обратно свою зубчатую руку или ногу, и от него в этом месте потянулись по воде длинные бледно-зеленые волосы.

– Морская, капуста? – гадали ученики. – Сифонофора? Живая ги­гантская водоросль микрокита пиритера? Или простая водоросль – морская борода?

– Может быть, это русалка? У них ведь длинные волосы, – сказал водолазный сигнальщик, тоже курсант.

Все засмеялись.

– Это не волосы, а просто водоросли на него налипли, – объяснил водолаз Гаранин.

Чудовище, то замедляя ход и округляясь в огромный шар, то вытя­гиваясь точно дирижабль и при этом из серо-зеленого превращаясь в пе­пельно-серебристое, продолжало наплывать на судно. Иногда оно вдруг останавливалось, точно задумывалось, шевелилось и распускало во все стороны какие-то зубчатые грязно-лиловые махры.

А вдруг это не живое существо, а бочка, обросшая мхом, опухший утопленник, подводная лодка в тине?

– Любопытно, где у этого организма рот? – спросил боцмана Толя Цветков.

– У него много ртов, – ответил боцман. – Тысяча, а может быть, и больше; я не считал.

– А какой у него скелет?

– У него нет скелета.

– Значит, оно беспозвоночное? Простейшее? – спросил Толя,

– Уж чего проще, – усмехнулся боцман.

И тут дядя Миша вспомнил, как он на Севере молодым водолазом испугался под водой черт знает чего, пустяка. Видит, прет на него и все увеличивается вот такая же темно-серая груда, подумал, что это кит-кашалот, и дал тревогу. А на баркасе ему объяснили, что это из коче­гарки с другого борта золу скинули. Наверное, и это чудовище зола или тина.

– Нет, я золы не скидывал, – сказал кочегар Вострецов. – А боль­ше бросать некому.

И действительно, на рейде в этот день других судов не было. Рейд был пустынен, только чайки с криком вились над чудовищем.

– И я не бросал, – сказал из дверей камбуза поваренок Петя Ве­ретенников.

Петя сегодня замещал взрослого повара и впервые самостоятельно готовил обед. Он прилежно вертел ручкой мясорубки, мечтая просла­виться флотскими битками с луком на весь Лебяжий рейд.

– Гляди, гляди! – испуганно зашептал водолазный сигнальщик.

Морское чудо вытянулось чуть не к самому берегу, и посредине его образовался неровный зубчатый провал.

– Пасть раскрыло! – прошептал кто-то из курсантов.

Чудовище, покачавшись на воде, снова стянулось и стало медленно погружаться. Чайки поднялись и улетели.

Чудо-рыба исчезла так же неожиданно, как появилась. Курсанты облегченно вздохнули.

– Ушла! – на полный голос объявил сигнальщик.

– Водолаз Лошкарев, на трап! – отдал команду дядя Миша.

– Пустить воздух!..

– Проверить шлем!..

Курсант-телефонист надавил пальцем на бронзовую пуговку голов­ного золотника и проверил, хорошо ли сидят в гнездах шлема кружки подводного телефона.

– Исправен! – сказал он и сырой тряпочкой вытер Кузькину шерсть, приставшую к ободку.

– На сигнал и шланг!

– На телефон!..

Двое курсантов стали к сигналу и шлангу, а один вынул из ящика телефонную трубку.

– Надеть шлем!..

Лошкарев ушел под воду.

А капитан судна Сухарев отправился в порт за вспомогательным буксиром для судоподъема и отвалил от «Устрицы» на катере.

И тут, откуда ни возьмись, из-за борта вынырнуло прежнее чудо­вище.

– Явилось! – закричал самый худенький курсант.

Все, как один, ученики сбежались к борту.

Только Петя Веретенников не выглянул из камбуза. У него на плите жарился лук и закипало молоко.

Чудовище плыло по пенному следу катера.

Катер резко повернул к порту, и чудовище на обратной волне пока­тилось прямо на «Устрицу».

– Чего ему от нас надо?.. – Курсант, стоящий на телефоне спу­щенного на грунт Лошкарева, побледнев, бросил вверх мембраной теле­фонную трубку, мимо ящика подводного телефона.

Чудовище бежало на «Устрицу», приплясывало на морской зыби, то втягивая, то вытягивая свои колючие отростки, и тихонько пело:

«Ах вы, сени, мои сени,
Сени новые мои...»

Голос был явно мужской, но очень тихий, еле слышный, с хрипот­цой и потрескиванием.

«Сени новые, кленовые,
Решетчатые...»

– Это рыба-одеяло! – закричал Вострецов. – Узнаю по голосу!

Курсанты сразу притихли. Кочегар Вострецов не раз побывал в тропических морях и дважды обошел вокруг света.

– Я ее встречал, когда на «Сакко и Ванцетти» ходил в Индийский океан, – сказал Вострецов. – Она напала на искателей жемчуга, упер­лась в скалу, вытянулась резиновым одеялом и задушила всех ныряль­щиков. В другой раз она закутала в одеяло индийское судно и утянула на дно. Потом водолазы видели это судно: мачты обломаны, у матросов вся кровь высосана, и на теле синие пятнышки от ее колючек, а у кого голова, у кого рука объедены.

– Значит, она людоедка? – робко спросил самый худенький из кур­сантов.

– Людоедка! – Вострецов сделал страшные глаза. – Ей только по­давай мяса!

– Ну, уж это ты чересчур загнул! – шепнул кочегару боц­ман. Вострецов славился среди старых моряков как знаменитый за­ливала.

– А не обознались ли вы? – робко спросил Толя Цветков. – Дей­ствительно ли это та самая рыба-одеяло, или, говоря по-латыни, анималь маринум куверкулюм?

Курсанты с надеждой посмотрели на Толю.

– Своими глазами видел! – сказал Вострецов.

– Как же это малоизученное одеяло, изнеженное тропиками, могло благополучно приплыть в наше холодное море?

– Оно местное, балтийское, – сказал Вострецов. – Разница только в том, что это, на холоде, еще больше жрать хочет!

– Почему же оно не описано во флоре и фауне Балтийского моря?

– Зачем записывать? Его каждый рыбак знает.

– Как же оно рождается?

– Плодится, как всякая другая рыба. Вылупливается из икры, ходит в куче, прижавшись друг к дружке, чтобы не съела севрюга или хищная щука. А уже через пару месяцев в такое превращается, что от него все молодые моряки бегут.

Курсанты смущенно глядели друг на друга.

Чудовище чуть приостановилось на гребне волн, помолчало, покачи­ваясь, и опять запело:

«Славное море – священный Байкал,

Славный корабль – омулевая бочка...

– Здорово поет! – поражались курсанты.

– Писцис кантабиле! Поющая рыба! – сказал по-латыни Цветков.

– Вот именно канат бери! – подхватил Вострецов, лукаво косясь на телефонную трубку. – Я их немало наслушался. С борта «Сакко и Ванцетти» сколько раз видел, как оно выплывает и поет иностранные песни, щелкает, как птичка колибри, мяукает и свистит, как удав...

– Во-первых, удавы не мяукают, – поблескивая очками, возразил Цветков. – Это не научно. Во-вторых, людскую речь воспроизводят только попугаи.

– Оно попугайной породы, – объяснил Вострецов.

Тут сигнальная веревка три раза сильно дернулась в руках сигналь­щика.

Ученики начали выбирать из воды водолазный шланг и сигнал.

Чудовище замолчало.

– Почему оно не поет? – спросил Толя Цветков.

– Голодное. Не до пения, – объяснил Вострецов.

– Как бы оно Лошкарева не сожрало, – забыв свою ученость, испуганно сказал Цветков.

– Полундра!.. До чего на грунте жрать хочется! – прохрипело чу­довище, приплясывая на волне у выпущенных водолазом пузырьков воз­духа, становившихся все крупнее и бурливее.

– Петя, брось ему мяса! – попросил телефонист.

Петя Веретенников молча набрал в чумичку горсть перемолотой в мясорубке свежей баранины, вышел из камбуза и швырнул мясо за борт. Мясной фарш для битков не успел утонуть, как на него накину­лось чудовище и стало жадно клевать, только дрожь пошла по всему телу от проглатывания.

– Людоедка! – прошептал самый худенький курсант.

Тем временем Лошкарев благополучно поднялся на борт.

Съев мясо, чудовище продолжало молча идти на «Устрицу».

– Не наелась! – сказал телефонист.

– Да уж ему теперь только подавай! – усмехнулся Вострецов. – Рыбе-одеялу ваша горсточка мяса – что слону бублик.

– Сколько же ей требуется мяса? – солидно спросил Веретен­ников.

– А у тебя его много в кладовой? – осведомился Вострецов.

– Килограммов девяносто, – ответил Петя

– Брось ему хоть половину!

– Не выйдет! – сказал Петя. – Поет слабо и ругается. Не стану на него запасы тратить.

– Багор ему надо, а не мясо! – храбро закричал самый худенький курсант.

– Что ж, попробуем! – Боцман подмигнул Вострецову и поднял с палубы длинный шест с железным острием и крючком на конце. – А ну, разойдись!..

Своим оружием – багром – боцман владел в совершенстве: подхва­тывал на лету брошенную с берега веревку и без промаха ловил шлюпку на самой крутой волне. Он нацелился на чудовище, широко размахнулся и метнул. Раздался всплеск, багор исчез, пробил чудовище, как масло, а оно даже не поежилось, и ни единая капля крови не окрасила воду. Неужели боцман промазал?

– В самую середку попал! – сказал боцман.

– А крови нет! – прошептал телефонист.

– Оно бескровное! – объяснил Вострецов.

– Винтовку! – приказал ему боцман. – Проверим для наглядности твое одеяло пулей.

Вострецов был на «Устрице» первым снайпером, от его пуль все щуки на Лебяжьем рейде всплывали со дна вверх брюхом.

Он зарядил винтовку.

– В эту рыбу сколько ни бей, все дыры мигом затягиваются оде­яльным клеем, – сказал Вострецов.

– Огонь! – весело крикнул боцман.

От винтовочной пальбы проснулся пес Куська, зевнул, увидел сво­бодный водолазный шлем, спрятал в него голову и захрапел в чувстви­тельный кружок микрофона.

Когда в ногах Вострецова валялась целая обойма медных расстре­лянных гильз, все увидели, что чудовище цело и невредимо.

– Я же говорил! – развел руками Вострецов. – Пули бесполезны.

Рыба-одеяло, урча и посапывая, приближалась к борту.

– Почему оно урчит по-собачьи? – спросил телефонист.

– Одеяло даже и залаять может!

Зеленовато-серая груда, блаженно похрапывая, наплывала на «Устрицу».

– А не увернуться ли нам от нее, как увернулся катер? – предложил один из курсантов.

– Совершенно верно! – поддержал Цветков. – Есть основание предполагать, что этот вид морского млекопитающего неповоротлив, движется по прямой и сворачивать не умеет, как некоторые травоядные организмы, например, разъяренный бык.

Но было уже поздно. Рыба-одеяло плескалось у самого борта «Устрицы».

– Сейчас бросится! – сказал Вострецов.

– Зачем брешешь? – уже недовольно шепнул ему боцман.

– Ничего, узнаем, сдрейфят или нет.

Толя Цветков выхватил из санитарной сумки хирургический пинцет.

– Я предлагаю вооружиться всем, что есть острого и режущего на корабле!..

– Уже коли брать, так потяжелее, – засмеялся дядя Миша.

Курсанты похватали медные манишки, спинные водолазные грузы, телефонист – тяжелую галошу со свинцовой подметкой. Самый худень­кий насадил штык на разряженную винтовку Вострецова. А Петя Вере­тенщиков воинственно поднял над головой свою длинную поварскую ложку – чумичку.

Чудовище с тихим визгом привалило к борту «Устрицы».

Телефонист схватил вторую пудовую галошу и закричал Веретенникову:

– Отмыкай кладовую! Выбрасывай ей все мясо!..

– Не дам! – сказал Петя. – Мне месяц команду кормить надо.

– Петя, не жалей! – чуть не плача, сказал Цветков. – Хуже будет. Вся команда чудовищу на обед пойдет. Ведь этому морскому организму, согласно научным данным, требуется неимоверное количество калорий

– Одеялу это мясо не годится, – засмеялся Вострецов. – Ему по­давай молотое.

– Нет, девяносто килограммов я молоть не буду! – сказал Петя и решительно взмахнул над бортом своей длинной ложкой.

Цветков ахнул.

– Ты что? – сказал худенький курсант и от страха закрыл глаза.

Петя изо всей силы ударил рыбу-одеяло чумичкой. Полетели брызги.

– Молодец! – сказал боцман.

Кузька проснулся от шума, вынул голову из шлема и побежал к Пете.

Худенький курсант открыл глаза и испугался еще больше. Мокрый Кузька нюхал что-то в Петиной чумичке, фыркал, рычал и пятился.

– Живые! Живые! – кричал Петя.

– Что такое? – спросил Толя Цветков.

Петя вынул из ложки мокрый серый комочек чудовища и поднес его на ладони к очкам медика.

Цветков изменился в лице и уронил пинцет.

– Моллюскум кантабиле куверкулюм!

Он снял очки и подбежал к борту. Раздался всплеск. Это Цветков, разглядывая чудовище, перевесился через борт и упал прямо на страш­ную рыбу-одеяло. Он пробил ее головой, но рыба-одеяло ему ничего не сделала, пропустила сквозь себя и снова сомкнулась. Цветков выныр­нул, ухватился за опущенный с борта штормтрап – веревочную лест­ницу – и полез обратно на «Устрицу».

В волосах, на спине, на плечах, на шее и даже в карманах Толи Цветкова дрожали, извивались и подпрыгивали крохотные живые суще­ства с толстыми головками и суетливыми смешными хвостиками. Блестя на солнце, они жадно раскрывали рты и срывались с лекаря обратно в воду.

Шерсть на Кузьке стала дыбом при виде Цветкова. Пес начал яростно рвать палубу когтями и оглушительно лаять.

Кузька, отступая от медика, накололся на штык худенького курсан­та, отчаянно завизжал и спрятался в шлем. В брошенную у борта трубку подводного телефона пронесся по шлангу жалобный собачий стон.

– Восемь суток без берега! – сказал дядя Миша телефонисту.

– Есть! – обалдело сказал курсант и поспешил убрать трубку на место, в ящик подводного телефона.

По палубе глухо застучали медные манишки, свинцовые грузы, га­лоши – это, взглянув на Цветкова, курсанты, наконец, всё поняли и уро­нили, под хохот стариков, свое тяжелое вооружение.

– Оконфузили «Устрицу», – сказал боцман и сплюнул. – Пустяка не разглядели. Я же вам подсказывал. Ну что глаза воротите? Любуй­тесь на ваше одеяло! Из него еще будут хорошие окуни или караси.

Курсанты смущенно глядели за борт на большое темно-серое скоп­ление обыкновенных рыбьих мальков.

Ханковцы

1. Гангут

Гангут! Вот слово, которое не меркнет в веках. С этим именем свя­заны замечательнейшие страницы в истории борьбы нашей Родины за свою независимость.

В 1700 году Петр I начал войну со Швецией за выход России в Балтийское море. Россия, овладев приморскими крепостями Кексгольмом и Выборгом, предложила Швеции мир. Но шведский король Карл XII, сбежавший после полтавского сражения в Турцию, заносчиво ответил: «Хотя бы вся Швеция пропала, а миру не бывать».

И вот русская армия и флот овладевают Гельсингфорсом и, «закре­пив оный», стремятся к городу Або, с тем чтобы выйти на побережье Ботнического залива и ударить по самой Швеции.

Но в то время как солдатам Петра удается достигнуть Або, сильный шведский флот преграждает путь петровским морякам у полуострова Гангэ-удд (Ханко по-фински).

Полуостров имел значение морского ключа к двери в Финский за­лив. Это отчетливо видно на карте Балтийского моря.

Шведы решили не выпускать русских из Финского залива. Их мо­гучий флот не знал тогда соперников в Европе. 29 одних только линей­ных, многопушечных кораблей выставили шведы.

Гангут, далеко вдаваясь в море, разделяет собою шхеры, и здесь шведские линкоры могли легко уничтожить русские гребные суда во время их перехода по открытому плесу.

Прибывший из Таллина Петр осмотрел Гангэ-удд и, отыскав самый узкий перешеек, соединяющий Финляндию с полуостровом, велел выру­бать здесь лесную просеку для переволока галер по суше. Местные фин­ские жители выдали шведам замысел Петра. И шведский командующий адмирал Ватранг тотчас рассредоточил свой флот. Галерный флот контр-адмирала Эреншельда он поставил для встречи на том месте, куда русские должны были переволочить свои галеры. Со второй частью флота встал сам у Гангутского мыса, выходящего в залив, а третью под командой вице-адмирала Лилля направил русским в тыл, чтобы поймать их в ловко задуманную западню. Но Ватранг не оценил военный гений Петра. Разбросав свои силы, адмирал тем самым дал возможность Петру обмануть его. На месте переволока галер, на просеке, Петр велел по­больше дымить, а галеры послал по воде. Об атаке неприятеля он не помышлял. Враг обладал слишком крупной артиллерией.

Петр воспользовался штилем. Двадцать русских галер налегли на весла и заскользили по зеркальной поверхности моря на глазах у шве­дов. Многопушечные парусные линкоры шведов из-за безветрия были бессильны двинуться с места и открыли по галерам яростный огонь, но ядра не долетали до гребцов. Так и проскочили эти галеры.

Чтобы не пропустить остальных, шведы начали тянуть линкоры с места всеми шлюпками. А Петр послал еще пятнадцать галер. Таким образом безнаказанно прошли все тридцать пять петровских судов.

Думая, что и другие русские суда пройдут прежним путем, адмирал Ватранг поспешил в море преградить им дорогу, оставив свободным побережье.

Петр использовал его ошибку и 27 июля 1714 года (по старому стилю) в четыре часа утра направил остальной флот вдоль берега.

Шведы не прекращали бешеный огонь. Но гребцы напрягали все силы, и тридцатипятивесельные скампавеи благополучно уходили от ядер. Быстро прошел здесь гребной флот.

Датский посланник Юль писал об этом прорыве: «Уменье русских найтись при всяких обстоятельствах возбуждает невольное удивление... Посаженные в шлюпки солдаты по прошествии восьми дней гребут одним веслом так же искусно, как лучшие гребцы... Русские так вы­носливы, что с ними можно совершить то, что для солдат прочих наций казалось бы невыполнимым».

Русская эскадра, таким образом, обогнула Гангутский полуостров и утром вошла в шхеры, где уже с первыми галерами находился Петр.

Эскадра Эреншельда, ожидавшая здесь переволока русских галер, теперь изготовилась к бою.

Эреншельд занимал очень выгодную позицию, не допускавшую обхода. Фланги его эскадры упирались в берега узкого фиорда, флаг­манский фрегат «Элефант» стоял бортом и мог действовать всей артил­лерией, которая была много крупнее русской. Такое расположение вы­брал Эреншельд потому, что на фрегатах пушки ставились на борту, а на галерах, из-за весел, только по носу. Вся линия эскадры шведов была выгнута в виде огромного полумесяца. А в тылу от нападения русских специально затопили финскую баржу и два шхербота.

Если к этому прибавить, что узость фиорда не позволяла атаковать шведов более чем двадцатью галерами в ряд, то становилось ясным, что позиции Эреншельда неприступны.

Однако медлить было нельзя. В тылу остались обойденные русски­ми шведские эскадры из фрегатов и линкоров, и к ним на соединение еще шла из Або эскадра контр-адмирала Таубе.

Петр выслал к Эреншельду парламентера предложить сдаться во избежание кровопролития, иначе пощады не будет. На это шведский адмирал ответил: «Я никогда в жизни не просил пощады».

В два часа дня Петр со своей скампавеи дал знак. На адмирал­тейской галере взвился русский синий флаг и грянул пушечный выстрел – сигнал к битве.

Петр лично руководил сражением.

Подпустив атакующие русские галеры на расстояние полупистолет­ного выстрела, шведы открыли огонь всей артиллерией. Осыпанные гу­стой картечью, атакующие отступили.

Вслед за тем кордебаталия[21], построившись в две линии, без выст­рела снова двинулась на шведский центр. Но и она была отбита ураган­ным огнем шведских орудий.

В третий раз пошли наши прадеды на шведов тем же строем. Но уже на фланги противника. Причем в помощь артиллерии был придан ружейный огонь. Командиры переходили со скампавеи на шлюпки и с обнаженными саблями шли впереди своих подразделений. На море был мертвый штиль. Тяжелый пороховой дым застилал весь фиорд, отчего орудийный огонь шведов потерял меткость.

Уже каждая русская галера первой линии была покрыта убитыми и ранеными, но вторая достигла цели и схватилась крючьями за швед­ские борта – вступила в абордажный бой. На левом фланге врукопаш­ную дрались на палубе большой шведской галеры «Трапан». Повреж­денная галера под грузом защитников и нападающих накренилась, за­черпнула бортом воду и пошла ко дну.

Дольше всех били самые могучие орудия флагмана «Элефант», не подпуская к себе. Но и наша артиллерия на близком расстоянии оказа­лась сильной.

«Элефант» загорелся и после рукопашного боя сдался. Петр сам энергично помогал тушить на нем пожар. Упавший за борт раненый Эреншельд был доставлен на скампавею Петра. Гангут стал русским.

Петровский флот вошел в Неву, ведя за собой взятые в плен шесть шведских галер, несколько шхерботов и флагманский фрегат «Элефант» со спущенными за кормой флагами.

Петербург пышно встретил победителей. На мосту Петропавловской крепости высилась Триумфальная арка. На ней виднелся орел, сидевший на слоне. А слон по-шведски – «элефант», так назывался пленный флагман. Надпись над рисунком арки гласила: «Русский орел мух не ловит».

Нева дрожала от пушечной стрельбы и криков «ура!». Вечером в честь «преславной виктории» был сожжен грандиозный фейерверк.

Однако царские правители после Петра не оценили огромного стратегического значения полуострова Гангут. Осенью 1788 года, когда русский флот ушел оттуда на очередную зимовку, щведы безнаказанно забрались на Гангут и соорудили свою крепость.

Лишь спустя двадцать лет, 9 мая 1808 года, русские смогли снова выбить шведов с полуострова.

Несколько раз гарнизону Гангута приходилось отбивать яростные вражеские нападения. Но самая беспримерная и невиданная защита по­луострова произошла в июне 1941 года. После Октябрьской революции Гангут отошел к Финляндии, согласно мирному договору. А перед Вели­кой Отечественной войной Советский Союз взял полуостров в аренду, под военно-морскую базу.

В Ленинграде, в начале улицы Пестеля, стоит часовня в стиле пет­ровского барокко, сооруженная в честь победы при Гангуте. А через до­рогу, перед белым зданием, вознеслась вверх чаша и над ней далеко видная надпись, сделанная уже после Отечественной войны: «Слава мужественным защитникам полуострова Ханко!»

2. БТК

Ханко! Я вступил на твои опаленные войной камни в начале июля 1941 года.

Как только я получил мобилизационное предписание, Балтийский флотский экипаж назначил меня в первую бригаду торпедных катеров – БТК. Находилась она на полуострове Ханко.

Всю ночь мы шли туда морем из Таллина. Наше судно тянуло за собой на буксире огромную баржу с грузом для защитников Ханко. Шныряли вражеские подводные лодки. То здесь, то там ухали в воде глубинные бомбы, которые сбрасывали сопровождавшие нас торпедные катера.

На рассвете вырос перед нами темный скалистый остров Руссари – форпост Ханко.

Гремели артиллерийские залпы неприятельских орудий. Финны обстреливали порт с многочисленных островов.

Мы высадились и побежали вдоль берега.

– Сюда! Сюда! – кричат нам «старожилы» полуострова.

Подбегаю.

– Вы в БТК? – спрашивает командир.

Не успел ответить, как рядом бухнул снаряд. Осколки зазвенели о прибрежные валуны. Ни командира, ни матросов – никого вокруг меня не видно. Собака была рядом – и той нет.

Я еще не был обстрелян и никак не мог сообразить, что же мне де­лать: бежать или падать? Стою, весь засыпанный песком. Даже на зубах хрустит – полный рот песку набился.

Наконец вижу, из какой-то норы неподалеку показалась чья-то го­лова, из-за камня – другая. Командир откуда-то выскочил, бежит ко мне:

– Почему тут остались?

– А куда мне было деться? – говорю растерянно.

– В капонир[22] укрыться.

– Не знаю, где он.

– Рядом! Тоже мне, присылают офицеров. – И показал, где ка­понир.

Через несколько часов я уже осмотрелся. Кругом гранит, валуны и... розы.

Ханко – самая южная оконечность Финляндии. Когда-то у финнов здесь был курорт. Из леса выбегали белки, прыгали на плечи, золотые рыбки плавали в прудах. А теперь это место стало ареной ожесточенных сражений.

3. «Гангут смеется»

В бригаде торпедных катеров выходила небольшого формата мат­росская газета «За Родину». Так как я был немножко знаком с газет­ной работой, меня назначили помощником редактора. Первый номер я выпускал один. Корреспондентов совсем не было. Потом, помню, мото­рист, старшина второй статьи В. Светлов принес «Балладу о том, как шюцкор тысячу марок не получил». Мы вместе выправили ее и опубли­ковали. Вслед за ним явился отличник пулеметного расчета Погребельный со стихотворением, посвященным ханковским летчикам. А затем старшина Кузьмин – тоже со стихами: «Враг, не суйся к нам на Ханко!»

Газета имела потрясающий успех. Бойцы восхищенно смотрели на своих друзей.

– Вот здорово! Витька, ты, оказывается, поэт?

– Кузьмин! А мы и не подозревали, что ты пишешь!

Светлов и Кузьмин смущенно улыбались, довольные похвалой. Больше недостатка в корреспондентах я не испытывал. Всем хотелось напечататься в газете, да и было о чем писать. Катерники каждый день совершали подвиги, выгоняя неприятеля с островов вокруг Ханко.

Помощником у меня был бывший типографский рабочий, старшина Иван Шпульников. Он ловко вырезал на линолеуме клише по моим рисункам. Линолеум брали из финских домиков. Все полы там были им покрыты. Когда на Ханко прибыл художник Борис Пророков, то и ему очень понравился этот материал. Он был податливый под ножом, давал удивительно четкий рисунок и тончайшую линию.

Вскоре нашу газету «За Родину» объединили с газетой централь­ной военно-морской базы «Красный Гангут». Писали теперь уже не только о бригаде торпедных катеров, но и обо всех защитниках Ханко.

Редакция «Красного Гангута» помещалась в подвале бывшего швед­ского посольства. По двору, чтобы попасть туда, всегда бежали – вра­жеские снаряды постоянно рвались. На полуострове Ханко не было сан­тиметра скалистой земли, куда бы не попадал осколок. Даже крысы не находили места, где спрятаться, и жили в нашем помещении. Ложишься спать, а рядом тесак ставишь. Только уснешь, бежит эта тварь по жи­воту. Вскакиваешь: ах, ты... и тесаком ее. Но они совсем обнаглели, не боялись и днем показываться.

Газета требовала оперативности, как и все дела на Ханко. Прихо­дилось бывать в разных концах полуострова. То участвовал в боях от­ряда морской пехоты под командой капитана Гранина, чтобы дать в «Красный Гангут» самый живой материал о доблестных гранинцах. То отправлялся на Утиный Нос к замечательному артиллеристу Брагину, где у самого берега посреди гранитных скал стояли его орудия. Сразу от них тянулась поросль березок. В шутку это место бойцы называли «Парк культуры и отдыха». Только отдыхать им почти не приходилось. На батарее было всегда очень «жарко». Стоял сплошной звон от ска­чущих по камням осколков. Казалось, что снаряды летели беспрерывно. Брагинцы огрызались редко – берегли боеприпасы, но уж стреляли так, что начисто разносили вражеские гнезда.

То я спешил на батарею Руденко, любимого ученика капитана Гра­нина. Бойцы здесь били врага одинаково точно днем и ночью.

Старшина Сергеев гибкими чувствительными пальцами, даже с завязанными глазами, разбирал и собирал сложный орудийный замок.

Или я находился у прославленного капитана Жилина, который знал свою батарею, как личный пистолет. О жилинцах в «Красном Гангуте» были стихи:

«Ее снаряд, опережая гром
И молнию, несет врагу отмщенье,
Все ускоряя грозное вращенье
По линиям, нарезанным винтом...»

То с группой моряков шел для поддержки гарнизона на остров Осмуссаар, расположенный в другой части моря, возле мыса Шпитгам, откуда гитлеровцы в упор стреляли по его защитникам. А потом в га­зете «Красный Гангут» сообщал ханковцам о боевых делах этого дале­кого гарнизона.

Газета состояла из двух отделов: «Герои Гангута» и «Гангут смеет­ся». Особой популярностью пользовался «Гангут смеется».

Однажды мне попалось письмо убитого финского резервиста Густа­ва, и в августовском номере газеты я написал фельетон «Запах ла­дана».

Пастор Петерсон из города Вестербю, благословляя резервиста Густава на фронт, говорил, что у гангутцев уже нечем стрелять и Густав может смело идти в бой, чтобы сразу победить советских матросов.

Фельетон заканчивался тем, что «пастор Петерсон приехал на Ханко, встал перед финскими солдатами и, воздев руки к небу, начал проповедь. Но тут земля содрогнулась от взрыва. Пастор юркнул в бом­боубежище.

– Полундра! – закричал с перекошенным от контузии лицом резер­вист Густав. Он слышал это страшное слово от гангутцев, когда спа­сался бегством.

– Полундра! – снова крикнул Густав и дико захохотал. – У боль­шевиков нет снарядов! Зачем же вы спрятались, пастор?

Вместо ответа, из норы донесся затхлый запах ладана...»

Моряки на Ханко любили меткую шутку, острое слово и веселую карикатуру.

4. Дети капитана Гранина

Среди многочисленных островов и островков Ханко действовала морская пехота, сформированная из экипажей торпедных катеров и под­водных лодок. Командовал моряками капитан Гранин, Борис Митрофанович, суровый и справедливы офицер.

– Я артиллерист, – говорил он, – но пришлось стать и морским пехотинцем.

Слава о нем шла еще со времени войны с белофиннам, когда Гра­нин, собрав отряд лыжников из артиллеристов форта и матросов боевых кораблей, повел его через заснеженный, завьюженный залив. Отряд, как ураган, ворвался в столицу Финляндии Хельсинки, поднял там страш­ный переполох и, не потерян ни одного бойца, умчался обратно.

Сейчас штаб Гранина располагался на острове Хорсэн. Этот ост­ров был похож на многие другие гангутские. Та же гранитная почва, устланная ржавой хвоей и сухими шишками. Те же огромные валуны в светло-зеленых пятнах лишаев или густо покрытые волосатым мхом и жесткой, будто лакированной, листвой брусничника. Прежде здесь шумел лес, а теперь остров «облысел» – вражеский артиллерийский и минометный огонь срезал все дочиста, даже валуны блестели, словно отполированные. Только в одной ложбинке сохранились чудом уцелев­шие маленькие сосенки, где и собирались иногда матросы.

О Гранине слагали легенды, и каждый рассказчик обычно начинал так: «Идет капитан Гранин, статный, красивый, с широкой черной боро­дой, по улице Камаринской...» И действительно, была на Хорсэне такая улица. Правда, на ней стояли не дома, а вырубленные в скалах «ка­моры», в которых жили моряки, или «дети капитана Гранина», как они себя называли.

«Дети капитана Гранина» все время ходили в бескозырках. Однаж­ды он приказал: «Надеть каски!»

– Товарищ командир, в ней жарко! Это же пехота только носит.

– Сейчас вы и есть морская пехота.

– В бескозырках лучше. Морем пахнет, и ленточка развевается – бежать помогает.

– Вы как малые дети, – горячился Гранин. – Бескозырку не толь­ко пуля, даже иголка проткнет.

– Издалека не проткнет.

– А как издалека?

– Ну, на сто шагов.

– Отсчитывайте!

Гранин тщательно прицелился. Бах из пистолета? Бескозырка была насквозь пробита.

– Вот это да! – ахнули моряки и почесали затылки. Они велико­лепно знали преимущества каски, но просто хотелось бойцам проверить меткость командира.

Очень жалко им было расставаться с бескозырками! Идя в бой, прятали их под тельняшки, чтобы Гранин не увидел.

После сражений шли в бескозырках. Каски проденут на руку за ре­мешок и несут, как ведерко. Кто ягоды туда собирает, кто воду из нее пьет. Когда подходили к Хорсэну, – снова бескозырки за пазуху, и пе­ред Граниным появлялись в касках.

Гранин созывал советы в своем штабе, на которых присутствовали не только командиры, но и рядовые матросы. Он хотел, чтобы бойцы не бездумно выполняли его приказы. Тут же горячо обсуждались планы за­хвата какого-нибудь острова или отражения атаки врага. Каждый мог вносить свое предложение и мог спорить. Капитан Гранин с гордостью говорил высшему начальству: «Я приглашаю на советы своих рядовых Суворовых, Кутузовых, Нахимовых и Ушаковых».

Как-то после очередного совещания Гранин, осматривая неприятельский берег, у которого маячил катер, сказал задумчиво, как бы про себя:

– Неплохо бы нам такой иметь!

Гранинцы насмешливо прокричали на неприятельский берег:

– Смотрите, финики, вашего катера сегодня в двадцать один ноль-ноль не будет!

Те ответили ругательствами и, конечно, не поверили.

Воспользовавшись легким туманом, «дети капитана Гранина» не­слышно уплыли к вражескому берегу. Финны были поражены, что их ка­тер сам уходит в море, хотя мотор его не работает и никто на веслах не сидит.

Храбрые гангутцы, скрываясь по горло в воде, уплывали с судном домой. Оправившись от изумления, враги открыли бешеный огонь. А мо­ряки, обливаясь потом, уже волочили катер по песку через сухой пере­шеек. Как некогда Петр Первый волок свои галеры, обманывая шведов. Вот потомки и воспользовались этим историческим опытом.

Перед рассветом храбрецы доставили трофей на Хорсэн. Измучен­ные, грязные, мокрые, еле держались на ногах. Но, несмотря на это, тщательно умылись, переоделись, причесались и, будто им все нипочем, с непринужденным видом предстали перед Граниным:

– Товарищ капитан, катер доставлен!

Гранин и глазом не моргнул:

– Отлично! Он нам очень нужен. А финны и без него обойдутся.

Такой ответ пришелся по сердцу «детям капитана Гранина».

– Вооружить катер! – приказал капитан.

– Есть вооружить катер!

– Назвать миноносцем «Грозящий»!

– Есть назвать!

Гордые и счастливые вышли гранинцы от командира.

* * *

Ни один выстрел на Ханко не пропадал даром. Мины и снаряды, которые звали «огурцами», строго учитывались, орудия всячески маски­ровали. На Хорсэне имелась даже неуловимая маленькая пушка – «ля­гушка-путешественница». Вражеские снайперы постоянно охотились за ней, но всегда попадали на пустое место. «Лягушка» ударит два-три раза по врагу и удирает. Это гранинцы моментально откатывают ее на новые позиции.

* * *

Однажды шюцкоровцы подкинули нашим морякам листовку: «Крас­ные бойцы, переходите к нам. У нас много хлеба».

– А ну, попробуем хваленого хлеба, – сказали гранинцы и вышиб­ли неприятеля с острова.

Посмотрели, поискали, но хлеба не нашли.

– Чем же они питались? – удивлялись моряки. – Поищем еще.

Снова осмотрели каждый уголок на острове. Хлеба не было. И вдруг кто-то обрадовано крикнул:

– Нашел!

– Хлеб?

В руках у моряка была серого цвета галета с дырками. На глаз она сантиметров пятнадцать. Понюхали – пахнет железобетоном, покачали на ладони – легче куриного пера.

– Ударь-ка о камень! – предложил один из моряков.

– Ого, камень раскололся!

Предложили общему любимцу Жуку, но тот обиделся и облаял галету.

– Даже пса не заманишь финским пряником! – говорили гранин­цы и прозвали галету «жуй да плюй».

* * *

Война окончательно подорвала экономику Финляндии. Солдатам выдавали добавочный паек только в том случае, если их награждали орденами и медалями.

Видя, что дела плохи, глава финского правительства, барон Маннергейм, бывший придворный русского царя Николая II, обратился к гарнизону Ханко с предложением сдаться. Обещал сохранить жизнь и даже холодное оружие офицерам. В письме говорилось, что не стоит проливать кровь, потому что Ленинград уже горит и русским туда воз­вращаться незачем.

Мы понимали эту хитрую лису. Сдаваться ханковцы и не собира­лись. Решили послать ответ барону.

Наше обращение заканчивалось словами:

«Короток наш разговор

Сунешься с моря – ответим морем свинца!

Сунешься с земли – взлетишь на воздух!

Сунешься с воздуха – вгоним в землю!»

К этому тексту художник Борис Пророков нарисовал одну из своих самых блестящих фронтовых карикатур.

На листовках еще не успела просохнуть типографская краска, а гранинцы уже наматывали их на длинные стрелы огромного самодель­ного лука, сделанного из срубленного деревца. Несколько человек на­тягивали упругую тетиву. Стрела с пронзительным свистом летела в расположение противника.

– Лично Маннергейму! – кричали гранинцы.

А утром наш летчик забросал листовками всё расположение шюцкоровцев. Обращение произвело сильное впечатление – два дня, не умол­кая, стреляли они по нашим позициям.

5. Один против шести

Не знали гангутцы, что такое отступление. Не только на суше, но и на море бесстрашно дрались они с противником.

Однажды у бойцов капитана Гранина наступила передышка после боев, и меня послали в порт, чтобы поискать там в складах легководо­лазное снаряжение. Предполагали создать подводный десант, и такие аппараты были нужны позарез.

Я уже подходил к дикой скале, расписанной узорами светло-зеленых мхов. За ней откроется море. Впереди кто-то запел приятным тенором:

«А если мне пуля ударит в висок
И кровь пробежит торопливо,
Снеси меня, море, на чистый песок,
На берег родного залива...»

От этих слов мое сердце вновь затосковало по морским глубинам. Ведь на Ханко в то время я был единственным водолазом, который волею судеб превратился в морского пехотинца.

Я прибавил шагу и догнал певца. Раскачиваясь в такт песне, он шел с запрокинутой головой. Это был молодой матрос Петров, служив­ший теперь у Гранина пулеметчиком. Матрос решил навестить в порту свой торпедный катер.

– Так хочется в море! Надоели эти камни!

И, пока мы шли к берегу, он все рассказывал мне о своем прежнем командире – лейтенанте Терещенко.

– Он у нас заботливый. Вечером проверит, хорошо ли спят матросы. Помню, как-то я разметался и сквозь сон чувствую: ноги при­крывают одеялом. Да так осторожно. А мне мать приснилась. Думаю: наверно, она. Приоткрыл глаза, а это Терещенко: «Спи!» – шепчет. – Петров вздохнул. – А гитарист какой он великолепный.

Свинцовые волны кидали на скалы шипящую пену. У портового причала стоял катер лейтенанта Терещенко с приспущенным флагом, – значит, на судне траур. Но что же случилось?..

Катер ходил на остров Даго, где оборонялся гарнизон наших моряков, чтобы вывезти оттуда раненых.

Шторм был шесть баллов.

Крупные холодные волны хлестали по застывшим у пушек комендо­рам в плащах и зюйдвестках. Лейтенант Терещенко стоял на мостике и всматривался в далекую линию берега.

Оттуда доносилась канонада. На острове шел бой. Но обстановка была неясная. Где наши и где расположились гитлеровцы – определить было невозможно.

До острова оставалось уже метров двадцать, когда лейтенант заметил на берегу фигуры моряков. «Наши, – обрадовался Терещенко. – Но странно: ни возгласа, ни взмаха руки».

Катер развернулся кормой, чтобы подойти к острову. Неожиданно с пронзительным визгом воздух прорезали мины. И тут только Тере­щенко понял, что гитлеровцы, переодетые в форму советских моряков, устроили катеру ловушку. Но было уже поздно...

Вражеская мина угодила прямо в мостик катера. Командир упал, сраженный осколком. Матросы бросились к нему. Смуглое лицо Тере­щенко побелело. Успел лишь сказать: «Маневрируйте. Курс ост». И за­молк навсегда.

Второй взрыв сотряс судно. Фонтан горячих осколков брызнул во все стороны. Воздушной волной столкнуло с рубки сигнальщика Соломакина. Рулевой Паршин удержался у штурвала, но затуманенные глаза его ничего не видели. Он ударился затылком о медный корпус компаса...

Кто же теперь поведет судно?

На мостик вбежал младший лейтенант Гончарук. Все сразу обер­нулись. Худощавый, с тонким загорелым лицом, младший лейтенант прежде был как-то мало заметен, ничем особенным не выделялся и даже говорил тихим, нетвердым голосом.

– Огонь по врагу! – скомандовал лейтенант, да таким властным тоном, какого от него еще никогда не слышали.

Комендоры полыхнули по берегу пулеметным и пушечным огнем.

– Полный вперед!

Катер, выжимая всю скорость из машины, помчался по курсу, указанному погибшим командиром. Береговая батарея врага не­истовствовала.

Гончарук понял: идти прямым курсом – значит погибнуть! Надо маневрировать под огнем. Скрытые в утробе катера мотористы во главе с техником Смирновым словно жонглировали механизмами – катер делал самые замысловатые зигзаги. Попробуй-ка попади!

Враг перенес огонь, пытаясь отрезать путь на Ханко. Горы воды поднимались вокруг катера и всей тяжестью обрушивались на палубу, окатывая матросов. Ветер срывал гребни волн и кидал прямо в лицо Гончарука. Соль от морских брызг запеклась на его губах.

Вдруг судно повалилось набок. Все-таки получили пробоину! Боцман Колесников молниеносно перебежал по прыгающей палубе, накинул брезент на пробитое место, и матросы на полном ходу ловко забили отверстие деревянной пробкой. Катер снова выровнялся.

– Проскочим! – решительно сказал Гончарук, сжав до хруста пальцев мокрые поручни мостика.

И катер прорвался сквозь неприятельский заградительный огонь. Снаряды все еще падали, но уже не достигали цели. Судно шло прямым курсом, разрывая воду на две седые гривы.

– Вижу три торпедных катера! – неожиданно доложил сигналь­щик Соломакин. – Расстояние пятьсот метров. Идут наперерез нашему курсу!

– Запросить, чьи суда!

Соломакин запросил позывные.

Катера не ответили.

Дистанция сокращалась.

– Справа еще три катера. Тоже идут наперерез! – снова сообщил сигнальщик.

Приближались вражеские суда, вооруженные, в отличие от наших, скорострельными автоматическими пушками.

– Поставить дымзавесу! – скомандовал Гончарук.

Это был блестящий маневр. Под защитой завесы наш катер сделал такой кольцевой разворот, что неприятельские суда оказались по бор­там – три на левом и три на правом.

Один среди шести волков! Как отбиться?

– Расстреливать поодиночке! – приказал Гончарук.

Огонь сосредоточили на флагманском судне, наиболее крупном из вражеской эскадры. Но стрелять было нелегко. Море окончательно рас­свирепело. Катера как бы пружинили на огромных волнах, снаряды ле­тели поверху, срезая только мачты противника.

На советском катере повалилась рубка, стальной смерч проносился над головами моряков. Люди оглохли от гула орудий, и Гончарук, помогая голосу, взмахивал рупором по направлению цели.

Матрос Андруцкий, с потемневшими от напряжения глазами, поли­вал свинцом неприятельское судно. И тут раздалось могучее матросское «ура!». На флагмане взметнулся столб огня. Судно вздрогнуло, опроки­нулось и исчезло в балтийской пучине. Под прицелом оказался второй фашист. И этот получил стальной гостинец. Меток глаз у советского моряка – подбитый хищник завертелся, будто на одной ноге, и пошел на дно.

А третий не принял боя. Удрал, укутавшись в плотное одеяло дыма.

Правый борт был чист.

Гончарук перенес огонь на левый. Враги не выдержали и, отстрели­ваясь, отступили.

Гончарук смахнул с лица соленые брызги и облегченно вздохнул:

– Отбой!

Только теперь моряки почувствовали усталость, мокрая одежда, как холодный компресс, прилипла к телу. Из люка вылезли мотористы, к которым не попадали волны, но они были мокры от собственного пота и масла.

– Ну, здорово ваши «ноги» работали! – похвалил их Андруцкий. А «ноги» – это машина корабля. Они действительно сегодня потру­дились!

– И ваши пушки крепко всыпали скорострельным автоматиче­ским! – отозвались мотористы.

Отважный экипаж прибыл на Ханко. На всех судах бригады торпед­ных катеров приспустили флаги.

Дверь командирской каюты открыта. На стене молчит гитара... Нет больше командира Терещенко, с которым пройдено столько суровых походов...

А младший лейтенант Гончарук снова тих и незаметен, но команда теперь с уважением прислушивалась к каждому его слову!

6. Плавбаза БТК

Торпедным катерам было неуютно у скалистых берегов Ханко. Все время донимали обстрелы. Приходилось то и дело прятаться и пере­двигаться с места на место. Им, как и подводным лодкам, требовалась плавучая база, где бы могли размещаться матросы, мастерские, бое­припасы и необходимые материалы.

Однажды я только вернулся с Хорсэна в редакцию газеты «Крас­ный Гангут», как вдруг вызывают в БТК. Говорят: «Водолаза требуют». Значит, кто-то им сказал о моей морской профессии. Может быть, Гранин. «Неужели, – думаю, – опять насчет организации подводного десанта? Но ведь в порту я все обыскал и не обнаружил никакого водо­лазного снаряжения! Возможно, хотят создать в мастерских, как делают самодельные минометы? Но кислородный аппарат куда сложнее мино­мета и нужен готовый образец, а на Ханко нет даже чертежа».

Прихожу. Штаб бригады располагался в землянке. Начальник БТК, посмотрев на мои плечи, воскликнул: «Ого, сразу видно водолаза!» И потащил на берег.

Из воды торчал борт затонувшего судна, довольно вместительного.

– Выручай! Срочно надо поднять вот эту плавбазу. Без нее про­падем.

– А тяжелое водолазное снаряжение где?

– Есть один комплект, лишь спускаться в нем некому.

– Хорошо, но вентилируемый скафандр я не могу надеть сам, это же не рейдовая маска!

Начальник заволновался:

– Ты единственный у нас на Ханко специалист, вроде как марсиан­ский бог. Проси, чего захочешь, но выручи! Все гангутцы тебе помогут.

Я призадумался. Много месяцев уже не спускался под воду, да и в водолазной практике еще не было случая, чтобы один водолаз под­нимал судно. Однако согласился.

На другой день снаряжение уже лежало за большим камнем возле берега. Там суетились мои помощники. Они высыпали из своих наспех сколоченных деревянных домиков. Удивительно, как только оставались целыми эти спичечные коробки под постоянным неприятельским об­стрелом?

– Бригада торпедных катеров в сборе! – браво рапортовал мне старшина Щербаковский. Он сидел верхом на водолазной помпе, в сби­той на затылок бескозырке, лихо насвистывал и оглядывал свою команду. Ребята наперебой примеряли водолазные галоши, навеши­вали друг на друга свинцовые грузы и под их тяжестью сразу при­седали.

С веселым повизгиванием носился по берегу любимец катерников трехногий Жук. Четвертая у него была деревянная – протез, который смастерили матросы, когда Жук получил ранение при бомбежке. Он не прятался во время воздушных налетов, а до изнеможения лаял на вражеские «фокке-вульфы». Моряки с гордостью говорили, что он самый храбрый из всех ханковских собак.

Я проверил снаряжение, проинструктировал боцмана, который ни­когда не одевал водолаза, и сделал пробную репетицию. Одни подавали мне галоши, другие растягивали рубаху, подносили шерстяное белье. Отмахивали комаров от моего лица, курили поодаль, чтобы дым не попал внутрь шлема, и по первому моему знаку молнией кидались вы­полнять поручение.

– Когда же колпак-то надевать будешь? – кричали катерники.

– Не колпак, а шлем! – строго поправил боцман.

Я был полностью одет и, будто чугунный робот, сделал несколько шагов по плоскому скалистому берегу, еле переставляя огромные ноги. А за мной волочился шланг и сигнал.

Ребята подхватили меня под руки и с криком «ура!» всей оравой перетащили через валуны. Конечно, никакого трапа не было и в помине.

Вошел в воду. Сразу обжало ноги и точно гора с плеч свалилась. Надели шлем, я погрузился до плеч и махнул рукой.

Боцман скомандовал: «Качать воздух!». Человек восемь одновре­менно схватились за помпу, ручки чугунных маховиков так и замель­кали. «Ну, – думаю, – сейчас меня вознесут на небо!» Погрозил кула­ком, и боцман утихомирил ретивых качальщиков.

Вода прозрачная, грунт – чистый желтый песок. Почувствовал себя легко и привычно. Возле большого валуна кольцом вилась стайка крошечных рыбок. Когда я приблизился, цепочка разорвалась, и хоровод закружился около другого камня...

Судно бортом навалилось на валуны. Надо было заткнуть выбитые иллюминаторы, найти пробоину и заделать ее, как мы уже договорились с боцманом. Затем поставить судно на ровный киль, чтобы выкачать из него воду, и поднять на плаву.

Работали днем и ночью. Я не раздевался, ел и отдыхал прямо в снаряжении. Во время обстрела не показывался из воды и строго предупредил ребят, чтобы берегли помпу, из которой ко мне поступает воздух. Больше всех в такие минуты переживал мой верный помощник – боцман.

Катерники, как на гранинском совещании, давали всевозможные советы и предложения по подъему. Энтузиазм их был неистощим. Капи­тан Гранин даже пошутил: «Вся морская пехота перебежала к водо­лазу, и мне придется сдаваться в плен!»

Иллюминаторы я быстро заделал и разыскал пробоину в борту судна. Подрывники осторожно убрали валуны, мешавшие подлезть к поврежденному месту. Боцман уже заводил за камни толстые тросы с блоками...

– Ну, с плавбазой мы и вдарим же на море по врагу! – радостно говорил начальник БТК.

Наконец судно всплыло. Я в последний раз осмотрел его корпус. И только показался из воды, как десятки рук поймали меня, словно морского краба, и вытащили на сушу. Боцман едва успел отдраить иллюминатор, а меня уже взвалили на плечи и так, вытянутого, десятипудового, торжественно понесли по берегу. Впереди, гордо размахивая бескозыркой, насвистывал марш старшина Щербаковский.

7. Здравствуй, Ленинград!

Пять месяцев держали оборону Ханко наши моряки, а в конце ноября им было сказано, что Ленинград в блокаде, плотно смыкается вражеское кольцо и надо торопиться к нему на помощь.

Переход морем представлял большие трудности – неприятель густо забросал фарватер минами и готовился обрушиться на ханковцев всей авиацией, дальнобойной береговой артиллерией и подстерегающими караван подводными лодками.

Гарнизон крепости Ханко пошел к Ленинграду морем. План пере­хода разработал вице-адмирал Дрозд. Сам он погиб после и покоится на ленинградском кладбище в Александро-Невской лавре. Возле его могилы лежат два больших чугунных якоря.

Когда корабли отважных ханковцев ушли, шюцкоровцы трое суток еще не смели сунуться на полуостров, подозревали под каждым камнем минную ловушку, спрятанную страшными для них гангутцами.

Захватив с собой морскую артиллерию, последним покинул полу­остров Ханко капитан Гранин.

Суда передвигались километрах в сорока от берега. Почти все по­бережье было занято врагами. И, как нарочно, луна – да такая яркая, что освещает все, как на картинке. А мин неприятель столько расставил! Тральщики, идущие впереди эсминцев, срезают их своими «усами» – параванами, но разве все подцепишь!

Я шел на быстроходном номерном тральщике. Нервы напряжены, не до сна. Поднялся на палубу. Внизу послышался глухой удар. Думаю: машинист дурит, кувалдой ударил. Вдруг раздался треск – огонь на носу судна! Бочки покатились, люди бегут. Палуба начала ускользать из-под ног. И тут, как по волшебству, судно затрещало и раскололось пополам. Все мы полетели в воду. На мне шинель, десантные сапоги, противогаз, а в нем банка с консервами и сушки, как камни. Сразу потянуло на дно. Вынырнул: опять эта проклятая луна... Накатил водяной вал. Хотел глотнуть воздуху и захлебнулся. Потащило в водо­ворот... И тут промелькнула дурацкая мысль: «Хорошо бы утонуть в теплой воде».

Очнулся от страшной боли: кто-то вырывал волосы у меня на голове. Ударил его. «Черт, его спасают, а он еще дерется!» От этих слов я совсем пришел в себя. Моряки с катера подобрали. Дальше шел я на эсминце «Славный», где находилась часть медперсонала из ханковского госпиталя. На палубе бессменно дежурили матросы с длинными шеста­ми, концы которых были обмотаны паклей. Они зорко смотрели за борт, чтобы сразу оттолкнуть от корабля мину.

В полной темноте подошли к Кронштадту. Ледокол «Микула Селянинович» путь прокладывает. Только раздробит лед, а дорожка снова смыкается. На кронштадтском рейде полузатопленный линкор «Марат». Корма его в воде, а нос торчит кверху. Всю войну корабельные пушки носовой части «Марата» метко сбивали гитлеровские самолеты.

Через трое суток на рассвете вошли в Неву. Сразу отыскал глазами шпиль Петропавловки и Адмиралтейства. Но где же золотая голова Исаакия? Купол собора был в черном трауре. Его специально покрыли темной краской, чтобы далеко видимый блеск не служил ориентиром для вражеских корректировщиков.

Пришвартовались мы к стенке, против Горного института. Помню это место позже, летом 1942 года, когда я приехал с Ладоги. Город точно вымер. Бурьян кругом. В настороженной тишине шелестели крыльями ласточки, гнезда которых были под крышами раненых домов. Они пролетали прямо над головами, чуть не садясь на плечи: чувство­вали, что бояться нечего. Только эти птахи и не покинули родного города.

Я сошел с корабля и начал выворачивать карманы, чтобы вытрях­нуть оттуда хлебные крошки. Береговой матрос сразу перехватил мою руку. Я удивленно высыпал ему на ладонь содержимое карманов. Он выбрал крупинки махорки, а хлеб отправил в рот. Тут я и узнал, что в Ленинграде голод.

* * *

До нового назначения меня и нескольких офицеров зачислили во Флотский экипаж, что на Мойке.

Разместились мы в здании средней школы, на другой стороне от Экипажа, через канал. Печечка маленькая стоит, и ту топили бумагой и тряпками. Какое уж тут тепло?! А зима необычайно суровая стояла.

– Где же расположились катерники с Ханко? – спросил я.

– На Римского-Корсакова.

Пошел туда. Помню низкий сводчатый потолок и огромное помеще­ние, разделенное тонкой перегородкой. Остановился на пороге. Вгляды­ваюсь – кто тут из знакомых ребят? Один читает книгу, другой чистит автомат, третий чинит электрический чайник.

– Здравствуйте, – говорю.

Все повернулись и молча стали рассматривать меня: кто такой явился? А боцман, тот самый, с которым мы поднимали на Ханко за­тонувшую плавбазу для катеров, подошел, пригляделся, затем как-то странно вскрикнул и отступил назад. Глаза его широко раскрылись.

– Неужели не узнаешь, боцман? – удивился я.

Он подошел вплотную, будто слепой, провел по рукам и по щеке, потом почти шепотом произнес:

– Значит, это ты... Жив?

– Как видишь!

Боцман вдруг повеселел, хлопнул с размаху меня по плечу:

– Ну, долго жить, раз воскрес из мертвых!

Я догадался, что до них тоже донеслось известие о гибели траль­щика, на котором шел с Ханко.

Боцман повернулся к команде:

– Гангутцы, живо принимай гостя!

Ребята повскакали с мест, стали обнимать меня, как родного, а ведь на Ханко с некоторыми даже и близко не были знакомы. Подвели меня к деревянному некрашеному столу, посадили на неуклюжий стул. Из-за перегородки сразу появился улыбающийся кок. Колпак его был лихо сбит на ухо: знай наших, из БТК! Он что-то сказал ребятам, и каждый стал поднимать кверху палец. И вслед за этим, как в сказке, передо мной появился толстый ломоть хлеба, густо намазанный салом, а в гра­неном стакане разведенный спирт. Не успел я откусить хлеб, а кок уже подносил миску с дымящимся борщом. Потом я узнал, что ребята, поднимая палец, выделяли для меня каждый ложку супу из своего, не ахти какого богатого тогда, флотского пайка.

Окончательно убедился я в тот день, что морское ханковское брат­ство будет жить вечно!

* * *

Артиллеристы капитана Гранина обороняли осажденный город все тяжелые годы, вплоть до снятия блокады. А когда началась война с Японией, Гранин командовал на Дальнем Востоке.

Наступило мирное время, и гранинцы вновь встретились со своим капитаном. Но никак не могли привыкнуть к нему. Не потому ли, что он имел уже чин генерал-майора? Нет. Просто не стало у Гранина его широкой черной бороды

Ладожская нить

Я стою на водолазном боте и жадно пью скупое ладожское солнце. Вдали, влево от меня, в голубоватой дымке еле виднеется крошечный карандашик Осиновецкого маяка, а вправо проступают зубчатые очер­тания грозных бастионов старинной Петрокрепости...

По штилевой глади озера я мысленно провожу невидимую черту. По ней когда-то, с одного берега на другой, пролегала здесь трасса подводного нефтепровода, который снабжал блокадный Ленинград го­рючим. Оно тогда для осажденного города было не менее важно, чем хлеб.

Это смелое техническое задание требовалось выполнить быстро и скрытно, чтобы не обнаружили гитлеровцы.

Протяженность нефтепровода, или нитки, как его называли, колос­сальная – через всё Ладожское озеро до самого села Лиднево, на дру­гом берегу. Вели ее от рыбачьего поселка Коккорево, где в полураз­рушенных от бомбежек избах разместился отряд подводно-гидротехнических работ ЭПРОНа. Я с двумя водолазами остановился у одинокой старухи, в уцелевшем доме на самой окраине.

Предполагалось проложить нитку с твердой поверхности, со льда, что во много раз облегчало и ускоряло работу. Разработка чертежей, переправа размеченных труб, укладка их в лесу, недалеко от берега; пока прибыли сварщики и саперы – все это заняло немало времени, и только седьмого мая 1942 года наши водолазы приступили к работе.

Неожиданно с утра показалось солнце и начало припекать. Руко­водство забеспокоилось. Начальник группы, инженер Горохов, энту­зиаст зимней прокладки, сказал:

– Местные жители уверяют, что лед толстый, зима была на ред­кость суровая, продержится еще недели две.

– А если лед уйдет?

– Попыток не убыток.

И пошел намечать ось – путь, где пройдет нитка по дну.

Горохов – очень подвижный человек, прямо ртуть. «Ему бы на марафон, – шутили водолазы, – обгонит братьев Знаменских». Он идет быстро, только вешки нам ставит. А я, Володя Курс и Миша Коркин вслед за ним. Через каждые сто метров во льду лунки пробиваем и опускаем лот. Глубину я в тетрадочку записываю. А солнышко уже так печет, хоть шинели снимай.

Горохов далеко вперед ушел, чуть видно его. Не догнать. У нас ноги цинготные после блокады, толстые, даже голенища разрезали, чтобы в сапоги впихнуть. В Ленинграде три зимних месяца прожили. Я находился во Флотском экипаже на тыловом пайке, а двое пролежали в госпитале. А ведь совсем недавно были здоровяками. Курс – профес­сиональный борец, Коркин двухпудовкой крестился, и я силой не обде­лен был.

Смотрим, перед нами образовалась огромная проталина, чистая вода стоит. Удивляемся: как быстро такой твердый лед развернуло. Может быть, потому, что его сильно бомбили в этих местах. Здесь про­ходила «Дорога жизни», и гитлеровцы постоянно ее обстреливали. Подошли к самой кромке. Не перепрыгнешь и не обойдешь. Что делать?

Повернули назад, в Коккорево. Два «мессершмитта» прямо на нас мчат. Прятаться некуда, беспомощные. В руках только пешни да лопаты. Ребята в бушлатах, а я в шинели. На белом льду сверху хорошо видны. Кричу: «Ложись!». И сам упал на живот, чтобы морские пуговицы не разглядели. Самолеты на бреющем полете пронеслись, нас даже воз­духом приподняло. Я в жизни так не пугался, как в этот раз, хоть и сра­жался в морской пехоте на Ханко. Скрылись они. Подумали, должно быть, что мы коккоревские рыбаки, раз лунки пробиваем.

Шагаем дальше. Лед трещать начал. То один из нас провалится, то другой. Под ноги деревянные обломки попадаются, на проталины их кидаем. Остановились. И к берегу путь отрезан – вода голубеет. Нас заметили, руками машут. А в Коккорево ни пристани, ни шлюпок еще не было. Только доски завезли для нефтепровода. Из них быстро стали настил сколачивать, укрепили на берегу и в нашу сторону наращивают. А лед все дальше отодвигается вместе с нами в озеро.

Ющенко Василий Филиппович, начальник отряда, руководит рабо­той. Худощавый, жилистый, в высоких сапогах бегает по берегу.

Он сам бывший водолаз. Отчаянный! Много судов было поднято под его руководством. Часто в безвыходных положениях он помогал и зарубежным спасателям. В Мурманске перед ним иностранные моряки почтительно раскланивались. Он-то первым и перебежал к нам по мостику. «Где Горохов?» – тревожно спрашивает. «Ушел вперед, – го­ворим, – кричали ему, не знаем, услышал или нет». Он сразу же разослал людей во все стороны – встречать Горохова: гитлеровцы под боком, в Петрокрепости. А нам велел идти греться в дом, где мы поселились.

У старухи плита огромная. Тут и сапоги резиновые, тут и хлеб дурандовый сушится, и одежда висит.

Горохов только к ночи вернулся, в обход полыньи пошел к Осиновцу, почти до самой Морьи. Ох, и поволновался же Ющенко!

На другой день весь лед пронесло. Начальство чертом смотрит на Горохова, но тот не унывает: «Все равно проложим, на зависть врагу!»

Но работа на воде значительно сложнее. Каждый кусок нитки де­вять метров длиной и сто миллиметров в диаметре. Сталь гибкая, нитки гнутся. Применили плашкоуты – два металлических понтончика на воде, а сверху деревянный настил. Положим на них нитку, соединим концы и это место свариваем. Щитом прикрываемся, чтобы гитлеровцы не уви­дели вспышки. На сварной шов муфта надевается. Потом следующий конец крепится. Скоро по два километра стали сращивать, здорово наловчились. Сразу опускали на грунт, закрепляли, чтобы течением не унесло или вода не попала. Самый опытный водолазный инструктор Сезонов, – ох, дотошный был! – каждую муфту прощупает под водой и все камни раскидает на дне, чтобы нитка не переломилась.

Работали день и ночь, очень уставали водолазы. Паек недостаточ­ный для такой тяжелой работы. Привозил продовольствие на тракторе Клепиков, шофер из водолазов. Лихой парень! С ним всегда ездил Юша, наш, кладовщик. Бомбежка, а они тарахтят по лесной дороге, через пни и кочки переваливают. Клепиков кричит:

– Юша, не развешивай уши, а развешивай пайки! Будешь потом копаться!

А Юша отвечает:

– Тебе хорошо драндулет гнать, а тут тарелки скачут, гири летят. Каждые десять граммов дороги. Попробуй растеряй!

И всегда вовремя доставляли продукты. Юша как-то ухитрялся заранее приготовить пайки. Садился на корточки, как турок, и раздавал нам сразу, за душу не тянул. Очень экономный был, каждым граммом хлеба дорожил. Однажды я выпустил «Боевой листок» для водолазов, а Клепиков наклеил его мякишем хлеба на рубку бота. Юша как рас­свирепеет! Отодрал мякиш и положил в карман. Пришлось Клепикову гвоздиком прибивать листок.

Получаем мы с Курсом и Коркиным у Юши дополнительный паек. Его давали тем, кто работал под водой. Береговой был почти вдвое меньше. Один из водолазных старшин увидел и говорит: «Ишь ты, на суше сидят, а будто под воду спускаются».

И верно, Ющенко назначил меня экспедитором: следить за отправ­кой ботов, а еще двоих ослабленных – стоять на сигналах у водолазов. «Подкормитесь, – говорит, – а то под снаряжением упадете. Поправи­тесь, снова будете в воду ходить».

И сейчас Ющенко набросился на старшину, который нам сделал замечание: «Неужели ты не видишь, что люди чуть живы? Стыдно!» – «Да я так, пошутил!» – оправдывается тот.

Но я уже не мог стерпеть этого и сразу заявил, что буду работать водолазом.

– Ладно, – говорит Ющенко, – а сегодня с вечера пойдешь на водный пост дежурить с Виноградовым.

Ночью у нас выставлялись плавучие посты посреди озера, чтобы следить за концами нитки, которые подвешивались на понтоны. Холо­дища, зуб на зуб не попадает. Виноградов из фанеры будочку сделал, хоть от ветра укрыться, и дал мне свою телогрейку. А вдалеке другой понтончик. Там боцман Ворошин и водолаз Буслаев.

Погода испортилась. На Ладоге она меняется внезапно. Озеро рас­свирепело. Бури тут дай боже! Кто испытал, тот может себе представить, что это такое. Вода хлещет, заливает нас. Площадка на понтоне всего два метра. Вцепились мы намертво в деревянный настил. Оглохли от воя ветра и от гула трубы, которая бьет о днище, как в барабан. Светопреставление! Волны такие, что немыслимо прийти и снять нас отсюда. А катер у нас единственный, что в аренду у рыбаков взяли, да и тот еле живой.

Но на рассвете, видим, подходит катер. На нем самый молодой моторист отряда Вася. Весь в масле, с головы до ног. Рассказывает, что Буслаева и Ворошина успели забрать, а наш понтончик отнесло, не нашли в темноте. И больше никто не решился за нами выходить, расшибет. А Вася рискнул. «Дойду», – говорит. По дороге вражеские истре­бители его обстреляли. Множество дырок от пуль, и поручни у судна перебиты. Он мог бы вернуться, никто бы не осудил. Но говорит: «Знал, что ждете, замерзаете, и пошел». Шторм бушевал еще три дня и две ночи. Погибли бы мы. Вот он какой оказался, наш моторист Вася!

Когда озеро утихло, глядим, а понтончики наши на грунте лежат разбитые и нитки под водой. Все расшвыряло. По многу часов не выхо­дили водолазы с грунта, разыскивали трубы. Снова все концы свари­вали и на стыки муфты накладывали. И вот уже кран держит готовую нитку в воздухе, приготовился спускать на дно. «Самолет!» – кричат. И сбросили трубу в воду, а то фашисты разглядят. Кран быстро при­жался к берегу. А я на боту стою, в полном водолазном снаряжении, с разводным ключом, чтобы под водой затянуть болты на креплениях. Неприятельский бомбовоз от Осиновца летит, а два наших ястребка преследуют его. Фашист не успел там сбросить бомбы и разрядился, чуть не долетев до нас. Бот резко покачнуло, я растянулся на палубе, и не подняться.

Водолаз Егоров, прозванный Чапаем за длинные усы и веселый характер, сказал:

– Подыши-ка воздухом, я за тебя схожу.

Но я преодолел слабость, встал и сам спустился. Трудно было, но старался не отстать от других.

Вечером Чапай принес на старухину плиту ладожских окуней, оглушенных вражеской бомбой. В первый раз наварили свежей ухи, целый бак. Желающих оказалось больше, чем рыбы. Каждому досталось по половинке окунька. Зато жидкости от ухи было вволю. «Пейте, – говорил Чапай, – Ладожское озеро не убудет».

В середине июня наши водолазы уже подходили с трубой к другому берегу. К этому времени и мы, трое слабых, окрепли, работали наравне со всеми. Хотя времени было в обрез, Ющенко посылал по очереди водолазов собирать щавель – добавок к пайку.

Однажды ползу я по зеленой траве, разомлевший от аромата лет­ней земли, а в фуражку собираю сочные листья щавеля. И вдруг передо мной собака. Настоящая! Уши торчком, шерсть взъерошенная, на впалых боках репейник налип. А в глазах у нее такое...

В Ленинграде давно уже не было собак. Рассматриваю я эту живую диковину, а она бочком, бочком от меня – и скрылась в лесу. Долго лежал я неподвижно с полными слез глазами. Даже про щавель забыл.

– Ну, посылать тебя не стоило. Мало принес, – говорит Чапай.

Я рассказал ему о встрече. Он задумался. Кстати, Чапай был стра­стным охотником.

– Даже зверь чует недоброе, – произнес он. – Эх, ты, проклятый фашист! Все испоганил! Ну, недолго здесь ему ходить. Отольется за наши беды!

Наконец последний отрезок нитки проложили мы у Лиднево, на другом берегу. Опробовали. Сначала воду пустили, потом нефть, под давлением двадцать атмосфер. Не держит нитка напора. Где-то по­вреждение. Разделили водолазов на четыре участка, по всей длине нефтепровода, искать разрыв. Ющенко говорит:

– Найти немедленно! Кто первый обнаружит – премирую!

Только вышли, неприятельские истребители тут как тут. Видят, на озере людей много. И ну строчить из пулеметов! Куда побежишь? На боту лебедка, я и приткнулся к ней. А другой водолаз, громадный был, прямо кувырком нырнул в люк и застрял, заткнул отверстие. Чапай вытаскивает его и шутит:

– Бот-то не на твою фигуру рассчитан!

После налета на палубе валялись крупнокалиберные пули. Обе стенки пробило, сверху и снизу, а у лебедки от чугунной шестерни боль­шой кусок вырвало.

Быстро заделали пробоины и продолжаем поиски. Мелкая зыбь на озере. Заметили нефтяное пятно, остановились. Говорю Егорову:

– Спускайся, Чапай!

– Это же участок старшины Ферапонтова. Еще обидится, что его опередили.

– Какая тут, к лешему, обида! Время не ждет. А то получим премию – медаль в полтонны от гитлеровского бомбардировщика.

Спустился он у пятна и сразу нашел конец нитки.

– Ого, – кричит, – тут разорвало так, что рысь проскочит!

Привязали буек. А на следующий день и другой конец отыскали. Опять соединили и осторожно опустили на грунт. Под водой не раз про­верили нитку по всей ее длине. Дно неровное. Местами нить провисала. Водолазы камнями заваливали ямы и балласт накидывали на трубу, чтобы плотнее легла на грунт.

Так впервые в гидротехнике, в трудных военных условиях, под са­мым носом у врага был проложен нефтепровод. И помчалось в Ленин­град драгоценное горючее.

Я стою на водолазном боте, последний раз оглядывая озеро. Оно кажется серебряным. Радость жизни охватывает меня. С благодар­ностью думаю о друзьях, которые поддерживали меня во время суро­вых испытаний. А что может быть дороже этого товарищеского чувства локтя?

* * *

Лишь через полтора месяца узнали фашисты о нашем нефтепроводе. Говорят, Гитлер разжаловал в рядовые многих своих офицеров за то, что проморгали такую важную операцию. Старуха, у которой мы жили в Коккорево, удивлялась:

– В деревне никого, только я одна, а они бомбят и бомбят берег. Господи, и чего им еще надо тут?

Мы-то знали, что им надо. Только зря они старались. Ладожская нить полностью выполнила свою боевую задачу.

Кусок этой трубы – нити – по сей день хранится в Музее истории Ленинграда у стенда, названного: «Ладога – Дорога жизни».

Трофейный самолет

Однажды наши зенитчики подбили вражеский самолет неизвестной тогда конструкции. Упал он в речку на нейтральной, или, как называли бойцы, ничейной, полосе. По одну сторону гитлеровские, по другую наши батареи стоят.

Немецкие разведчики попытались ползти к речке, да советские снайперы их обстреляли. Зато добрались до берега наши пластуны и по­шарили багром в воде. Кроме коряг, ничего не зацепили. А спуститься не в чем, речка глубокая, бурная. Как достать самолет?

Вызвали нас с Никитушкиным из водолазного отряда. Захватили мы кислородный прибор ИСАМ-48 и прибыли в войсковую часть. Сразу стали учиться ползать по-пластунски. Всю ночь тренировались за бру­ствером. Сначала только в комбинезонах, а потом бойцы стали освещать нас фонариками и стрелять деревянными пулями. Поневоле станешь укрываться. Хоть и не настоящие пули, а больно врежут. К утру нам по­ставили оценку удовлетворительно. Комиссия была придирчивая, сами отличные пластуны.

Днем мы с Никитушкиным отдыхали, а когда стемнело, нас про­водили за окопы. Никитушкин в легком комбинезоне, в тапочках – летом было дело, на боку сумка, а там баллончик с кислородом и же­стяная банка с химпоглотителем. Я за ним ползу, на ремне свисает автомат. На спине у нас растут зеленые кустики – маскировка. А в ку­стике у меня катушка, с которой стальной трос разматывается.

Гитлеровцы ракету за ракетой выбрасывают, местность просматри­вают. Загорится ракета – светло как днем, мы так и замираем на месте. А наша артиллерия отвлекает неприятеля. Гитлеровцы молчали, мол­чали и тоже начали отстреливаться. Завязалась артиллерийская дуэль.

Под грохот этой канонады мы добрались до места и вползли в за­росли на берегу. Размотали до конца трос, а катушку запрятали в кусты. Никитушкин быстро снарядился. Пристегнул баллон с кислородом, натянул маску, сделал трехкратную промывку – вдохнул и выдохнул через трубку. На руку надел петлю троса и тихонько спустился в речку.

Скоро ли он дойдет до самолета, ведь в баллоне кислорода немного? Сижу я в темноте и до боли в глазах всматриваюсь в воду. Слышу, трос дернулся. Значит, нашел!

Время идет медленно, медленно. Вдруг сигнал: поднимай скорей! Быстро выбираю трос. Только показалась голова водолаза – схватил его и поволок в заросли. Сорвал маску, а Никитушкин задыхается. Ока­зывается, когда расчищал дно – путь для самолета к берегу, корягой пробил себе жестяную банку химпоглотителя, через который очищается выдыхаемый водолазом воздух. Еле успел выбраться.

Отдышались мы, привязали снова кустики на спину и поползли обратно. До рассвета вернулись.

Гитлеровские дозорные видят на реке пузыри, потом забурлила вода, будто суп закипел. Понять не могут, в чем дело. Позвали еще не­сколько человек. Бинокли направили, рассматривают.

Вот из воды медленно выползла чья-то морда. Переваливаясь, чудо­вище стало вылезать на берег и вдруг вприпрыжку поскакало в нашу сторону. Тут уж гитлеровцы узнали, что это такое, и от удивления прийти в себя не могут. Немецкий самолет самостоятельно удирает на советскую полосу!

Тросик-то стальной, тонкий, врезался в песок, его и не заметишь на расстоянии. А наши бойцы в окопах изо всех сил крутят лебедку, наматывают трос на вьюшку.

Опомнились гитлеровцы, давай палить по хвосту, по крыльям, но поздно спохватились. Наши уже втащили самолет за укрытие.

Разом вся неприятельская артиллерия заговорила – ведь из-под носа самолет удрал.

Бойцы схватили нас с Никитушкиным и ну качать. А командир кричит: «Не подбрасывайте выше окопов, а то подстрелят смельчаков!» И меня качали, хотя героем-то по существу был Никитушкин.

Наши авиаконструкторы осмотрели трофей и сделали свой самолет лучше вражеского.

В осаждённом городе

(Рассказ водолаза Киндинова)

Летом 1942 года в Ленинграде, неподалеку от площади Труда, на канале имени Круштейна, вражеская бомба перебила водопроводную трубу. Район остался без воды. Это было настоящим бедствием в те страшные для города дни. Военные водолазы пытались починить ее, но безуспешно. Все лето проработали, зима наступает. Тогда горводопровод обратился за помощью в подводно-гидротехнический отряд. Послали меня посмотреть, в чем там дело.

Приехал. Дай, думаю, сначала осмотрюсь. Вижу, горы песку намыты. Большой пожарный насос воду из котлована сосет. К месту, где труба, не подойти, все обваливается. У водолазов будочка стоит. Выходит оттуда молодой парень. Подозрительно оглядывает меня.

– Чего тебе тут надо?

– Да вот, интересуюсь.

А у меня вид неказистый. В шубе, в валенках, двигаюсь медленно – блокада давала себя знать.

– Нечего здесь делать посторонним! – строго сказал парень.

– Не посторонний я, а водолаз.

Он даже присвистнул. Не похож, видимо, я был на водолаза.

– Ну, пошли в будку.

А сам все недоверчиво поглядывает. И что-то показалось мне его лицо знакомым. Заходим, а там ребята смеются:

– Витька, шпиона поймал?

Как назвали по имени, я сразу и вспомнил, где видел его. Однажды на Фонтанке я производил ремонт канализационной трубы, по которой сливаются в речку городские нечистоты. Тогда коллектора-очистителя еще не было. Поднимаюсь из воды по трапику, весь облепленный раз­ной дрянью. День солнечный. Народу на набережной много. Наблюдают. Молоденький матрос с барышней стоят. Форма на нем совсем новая. На рукаве фланелевки нашивка – штат: водолазный шлем. Барышня и говорит:

– Витька, водолаз вылез!

А он презрительно:

– Дермолаз!

Задело меня за живое. Эх, думаю, ты бы здесь покопался!

Посмотрел я сейчас на Витьку: сказать или не говорить о памятной встрече на Фонтанке? Не стоит, пожалуй, – мальчишка был, фасонил перед барышней.

Объяснил я ребятам, что послан из гидротехнического отряда разо­браться и помочь, если смогу.

– Здесь уже ничем не поможешь, – говорят.

А труба была повреждена на глубине двух метров под землей, даль­ше шла по дну канала. Водолазы забили деревянный шпунт вокруг перебитого места и начали выкачивать воду, чтобы добраться до нее. Напали на плывун. Жидкий, как кисель. Отсасывают воду, а в котлован песок несет и все снова заваливает. Прошел месяц, второй, третий. Дома старые подмыло, оползать стали, вот-вот рухнут. Никак не могут трубу достать. Только хотят до нее коснуться, а сверху камень, щебенка обру­шатся и валят шпунт. Снова доски ставят.

Пригляделся я, подумал. Не сделать ли все наоборот: не отсасывать воду, а накачивать? Говорю:

– Дайте напор побольше, до двенадцати атмосфер.

Удивились, но пустили воду по пожарному шлангу. Сразу все в кот­ловане разжижилось, забаламутилось и, как пиво, пошло бродить.

Надели на меня водолазный костюм. Спустился в эту яму. Сразу рукой и нащупал трубу. Фланец, оказывается, у нее перебит – как раз в месте сгиба, где она коленом в канал уходит.

Выхожу. А водолазы не поверили, что повреждение нашел. Моло­дые, шутками засыпали. Витька больше всех смеется:

– Ого, какой скорый!

Молчу я.

– Достань, – говорят, – гайки от фланца, чтобы мы увидели.

Снова пошел, отвернул гайку и вынес. Водолазы все еще не верят, но перестали смеяться. Ведь они столько мучились, а я за один раз до трубы дошел. Прораб, как увидел гайку, сразу в горводопровод позво­нил. Оттуда говорят: «Привезите убедиться». Еще бы, столько времени никаких результатов не было. Отвезли. Приехал главный инженер – и ко мне:

– Значит, трубу можно исправить?

– Можно.

– За месяц сделаете?

– За пять дней.

Водолазы даже рты разинули: вот фокусник нашелся!

– А что вам для этого надо?

– Дать воду по трубе, полный напор.

– Пожалуйста, на той стороне канала у нас задвижка, сколько хотите пустим.

Открыли. Ударила струя, и котлован сразу наполнился водой. Даже через края хлынула, помчалась в канал и разлилась по берегу, до самых домов. Спустился к трубе, вынул перебитый фланец. Вышел весь в грязи, даже из брандспойта отмывали. Заменил неисправную часть. Для этого пришлось отрезок трубы наверх поднимать.

Ровно через пять дней закончил работу, как и обещал. Район полу­чил воду.

– Вот как надо работать! – сказал инженер молодым водолазам. Снял с руки часы и протянул мне: «Возьмите, на память».

Водолазы были смущены. Они все с военных кораблей. Знали, как торпеду поднять, как винты осмотреть, некоторые по судоподъему рабо­тали, а в гидротехнических работах не разбирались.

Меня наградили орденом Красной Звезды. Но я и так был рад, что помог блокадному городу.

Ивановские пороги

– Ну, ждите, «гости», подарочка от нас! – сказал старшина Подшивалов, когда заложил заряд в баржу с минами, и грозно потряс огромным кулаком в сторону гитлеровцев. – А теперь, ребята, обратно!

Возвращаться оказалось труднее, чем прийти. Хотя руки были сво­бодны, зато спина открыта врагу. Мурашки так и бегают по коже. Знаем, что с того берега фашистские орудия наведены и станковые пулеметы в любую минуту могут послать нам свинец в затылок, но даже повер­нуться, чтобы посмотреть, опасно. Буквально носом землю роем – стараемся слиться с местностью.

Добрались все-таки благополучно. Пустили ток по проводу.

Взрыв был страшной силы.

На месте баржи взлетел высоченный столб воды, и минные осколки градом осыпали тот берег. Нева здесь не широкая. Воздушной волной перевернуло там вверх тормашками вражескую машину, а гитлеровцев раскидало в разные стороны. И к нам, в лес, летели куски металла, срезая ветки, сшибая кору и пронзая стволы деревьев. Боязно было голову поднять.

Так отомстили мы за водолаза Сергея Мелинова.

...Чудесный парень был Сережка! Бок о бок, дружно работали мы с ним на Ивановских порогах. Наш водолазный отряд углублял здесь русло Невы, чтобы сделать его судоходным для всех кораблей, идущих на Ладогу.

Краном поднимали мы с грунта большие валуны, спуская при этом несколько цепей; стропили не один, а три или четыре камня сразу. Валуны круглые, скользкие, срываются. Работали в три смены. Выхо­дили потные, задыхались. Нева тут рвет и бесится. Водолазы шли в воду по спусковому концу – стальному тросу с тяжелым балластом. За трос держались руками и ногами.

– Цепляйся зубами! – подшучивал старшина Подшивалов. – Не то в океан унесет, потом ищи вас!

Работали лежа на грунте, вниз лицом. Как только приподнимешься, сразу сбрасывает, будто сильным порывом ветра, – такое адское тече­ние в этом месте.

А у берега стояла баржа, доверху груженная минами. Ими мы рвали каменное русло. Землечерпалка поднимала раздробленный грунт.

Уже в августе 1941 года через Ивановские пороги смогли пройти военный сторожевик «Пурга» и несколько подводных лодок типа «малютка».

– Грызем орешки? – кричали нам со сторожевика.

– Щелкаем – знай скорлупки летят! – весело отвечал Сережа Мелинов.

Неожиданно налетели немецкие самолеты и начали выше нас, по течению, сбрасывать бомбы в Неву. Оттуда столько рыбы оглушенной пошло! Муть несет, деревянные обломки барабанят по шлему, словно снежная метель обволакивает. Ничего не видим в воде. Выхожу из воды, смотрю, а гитлеровцы уже правый берег Невы занимают и оттуда прямой наводкой бьют из орудий. Наши ответную пальбу открыли.

Прервали мы работу. Отошли к берегу. Кругом снаряды рвутся. Сережа Мелинов вдруг странно вскрикнул и повалился. Уложили мы его на шинель и скорее понесли через лес. Не донесли до госпиталя, умер по дороге. Здесь же, в лесу, и похоронили.

Это была наша первая потеря. Не верилось, что ушел от нас доб­рый, отзывчивый человек и хороший водолаз, с которым вместе прорабо­тали много-много лет.

– Сережа!.. – сказал Подшивалов, и голос его прерывался. – Мы отомстим за тебя!

Командир объявил, что отряд направляется к Петрокрепости. Буксир уже оттащил земснаряды и кран. Вернулся за баржей с минами. А гитлеровцы не подпускают, такую яростную стрельбу начали, что буксир сам еле спасся.

– Товарищ командир, – говорит лучший подрывник отряда Под­шивалов, – неужели оставим баржу фашистам? Целый арсенал оружия! Они ведь этими минами тысячи ленинградцев погубят! Немедленно взорвать! Предлагаю просверлить в борту баржи отверстие и заложить туда детонатор.

Командир собрал водолазов. Как быть? До баржи расстояние мет­ров двести, а место совершенно открытое. Берег же, на котором засел противник, крутой, оттуда все отлично просматривается. И метра не дадут проползти.

Командир связался со штабом и попросил отвлечь гитлеровцев, пока водолазы выполняют задание. В помощь Подшивалову назначили двух водолазов из отряда, в том числе и меня.

Последний раз внимательно щупаем глазами каждый кустик, каж­дый бугорок, за которым можно будет укрыться. Все камни и веточки запомнили на своем пути. И выползли из леса. Впереди Подшивалов, а мы за ним, чтобы заменить в случае, если его ранят.

Тащим взрывчатку, сверла и провод за собой тянем. Слышим, над Невой наш ястребок кружит. То набирает высоту, то снижается. Полосы пулеметного огня, будто плеткой, воду секут. Гитлеровцы пытаются сбить смельчака, но опытный летчик ловко уходит от неприятельских зениток.

И вот мы у цели.

– Зачем терять время – сверлить отверстие, – говорит Подшива­лов. – Заберусь-ка прямо на мины!

И перемахнул через борт. Мы осторожно передали ему взрывчатку и провод. А сами следим, что на том берегу делается. Видим, останови­лась легковая машина. Вышли два немецких офицера. Что-то говорят и руками в нашу сторону показывают. Неужели заметили? И тут с вражеского берега грохнула пушка. Через борт, за которым мы стояли по колено в воде, с воем пронесся снаряд. Мы так и присели в во­ду. Веером брызнули осколки. А Подшивалов-то еще не вылез! При этой мысли даже пот прошиб. Обалдело глядим на огромную ворон­ку, куда скатился большой камень и кусок почерневшей от времени кор­зины.

И снова взметнулся фонтан песку. Нас обдало грязью, а мелкие камешки отскакивали от обшивки баржи, плюхались в воду и больно ударяли по голове. Пока протирали глаза, Подшивалов оказался на берегу.

– Готово! А теперь айда обратно!

... Когда была взорвана наша минная кладовка, мы быстро погру­зились на катер и пошли к Петрокрепости. Там еще не было немцев. Из Ленинграда по Неве двигалось туда множество судов и барж – и все с людьми. Впереди нас баржа «Маринка» идет.

Над побелевшей Невой нависли темные тучи. Тяжелые бомбарди­ровщики, как чудовищные жуки, с гудением освобождались от смерто­носного груза. Фашистская бомба угодила прямо в «Маринку». Баржу развернуло течением, и она быстро пошла на дно. Суда сбились в кучу, не уйти им из-под обстрела. Затонувшая «Маринка» мешает.

Тут приказ нам: убрать препятствие! А с «Маринки» ни один пассажир не спасся, все захлебнулись. Сжал я в руке взрывчатку и пошел в воду. Заложил заряд. Пустили ток – осечка! А все ждут.

Из черных туч, будто ножики, со свистом сыплются «мессершмитты». На бреющем полете проносятся они, чуть не задевая кора­бельные рубки...

Снова пошел я. Вдруг вижу, кукла всплывает, с оторванной ножкой. Две косички у нее. Раскинула руки на воде. Голубые глаза в небо смотрят. Словно туманом подернулось все передо мной. Единственный раз за время войны дрогнула рука. Говорю Подшивалову:

– Не могу...

– Выполняй! – приказывает.

Заложил взрывчатку. Раздался глухой удар. На воде закрутились деревянные куски «Маринки»...

В этот проход сразу ринулись ожидавшие корабли. Небо очистилось. Лучи солнца засверкали над длинной вереницей судов. А кукла в ситцевом платьице медленно плыла мимо них, и волны покачивали ее, как в колыбели. Течением несло ее обратно в родной Ленинград. По лицу скатывались капельки невской воды, и ожившие глаза глядели печально вслед уходящему каравану...

«Гуси-лебеди»

1. Первая разведка

Гуси-лебеди, за мной,
Серый волк под горой!
Что там делает?
Рябчиков теребит!
Каких да каких?
Сереньких да беленьких!
Бежим!

(Из детской игры)

Когда по осеннему небу с криком летят дикие гуси, я невольно вспоминаю грозные дни войны и своих эпроновских друзей водолазов-разведчиков.

Разведчиками мы стали осенью 1941 года, когда над Ленинградом сгустились черные тучи блокады. Враг окружал город. Ну, и понятно, готовили нас в спешном порядке. На Смоленском кладбище, в могильных склепах, сидели мы с наушниками на голове, с рациями и обуча­лись радиосвязи. Тренировались стрелять без промаха и ловко ползать по-пластунски.

20 сентября 1941 года наш отряд направили к Петрокрепости. Надо было выбить оттуда гитлеровцев, и советские войска начали наступле­ние. А мы должны были пробраться в расположение врага, чтобы от­влечь его силы.

Пошли мы к Петрокрепости на катерах со стороны Ладожского озера. А к берегу стали добираться вплавь на «гусях-лебедях». Так звали в те дни изобретенный для переправы по воде костюм: резиновый комбинезон вместе с сапогами. Поверх костюма пловец натягивал и пристегивал ремешками спасательный круг, набитый соломой или сеном. От резиновых сапог плавники шли, как перепончатые гусиные лапы. Они то складывались, то разворачивались – грести можно.

На тихой-то воде в них легко плыть, а здесь волна катит. Кое-кого перевернуло вниз головой. Воздух из костюма перешел в сапоги, плав­ники надулись, и боец торчит, как поплавок, так что без посторонней помощи не обойтись. А неприятельские самолеты коршунами на нас кидаются. Катера сгрудились, ветром их наносит друг на друга. Ни за что не пробиться к берегу. Сильный заградительный огонь мешает. Гитлеровцы уже успели сосредоточить в Петрокрепости свои главные ударные силы.

После неудачной попытки овладеть берегом мы навсегда отказались от изобретенного приспособления. Но с этого дня нас прозвали «гуси-лебеди», и это прозвище костюма так за нами и осталось.

Отошли наши катера на Осиновецкий маяк. А там приказ: зарядить­ся горючим и снова идти на прорыв.

Командир разведотряда – Батей мы его звали – отобрал среди нас двенадцать человек и говорит: «Слушайте! Во что бы то ни стало надо зацепиться за берег! И без единого выстрела!»

В три часа дня двинулись. Теперь уже у нас легководолазное снаря­жение ИСАМ-48 – индивидуальный спасательный аппарат марки 48. До войны он только вошел в употребление. А применяли его для спасе­ния экипажей подводных лодок. Люди в таком приборе самостоятельно могли выходить через торпедный аппарат.

Среди водолазов прибор называли «мартышкой». Действительно, маска со смешным носом и глазами напоминала обезьянку. Зато сна­ряжение это было легким.

Тогда еще не существовало аквалангов, и для работ на небольшой глубине или в очень тесном месте ИСАМ был находкой.

Обычно же работали в тяжелом снаряжении, которое водолазы ласково называли «чулан». У него громадные преимущества перед ИСАМом и современным аквалангом, но вес на суше вместе с водола­зом сто девяносто два килограмма. Недалеко уйдешь в таком костюме.

Надели мы на себя ИСАМ-48, когда до берега оставалось уже мет­ров триста. Смотрим – там будто коричневая стена, стоят гитлеровские автоматчики, один к одному. Увидели нас и открыли огонь.

– «Гуси-лебеди», за мной, серый волк под горой! – скомандовал Батя и первым прыгнул с катера в воду. Нырнули и мы вслед за ним.

На дне увидели затонувшую баржу и укрылись за ней. Пули и шрапнель над баржей рвутся. Наши самолеты прилетели, рассеяли автоматчиков. Две канонерские лодки по ним ударили.

Долго сидели мы под водой. Запасные баллоны с кислородом по­зволяли дышать продолжительное время. Когда затишье наступило, покинули укрытие и осторожно вынырнули у берега.

За кустами часовой ходит. Батя, человек необыкновенной физиче­ской силы, бесшумно вышел из воды, подкрался к часовому, когда тот спиной повернулся, и кулаком, точно кувалдой, стукнул по каске фрица. Тот упал как сноп.

Мы быстро переползли в кусты. Слышим, рядом разговаривают.

Это гитлеровцы возле дымящейся кухни сидят, человек тридцать. Они-то думают, что всех нас перестреляли. Сидят себе спокойно, обе­дают. Автоматы у них на траве положены.

Тут мы, как зеленые черти, появились перед ними и устроили такое «кушайте на здоровье!», что они ложки выронили от неожиданности. Застыли с набитыми ртами, будто кто пригвоздил к земле, и глаза вытаращили... Повар с перепугу свалился прямо в котел с горячей похлебкой.

Не давая опомниться, накинулись на гитлеровцев. Батя вскинул оглушенного часового над головой, как дубинку, да и давай им колошма­тить обедающих направо и налево...

Без единого выстрела обошлось.

2. Город фонтанов

Летят жемчужные фонтаны
С веселым шумом к облакам;
Под ними блещут истуканы...

(А Пушкин)

Можно ли не любить жемчужину ленинградских пригородов – Петродворец (Петергоф), город фонтанов, целиком сотканный из воды и света? Невозможно!

В июне 1942 года командира одной из групп нашего разведотряда Николая Кадурина вызвали в штаб.

– Петергоф хорошо знаете?

– Знаю...

– Известно вам, как враг оттуда жестоко обстреливает Ленинград?

– Известно.

– Даем вам задание: обследовать всю прибрежную линию от Ста­рого Петергофа до Стрельны. Идти только ночью, днем прятаться. В бой не вступать и без крайней нужды не выходить на берег. Никаких записей не производить, но, точно определив, запомнить места располо­жения противодесантных заграждений и огневых точек противника, чтобы при обстреле их наша артиллерия не повредила драгоценных дворцов и фонтанов. У Стрельны вас ровно через трое суток в услов­ленном месте встретит наш катер.

Конечно, с картой побережья дали ознакомиться и напомнили о маскировке противника.

– Задание ясно?

– Да.

– Выполняйте!

– Есть!

Отправились в разведку Кадурин, молодой водолаз Тимофей Забейко и я. Погрузили на катер все наше снаряжение: резиновую шлюпку, гидрокомбинезоны с маской. Кислородный аппарат не дали – тащить тяжело, путь дальний. В нагрудные карманы комбинезонов положили пистолеты и запас патронов. Наше оружие было надежным, не раз про­ходило «закалку» под водой. Продуктов взяли на три дня.

Ночью высадили нас недалеко от петергофского пляжа. «Ну, ни пуха ни пера вам, «гуси-лебеди», теперь плывите сами!» – пожелали провожающие, и катер мигом умчался обратно.

Штормило. Летел косой дождь. Мрачные тучи цеплялись за гребни волн. Маячили желтые огоньки «фонарей» – ракет, которые гитлеровцы запускали над Финским заливом. В хорошую погоду эти ракеты ярко освещают все водное пространство, и скрытно не подойдешь.

Лежа в резиновой шлюпке, мы стали пробираться вдоль берега. Грести легко, попутный ветер помогает. Смотрим, сильно гитлеровцы против наших десантников загородились: широкий ров прорыт, в три кола колючая проволока у воды и высокие завалы из срубленных деревьев. Кадурин, как увидел изуродованные стволы, даже затрясся от ярости и шепчет: «Негодяи! Варвары! Такие-то деревья погубить!»

Мы отплыли дальше, а он все успокоиться не может: «Драгоценные породы! С разных стран свозили и высаживали здесь. Ухаживали, будто за детьми. Погибнет, снова сажают. Климат суровый, почва болотистая. Лучшие земли отовсюду на телегах и баржах доставляли, а мужики в подолах рубах разносили по петергофскому парку...»

– Вот гады, – вздохнул Забейко и вытащил из резинового кармана маленькую книжечку, чтобы оторвать от нее листок для цигарки. – Покурю в рукав, потихоньку.

– Нельзя, – шепчет Кадурин, – дым поднимется, демаскирует нас. Что за книжка?

– Старый путеводитель по Петергофу.

– Прочитал бы сначала, а ты рвать... Ведь и города, наверно, как следует не знаешь?

Действительно, Тимофей не бывал в Петергофе, а я, признаться, приезжал только в праздники открытия фонтанов.

Держа в руке путеводитель, Кадурин рассказал нам историю этой приморской жемчужины, захваченной теперь врагами. Никогда не забуду, как, тесно прижавшись друг к другу, мы слушали взволнован­ный шепот Кадурина. Забейко даже про курево забыл.

Закончил Кадурин стихами поэта Державина:

«Прохладная страна! Места преузорочны!
Где с шумом в воздух бьют стремленья водоточны,
Где роскоши своей весна имеет трон,
Где всюду слышится поющих птичек тон,
Где спорят меж собой искусство и природа
В лесах, в цветах, в водах, в небесном блеске свода.
И, словом, кто Эдем захочет знать каков,
Приди и посмотри приморский дом Петров».

– А Эдем – это рай, – пояснил Кадурин.

– Значит, гады в рай забрались! – сказал Забейко, бережно пряча маленькую книжечку. – А как по-древнему ад?

– Тартар!

– Правильно назвали. В тартарары их...

– Начинается самый трудный путь, ребята, – сказал Кадурин. – Сюда гитлеровцы не доходят, только укрепления выставили. А дальше сплошные вражеские посты в темноте, в каждую щепочку на воде стреляют.

Молча миновали петергофскую пристань. Прошли Монплезир, о ко­тором нам рассказывал Кадурин. Со всего света люди приезжали, чтобы посмотреть на это чудо старинного русского искусства. Что-то теперь с ним?

Скоро рассвет. Надо укрытие искать.

В полутьме береговые очертания обманчивы. Гребем, думаем – вот камыш. Подошли, а это голый берег. Набежавшая волна обнажила скрытые под водой заграждения, на которых висели маленькие бом­бочки.

Острый кол, вбитый в грунт, распорол резиновый борт шлюпки. Теперь она не годится, но не кинешь. Выбросит на берег волной, и гитлеровцы сразу начнут искать нас. Бредем в гидрокомбинезонах и свернутую шлюпку за собой тянем.

Уже совсем рассвело, когда, наконец, наткнулись на камыши. Не поставлены ли здесь вражеские «секреты»? На всякий случай вытащили пистолеты и осторожно, без единого всплеска, вошли. Спрятались в са­мой гуще. Изрезали лодку в лапшу и утопили. Только трос с нее сняли да резиновый карман с продуктами вырезали.

Прислушиваемся к каждому звуку. То выстрел раздастся, то голоса доносятся. Весь день так и просидели в воде, почти не двигаясь.

Снова целую ночь воду ногами месили, осматривая побережье. Вода уже чертом пахнет. Гидрокомбинезоны воздуха не пропускают, резина же на тебе. Сырость внутри скапливается, жарища. Тело совсем не дышит. Просто пытка. Не только в воде, в сухой комнате посиди закупоренный в этом мешке – взвоешь! А мы вторые сутки уже не сни­маем, негде. Чувствую, что не выдержу больше. Захотелось на сушу. Забейко говорит:

– Помню, в детстве слышал: мальчика покрыли бронзовой крас­кой для красоты, чтобы людям показывать. А он и умер. Все поры на коже оказались закрытыми...

– Отставить! – строго сказал Кадурин. – Терпи!

Он сам чуть не падает от усталости. Вскоре заметили заросли, прямо в воду спускаются. Заграждений никаких нет.

– А ну, «гуси-лебеди», выйдем здесь, – говорит Кадурин. – Это Александрия. Передохнем.

Прокрались сквозь кусты на крошечную полянку и сразу оттянули воротники костюмов, хоть немножко воздуха впустить, охладить раз­горяченное тело. Спать потянуло, но опасно. Кто знает, куда забрались.

Светает. Забейко толкнул меня в бок: «Гляди!» Поднял голову: батюшки, у самого носа замаскированные орудия: одно, другое, третье! Сверху сетка протянута, а на ней пучки мочала, раскрашенные в раз­ные цвета, чтобы наши самолеты не разглядели неприятельскую батарею.

Кадурин у куста лежит. И за ним тоже ствол торчит, ветками завален.

Ну и попали!

Какой-то стук раздался. Оглянулись – землянка рядом. Дверь от­крывается, и оттуда выходит громадный рыжий фриц с заспанной мор­дой. В руке котелок держит. Направился прямо к Кадурину. Стал мыть над ним котелок, старательно трет. Мы так и замерли: вдруг догадается, что у его ног не камень, а человек лежит? Забейко сделался белее по­лотна. Выхватил пистолет и навел на фрица. А тот кончил мыть и вы­плеснул грязную воду на Кадурина. Выстрелил бы Забейко, едва успел его за руку схватить. Он только зубами заскрипел.

Еще двое в касках вышли из землянки, тоже с котелками, по тро­пинке побежали. Рыжий что-то крикнул им и кинулся догонять.

Тут Кадурин переполз к нам, и мы, как ящерицы, юркнули в гущу зелени. Теперь ни назад ни вперед. Хорошо, что костюмы зеленые, с ли­стьями сливаются. Пистолеты на курке держим, сквозь ветки на дорож­ку поглядываем. Фрицы вернулись в землянку. Напряжение у нас спало.

– Ох, что со мной было, – говорит Кадурин, – когда он подошел, я будто окаменел и даже дышать перестал.

– Так и хочется заложить гранату в их берлогу, – сказал Забей­ко, – да в каждый ствол по парочке закатить! Эх, и рвануло бы их во все стороны!

– Петергоф оберегаем, давно бы Кронштадт из всех орудий ударил.

– Ничего, теперь-то уж точно наши артиллеристы в этом месте их кокнут и Петергоф не испортят!

Неприятельский лагерь проснулся. Неподалеку запиликали на губ­ной гармошке. «Возле Нижнего дворца играют, – говорит Кадурин. – Развлекаются!»

Запах душистых сигарет донесся и обеда. Вспомнили, что голодны. Осторожно вскрыли ножом консервы. Одной рукой едим, а во второй пистолет зажат. Вдруг какой-нибудь фриц вздумает в кусты сунуться? Сейчас бы и рады в воду, да не выбраться отсюда. По тропинке гитле­ровцы снуют. Рассматриваем орудия, что вокруг нас стоят, даже солдат пересчитали, которые мимо проходят...

С наступлением темноты сползли в воду. Шли очень тихо, чтобы не нарваться на вражеские «секреты». В одном месте Кадурин стал пристально разглядывать кусты. И говорит: «Определенно, здесь они ни­когда не росли». Вдруг послышался негромкий разговор. По берегу замелькали тени. Мы сразу же опустились на дно и дышим через ка­мышинки, которые несли с собой на всякий случай.

Через некоторое время поднялись. Голоса замерли вдали. Забейко подплыл к берегу. У него зрение острое, видит – земля свежая, гитле­ровцы недавно вкопали здесь кустики, чтобы прикрыть свое пулеметное гнездо. Кадурин сверился по компасу и точно засек эту вражескую точку.

Прошли еще с полкилометра. У берега громадный валун лежит. Посмотрели на карту побережья – не было раньше этого камня. За ним могли укрываться вражеские дозоры. Забейко хотел идти пощупать подозрительный валун, не из фанеры ли сделан, но Кадурин не раз­решил. Стрелка на голубоватом циферблате компаса бешено вращалась, чувствуя поблизости металл.

– Заминировано! – сказал нам командир.

Пришлось проползти под водой опять с тростинками во рту.

Под утро оказались у Стрельнинской пристани. Старинный синий домик на берегу, двухэтажный, с балконами, и там гитлеровских сол­дат битком набито. После завтрака бегают посуду мыть. Через несколь­ко дней наша разведгруппа связками гранат уничтожила их всех до единого.

* * *

В условленном месте целый день прождали свой катер. Запас продовольствия кончился. Хватились НЗ – шоколада, а он весь растаял в гидрокомбинезонах. Ягод в парке нет, все оборваны. Грызем кору и еловую хвою. Забейко путеводитель читает. «Петергоф-то, оказывается, – говорит он нам, – Петр намеревался сперва здесь, в Стрельне, построить. И каскады такие же сделать. Смотрите, канал тут есть и дворец на горе. Вот вернусь с разведки, обязательно все-все прочитаю о Петер­гофе!»

Нет и нет катера. Сутки прошли. Что-то там случилось. Самим надо выбираться. А путь нам преграждает открытая врагу стрельнинская бухта. У нас ни кислородных костюмов, ни шлюпки.

В парке множество деревьев срублено гитлеровцами для дзотов. Поленницы дров высятся. «Ну, разве не варвары? – с укоризной говорит Забейко. – Сколько леса уничтожить!»

Стали плот сооружать. Трос у нас остался от резиновой шлюпки. Связали им несколько бревен.

Ночью отвалили от берега. Вдруг кричат: «Иван!»

А мы вперед продвигаемся. Снова окрик: «Плыви сюда, стрелять буду!» А мы дальше продвигаемся. Тихо стало. Еще прокричали два раза и выпустили ракету, вторую, третью. Скорей свернули в камыши. Они давай туда палить. А мы все дальше от этого места к берегу от­ходим. Скрылись, как гуси, в самых густых зарослях...

Страшно есть хочется! Стали выдергивать камышинки. Сам корешок беленький, мягкий, правда, безвкусный, но, наверное, питательные веще­ства имеет. Подкрепились и снова стали уходить.

Разгребаем камыши – тучи мошкары поднимаются. Мелкие-мелкие мошки нависли над головами. Сроду такой твари не видел! Водой обли­ваемся, ныряем в воду. Только вылезем, а их опять полчища. Смот­рим друг на друга и не узнаем. Все лица распухшие, глаза ничего не видят.

Решили выйти из этого болота и пробиваться к нейтральной зоне. Пристань огибать долго, она далеко в море уходит, сразу нас увидят.

Только показались из зарослей, опять ракетами все осветили. Сна­ряд рядом упал, воздушной волной плот раскидало по бревнышку. Осколок пробил мой комбинезон и застрял в мякоти ноги. Вода заливать начала, на грунт потянуло. Кадурин говорит Забейко: «Тимофей, плыви скорее вокруг пристани, посмотри, не встречают ли там?»

Ушел он, а мы с Колей зацепились за бревно и поплыли. Боль в ноге страшная. Хотели рану перевязать в воде – никак не удается, бревно скользкое. А гитлеровцы бьют по зарослям, думают, что мы на прежнем месте.

Выбрались наконец на берег. Кадурин меня поддерживает. Смо­трим, Забейко сидит в воде. «Свои не подпускают, – говорит, – за не­приятеля приняли». И действительно, только мы вышли к нашим окопам на передовой, как врежут из станкового пулемета – головы не дают поднять.

Обычно, когда разведчики уходят, все воинские части и дозоры пре­дупреждаются: на таком-то участке действуют разведчики. А мы обя­заны были вернуться на катере совсем в другом месте. Здесь нас не ждали, потому и встретили так неприветливо.

Кадурин и Забейко перетащили меня в рыбачий канальчик, встали во весь рост и подняли руки вверх. Тут нас и взяли в плен наши сол­даты. Повели на командный пункт. А навстречу начальник опергруппы дорогу переходит. «Вот, – говорим, – наш капитан».

– Товарищ капитан, это ваши люди?

А нас разве узнаешь. Смотреть страшно: гидрокомбинезоны разо­драны, гимнастерки без рукавов, мокрые, распухшие.

Капитан пригляделся к нам:

– Это же «гуси-лебеди»! Но что за вид?

Он сразу посадил нас в машину и отправил в штаб. Доложили мы там обстоятельно о прибрежной разведке, и наши батареи точно ударили по гитлеровским укреплениям: за оскверненный Петергоф! За срублен­ные рощи! За умолкнувшие фонтаны!

3. Снегурочки

А с наступлением зимы «гуси-лебеди» превратились в «снегурочек». Высматривали движение неприятельских частей по линии Володарка – Стрельна – Петергоф. С ночи ложились в мешки на лед, метрах в трех­стах от вражеского берега. Надевали белые халаты с блестками. Сверху подзасыплют еще снежком, чтобы слиться с местностью. Белая марлечка на лице. Утром летит самолет и совсем не замечает нас. Питание с со­бой, тут и ели в мешке. Целый день наблюдали, что творится во враже­ском стане, и сообщали обо всем в штаб.

Помню, однажды выскакивают с криком немецкие солдаты на лед, рубят воронки и ставят в них щиты-мишени. Прямо против нас готовятся стрелять. А из мешка сразу не вылезешь. Если покажешься, то как чер­ный жук на белой бумаге. Солдат целая рота. Ну думаем, пропали! Кричать друг другу – далеко лежим, да и шевелиться опасно. Дело табак!

А наши дальномерщики наблюдали. Видят, нам угрожает опасность. С ближней батареи нашим стрелять нельзя. Как только она своими хо­ботками-стволами пошевелит, вся немецкая артиллерия на нее обру­шится

Сообщили на дальнюю батарею в Лисий Нос. Оттуда из трех ору­дий и ударили по фашистам! Паника, крики, раненых хватают, убитых тащат. Еще, еще ударили! Снаряды прямо через наши головы свистят.

Мы вжались поглубже в снег. А фашисты врассыпную. И щиты оста­вили. Сами стали мишенью для наших снарядов. Мало, кто убежал. А мы продолжали наблюдение до вечера, пока смена не пришла.

Так зимой и летом в годы жестокой блокады обороняли город Ленина наши водолазы-разведчики.

Речной трамвай

Но видел я дальние дали
И слышал с друзьями моими,
Как дети детей повторяли
Его незабвенное имя.

(Н. Заболоцкий)

Был конец ноября 1942 года.

Нева казалась пустынной, и только возле Тучкова моста, ломая корку льда, пытался развернуться буксир. На его винт намотался сталь­ной трос. Капитан подергал судно, убедился, что сбросить трос невоз­можно, и позвал водолазов.

Вскоре он уже кричал вниз через медную трубочку;

– Проворачивай!

Ледяная вода вскипела. Это завертелся освобожденный винт.

Мы уложили разбросанное на льду водолазное имущество и забра­лись греться в буксир.

– Располагайтесь! – сказал нам водолаз Лошкарев. – Будьте как дома.

Лошкарев сам недавно переселился на этот буксир. В его дом на Васильевском острове попала бомба.

– Все разгромлено, – сказал он, – будто Наполеон прошел – этаж на этаж наехал!

Наши исхудалые, костлявые, почти прозрачные руки жадно тяну­лись к теплу, захватывая горячее пространство над чугункой. Тяжелый керосиновый запах олифы поднимался от кастрюльки с жидкой пшенкой.

– Варю вот на обед, – виновато сказал капитан буксира.

– Неплохо. В Осиновце водолазы лепешки пекли, а сверху дождик поливал вместо масла.

Волны сладковатого дыма колыхались над нашими головами.

Это Гаранин курил свой табак из хмеля, шалфея и каких-то других трав Ботанического сада.

– А у тебя какой сорт, боцман?

– ТБЩ, – отозвался Калугин, – трава, бревна, щепки.

Работница в черном платье, сидевшая тут же на бухте троса с круж­кой кипятка и дурандовой конфеткой в руке, закашлялась и протерла глаза.

– Холодно, – сказал капитан, поеживаясь.

– Ну, какой это мороз, – заметил Гаранин. – Вот, помню, настоя­щий был под рождество в Красноярске. Галку замерзшую за пазуху по­ложил, клеваться стала. Выбросил – сразу замерзла. Сунул ее в тепло – опять клюет. В тот день мы с сестренкой отца с охоты ждали. Поросенок по комнате бегал – в хату с мороза взяли. Дали ему вареное яйцо по­играть. А он поймать его не может – катается яйцо по полу, а когда прижал к стенке – съел. С охоты отец вернулся веселый, а что добыл – не показывает. Истомились мы, пока он причесывался да ради праздни­ка любимую канаусовую надевашку – по-нашему, по-сибирски, рубаху – примеривал цвета «сузелень зелено индо голубо будто розово». А добыл отец голубого песца. Проведешь по шкуре – затрещит под ладонью, так пламенем и осветит.

– Интересно, – сказал Калугин.

Промерзший иллюминатор точно бельмом затянула пурга. В куб­рике стало совсем темно.

– Ганька, зажигай плошку! – крикнул капитан.

– Есть зажечь! – хрипло ответил молодой матрос и пошел разы­скивать ее.

– Эх! – сказал капитан. – Помню, солнце сверкало, теплынь бы­ла... К нам Сергей Миронович Киров приехал тогда.

Когда? – спросил Лошкарев.

– В мае тридцать второго. Мы в то время первый наш невский реч­ной трамвай достраивали. На всех-то он подушках покачался. Мы по улыбке догадались, что трамвай хорош. «А кстати, – сказал он, – не­плохо бы прокатиться на острова». Мы просияли

А потом оконфузились. Директор для встречи с Кировым блеск на­вел из искусственной олифы оксоль, а это только до первого дождика – и весь лак сразу с трамвая слезет. Сергей Миронович подошел к борту, поколупал ногтем, засмеялся и ничего не сказал. А на другой день нам прислали две бочки первосортной натуральной олифы...

Лошкарев в темноте таинственно шуршал чем-то и постукивал.

– Что там приколачиваешь?

Вошел Ганька с горящей плошкой. С освещенной стены улыбался нам Сергей Миронович Киров. Лошкарев принес портрет из своего раз­рушенного дома, вместе с чемоданчиком.

Капитан внимательно посмотрел на Кирова и сказал:

– А ведь чуточку не похож. Было это в 1934 году. Помню, он был во френче, сапоги русские. Пришел на совещание, сразу снял фуражку, пальто снял, и в президиум. Вопрос стоял о ликвидации продкарточек. Докладчик говорил о суррогатах, о замене чем-то мяса и каши.

Мироныч и говорит: «Это все хорошо и нужно. Но, простите меня, я вот, грешный человек, лучше бы почерпнул в супе и поддел мясо и почувствовал его на зубах, чем поддевать что-то невесомое», и затем стал говорить о развитии социалистического животноводства.

И, помню, тут всем стало сразу весело и легко, и мы зааплодиро­вали.

– Да, он был тихий, спокойный, хорошо так поговорит, будто об­нимет, – сказала работница.

– Рассказывали мне на спичечной фабрике, – продолжал капи­тан, – как ихнего директора вызывал к себе Киров. «Твои?» – спраши­вает и подает коробок. «Мои», – признается директор. «Зажигай!» Ди­ректор стал чиркать, и каждый раз спичка стреляла, а директор отскакивал. «Можешь идти», – говорит Киров.

Буксир покачнуло. Рядом разорвался немецкий снаряд. И словно кто-то чугунными пальцами побарабанил по борту.

– Шрапнелью садит, – зло сказал простуженным голосом укутан­ный в большой полушубок Ганька.

– Помню и я Кирова, – произнес Гаранин, разгоняя сизую пелену самодельного табака. –Выбрали меня, как комсомольца, от эпроновской делегации в Смольном Сергею Мироновичу водолазный шлем под­нести. Шлем совсем новый. Надраен мелом и суконкой. Горит, как золо­той. Стекла иллюминатора с мылом начисто вымыты и желтым табаком протерты, чтобы туман не лег. Ну, думаем, понравится ему! Принял Киров, полюбовался на шлем и говорит: «А сами небось в грязных ра­ботаете?» Покраснели мы, а он повернул шлем затылком и смеется: «Вот в этой дырочке место стопорному винту. Без него водолаз и шлем и голову посеет на дне. А здесь его нет. На чем же этот шлем у вас дер­жится?»

– И как он все знал!

Ударил второй снаряд. Стал трещать и ломаться лед.

– Мироныч все знал, – сказал Лошкарев, прислушиваясь. – По­мню, в девятнадцатом году на Волге провалилась машина Кирова в по­лынью и утонула. Я тогда еще был по первому году службы, и приятель мой тоже водолаз молодой и неопытный. Нас с ним вызвали спешно ма­шину эту поднимать.

Спустился я под лед, меня течением перевернуло.

Рассердился на нас Киров: «Работать, – говорит, – не умеете. От­тяжку сперва нужно с балясиной завести, тогда и не будете вверх нога­ми из воды выходить».

А это мы, действительно, не сообразили.

Стали ее заводить, и Киров нам помогает. Сам мне стопорный винт закрепил на шлеме. Вот он откуда винт знает! Сам подхвостник завязал и говорит: «Поторопитесь, ребята, а то большие деньги в машине гиб­нут... Сто тысяч, Ленин мне поручил передать для Кавказского фронта».

Подняли мы машину, и до рассвета Киров в бане спасенные кредит­ки горячим утюгом гладил.

«Товарищ Киров, вы, случайно, водолазом прежде не были?» – спрашиваем. «Нет», – отвечает. «А откуда же нашу работу знаете?» Улыбнулся Киров. «Присматриваюсь», – говорит.

– Интересно! – произнес Калугин, выслушав его. – Довелось и мне видеть Кирова. На Смольнинской пристани. Мы там сваи забивали. Ра­бота не клеилась. Инженер-гидротехник бестолковщину создавал. А наш Федя Степанов – да вы его знаете – хороший водолаз, но горячий, вспыльчивый, прямо из себя выходил: «На кой, – кричит, – такая само­деятельность! Только государство обманываем!..» И через каждое сло­во у него «фольклор».

А тут идет какой-то гражданин по набережной, среднего роста, в бе­лом френчике, в фуражке. И с ним еще двое. А Федька ругается, не стесняясь в выражениях.

– Что вы скандалите, молодой человек?

– Эх, гражданин, такую-то... – вскипел Степанов, – сами подумай­те, дурацкую работу делаем! Как мартышка с чурбаком возимся. Не знаю, понимаете вы в этом деле или нет, но посмотрите. Сняли здесь сваи, велят в другом месте колотить, потом опять их вынимаем.

Водолазы уже узнали Кирова и шепчут Степанову, подсказывают, с кем он говорит. А Степанов разгорячился, не слышит их, рад, что на­шел внимательного слушателя, даже дважды Кирова по плечу хлопнул.

– Да, – сказал Киров, – вы правильно говорите, с участием. Толь­ко у вас слишком много слов-паразитов выскакивает.

– Поневоле выскочат, – сплюнул Степанов. – Эх...

– А что, эти выражения вам помогают? – насмешливо спросил Киров.

Степанов осекся. И тут бежит руководитель работ, бледный, тру­сится.

– Вы – главный инженер?

– Точно так, я.

– Вот товарищ справедливые вещи говорит. Вы даете бесполезную работу, это же вредительство!

– Товарищ Киров... – еле выговорил инженер.

Глянул тут Степанов на своего слушателя и бежать. А Киров раз­делал под орех руководителя и говорит ему, что нужно болеть сердцем за стройку, как этот вот горячий товарищ водолаз. Поворачивается, что­бы показать на Степанова, а того и след простыл.

Спросил Киров у нас, куда делся приятель, а Степанов замкнулся в рубке баркаса и не открывает дверь. Так Киров и ушел. «Жаль, – го­ворит, – хороший работник, беспокойный, только у него словесных от­ходов в разговоре многовато».

Федя хотел сразу же с нашего бота списаться, чтобы Киров его опять не увидел. Но начальство сняли, а его не отпустили.

И с тех пор, как почувствует, что у него нехорошее слово может вырваться, сразу по сторонам оглядывается. «Подумал, – говорит, – поче­му так ругаюсь, для чего? У нас в семье не было принято, никто не сквернословил. Я сперва это лихостью считал, попал к каюшникам[23] – такая там ругательщина стояла! Никто не делал замечаний, ну и при­вык, будто к курению».

Смотрим мы, вроде подменили Степанова. Прекратил выражаться. Не легко это, конечно, ему доставалось. Но стал говорить по-челове­чески.

– А где он сейчас? – спросил Гаранин.

– Сегодня вечером за пайком придет.

Все помолчали. Над головами раздались тяжелые шаги. Люк от­крылся, и в кубрик ворвалось облако морозного пара. По трапу шумно спустились несколько водолазов, а с ними Степанов.

– Легок на помине! – сказал Гаранин и похлопал Степанова по плечу.

Водолазы расселись.

– Угощайтесь, – сказал Калугин. И передал им свой кисет.

– Кирова вот вспоминаем, – повернулся к водолазам Лошкарев. – Помните, ребята, Володарский мост?

– Ну, как не помнить, – отозвался боцман. – Сергей Миронович сам лично руководил строительством. Водолаз Парамонков тогда пред­ложил для моста подвезти по Неве чугунные фермы на деревянных эпроновских понтонах. Ферма на берегу строится, каждая весит три тысячи шестьсот тонн. Для нее надо специальные леса строить на воде, сваи заколачивать. А Нева тут широкая, и глубина большая. Очень до­рогое сооружение получается. А тут никаких сооружений не надо. Наши плавучие понтоны прямо на воде ставь. Киров сразу заинтересовался. «Понтоны? Отличная идея, – говорит. – Мы на этом миллионы сэко­номим!»

Очень понравился Кирову смекалистый Парамонков. Смотрит он на его руки, крепкие, узловатые, как крабы. «Ого, – говорит, – одна ла­донь у вас шире моих двух ног!» А Парамонков отвечает: «Вот таких у нас на флот прежде подбирали. С тысяча девятьсот тринадцатого года под водой». И показал Кирову старую водолазную книжку. По­жал Сергей Миронович руку Парамонкову, снял фуражку и по старин­ному русскому обычаю низко ему поклонился. Вот какой был Мироныч! От рабочего класса на миллиметр не отрывался.

– Правильно, – поддержал капитан, помешивая щепочкой в ка­стрюле. – Когда я в порту служил, пришлось раз иностранцев по Ле­нинграду водить, город показывать. Строили тогда кино «Гигант». Вдруг среди рабочих шепот: «Киров пришел! Киров!» А иностранцы его не знают, на шепот не обращают внимания. Работница одна неумело клад­ку делала. Вот Киров подошел к ней, взял керном раствор и по всем правилам обмазал кирпичи. Это иностранцам понравилось. «Кто это?» – спрашивают. Назвал. Загалдели разом: «Кирофф! О, о! Вери велл! Кирофф!» В день похорон Кирова работница, которой он кладку пока­зывал, выступала. Она говорила о нем просто, как умела, и плакала.

Больше никто ничего не сказал. Мы все задумались. Завтра восемь лет со дня смерти Сергея Мироновича.

– Товарищи, – вдруг предложил Гаранин, – давайте отметим го­довщину памяти Кирова. Я предлагаю поднять потопленный немцами речной трамвай, на котором Сергей Миронович на острова ходил. Судно лежит на грунте всего в пяти метрах от нас...

– Да, плавсредства нам очень нужны, – сказал капитан.

– Не нужны, – тихо заметил Лошкарев.

– Сейчас не нужны, – согласился капитан, – а весной понадо­бятся, для десантных операций.

– Может быть, и не понадобятся, – сказал Лошкарев. – Подни­мем, и будет лежать на берегу, коробиться от ветра и дождя. А присмо­треть некому, мы же на днях все разъедемся.

– Да разве дело только в судне, – огорчился Степанов.

– Нет, конечно...

Уже принявшие полную меру горестей, военных лишений, потерь, мы не знали, сколько еще времени протянется бесконечно тяжелая бло­када. Но чем же иным, как не этим судном, могли водолазы отметить светлую память Кирова?

– Я готов! – по-военному отчеканил Гаранин и поднялся.

– А согласятся ли крановщики? – спросил Калугин.

– Сейчас узнаю, – сказал Гаранин и ушел на кран, вмерзший у берега.

Старики наши заспорили о технических средствах подъема.

Вернулся Гаранин и сообщил: «Прилипли, как мухи, к огню. Объяс­нил им – зашевелились. Только тросов прочных у них нет. А ну, Ганька, Костя, айда на склад!»

– И я с вами, – сказал Степанов.

– На кой дьявол троса вам? – спросила у нас фигура, закутан­ная, как стог сена. – Чего поднимать-то?

– Затонувший трамвай!

Из вороха платков высунулись усы старого кладовщика.

– Это не тот ли, на котором Мироныч ходил? Знаю, знаю, – за­кивали усы. – Ну, берите.

Мы потащили тросы на кран.

– Накладную не забудь! – крикнул он вдогонку.

В потемневшем воздухе на торосистое полотно Невы падал белый пух, припудривая фигуры людей. Майна (прорубь – на языке речников) салилась – покрывалась тонкой корочкой льда. Калугин расчищал «сало», ловко действуя багром. Майна дымилась, и казалось, что Калу­гин длинной спичкой поджигает воду.

– Приступим? – спросил Гаранин, уже одетый в костюм.

– Надевай шлем!

На ночное небо медленно выкатилась луна и облила нас желтым масляным светом. Сквозь прозрачный хрусталь воды я увидел уходя­щего в глубину Гаранина. Рядом со мной, со шлангом в руках, застыл Лошкарев. Федя Степанов уговорил своих товарищей помочь нам. Рабо­тали все непрерывно, сменяя друг друга.

Буксир разломал лед. Кран хрипло развел пары. Скрипя желез­ными тросами, на рассвете он поднял из воды речной трамвай и, развер­нув стрелу, вынес его на мерзлый берег Невы.

* * *

Я стою на семнадцатиметровой глубине, под Кировским мостом. В 1942 году сюда, через железные фермы, влетела большая вражеская бомба. У каменного быка разошлись швы и отбило местами гранит. Я его конопачу.

Вода здесь желтая от песка. Но я отчетливо различаю шпаклевку. Рука моя затянута в манжет. Кожа вся посинела от холода, но это уже крепкая рука 1944 года.

Из шлема выпрыгивают серебристые пузырьки, их белое сверка­ние, как дуга фонариков, окружает меня своим слабым светом. Сюда не проникают солнечные лучи.

Течение тут стремительное. Трудно устоять. Камешки, как ветром, сдувает со дна, и они в постоянном движении. Темная вода, вбегая меж­ду быков, пружинит в пролетах моста. Стараюсь не высовываться – ударит.

Бык кажется мне снизу непомерно огромным и неизмеримо силь­ным. Вместе с подобными ему он держит на плечах своих красивейший в Ленинграде, массивный, весь будто отлитый из чугуна мост с высо­кими матовыми фонарями. Он начало и конец прямого, как стрела, Кировского проспекта.

Недалеко отсюда по грунту Невы мы недавно уложили толстый, за­кутанный в свинцовую оболочку кабель. По нему побежал к станкам за­водов, на этажи восстановленных домов, в уличные фонари и в новые нити трамвайных проводов электрический ток.

Вдруг шлем мой начинает звенеть и колебаться. Дно гудит и дро­жит. По мосту идет переполненный трамвай. На подножке его гроздьями висят пассажиры. Знаю это не глядя – по звуку. С каждым днем громче гудит шлем и сильней сотрясается дно. Это город наполняется людьми, жизнью, движением, трудом. А давно ли мост был совсем безлюден и нем?

Сверху дергают за сигнальный конец. Значит, пришла смена. И тут только чувствую усталость.

Иду вверх. Желтая вода сменяется серебряной. Впереди меня бегут воздушные пузырьки, с каждым шагом делаясь все болтливее и резвее. Грузы сильнее и сильнее давят на плечи. По шлему уже барабанит волна, гнет меня набок.

Нева огибает гранит и ускоряет свой бег.

В прозрачное стекло иллюминатора вижу сизо-голубую от ветра по­верхность. Седой дым курится над пустынной Невой. Ни одного суде­нышка!

Вдоль просторной солнечной набережной бегут легковые машины. Пешеходы топчут длинные тени спокойно-величавой решетки Летнего сада.

За легким узором ее кованых прутьев рябит, слетая на мрамор, ломкий лапчатый лист золотой, немного дождливой осени этого года.

Я еще по пояс в воде. Снятый шлем поблескивает в руках Гаранина. Федя Степанов скручивает в бухту мой водолазный шланг. На площадку к нам спускаются с моста Лошкарев и Калугин. Боцман весь брызжет весельем, как недавно пущенный фонтан у Адмиралтейства.

– Интересно! – говорит он.

Внезапно эхо гудка прокатывается среди угрюмых и холодных ферм. Крутая волна ударяет в быки и шатает меня. Едва успеваю ухва­титься за поручни трапа.

Поднятый нами в память Сергея Мироновича Кирова, первый за время войны, ленинградский речной трамвай шумно вбегает под своды моста. За ним, изгибаясь, вьется, вся в радужных искрах и переливах, широкая лента пены.

– Узнаете?

Все оборачиваются.

– Наш трамвай! – радостно говорит Лошкарев.

Мы улыбаемся.

– А знаете, кто его сохранил? – спрашивает Калугин. И показы­вает на Степанова. – Со старым кладовщиком оберегали!

Степанов смущен.

– И боцман потрудился, – говорит Федя. – Мешки с песком таскал, чтобы закрыть от вражеских осколков.

Мы взволнованно следим за трамваем, как он стремительно выле­тает из пролетов моста.

– Хороший ход!

– И покрашен здорово!

– Еще бы!.. С настоящей олифой.

– А ведь недавно эту олифу сами ели.

Волна улеглась. А мы все стоим и смотрим вслед речному трамваю, убегающему на Острова по ожившей Неве.

Боксёры

Давно, еще с водолазной школы, я увлекался боксом. А в последние годы только хожу на матчи, сам не выступаю. И вот однажды на наш стадион приехали иностранные спортсмены. Судья по боксу Королев, с которым мы вместе прошли всю войну, вдруг подходит ко мне и говорит:

– Володя, будешь бороться с боксером высшего класса?

– Что ты? Я же не в форме!

– Согласишься, – уверенно сказал Королев, – ведь он наш с тобой старинный знакомый...

– Знакомый?

– А ты посмотри.

Как только я увидел боксера и всмотрелся в его лицо, то даже ахнул от изумления: вот так встреча!

Это был тот самый гитлеровский офицер, с которым мы во время Отечественной войны встретились под водой, в одном из черноморских портов, оккупированных врагами. Гитлеровские водолазы там разгружали свое потопленное судно. А нам надо было обязательно захватить пленного, чтобы узнать о силах противника. С суши выполнить это задание никак не удавалось.

Подводная лодка «Щука» с группой опытных водолазов-десантников, получила приказ пробраться во вражеское логово и достать подводного «языка». Но вход с моря ей преграждали деревянные боны, на которых до самого дна висели противолодочные сети из стальных колец, будто нагрудная кольчуга против пуль и стрел, увешанные гроздями ма­леньких бомб. Эти боны разводит буксир, пропуская корабли.

Когда акустики «Щуки» подслушали шум винтов неприятельского судна, лодка вслед за ним, в затылок, вошла через раскрытые боны и легла на грунте в занятом врагами порту.

План операции детально обсудили всей группой. До затопленного неприятельского транспорта от лодки неблизко, а кислородный баллон водолазного прибора рассчитан на два часа. Правда, иной пройдет за пятнадцать минут такое расстояние, которое другой одолеет только за час. Все зависит от того, как идти, как дышать и какая глубина.

Выкрасть «языка» поручили мне, а Королев должен был встре­тить, чтобы помочь доставить пленного в лодку.

Признаться, я волновался. Приходилось участвовать в десантах, обезвреживать на грунте магнитные мины, освобождать «Щуку» от стальной сети, в которую она однажды попалась. Из затонувшей лодки перетаскивал под водой, через торпедный аппарат, своих моряков. Но никогда еще не приводил пленного. Как схватить его, если начнет сопро­тивляться? Оглушить, конечно! Но как именно?

Осенью вода холодная. Я натянул шерстяные чулки, рейтузы, сви­тер, подшлемник с круглым вырезом для лица, как у лыжников, сверху гидрокомбинезон и на него прибор ИСАМ-48, почти вышедший теперь из употребления.

Когда все приготовления были закончены, я вошел в торпедный аппарат, словно в узкий, темный гроб. В стальной трубе, диаметром меньше метра, водолазу в полном снаряжении ни поднять головы, ни двинуть плечом. Лежишь, как перочинный ножик. Правая рука на кнопке байпаса, подающего из баллона кислород. В левой – зажато кольцо для подачи сигналов. На шее, подобно фотоаппарату, висит ком­пас – стрелка и деления светятся. Ползу по жирному густому тавоту, которым смазана труба аппарата, чтобы торпеда могла легко вылетать. Длина трубы восемь метров. А впереди себя толкаю катушку с путевод­ной нитью. Тесно и жарко.

Но вот дали воздух – давление в трубе станет равным наружному. Как шилом кольнуло в уши. С воем и свистом уходит воздух, будто мчится пожарная команда, и труба медленно наполняется забортной во­дой. Сразу впустить ее нельзя – оглушит сильный гидравлический удар. Она журчит, постепенно покрывает нос, глаза, голову...

Долго тянутся эти несколько минут. Из отсека ударили два раза киянкой – деревянным молоточком, и впереди открывается стальная крышка, отделяющая меня от моря. В трубе сереет. Это луч солнца про­бился сверху сквозь толщу воды. Наконец, слышу, выстукивают мне морской сигнал «добро»: «выход» в море. Распаренный, как после бани, весь измазанный тавотом, я на воле! Могу свободно двигаться в воде. Тихонько выстукал условный ответный сигнал: «вышел благополучно».

Тотчас на звук подплыли прожорливые бычки, проворные барабуль­ки и заглянули в мой иллюминатор, словно спрашивали: зачем вызы­вал? Мне было не до них. Нагнулся и укрепил за выступающий волно­рез лодки конец путеводной нити; она приведет меня обратно к «дому». А катушку повесил за спину и, не теряя времени, отправился на поиск.

Видимость – метров семь вокруг. Магнитная стрелка на компасе закрутилась, как черт, – «чувствовала» металлическую «Щуку». И только когда удалился от нее метров на пятьдесят, стрелка повернулась и указала север. Мне задан курс, рассчитанный еще в лодке. Если откло­нился на несколько градусов, поворачивай, пока не встанешь на свой ориентир.

По песчаному грунту идти нетрудно. А когда ноги увязали в иле, плыл брассом. По водорослям шел пешком, а через большие камни пры­гал, чтобы не обходить их. Время дорого!

Стрелка компаса опять забеспокоилась. Вот и потопленный враже­ский транспорт! Словно огромные кузнечики, копошатся гитлеровцы в зе­леных дрегеровских костюмах, с багрово-красными манжетами. Одни переползают через борт, другие подпрыгивают на палубе, третьи повисли на подкильном конце. Рядом с транспортом покоится затонувшая само­ходная баржа. На ней тоже водолазы. Да, подойти незамеченным к фа­шистам не удастся! Как быть?

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем я различил среди «кузнечиков» двоих с сигналами и ножами, в костюмах ИСАМ-48. Как потом выяснилось, они взяли их из наших складов в захваченном порту. Появлюсь возле них, а вдруг спохватятся: откуда тут взялся третий во­долаз в таком же костюме?

Прошел к стенке порта, покрытой темно-зелеными водорослями, под цвет моего комбинезона. Только белесая маска выделяется немножко. Неожиданно споткнулся и заскользил. В иле лежало длинное бревно, облепленное черными мидиями и похожими на опенки гвоздями. Чуть не прикатил прямо под ноги врагам. Хорошо, успел рукой ухватиться за железную скобу, торчавшую из портовой стенки. Присел на мягкую воду, как на стул, уравновешивая себя движениями ладоней.

Здесь было довольно темно. Всматриваюсь. Один немец в ко­стюме ИСАМ, должно быть старший, руководит работой на транс­порте. «Только приблизится ко мне, – подумал я, – тут и сцапаю!» Но как?

Ножом пырнуть в дыхательный мешок – это смерть, а мне надо до­ставить живого. Сжать гофрированную трубку, чтобы прервать доступ воздуха? Станет задыхаться, в судороге сорвет с себя маску и захлеб­нется. По голове ударить – там голая резина – убьешь. Подкрасться сзади и отрезать поясной груз, чтобы он вылетел наверх, но успею ли догнать?

А выжидать больше нельзя, запас кислорода на исходе. Предстоит еще обратный путь.

Поманил к себе фрица. Он не медля подошел и что-то спросил. Я дернул его за ногу и толкнул изо всей силы. Но в воде не так-то просто упасть. Гитлеровец заорал и замахнулся ножом. Тут, уже не раздумывая, обеими руками схватил я его за маску и стукнул затылком о каменную стенку. Гитлеровец покачнулся, подогнул ноги и уронил нож. Дыхатель­ный мешок его сразу же похудел, а из лепестковых клапанов вырвались бурные фонтаны воздушных пузырьков. Это водолаз выпустил изо рта загубник.

Я торопливо перерезал его прижатый грузами сигнальный конец и дернул его один раз, что означало: «чувствую себя отлично!» Сверху ответили таким же рывком. Тогда я прочно закрепил отрезанный конец за железную скобу в стене – пусть спрашивают у скобы о самочувст­вии. Подхватил гитлеровца под мышку и понес, как перышко. Громадный детина весил сейчас не больше десяти килограммов. Под водой свои физические законы. Чтобы он не задохся, быстро вправил ему ладонью загубник и дал байпасом кислород из баллона. Оглянулся на оставлен­ный транспорт – там уже стоял подводный туман.

Гитлеровец очнулся и вырвался от меня. Выкинув вперед согнутую в локте левую руку для защиты, правой нанес мне косой удар – кроше. Я ответил ему апперкотом – в челюсть, возле гофрированной трубки. Такой удар на ринге окончился бы нокаутом, а здесь и мухи дохлой не убьешь. Вода смягчает, будто подушка. Но мы сейчас забыли об этом и лупили друг друга, как заправские борцы. Зрителями подводного бокса были одни молчаливые черноморские медузы. Они то ходили вокруг нас, размахивая пышной бахромой, то всплывали, чтобы посмотреть сверху. Соперник обозлился и схватил меня за клапан коробки, чтобы лишить воздуха.

– Стой! – раздался чей-то голос. – Запрещенный прием! – И силь­ные руки оторвали от меня гитлеровца. Это Королев подошел, как за­ранее было условленно. Противник разъяренно бросился на Королева.

– Энтшульдиген зи! – (извините) – крикнул Королев и огрел его по затылку.

Гитлеровец поутих. Мы подвели его к лодке. Крышка торпедного аппарата была открыта. Фриц сразу понял, куда попал. Попытался сбро­сить грузы, чтобы выброситься наверх.

– Шпацирэн? – (погулять) – крикнул Королев и прижал фрица к грунту.

Он отчаянно сопротивлялся, орал: «Цум тойфель!» – (к черту) – и ни за что не хотел лезть в аппарат. Пришлось стукнуть его о волно­рез лодки. «Щука» загудела. Там услышали нашу возню и приготови­лись встречать.

Королев ногами вперед влез в трубу, втаскивая за шейные лямки оглушенного гитлеровца, а я подталкивал его сзади. Когда мы забра­лись, я выстукал условный сигнал, и крышка немедленно захлопнулась. Лодка снялась с грунта, чтобы скрыться от возможного преследования. А мы поползли к отсеку.

Зацепившись носками за обтюратор – медный обруч трубы, Коро­лев одной рукой держал загубник у пленного, другой за шкирку подтя­гивал его к себе. Тот выплевывает загубник изо рта, старается захлеб­нуться, лишь бы не сдаваться в плен. Стал биться, как рыба в тесном сачке. Царапает руки Королеву Локтями и ногами молотит. Такая драка завязалась, что даже сигналов не разобрать. У него свинцовые плитки в подошвах. Так стукнул, что чуть голову мне не проломил. Тут уж я ему скрутил ноги прочной путеводной нитью и затянул как следует.

В лодку нас вытащили цепочкой. Первым Королева за ноги, а он вытянул в отсек гитлеровца, и последним я выполз.

Не зря мы старались – подводный «язык» оказался важным офи­цером и дал ценнейшие сведения о численности войск и вооружении противника.

Нашу группу представили к правительственной награде.

А гитлеровец, увидев меня в лодке, толкнул себя в челюсть изма­занной тавотом рукой и спросил, не боксер ли я? Ему ответили утверди­тельно. Когда он узнал, что вес у нас одинаковый, восемьдесят два ки­лограмма, то изъявил желание встретиться когда-нибудь на ринге.

– Меня никто не побеждал! – гордо сказал он.

– Ну, это еще посмотрим, – ответил за меня Королев. – Судить буду я!

И вот нежданно-негаданно мы встретились с этим «языком» на ринге нашего стадиона. После разгрома Германии пленных немцев воз­вратили на родину. И Курт – так звали пленного офицера – тоже уехал к себе домой в Западный Берлин.

Курт действительно оказался сильным боксером. Уже на первой ми­нуте он нанес мне молниеносный удар в голову. Искры брызнули из глаз, и я отлетел на канаты, ограждающие ринг.

– Стоп! – крикнул Королев. И начал считать секунды:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть...

Усилием воли я оторвался от канатов, чтобы продолжать бой. Противник обрушил на меня всю тяжесть своих перчаток.

На втором раунде после моего удара немец поскользнулся в натертых канифолью тапочках и упал на колено. Я отошел в другой конец площадки, пережидая. Через несколько секунд он поднялся и бросился на меня, чтобы ударить в затылок. Это был запрещенный прием. Я же дрался зло, но честно.

На третьем раунде судья Королев под восторженный рев болельщиков поднял мою руку в боксерской перчатке.

«Непобедимый» лежал в нокауте.

Обвал

В одной дальневосточной бухте, на глубине двадцати восьми метров, еще с времен Отечественной войны лежал огромный грузовой транспорт.

Чтобы поднять его, надо было сперва обследовать помещения и разгрузить трюмы. Водолазы нашего отряда спустились на цветущую, как огород, палубу, в заросли актиний и морской капусты, среди которой ползали неуклюжие морские огурцы.

Долговязый Чердаков прошел несколько шагов и рухнул куда-то вниз. Стою я на телефоне, а он как закричит:

– Утопленник держит, не могу выйти!

Не поверил Чердакову. Ну, какой утопленник может его там держать?

Оказалось, что Чердаков упал в каюту и на него кто-то свалился. Водолаз шарахнулся в сторону, выронил фонарик и в темноте схватился за... чьи-то волосы.

К нему на помощь пришел Никитушкин. Осветил каюту и видит, что шланг-сигнал у Чердакова обмотался вокруг пиллерса – железной стойки – и не пускает его. Рядом с ним разбухший матрац, а с густо заросшего иллюминатора свисают длинные зеленые водоросли.

Сколько лет проработали вместе и не подозревали, что он боится утопленников. Вот и узнай человека! Но расспрашивать не стали, а освободили его от работы под водой. Пусть придет в себя. Теперь он стоял на телефоне. А мы начали доставать груз из трюма.

В обширном двухпалубном трюме высились штабеля длинных тя­желых ящиков со снарядами. Ящики обросли водорослями, стали скользкими, приходилось затягивать их потуже тросом. Вода прозрач­ная, штабеля хорошо видно, и мы работали с азартом. Была норма тридцать штук. Но каждый старался поднять больше предыдущего.

– Шестьдесят!

– Восемьдесят!

А Чердаков подбадривал нас музыкой. На боту имелись пластинки военных японских маршей, которые казались однообразными и уже осто­чертели. Других пластинок не было, и Чердаков заводил их каждому победителю в нашем соревновании: «туш» исполнял.

Работа была как игра. Мы увлеклись и брали первые попавшие под руку ящики, все время углубляясь к килю корабля. Выбрали в середине, и получилось подобие пещеры. А со всех сторон штабеля стоят.

Помню, в шесть вечера я спускался последним на дно трюма и ре­шил поднять больше всех. Завел строп под нижний ящик, отошел в сто­рону и говорю по телефону:

– Выбирай!

Отвечают:

– Не идет!

– Поднажми!

Сверху натянули лебедкой трос, и вдруг он вырвался из-под ящи­ков, изогнулся удавом да как бухнет меня по горбу!

Я отлетел. Хотел посмотреть вверх, но тут что-то толкнуло в бок, ударило по шлему и швырнуло вниз. Раздался грохот. Я уже ничего не видел в иллюминатор. Гулко стукаясь друг о друга, падали на меня ящики со снарядами. Догадался, что рухнули штабеля. Попробовал под­няться, но руки и ноги были прикованы к жесткому настилу трюма. Не смог даже пальцем пошевелить, только голова поворачивалась в шлеме. Под водой движение предметов замедлено, ящики наваливались углами, а в костюме был воздух, иначе я был бы раздавлен ими, как прессом.

– Что случилось? Выбирай трос! – раздалось по телефону.

– Попал в обвал, ребята!

– Воздух идет?

– Идет.

– Держись, будем освобождать тебя!

А сколько мне держаться? Этого не знали и сами спасатели.

Обвал продолжался. Падал ящик, и я холодел при мысли, что он придавит шланг. А что может быть страшнее, чем остаться без воздуха? Пока он еще бесперебойно поступал, ударяясь о предохранительный щиток в шлеме, и тонкой струйкой шипел возле моего затылка. Но я не смел даже повернуть головы, боялся, как бы этот живой родничок не прервался. И тогда конец!

Спасатели были где-то очень далеко от меня. Глухо стучали их свинцовые подметки. Ящики перестали падать, но любое неосторожное движение наверху могло вызвать новый обвал. И торопить водолазов – значило погубить себя. Я настороженно прислушивался к каждому толчку, к каждому шороху в трюме. Не знаю, долго ли я смог бы вы­держать такое напряжение? Но что это? Я вдруг услышал с детства зна­комую мне песню:

Степь да степь кругом.
Путь далек лежит

Уж не показалось ли мне? А песня лилась и лилась из чуткой мем­браны телефонного кружка, прикрепленного в стенке шлема. И скоро я забыл о том, где нахожусь. Слушал, как сильный голос выводил:

Ты, товарищ мой, не попомни зла...

Смолкла песня о ямщике. Зазвучал «Варяг»:

Наверх вы, товарищи, все по местам
Последний парад наступает..

Сколько огня, задора и широты в русских народных песнях! Они наполняли мое крошечное жизненное пространство в шлеме, сдавленное со всех сторон плотной толщей воды. И, когда грянула лихая «Камарин­ская», мне, честное слово, уже было наплевать на все обвалы! Недаром говорится: «С песней и умирать не страшно».

Через семь часов водолазы добрались до меня. Слышу, снимают по­следний ящик. Чувствую, наконец, руки и ноги стали шевелиться. Хотел подняться, но тут же повалился. Отвык от вертикального положения, одеревенел, долго пролежав под грузом.

Когда вышел на баркас, стояла глухая ночь. Вся команда тревож­но смотрела на меня. А я улыбался и спрашивал: откуда на водолазном боту русские песни? Оказывается, ребята из-за меня ходили на «Морской охотник» за этими пластинками. Каждый из них знал, что такое быть прикованным под водой, в темноте, где теряется представление о времени и оно кажется бесконечным.

Они осторожно, ящик за ящиком, разбирали надо мной завал. Ра­ботали сверх всяких сил на двадцативосьмиметровой глубине. А вместе с ними трудился и Чердаков. Желание спасти товарища пересилило в нем страх перед утопленниками.

Кто-то из ребят, убирая с палубы патефон, поинтересовался: понра­вились ли пластинки?

Еще бы! Никогда в жизни не слушал я так жадно песни о Родине, о море, о любви и счастье, как в то время, когда лежал неподвижный в глубоком трюме затонувшего океанского корабля.

«Иван Макарыч»

Мы шли по дну океанской бухты в легководолазном снаряжении, вдоль протянутого троса, вслед за нашим старшиной. Крупные камбалы с золотисто-оранжевыми каемками при нашем приближении, как хаме­леоны, меняли окраску. Подводные хризантемы – белые актинии на толстых ножках – мгновенно закрывали свои пышные головки.

Вдруг мы услышали сигнал: «Стоп!» Это старшина ударил ключом по баллону с кислородом у себя на груди. Звук в воде разносится да­леко. Мы остановились.

И тут нас покачнуло так, что еле-еле удержались на грунте. «Что такое? – думаем. – На дне ведь всегда спокойно». Удивленные, посмот­рели вперед сквозь стекла масок. Что-то шло прямо на нас, темное и большое. Оно все время увеличивалось, как в кинофильме, когда на зри­телей с нарастающим гулом летит-бежит паровоз; кажется, вот-вот раздавит! Двигалась не то туча, не то огромная гора, не то днище ста­рого, обросшего зеленью корабля. И эта туча, гора или днище то опу­скалось, то поднималось и кидало нас, так и валило с ног!

Старшина дал новый сигнал по баллону. Мы выпустили из рук трос и повернули к берегу. Вышли на сушу, откинули маски, смотрим, а из бухты выставилась темно-коричневая гора и запускает высокие фонта­ны, похожие на белую кудрявую березку, листья которой под ветром шелестят и рассыпаются. Торопливые струйки, падая, отсвечивают мно­гоцветной радугой на солнце.

Вот эта-то гора и был кит «Иван Макарыч», с которым у нас завя­залась потом самая трогательная дружба.

Мы первый раз в жизни увидели живого кита. Водолаз Никитушкин даже продекламировал стихи:

«Поперек него лежит

Чудо-юдо рыба кит...»

Зато бывший китобоец, механик нашего отряда Иван Макарович Онуфриев, сразу определил породу путешественника:

– Кит-горбач!

И, любуясь громадиной, добавил:

– Великолепный экземпляр!

Кит был метров шестнадцать в длину и почти столько же в попе­речнике. Он тяжело дышал, будто лошадь после бега, забирая в легкие по нескольку тысяч литров воздуха. Его дыхало блестело, как черное кожаное пальто под дождем. И при каждом вздохе слышался мелодич­ный свист разных тембров. Это большая, с тарелку, раковина, прирос­шая под его дыхалом, рассекала воздух.

– Пришел наш поющий кит! – раздавалось на берегу. Все населе­ние рыбачьего поселка, видно, давно знало кита.

Местные рыбаки рассказали нам, что этот кит здесь родился. Бухта просторная, на несколько километров. Китиха кормила его молоком. Летом жарко. Еды целые поля на воде, пасись себе сколько хочешь. Пока не начали строить порт, тихо было. Только волны зашумят да мед­ведь из лесу рявкнет. Когда детеныш нагулял жирок, мать увела его в океан. И в бухту он вернулся уже взрослым. А узнали его по рако­вине. Она еще с детства приросла к дыхалу. Теперь кит приходит с при­ятелем.

Наш вахтенный с «Медузы» первый заметил на горизонте два раз­ной высоты фонтана. Минутами они исчезали в волнах, затем появля­лись вновь. Когда большой фонтан входил в нашу бухту, маленький повернул в соседнюю.

– Аккуратные киты! – сказал пожилой рыбак. – Навещают бухту каждый год в тот же месяц, в тот же день, в тот же час, ту же минуту и ту же секунду. А через две недели ровно день в день, час в час, ми­нута в минуту, секунда в секунду уходят в океан. Будто у них под плав­никами часы имеются.

Великан пробежал вдоль бухты, туда и обратно, как раз над тем местом, где мы только что проходили. Водолазы смеялись:

– Проверяет, правильно ли у нас протянут трос под водой!

Веселый, круглый, как бомба, кит стал играть. Плюхнулся на воду, словно огромный дом рухнул. Сразу волны заходили и брызги полетели к солнцу.

Онуфриев сказал:

– Так вот киты-горбачи нарочно падают, чтобы оглушить косяк селедки себе на обед! Веселый зверь!

Кит опрокинулся вниз головой и помахал хвостом, похожим на крылья невиданных размеров бабочки. Плавник хвоста был надкусан.

– Гляди, как хвост-то отхватили, злодеи! – сказала старуха из толпы. – Ох, и много же у него врагов кровожадных. Всякий норовит обидеть!

Кит проделал новый трюк. Почти весь выпрыгнул из воды. Под­нялся столбиком над бухтой и захлопал нарядными грудными плавниками, будто зааплодировал нам. Брюхо и бока его усеяли причудливые ра­ковины самых разнообразных размеров и расцветок, каких и на океан­ском дне не отыщешь.

– Красотища! – ахнули мальчишки. – Оторвать бы хоть одну!

– Не красота, а мученье, – сказал старый рыбак. – Этого груза на нем килограммов четыреста будет, даже ход тормозит. Сейчас он чесать­ся пойдет!

Кит и в самом деле помчался к недавно построенной деревянной пристани, чтобы ободрать об нее раковины. Часовой берегового склада вскинул винтовку: «Стой!»

Пристань жалобно затрещала. Часовой выстрелил, но пуля для кита – что укус мухи: двухметровый слой жира надежно его за­щищает.

Хрупкая пристань не понравилась великану. Недовольный, он под­плыл к нашей «Медузе». Когда один борт судна уходил от его бока, он нырял под киль и терся о другой. «Медуза» качалась, как в двенадца­тибалльный шторм. По палубе с грохотом, туда и сюда, носилась боль­шая железная бочка с тавотом, угрожая смести все на своем пути. В камбузе полетели тарелки, ложки, зазвенели разбитые стаканы. Кок подхватывал посуду, набивая себе синяки. Чертыхаясь, он вылетел на полубак[24] и стал яростно швырять в кита кастрюли.

– Ты что, с ума сошел? – закричал завхоз с берега. – Посуды тебе не жалко?

– Не жалко! – орал кок. – Суп выплеснулся из котла. Чем кор­мить буду?

– Убы-ы-ыток! – тонким пронзительным голосом вопил завхоз. – Сейчас я его утихомирю! – И побежал к пограничникам.

– Застрелите кита!

– За что? – спросили пограничники.

– Судно утопит!

– Убивать горбачей запрещено законом.

– Ну хоть попугайте его, выгоните из бухты.

Но пограничники наотрез отказались выполнить просьбу завхоза.

А кит уже покинул «Медузу». Очень подвижная щетка! Стал искать что-нибудь покрепче и остановился у цементных массивов, приготовлен­ных для стенок порта. Этот скребок в несколько тонн весом не шелох­нулся. Он с удовольствием чесался о него и ободрал, наконец, налипшие за время долгих путешествий водоросли, ракушки, коронулы, морские желуди и «уточки», напоминающие цветы «львиный зев».

«Чесальщик» успокоился, и водолазы приступили к прерванной ра­боте. Мы приваривали стальные конструкции к причалам бетонного пирса. Но кит оказался очень любознательным. Когда на дне бухты вспыхнули голубые огоньки электросварки, он нырнул посмотреть, что это такое. Мы сразу присели на грунт и выключили горелки – ведь раз­давит нас с размаху такая махина! В воде мгновенно стало темно. Ны­ряльщик остановился на полпути и, перепуганный, выскочил на по­верхность. «Ну, – думаем, – ослеп!» Водолазы во время сварки закрывают иллюминаторы цветным фильтром, а у кита даже простых очков нет. Мало ли что может наделать слепое животное! Кто знает, какое у китов зрение.

– Как он там? – продолжая сварку, спрашиваем по телефону.

– Бегает!

– Ни обо что не ушибся?

– Не волнуйтесь, – успокоил нас Онуфриев, – видит!

Мы облегченно вздохнули.

Народ на берегу не расходился до самого вечера. Уж очень забав­ные акробатические номера показывал гость. Говорили, что в этот при­ход он особенно играет.

А рядом с рыбаками стоял наш механик Иван Макарович Онуфриев и выспрашивал у них все новые и новые подробности о ките. Весь день он внимательно следил за ним и бормотал странную фразу: «Неужели Иван Макарыч?»

– Поющий, говоришь? – произнес он. Еще раз пристально оглядел кита и наконец радостно воскликнул:

– Да, это он! Батюшки! Ну, детина вымахал!

И развел руками.

Мальчишки тесным кольцом окружили Онуфриева и жадно впились в него глазами. А тот никак не мог успокоиться:

– Вот не думал, не гадал, где встретимся!

– Дядя Ваня, а вы этого кита знали?

– Мой тезка!

Бородатый, могучий Иван Макарович Онуфриев прежде плавал на китобойных судах и ушел с промысла потому, что не выносил вида крови убитых гигантов. Его китель, порыжевший от океанской соли и ветров, походил на китовую кожу. Только не росли на нем водоросли и не было раковин. Даже пуговицы на бушлате Онуфриева выточены из китового уса, а из зуба кашалота – рукоятка такелажного ножа. Волнуясь, он поведал нам удивительную историю.

– Наше судно, – сказал он, – возвращалось в порт. Вдруг вахтен­ный увидел на волнах китиху. Тело ее колыхалось с гарпуном в спине. Какой-то браконьер убил. Акулы еще не учуяли запаха крови, но могли вот-вот примчаться. Возле китихи бегал среди пустынного океана оди­нокий детеныш. Он все терся о бока матери, беспомощный, как малень­кий теленок, и жалобно плакал. Хотел молока. Умрет с голоду малыш или станет жертвой хищников.

Я и предложил его взять на судно, чтобы доставить в какую-нибудь бухту. Там безопасней, и «кашка» из планктона[25] будет. Эта мысль понравилась всем, даже суровому капитану. Тут же спустили шлюпки, поймали китенка, застропили под брюшко. Раздалась команда: «вира!» Мощная лебедка подняла его над палубой и бережно опустила в трюм, который заполнили морской водой.

Приемыш сразу забегал в бассейне. Ударялся мордочкой о желез­ные стенки и бил хвостом.

Надо кормить. Но чем? Зубов у него не было. И не потому, что ма­ленький. У всех китов-горбачей вместо зубов роговые усы, которыми ни кусать, ни жевать нельзя. Моряки быстро изобрели способ накормить детеныша. Вскрыли двадцатикилограммовую банку со сгущенным мо­локом, ввинтили туда шланг, другой конец дали в пасть малышу, и на­качивают сгущенку. Малютке она понравилась, он так и замер на месте. Судовой врач говорит: «Достаточно! Вредно сразу много давать после голода». Стали вытаскивать шланг – китенок не отпускает: подавай еще молока.

За три дня весь наш запас молока, двести пятьдесят килограммов, он съел. А до ближайшей бухты еще далеко. Погибнет дитя без еды. По­просили механика увеличить число оборотов машины. «Могу приба­вить, – отвечает он, – не больше, чем на полсуток ходу». Выдержит ли китенок? Обвиняли тех, кто взял его. Спор был ужасный. А сосунок требовал пищи. Моряки не отходили от трюма, утешали его, кто как мог. Бросали конфеты, морковку, булку. Но он ничего этого есть не умел.

Устроили совещание. Половина команды за то, чтобы отпустить в море, другая – оставить на судне. Капитан сказал решающее слово: отпустить! Сжалось у меня сердце. Привязался я к сиротке, следил, что­бы он был сыт, мыл его в трюме, туалет наводил. Китенок послушно подставлял бока, когда скоблил багром ракушки и водоросли. Только на дыхале никак не мог отодрать. Китенок сердился, ему было больно. И осталась с ним эта раковина-паразит – причина его «песен».

По приказу капитана судно остановилось среди безбрежного океа­на. Китенка вынули стрелой из трюма, чтобы спустить за борт. И тут сигнальщик с мостика сообщает: «Вижу белые дымки!» Дальномерщик припал к трубе окуляра: «Киты!» Все обрадовались. Судно приблизи­лось к стаду. Опустили в воду нашего воспитанника и кричим, подска­зываем, куда ему плыть. Он исчез в изумрудной глубине, и вот уже его спинной плавник в пене пузырьков –возле китихи, вокруг которой рез­вились детеныши. Хотел приткнуться к ней, но китята оттолкнули его от матери. Повернул к другой. Смотрим, та стала его кормить. Ну, спа­сен! Молоко китихи на шестьдесят процентов калорийнее коровьего. Недаром синие китеныши-блювалы нагуливают по сто килограммов в день. Съедают они триста литров молока за сутки.

И мы ушли, уже не тревожась за его судьбу. Коль нашел мать, те­перь не пропадет. А за то, что я первый предложил взять его на судно и больше всех возился с ним, моряки назвали малыша в честь меня «Иван Макарыч». Капитан говорил, что неудобно давать млекопитающему имя уважаемого моряка. А мне было приятно.

– Что ж, теперь так и будем его величать, – сказал пожилой рыбак.

А мальчишки сразу закричали киту:

– Иван Макарыч!

Но тот не обратил на их зов никакого внимания. Ребята засыпали Онуфриева вопросами, но было уже поздно, и их разогнали по домам.

К ночи «Иван Макарыч» застыл на поверхности бухты. «Уж не умер ли?» – подумали мы. Подплыли с Никитушкиным на шлюпке и потро­гали его багром. Он даже не пошевелился. Луна серебрила его широкую спину. Из воды торчала только голова. Легкие пузырьки воздуха изред­ка вылетали наверх. Кит крепко спал после долгих походов.

Утром он поднялся раньше всех. Раза два перевернулся, выпустил фонтан – почистил «зубы» – и приступил к завтраку. В бухте плавали зеленые плантации похожих на тину мелких водорослей, в которых ки­шели крошечные рачки-черноглазки. Кит делал сперва большие круги по воде, потом меньше и меньше, фукал, загонял рачков в кучу. Поднырнет под них, откроет пасть и захватывает их вместе с тоннами воды. Затем цедит воду через пластины усов, как сквозь сито, а рачков глотает. Снова забегает, сгоняет рачков в кучу.

– Желудок у него двухметровый, – сказал нам Онуфриев. – Тонны полторы съедает планктона.

– А хватит ли ему еды в бухте? – спросили мы.

Онуфриев пожал плечами.

Весь день мальчишки кувыркались рядом с китом, пытались забрать­ся на него. Очень хотелось им покататься на «Иване Макарыче». Тот будто все понимал, забавлялся с ребятами. Но когда они пришли с мо­лотками и попытались отбить оставшиеся в складках кожи раковины, он, круто выгнув спину горбом, нырнул. Не желал, чтобы производили операцию. Сколько они ни кричали, кит не появлялся. Скрылся от них в бухте. Ребята огорчились.

– Дядя Онуфриев, почему он не откликается на зов? Может, плохо слышит? – спрашивали ребята.

– Отлично слышит. На шесть километров под водой различает са­мый слабый звук. Некоторые из них даже музыкальны. Я сам видел, как клюворыл (есть такая порода китов) не раз догонял наш пароход, что­бы послушать шум винтов и стук машин.

– А можно ли приучить, чтобы кит приплывал, когда мы зовем? – спросил Женька Андрианов, сын бригадира артели рыбаков. Он выде­лялся из ребячьей ватаги двухцветной головой: на затылке темные во­лосы, а спереди белые.

– Не пробовал.

– В Древнем Риме дельфины откликались на зов, – сказал Жень­ка. – И обедать приходили на колокольчик – они ведь маленькие киты.

– Значит, можно, – соглашался Онуфриев. – Только большое тер­пение надо. Трудом все дается.

– Терпения у меня хватит! – заявил Женька. – Я рыб в аквари­уме держу пятый год. Сам лечу их, когда заболеют. По звонку уже обе­дают. Ребята, обучим кита?

– Обучим!

– Ой, – мечтательно сказала Таня, девочка с большим бантом на голове, – попутешествовать бы на нем в дальние страны!

– Неплохо! Ни карт тебе, ни компаса. Хоть в Антарктику плыви – и ни в каком тумане не заблудится.

– И зверей не испугается, – сказал крошечный Димка. – Он самый сильный. Может сто слонов победить.

– Даже дерево большое вырвет, как у нас в бурю сломало.

– Он сильней урагана!

– А сколько сот лошадиных сил в нем? – поинтересовался Федя, которого ребята звали инженером. Он увлекался машинами и радиотех­никой.

Не успел Онуфриев ему ответить, как Женька выпалил:

– Про горбачей не знаю, а у синего кита, который весит семьдесят тонн, ученые проверяли – мускульная энергия точно тысяча семьсот ло­шадиных сил. Вот это двигатель!

– Молодец! – похвалил Онуфриев. – Знаешь!

Женька был самым осведомленным из мальчишек. В школе он, как лучший ученик по естествознанию, заведовал юннатским уголком.

– А ну-ка, отвечай, какие породы китов[26] вам известны? – спраши­вал он свою команду.

И ребята выкрикивали:

– Финвалы! Нарвалы! Гренландские! Зубатые кашалоты!

– Синие! Горбачи!

– И у каждого свой, особый фонтан, – добавил Женька.

Ребята то и дело прибегали к нашему механику с предложениями и проектами.

– Дядя Онуфриев, а нельзя ли его использовать для работы?

– Для какой?

– Вместо катера. Громадная экономия пара и электроэнергии.

– Или вот ваши водолазы ножовкой пилят старые сваи. А что, если бы заставить «Ивана Макарыча»?

И верно, кран стоял на ремонте, а мы срезали сваи рыбачьей при­стани, обросшие мхом. По ним бегали бойкие крабы и разгрызали мор­ские ракушки. На это место ляжет массив для стенок порта.

– Мысль неплохая, – сказал Онуфриев. – Но запрячь-то его хитрое дело.

– А хвост у него сильный?

– Мощный!

– Значит, накинуть на хвост петлю и закрепить под водой за сваи. Он их как рванет, аж песок брызнет!

– Он не кран и не лошадь. А вдруг рассердится и все шлюпки и наше судно вдребезги разнесет?

– Он добрый, – сказала Таня.

– Лишь с хвоста пугливый.

– А если незаметно?

Ребята запомнили этот разговор и попытались осуществить свою затею, когда кит должен был уйти в океан. Но сейчас их уже занимал вопрос: чем кормить «Ивана Макарыча»?

Рачков в бухте не хватало киту. Взрывами мы их распугали. Он стал добывать пищу с грунта. Как утка, там рылся. «Вот бедняга, – вздыхали ребята, – много ли он на дне червяков да улиток накопает? Больше грязи проглотит!» Онуфриев им говорил, что однажды на промысле в желудке убитого горбача нашли около ста килограммов песку и мелких камешков.

Таня принесла для кита репу с огорода, но Онуфриев вернул пода­рок: китовые усы не приспособлены для такого лакомства.

И мы делали попытки кормить «Ивана Макарыча». Невод у нас был свой. Онуфриев предупредил, что у кита горлышко узкое, он глотает рыбки не больше сардины.

Набили мы в мелкую сетку с полпуда рыбешки да еще корабельных сухарей туда добавили и подали «Ивану Макарычу». Кит схватил за­куску в пасть и погрузился в воду.

– Пошел на грунт сухари размачивать! – сказал кок.

А мы свесились с борта и гадаем, как кит наши морские сухари ест, ведь он их за всю свою жизнь ни разу не пробовал. А если не понра­вятся?

Но угощение пришлось «Ивану Макарычу» по вкусу. Он съел его вместе с сеткой. Выплыл и затрубил от удовольствия. Потом мы уж и не рады были. Бегает, как собака, вокруг корабля, пускает самые кра­сивые фонтаны и просит еще сухарей. Завхоз готов был с кулаками броситься на кита.

– Ему годового корабельного запаса не хватит! – кричал он. – Я и эти сухари из вашего пайка вычту!

И повесил еще один замок на кладовую.

Кит покрутился и ушел из бухты.

А вечером прибежали мокрые расстроенные рыбаки с жалобой на «Ивана Макарыча».

– Разбаловали, угощаете сухарями да рыбой! Вот он и нашкодил!

Оказывается, «Иван Макарыч» забрался в рыбацкую сетевую ло­вушку. Увидел там много рыбы, – может быть, подумал, что это для него приготовили, и влез туда. Только хвост надкусанный из воды тор­чит. «Ага, вот кто у нас рыбу таскает!»

Не раз исчезал улов из сети. Возможно, выедали акулы или мурены. Сейчас рыбаки решили, что это проделывал «Иван Макарыч». «Теперь-то ты от нас не уйдешь!» Набросили пеньковую петлю. Стали тянуть. Кит только пошевелился, и рыбаки чуть из баркаса не вылетели. А он про­должает обедать. Накинули стальной трос. «Иван Макарыч» рассердил­ся и, всплыв, так грохнул хвостом, что на все доски разнес баркас, а ры­баки добирались до берега вплавь.

Мы отдали им свою лодку, два мотка пенькового смоленого троса и, чтобы задобрить, даже помогли тянуть сети.

А «Иван Макарыч», как ни в чем не бывало, довольный ходил во­круг «Медузы» и приветствовал нас фонтанами до самой мачты.

Но это происшествие натолкнуло ребят на счастливую мысль по­строить киту столовую. Принесли чертеж Онуфриеву на утверждение.

– Мы продумали все до мелочей, – сказал Женька. – Вот «инже­нер» доложит.

Федя собрал лоб в гармошку и начал излагать проект.

– У берега вбить толстые жерди, – сказал он, – и вокруг них сплести под водой просторную клетушку из гибкого прочного тальника, вроде корзины. Пол у нее будет естественный – дно бухты, а верх выхо­дит над водой. Крыши не требуется. Со стороны бухты в клеть сделать дверь по толщине кита. Как только он приплывет к ней, кто-нибудь дер­гает за веревку с баркаса или с берега и открывает столовую. Пожалуй­ста, обедай, «Иван Макарыч!»

А Женька добавил:

– Рыбы мы наловим на отцовских баркасах. Пойдем?

– Пойдем! – закричали ребята хором.

– Крабов напустим туда и разноцветных ракушек, – предложила Таня.

– А я принесу желтую морскую черепаху, – добавил Димка. – Она крышкой бренчит и танцует, когда я ее щекочу веткой.

– И соседний кит пусть приходит. Прокормим!

Онуфриев похвалил ребят. Кок смеялся:

– Я ему чумичкой уху подносить буду в столовой!

Ребячья затея заинтересовала всех. Но выполнить ее не удалось. Уже кончался срок пребывания «Ивана Макарыча» в нашей бухте. Две недели пролетели незаметно. Завтра, если верить рыбакам, кит вновь отправится в свои дальние странствия.

Ребята решили не отпускать «Ивана Макарыча» и, когда он заснет, привязать к самой толстой березе.

Возле склада лежал стальной трос, приготовленный нами для ра­боты. Конец этого троса ребята подтащили к дереву заранее. В сговоре принимала участие и Таня. Она боялась за судьбу «Ивана Макарыча», которого могут убить в море китобои. Только просила мальчиков не за­тягивать сильно петлю, не причинять боли киту.

– Ты еще свой бантик на хвост ему навяжи, – насмешливо говори­ли мальчишки.

Сторож испортил ребятам все дело. Отобрал трос и вызвал Онуфриева.

– Покоя от них нет! – кипятился сторож.

– Ничего, я поговорю с ними, – сказал Онуфриев и увел ребят на «Медузу».

– Нехорошо! Привязать «Ивана Макарыча», как дворнягу! Ох, как бы вы его огорчили! Разве взрослого кита удержишь на месте?

– Мы бы его приручили, – сказала Таня.

Онуфриев усмехнулся и стал рассказывать ребятам о морских ги­гантах. Много узнали и мы, водолазы, от старого китобоя. В этот вечер Онуфриев раскрыл перед нами свою заветную мечту.

– Есть у нас в стране заповедники разных ценных зверей, – гово­рил он. – Вот котиков, например, разводим на Командорских островах. Единственное место в мире. Золото найдешь, а этих ценных зверей не так-то просто вывести.

Только не созданы заповедники для китов. А в океанах им грозит истребление. Китов преследуют вот уже тысячу лет.

Вследствие хищнического промысла теперь исчезли гренландский и серый кит. Они удобны для охоты, остаются на плаву после убоя.

По той же причине немного уже и горбачей. Да и те измельчали. Им не дают вырасти. Наш «Иван Макарыч» среди них настоящий ко­лосс!

Такая же история и с морскими титанами, синими китами – блювалами. Еще в 1910 году был убит блювал длиной пятьдесят метров. А с 1953 года уже больше двадцати восьми не встречались.

Для китов хороши как раз наши внутренние моря: Каспийское, Аральское, озеро Байкал и даже некоторые искусственные. На Кас­пии, к примеру, масса «живой кашки», единственной любимой пи­щи беззубых китов. Ее можно выращивать сколько угодно. Тогда они рыбу не тронут. Если выкормить синего кита до тридцати трех метров, то он будет весить столько, примерно, сколько потянут сто двадцать быков. Жира от него получится, как от двух тысяч свиней. Только один его язык две тонны, а сердце равно весу крупной лошади – семистам килограммам.

– А как доставлять к нам китов?

– Перевозить синего сосунка с экватора на Каспий придется не в трюме, а в клетке на плавучих резиновых понтонах, чтобы китиха ви­дела младенца. Тогда она за ним пойдет жить куда угодно. Китихи-кашалотихи и горбачихи скорей сами погибнут, чем оставят своего детеныша.

Когда китам станет тесно на Каспии, то часть их можно продвинуть дальше, по Туркменскому каналу, на Аральское море, а может быть, и в Байкал. И пусть там колхозники займутся китоводством.

Кстати, на прозрачном Байкале легче, чем где-либо, окончательно разгадать тайну самого глубоководного в мире водолаза – «парфюмер­ного» кита – кашалота. Он ныряет на глубину тысяча метров, целый час находится там, когда дерется с уродливым спрутом-кальмаром, пока не одолеет его. Быстро выходит оттуда, и никакая кессонка не разби­вает его после этой страшной для водолаза глубины. А наши водо­лазы уже со ста метров поднимаются с выдержками-остановками, по специальной таблице, в течение пяти часов. А с двухсот метров вдвое дольше. На большие глубины опускаются только батисфера и батискаф.

Драгоценная амбра «парфюмерного» кита называется «плавающим золотом». Ее употребляют при выработке духов с очень устойчивым ароматом. Если китобойцы находят на воде похожий на воск кусок чер­ной или темно-серой, землистого запаха, амбры, они считают свою экспе­дицию полностью оправданной и могут возвращаться даже без китов. А сколько бы можно было получить в китовом заповеднике чудесной амбры кашалота, которая зачастую теряется бесследно в пучинах бес­крайних морей и океанов. Богатство у тебя дома, только знай подбирай его руками!

Долго еще в тот памятный вечер говорил с нами Онуфриев, страст­ный китолюб.

Ребятишки не могли заснуть и всю ночь бредили китовыми заповед­никами.

На следующее утро, когда кит еще только просыпался, они были уже на берегу. К восьми часам высыпало поголовно все население поселка. Рыбаки, их жены в наспех повязанных косынках, со следами теста на ру­ках; две дряхлые бабки в темных длинных платьях, спокойные младенцы на руках беспокойных братьев и сестер, у которых все мысли сейчас были заняты «Иваном Макарычем». По берегу передвигались ползунки с замусоленными погремушками и ватными зайцами. Тут же сновали все кошки поселка, собаки и пятнистая молодая коза бодала то ребят, то опрокинутую самодельную деревянную лошадь без головы.

Наш завхоз ходил именинником: наконец-то убирается восвояси этот «дармоед».

На проводы кита пришли и пограничники, подтянутые, в начищен­ных до блеска сапогах.

«Иван Макарыч» весело кувыркался, проделывая на прощанье свои «изящные» трюки. Из соседней бухты шел его спутник, с которым они вместе отправятся в дальний путь. И вдруг послышался стонущий крик, похожий на свисток узкоколейного паровоза «кукушка». Мы схватили бинокли. Вокруг кита то в одном, то в другом месте показывались из воды черные плавники и белые зазубренные палки с острыми кон­цами.

– Рыбы-пилы! – тревожно сказал Онуфриев.

Они часто собирались у нашего побережья, но никогда их не было здесь так много, как в этот день. Прямо пропасть! Будто нарочно со всех морей сбежались. Надо сказать, что по отдельности эти рыбы трус­ливы, но если собираются в стаи, не боятся нападать даже на таких силачей, как киты.

Однажды они набросились на рыбачьи баркасы, приняв деревянные днища за брюхо китов. Как ударят пилой, так в баркасе пробоина, вода хлынет. Рыбаки решили, что наткнулись на каменную банку, стали изме­рять глубину. Оказалось сорок метров до дна. Что за диво? Одна из хищниц вонзилась в толстое двухдюймовое днище, а вытащить свой нос не может, и застряла. Чуть не пробила заодно и ногу рыбака, да он во­время отскочил. Так в баркасе я доставили ее на берег.

Стая таких вот разбойников и налетела на Маленького Кита. Услы­шав его тревожный зов, «Иван Макарыч» кинулся на помощь. Рыбы-пилы уже прижали к берегу свою жертву: ни назад в море, ни вправо, ни влево. Кругом враги! А впереди берег, на который он, конечно, не мог выйти.

Задыхаясь от слез, Таня умоляла Никитушкина надеть водолазный костюм и помочь попавшему в беду. Но, увы, рыбы-пилы проткнули бы насквозь и водолаза. А стрелять из пушки по ним нельзя: в сутолоке убьешь самого кита.

Обессиленный и обезумевший от боли, Маленький Кит выбросился на отмель. Как раз начался отлив.

В этих местах приливы и отливы на сотню метров случаются. Океан отступил, и на берегу остались раковины, пятилучевые, семи- и десятилучевые звезды; всех размеров крабы и много других мелких жи­вотных копошились на мокром песке.

Спешившего на выручку «Ивана Макарыча» оттянуло обратно в море. Маленький Кит осел на отмели и собственной тяжестью раздавил свое сердце и легкие.

Кровожадные пилы вмиг окружили «Ивана Макарыча». Что твори­лось с ним после этого, не поддается описанию! Он вращался в воде, под­нимая упругие волны. Бурно погружался, вставал над океаном, словно гранитная колонна, и всей тяжестью обрушивался вниз, сокрушая оша­левших от гула хищников. Ревел и бил могучим хвостом, будто тяжелый крейсер из всех своих бортовых, носовых и кормовых орудий. Океан ки­пел, подобно вулкану, завинчиваясь водоворотами вокруг кита. Буря поднялась от быстрых движений его многотонного тела. Он бился, как сказочный русский богатырь с несметными полчищами злобных врагов, и казался воплощением разъяренной морской стихии.

Потрясенные невиданным поединком, мы, не отрываясь, зорко сле­дили за каждым движением кита. Онуфриев среди нас высился камен­ным изваянием. Тускло поблескивал козырек его бессменной фуражки в паутине бесчисленных трещин. В кулаке он крепко сжимал давно по­тухшую трубку.

Наш завхоз, охваченный азартом сражения, бегал вдоль берега и кричал киту:

– Бей их, гадов! Бей!

Переводил дыхание и снова кричал:

– Лупи, голубчик! Крой! Ничего для тебя не пожалею, склад це­ликом отдам, только не сдавайся!

От ударов хвоста «Ивана Макарыча» рыбы-пилы вылетали на сушу. Одна из них расплющилась о дерево. Другая зарылась с размаху в песок и осталась торчать, как стрела. Третья, перелетев через палубу «Меду­зы», шлепнулась недалеко от берега. Оглушенная падением, она пыта­лась скрыться под воду, но мальчики, горя желанием хоть как-то помочь «Ивану Макарычу», пристукнули ее камнем и выволокли на берег. У пи­ратки был низкий беззубый рот и огромный, метра в полтора, нос с два­дцатью шестью острыми плоскими зубцами, по тринадцати с каждой стороны. Все бросились ее посмотреть. Пятнистая коза разбежалась, чтобы боднуть незнакомку, да промахнулась и угодила в воду. Пришлось Женьке поймать ее за рога и вытянуть на сушу.

«Иван Макарыч» мстил за погибшего. Когда потом водолазы пошли на дно бухты, то увидели много искалеченных рыб-пил. Кроме них, на грунте лежала убитая длинная угреобразная мурена с ядовитыми зубами и бледный осьминог с отбитым клювом. Это была работа нашего «добро­душного» кита, который зря и мухи не обидит. Да попадись ему хоть са­мый страшный враг китов – зубатый волк морей – касатка со злоб­ными темно-фиолетовыми глазами, и той бы несдобровать. Так был грозен в своем справедливом гневе наш кроткий «Иван Макарыч».

Весь день он даже не подумал о еде. Снова и снова подплывал к отмели, на которой лежал его сородич. Над мертвым телом с криком вилась густая туча прожорливых чаек.

До сих пор хранят ребята пластинки усов Маленького Кита в школьном музее.

Ни одна хозяйка в этот день не успела приготовить обед. Забыв обо всем, женщины поселка смотрели на жестокий морской бой. А в опустевших домах гоготали гуси и распевали петухи.

К вечеру, когда закат окрасил океан в пурпурно-сиреневый цвет, «Иван Макарыч» покинул родную бухту, чтобы никогда больше не возвратиться. Долго был слышен его трубный рев. Может быть, он плакал по своему товарищу, мы ведь не знаем, как киты плачут.

Случай на шлюзе

На одном из шлюзов старой Мариинской системы (теперь здесь новые шлюзы Волго-Балта) делали перемычку, чтобы выкачать из плотин воду, забивали в два ряда шпунтовые сваи, спускали рамы. Дело было зимой. Шпунт забивали прямо со льда. Сперва все шло хорошо, но вдруг сваи не пошли в грунт. Нас, водолазов, вызвали, чтобы спуститься под лед и убрать препятствие.

На стройке одна работа связана с другой, задержка вызывает простой всего строительного участка. Рабочие из-за вынужденной остановки сидели в поставленной недалеко от проруби избушке, грелись у печки, курили. В этой избушке хранилось наше водолазное имущество. Стоял двадцатипятиградусный мороз.

Я приехал на шлюз с мотористом Васей Дьячковым, а водолазы должны были прилететь на самолете, но из-за нелетной погоды задер­живались.

Начальник строительства спросил, не смогу ли я сейчас сходить под лед до прибытия остальных водолазов.

– А кто меня спустит? Моторист?

Это было бы грубым нарушением водолазных правил, в которых сказано, что спускать под воду водолаза может только специалист, имеющий на то свидетельство. Моторист этих прав не имел.

Правда, Вася Дьячков уже лет шесть работал в подводно-техническом отряде, умел снарядить водолаза, знал таблицу переговорных сигналов и дважды сам спускался под воду.

Но мог ли я доверить ему свою жизнь? Ведь идти надо было подо льдом по грунту до места происшествия метров двадцать, начиная от полыньи. К тому же водолазный телефон еще не прибыл, и единствен­ной связью оставался пеньковый сигнальный конец.

Нет, надо ждать самолета!

Начальник строительства без конца повторял, что промедление с осмотром шпунта сорвет план работы и причинит очень большие убыт­ки. А что, если еще двое суток простоит нелетная погода?

Я молча страдал от сознания своего бессилия. Меня ожидали сотни рабочих, от меня сейчас зависело все на стройке. А метеосводка сообщи­ла, что погода не улучшается, и неизвестно, когда прилетят товарищи по работе. С каким же чувством я, фронтовик и бывалый водолаз, буду смо­треть на людей?

Сидеть в избушке мне стало невмочь. Я поднялся и скомандовал Дьячкову:

– Снаряжай в воду!

– Есть! – обрадовался Вася. – Порядочек!

Водолазную рубаху я надел сам, а Вася присоединил к фланцу ру­бахи медную манишку с болтами, обложил ее вокруг планками и за­крепил двенадцатью бронзовыми барашками. На каждом барашке два крылышка. Берет снаряжающий за крылышки и завинчивает барашек. Я внимательно следил за тем, как Вася торцовым ключом ровно и до отказа зажимал их на планках, чтобы в рубаху не проникла вода. А ко­гда затянул плетенками водолазные галоши, я, тяжело ступая, вышел из избушки на синеватый лед.

У проруби Дьячков опоясал меня петлей сигнального пенькового конца и навесил грузы. Я встал на ступеньки трапа, спущенного в воду с толстой кромки льда, а Вася, держа сигнальный конец, в сбитой набе­крень шапке лихо повернулся и скомандовал двум добровольцам, кото­рые стояли наготове у ручек водолазной помпы:

– Воздух!

Рабочие принялись вращать чугунные маховики, а Вася сбегал в избушку, вынес оттуда водолазный шлем со шлангом и приставил к нему ухо, чтобы послушать, поступает ли воздух. Воздух шипел, и он весело крикнул мне:

– Порядочек!

Мои уши под феской уже прихватил мороз. Но вот Вася надел шлем. Подражая заправским водолазам, он с нарочитым спокойствием повернул его на резьбе и закрепил на затылке стопорным винтом. На­конец я услышал сверху шлепок по макушке шлема, каким обычно про­вожают водолаза в воду.

Я погрузился, но сразу же проверил, правильно ли надето снаряже­ние, не проходит ли где вода. Это можно было узнать по пузырькам воз­духа. Их не было, значит, я был снаряжен хорошо. Спокойно спустился на грунт и пошел вдоль шпунтового ряда, опоясанного направляющими рамами, к месту происшествия. Видел только на расстоянии ладони жел­товатую воду перед иллюминатором. Но глаза вскоре привыкли к полу­тьме.

В грунте под шпунтом я увидел огромный ноздреватый камень – валун. Осмотрев его со всех сторон, понял, что применять здесь заряд нельзя – повредится шпунт. Нужно окопать камень вокруг и оттянуть его стальным стропом в сторону. Стал работать скобой. Затем по сиг­нальному концу потребовал прислать стальной строп: один раз дернул и потянул. Но Дьячков, видимо, забыл этот сигнал, и мне пришлось вер­нуться обратно.

Снова поднялся на лед и, не снимая водолазной рубахи, вошел в на­топленную избушку. Напомнил Дьячкову переговорную таблицу.

Вася быстро повторил забытые сигналы.

После короткого отдыха я направился к проруби. Принесли сталь­ной строп. Опять качальщики встали у помпы. Вася хотел надевать на меня шлем.

– Шлем согрет? Не обмерз?

– Порядочек!

Я не заметил, вытащил ли Дьячков его из избушки или шлем так и оставался на льду.

Огромный ноздреватый валун под шпунтом со всех сторон затянуло илом. Я наклонился к нему и вдруг услышал странный звук: у-рр-р! Не­ужели это бурлит грунт? Хотел было наклониться снова, но услышал тот же звук: у-рр-р!

И тут меня, будто плеткой, хлестнуло ледяной водой по горлу. Я замер на месте. Вода быстро помчалась за манишку, в рубашку, про­никла до самых пяток и поднялась к подбородку. Воздух поступает сверху и шипит: ши-ши-ши! А из-под шлема гремит: у-рр-р!

Это отскочил от манишки шлем!

Я схватился за пеньковый сигнальный конец, чтобы дать сигнал тревоги. Но я не дал сигнала – достаточно одного резкого движения, как шлем упадет с головы.

Чтобы меня не вытянули мертвого, надо сперва прижать шлем к манишке и завернуть на резьбу. Но самому нахлобучить его невозмож­но, потому что широкая манишка не позволяет поднять руки. Как же мне его надеть? Сейчас главное: не растеряться, подумать.

И тут я вспомнил о направляющих рамах шпунта. Шагнул и осто­рожно, чтобы не уронить шлем, встал на нижнюю раму водолазной га­лошей. Поднялся под вторую раму, уперся в нее макушкой шлема. Толк­нул его кверху, слышу: хлоп! Закрылся! Я затаил дыхание. Воды в костюме полно, а руки – как тяжелые бревна, ими не то что к шлему дотянуться и проверить, сел ли он на свое место, – впору только сиг­нальную веревку взять.

Стал поворачиваться, чтобы надеть шлем на резьбу. Вспоминаю, в какую сторону он надевается. Упираюсь им в направляющую раму, го­лову держу неподвижно и повертываюсь всем корпусом. Слышу – воздух стал расширяться, урчание прекратилось: значит, попал в резьбу. А на всю или нет – не знаю. Дай-ка проверю! Тихонько, одной ногой, спу­стился с направляющей рамы. Подождал – шлем не соскакивает. Встал обеими ногами на грунт: держит резьба! Вот теперь можно сообщить и наверх. Дернул один раз за сигнальный конец: «Выбирай!»

Не отвечает Дьячков. Слишком много конца мне потравил. Держусь рукой за шпунт, другой слабину выбираю. Выбрал сигнал втугую и сно­ва дернул один раз. Понял Дьячков, потянул за сигнал. Но от шпунта не отхожу, руками за него хватаюсь и двигаюсь понемножку вперед. Всплыть некуда: надо мной ледяной потолок. Так и прошел все два­дцать метров по грунту, в костюме, наполненном водой, с не завернутым на стопор шлемом.

Гляжу, шпунт кончается. Прошел еще немножко, встал, как у нас говорят, на панер, то есть там, где трап прямо над головой, и дал сиг­нал: «Выхожу!»

Вода в костюме плещется вокруг горла, и, чтобы не захлебнуться, поднимаю голову.

Вытащили на трап. Не помню уже, как встал на первую ступеньку. Водолаз в снаряжении наверху всегда тяжелее, чем под водой, а тут я вышел грузнее чугунной статуи. Гнутся ступеньки, будто у меня на каж­дом плече по два человека сидит. Привалился я грудью к ледяной кром­ке проруби, и шлем, как отсеченная голова, сразу упал на лед, прямо под ноги Васе Дьячкову. А из костюма вода хлынула и помчалась к по­рогу избушки.

Вася Дьячков торопливо развязывает подхвостник, чтобы снять с меня грузы, и в глаза не смотрит. Он уже понял, что надел замерзший шлем на меня. А стопор из-за обледеневшей резьбы не попал в отверстие на затылке. Вот почему я чуть было не погиб.

В избушке с меня сняли водолазную рубаху, я переоделся в сухое белье. И в третий раз пошел в воду. Надо было закончить работу.

Теперь шлем лежал возле самой печки и, вынесенный на лед, оставался еще тепленький. Медленно, очень внимательно снаряжал меня Дьячков. И молчал. А я подумал: «Ну что с него возьмешь?»

Через сутки, когда камень был уже убран и строительство шло полным ходом, прилетели к нам остальные водолазы.

– Порядочек! – крикнул им Дьячков. – Опоздали!

Водолазы узнали о происшествии, и между ними возник спор. Молодой говорил, что я проявил похвальную находчивость. А тот, что по­старше, ругал за грубое нарушение правил водолазной службы.

Каждый из них был по-своему прав. Но я-то знал, что поступил так, как подсказывала мне совесть.

Чёрная бутылка

Помню все отчетливо, ярко до сих пор, будто это случилось только вчера... Освещенная багряно-малиновым заревом больших дуговых ламп, рука водолаза держит в воде черную бутылку с капсюлем грему­чей ртути. В стороне змеится тонкий электрический шнур. Пузыри воз­духа гулко летят из пустотелого шлема, через мелкие дырочки головного золотника. Округляясь, вспучиваются, покрываются радужной пленкой, вырастают в хрупкие сверкающие шары, ударяются о подводные све­тильники, гремят, подпрыгивают и звонко лопаются на потревоженной поверхности реки...

На палубе две фигуры, охваченные страхом: средних лет матрос и Миша Царев. Уже дважды кричу я матросу:

– Запускай мотор!

Но он втянул голову в плечи и, не отрываясь, смотрит на Царева, который пытается зачистить ножом блестящие, будто разрубленные ост­рым топором, концы оборванного электропровода. Руки Царева дрожат, и крупные капли пота, как морские брызги на иллюминаторе, скатываются с бледного лица...

В тот памятный день наш водолазный бот находился у перемычки котлована гидроэлектростанции. Работы было много. Но с самого утра меня огорчало легкомысленное отношение к делу двух молодых практи­кантов – Миши Царева и Феди Косичкина.

Первым в воду пошел Миша Царев. Он называл себя Мишель и носил модные усики – «плюгавочка». Ловкий, сообразительный, он быстро застропил на грунте упавшую железобетонную арматуру и сообщил мне об этом по телефону.

Плавучий кран ждал, когда водолаз выйдет на бот. Но Царев не по­казывался.

– Почему не выходишь? – уже дважды спросил я.

Ответа не последовало. С водолазом что-то случилось. Надо его срочно поднимать. Мы с Косичкиным потянули шланг и сигнал, но они где-то застряли. Сигнал кое-как распутали, видим – подается, а шланг не идет. Что делать? На помощь подбежали матросы с плавучего крана, как хватили разом, так и перервали телефонный кабель, привязан­ный к шлангу. Вытянули Царева на трап. А он жив-здоров. Оказы­вается, не выспался, поздно пришел с танцев и решил отдохнуть на грунте. А чтобы его не беспокоили, специально запутал шланг и сигнал за концы трапа. Он любил во время работы выкинуть какой-нибудь фокус.

Кран поднял арматуру. Теперь надо было освободить шпунтовую сваю, которая почему-то не шла в грунт. Я послал Федю Косичкина. Сильный, но неповоротливый, за что приятель прозвал его «сундуком», он тоже старался быть франтом. Его круглое лицо обрамлял тонкий шнурочек бородки.

Молодой водолаз доложил, что свая уперлась в подводное бревно, но не смог его убрать. Долго возился там, выбился из сил. А на участке простой. Пришлось поднять Косичкина наверх и пойти самому.

Легкий, как дым, серый ил, потревоженный свинцовыми подметками, поднялся с грунта и осел мне на водолазные галоши. Ни одна рыбка не проплыла мимо, мы давно их тут распугали. Из-под сваи, как спина ста­рого сома, чуть виднелось толстое темное бревно. Посмотрел я. Ну до чего же недогадливый Косичкин! Резал, потел. А что толку пилить брев­но в грунте, у самой сваи, когда единственно верный способ – применить взрывчатку! Я встал на колени и начал копать ямку для заряда. Спрес­сованный с галькой песок сразу заскрежетал под острым железным жа­лом скобы.

«Когда же мои ученики станут настоящими водолазами?» – с огор­чением думал я. Вот уже полгода, как их прислали из водолазной шко­лы, а проку никакого. Оба делали работу «от» и «до», только в порядке приказа. Скажешь им: сделайте то-то – выполнят, не скажешь – паль­цем не шевельнут. Чтобы предложить что-то свое, внести новое, – никто из них не стремился к этому. Парни не находили романтики в повседнев­ной подводной работе. А ведь только большая любовь к водолазному труду делает его романтичным!

Они с интересом слушали рассказы о старых мастерах, но опыта их не перенимали. Я ставил в пример им других молодых водолазов, ко­торые за хорошую работу получали премии. Но и награды не прельща­ли ребят.

Они пришли ко мне с ложным представлением о нашем деле как о подводном спорте. Думали, что будут порхать под водой, быстро нахо­дить там затонувшие корабли, разные древние города, а газеты опишут их подвиги и напечатают портреты.

Но они совсем не задумывались над тем, что водолазная специаль­ность – одна из самых тяжелых мужских профессий, причем часто даже незаметная.

Невидимый для всех, в соленом поту, копаешься, как слепой крот среди ила, где бессилен любой фонарь, на ощупь заводишь стальной строп, пилишь незримой ножовкой и бьешь, кувалдой, стараясь по звуку попасть в нужное место.

Или же работаешь на бешеном течении, весь обжатый подводным ураганом, который рвет, полощет тебя, если ты держишься за грунт, но только выпустил из рук ходовой конец с тяжелым балластом – тебя вы­кинет как пробку или расшибет о донный валун.

Или идешь в заводской колодец, узкий, темный, весь утыканный длинными гвоздями, чтобы освободить дно от двухметрового слоя грун­та, да при этом открыть и закрыть чугунные клинкеты колодцевых за­глушек.

Глубоко ошибается тот, кто думает, что аквалангист может заменить водолаза. Подводный спорт тоже требует отличной физической подготов­ки и некоторого знания физиологии. Но подводный труд и подводный спорт – вещи совсем разные.

Однажды мы спускались в водолазных рубахах с автоматическими клапанами. Я спросил у ребят: «Все ли проверено?» Они ответили: «Все!» Но достаточно было Мише Цареву погрузиться, как он немедленно дал сигнал тревоги. Подняли его, а в костюме вода. Почему залило? Ребята тщательно осмотрели снаряжение.

– Где же автоматический клапан? Здесь только колпак с дырочками?

А я и подаю его на ладони. Нарочно перед спуском вытащил, знал, что на такую «мелочь» они не обратят внимания. «В нашем деле «мело­чей» не бывает», – повторял я им неоднократно.

Урок пошел на пользу, но к работе ребята относились по-прежнему несерьезно. Какой же к ним еще подход нужен?

Я считался хорошим инструктором. Сколько молодежи ушло от меня мастерами своего дела. А этих не могу приучить даже к порядку на водолазном боте! Вот, например, сейчас. Только я поднялся по ступень­кам трапа и склонился грудью на темный от воды и ветра толстый дубо­вый планшир корабельной кормы, весь иссеченный стальными тросами, будто натруженная рабочая ладонь, как сразу увидел через стекло шле­ма, что на палубе опять кавардак. Сигнальный конец и шланг не скру­чены в кольцо, которое мы называем бухтой, а мокрые раскиданы где попало. Наушники и телефонная трубка, по которой мне только что насвистывал мотив ультрамодной джазовой песенки Миша Царев, теперь валяются у его ног. А на ящике подводного телефона красуются боль­шие, не по размеру, грязные Мишины ботинки. Чтобы не шнуровать, он сразу совал в них ноги и вечно ходил с протертыми носками. Зато на танцы, я видел, Миша всегда спешит щеголеватый, подтянутый. Эх, если бы он был таким же и на работе! Нет, не будет из этого модника водо­лаза!

А нерасторопный Косичкин окончательно взбесил меня на этот раз. Ему надо было отсоединить от манишки шлем, осторожно, двумя рука­ми, поднять его у меня над головой и положить на палубу, как гриб по­среди корзины, в круглую бухту шланга. Казалось бы, чего проще? Но каждый раз он ухитрялся больно, до слез, поддеть меня медным обод­ком за нос, а сейчас ударил по затылку.

«Сегодня же спишу Косичкина с бота!» – со злостью подумал я и, не снимая костюма, стал готовить заряд. В черную бутылку, которая ва­лялась в рубке, засыпал желтый порошок – мелинит – и до середины вставил латунный взрыватель. Решил сам пойти перебить бревно.

Косичкин, не получив от меня очередного разноса, почувствовал что-то неладное и поспешно сказал:

– Разрешите мне спуститься?

Он впервые проявил такую инициативу.

– А справишься?

– Справлюсь!

«В самом деле, – подумал я, – ведь положить заряд в готовую лун­ку – дело нехитрое. Проверю-ка парня последний раз!»

Когда водолаз был готов к спуску, я скомандовал:

– Подобрать провод!

Косичкин надел на руку моток электрошнура, который тянулся по всей палубе, к рубке бота, и принял от меня заряд.

– Будь внимательным! – предупредил я. – Знаешь, какая сила таится в мелините?

– Ого! Да такой бутылочкой наш мотобот вмиг на мелкие щепки может разнести.

– Все ли ясно?

– Абсолютно! – лихо ответил Косичкин, довольный поручением. Вскоре он доложил по телефону, что задание выполнено, и показался из воды.

Рабочие котлована удалились от места взрыва, а наш бот отошел подальше к берегу. Косичкин еще стоял на трапе, а начальник участка уже торопил нас. Миша бросился к взрывательной машине. Ему по-маль­чишески хотелось самому скорее подорвать бревно.

– Включать? – звонко крикнул он.

– Взрывай! – сказал я и взялся за стопорный винт, чтобы снять с Косичкина шлем.

Стопорный винт укреплен на затылке, и мы его развинчиваем при­вычно, не глядя, вытянутой рукой. А на этот раз будто кто подтолкнул меня посмотреть. Я наклонился к стопору, и мороз пробежал по коже...

На спине у Косичкина, сливаясь с цветом темно-зеленого тифтика водолазной рубахи, висела черная бутылка! Парень ухитрился подцепить ее за провод крылышками медных барашков.

– Включаю! – донеслось из рубки.

Точно горячей волной подбросило меня. Молниеносно хватил я зуба­ми электропровод и перекусил его! Откуда только взялась у меня такая чудовищная сила? До сих пор удивляюсь.

– Почему нет взрыва? – орал Миша.

А я стоял возле Косичкина неподвижно, с зажатым обрывком про­вода.

Миша торопливо выскочил, взглянул на меня и тревожно спросил:

– Что-нибудь случилось?

Я молча показал ему на спину Косичкина.

– Черная бутылка! – прошептал Миша и со страхом попятился.

– Сними с водолаза заряд, – приказал я. – И спустись, заложи как следует!

Освобожденный от грузов и шлема Косичкин стоял в водолазной рубахе и обалдело смотрел на нас. Я надел ему на голову телефонные наушники и велел держать связь с Царевым, пока тот находится под водой.

Бревно было перебито. Ребята ушли. А я дотемна сидел на берегу и курил.

Утром раньше всех на бот пришел Царев. Собранный и деловитый, доложил мне о предстоящей работе. Впервые до блеска была надраена палуба. Старый водолазный шлем горел, как золотой. Больших грязных ботинок не было и в помине.

И только к вечеру явился Косичкин.

– Спишете меня? – мрачно спросил он.

Я взглянул на него и подумал:

«Списать-то просто. Но тебя ведь теперь ни на один бот не примут. И пропал!»

– Иди работай!

Парень преобразился, глаза его радостно блеснули.

– Есть! – дрогнувшим голосом произнес он. Потом вздохнул всей грудью и твердо добавил: – Теперь-то уж я никогда, ни за что не зацеплюсь! Вот увидите, буду настоящим водолазом!