/ / Language: Русский / Genre:periodic / Series: Альманах Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век»

Полдень, XXI век (февраль 2012)

КоллективАвторов

В номер включены фантастические произведения: роман «Человек 2: Бог в машине» Олега Мухина (начало), «Дар бога Пана» Елены Щетининой, «Война по ФЭП» Татьяны Ивановой, «Малый бизнес Салли Мэшем» Аси Михеевой, «Не дразните бродячего стоматолога» Александра Голубева, «Такелажники» Александра Подольского, «Провинция Россия» Сергея Гончарова, «Деревянные человечки» Алексея Ерошина, «Послание потомкам» Владимира Молотова.

Литагент «Вокруг Света»30ee525f-7c83-102c-8f2e-edc40df1930e Полдень, XXI век (февраль 2012) ВОКРУГ СВЕТА Москва 2012 978-5-98652-402-3 ©Текст, составление, оригинал-макет – ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА», 2012

Полдень, XXI век (февраль 2012)

Колонка дежурного по номеру

Я уже писал как-то о странном чувстве, возникающем, когда пишешь текст, предназначенный к прочтению через два месяца. Вроде бы он злободневный, но с другой стороны, динамика общественной жизни такова, что предугадать, что будет через два месяца, – невозможно.

Напоминаю, что смотрю я туда из декабря 2011 года, аккурат после знаменитого митинга на Болотной площади. И вижу февраль 2012 года в напряженном ожидании голосования 4 марта. Не сомневаюсь, что собратья по перу каким-то образом уже использовали эту тему для своих утопий и антиутопий и нарисовали нам парочку революций, пяток застоев и столько же кровавых диктатур.

Однако, если вы читаете эти строки, значит, ничего страшного не произошло. Наш журнал выходит, как и все остальные журналы, страна уверенно приближается к очередному избранию своего Президента, и от того – кто им будет – ровным счетом ничего не зависит. Так что выборы ради экономии можно сократить, а Президента переименовать в Императора.

И вы знаете, мне даже нравится чем-то эта картина. Она совершенно не зависит от того – нравится ли конкретному гражданину (точнее, подданному) конкретный Император. «Нравится, не нравится, спи, моя красавица». А сколько нервов можно было бы сберечь! Скольких полицейских сократить, ибо некого будет разгонять на митингах, за отсутствием самих митингов. Какие государственные ритуалы расцвели бы пышным цветом возрожденной монархии. Ей-богу, стоит попробовать.

Но нет, нам нужно менять монарха, хотя в большинстве случаев шило меняется на сами знаете что. Впрочем, если шило находится в известном месте, эта замена благотворна.

Так где же у вас находится шило в феврале 2012 года, дорогие читатели? У нас, перед Новым Годом, оно по-прежнему занимает свое законное место.

Александр Житинский

1

Истории. Образы. Фантазии

Олег Мухин

Человек 2: Бог в машине[1]

От автора. Благодарю Сергея Ретунского за большую информационную помощь и постоянные консультации по различным темам. Выражаю также благодарность Михаилу Пашолоку за моральную и техническую поддержку.

Я – глаз в небе,

смотрящий на тебя.

Я умею читать твои мысли.

Я – создатель правил, имеющий дело

с дураками…

Песня «Глаз в небе» из репертуара группы «The Alan Parsons Project»

Самая ценная вещь на свете – это когда твоей жизнью не управляет никто, кроме тебя.

Роджер Вотерс

Не хватит никакого здоровья, чтобы приспособиться к этому глубоко больному обществу.

Кришнамурти

Бойся своих желаний, потому что они могут исполниться.

Китайская поговорка

Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь.

Екклесиаст

Глава первая

Сопротивление окружающей среды

1

Он с восхищением смотрел на Луну. Луна была огромная, серебристая и светила, как ему казалось, нереальным, неземным, божественным светом. Луна притягивала его взор своим величием, безразличием к людям, своей недосягаемостью, недоступностью. И от ощущения собственной ничтожности перед Луной, от чувства неполноценности, от краха ему вдруг захотелось завыть на Луну. Завыть волком, завыть вервольфом. Желание было до такой степени сильным, что он действительно чуть было не завыл на Луну. Лишь мысль – а если кто-нибудь из приближённых увидит, как он, вождь нации, воет на небесное тело, – удержала его от этого поступка.

«Надо было в сорок третьем снова идти на переговоры с этой мразью, с этим карточным шулером, с этой грузинской сволочью. Надо было заключить перемирие, выиграть время, а потом нанести ему сокрушительный удар нашим оружием возмездия. Надо было… Но так не хотелось гнуть спину перед этой мразью, перед этим карточным шулером, перед этой грузинской сволочью, перед недочеловеками. Низшая раса!.. А теперь всё кончено. Теперь даже фон Браун с его ракетами мне не поможет. Поздно. Партия проиграна. Осталось только застрелиться».

Холодный ночной воздух пробирал до костей. Он поплотнее надвинул фуражку и втянул голову в воротник кителя.

«А ведь немец мог бы первым в мире ступить на месяц!» Богатое воображение живо нарисовало ему кроваво-красную Луну с белым кругом в центре, внутри которого чернела гигантская свастика. «Вот это был бы шедевр, почище всякой там еврейской мазни. Шедевр поистине вселенских масштабов! Шпееру бы понравилось! Эх, повернуть бы время вспять. Всё бы изменил. Генералов бы, предателей, как вшей, передавил. Эх, мне бы машину времени!»

Луна со свастикой исчезла, а вместо неё на него теперь смотрела Луна в виде черепа – круглое лицо с чёрными провалами глаз, носа, рта. И тут он всё-таки не выдержал. Завыл. Как волк, как собака, как человек, раздавленный солдатским сапогом фатального рока.

2

С кровати Артём не встал, а свалился. Навернулся так, что почувствовал резкую боль в левой руке. «Не хватало мне только ко всем моим бедам ещё и перелома», – туманно подумал он. И сразу же вспомнил жуткий сон, который ему давеча довелось видеть. Вспомнил мерзкую рожу чёрта, его наглые, чуть подслеповатые глазки, свиное рыло, смрадную вонь, идущую из усмехающейся пасти, доллароцветную шерсть. «Не зря он мне приснился». Правда, никак не мог воскресить в памяти, что тот ему говорил. «А ведь сказал он что-то напоследок, какую-то гадость. Но вот какую, ни хрена не помню». Артём уже сидел на краю кровати, изучал ушибленный локоть и одновременно осматривал полупустую комнату.

Комната действительно была почти пустая. 9-го числа он отнёс на барахолку последние тома книг из роскошной библиотеки отца. 16-го продал за бесценок соседке из второго подъезда картину Сторма Торгерсона «Человек с лампочками». Не какую-то там копию, а настоящий оригинал, за который по нынешним временам, наверняка, можно было получить не одну тысячу в валюте. А 28-го пришлось расстаться с коллекцией винила. Распродажа хищными щупальцами добралась-таки до святая святых.

«Вроде нормально всё с рукою», – безрадостно констатируя факт, Артём теперь искал глазами её – являющуюся вот уже который месяц источником единственной радости, ежедневным смыслом существования, всегда дружелюбную и желанную бутылочку водочки. На горизонте источник радости почему-то не просматривался. «В холодильнике стоит родимая». И даже сглотнул от того, что представил, как ледяная чудесная жидкость морозит его горящую гортань.

Холодильник, однако, был пуст – хоть шаром покати. Не только никакого намёка на «блондинку», но и на закуску. «Продать его тоже, что ли, к чёртовой матери? Зачем мне холодильник, если в нём, кроме инея, нет ничего?» – подумал Артём, пытаясь сообразить, куда он вчера подевал остатки водки. Информация никак не вспоминалась. Перед глазами стояла лишь классическая этикетка «Столичной», больше ничего из памяти извлечь не удалось. «Видимо, всё-таки до донышка я её выжрал, а бутылку в сортир закинул. Надо там посмотреть».

Туалет, совмещённый с ванной комнатой, у постороннего наблюдателя вызвал бы неприятный осадок. Кафельная плитка местами обвалилась, зеркало с повреждённой амальгамой треснуло, раковина висела на соплях, унитаз отдавал тухлятиной, а давно не используемая по назначению ванная была почти доверху завалена пустой стеклотарой. Владелец данного богатства удовлетворённо хмыкнул и под урчание мочи стал строить планы, как всю эту уйму бутылок превратить в товары, пригодные для хранения в холодильнике.

«Колбасы куплю и сыра. Сыра что-то я давненько не едал. А ещё огурчиков солёненьких. Или квашеной капусточки. Ну и на пару пузырьков должно хватить. Эх, сегодня попирую!.. Как же мне всю эту мутотень в пункт приёма посуды доволочь? Где-то у меня тут мешок полиэтиленовый валялся… Куда я его подевал? Чёрт, никак найти не могу!.. Куда он запропастился? Чёрт! Как же теперь тащить-то бутылки без мешка?! Чёрт, чёрт, чёрт!»

И вдруг он с поразительной ясностью вспомнил, что сказал ему тот самый чёрт из ночного сна. И от этой фразы Артём вспотел даже. А сказал ему нечестивый следующее: «Жить тебе, Тёмка, осталось недолго. По земле ходить скоро забудешь. Дрова горят. Вода закипает. Чугунный котёл ждёт не дождётся. Скоро встретимся у меня, в аду! Скоро увидимся в Машине!»

3

Чарльз, как и вчера, вышел первым. Хоть и были мы с ним в одном звании, но поскольку он являлся всё же командиром корабля и за плечами у него имелся богатый опыт полетов на «Близнецах», то положение, как говорится, обязывало. Субординация, так сказать. К тому же он был на два года старше меня. Я вышел на 10 минут позже. (Вчера – на полчаса позже!)

Как и вчера, мы собирали образцы лунного грунта, для чего исследовали шесть малых кратеров. А затем отправились выполнять основное задание второго дня. На расстоянии примерно ста шестидесяти ярдов от «Интерпида», почти в центре довольно большого цирка, стояла автоматическая межпланетная станция «Сёрвейер 3», находящаяся там с апреля 67-го. Нам нужно было демонтировать некоторые её элементы для изучения в земных лабораториях. Именно поэтому посадочный модуль сел неподалёку от «Сёрвейера».

Автоматическая станция на вид была неказиста. Этакая тренога с мачтой, на конце которой располагались две квадратные солнечные батареи. Но когда мы спустились в кратер и подошли к станции поближе, как я, так и Чарльз (как он мне потом признался), ощутили некое тёплое чувство от этого самого, неказистого на вид треножника, увидав за 240 тысяч миль от матушки-Земли что-то пусть и металлическое, но земное, что-то родное посреди абсолютно чужого, в основном однообразного, пейзажа.

Помимо солнечных батарей, на жёстком каркасе «Сёрвейера» имелась ещё куча всякого оборудования: основной и вспомогательный двигатели, различного рода антенны, контейнеры с электронной начинкой, топливный бак, телевизионная камера и прочая мелочевка.

Пришлось повозиться, пока мы с Чарльзом снимали одну из панелей батарей, контейнер с электроникой и телеглаз. Особенно намучились с антенной посадочного радиолокатора, находящейся рядом с соплами двигателя мягкой посадки, отчего возможно и деформировались болты крепления антенны. Не хотела антенна домой. Тем не менее, с заданием мы справились, а спустя 7 часов стартовали.

И только после стыковки с «Янки Клиппером» и фотографирования Луны с селеноцентрической орбиты – на прощание! – в компании с соскучившимся по нам Ричардом я неожиданно понял, что ведь на «Сёрвейерах» всегда было два контейнера с электронным оборудованием. А вот на «Обозревателе 3» – почему-то один. Но я об этом им не сказал. Ни Ричарду, пилоту основного блока корабля «Аполлон 12», ранее летавшему с Чарльзом на «Близнеце». Ни Чарльзу, нашему командиру, который был и постарше меня, и поопытнее.

4

Внешностью и ростом Толик одновременно был похож на известного рок-певца Ронни Джэймса Дио и на композитора детских песен Шаинского. Но сам Толик больше любил, когда его сравнивали с Дио, поскольку музыка Дио была ему гораздо ближе, чем какие-то там попсовые мелодии для дошколят. Толик Гусев по кличке Рок-н-ролл был меломаном, и не просто меломаном, а аудиофилом. Аппаратура, стоящая у него дома, стоила огромных денег, была, что называется, фирменная и на этой фирменной аппаратуре слушал Толик преимущественно виниловые пластинки. Которые тоже были фирменные и стоили немало.

– Ты зачем, придурок, продал Торгерсона какой-то шлюхе? – возмущался Рок-н-ролл и даже поплёвывал на Артёма брызгами слюны при этом. – Не мог мне его предложить? Я бы тебе хорошую цену дал, а не копейки копеечные. Ушёл за такой мизер! Мозги у тебя вообще есть или пропил все?.. Как она тебя охмурила? Чем взяла? На вид-то – сука из сук! Арт, ну что ты в самом деле! Зла на тебя не хватает… Ну, подумай, на кой ляд ей «Человек с лампочками»? Что она в этом понимает? Наверняка, толконула его уже…

Артём молчал, виновато пожимал плечами и криво улыбался. Объяснять ему ничего не хотелось. Да и трудно было словами объяснить. Соседка из второго подъезда – это просто его женщина, и всё тут. Пусть она страшненькая, пусть далека от совершенства, а он что – Ален Делон? Он же неудачник и алкоголик. С ней ему хорошо бывает. Этого достаточно. И рассказывать Толику подробности, как ему бывает с ней хорошо и от чего – всё равно, что трусы свои обосранные на всеобщее обозрение выставлять. Любовь – дело интимное. Индивидуальное. Даже Толику, близкому другу, о ней говорить не следует.

– Что это там по ящику показывают? – чтобы сменить тему, Артём перевёл стрелки на другие рельсы. Телевизор у Рок-н-ролла показывал что-то странное. Звука, правда, не было.

– Медведев в Кремле Deep Purple принимает. Вчера с телека записал. Как Гавел для «Пинк Флойда», так и Медведь для «тёмно-лиловых» устроил рокерам великосветский приём.

– Шутишь!

– Ты что, разве не знаешь? Ах да, у тебя же «Соника» больше нет… Смотри сам. Дима даже «дип-пёрпловцам» свой старый бобинный магнитофон продемонстрировал, на котором он их музыку раньше крутил. Вот сейчас они закончат икрой водку закусывать, и он им его покажет… Надо только звук врубить…

«Всегда обожал этих мерзавцев, полюбил, начиная с альбома “In Rock”: “Король скорости”, “Дитя во времени”. Почему я, советский мальчик, запал на западную музыку? Потому что у нас никто так играть не умел. Да и сейчас не умеет. В России нет ни одной группы, которая хотя бы отдалённо напоминала Led Zeppelin, Queen, Pink Floyd. А тем более Deep Purple. На их концертах постоянно аншлаги. Вон Иэн Пэйс даже футболку надел с надписью “I love Russia”… Что движет человеком? Желание. Нет желаний, нет человека… Даже представить себе не мог, что вот так, по-семейному, буду с ними за одним столом сидеть. Чаи гонять. Может быть, я и президентом стал ради такой вот возможности… Исполнилось желание юности…» – подумал Дмитрий Медведев и нажал клавишу на магнитофоне.

А Толик в это время нажал кнопку на пульте телевизора, и из «Панасоника» полились заводные хард-роковые рифы.

5

Хрустальная люстра просто убила меня наповал. Практически вся целенькая, ничуть не заросшая водорослями и прочими разными ракушками, висит себя такая и посверкивает отражёнными иглами лучиков. Я даже дышать перестал, когда она из мрака возникла. И речь отнялась. Минуты на две. Не меньше.

Ну и молодец «Джэйк»! Так бы и поцеловал его. Прямо в стеклянный глаз. Пролез туда, куда батискафы русских никогда бы не добрались. Не зря мы его и «Элвуда», дублёра, смастерили. Не зря кучу долларов на них истратили. Отработали ребята затраты. В полной мере. Теперь все эти кадры мы выгодно продадим.

Хорошую прибыль получим. А если ещё удастся кое-что из найденных предметов на борт «Академика» поднять, так вообще миллионерами станем. Это точно.

Билли сидел слева от меня, за соседним монитором, наблюдал за находками нашего робота. Он также, как и я, оторваться не мог от экрана. Я лишь мельком на него взглянул и понял, что мой приятель сейчас смотрит самый интересный фильм в своей жизни. Вся продукция Голливуда сейчас для него превратилась во второразрядную подделку. В мусор, который не имеет никакой ценности. Потому что фальшив, как вставная челюсть. А то, чем в настоящий момент занимался Билли, практически сросшись с «Джэйком» при помощи джойстика, это вот и было настоящее кино.

Русские тоже парни, что надо. Если бы они не нашли корабль, фиг бы я сегодня люстрой любовался. Судно у них хорошее, головы умные, руки золотые. А капитан так вообще умница. Язык знает, в искусстве разбирается и дисциплину железную на «Академике» держит. Я оторвался от экрана, посмотрел на «мастера». Он в это время у цветного эхолота стоял. О чём-то с Мишкой-«чифом» беседовал.

И тут до этого тихо сидящий Билли мне прямо в ухо как заорёт: «Джэйми! Посмотри, что я нашёл! Это же уму непостижимо! Это же чёрт знает что такое!» – и локтем как больно двинет в мой левый бок.

6

День не заладился с самого начала. Может быть, потому, что был понедельник. («Не люблю понедельники», – сказал однажды Боб Гелдоф и именно так назвал свою самую знаменитую песню.) А возможно, из-за того, что наступило тринадцатое число. Как бы там ни было, но в понедельник тринадцатого он ощутил на собственной шкуре очень сильное СОС. Аббревиатура СОС расшифровывалась, как «сопротивление окружающей среды». Так Артём в шутку называл те мелкие и крупные неприятности, которые ежедневно обрушивались на него, как только он просыпался и начинал что-то делать. Бывали дни, когда сопротивление окружающей среды почти не ощущалось. А случалось и по-другому (особенно в последнее время) – СОС, как назойливая муха, весь день преследовало его. Нынче же оно ну просто озверело.

Утром, как только он поднялся с кровати, Артём обнаружил, что куда-то пропали тапочки. Тапочки хоть и были давно некрасивы и, хуже того, в районе больших пальцев протёрты до дыр, однако ходить в них по полу было гораздо теплее. Тапки он отыскал почему-то не под кроватью, не под креслом, а на крючках вешалки, по соседству с джинсовыми штанами и рубашкой.

Потом в кране не оказалось горячей воды. И умываться пришлось холодной, почти ледяной. Он посмотрел на своё отражение в зеркале, спросил: «Почему ты сегодня грустный?» И равнодушно ответил: «Потому что трезвый». Фарфоровая мыльница, выскользнув из рук, разбилась практически вдребезги. Он собрал осколки, зная, что это ещё не конец. Несчастья только начинались.

Электроплитка, представлявшая собой кустарного производства кирпично-жестяное чудище, обмененное у одного барыги на рок-энциклопедию, сразу же вышла из строя, издав характерный хлопок короткого замыкания, лишь только он воткнул вилку в розетку. С заляпанной пятнами от еды плиткой он провозился не менее получаса, пока нашёл и устранил дефект в проводе. Вскипятил чай, позавтракал вчерашними бутербродами.

Теперь ему надо было побриться и устроить себе банный день. Потому что сегодня он собирался пойти к Рок-н-роллу, а Толик очень не любил, когда Артём плохо выглядел, и уж тем более, когда от него дурно пахло. Бритьём и мытьём Артём собирался задобрить Толика, чтобы тот был сегодня лояльно настроен к другу и купил у Артёма компакт-диски. Артём представил недовольно скривившуюся физиономию Рок-н-ролла, когда он выложит перед ним стопку Си-Ди-шек. Рок-н-ролл считал, что качество музыки на компакт-дисках гораздо хуже, чем на виниловых пластинках, поэтому он предпочитал слушать аналоговый звук, а не цифру. Однако винил уже был Рок-н-роллу продан, оставались только компакты. Артём поставил на плитку кастрюлю с водой, с опаской воткнул штепсель и пошёл отбирать диски.

Раньше Артём любил своё имя главным образом потому, что оно содержало в себе слово «арт», которое ему весьма импонировало. Музыка именно в стиле арт-рок больше всего раньше нравилась Артёму. Он вынул из картонной обувной коробки три десятка компашек, разложил их на диване. Здесь были и Манфред Мэнн, и «Супертрэмп», и «Джетро Талл», и «Йес», и «Барклай Джэймс Харвест», и «Кэмел», и… самая-самая группа – «Пинк Флойд». Он подержал в руках «Тёмную сторону Луны», «Завтрак в Америке», «Раджаз». Раньше для него это было настоящим сокровищем. Но не теперь. Он дошёл до той стадии, когда эти альбомы не вызывали в нём больше никакого волнения, никаких светлых чувств. Теперь ему было всё равно, есть у него эти диски или их не будет. И даже на то, сколько за них заплатит Толик, ему по большому счёту было в общем-то тоже наплевать.

Со стороны кухни потянуло какой-то ядовитой гарью. Артём принюхался, подумав: «Парад планет сегодня, что ли?» И в этот момент его буквально оглушила трель дверного звонка. Он даже дёрнулся от неожиданности. Потому что давно забыл, как звучит его дверной звонок. К нему ведь никто не приходил вот уже лет сто. А может, и все двести.

Артём нехотя приблизился к двери, посмотрел в глазок. Ничего не увидел. Видимо, тот, кто стоял с обратной стороны, закрыл глазок ладонью или заклеил жвачкой. Он не ждал ничего хорошего, но всё же тихо спросил: «Кто?» Из-за двери ответили: «Конь в пальто».

7

Миссис Полли Самсунг не спалось. Не потому, что за окном впервые за несколько лет падал снег, который она очень любила. А потому, что спать сегодня было невозможно. Из-за Джилмора. Из-за его ужасного храпа. Её муж сегодня снова перебрал виски и снова выдавал такие рулады, что находиться с ним рядом было для неё просто невыносимо.

Она закрыла на защёлку дверь спальни и прошла в крохотную гостиную. Там, закутавшись в старенький плед, она уселась в своё любимое кресло-качалку, придвинутое почти к самому подоконнику и стала наблюдать, как крупные, похожие на лебяжий пух, хлопья снега, бесшумно опускаются с небес на тихую улочку. Со второго этажа ей хорошо были видны и дорога, и два фонаря, и телефонная будка, покрытые белым нежным одеялом. И она с умилением вспомнила первое в своей жизни Рождество, когда, будучи маленькой девочкой, она вместе с другими детьми водила вокруг ёлки хороводы. Вспомнила, какое это было счастье. Вспомнила конфеты и конфетти. Раньше она всегда радовалась Рождеству и Новому году.

Полли печально подумала о том, как беспощадно время. Как оно бессердечно. Как оно жестоко обошлось с ней. Больше нет той весёлой, жизнерадостной хохотушки в летнем платьице в синий горошек. Нет популярной красавицы журналистки, которую одаривали комплиментами известные писатели. Нет светской дамы, подруги знаменитого богача-гитариста, которой завидовали окружающие.

А есть прокисшая лондонская богадельня. Есть высохшая больная старуха. Есть муж, проигравший в казино и прокутивший в дорогих ресторанах гигантское состояние. Есть дети, которым больше не нужны их родители. И есть единственная радость в жизни – окно, выходящее на Лэндсиар-роуд. И в этом окне сегодня показывают её любимый снег.

Снег падал и падал. И вчера ещё грязная улочка становилась девственно чистой. Полли подумала, что такой день, наверное, хорош для похорон. В такой день, наверное, хорошо лежать в могиле, зная, что снег укроет тебя своим тёплым белоснежным покрывалом. А ещё лучше лежать вместе с Джилмором, потому что с ним не так одиноко. И пусть он лысый и толстый, пусть у него большой живот и слуховой аппарат. Пусть ему уже девяносто один, а ей всего лишь семьдесят четыре. Пусть он слабый человек. Но всё же, несмотря ни на что, она до сих пор испытывает к нему нежные чувства. И ей будет чертовски тоскливо в земле без него.

Ей приснились её и Джилмора похороны. Она была вся в белом. А он, естественно, в чёрном. Их дети и внуки плакали. Оркестр играл музыку мужа. Шёл снег. Торжественная и величественная картина.

А под утро, когда её разбудила сильная боль в коленях, и она, встав с кресла-качалки, собралась принять обезболивающую пилюлю, Полли машинально посмотрела в окно. И чуть было не свалилась в обморок от увиденного. Стоявшая бог знает сколько лет на тихой Лэндсиар-роуд телефонная будка вдруг куда-то за ночь исчезла, а вместо неё остался лишь тёмный след, черный квадрат Малевича посреди белого поля.

8

Сашка Немец, как оказалось, не попал ни в какую тюрьму, а просто довольно длительное время пребывал в «загранкомандировке». Сашка Немец был «чёрным археологом», хотя в трудовой книжке у него было написано «музыкант». Что же касается фамилии, то я не помнил, какая у него была фамилия. Все и всегда звали его Немцем. Потому что любил Сашка немецкую атрибутику времён Второй мировой войны, собирал книги по истории Третьего рейха, коллекционировал фашистские песни и фильмы.

Нет, Сашка Немец не состоял ни в каких скинхедских организациях, в последнее время особо модных в России. Ни в каких группировках не числился. А объяснял своё хобби чистым любопытством и желанием детально изучить прошлое, приводя в качестве примеров или образцов для подражания таких общеизвестных во всём мире личностей, как Дэвид Боуи и Лемми Килмистер. И тот, и другой, по словам Сашки, обладали солидными архивами антикварных вещей, относящихся к Германии периода 1933–1945 годов, и почему-то никто их за это не осуждал, несмотря на то, что их родина воевала с Гитлером.

А ещё Сашка Немец любил юмор. Его «фирменным блюдом» были крылатые выражения и поговорки, переделанные им на шутливым манер. Ну, например, фраза «Голь на выдумки хитра» в Сашкиной интерпретации звучала так: «Голая на выдумки хитра». Он и меня заразил этим своим хохмачеством. Правда, я сумел всего лишь переиначить некоторые названия знаменитых альбомов группы Pink Floyd: «Тёмная сторона жены», «Вам бы здесь поблевать», «Блюдце, полное секреции».

Я был безмерно рад его появлению. К тому же Сашка пришёл не с пустыми руками. Трёхлитровая бутыль свежайшего бочкового пива и увесистый шмат вяленого балыка служили тому доказательством. Мы пили пиво, слушали Classic Rock FM и разговаривали.

Надо сказать, что, войдя в моё опустошённое жилище, Сашка Немец не изрёк ни одного слова удивления, не издал ни единого возгласа разочарования и уж тем более не стал с ходу банально наезжать на меня. И за это я ему был очень благодарен. Сашка вёл себя, как настоящий дипломат, делая вид, что он не видит у меня никаких изменений, и обстановка в моей квартире осталась той же, какой она и была, когда он тут находился в последний раз. Я, разумеется, заметил, что лицо его сделалось чуточку унылым, но Сашка Немец сразу же пустился рассказывать о своих весёлых приключениях, и тень печали быстро слетела с его загорелой физиономии.

В Крыму, под Керчью, они откопали большое количество хорошо сохранившегося оружия как немецкого, так и нашего, плюс нашли семь железных крестов, столько же эсэсовских финок и даже золотой перстень, принадлежавший якобы какому-то фашистскому бонзе. Будучи рок-музыкантами, Сашкина банда с наглым видом расхаживала по городу, спрятав и металлоискатели, и найденное в кофры из-под гитар, пока не реализовала основную часть раритетов одному местному знатоку-перекупщику.

По ходу авантюры подпольным старателям пришлось столкнуться как с нарядами полиции, так и с эфэсбэшниками, но всегда они выходили сухими из воды, поскольку мэр города выдал им бумажку с печатью, удостоверяющую, что они являются главной группой, приглашённой им на День города. Что полностью соответствовало действительности. Потому что Сашкина банда ночью занималась незаконными раскопками, а днём вполне легально исполняла популярную среди молодёжи музыку. Весь прошедший год они подобным образом «гастролировали» по полуострову.

Излагая свою историю, Сашка вставлял в повествование следующие выражения: «Обделались лёгким испугом», «Лучше синица в руках, чем утка под кроватью», «Сколько тебе дать денег, чтобы ты, наконец, сдох?», «Береги челюсть смолоду».

9

На бейджике было написано: «Michael Douglas. Security». Но в действительности охранника звали по-другому. Секьюрити, конечно же, не был в прошлом известным голливудским артистом. А был он мексиканцем и просто сменил свои имя и фамилию, когда получал американское гражданство. Он стал Майклом Дугласом, чтобы, как ему казалось, лучше вписаться в свою новую жизнь, ну а фильмы с участием именно этого актёра были его любимыми фильмами, и поэтому ничего более подходящего ему в голову не пришло.

Хотя новоиспечённый Майкл Дуглас и был мексиканцем, но мексиканцев он не любил. А тем паче индейцев. Он сразу заприметил рослого аборигена США, когда тот появился в выставочном комплексе почти перед самым закрытием. Несмотря на то, что индеец был одет в обычный джинсовый костюм, носил стандартную бейсболку, а за плечами у него болтался традиционный рюкзачок, то есть он практически ничем не отличался от многих других посетителей музея астронавтики, смуглое лицо и две длинные, туго заплетённые косички выдавали в нём потомка персонажей книг Фенимора Купера.

Охраннику индеец сразу не понравился. Своим рюкзачком. «А что если там бомба? – подумал он, не обращая никакого внимания на тот факт, что посетитель успешно преодолел рамку металлодетектора с сенсорами. – Знаю я этих краснокожих проходимцев. Они и через сигнализацию бомбу пронесут. Вся эта инженерия лишь для янки преграда. Надо бы ему в сумку заглянуть».

Индеец не смотрел в сторону Майкла Дугласа. Он с интересом разглядывал экспонаты, читал информацию о них на стендах и вроде как не собирался ничего тут взрывать. Особенно его заинтересовал корабль «Меркурий», на котором Джон Гленн впервые совершил свой суборбитальный полёт. Краснокожий с косичками даже голову засунул внутрь капсулы. Потом он походил вокруг лунной четырёхколёсной тележки и что-то там произнёс на своём индейском языке. Охранник не понял что, но пока терпел. А вот когда он остановился напротив «Аполлона», состыкованного с русским «Союзом», и вроде бы собрался подняться по трапу, ведущему вглубь этих огромных цилиндров и сфер, здесь лже-Дуглас не выдержал.

Немцы и австрийцы уже убрались, на прощание ещё раз прощёлкав артефакты своими фотоаппаратами. Поэтому с индейцем охранник остался один на один. Поправив фуражку и правой рукой на всякий случай ухватившись за рукоятку «кольта», торчащую из поясной кобуры, он приблизился к сыну прерий и, как можно вежливей, произнёс:

– Добрый вечер, мистер. Не могли бы вы показать мне содержимое вашего рюкзака?

Коренной житель Северной Америки вздрогнул от неожиданности, увидав перед собой охранника. Видимо, ранее он принял его за некий космический экспонат. Краснокожий с косичками чуть-чуть подумал и на плохом английском ответил:

– Ругсаг? Ругсаг фустой.

Индеец широко улыбнулся, выставив на обозрение два ряда жёлтых от табака зубов, снял котомку с плеч, расстегнул замки и… совершенно неожиданно вытащил на свет божий какой-то алюминиевый ящик. Дальше всё произошло очень быстро. Держа ящик на ладони, он подсунул его прямо под нос Майклу Дугласу и сказал:

– Пошалуста.

Глаза у секьюрити вылезли из орбит.

– Так это же… – растерялся он, но не договорил. Потому что краем уха услышал плевок, взор его помутился, а сознание резко отключилось. Последнее, что он успел подумать, было: «Fuck!»

– Сердечный приступ, – на абсолютно нормальном английском сказал экскурсант, вытащил из шеи мешком лежащего Майкла Дугласа маленький дротик, затем прошёл в другой конец зала к табличке с надписью «Элементы, снятые с АМС “Сёрвейер 3”», заменил имеющийся контейнер с электронным оборудованием на фальшивый, принесённый им в рюкзачке, и, насвистывая какую-то весёлую песенку, не спеша побрёл к дверному проёму, в котором просматривалась первая ступень гигантской ракеты «Сатурн 5», стоящей снаружи, у входа.

10

– Не болтай ерундой, – сказал Сашка. – Гитлер не был гомосексуалистом. Это ты REN TV насмотрелся, когда у тебя телевизор был. Ты ещё скажи, что он высасывал кровь из младенцев. Чушь полная. Ничего общего с реальностью не имеющая.

А вот тебе, Арт, исторический факт – американский журнал Time в 1938-м назвал Гитлера человеком года. Тебе это известно? Весь мир тогда восхищался им: и США, и Англия, и СССР. Потом возненавидели, когда их любимец повёл себя неадекватно, и то, что они ему пели дифирамбы, об этом все быстренько позабыли.

Сашка был одет в новенькую бундесверовскую форму, привезённую им из своих крымских вояжей. Из-под пятнистой кепки с чёрно-красно-жёлтым флажком торчал его белобрысый чубчик, а на меня смотрели небесно-голубые Сашкины глаза. Ни дать, ни взять – «истинный ариец, характер нордический, стойкий».

– Ты прямо адвокат Гитлера, – сказал я, вытирая рот куском газеты. Балык был до того жирный, что жир стекал на подбородок. – Разве он не считается самым чудовищным злодеем на земле?

– Ямщик, не гони лошадям. Это евреи его так назвали. Если бы Гитлер евреев не тронул, он бы сегодня был окутан такой же славой, что и Наполеон. Евреи просто умеют за себя постоять. В отличие от русских. Сталин русских солдат не жалел, они для него пушечным мясом были. А русские до сих пор Сталина почитают. Он в России национальный герой. И в адвокаты Гитлера меня не записывай. Я вообще терпеть не могу кровавых диктаторов. Но я за объективность и историческую справедливость. Если быть до конца честными, то всем нам давно надо признать, что Великая отечественная война Советским Союзом была фактически проиграна. Так называемая победа в ней была сомнительного свойства, не оправдывающая принесённых ради неё жертв. Это была пиррова победа.

– Вот только как это ветеранам объяснить? – сказал я.

– Тут я с тобой согласен. Они не поймут… Ветераны и все те, кто погиб, сражаясь за родину, – на самом деле истинные герои, достойные всяческого уважения. Никто не собирается преуменьшать их подвиг. А вот советские стратеги во главе со Сталиным – мясники и душегубы, бездари, понапрасну угробившие миллионы солдатских жизней, – сказал Сашка, а, помолчав, добавил: —…или ещё один убойный факт: отгадай, чей автограф в Интернете самый дорогой – пять тысяч долларов стоит?

– Неужто Гитлера?

– Я тоже удивился, когда узнал. Напрашивается вывод. Оказывается, как ты говоришь, самый чудовищный злодей в мире пользуется самой большой популярностью среди пользователей Сети.

– И всё-таки ты – адвокат Гитлера, – я снова атаковал Сашку, хотя пил его пиво.

– При чём здесь… Ладно, давай тогда о тебе поговорим, – Немец, видимо, решил сделать ответный выстрел. – А зомби-то здесь тихие. Да? Ха-ха-ха!… Тёмка, ты не обижайся, пожалуйста, но я совершенно тебя не узнаю. Что с тобой случилось-приключилось? Почему человек, занимавший вполне нормальное положение в обществе, вдруг превратился в аутсайдера? Почему ты не работаешь, Арт? Тебя выгнали?

– Нет. Я сам ушёл. Просто работа, какая бы она ни была, даже любимая, – это рабство. Она для роботов, а я – человек. Однажды утром я проснулся и подумал, а почему, собственно говоря, я должен сегодня идти на работу? Потому что мне нужно зарабатывать деньги, чтобы покупать на них еду, одежду, оплачивать квартиру и прочее? И это всё? Я нахожусь в Машине только ради этого? Трачу свою уникальную жизнь на такую чепуху? Неужели я не могу себе позволить не работать? Хотя бы год? Неужели я не могу сделать себе подарок? Раз в жизни? Пожить так, как мне хочется, а не так, как им надо?

– Ну и проблемку ты себе придумал, – сказал Сашка. – Все же в этой системе, и ни у кого подобных вопросов не возникает… Ах да, ты же не все… И ты ушёл с работы, а потом резко кончились деньги. Правильно?

– Деньги кончились, моё место занял другой, я выпал из обоймы.

Исправно работающий всё это время радиоприёмник вдруг щёлкнул и вырубился, погрузившись в гробовую тишину.

– Целый день сегодня какая-то чертовщина, – прокомментировал я. – Сначала плитка сгорела, теперь вот приёмник отказал.

– А ты ведь был ещё и президентом фэн-клуба Pink Floyd.

– Был, – я вылил остатки пива в свою и Сашкину кружки. – Понимаешь, Pink Floyd – это пустышка. Соска такая детская. Обманка. Думаешь, что напился молока, а во рту только вкус резины.

– Не верю ушам своим. Помнится, раньше ты говорил совершенно обратное. Если я адвокат Гитлера, то ты тогда убийца «Пинк Флойда»… Подожди, но ведь у них же классная музыка, Арт…

Приёмник, щёлкнув, снова ожил и, как это ни странно, проиграл песню группы Pink Floyd под названием Money («Деньги»).

Натюрморт был такой: две пустые кружки, на промасленной газете – обглоданные кости и шкурки от рыбы, а рядом в виде веера – десять банкнот достоинством сто долларов каждая. Натюрморт мне нравился. Из овалов купюр на меня глядели десять близнецов – десять Франклинов, здорово похожих на покойного соседа дядю Колю. Сашка дал мне деньги, чтобы я, как он выразился, «выкупил у этого вампира Рок-н-ролла хоть какие-то свои вещи», а сам, прихватив бутыль, ушёл за пивом. Как я ни пытался в знак благодарности подарить ему компакт-диски, Немец брать их наотрез отказался. Сказал, что я их ещё сам буду слушать. Надо признаться, не ожидал я такого от «адвоката Гитлера». Хоть и тринадцатое число было на календаре и к тому же понедельник, а день явно удавался. Несмотря на то, что утром навалилась всякая всячина.

В дверь позвонили. «Что-то он быстро вернулся», – подумал я, всунул баксы в карман джинсов и с радостью побежал открывать.

На пороге стоял человек в синей униформе с какой-то бумажкой в руке.

– Артём Иванович Комаров? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Лисконоженко восемнадцать, квартира пятьдесят девять?

– Да, – ничего не понимая, подтвердил я.

– Вам посылка, заносите, ребята.

Он посторонился, давая дорогу трём крепкого телосложения парням, одетым точно в такие же, как у него, комбинезоны. Парни подняли огромный ящик, стоящий на лестничной площадке, и стали втаскивать его ко мне в квартиру. Ящик был действительно огромный, он еле прошёл в дверной проём.

– Но я ведь ничего не заказывал, – отчаянно пытаясь сообразить, что бы всё это значило, сказал я. – И ничего платить не буду.

– Всё уже оплачено. Вот здесь распишитесь, пожалуйста.

Парни поставили ящик в прихожей, установив его вертикально. Я расписался на бумажке, спросил:

– Кто отправитель – здесь ничего не указано? И вообще, что вы мне принесли?

– Это сюрприз, есть у нас такая услуга, – сказал главный. – Мы – служба доставки. Нам дали задание доставить, мы доставили. К доставке претензии есть? Нету. Всего хорошего.

Уходя, четверо незнакомцев повернулись ко мне спинами. У каждого между лопаток было написано оранжевыми буквами «DHL».

«Что это может быть? – подумал я, оставшись один, в явном смятении прохаживаясь вокруг ящика. Ящик был из фанеры и не имел ни единой надписи. Только на одной стороне внизу чёрной краской от руки были намалёваны какие-то мелкие циферки. – Может, это холодильник? Может, Толика совесть замучила, и он решил вернуть мне мой рефрижератор? Да нет, мой LG хоть и был большой, но этот просто гигант. Может из-за упаковки? Обалдеть!»

Я направился в гостиную и выглянул в окно. Четверо парней в синих спецовках, вышедших из подъезда, уже садились в автофургон.

Глава вторая

Машина

1

Все ликвидаторы имели личные номера, и только у него, помимо цифрового кода, было ещё и прозвище – Хет-трик. Как-то раз ему удалось за одни сутки ликвидировать три объекта. Он был один такой уникальный в Управлении.

На этот раз задание было пустяковое. Один старый хрыч (из бывших) впал в маразм и стал слишком много болтать. Наболтал известному таблоиду то, чего не должен был, и теперь надо было ему заткнуть рот. Намертво.

Объект был нетрудный. Поэтому Хет-трик не стал лезть на крышу, или на балкон, или подниматься чёрным ходом, а пошёл напрямую, через парадное крыльцо, прихватив с собой лишь пару микрофонов и пистолет-шприц.

Консьержка оказалась первой категории внушаемости. Фактически можно было сделать так, чтобы она сама всю его работу выполнила. Но он не захотел возиться, а только запрограммировал её на неузнавание.

Дверь искомой квартиры была стандартная: два английских замка, обычный глазок. Таких дверей у него были тысячи. Микрофоны вообще не понадобились. И так было ясно – работает телевизор, старый хрыч наверняка сейчас смотрит футбол. Именно в это время должны были играть наши со швейцарцами.

На самом деле ситуация складывалась несколько другая. Источник звука находился на кухне. И оттуда слышался не футбольный матч, а эстрадный концерт. Он тихонечко заглянул в дверной проём. Видимо, это была домработница, о которой говорил Контролёр. Она мыла посуду и что-то мурлыкала себе под нос в такт с транслируемой музыкой. Он видел её со спины. Несмотря на свои 64, энергичная особа, длинные рыжие волосы, большая задница. Он не стал её трогать. Она ему пока не мешала.

Хрыча он нашёл в зале. В зеркале отражалась его сгорбленная фигура, сидящая в кресле. Старик выглядел, как мумия: жёлтая восковая кожа, глаза закрыты – не лицо, а маска. Старик дремал, чуть-чуть посвистывая носом. Хет-трик вытащил пистолет-шприц и… потерял сознание.

2

– Ты видишь то же, что и я? – спросил Немец. – Или мне чудится?

Мы только что разломали упаковку. Вокруг нас валялись фанерные щиты. Гвозди угрожающе торчали, того и гляди – наступишь. Немец бросил на пол молоток и ломик.

– Красивая, зараза. Неужели она прямиком из Англии прибыла?

– А то. Вон у окна фотка висит. Из журнала вырезал. Там Сева Новгородцев рядом с такой же стоит.

Изучив фотографию, Сашка произнёс:

– Точно, как две капли воды. А Сева постарел, сморщился весь, да и седой стал, как лунь. Что это он так вырядился: цилиндр, смокинг?

– Его же Орденом Британской империи наградили. Из рук самой королевы получил.

– Ну да, висит какая-то бляха. Железный крест, правда, покрасивей будет… Погоди-ка, так, может быть, это Сева тебе её подогнал?

Я посмотрел на Сашку, словно на сумасшедшего.

– Ты что! Сева скорее удавится, чем что-то пришлёт. Придумаешь тоже! Я книгу ему свою про Pink Floyd выслал, шесть лет ответ жду.

– «Кирпич к кирпичу»?

– Угу.

– Нуда, это сколько же надо было фунтов потратить, чтобы такой сюрприз тебе организовать? На пересылку несколько тысяч ушло, а уж сколько на сам подарок, я и представить боюсь. Может, у тебя ещё какой знакомый в Лондоне живёт?

– Есть один. Роджером Вотерсом кличут.

Немец расхохотался.

– Чтобы он раскошелился, глубоко сомневаюсь. Флойды, насколько я знаю, до сих пор делят, никак не поделят, кто из них что сочинил.

– Чем богаче человек, тем жаднее.

– Ладно, – сказал Сашка, – сейчас выясним имя твоего почитателя.

Он достал мобильный телефон, начал нажимать на кнопки. Я обратил внимание, что от удивления Сашка прекратил вставлять в свою речь шутки-прибаутки. Да и я тоже был в шоке от происходящего. Голова у меня шла кругом.

– Алло, – сказал Немец. – Справочная? Мне бы номерок местного отделения DHL. Да, DHL. Ага, ага, ещё раз. Ага. Понял. Спасибо, девушка, – он снова набрал комбинацию. – Алло. DHL? Это вам из ФСБ звонят, полковник Михеев. Да. Вопрос национальной безопасности. Час назад вами была доставлена посылка Комарову Артёму Ивановичу, проживающему по адресу: Лисконоженко, 18, квартира 59. В посылке оказалось мощное взрывное устройство, которое мы сейчас обезвреживаем. Да. Нам нужно имя отправителя, его координаты. Да. Комаров Артём Иванович, Лисконоженко, 18, квартира 59. Да, я жду… Да. Как вы говорите? Ещё раз. Понял. Спасибо… Мы тут закончим с разминированием и к вам подъедем. Письменные показания взять.

Я резко повернулся к Сашке, спросил:

– Кто?

На его физиономии читалась полная растерянность. Он смотрел на меня так, словно ему только что сказали, что отправитель он – Сашка Немец (или Александр Михеев, если Михеев его настоящая фамилия).

– Ну, кто? Говори.

Сашка молчал. А потом он перевёл взгляд с меня на что-то, что происходило за моей спиной. Его лицо при этом ещё больше вытянулось, а рот приоткрылся. У меня сердце упало, когда он воскликнул:

– Мать честная! Да что же это в самом-то деле?!

3

Когда Хет-трик пришёл в себя и разлепил веки, то увидел сразу двух Аналитиков. Сначала он подумал, что у него двоится в глазах, но потом обратил внимание, что один Аналитик отличается от другого. Тот, что сидел в левом кресле, спал и похрапывал. А тот, что в правом, просто сидел и смотрел на него, на Хет-трика. На коленях у того, что смотрел, лежали большой рыжий парик и чёрная папка. Лица близнецов тоже несколько отличались. У того, что сидел слева, цвет кожи был, как у покойника.

Не спавший Аналитик заговорил первым. Он сказал, что ждал его, Хет-трика, ещё вчера; что интервью таблоиду он дал специально, чтобы Управление встревожилось и прислало ликвидатора; что всё получилось так, как он, Аналитик, и спланировал; что ликвидатор, то есть Хет-трик, попался на удочку; что хотя ему, Аналитику, и 97 с лишним, но голова у него очень хорошо работает, а будет она работать намного лучше, если он, Хет-трик, выполнит его, Аналитика, задание.

Хет-трик ещё плоховато соображал, но понял, что старик действительно ловко переиграл его, что этот хитрый лис вколол ему медицину, и что, скорее всего, заснял его откровения на цифру, а рассказать ему, Хет-трику, есть о чём, и что, если Контролёр обо всём этом узнает, то ему, Хет-трику, конец.

Словно прочитав его мысли, Аналитик сказал, что положение у него, Хет-трика, на самом деле аховое, но отчаиваться не надо, а надо послушаться его, Аналитика, и сделать так, как он посоветует.

Хет-трик обнаружил также, что сидит он в кресле-каталке и что руки и ноги у него закованы, но не в наручники, а в какие-то чудные, никогда ранее им не виданные мини-кандалы с цифровым замком, от которых вряд ли можно было быстро избавиться. Кроме того, выяснилось, что Аналитик тоже владеет гипнозом и уровень у него очень даже приличный.

Аналитик сказал, что похороны его, Аналитика, состоятся завтра; что вот эта сидящая рядом с ним высокотехнологичная кукла будет лежать в гробу; что она по внешнему виду практически не отличается от оригинала и что всё им уже организовано. Он сказал также, что завтра Хет-трик возьмёт положенный ему после ликвидации отпуск и доставит из-за границы то, что он, Аналитик, ему укажет.

Потом Аналитик вынул из чёрной папки бумаги и кое-какие из них зачитал. Там были копии секретных документов NASA. Там были отчёты о глубоководных экспедициях. Там были также аналитические выкладки самого Аналитика. И по мере того, как Аналитик читал эти выкладки и подробно комментировал их, засевшая в голове у Хет-трика мысль о том, чтобы ухитриться вырваться из оков и всё-таки убить старого хрыча, постепенно улетучилась, а её место заняла другая – а почему бы ему, Хет-трику, и не поучаствовать в этом деле.

Тем более что Хет-трику было хорошо известно, что старый хрыч в своё время разработал прекрасную схему, как выкрасть у американцев технологию изготовления атомной бомбы, и Лаврентию Павловичу, по сути, только и оставалось, что выйти на Розенбергов. Ходили слухи, что и к шаттлу Аналитик имел самое прямое отношение. Поэтому на первый взгляд кажущийся бред, слетающий с его уст, вполне мог оказаться совсем и не бредом. Тщательно взвесив все «за» и «против», Хет-трик дал согласие.

4

Телефонная будка своей иллюминацией слегка походила на светофор. Короны в самом верху светились желтым цветом; ниже надписи TELEPHONE – кроваво-красным, а над дверной ручкой английское слово PULL горело зелёным.

– Аккумулятор в ней где-то спрятан, – сказал Сашка. – То ли под полом, то ли в крыше. И датчик, видимо, стоит. Среагировал на расконсервацию, – он поглядел на меня. – Да не ломай ты себе голову. Кто-то хреново пошутил. Какая-то сволочь прикрылась именем твоего отца. Кто-то из знакомых, которому известна история вашей семьи… Папа у тебя ведь, кажется, военным был. А он точно умер двенадцать лет тому назад?

– Точнее не бывает.

– И тело его ты видел?

– Конечно.

– При каких обстоятельствах он погиб?

Мне не хотелось ни вспоминать, ни отвечать, но я и вспомнил, и ответил:

– При испытаниях вакуумной бомбы под Семипалатинском. Он был аэрофотографом, а самолёт зацепило. Ну и…

– Ладно. Ясно, – Немец понял, что из меня он вряд ли что ещё вытянет, и снова обратил свой взор на объект исследований. Он подошёл к телефонной будке, открыл стеклянную дверь, вошел внутрь. Я нервно прохаживался снаружи, наблюдая за Сашкой. Пенопластовая крошка похрустывала под ногами.

Как только он вошёл, к красному, жёлтому и зелёному добавился ещё и синий свет, включившийся внутри будки. Свет был такой яркий, что Сашка мгновенно стал похож на инопланетянина из фильма «Аватар». Но он не испугался, а улыбнулся из-за стекла и скорчил страшную рожу. Сашкина жизнерадостность мне импонировала.

Сняв телефонную трубку, он приложил её к уху, послушал, и я опять увидел удивлённое выражение на его ставшей теперь синей физиономии.

– Представляешь, аппарат работает, – сообщил Немец. – И что поразительно – разговаривает, подлец, на русском языке.

– Чего говорит? – спросил я.

– Говорит, введите десятизначный код, а то никакого соединения не будет.

Теперь удивился я:

– На фига мне такой телефон, если с него позвонить нельзя. Где я, чёрт побери, возьму этот код?

– А те, из DHL, тебе его не сказали?

– Нет, я только на бумажке расписался.

– Не горюй, узнаем. – Сашка продолжил свои изучения. Он наугад набрал десять цифр. Потом другие десять цифр. Потом он ощупал аппарат со всех сторон и радостно воскликнул: – Арт, тут же нет никаких щелей: ни для монет, ни для пластиковой карточки!

– И что это значит? – спросил я. – Мобилка?

– Что это значит? По-моему, это вообще не телефонная будка.

5

«Блюда» в меню располагались по мере увеличения цены.

Первыми в списке значились: «Apollo» и «Spoetnik». Стоили они одинаково – по 5,00.

Мысли его ворочались вяло, но всё ещё ворочались, и он подумал: «Американская и советская космические программы повлияли и на наркош. “Аполлон” со “спутником” увековечены в названиях химической дури. Теперь без всяких ракет можно в космос летать».

Следующими шли «Joints» по цене 10,00 за один.

«Косяки с марихуаной. Пробовал-пробовал я эти сигаретки. Неплохая вещь, но слабовато. Не пойдёт. Надо что-то убийственное. Гробовое. Чтобы уже не вернуться».

Потом потянулись «восточные сладости»: «Магос», «Afganistan», «Libanon». В ценовом диапазоне от 11,00 до 18,00. Он равнодушно прокомментировал:

«Марокко, Афганистан, Ливан. Раскалённый ветер пустыни. Песок на зубах. Караваны верблюдов… Нет. Пас. Что там дальше? “Crack”. О, да. Знаменитый “крэк”. “Бог хочет «крэка»…” Откуда это?… Разбодяженный героин. Этот посильнее будет. Но не то. Отрава должна быть фатальной».

Затем он прочёл:

«“Cokepasta”. Понятно. А это разбодяженный кокаин».

В скобочках стояло for love.

«Для любви… Перемолола она меня. Своими шестерёнками. Раздробила кости. Порубила мясо. Никаких чувств не осталось. Лишь ошмётки мозга… Самая дорогая проститутка Голландии ничего сделать не смогла. Какая к дьяволу любовь? Всё, приехали, вылезай, паря».

За 40,00 можно было приобрести «Speed» («Скорость»). В скобках было написано: Madonna!. Он холодно заметил:

«Мадонна с младенцем. Матерь божья… Или поп-певичка. Скорей всего, поп-певичка. Скоростной оргазм. Точно».

Наконец появились тяжеловесы. Цена резко возросла. Первым шёл «Boris». За 135,00.

«Опять русское слово. Что-то им русские слова понравились. Как будто мы такие уж наркоманы… Хотя…»

Вторым значился 90-процентный кокс из Америки. А завершал список 90-процентный героин из Турции. Кокс стоил 200,00, героин – 275,00. В самом низу было приписано: «Includid Tax!!!». То есть: «С учётом налогов!!!». В этом месте его сознание несколько оживилось:

«Турки побили америкосов… Хотя на самом деле, наверное, героин из Афгана, а кокс из Колумбии. Подобно тому, как «настоящий английский чай» всегда был индийским… Не исключено даже, что оба наркотика из Колумбии… Как раз то, что надо. Гульдены есть. Возьму побольше. На все деньги. И… Только одна мысль гложет меня. Не даёт покоя. Как червяк, грызёт. Ну, сам-то ты не выдержал, не справился, надорвался, а ему зачем её оставляешь? Это же армагеддон, конец света… Они же ничего не понимают. Они думают – счастье, рай. Стремятся, жаждут, тратят свои жалкие душонки. Аналитик и тот с ума съехал… Почему я её не взорвал? Да потому что сам такой же. Ничем не лучше. Потому что однажды заключил сделку с сатаной… Это меню, его ведь продолжить можно. Женщины. Деньги. Власть… Но в конце всё равно будет стоять она – Машина. Ниже её просто ничего уже поставить невозможно…»

6

Роджер с восхищением смотрел на Луну. Луна была огромная, тёмно-жёлтая и светила, как ему казалось, манящим, гипнотическим светом. «Почему её сравнивают с головкой сыра? Совершенно она на сыр не похожа. По мне, она скорее напоминает круглый самородок. Золотой шар. А цвет золота всегда меня прельщал. Может быть, поэтому Луна присутствует в моём творчестве? Да, наверное. Только вот хрен они клали на моё творчество. Из Безумца культ сделали, а меня забыли. Они вообще не знают, кто я такой. Ничтожные людишки. Червяки. Плюнуть бы им всем в рожи. “Тёмную сторону Луны” боготворили, вечеринки в честь её устраивали. “Стену” обожали, сума по ней сходили. A “Amused То Death” проигнорировали. Такую пластинку не заметили! Шедевр! Если бы на её обложке было написано Pink Floyd, то тоже вознесли бы до небес. Развлечённые до смерти. Комфортабельно онемелые.

А они вознесли до небес “The Division Bell”. Первое место и в Англии, и в Штатах. Ни “Луна”, ни “Стена” таких высот не достигали. Поразительно! Эти бездари обманули всё человечество! Эти подонки: Пижон, говнюк сраный, вечно строящий из себя гения, Автогонщик, ради денег предавший меня, своего самого близкого друга, и Джазист-Анашист, постоянно недовольный моими идеями, но так ни разу не родивший ни одной своей. “Роджер, ты сочиняешь не ту музыку, надо больше оркестровок, больше джаза”. Идиот обдолбанный! Я его выгнал, но он опять со своим хорькообразным рылом влез в группу. А жена Пижона стихи им сочинила! Совсем свихнулись, влагалища. Мать их!

Эх, мне бы машину времени. Мне бы вернуться из девяностых в восьмидесятые. Всё бы изменил. Они бы у меня поплясали. Как шёлковые бы ходили. А не нравится, повыгонял бы к хренам собачьим».

Богатое воображение живо нарисовало ему картинку, как Пижон и Автомеханик ползают перед ним на коленях, умоляя, чтобы он оставил их в «Пинк Флойде». Как он со всего размаху бьёт кулаком по хитрожопой носопатке Автогонщика. А Пижон в это время в испуге закрывает ладонями своё кукольное модельное личико. Роджер улыбнулся и увидел на золотом фоне Луны гигантскую чёрную надпись: ROGER WATERS.

«Вот это был бы промоушн! Куда там надувной свинье! Это было бы бессмертие. Выходишь вечером на балкон, а в небе висит Л)ша с моим именем. Круто! Круче не бывает!»

Но тут воображаемая надпись исчезла, и он в который раз снова подумал о том, какую колоссальную кучу долларов его бывшие коллеги заработали без него. И тогда в бессильной злобе на них он завыл на Луну. Как Симус, как Мадемуазель Нобс, как человек, раздавленный сапогом фатального рок-н-ролла.

7

У Фёдора Конюхова была странная привычка справлять малую нужду, стоя на корме яхты, на которой он путешествовал. Сам себе он объяснял это философски – мол, я возвращаю назад воду, испарившуюся когда-то с поверхности океана, то есть закольцовываю кругооборот Н20 в природе. Кроме того, была и другая логическая причина. Своими действиями он значительно снижал наполняемость фановой цистерны судна.

Фёдор знал множество историй, рассказанных бывалыми моряками, о том, что такие вот привычки заканчивались порой трагически. Люди, идущие не в гальюн, а писающие с палубы того или иного плавсредства, иногда бесследно исчезали, а спустя время их трупы вылавливали в море. Обстоятельства гибели никому точно не были известны, поскольку, как правило, свидетели отсутствовали, но предположительно «писающие мальчики» поскальзывались, бились затылком о металл, теряли сознание и падали за борт. Однако на этот случай у Фёдора имелся так называемый «пояс монтажника». Если бы не странная привычка, то Фёдор не стал бы свидетелем ещё более странного явления природы.

В тот вечер он, как обычно, отправился на корму «Мурены», пристегнулся карабином к лееру, расстегнул ширинку и… на расстоянии полутора кабельтовых от яхты увидел столб зелёного света, который неожиданно возник строго по линии движения судна. Свет шёл из-под воды, уходил в густо усыпанное звёздами небо и там рассеивался. Конюхов так удивился, что даже забыл о цели своего прихода. С расстёгнутыми штанами он минут пять наблюдал за необычным океанским феноменом.

Яхта со скоростью 7 узлов удалялась от таинственного луча, и Фёдор уже стал подумывать о том, что может быть развернуть её и исследовать явление. Он с удовольствием освободил свой мочевой пузырь, одновременно размышляя, как ему половчее подобраться к зелёному столбу. Не успел он как следует заправить рубашку в джинсы, как новое обстоятельство заставило его опять удивиться. Из зелёного луча… вылетел оранжевый шар. Два вопроса сразу же задал себе Фёдор: откуда это он взялся и почему шар не зелёный, а оранжевый?

Но помыслить над вопросами основательно ему не довелось, потому что шар стал стремительно догонять «Мурену». Через десять секунд он был на полпути к яхте, а через двадцать висел точнёхонько над головой Конюхова. Большой, цвета апельсина шар, словно прожектор, обрушил на Фёдора всю мощь своего свечения. Фёдор так перепугался, что забыл, что он пристёгнут к лееру цепью. Он попытался убежать в каюту, но какая-то неведомая сила его не пускала. Он боялся смотреть вверх, а смотрел на всё ещё хорошо видимый зелёный луч, торчащий вдали из воды, и молился. Он три раза прочёл «Отче наш», а потом, словно кто-то там, наверху, нажал на выключатель – и зелёный луч, и оранжевый шар бесследно исчезли, будто их и не было никогда.

Ночью он почти не спал. Впадал в полудремоту. Снился ему странный сон. Вроде как он ныряет в том месте, где видел луч. Ничего не находит. А выныривает и, оказывается, что одна рука у него зелёная, а другая оранжевая.

Рассвет застал его у штурвала. Он думал о том, что хотя он и знаменитый путешественник, но никто ведь не поверит его рассказу; что нужно всё время ходить с фотоаппаратом; что одиночная кругосветка не предполагает очевидцев и что если бы он не помолился, то неизвестно, чем бы всё это дело с шаровой молнией закончилось. А когда солнце по-настоящему пригрело и он снял штормовку, он вдруг вспомнил, что вчера он, чисто автоматически, засёк координаты луча по GPS-навигатору. Он спустился в каюту, нашёл записи и в справочнике Ллойда выяснил поистине поразительную вещь. Оказалось, что вчера его яхта «Мурена» прошла над местом гибели одного очень легендарного корабля. И назывался тот корабль «Титаником».

8

Клацнула клавиша. Появился человек, стоящий спиной к зрителю. Одетый непонятно во что, но во всё чёрное. Его плечи, спина, руки, ноги были увешаны большими лампочками. Лампочками накаливания. Матовыми. Она прикинула на глаз, сколько их тут, подумала: «Примерно пятьдесят… Да, есть что-то от Дали. Смотришь и смотреть хочется. Завораживает. Сюр».

Щёлкнуло колесико. На зажигалке была картинка «летающей тарелки» с буквами ELO посередине. Затянулась ментоловой сигареткой. «Он думает, он самый умный. Объяснял, что эти лампочки обозначают. Что Торгерсон имел в виду. А я с серьёзным видом его выслушивала. Хи-хи. Нёс какую-то хрень. На самом деле идея довольно примитивная. Хотя… Питер Габриель смотрелся довольно здорово. Особенно в темноте. Видимо, тоже в поклонниках Сторма ходит. Иначе, зачем бы ему из себя делать реального “Человека с лампочками” на сцене. Немного смешно, правда, выглядел кабель-хвост позади чудо-куртки. Хи-хи».

Бахнула пробка. Зашипело шампанское. Полилось в фужер. «“Сегодня праздник у девчат…” Ушла реликвия-меморабилия. За 8 тысяч у.ё. ушла. С аукциона Е-бай. Хи-хи. Это надо отметить. Теперь я импланты вставлю. И в груди, и в ягодицы. Они там, в Альбионе, спермой изойдут, когда Лизу-Королеву увидят… Мозгов навалом, а вот красоты… Сошлись мы с ним на почве обоюдной симпатии к английскому языку и западной рок-музыке. Продал мне “Человека” за 30 долларов, а на все деньги цветов купил. Влюбился, дурачок. “Рыжий, рыжий, конопатый…”»

Клик, клик, клик-клик. «Вот кто обаяшка, вот мой настоящий герой. Кучерявенький, с бородкой. Великий и неповторимый Джефф Линн! А какой талантливый! Все песни для Electric Light Orchestra сочинил! Где самая вкусненькая – “Ticket То The Moon”?» Клик, клик, клик-клик. В наушниках зазвучала её любимая песня. Она стала подпевать: «I’ve got a ticket to the moon, I’ll be leaving here any day soon (“У меня есть билет на Луну, скоро я уеду отсюда, в любой день”)… Got a ticket to the moon, I’ll be rising high above the earth so soon (“Есть билет на Луну, очень скоро я вознесусь высоко над Землёй”)… Ticket to the moon, fly, fly through a troubled sky up to a new world shining bright (“Билет на Луну, полечу, полечу сквозь тревожное небо в новый ярко сияющий мир”)… Ну просто прелесть! А от “Пинк Флойда” у меня голова болит».

Клац, клац, клац-клац. Вернулась к «Человеку с лампочками». До дна осушила бокал, закусила шоколадкой. Клац, клац, клац-клац. Ожил цифровой лазерный принтер. Вставила лист бумаги. «Как бы у него “Два лица в одном” выманить? Мне ведь ещё фэйс надо подправить. “Ты не накрашенная страшная и накрашенная…” Хи-хи. А эту копию я в рамочку вставлю, на стеночку повешу. Пусть думает, что оригинал».

9

Конечно, изображая человека с лампочками, знаменитый художник-оформитель подразумевал световые шоу, которыми так славилась группа «Пинк Флойд». Но лично для меня этот персонаж имел более глубокий смысл, о котором сам Торгерсон, как оказалось, и не догадывался. Я полагал, что у каждого человека есть, фигурально выражаясь, такие вот лампочки. Правда, не у каждого они зажигаются. Есть люди, прожившие всю свою жизнь с лампочками, так и не загоревшимися. Есть люди, у которых они светятся лишь вполнакала. Таких, у которых лампочки ярко горят, единицы. Причём, есть те, у которых лампочки горят белым светом, а есть те, чьи светятся чёрным. К числу последних я теперь относил и одного из моих близких друзей.

Я ушёл от Рок-н-ролла в расстроенных чувствах, не выкупив у него ни одной своей вещи. Приобретённое за бесценок Рок-н-ролл собирался продать мне почти по магазинной цене. Честно признаться, не ожидал я от него такого подвоха. Он просто убил меня наповал. В моём сознании словно что-то перевернулось. Рок-н-ролл в одночасье вдруг превратился в маленького злобного карлика, стал похож на мерзкого упыря, и иметь с ним какие-либо отношения дальше мне больше уже не хотелось. Вот такой подарочек я получил на свой день рождения.

Никто, однако, не спешил меня с ним поздравлять. Может быть, потому, что мой мобильный телефон остался не выкупленным у Рок-н-ролла. Пойти и приобрести новый? Очень смешно. Жалко, что Сашка Немец снова уехал в очередную свою «археологическую экспедицию», а то бы мы с ним сегодня погудели. Это, наверное, мой единственный настоящий друг. Вместо мобильного телефона куплю лучше бутылку хорошего вина. И пойду праздновать к Лизавете. Она, к сожалению, так и не поняла моих объяснений по поводу лампочек, хотя сделала вид, что вроде как поняла. Но, а куда мне ещё идти? Не праздновать же свой день рождения в компании лишь с телефонной будкой? Что мне с этой будкой делать, ума не приложу. Стоит вместо мебели. Абсолютно бесполезный агрегат. Код так и остался неизвестен. Сашка всё же набрался наглости и посетил местное отделение DHL. Однако толку от этого визита не было никакого… Ёлки-палки! Вот это да! Я совсем забыл! Какие-то цифры были на ящике написаны! Точно! Я же их видел, когда будку привезли! Где эта фанера? Если я её не выкинул, то на балконе, наверное, лежит. Кажется, не выкинул.

10

Артём сидел за столиком и пил вино в полном одиночестве. Целый час он провозился, пытаясь добраться до фанерного щита с цифрами. Поскольку балкон был завален основательно. Всяким никому не нужным барахлом, чьё место на свалке – только вот руки у Артёма не доходили отправить его туда. К сожалению, все его труды оказались напрасными. Цифры, обнаруженные на бывшей упаковке, не подошли. Цифр было не десять, а девять. Скорей всего, просто номер посылки. Ничего более. Тем не менее, он набрал цифры на телефоне. Впрочем, совершенно напрасно.

Чтобы было не так грустно, включил радиоприёмник, настроенный на Classic Rock FM. Передавали концерт по заявкам. Кто-то кого-то с чем-то поздравлял. От этого ему стало только хуже. «Напьюсь хорошенько и всё же пойду к ней. Такая тоска, что умом можно двинуться. День рождения называется. Как там в песне? “День рождения – грустный праздник…”»

И тут его ухо уловило нечто необычное. Ведущий зачитывал следующее поздравление, и это поздравление касалось конкретно его, Артёма. Некий поклонник «Пинк Флойда» с совсем не русским именем Боб Клоуз поздравлял его с днём рождения, желал всяческих благ, просил исполнить для Артёма Комарова песню «Welcome То The Machine» и, самое главное, настоятельно рекомендовал ему позвонить по номеру 095-525-66-76. Номер телефона диктор повторил дважды.

Под пение Вотерсом слов «Welcome my son, welcome to the Machine…» Артём вошёл в телефонную будку и набрал указанную комбинацию. В серебристой трубке раздался длинный гудок, а потом мужской голос вместо привычной фразы «неправильно набранный десятизначный номер, попробуйте ещё раз», давно осточертевшей Артёму, сказал совершенно другую:

«Добро пожаловать, сынок. Добро пожаловать в Машину!»

Глава третья

Опции

1

– Ловко ты с пожаром придумал, Ваня. Не ошибся я в тебе, – похвалил его Аналитик. Говоря это, он на Хет-трика не глядел, а всё своё внимание сосредоточил на телефонной будке. И к тому же руки потирал, словно собирался что-то вкусненькое скушать.

– Откуда сведения? – загоняя тельфер в дальний конец ангара, Хет-трик мысленно увидел, как огонь пожирает трёхэтажное здание.

– Интернет, Ваня, да и в «Евроньюс» кое-что сообщили, – Аналитик, одетый в белый халат, доставал из карманов резиновые перчатки. Ни дать, ни взять – хирург готовится к операции. Только вот шапочки недоставало и марлевой маски. – Денег-то тебе хватило?

Пожар действительно был замечательной идеей. Музейные работники сами вынесли будку наружу. Осталось её лишь в атмосфере всеобщей паники и дыма незаметно подменить на похожую. Что им блистательно и было проделано.

– Хватило, Олег Петрович. Около десятки ещё на карточке лежит, – Хет-трик остановил тельфер, бросил пульт управления, тот закачался на толстом электрошнуре, словно маятник.

– Оставь себе, заслужил… А сколько тебе, Ваня, надо денег, так сказать, для полного счастья? – Аналитик вооружился стетоскопом и линзой с нехитрым приспособлением, надеваемым на голову.

Хет-трик молча подошёл к Аналитику, сбоку посмотрел на его пергаментную, почти столетнюю физиономию, усыпанную старческими пигментными пятнами, подумал: «Полоснуть бы бритвой по твоей цыплячьей шее, да нужен ты мне пока», а вслух ответил:

– Ну, не знаю. Миллионов сто, наверное. Не рублей, конечно.

Аналитик обернулся, уставился Хет-трику прямо в глаза; усмехнувшись, сказал:

– Если дело получится, обещаю. Будет у тебя сто миллионов долларов.

– Одного не пойму, Олег Петрович, – Хет-трик присел на металлический табурет с круглым вращающимся сиденьем, регулирующимся по высоте. – Вот вы говорите, что мы продадим это, э… устройство американцам. Но ведь это же их устройство. Не наше. Не российское. Не советское. Иначе как оно очутилось на Луне?

Аналитик вошёл в телефонную будку, но дверь не закрыл и оттуда стал объяснять ситуацию, одновременно внимательно осматривая корпус телефонного аппарата.

– Правильный вопрос задаёшь, Ваня. Предполагаю, что это, как ты говоришь, устройство имеет отношение к Вернеру фон Брауну, который, как выясняется, был большим поклонником великого американского изобретателя по имени Никола Тесла. Слышал про такого? Нет? По моим данным, они несколько раз встречались в 42-м году, за год до смерти этого выдающегося электротехника. Никола Тесла был не только талантливым учёным, но ещё и большим чудаком. Отсюда, видимо, и вся эта эксцентричность: Луна, «Титаник».

– Подождите, но если это какое-то сверхмощное оружие, тогда почему Браун не применил его во время Второй мировой войны, чтобы Германия победила?

– Это мы и попробуем выяснить, мой друг. А ты уверен, что это именно оружие? Может быть, это что-то совершенно иное… Посиди, Ваня, покури пока. Мне надо найти, как тут коробка открывается.

Аналитик вставил в уши стетоскоп, надвинул на глаз линзу и стал исследовать телефонный аппарат. Хет-трик забросил ногу на ногу, закурил сигарету. «Старому хрычу помирать пора, а он надеется, что деньги его от смерти спасут. Конечно, с большими деньгами он возможно и продлит себе жизнь. Но на много ли? Хотя, с другой стороны, безусловно, в его возрасте каждый день на вес золота, – он огляделся по сторонам. – Зачем ему такой огромный ангар? Совершенно пустой. Неужели нельзя было найти что-нибудь типа гаража?»

Усилия Аналитика увенчались успехом, коробка телефонного аппарата, слегка скрипнув, раскрылась. Он ещё немного покопался в её внутренностях, потом вышел из будки и восторженно сообщил:

– Я так и знал. Пустая в середине. Никакой начинки.

Затем Аналитик подошёл к пузатому алюминиевому кейсу, лежащему прямо на бетонных плитах ангара, присел на корточки, откинул крышку, осторожно вытащил электронный блок.

– Тот самый, с «Сёрвейера»? – спросил Хет-трик, про себя отметив, что у старика мелко трясутся руки.

– Прошлый раз, Ваня, ты принёс поистине уникальную вещь. Всё в ней вроде бы, как обычно: диоды, конденсаторы, сопротивления, транзисторы, но есть несколько странных электронных деталей, которые идентифицировать не удалось. Если бы американцы должным образом исследовали содержимое контейнера, то они бы поняли, что он таит в себе некую загадку. Но они проигнорировали рапорт Алана Бина… На это было, видимо, и рассчитано. Не добавился ведь ещё один контейнер, третий, а, наоборот, один исчез. А на тот, что вернулся, никто пристального внимания не обратил. Изучили, как радиация на него повлияла, лунная пыль и всё… И теперь нам осталось, Ваня, вставить этот вот электронный блок в корпус телефона – он, кстати, как раз подходит, и разъёмы соответствующие там для него имеются, – и тогда мы увидим, что получится в результате…

2

Какое-то смутное, едва уловимое беспокойство разбудило Вольфа посреди тёплой московской летней ночи. Он открыл глаза. Спальню снизу до верху заливал серебряно-голубой лунный свет. Повинуясь неведомой силе, Вольф поднялся с постели. Луна притягивала, манила, обещала ответы на все вопросы. И только что-то тёмное, с обратной её стороны, мешало их получить. Он подошёл к настежь распахнутому окну. Маленькая полная Луна глядела на него своим единственным гипнотическим глазом. Появилось острое желание влезть на подоконник. «Нужно сделать лишь пару шагов. Ответы так близко», – услышал он голос в своей голове. «Не влезай, – предостерегал кто-то другой. – Ты никуда не улетишь. А просто разобьёшься». Несмотря на полусонное состояние, невероятным усилием воли Вольфу удалось удержать своё тело на месте. Он смог отвернуться от опасного окна. Присел на край подоконника, вытащил из лежащей на нём пачки папиросу, закурил. Жадно затянулся.

«Мама говорила, что в самом раннем детстве я страдал лунатизмом. Вылечила корытом с холодной водой, поставленным у моей кровати. Нога попадала в воду, и я просыпался… Видимо, всё повторяется снова. Опять нужно ставить корито… Что же меня в последнее время так мучает, какая неудовлетворённость грызёт?» Магические чары Луны развеивались, сонливость уходила, он пытался разобраться в своих переживаниях. В сознании всплыла реплика булгаковского председателя Акустической комиссии: «…всё-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили бы перед зрителями механику ваших фокусов… Разоблачение совершенно необходимо… Без этого ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление».

«Вот оно что. Который уж год не могу забыть заключение, полученное из Института философии Академии наук СССР, в котором говорится, что в моих опытах нет ничего сверхъестественного, и что все их можно объяснить материалистической наукой… Ну, ладно, телепатию и гипноз, допустим, можно. А вот какой наукой объяснить мои предвиденья? Откуда мне стало известно, чем закончится Карибский кризис, и что первыми на Луну ступят американцы?.. Сталин даже правительственную телеграмму прислал в мае 45-го с благодарностью за точно названный мною день окончания войны… Меня изучать надо, а они не замечают…»

Вольф представил висящую в пространстве бесконечно длинную ленту киноплёнки, где каждый кадр – это день из жизни человечества. «Я каким-то образом умею перемещаться по этой ленте и рассматривать кадры, находящиеся далеко впереди или далеко позади от того места в истории, где в данный конкретный момент я пребываю. Может быть, всё на свете уже давно предрешено?»

Он мысленно попытался отправиться туда, откуда, как ему показалось, надвигалось что-то тёмное и зловещее. Переместился лет на тридцать-сорок вперёд. Но там некое неведомое невидимое существо, типа домового, своими волосатыми лапами сдавило, смяло, скрутило его до боли в сердце и в висках. И он вынужден был отступить от этого ада. И не заглядывать туда больше никогда. До самой своей смерти.

3

Со стороны орбитальная станция Skylab с пристыкованным к ней «Аполлоном» была похожа на вертолёт. Иллюзию пропеллера создавал комплект астрономических приборов со своими четырьмя длиннющими панелями солнечных батарей, образующими крест. «Ну, вылитый несущий винт геликоптера», – подумал Алан. Он висел в безвоздушном пространстве, ничем не соединённый со станцией. Это вот Оуэн Гарриот был связан с ней фалом, а Бин – абсолютно ничем. Миссия второй экспедиции подходила к концу, и сегодня экипаж занимался последним из запланированных экспериментов – испытывал ранцевую установку для перемещения в открытом космосе.

На спине у командира корабля располагался алюминиевый ранец со стальным шарообразным баллоном сжатого азота. К его ботинкам были прикреплены микродвигатели. А на подлокотниках находились ручки управления. Оуэн, выбравшись наружу из бокового люка шлюзовой камеры, одной рукой держался за поручень, а другой снимал Бина портативной кинокамерой. Джек Лусма, второй пилот, в это время был в помещении орбитальной станции. За испытаниями он мог наблюдать разве что через иллюминатор.

Самостоятельно летая в космосе, Бин наслаждался своими новыми возможностями. При помощи ранцевой установки он мог удаляться от станции на любые расстояния, он мог за считанные минуты долететь до какой угодно её части, он мог совершать такие повороты и перевороты, которые без этого замечательного приспособления астронавту были недоступны, а самое главное – ранец давал возможность ощутить непередаваемую радость свободного полёта, от которого просто дух захватывало.

– Как картинка? – спросил Алан. – Всё заснял?

– О’кей, босс. Лучше не бывает. Теперь вы – герой Голливуда. Правда, буквы «S» на груди не хватает. А так – высший класс. Ха-ха-ха!.. Ой!

Сквозь стекло полностью прозрачного шлема Бин увидел, как Гарриот от смеха сорвался с поручня и, растерявшись, закрутился на одном месте, словно юла. Фал намотался на ногу, но кинокамеру, надо отдать ему должное, он не выронил.

«Ох, уж мне эти доктора наук», – подумал Алан, а вслух сказал:

– Хватит веселиться. Приказываю размотаться, закрепиться на поручнях, вернуться в шлюзовую камеру и ждать моего возвращения. А я пока сделаю полный облёт станции. Плюс осмотрю «Аполлон» перед отправкой домой. Конец связи.

Он добрался до кормы «Скайлэба», и там, у самой дальней его точки – радиатора, завис, когда заметил белую яркую звезду, быстро увеличивающуюся в размерах. Звезда летела на фоне Малой Медведицы. В космосе много чего летало, изготовленного руками человека, поэтому поначалу звезда Бина не удивила. А вот когда она изменила цвет на красный и вытянулась в сигару, тут он очень заинтересовался: что бы это могло было быть? В «летающие блюдца» с инопланетянами Алан не верил, хотя слышал, что вроде бы даже сам Нэйл Армстронг о них рассказывал.

Но как можно было доверять его рассказу, если Нэйл одно время лечился у психиатра?

Поэтому если бы кто-то ещё из товарищей-астронавтов рассказал Алану о том, что он сам через минуту увидел своими собственными глазами, он отнёсся бы к этой истории с большим скепсисом. Красная сигара увеличилась в размерах настолько, что стали видны белые иллюминаторы. А потом… Потом некий объект с огромной скоростью пронёсся мимо Бина, постепенно погаснув, уйдя в плотные слои атмосферы. Алан смог довольно хорошо его рассмотреть.

Двадцать минут спустя Бин вернулся на борт «Скайлэба», но о том, что он увидел, никому не сказал. Потому что ни Оуэн, ни Джек объекта не наблюдали и приняли бы его, Алана, за сумасшедшего. Объектом, летевшим со скоростью не менее 300 миль в час, была… светящаяся изнутри белым светом красная телефонная будка.

4

«Какая ещё Машина? Что за фигня?» – подумал Артём.

Между тем трубка продолжала говорить. Теперь уже приятным женским голосом:

«Вы обратились в Центр Обслуживания Абонентов. Центр Обслуживания Абонентов исполняет следующие категории желаний. Деньги, золото, драгоценности – нажмите 1. Власть и титулы – нажмите 2. Слава, популярность – нажмите 3. Сексуальные забавы – нажмите 4. Азартные игры и игрушки – нажмите 5. Приключения и путешествия – нажмите 6. Наркотики – нажмите 7. Экзотические напитки – нажмите 8. Деликатесы – нажмите 9. Для связи с оператором – нажмите 0».

Голос, как в мобильном телефоне, был синтезированным, искусственным, механическим. Закончив перечисление, трубка добавила:

«Важное сообщение. В этом месяце самым популярным желанием является тур в Гонолулу на четыре недели. Выберите опцию “Приключения и путешествия”. Посетите земной рай». А затем начала повторять всё сначала: «Вы обратились в Центр Обслуживания Абонентов…» и так далее.

Артём прослушал информацию ещё раз, потом ещё раз.

«Ничего не пойму, – подумал он. – Чьи это шутки? Кто-то меня явно разыгрывает. Но кто? Что за чертовщина? – он повесил трубку и вышел из телефонной будки. В голове была путаница, сумятица. Сел за столик, налил полный стакан вина, отхлебнул сразу же половину. Радиоприёмник играл лед-зеппелиновскую “Лестницу в небо”. – Есть только один способ разоблачить того, кто водит меня за нос». Артём дослушал песню до конца, осушил стакан и решительно вошёл в будку. Десятизначная цифровая комбинация навечно засела в его голове. Выслушав начальные стандартные фразы, он надавил на единицу. Женщина в трубке сказала:

«Категория: Деньги, золото, драгоценности. Рубли – нажмите 1. Доллары США – нажмите 2. Евро – нажмите 3. Золото – нажмите 4. Серебро – нажмите 5. Платина – нажмите 6. Алмазы – нажмите 7. Драгоценные камни – нажмите 8. Украшения – нажмите 9. Изысканные сувениры – нажмите О».

Артём нажал на двойку. Голос продолжил:

«Категория: Доллары США. Монеты – нажмите 1. Банкноты – нажмите 2». Артём опять надавил на клавишу с цифрой «2». Услышал:

«Сообщите общую сумму денег, которую вы желаете получить. Укажите, в каких купюрах и где она должна оказаться. Во избежание недоразумений сформулируйте своё желание чётко и внятно. Я вас слушаю. Желайте, пожалуйста».

Артём чётко и внятно сформулировал:

– Хочу десять тысяч американских долларов купюрами по сто долларов. Пусть деньги появятся в кармане моей рубашки.

И, как только он произнёс это, он тут же почувствовал, как тугая пачка оттянула его нагрудный карман.

5

Прилетев из Стокгольма, он сразу же позвонил Аналитику.

Аналитик снова не ответил. Подсознательно сработал сигнал тревоги. Хет-трик живо представил свою голову в перекрестии оптического прицела. «Опять он меня наколол. Напрямую связался с американцами. И кого-то ещё взял в помощники. Теперь я ему больше не нужен… В последний раз всё называл меня Ваня, Ванечка, Ванюша. Старый педик!» Мобильный телефон с единственным занесённым в его память номером Хет-трик выбросил в урну. Из «Домодедова», взяв такси, прибыл не в Управление, а в «Альфа-банк». Там из индивидуальной ячейки взял пистолет Макарова. Ехать домой к Аналитику не имело смысла, поэтому он спустился в метро и отправился на Каширку, предварительно помотавшись по кольцевой линии, чтобы замести следы. На всякий случай.

Трясясь в вагоне, мысленно прокрутил подробности последней акции. Объект, сдав лондонскую агентуру, спрятался в Кардиффе. В усиленно охраняемой психиатрической лечебнице.

Англичане сделали ему пластику, поселили в люкс-палате и через неделю собирались перевезти в Ирландию. С новыми документами. А оттуда, скорее всего, в Канаду. Можно было устроить пожар, как в музее электротехники и средств связи, но он устроил потоп. При помощи лопнувших водопроводных труб и гипноза почти без проблем добрался до объекта, повесив предателя родины на проводе от торшера. Особенно запомнился момент, как объект обмочился. От страха.

Дверь ангара была заперта. Ключи, как это ни странно, подошли. Замки были не электронные, а простые, поэтому здесь подвоха он не ожидал. А вот саму дверь открывал с большой осторожностью – с обратной стороны могла стоять растяжка. Но нет, никаких неприятных неожиданностей Аналитик для него не приготовил. Удивило лишь то, что ещё недавно будучи пустым, ангар сейчас был чем-то забит под завязку. Какой-то бумагой.

Как только Хет-трик вошёл внутрь, он тут же понял, что это за «макулатура» такая, правда, отказывался верить собственным глазам. Всё пространство по ширине ангара занимала пирамидальная стена, состоящая из денежных пачек. Пачки были упакованы в блоки прозрачным целлофаном. Из этих самых блоков её и сложили. Стена своим верхом упиралась почти в самую крышу. Чтобы убедиться, что его не обманывает зрение, Хет-трик надорвал целлофан на одном из блоков. Вытащил пачку, снял банковскую бандероль. Никаких сомнений не осталось. Доллары.

«Уму непостижимо! Я такого количества в жизни никогда не видел! Тут же, как минимум, годовой бюджет страны! – восторженно подумал он. – Где ж Аналитик столько бабла-то раздобыл? А что если пачками завален весь ангар? Какой толщины стена?» Чтобы узнать это, нужно было на неё взобраться. Четыре попытки не увенчались успехом – целлофан не давал залезть, руки и ноги скользили, но с пятого раза ему удалось втащить своё тело на верхотуру.

Стена оказалась толщиной где-то метров 6. Когда он по ней полз, от такой груды денег у него начали закипать мозги. Но когда денежная стена кончилась и он увидел, что идёт за ней, из его ушей, образно говоря, пошёл пар. Предохранительный клапан сработал. Дальше, вровень со стеной из денег, шла стена из золота. Штабеля из слитков тянулись тоже метров на 6–7, не меньше. «Да это же Форт Нокс! Тут же целая куча золота! Я на неё весь мир куплю! Ну, Аналитик! Где ж он отхватил всё это богатство?

И где он сам? Затаился, сука!» Хет-трик извлёк из-за спины заткнутый за ремень «Макаров», пополз дальше. Аналитик мог появиться в любую минуту. Откуда угодно.

6

Бутылка подверглась самому тщательному изучению на предмет подделки. Однако никаких отличий от другой, стоящей рядом, им обнаружено не было. Даже после осмотра через лупу. Бутылка была точно такая же. Слегка зеленоватое стекло, идентичная этикетка с названием и цветной картинкой дома на фоне восходящего солнца, обычная пробка. Тогда он произвёл дегустацию. Сначала из-за предвзятого отношения ему показалось, что вино несколько горчит по сравнению с уже выпитым. Однако затем, маленькими глотками выхлебав почти целый стакан, он пришёл к иному заключению: «Отличный “Дом восходящего солнца”. Ничем не хуже гастрономного. Может, ещё бутылочку заказать?.. А что если?.. Там у них, кажется, опция “Сексуальные развлечения” имеется. Мне бы сейчас сексуальные развлечения очень не помешали».

Он вошёл в будку и уже было протянул руку к трубке, когда совершенно неожиданно телефон вдруг взял да зазвонил. «Это ещё что?» – даже сквозь винный туман на лице Артёма проступило удивление. Звонок на слух был стандартный, типичный для стационарных аппаратов. Он с опаской снял трубку, осторожно приложил к уху.

– Алло.

– Артём? – спросил кто-то на том конце линии.

– Да.

– Привет, дружище. Еле к тебе дозвонился. Всё время занято и занято, – в голосе говорившего слышался лёгкий акцент. – Видимо, тебя завалили звонками. Я тоже присоединяюсь к поздравлениям. Желаю, чтобы твоя любовь к «Пинк Флойду» не угасла никогда. Секса, наркотиков и рок-н-ролла тебе. Плюс творческих успехов.

Артём вспомнил, что у него сегодня праздник, и понял, кто это.

– Спасибо, Юрим. Ты на какой номер телефонируешь?

– Как «на какой»? На мобильник тебе звоню, а что?

– Да так, просто спросил. Не бери в голову.

Юрим жил в Вильнюсе. И был ярым фанатиком «Флойда». Артём относился к нему с некоторой долей неприязни. Потому что Юрим порой доставал его своими странными мыслями. Не любил Артём фанатиков.

– А известно ли многоуважаемому гуру-имениннику, что именно в этот день в 1994 году группа «Пинк Флойд» выступила в Чехословакии, и на том давнишнем концерте ваш покорный слуга побывал? Помню, приехали мы в Прагу за час до представления. Но мне всё же удалось пробиться к самой сцене. Ну, а во время шоу я несколько раз умирал и воскресал – так было круто!

– Да уж.

– Слышь, а ты знаешь, что клавишное вступление Райта в песне «What Do You Want From Me?» звучало на том концерте почти как лаундж семидесятых?

– Как что?

– Как лаундж семидесятых годов… Оно и на «Пульсе» есть.

– А… – сказал Артём, про себя раздражённо подумав: «Опять двадцать пять. Что ты от меня хочешь? What do you want from me?»

– Да, и ещё. Хотел тебя спросить. В песне «Dogs» на 11-й минуте 32-й секунде вроде как шёпот какой-то идёт. Не знаешь, что это такое? На официальном релизе.

Именно за такие вот вопросы Артём дал Юриму кличку «Гибель подводной лодки».

– На какой минуте?

– На 11-й минуте 32-й секунде. Шёпот какой-то сатанинский… Ой! Совсем забыл тебе сказать. Хорошо, что вспомнил. Ты обращал внимание на даты дней рождения флойдов? Роджер Вотерс родился 6 сентября – вчера, значит, отметил. Сид Барретт – 6 января. А у Дэвида Гилмора день рождения 6 марта.

– И что?

– А то. Три основных фигуры «Пинк Флойда» – три шестёрки. Число зверя. «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

Юрим процитировал Библию.

– То есть…

– Конечно! Чтобы стать знаменитыми, они продали души дьяволу!

«Это уже ни в какие ворота, – у Артёма лопнуло терпение. – Больше не хочу слушать бред. Устал от идиота… По-моему, у Вотерса день рождения не шестого, а девятого… Обкурился он, что ли?.. Может, и мне наркотиков заказать? Никогда не пробовал… А то грустно как-то снова стало».

– Артём, ты где? Куда пропал? Алло, Артём!

Артём повесил трубку.

7

Игрушки, игрушки, игрушки и ещё раз игрушки. Плюшевые мишки, зайцы, заводные автомобильчики, барабаны, волчки, кегли, пистолеты, автоматы, мячи, дудочки, кубики, сабли, пожарные машины, солдатики, пирамидки, свистки, танки, роботы, коробки с настольными играми: лото, пазлы, шашки, конструкторы, сборные модели самолётов, кораблей и прочее, прочее, прочее. Всё было свалено в кучу – не пройдёшь. Он встал на колени, поднялся во весь рост. За огромным морем игрушек увидел кусочек красной крыши телефонной будки. Будка стояла почти в самом углу ангара.

Прямо над головой – рукой подать – висел тельфер. Хет-трик засунул «Макарова» за пояс, снял джинсовую куртку, подпрыгнул, уцепился за балку, долез до тельфера, подтянул к себе пульт управления, одной рукой повис на крюке, другой нажал на кнопку. Доехал до конца ангара, опустился на бетон. Здесь было почти пусто. Можно было ходить.

В будке на полу сидел человек в костюме клоуна. То ли мёртвый, то ли живой – непонятно. Хет-трик распахнул дверь. Несмотря на рыжий курчавый парик, красный шарик носа на резинке и разноцветный балахон, не узнать Аналитика было нельзя. Он так сладко чему-то улыбался во сне, что Хет-трик наконец-то перестал его бояться. Рядом с Аналитиком лежал пластмассовый буратино.

– Так вот где ты спрятался, Петрович! – громко сказал Хет-трик. – Давай просыпайся! Я вернулся! Подъём! Будем деньги делить!

Аналитик открыл глаза, обрадовался.

– Ой, Ванюшка. А я тебя заждался совсем. Выбраться не могу. Сижу тут, как хрен знает кто. Ты батарейки принёс?

Из носа Аналитика тянулись две зелёные дорожки соплей, но он их почему-то вытирать не спешил.

– Какие батарейки? – не понял Хет-трик.

– Как «какие», Ваня, – «Крона». Железная дорога без них никак не работает. А Машина батареек не даёт… Так ты что, не принёс батареек, значит?

«Да он же с ума съехал, – догадался Хет-трик. – Я и сам-то еле держусь… А я всё думаю, откуда игрушки».

– Подожди-ка, Олег Петрович. Ты мне лучше скажи, где ты доллары и золото взял.

– Машина дала, Ванечка, Машина. Телефонная будка. Надо только код набрать и пожелать. Будка всё тебе даст.

– Будка? Это же вроде психотронное оружие.

– Какое оружие, Ваня? Телефонная связь с Богом. Прямая линия. Это – Машина Теслы. Его изобретение. А моя голова – Машина Тьюринга. Я один догадался, задачку решил. И код я, Ванюша, отгадал. Долго не мог. Но отгадал всё-таки. Очень простой оказался… Как же я теперь без батареек? А, Ваня?

«Что он несёт! Точно свихнулся. Пора с ним заканчивать».

– Где твоя мобила, Петрович? Почему не отвечал?

– Мобилы нету. Слиток свалился и вдрызг. Пять килограммов-то весу, – Аналитик засмеялся, показав жестами, как упал слиток и что стало с мобильным телефоном. Потом подошёл к игрушечной железной дороге, опустился на четвереньки. Рукой повёл по рельсам паровозик с вагончиками. – Придётся так ехать. Ту-ту! Ту-ту!

«Дорога-то гэдээровская. У сына в детстве такая же была, – подумал Хет-трик. – Кажется, я дверь ангара забыл запереть. Ладно, ничего».

Он вытащил пистолет. Из кармана штанов достал глушитель, прикрутил. Аналитик был полностью увлечён железной дорогой.

– Слышь, Аналитик. А код-то какой?

– Что? Код? А… Год рождения, год смерти. Год рождения, год смерти. Год рождения, год смерти. Пых-пых, пых-пых! Пых-пых, пых-пых! Ту-ту! Ту-ту! Ту-ту! Поберегись!

Хет-трик сделал два выстрела. Один – в сердце Аналитику. Второй – ему в голову. Контрольный.

8

На бельевых верёвках колышимое тёплым ветерком болталось женское нижнее бельё: панталоны, лифчики, комбинашки. Какой-то молодой парень, сняв с верёвки лифчик, пытался примерить его на себя.

– Простите, вы не подскажете… – начал я фразу, но так и не закончил её, потому что парень бросился бежать – только пятки засверкали.

У ворот, сколоченных из неструганных и неокрашенных досок, я увидел волынщика. Однако трогать его не стал. Пусть играет свою шотландскую тягомотину. Только подумал: «А что у шотландца под юбкой?»

Сразу за воротами стоял большой трёхколёсный велосипед. На руле вместо звонка, свесив ножки, сидел гном Гримбл-Громбл. Сидел ко мне спиной.

– Вы не знаете, где оно? – обратился я к нему.

Гном обернулся, посмотрел на меня своими глазками-бусин-ками, поморщился и сказал:

– Ничего себе… Нет, не знаю. Но поискать можно. Садись, поехали.

Я поставил «дипломат» в багажник, поплотнее нахлобучил чёрный котелок, подтянул белые нитяные перчатки, взобрался на сиденье, и мы покатили.

Дорога была пыльная, но без ухабов, велосипед почти не трясло. Нормальная была дорога.

– Брысь, Сэм! – крикнул гном чёрному коту, попытавшемуся её нам перебежать. – Брысь, Люцифер! А то удачи не будет.

– Как надоели, – в ответ недовольно мурлыкнул кот. – Пойду напьюсь валерьянки.

– Кто это у вас женское бельё ворует? – спросил я гнома.

– Арнольд Лэйн, кто ж ещё? Он как с Джулией поцапается, так всегда отомстить ей норовит.

Вокруг шелестела изумрудно-малахитовая трава.

– Красиво, – восхитился я.

Гном понял, о чём речь, сказал с пафосом:

– Луга Грантчестера!

Видимо, ему тоже очень нравилась здешняя природа.

На лугу паслась пёстрая корова. Мы подъехали к ней.

– Настрой приборы на центр Солнца, – промычала она и, немного пожевав жвачку, добавила: – Забирай стетоскоп и проваливай.

«Грубиянка», – подумал я, а вслух сказал:

– Не в духе она, что ли?

– Не обращай внимание. Конопли Лулубель наелась, вот и приняла тебя за ветеринара.

Я надавил на педали. «У кого же ещё узнать?»

Впереди, у обочины дороги, расстелив на траве юнион-джек и скрестив по-индийски ноги, сидел полуобнажённый человек. Человек загорал и курил сигару. Рядом на спиртовке жарилась яичница с беконом.

– Кто это? – спросил я у Гримбла-Громбла.

– Алан. Он в это время обычно завтракает.

От сковородки шёл аппетитный запах, смешанный с ароматом сигары. Мы подъехали к Алану.

– Добрый день, – сказал я. – Можно к вам присоединиться? У меня в портфеле есть яблоки и апельсины.

– Могу предложить только сигару. Хочешь? – ответил Алан.

«Жадина, – подумал я. – Знает ведь, что не курю». Вслух же спросил:

– Не видели, где оно?

Алан посмотрел на меня, скривился, ответил:

– Поосторожней с топором, Юджин.

– О чём это он? – спросил я, когда мы немного откатились.

– Да бродит тут один военный по маковому полю. С коробкой киноплёнки под мышкой и с кухонным ножом в спине.

Велосипед запылил по грунтовке. На пути нам попалась отара овец, которую к неподалёку видневшемуся озеру гнали собаки. После овец к водопою проследовало и стадо свиней.

Старое жирное солнце было уже в самом зените. Припекало.

– Жарко, – сказал я.

– Лето шестьдесят восьмого, – равнодушно прокомментировал Гримбл-Громбл.

Похоже, он тоже страдал от высокой температуры.

– Может быть, и нам съездить к озеру? Водички попьём.

– Я не против, – согласился гном.

9

Если бы не заикание, то Ричард, скорее всего, стал бы, как его отец, адвокатом, и, может быть, даже достиг дедушкиных высот. (А дед его, достопочтенный сэр Джордж Брэнсон, был, между прочим, судьёй Высшего суда и членом тайного совета.) Юрист-заика – что может быть более нелепым? Дефект речи мешал молодому Ричарду и в учёбе. (К сожалению, никакие логопеды помочь ему не сумели.) Однако именно это обстоятельство явилось побудительным мотивом, чтобы Ричард Брэнсон смог заявить о себе во всеуслышанье.

С ранней юности у Ричарда проявилась тяга к предпринимательству. Известно, что он занимался выращиванием рождественских елей и разведением волнистых попугайчиков. И хотя эти затеи потерпели неудачу, Ричард не отчаивался. В шестнадцать лет он организовал свой первый успешный бизнес – журнал Student, а в семнадцать даже руководил студенческим благотворительным фондом. Но основной стартовый капитал младший из Брэнсонов сколотил, занимаясь звукозаписывающим бизнесом.

Сначала он торговал уценёнными грампластинками, развозя их на личном автомобиле по торговым точкам Лондона, потом придумал рассылать диски по почте, затем открыл свой собственный магазин и, наконец, построил независимую студию звукозаписи под названием Virgin Records, то есть «Записи девственника». Друзьям и знакомым необычное название Ричард объяснял юмористически. Мол, в этом бизнесе он абсолютный новичок. На самом же деле из-за заикания у него были большие проблемы в общении с девушками, и в свои 22 года он всё ещё оставался мальчиком.

Первым релизом Virgin Records был альбом Майкла Олдфилда «Tubular Beils», который в 1973 году стал в Великобритании бестселлером. (Кстати сказать, Олдфилду до этого отказали все официальные лондонские рекорд-лэйблы.) Помимо Майкла Олдфилда, компания Брэнсона подписала контракты с панк-группой Sex Pistols, с new-wave-командой Culture Club, с сольным музыкантом Питером Габриелем. И не прогадала. Благодаря ей эти исполнители прославили и себя, и Virgin Records на весь мир.

Кроме тяги к предпринимательству, Ричард Брэнсон обладал и большой любовью к спорту. Ещё в школе он показывал отличные спортивные результаты (особенно в плавании), а разбогатев, решил взяться за мировые рекорды. В 1986 году Брэнсон со второй попытки на собственном судне «Virgin Atlantic Challenger II» побил мировой рекорд скорости пересечения Атлантического океана. Год спустя он снова пересёк Атлантику, но теперь уже на воздушном шаре. Это был первый в мире воздушный шар на горячем газе, перелетевший через Атлантический океан. В январе 1991-го Ричард установил новый мировой рекорд, преодолев на аэростате Тихий океан (пролетев от берегов Японии до арктической части Канады).

После успехов в пластиночном бизнесе Брэнсон в 1984 году создал авиакомпанию Virgin Airways. В 1997 году он уже участвовал в железнодорожном проекте, а в 1999-м – в телефонном. Империя Virgin захватывала всё новые и новые пространства. Появились фирмы: Virgin Cola, Virgin Vodka, Virgin Comics, Virgin Animation. Брэнсон занялся футболом и автогонками.

С целью коммерческой доставки пассажиров на суборбитальные высоты при помощи «челноков» Ричард Брэнсон в 2004 году организовал компанию космического туризма Virgin Galactic. С 2006 года он начал спонсировать учёных, занимающихся поиском экологически чистого топлива, исследующих стволовые клетки, изобретающих технологии, идущие на пользу человечеству.

Ричард Брэнсон добился того, чего он так сильно желал, будучи подростком. Среди ведущих предпринимателей планеты Брэнсон получил прозвище «лидер трансформаций» за смелость в своих бизнес-начинаниях. Он вошёл в десятку самых богатых людей Великобритании. Королева присвоила ему титул Рыцаря. Его имя стало известно каждому англичанину.

Только вот почти никому не было известно, что в 2000 году после неудавшейся сделки с покупкой «Национальной лотереи» Ричард Брэнсон заболел раком почек, прошёл курс химиотерапии, который ему совершенно не помог, уединился на одном из Вирджинских (Девственных) островов и там ожидал свою скорую смерть. Но случилось чудо. Приглашённый его русским другом шаман вуду вылечил Ричарда от рака. Мало того, с тех пор у Брэнсона полностью исчезло заикание.

Глава четвертая

Алло!

1

Итак, что мы имеем? Есть телефонная будка. Английская. Прислана из Лондона. Есть отправитель, назвавшийся именем моего отца. Есть также кто-то, кто позвонил на радио и сделал заказ на поздравление. Некий Боб Клоуз. Понятно, что псевдоним. Понятно, что и Боб Клоуз, и отправитель – одно и то же лицо… Сто процентов, что это не Юрим. У него с деньгами негусто, работает в Вильнюсе дорожным строителем… Тот, кто отсылал будку, богат. Очень богат. Может быть, даже миллионер. Кому из миллионеров мира сего я писал письма? С кем контактировал? Ага… Флойдов исключаем сразу. Жадные до невозможности. Кроме не лучшего качества фотографий с автографами, я от них больше ничего не получил. У Ника Мэйсона, барабанщика, попросил для Клуба экземпляр его книги «Inside Out» – отказал.

Значит так. Королева Великобритании Елизавета Вторая. Потом премьер-министр Тони Блэр. Дальше. Президент EMI Стивен Ралбовски. Директор издательства Omnibus Press Крис Чарльзворт. Кинорежиссёр Алан Паркер. Музыкант, актёр, продюсер Боб Гелдоф. Художник-карикатурист Джерри Скарф. Дизайнер Сторм Торгерсон. Сценические декораторы: Марк Фишер и Джонатан Парк… Вот. Кого ещё я забыл? Из богатых, кажется, все.

Королева и премьер – маловероятно. Из оставшихся миллионеров теоретически будку мог выслать любой. Чисто теоретически… А имя моего отца? За деньги всё что угодно можно узнать. Хорошо. Но зачем тогда кто-то из них подогнал мне будку? И не просто будку, а телефонную будку, исполняющую желания?

Доллары оказались настоящими. Как и вино. Каннабис вроде тоже. Женщина была самая что ни на есть реальная. Приехала из противоположного конца города. Волосы, лицо, фигура, интеллект, пристрастия – всё полностью соответствовало моему заказу. Единственно, она вела себя так, словно частично потеряла память. Ей казалось, что мы с ней давно знакомы, но она не могла вспомнить, где и когда мы повстречались. Ладно.

Никогда не верил ни в какие потусторонние силы. А тут самое время начать. Потому что в голове не вмещается, каким образом будка так ловко исполняет желания… Возможно – фокусы, иллюзионизм, престидижитация. Что там ещё у нас? Нанотехнологии, голография, компьютерные трюки. Скорее всего. Участвую в розыгрыше, снимают скрытой камерой. Потом покажут на всю страну. Или на весь мир. Все перечисленные особы, так или иначе связаны с шоу. С реалити-шоу в том числе. Кто же из них кукловод?..

И как мне вести себя в этом случае? Расслабься, Артём, и получай удовольствия. Что у них ещё имеется в том списке? «Путешествия и приключения»? А что, возьму-ка я Жанну, и махнём мы с ней в Гонолулу, на самый популярный курорт текущего месяца, в рай земной. Жанна – не Лиза. Красивей в сто крат. Жанна и Лиза – это небо и земля.

2

Изначально я не хотел вмешиваться в процесс. Думал, просто со стороны понаблюдаю. Переживу такие ощущения, которых никогда в моей жизни не было. Но вмешаться всё-таки пришлось. Сатаму, или правильнее будет сказать – Сатану, ликвидировал в бостонском аэропорту. А иначе как бы я попал на самолёт? Плюнул в него дротиком, когда он мочился в писсуар. А потом расстегнул ему штаны и на унитаз усадил, пусть посидит, пока его обнаружат.

Захват они начали точно по графику – в 8:14. Подкараулили, когда стюардесса пилотам кофе понесла. Сразу же её отпихнули, и двое в кабину ворвались. А третий, тот, что с бородкой, стюардессу за волосы схватил, сказал: «Всем молчать, никому не двигаться, – а потом добавил: – Аллах велик».

С лётчиками они быстро управились. И, как вышли из кабины, их лидер, Мохаммед Атта, резко поднялся с кресла и к штурвалу пошёл. А эти трое саудовцев в салоне остались, порядки наводить. Стюардесса пыталась вырваться, так тот, что с бородкой, ей в живот кулаком двинул. Тогда один из пассажиров вступиться за неё решил. Скромного вида такой, щупленький.

Убили они этого щупленького. Горло ему перерезали. Я не уловил, чем ему по шее полоснули, но, видимо, лезвием от бритвы. Его во рту спокойно пронести можно. И тут, как народ кровь увидел, все в движение пришли, а то сидели, словно мумии, – немая сцена в театре. Мужчины ругаться стали, дети плакать, а женщины выть. А одна, в зелёной кофте, так завизжала, что у меня даже уши заложило. Ну, думаю, началась потеха.

А потом из динамиков по внутренней связи объявление прозвучало. Мол, сидите тихо, и всё в порядке будет, возвращаемся в аэропорт. И через минуту снова: «Никому не двигаться. Если вы попытаетесь двигаться, вы подвергнете опасности и себя, и самолет». Ну, толпа немного приутихла. Кто молится, кто беззвучно слезу пускает. В 8:26, чувствую, самолёт разворот делает. То есть действительно на Нью-Йорк пошли.

Да, переживания незабываемые. Трудно все словами выразить. Но одно самое острое – ощущение абсолютной непредсказуемости нашей жизни. Знаешь, что все эти девяносто человек через двадцать минут отправятся к праотцам. Со всеми их планами, желаниями, надеждами. (Хотя они ещё об этом не догадываются.) И от этого как-то грустно становится.

Не хотел я вмешиваться в процесс. Но пришлось. Как только камикадзе из кабины снова трепаться начал насчёт того, чтобы никто сопротивление не оказывал, и самолёт стал снижаться, ко мне тот, что с бородкой, подошёл. Смотрит на меня, значит, и спрашивает, а где Сатама, он должен на моём месте сидеть. А я ему в ответ говорю, что сидит твой Сатама сейчас в Бостоне на унитазе. Очень напрягся бедняга Сатама, когда какал, вот тромб у него и оторвался.

А эта гнида нож костяной вынул и собрался в меня его воткнуть. Я подумал, не один я такими ножами пользуюсь. И ещё подумал, что сейчас кино-то закончится, а мне его досмотреть, ох, как охота.

Двоих я этим ножичком и порешил. А третьего, того что с бородкой, леской собственной удавил. Народ как это увидел, обрадовался, начал мне аплодировать. Словно я Брюс Уиллис какой-то.

В кабине кровь пилотов аж под ногами хлюпала. А эта сволочь египетская самолёт уже на небоскрёб нацелил. Ну, я ему по-быстрому голову свернул и сам за штурвал уселся. Минуты три-четыре у меня оставалось. Я штурвал влево, вправо – ничего. На себя потянул – никакой реакции. Самолёт меня не слушается. В полный отказ ушёл.

Последнее, что помню, – увидел расширенные от ужаса глаза какого-то парня, смотрящего сквозь окно небоскрёба на гигантскую тушу «Боинга-767», который вот-вот врежется в северную башню Всемирного Торгового Центра. Услышал, как заверещала та женщина в зелёной кофточке. И как я от страха крикнул: «Банзай!!!»

3

На указателе было написано: SAN TROPEZ.

Потянулись сельские деревянные домики. На фоне одного из них я увидел молодую супружескую парочку – танцующих испанцев. На самом деле они не танцевали, а только делали вид, что танцуют. Поскольку танцевать им не позволяли туго натянутые верёвки, во все стороны идущие от их гибких тел. Концы верёвок были привязаны к колышкам, вбитым в землю. Как у туристической палатки.

– Что-то типа ныряльщика, – сказал я.

– Да. Там, на озере, был их сынок, – подтвердил Гримбл-Громбл.

У ныряльщика из воды торчали ноги, а круги от него не шли. Видимо, он давно нырнул, да забыл вынырнуть.

Впереди, оставляя за собой облако пыли, кто-то ехал нам навстречу. Громко тарахтел мотор.

– Только ведь искупались, – недовольно пробурчал гном.

Буквально через минуту мимо нас пронёсся мотоциклист. На него я внимание не обратил, а вот от его спутницы трудно было оторвать взгляд. На заднем сиденье мотоцикла сидела совершенно голая, очень сексуальная рыжеволосая красотка в красных лакированных туфельках и с красным же ранцем на спине.

«Порнозвезда», – подумал я.

Облако пыли накрыло нас, и мы закашляли. А когда прокашлялись, я спросил у гнома:

– Кто этот мотоциклист?

– Кто, не знаю, но то, что он уже нашёл то, что искал, это бесспорно.

– Бесспорно, что он с порно, – пошутил я.

Гном захихикал.

Дальше дорога шла вверх. Въехав на пригорок, я увидел справа, за полем, синюю полоску моря.

– Сворачивай к морю, – сказал гном. – На берегу не так душно будет.

С моря потянуло свежестью. Я поднажал. Велосипед подкатил к развилке. На квадратном дорожном знаке была нарисована вилка. Отсюда стали видны бухта и песчаный пляж.

– Как называется бухта? – спросил я у Гримбла-Громбла.

– Кратковременная потеря рассудка, – был его ответ.

Над бухтой кружил дельтаплан. На самом же пляже стояло несколько сотен кроватей, вереницей в пять рядов, растянувшихся вдоль побережья. Кровати были металлические, аккуратно застланные одеялами. Между кроватями ходила медсестра с пухлой стопкой постельного белья.

Съезжая с кручи в бухту, я заметил и темноволосого парня, сидящего на одной из кроватей и читающего какую-то большую книгу. Когда мы к нему приблизились, он закрыл книгу, отложив её в сторону. На обложке я прочёл: «Inside Out» («Шиворот-навыворот»).

– Как книга? – спросил я у него.

– Такую чушь пишет! – махнул рукой парень.

На нём была чёрная футболка с жёлтыми буквами LSyD.

– Не подскажете, где оно? – снова спросил я.

Парень поглядел на меня, нахмурился и сказал:

– Это тебе в «Баттерси» надо. Там чего только нет.

4

Зал взорвался овациями. Зрители хлопали, стоя. В знак уважения к человеку, который только что завершил своё потрясающее шоу. Расшитая блёстками рубашка, строгие тёмные брюки, театральные жесты признательности, обворожительная улыбка. Маг, волшебник и чародей, великий и непревзойдённый Давид Копперфилд. Собственной персоной.

Артём выключил запись, подумал: «Да, его фокусы впечатляют. Особенно поражают полёты. Задаёшься вопросом – как он это всё делает? Не зная секрета, складывается впечатление, что Копперфилд – современный старик Хоттабыч или джинн из лампы Аладдина. На самом деле – хорошо подготовленные сложные технические трюки. Ничего более. Это понятно. А вот что такое моя телефонная будка? Полный туман».

Артём посмотрел на приклеенную скотчем к обоям фотографию, вырезанную из British Style. Опершись о красную телефонную будку, ему улыбался Сева Новгородцев. Седые длинные волосы, на голове чёрный цилиндр, руки нагло всунуты в карманы потёртых синих джинсов, расстёгнутый чёрный пиджак, на лацкане – аляповатый белый крест, маленьким колечком соединённый с красной пятиугольной планкой. Общий посыл – «посмотрите на меня, какой я крутой, получил орден из рук коронованной особы, да я теперь небожитель, не меньше». Журнал вынес фото на обложку, внизу приписав: «Сева Новгородцев: Sax, Sex & Sixty Six».

«В этом наряде он больше похож на Безумного Шляпника из “Алисы в Стране Чудес”, чем на диск-жокея, – усмехнулся Артём. – …Раньше я действительно боготворил Севу. Ловил каждое его слово, смеялся над его антисоветскими шутками. По пятницам в полночь настраивал старенький VEF на Русскую службу Би-Би-Си, чтобы услышать “Рок-посевы”. Потом записывал передачи на магнитофон и распечатывал текст на пишущей машинке. Как только «железный занавес» рухнул, отправил Севе письмо. Он на самом деле реально помог мне в плане организации Клуба – сделал несколько передач по моим письмам. Но потом настал момент, когда я понял, что Сева, грубо говоря, никто, лишь ловкий мошенник. Он плохо знает историю Pink Floyd. Совершенно не вник в смысл альбома “Amused То Death”. Да и вообще, как оказалось, Новгородцев не очень-то любит рок-музыку. Он ведь джазист, саксофонист. А рок-музыка для него – это просто работа, а не настоящая привязанность. Так уж сложилась жизнь, что ему пришлось делать программы о роке. За двадцать лет не взять ни одного интервью ни у одного знаменитого рок-музыканта! Я бы на его месте уже пил чай с Полом Маккартни, а с Ричи Блэкмором в футбол играл… Да, на вид точно такая же будка, как у меня. Только вот моя явно от Копперфилда».

Артём перевёл взгляд с фотографии Севы на картину Сторма Торгерсона в рамочке по соседству. На картине были изображены два идола, «два истукана с острова Пасхи», как сказал Сашка Немец, смотрящие друг на друга глаза в глаза. И он сразу же вспомнил свой наркотический трип.

5

– Жили-были два брата-близнеца, – рассказывал гном. – Одного звали Виш Ю, а другого – Вё Хиа…

– Китайцы? – поинтересовался я.

– Местные. Сан-тропезцы… Один работал музыкантом, второй – бизнесменом. И оба однажды сгорели…

– На работе?

– Нет. На улице. Просто поздоровались, друг другу руки пожали и натурально загорелись. Рыжим пламенем. Сперва Вё Хиа полыхнул, потом – Виш Ю.

– Прогорели, наверное.

– То, что от них осталось, тут вот и похоронили. А сверху пирамиды поставили. Типа памятников. Всем Сен-Тропезом деньги собирали.

Пирамиды были высокие, сложенные из белых пластиковых кирпичей, одна на другую похожие, как близнецы. На той, что слева, было написано: WISH YOU, а ниже можно было прочесть эпитафию – Remember A Day (Вспомни День). На той, что справа, стояло имя: WERE HERE, а эпитафия была такая – Let There Be More Light (Пусть Там Будет Больше Света).

Я шёл пешком, потому что велосипед увязал в песке, не ехал, и его пришлось бросить на границе пустыни. «Дипломат» с наклейками-этикетками «Obscured By Clouds», «Dark Side Of The Moon» и «Wish You Were Неге» остался в багажнике. Гримбл-Громбл сидел у меня на плече.

– Вон она! – крикнул гном пискляво.

На горизонте подсвеченное красными лучами заходящего солнца показалось мрачное строение электростанции. Благодаря четырём столбообразным трубам создавалась иллюзия севшего на мель корабля.

– «Баттерси» раньше была центром современности. А теперь там упадок и запустение. Теперь она тоже что-то вроде памятника. Прошлой жизни.

И действительно, когда я к ней подошёл, то увидел разбитые окна, осыпавшуюся штукатурку, отвалившуюся плитку, прогнившие доски, ржавую колючую проволоку. На одной из потемневших от времени стен кто-то гвоздём нацарапал: THE FINAL CUT. Кривыми буквами.

Как сказал парень с пляжа, здесь много чего было – целый склад старого барахла. Внутри электростанции в полном беспорядке валялись телевизоры, каски, часы, инвалидные кресла, подушки, колокола, шприцы, молотки, парики, пулемёты, рюмки, радиоприёмники, призмы, вуали, указки, манекены, кассовые аппараты, занавески, мегафоны, аквариумы, кресла, парашюты и прочая всякая дребедень.

– Нет тут ничего моего, – печально сказал я после долгого безрезультатного осмотра.

– Вон оно, – гном указал своей маленькой ручкой на тёмный угол помещения.

И тут я тоже его увидел.

– Это разве моё? – растерянно спросил я.

– Ну не моё же, – ответил Гримбл-Громбл. – Моё у меня.

– Там ведь два лица.

– Даже три – два лица в профиль, плюс ещё одно, из них состоящее. Три лица в одном.

– Но я же не такой…

– Да, ладно. Бери, не капризничай. Других всё равно нет.

6

До «часа икс» было ещё восемь минут, и он решил опять покурить. Из внутреннего кармана кожаной куртки вытащил початую пачку Marlboro и зажигалку Zippo, а также пустой коробок из-под спичек, служивший пепельницей. «Винчестер» был полностью настроен на стрельбу, осталось только дождаться картежа. Уселся на ящик с учебниками, так, чтобы одним глазом посматривать через раскрытое окно на улицу. На улице людей было немного, но люди были. Ждали проезда высокопоставленной персоны. Какой-то человек, стоящий на газоне, почему-то раскрыл чёрный зонтик. Хотя дождя и близко не было.

«Ну, если ничего нельзя изменить, – подумал Хет-трик, – то почему нельзя поучаствовать? Интересно ведь. Гораздо круче, чем компьютерная 3D-игра, – он вспомнил 11 сентября, вспомнил катастрофически приближающийся небоскрёб. – …Да, тогда я реально испугался. Когда не сумел увести самолёт в сторону. Просто жутко испугался! Такой адреналин! – он чиркнул зажигалкой, приятно затрещал кончик горящей сигареты. – …Итак, Харви на шестом, я на пятом. Он сделает три выстрела, но все три раза промахнётся. А кто-то, пока я ещё не знаю кто, скорей всего, из-за изгороди вон на том холме дважды точно попадёт в президента. Ну, что ж. А я добавлю свои пять копеек в этот праздник прицельной стрельбы. В этот шутер».

Таймер на ручном хронометре Casio сыграл короткую звонкую мелодию. Всё. 12:28. Двухминутная готовность. Хет-трик сделал последнюю затяжку, раздавил окурок, оставил его в спичечном коробке. Выглянул из окна – кортеж уже сворачивал с Хьюстон-стрит на Элм-стрит. Сквозь линзы оптического прицела увидел открытый лимузин с Кеннеди, его аккуратно подстриженный затылок. Совместил перекрестие с мушкой.

Сверху трижды сухо грохнул карабин Ли Харви Освальда. Как и предсказывал Хет-трик, ни одна пуля не попала в цель. Он прекрасно видел, что Джон Кеннеди цел и невредим. Лимузин президента удалялся. Но больше ничего не происходило. «Почему тот, второй, не стреляет?» – стремительно пронеслась мысль. А лимузин с каждой секундой всё удалялся. Дальше тянуть было нельзя. Хет-трик дважды нажал на курок. Первая пуля должна была попасть в сердце, но угодила в правую половину спины. А вот вторая попала, куда надо. Брызнули мозги. Кусок черепа отлетел к Жаклин. Та в шоке попыталась приложить его назад, к голове мужа. Но муж был уже не жилец.

Хет-трик отбросил «винчестер», встал во весь рост. Больше никаких выстрелов не услышал. Ни со стороны холма, ни отсюда, из склада школьных учебников, ни откуда-то ещё. «Что же это получается? Выходит, это я убил Джона Кеннеди?.. Ах ты, сволочь грёбаная! Снова меня обманула, железка безмозглая! Чёртова Машина!»

Кортеж продолжал удаляться. К тяжело раненному президенту бежали телохранители. А человек с зонтиком, стоявший на газоне, как в воду канул.

7

В чате шла оживлённая дискуссия на тему предстоящего приезда в Москву Роджера Вотерса. Вотерс в конце апреля собирался посетить столицу России со своим шоу «Стена». Особенно горячо обсуждали будущий концерт Юрим и некто под ником ummagumma, уже посмотревшие бутлегерское видео, снятое в Чикаго. Юрим, как всегда, нёс полную ахинею, а вот аммагаммовец довольно толково анализировал плюсы и минусы концертной деятельности Роджера. Оба друг друга не слышали, не понимали, каждый отстаивал личную точку зрения, не считаясь с мнением оппонента.

Артём ради любопытства тоже посмотрел пиратскую запись представления, однако в спор вступать не захотел. А вместо этого сунул свой нос в Википедию и прочёл там статью об Анджелине Джоли. «Ну и чем ты думаешь заинтересовать эту Лару Крофт? – спросил он самого себя после того, как внимательно ознакомился с информацией. – Деньгами? Да она же входит в тройку самых высокооплачиваемых актрис в мире. Завалю её подарками. И всё? Ладно, а Брэда Питта куда денешь? Его имя даже вытатуировано у неё на теле. Ведь ты же не хочешь, чтобы она, как Жанна, память потеряла? Нет, не хочу. А что делать с шестью чужими детьми? Тебе же нужны только свои собственные».

Жанна и Гонолулу наскучили Артёму уже через неделю. И вроде бы Жанна отвечала всем его требованиям, и вроде бы Гонолулу был раем на земле, но что-то всё же было не так, что-то не устраивало Артёма. Слишком всё было сладко, слишком приторно, ну просто сахарная вата какая-то. Он раньше времени вернулся из поездки. Один, злой и разочарованный.

«Нет никакого смысла снова подключать телефонную будку. Заказывать секс с порнозвездой Дайаной Дорз, например, или с «матушкой Терезой» – Анджелиной Джоли. Искусственная ситуация ни к чему хорошему не приведёт. Даёт мне будка деньги, и хватит. И на том спасибо. А я уж сам как-нибудь буду устраивать свои отношения с женщинами».

Он снова зашёл на сайт «Пинк Флойда», покопался в архиве. И к своему величайшему изумлению в ворохе устаревших и пропущенных им за полтора года новостей, наткнулся на заметку под названием «Я купил себе мою же работу», где прочёл следующее:

«Вчера на интернет-аукционе Е-bay за 8000 долларов США была продана картина известного художника-оформителя Сторма Торгерсона “Человек с лампочками”. Как выяснилось сегодня, анонимным покупателем стал сам автор этого произведения, популярного в узких элитных кругах. В интервью нашему изданию Сторм Торгерсон сказал, что идею картины “Человек с лампочками” он позаимствовал у Сальвадора Дали и пояснил, что у него дома имелась всего лишь копия этой работы, а оригинал несколько лет тому назад им был подарен большому поклоннику его творчества, президенту русского фэн-клуба Pink Floyd Артемию Комарову. Мистер Торгерсон также добавил, что, по-видимому, мировой финансовый кризис добрался и до российских ценителей сюрреализма, если они уже доходят до того, что продают с аукциона безвозмездные подарки авторов…»

8

Светящуюся точку на горизонте Фёдор Конюхов заметил после того, как проверил снасти. Удочки ничем его не обрадовали. Спев «крокодил не ловится, не растёт кокос», Фёдор уселся на носу яхты и стал смотреть вдаль, мечтая о гречневой каше и чёрном хлебе. И вот именно в этот момент он увидел яркий блик по левому борту, на самой кромке слияния Тихого океана с небом, – какую-то вспышку отражённого света. Само судно ещё не показалось, а что-то, видимо, с мачты пускало яркие колкие лучики. Волны медленно перекатывались с запада на восток, и поэтому Фёдор поставил дополнительный парус и изменил курс.

Сначала, наблюдая в бинокль, он отказывался верить собственным глазам, потому что то, что постепенно вырисовывалось в его поле зрения, по очертаниям больше походило на «летающую тарелку», чем на обычное торговое судно. Но потом, когда яхта достаточно близко подошла к странному объекту, то понял, что это всё-таки наше земное плавсредство, правда, очень необычное. Вся покатая палуба корабля и даже крыша грибовидной рубки были покрыты слюдяными квадратами, пускающими солнечные зайчики, – панелями солнечных батарей. А когда он сумел разобрать название судна – «Virgin Solar Ship», всё сразу встало на свои места…

– Как наши координаты? – спросил Серджио и, не дождавшись ответа, с ходу рассказал очередной свой анекдот: – Подводная лодка сбилась с курса. Видят: идёт пассажирский пароход. Капитан приказал дать залп торпедами. Пароход подорвался, начал тонуть, срочно радировать SOS и свои координаты. «Смотри, – говорит капитан подводной лодки штурману, – последний раз в этом рейсе я так делаю!»

Ричард Брэнсон расхохотался. Серджио, фотокорреспондент из National Geographic, был взят им в кругосветку не только из-за профессиональных качеств, но и из-за чувства юмора. Серджио Ричарду нравился. «Швейцарцы в следующем году закончат делать второй вариант “солнечного” самолёта, – подумал он, – возьму его в полёт. Только пусть получше подучится лётному мастерству». Брэнсон стоял на мостике за штурвалом «Virgin Solar Ship»: седой, загорелый, из одежды только шорты.

– А вот ещё на морскую тему, – черноволосый итальянец в цветастой просторной рубашке только что наелся спагетти и настроение у него было преотличное. – Два англичанина на берегу Ла-Манша ловят рыбу. Один вытащил красивую русалку, подержал её и бросил обратно в воду. Через час другой англичанин спрашивает: «Сэр, но почему?» А тот ему отвечает: «Сэр, но как?»

Отсмеявшись, Брэнсон вспомнил о Габриеле. «Что-то Питер давненько не звонил. Как он там без меня справляется с экологическими проблемами?.. Что там у австралийцев с альтернативными видами топлива? Что с проектом “Virgin Health Bank”?… Как закончу кругосветку на “солнечном” корабле, надо будет с Жаком Фреско встретиться. Очень интересный человек. Просто удивительный. Таких, как он, в мире единицы».

Серджио расчехлил Nikon, через открытый иллюминатор поснимал океан, сказал:

– Справа по курсу яхта.

– Вижу. Это Фёдор Конюхов. Русский путешественник. Сходи на камбуз, отбери для него продуктов. Да не жадничай. Спагетти не надо, не русская это еда. А я сейчас с ним по радио свяжусь.

– Si, signore capitano.

Затрещал зуммер спутниковой связи. «Может, Габриель?» – подумал Брэнсон. Взяв телефонную трубку, он сказал:

– Алло!

9

«В том, давнишнем сне, рожа не чёрта была, а пришельца. Я вспомнил. Серо-зеленая кожа. “Слепые”, без зрачков, миндалевидные глаза. Мерзкий беззубо-безгубый рот. Отвратительно сплюснутый нос. Ужасный запах. Неужели мной занялись инопланетяне? Да нет, быть не может. Никаких чужих нет. Сказки для младшего школьного возраста. Но ведь телефонная будка, исполняющая желания, это не миф. Вот она стоит передо мной и светится, как уличная неоновая реклама. И всё, что я благодаря ей получил, реальность. Если это розыгрыш из серии “улыбнитесь, вас снимала скрытая камера!”, то где же тогда те, кто пудрил мне мозги? Уже месяц прошёл».

Он посмотрел на десять пунктов, аккуратным почерком написанных им на листе бумаги. Зачеркнул «Деньги, золото, драгоценности». Подумал. Почесал затылок. Зачеркнул «Сексуальные забавы». Потом вычеркнул из списка пункты с пятого по девятый. В живых остались: третий – «Власть и титулы», четвёртый – «Слава, популярность» и десятый – «Оператор».

«“Власть и титулы”. Может быть мне президентом стать? Президентом чего? России или Америки?.. Буду ходить словно надутый индюк и всех учить, как надо правильно жить. Буду улыбаться с экранов телевизоров и с обложек журналов. Буду посылать людей на войну или в горячие точки. Буду дружить с сильными мира сего, а они мне будут указывать, что делать в их интересах. Буду летать по всему земному шару, практически один в огромном реактивном лайнере, есть деликатесы, пить изысканные напитки. Буду публично молиться богу, делая вид, что я в него верю. Так всё-таки президентом чего? России или Америки? Разницы не вижу никакой. Интересно, как это можно осуществить технически – чтобы я практически мгновенно стал президентом? Лишить памяти сразу семь миллиардов человек? Или сколько там нас сейчас?..

“Слава, популярность”. В принципе то же самое. Только власти поменьше. Артисты, хоккеисты, композиторы, кинорежиссёры, художники, футболисты, боксёры, топ-модели, писатели. Чемпионы, гении, таланты… Игоря бы оживить. Он мечтал стать известным писателем-фантастом. Да вот не выдержал равнодушия издателей. На шею себе пеньковый галстук надел. Эх, Игорь, Игорь! А может, и мне ещё одну книгу написать? Об обратной стороне “Пинк Флойда”. Покажу фэнам, что на самом деле из себя представляет четвёрка их любимцев. Нет, напрасная трата времени. В ответ заклюют, закидают тухлыми помидорами, плюнут в лицо. Не сметь обижать неприкасаемых! А то весь бизнес к чёрту рухнет. Икона упадёт. И во что тогда верить?..

Пункт “ноль”. “Оператор”. Стоп! А ведь это, наверное, самое интересное из оставшегося. Тайная комната. Чулан с пауками. Надо бы туда заглянуть. Почему я раньше не обращал внимания на эту опцию? Был занят более вкусными. Как мне казалось».

Он вошёл в телефонную будку, набрал все цифры, которые требовалось набрать, сказал:

– Алло.

– Алло, – ответил оператор.

Глава пятая

Оператор

1

«Дети, которые приходят в ваши дома с ножами в руках, это ваши дети. Не я научил их этому. Вы научили. Большинство тех, кто пришли ко мне на старое ранчо, тех, кого я называю “семьёй”, – это отвергнутые вами… Я сделал для них всё, что мог, я поднял их с мусорной свалки, я дал им новые имена и сказал им: “В любви нет ничего плохого”… Я представляю собой лишь то, что живёт внутри всех и каждого из вас… Я никогда не ходил в школу, так и не научился толком читать и писать, я сидел в тюрьмах, поэтому остался неразвитым, остался ребёнком, в то время как ваш мир взрослел. И вот я вгляделся в то, что вы создали, и не смог этого понять… И если бы я мог, я бы выдернул сейчас этот вот микрофон и вышиб бы им ваши мозги. Потому что именно этого вы заслуживаете, именно этого… Разве является секретом тот факт, что музыка призывает молодых подниматься на борьбу с истеблишментом? Музыка говорит с вами каждый день, но вы глухи, немы и слепы, вы не способны воспринимать её. И ещё многое… Вот дети и бегут от вас на улицы – ив конце концов всё равно натыкаются на вас!

Я хочу, чтобы вы знали – в моём распоряжении весь мир. Если вдруг я выйду на свободу, я устрою такое, что убийство Шэрон Тэйт покажется вам детской игрушкой…»

Хет-трик прочёл текст, отложил в сторону распечатку, снял очки, сделал приличный глоток из пузатой бутылки дорогущего французского коньяка, закурил сигару, подумал: «В чём-то он прав. Если бы Гитлера в своё время приняли в Венскую академию живописи, то, скорей всего, и Второй мировой войны не было бы. Общество пожинает плоды своего равнодушия к отдельно взятому индивидууму. То же самое и в случае с Чарльзом Мэнсоном. Если бы социум позаботился о нём ещё в детстве, уделил ему должное внимание, то отказ продюсера The Beach Boys записать альбом с его музыкой не разозлил бы Мэнсона настолько, что он пошёл на такое зверское убийство. Его так называемая “семья” даже не посчиталась с тем обстоятельством, что люди, которых они зарезали как свиней, не имели к этому долбаному продюсеру никакого отношения – просто дом был именно тот, где он жил, и всё. А убивали они их, распевая песни The Beatles».

Хет-трик отхлебнул из горлышка. Коньяк заполнял каждую клеточку, растекался по телу, внося в него покой и умиротворение. Всунул в рот сигару, втянул в лёгкие сладкий, расслабляющий дым. Нервы чуть-чуть успокоились. Но страшная картинка всё так же стояла перед глазами.

«Зачем мне надо было туда ходить? Шестнадцать колотых ран в беременной женщине. Беременной на девятом месяце. Жуткое кровавое месиво. А какая Шэрон была красивая! Может быть, у меня тоже, как у этого грёбаного маньяка Мэнсона, устраивающего вместо мирных демонстраций ужасные казни ни в чём неповинных граждан, нелады с психикой? Пощекотал себе нервишки, называется! Что теперь? Осталось только в фашистских концлагерях побывать и на средневековых пытках поприсутствовать. “Молот ведьм” на практике изучить».

2

Вакханалия достигала своего апогея. Семьдесят восемь обнажённых девушек (брюнеток, шатенок, блондинок), упившихся вином и шампанским и нанюхавшихся наркотика, уже потихоньку стали разбиваться на пары и прямо на траве заниматься лесбийской любовью. Отдельные, особо уторчавшиеся, занимались любовью втроём, вчетвером, а то и вшестером. Только ноги в белых гольфах и чёрных лёгких кроссовках выглядывали из груд шевелящихся тел. А на газоне то тут, то там валялись брошенные белые велосипедные шапочки.

Фредди, сперва появившийся в образе королевы Англии, а потом избавившийся от жаркой горностаевой мантии и парика и превратившийся в японскую гейшу, теперь скинул с плеч и расшитое цаплями кимоно, оставшись лишь в стрингах. Правда, золотая корона опять красовалась на его буйной персидско-индийской головушке. Кокетливо улыбаясь, он заигрывал с огромным нигерийским негром, одним из тех, кто, изображая рабов, три часа тому назад вынесли его на носилках к восторженно кричащей толпе. Ещё один негр, комплекцией поскромнее, чем его сотоварищи-носилыцики, постоянно торчал у Меркьюри за спиной, обмахивая его страусовым опахалом.

Помимо семидесяти восьми велогонщиц (видимо, их количество соответствовало году на календаре), присутствовало девятнадцать трансвеститов, тринадцать карликов, столько же монашек и семь факиров. Плюс я, изображавший из себя официанта. И не только изображавший, но и реально подносивший присутствующим хрустальные бокалы, до краёв наполненные шампуниевоподобными жидкостями.

Китайские фарфоровые тарелки с едой на столиках в пёстрых шатрах были опустошены, вино и шампанское выпиты, исполинский торт (в виде пениса-велосипеда) со взбитыми сливками, шоколадом и марципанами съеден, белый порошок с серебряных подносов вынюхан. Все фокусы факирами были продемонстрированы, все фейерверки запущены. Единственно, музыка никак не могла умолкнуть, снова и снова через колонки проигрывалась одна и та же песня – «Bicycle Race».

Пора было уходить. Обстановка складывалась взрывоопасная. Тем более что карлики, так же, как и я, выступавшие в роли официантов и угощавшие гостей чистым колумбийским кокаином, и сами основательно расширили себе сознание и как-то странно на меня поглядывали своими осоловевшими глазками – того и гляди навалятся гурьбой, не отобьёшься. Некоторые из них уже начали снимать с себя камзолы, сплошь усыпанные перламутровыми пуговицами, и разминаться. Я представил, как они набрасываются на меня и острыми чёрными коготками до крови расцарапывают мою белоснежную рубашку. По-моему, они заподозрили во мне переодетого журналиста.

Свою спутницу я нашёл в самом углу лужайки. Под кокосовой пальмой. В объятиях трансвестита. Он погрузился лицом в большущие сиськи Анфисы и что-то там бормотал ей насчёт миллиона долларов. Анфиса уже в Москве, до «тайм-транспортировки», была на взводе, а тут она окончательно слетела с катушек, решила похулиганить: на велосипеде врезалась в шатёр, толкнула в торт карлика, факиру подожгла тюрбан.

– Валим отсюда, Анфиска, – приказал я ей, – давай руку.

– Ну, кисюня, – заканючила она, – останемся ещё хоть на немножко, здесь так клёво, лучше, чем в Москве.

– Анфиска, что я сказал?

Я оторвал её от еле живого трансвестита и потащил к воротам. У ворот валялась целая гора велосипедов. Семьдесят восемь штук, надо полагать. Я вынул из заднего кармана брюк мобилку и обернулся. Фредди и огромный негр занимались любовью. Карлики спаривались с монашками. Факиры – с велосипедистками. Трансвеститы в основном бродили, наблюдая. Закольцованная песня «Bicycle Race» продолжала орать из динамиков.

Пьяная Анфиска в ухо мне подпевала: «I want to ride my bicycle, I want to ride my bike, I want to ride my bicycle, I want to riding, where I like» («Я хочу ездить на моём велосипеде, я хочу ездить на моём велике, я хочу ездить там, где я хочу»).

Над виллой привязанный к земле канатами и снизу подсвеченный прожектором парил полосатый, как зебра, воздушный шар с красно-розовой надписью на боку – «JAZZ».

На Вирджинских островах вовсю шла вечеринка Фредди Меркьюри в честь выхода нового альбома Queen.

Необходимые пояснения.

Глава 1-я, эпизод 8-й. «Тёмная сторона жены», «Вам бы здесь поблевать», «Блюдце, полное секреции» – имеются в виду названия известных альбомов Pink Floyd: «Тёмная сторона Луны», «Вам бы здесь побывать», «Блюдце, полное секретов».

Глава 2-я, эпизод 5-й. «Бог хочет “крэка” – фраза из песни «То, что Бог хочет» с сольного альбома Роджера Вотерса «Amused То Death» («Развлечённые до смерти»).

Глава 2-я, эпизод 6-й. Из Безумца культ сделали – имеется в виду сошедший с ума Сид Барретт, участник группы «Пинк Флойд».

Глава 2-я, эпизод 6-й. Как Симус, как Мадемуазель Нобс – клички собак, имеющих отношение к творчеству «Флойда».

(Окончание в следующем номере)

Елена Щетинина

Дар бога Пана

В этот вечер на Деметре шел снег. Он был так необычен и странен после долгого сезона ливней, туманов и мороси, что Денис даже не сразу осознал, что это снег, – слишком уж привык он к тому, что с неба льется вода, а не падают крупные белые хлопья. За несколько лет работы вне дома он успел подзабыть, каким снег был на Земле, но даже если бы помнил, то вряд ли бы смог соотнести те легкие снежинки или мелкую крупу с этими огромными – два-три сантиметра в диаметре – тяжелыми белыми перьями, словно гигантского гуся распотрошили где-то там, наверху, в этом небе с чужими звездами.

Где-то далеко, у ангара, копошился Бек, и Денис слышал его тяжелое дыхание и скрежет бронированного скафандра, когда начмедчасти, начальник колонии и десантник в одном лице неуклюже задевал локтем или плечом обшивку планера. По-хорошему, надо было бы пойти и проститься с ним, но Денис оттягивал этот миг как можно дольше. В глубине души он знал, что Бек уже все сказал ему и, скорее всего, вот-вот улетит, не дожидаясь его прощальных слов, – но как не хотелось делать этот последний шаг, как не хотелось понимать, что уже все, больше никто и никогда, навсегда никто и никогда.

Наверное, Бек тоже знал, что чувствует Денис, поэтому старался уже сейчас стать как можно более незаметным – насколько позволяли его немаленькие габариты. Только дыхание, скрежет, да еще некоторый посторонний шум свидетельствовали о том, что кроме Дениса на Деметре еще кто-то был. И о том, что очень скоро тут останется только один Денис.

Нет, не один.

Еще он.

Или оно.

То самое существо.

Бог Пан этой таинственной планеты.

* * *

Тогда, год назад, когда Денис в составе первой исследовательской группы высадился на ДМ-3, или, как ее тут же стали называть, Деметре, он и не мог предположить, что с этой планетой его будет связывать гораздо большее, чем просто еще одна рабочая командировка. И уж тем более не мог предположить, что ему придется остаться здесь навсегда.

Деметра встретила их настороженно. Это они потом поняли, что им еще повезло, что сезон дождей начинался так медленно и осторожно, словно планета прислушивалась к ним, думая, стоит ли менять настроение так внезапно, когда прибыли незнакомцы. Это потом они поняли, что встреть она их по-настоящему, как подобало в этот сезон, то их экспедиция могла бы закончиться, так и не начавшись. Все приборы говорили о том, что планета абсолютно безопасна для людей. Да, конечно, что-то есть неуловимо чужое в воздухе, какой-то неизвестный земной науке элемент, но его так мало, а все остальное такое знакомое… 95 % за то, что планета абсолютно безопасна. И 500 %, что ее необходимо освоить как можно скорее. Запасы золота, урана, каменного угля, дерева – всего того, что было так необходимо перенаселенной и испытывающей энергетический кризис Земле – здесь было в достатке и даже с верхом. Их экспедиция должна была осесть здесь, составить карты залегания ископаемых, исследовать влияние окружающей среды на человека – обычный, стандартный набор заданий. Обычный, стандартный набор исполнителей.

И необычная, странная планета. Хотя может ли быть чужая планета обычной?

В тот первый день они даже осмелились снять скафандры, оставшись только в респираторах. По низкому небу ползли угрюмые свинцовые тучи, тонкие деревца клонились к земле под порывами промозглого ветра, лес невдалеке мрачно шелестел и манил к себе, как к укрытию от ветра, – все, как и на Земле поздней осенью. Так же сыро, неуютно и печально. Только небо было по-другому серым, и тучи были не таких форм, и деревца клонились под каким-то странным углом, – и во всем им чудилось что-то чужое, неуловимо иное, непонятное и немного пугающее… Но они сняли скафандры, выдохнули остатки синтезированной земной атмосферы, вдохнули этот чужой воздух – и, кажется, приняли эту планету. А планета, кажется, приняла их.

* * *

Вскоре они поняли, что на самом деле планета не такая уж и гостеприимная. Они поняли это с первым же дождем. Он разъедал, выжигал обшивку корабля, уничтожал верхний слой скафандров, и нельзя было даже и подумать о том, чтобы выйти без них.

Работа встала. В редкие часы просвета они выходили наружу, но при первых же признаках дождя возвращались обратно на корабль. Бросали пробирки, инструменты под бронированными навесами и убегали. А потом долго стояли у окон станции, глядя на потоки едких струй, и не могли понять, за что же так планета невзлюбила их.

Как только дождь прекращался, они сразу выходили, разбредались по одному – чтоб исследовать большее пространство за короткий период времени – и принимались за работу.

В одну из таких одиночных вылазок Денис и встретил Его.

* * *

Ветки за его спиной зашуршали, и он ощутил на своем затылке пристальный взгляд.

«Я не звал вас», – прозвучал в его мозгу низкий, чуть шипящий голос.

«Я не звал вас, – повторил голос. – Зачем вы здесь?»

Денис подумал о Земле, о проблеме с источниками энергии, о ресурсах Деметры, и тут же попытался остановить себя – ведь он фактически признался в том, что они собираются высосать эту планету до капли.

«Это хорошо, – неожиданно одобрительно сказал Голос. – Мне нравится, что мои вещи помогут вам. Это хорошо. Но вы медленны. Почему? Вы живете долго, и спешка ни к чему?»

Денис подумал о короткой человеческой жизни, о том, что они очень слабы и подвержены болезням, о том, что осадки Деметры смертельны для них. А им нужно сделать все как можно быстрее. А еще он подумал о том, что не знает, кто его собеседник.

«Повернись», – сказал Голос.

Денис обернулся, но, вопреки своим ожиданиям, не увидел за свой спиной никого. И только вглядевшись в сплетения веток, стволов и лиан, разглядел зыбкую, немного нереальную фигуру гигантского роста, с рогами на голове.

«Я помогу вам, – прозвучал Голос. – Я дам тебе возможность свободно жить на Деметре. Ты поможешь своим».

Из гущи кустов вытянулась веточка и ткнула Дениса в плечо, немного поерзала по нему и спряталась обратно.

«Хорошо, – рогатая фигура за кустами качнула головой. – Иди. Теперь не бойся. Моя планета не причинит тебе вреда».

* * *

Вечером, снимая рубашку, Денис обнаружил на предплечье нечто вроде нечеткого оцарапанного контура. Контура головы с рогами.

А наутро он вдруг понял, что дождь не пугает его, а, наоборот, тянет и зовет к себе. Он вдруг ощутил его прохладу, его нежный, чуть терпкий запах – и, рванув на себя дверь, выскочил во двор.

Дождь был очень мягким, словно пушистым. Он обволакивал его лицо тонкой пеленой и, казалось, проникал внутрь, в сердце, словно пытаясь что-то рассказать о Деметре.

Так Денис стал местным героем.

Только он мог выходить наружу, только ему осадки Деметры не приносили вреда. У него брали анализы, пытаясь понять, что же произошло, но могли сказать только одно – его организм как-то перестроился, стал созвучным этой планете. Сыворотка из его крови помогала людям выдержать полчаса под дождем Деметры – но не более.

Денис стал кумиром молоденьких инженеров, весть о нем даже прошла по телеканалам Земли. Начальник блока анализов Линда стала смотреть на него как-то по-особому. Все налаживалось. Правда, иногда мучили головные боли и тошнота да по вечерам ныл еле заметный оцарапанный контур, но вскоре и это прекратилось.

Денису поручали самые сложные задания, посылали в самые дальние и дикие уголки планеты – и он всегда возвращался назад целый и невредимый. Все опасности, которые могла нести эта планета, обходили его стороной.

Но часто, очень часто в лесной чаще, в переплетениях призрачных теней, в игре бликов на поверхности озера ему виделась гигантская рогатая фигура.

* * *

А потом однажды к нему в комнату пришел Бек. И сказал, пряча глаза под нависающими бровями, что Линда уехала. Рано утром. Навсегда.

Об этом знали все, кроме Дениса. А еще все, кроме него, уже неделю знали о том, что проект «Деметра» сворачивается. Что на Земле нашли новый, альтернативный источник энергии, и ресурсы этой планеты больше не нужны. А как площадка для колоний она непригодна.

А потом он сказал еще кое-что.

– Ты не возвращаешься на Землю.

– То есть как?

– Денис, твои тесты еще тогда показывали, что твой организм перестраивается. Именно поэтому осадки Деметры не причиняли тебе никакого вреда. Но теперь он перестроился настолько, что ему уже нет пути назад. Ты не выживешь на Земле. Ты теперь совсем иной. Помнишь твои головные боли и рвоту пару месяцев назад? Это была реакция на земную атмосферу. И тогда мы отключили подачу воздуха в твою комнату. Денис, ты уже два месяца живешь в атмосфере Деметры!

– Но вы же знаете, что изменилось в моем организме? Неужели вы не можете дать мне антидот?

– Нет. У препарата, что мы выделили из твоей плазмы, нет обратного действия. Только адаптация земного организма к условиям Деметры. Последние два месяца все, кто приходил к тебе в комнату, были под инъекцией этого препарата. Чтобы ты не догадался раньше времени. Чтобы мы попытались хоть что-то сделать.

Денис вдруг отчетливо вспомнил, что все, кто приходил к нему в последнее время, задерживались не более тридцати минут. Тех самых тридцати минут, на которых хватало действия препарата из его крови.

– …мы оставляем тебя тут как форпост. Как колониста, как представителя Земли на Деметре.

– Не надо врать. Вы же просто бросаете меня. Почему вы не хотите взять меня на Землю? Пусть я даже умру там через полчаса после приземления, но я ведь умру дома?

– Мы не можем сделать этого. Это убийство. Инструкция запрещает мне сделать это. Денис, понимаешь, инструкция! Даже я ничего не могу поделать.

– Когда? – спросил Денис, уже не слушая оправданий Бека.

– Послезавтра. Все улетают послезавтра. Они выйдут на орбиту и будут ждать моего планера. Я задержусь на день, разберусь с делами и присоединюсь к ним.

– Четыре дня… – тихо сказал Денис. – Четыре дня… А потом все…

* * *

Когда он сказал им, что все знает, они уговаривали его крепиться, говорили о том, что будут выходить на связь, будут присылать письма. Но он знал, что выходы их на связь будут редкими, а потом и исчезнут вообще, что письма будут скупыми и натужными. Он видел в их глазах пустоту, желание попасть домой и – самое главное – быть подальше от него, как зачумленного, заклейменного, странного, иного, лишенного возможности вернуться домой. Они теперь словно боялись заразиться его инаковостью – и это было таким диким и странным по сравнению с тем, как они когда-то пытались первыми хлопнуть его по плечу или пожать руку, чтоб заразиться этой же – но в то время счастливой – инаковостью.

Он бесцельно ходил, смотрел, как упаковывают вещи, как разбирают технику, как выкидывают ненужный хлам. Ходил, смотрел, старался быть рядом, старался насмотреться, надышаться на всю оставшуюся одинокую жизнь.

А потом они погрузились и улетели.

Остался только Бек. Суровый, неразговорчивый Бек, который не любил сантиментов, трогательных слов и грустных прощаний. Сейчас он копошился у планера, проверяя фиксаторы. Шел снег, на Беке был бронескафандр, и все равно снежные хлопья проедали заметные рытвинки в обшивке.

* * *

Денис стоял, смотрел на смутные очертания громоздкой фигуры и пытался уговорить себя, что это ненадолго. Что они просто улетели на выходные. Улетели и скоро вернутся.

Но от этой неуклюжей лжи сердце заболело еще сильнее.

И он вдруг отчетливо представил себе одинокие годы на Деметре. Только он, снег, дождь, туман, потом снова снег, дождь, туман и снова снег, дождь, туман. И только он. Он. Он.

Да… и еще то существо в лесу. То странное, страшное существо, которое дало ему этот странный страшный дар…

Их будет двое. Оно и он. Он и оно…

На долгие-долгие годы.

Навсегда.

Даже после смерти он останется здесь.

* * *

Денис рванул на себя дверь и выскочил во двор. Клеймо на плече чуть заныло. Он поднял голову к небу и, не стесняясь Бека, который уже, наверное, задраивал люк, заорал:

– Слышишь ты, выродок рогатый! Верни все, как было! Я не хочу, слышишь? Не хочу! Не хочу! Не хочу!!!

– Не хочу… не хочу… не хчу… нхчу… хчу… чу… ууу… УУУУ– – разнеслось полуэхо-полушепот. Казалось, что крик Дениса отражается не только от стен станции, леса, утеса, но и от самого неба. И от каждой снежинки, причудливой, вычурной, неземной формы. Казалось, что эхо появляется само собой и всего лишь передает его мольбу кому-то. И на миг Денису показалось, что там, в снежной кутерьме, в сплетении веток, стволов и лиан, мелькнула гигантская рогатая фигура.

Метка на плече вспыхнула – и тут же боль исчезла.

* * *

А Денис так и стоял, подставив лицо падающему снегу. И когда одна из снежинок отдалась резким ожогом, а последующие словно облили его лицо едкой кислотой – он был счастлив, как никогда в жизни.

Татьяна Иванова

Война по ФЭП

Справка: «ФЭП – функционально-этическая поправка. Применяется для оперативной коррекции положений Кодекса государственной жизни в целях минимизации человеческих жертв в процессе законотворчества».

(Источник: «Словарь начинающего чиновника», 5-я редакция, исправленная и дополненная)

Национальное охранное предприятие (НОП) «Война и мир» выиграло государственный тендер на проведение военных операций двадцать лет назад. Как полагается, тогда же НОП было официально зарегистрировано в мировом реестре временных министерств обороны.

Ныне НОП «Война и мир» вполне оправдывало старинную поговорку: нет ничего более постоянного, чем временное. Многочисленные сотрудники этой организации давно привыкли думать, что скорее государства и всякие сообщества падут, чем закроется их пусть солидная, но, если хорошо разобраться, все же частная лавка. В ходе слияний-поглощений, а также размещения акций в Интернете подлинный собственник «Войны и мира» скрылся глубоко в кулисах экономической жизни планеты. Возможно, это был зарубежный гражданин – капиталам, как известно, границы не писаны. Впрочем, этот факт не влиял на основные показатели деятельности компании.

«Война и мир» работала, как часы. За двадцать лет компания по поручению государства успешно провела шестьдесят семь войн и влипла только в три мелких судебных процесса, да и то исключительно по глупости внутреннего аудитора. В остальном – швейцарское качество услуг. Между тем, этот бизнес требует знания множества тонкостей и нюансов, что является результатом длительной работы на рынке. Новичку или выскочке – не под силу. В чем-нибудь да напортачат. В таком деликатном деле, как война, государство предпочитало полагаться на проверенных временем подрядчиков. Поэтому сотрудники «Войны и мира» ни секунды не сомневались, что и ближайший тендер также закончится в пользу их родной компании.

И тут – облом.

В сущности, пока не облом, а досадное препятствие в коммерческой деятельности, но уж больно не вовремя. Очередной тендер на носу.

Обязанности НОП «Война и мир» смотрелись просто только на поверхностный взгляд. Во-первых, компания должна была по поручению государства объявить и провести войну строго в соответствии с согласованным с противником планом и с применением согласованного сторонами оружия. Во-вторых, на НОП «Война и мир» лежала ответственность за организацию пиар-кампании в целях разъяснения населению смысла и мотивации очередной войны, ее благотворного влияния на мировой баланс сил. В-третьих, «Война и мир» занималась эвакуацией беженцев с театра военных действий, их расселением, социальной реабилитацией и трудоустройством. Также приходилось заботиться о пленных – учитывать их, содержать, обменивать, выслушивать вечные упреки. Хорошо, что пять лет назад разрешили формировать отряды пленных на контрактной основе. Все легче, стали вербовать пленных в жарких странах, а то местные (даже те, кто любил путешествовать) далеко не всегда соглашались.

За внешней простотой задач стоял кропотливый и нервный труд тысяч сотрудников «Войны и мира». Мелкие проблемы возникали часто – то портативный коллайдер заест, то робот-убийца какой-нибудь взбесится, то капризный беженец недоволен дизайном нового дома или новым местом работы. Технические сбои считались неизбежным злом. Войн много, аппаратура и техника быстро изнашиваются, за всем не уследишь, особенно когда ведешь две или три войны одновременно – рук не хватает. Штаты не резиновые.

А вот с беженцами предпочитали не шалить. Их судьбу зорко отслеживал влиятельный Мирный Трибунал – склочное наднациональное сообщество старых стерв-общественниц и обозленных юристов-правозащитников, которых хлебом не корми, только дай швырнуть камень в «проклятых милитаристов». Поэтому до крайности старались не доводить: НОП «Война и мир» содержало целый штат специалистов с хорошо подвешенными языками, способных регулировать недоразумения с беженцами еще до начала военных действий.

И вот наступил черный день, когда специалисты по работе с беженцами признались, что их опыта и нервов не хватает для разрешения неожиданной конфликтной ситуации.

Глава дирекции социальных экспертиз «Войны и мира» майор первой категории Климов встретил пресловутый черный день в бодром настроении. Наима восхитительно бредила на ушко, доставка не опоздала с органическим завтраком, кислородный душ обдал живительным облаком, скоростной лифт за минуту домчал до кабинета, ортопедическое кресло приняло в свои объятия загорелое тело тренированного мужчины тридцати двух лет.

Он – правильный парень с правильной девушкой, правильной работой и безупречно устроенной жизнью.

Ведущий специалист дирекции – прапорщик немного за двадцать – ввалился к шефу объяснить, что это не совсем так.

– У нас проблемы, – доложил прапорщик. НОП «Война и мир» сохранила в корпоративной практике воинские звания, давно отмененные в государстве, чтобы подчеркнуть специфику деятельности компании. Да и сотрудникам эта игра в «прапорщики-майоры-генералы» полюбилась.

– У кого это – у нас? Это у вас проблемы, – строго подчеркнул майор Климов. – У меня пока никаких проблем.

Он не любил сотрудников, которые валят со своей больной головы на его здоровую.

– В чем дело? – сдвинул брови Климов.

У прапорщика осело лицо. Его личная стратегия реагирования на критику нуждалась в срочной коррекции путем воздействия на лобные доли. Или уволить, раз не справляется. Климов относился к сотрудникам, как к расходному материалу, поясняя свою философию мутной фразой «на войне не избежать потерь».

Он взял прохладный хрустальный шарик, стал мять и катать его в левой руке – это всегда отвлекало нервишки. Говорят, лет сто назад среднестатистический человек был более стрессоустойчивым и спокойным. Но когда население Земли приблизилось к десяти миллиардам, ученые, первые открывшие феномен «межличностной аллергии», всерьез указали на то, что люди стали с трудом выносить друг друга, и пора с этим что-то делать. Конечно, часть человечества удалось распихать по Луне и Марсу. Однако основная масса все еще продолжала толпиться на Земле.

Майор Климов страдал «межличностной аллергией» в легкой форме. Обычное дело, почти здоровье. Тяжелую форму диагностировали, к примеру, когда человек начинал сразу истерично орать и бить ногами при одном взгляде на соплеменника. Во всяком случае, легкая форма «межличностной аллергии» не помешала Климову занять руководящий пост.

– Сейчас мы работаем с беженцами из населенного пункта Малые Силки, – объяснял трепетный прапорщик, глотая страх перед начальством. – Малые Силки выбраны в качестве театра военных действий в очередной лунной войне. Все шло по плану, но вдруг один из беженцев повел себя неадекватно. Он заявил, что отказывается покидать Малые Силки. В таких случаях мы обязаны провести с ним разъяснительную работу, раскрыть смысл функционально-этической поправки, предложить несколько улучшенных вариантов переезда и трудоустройства. Мы все сделали по инструкции, а он уперся рогом. Никуда не поеду, говорит, и все.

– Как аргументирует? – майор Климов по опыту знал, что среди «отказников» львиную долю составляют шантажисты, которые, раз вышел удачный случай, хотят улучшить жилищные условия. Остальные – как правило, неадекватные люди с запущенными формами «межличностной аллергии».

– Он говорит – «здесь мой дом».

– Оригинально, – удивился майор Климов. – Что-то требует?

– Ничего. Просто не хочет уезжать из Малых Силков. Господин майор, через неделю начнется война. Не уложимся в сроки – государству начислят штрафные очки. Мы не можем его там оставить. Я посмотрел в инструкцию. В таких сложных случаях «отказников» надо отправлять на беседу к начальнику дирекции – то есть к вам. Подчеркиваю, на моей памяти это первый случай. До сих пор сами справлялись, – с интонацией злого мальчика, который долго помнит обиды, сказал прапорщик. Все-таки следует отправить его на коррекцию лобных долей. Стал раздражать.

Климов нежно положил хрустальный шарик в специальную лунку на рабочем столе.

– Вы хорошо разъяснили «отказнику» философию и мировое значение «Куршевельской доктрины ведения войн»? Эта философия столь совершенна, что не может не производить впечатление даже на… Кто он по роду занятий?

– В досье написано – «крестьянин на общественных началах».

– … даже на крестьянина, – закончил фразу майор Климов.

Ведь даже крестьянину должно быть ясно, что любая спонтанная война при современном уровне вооружений может иметь непредсказуемые последствия. Человечество уже способно уничтожить не то что собственную планету, но и всю галактику пятьсот тринадцать раз. Но воевать-то надо! Пять десятков или около того лет назад ученые окончательно выяснили, что война в природе человека, и люди категорически не могут время от времени не тузить друг друга до смерти с применением самой иезуитской техники. Если человека долго удерживать от войн, он, в конце концов, срывается в такое безоглядное кровопролитие, что хоть всех святых выноси. При этом человеку надо убедиться, что он причинил противнику реальный, тяжкий урон, боль и непоправимые страдания. Другими словами, непременно должны быть выжженная земля, разрушенные населенные пункты, беженцы, пленные и национальный траур. По мнению тех же ученых, целесообразно время от времени практиковать своего рода терапевтические войны. Во-первых, оружейная индустрия не застаивается. Во-вторых, народы и главы государств вовремя выпускают пар, и дело не доходит до фатальных конфликтов. В-третьих, война – все-таки тренинг, никогда не знаешь, что в жизни пригодится. Словом, война – на редкость полезное для исторического процесса и развития добрососедских отношений занятие.

Был февраль – в военном деле практически мертвый сезон. К тому времени все воевали четко весной, на волне авитаминоза, морально устав друг от друга, или осенью, по окончании отпусков и работы международных салонов вооружений. Салон вооружений – красочное, упоительное зрелище, поднимает дух. Его нельзя отменять.

Главы государств собрались в Куршевеле, покатались сами, экспертов своих покатали, подумали и решили не пускать военные конфликты на самотек, а предельно формализовать их. Согласно «куршевельской доктрине», современные войны теперь выглядели так. Государства и альянсы, которые не могли что-то поделить, выбирали на своей территории по одному населенному пункту, предназначенному к разрушению в ходе грядущей войны. Жители населенного пункта считались беженцами. Их еще до начала военных действий перевозили на другое место с предоставлением жилья и работы. Случались, конечно, скандалы, но в целом народ с пониманием относился к тяготам войны.

К выбранному населенному пункту подтягивались вооруженные формирования противника. Местные вооруженные формирования должны были отражать их атаку. Выбор методов и оружия происходил на предварительных переговорах и соответствовал тяжести взаимных претензий. Военные действия на территориях враждующих сторон начинались одновременно, секунда в секунду. Кто первым сравняет населенный пункт противника с землей – тот и победил в войне. По результатам войны формировались отряды пленных. От побежденных – больше пленных, от победителей – буквально две-три дюжины, для проформы. Их отправляли на территорию противника, где они должны были жить год или два в условиях некоторого попрания прав. После войны проводились мирные переговоры, которые фиксировали бонус победителя и потери побежденной стороны в итоговом коммюнике. За соблюдением всех правил следил специальный Наблюдательный совет. Он всякий раз формировался из представителей нейтральных стран и организаций. Бывало так, что враждующие стороны оставались недовольны работой этих представителей, что создавало почву для новых войн. Но это уже частности. В целом система работала отлично. Повадились воевать даже там, где раньше и без стрельбы вполне могли бы договориться.

Во всей этой архитектуре был один, страшный для Климова, пункт: той стороне, которая допускала присутствие на поле брани мирного жителя, Наблюдательный совет сразу начислял штрафные очки. Наличие штрафных очков могло повлиять на исход войны, если бы взаимное разрушение противниками населенных пунктов не выявило победителя. К тому же за плохую работу с беженцами государство должно было выплатить огромную компенсацию: противнику – за моральный ущерб, Наблюдательному совету – за дополнительные неудобства, Мирному Трибуналу – в качестве взятки, чтобы не склоняли на всяких форумах и симпозиумах.

Словом, для майора Климова такая ситуация означала бы смерть карьеры. Он понял, что встречи с еще одним аллергеном не избежать. Климов сел за изучение материалов дела.

Нынешняя война возникла из-за давнего конфликта с традиционным противником по поводу перспективного участка на Луне. Новейшая установка по добыче полезных ресурсов, современный кондоминиум для персонала, умеренный микроклимат, коммуникации, собственный космодром с небольшим парком шаттлов: не участок – мечта.

Так как воевать на Луне дорого, решили все вопросы утрясти на Земле. Это был конфликт средней тяжести, потому и выбрали Малые Силки – небольшой поселок в Алтайском округе, всего полсотни домов, фабрика-пасека да страусиная ферма. Противник отдал на разрушение полностью идентичный Малым Силкам Бычий Рог (если перевести название на русский язык). Сторона, которая победит в войне, получит на Луне тот самый лакомый участок.

Со всех точек зрения игра стоила свеч. К тому же, уже полгода не воевали. Все стали нервничать.

Малые Силки. Климов задумался, какая мотивация может так привязывать человека к подобной глухомани, что он отказывается от щедрых предложений «Войны и мира»? Климов решил полистать досье строптивого беженца.

Беженец по имени Петр Белобров оказался уроженцем Малых Силков. Его биография выглядела бедной на события. Пятьдесят, рано потерял родителей, воспитывался государством, затем записался крестьянином, вернулся в родное поселение, ныне сдает государству часть урожая со своего огорода, подрабатывает на пасеке. Женат, двое детей. Дети, как и положено, по достижении школьного возраста отправлены в город в соответствии с программой «Принудительное развитие личности».

Ничего оригинального в истории крестьянина Петра Белоброва не было, кроме его упрямого нежелания покидать Малые Силки.

На следующее утро Петра Белоброва доставили к майору Климову. Перед рандеву майор активизировал вживленный в его мозг сканер. Подобными сканерами снабжали всех руководителей. Эти устройства экономили массу денег. Они позволяли видеть людей, включая подчиненных, буквально насквозь: мозговые волны, скрытые реакции, степень внушаемости, психический статус. Затем, проанализировав полученные данные, сканер переключался в другой режим. Этот режим помогал руководителю внушать собеседнику необходимые позитивные установки и желаемый способ поведения. Другими словами, после беседы с майором Климовым крестьянин Белобров должен был – почти счастливый – собрать манатки и выехать из Малых Силков, не оглядываясь. Перешибить действие сканера Климова могла только более совершенная модель – из тех, которые обычно устанавливали топ-менеджерам, государственным деятелям и налоговым инспекторам.

План беседы с Белобровом включал развернутый экскурс в историю войн на Земле, обильное цитирование Кодекса государственной жизни и трудов специалистов в области военной социологии, анализ международного положения с плавным переходом к презентации вариантов переезда и трудоустройства. Функция этого трепа состояла в одном – заговорить беженцу зубы, а тем временем намертво впаять в мозги стремление спешно съехать из Малых Силков. Пусть не жалуется, сам так захотел.

Петр Белобров выглядел как человек, весь световой день проводящий на воздухе в физических трудах. Естественный загар, выцветшая шевелюра, крепкие округлые плечи, грубые руки, простая одежда провинциала, спокойный взгляд. Пусть невысокий ростом, пусть невидный лицом, Белобров излучал тихую уверенность сельского обывателя, который не только хорошо знает свой шесток, но и всей душой любит его. Ничего, не таких обламывали.

– Почему вы не хотите уезжать из Малых Силков?

– Я там родился. Там мой дом.

Этот обмен фразами полностью описывает настроение, содержание и результаты трехчасовой беседы Климова с Белобровом. Исторические экскурсы, цитирование, международное положение – ничто не помогло. Белобров формально кивал, но стоял на своем.

Майора Климова смутило даже не это. Вскоре после начала беседы он понял, что его сканер не может пробиться к мозгам недалекого крестьянина. Климов прибавил мощность устройства – нулевой результат. Его собственные мозги звенели от напряжения, но мозги Белоброва представлялись майору куском дорогого белого гранита, о который разбиваются все его усилия. Выложив грубые ладони на колени, Петр Белобров без улыбки, твердо, с легким, как показалось, сочувствием смотрел на Климова.

Договорились продолжить обмен мнениями на следующий день – беспрецедентно для Климова. Его профессионализм пока не знал таких осечек.

Первым делом он обратился в службу технической поддержки. Там его заверили, что со сканером все в порядке. Он еще раз изучил досье Белоброва. Разумеется, ему следовало сразу обратить внимание.

Это было слишком короткое досье. Таких теперь не делают.

Вчера Климов думал, что краткость досье связана с незатейливостью жизненного пути беженца. Теперь он решил убедиться, что это действительно так. Климов располагал необходимым уровнем доступа к расширенной государственной базе досье. Уж там были все и во всех подробностях. На запрос база выдала неожиданный ответ: «Досье П. И. Белоброва предоставляется только при наличии высшего уровня допуска». Таким допуском обладали от силы двадцать-тридцать человек в государстве. Люди разное говорят. Возможно, число допущенных было гораздо меньше.

Майор Климов все еще не хотел смириться с поражением, хотя под ложечкой образовалась зубная боль нехорошего предчувствия, да и хрустальный шарик больше не помогал. Климов извлек из загашников НОП «Война и мир» совершенно сказочные предложения по новому местожительству для беженца и решил еще раз поговорить с Белобровом – уже без сканера, по-человечески. Климову совершенно не хотелось тащить неразрешимую проблему к вице-президенту или – того хуже – к президенту компании. Они точно не поймут, особенно в преддверии тендера. Однако на следующий день Петр Белобров не явился на беседу. Как доложили подчиненные, Белобров вернулся домой, в Малые Силки.

Президент НОП «Война и мир» сам вызвал майора Климова. Вернее, вызвала. Президент компании, она же генерал Винник, элегантная, рослая дама, стояла у окна и озабоченно рассматривала пейзаж. Она обернулась на звук шагов, жестом предложила майору присесть. В ее красивом лице не было ни гнева, ни раздражения. Дипломированный психотерапевт, генерал Винник умела держать себя в руках в любых ситуациях и эффективно общаться с подчиненными без всяких сканеров. Она не являлась собственником компании, была лишь наемным менеджером, но за интересы фирмы буквально убивалась, и все об этом знали. Врагов компании или нерадивых подчиненных она могла разорвать в клочки. Этой дружелюбной женщины – по совместительству временного министра обороны страны – боялись, как огня. Климов обреченно сел на указанное ему кресло и, сдерживая нахлынувший приступ «межличностной аллергии», уставился в рот руководству.

– Мы все поняли, когда вы засветились с запросом о Белоброве в расширенную базу досье, – без обиняков начала генерал Винник. – Мы изучили проблему и попытались сами вступить в переговоры с Белобровом, но он соглашается общаться только с вами, майор. Поэтому вы здесь. Раз уж ваше участие в этой истории неизбежно, придется посвятить вас в некоторые детали.

Климов судорожно сглотнул. Дело приобретало фиговый оборот.

– У современных государств как таковых нет армий. Они поручают проведение военных операций подрядчикам. Тем не менее, остаются деликатные проблемы, которые требуют оперативного силового вмешательства. Для решения таких проблем практически все государства используют специально обученных людей – что-то вроде секретного спецкорпуса при руководстве страны. Воинских званий у них нет, официальных наград им также не раздают. Использовать таких людей намного экономичней, чем содержать огромные армии. Только населению об этом знать не обязательно. Эти люди в одиночку способны выполнять специальные миссии – на Земле, на Луне, на Марсе, Юпитере, да хоть на краю вселенной! Их обучают и оснащают с детства, они буквально напичканы высокими технологиями. Более того, они умеют ремонтировать эти устройства или совершенствовать их. Им вживляют специальный барьер, защищающий их мозг от любых внешних вторжений. Их мысли нельзя прочитать, их поведением нельзя управлять. Они умеют практически все. Ведь им приходится иметь дело не только с выходками колонистов, но и с внеземными формами жизни. Одна марсианская кремниевая паутина чего стоит! У подобных Белоброву нет братьев по оружию, они работают автономно. Командный дух для них – пустой звук. Они начинают выполнять специальные миссии в двадцать пять лет, выходят на пенсию в сорок. У них высокая пенсия. Им дают возможность выбирать, где жить и кем быть в новой жизни. Большинство вживленных в них смертоносных устройств дезактивируют. Но и того, что в них остается, при правильной постановке дела хватит, чтобы развязать небольшую, но мировую войну.

– Хорошо вооружены? – подобострастно подхватил Климов.

– Вы не поняли. Эти люди не просто хорошо вооружены. Они сами и есть оружие, – генерал Винник прошлась по кабинету, собираясь с мыслями. – По сравнению с ними все остальное известное вам оружие – бутафория. Обычно на пенсии они ведут себя тихо, следуют всем социальным правилам. За время службы они успевают увидеть и познать такое, что отбивает всякое желание проявлять агрессию или активность. Выбирая Малые Силки, мы совершенно упустили, что там живет Петр Белобров. Бюрократический сбой. Со всеми бывает. Ума не приложу, почему он так цепляется за эту дыру?

– Не проще ли найти другой населенный пункт? – подсказал Климов. Он припомнил кусок белого гранита, о который разбилась вся его крутизна.

– Вы здесь не для того, чтобы обсуждать, что проще, а что нет. Все международные договоренности достигнуты. Война будет в срок и по всем правилам. Мы не можем признаться, что облажались и создали почву для опасного прецедента. Установившийся миропорядок – это новый бог. Он почти идеален. Есть еще один неприятный момент. На карту поставлено будущее нашей компании. Нам не простят, если какой-то Белобров, будь он хоть черной дырой, поломает сложившуюся практику ведения войн. Улучшенный пакет предложений для него вам выдадут. Отправляйтесь к Белоброву. Говорите, что хотите, обещайте ему все, любой город Земли, любую должность, любые привилегии, но добейтесь согласия на переезд. Не собирается же он воевать со всем миром! Ради чего?

– Ради… своего дома, – несмело догадался Климов.

– Дом? Милый дом? Какая блажь! – фыркнула Винник. – Он торгуется с нами. Что-то задумал. Я хочу знать, что у него на уме. Действуйте.

Когда майор Климов ушел, генерал Винник подошла к большому зеркалу, чтобы поправить жакет и макияж.

– Не уверена, что он вернется живым, – жестоко улыбаясь, сказала она собственному отражению.

Поселок вымер, все уехали. Теплая сентябрьская ночь и волнующий стрекот цикад плескались в чаще долины, между сопок, сомкнувших свои еловые объятия над его маленьким миром. На светлой в ночи веранде пахло деревом и свежим пирогом с ягодами. Жена хлопотала с самоваром, наливала в плошку тягучий мед, сонно и чисто улыбаясь, как ребенок, утомленный после бани. Он любил детскость в ее немолодом лице, мягкость движений, ее уверенность, что все непременно будет хорошо, пока они вместе. Он уговаривал, да только жена не уехала вслед за остальными беженцами. Даже мысли не допустила. И вот огни в поселке погасли, а в доме Петра Белоброва свет все горел – теплее и ярче в окружении покинутых темных домов.

Климов, втянув голову в плечи, неловко сидел на табуретке, дышал незнакомыми ароматами и туго соображал, что ему говорить и делать дальше. В честь гостя затеяли пирог. Климов догадался, что здесь так положено – пока не покормят, даже слушать не станут. Это неплохо. Ему следовало привести мысли в порядок.

Его поразил дом Петра Белоброва: ухоженный, большой, двухэтажный, но ведь – простите – из бревна. Климов не подозревал, что такие еще существуют.

– Наливку будете? – мимоходом осведомилась жена хозяина.

Климов не знал, что это такое. На всякий случай он отрицательно покачал головой.

– Будешь, – усмехнулся Белобров.

Когда Климов возник на пороге этого странного жилища, Белобров сразу отметил:

– Вижу, ты выключил сканер.

– Все равно не поможет.

Белобров был все тем же – на вид спокойный крестьянин-тормоз без затей. И дом его такой же – без затей, какой есть, никому себя не навязывающий, но чистый, надежный, добротный.

От наливки мозги окончательно заснули, зато на душе стало гораздо приятней.

– В этом доме я родился, – тем временем бесстрастно рассказывал Белобров. – Там, за южной сопкой местное кладбище, могила родителей. Я не помню, или не хочу помнить, что происходило со мной после их смерти. Я помню мамины руки, все ее прикосновения, и эту веранду, смех отца, звездный клочок над этим домом, в который смотрел, лежа на сене, и не мог насмотреться. Мама наливала мед в плошку, как это делает сейчас жена. Когда потом я тысячу раз умирал и тысячу раз убивал, разбитый в прах, с пустой душой, я уцелел только потому, что в памяти все лился и лился мед моего детства.

Климов вздрогнул.

– Мои дети после курса развития личности хотят вернуться сюда. Я каждую неделю навещаю их в городе, – все тем же бесстрастным тоном продолжал Белобров. – В городе неплохо, но они хотят вернуться. Я должен сохранить дом для них.

– Тебе это не удастся. После войны здесь ничего не останется, – Климов махнул еще одну стопку. – Тебе найдут такую же долину с сопками – я лично прослежу. Построят тебе такой же дом – лично проверю. Только решай быстрей. Времени совсем нет. Я свою контору знаю: если нам поручили организовать войну, все разнесем строго по плану. Как бы мы ни были сильны, не нам бороться с Господином Миропорядком. Ты сам хорошо знаешь: когда перед ними стоит дилемма «человек или принцип», всегда выберут принцип. Если уж они на все готовы, обдери их, как липу, чтобы покувыркались, выполняя обещания.

– Боюсь, ты просто не можешь понять. У меня встречное предложение. Передай им, что буду стоять до конца. Там еще сохранились люди, которые помнят, как я это умею делать.

На сей раз в кабинете президента НОП «Война и мир» кроме генерала Винник присутствовали два мутных молчаливых господина в синей униформе, которая делала их похожими на технический персонал компании. Их лица, словно подтертые ластиком, который убрал все проявления индивидуальности, не выражали ровным счетом ничего. Генерал Винник больше не костерила майора Климова, не грозила ему увольнением или какой-либо служебной расправой. Она давала ему последний шанс.

– В ходе дополнительных переговоров нам пришлось признаться противнику в этой проблеме, – сдержанно говорила Винник, глядя куда-то мимо Климова. – Формально присутствие Белоброва в зоне военных действий означает, что мы используем не согласованное с противником оружие. При этом использование на Земле специалистов, подобных Белоброву, запрещено секретным Шанхайским соглашением. Если мы не можем решить проблему с Белобровом, мы проигрываем эту войну. Однако Наблюдательный совет вошел в наше положение и присудил «ничью». Теперь мы будем совместно с противником эксплуатировать участок на Луне. Все было бы хорошо, но в их государстве намечаются выборы, и нынешнему президенту нужна победоносная война любой ценой. Их подрядчики в ходе пиар-кампании распалили в нации такую заинтересованность в этом лунном участке, что «ничья» не прокатит. Иначе нация прокатит президента на выборах. Договорились так: мы отводим свои войска, Мирный Трибунал и Наблюдательный совет закрывают глаза, противник уничтожает Малые Силки с Белобровом или без него, и – соответственно – побеждает в войне. А потом вроде как делает жест доброй воли, дарит нам сотрудничество в эксплуатации лунного участка.

– Нет, прошу вас, им надо объяснить… – непроизвольно привстал с места Климов.

– Решение окончательное, – отрезала генерал Винник. – Мы хотим предоставить Белоброву еще один шанс. Противник поделился с нами технологией, как его можно вырубить. Господа, объясните майору…

Два господина в синей униформе подошли к Климову. Один из них достал из кармана небольшую плоскую коробочку. В коробочке лежал непонятный квадратик – Климову показалось, что это старинная марка.

– Полоска биоткани, – объяснила Винник, видя замешательство Климова. – Рассасывается без следа при контакте с кожей. Пропитана раствором, созданным на основе ДНК Белоброва. По сути, это яд, который подействует только на него. Яд не убьет его, лишь мгновенно усыпит на несколько дней. Полоску надо приклеить к коже при прямом контакте с человеком, например, пожав ему руку. На вас ткань не будет реагировать. Подчеркиваю, это последний шанс не только для Белоброва, но и для вас, майор. Разумеется, в том случае, если вам все еще нравится работать в компании «Война и мир».

Надоела эта клонированная кукла Найми. Из-за «межличностной аллергии» так и не решился познакомиться с натуральной, нормальной женщиной. Кислородный душ – сплошное надувательство. Вместо санитарного пара куда как лучше было бы утром встать под поток свежей прохладной воды, чтобы кожа горела от животного восторга. Органический завтрак, если задуматься, тоже полная туфта – на вкус бумага бумагой. От поездок в скоростном лифте уши закладывает. Кабинет, как кладовка. «Война и мир» ворочает миллиардами, а на офисных площадях экономит. От сканера собственные мозги болят. И потом – так ли важно знать, что происходит в головах других людей? Пусть каждый со своей начинкой разбирается сам.

Его жизнь не такая уж правильная, если мысленно взять беспощадный микроскоп, чтобы рассмотреть все детали. Все винтики и шестеренки смазаны, начищены, подогнаны, работают отлично. Но в идеальном порядке дней отсутствует нечто важное – вещь, за которую не жаль и жизнь отдать. Ничего святого. Ничего, что хочется назвать своим.

Климов неожиданно захлебнулся детской обидой. Вида не показал, унял приступ. Напротив сидела генерал Винник, высматривая в покорном подчиненном скрытые изъяны и грехи. Возможно, она пыталась внушить ему позитивные установки. Винник не поленилась лично сопровождать его до Малых Силков, словно не верила, что Климов долетит до места без фокусов. Очевидно, женская интуиция все же существует, даже у генералов в юбке. Вездеход скользил над кронами деревьев, филигранно обходя рвущиеся из общей массы вершины. Совсем как он скользит по жизни, огибая острые углы, прикрываясь своей аллергией.

Винник вложила ему в ладонь полоску биоткани и выдала последние наставления:

– Включите сканер. Это поможет продержаться. Сразу пожмите Белоброву руку, пока не успел считать ваше волнение, и назад. Дальше мы сами разберемся.

Она сдала Климова на руки лейтенанту Гаврилову, который должен был возглавить боевую группу в несостоявшемся сражении. Гаврилов – звезда последних войн, отличник боевой подготовки, один из самых перспективных сотрудников компании – проводил Климова до звонкой речки, за которой начинались первые дома Малых Силков.

– Дальше Белобров нам не велел ходить, а то убьет, – весело объяснил он. – Чудной мужик. Вкопал по периметру деревни квантовые стингеры. Мы все рассмотрели. А в огороде у него электромагнитный излучатель. Бедный. Думает, это спасет. Вот мы к вечеру уйдем – и на рассвете все достанется врагу.

Климов, горбясь, нехотя перешел речку. Это несложно, когда воды едва за щиколотку. Он оглянулся, поискал глазами Гаврилова, но того и след простыл. Климов раскрыл ладонь и сильно дунул на полоску биоткани. Пропитанная ядом материя взметнулась вверх и тут же с элегантного разворота легла в воду, чтобы затеряться среди обкатанных рекой камней.

На крыльце своего дома Петр Белобров сосредоточенно строгал ножичком корявую деревянную ложку. На кухне его жена гремела посудой. Пахло теплым творогом и зрелой листвой. Спелое, как яблоко, лето падало в руки молодой осени.

– Принес новые предложения от компании? – хмыкнул Белобров.

– Больше предложений не будет. Компания договорилась с противником. Малые Силки сдадут. Наши формирования к вечеру снимут. Завтра противник разнесет поселок. Они уже здесь, за восточной сопкой. Еще не поздно уйти. Подумай.

– Зна-чит, бу-ду во-е-вать, – по слогам констатировал Белобров. Он поднял голову от работы. – Что-то еще?

– Хочу попроситься на ночлег. Будет лишняя пристройка? Подышу свежим воздухом, вылечу аллергию.

– Оставайся, если не боишься шума, – просто согласился Белобров.

– Больше не боюсь. Научишь обращаться с оружием? Честно говоря, сколько в компании работаю, а воевать никогда не пробовал, – Климов присел рядом с Белобровом.

– Все бывает в первый раз, – Белобров снова углубился в работу.

– Ты в курсе, что они дезактивировали половину вживленных в тебя устройств?

– Но половина осталась. Прорвемся.

Перед закатом на дороге, ведущей к дому, появился лейтенант Гаврилов.

– Не убивайте! Я – свой! – орал он во все горло, размахивая импровизированным «белым флагом» парламентера – к кривой палке был приделан гибкий экран карманного телевизора.

Белобров как раз обучал Климова обращаться с электромагнитным излучателем.

– Не надо его подпускать, – предупредил Климов. – Вдруг провокация? Это Гаврилов из компании, командует «нашими».

Белобров присмотрелся в сторону парламентера.

– Не похоже на провокацию. Я не чувствую.

Гаврилов аккуратно сложил у калитки «белый флаг» и вошел во двор.

– Гаврилов, что ты здесь делаешь? – хмуро спросил Климов. – Вы должны были уйти.

– Мы с ребятами посовещались и решили никуда не уходить, – Гаврилов снял шлем и почесал бритый затылок. – Мужик, говори что делать, а мы подхватим.

– Гаврилов, ладно я… Я – конченный для компании человек, – улыбнулся Климов. – А вот тебя точно с работы уволят.

– Больно надо, – беспечно отмахнулся Гаврилов. – Я сам уволюсь. Воюем-воюем, а спроси – из-за чего? «Участок на Луне». Глупость какая-то. Надоело. Здесь хоть дом – все-таки святое. Не бойся, мужик, мы их близко к дому не подпустим. Теперь нам есть за что воевать.

На рассвете противник пошел в атаку. К полудню все было кончено. Дом не пострадал. На веранде Белобров и его бойцы, порядком уставшие, но не остывшие от победы, сели пить чай.

Как там обстоят дела в Бычьем Роге или на Луне, им было решительно наплевать.

Ася Михеева

Малый бизнес Салли Мэшем

Марк подъехал к грузовому причалу заранее. Шутка ли, такие арендаторы не каждый год добавляются. Он бросил велосипед прямо у стойки «Вейрсбанка» – под камерой никто не тронет – и пошел к кессонам.

Из грузовой трубы выдвинулась перегруженная телега и за ней два парня привычно неухоженного вида. Отогнав телегу в угол, парни посторонились, давая проход следующей, и нырнули назад в трубу. Единственный толкач второй телеги поставил ее рядом с первой, уперся ладонями в колени и шумно задышал.

– Компания «Джентл граув»? – спросил Марк, подождав, пока тот выпрямится.

– Не, – просипел парень, – мы подрядились ей до места довезти, сами-то на шахты. Я Шомкис.

Марк прокрутил в планшетке лист прибытия почти до конца. Шомкис в группе вольнонаемных значился.

– Ей? – уточнил Марк, возвращаясь к заголовку через три экрана пунктов снаряжения юридического лица.

– Миз Мэшем, – охотно уточнил Шомкис, – она биостенд сама вытаскивает, погодите малость.

Тем временем двое вольнонаемных выкатили еще одну телегу, и отдышавшийся Шомкис нырнул в трубу вслед за ними.

Главный инженер Даймонд-Пойнта Марк Тушински убедился, что его никто не видит, помотал головой и ослабил галстук. Так он и знал, что с этим «Джентл Гроувом» будут проблемы.

Через пятнадцать минут он наконец смог побеседовать с миз Мэшем. Вольнонаемные укатили паровозик из шести телег вслед за парнишкой-администратором шлюза. Единственный представитель компании терпеливо ждала главного инженера возле последней телеги, заваленной запаянными паллетами.

– Добрый день, мэм, – сухо сказал Марк, – я не предполагал, что вы заявитесь одна. Когда прибудут остальные сотрудники?

– Нет никаких остальных сотрудников, – спокойно ответила миз Мэшем, – вы, я полагаю, мистер тушински?

– Но… – Марк торопливо вывел на экран документацию по «Джентл Гроув», – коммунальные расходы вычислялись из расчета на пятерых, тут ваша подпись стоит!

– Да, – спокойно кивнула женщина, – ну, мне было проще оплатить первый год именно так. Тем более, у меня растения, им изначально кислорода надо больше, чем они смогут фотосинтезировать.

– Хм, растения, – вспомнил Марк, – тут вот что. Воздух в вашем помещении уже приведен к химнормативам, но вот нагреть этот ангар, сами понимаете… Мы вам поставили две тепловые пушки, и в принципе там уже можно находиться без скафандра, но минут пять, если не хотите обморозить легкие.

– А в подсобках? – поинтересовалась миз Мэшем.

– Подсобки мы просто подсоединили к общему воздуховоду. Ну, и вода, биоотходы, все такое, само собой. За пятерых я с вас, конечно, драть не буду, но первый год уже оплачен; потом пересчитаем.

– Когда нагреется так, чтобы работать можно было?

– Думаю, через месяц, если не тонкая работа. Там кабели протягивать, стенки штробить – что все равно в спецодежде.

Марк сделал паузу, в надежде, что арендаторша раскроет какие-нибудь планы – чем, черт возьми, она там собирается в одиночку заниматься? – но та не поддалась.

– А что я буду делать месяц с камнедробилкой? Любоваться на нее за свои деньги?

– А вам никто и не предлагает камнедробилку с сегодняшнего дня. Прогреется ваш ангар, вы мне кликнете – я вам пришлю ее. Еще не хватало, чтобы у меня дробилка месяц без дела стояла.

– А вам какая разница, оплачено же, – слабо улыбнулась Мэшем.

– У них гарантия не бесконечная. А ресурс стоя не тратится. Если мы ее уделаем за два с половиной года, нам пришлют новую. А если за три года и месяц – то новую придется покупать.

– Логично, – кивнула она и взялась за телегу.

– Извините, миз Мэшем, – сварливо сказал Марк, – а вы, вообще, в курсе, каково у нас тут гендерное соотношение?

– Да, конечно, – мрачно ответила она, – но, мне кажется, это пренебрежимая проблема. С вашей службой пищедоставки я договорилась, высовываться из тупика мне незачем – а поддатым бездельникам наверняка лень будет топать шесть километров от прогулочного терминала, только чтобы поцеловать запертую дверь. Хотя бы там за дверью была порнозвезда. Да и профессионалки у вас, я посмотрела, не так чтоб дорогие на фоне средних заработков.

Марк кивнул.

– Если вы засядете там безвылазно, то конечно. Но как соберетесь в сити, свяжитесь сначала со мной или шерифом, хорошо?

– Конечно, – вежливо ответила она.

– И последнее. Поскольку именно мне придется решать вопросы с предоставлением техники в аренду, мне нужно знать, как глубока ваша задолженность. Вы помните, если люфт останется меньше пятнадцати процентов глубины кредита…

– У меня нет задолженности. На счету «Джентл Гроув» пока даже кое-какой плюс; небольшой, правда, – сказала она и нахмурила белесые бровки.

Марк поднял брови и посмотрел на телегу.

– Вот это – всё…

– К сожалению, это – всё. Желательно было гораздо больше, но. Видите ли, у меня предприятие, требующее достаточно долговременного развертывания, а кредитование у вас тут короткое.

Марк с надеждой помолчал, но Мэшем молчала тоже. Нестарая еще тетка, – подумал он, – лет сорок максимум. Просто серая какая-то, как промокашка. Что ж она все-таки собирается делать в заброшенном штреке?

Он поднял руку приглашающим жестом, женщина взялась за ручки телеги.

– Ведите пока прямо, – я возьму велосипед и провожу вас, – сказал Марк.

Через три недели Мэшем позвонила Марку и осторожно сказала, что градусник в ангаре показывает минус тринадцать[2], и на ее взгляд, можно уже и подгонять камнедробилку Марк поежился, потом пожал плечами. Как раз одну из дробилок должны были вернуть еще на прошлой неделе, самое время позвонить и напомнить размеры пени за внеочередное пользование.

Ну, ее и вернули тут же, не прошло и двух часов. Народ такой – не пнешь, не полетят. Марк перезвонил в депо еще через час, дробилку признали здоровой (в кои-то веки) и подогнали к юго-западной развилке, в двух этажах от его офиса. Там Марк отпустил Тиш, толстую ремонтницу, и сел за руль сам.

Миз Мэшем ждала Марка у широко распахнутой тяжелой двери. Он только головой покачал и аккуратно вогнал неповоротливую дробилку в проем. Еще не хватало повредить герметичность. Коридор к ангару вел широкий, по обе стороны легкие двери подсобок стояли распахнутые, в паре комнат горел яркий свет. Мэшем с натугой затянула вход, и потрусила к воротам. Пощелкала выключателями, запустила откатное устройство. Большие ворота отъехали в сторону, Марк сморщился – даже во внутреннем кессоне было холодновато – видно, Мэшем в ангар похаживала. Он завел дробилку в кессон, Мэшем зашла следом и собралась было подойти к основной двери, но Марк резко окликнул ее.

– Мэм, вы можете рисковать сами, что пульт заест и вы застрянете там, в холодильнике, без связи. Ноя, извините, отвечаю за столько всего, что мне никак нельзя влипать в приключения. Подождите снаружи, пока я загоню машину и выйду.

Мэшем послушно кивнула и отступила за откатную дверь. Марк нажал кнопку, и дверь с тихим шелестом вернулась на место. Он нажал вторую, и сморщился под порывом ледяного воздуха. Ну, хоть кислорода в нем было достаточно, и то.

Не теряя ни секунды, Марк вывел дробилку в ангар. Мэшем тут, похоже, действительно поработала – вместо двух прожекторов на трехметровых штангах, которые Марк оставлял тут вместе с тепловыми пушками, на стене высоко у него над головой горели пять мощных софитов. Яркие лучи разгоняли мрак метров на двести вперед. Однако и потолок, и больше половины длины помещения оставались невидимы. Пятьдесят метров вверх, восемьдесят в ширину и полкилометра в длину Вдоль центральной оси ангара тянулись два ряда неуклюжих каменных колонн. Конкуренты Вейрса планировали тут какой-то цех… Впрочем, уже неважно. Главное, что Марку наконец-то повезло сыскать на эту дуру арендатора.

Марк торопливо припарковал камнедробилку, вытащил блок зажигания и метнулся в кессон, нажал трясущейся рукой кнопку и стал ждать, когда закроется дверь.

– У вас есть чай? – спросил он, едва увидел лицо Мэшем.

– Горячее какао, – ответила она.

В бытовке у нее было чистенько, отметил Марк с удовольствием. Непохоже на истеричку или отягощенную фантазмами. Ну и мало ли почему одна. Он приободрился.

– Вы ведь знаете, – сказал Марк наставительно, – почему я с вами нянчусь?

– Нет, – ответила Мэшем.

– Главный инженер начинает получать процент от арендной платы после того, как контракт продлится год. Через десять лет контракта – пять процентов. Но, сами понимаете, таких пока нет.

– Дальновидно, – признала Мэшем.

– Так что, миз Мэшем, вы уж не обессудьте, но я все-таки должен спросить – у вас что за предприятие-то? Оборудование мне ваше совершенно непонятно.

– Предприятие? – как-то криво улыбнулась Мэшем. – Предприятие мое называется кладбище. А оборудование – кремационный аппарат… И биоцикл переработки газов. А остальное – семена, рассада и почва. И симбионты.

После очень, очень долгой паузы Марк спросил:

– Э… А как вы получили «добро» от Вейрса?

– Да нормально, – пожала она плечами, – он же сам первый заинтересован, чтобы город перерастал шахту, а жители – вахтовиков. У вас тут, по вашим прикидкам, сколько народу не собирается возвращаться?

– Процентов тридцать.

– Ну, вот, две тысячи клиентов. Зачем отправлять тело на Землю, если вся семья тут?

– Кого-то на поверхности хоронят.

– А там посещать тяжко, – и… – она задумалась, – на Земле мы возвращаемся в биосферу, а тут холодильник, и все…

На самом деле есть всего три обязательных пункта. Умерший должен быть доступен для посещений – не лично, а как локация; умерший не должен попадать в отбросы и умерших нельзя есть, по крайней мере три автотроф-гетеротрофных цикла. И четвертый пункт опционален – умерший имеет право приносить пользу.

– В смысле? – вытаращился Марк.

– Чаще всего в виде базы для растений. Плюс моральная поддержка для живых. Вот, м-мм, вы сейчас представьте такого, совсем абстрактного доброго знакомого, не кого-то конкретного, а вообще. Лично уважаемый и толковый человек. У него тут семья, и вот он сидит и завещание пишет, например. Вот как он своим телом распорядится скорее всего?

– На Землю – дорого и незачем, – согласился Марк, – в общую переработку запрещено. Кремировать и развеять в космосе или на поверхность.

– Ни один из этих вариантов не позволяет приносить пользу.

Марк почесал подбородок.

– А покажите-ка ваше оборудование.

Она встала, убрала чашку.

– Пойдемте.

Печь стояла в ближайшей к выходу подсобке, а трубы от нее шли по свежим тоннелям (трактор, а не баба, подумал Марк) в другую. Там высился гигантский агрегат, чем-то похожий на пустой аквариум. Аквариум опутывали пластиковые трубки, выходящие снизу и возвращающиеся в крышке. Внутри аквариума что-то поблескивало. Марк присмотрелся – на всю длину протянулась мощная лампа дневного света.

– Вот, видите, а вы еще спрашивали, зачем мне столько воды, – ткнула пальцем Мэшем, – только сюда нужно четырнадцать тонн, чтобы запустить систему, в ангар-то можно будет постепенно добавлять до баланса, хоть десять лет.

– С ближайшей кометы не обещаю, – уточнил Марк, – а там любой каприз за ваши деньги… А что оно делает?

– Ну, органика же в основном в дым при кремации уходит, – рассеянно сообщила Мэшем, – дым фильтруется сквозь воду… многократно, и тепло, и питание для фитопланктона. То есть, если запускать часто, тепла будет избыток, придется тепло с труб отводить, – она указала на нераспакованные ящики в углу, – в ангар, там в любом случае всегда греть придется… Но, дай бог, ближайшие несколько лет это не будет актуально. Ну, а планктон отжимается и идет во внутренний цикл переработки… и в гумус. А на гумус я высажу парк. Не пищевые растения, а многолетники. Высоты достаточно даже для сосен.

– А вам ресурсов хватит? – осторожно спросил Марк. – У вас лет пятнадцать, если ничего не стрясется, клиентов будет по два в год.

– Не хватит, перееду в Новый Ленинград, – мрачно сказала Мэшем, – они мне предлагали свою Большую Дыру в проект городского значения и должность при ней.

– А что ж вы не поехали? – удивился Марк.

– Да Большая Дыра неудобная, дно и стены ровнять год и потолок слишком высокий. Тут-то я собираюсь старую термоизоляцию повесить со временем, а там? И русского я не знаю.

Марк уехал в большой задумчивости, из которой его вывел звонок Мэшем ровно через час.

– Извините, мистер Тушински, вы можете сейчас говорить? Труба сброса у дробилки коротковата. Ее никак нельзя нарастить?

Марк попросил фермера, протечку которого чинили уже третий день, подождать и вышел в пустой коридор.

– Зачем вам трубу сброса увеличивать?

– Я за первый проход беру только два метра глубины, – пожаловалась Мэшем, – поэтому отбой мне приходится ссыпать вбок. А труба все время соскальзывает. Мне бы еще метров на пять ее удлинить… хотя бы.

Марк в полной мере осознал первую фразу и содрогнулся.

– А вам, э-эээ… какую глубину желательно?

– В идеале пять-шесть метров, – выдала Мэшем, – но придется обойтись четырьмя. В два прохода. Так вот, как бы мне отбой ссыпать в центральную зону, труба-то короткая?

– До вечера это ждет? – сварливо спросил Марк.

– Если до вечера, то ждет, – сообщила Мэшем и повесила трубку.

Нет, камнедробилка с шестиметровым захватом у Марка была. То есть даже две, но одна плотно и обоснованно занималась очередным сельхозштреком – ас ней и единственный вменяемый оператор. Большая дробилка отличалась от обычной примерно как экскаватор от газонокосилки; Марк и сам бы трижды подумал, прежде чем сесть за руль.

Он потолковал с начальником техстанции на предмет надставить трубу, тот только руками замахал. Поток гравия, шутка ли. Родная труба – усиленная, цельная, без швов и заглаженная изнутри, но ее восемь метров и баста, и что – запасную целую переводить? Марк вспомнил, что у простаивающей большой дробилки сброс двадцать пять метров и пятнадцать – добавочная длина; да вот всё это шире вдвое, чем у маленькой, – и сплюнул в сердцах.

Обещание брать только половину аренды за дробилку, пока проблема не решится, Мэшем особо не обрадовало, но она хоть отвязалась.

Тем временем Марк принял грузовик оборудования для шахты, написал квартальный отчет, заставил, наконец, коммунальщиков победить протечку от фермера в строящийся уровень, пересчитал и стройке и фермеру аренду на следующий год и в дым разругался с директором фармацевтической фабрики. Нет, ну простительно, когда вахтовики пихают в биосброс то презервативы, то бутылки – с вахты что за спрос, но у этого идиота же собственные дети тут живут! Ох, не зря эти производства с Земли попёрли.

В общем, про кладбищенку Марк благополучно и плотно забыл примерно на две недели, когда его возле строящегося уровня поймала целая компания рабочих. Непродолжительная, но бурная беседа настолько впечатлила инженера Тушински, что он отменил ближайшую встречу и немедленно отправился к шерифу.

– Навезли же этим кретинам шлюх! – Марк потер лицо и вздохнул. – Нет же, им арендаторшу подавай. И меня в сутенеры.

– Шлюхи тоже не железные, – хмыкнул шериф, – их же всего-то пятнадцать штук. Мадам говорит, девки вкалывают, как сумасшедшие, и все равно запись на неделю вперед. Да потерпеть надо, через три месяца эти бригады сменятся. Я уже в кадровый офис столько ябед накатал, а то набрали, не знаю на какой помойке… Хуже вахта только в пятом году была.

– Если они еще три месяца будут каждый день к ней под дверь таскаться… Так-то дверь крепкая – но ты ж знаешь этих поганцев, они два дня поуговаривают, а потом биосброс ей заблокируют, и что? И мы ж оба поедем спасать.

– Ну кто ей доктор, что она одна приперлась! – рявкнул шериф. – Что ты хочешь, чтобы я к ней охрану приставил? У тебя лишние люди есть?

И тут Марка осенило.

Лоренц Нейман занимался самым разумным для заключенного делом – спал. По той причине, что на шконку он не помещался, спал мистер Нейман на полу.

– Лоренц, эгей, – окликнул его шериф.

– Привет, Ронни, – не открывая глаз, отозвался мистер Нейман, – опять с Ниной разосрался?

Шериф виновато оглянулся на Марка.

– Да нет, дело есть.

– Какое дело? – зевнул Лоренц. – Мне, если кто не забыл, еще девяносто три дня санаторий. Или, – он резко открыл глаза, – реально что-то стряслось? – внимательно посмотрел на Марка и шерифа и зажмурился обратно. – Не, на аварии у вас бы рожи были не такие протокольные.

– Так, небольше́нько, – хладнокровно сообщил шериф, – но всё ж авария. Хотим мы тебя переселить. Есть один арендатор, до которого хлопчики, твои любимцы, без дела докопались. А еще тому арендатору – прямо ни с того ни с сего – сильно нужен оператор большемощника.

– Хлопчики, говорите, докопались? – лениво протянул мистер Нейман. – Так вы арендатора тоже в каталажку закатайте, я подвинусь… Хлопчиков беречь надо…

– Сломает кому позвоночник – закатаем, не сомневайся, – строго сказал шериф.

– Там тетка одинокая, – буркнул Марк, – они ее и в глаза не видели, она им не открывает, конечно. Женихи, мать их… А если там ты будешь работать, мы им официально запретим ваще в тот тоннель соваться. Да и сами не захотят, надо думать.

– Тетка? – обалдело спросил Лоренц.

– Ну да.

– А я вам что, евнух?

– А ты культурно договаривайся, чай, не шимпанзе?

Лоренц сел и почесал в затылке.

– Да не шимпанзе, в общем. Я насчет от хлопчиков сторожить имел в виду. Погоди, ты ведь что-то про работу говорил?

– Побатрачь там у нее, сорок кредитов в день она дает.

– Скоооолько? – глумливо переспросил Лоренц и лег обратно.

– Не считая жилищки, – добавил Марк. – У нее там на бригаду уплачено, а живет одна. Да и тебе какая разница? Сорок по любому в плюс, а не в минус.

– Подышать месяцок бесплатно – это заманчиво, – протянул Лоренц, – ну ладно. А она не старая?

– Старая, – ответил Марк, – старая и унылая.

Лоренц ломался исключительно из вредности. За две недели в кутузке он одурел от безделья настолько, что поработал бы и даром – да не хотелось прогибаться. И вообще, нет такого закона, чтобы не только одному от семерых отмахиваться, но еще и следить, чтобы никто из них не повредил пальчик. Бригада, с которой он сцепился, была не только дружная, но и говнистая, весь поселок от них стонал, а закрыли его. Это как, ваще? Ну, и что, что позвоночник, три ребра, рука и челюсть – надо же смотреть, перед кем пальцы гнуть.

Оно понятно, что на Земле ему бы наверняка присудили лечить хлопчиков из своего кармана. Так затем Лоренц и не на Земле. Но таки ждать, пока они отчалят, лучше, конечно, не в кутузке.

Так что через четыре часа он стоял в ангаре Мэшем спиной к воротам, озирался и насвистывал. Унылая старая тетка умудрилась снять двухметровый слой с левой стороны метров на тридцать в длину и двадцать в ширину, причем перемолоть все снятое в песок. И сложила песок высокой дюной справа от ямы. А в яме еще нарубила крупным гравием угол пять на пять второго слоя. Теперь там, на самом дне, стояла торчком широкая труба, вся снизу в мелкой перфорации, и унылая тетка, пыхтя, наваливала вокруг нее булыжники покрупнее.

– Что там будет, дренаж? – спросил он сверху.

– Ага, – отозвалась тетка, – мистер Тушински говорил, большую дробилку можно будет установить на постепенное уменьшение глубины?

– Легко. Дальний край приподнимем?

– На полметра, я думаю. Если ровно выбирать дно, то хватит.

– Сельхозштреки обычно стометровые, – согласился Лоренц, – там десяти сантиметров хватает.

Тётка вылезла 113 ямы, сняла рукав1 щу 11 протянула Лоренцу руку.

– Салли Мэшем.

– Лоренц Нейман. Лучше просто Лоренц, но только не Лоуренс и тем более не Лори.

– Тогда просто Салли, – она запнулась, – да, Салли.

Лоренц быстренько выкопал в два захода такую же яму для правого угла и вернулся пахать уже начатую полосу. За два месяца тут, конечно, не управиться… Тепловые пушки хозяйка отволокла на центр и правую сторону. Ближняя сторона ангара прогрелась уже до градусов пятнадцати[3], не курорт, но работать можно. Выходных не предвидится, вечера свободные – красота!

Лоренц прикинул, за сколько дней – считая еду – он накопит на бутылку согревающего. Самогон доставкой не возят, так что… Шесть дней. Долго, но намного лучше, чем девяносто три. Четыре метра большая дробилка брала гуляючи, да и захватывала широко. Лоренц поправил под шапкой беруши и принялся насвистывать. Была у него такая слабость – управлять большими машинами.

Вечером хозяйка накормила его ужином в честь знакомства, потом спросила, почем доставка, сморщилась и предложила платить тридцать, зато есть с ее запасов вместе. Лоренц прикинул – выгодно, и опять же горячее. Он уточнил, где бросить спальник, решительно отказался от предложений соорудить койку из коробок, вроде той, на которой она ютилась сама, – и с чувством приятно прожитого дня улегся спать. Дробилке надо бы завтра подтянуть справа ленивцы, что-то с ними не то…

Лоренц вообще-то не считал себя засоней, но идя утром умываться, он неизменно видел хозяйку хлопочущей то над горшками с рассадой, то с какой-нибудь проводкой, а свой завтрак – уже запаренным в тарелке с керамической крышкой. Будь еще куда сходить, а так что делать – спать да работать. Кино смотреть? Без пива неинтересно.

Так что он рубил камень три недели подряд, отвлекаясь только на сон и еду, и сильно удивился, когда вдруг прямо перед дробилкой замахал рукой Тушински.

Лоренц заглушил мотор.

– Миз Мэшем тебя хвалит, – сообщил Тушински, торжественно, как рублем подарил, а потом и правда подарил: – я буду докладную по задолжникам писать, тебя передвину в оптимистичный прогноз.

– Ага, – сказал Лоренц.

– Веди дробилку ко входу, я лед привез, надо покрошить.

На покрытой изморозью платформе лежали высокой пирамидой «восьмушки» – кубы льда по пятьдесят сантиметров по ребру. Лоренц подогнал дробилку, поднял жерло, снял зубья, завернул трубу сброса в хозяйкин пластиковый агрегат. Салли суетилась вокруг, тревожилась за оборудование и вообще была какая-то взъерошенная.

– Когда они приедут? – крикнула она инженеру.

– К тебе все равно сначала семья заскочит, все обсудить, они народ обстоятельный. Не волнуйся, хоронить не сегодня. Освобождайте мне платформу, да я поеду.

– Какое сегодня? – рявкнула Салли. – Мне ж надо все это разморозить сначала! Что было ждать-то столько?

– Так если пока кометы нет. А НЗ что бы я тратил, не будь у тебя клиента? Не сегодня, говорю же. Послезавтра, скорее всего. Может, завтра, но к вечеру.

– Кто умер-то? – вдруг дошло до Лоренца.

Амбарцумяны приехали через два часа вшестером – Рафик, Панос, Артур, матушка Шуша, вдова и старший сын – Вашик, что ли; Лоренц в их молодежи путался.

Салли они просто стоптали, она прижалась спиной к стене и неубедительно отбрехивалась.

– Зачем городить кладбище, если все равно кремация? – напирала вдова. Матушка Шуша критически озирала растворенные подсобки. Братья о чем-то совещались.

Лоренц постучал Рафика по плечу, подождал, пока тот обернется, и молча обнял. Артур и Панос кивнули, поздоровались с ним за руку. Салли тем временем начала как-то реагировать, увела женщин разглядывать свой биоаппарат.

– Да как так? – тихо спросил Лоренц.

– Похоже, что все-таки метеорит. Комиссия техническая смотрела, отец там еще с ними сидит, звонил – и так, и сяк смотрели – не мог сам шлем так рвануть.

Лоренц вздохнул.

– Ты хорошо, что тут, – сказал Артур, – присмотри, как да что, а? Она обещала дерево посадить, узнай, может, землицы принести, чтоб росло как следует? Ну и вообще за деревом большой уход нужен, мы поучаствуем.

Салли вернулась вместе с женщинами. Вдова застрекотала что-то, мужчины внимательно слушали.

– В общем, вы решайте, сосна или дуб? – спросила Салли. – Или еще раз весь список посмотрите. Все равно это достаточно медленно, сначала водорослям надо вырасти, потом их бактерией обработать, потом только в грунт закладывать. По технологии – три недели, не меньше, и все равно ангар пока не прогрелся. Так что дерево не убежит, а вот надпись мы хоть завтра можем вырезать. С высотой определяйтесь.

Лоренц поманил Амбарцумянов за собой, все отправились толпой в сторону ангара. Там, поёживаясь, посмотрели на стену, посмотрели на флажок, который Салли воткнула в песок, – и двинулись восвояси.

Хозяйка закрыла за Амбарцумянами дверь, подержалась за голову и вздохнула.

– Да они хорошие, только шумные, – утешил ее Лоренц, – ты вообще поди выпей… чаю, в смысле.

– А, – слабо ответила Салли, – щас пойду. Ты пока кипятильник в большом баке включи, а то не разморозим.

Похороны хозяйка пережила мужественно и уселась на пол с деревянным видом, только выпроводив всю толпу в сорок человек. Аквариум, запущенный на аэроциркуляцию, басовито гудел. Лоренц погладил заметно потеплевший после кремации бок аквариума, подумал про хорошего мужика Ашота и ушел в ангар, где рубил камень до позднего вечера. Когда он пришел в подсобку, гречка уже остыла даже под полотенцем, зато рядом с тарелкой стояли шкалик, пустая кружка и упаковка амбарцумяновских кололаков.

Лоренц как раз докончил всю левую полосу – двадцать метров ширины, полкилометра длины, ай да мистер Нейман! – и перегнал камнедробилку на центральную полосу. Салли отдала одну тепловую пушку, а вторую отволокла в дальнюю часть ангара. Возле входа было уже тепло, градусов пятьдесят[4], и на высадку деревца пришла смотреть матушка Шуша в сопровождении кого-то из внуков.

Бурый водорослевый компост Салли намешала с песком и мелкой каменной крошкой и выложила им довольно таки глубокую яму. В самой середке она насыпала ведро амбарцумяновского грунта и осторожно, сняв перчатки, высадила вместе с комом земли крошечный прутик, увенчанный четырьмя не по росту большущими дубовыми листьями.

Внук успел приволочь матушке Шуше стул, и она внимательно следила, как Салли хлопочет вокруг саженца – чем-то поливает, подтыкивает землю палочкой. Посреди двадцатиметровой полосы песка темное пятно грунта с маленьким ростком выглядело очень одиноко.

Внук сидел на корточках, матушка Шуша – на стуле. Салли осторожно раздвинула прямо над дубочком треногу с фитолампой, кивнула и убежала. Лоренц постоял и ушел к дробилке.

Когда он почувствовал, что проголодался, и выключил машину, матушка Шуша все еще сидела маленькой фигуркой напротив входа – будто ждала, что дерево при ней вырастет в полный рост. Внук и Салли дружно штробили правую стену на высоте около пяти метров. Лоренц подошел к матушке Шуше, деликатно кхекнул.

Она протянула пальцы и погладила его руку.

– Береги ее, Лорик, – мягко сказала матушка Шуша, – она хорошая женщина, тебе повезло.

Лоренц изо всех сил не обернулся (перфораторы за спиной зудели в унисон) и возразил:

– Она не моя, матушка, вообще, то есть. Да мне тут две недели осталось работать.

– Да и не спеши, не спеши, – согласилась матушка Шуша, – ты подожди, она отгорюет, и будет у вас все хорошо.

Лоренц подержал старушечьи пальцы в ладони, отпустил и пошел есть.

Так-то бабкины речи он сильно обдумывать не стал – и так понятно, им дай волю – всех переженят. Но вот про «отгоревать» Лоренц запомнил. И как-то вечером опробовал метод, которым как-то поделился Рон, шериф. Метод заключался в том, что надо тщательно изучить выражение лица человека, когда он не видит, что на него смотрят; а потом в тихом месте, лучше у зеркала, состроить такое выражение – и послушать, какие мысли придут. Зеркала у Лоренца не было, пришлось обойтись мышечными ощущениями. Он прищурился снизу вверх, тщательно выровнял рот, прикусил изнутри нижнюю губу и постарался свести брови поближе, чтобы легла вертикальная складочка, как у Салли. Посидел, глядя перед собой в стену, взял со стола чашку и опустил руку прямо с чашкой между колен. Посидел еще.

Результат ему очень не понравился.

Между тем Ашотов дубочек выкинул два новых листа, а вокруг него прорезалась мелкая травка. Тушински прислал еще воды, а Дижоны решили перезахоронить брата с поверхности к Салли, потому что у нее был каштан. Матушку Шушу привозили раз в неделю и оставляли на целый день, что по амбарцумяновским меркам означало большое доверие. Лоренц почти докончил центральную полосу, как у него вдруг кончился срок.

С вечера Лоренц с сожалением посмотрел на неоконченную работу и позвонил Рону.

– А всё, – с удовольствием подтвердил тот, – улетают твои охломоны. Прямо сейчас, вроде бы. Заходи завтра, я тебе рабочий чип верну.

Лоренц вышел в ангар еще раз, посмотрел на тоскливо торчащую вдали камнедробилку, вернулся и договорился с Салли, что возьмет на завтра выходной, а потом вернется доработать полосу.

В поселке Лоренцу обрадовались – конечно, четыре месяца без главного клоуна! – да и вахта последняя, похоже, всем успела проесть печенки. Лоренц зашел в банк и с удивлением осознал, что впервые за последние три года его задолженность поднялась выше дна стандартной кредитной глубины. Салли хоть и платила копейки, но он же и не тратил ничего вовсе. Он зашел в гости к паре знакомых, забрал у Рона чип и как-то незаметно оказался в баре.

Проснулся опять в кутузке. Порассматривал знакомый потолок, ощупал лицо, скривился и постучал в стену. На стук появился шериф с двумя кружками кофе.

Лоренц сел на полу и взял одну кружку. Шериф плюхнулся на шконку и прихлебнул из второй.

– С кем на этот раз?

– Да ничо особенного, – зевнул шериф, – с Доннеллом дурака валяли. Его-то бригада домой утащила, а тебя ребята ко мне принесли отоспаться. Бар там отмывают, спать негде.

– Что, вообще никого не помяли? – с надеждой спросил Лоренц.

– Кому-то с третьей вахты зуб выбили, даже не знаю, Доннелл или ты. А, ты ж не знаешь. Закон приняли, участие в драках в баре – на свой счет при любых повреждениях, ну или можно страховку купить, Вейре уже ценник вывесил.

Лоренц ухмыльнулся.

– Вот и давно бы так!

– А все повреждения бара по-прежнему башляет зачинщик, – добавил бессердечный шериф и зевнул, – вчерашнее, значит, вам с Доннеллом пополам.

Лоренц вернулся на кладбище хмурый и сразу сел за руль. Нет, выпить – понятно. Подраться – святое. Но дорого, черт возьми. Месяц работы псу под хвост, и это еще впополам. А тут еще Салли подошла и осторожно спросила, всегда ли ему надо драться, когда выпьет.

– Да нет! Ну, задираюсь, конечно, не без того. Но не зверею, как некоторые.

Тут хозяйка его удивила. Оказалось, что у нее какая-то дата, в одиночку грустно, а как он отнесется – без проблем, нет?

Вона что, сообразил Лоренц, она ж боится, что я тут накуролесю. И поспешил успокоить хозяйку:

– Чтоб я начал дурковать, у тебя столько алкоголю нету. А ноль-семь на двоих мне только зарумяниться.

На том и порешили. Вечером молча выпили за ужином, и Салли начала уже собирать посуду, как Лоренц ляпнул:

– Ты ведь, хозяйка, я смотрю, и сама кого-то похоронила?

Салли скривилась.

– Если бы…

Она унесла посуду, стерла невидимые пылинки со стола, села, снова встала.

– Ты понимаешь, – она снова села, – мне все говорили, что я не могу иметь детей, а потом вроде медицина что-то напридумывала, мне и разрешили попробовать… Ну, я попробовала, у меня и получилось, почти.

Салли резко повернулась к Лоренцу, и он едва не отпрыгнул – на белесом лице черные-черные глаза, зрачки увеличились во всю радужку.

– Она мне на УЗИ ручкой махала, понимаешь? А они потом – плод не отдаем. Не знаю, может, из нее косметику сделали. Или в мусорку спустили.

Она провела пальцами по краю стола, вздохнула.

– Извини, но ты ж сам спросил.

– Да что уж тут, – тихо ответил Лоренц, – понять можно.

Они посидели в тишине еще несколько минут, и вдруг Лоренц ошарашенно глянул на хозяйку.

– А ведь тебя раньше не Салли звали.

– He-а. Не Салли.

– Красивое имя для девочки, – сказал Лоренц.

– Очень, – мечтательно сказала она.

Звонил Тушински, спрашивал, примет ли миз Мэшем практикантов из Нового Ленинграда. Салли решительно согласилась, а Лоренц так же решительно заявил, что никуда не уедет, пока не посмотрит на тех практикантов. Кто их знает, коммунистов.

Коммунисты приехали через неделю. Лоренц пошел их встречать к междугородному шлюзу и не сразу понял, что за карлики торчат в углу, обложившись рюкзаками. Но тут все трое встали с корточек, и оказались никакими не карликами – а нормального размера подростками. Мосластыми, лопоухими, веснушчатыми подростками в одинаковых комбинезонах и с одинаковыми бритыми под ёжик головами.

Тот, который покрупнее, лет четырнадцати на вид, подошел к Лоренцу и спросил басом:

– Мистеррр Нейман?

– Добрый день, – Лоренц протянул руку, и мальчишка уверенным жестом пожал ее.

Его товарищи бойко вделись в рюкзаки, подали в четыре руки здоровенный рюкзак старшему.

– Я Гриха, – сказал старший, потом указал на самого маленького, рыжеватого – вот он – Миха, а он, – на самого веснушчатого, – Леха. Мы с Лехой техники, а Миха почвовед. Заочник, третий курс. Куда идем?

Лоренц не нашелся, что ответить, и указал направление пальцем. Гриха и все остальные учтиво подождали, пока Лоренц двинется первым, и гуськом потянулись вслед.

У Салли при появлении вереницы практикантов стали страшные глаза. Она оттащила Лоренца в ближайшую подсобку и схватила его за ремень.

– Не оставляй меня с ними!

Лоренц положил руку ей на плечо и почувствовал, что хозяйку бьет крупной дрожью.

– Что случилось, – спросил он вполголоса, – я никуда не ухожу, что с ними не так?

– Это же дети! – выдохнула Салли.

– Это дети? – Лоренц оглянулся и засмеялся. – Это не дети, это сволочи. Ну, как я понимаю, вполне самостоятельные ребята. Что с тобой?

Салли с размаху ткнулась головой ему в солнечное сплетение и зарыдала.

– Тише, тише. Никуда не ухожу. Вот до послезавтра совсем никуда, а потом буду днем на новый штрек уходить работать, а ночью возвращаться. Хорошо? Эй?

В подсобку заглянули Леха и Гриха.

– О, извините, – сказалЛеха, – мам, где нам расположиться?

– МЭМ!!! – хором рявкнули Гриха и Лоренц, – мэм, а не мам!

Салли с громким сипением вдохнула и убежала.

Лоренц откашлялся.

– Так, камрадес, – сказал он в наступившей тишине, – меня звать папой можно. Если приспичит. Но миз Мэшем надо называть миз Мэшем или, если она разрешит, миз Салли. Я понятен?

– Да, cap («сэр!» – прошипел Гриха), извините. Я английский по книжке учил, – виновато ответил Леха.

В конце концов все устаканилось. Ленинградцы оказались ребятами квалифицированными, Гриха и Леха принялись приводить в порядок едва начатый системный центр регуляции освещения, а Миха увлеченно толковал с Салли про каких-то жужелиц. Салли грустно говорила, что ей удалось приобрести только тот вид, что помельче и подешевле, Миха обещал поделиться личинками. Лоренц обозрел картину и полез штробить левую стену – делать надо, и, главное, на виду, если Салли вдруг опять запаникует.

На исходе практики Лоренц запалил Гриху за самодеятельностью. Парень стоял у колонны с гравером и аккуратно вырезал по-русски четвертую строчку чего-то. Видимо, стихотворения. Высоко над ним перекликались Салли, Леха и Миха, натягивавшие по потолку зеркало термоизоляции.

Лоренц громко откашлялся.

Гриха обернулся:

– А? Привет, мистер Нейман. Подожди чуть-чуть, я допишу и прочитаю.

Он аккуратно, не хуже, чем по трафарету, вывел последние кириллические буквы, выключил гравер и отошел.

Лоренц поднял брови.

Гриха набрал воздуху, подтянулся и суровым голосом прочитал что-то напевное и раскатистое одновременно.

– А перевести?

Гриха нахмурился и начал переводить:

– Наши умершие… не покинут нас в несчастье… Наши погибшие – защитники. Небо отражается в лесу…

Лоренц повторил последнюю строчку:

– И деревья стоят печальные. Да уж, – он посмотрел в подвижное зеркало потолка.

– Это про Вторую мировую. Песня про летчиков. Вот один прилетел, а друга все нет. И время прошло, кислород уже кончился… ну или не кислород, что там тогда жизнеобеспечением было. И этот понимает, что уже ждать без толку.

– Нормально, – сказал Лоренц, – хорошие стихи.

* * *

На Салли Мэшем уже давно не хоронят. Пойнт-Даймонд построил два новых кладбища. А Мемориал в Новом Ленинграде еще принимает. На Салли Мэшем люди приходят погулять, подышать зеленью, туда ежедневно приводят на прогулки целый детский сад. И каждый разумный человек даже в средней группе знает, что белки кусаются, если позвать их, но ничем не угостить, что от сырых белых грибов болит живот и что земляника на холмике возле семидесятого метра поспевает раньше, чем в других местах.

На стене против этого холмика, насыпанного, конечно же, из хорошего камня под грунт, – имя Салли. Имя Лоренца Неймана можно найти на сто шестьдесят восьмом метре, а Марка Тушинского – на сто третьем, крупными буквами выше четырех рядов обычных надписей. Наверху, по решению городского совета, гравируют имена особо заслуженных или героически погибших граждан. Но то, как угодил туда хлопотун тушински, – это отдельная история, и я ее расскажу как-нибудь в другой раз.

Александр Голубев

Не дразните Бродячего Стоматолога

Полуоторванный ржавый лист громыхал на всю площадь. Порывы штормового ветра трепали его так, что казалось – нелепая конструкция автобусной остановки, от которой искореженный лист все никак не мог оторваться, пытается взлететь и унестись прочь из этого города, окруженного со всех сторон холодным морем.

На фонарном столбе съежилось объявление с выцветшим шрифтом:

ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА ПРИ ВСТРЕЧЕ С БРОДЯЧИМ СТОМАТОЛОГОМ

1. Не дразнить стоматолога и не замахиваться на него.

2. Не смотреть стоматологу в глаза и не показывать ему свой страх.

3. Ни в коем случае не убегать от стоматолога, будет погоня, и стоматолог настигнет человека.

4. Отвлечь стоматолога, бросив ему какой-нибудь предмет, находящийся у человека (пакет с продуктами, шарфик, кошелек и т. д.).

5. Медленно отходить к стене дома (к забору) спиной и призывать на помощь.

6. Принять боевую стойку к стоматологу и выставить одну руку вперед.

7. Использовать для защиты подручные средства – зонтик, портфель, камни и т. д.

8. По возможности ударить стоматолога по носу (болевая точка стоматолога).

9. Если стоматолог сбил с ног, лечь на живот и руками закрыть шею.

Если бы я был плотником, то вместо этих безобразных металлических столбов я поставил бы деревянные. Я украсил бы каждый из них тончайшей резьбой, и она была бы такая красивая, что ни у кого бы не поднялась рука прилепить объявление.

От столбов пахло бы сосной, свежей стружкой, древесина светилась бы внутренним янтарно-желтым светом. А со временем, впитав дожди, ветра и снега, столбы стали бы похожи на древние индейские тотемы, стоящие на площади уже не одну сотню лет. Дерево окостенеет, покроется сетью трещин и словно уйдет в себя.

– Изучаете?

Я пошарил взглядом вокруг и увидел возле урны пустую бутылку. Увесистую, темного стекла, с пузатым горлышком. Только после этого я обернулся.

Худое лицо. Приятным такое не назовешь. Да и ростом он был выше меня на полголовы, это тоже внушало опасения. Ветер пытался столкнуть его с места, он сутулился, расставив ноги и втолкнув руки в карманы серой парусиновой куртки.

Какое твое дело, что я изучаю! Тебе чего надо, а? Ты автобус ждешь? Ну, таки жди! Молча! Или ты стоматолог? Бродячий? Тогда тебе карачун пришел, я тебя не боюсь, понятно? Схватить за грудки, тряхнуть пару раз. А потом в солнечное сплетение. Снизу. И по затылку бутылкой сверху.

Зря я смотрю ему в глаза. Неправильно делаю, не по инструкции. Хорошо, что ошибся, и это нормальный человек. А то бы лежать мне сейчас за остановкой в траве. И бутылка бы не помогла. Чего людей-то смешить – зонтик, портфель, камни. Его пистолетом не остановишь, не то что камнем.

Я улыбнулся и пожал плечами:

– Да сколько уже можно изучать, и так наизусть выучил, на всех остановках понаклеено.

Если бы я был плотником, то вместо этих уродливых металлических остановок построил деревянные павильончики. Это были бы уютные ажурные павильончики с изогнутыми крышами красной черепицы, как в китайских домиках для чайных церемоний. Внутри стояли бы добротные полированные скамейки, на которых так приятно было бы ждать автобус.

– А вы давно здесь стоите? Случайно не обратили внимания, третий номер не проходил?

Вот так вот. Стоит только раз нормально ответить, как всякая сволочь начинает цепляться – что да как! Ненавижу таких. Потому что такие обязательно до кого-нибудь доколупаются даже на необитаемом острове.

Я снова улыбнулся:

– Вам третий номер нужен? Да я сам его жду минут уже пятнадцать. Наверное, скоро будет.

Кто он такой? Прикидывается нормальным человеком. Все-таки попробовать бутылкой по затылку? Или для начала задать наводящий вопрос?

– Погода сегодня ветреная, хорошо еще дождя нет.

При чем тут погода, его надо про кариес спрашивать, про бормашину или что там еще есть?

Он зачем-то посмотрел по сторонам, будто это не его сдувало с места, и громко ответил:

– Да, ветер сегодня сильный. А дождь, передали, будет во второй половине дня.

Почему он не смотрит в глаза? Подозрительно. Сегодня вообще автобус будет или нет?

– Знаете, мне шум ветра напоминает звук бормашины. А вам?

Его лицо приняло удивленное выражение, но глаза он все так же старательно отводил:

– Нет, что вы! У бормашины более высокий звук, такой свистящий и пронизывающий душу.

Не получилось. Ладно, спросим по-другому.

Я кивнул на судорожно вихляющийся лист автобусной остановки:

– Напоминает хруст вырываемого с корнем зуба!

Он слегка присел, схватился за щеку и выговорил:

– Ничего такого. Просто скрежет железа.

– Ну да! Как скрежет хирургических щипцов.

Он обвел глазами безлюдную площадь и начал пятиться к остановке. Заманивает. Или выполняет инструкцию? Надо давить до упора, пока не сломается, тогда все станет ясно.

– А вам автобусное сиденье не напоминает зубоврачебное кресло?

Тут он не выдержал. Выставив вперед левую руку, он попытался правой стукнуть меня в нос. Я отскочил и, чувствуя, как черная волна захлестывает мое сознание, как каменеют мои мышцы, пригнулся и приготовился к прыжку, но тут подошел наш автобус.

Автобус был почти пуст. На задней площадке стояли трое мужиков рабочего вида, а тот длинный тип демонстративно прошел вперед и там уселся ко мне лицом.

Из хрипящих динамиков диктор городской радиостанции обстоятельно знакомил нас с последними терактами в Испании. Потом огласил местную милицейскую сводку за сутки. Столько-то ограблений, краж, автоаварий. Найдены две жертвы бродячих стоматологов, как всегда, свидетелей нет.

Если бы я был плотником, у меня была бы собственная мастерская, и там я вырезал бы из отлично просушенных березовых чурочек затейливые ложки и черпаки, тонкие, почти прозрачные чаши, завораживающие структурой дерева, и пахучая стружка сыпалась бы мне на колени из-под остро заточенного резца.

Еще я выпиливал бы лобзиком кружевные наличники для окон дачных домиков, послушным рубанком стругал бы бруски и тщательно полировал наждачной бумагой, а потом собирал из них оконные переплеты или сколачивал садовые скамейки с изящно изогнутыми спинками…

Я почувствовал чей-то пристальный взгляд. Это был тот тип с остановки. Он смотрел на меня. Прямо в глаза. Несколько мгновений он не отводил взгляда, потом ухмыльнулся и больше уже не смотрел в мою сторону.

Автобус остановился у ресторана «Собачьи Уши». Бронзовая табличка на углу извещала, что в этом здании в апреле 1921 года располагался штаб революционных сил, которыми руководил большевик Опарин, в июле того же года сожженный в топке японского миноносца.

В приоткрытую на крыльцо дверь была видна задумчивая мордочка проститутки лет девятнадцати. В ожидании клиентов она курила, равнодушно глядя на дорогу и проезжающие мимо машины.

Последний раз в этом кабаке я был лет семь назад. Меня затащил туда одноклассник, с которым мы не виделись с окончания школы. Дело было в феврале поздно вечером и мы дико замерзли. И тогда он предложил пойти в ресторан.

Свободных мест не было, у дверей стояла толпа, но одноклассник оказался завсегдатаем «Собачьих Ушей».

Нас усадили за чей-то столик, принесли графинчик водки и две тарелки винегрета. Мы тут же выпили и принялись слушать грохочущую музыку местного ансамбля, кажется, это был уже и не ансамбль, в то время все кабацкие лабухи вдруг стали называть себя «группами». Правда, название у них было еще какое-то старое и непритязательное, то ли «Аллегро», то ли «Ореол». Пели они в основном по-английски, и понять, какая именно это песня, можно было с трудом, в основном, не раньше припева. Но хит «Бони М» «Белфаст» они просто порвали. Солист натужно, до жил напрягая шею, отрывисто выхаркивал в микрофон:

– Бэа Фаст! Бэа Фаст! – доводя и так уже беснующуюся пьяную толпу на танцплощадке до наивысшего градуса веселья.

С нас даже не взяли денег, такие друзья были у моего одноклассника в этом кабаке, мы вышли оттуда тепленькие от водки и одуревшие от музыки и вспышек прожекторов, и потом еще долго ходили по заснеженным улицам и разговаривали. Тогда это было совсем не опасно…

Внезапно проститутка побледнела, словно увидела что-то невыносимо жуткое, выползшее из ее ночных кошмаров, давным-давно, казалось, уже позабытых и выжженных солнечным светом. Она, как приговоренная, смотрела на это что-то, поворачивая голову все ближе к автобусу, в котором я сидел.

И когда ее взгляд наткнулся на мои глаза, словно вручая мне эту свою жуть, какой-то человек в белой рубахе, забрызганной кровью, мятых серых брюках и стоптанных сандалиях на босу ногу поднялся на заднюю площадку.

Желтая кожа на его лбу была туго натянута до пергаментной прозрачности, а на худых щеках собралась в глубокие складки, будто он, часами стоя перед зеркалом, изо всех сил оттягивал руками свое лицо вниз, к подбородку.

При его появлении меня парализовал ужас, потому что мне сразу стало понятно, кто это. Я не мог пошевелиться, только сидел, слыша оглушительный гул крови в ушах, и твердил про себя, словно заклинание:

– Правило номер два: не смотреть ему в глаза, не смотреть ему в глаза, не смотреть…

Это был он – Бродячий Стоматолог. Я сразу ощутил его власть над собой, над тремя безмолвно замершими работягами, только что с матерками обсуждавшими свое начальство, да и вообще власть над всеми людьми, можно было только затаиться, спрятать взгляд и надеяться, что он не заметит, не остановится рядом и пройдет мимо, найдя себе другую жертву.

Громыхнув закрывающимися дверьми, автобус кашлянул и тронулся.

Я вдруг вспомнил тоскливые ночи первых месяцев службы в армии, эти бесконечные, пропитанные ненавистью и страхом ночи, когда лежишь на втором ярусе солдатской койки, и слышишь шаги старослужащего, сначала далекие и неотчетливые, но вот уже они рядом, неотвратимые и тяжелые, с металлическим чмоканием стальных подковок на каблуках, специально не привинченных наглухо, чтобы при ходьбе возникал именно такой звук. И ждешь, что сейчас они остановятся возле тебя, и у самого уха раздастся негромкий голос, глумливо растягивающий слова:

– Па-а-адъе-ем, ба-а-аец! Кому, с-сука, лежим, па-а-ше-е-л в бытовку!!

А потом соленая кровь во рту, и тупая боль в затылке, и снова страх, и снова ненависть…

И никто из всего нашего призыва так и не встал, чтобы этому помешать. Никто.

Бродячий Стоматолог стоял рядом с нами. Он выбирал, а мы ждали, раздавленные, но еще не до конца, ведь каждый из нас надеялся выжить, выполняя правила поведения, расклеенные на всех столбах, не убегая, не замахиваясь и не дразня, пытаясь обмануть себя и всех остальных своим деланно-равнодушным видом.

Автобус вилял и проваливался в выбоины на асфальте, выползал из них, хрюкая старой коробкой передач, а мы все ждали, с кого же он начнет, но Бродячий Стоматолог вдруг прошел мимо нас, туда, где в одиночестве сидел тот самый мужик в парусиновой куртке, совсем еще недавно выяснявший у меня, как давно прошел автобус маршрута номер три.

Обернувшись, я увидел его остекленевшие глаза и ужас в них, ужас человека, глядящего на приближающуюся смерть с лицом, сползшим к подбородку.

Бродячий Стоматолог подошел к нему и что-то негромко сказал. Тот с готовностью открыл рот и зажмурился, откинув голову назад. Бродячий Стоматолог повертел щипцами, примеряясь, и с хрустом вырвал зуб из нижней челюсти мужика.

Мужик замычал и судорожно вцепился руками в сиденье. Вместо того, чтобы вцепиться в глотку Стоматолога. Он не сделал этого потому, что надеялся. Ведь прожить можно и без зубов.

Кровь текла по его губам и капала на куртку.

Стоматолог бросил под ноги зуб и внимательно осмотрел добросовестно разинутый рот.

То, что должно было произойти дальше, знали все, кто жил в этом городе, окруженном со всех сторон холодным морем.

Сначала жертве выдергивали зубы, а потом сворачивали шею. Обычно тело находили где-нибудь в канаве, рядом с пустыми пластиковыми бутылками из-под пива и смятыми сигаретными пачками.

Если бы я был плотником, я украшал бы резьбой уличные столбы, чтобы они стали похожи на древние индейские тотемы, я построил бы ажурные павильоны, похожие на китайские домики для чайных церемоний, я вырезал бы из березовых чурочек затейливые ложки и черпаки.

Если бы я был плотником. Но я не плотник. И, наверное, никогда им уже не стану…

Я вскочил, чувствуя, как черная волна захлестывает мое сознание, как каменеют мои мышцы, и прыгнул на Бродячего Стоматолога, целясь кулаком ему в висок, заранее зная, что его не остановить не только кулаком, но и пистолетом, и что его нельзя дразнить, и, хуже того, замахиваться.

Но я не собирался дразнить Бродячего Стоматолога.

Я хотел его убить. Вопреки всем инструкциям.

Александр Подольский

Такелажники

Небо лишь на мгновение выглядывало из-за туч и тут же укрывалось в густых зарослях смога. Черный океан ядовитых испарений над головой отражался в безграничном море далеко под ногами. Осколки отключенного от питания мира стучались в стены сотней этажей ниже. На крыше было, как всегда, холодно. Лучи солнца в это время года застревали в сером куполе, лениво просвечивая туман, как гроздья полумертвых ламп.

Четвертый подошел к обрыву, в который валился кусок разорванной крыши. Снизу дохнула свежесть последнего потопа. Ухватившись за ошметок перил, Четвертый вытянул перед собой руку с ненужными креплениями и разжал пальцы. Россыпь железок подхватил ветер и потащил вниз. Металлические крошки ударялись в уцелевшие окна верхних этажей, словно отсчитывая расстояние до линии воды. Всплеска Четвертый не услышал – было слишком далеко, но холодная бездна приняла свежие дары с благодарностью. Иначе и быть не могло.

– Хватит его кормить, – сказал Седьмой. – Это же глупо, сколько повторять можно.

Четвертый отошел от края и присел на горку закопченных покрышек. Он взглянул в юношеское лицо Седьмого и приготовился к npi гвычной лекщ п i друга.

– Ну сам посуди, – продолжал Седьмой, застегнув куртку до самого горла, – наша задача ведь из него всякую дрянь доставать, а ты ее обратно сыплешь.

– Это другое. Груз ведь сам к нам идет, мы ж не чистильщики. Остается только поднимать его и размещать. Но мелочевка такая никому не нужна, а морю всегда приятно схватить очередную добычу. Вот я его и кормлю.

Седьмой покачал головой, глядя на выгнутую под странным углом звездообразную башню булочников, которая тянулась из воды, казалось, во все четыре стороны.

– И ты думаешь, оно тебе за это благодарно?

– Думаю, да, – ответил Четвертый. – За два года мы всего на этаж утопли, так что раньше было гораздо хуже. Можешь у Первого спросить.

У небоскреба врачей вдалеке вспыхнули окна средних этажей, будто вымершую громаду опоясал электрический угорь.

– Химичат опять, – кивнул в сторону света Седьмой. – Так, глядишь, скоро дохимичатся.

Четвертый вздохнул. Врачи и впрямь в последнее время чересчур увлеклись экспериментами, и это его не на шутку беспокоило. Особенно учитывая, что осталось их всего семеро. Из-за волнорезов был нарушен необходимый состав почти всех домов, не хватало еще нести смерть самим себе.

Пока Седьмой проверял оборудование и возился с лебедкой, Четвертый смотрел на горизонт. Уходящий в бесконечность пейзаж огромными штырями пронзали сотни затопленных небоскребов. Механики, библиотекари, портные, пожарные, чистильщики и все остальные. Покореженные временем здания напоминали клонированные грибные ножки, выделялся разве что дом святых, но это и неудивительно. Носители религии не могли селиться абы где, потому и сохранили всех своих в целости. Крыша их небоскреба казалась поистине неприступной.

Четвертый, как и все остальные, смутно помнил смену поколений. Размытые образы отцов и матерей, уходящих в дом старости, всплывали разве что во снах. Предки обучили их основным вещам и исчезли из жизней отпрысков навсегда. Точно такая же судьба ждала и Четвертого, когда придет пора отправляться в дом потомства. Но до этого еще нужно было дотянуть, сейчас самому старшему из такелажников было пятнадцать, а окружающий мир вдруг стал меняться.

Море, главенствующая сила в погибшей цивилизации, почитаемое многими божество. Теперь оно таило в себе не только воды, год за годом пожирающие этажи. Из бездны выбрались существа, которые загнали всех жителей домов на крыши. О них не говорилось в книге профессий, о них ничего не знали и святые. Агрессоров назвали волнорезами. Поднимались из глубин они только ночью, благодаря чему резко выросла важность часовщиков, ведь времена суток здесь практически ничем не отличались. Четвертый только благодарил море за то, что ему не суждено было родиться в небоскребе водолазов, которые первыми столкнулись с неизвестной силой.

– Может, костер зажжем? Холодно ведь, – сказал Седьмой.

– Давай уж остальных дождемся, – ответил Четвертый. – Топлива очень мало.

Седьмой поежился от укусов ветра, который бесновался на крыше. Как и положено по книге профессий, в каждом доме изначально жило Десятеро, но волнорезы успели серьезно подкорректировать состав многих небоскребов. Вот и такелажники потеряли двоих во время погрузочных работ, а Седьмой как раз все это наблюдал, успев чудом спастись. С тех пор он больше не покидал крышу. Никогда.

Справа от друзей взлетела шипучка. Красная ракета рвала сумрак на куски, разбрасывая в стороны огненные брызги.

– Прицепили, – сказал Четвертый, – пойдем.

Старые механизмы заскрипели, забренчали цепи, завыли подъемники. Зарычал электрический привод, и трос стал кольцами сворачиваться вокруг барабана лебедки, словно подводная змея. Седьмой и Четвертый управлялись с техникой, которая уже несколько веков топталась на месте, довольно уверенно.

– Помнишь, как пианино подняли? – пробормотал Седьмой, пытаясь разглядеть ползущую снизу громаду.

– Еще бы, – ответил Четвертый, – знатный костер был, теплый.

Проход в центре крыши зашевелился. Через секунду из него показались две мальчишеские физиономии.

– Мы видели свет, – сказал Пятый, – тащим?

– Ага, готовьтесь принимать. На этажах все нормально?

– Ну да, – кивнул Пятый. – Все заблокировано, ждем остальных и закупориваемся на ночь.

– Хорошо. Сколько там осталось?

Седьмой внимательно изучил циферблат своих наручных ходиков.

– Чуть меньше двух часов, успеваем с запасом.

Тем временем из темноты уже показалось нечто большое и металлическое. Было оно круглой формы и как будто с пупырышками, словно рыба-еж. Четвертый завороженно смотрел на небывалую махину, пытаясь представить, для чего давным-давно ее могли построить. Остальные старались как можно аккуратнее эту штуку примостить на крыше. Когда дело было сделано, вокруг находки скучился весь квартет такелажников.

– Что за зверь такой? – произнес Пятый.

– Не знаю, – проговорил Четвертый, – хорошо бы завтра к библиотекарям сплавать, может, на картинках найдем. Или лучше сразу механиков позвать.

Седьмой недовольно фыркнул.

– Мы так и будем всю жизнь у кого-то разрешения просить? Консультироваться? – говорил он. – Мы уже достаточно взрослые, чтобы самим принимать решения. Давайте ее разберем, инструменты ведь есть.

Окружающие облепили Седьмого недоуменными взглядами. То, что он говорил, выходило за рамки их привычной жизни, где каждому отводилась своя маленькая, но важная роль. На крыше уже появились Первый и остальные, которые обнаружили неизвестную штуковину.

– Хорошо, что тебя святые не слышат, – шепнул Четвертый.

– Да мне все равно, – возразил Седьмой. – Вот вам самим не надоело так жить? Поднимать грузы, распихивать по этажам и ждать, пока другие профессии с ними что-то сделают. Неужели мы сами больше ничего не умеем?

Теперь уже он обводил взором все маленькое братство. Задумчивый Четвертый, удивленный Первый, молчаливый Пятый, Десятый, который, похоже, вообще ничего не соображал. Необходимый, невесть кем заведенный порядок домов профессий и все его ограниченные жители. Люди без имен, подчиненные правилу Десяти.

– Почему кто-то решил, кем я хочу работать? – продолжал Седьмой. – Может, я хочу булки печь вон в том кривом небоскребе!

– Сам знаешь, – начал Первый, самый старший, – людей почти не осталось, кто-то должен.

– Я понимаю, но почему нельзя все делать вместе? Ведь куда проще было бы жить большой общиной.

– Таковы правила. И точка.

– А кто их придумал? – не унимался Седьмой. – Святые? Или само море? Надоело мне все это… На-до-е-ло!

Такелажники молчали. Подобного выплеска эмоций им раньше слышать не доводилось. Четвертый машинально взглянул на часы, до прихода волнорезов время еще оставалось. Он пытался понять друга, но никак не получалось. Зачем что-то менять? Все люди уже поделены, каждый выполняет свою миссию, принося пользу другим. Святые и море всегда были на их стороне, оставалось только не подвести, ведь закат человечества уже давно висел над горизонтом огромной тучей. А если в мертвом мире не во что даже верить, то зачем тогда вообще жить?

– Давайте сначала приготовимся к ночи, заделаем все пути на крышу, а уж потом поговорим, – предложил Четвертый.

– Ну уж нет, опять все забудем, – стоял на своем Седьмой. – Давайте решать сейчас.

Первый почесал затылок, качая головой. На его лице едва ли можно было прочитать хоть что-то.

– И какой толк в том, что мы ее разберем? – лениво спросил он.

– Ну, она может быть полезная. Вот и проверим, – бубнил Седьмой. – Или сделаем, что захотим. Хоть в море обратно закинем. Целиком!

Третий и Десятый выпучили глаза, Четвертый издал нервный смешок.

– Будем сами себе хозяевами! Дело ведь не в этой хреновине, дело в самой системе.

Четвертый решил, что его мозг сейчас взорвется. Седьмой спятил, другого объяснения просто не существовало.

– Я против, – сказал Четвертый. – Это наша жизнь. Всегда такой была и такой должна остаться. Не нами порядок придуман, вот и рушить его не нам. Но давай спросим у старшего.

Первый поморщился, ловя на себе вопросительные взгляды.

– Соглашусь с Четвертым, но… у нас ведь каждый имеет право голоса.

По компании прошло оживление. Казалось, все уже забыли о приближающейся беде. Ветер метался по крыше между такелажниками, как черные волны среди опор небоскребов. На землю спускалась ночь, и без того темное небо становилось чернильным пятном-переростком.

– А мне тоже иногда хочется послать все к черту, – неожиданно сказал Пятый.

Пример оказался заразителен, и вскоре на крыше обнаружилось еще трое желающих наплевать на законы этого мира и разобрать находку для своего удовольствия, не поставив при этом в известность ни одну профессию. Четвертый не верил своим глазам, когда друзья один за другим вставали на сторону возмутителя спокойствия. Даже Первый не слишком расстраивался по этому поводу, пустив все на самотек. Решение было принято.

Седьмой неумело ковырял железную спину нового груза, Пятый в это время пытался сообразить, с чего начать разделку металлического чудовища. Зрители вокруг помогали советами, некоторые даже перешучивались, и только Четвертый молча смотрел, как навсегда меняется его жизнь.

Наконец Седьмой соединил какие-то проводки, и громадный круг издал жалобный протяжный писк.

– Глядите-ка! – завопил Пятый. – Тут какое-то окошко, вроде дисплея! Кажется, заработало!

Такелажники тут же сбежались к обнаруженному чуду, где на черном фоне зажглись красные цифры.

00:02:00

– Ха-ха, что я говорил! – ликовал Седьмой. – Это же часы! Теперь у нас будут самые крутые часы в мире!

– Точно! – радовался Пятый. – Часовщикам такие и не снились!

Все вокруг смеялись и улыбались. Они впервые в жизни пошли против правил, сделали что-то свое, по-настоящему важное.

– Только что-то они барахлят, – поздравляя друзей, сказал Десятый. – Назад бегут.

00:01:19

– Да ничего страшного, – усмехаясь, пробормотал Седьмой. – Раз я их включил, то и починить смогу. Считайте меня теперь такелажником-механиком!

00:00:54

– Интересно, – сказал Первый, – как на это отреагируют другие профессии.

00:00:33

– Боюсь, нас ждут серьезные перемены, – заметил Четвертый, шагая в сторону от довольных друзей.

00:00:11

– Конечно! – воскликнул Седьмой. – Теперь у нас все будет очень хорошо.

00:00:00

Верхушка здания такелажников лопнула в ослепительном зареве, в стороны полетели железки и стекла. Огонь пожирал стены, перебираясь внутрь небоскреба. Жители соседних домов испуганно наблюдали за горящим факелом, в который превратилась обитель такелажников. Людям оставалось только молить море о том, чтобы оно сохранило их жизни.

Раскаленные обломки кормили темные воды, рушась с огромной высоты. Море жадно глотало ошметки с крыши, поднимаясь чуть выше по этажам. В полузабытый мир пришла ночь. Когда пробудились волнорезы, облако пепла все еще плыло вдоль черного горизонта.

Сергей Гончаров

Провинция Россия

Никогда по собственной воле не брошу курить. Что бы ни говорили, а сигарета – райское наслаждение. Единственный повод не работать. И ни один начальник не придерется. Другое дело, если придерется… Тогда не повезло с начальником. У меня пятьдесят на пятьдесят: иногда Ми Вэй забегает в курилку с выпученными глазами и что есть сил машет руками, возмущаясь, почему я не на рабочем месте, но зачастую перекур у меня длится около десяти минут. Больше не решаюсь. Ведь так можно и под расстрел попасть.

Курилка в моем цеху располагается на втором этаже. Маленькая комнатушка, где ничего, кроме лавочки, мусорника да окна нет.

Дверь в курилке отсутствует, потому я заблаговременно услышал мягкие, быстрые шаги. Вскоре мимо, словно ураган, пронесся Ми Вэй. Но уже через несколько секунд его раскосая физиономия с фингалом под правым глазом заглянула в курилку. Опять встретил китайцененавистников? Что-то в последнее время ему не везет – что ни месяц, то фингал. Ми Вэй что-то прочирикал на своем китайском. Я почел за благо кивнуть, а в следующую секунду услышал его удаляющиеся шаги.

Я вообще плохо понимаю китайский. Напрочь не разбираюсь в его диалектах. Но а начальника не понимаю втройне. Он всегда говорит так быстро, что я абсолютно ничего не могу разобрать и предпочитаю кивать и отвечать либо «да», либо «конечно». Троих на прошлой неделе за «нет» расстреляли, да и сегодня по заводу уже говорят о двух «нетовцах».

Вообще с начальником мне повезло. Он редко на меня кричит (только по крику я понимаю, что сделал что-то не так), к себе вызывает редко. И в цеху сталкиваюсь я с ним крайне редко, он основную часть рабочего времени просиживает в кабинете. Когда же у меня заканчивается работа, а навстречу торпедой летит Ми Вэй, то делаю умное выражение лица и принимаюсь за любую другую. Если я, например, прохожу мимо котла (а работаю я на котельной завода), то сразу же начинаю демонтировать какой-либо прибор, проверять его. В общем, начинаю делать любую работу. И не важно, входит ли это в мои обязанности.

Ми Вэй, когда проходит и видит меня, в белой рубашке, усердно демонтирующим какой-нибудь газоанализатор, всегда с довольным лицом кивает и идет дальше искать желающих свинца.

А вот моему соседу по лестничной клетке, Илье, не повезло с начальником. Начиная с имени (я под дулом автомата не смогу его правильно произнести) и заканчивая тем, что Илья ежедневно приходит выжатый как лимон. Минимум пять из шести рабочих дней он к тому же обязательно часа на три задерживается. Раз начальство приказывает, как не задержаться?

Но Илья не жалуется. А я так тем более. Илья-то до того, как стать слесарем, был крутым продюсером и жену себе выбрал соответствующую. Приходится мне удовлетворять ее, раз муж приходит уставший.

Вообще, все стало намного лучше после того, как Российская Федерация перестала существовать как страна.

Как позже выяснилось, разведка заблаговременно донесла, что Китай готовит нападение на Россию. Естественно, все власть имущие, имеющие связи в правительстве, мигом скрылись за границей. Простой же народ жил как ни в чем не бывало. А в одно прекрасное утро сообщили, что Китай объявил войну и всем лицам призывного возраста следует обратиться в ближайший военкомат. Я тогда был с бодуна (ах, это сладкое слово!) и никуда не пошел.

Китайцы, захватив Россию, долго шутили, что штурмовали большую песочницу с тремя детьми. Если сказать по правде, то так оно и выглядело. Толика сопротивления, что мы оказали миллиардной армии Китая, равнялась школьнику, собравшемуся из рогатки убить слона. Срочники только и умели, что автоматы чистить, а общая мобилизация захлебнулась в массовых неявках. И правильно. А кто хочет отдавать жизнь за кучку олигархов?

Война длилась две недели и унесла жизни десяти тысяч человек с обеих сторон. Все ракеты, что так гордо выставлялись нашим, тогда еще, государством, оказались бесполезны. Часть ракет так и осталась в пусковых шахтах, часть улетела в Америку (конечно, много шума наделали эти ракеты), а часть оказалась изготовленной в Китае. Когда об этом рассказали по телевизору, я долго смеялся, особенно после того, как сообщили, что большинство членов властной верхушки уже за границей. Те крохи, что остались, не смогли оказать должного сопротивления. Эта ситуация напоминала кадровую чистку перед Великой Отечественной, только самовольную, а не как в тридцатых.

Остальной мир слабо погавкивал на действия самого многочисленного народа, но не более. Каждый предпочитал сидеть в собственной песочнице. Пусть других завоевывают, они-то в безопасности. Единственной страной, кто вмешался, стали США. Хорошо, что они оказались не настолько глупы, чтоб ответить ракетным ударом, а решили разобраться. Но пока разбирались, почему Россия разбомбила пол-Америки, России уже не стало.

Я в тот год окончил технический институт по специальности инженер КИПиА. Как я не хотел в него поступать… А учиться как не хотел… Кто бы знал! Но мама заставила. Причем заставила именно выучиться. Я ни разу не заплатил денег ни за один предмет. Все освоил собственным умом. Не спорю, было тяжело. Сессии вообще ждал, как чистилища. Но я не жалею, а даже радуюсь.

Как говорит наша мудрая пословица: «Новая метла по-новому метет», так и получилось. Поначалу мы смотрели на преобразования страны с грустью: повсеместно начались стройки. По всей бывшей стране, а ныне провинции, начали строить заводы. Огромное множество заводов. Я сам принимал участие в строительстве завода военных электроприборов, где по сей день и работаю. Вначале мешал цемент, таскал песок и кирпичи. Потом меня повысили, и я стал класть кирпичи. Но все рано или поздно заканчивается. Теперь я работаю на этом заводе начальником участка.

Хуже пришлось тем, кто получал другие, кроме технических и строительных, специальности. Кое-как оказались еще востребованы филологи да медики, а вот все экономисты, юристы, продавцы да менеджеры теперь работают в лучшем случае слесарями, а в основном шахтерами, лесорубами да поломойками. В этом я поддерживаю китайцев. Зачем такой огромной стране, как Китай, огромное множество этих балаболов да бездельников, когда столько заводов? Да и с техническими специальностями не все работают по профилю. Ведь в большинстве наших учебных заведений прейскуранты висели чуть ли не на входной двери. Китайцы быстро сообразили, что важен не диплом, а знания. Они позакрывали большинство российских вузов, а в тех, что остались, учатся не детки богатых, а талантливые ребята, что смогут принести пользу стране.

Я затушил сигарету, посмотрел в окно, где в лучах полуденного солнца с понурыми лицами стояли три здоровых мужика в засаленных робах, а рядом махал руками и подпрыгивал от злости китаец. И почему они все так любят махать руками? Или кунфу у них в крови?

Я прикурил еще одну сигарету. Жадно затянулся. Горький, но такой приятный кайф. Единственный повод отдохнуть.

И все-таки жить стало лучше! То, к чему стремилась Россия многие века, китайцы сделали за месяц – устранили зажиточный класс. Они вообще много полезного сделали. Теперь дать взятку практически нереально. Все госслужащие китайцы, а у них за взятку расстрел. А еще теперь нет безработных и нищих – их определили на специальные заводы. Правда, есть и минус – вернулись к изначальному предназначению трудовых книжек.

Жилье теперь есть у всех. Выдается в зависимости от количества членов семьи. Но и тут не обошлось без минусов. Если уменьшается количество членов семьи, заставляют переезжать в меньшую коммуналку.

А еще они большие молодцы, что избавили нас от пробок! Зарплаты мы получаем теперь одинаковые, так что машину попросту купить не на что, а которые были – отобрали. Ведь как только Штаты остудили припаленный зад, то начали затяжную войну. Потому китайцы и забрали у новой провинции все излишние транспортные средства. Оставили лишь служебные. Теперь никто не мешает карете «скорой помощи» быстро добраться до места, а автобусы не стоят в километровых заторах.

Цены на продукты питания упали, чуть ли не в десять раз. Рис и прочие каши, хлеб, овощи, чай – все за бесценок. Хочешь больше – копи.

Но не все так радужно. Из всех преобразований я ненавижу обязательные занятия по китайскому языку. Да не просто по китайскому, а по большинству его диалектов. Мне после этой учебы и телевизор смотреть не хочется. В дни, когда нет занятий, я хоть прихожу да смотрю, пусть на китайском. Когда же возвращаюсь с занятий… Брр. Вспоминать не хочется.

А вот выпить бы я не прочь. Три года капли в рот не брал. Но все-таки они молодцы, что запретили это жуткое пойло вместе с любым видом наркотиков. За употребление расстрел. Объявляют, что хотят улучшить генофонд. И это правильно, кто побеспокоится о гражданах, как не государство? В будущем году предполагают запретить и табак. Конечно, плохо, что придется бросать курить, а с другой стороны, во сколько ж возрастет производительность труда?

Но главное, что сделали китайцы, это направили экономику в нужное русло. Ведь Россия к моменту захвата ее Китаем практиковала меркантилистическую экономику. Теперь же наша провинция в составе Китая прекратила быть сырьевым придатком Запада, а Китай стал главным и единственным производителем в мире. Насколько я понимаю из новостей, теперь мы постепенно начинаем диктовать условия всему миру. А кто будет спорить с супердержавой?

Из коридора начал доноситься стук каблучков. Я уже прекрасно знал, кто это. В нашем цеху работала одна девушка – Ксяу Тэй, метролог.

Я всегда думал, что китайские девушки некрасивые. Признаюсь, сильно ошибался. Ксяу появилась в дверном проеме. Ее чудная головка повернулась в мою сторону. Лицо озарила улыбка. Я помахал в ответ рукой.

Все-таки великолепная девушка. Иногда, когда по ночам не спится, думаю на ней жениться. Подопечные давно меня подкалывают, что метролог на меня запала. Собственно, и я не слепой. Если женюсь, возьму ее фамилию. Может, годам к сорока смогу получить должность мастера цеха. Но главное, что мои дети станут полноправными гражданами страны.

Все. Однозначно женюсь. Завтра же принесу ей коробку конфет, цветы и приглашу в кино. Там как раз какая-то китайская комедия. Плевать, что ничего не пойму, главное ее сводить.

Надо еще не встретить китайцененавистников, что ходят по ночным улицам да бьют до полусмерти китайцев и тех русских, которые с ними. Тогда несладко придется. Эти придурки появились не так давно. Создали подпольную партию с наиглупейшим лозунгом: «Долой захватчиков!». Мне интересно, где эти клоуны были раньше? Сплотились, хотят выгнать китайцев, мол, они захватчики и с ними надо поступать как с татаро-монголами. А где вы, спрашивается, были, когда в стране царили однопартийность и местничество? Или тогда были все «свои»? Раньше надо было свергать. Своих. Может, тогда бы и не находились в составе Китая.

Поразмышлял и хватит, надо идти работать. Порядки у нас жестокие, но справедливые: за прогулы и отлынивание от работы расстрел, но только после пяти предупреждений.

У меня пока одно.

В коридоре послышались шаги Ми Вэя. Не прошло и пары секунд, как он влетел в курилку с красными от злости глазами и затарабанил что-то на своем, птичьем.

Предвкушая что-то нехорошее, я затушил сигарету. Поглядел в окно. Там как раз шли двое военных, китайцы, с автоматами наперевес. Перед ними, гордо подняв голову, шла моя мама. Она прихрамывала на правую ногу (позавчера на гвоздь наступила), потому ее беспрестанно подталкивали автоматами.

На расстрел повели. И правильно. На работе надо работать, а не бегать к сыну с пирожками.

Ми Вэй так размахался руками, будто взлететь собрался. Да и кричит слишком сильно. Наверняка дело плохо, как в тот раз, когда прорвало газовую трубу.

Ну что ж… Пойду работать.

Алексей Ерошин

Деревянные человечки

Митингующих было немного, человек двадцать пять.

– Памятник сейчас находится в жалком состоянии, – хрипел в мегафон кто-то из активистов, – но мэрия обещала к майским праздникам найти средства для реставрации.

Собравшиеся пенсионеры вяло помахивали выцветшими красными флажками. «Старые перечницы, – поморщился Стрельников, – все мы сейчас находимся в жалком состоянии». Оратор говорил еще много – о том, что страну разворовали, а что не разворовали – то продали. О том, что стране нужна сильная рука, и кто ее подаст, если не коммунисты. О том, что в Думе сидят одни жулики и проходимцы, пекущиеся лишь о собственном кармане. Словом, ничего нового. «Демагоги, – снова поморщился Стрельников, – ничем не лучше дерьмократов-либерастов. Только и могут, что глотки драть на митингах и ругать правительство. А разобраться – сами же все и разворовали. Не с неба же свалились они, эти олигархи, новые нуворишки». «Сталина на них нету, – гулял по жиденькой толпе старушечий шепоток, – Сталин бы с ними живо разобрался. Живо бы порядок навел…».

Стрельников плюнул и заковылял прочь по заледеневшему асфальту, по пути отцепив от пальто красный бант и сунув его в нагрудный карман. Прохожим не было никакого дела ни до него, ни до вялого митинга других пережитков недоразвитого социализма. Окружающие деловито сновали по магазинам, азартно потребляя плоды торжествующего капитала и радуясь дополнительному выходному. В такие мутировавшие праздники Антону Григорьевичу всегда было неуютно и одиноко. Новое время в нем так и не проклюнулось, а прошлое растерялось куда-то и ушло навсегда. В такие дни в душе Стрельникова всплывали только сиротливые отголоски давнишней ребячьей радости, приносившие больше мучительных воспоминаний, чем счастливых. Ярче всего помнился ему первый в детстве воздушный парад. «Где папа? Где папа? Скорей покажи!». «Вот, вот, – кричала мама, – видишь букву “а”? Самый первый самолетик!». Самый первый! Самый-самый! Такое чувство гордости подбрасывало пятилетнего Антошку вверх, что, казалось, можно было с легкостью взмыть в небо и полететь, раскинув руки, рядом с отцом, крохотной точкой в огромном слове «Сталин».

Теперь у Стрельникова не было ни радости, ни гордости. Да и никакого чувства праздника давно не было, только пепел. Впрочем, новое поколение не имело и пепла. Внук Егорка на демонстрацию не пошел: «Не, деда, я мультик смотрю!». «Па, не забивай ребенку голову своей политикой, – настоятельно попросила дочь, – никому это сейчас не надо». Хорошо, что зять не вмешался и не начал новые пояснения про мифы о Великой Революции, которой на самом деле не было. Антон Григорьевич и сам уже не знал, праздник это или нет. Куда уж внуку. Разве – порадовать мальца подарком. Где радость – там и праздник.

На углу площади Стрельников заметил что-то подходящее: сутулый старик цыганской внешности продавал самодельные игрушки. В глубине души Стрельникова вдруг ворохнулось давно утраченное воспоминание. «Сейчас такие поделки не в ходу, – подумал Антон Григорьевич, – все больше пластмасса да пустая мельтешня на экране».

В большой коробке на колесах, похожей на яркий рождественский вертеп, висели деревянные человечки. Искусно и ярко раскрашенные: спортсмены, солдатики, клоуны, еще кто-то. Висели на тонких планках в виде буквы «н». Простой механизм: сожмешь в руке, и человечек послушно кувыркается или замирает в забавной позе.

– Почем игрушки? – спросил Антон Григорьевич.

Хозяин вертепа, попыхивая большущей трубкой, профессионально просканировал покупателя цепким взглядом жучино-черных глаз и ответил глухим прокуренным голосом:

– По деньгам.

Стрельникову почему-то стало не по себе, словно его, раздев, обыскали прилюдно и отпустили, не сочтя достойным внимания. Он уже собрался повернуться и молча уйти, как цыган спросил:

– Внучку подарок выбираете? Возьмите вот из этих – по сто двадцать.

Глаз у продавца, как видно, был наметан. Спроси он цену чуток повыше, хотя бы в сто пятьдесят, Антон Григорьевич так и ушел бы. А сто двадцать показались ему вполне приемлемой суммой. Стрельников подошел поближе и всмотрелся в неровный строй фигурок, выбирая человечка на свой вкус.

– Мне вот этот нравится, – сказал Антон Григорьевич, ткнув пальцем в игрушку, раскрашенную под пилота, в комбинезоне и летном шлеме. Он с детства был неравнодушен к авиаторам.

Продавец, выпустив густую тучу дыма, как сказочный дракон, хрипло сказал:

– Этот за восемьсот.

– Не понял, – нахмурился Стрельников, – почему восемьсот?

Цыган растянул губы в сардонической усмешке, обнажив зубы – огромные, стертые и пожелтевшие, как заигранные костяшки домино.

– Почем я знаю – почему? Так уж устроено в мире: все имеет свою цену. Хлеб. Вино. Деревянные человечки. Этот человечек – восемьсот. Есть и дороже. Даже такие, которых за деньги не купишь. А есть – которые ни черта не стоят. Сказать по правде, у меня таких полно. Но вам я их не предлагаю. Ваши – вот эти, за сто двадцать.

– А в чем разница? – искренне удивился Антон Григорьевич. – Золотые они у вас, что ли?

– Экий непонятливый! – ухмыльнулся цыган сквозь свои лошадиные зубы, которыми зажимал изжеванный чубук трубки. – До седин дожил, пора бы уж соображать.

Он выудил из недр вертепа человечка с номером на груди, кивнул на него Антону Григорьевичу и демонстративно сжал пальцами простой рычаг. Послышался приглушенный мелодичный перестук тонких деревянных планок. У Стрельникова на миг перехватило дыхание. Весь ряд игрушек рефлекторно дернулся вслед за человечком в руке продавца и сделал кувырок вперед. Цыган ухмыльнулся еще шире и снова сжал свою игрушку. И весь ряд человечков кувырнулся назад.

Никаких видимых веревочек не было протянуто к игрушкам. Тем не менее, они продолжали двигаться – кто рьяно, кто неохотно. Человечек в форме пилота дергался, как висельник в петле, но кувыркаться ни за что не хотел. При виде этой картины Антона Григорьевича и самого вдруг скрутило каким-то странным спазмом.

– Перестаньте! – крикнул он. – Прекратите ваши штуки!

Продавец разжал руку, и дикая пляска внутри вертепа прекратилась. При этом фигурка пилота безжизненно повисла на оборванных нитках. Цыган снял его и небрежно бросил на дно коробки, а взамен прицепил другого.

– Иногда приходится устраивать проверки, – подмигнул цыган, осклабившись снова, – зато эти – самые надежные. Долго послужат. Ну что, берете, Антон Григорьевич?

– Откуда вы знаете, как меня звать? – спросил Стрельников, немного придя в себя. – Кто вы такой? Гипнотизер? Фокусник? Или, может, черт?

– Существо о двух ногах, лишенное перьев, как некогда заметил Платон, – с усмешкой ответил цыган, – однако намного важнее, кто такой вы.

Стрельников ничего не ответил. Он только молча смотрел на безжизненно лежащую фигурку пилота.

* * *

– Антошка спит? – спросил отец.

– Давно, – ответила мама. – Что так долго?

Отец бросил фуражку на комод, не раздеваясь, прошел к столу и попросил:

– Налей водки.

Антошка с осторожностью приоткрыл тоненькую щелочку в занавеске. Он только притворялся спящим. На самом деле никогда не засыпал раньше, чем возвращался отец. Входил, огромный, в скрипучем кожаном пальто, тяжесть которого бронзовая вешалка принимала с недовольным стоном. Отец проходил к умывальнику твердой офицерской походкой, долго умывался, фыркая от удовольствия, потом вытирался полотенцем – всегда свежим, зачесывал волосы назад и проходил к столу, где мама уже успевала поставить тарелку с дымящимся борщом. Так было почти всегда. Но сегодня что-то было не так.

Антошка видел такое прошлой весной. Отец тогда вернулся молчаливый и какой-то худой. За ужином так же выпил водки, а потом еще. Антошка услышал только малую и не слишком понятную часть разговора. «Васю сняли», – коротко сказал отец.

«Что же теперь будет?» – охнула мама. «А ничего не будет, – с каким-то злым задором ответил отец, – ни новой квартиры, ни личного шофера. Будем жить, как все. Все живут – и мы будем».

В этот раз отец был куда серьезней, даже закурил после водки прямо за столом, и сигарета в его руке мелко подрагивала. «Вот, – сказал он, достав из-за пазухи и бросив на скатерть запечатанный сургучом пакет, – это надо спрятать. Вася сказал, они не должны это найти». Мама смотрела на плотный серый конверт, перевязанный казенным шпагатом, как на ядовитую змею, свернувшуюся на столе. «Вася, Вася! – всхлипнула она. – Он все о Васе думает! А ты обо мне, об Антошке подумал? Ты о себе подумал? Что будет с нами? Со всеми нами? Это тебя не волнует?». «Волнует, – кивнул отец, нервно стряхивая пепел в стакан, – еще как волнует. Но бывает время, когда об этом нельзя думать. Так было там, с немцами. Так есть сейчас. С этими… Они не должны это найти. Не должны. Это важно. Может, это сейчас важнее всего на свете». Отец поднял конверт и положил его поглубже за пазуху. Антошке сквозь хруст плотной бумаги послышался легкий перестук тонких деревянных планок.

Сборы Антошка помнил плохо, всю дорогу до аэродрома проспал у матери на руках. Если бы он знал тогда, что видит отца в последний раз, если бы знал…

* * *

– Деда, тебе что, плохо?

Пригородная заскрежетала на стрелке. За окном замелькали продрогшие сады за некрашеными перекошенными штакетниками. Стрельников повернулся к пятилетней соседке по сиденью.

– На, деда, витаминку, – пискнула соседка, протянув на розовой липкой ладошке желтую горошину.

– У меня своя, – сказал Антон Григорьевич, выкатывая из капсулы шарик нитроглицерина.

– Тебе плохо, потому что игрушка поломалась? – спросила девочка, показав на деревянного человечка.

Антон Григорьевич посмотрел на зажатую в руке фигурку и кивнул в ответ. Непонятно было, с чего цыган поначалу ломил за нее цену, – дерево рассохлось, краска потускнела и начала осыпаться. Потому, наверное, потом и отдал задаром безо всякого сожаления.

– Не приставай к дедушке, – приказала мама.

Стрельников натянуто улыбнулся и побрел к выходу.

Станционный поселок встретил его ничуть не изменившимся. Таким же он был и шестьдесят с лишком лет назад: крашенное казенной зеленью строение вокзала, дырявые заборы, покосившиеся потемневшие от времени домишки. Здесь кончилось Антошкино детство. Здесь он уже не гулял с мамой по бульвару, а собирал выпавший из вагонов уголь в старое дрянное ведро. Ведро ведь могли отобрать, хорошее жалко было, поэтому тетка давала самое старое. По правде, могло случиться и что похуже, потому что подбирание угля считалось кражей, но Антошка уже усвоил, что такое «лишний рот», да и вохровцы на малышню смотрели сквозь пальцы и даже в воздух не стреляли. А за полведра плохого угля можно было выменять немного хлеба. Чем-то топить надо было грядущей зимой, дрова стоили дорого, а денег здесь никто не имел. Работали за какие-то непонятные Антошке палочки. Просто это была совсем другая жизнь.

* * *

Дрова разгорались плохо: печь отсырела. Стрельников не часто навещал теткин дом, и тот понемногу разваливался. Кое-где поотрывались усохшие ставни, крыша над печкой стала подтекать. Дочь давно советовала продать эту рухлядь, но Антон Григорьевич никак не решался. Да и как решиться? Дом был для него чем-то вроде старого больного родственника. Вроде и надоел давно, всем в обузу, да бог никак не приберет, а бросить совесть не позволяет. И могилки тут, мама и тетка рядышком – кто их обиходит?

Печь, в конце концов, расходилась и загудела. От подсыхающих стен потянуло плесенью. Стрельников подбросил в топку побольше дров, чтобы выгнать из пятистенка осеннюю сырость, и вышел во двор, заросший почерневшим бурьяном. Что-то в душе было странное сегодня. То ли праздник потерянный разбередил ее, то ли еще что. Не шел из головы проклятущий цыган. Все стоял перед глазами, скалил прокуренные лошадиные зубы. Стрельников сунул руку в карман и снова нащупал деревянного человечка. Казалось, что за прошедшие полдня он стал совсем высохшим и хрупким. Краска местами вовсе сползла, по боку пошла трещина. Бросить бы в печь глупую игрушку, да и забыть вовсе, но не мог Антон Григорьевич на это решиться, так же, как не мог расстаться с домом и ворохом воспоминаний. А воспоминания сегодня просто одолевали Стрельникова. Накатывали волна за волной. Яркие, отчетливые.

Прогнившая лестница даже не скрипела. Замшелые перекладины с шипением сочились мутной холодной водой, грозя переломиться надвое. Стрельников помедлил, раздумывая, и все же долез до чердачной двери, ставя ноги поближе к продолинам. Добрался, сел в проеме, оглядывая грязную дорогу, подсвеченную заходящим солнцем. Совсем как тогда…

* * *

Мама появилась на закате. Антошка даже не особенно удивился. Он ведь знал, что так будет. Хотел, чтобы она появилась, и так произошло. Просто нажимал планки, а деревянная фигурка послушно вертелась на шелковых нитках. И вдруг Антошка подумал о маме. Просто захотел увидеть ее. Человечек в его руках кувырнулся раз, другой, и Антошка понял, что мама придет. Не сразу, но придет обязательно. Он хотел увидеть и отца, но чувствовал, что в этом человечек ему не поможет.

История с человечком была смешная. Высмотрел Антошка, как тетка прячет что-то за сараем. Думал, съестное что. А нашел игрушку. Старый чугун был под угловым камнем закопан, а в нем тайник. С тех пор человечек жил на чердаке, в углу с хламом – безнадежно сломанными ходиками, разбитой прялкой и чем-то еще старым и ржавым. Но самого его почему-то ничто не брало. Даже пришлось куском рогожи прикрывать от теткиных глаз, потому что прямо светился новизной в пыльной чердачной серости, манил к себе непонятной силой.

Маму Антошка только сердцем узнал. Даже игрушку спрятать забыл. Голубем слетел с чердака и помчался навстречу– обниматься. Стала мама какая-то легкая, тонкая, почти прозрачная. Уронила маленький фанерный чемодан и села на него, чтобы не упасть. И улыбалась какой-то чужой, незнакомой улыбкой. А человечка забрала. Да не просто забрала: войдя в дом, первым делом сунула в пылающую топку, Антошка и ахнуть не успел. Только утром, когда тетка золу выгребала, человечек был невредим, даже шелковые нити на перекладине не перегорели. Антошка не верил своим глазам, замерев на печке. Это было непонятно и страшно. «Зарой ты его, – попросила тетка, – чтоб никто не знал, где». Антошка послушался со страху, закопал в снегу за баней. Месяц к игрушке не подходил, пока все успокоилось, потом снова перепрятал на чердак.

Потом они с мамой уехали. Не сами по себе, конечно. Мама все твердила: «Нельзя, нельзя, не пускают». Но Антошке очень хотелось, чтобы стало можно. И человечек снова сделал так. День отъезда помнился очень отчетливо – яркий, морозный. У станции веселые подгулявшие мужики, отбивая чечетку на промороженных до звона досках тротуара, горланили частушку: «Враг народа Берия вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков!».

В Москве они, впрочем, не задержались. Мама не могла найти работу: тень загадочного Васи давала о себе знать. Жизнь мотала их долго по всей огромной стране, пока не выплеснула у знакомого станционного поселка. И событий в жизни Антошки к тому времени произошло чересчур много, чтобы помнить о судьбе странной игрушки.

* * *

Стрельников скорее понял, чем вспомнил, что человечек все еще здесь, дожидается его под кучей пропыленного мусора и драной рогожей. И даже не удивился, увидев его, такого же новенького и самодовольно ухмыляющегося в нарисованные пышные усы. Тонкие планки отозвались мелодичным перестуком, как заждавшийся музыканта инструмент, когда Антон Григорьевич взял игрушку в руки. И всем телом почувствовал, как испуганно встрепенулись, как затрепетали в цыганском вертепе деревянные болванчики. Он и сам вздрогнул, когда в кармане забился, заголосил телефон.

– Что же теперь, Антон Григорьевич? – осведомился знакомый хриплый голос.

– Что вы от меня хотите? – резко спросил Стрельников.

– Вы и сами понимаете, – ответила трубка, – что эта игрушка не про вас.

– А про вас ли? – обозлился Антон Григорьевич.

– Нет, – прохрипел собеседник, – не про меня. Но эта вещь должна иметь Хозяина, верно? И вы ее мне принесете. А уж Хозяин отыщется, будьте покойны. Ну, чего молчите, Стрельников?

– Ничего вы не получите, – нетвердо возразил Антон Григорьевич, – я ее уничтожу.

Собеседник хрипло рассмеялся.

– Власть уничтожить невозможно, Стрельников, и вы это знаете. Ну посмотрите, посмотрите же вокруг! Разве вы не видите, что у всего этого нет Хозяина? Только он может навести здесь порядок. Разве вы против порядка, Стрельников? Разве вас устраивает все, что вокруг происходит? Я же знаю, что не устраивает. И вы можете все это изменить.

Антон Григорьевич, почуяв знакомое стеснение в груди, опустил руку в карман за нитроглицерином – и наткнулся на обломки деревянного пилота.

– Нет! Чтобы снова пройти через ЭТО? Я не хочу! Ничего, ничего не получите, так и знайте!

Стрельникова снова скрутил спазм, как давеча у площади.

– Прекратите! – крикнул он, хватаясь за чердачную дверь. – Или…

Из трубки снова послышался хриплый смех.

– Или что, Антон Григорьевич? Ответите тем же? Что ж, в конце концов, не так важно, кто начнет. Вы, я или кто другой. Станьте первым. Это же так просто.

* * *

В последний раз Антона Григорьевича видели живым у станции. И приняли за пьяного: больно его мотало по сторонам. И кричал он какие-то глупости: «Я не деревянный! Не деревянный!». А звонкое эхо из голых околков за станцией глумливо передразнивало: «Деревянный, деревянный!».

Его нашли только весной, в овраге, за восемнадцать километров от поселка. Стрельников сидел, привалившись боком к выворотню, и широко раскрытыми остекленевшими глазами смотрел в голубое апрельское небо. Мыши и горностаи почему-то его не тронули, и выглядел он так, словно присел на минуту отдохнуть. Только зачем-то сжимал в кулаке горстку деревянной трухи.

Всю весну по полям шлындали какие-то странные люди, все искали что-то, да не нашли, а что искали, не говорили. «Странный был старик, – судачили в народе, – мало ли, может, украл чего. Чужая душа – потемки. Даром что тихий. В тихом омуте-то завсегда черти водятся. А все потому, что порядка нет!».

Владимир Молотов

Послание потомкам

Постапокалиптическая байка

Когда небо почернело и покрылось мерцающими прыщиками, штабные засели в доме Хреныча. Луна наглым оком шпиона заглянула в комнату. При свете керосинки первое слово взял Иван, средних лет мужичок с бородой, похожей на обрывок старой мочалки:

– Ну что, орлы, положение почти каюк! Патронов осталось – кот нагадил. Одну атаку отбить – и то не хватит. А завтра городские отморозки планируют новый штурм. Лазутчик донес. И дроби у них еще дофига, и пуль хватает.

– А может, мы их коктейлями из керосина утопим? Ночь-то длинная, понаделаем бутылей с фитилями, – предложил щетинистый Хреныч, обнажив пару раз лошадиные зубы.

– Ага, керосину-то полбочки всего! Враз кончим. Не, не пойдет, надо чо-то другое придумать, – возразил моложавый Колян, поправив рыжую челку. – Али тебе еще с позавчерашнего коктейли мерещатся, когда твой полтинник отмечали?

– Иди ты! – обиделся Хреныч.

– Так, попрошу с рельсов не съезжать! – осадил Иван.

Тут в дубовую дверь громко постучали.

– Кого нелегкая принесла? – Хреныч зашаркал ногами и скрылся в сенях.

В дом ввалился местный балабол Гуня, лысый, с головой в форме яйца, тянущий за руку деда Епаксимыча.

– Вам чего? Тут штаб заседает.

– А зря вы меня в штаб не взяли! – Гуня глупо улыбнулся, и уши его приподнялись. – У меня вот ценная информация.

Епаксимыч прокряхтел в кулак. Он был сед и выбрит с порезами. Последние напоминали забавный рисунок кошачьих усов.

– Ну, выкладывай! – скомандовал Иван.

Колян приосанился. Хреныч медленно опустился на стул.

– Вот дед Епаксимыч говорит, что 1 мая в 1975 году власти деревни заложили у сельсовета послание потомкам, на полвека.

– Ну, было, слыхали в детстве, – вяло отозвались штабные.

– А завтра какой день? – Гуня торжествующе обвел глазами заседающих. – Правильно, 1 мая 2025 года. Ровно пятьдесят лет. Послание-то пора вскрывать! А в ем кое-что есть. В общем, Епаксимыч, давай сам.

Дед степенно сел на учтиво подставленный стул и почесал седину.

– Значит, был я в то время пионером. Послание при мне заложили. Но содержание в секрете держали. Однако слыхал я краем уха, что для потомков реликвии спрятали. И среди тех реликвий – патроны и пулемет, с войны. Дескать, при коммунизме все одно стрелять не придется. Так что откопают и в какой новый музей поставят. Чоб все любовались и знали историю. Так вот, в ентом послании должен быть тайник.

– Ба! – по комнате пронеслись удивленные возгласы. – Чой-т ты раньше-то молчал?!

– Ак, вы меня в штаб-то не брали, – Гуня захлопал ресницами.

* * *

Едва расплескало рассвет, продрали глаза и выдвинулись вскрывать послание. Дежурный с окраины донес, что городские пока молчат. С тех пор как вырос у них ядерный гриб, да и не только у них, часть бежавших все пытается заселиться боем в поселок, с охотничьими обрезами и даже с одним калашом. Еще бы – поменять палатки на теплый кров да мясо с картошкой!.. Вот только частично окруженная рвом деревня лихо защищается.

Весенняя прохлада вызывала дрожь членов. Ржавые ломики и лопаты оттягивали руки. Вышли на площадку перед бывшим сельсоветом, оттерли табличку от копоти времен.

«В 1975 году, в день великого Первомая, праздника всех трудящихся, здесь был заложен контейнер-капсула, который надлежит вскрыть потомкам через 50 лет, 1 мая 2025 года!»

Начали ковыряться. Мраморная плита сразу не поддалась.

– Ее бы поддеть! С торцу, сбоку, – подсказывал Иван, бессмысленно тыкая рядом короткой лопатой.

– Ну так и помог бы ломиком, ептать! – бурчал Хреныч.

Через полчаса пыхтения и обливания потом вскрыли-таки нишу с посланием и дружно охнули.

– Что встали? Вытаскивайте его! – приказал Иван, и штабные, присев на корточки, вытянули большой ящик с кляксами ржавчины.

– Тяжелый, бляха!

Контейнер водрузили на площадь и вскрыли замки ломиками. Иван извлекал содержимое по порядку. Во-первых, чуть пожелтевшее письмо, напечатанное на машинке. Во-вторых, странный аппарат в виде объемного серого куба из тонкого металла. Вместо крышки у куба виднелись: верх старого магнитофона с пустыми катушками, а также фанерная доска с крупными, как ириски, кнопками. Кнопок было много, почти все они обозначали буквы русского алфавита. Два провода тянулись от боковой стенки с вырезом под прямоугольную решетку динамика. Наконец, последней на свет появилась лента с магнитной записью в коробке с логотипом «Тасма», крепко запечатанная в полиэтилен.

– Ну, и где пулемет? – хмуро осведомился Хреныч.

Иван молча развернул письмо и передал Коляну как главному умнику:

– На, читай!

– Хкгм, – Колян оглядел лист и начал читать:

«Дорогие земляки! Жители Многокомарки! Из далекого, но замечательного 1975 года шлем вам, жителям коммунистической земли, огромный привет!

Когда в день славного Первомая вы, дети, внуки и правнуки, соберетесь у сельсовета, вспомните и о нас, живших в тяжелую годину строительства коммунизма.

Не будем кривить душой, наша жизнь и труд наш проходили в сложных условиях. Но мы упорно боролись с капитализмом за мир и равенство, счастье и процветание для себя и наших потомков, то есть вас, под руководством великой коммунистической партии Ленина. Мы выстояли в тяжелой войне, преодолели разруху, полетели в космос.

А чтобы лучше помнили вы о наших свершениях, мы желаем передать вам трудовые реликвии наших времен (инструменты и поделки), а также военные – с Великой Отечественной (простреленное знамя, ящик патронов и пулемет). Эти ценные предметы скрыты в тайнике, сделанном специально для вас. Мы решили спрятать их на то время, пока существуют в стране плохие люди, преступники, пока остается угроза войны с империализмом, пока светлое знамя коммунизма не зареяло над миром!

Чтобы узнать местонахождение клада, вам нужно лишь немного рассказать нам о будущем. Конечно, для вас оно уже настоящее. Пусть любой из наших детей, доживших до вскрытия письма, ответит на вопросы механизма, изобретенного и собранного радиолюбителями нашего доблестного кружка юных техников. И если сбылось все то, к чему мы стремились, механизм раскроет тайну реликвий.

Засим кончаем свое письмо и шлем еще раз вам пламенный привет! Да здравствуют коммунизм и Советский Союз!»

* * *

– Ну и свинью нам деды подложили, мать их за ногу!

– Они, в натуре, прикололись, ли чо ли?

– Слушай, Епаксимыч, – Иван перебил недовольных коллег, глядя на притихшего деда. – Кто эту хрень закладывал? Они в живых остались?

– Да, кажись, померли все свидетели. Или разъехались давно. Разве что Семеныч. Так у него маразм страшный. Получается, один я и остался. И то не присутствовал.

– Понятно. И ты, конечно, не знаешь, где тайник и что это за штуковина с пендюринками? – включился Хреныч.

– Ей-богу, ни сном ни духом! – Епаксимыч выпучил глаза с чуть красноватыми белками. – Только про патроны и слыхивал тогда.

– Оставьте его, – бросил Колян. – Тут еще инструкция. В коробке с лентой.

И начал читать:

«Дорогие потомки! Этот аппарат – гордость нашего кружка юных техников. Он собран талантливыми пионерами и комсомольцами на базе катушечного магнитофона “Астра-4”. Принцип работы. После вступительной части голос с магнитной ленты задаст три вопроса. Отвечать нужно, нажимая на кнопки с буквами. В случае, если ответ не совпадает с ожидаемым, устройство прекращает работу и самоуничтожается. Таким образом, тайна клада остается нераскрытой.

Впрочем, мы искренне верим, что вы живете в светлом, чудесном мире, и все это пустая формальность, которую вы легко преодолеете. Аппарат создан больше для того, чтобы вы поразились вершинам нашего творчества и возгордились нами, и поместили его в музей вместе с извлеченными из тайника реликвиями. Счастья вам и процветания!»

– Дальше идет по пунктам, – Колян оглядел собравшихся.

– Читай!

«Первое. Подключите красный и синий провод к автомобильному или мотоциклетному аккумулятору на двенадцать вольт».

– Э, у меня ж Ява в сарае! Сейчас сгоняю, сниму батарею, – тут же вызвался яйцеголовый Гуня.

– Мухой! – бросил Иван.

И Гуня понесся во дворы. Аж маятником закачалась распахнутая ветровка.

– Н-да, – протянул Иван. – А если вскрыть эту бодягу?

– Дольше разбираться, скоро штурм начнется, – поморщился Колян, рукой взъерошив солнечные космы. – Проще ответить на вопросы. Авось прокатит.

Так и сделали. Минут через пять вернулся Гуня, подключили проводки, поставили кулибинскую технику на контейнер, заправили по инструкции ленту и нажали кнопку «Пуск». Медленно закрутились катушки. Точно караси на сковороде, зашипел динамик.

«Здравствуйте, наши счастливые потомки! – прорезался бодрый юношеский голос. – Мы свято верим, что вы уже давно вступили в эру коммунизма. В этот прибор мы словно вложили частичку себя и поэтому хотим спросить: как вам там живется? Пусть хотя бы один из вас, кто был пионером в день заложения послания, ответит на наши вопросы».

Сделав еще парочку кругов, катушки остановились. Колян сглотнул.

– Ну что, Епаксимыч, вперед и с песней, – спокойно сказал Иван. – Да смотри не подведи, а то отправим в разведку к отморозкам.

– И, а чо я? – дед прибавил себе морщин на лице.

– А кроме тебя некому, – как-то недобро улыбнулся Иван, разгладив бородку. – Будем действовать согласно предписаниям.

Хреныч, показывая в улыбке лошадиные зубы, похлопал старика по плечу.

«Отлично! – катушки вдруг снова закрутились. – Представьтесь, пожалуйста!»

– Федор Епаксимович, – хрипло сказал дед.

«Очень приятно! – радостно отреагировал голос из прошлого. – А теперь будьте добры, ответьте нам на три вопроса. Слово каждого ответа набирайте буквами на кнопках».

Дед размял пальцы, будто понарошку перебрал струны.

«Отлично! Приступаем. Поклянитесь говорить чистую правду и только правду, памятью ваших отцов и дедов, павших в борьбе за счастливое будущее!»

Катушки замерли. Епаксимыч испугался и даже вздрогнул. И словно заметив это, аппарат снова заработал.

«Итак, приступаем к опросу. Сообщите нам, пожалуйста, одним словом, что происходит в стране с частной собственностью?»

Катушки выжидательно замерли. Штабные переглянулись, а Гуня почесал лысую репу.

– Ну, это с тех пор как ядерная бойня случилась, – пробормотал Епаксимыч, беспомощно поворачиваясь к Ивану, – так никакой собственности и не стало. Фирмы в городах, понятно, исчезли. Огороды мы в деревне объединили. Вместе-то пахать сподручнее. Выжить легче.

Иван покачал головой, а Хреныч цокнул языком.

– Ладно, набирай на кнопках: «Отсутствует!» – решился Иван.

Дед подрагивающими пальцами составил слово.

«Замечательно! Переходим ко второму вопросу», – бодро сказал механизм, вновь вращая катушки.

Все облегченно вздохнули.

«Из-за того, что произошло с государственным управлением, сельсовет теперь что?»

– Ну дык ить. Со времен ядерного гриба сельсовет забросили, – пробубнил дед, ища глазами поддержки. – Да и государства уж никакого нет. Так, непонятно, что и где. Телевизор-то не пашет.

– Блин, чего он хочет-то? Убедиться, что у нас коммунизм? – Иван потеребил бородку.

– А, как ни странно, признаки-то совпадают, – глубокомысленно произнес Колян. – Епаксимычу даже врать не надо.

– Ну и набирай – закрыт! – предложил Хреныч, толкнув бывшего пионера в спину.

Дед почесал за лопаткой и прикоснулся к кнопкам.

– За-к-ры-т, – вслух отчеканил он, составляя слово.

«Превосходно! Мы даже немного завидуем вам! Но позвольте еще узнать: пользуетесь ли вы деньгами?»

– Хм. Дык, какие деньги? После апокалипса, мать его, эти бумажки-то смысл потеряли. Ой! – вовремя осекся дед и поглядел на других: – Пишем, что нет, и все, да?

– Только без «и все», – бросил Иван.

Дед набрал отрицательное слово из трех букв.

Катушки остановились. Все притихли.

Казалось, лишь общее дыхание слышалось на площадке у сельсовета. И, может быть, стук сердец. И вдруг все вздрогнули. Из аппарата раздалось громкое:

«Ура! Ура! Ура! Наши счастливейшие потомки! Только что вы сообщили нам, что у вас налицо три основных признака коммунизма. Ура! Ура! Ура! Вы живете при коммунизме! И мы бесконечно рады за вас! А в знак этого безграничного торжества мы дарим вам память о нас. Смотрите внимательно на кнопки. Сейчас будут загораться лампочки в некоторых буквах. Составьте из них слова. Они и подскажут вам, где зарыт клад».

Все притаились. Каждый впился глазами в старинную клавиатуру. Аппарат не заставил себя ждать. Он написал:

«Пройди десять шагов от входа в сельсовет вдоль стены направо и копай».

Катушки еще крутились некоторое время, и динамик шипел и трещал, как печка с дровами, но вся братва уже ковыряла лопатами газон в указанном месте.

Зарыто оказалось неглубоко. Достали серп и молот, скатерть с ядреной дояркой, вышитой пионерками, шкатулку со звездой, вырезанную из дерева пионерами, потускневшее дырчатое знамя, хорошо сохранившийся пулемет ДШК и ящик патронов к нему. Пулемет быстренько перебрали, почистили и смазали. Тут донесся шумок с окраины, и стало ясно, что началась атака отморозков. Так что старое орудие подоспело вовремя. Его вынесли на передовую и штурм быстренько отразили.

Да столько в этом бою положили городских, что остатки их ушли прочь – искать другое место для выживания. А Многокомарку впредь обходили стороной.

2

Личности. Идеи. Мысли

Константин Фрумкин

Человек устарел?

Возможности и потребности

Научно-технический прогресс идет отнюдь не только потому, что научные открытия предоставляют человечеству возможности развиваться в том или ином направлении. Конечно, без научных открытий техническое развитие немыслимо, но не меньшее значение имеют также потребности и интересы, определяющие направление движения цивилизации, а также социальные механизмы, способствующие распространению инноваций и создающих экономический базис для их внедрения. Если общество ощущает настоятельную потребность в определенных научно-технических преобразованиях, то именно в этой сфере концентрируются и инвестиции, и усилия ученых. Напротив, там, где не существует социального заказа, научные открытия остаются невостребованными, а со временем и самих открытий становится меньше. Отсюда – значение войны для научного прогресса.

Лучшей иллюстрацией всего этого является то, каким жестоким разочарованием обернулось развитие космических технологий.

Весь XX век человечество мечтало об освоении космоса, о полетах людей к другим планетам, о создании инопланетных колоний и городов, о межзвездных перелетах. Фантазии были настолько подробными и реальными, картина космической экспансии, созданная усилиями фантастов, кинематографистов, футурологов, мыслителей и всевозможных энтузиастов, была настолько правдоподобной, что уже начало казаться: техника напрямую подходит к реализации этой картины, и до полета человека к звездам осталось совсем чуть-чуть.

Между тем, действительные космические достижения на фоне игры воображения выглядели убогими, смелые прогнозы не сбылись, техника и экономика оказались недостаточно мощными, чтобы выполнять указания фантастов, а у государств и правительств просто не оказалось достаточных мотивов выделять на амбициозные космические проекты еще больше денег.

Сейчас примерно такой же «космический» прогностический энтузиазм окружает сферу биотехнологий. Реальные достижения ее не очень велики – то есть невелики, если рассматривать их на фоне не замедливших появиться смелых предвидений. Пока что мы видим важные научные открытия, которые обещают многое, – но кто может сказать, когда, как и в какой степени будут выполнены эти обещания? Но, не дожидаясь, пока наука подарит нам чудеса, фантасты и футурологи уже рисуют картину того, какими будут эти чудеса: преобразования человеческого тела; синтез человеческого тела и с компьютером, вживление в человека компьютерных чипов, чипизация мозга и так далее, и тому подобное.

В 2011 году российский медиапредприниматель Роман Ицков даже создал общественное движение «2045», целью которого является создание искусственного тела.

У многих не охваченных биотехнологическим энтузиазмом здравомыслящих людей возникает вопрос: даже если бы это все было возможно – зачем все это нужно? Ведь далеко не всегда человечество реализует предоставляемые ему наукой и техникой возможности просто потому, что эти возможности есть. Кроме возможностей, нужны еще и потребности, и особенно в том случае, если реализация возможностей – вещь дорогостоящая. В конце концов, у человечества есть техническая возможность погибнуть в ядерном апокалипсисе, но, хотя многие подготовительные работы проделаны, сама возможность пока не реализована, поскольку умирать не очень хочется – то есть потребность в гибели цивилизации недостаточна велика.

Космическая экспансия была заторможена во многом именно потому, что никто не понимал, зачем она нужна и какую пользу могла бы принести сверхдорогостоящая колония на Марсе. Как вполне резонно сказал Антон Первушин, если бы на Марсе была обнаружена жизнь – подготовка марсианских экспедиций происходила бы с куда большим энтузиазмом, но жизни на Марсе не видно.

Следовательно, размышляя о том, смогут ли биотехнологии радикально изменить человеческую природу, надо думать не только о том, до каких вершин смогут добраться наука и технология, но и о том, насколько остро стоит потребность в преобразованиях нашей телесности – и прежде всего, общественная потребность.

Так вот, эта потребность, кажется, действительно существует. Если говорить коротко, человеческая цивилизация достигла такого уровня сложности, что человек не справляется с функциями, выполнения которых ожидает от него общество. Человек перестает быть исправным винтиком общественного механизма. Так бывает в технике (например, так было в советской вычислительной технике) – когда развитие элементной базы отстает от задач и конструкции технических устройств. Сейчас конструкция нашего социума такова, что требует замены элементной базы. Человек устарел для созданного им же общества. «Человеческий материал» задерживает развитие политических и экономических институтов, делает общественные процессы менее эффективными и управляемыми, порождает «заторы» и дезорганизацию информационных потоков и тормозит развитие некоторых областей техники.

В XX веке, в период между двумя мировыми войнами, появилось эссе философа Эрнста Юнгера «Рабочий», в котором было возвещено о появлении нового человека, приспособленного к экстремальным ситуациям и войны, и новейшей тяжелой промышленности. Юнгер был известным «романтиком» войны, он был восхищен современным сражением, где сплелись жуткая мощь взрывчатых веществ и машин, – и он обратил внимание, что обстановка на современном промышленном предприятии, где гремят машины, бушует пламя, льется раскаленный металл и летят искры, очень напоминает обстановку боя. И вот образ воина (привычного – в отличие от «простого обывателя» – к сражению) и образ рабочего (в отличие от «простого обывателя», привычного к пылающей мартеновской печи) вместе породили ожидание некой антропологической реформации.

Общий тренд развития промышленности был направлен скорее на повышение комфорта труда, война и сражения так и не стали источниками антропологических норм, обожженные войной солдаты порою оказывались изгоями в собственных странах – тем не менее, Юнгер очень точно описал ситуацию, когда человеческая цивилизация делает самого человека устаревшим и неадекватным и требует появления нового субъекта, с телесностью, более отвечающей возросшим нагрузкам.

Ситуацию эту можно было бы назвать автохтонным антропологическим кризисом. Автохтонным в том смысле, что он возник без всякого падения метеорита, без всяких внешних катастроф, а просто собственное развитие человеческого вида стало вызовом, потребовавшим его видоизменения.

Но, прежде чем говорить о теле, поговорим о мозге.

Быть гражданином

Начнем с самого простого – с политики.

Теория (да порою и практика) демократии предоставляет множество способов вовлечения людей в управление. Если прибавить к ним всевозможные методы прямой демократии с использованием интернета – например те, что пропагандирует социолог Игорь Эйдман, автор книги «Интернет-революция», – то существует множество технических решений, позволяющих гражданину участвовать в управлении. Разумеется, олигархии противостоят массам, но куда важнее другая проблема: возможности, таящиеся в демократических структурах, самими людьми не используются, поскольку у людей нет интереса, нет «драйва», им мешают всевозможные моральные установки и предрассудки, у них нет времени разбираться во всех вопросах «повестки дня», они заняты другим, они хотели бы, чтобы государство работало само и не беспокоило их, они не хотят тратить нервы на то, что не касается их непосредственно, и т. п. Получается, что, как и во многих технических системах, в политических структурах человек является «самым слабым звеном». Человеческая психика мешает раскрыться потенциалу демократии. «Политическая апатия – одна из центральных проблем современности, – пишет футуролог Ричард Уотсон. – Здесь есть большая доля нашей вины. Среднестатистического избирателя в настоящее время мало интересуют крупные общенациональные проблемы. Он по уши в долгах и полностью поглощен собственными материальными проблемами»[5].

Социолог Ханна Арендт, разбирая проблемы, с которыми столкнулись республиканцы эпохи Французской революции, отмечает, что «постоянный тяжелый труд и недостаток досуга автоматически исключали большинство населения из активного участия в управлении»[6]. То же самое относится не только беднякам прошлых веков, но и к представителям современного среднего класса. Хотя их труд вроде бы и не так тяжел, как у каменщиков и ткачей во времена Робеспьера, но он так же навязчив, так же требует привлечения к себе всего человеческого внимания и, зачастую, так же лишает досуга.

Ввиду всего этого возникает политическая мотивировка для «поствитализма» и «трансгуманизма» – для технических преобразований высшей нервной системы. То есть необходимо усилить (если не заменить) мозг компьютерными чипами, чтобы он не отдыхал, а чтобы – может быть, по принципу «облачных» и «параллельных» вычислений – все время работал, разбираясь в вопросах государственного управления, ежедневно и ежечасно отдавая свой голос на опросах, референдумах, выборах и массовых дискуссиях. Иной человек захотел бы, чтобы его мозговой чип делал это сам собой, не тревожа его сознание. Но тогда чип, то есть, по сути, персональный компьютер, присвоит себе права гражданина.

Так или иначе, современный человек должен быть не только обывателем, но и гражданином, занимаясь не только личными делами, но и через всевозможные механизмы демократии участвуя в управлении. Наше сознание нуждается в том, чтобы его научили эффективному параллельному мышлению сразу в нескольких сферах.

Сознавая свою глупость

Впрочем, недостаточно того, чтобы человеку хватило времени и желания заниматься общественными вопросами. Нужно, чтобы человек в них более или менее адекватно разобрался – ну хотя бы настолько адекватно, насколько позволяют интеллектуальные ресурсы общества, в котором он живет. Между тем, в современной жизни, как общественной, так и частной, человек сталкивается со столь сложными проблемами, что не может их адекватно обдумывать и обсуждать.

Выражением недостаточности человеческого разума является недостаточность человеческого языка и, говоря шире, дискурса. Человек сталкивается с реалиями такой сложности, что у него нет инструмента адекватного, и главное – функционального их описания. Конечно, жизнь была сложной всегда. Но не всегда в распоряжении общества были столь развитые интеллектуальные инструменты для описания этой сложности – такие, как современная наука. Беда лишь в том, что наука – удел избранных, а разобраться в реальности должен каждый рядовой избиратель, а то и каждый рядовой потребитель.

Неадекватность используемого человеком языка описания мира является следствием не столько сложности этого мира, сколько следствием именно достигнутого в современном обществе уровня понимания этой сложности. Вполне возможно представить себе счастливое в своей наивности состояние первобытного человечества, когда окружающая природа описывалась с помощью антропоморфных мифологических образов, и это не порождало никакого «вызова» и «кризиса». Но сегодня человеческая мысль наработала большое количество высокоизощренных интеллектуальных моделирующих систем, которые становятся попросту непереводимыми на другие «языки» и «дискурсы» и лишь порождают критическое отношение к любым политическим высказываниям и практическим действиям: по большому счету всегда оказывается, что высказывание неточно и действие совершено наобум. В любом обсуждении, проводимом за пределами узкопрофессиональных сообществ специалистов по предмету их специализации, люди вынуждены «недопустимо» упрощать вопросы, превращая в простейшие цепочки причинно-следственных связей, в бинарные оценки типа «хорошо-плохо» те реальности, для которых подходят лишь сложные многофакторные модели и каскады вероятностных оценок.

И проблема не в том, что человек недостаточно умен, – проблема в том, что он знает об этом недостатке. Человеческая культура располагает мерилами – например, наукой, – которые позволяют оценивать большинство «практических» и «политических» высказываний как недопустимо упрощающие. Иными словами, человечество уже в упор видит недостаточность свойственного людям интеллекта.

Вследствие этой недостаточности люди не могут обсуждать жизненно важные для них вопросы на том уровне, на каком, как они же сами знают, должны его обсуждать. Человек нуждается в интеллекте, который бы, например, мог обсуждать действия правительства через сотни и тысячи взаимосвязанных параметров, причем, обсуждая каждый параметр отдельно, обсуждать их все вместе и с той легкостью, с какой сегодня на предвыборных дискуссиях обсуждают «интегральный» вопрос – честно ли и компетентно ли наше правительство.

«Обессмысленные, электронноуправляемые математические мыслительные процессы дали политической экономии иллюзорную возможность преобразовывать общественные отношения посредством вычислительных абстракций. Они создали отрезанный от животного опытного знания, недоступный чувствам системный мир. Человек в нем предстает устарелым, не отвечающим новейшим требованиям, неприкаянным существом. Ему требуются химические и электронные протезы, чтобы справиться с технической окружающей средой. Проекты искусственного интеллекта и искусственной жизни направлены на преодоление биологической ограниченности человека. Первопроходцы искусственного интеллекта – Минский, Моравек, Курцвейль, де Гарис – не скрывают своего презрения к человеческой «плотской машине». Природа, считают они, наделила вид «человек» способностью отказываться от самого себя в пользу постбиологических форм жизни и разума и даже, с помощью компьютерной обработки, раствориться в космосе в виде бессмертного духа», – не без иронии писал французский философ Андре Горц[7].

Но ирония здесь неуместна – проблема действительно серьезна. Человеческая мысль достаточно выросла, чтобы поставить проблему адекватности понимания окружающей реальности, но у человеческой плоти нет средств, чтобы эту проблему решить. Таким образом, человечество само себе делает вызов – или, если угодно, сложность социальной системы делает вызов сложности мозга индивида.

Сеанс одновременной игры

Одна из составляющих этого вызова – потребность в многозадачности. Современный человек вынужден постоянно делать несколько дел, и самый классический пример этого – когда любая работа прерывается телефонными звонками, проверкой электронной почты или разговорами по ICQ. Прекрасно сказал о нынешнем состоянии цивилизации английский писатель и специалист по информатике Майкл Фоли: «Образы времени: потная и растрепанная фигура на тренажере – бежит из всех сил, чтобы оставаться на месте, при этом смотрит на большой экран, где показывают открытый чемпионат Франции по теннису, а в наушниках звучит рок-группа… Женщина в кресле у парикмахера пролистывает фотографии со свадьбы знаменитостей в журнале Hello! покуда ей моют волосы и одновременно делают массаж головы, одним ухом она прислушивается к болтовне радио-диджея, в другое – вливается печальная повесть парикмахерши… Молодой человек раскинулся на диване, попивая водку с “ред булл”, он смотрит жесткое порно, пока ему энергично отсасывает коленопреклоненная блондинка. Всякий, кто не пытается делать три дела одновременно, не живет полной жизнью, не извлекает никакой пользы из века синхронных множественных отвлечений и перманентных множественных связей: мир мультизадачности, гиперссылок всепроникающего мира Интернета»[8].

К сожалению, как показывают последние исследования, мультизадачность вовсе не способствует росту эффективности и производительности человека – совсем наоборот. Об этом, например, свидетельствует американский писатель и ученый Николас Карр, в течение трех лет проводивший исследования для написания книги «Отмели: как интернет меняет принципы нашего мышления, чтения и памяти». В ней он приходит к выводу, что люди, постоянно отвлекаемые электронными письмами, мгновенными сообщениями и обновлениями, понимают меньше, чем те, кто способен сконцентрироваться. Люди, которые привыкли заниматься одновременно множеством задач, часто гораздо менее творческие и менее продуктивные, чем те, кто подолгу занимается только одним делом.

И другие психологи также приходят к выводу, что те, кто вроде бы умеет легко заниматься сразу несколькими делами, делает их в итоге медленнее, чем те, кто по старинке делает все по очереди. Говорят, что этому есть нейрофизиологическое объяснение: наше сознание является «узким горлом» для информационных потоков, мозг (точнее, его кора) может сознательно заниматься в каждый данный момент только одним объектом. «Мы настолько заняты наблюдением за калейдоскопическим разнообразием, которое нас окружает, и одновременно решением множества разных задач и вопросов, что, по сути, не способны ни на чем по-настоящему сосредоточиться. Из-за этого на самые простые задачи уходят подчас целые часы», – подводит итог подобным исследованиям Ричард Уотсон[9].

На первый взгляд, это означает, что мы должны отказаться от мультизадачности – отключить электронную почту, выкинуть мобильный телефон и т. д. К сожалению, у людей часто просто нет выхода. Люди отвлекаются не только потому, что им так нравится, а потому что их отвлекают.

Если человек откажется от интенсивных коммуникаций с внешним миром, он все равно окажется неполноценным элементом социальной системы, – хотя это будет и неполноценность другого рода. Служащий, который не отвечает в течение рабочего дня на телефонные звонки и не проверяет электронную почту, так же не подходит для современного мира, как и тот, кто тормозит работу из-за того, что занимается тремя делами сразу. И, кажется, не подходит в еще большей степени.

Возникает неразрешимая дилемма. Современный человек, разумеется, не может себе позволить, чтобы мультизадачность снижала его эффективность. Но он одновременно не может выпадать из постоянной коммуникации с внешним миром. От мультизадачности никуда не деться – современный работник одновременно занимается «несколькими проектами», он получает множество разнообразной информации из разных каналов, он имеет дело с многогранными задачами.

Вывод: мозг человека не подходит для мира мультизадачности, в котором мы все вынуждены жить. Он должен превратиться в более многозадачный.

Внимание как дефицитный ресурс

Если человек недостаточно эффективен в насильственно навязанных ему ситуациях мультизадачности, если, например, он не может совмещать интерес к своим личным и общественным проблемам и не может вникать в стоящие перед ним сложные вопросы достаточно глубоко, то это значит, что он оказывается не способен уделять должное внимание тем реалиям, к которым подводит его современная жизнь. Ключевое слово здесь – внимание. Важнейшим ресурсом в современном обществе становится человеческое внимание.

В условиях избыточного информационного шума, страшной конкуренции раздражителей и источников информации успеха может достичь только тот, кто привлечет к себе внимание – покупателей, избирателей, инвесторов, должностных лиц, политиков, членов экзаменационной комиссии, жюри конкурса, экспертного сообщества, прессы и т. д. и т. п. За внимание конкурируют не только политики корпорации, но и такие безличные сущности, как «темы» и «сегменты культуры», экология конкурирует за внимание с кинематографом, забота о низкокалорийном питании конкурирует за него же с заботой о выборе высокотехнологичных гаджетов.

Важнейшей задачей всех, кто нуждается в привлечении внимания, становится уже не столько повышение качества своих предложений и проектов, сколько оперирование специальными раздражителями, рассчитанными на привлечение внимания любой ценой и не имеющими отношения к истинной ценности предлагаемого. Во всех областях и на всех уровнях социальной жизни царит вакханалия рекламы, когда внешняя яркость важнее внутреннего содержания, когда достоинства любой вещи насколько возможно фальсифицируются или сенсационно преувеличиваются. Те, кто выбирает предлагаемое – товары, проекты, кандидатуры, идеи, книги, темы для размышления, – вполне принимают эту ситуацию и даже не пытаются оценить любое предложение по достоинству, ограничиваясь только теми, кто в условиях жесткой конкуренции попал в зону их внимания; довольствуются краткими резюме вместо полного текста, и т. д., и т. п.

Пока объемы человеческого сознания остаются столь невместительными по сравнению с мощью обрушивающихся на каждого индивида информационных потоков, человек не может прорваться сквозь рекламу к смыслу предлагаемой информации. По сути, несопоставимость объемов циркулирующей в обществе информации и возможностей индивидуального мозга приводит к тому, что в обществе прерывается коммуникация – поскольку человек не способен услышать того, что говорит ему другой человек. Не способен отчасти потому, что собеседник, оттесняемый конкурентами и заглушаемый всеобщим информационным шумом, просто не может прорваться в поле внимания слушателя, отчасти же из-за того, что, даже и прорвавшись, он обязан выдать не то сообщение, которое он хотел бы довести, а лишь его краткую и предельно искаженную законами рекламы «аннотацию».

Теоретически, «отправляемое» и «принимаемое» послание идентичны, но ситуация избыточной конкуренции источников информации порождает острый конфликт между интересами отправителей и реципиентов информации. Говоря проще, отправитель заинтересован в том, чтобы сделать послание более длинным и скучным, чем в этом нуждается получатель. Приспосабливаясь к вкусам получателя, отправители любых посланий вкладывают в свои сообщения не то содержание, которое они исходно хотят передать. Конкуренция буквально затыкает рты всем без исключения говорящим, заставляя их вкладывать в свои сообщения лишь то, что может выжить в агрессивной, высококонкурентной и шумной среде.

Передается не сама идея, а мысль о ценности этой идеи, т. е. реклама. Послание в корне меняется. Я заинтересован передавать идею, а вместо этого генерирую и посылаю сообщения о ценности моей идеи. Меняется моя «профессия» как источника информации. И «реципиенты» тратят большую часть времени не на саму содержательную информацию, а на многочисленные рекламы, аннотации и заголовки, – то есть подвергаются уговорам прочесть нечто, но на само чтение времени уже нет.

Решить эту проблему, восстановить межчеловеческую коммуникацию и сделать человека более адекватным мощи циркулирующих в обществе информационных потоков возможно, только искусственно увеличив мощность, скорость и вместимость человеческого мозга. Резонно сказал Хуан Энрике – футуролог, директор компании Biotechnomy (цитирую по интернету): «Колоссальное количество информации, которая появляется сегодня, изменит наш мозг. Ему нужно будет подстраиваться к новым условиям, чтобы обрабатывать в тысячи раз больший объем знаний, чем в прежние века – и уметь немедленно забывать все лишнее». Вопрос только в том, достаточно ли для этого использовать потенциал природного мозга или его надо совершенствовать техническими средствами.

Учиться никогда не поздно?

Отдельный круг проблем современного общества связан с гибкостью и обучаемостью людей. Примерно до второй половины XX века западная цивилизация в течение многих веков отрабатывала классическую формулу взаимоотношений обучения и труда в человеческой биографии: сначала, в детстве и юности, человек получал образование, обучался у наставников и в школах различного уровня, а затем, в течение всей остальной жизни, использовал полученные знания и навыки. Эта формула имела то несомненное преимущество, что она идеально соответствовала динамике физиологических способностей человека к обучению. В развитии человеческого организма действует (с некоторыми оговорками) известная закономерность: чем моложе особь – тем выше ее обучаемость. Поэтому получение образования именно в молодости было обосновано не только с точки зрения житейской логики, но и физиологически.

Однако теперь человечество вошло в фазу, когда обучение перестает быть уделом исключительно юности. Переквалификация, повышение квалификации, обучение последним достижениям своей профессии становятся обязательным компонентом существования любого специалиста. Однако, хотя старость можно отодвинуть и замедлить, наступление старости все-таки неизбежно, а чем старше человек, тем ниже его обучаемость.

Таким образом, мы вступаем в мир, где физиологическая динамика способностей к обучению не соответствует реальному графику учебных нагрузок: во второй половине человеческой жизни обучаемость падает, а потребность в переобучении растет.

При этом темпы развития профессий ускоряются, а это означает, что во все большей степени необходимость учиться ложится на зрелых и немолодых людей. Если физиология не позволяет профессионалу в старости быть прилежным и быстро схватывающим новый материал учеником – он рискует потерять квалификацию, что, как мы знаем, к старости случалось с очень высококвалифицированными специалистами. Целые профессиональные сообщества рискуют оказаться неадекватными – особенно принимая во внимание тот факт, что именно немолодые, сделавшие карьеру профессионалы занимают высшие посты, и несут наибольшую ответственность.

Значит, деградации профессий и профессионалов может помочь только нахождение способа повысить обучаемость человека в немолодом возрасте.

Проблема обучаемости является лишь частным случаем более общей проблемы, которую можно было бы назвать «императивом повышения гибкости мышления». Наш мир становится все более скоростным и изменчивым. То, что вчера приносило успех, сегодня морально стареет и требует замены на новое. От руководителей корпораций и государств, как, впрочем, и от всех людей, все более требуется широта мышления, умение в любой момент отказаться от стереотипов – сколь бы эффективным ни было стереотипное поведение в недавнем прошлом. Однако чем старше человек – тем более ригидным и неповоротливым становится его мышление и поведение. Между тем, руководящие позиции занимают, как правило, люди в возрасте, поскольку любому человеку требуется какое-то время, чтобы сделать карьеру, и никто, кроме рано осиротевших престолонаследников, не может получить в ранней молодости высший пост, – тем более, что у слишком молодого человека преимущества гибкости снимаются недостатком опыта.

Чем сложнее цивилизация, тем больше разрыв между предъявляемым к немолодым руководителям требованиям гибкости и их реальными «кондициями». У этой коллизии возможны два исхода. Либо карьерные траектории начинают вставать с ног на голову, и способные люди достигают карьерного пика в молодости, а после этого – скажем, после 33 лет – переходят в разряд слишком старых, а значит, второсортных сотрудников. Либо появляются биотехнологические возможности изменения человеческой психики. Очевидно, что мировой истеблишмент был бы заинтересован именно во втором решении.

Слишком сложные машины

Существует еще один немаловажный аспект «неполноценности» человеческой природы – это несоответствие человека техносфере. Уязвимость человека перед радиационными утечками замедляет развитие ядерной энергетики, но это как раз решаемая проблема. Куда важнее другое. Современный человек фактически перестает справляться с созданной им же техносферой, что, в частности, выражается в статистике техногенных катастроф.

Вот что пишет Аркадий Либерман – один из ведущих российских специалистов по радиационной гигиене и безопасности: «Усложнение и совершенствование техники, ее количественный рост, появление еще не изученных (или мало изученных) возможных технических отказов, нарушений неизбежно создает предпосылки к увеличению вероятности (риска) возникновения аварий. Возможности же человека в предотвращении аварий также росли за счет улучшения образования, повышения квалификации, улучшения качества отбора, использования компьютерной техники, автоматизированного управления производством, совершенствования всей системы и средств обеспечения безопасности и т. п., но тем не менее эти возможности со временем стали все более заметно отставать от ускоренного развития и расширяющихся возможностей современной техники. В результате, возникла «зона отставания» роста возможностей человека-оператора от быстрых темпов развития (усложнения) техники»[10].

Отставание человека от возможностей техники началось где-то после 1970-х годов – именно в это время начался резкий рост количества жертв техногенных катастроф, который продолжается по сей день. Причем, как отмечает Либерман, «если ранее (до 70-х годов XX века) более 75 % всех происшествий в техногенной сфере было вызвано техническими причинами, то сегодня прослеживается тенденция резкого смещения причин этих происшествий в сторону человеческого фактора».

Таким образом, современный человек, будучи неадекватен требованиям техносферы, становится опасным для самого себя, что проявляется в возросшем числе аварий и их жертв. Разумеется, есть еще резервы и в рамках существующей человеческой природы: ведь в развивающихся странах жертв техногенных катастроф больше, чем в развитых, а значит, многое можно сделать за счет улучшения образования и инвестиций в системы безопасности. Однако проблема существует и для развитых стран, техника становится все сложнее, и, что самое ужасное, техносфера приобретает черты неуправляемости, поскольку подавляющее большинство даже квалифицированных технических специалистов владеют лишь «пользовательскими» интерфейсами соответствующих устройств, но не понимают принципов их работы: телеоператоры не понимают устройства камер, водители уже не могут разобраться в насыщенном электроникой устройстве автомобилей и т. д.

Наконец, сегодня уязвимость человеческого тела, его жесткая привязанность к земным условиям существования являются главными препятствиями для освоения космического пространства. Человечество располагает достаточно мощными летательными аппаратами, чтобы достигать и Марса, и Юпитера, и Меркурия, однако пока доставлять на эти планеты предпочитают почти исключительно роботов, поскольку никто не хочет нести бессмысленные и, поистине, фантастические расходы на обеспечение жизнедеятельности человека в течение полета. (Об этом я подробно писал в эссе «Души и тела покорителей Марса»: «Полдень, XXI век», 2009 г., № 11).

Итак: существует множество причин, чтобы усовершенствовать человеческий мозг техническими средствами, – причем настоятельная потребность в таком совершенствовании ощущается не потому, что люди хотят стать более совершенными, а потому что «немощь» тела и мозга задерживают социальное развитие и ощутимо снижают эффективность общечеловеческого «хозяйства». Именно поэтому, если биотехнологии дадут возможность изменять наш мозг, общество обязательно схватится за эту возможность, и оно, несомненно, будет инвестировать в подобные проекты.

Ветхий человек – человек, каким мы его знаем, – обречен.

3

Информаторий

«Белое пятно» 2011

С 17 по 19 ноября в Новосибирской областной научной библиотеке прошел всероссийский литературный фестиваль «Белое пятно», приуроченный к 100-летию новосибирского писателя-фантаста Михаила Михеева. Фестиваль, который изначально задумывался как конвент фантастики, давно перерос свои рамки и с 2010 года проводится в расширенном разножанровом формате.

«Абсолютных белых пятен нет, всегда есть кто-то, кто знает, что скрывается за этим кромешно белым пятном, – сказала участница фестиваля, финалист премии “Большая книга – 2008” Маргарита Хемлин. – Но мы абсолютизируем свое незнание, превращаем его в якобы “знание” и тем спасаемся. Есть писатели, которые толкают нас в эти белые пятна, это самое прекрасное и самое страшное – очутиться внутри этого белого пятна».

Писатели – Маргарита Хемлин, Станислав Востоков, Ольга Римша и Геннадий Прашкевич, участники литературного проекта «Этногенез» – Сергей Волков и Игорь Пронин, почетный профессор Иллинойского университета Марианна Тэкс Чолдин, лауреат премии «Дебют-2010» – побывали на различных площадках города и области.

Был проведен Круглый стол (Е. Ю. Гениева), посвященный цензуре в СССР и в сегодняшней России.

Оргкомитет фестиваля

«БлинКом» 2011

Традиционный и в тоже время постоянно поражающий новыми идеями, творческо-ролевой конвент «Блин-Ком» для большинства участников является стартовой площадкой для воплощений своих оригинальных идей в жизнь. Являясь мероприятием, важным для представителей самых различных субкультур, «БлинКом» позволяет организовать презентацию будущей ролевой игры, постановку необычной пьесы, предлагает массу интересных и полезных семинаров по всем творческим направлениям. По словам одного из участников, только на «БлинКоме» он увидел столько людей, которые странно выглядят с точки зрения обычных граждан, но при этом создают добрую, теплую атмосферу, пусть даже и зима на дворе. В чем бы посетители «БлинКома» ни принимали участие, будь то пиратская вечеринка, семинар по правильному надеванию кимоно или смешивание особых фантастических коктейлей, все это делается участниками легко и празднично. В особенности это чувствовалось на двенадцатом конвенте, который проходил 10 и 11 декабря 2011 года и был посвящен празднованию Нового Года и Рождества: под елкой в Зеркальном зале скопились подарки – предметы ролевого антуража, элементы костюмов и прочие необычные сюрпризы, всех присутствующих поздравлял с наступающими праздниками Адмирал Дед Мороз.

Литературная часть конвента в этом году была во многом экспериментальной. Наряду с традиционной литмастерской, которую проводила Елена Первушина, писатель, переводчик, автор романов-фэнтези «Короли побежденных», «Невидимый город», «Охота на джокера», «Стертые буквы», «Умри, ведьма!» и статей в крупных журналах, посвященных фантастике, были также проведены и мероприятия, посвященные не самым привычным сторонам литературы. О связи литературы и комиксов рассказала Наталья Киселева, автор сетевого фэнтези-комикса «Хроники сказочного королевства», возрастающую популярность ролевых игр по литературе о XX веке исследовал Александр Чуприн. Не остались равнодушными и молодые участники конвента, обсудившие фанатскую литературу, фанфикшн и роль загадочного персонажа Мэри Сью, которая способна уничтожить произведение, сделав его нелогичным и слишком предсказуемым. Для того, чтобы этого не произошло, критик Василий Владимирский предложил вниманию начинающих писателей координаты литературных мастерских и семинаров, где авторам могут дать ценный совет по сюжету, стилистике и помочь отредактировать свое произведение.

С каждым годом «БлинКом» становится все более популярным, для многих творческих людей это значимое событие. А значит, даже следующий конвент, завершающий «чертову дюжину», не отпугнет и самых суеверных его участников.

Орлова Наталья, организатор литературной секции конвента «БлинКом».

Наши авторы

Александр Голубев (род. в 1960 г. в Южно-Сахалинске в семье моряка) окончил Петропавловск-Камчатское высшее инженерное морское училище, инженер-судоводитель. Посещал литобъединение «Земля над океаном» на Камчатке. Писал стихи и прозу, печатался в камчатской периодике, в журнале «Дальний Восток». Работает старшим помощником капитана на транспорте. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Сергей Гончаров родился в 1987 г. в г. Ростов-на-Дону, где по сей день и живет. Закончил Электротехнический колледж. Публиковался в региональных газетах. Работает в сфере торговли электротоварами.

Александр Ерошин (род. в 1972 г. в с. Ленинское Новосибирской обл.) окончил Тогучинский лесохозяйственный техникум, потом отделение кино-видеотворчества в Новосибирском областном колледже культуры и искусств по специальности «режиссура». В настоящее время – художник-дизайнер. В приложении к журналу «Фома» вышла книжка детских стихов «Прятки», а также несколько книжек с детскими стихами в издательстве «Умница», в серии пособий по развитию навыков чтения. Подборки стихотворений печатались в сборниках конкурса детской литературы им. А. Толстого, «Новая детская книга» издательства «Росмэн», журналах «Сибирские огни», «Новосибирск», «Мурзилка», «Шуша» и «Кукумбер». Рассказы публиковались в журналах «Химия и жизнь», «Реальность фантастики», сборнике военно-патриотической фантастики «Ярость благородная».

Татьяна Иванова родилась и выросла в г. Ленинск (Байконур). Образование – философский факультет МГУ им. Ломоносова. Социолог, политолог, футуролог. Автор десятков публикаций в специализированных изданиях. Публиковалась также в журналах «Экономические стратегии», «Смена», «Marie Claire». Работает в Москве в системе Академии наук. В нашем альманахе произведения Т. Ивановой печатались неоднократно.

Ася Михеева – кандидат философских наук. Публиковалась в журналах: «Реальность фантастики», «Мир фантастики», «Конец эпохи» и сборнике «Цветной день». Имеются академические публикации. Преподает социальную психологию и религиоведение в Новосибирском политехническом институте. В нашем альманахе печатался рассказ «Бурса» (№ 3 за 2011 г.).

Владимир Молотов (псевдоним Владимира Молотилова). Родился в 1973 г. в Тюмени, окончил Тюменский нефтегазовый университет, отслужил на Северном флоте. В разное время работал технологом, журналистом, рекламным агентом, таксистом и пр. Публиковался с 2007 г. в журналах «Порог», «Очевидное и невероятное», «Уральский следопыт», «Шалтай-Болтай», фантастическом сборнике «Аэлита» и др. В 2011 г. в издательстве ACT вышел роман «Урал атакует». В настоящее время проживает в Тюмени и работает инженером технической эксплуатации.

Олег Мухин (род. в 1962 г. в Керчи (Крым, ныне Украина). Из семьи военнослужащего. Учился в спецшколе с углублённым изучением английского языка. В 1981 г. закончил технический колледж (диплом с отличием). В настоящий момент работает переводчиком. С 1991 г. возглавлял Неофициальный русскоязычный фэн-клуб группы «Pink Floyd». В 2004 г. московское издательство «ЭКСМО» выпустило его книгу «Pink Floyd: Кирпич к кирпичу».

Александр Подольский (род. в 1985 г. в подмосковном Климовске) окончил Московский государственный университет сервиса (ныне РГУТиС). Сменил множество профессий и меняет их до сих пор. Автор литературного общества «Тьма» (ЛоТ), неоднократный победитель и призер различных сетевых конкурсов. Публиковался в журналах и сборниках России, Украины, Германии и США. В настоящее время является литературным редактором онлайн-журнала о хорроре «DARKER»: http:// darkermagazine.ru. Проживает в подмосковном Подольске.

Елена Щетинина (род. в 1981 г. в Омске) закончила Омский Государственный университет по специальности «культурология», а потом и магистратуру («история»). Несколько лет работала журналистом. Сейчас является ассистентом кафедры теории и истории мировой культуры ОмГУ и учится в аспирантуре. Имеет несколько десятков публикаций в научных журналах и сборниках. Печаталась в местном альманахе «Складчина» (2010 г.), в том же году присуждена поощрительная областная молодёжная литературная премия имени Ф. М. Достоевского в номинации «Проза». В нашем альманахе опубликован рассказ «Человек Платона» (№ 11 за 2011 г.).

Константин Фрумкин (род. в 1970 г.). По образованию – экономист, работает журналистом. Кандидат культурологии. Автор нескольких десятков философских и культурологических публикаций, в том числе книги «Философия и психология фантастики». Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР (http://www.nounivers.narod.ru/ofir/release.htm). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Москве.