/ / Language: Русский / Genre:periodic / Series: Альманах Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век»

Полдень, XXI век (март 2011)

КоллективАвторов

В номер включены фантастические произведения: «Поле» Марии Позняковой, «Старик на лестничной клетке и все, все, все…» Ольги Артамоновой, «Бурса» Аси Михеевой, «В ожидании чуда» Дениса Давыдова, «Проблема выбора» Алексея Колосова, «Большие возможности» Володи Испанца, «Якорь спасения» Вячеслава Дыкина, Далии Трускиновской, «Дотянуть до коды» Рината Газизова.

Литагент «Вокруг Света»30ee525f-7c83-102c-8f2e-edc40df1930e Полдень, XXI век (март 2011) Вокруг Света Москва 2011 978-5-98652-353-8 Рукописи не рецензируются и не возвращаются. Тексты принимаются в формате RTF на дискетах или по электронной почте: polden@vokrugsveta.ru © Текст, составление, оригинал-макет – ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА», 2011

Коллектив авторов

Полдень, XXI век (март 2011)

Колонка дежурного по номеру

«Все на выборы!» – призывают нас время от времени средства массовой информации. Выбирайте, мол…Однако человеку приходится сталкиваться с выбором едва ли не каждый день. К примеру, определяться утром, в какой обуви выйти на улицу – в зависимости от погоды.

И потому нет ничего удивительного в том, что «проблема выбора» – одна их самых распространенных тем в художественной литературе. В том числе, и в фантастике. Отличие, правда, имеется: литературные герои озабочены вовсе не обувью, их проблемы посложнее и поглобальнее.

Вот и предлагаемый вашему вниманию номер посвящен этой теме.

Рассказ Алексея Колосова именно так и называется. Герои его решают, кому из них жить, а кому умереть.

У других проблемы попроще. Или посложнее. С какой точки зрения посмотреть…

К примеру, герой рассказа Марии Позняковой «Поле» всю свою жизнь решает – то ли кормить других, то ли жить нахлебником.

А герои Ольги Артамоновой из рассказа «Старик на лестничной клетке и все, все, все…» давно выбрали между любовью и гонкой за современностью именно последнее. И только их старый дед знает, что главнее в жизни на самом деле.

Иным лучше предпочесть смерть, но не отречься, чем жить с отречением («Бурса» Аси Михеевой). Весьма распространенная человеческая история, даже если она происходит с нечеловеком.

А если у тебя появляется возможность исполнить три желания – какими они станут? Да и поймешь ли ты, что такая возможность появилась? («В ожидании чуда» Дениса Давыдова)

И как переходить с уровня на уровень, если ты собрался участвовать в Суперигре? (Володя Испанец. «Большие возможности»)

Можно ли продолжать танцевать, если балерина, в силу возраста, уже не способна стоять у станка? (Ринат Газизов. «Дотянуть до коды»)

И как спасти моряков, если боцман пропил якорь? (Вячеслав Дыкин и Далия Трускиновская. «Якорь спасения»)

Куда ни кинь – везде надо определяться, везде надо выбирать. Лишь одного выбора не предоставил нам создатель: умереть или не умереть. Но как добраться до этой точки и каким туда прийти – каждый решает сам.

Николай Романецкий

1

Истории. Образы. Фантазии

Мария Познякова

Поле

Рассказ

Старик вышел на последний круг ада и огляделся – здесь было шумно, как и везде, и разноцветные огни горели яркими всполохами, – все больше синие и зеленые, отчего лица у мелькающих мимо созданий тоже были разноцветными. Старик огляделся – он не знал, куда идти, что делать в этом хаосе, как найти того, кого он искал уже второй день. Может, его и не было здесь, может, его вообще не было в этом аду, он был в каком-то другом аду, где все было так же – черное небо, затянутое облаками, огни, огни, огни, чудовища с фарами, с ревом проносящиеся мимо.

– Сюда нельзя, – сказал охранник у входа в ад.

– Отчего же нельзя, – старик насторожился, – что я, не человек, что ли? Им, значит, можно, а мне нет?

– Нет. Фейсконтроль, понимаешь? Фейсконтроль, а ты в каком виде пришел? Иди, иди отсюда, дед, это не для тебя.

Охранник шагнул вперед, старик предпочел отойти в сторону, еще раз посмотрел на шикарный ад с каким-то там заграничным названием – горели огни, гремела музыка, там была какая-то очередная фабрика не то звезд, не то планет, там мелькали люди. Старик огляделся, прошел через шеренги глянцевых машин, выискивая подходящую жертву на улице – раз ничего не получилось там, в мире огней и музыки. На бульваре он увидел только тощего парня лет семнадцати в блестящем, искристом костюме – он был явно оттуда, из мира музыки и огней, но выглядел, как яблоко, выпавшее из корзины.

– А ты чего не со всеми? – спросил старик.

– Это же кастинг – там всегда побеждают единицы, остальных гонят в три шеи на улицу. Там парни заходили – ни бе, ни ме, ни кукареку, их взяли чуть ли не на главную роль…

– Тебя как зовут-то?

– Шаталов, – сказал парень.

– Там кино снимают, что ли?

– Ну а ты что думал, дед? – огрызнулся Шаталов. – Я же сюда приехал, я же уверен был, что все получится… Главное, Игрек уже в театральное поступил на режиссера учиться…

– Игрек?

– Ну, Игорек, одноклассник мой, тоже из Перми… он в школе-то учился через пень-колоду, а вот выбился, а у меня золотая медаль – и на тебе, осенью в три института провалился, сейчас вот кастинг провалил… Работу-то нужно теперь какую-то искать, а что тут искать, нету ничего, вакансий нет, – Шаталов вздохнул, – верно говорят, Москва не резиновая.

– А домой что не едешь?

– Куда домой? – парень отвернулся, сплюнул. – Мать умерла, квартиру я продал, чтобы комнату в Москве купить, я же не знал, что вот так продуюсь…

– Да много таких, кто продулся…

– Мне-то что до всех, я про себя думаю, – Шаталов отвернулся. – Работу теперь искать надо, а где ее искать, работу эту…

– Вот оно как… – старик задумался, – вот что… Ты согласен пахать поле?

– Это что? – Шаталов насторожился.

– Ну, работа такая.

– Творческая?

– Ну, как тебе сказать, ну… считай, что творческая.

– Денежная?

– Ну… На первое время сойдет.

– А контракт, а пенсионный фонд, а премиальные?

– Да ничего нет. Просто поле, пахать поле, и все.

– Ну… – Шаталов задумался, – за комнату-то мне хватит заплатить?

– А что тебе комната, живи у меня в доме.

– У вас дом? Ни фига себе, сказал я себе… – Шаталов посмотрел на серую, выцветшую одежду старика, откуда торчали пучки соломы, – интересно… Нет, ну это интересно будет, поле-то пахать?

– Ну как… Мне интересно было.

– Ну ладно, дед, уговорил… А машина твоя где?

– Да какая машина, на электричке поедем.

– Это что… из Москвы уезжать, что ли?

– А ты как думал? Чтобы пахать поле, нужно уезжать из Москвы. В Москве поля нет. Пошли, парень. Ты без работы остался, так пойдем пахать поле.

В электричке Шаталов смотрел, как мелькают мимо редкие лесочки, тощие березки, жухлые, пожелтевшие луга, только-только очнувшиеся от долгой зимы. Шаталов не понимал, что значит – пахать поле, с чем связана эта работа – с рекламой, с менеджментом. Открыл сумку, пощупал свой аттестат – еще возьмут ли без университетского…

Дед вывел его из электрички на пустой станции, где не вышел никто, здесь только и было, что бетонная платформа и столбик с табличкой, где значилась какая-то не то Глухаревка, не то Тетеревка. До заброшенной деревеньки шли по бездорожью, приминая траву, – крохотные серенькие зверьки вырывались из-под ног с оскорбленным писком, и Шаталов догадался, что это мыши.

– Ну вот, здесь, значит, жить будешь, – старик открыл дверь неприметного дома, откуда пахло, как из пекарни.

– Здесь? Это и есть ваш дом?

– Он самый и есть. Вот полати вдоль стены, тут спать будешь, а зимой на печке, а что еще надо?

– А… где же поле? – не понял Шаталов. – Вы мне поле обещали. А какое поле там будет, силовое или магнитное?

– Ишь ты какой шустрый, все-то ему скорее увидеть надо… – старик прищурился, – ну ладно, пойдем, посмотрим, раз ты такой…

Они вышли на улицу, старик повел Шаталова на край деревни, кажется, это называется околица, Шаталов читал в энциклопедии. За околицей ничего не было, только земля, черная, грязная земля, с редкой травкой, добрая половина этой ровной безлесной земли была изрыта, и по ней ходили грачи.

– И где же поле? – повторил Шаталов.

– Да вот оно, перед тобой. Вот земля эта и есть поле, его пахать надо.

– Пахать – это как?

– А вот так, сейчас увидишь, как… Пошли в дом, давай, сымай свои пиджаки-галстуки, нечего марать…

Когда Шаталов переоделся в бесформенную холщовую рубаху и замызганные брюки, дед уже запряг серую неказистую лошаденку, и странно было, что запряг в какую-то телегу без колес, вместо колес были острые зубья, и Шаталов не понимал, как эта штука поедет по земле.

– Готов? Ну все, пошли пахать, что ли, давай, Славка, н-но-о-о! – он легонько хлестнул лошадь. – Давай, становись сзади, нажимай на соху, вот, а я за тобой пойду, зерно сеять буду…

– А вы неправильно делаете, – не выдержал Шаталов, – телега должна быть на колесах, а не на зубьях, так она никуда не поедет, только лошадь замучаете.

Старик хрипло расхохотался, так, что грачи взмыли в небо с оскорбленными криками.

– Ну ты даешь, парень… Ох, чему вас только учат в вашей Москве или где ты там… Ну, знаешь… Объяснять мне тебе сейчас некогда, давай, жми на соху, пусть она землю роет, а я семена бросать буду…

– Ни фига себе, сказал я себе. А… зачем? Бред какой-то…

– Бред не бред, а делай, что тебе говорят. Потом увидишь, зачем все это. Н-но-о-о!

Шаталов вздрогнул, нажал на соху, лошадь взмахнула драным хвостом, пошла вперед, вперед, за ней двинулась вся процессия, старик запел что-то, как на Муромской дорожке стояли три сосны, – и здоровенные черные грачищи потянулись следом. Шаталов покорно шел вперед – дед явно сошел с ума, а с сумасшедшим спорить бесполезно, лучше кивать и соглашаться, потом уже подумаю, как отсюда сбежать. Дождаться, когда он заснет, а потом…

Старик шел за странной телегой, пел, бросал в землю то, что он называл зернами. Фыркала лошадь, метались вокруг черные длинноперые грачи…

– А завтра мы… опять пахать будем? – простонал Шаталов, вваливаясь в избу.

– А то, – весело отозвался старик, – что еще делать-то?

– Ни фига себе, сказал я себе, – Шаталов вздохнул, снова хотел напомнить, что не видит в этом никакого смысла, но промолчал.

Старик бросал в разрытую землю зерна – в этом было что-то мистическое, какой-то сатанинский ритуал, ритуал смерти, умирания, погребения, – и Шаталов думал, как бы дед не похоронил заживо самого Шаталова, а ведь от сумасшедшего всего ожидать можно.

– Ну все, умывай свою харю чумазую, ужинать будем, – приказал дед, расставляя на столе тарелки с пооббитыми краями, вытаскивая из печи что-то горячее, дымящееся.

– Это что, овсяная каша, что ли? – недовольно спросил Шаталов.

– А ты что хотел? Манну небесную? Ну нет, парень, это тебе не Лондон-Париж…

– Да ничего, деревня она деревня и есть. В Москве сейчас все в ресторанах суши, роллы, вы не пробовали? Я три раза пробовал, так и не понял, что это такое… Ни фига себе, сказал я себе…

Старик молчал, кивал потихоньку, посматривал в окно, как будто ждал, что произойдет что-то необычное.

– А что же поле? – осторожно спросил Шаталов. – Ну вот, мы там запахали, посеяли, а дальше что?

– Увидишь, увидишь, – закивал дед, – вот, утром, парень, проснешься, все и увидишь. Утро вечера мудренее.

Шаталов кивнул, мужественно проглотил ложку слизистой горячей смеси, тоже посмотрел в окно, в студеную темноту ночи, – казалось, в поле что-то шевелится, что-то живет…

– Ну что, вставай, что ли! Вставай, вставай, Второе Пришествие проспишь! – кто-то мягко, но сильно тряс Шаталова за плечо, кто-то сдергивал его с полатей. Шаталов вскочил, посмотрел на телефон, – часы показывали шесть утра, это было рано, непростительно рано, в такое время полагалось приходить из клуба и ложиться спать.

– А что случилось-то?

– Да что случилось, на работу пора идти, дальше поле пахать.

– Да вы что… в такую рань… Подождет это поле, никуда оно не убежит.

– Вот как говоришь, – дед рассмеялся, – нет, брат, поле, оно ждать не будет, поле, оно дело такое… Сегодня будем за домом пахать… Ну, вставай, вставай… Вот тебе хлебца на завтрак, и будет с тебя… Все, пошли.

Шаталов вышел из дома, лошадь уже стояла у околицы, поглядывала на людей, ждала, когда можно будет начинать работать. Шаталов добрался до околицы, что-то торкнуло его, заставило обернуться на поле, которое они пахали вчера, – и парень чуть не закричал. Все поле сплошь было покрыто зелеными колосьями, они тянулись к свету, росли и желтели на глазах, и Шаталов не понимал, не верил себе, как такое возможно. Как будто пока он спал, прошло целое лето, – но нет, трава и деревья были все такими же черными, мокрыми, мертвыми, как и положено им ранней весной.

– Ни фига себе, сказал я себе… – прошептал Шаталов, – а… а как это?

– А так это. Ну что уставился, пошли дальше землю рыть, ты привыкай, тебе же здесь пахать да работать…

На следующее утро колосья стали желтыми, мохнатыми, старик сказал, что это рожь, и что ее нужно убирать. Он дал Шаталову серп («Косить-то умеешь? Ну так я тебя научу»). Убирать рожь было трудно, очень трудно, серп казался живым, он так и норовил укусить человека за ногу, вместо того чтобы срезать тугие колосья.

– Это знаете, как в передаче, типа там «Форт Боярд»… – вспомнил Шаталов. – Дают всякие задания, и нужно их выполнить, а кто не выполнил, тот вылетает.

– Да никуда ты не вылетишь, куда ты денешься, в самом-то деле… Да как ты серп держишь, как держишь, вот ведь как надо, вот… Ну ничего, я тоже когда-то такой был, ничего не умел, отец меня все по загривку хлопал…

– Это реалити-шоу надо делать или репортаж, – вздохнул Шаталов, чувствуя, что падает с ног, – или фильм… а кассовые сборы…

– Еще чего выдумал! Ты знай давай серпом маши, все, все, немножко осталось, одна полоса… Ну вот как хорошо, теперь все это молотить будем, а потом на мельницу понесем.

– Мельница? А, я слышал что-то такое, чертова мельница…

– Да не чертова, а самая обычная. Ну пошли, пошли, работы-то непочатый край…

Шаталов все еще не понимал, зачем он все это делает, работа казалась бессмысленной, глупой, изнуряющей, как будто высасывала из человека все силы. Он еще надеялся, что это какой-то розыгрыш, что его снимает скрытая камера и его будут показывать по центральным каналам – потому что какой смысл делать что-то, если тебя не показывают по центральным каналам? Шаталов ждал чуда, чуда не происходило, и когда он нес тяжелые мешки с мукой, ничего не происходило, и когда старик велел месить тесто, чуда не произошло.

– Вот так, теперь в печь их давай суй, – приказал дед, – вот хорошо, теперь и отдохнуть можно, и подремать чуток, только ты меня через полчаса разбуди, непременно разбуди, слышь?

– Обязательно, – кивнул Шаталов, но старик уже захрапел на лавке, вытянувшись во весь рост. Шаталов оглядел дом, нашел электрическую розетку, воткнул ноутбук, удивился, что здесь, в заброшенном доме, есть электричество, зашел в Интернет, потому что хотел узнать новости. Новостей за прошедшую неделю накопилось много, он узнал, что Игрек успел стать популярным режиссером и снять три фильма, а другой одноклассник написал книгу, которая стала бестселлером и которую одобрил сам Лукьяненко. Третий работал в модном проекте, параллельно учился в двух институтах и в свободное время прыгал с парашютом. Ни фига себе, сказал я себе… Четвертый… пятый… десятый… Шаталов с досадой захлопнул ноутбук, испуганно огляделся – к счастью, старик не проснулся.

Жизнь казалась праздником, на который не пригласили только Шаталова: указали на ворота, выставили за дверь. А ты, брат, не такой, как все, а ты хуже всех, они смогли, поступили, засветились – а ты нет, нет… Шаталов заскрипел зубами, посмотрел на часы, спохватился, бросился к печи, по ходу дела расталкивая старика.

– Что, время подошло… – сказал дед, – а, спасибо, пошли, пошли, вынимай противень, да осторожнее, горячий же! Вот так, так, держи… Все, ставь на стол, дай им поостынуть… Вот и вся наша работа, брат, а ничего, хорошо ты с ней справился.

– А что… это такое?

– Как что? Ну ты даешь, парень. Это же хлеб. Хлеб, хлеб, видел когда-нибудь хлеб?

– Видел.

– Ну вот, мы его здесь делаем.

– Вот так… из земли… растет… хлеб?

– Ну да, а ты что думал, хлеб на деревьях растет или с неба падает, как манна небесная? Да не скажи, вот он, хлеб-то, так и получается… Ну-ка, попробуй, – старик разрезал душистый каравай пополам, начал кромсать ломтями, краюшку протянул Шаталову, Шаталов понюхал краюшку, надкусил.

– Не фига себе, сказал я себе. а ведь вкусно… Знаете, а в магазинах хлеб совсем не такой, он там пресный какой-то… сухой…

– Ну да, он же там залежался, бедный… Нет, брат, если хочешь настоящего хлеба попробовать, то это только к нам…

Шаталов еще раз посмотрел на каравай хлеба – это было не кино, и не шоу-бизнес, и не рекламное объявление, этот хлеб нельзя было записать на кассету или положить в банк, но это было что-то необычайное и чудесное, о чем хотелось снимать фильмы и писать в газетах…

– Ну давай, давай, пошевеливайся, день-то поджимает уже, а у нас еще только пол-Сибири распахано, – ворчал дед, спеша за плугом, сеял зерно, на этот раз это была какая-то не то пшеница, не то овес, Шаталов до сих пор не знал, хотя пахал уже три года.

– А может, хватит уже? – взмолился Шаталов, когда они миновали очередной меридиан.

– Да какое там хватит, день-то еще светится, так надо бы допахать, немножко же осталось. Н-н-о-о!

Шаталов уже знал, что «немножко» означает километров пятьсот, не меньше, и проклятый дед выжмет-таки из меня последние силы, распашет и засеет сегодня все поля в Сибири, какие тут только есть. Россия лежала перед Шаталовым, большая, бескрайняя, теперь для Шаталова как будто не существовало в России городов – только поля, поля и поля. А завтра будет Дальний Восток, а послезавтра на Русской равнине поспеет хлеб, пора будет убирать, молотить, у меня опять все руки будут в кровавых мозолях… Мимо прогромыхал поезд, в вагонах слышались голоса, кто-то орал песню, из открытого окна вылетела пустая пачка из-под сигарет, взмыла на ветру, упала в землю.

– Вот что делают, сволочи… – разозлился старик, – в землю бросают, а ведь это же хлеб… они и не знают, откуда хлеб берется, думают, с неба падает, вот как ты думал…

– Да не думал я так вовсе, – смутился Шаталов, – ты не бойся, это они сейчас все в Самару из Сибири едут, там кастинг, «Фабрика звезд». Так что вся эта галиматья еще на неделю, а потом поутихнет все.

– Жди, поутихнет оно, тут не одно, так другое, – огрызнулся дед, – ну давай, давай, жми на соху, пошел, пошел, что ждем-то?

– Ни фига себе, сказал я себе, – прошептал Шаталов, когда дошел до конца Сибири, – это же с ума сойти можно, все время так пахать…

– Ну а ты что хочешь, кто еще вспашет, ежели не мы? Или ты из городов людей приведешь? Бросайте мол, офисы, люди добрые, идите поле пахать!

– А ты всегда его один пахал?

– Отчего же всегда… Тут раньше знаешь сколько мужиков было? Вот, деревни вдоль железных дорог видал? Так раньше там все сплошь люди жили, крепкие были мужики, каждая деревня свое поле пахала. А потом стали уходить из деревень, все на эти ваши на кастинги или куда там… А поля-то пахать надо, вот мы и пахали… за себя, за того парня, за всю деревню… Потом я остался, да два брата мои, да отец наш. Отец умер, братья в какую-то там Рязань-Казань подались, на юристов учиться… Вот, теперь один пашу… Ну все, все, вынимай соху, домой пошли, еще хлеб испечь надо, завтра закупщики придут, что мы им скажем?

Шаталов вытащил соху из влажной душистой земли, стряхнул черные комья, остановился на краю поля.

– Ну что, парень, совсем выдохся? – старик тихонько толкнул Шаталова, – пошли, пошли, время-то поджимает…

– Ты извини, дед, – Шаталов смутился, – я… я давно сказать тебе хотел…

– Что сказать? Приболел, что ли?

– Да нет… Ухожу я от тебя. Там сейчас в городах новые кастинги для сценаристов, так грех свой шанс упускать. Ты уж без меня тут как-нибудь.

– Да как без тебя? – старик всполошился, затряс белой бородой, с которой падали пучки соломы, – не, парень, ты погоди уезжать, вот замену тебе найдем, тогда и катись ко всем… на все четыре стороны.

– Да нет, дед, где ее замену-то взять, а мне сейчас ехать надо. Ты не волнуйся, я как в городах окажусь, поищу тебе кого-нибудь, мало ли там безработных… – Шаталов смутился, почувствовал, что краснеет, – ну все, вон поезд мой подъезжает, я билет-то еще вчера купил… Бывай, дед, не поминай лихом.

– Да ты куда намылился, чертенок ты эдакий? – старик шагнул вперед, как будто хотел преградить Шаталову дорогу, – ты хоть понимаешь, что я без тебя тут и не вспашу ничего? Ты хоть чуешь, что силы у меня уже не те… Ты хоть понял, что я без тебя никуда? Нет, ты это брось, вот замену тебе найдем, там и иди… А сейчас никуда я тебя не пущу, ишь чего задумал…

– А что вы мне сделаете? – вскинулся Шаталов, крикнул так, что Славка вздрогнула и заржала, – у вас что, моя трудовая книжка есть? Да вы и не прикасались к ней ни разу! И документы все у меня, так что вы мне никто, понимаете, никто! Работодатель, называется… Что вы за работодатель, сами же в свою калошу и сели…

Не успел дед сказать ни слова, как Шаталов подхватил поистрепавшуюся сумку, бросился к поезду, на ходу выискивая билет, паспорт, протягивая строгой проводнице. В вагонах было душно, чадно, где-то тренькала гитара, в плацкартах сидели молодые парни и девушки, говорили, какие они гениальные, как они поедут в столицу и станут актерами и актрисами, смотрели друг на друга ненавидящими глазами и, кажется, готовы были ночью перерезать друг друга. Шаталов достал свои последние сценарии, перечитал, довольно хмыкнул – а ведь гениально, как пить дать гениально, уж теперь-то я пробьюсь, я не я буду, если не пробьюсь. Все пробиваются, и я пробьюсь, зря, что ли, все это…

Вокруг сидели люди, живые, энергичные, целеустремленные, они пили крепкий чай и выставляли на стол ветчину и печенье, и кто-то искал зарядник для сотового, это было просто и привычно. За широким окном тряслось и дрожало поле, бескрайнее поле – поезд скользил и скользил вперед, потом начал тарахтеть и покачиваться, а поле все не кончалось, большое, черное, бескрайнее, и кое-где уже пробивались из земли ростки…

– Занавеску давайте закроем, – не выдержал Шаталов, – сил нет… Видеть не могу.

Кто-то задернул занавеску, легче не стало, Шаталов знал, что где-то там, снаружи, есть поле, бескрайнее поле, которое ждало, когда его будут пахать. Надо будет деду подмогу найти, вот, кто-нибудь из этих молодых парней продуется в городах в пух и прах, вылетит с кастингов – отправлю его пахать…

Шаталов вернулся три недели спустя, пришел пешком по шоссе, шел медленно, стараясь не тревожить кровоточащие мозоли на ногах. Здесь, вдали от городов, все было так же, как и раньше, те же черные дерева, те же сырые избы, хлопающие ставнями, те же бесконечные стаи грачей, грачей, грачей, те же мелкие зверьки, рвущиеся из-под ног, та же непонятная красота, от которой сжимается сердце. Парень долго не мог найти стариковскую станцию, долго ходил вокруг да около, прятался за оградами, как дикий зверь, привлеченный запахом тепла и пищи. Старик сидел под окном, смотрел на циферблат, когда часы показали половину одиннадцатого, он подошел к печи и вынул противень с дымящимися хлебами.

Шаталов сглотнул – голова кружилась, в мозгах мерцали, гасли и вспыхивали разноцветные лампочки, последние огоньки столиц, обрывки каких-то песен, блеск ресторанов, лоск кинотеатров, щелчки фотокамер и жужжание банкоматов. Какой-то остров благоденствия, на который нужно было попасть, забраться, но непонятные силы снова и снова сбрасывали оттуда. Какие-то существа с когтями и клыками карабкались на этот остров, отпихивали друг друга и прогоняли тебя, если ты пытался забраться на вершину.

Старик нарезал хлеб, открыл дверь, посмотрел в темноту ночи.

– Ну что ты там сидишь-то? Заходи, что ли, обогрейся, как тебя там… Лешка? Продрогнешь, ночи-то сейчас холодные, октябрь уже…

– Вы меня… извините, пожалуйста, я от вас сбежал, – прошептал Шаталов, краснея, и поднялся на крыльцо.

– Да не ты первый, не ты последний, – фыркнул старик, – тут знаешь, сколько до тебя приходили и уходили? Да каждый месяц новые тут были, не возвращались, только ты один такой – назад пришел. А что вернулся-то? В Москве был?

– Да я и в Москве был, и в Питере был, и так по городам ездил, с режиссерами встречался. Я все сценарии свои пристроить хотел, контракт подписать, на курсы какие-нибудь режиссерские протолкнуться…

– Не вышло?

– Куда там, – Шаталов махнул рукой, снова впился в краюшку хлеба, – там таких бездарей на курсы понабрали… А меня не взяли, потому что видели первый раз, где им человека с улицы взять… Хотел на юриста учиться пойти, только там курсы денег стоят бешеных. На поле-то не заработаешь…

Старик кивнул.

– А вы… обратно меня возьмете? – осторожно спросил Шаталов.

– Возьму, как не взять, работники-то нужны, мне одному с этим не справиться, деваться-то некуда…

– Да и мне тоже деваться-то некуда, – признался Шаталов, чувствуя, что начинает понемногу отогреваться.

– Ну вот, видишь, как хорошо мы с тобой встретились… – дед засмеялся, – спать давай ложись, с ног уже валишься. Завтра опять будем поле пахать…

Поле держало крепко.

Поле не отпускало ни на минуту, оно как будто задалось целью высосать из человека все силы и теперь тянуло – жестоко и методично. Поле поднимало человека с рассветом, поле гнало человека на себя, на поле, на свое огромное тело, заставляло ласкать себя, как привередливая любовница, гнало вдоль и поперек, и казалось, что это не ты вгрызаешься бороной в тело земли, это земля вгрызается в тебя, тянет жилы, грызет и гложет кости, теребит трепещущие нервы, сосет мозг.

Поле отпускало только к вечеру, к закату, но и там, за полем, было все то же поле – на молотилке, на мельнице, на пыльных жерновах, в дымном чаду пекарни – везде было поле.

И когда ты, измученный, засыпал ненадолго, пригревшись у печи, и будильник снова сдергивал тебя вынимать хлеба – это тоже было поле.

И когда ты месил липкое тесто или молотил овес – это тоже было поле.

Даже по ночам, когда поля как будто не было нигде, – оно все равно было, оно было в ноющих мышцах, в боли, пронзающей позвонки, в нервном подрагивании век, в изнеможении, которое, казалось, не пройдет никогда.

Поле было всегда.

Иногда Шаталов ездил в города, чтобы заплатить за Интернет, за свет, купить себе костюм, диск, плеер или еще что-нибудь такое, городское, цивильное. Он приезжал на вокзалы, ходил по супермаркетам, стеклянные двери раздвигались перед ним, продавцы сторонились парня в выцветшей куртке, а Шаталов все думал, как там поле, как там Славка, как там колосья, не поклевали ли зерно нахальные вороны. Шаталов заметил, что уже не может спокойно зайти в кинотеатр или клуб, посидеть до утра, расслабиться, – измочаленные, измозоленные руки сами теребили дорогие скатерти, искали соху. И Шаталов понимал, что уже невозможно избавиться от поля, если оно, это поле, не только где-нибудь там, за городом, а в твоей собственной душе.

Раз в неделю приезжали люди на больших фургонах, загружали в фургоны душистый хлеб, платили Шаталову за труды пятьдесят рублей и уезжали не то в Челябинск, не то в Чебаркуль. Иногда они сидели в доме, пили чай, ели хлеб, говорили о делах, о том, кто как живет. Кто-то рассказывал, как поступил заочно на курсы журналистики, кто-то собирался ехать в Испанию, кто-то запустил в Сети новый проект, ждал результатов. Шоферы были все сплошь молодые парни, они только готовились жить, покорять этот мир, такой большой и прекрасный, чтобы этот мир заговорил про них.

Сегодня они сидели допоздна, уехали только, когда стало смеркаться, – вспомнили, что нужно доставить хлеб в города.

Когда они ушли, Шаталов вымыл чашки и сел у окна. Не спалось, и каждый шорох, каждый вздох поля больно отдавался в сердце, и Шаталов слышал, как в сарайчике копошится Славка, беспокойно бухает в стену мускулистым боком.

Шаталов вошел в Интернет – нужно было что-то делать, что-то искать, как-то пробиваться в мир, который так упорно не хотел его принимать. Шаталов вспомнил, чем он занимается в свои тридцать пять лет, – и ему стало стыдно, что двадцать лет потратил на поле, не снял ни одного фильма, не опубликовал ни одной книги, не сделал карьеру менеджера и не засветился ни в одной передаче. Шаталов заходил на сайты институтов и академий и видел: на каждое место рвутся толпы желающих, они будут толкать друг друга локтями, плести какие-то каверзы, карабкаться…

Шаталов вздохнул. Да, меня не учили карабкаться, не учили пробиваться – все эти двадцать лет проклятый дед учил меня только работать – пахать поле и смотреть, как растет поле. А работать стало не модно, сейчас модно продавать свои и чужие труды…

Шаталов вздохнул еще раз, выключил ноутбук, погасил свет, впотьмах ища жесткую подушку и стеганое одеяло. Нужно было спать, и не засыпалось, беспокойная ночь…

Кто-то просигналил снаружи, Шаталов поднялся, посмотрел в окно – кажется, перед домом остановилась машина. Он вышел в сизую холодную ночь. Машина была новенькая, обтекаемая, двадцать лет назад таких машин – как из фантастического фильма – и в Москве не было.

– Слышь, мужик, – из раскрывшейся дверцы показался человек, – помоги, будь другом, у тебя масло машинное есть?

– Найдется, – согласился Шаталов, – пойдемте в дом.

– Спасибо, вот это по-нашему, – человек вышел из машины, осторожно пошел по траве, боясь запачкать ботинки, – а то заклинило, ни туда, ни сюда, один черт с этими японскими штучками… Понавезли в страну, ну правильно, своих-то автомобилей не делаем… А они наших дорог не терпят, ломаются, как орехи… Ну что, мужик, ты тут, что ли, живешь?

– Здесь, – Шаталов распахнул дверь перед гостем, – добро пожаловать.

– Ага, спасибо, – мужчина зашел, по-хозяйски огляделся, – а ничего у тебя тут, электричество, ноутбук, вода есть… Вот как, оказывается, в деревне тоже люди живут, а я-то думал… – он обернулся, посмотрел на Шаталова, прищурился, притопнул ногой, хлопнул в ладоши, – Лешка, ты, что ли?

– Игрек? Вот не думал, что тебя здесь увижу…

– Да я тоже не думал… – Игрек торопливо пожал руку Шаталова, – я тут, понимаешь, на фестиваль ехал, какой-то там Славянский базар, не базар, дернул меня черт в машину сесть, нет чтобы в самолете, как все… Замотался уже в этих самолетах, туда-сюда по свету, на ту, на эту премьеру, я же уже десять фильмов снял, ты знаешь? За два даже «Пальмовую ветвь» получил, ты приходи как-нибудь в гости, покажу… Запарился совсем с этими самолетами, а как тут не запаришься, я теперь три передачи веду, там прямой эфир, тут кривой, между двух огней разрываюсь… Видел, наверное, «Коротко о главном»? Вот, вот… Хорошо, что мы встретились, хочешь, я тебе книжку свою подпишу, у меня там в машине лежит парочка… «Шпионская баллада», не читал? Сейчас все только про нее и говорят, литературное открытие года…

Шаталов кивал и слушал, и наливал гостю чай, и смотрел за окно в черничную ночь, где жило и шумело поле, и где за стеной копошилась Славка, громыхала ведром, жадно пила воду. А ведь опять ведро перевернет, как пить дать перевернет, вот и давай ей пить после этого. Что он там говорит? Про фестивали какие-то, про передачи, а ведь пробился парень, хорошо пробился, а не так давно за одной партой сидели…

– Ну а ты теперь что? – спохватился Игрек. – Что я все про себя да про себя, ты давай тоже рассказывай, кто ты теперь? Фильмы-то твои снимают?

– Да нет…

– А ты бы с режиссерами, с продюсерами поговорил, они молодые таланты ищут, а тебе уже за тридцать, сам бог велел пробиваться… Хочешь, я тебе адресочек дам, подъедешь в Рязань, там сейчас у продюсеров какой-то съезд, слет, таланты ищут… Все вместе собрались, глотки друг другу перервать готовы… Хочешь, до Рязани на машине своей подброшу?

– Да нет, – Шаталов смутился, – мне надо поле пахать.

– Чего делать надо?

– Ну… поле пахать, это работа такая, там рожь сеешь, она прорастает, потом на мельнице мелешь, хлеб из нее печешь…

– Интересно… Творческая работа?

– Ну… да, вообще-то, – у Шаталова язык не поворачивался сказать «нет».

– А платят-то хорошо?

– Ну да, закупщики пятьдесят рублей в неделю дают.

– Это за каравай? За килограмм?

– Да нет, просто…

– Ты что? – глаза Игрека распахнулись. – Ты хоть понимаешь, что за спасибо работаешь? Ты у них больше потребовать можешь? Да и вообще… – он посмотрел на мертвую темноту ночи, – говорят, тут в деревне нет перспектив. Так что давай в город перебирайся, ну хоть не сразу в столицу, но… Надо же пробиваться в жизни, давно уже пора, ты, брат, много упустил…

– Да я не могу оставить поле, – смутился Шаталов.

– Не можешь? Тебя что, работодатель не отпустит? Ну да, они в частных фирмах сейчас те еще звери… Кто у тебя начальник-то?

– Да нету у меня начальника, он умер два года назад. Знаешь, как обидно, я же даже имени его не знал, а уж даты рождения и подавно. Просто написал на памятнике – «Дед», как я его звал. Теперь вот сам поле пашу…

– Так и брось ты это поле, что тебе будет-то? Из гроба он, что ли, встанет, накостыляет тебе?

– Да нет, не встанет, но… Я должен на кого-то оставить поле. Кто-то должен его пахать, нельзя же так бросать свою работу…

– Да что нельзя, кто тебе что скажет-то…

– Да никто не скажет, просто нельзя.

Игрек уговаривал, настаивал, требовал, стыдил, угрожал чем-то, прельщал той большой и красивой жизнью, в которой, как в бурлящей реке, купался сам. От него пахло дорогими сигаретами и еще чем-то особенным, столичным, чему и название-то придумать нельзя, он ворошил Интернет, показывал свои сайты и сайты своих знакомых, открывал странички с надписью «Курсы», «Требуется», «Требуется», смотрел сценарии Шаталова двадцатилетней давности, говорил про талантище и обязательный успех. Шаталов слушал, кивал, смотрел на черную ночь, на невидимое в темноте поле – поле притягивало, поле сковывало, поле связывало по рукам и ногам, поле высасывало все силы, и казалось, что это поле – живая тварь, она заманивает человека и крутит им, как хочет. Это проклятье, от которого можно избавиться, только перебросив его на кого-нибудь другого, и старик избавился от этой кары, а я еще нет…

Игрек уехал под утро, смазал маслом свою машину, долго сидел, распахнув дверцу, просил, требовал, потом сплюнул и нажал на газ, и машина зашуршала и метнулась за горизонт, за горизонт, и Шаталов остался наедине с полем, и сам не понял, как бросился за машиной, которая уже исчезла в розовом предрассветном тумане.

Сейчас он чувствовал себя одиноким, как никогда, как будто весь мир отвернулся от него, весь мир повернулся и ушел в мерцающие огни реклам, на разноцветные подиумы и сцены. Шаталов вспомнил, как ребенком боялся оставаться один, и когда отец с матерью уходили на работу, неумелыми ручонками отпирал дверь, мчался за ними в студеный зимний подъезд, оглушительно ревел… Это было давно, сейчас было так же, люди ушли, а Шаталов остался, и это было страшно.

Он остановился, перевел дух – до городов было далеко, до поля было близко, и нужно было идти на поле, потому что поле ждало его, Поле было большое, оно тянулось и тянулось от Крайнего Севера до казахских степей, от сибирской тайги до западных границ, и все это Поле нужно было вспахать, засеять, вырастить зерно, испечь хлеб, накормить кого-то этим душистым хлебом…

Шаталов сидел на земле и бил кулаками в землю, чувствуя, что он не может не вернуться, что он придет, как миленький придет на это окаянное Поле и как миленький будет пахать, сеять, молотить, молоть белую муку, месить липкое тесто, совать в жаркую печь пузатые караваи, – кажется, только сейчас понял, что такое пожизненное заключение. Черт… Он снова бессильно ударил кулаками в землю, чувствуя, как кровоточат пальцы.

Что-то большое и темное показалось на шоссе, медленно приблизилось к Шаталову, ткнулось в него тупой влажной мордой, чмокнуло в макушку мохнатыми губищами.

– Сла-авка… – вздохнул Шаталов, – Славочка… Пришла, милая… Пришла…

Он встал и поплелся за лошадью, все быстрее и быстрее в сторону поля, Славка оглядывалась, прядала ушами, как будто звала, да Шаталов уже и сам понимал, что надо спешить, что Поле ждет…

Шаталов поднялся на холм.

По вечерам он всегда выходил за околицу, поднимался на холм, смотрел в сторону больших городов – на горизонте новогодней мишурой рассыпались огни, огни, огни, они мерцали и вспыхивали, казались холодными, и иногда Шаталову непонятно было, где он находится – на земле или в открытом космосе. Города мерцали, манили, Шаталову казалось, что он слышит музыку, голоса телеведущих, слова популярных песен, шуршание банкнот, видит, как люди заключают договора, строят карьеру, клеят интернетские сайты. Шаталов стоял на холме полчаса, не больше, потом ноги у него начинали подгибаться, глаза закрывались сами собой, Шаталов уходил в избу, ложился на лавку.

Сегодня он тоже поднялся на холм, чтобы посмотреть на далекие города, а заодно поискать, не едет ли по дороге какой-нибудь неудачник, которому не повезло в городах. Такого нужно обязательно увести в дом, рассказать про поле, заманить, очаровать, чтобы человек остался пахать землю – а там можно и оставить на него треклятое поле, податься в города, вон, меня уже два режиссера звали…

Шаталов по привычке посмотрел на запад, где были города, – но ничего не увидел. Городов на горизонте не было, они как будто исчезли – не мерцало ни огонька, не носились всполохи машин, не мерцали артерии трасс. Город как будто вымер… А нет, вот, промелькнули два робких огонька – и тут же погасли… Шаталов посмотрел еще на один город, который виднелся на горизонте между двух рощиц, – города тоже не было, два-три каких-то робких всполоха – и все.

Часы Шаталова запиликали, Шаталов спохватился, бросился в дом, схватил тряпку, засуетился, вытаскивая из печи душистые караваи. Когда хлеба уже стояли на столе, Шаталов спросил себя, что случилось с людьми. Он не понимал, что могло произойти, ведь он не слышал взрывов, не видел всполохов какого-нибудь ядерного побоища, не читал в Сети про какие-нибудь эпидемии или войны. Но города как будто вымерли – те самые города, которые никогда не засыпали раньше двух часов ночи.

Шаталов вспомнил, что давно не заходил в Интернет, включил Сеть, посмотрел на заголовки, присвистнул. Этого он не ожидал, он даже не думал, что будет так, что в заголовках статей высветится такое – внезапное, жуткое, как снег на голову. И все-таки это было, и это был не сон, не бред, все это было наяву и на самом деле – вот оно, на экране, можно протянуть руку…

Продовольственный кризис в центральных районах России…

Сибирь голодает…

Во Владивостоке голодные люди нападают на продуктовые склады, в столице на повестке дня – острый дефицит хлеба…

Обращение мэра Москвы к согражданам с призывом экономить продовольствие… Поставок продуктов в ближайшее время не предвидится…

Нехватка продуктов – чей-то злой умысел?

Самая длинная очередь за хлебом…

В Москве по подозрению в организации дефицита задержан крупный чиновник…

– Ни фига себе, сказал я себе, – прошептал Шаталов. От этой фразы повеяло чем-то забытым, отжившим, столичным, пропахшим дорогим вином и сигаретами.

Шаталов перешел на какой-то православный сайт, просто так, чтобы посмотреть, – но там было то же самое, выступал какой-то архиерей, говорил про продовольственный кризис, про происки антихриста, который уже ходит где-то среди нас, и про то, что конец света не за горами…

Первый ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю, и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела…

Шаталов присвистнул еще раз, вышел на Яндекс, наугад ввел одно-единственное слово – ХЛЕБ, велел искать. Яндекс пошел искать хлеб, нашел семь тыщ с чем-то там страниц с объявлениями, что Такой-То – Такой-То купит хлеб.

Куплю хлеб. Дорого.

Куплю хлеб. Еще дороже.

Куплю хлеб. Дороже всех.

Куплю хлеб. За ценой не постою.

Дальше шли какие-то объявления с фотографиями изможденных людей, как будто сбежавших из концлагеря, – эти люди публично просили хлеба для себя, для других, для своих детей, жен, стариков, родителей…

Шаталов по привычке зашел в раздел «Резюме», чтобы посмотреть, не согласен ли кто-нибудь пахать поле за спасибо и пятьдесят рублей в неделю. На этот раз он увидел одно-единственное объявление, размноженное в тысячах экземпляров под разными фамилиями:

Специальность: Согласен на любую работу.

Оплата: За хлеб.

Как срочно: Немедленно.

Шаталов просиял – кажется, настал его звездный час, кажется, теперь он отдаст свое поле, – даже жалко будет расставаться с полем. Пожалуй, я поработаю здесь еще лет пять, поучу молодых, а там видно будет… Странно, всю жизнь рвался отсюда, как бешеный, а когда можно уйти с поля, уходить не хочется. Шаталов хотел войти в вакансии и написать, что зовет людей пахать поле, – и вдруг испуганно замер. Что-то насторожило его, он только сейчас понял, что в мире случилось что-то странное и страшное, чему еще не было названия, что надвигалось со всех сторон, по селам и городам, казалось – по странам и континентам. Оно шло, росло и ширилось, охватывало землю: какой-то мор, какой-то вселенский голод.

Шаталов задумался – он не понимал, откуда голод, если есть пахари, если они пашут поле, растят зерно и пекут хлеб. Пахари… Интересно, где они, пахари? Шаталов вспомнил, что никогда – ни во сне, ни наяву – не видел другого пахаря, который ходит за плугом или за бороной.

Были директора и менеджеры, были продюсеры, режиссеры, были писатели и артисты, – но пахарей не было.

Что-то запищало под рукой, Шаталов посмотрел на будильник, как будто видел его впервые, спохватился, понял, что уже настало утро, что пора вставать и идти на Поле, что Поле ждет, когда его будут пахать, и Славка ждет, когда ее запрягут в соху, и хлеб ждет, когда его будут печь, а завтра приедут закупщики, повезут хлеб в какой-то там не то Чебаркуль, не то Челябинск – в единственный город, в котором не было и нет голодной паники. Шаталов вышел на улицу, выпустил Славку, подхватил соху, соха показалась неожиданно тяжелой, еще бы, всю ночь куролесил в Интернете, никогда такого себе не позволял…

Шаталов вышел в поле, запряг лошадь, с наслаждением впился зубьями сохи в сырую комкастую землю, с наслаждением вдохнул терпкий земляной дух, и черные грачи горохом сорвались с рощиц, ринулись на поле, волочить из земли розовых червяков. Шаталов почувствовал, что ночные тревоги понемногу начали отступать, светлый день успокаивал, как будто лечил кровоточащие раны души, и Шаталову казалось, что ничего этого и не было, что это только очередная утка в Сети, а завтра расскажут про конец света и нашествие марсиан.

Шаталов дошел до конца поля, выпрямился – и тут он увидел их.

Ему показалось, что их были миллионы, миллиарды, и они наступали со всех сторон, и чудилось, что не будет конца этим процессиям. Люди – миллионы людей, изможденных, истощенных, прятавших свои тощие кости под пиджаками от Версаче и костюмами от Кардена… Вытянутые бескровные лица, глубоко запавшие глаза, руки, похожие на руки мумий, и эти руки сжимали пулеметы, автоматы, ружья, винтовки, кто-то шел с простым кухонным ножом. Мужчины, женщины, дети, старики – люди, оторванные от своих офисов, контор, подиумов, павильонов, съемочных площадок и светских тусовок. Кто-то помешал им реализовать себя и сделать карьеру, кто-то выгнал их из городов, кто-то вложил в их руки оружие и погнал по бездорожью в глубь страны, и Шаталов знал, что этого кого-то звали Голод.

Шаталов остановился, огляделся, – отступать было некуда, обороняться тоже было нечем, и некуда было отвернуться от кровожадных горящих глаз. Людей явно заинтересовало поле, они никогда не видели, как пашут поле, и теперь столпились вокруг, смотрели на странного человека с сохой, пытались понять, что он делает. Впрочем, их привлекал не только человек, но и дом, из которого доносился запах свежего хлеба.

А потом все люди как по команде ринулись на Шаталова, бросились к нему, расталкивая друг друга, не держались на ногах, падали на колени, смотрели на Шаталова горящими глазами, теребили стволы, пытались что-то сказать, но не могли.

– Ну, с чем пожаловали? – спросил Шаталов, делая вид, что ничего не происходит.

– Хлеба… – хрипло прошептал человек, который был ближе всех, – хлеба дай, сил нет, мы там все в городах пропадаем…

– А ты-то что вылез, ты один, что ли, есть хочешь? – прошипел еще один человек, от которого остался один костяк, – думаешь, другие есть не хотят?

– Так я же не для себя прошу, я же для москвичей…

– Для москвичей… Тут, кроме москвичей, и другие города есть, а москвичи как были выскочками, так выскочками и остались… Говорит Москва, работают… все остальные… – заверещал кто-то, пародируя диктора.

– Ты полегче, – человек сжал оружие, в нем что-то щелкнуло, – выражения-то подбирай… Хлеба у него на всех не хватит, кто-то ни с чем дальше пойдет, лучше уж сразу решить, кто…

– Пойдем отсюда, – шепнул изможденный человек бесцветной женщине, кажется, жене, – они же сейчас сцепятся, тут вообще пух и перья полетят, ни хлеба не получат, ни… – он вздохнул, – ни головы свои не уберегут.

– Жребий надо бросить, – вставил кто-то.

– Какой там жребий, жребием ничего не решишь, – еще один человек в черном пиджаке с трудом поднялся на ноги, сжимая автомат, оглядел собравшихся, – тут уже не жребием, а по-другому все решается… А ну пошли все отсюда! Пошли, пошли, Ленка, Димка, Ирка, быстро ко мне, детей сюда ведите, это наше место, слышали вы, наше место будет! – его глаза налились кровью, казалось, он сейчас испепелит собравшихся. – А ты, мужик…

Шаталов не стал дожидаться, что скажет человек, подошел, толкнул его на землю, человек упал, выронил автомат, тихонько чертыхнулся, Шаталов наступил ему на грудь, заставил замолчать. Где-то щелкнули курки, Шаталов понял, что сейчас начнется стрельба, что будет кровь, много крови, и поле переполнится кровью, и в бороздах будет хлюпать кровь…

– А ну прекратили! – грянул Шаталов. – Так, прекратили немедленно, слышите, что вам говорят? Еще мало людей поумирало? Хватит, на всех хлеба хватит, слышите вы, на всех! Быстро в дом, на крыльцо, на крыльцо идите, в очередь, стариков и детей вперед… Поняли? Что еще неясно?

На всякий случай Шаталов хотел подобрать два-три автомата, но тут же передумал – люди и так бросали оружие, как будто потерявшее всякий смысл, и оставалось только смотреть, чтобы не швыряли свои ружья и пушки на поле, не топтали драгоценную пашню.

Людей было много, очень много, Шаталов даже испугался, подумал, что хлеба на всех не хватит, – но он резал и резал каравай за караваем, протягивал кусок за куском в тощие руки, разливал по мискам овсяную кашу, вытаскивал из печи котел за котлом, а еда все не кончалась, Поле готово было накормить всех. Шаталов спрашивал себя, сколько не ели эти люди, похожие на скелеты, и сколько нужно дать им, чтобы накормить. У них как будто желудки безразмерные, так и норовят все заглотать…

Ни фига себе, сказал я себе…

Поначалу Шаталову еще приходилось ходить туда-сюда по полю, смотреть, чтобы люди не отбирали друг у друга хлеб, чтобы всем было поровну, чтобы нигде не трещали пулеметы. Ближе к полудню он даже хотел сколотить небольшой отряд и выгонять с поля тех, кто отбирал хлеб у других. Но к этому времени люди угомонились сами, как будто до них только сейчас дошла магическая фраза: «Хватит на всех».

А люди все прибывали и прибывали со всех концов земли – весть о необыкновенном Поле разлетелась по всей России, по всему свету и до самого горизонта…

Только теперь Шаталов понял, как он устал, – когда деревеньку окутала глубокая ночь и на холмах запылали костры. Первый раз за все эти годы Шаталов спал не дома, потому что в доме все еще вынимали и вынимали из бездонной печи караваи и котлы с кашей, а по дороге все тянулись и тянулись беженцы из голодных городов. Шаталов лежал на крыльце незнакомого дома, окруженный спящими людьми, приказывал себе заснуть и не мог, – бывает, что выматываешься так, что усталость отгоняет и самый сон.

Горожанам очень понравился пахарь – они подписали ему все свои книги и диски, пожаловали все ордена, написали про него статьи во все газеты, пригласили сниматься во всех передачах, сделали его бесплатным клиентом всех телефонных компаний и положили миллиард долларов на его банковский счет. Теперь Шаталов полулежал на постели, смотрел в синие звезды, думал, что ему теперь со всем этим делать и что будет дальше. Игрек лежал рядом, Шаталов знал, что он тоже не спит, изможденный, осунувшийся, до последнего снимавший какие-то свои фильмы, когда по стране уже катилась волна голодных смертей.

– Лешка, – тихонько позвал Игрек, – а ты завтра нам снова хлеб продашь? Мы бы у тебя купили… Ой, спасибо тебе, Микула Селянинович…

– Конечно. Хлеба на поле хватит на всех.

– А ты всегда будешь давать нам хлеб?

– Да. Но для этого вам придется пахать поле.

– А ты научишь нас пахать поле?

– Конечно. Ты не бойся, это просто. Я тоже сначала думал, что ничего не получится, а дед меня научил. Дед… Ну да я тебе про него рассказывал.

Игрек молчал. Перед ним сидел человек, странный человек, который не сделал карьеру, не сколотил счет, не купил квартиру и машину, не снял ни одного фильма. Но что-то было в этом человеке, что-то особенное, отчего все сильные и важные люди стояли перед ним на коленях, и все цари земные поклонились ему.

На востоке медленно собирался рассвет, вылезал из-за холмов, и черные нахальные грачи уже зашевелились, загалдели в рощах. В кармане Шаталова ожил и зашевелился будильник. Шаталов посмотрел на часы, потянулся, встал, начал натягивать сапоги.

– Лешка, – окликнул его Игрек, – ты идешь пахать поле?

– Да, – ответил Шаталов, – я иду пахать поле.

Ольга Артамонова

Старик на лестничной клетке и все, все, все…

Многоголосье

Piano

(Тихо)

Дорогая моя, родная, здравствуй! Вот, я снова здесь! На лестничной клетке! Слава богу, лифт сегодня работает, а то подниматься по лестнице на седьмой этаж, сама знаешь, мне уже не по возрасту. Я здесь! Я, наконец, могу поговорить с тобой по душам, больше мне ведь не с кем разговаривать… разве только с детьми, но они считают меня старым, ничего не соображающим болваном! Они говорят, что приходить сюда неприлично, что я позорю их в глазах соседей и нервирую новых жильцов. Какая глупость! Разве я делаю что-то плохое, если я прихожу сюда и вспоминаю нашу жизнь, промелькнувшую, словно искорка на ветру? Что и кому может сделать дурного старик, просто стоящий на лестничной клетке, старик, у которого умер… о господи… господи… прости… прости меня, дорогая! Сейчас… я сейчас… вот… вот и все… все, уже все в порядке! Видишь, каким я стал глупым, сентиментальным, слезливым! Наши с тобой дети правы, я – старый, никчемный, ничего не соображающий дурак! И приношу им одни только хлопоты и неприятности! Но что же делать? Я не могу не приходить сюда! Потому что здесь, за этой дверью, с другой ее стороны, осталось все, что я когда-то любил, все, что имело для меня смысл и значение…

Ты только не подумай! К сыну я переехал сам, по доброй воле, потому что так лучше. Разве это мыслимо – одному занимать столько метров, – а так они могут их сдавать, и им будет легче жить. И я тоже смогу быть чем-то полезным, а не только обременять их и без того сложную жизнь. Я прекрасно устроился в Митенькиной перегородке, дорогая, сейчас так стали называть маленькие комнатки, которые отделены друг от друга легкими стенками из какого-то современного материала. Митенька очень вырос за это время, ты сейчас бы его не узнала, совсем большой мальчик. Сын со снохой любезно перевезли все вещи и даже мой «огород», и, в общем-то, мне совершенно не на что жаловаться. Но только… мне трудно, очень трудно приспособиться к этому странному, чужому миру моих детей и внуков, который я не понимаю, и иногда он кажется мне совершеннейшим абсурдом. И только когда я прихожу сюда, разговариваю с тобой, вспоминаю, мне становится легче. Исчезнувшие краски прошлого проявляются вновь, и я ненадолго, пусть совсем на чуть-чуть, избавляюсь от пустоты, одиночества и недоумения, составляющих мою жизнь…

Piano

(Тихо)

Он опять стоит под дверью! Несчастный старик! Мой муж приходит в ярость, как только видит его! Он уже несколько раз звонил его сыну и пригрозил, что если старик не перестанет торчать под нашей дверью, то мы будем вынуждены искать себе другую жилплощадь!!! Это ужасно! Одна только мысль об этом приводит меня в трепет! Мы так долго искали подходящий блок, желающих много, а свободных площадей так мало! И потом, все так дорого! Мужу, конечно, прибавили зарплату, но все равно денег еле хватает. Один только переезд чего стоил! А до этого мы полгода жили с маленьким ребенком у родителей мужа! Кошмар! Это не передать словами! Я не хочу больше никуда переезжать! Мы только что устроились, и потом, мне здесь нравится! Мебель хоть и старая, но в очень аккуратном состоянии, обои мы поменяли, очень милая расцветка. А окна выходят во дворик, самый настоящий дворик с деревьями, как на старых фотографиях! Это же просто чудо, подарок судьбы! С какой стати нам отсюда уезжать! Только потому, что какой-то несчастный старик торчит под нашей дверью? Куда, в самом деле, смотрит его сын? Мог бы последить за своим отцом! Или старик мог бы приходить в какое-нибудь другое время, чтобы хотя бы не попадаться на глаза мужу!.. Хотя, честно говоря, в глубине души мне стыдно… Муж так грубо в прошлый раз разговаривал со стариком, что я не выдержала и вмешалась! Потому что нехорошо обижать старых, ну и детей, конечно! Но он заявил, что меня никто не спрашивает и что я лезу не в свое дело! Тогда я сказала, чтобы он не смел на меня кричать и… в общем, мы поссорились. Конечно, я понимаю, он много работает, у него ответственная должность в банке, а дома малышка не дает отдохнуть, потом еще этот старик! Но все равно, так нельзя! Когда я вижу его таким, что-то словно обрывается во мне, возникает чувство ужасной ошибки. Как будто тот человек, которого я знала и любила, исчез, а вместо него появился какой-то другой человек – грубый, черствый, эгоистичный… совершенно чужой. Но я почему-то вынуждена делать вид, что ничего не произошло и я не заметила этой подмены! Что это? Что это значит? А что чувствует он? Неужели то же самое? После той ссоры я проплакала весь вечер, а он даже не обратил никакого внимания! Хотя раньше он бы обязательно подошел ко мне, обнял и начал бы молча гладить меня по голове. Мы что, уже разлюбили друг друга? Как же нам тогда жить? И что будет с нашим ребенком? Я просто с ума схожу от всех этих мыслей, и не с кем толком поговорить! С подружками мы отдалились, как только родился ребенок, а с мамой… Она только и ждет момента, чтобы сказать: «Я же говорила! Я же предупреждала тебя! Мы столько в тебя вложили, и все зря! Теперь и не мечтай о музыкальной карьере!». Как будто карьера – это самое главное! Хотя музыки, конечно, не хватает, пианино осталось у мамы, да и играть совсем некогда…

Малышка спит, пойду еще посмотрю, что делает старик. Может, ушел? Нет, вот он стоит, шепчет что-то… Бедняжка! Мне жаль его… Кажется, Лидия Михайловна идет, соседка наша… здороваются, теперь точно все донесет моему мужу, ужасная склочница и сплетница! Ух как улыбается, сплошной елей! Противно…

А что если пригласить старика в гости? В самом деле, пусть посидит, отдохнет, посмотрит на свой блок. Я ему чаю пока сделаю, все-таки как-то по-человечески будет! Но сначала надо позвонить его родным, вдруг они его потеряли?..

Piano, appassionato

(Тихо, страстно)

– Мой нежный друг! После прошлой нашей встречи прошло всего несколько дней, а мне они показались вечностью. Я так скучаю по общению с тобой, мне так не хватает твоих слов, дарующих мне энергию и любовь! Твои слова – слова бога, раскрывающие мне смысл мироздания. Мой бог, мой друг, мой любовник! После нашей прошлой встречи я чувствовала себя необыкновенно легко, словно летала на облаке, а сегодня я вновь чувствую себя уставшей и несчастной. Мы слишком редко встречаемся! Раз в неделю – это так мало! Я хочу слышать тебя чаще! Уже целых четыре дня меня никто не называл малышкой, большой девочкой. Я соскучилась… Сегодня у меня выходной, работает другая смена, муж на работе, дети сидят в перегородках, нам никто не помешает. Мне так не хватает твоего нежного обволакивающего шепота, твоих слов, входящих в меня, сладко отзывающихся внизу живота. Я так соскучилась, я жду… Говори со мной…

– Здравствуй малышка, моя большая девоч…

– Продолжай, я изнемогаю, я жду… ну же…

Сеанс окончен. Сеанс окончен. Сеанс окончен.

Как закончен, почему? В чем дело?

Enter… Enter… Enter…

В доступе отказано, ресурс исчерпан, вы можете незамедлительно внести оплату, использовав экспресс-кар…

Esc…

Боже, что я делаю! Я – взрослая женщина, у меня двое детей и даже, страшно сказать, внук! Я – бабушка! А попалась, как глупая девчонка, это же сплошное вытягивание денег. Каждый раз обещаю себе прекратить, но не могу! Это, как наркотик, нужно все больше и больше, иллюзия, что ты кому-то нужна. И какая разница, что это всего лишь программа!

«Нежный друг» – знает все твои тайны, страхи, потаенные желания!

«Нежный друг» даст тебе все, в чем ты нуждаешься, все, что ты ждешь от окружающих!

«Нежный друг» – это РЕАЛьно!

Конечно, все это уловки рекламы, для тех дур, у кого проблемы в реале, трабл, как говорит мой сын! А у меня как раз и есть сплошной трабл в реале! Ненавистная работа в маркете, муж – мусорщик и алкоголик, отсутствие денег, и дети, которым и слова не скажи! Митька, если дома, уходит к себе и целыми днями слушает свой треш, клик, хард, или как у них сейчас это называется! Я никак не могу привыкнуть к тому, что он вставляет себе эти штуки прямо в голову! Ужас! А про Таньку, так вообще и говорить не хочется, семья у нее, видите ли, из пяти человек, а я, старая дура, ничего не понимаю в современной жизни! Да только теперь куда семья-то вся подевалась? Ау-у-у! Разбежались папаши хреновы, семья модерновая! А эта дуреха вернулась к нам с Рыжиком на руках! А еще хорохорится, мне, говорит, все по барабану, а сама плачет по ночам, что я не слышу, что ли. О господи! Думала – дочь вырастет, замуж выйдет, к мужу уедет. Ха! Уехала! Так мы и будем, видимо, всю жизнь в этой тесноте ютиться! Я, муж, сын, дочь, Рыжик, а теперь еще и…

Пи-и-ип! Пи-и-ип! Пи-и-ип!

Копм пищит! Кого еще черт несет?

– Да, алло! Что? Плохо слышу! Кого! Что? Его нет! На работе! Вернется вечером, а кто говорит? Что?!! У вас под дверью? Опять! О боже! Мы сейчас же примем меры! Что не обязательно! Обязательно примем! Да! Нет! Нет, я не волнуюсь, спасибо! До свидания!

Опять этот старый идиот торчит под дверью! Мало того, что я терплю все его чудачества дома, так еще приходится краснеть перед жильцами! Когда мы решили взять его к себе, мне казалось, что на деньги за блок мы хоть как-то сможем улучшить наше существование! Какое там, все улетает, а жить стало совсем невозможно! О господи! У меня разболелась голова! Нет, мне срочно необходим «Нежный друг», иначе я просто сойду с ума от всех этих мыслей…

Piú forte, capriccioso

(Громче, капризно)

Опять она хлопает дверью! Разбудила Рыжика! Аа-а… Аа-а… Он ведь только что заснул, еле уложила! Тихо, тихо, мой маленький! Баю-бай, баю-бай… Никто со мной не считается! Все только наезжают, вместо того чтобы помочь! Баю-бай… Аа-а… Когда я вернулась домой, так просто конфу с пристрастием устроили, кто отец ребенка, да кто отец ребенка! А когда я ответила: мне это по барабану, – так с мамашей чуть удар не сделался! Можно подумать, эти ископаемые юзы что-то понимают в жизни!

Ну и что, что я не знаю, кто его отец? Как будто это так важно? Какая разница? В современном мире это нулл! Ничего не значит! Молодежь должна быть свободна от всех этих их юзаных правил! Мне было классно с моими парнями, и мы классно занимались сексом, как бы ни кислилась мамаша! Правда, когда я забеременела, мои парни тут же перестали со мной тусоваться! Я знаю, что теперь Кимос и Леньчик тусят с Ленкой из соседнего подъезда, а Тимка и Ден переметнулись к этой пошлой дуре Розанке из 9-го «б». Ну и черт с ними! Подумаешь! Мир все равно гадок, противен и отвратителен! И меня все заколебало! А больше всех мамаша со своими поучениями! Сама-то, что я не знаю, чем она там занимается со своим «нежным другом»! Вот уж, действительно, извращенка! Хорошо, что хоть папаша не замечает ничего! И вообще, они меня уже достали! Я хочу уйти от них, вписаться в какую-нибудь новую тусу! Только куда я Рыжика дену? Тихо, мой маленький, тихо, мой цыпленочек! Аа-а… Аа-а… Да никуда! Оставлю мамаше, вот и все! Опять дверью хлопнула! Не может потише! Дурдом какой-то! Тихо, тихо, мой маленький! Аа-а… Мама с тобой! Аа-а… Аа-а…

Piano, commosso

(Тихо, взволнованно)

Зря позвонила! Не надо было звонить! Чувствую себя доносчицей! Вроде бы все правильно. Он ведь, правда, старый и больной, наверное… Родственники ведь должны знать, где он! Но мне почему-то все равно неприятно, гадко даже как-то! Нет, пусть уж эта Лидия Михайловна звонила бы, ей не привыкать!

Как непонятно устроена жизнь, несправедливо, путано. Мы же не виноваты, что заняли его блок, они же сами нам сдали. Но только… он, похоже, тоже не виноват! А кто тогда?..

Когда была маленькая, я так мечтала поскорее стать взрослой, зажить своей собственной жизнью. А теперь… теперь, мне снова хочется стать маленькой…

Forte, energico

(Громко, энергично)

Все взрослые – придурки! Это знает каждый нормальный чел! У мамахен депра! Все утро висла в компе, в допотопных наушниках щелкала по клаве, общалась с «нежным другом»! Ха-ха! Мой котик, моя большая девочка! Полный ппц! Папахену вообще все параллельно, потому что он вечно под кайфом! Только иногда наезжает: делай все, как говорит мать! Ха, обхохочешься, они думают, что их слова что-то значат для меня! Душные черепа! Юзы! Я просто терплю их, потому что… ну, потому что мне надо где-то жить, что-нибудь хавать, в конце концов! Хотя было бы здорово забить на них и жить одному! Или нет, лучше вместе с Димосом и Количем и еще Тонькой и Маринкой. Хотя Маринка воображает слишком! Она, конечно, ну не то чтобы красивая… но так, ничего. Только нечего из себя строить! Это потому, что у них дом в самом центре Дефолт Сити, возле оранжереи, а из нашего окна видно только мусорку. А что, мне нравится, прикольно! Правда, предки все время грузят, чтобы я не открывал окна, потому что тогда воняет! А сеструха, вообще, траблс! Вопит больше всех, что это вредно для ее Рыжика! Замучила всех со своим Рыжиком! Хотя он, конечно, прикольный! У него такие рыжие колечки на башке! Класс! Он клевый, но только когда не орет! А орет он постоянно, еще бы: с такой мамашей я бы тоже орал с утра до вечера! Такая дура! Но придурошнее всех, конечно, дед! Его ко мне поселили, он вообще доисторический! Но прикольный ламер! C ним не соскучишься! Такие штуки откалывает! Зашибись! Например, накормил Рыжика огурчиком из своего огорода, а у того ну просто вирь поехал, чуть коньки не отбросил! Весь красный стал, в пятнышку! Обалдеть! Сеструха, так сразу на измену села, мамахен орала, как резаная, а папахен взял и выкинул весь дедовский огород на свалку, мне из окна хорошо было видно. А дед потом все равно все свои горшки обратно притырил, теперь там какие-то цветочки растит. Вот умора! Мамахен, прям, зеленеет вся, когда их видит, а мне ничего, нравится. Мне даже из-за них сеншейша по окружайке отлично поставила, у нас тема по исчезающим видам была. А еще прикол! Дед притащил уличного котюгу, говорит, что у них с бабушкой всегда коты жили дома и что от кота в доме уют и тепло. Ну, не знаю чего там от кота, я его видел в живом уголке, но котюга ничего такого принести не может. В общем, еле отбились, он же, гад летучий, сверху коцал. Во, дед, нуб! Но его забанили, запретили таскать что-либо в дом из-за задверья! С тех пор он какой-то пришибленный ходит, тормозит, словно глючины обожрался. Глючина штука клевая, пожуешь чуть-чуть – и отъехал, она бывает со вкусом клубники или сливок в шоколаде! Вещь! Только дорогая очень! А у предков ни в жизнь не выпросишь лишнего лавэ! Хотя сами-то жуют глючину, мамахен по праздникам, а папахен чуть не каждый день. Но это, вообще-то, хорошо, когда он под кайфом! У него оперативка лагает, не помнит ни фига, сколько там у него бабок осталось. Ну, я у него и пру, самое главное успеть до мамахен, а то не достанется ничего! А вот к деду я никогда не лезу, он всегда сам дает, но только у него в основном голяк! Всю лавэ за его бывший блок забирают предки, а ему достается только пенсия, но это так – фигня. Кстати, дед ведь туда каждый день шляется, подойдет к двери и стоит там, вздыхает! Зыбь! Предки заблочили деда. Ду хаст найн! А он – игнор, хард ребут! Все равно ходит! Ну и правильно! С ними нельзя иначе, а то замордуют. То нельзя, этого не делай…

Он, кстати, и сейчас там, это точно!

Piano, animato

(Тихо, водушевленно)

Я здесь! Дорогая моя! Я внутри! Внутри нашего с тобой дома! Ты только не подумай ничего, я не напрашивался, меня пригласили, т. е. пригласила новая хозяйка! Это очень милая молодая женщина, она открыла дверь и пригласила меня войти! Я сначала стал отказываться, т. к. считаю это неудобным, но она сказала, что ничего неудобного здесь нет, что я могу войти и что я ей ничуть не помешаю! И еще она улыбнулась мне ангельской улыбкой, хотя, как улыбаются ангелы, ты знаешь, конечно, лучше меня! Но, так или иначе, у нее прелестная улыбка, она чем-то похожа на тебя в юности. Мария… ее зовут Мария! Какое чудесное имя! Я поблагодарил ее от всего сердца и спросил, не рассердится ли ее муж? Вот уж кто меньше всего похож на ангела. При упоминании о нем лицо ее омрачилось, словно туча накрыла ясное солнышко, но потом она снова улыбнулась и сказала, что муж вернется еще очень не скоро, т. к. работает допоздна. И вот я здесь, я снова оказался в нашем с тобой блоке, ну, конечно, он уже не совсем наш, здесь все очень поменялось, но все равно я вижу столько дорогих сердцу примет, а то, что не вижу, я легко могу дофантазировать. Я тихонечко сижу на стуле, пью чай, любезно предложенный Марией, и грежу наяву. Память, моя никчемная стариковская память, похожая на старый мешок с прорехами, куда вываливается весь вчерашний сор жизни, вдруг наполнилась множеством образов, картин, воспоминаний. Они трепещут в моей груди рядом с испуганным замирающим сердцем. Мария даже подумала, что мне стало плохо, она сказала, что я вдруг сильно побледнел. Глупенькая, я чувствую себя на вершине блаженства, и мне так хорошо, как не было уже много, много лет…

Маленькая доченька Марии проснулась после дневного сна и радостно смеется «козе рогатой». Я прикрываю глаза и представляю, что Мария – это юная ты, а малышка – это наша Сонечка. Я представляю, как мы сидим на нашем «африканском» пледе. Полосы красного, синего, оранжево-лилового цвета поочередно, сменяя друг друга, словно тяжелые волны, катят по его лимонной глади. Когда я увидел этот плед в магазине, я просто оторопел, настолько он показался мне крикливым и нелепым, но ты сказала, что это похоже на закат в Африке, куда мы обязательно поедем, как только Сонечка немного подрастет. И это безумие красок поселилось у нас в доме, словно купленный билет с открытой датой. При взгляде на него нам чудились стада жирафов, слонов и антилоп, бредущих в жаркий день к водопою, нам мерещились пестрые попугаи и птицы какаду, нам грезилась жаркая Африка, особенно когда за окном шел дождь или снег и вместо заката в лужах отражались серые многоэтажные дома. Но время шло, и поездка все время откладывалась – долго и тяжело уходила мама, постоянно болела Сонечка, потом разразился очередной кризис, и мне пришлось искать новую работу, потом родился Мишенька… Прости, я, кажется, слишком увлекся… всему виной моя стариковская обстоятельность, ну и то, что мне совершенно не с кем поговорить… Итак, мы сидели на нашем «африканском» пледе и играли с только что проснувшейся Сонечкой, ей было тогда… месяцев пять или шесть, примерно, столько, сколько малышке Марии. Ты держала ее подмышечки и легко поднимала вверх, затем аккуратно ставила ее ножки в пинетках обратно себе на колени. Сонечке это очень нравилось, она радостно смеялась и агукала и еще она произносила такой чудесный птичий звук «тсцви»… Да, да, именно такой нежный, невоспроизводимый звук маленькой поющей птички. Но, вдруг, в какой-то момент она перестала «тцвикать» и очень серьезно, как-то по-взрослому, посмотрела на меня, потом на тебя, а потом улыбнулась нам нежно и мудро, словно бы сказала без слов: «Нам так хорошо втроем! Мы счастливы вместе!». И эта улыбка, совсем не первая в ее жизни, потрясла меня, словно бы из космоса, откуда только что пришла душа этого крошечного существа, к нам протянулись открытые для рукопожатия руки. Непостижимая энергия заполнила все вокруг, мы как будто оказались внутри невидимого купола, который отгородил и защитил нас от всего злого и скверного, что есть в этом мире. Это было невероятно! Невозможно описать словами! Я никогда не рассказывал тебе об этом мгновении, мне не хватило бы слов, чтобы объяснить то, что я тогда почувствовал. Не хватает их и сейчас… Но там, откуда ты смотришь на меня, слова уже не имеют значения, наверное… Кстати, «африканский» плед сейчас снова со мной, его нашли на антресолях наши дети, когда готовились к моему переселению, они выкинули эту «старую рухлядь» на свалку, но я вернул его обратно, несмотря на все их яростные протесты. Плед, конечно, выцвел, полинял от старости и больше не похож на закат в Африке, куда мы так и не попали и куда мне давно уже не хочется. Но каждое утро, когда я застилаю им раскладной диван в Митенькиной комнатке, краски оживают. Красные, синие, оранжево-лиловые полосы вновь горят на лимонном небе нашей мечты, ты держишь подмышечки улыбающуюся Сонечку, а сверху над нами парит невидимый купол, купол нашей нежности… ну вот, все-таки заплакал… ничего, сейчас пройдет… все… прошло…

Мария, кажется, зовет меня… Да, зовет, она просит посидеть минутку с малышкой, пока она сбегает в магазин, чтобы купить ей новый музыкальный чип детских песенок. Я, конечно, соглашаюсь, мне так приятно посидеть с такой малышкой, тем более – к Рыжику меня не допускают, после той истории с огурчиком. Я не помню, знаешь ли ты, что такое эти чипы? Это такие крошечные пластиночки, которые вставляют прямо в голову, за ухом, и можно слушать любую музыку прямо в голове. Мне кажется, они уже начали появляться, когда ты еще была здесь… со мной… Нет, нет, не бойся, я не заплачу больше! Тогда это была новинка и стоила больших денег, сейчас же это изобретение внедрили в массовое производство, и чипы стали доступны каждому, в современных роддомах это устройство за небольшую плату вживляют ребенку прямо с рождения. Если бы ты знала, как я возражал против этой операции, когда родился наш правнук. Я умолял нашу внучку не делать этого, но она только злилась, говорила, чтобы я не лез! Наш с тобой сын не стал вмешиваться, но я-то знаю, что он в глубине души тоже был против, просто он боялся показаться несовременным! Дурачок, он думает, что может поспеть за стремительно меняющейся жизнью, хотя, наверное, в его возрасте это кажется еще возможным! Может, они и правы, прогресс невозможно остановить, как говорили в наше время. Вот и сейчас, малышка, которой вернувшаяся мама вставила чип с детскими песенками, замотала головкой и задергалась в такт только ей слышной музыке, и вид у нее вполне счастливый. Надо сказать, что у этого изобретения есть свои преимущества. Помнишь, как нас раздражала громкая музыка под окнами нашего дома? Сейчас этого ничего нет, все слушают музыку у себя в голове, и кругом стало тихо. Чтобы общаться между собой во время прослушивания, люди пользуются специальными жестами, похожими на жесты глухонемых. На улицах, в метро, в общественном транспорте я часто вижу подергивающихся, бурно жестикулирующих людей. Мне даже иногда кажется, что со временем устная речь отомрет за ненадобностью…

Мария опять предложила мне чай, она удивительно любезная и милая. Теперь я сижу на кухне и сморю из окна на наш дворик, он стал совсем маленьким, поредел и съежился под натиском бетона. А потом, он весь завален смятыми банками, обрывками пакетов из-под чипсов, прочими отходами человеческой жизнедеятельности. Весь этот блестящий сор шевелит и переворачивает ветер. Я думаю о том, сколько людей тратят свои силы и время на производство этого мусора. Технологи, дизайнеры, квалифицированные рабочие у станков. Беспрерывно работают химические заводы и фабрики, выбрасывая в атмосферу вредные вещества и загрязняя то, что у нас еще осталось от природы. И все это для того, чтобы эти яркие одноразовые фантики были тут же разорваны, смяты и выкинуты на помойку. Горы мусора заваливают города, мусорные свалки растут год от года, расплодившееся человечество не справляется со своим аппетитом, оно слишком много ест и какает, заваливая планету своим дерьмом и безумием!..

Дорогая, прости меня за мою стариковскую злость и несдержанность, дети говорят, что я все вижу в черном цвете и ничего не понимаю в современном мире. Пожалуй… Ты знаешь, мне иногда кажется, что сбылся сон, мучивший меня всю жизнь! Как будто бы в театре играют какую-то пьесу, и я должен выйти на сцену и сыграть роль. Я готовлюсь за кулисами, повторяю текст, но когда я выхожу, то вижу какие-то другие незнакомые мне декорации. Актеры играют незнакомую мне пьесу, и я никак не могу понять какую, тогда я решаю уйти со сцены, но не могу найти выход. Я путаюсь под ногами у актеров и раздражаю их, мне становится совсем плохо, и тогда, уже под конец сна, я натыкаюсь на небольшую лестницу, ведущую вниз, и попадаю в зрительный зал. Мне становится необыкновенно хорошо, уютно, и я просыпаюсь. Вот так и сейчас, как в том сне, я очень хочу уйти со сцены, мне давно уже пора найти эту лестницу. Дорогая моя, ты не могла бы там спросить у Главного Режиссера, когда я, наконец, смогу попасть в зрительный зал?..

Forte, lugubre

(Громко, мрачно)

Мусор, мусор, мусор, свалки мусора, горы мусора! Он снится мне даже по ночам! И мало того, что вкалываю целыми днями, сортирую эти гребаные свалки, работаю как вол, ненормированный рабочий день и все такое. Так еще и дома сплошной бардак, отдохнуть совсем нельзя, жена с вечными претензиями, мало денег, мало денег, что я ей, рожу их, что ли? Она мне все Генриха в пример приводит: он, мол, то, он, мол, се, – ну, и выходила бы замуж за Генриха этого! А я бы тогда больше ни в жизнь не женился, на черта это надо! Сам себе хозяин, никому ничего не должен, никто тебя не дергает! А то моя все вопит – алкоголик! Да станешь при такой жизни алкоголиком, поторчала бы она целый день в «скафандре». Спецкомбинезон химически-радиационно-бактериальной защиты! Три в одном, блин! А еще и пушка на поясе болтается, потому что свалки эти, страшно сказать, напичканы всякой живностью, не знаю какого рода и происхождения, монстры какие-то! Сегодня видел одного, маленький, лысый, розовый, с крысиным хвостом. Фу, гадость какая! А говорить об этом нельзя, с нас подписку взяли, ученые понаехали со всех сторон, хотят понять, кто они такие? А по мне, крысы – они крысы и есть, давить их надо, и точка! Правда, этот лысый сегодня так посмотрел на меня своими зенками, ну прям как сказать чего хотел. Я оторопел на какое-то время, но потом очухался и жахнул по этой нечисти со всего маху. Но, мне кажется, он все-таки успел смыться! Эх, работа собачья, жизнь собачья, а еще отец чудит. Хотя я его понимаю, тяжело ему без матери, а потом, сейчас ведь что – сплошные маркеты с суперами да развязки многоуровневые, растения разве что в оранжереях увидеть можно. А ведь раньше, я помню, когда маленький был, мы во дворе на деревья лазили, а весной на травке такие желтенькие цветочки появлялись. не помню, как называются. А отцу так совсем тоскливо! Эх!.. А бабы эти чертовы только и знай, что вопят! Все не по ним! Жена, когда отец у себя жил, все мозги мне проела, что надо блок сдавать! А теперь, когда отец к нам переехал, так опять все не так! А Сонька, сестричка родная, тоже рот уже раскрыла, вы говорит, должны мне часть денег! С какой это стати! Вот и брала бы себе отца, ей же целая перегородка от тети Шуры досталась! Так нет же, это помешает ее личной жизни, а какая у нее может быть личная жизнь! У крокодилицы! Мы с ней похожи, вообще-то, но мужик – он что, чуть лучше гориллы – и уже хорош, а бабе, конечно, страшной быть нельзя! Уж она этих операций понаделала, да только чего-то ей там не так сделали, сначала ничего вроде было, а потом кожа какими то буграми пошла и не проходит. Теперь у нее одна надежда осталась на эту… не знаю, как называется, пересаживают там чего-то. Но только где ж такие деньги взять! Хотя она, дурища, копит, во всем себе отказывает. Что ж, понять можно, лет-то ей уже сколько, надо торопиться. Но только и меня понять можно! Нас вон сколько: мы с женой, сын, дочка, внук, ну и отец, само собой, – а жизнь сейчас какая дорогая! И как ни вкалывай, как ни бейся, все равно ни на что не хватает!..

Forte, ardente

(Громко, с жаром)

Не хватает! Не хватает больше половины от суммы! А это еще почти десять лет. Мне тогда будет… о господи! Я уже не буду никому нужна! Как же они не понимают, они просто обязаны давать мне часть денег! Хотя этого все равно не хватит! Единственный выход – отец должен передать все права на блок мне, и только мне. Мой брат-алкоголик и его несносная жена пустят на ветер то, что мне жизненно необходимо. Я сколько раз просила отца, умоляла подписать все на меня, я подготовила все документы, я даже приходила к нему с нотариусом! Но он ничего не понимает или делает вид, что ничего не понимает. Теперь он повадился ходить к своему бывшему блоку и сидит там под дверью часами. Старый дурак! Ну почему, почему он не хочет подписать его на меня? У брата и так все уже есть! Господи, все хотят быть счастливыми, и я тоже хочу!..

Forte, furioso

(Громко, яростно)

Кому не хочется быть счастливым! Да только ни у кого не получается!

Пи-пи-пи…

У мужа занято, черт возьми! Вечно у него занято! Навешивают на меня все проблемы! Все ко мне!

Пи-и-и-п! П-и-и-и-п!

Не поняла, это я звоню или мне звонят?

Пи-и-и-п.

Мне кажется…

– Да! Алло! Нет! Нет, его нет! Что? Да, я! Кто? Соседка? Спасибо, мы уже в курсе! Беспокоитесь?! М-г-г! Конечно! Я понимаю! Да, да, примем меры! Спасибо!

Черт бы тебя подрал! Старая жаба! Ну стоит дед и стоит, тебе чего! Он же, на самом деле, никому не мешает! Господи, неужели и я когда-нибудь буду стоять так же, под дверью своего дома! Боже помоги! Не допусти этого!

П-и-и-и-и-п! П-и-и-и-п!

Занято! У мужа все время занято! Балабол чертов! А вообще-то, если хорошо подумать, старость, она не за горами. Да чего уж там, совсем близко. Вон уже болячек куча, в зеркале совсем уже незнакомая женщина отражается. Я же не как его сестра, вся в подтяжках! Ей-то что, она только собой и занимается, а я разрываюсь на части, да и денег никогда нет. Хотя вот подбородок если бы чуть убрать. А, пустое! Не до того! Да и потом, для чего и для кого? Муж и так меня в упор не видит, как, впрочем, и я его, если честно. А другого – где его взять-то? Да и я вряд ли уже кому нужна, разве что «нежному другу»! Так это пока деньги есть, а на пенсию не разгуляешься. Впереди однообразная жизнь, полная забот, и… старость! Ужас! Страшно даже думать об этом…

П-и-и-и-и-п!

Освободился наконец!

– Алло! Да! Да это я! У тебя уже полчаса как занято! Что? По делу разговаривал! Так вот я тоже по делу! Да еще по какому! Папаша твой опять под дверями торчит! Что? Папаша, говорю, торчит там опять, старый осел! Да, да! Звонили! Что значит – что делать? Идите, забирайте сокровище! Что? Я? С какой стати? Только этого мне еще не хватало! У тебя есть сестра! Сестра есть, говорю! Вот и давайте, родственнички…

Прервал связь! Совсем обалдел, пусть с сестричкой своей идут, забирают подарок! Господи, прости всех нас, грешных!..

Tutti. Fortissimo

(Все. Очень, очень громко)

– Господи прости, иду забирать отца! Может, не надо было его трогать, жил бы себе в своем блоке! Черт с ними, с деньгами! Их все равно никогда нет!..

– Я взяла на всякий случай все документы, вдруг в этот раз получится! Прости господи! Я просто хочу быть счастливой!..

– Все хотят быть счастливыми! И я тоже! Пусть хоть кто-то называет «лапочкой», «моей большой девочкой». Господи, я так не хочу стареть!..

– Родная моя, я не ропщу, но иногда мне все-таки хочется спросить Господа, зачем он оставил меня одного, почему он не призвал нас вместе?..

– Я больше не могу так жить, не хочу притворяться, как будто все хорошо! Когда муж придет, я все ему выскажу, и пусть будет, как будет! Прости меня, господи!..

– Ой, прости, прости меня, Рыжик! Мне все-таки страшно! Как ты будешь один, без меня? Простите, простите меня все!..

– Господи, спаси нас всех, грешных, неведомо что творящих, не знающих зачем живущих, не ведающих куда идущих, слепых и глухих, по-детски неразумных, по-стариковски безумных. Как понять истину, ка-а-ак?.. Ускользает все, ускользае-е-е-т! А-а-а! А-а-а! А-а-а…

Forte, esaltato

(Громко, восторженно)

Ускользае-е-т! А-а-а-а! Клево! Зашибись! Это новый суперкри-ликал! А-а-а-а! Это мне скачал Антоха, он фанат крилиткреша. Я врубил его на всю катушку, так что мозги трясутся! А-а-а-а!

И никто, никто не может мне помешать! А то предки вечно нудят, что это может вредно отразиться на моей психике. Зануды! Только учат, а сами не знают даже что такое Intel-psi. Они не то чтобы его вставить, они даже дотронуться до него боятся! Обхохочешься! А еще учат меня жизни! Придурки!

Сейчас они, кстати, все отправились забирать деда, кроме сеструхи, она сидит в своей перегородке и всхлипывает там чего-то, мне через стенку слышно. Я ей стучал, стучал, но она не отзывается! Ну и фиг с ней! А дед, оказывается, удачно вписался внутрь своей бывшей хаты, сидит там! Во приколист! Я бы тоже пошел с предками, интересно же посмотреть на их рожи, когда будут деда выволакивать! Только меня заблочили, говорят, я совсем от рук отбился и творю что попало! Я всего лишь забрался на свалку, а она типа радиоактивная! Бат! Подумаешь, а что сейчас не радиоактивное! Курите манны! А еще они банят! Запрещают мне становиться человеком-рекламой, как Сережка из 6-го «д», он давно уже стал рекламой Пепсолайта и гребет деньги лопатой. Зыбо, светится весь! Такой прикол! А на свалке этой клево, я там видел такого ушастого монстра, весь в пятнышках, – прикольно! И, по-моему, он даже со мной поздоровался – ну как будто поздоровался… Интересно, когда деда приведут, его что, запрут вместе со мной? Вот клево! Мы устроим с ним побег, сделаем веревочную лестницу и сбежим, как Монте-Кристо в телеке… его, правда, в мешке в море кидали… Не, не в тему! Мы лучше с дедом сбежим в Америку к индейцам или нет, лучше в Африку. Я недавно смотрел зашибенный клип! О-о-о, Эфри-и-ка-а-а! А что, будем голые кататься на слонах и сражаться с папуасами из луков, и спасем какую-нибудь пленницу! Вауау-у-у-у!..

Piano, quieto

(Тихо, спокойно)

Звонок в дверь! Я знаю, это пришли за мной мои дети! Ну, вот, моя дорогая, нужно закругляться. Я так счастлив, что побывал здесь и поговорил всласть с тобой! Прости, если наговорил что-то лишнее или не вспомнил о чем-то важном. Я ведь теперь часто забываю многие совсем простые вещи, например, недавно я забыл, как зовут Лидию Михайловну, нашу соседку по лестничной клетке, она еще всегда так приветливо здоровается со мной. Видишь, какой я у тебя стал старый и глупый! Но это на самом деле ничего не значит, потому что там, на небесах, где мы с тобой снова, наконец, встретимся, я чувствую, что это будет уже скоро, все это будут не важно! Зачем вечной душе помнить эти ненужные пустяки? Вечной душе нужно только одно – не разучиться любить! И мы будем любить оттуда наших глупых и неразумных детей, которые пришли сейчас сюда, чтобы забрать меня. Ты только посмотри на их бледные от сдерживаемой ярости лица! Они криво улыбаются Марии, бормочут жалкие и невнятные извинения, кидают на меня гневные взгляды. Видишь, я тоже что-то бормочу, изображая из себя полного маразматика, потому что им так будет легче. Я позволяю себя увести, и на лестничной площадке они тихонько, чтобы не слышали соседи, проклинают меня, называя меня старым упрямым ослом и идиотом. Но ты не сердись на них, моя родная, у них очень сложная жизнь и слишком много забот! А потом, они еще молоды и полны глупой нерастраченной энергии, которая когда-то наполняла и нас с тобой и придавала смысл этой суете под названием жизнь…

Piano, gioioso

(Тихо, радостно)

Только что привели деда, приперлись с перекошенными рожами, вписали его в мою перегородку, но дверь, правда, не заперли. И, вообще, рожи у них у всех, кроме деда, вроде как виноватые. Сделали БЭП! Вот тема! Но только это еще не все! Предки пошли в перегородку сестры и нашли там Рыжика и записку, а самой сеструхи нет! Оказывается, она сбежала из дома в новый тусняк, а Рыжика оставила нам! Ой, что тут началось! Все загрузились! Орут, бегают, звонят куда-то, мамаше плохо совсем! Один дед забил на все, лежит на диване, ни на что не реагирует, смотрит куда-то вверх и глупо улыбается. Приколист! Но мне все это, честно говоря, параллельно! Потому что, пока предки деда выволакивали, я написал песню! Первую в жизни! Я написал настоящую песню! Как в телеке! Вот она:

Я сижу у окна и таращусь на свалку,
меня заблочили предки, но это все ерунда!
Мне нету дела до них,
и все их битые ссылки – сплошная байда.
Они не смогут понять меня никогда!
Им не понять меня!
Им не понять меня-я-я!

Ведь я взлетаю над миром,
и я вижу, как в небе
разноцветные плывут облака.
И солнце светит над Африкой,
и это очень красиво!
И я знаю, что встречу тебя!
Скоро встречу тебя!
Я встречу тебя-я-я!

И все цветами взорвется,
И мне монстр улыбнется,
И помашет мохнатой рукой.
И я, конечно, отвечу,
Все еще можно алгрейдить.
И я логинюсь под ником: «ENJOY»,
Потому что
Я верю в любовь!
Я верю в любо-о-овь!

Ззы. Зашибись! Я спел ее уже семь раз, и мне хочется еще! Завтра спою Димосу и Количу, и еще Маринке, пусть не задается! Петь надо сначала тихо, потом погромче, потом совсем громко, потом потише, а в конце тихо-тихо, почти совсем шепотом, вот так:

Я верю в лю-б-о-о-о-вь.

Ася Михеева

Бурса

Рассказ

Ни один абитуриент не задумывается о трудностях дипломной практики. Так было, по всей видимости, с момента появления на свет первого абитуриента; так будет, пока они все не переведутся.

Так что, когда еще только возникает возможность попытаться – ну, это же еще только попытаться – поступить в Хантингтоновку, начало ординатуры маячит в далеком далеке и особенно не страшит. Но вот подходит срок первой серьезной практики, и свежеиспеченные ксеноантропологи становятся кто тих, кто преувеличенно боек, кто просто и недвусмысленно нервничает. Ординаторы отлично знают, что матрицу забросочного аттитюда выбирать не им.

И тут уж что прилетит… Точнее, что решат психологи. Ну, понятно, матрицу «Яшмаа» – «поиск и отбор контактантов открытого типа» – никто ординатору не доверит. Но и остальное впечатляет не меньше. Лично я тихо надеялся на получение матрицы «Сикорски», той самой, которой пугают второкурсниц. Ну да, «гармонизирующее воздействие на социетальном уровне посредством управленческих решений». Это только в книжках сплошная стрельба по заговорщикам и сажание бунтовщиков на кол. На деле – тихая кабинетная деятельность в качестве какого-нибудь ростовщика или разводящего. Все лучше, чем «Каммерер» – вот уж где мало не покажется, «свободная активность на платформе личностных диспозиций». Но, разумеется, мне повезло и того почище…

Наша группа работала по цивилизации второй год. Обрабатывали спутниковые и снитчевые записи, шатались по селениям в матрице «Абалкин»: «незаметность, при допустимых контактах подчеркнутая неинформированность». По всему получалось, что цивилизация, по крайней мере в двух мегаэтнических группах, землесовместимая. То есть, говоря обыденным языком, контакт с Землей не обязательно ее угробит, а при аккуратной и вящей подготовке длиной в пару поколений может и вовсе пойти на пользу.

Я и был в заброске, шлялся разиней-крестьянином по большому городу, ломал шапку перед каждым прохожим и на все незнакомое выдавал: «Люди добрыя, а штой-та такоя?» в подчеркнуто диалектном произношении. И тут приходит срочный вызов на базу.

На самом деле моя судьба была решена уже в тот момент, когда Та Хуай Тян углядел, как лавина накрывает горную тропу на одном из перевалов хребта Аанман, и как несколько черных точек на белизне перевала безнадежно ускоряют движение, надеясь выйти из-под обвала.

Одно из тел, которые ребята выудили из снега, принадлежало молодому парню, широколобому, кряжистому блондину. За пазухой парня, в глубоком нагрудном кармане тулупа, кроме нетяжелого кошеля, было обнаружено письмо.

«…Ойван и Урчим всегда были против моего второго брака, и я не жду от них добра к младшему брату. Боюсь, что твое покровительство – последняя его надежда. Я надеюсь, что тебя не затруднит принять его в училище, которым ты заведуешь. Это будет самым лучшим и для малыша, чтобы он не питал несбыточных надежд на наследство, и для всех нас, поскольку мальчик неглуп, обучен счету и грамоте, смел. Капеллан из него должен получиться такой, что и мне, и тебе будет чем гордиться.

С тем посылаю тебе саблю, подаренную побратимом моим, а твоим отцом…»

Сабля наличествовала.

Шеф смотрел, как я дочитываю досье, и барабанил пальцами по столу.

– Ты понимаешь, какая это находка?

Я кивнул, заново проглядывая текст письма.

– А это что за вставка, в начале?

– Не дешифруется. Судя по всему, другой алфавит и другой язык. Вот тебе это и выяснять.

Я молча посмотрел на шефа. Мне? Ординатору-первогодку?

– Ты на его физиономию посмотри. Нет, нет, не на опись по телу, там от лица не осталось ничего путного. Там, дальше, реконструкт по ДНК лежит.

…Нет, он не был моей копией. Скорее, брат. Двоюродный. Но меня пробрала дрожь.

– Даже пластика лица не понадобится, – спокойно сказал шеф, – а самое главное, через три года у нас будет не только пласт учебной информации. У нас будет легенда, подтвержденная реальными документами и десятками свидетелей-однокашников. Легенда для работы по всему мегаэтносу, капелланы очень мобильная публика… Честно говоря, я за такую возможность палец бы себе откусил.

Я смотрел в лицо так рано умершего парня, которым мне предстояло стать в ближайшие дни. Язык знаю, счету-письму обучен… Что-то протупить могу аж по двум причинам – вырос в глуши, крутил хвосты горным козлам… а потом еще из-под лавины выкарабкался чудом, память и поотшибло малость… Возраст почти соответствует. И, что характерно, из четверых других ординаторов – Ленька выше любого аборигена на три головы, Та неисправимо монголоиден, а Василинка и Долорес не рассматриваются по понятной причине. Все сходится, идти мне.

– Матрицу уже подобрали, – добавил шеф, – иди-ка, кодируйся. Потом отоспишься, внешность подгоним – и спускайся.

Наш психолог стоял у окна и разминал пальцы.

– Трусишь? – издевательски спросил он, не оборачиваясь.

– Трушу, – признался я.

– Не трусь, хуже уже не будет, – бодро сообщил психолог и повернулся ко мне.

Джок Саскачева хороший психолог. Он носит прическу воина (узел на макушке с ритуальными перьями и клочьями меха), белый хлопчатобумажный халат и мокасины. Его мы боимся сильнее, чем любых своих переживаний. Переживания от одного его присутствия бледнеют и кажутся сущей ерундой.

– Читай… не тяни кота за хвост, – холодно поторопил меня психолог.

Я взял со стола лист распечатки и понял, что Саскачева прав. Хуже не будет.

Коллегиальным большинством шеф, куратор, врач базы и Саскачева выбрали для меня матрицу «позитивная инкультурация на платформе личностных диспозиций». Куратор предлагал «Сикорски» – на миг я ощутил чувство острой благодарности к нему.

Что такое позитивная инкультурация? Ничего сложного. Позитивная инкультурация – это задача освоить чужую жизнь, найти в ней честь, достоинство и красоту и полюбить ее. Найти грязь, спесь и глупость – и возненавидеть их. И суметь рассказать об этом. Только вот Самюэль Хантингтон – да, аж в двадцатом веке – сказал, что освоить чужую культуру – значит необратимо покинуть свою. От меня требовалось не меньше, чем оставить там, внизу, свою душу. Недаром земная фамилия человека, по которому названа эта матрица, утеряна.

Джок, чье плоское лицо, как обычно, ничего не выражало, несколько раз с силой распрямил пальцы.

– Ложись, парень, – на удивление тепло сказал он, – шок я тебе уберу массажем, а там уже займемся делом.

* * *

– Значит, младшенький Йаги Топтуна, – толстяк маршал выглядел одновременно обрадованным и расстроенным, – сталбыть, отпрыгался старик… Отгулялся… Мой-то уж пятнадцать лет как у Любимы под подолом…Эх, эх, ну, конечно, я тебя не брошу… Отец пишет, он мне с тобой саблю и деньжат шлет, не потерял?

Про деньжата в письме не было ни слова, но я безропотно достал из-за пазухи кошель. Тот, что поменьше, с нефритовыми пластинками. Бронзу я светить не собирался. Саблю я бережно разворачивал из охапки тряпья, осторожно поглядывая на то, как маршал считает деньги. Тот нахмурился – на лице так и читалось желание спросить «а где остальные?», но, подумав, маршал решил не связываться.

– Ступай вниз, найди там Амми, сторожа, пусть отведет тебя в класс недорослей. И, – маршал помедлил, но решился, – будут тебя у двери на нары укладывать – не ложись. Другого повали, отбейся, да хоть на пол упади. Возле двери не ложись. И гляди, чтоб сонного не перетащили.

Амми вздыхал и гремел связкой ключей.

– Ишь, к недорослям… Ты что ж, большестрожцов, коли к недорослям?

– Батюшка четыре тысячи сабель важивал, – сдержанно ответил я, – на вратах домашних девять голов прибито…

– Девять набегов отбил, большой человек твой батюшка, – снова вздыхал Амми, – а ты у него, поди, младший?

– Двое старших, дяденька, – скорбно отвечал я.

– Ясно, ясно… будут коли тебе денег присылать, ты мне сунь, я из города скусненького принесу…

Я тихонько поводил плечами под кафтаном. Тулуп Амми забрал в хранилище, велев расписаться за него в засаленной книге. Я оценил, сколько моли вылетело из двери хранилища, когда Амми забросил туда тулуп – и мысленно с ним попрощался. Кафтан – это и хуже и лучше. Под ним незаметно в стойку не встанешь… С другой стороны, двигаться легче. Судя по всему, что я знал об истории закрытых моногендерных учреждений, первые несколько суток изъясняться предстоит на языке кулака.

– Ой, поглядите-ка, нооовенький, – сладко сказал некрупный парнишка, сидевший – ноги каралькой – под самым окном. И на кого он сейчас посмотрит? Нет, смотрит только на меня, не отрываясь. Вот, значит, местный папанька. Интересно.

Под ноги мне что-то упало, прилетев сбоку. Чистая, расшитая рубашка. Ну, нет, парни, я вам не пальцем деланный, тюремные субкультуры еще на втором курсе сдал. Я низко поклонился, прижав руки к груди, и аккуратно вытер ноги о рубашку.

– Привет этому крову, – сказал я как можно более чинно, перешагнул извоженную одежду и прошагал в ближний к окну угол, к кучке плотно сидящих здоровяков.

– Подвинься, братец, я сяду, – дружелюбно сказал я самому крупному.

– Подвинься, Куча, – подал голос парнишка из-под окна. Я внимательно смотрел на здоровяка. Подокошечник обратился к нему, как к вещи – без положенного при именовании вдоха на первом слоге. Здоровяк поморщился, но подвинулся.

– Спасибо, К-у-ча, – прозвище именовалось с трудом.

– Я Ойпёр, – мрачно поправил меня здоровяк.

– А я – Аньма.

Вот, собственно, первый предел пройден. Но сколько их еще впереди? Недоросли тщательно смотрели мимо меня.

Мы просидели молча с полчаса, потом за дверью загрохотал ключами Амми. Все, начиная от дверей, зашевелились, встали на ноги и побрели наружу.

– Куда ведут? – тихо спросил я Ойпёра.

– Куда-куда, – угрюмо ответил тот, – учить. Катехизис сегодня до повечерия.

Я был единственным, кто слушал лекцию с вниманием. Хотя, скорее всего, наши на орбите тоже сбежались к мониторам, как только я запустил чип прямой передачи. Недоросли же кто резался в кулачки, кто спал прямо на партах.

Богослов, в общем, и не старался быть особо увлекательным. Бубнил себе под нос по катехизису. Когда я, не расслышав целого предложения, попросил повторить погромче, он удивился не меньше недорослей.

Как же я злился, слушая эту лекцию, – ни в сказке сказать, ни пером описать. Нет чтобы эту религию исследовали года на три раньше, когда я писал курсовик по земледельческим культам! Но поздно. А религия была в своем роде прелестная.

…Жил да был некий великан. Персонификация того самого горного хребта, который маячил за окном, километрах в полуторастах. И была у великана непослушная дочь. Девушка, скажем так, вольного поведения – шлялась с дружками по лесам и степям, домой возвращалась только на сносях, но и внуками отца не радовала – зашвыривала новорожденного в речку и, отлежавшись, удирала опять. Имя девицы, если переводить, сохраняя архаичный колорит, звучало примерно как Негода или Негожа. Задним числом я думаю, что великан сам виноват, раз не нашел лучшего имени единственной доченьке, но это заметка в сторону. Жизнь великану представлялась все в более и более печальных тонах, когда в его владениях появились двое путешественников. Младший был подростком лет семнадцати, и звали его Строжец; старший был мужчина в расцвете лет, кудрявый, усатый и плечистый, и его имя проще всего перевести как Красав.

Великан предложил дочь и полцарства, братья согласились. Строжец ходил дозором вокруг покоев новобрачных и прикончил за ночь нескольких Негожиных дружков, Красав же трудился иным манером. Так продолжалось долго ли, коротко ли, но к моменту, когда дочь великана родила Красаву ребенка, и характер и имя ее изменились. С того времени ее звали Любима. Дружки, которые остались живы, удалились с позором, великан отдал братьям обещанные земли. То есть дочь. Любимой зовется любая обработанная земля, лежащая между хребтами Аан-ман и Вайнман – своими отцом и матерью. Негода – земля дикая или заброшенная. Красавичи – народы, живущие между хребтами и упорно делающие из Негожи Любиму. Ну, а строжичи – холостяки, защищающие землю от Негожиных дружков – хищников или кочевников.

Я только головой крутил про себя. Какая предусмотрительная религия! Даже неагрессивные инородцы в ней расписаны. Богослов как раз пояснял, каково следует капеллану вести себя и окормляемый им отряд по отношению к мирным племенам, населяющим леса на севере и горные районы, то бишь к осиротелым Негожиным детям, брошенным в реку. Посильное привлечение в семью красавичей на правах пасынков, отеческое вразумление и заступа и т. д.

На данной теме богослов постепенно закруглился. Недоросли, загремев столами, дружно встали и затянули молебен в честь «Отца и Дяди». Лектор испытывал явное облегчение, а недоросли так и вовсе воодушевились, заблестели глазами, исподтишка толкались и выводили положенные рулады со всей возможной громкостью.

Из класса мы выломились, как на пожар. Сторож на сей раз не вел толпу недорослей за собой, а трусил сзади. Недоросли, пихаясь, проскочили в широкий двор и слаженно выстроились по росту вдоль стены.

По центру двора прохаживался худенький строжец с воинственно заостренными седыми усами.

– Бездельники! Тесто перекисшее! Насидели персиков на катехизисе!!! Сиськососы брюхатые!

Недоросли с видимым удовольствием внимали поношениям, толкаясь и перешептываясь при каждом особо развесистом обороте. Строжец умолк, степенно откашлялся и внимательно обозрел строй.

– Куча! Подтяни живот!

Ойпёр где-то на правом фланге шумно выдохнул.

– Лямка! Выровняй плечи! Сопля, держать строй!.. Новенький – ко мне.

Пока я приседал и отжимался, строжец разделил недорослей на несколько групп, отдал каждой распоряжения и вернулся ко мне. Я, в общем, совершенно не собирался разыгрывать из себя Алису Селезневу на уроке физкультуры, поэтому на пятнадцатом жиме шумно запыхтел, а на тридцатом отпустил руки и резко плюхнулся оземь, да так и остался лежать, прислушиваясь. И не зря – строжец подошел молча и пнул в ребра. Не успел бы я подобраться – вскочил бы как ошпаренный, а так только томно застонал.

– Хм, а показалось, что притворяешься… – пробормотал строжец, – а может, таки и притворяешься…

– Я, славный дядюшка, недавно под снежную засыпь попал, – заныл я, придыхая на каждом слове, – зашибло меня, здоровьишком не отошел еще…

– Зашибок, – удовлетворился строжец и велел мне идти в группу, молотившую мешки с войлоком изогнутыми палками.

Надо сказать, боевая подготовка капелланов была серьезной даже по моим меркам. Конечно, строжцов гоняли и того хлеще, Та наснимал часов триста снитчевых записей на домашних замковых площадках и сам был устрашен результатами. Мы хотя бы спали по семь часов в сутки и сидели в помещении на лекциях часов по шесть в день. Некоторые дополняли там недоспанное. Лекторы делали вид, что не замечают.

Я первое время докидывался синергином, тем более, что спать приходилось вполглаза. Тащить меня к дверям приходили дважды, один раз – на третью ночь, и еще раз на пятую. Первый раз я просто набил несколько неприятных синяков тащиль-щикам; второй раз уложил одного к дверям и прижал другим, а сам сел сверху. Верхний орал и вырывался. Нижний притих. Утром все увлеченно выясняли, кто же таки был внизу, на поганом месте, никто не сознавался, от меня за недосугом отстали. Как раз к этому времени я адаптировался и начал высыпаться.

Когда наступило лето, нас выгнали на полевые занятия. Кроме недорослей, в круглые шатры-куреня переехали с три сотни ребятишек лет двенадцати-пятнадцати. Я сыграл в «Абалкина» и узнал, что малышню набирают где попадется – лишь бы грамотных да сообразительных, и учат на казенный кошт. Большинство из них отрабатывает долг казне деревенскими отпевалами; кто-то пристраивается в городе; кто-то вместе с недорослями поступает в войско, но таких мало. По сравнению с наследственными строжцами рядовым красавичам в войске трудно выстоять. Закалка не та. Войсковые капелланы – это в основном третьи и четвертые сыновья зажиточных строжцов. Как я, например.

Малышей выгнали, как скотину, на поле перед нами, поделили на кучки и выдали по кучке каждому недорослю. После чего маршал самолично объявил задачу. Парни заохали, а я тихо восхитился.

Требовалось заставить малышню пройти на скорость непростой маршрут, а в конце его – отыскать приз. Руководитель кучки, первой выполнившей все условия, получал пять нефритовых пластинок и отпуск в город; тот, чья кучка приходила последней, – пять палок. Сами ребятишки не получали ничего. В обоих вариантах.

Кучка Урмака, пахана из-под окошка, вскоре уже трусила по нужной дорожке, Урмак небрежно следовал сзади. Ребятишки оглядывались и вжимали головы в плечи.

Остальные недоросли возвышались каждый посреди своей кучки и что-то втирали ребятне. Исключением был только Лямка, который уже треснул кого-то из малышей по уху и теперь гонялся за ним по площадке.

Моя группа смотрела на меня выжидательно.

– А… что мы будем делать, когда все окончим? – спросил я.

– Отдыхать, Зашибочек, – ехидно сообщил самый крупный парнишка.

– Просто ниче не делать, что ли?

– Ну да.

– Пока все не придут?

– Ну, ясно. Тогда жрать поведут.

Я ухмыльнулся.

– Спорю, в нагонялу никто из вас играть не умеет?

..Мы пропустили тряпичный мячик, тут же скрученный из всяких обрывков, пару кругов. Маршал и Йармин, усатый строжец, уже смотрели в мою сторону с недоумением. На площадке оставались только мы и Лямкина команда, с которой Лямка все не мог сладить. Я показал еще пару фишек, поймал мячик и засунул в карман.

– Так говорите, когда придем, будет свободное время?..

Мальчишки пыхтели на крутом подъеме, переговаривались между собой и хихикали.

– Зашибок, а ты еще фокусов много знаешь? – спросил самый маленький.

– Зашибок никаких не знает. Аньму спроси, он – может быть.

– Ну Ань-мааа! – ответил мальчишка и сам засмеялся.

В общем, нормальные дети. Хотя, конечно, педагогическая практика для меня была неожиданностью. Я шел и размышлял, могут ли нагоняла, малый ирландский отбой и тяпки-ляпки считаться культурной инвазией. Это ж дело такое – запустишь, потом не вычистить.

Мы благополучно перешли по веревкам довольно глубокий овраг, одолели длинную долинку с противным петляющим ручьем, продрались сквозь колючие кусты и столкнулись с довольно неприятной проблемой. Положенный путь вел сквозь узкую, на манер трубы, пещерку. Разведчик доложил, что длина той трубы саженей двенадцать, но в середине лужа.

– Я-то пролезу?

– Тебе зачем? – удивился разведчик, – ты-то вон, поверху можешь. Это нас там считать будут, на выходе. Только нас там не досчитаются.

Я только брови поднял.

– Вона, Усьпя темноты боится. Он в трубу не пойдет.

Усьпя был бледен и ненавязчиво отодвигался к кустам. У меня создалось такое ощущение, что его уже пихали в эту трубу, и не раз.

– А со мной пойдешь?

Усьпя молча помотал головой.

Мальчишки загалдели.

– Он в темноте шевелиться не может вовсе! Хватается за что ближе и замирает. Не пойдет он в трубу.

Я подумал и заглянул в трубу снова.

– Так, все ж-таки – я пройду там, нет?

– Пройдешь, – сказал разведчик, – там и Куча проходит. Только надо Усьпю. Тебя все едино за него не засчитают.

– А это мы сейчас устроим, – сказал я и начал расстегивать кафтан.

Для надежности я вдел ноги в рукава, а сверху еще и обулся. Но Усьпя, что делал хорошо, – так это держался. Даже если бы кафтан остался на щебне трубы (чего я порой боялся), Усьпя бы выехал на брюхе – так крепко он вцепился в мои щиколотки. Ругаться сквозь зубы я начал, еще проползая холодную, как зараза, лужу, а мелкий щебень у выхода только добавил удовольствия голым локтям и животу. Я выполз из дырки прямо под ноги усатому Йармину, выругался напоследок от души и вытащил на кафтане зажмурившегося Усьпю.

– Вставай, приморозок, – сказал я, – кататься окончено.

Йармин хмыкнул, громко произнес что-то по-амгенски и тут же ушел проверять другую группу.

Через полчаса моя группа рассыпалась по оврагу, где был запрятан приз, и бодро зааукала из-за каждого валуна. Ящик на запоре они нашли махом.

– Куда теперь?

– Обратно, на поляну.

Мы вернулись на место сбора вполне приличной обходной тропинкой. С пригорка было хорошо видно, что на поляне пусто. Я притормозил и задумался.

– Братцы, а вам не все равно, где поиграть?

– Да все равно, конечно, – ответили мальчишки вразнобой и удивленно переглянулись.

– Не настолько мне в город охота, чтобы с Урмаком связываться, – пояснил я.

– Хе, – понимающе ответили мальчишки и встали кружком, ожидая, когда я вытащу из кармана задубевшего кафтана мячик.

Мы прервались через пару кругов и благоразумно явились пятыми, после чего еще два часа с удовольствием валяли дурака, пока, наконец, не пришла последняя группа. На мое удивление, не Лямкина.

Что мне в капелланской учебе давалось с трудом, так это риторика. Нет, само по себе произнесение речей не такая сложная штука. Однако речи полагалось уснащать цитатами, пословицами и поговорками на амгенском, языке давным-давно мертвом. По моим ощущениям, амгенский язык был принесен в мегаэтнос красавичей с запада, где теперь между хребтом Вайнман и океаном лежали начисто истощенные, неплодородные земли. Мой шеф по сей день другого мнения. Прямой связи амгенского и письменности тоже не прослеживалось – алфавиты хотя в чем-то и были похожи, но не настолько, чтобы считать амгенский алфавит прямой предтечей красавичского.

В общем, мне приходилось туго. Другие недоросли, да и ученики дьячковского отделения слушали капелланские проповеди всю жизнь еженедельно; для них амгенские вставки были естественной частью образованной речи. Алфавит давался еще в детстве, вместе с красавичским.

Понятно, будь я наверху, можно было бы засунуть пяток книг на амгенском в анализатор, потом отлежать ночь в индукторе – и знать амгенский не хуже красавичского. Ну, разве что кроме произношения. Но я был внизу, а отпусков в училище – кроме выдающихся случаев – не полагалось.

Ритор щемил меня за дурное знание амгенского, я ссылался на отшибленную лавиной память, прозвище «Зашибок» приобрело новую окраску, ребята ржали. Приходилось зубрить по ночам; а самое поганое было то, что многие крылатые выражения было в книжках и не сыскать; их просто полагалось знать.

– Так-так, – сказал ритор и грузно повернулся на стуле, – так-так. Повтори-ка мне этот период с соответствующими украшениями. Это не речь кухарки, это речь капеллана! Вот, например, после слов «доблесть воина познается в служении, но не в бряцании оружием среди слабых» – просится высказывание Ала Армана о тщеславии. Построй высказывание как следует.

Кто его знает, этого доисторического высказывателя, что он там сказал о тщеславии? Я и по красавичски-то не знаю.

Сосед по лавке, веснушчатый Йамба, быстро накорябал что-то на обороте своей бумаги и повернул в мою сторону. Я прищурился.

Ритор с неожиданным проворством соскочил со стула и выдернул у Йамбы из пальцев лист. Йамба побелел и открыл рот, ритор скомкал бумагу и швырнул на стол.

– Значит, мы такие умные, что можем уже и подсказывать? Дурить мне голову? Когда я захочу тебя спросить, негодник, тогда и будешь умничать!.. Он козолуп запечный, а тебе и в радость!

Ритор и вообще был мужчина нервный, но тут разошелся совсем не на шутку. Он потряс Йамбиным листком у того перед носом, и Йамба вдруг выкинул что-то совсем уж несуразное. Он выдернул листок из руки ритора, сжулькал его в тугой комок и зашвырнул на жаровню.

Ритора аж затрясло. Он поглядел на жарко вспыхнувшую бумажку, швырнул стул об пол и вышел из класса, хлопнув дверью.

Класс притих. Урмак покачал головой и вдруг показал Йам-бе рогульку из пальцев – пожелание удачи.

Ритор вернулся с самим маршалом и двумя охранниками, крепкими неулыбчивыми дядьками лет сорока.

Нас выгнали во двор, и маршал мрачно объявил, что сегодняшнее происшествие, по его мнению, стоит всей сотни палок, но по доброте и личной просьбе ритора он ограничится пятьюдесятью. Ритор сопел так, что было ясно – просьба была как раз о сотне.

Охранники выволокли Йамбу из строя и содрали кафтан. Дверь сарая хлопнула, и показался Амми со связкой подготовленных палок.

Честно говоря, с моей стороны все дальнейшее было чистым наитием. За секунду до того я был в полном оцепенении. И тут решение упало на меня, как кирпич с крыши.

– Дядюшка маршал, дядюшка учитель, – я шагнул из строя, надув губы и набычившись, – прошу принять во внимание, что сегодня перед поутреницей наказуемый Йамба проиграл мне в кулачки половину первого же своего прибытка. Так что по справедливости двадцать пять палок – мои!

Маршал вытаращил глаза, ритор поджал губы и что-то зашептал маршалу на ухо.

– Ну что же, и хорошо, – ответил ему маршал, – добро, коли так! Не вижу ни бесчестья, ни поношения. Обоим – двадцать пять!

Три дня мы с Йамбой валялись животами кверху в спальне. Я слопал таблетку иммунита; как не случилось воспаления у него – ума не приложу; вся спина была в лохмотьях. На свою я заглядывать боялся. Наверх я послал подряд четыре сообщения о том, что ситуация под контролем, и все равно только Саскачева, как потом оказалось, убедил шефа отказаться от немедленной эвакуации меня на базу – уж очень лихими были мои показатели биометрии.

На второй день Йамба вышел из беспамятства и улыбнулся мне.

– Ты прости меня, Зашибок.

– Ничего, Лягуха, – в тон ему ответил я.

– Да нет. Я дурак, правда. Хотел над тобой пошутить… Я ж там написал «учителями становятся одни мужеложцы», ты если б сказал…

Я не мог с собой ничего поделать и заржал. Смеяться было больно.

– Так вот ты зачем ее сжег?

– Ну конечно!

– Скотина безрогая!

Конечно, после этого мы подружились! Со временем к нам подтянулся третьим Ойпёр и заметно раздавшийся в плечах Ганьтя-Сопля. Потом у Ганьти возникли проблемы с Урмаком, и мы вчетвером их медленно, но надежно решили, потом утонул в реке малыш Усьпя, и в училище приезжала вопить, как положено, его матушка – чистенькая, кругленькая старушка; потом от грудной болезни пошел к Любиме под подол наш маршал, потом за нами приехали по зимним дорогам войсковые посыльные – согласовать заранее, кто из новых капелланов поедет в какой гарнизон.

Была весна, и мы сидели на пригорке, с которого спускалась, проходя мимо училища, дорога к городу – прямо и прямо, меж вспаханных полей. Над долиной тянулся вечерний туман, на дальней стороне легонько светились огоньки деревенских окон. Йамба жевал придурь, я грыз какую-то невинную травинку.

Он внезапно выплюнул зеленую массу и утер рот рукавом.

– Ах, хороша Любима, – сказал он печально.

Я молчал.

– Вот чего бы от жизни надо – взять девку добрую, как родит – изукрасить ее, как картинку, красными да зелеными лентами, чтобы всяк видел, как она матушке нашей служит… Ходить бы за садом да деток пестовать… Хороша Любима, да другому отдана. Хоть не чужая, да и не своя. Сноха, короче…

Я посмотрел на Йамбу. Он покачивался взад-вперед и пристально глядел, как туман все гуще застилает долину.

После зачисления в строжцы Йамба прослужил всего полгода. Их отряд был частично рассеян, частично взят в плен большой группой кочевников, поднимавшихся по реке в охоте за рабами. Беглецы из Йамбина отряда подняли две крепости и налетчиков сильно потрепали, но Йамба погиб.

Если я вам расскажу, как кочевники убивают капелланов… Для вас все равно это останется в лучшем случае жестокой историей. В худшем – чем-то таким, чем не следует грузить не просивших о том людей. А я до сих пор вижу во сне конопатое лицо Йамбы, говорю с ним. И только на грани яви и сна вспоминаю, как именно он умер. И то, что он мог спастись, просто отрекшись… У капелланов ведь есть даже специальная формула для отречения. Просто я знаю точно, почему Йамба промолчал.

Нет хуже матрицы, чем «Румата».

Денис Давыдов

В ожидании чуда

Рассказ

Ветер проворно залезал под воротник и морозил горло. Так недолго и простудиться. Сколько лет живу, а никак не могу освоить искусство наматывания шарфа на шею. В неровном мотке всегда находилась брешь, через которую проникал холодный воздух. Оттуда и бесконечные ларингиты, фарингиты и прочие ОРЗ, преследовавшие меня с детства. В горле запершило. Утренний грудной кашель был лучшим аргументом в споре: курить или нет, – но отказать себе в удовольствии заполнять лёгкие дымом я не мог. Пытался, боролся, но, как часто бывает в борьбе с самим собой, побеждают именно наши привычки. Я был таким же, как и все – рабом своих слабостей, и принимал это как должное.

Первую пару отменили. Преподавателем была старушка прежней закалки. Просто так зачёт не поставит, в отличие от большинства молодых преподавателей. Тактика красивых глазок или энной попытки на неё не действовала. Для получения заветного автографа в зачётке нужно было не только досконально знать содержание предмета, но и понимать, о чём рассказываешь. Мария Васильевна была принципиальной. Зачёт у неё надо было зарабатывать в поте лица. Она была ответственной и требовала от своих учеников того же. Раз не пришла на пару – дело серьёзное.

Одна половинка меня радовалась, что пары нет, но вторая была недовольна, понимая, что пропущенную лекцию придётся восстанавливать в личное время. Жаль, что чудес на свете не бывает. Наличие волшебной палочки урегулировало бы все мои проблемы. Я усмехнулся, представив себя в образе Гарри Поттера.

Ужасно хотелось курить. Я достал сигарету из пачки, похлопал по карманам в поисках зажигалки, но искомый предмет не обнаружил. Как назло, вокруг никого не было. Уже началась следующая пара, поэтому дворик возле центрального входа, где обычно курили студенты, пустовал.

– Воистину неудачный день, – сказал я вслух, подытоживая сегодняшнее утро: проснулся ни свет ни заря и пёрся на другой конец города я зря. Второпях на ходу курить не хотелось, а сейчас, когда можно было спокойно позволить организму расслабиться, возникли трудности.

– Из-за простой мелочи можно проиграть сражение! Из-за проигранного сражения можно проиграть войну!

Я повернул голову на голос. Предо мной стоял мужчина в длинном чёрном плаще и широкополой шляпе того же цвета. По самый нос он был неряшливо укутан в клетчатый шарф. Приятно было осознавать, что не один я испытывал затруднения с этим предметом гардероба.

– Простите, вы что-то сказали? – неожиданное появление незнакомца меня немного напугало. Он возник так стремительно и в то же время незаметно, словно ему был известен секрет телепортации, или он в совершенстве владел тайной техникой бесшумного передвижения воинов ниндзя.

– Я говорю, в нашей жизни маленькая деталь может изменить многое, – ответил он.

Странный какой-то. Подошёл. Вернее сказать, подкрался. Заговорил. Не представился. Хотя меня и не особо интересовало его имя. Ходят тут всякие. Видимо, весна сказывается. У сумасшедших сезонные обострения, а у чудиков – дефицит общения после зимы.

– А у вас не найдётся спичек? – вспомнил я о своей проблеме.

– Конечно. Держи, – незнакомец извлёк из кармана коробок и протянул мне.

Спичка вспыхнула, становясь ещё одной невинной жертвой курения. Я с нескрываемым удовольствием втянул в лёгкие дым. Мужчина продолжал стоять рядом. Молчаливая пауза затягивалась, начиная надоедать своей тишиной. Её хотелось, не медля больше ни секунды, заполнить какими-нибудь словами.

Я сделал это первым, как ковбой после нервного ожидания, выхватывающий из кобуры свой револьвер во время дуэли.

– А вы курить не будете?

– Зачем? – бровь незнакомца изогнулась дугой.

– Ну, хотя бы потому, что вы стоите в месте для курения, – я указал рукой на соответствующую красную табличку. Вопреки всем запретительным санкциям на каждой перемене студенты заполняли это место клубами никотинового дыма. Понимая, что бороться с курением – сизифов труд, декан просто объявил это место официальной курилкой.

– Нет, я не курю, – бровь собеседника вернулась в исходное положение.

– А зачем тогда спички носите?

– Ну, мало ли. Вдруг пригодятся. Вот, например, сегодня пригодились.

Я протянул коробок, возвращая его владельцу.

– Оставь себе. Считай это моим подарком.

– И много вы носите с собой предметов на всякий пожарный случай? – спросил я и положил спички в карман.

– Не знаю. Давно не производил инвентаризацию.

Из-за намотанного шарфа было непонятно, улыбается мой собеседник или нет. Общение с человеком, который прятал свои эмоции, немного напрягало.

– А жвачка есть?

– Вот. Держи.

Передо мной на раскрытой ладони лежала упаковка жевательной резинки.

– Блин! – мысленно отругал я себя, хотел подшутить над странным мужиком, а в итоге сам выглядел полным лузером.

Спичечному коробку пришлось потесниться в пространстве кармана. Ещё один подарок пополнил запас моих трофеев.

– Ну, жвачку у любого в кармане можно найти, – оправдался я.

– Возможно, но у тебя её не было, – безразличным голосом парировал собеседник.

Нужно было срочно выигрывать этот словесный поединок. Я пропустил два безответных гола, и мне это не нравилось.

– Старый советский юбилейный рубль! – Я вспомнил, что у отца была целая коллекция таких монет. – Его в вашем кармане точно нет!

– Уверен?

– Да, – я ликовал, празднуя свою небольшую победу.

– Только учти: это было твоё последнее желание, – прищурился незнакомец, запуская руку в недра своего чудо-кармана. На солнце блеснула монета, которую он щелчком отправил в мою сторону.

От неожиданности я выронил сигарету, пытаясь поймать летящий предмет, но лишь задел его ладонью. Монетка со звоном покатилась по асфальту, но я в несколько шагов догнал её. Пришлось нагнуться, чтобы поднять подарок. В моих руках оказался советский юбилейный рубль.

– Как вам это удаётся? – выпрямился я. Вопрос повис в тишине. Незнакомец исчез также внезапно, как и появился.

«Это твоё последнее желание!» – весь день в голове стоял голос того человека. Возможно, наша встреча была чьей-то шуткой, великолепно воплощённой с помощью умелого фокусника. Может быть, это было простое стечение обстоятельств. Хотя кто его знает. Вдруг это был мой персональный джинн, и я бездарно профукал все три свои желания? Смешно! Ну, что он мог достать из своего кармана? Последнюю модель «Мерседеса» – точно нет. Хотя… Ключи от этого автомобиля легко бы поместились у него в кармане, а сама машина с оформленными документами на моё имя могла стоять во дворе дома или на стоянке за университетом. Мечты… Предположения… Мы проживаем свою жизнь в надежде встретить чудо, а когда оно оказывается рядом, отказываемся в него поверить. Хватит надеяться на волю извне. Нужно пытаться менять свою жизнь самому. Начинать стоит с малого. Хотя бы – просто бросить курить.

Алексей Колосов

Проблема выбора

Рассказ

С тех пор, как он застрелился, прошло уже почти полчаса, но ситуация так и не изменилась. Что-то постукивало, будто по полу каталась отвертка, а вместе с ней – пара винтов. Поскрипывали под давлением переборки. Гудел двигатель, слабо вибрировал пол, а также гудела какая-то особая, всеобъемлющая тишина, которая вроде бы и не тишина вовсе, а густой газ, заполнивший все вокруг, мешающий двигаться и туго упирающийся в барабанные перепонки. Кажется, стоит только чуть шевельнуть головой – и они, перепонки, лопнут, навсегда оставив тебя глухим. В памяти опять заворочалось, зашевелилось, словно заспанный зверь, какое-то мутное воспоминание, но оно, видимо, просто переворачивалось на другой бок – в сознании, по крайней мере, ничего конкретного так и не всплыло. Уже в который раз я обвел глазами комнату.

Дмитрий сосредоточенно смотрел в одну точку – кажется, на какую-то заклепку в трубе – и покусывал губу. Ирина, очень бледная, сплела руки и терла ладони друг о друга, словно пыталась согреться. На ее лбу блестели крошечные песчинки пота – забавно, они ассоциировались не с водой, а именно с мелкими камешками, вроде алмазов. По-моему, ее колотила нервная дрожь, и она очень старалась это не показать. Вася – его называть полным именем почему-то не хотелось – ожесточенно грыз ногти, ни от кого не таясь. На одном из пальцев у него проступила кровь. Он, кажется, этого даже не заметил.

Я разлепил ссохшиеся губы – бог знает, чего мне это стоило:

– Может, все же поговорим?

– О чем? – тут же вскинулся Вася. Он оторвался от своих пальцев и смотрел на меня покрасневшими, воспаленными глазами. Его челюсть дрожала, и я вдруг понял, что он, этот тридцатилетний мужчина, едва сдерживается, чтобы не заплакать.

– О сложившейся ситуации, – предложил я максимально спокойно. Его паника почему-то придавала мне силы. Куда проще быть храбрым среди слабых духом.

– Да чего тут разговаривать, а? – он окинул остальных бешеным, почти безумным, взглядом. – А?

– Помолчи… – простонал Дмитрий. – Я пытаюсь думать.

– Правда, заткнись уже, – предложила Ирина. Она, похоже, была на взводе, готовая слететь с катушек сразу же следом за Васей. – И без тебя тошно.

– Скажи, – Дмитрий повернулся ко мне, – у тебя есть какие-нибудь идеи?

– Пока нет, – я вздохнул, – а времени ведь все меньше и меньше.

– Конечно, а я о чем говорю? – Вася как-то неожиданно и не к месту истерически хохотнул. – Решать надобно-с.

– Хорошо, давайте еще раз, – предложил Дмитрий. – Насчет Ирины мы определились?

Я посмотрел на нее. Девушка – симпатичная и даже, при других обстоятельствах, наверное, красивая девушка – вздрогнула всем телом и подняла голову, будто лань, испуганная приближением хищника. В глазах ее панический ужас боролся с надеждой – надеждой отчаянной, надеждой, в которую она не позволяла себе поверить.

– Не решили, – вновь взвился Вася. Я посмотрел на него с неприязнью. Этот худой человек, кажется, усох еще сильнее за последние полчаса. Рубашка его местами потемнела – похоже, намокла от пота, будто он все это время просидел в бане или бегал вокруг стола. Дмитрий вздохнул.

– А какие у тебя есть возражения? – поинтересовался он сдержанно-спокойным голосом. Я прекрасно понимал, насколько он сдерживался.

Под холодным взглядом Дмитрия Вася неожиданно стушевался, как-то вдруг сдулся, согнулся еще сильнее и промолчал. Дмитрий все-таки умел убеждать. И откуда он брался, этот авторитет? В каком кармане он его прятал? Вроде бы обыкновенный мужчина лет пятидесяти с небольшим, ничем особенно не примечательный. Короткая стрижка, ангельски голубые глаза и полнейшее спокойствие, нерушимое даже в такой ситуации, как наша. Кто он, интересно, такой? Может, священник? Понятно тогда, почему он не боится.

Ну, ладно, он не боится, а может, просто не подает виду, – в любом случае это не мое дело. А вот почему не боюсь я?

Этот вопрос на некоторое время поставил меня в тупик. Покопавшись в своих ощущениях, я пришел к довольно странным выводам: во-первых, мой разум упорно отказывался верить в реальность происходящего, будто я нахожусь во сне и можно, на самом деле, безбоязненно творить все, что угодно; во-вторых, и это самое странное, я, кажется, упивался собственной храбростью. Вот надо же, за всю жизнь ни одного знаменательного события – родился, учился, потом снова учился, влюблялся (первая любовь, вторая любовь и так далее), начал работать, женился и дальше снова работал, работал, работал… а потом неожиданно понял, что все эти воспоминания, такие важные и уникальные, такие, казалось бы, индивидуальные, как две капли воды похожи на воспоминания любого другого человека моего возраста и социального слоя. Заменить пару мест, заменить пару курортов и ресторанов, заменить несколько имен – самих людей можно даже особенно не менять – и пожалуйста, получатся воспоминания, скажем, кого-нибудь из соседей. Или коллег по работе. Почти такие же, как мои, только чуть-чуть другие. И, конечно, такие же неповторимые и уникальные. Я никогда не бывал в экстремальных ситуациях (если не считать того первого и последнего раза, когда я попытался съехать с горы на сноуборде и сломал себе ногу). Никогда не испытывал настоящего страха перед опасностью (не считая того случая в институте, когда меня хотели ограбить, а я убежал и потом целых три дня боялся показаться на улице). Никогда со мной не происходило ничего знаменательного. И вот я захотел новых ощущений. Что же в итоге? Я тут, поверхность там, а капитан полчаса назад застрелился. На редкость неудачный расклад. Видимо, наказание за то, что я не захотел хоть как-то изменить свою жизнь раньше, до того, как мне стукнет тридцать. Да, это, наверное, тот самый кризис среднего возраста, о котором все говорят. Раньше я не понимал, насколько все мое существование обыкновенно.

Как бы то ни было, теперь, когда нечто необычное действительно произошло, я, кажется, просто тащусь от того, что моя мелочная душонка не паникует и сохраняет спокойствие.

Вот мы какие, оказывается, сильные духом. Раньше просто не было возможности это проверить. Сторонний наблюдатель, если бы понял, что творится в моей голове, решил бы, наверное, что я впал в самолюбование, граничащее с идиотизмом. Но в кают-компании (как еще назвать это помещение на подводной лодке?), к счастью, нет человека, способного увидеть дурдом, творящийся в моей голове. И действительно, как самоутверждение, пусть и в период кризиса, может заглушить инстинкт самосохранения? Оказывается, может, да еще как! Вася вот паникует, а я – нет. Значит, я лучше Васи. Ирина тоже паникует. Значит, я лучше Ирины, хотя она все же девушка (интересно, сколько ей лет?) и ей по определению положено паниковать – по крайней мере, когда рядом мужчины. Вот если бы нас не было – тогда другой разговор. Может, она и нашла бы выход из ситуации, вошла бы в горящую избу и остановила, как водится, слона на скаку. Впрочем, если бы нас не было, не было бы и никакой ситуации. А мы, к сожалению – все же к сожалению, – здесь.

Оторвавшись от своих мыслей, я заметил, что над столом снова повисло молчание – с тех пор как Дмитрий в очередной раз приструнил Васю, ни одного слова так и не прозвучало.

– Может, продолжим? – предложил я так мягко, как только мог, потому что не хотел вызывать огонь на себя. Ирина посмотрела на меня с такой благодарностью и облегчением, что я понял: она тоже очень хотела возобновить дискуссию, но не решалась, опасаясь агрессии. Она же, получается, больше всех заинтересована в том, чтобы мы приняли окончательное решение как можно скорее.

– Поскольку никаких конструктивных предложений не поступает, – тут я невольно вздохнул, собираясь с духом, – предлагаю тянуть жребий.

– Жребий? – Дмитрий посмотрел на меня с интересом. – Что ж, видимо, только это и остается…

– Неужели ничего нельзя придумать получше? – брюзгливо пробормотал Вася.

– А ты придумал? – тут же ощетинился я, глядя прямо в его красные глаза.

– Может, и придумал бы, – огрызнулся он, – если бы… если…

– Если бы что? – я решил давить его до конца. Этот нытик уже порядком мне надоел.

– Если бы вот этот святоша не взялся здесь командовать! – неожиданно выпалил он, протянув указующий перст в сторону Дмитрия.

– Святоша? – тихо переспросила Ирина. Я уже привык считать ее неуверенной и очень робкой, но по угрозе, затаившейся в этом коротком вопросе, я понял – она просто не возражала до тех пор, пока ее все устраивало. – Дмитрий, в отличие от тебя, просто мужчина. В наши дни мужчины, к сожалению, попадаются редко, поэтому тряпки вроде тебя и воспринимают их как нечто особенное.

– Ты меня на слабо-то не бери, – угрожающе прошептал Вася. Он, похоже, начинал себя взвинчивать.

– Хватит, – голос Дмитрия охладил разгорячившегося драчуна, как сошедший с горы ледник. – Давайте поищем что-нибудь подходящее для жеребьевки.

– Один шанс из трех… – пробормотал Вася. – Что ж, может, это и не такая уж плохая идея…

Мы встали и разошлись, пригибаясь, по разным углам комнаты. Надо сказать, что помещение это, хоть и являлось, наверное, самым просторным на всей субмарине, по размерам своим больше напоминало чулан. Низкий потолок, да еще этот вгрызающийся в сознание скрип, не позволяющий забыть о тоннах воды над головой. Стоит прислонить ладонь к металлу – и ты почувствуешь это давление, ощутишь хрупкость, ощутишь себя зародышем внутри яичной скорлупы. Стальные стены – даже не стены вовсе, а сплошное нагромождение переборок, каких-то труб и прочих коммуникаций. Столько элементов техногенного натюрморта, что к этим стенам и подойти-то толком нельзя. В центре комнаты – стол с железными ножками, возле него спартанские стулья, на которых мы и сидели. Пара иллюминаторов, за которыми только темная толща воды. В противоположных стенах – две узкие, овальной формы герметичные двери с крутящимся колесом вместо ручки. Одна из них заперта изнутри, за ней находится мостик. Там застрелился капитан и владелец субмарины, он же единственный человек, способный ею управлять. Вторая дверь ведет к шлюзу и машинному отделению.

– Нашел, – воскликнул Вася у меня за спиной. Забавно, что я, человек, предложивший жеребьевку, так и не начал ничего искать, а просто стоял и размышлял. Похоже, я по-прежнему не мог поверить в реальность происходящего. Неужели теперь, когда мое самоутверждение поутихло, на меня накатывало безразличие? Нет-нет, этого допускать нельзя, с этим надо бороться.

– Я тоже нашла… кое-что… – неуверенно пробормотала Ирина. Тон ее показался мне странным настолько, что я немедленно повернулся.

Девушка сжимала в руках пистолет.

– Откуда это? – Дмитрий нахмурился. – Я думал, что единственный пистолет остался у капитана.

Я тоже так думал, и появление ствола в нашей тесной компании совсем не внушало мне оптимизма.

– Нашла в жестяной коробке из-под аптечки, вон за той панелью, – пояснила Ирина. – Наверное, капитан боялся пиратов… или бунта на корабле.

– Какого, к дьяволу, бунта? – Вася сплюнул на пол, и мне очень не понравился нездоровый блеск его глаз. – Тут же все управляется кнопками и компьютерами. Восстания машин, что ли?

– Восстания людей, – Дмитрий покачал головой. – Туристы тоже бывают разные. Ира, отдай-ка мне эту штуку.

Я замер и затаил дыхание, пытаясь представить, что мы будем делать, если она не отдаст пистолет. Ирине такие мысли в голову, похоже, не приходили – она только пожала плечами, развернула оружие черным стволом к себе и протянула Дмитрию.

– А почему это тебе, а? – тут же среагировал Вася.

– Есть идея получше? – Дмитрий слегка поднял брови. Я заметил, что теперь, с обретением пистолета, он стал еще более невозмутимым. Все-таки оружие всегда придает людям уверенности.

– Может… – Вася не решился договорить, только облизнул губы. Затем неожиданно посмотрел на меня и продолжил: – может, отдадим пистолет нейтральной стороне?

– Э, нет, ребята, я – пас, – ответил я. – Пускай будет у Дмитрия. Все равно я не умею пользоваться этой штукой.

«И если кто-то из вас захочет меня убить, она мне вряд ли поможет», – вот что стоило добавить, если уж начистоту.

– Ладно, давайте займемся жребием, – Дмитрий сел за стол, положив пистолет перед собой, и аккуратно разорвал лист бумаги, найденный Васей, на три одинаковых клочка. На одном из них он нарисовал крестик.

– Нужно, чтобы кто-то перевернул бумажки… – Дмитрий замялся.

– Ирина, – попросил я, – окажи нам услугу.

– Конечно, – девушка собрала бумажки со стола и отошла, повернувшись к нам спиной. Затем вернулась, как-то виновато улыбаясь.

– Ну-с, кто будет тянуть первым? – с напускной бодростью полюбопытствовал Вася и вновь облизнул пересохшие губы. – Как на экзамене. Институт вспомнился. Тогда тоже так волновались…

– Тяни уже, – я устало прикрыл глаза рукой и потер лоб. Мертвенный свет часто мерцающей лампы, закрытой стеклянным колпаком с металлической сеткой, вызывал у меня головную боль. Я слышал, как Вася взял свою бумажку, затем Ирина подошла к Дмитрию. Подходить ко мне нужды уже не было.

Убрав руку от лица, я посмотрел на своих товарищей по несчастью. Дмитрий по-прежнему казался спокойным, будто он все для себя решил еще час назад. Вася заметно нервничал, но держался – челюсть, по крайней мере, у него не тряслась. А сам-то я волновался? Где же вы, чувства? Откуда эта апатия? Впрочем, ладно, так даже лучше. Будем считать, что я сам сделал себе заморозку. Пока нервы не отойдут, всем будет казаться, что я такой же спокойный, как Дмитрий.

– Ну, что, переворачиваем? – предложил я.

– Да уж пора бы… – тоскливо заметил Вася. Он не выдержал первым. Его бумажка, конечно же, оказалась пуста.

– Ирина, посмотри мою, – попросил я.

– Пусто, – голос ее сделался настолько расстроенным и виноватым, что я уже грешным делом задумался, не симпатизирует ли она мне. Впрочем, какое это теперь имело значение?

– Да катитесь вы к черту со своими бумажками! – Вася грохнул ладонью по столу. – Она подала ему знак, она подсказала!

– Я? – Ирина даже отступила на шаг.

– Ты разве не видел? – Мне показалось, что Вася хотел схватить меня за рукав, но вовремя понял, что не дотянется.

– Нет. Когда вы тянули, я с закрытыми глазами сидел. Что-то голова разболелась… – я коротко зевнул и вдруг осознал, что сделал это от нервов. Кажется, моя апатия проходила, и я вступал в какую-то новую, пока еще неизвестную мне третью стадию.

Вася вскочил, взвыл, как раненный зверь, развернулся на триста шестьдесят градусов и обессиленно упал обратно на свой стул.

– Не видел… конечно, вы здесь все заодно… – зло прошептал он.

– Я не буду всплывать, – тихо произнес Дмитрий.

– Что? – мы, все трое, вытаращили глаза.

– Я не буду всплывать, – повторил он. – Просто хотел поучаствовать в жеребьевке, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Но раз уж так вышло…

– Ну, вот и прекрасно, минус один, – Вася, к которому вмиг вернулось бодрое расположение духа, с энтузиазмом потер руки. Впервые за последние полчаса в его глазах по-настоящему загорелась надежда.

– Нет, объясни-ка, – потребовала Ирина. – Ты подумал о тех, кто ждет тебя на берегу?

– Да никто меня особо не ждет, – все так же просто и спокойно отвечал Дмитрий. Раньше, когда он уговаривал нас насчет Ирины, он казался мне просто оголтелым резонером, требующим, чтобы все, везде и всегда происходило по правилам. Признаюсь честно, этим он меня раздражал. Теперь же, когда стало понятно, что его спокойствие отнюдь не напускное и сам он действительно готов следовать идеям, которые пропагандирует, я начал его уважать. По правде сказать, мне мало попадалось людей, следующих каким-то идеям, а тем более – идеям, о которых они сами же и говорят.

– Но ведь должна быть какая-то причина, – решил настоять я. Я вовсе не собирался его переубеждать – в конце концов, его решение вызвало у меня радость, пусть я этого и не показал. Мне просто стало любопытно. Я никак не мог понять его мотивацию.

– Если я всплыву, а кто-то из вас останется, я не смогу с этим жить. Звучит очень мелодраматично, знаю, – он обезоруживающе улыбнулся и развел руками. – Вы, наверное, еще слишком молоды, чтобы понять. А я просто знаю, как это будет. Двадцать лет назад, примерно в вашем же возрасте, я уже побывал в подобной ситуации. Лицо того человека снится мне до сих пор и, честно говоря, мне это уже здорово надоело. Обычный несчастный случай, я потом ходил к его родственникам, и знаете, мне очень запомнились слова, которые произнесла его мать. «Я никогда не прощу тебя за то, что ты выжил», – вот как она сказала. Хватит с меня.

Что ж, теперь я его понимал. Никакой он не священник, конечно же, и не резонер. Просто он действительно так живет и уже забыл, что можно поступать как-то иначе. Поэтому-то он и убедил нас, что девушка должна всплывать в единственном целом скафандре.

Кучка богатых туристов собралась на жутко дорогую и необычную экскурсию по подводному миру – вот как все это получилось. С тех пор, как чертова субмарина сломалась, мы постепенно погружаемся все глубже и глубже, к тому же кислород потихоньку заканчивается, и потому время у нас ограничено. В шлюзе должно бы стоять пять исправных скафандров, но на самом деле исправен только один, а еще один, по словам капитана, «умеренно поврежден». Тот, кто всплывет в этом скафандре, скорее всего, выживет, но до конца своих дней останется инвалидом. Остальные три скафандра и вовсе не герметичны, потому что их капитан купил оптом и по дешевке. Странный человек – он запасся двумя пистолетами, но не подумал о том, что его подводная лодка может элементарно сломаться и затонуть. А ведь шансы на то, что нас вовремя обнаружат, практически равны нулю. Такие дела.

Капитан застрелился прежде, чем мы окончательно осознали, что здесь к чему, и по большому счету я считаю, что он правильно сделал. Понял, наверное, что уж ему-то мы ни за что не позволим всплыть, и решил не мучиться попусту.

Странно – я совершенно не помню, как садился на эту подводную лодку. Не помню даже, как в первый раз увидел капитана и троицу своих попутчиков. Это от стресса, наверное. Потому-то и кажется мне, что все это будто во сне. В общем, теперь за роль инвалида будем состязаться мы с Васей. Интересно, а Ирина и правда помогла вытянуть правильную бумажку? Очень уж виноватым голосом она оглашала мой жребий.

– Ну, что, проведем повторную жеребьевку? – предложил я.

– Нет, – Вася медленно покачал головой, словно она у него вдруг отяжелела. – Я ей не доверяю.

Ирина вспыхнула, но я жестом остановил ее. Она, похоже, прислушалась к голосу разума, поняла, что дальнейшие споры лишь отдалят момент ее спасения, и промолчала.

– Хорошо, ты не доверяешь Ирине. Это твое право. Тогда пусть жеребьевку проведет Дмитрий.

– Ему я тоже не доверяю, – процедил Вася сквозь зубы.

– Что ты предлагаешь? – я снова смотрел ему прямо в глаза, но теперь он наконец-то собрался с силами и более не желал отступать. Первая жеребьевка, похоже, здорово попортила ему нервы, и он попросту не мог решиться на повторение процедуры.

– А давай попробуем оценить, кому из нас лучше выплыть, – предложил он, хитро щурясь.

– Лучше для кого? – я тут же поймал его на формулировке, но он лишь отмахнулся.

– Вот ты кем работаешь? – начал он.

– Менеджер, – я пожал плечами.

– И я… – удивленно пробормотала Ирина.

– Я тоже… – у меня создалось впечатление, что он собирался придумать себе какую-то другую профессию, но от неожиданности брякнул правду.

– А вы? – проникнувшись уважением к Дмитрию, я невольно обратился к нему на «вы». Дмитрий кивнул.

– Что ж, ожидаемо, – Вася потер подбородок. – Кто бы еще согласился заплатить такие деньги за эту проклятую экскурсию?

– Ну, и что дальше? – его спектакль меня раздражал, я уже чувствовал, что ничего у него не выйдет, хотя бы уже потому, что мы трое объединились в один лагерь – пусть и неявно. А значит, Вася сейчас противостоял не только мне. С учетом того, что исключить осталось всего одного человека, мои шансы росли.

– Меня жена дома ждет… – пробормотал он. Подбородок его вновь затрясся. – И трое детей. Младшая через месяц в школу пойдет… придет домой с учебниками, а меня нет. И спросит: «Где папа?». А жена ей ответит: «Он… – голос Васи сорвался, он судорожно сглотнул, – папа уехал, а когда ты с ним встретишься, он обязательно проверит твое задание. Поэтому учись хорошо, чтобы его порадовать». Она ведь у меня умница. Наверняка придумает что-нибудь в этом духе… – он всхлипнул.

Люди плачут от жалости к себе – вот что говорил мне мой жизненный опыт. Особенно мужчины – все остальные причины они способны задавить и загнать внутрь. Но только не эту.

– И в каком же году вы с ней поженились? Когда твоя дочка начала ходить? В каком году вы зачали первого ребенка? – быстро спросил я. Вася задрожал всем телом и посмотрел на меня мокрыми, налитыми кровью глазами.

– Нет у тебя никакой жены, – холодно и безжалостно бросил я. Дмитрий поморщился, но я не обратил на это никакого внимания. Я закипал. Ненавижу, когда меня обманывают. Если бы он и правда оказался отцом троих детей, я бы, может, еще и подумал. «Не подумал бы!» – прошептало из глубин разума предательское подсознание. Ладно, может, и не подумал бы. Но в любом случае он врал, нагло врал. – А у меня, – продолжил я сквозь зубы, – жена есть. Паспорт могу показать. И она действительно надеется, что я вернусь. Чем еще меряться будем? Пользой для человечества? Так ведь я же больше тебе на слово не поверю.

Вася застонал и закрыл лицо руками. Он зарыдал, уже не таясь и никого не стесняясь. Плечи его дрожали, слезы утекали сквозь пальцы и скатывались под рукава, но он по-прежнему не вызывал у меня ни капли сочувствия. Может, и вызвал бы, если бы моя жизнь не оказалась на другой чаше весов.

– Почему? – простонал он. – В чем я неправ? Мне очень хочется жить. Я что, виноват? Я провинился? Я жить хочу, понимаете? Очень! Я, может, хочу этого больше, чем вы все вместе взятые. Умирать… не хочу… хочу… жить… пусть калекой, черт с ним… жить, – он бы, наверное, расхохотался, впадая в истерику, но спазмы, схватывавшие его за горло, не позволили ему это сделать. Он продолжал плакать, а я продолжал смотреть на него. – И вообще, я не понимаю, почему мы разыгрываем только один билет, – произнес он, неожиданно успокоившись и отнимая руки от лица. Выглядел он паршиво – мокрые щеки, мокрый подбородок, на скулах болезненная краснота, веки опухли от слез. Своими больными, все еще наполненными страданием глазами он посмотрел на Ирину. Девушка вздрогнула.

– Мне кажется, мы это уже проходили, – я вздохнул. – Она девушка и…

– И что? – Вася перевел свой взгляд на меня. Теперь в его глазах загорелся гнев. Он понял, кто его основной противник. – Да, она самка, ну, а мы – самцы, и что дальше?

– Нормы морали… – начал было Дмитрий своим прежним голосом проповедника.

– Нет, к черту нормы! – Вася замахал правой рукой, будто он отгонял муху. – Вы объясните мне, обоснуйте.

– Я… – вступила Ирина.

– Да, ты, – согласился Вася. Поняв, что меня ему не одолеть, он решил выбрать себе цель попроще. – В тебе-то и вся проблема. Чем ты лучше нас?

– Ты хотел сказать лучше тебя, – заметил я, тем самым неявно утверждая свое право на один из скафандров.

– Пусть так, – Вася даже не пытался со мной спорить. – Человеческие самки слабее, и они производят на свет детенышей. Ну, и что дальше? Из-за этого мы теперь должны принести себя в жертву ей? На дворе уже не каменный век, соображения выживания вида сегодня не в моде. Я бы даже сказал, что современному человечеству вообще наплевать на выживание вида.

Выживание каждого конкретного индивида – вот что действительно важно. Что из того, что она может производить на свет детенышей? И, кстати, вопрос – может ли? – Ирина сжала губы, но ничего не сказала, Дмитрий зашевелился на своем стуле, но я махнул рукой, останавливая его. Пусть Вася выговорится. – Сколько она их произведет? Одного? Двух? Да и произведет ли? Она же так называемая бизнес-леди, ее вряд ли заинтересует перспектива мытья кастрюль и стирки пеленок. Может, она вообще умрет одинокой, не оставив после себя ничего. Так в чем же тогда, я вас спрашиваю, ее ценность, и почему эту ценность вы признаете столь безоговорочно, что даже не считаете нужным ее обсуждать?

– Ты мыслишь категориями животного, – сказал, наконец, Дмитрий. – Но нормы морали, сложившиеся исторически…

– Правильно, – согласился Вася. – Правильно, так и есть. Я мыслю категориями животного. Но кто мы, если подумать? Четверо млекопитающих, угодивших в ловушку. Размножение и выживание – вот, если разобраться, и все, что нам действительно важно. Категории более высокого порядка здесь не принимаются, – он кивнул на меня и подпустил в свой голос немного яда, – потому что мы не имеем возможности их никак подтвердить. А раз так, давайте размышлять категориями животного мира. Так чем же мы ценны? Не будем рассуждать о смысле жизни и вкладе в развитие человечества. Все мы взрослые люди и должны уже понимать, что мы не внесли и не внесем до самой своей смерти в это самое развитие абсолютно никакого вклада. Все, что мы сделаем за всю свою жизнь, прекрасно может сделать кто-то другой – любой, ну или почти любой другой человек. – Его слова задели меня за живое. Похоже, его посещали те же мысли, что и меня. – Хорошо, если по окончании жизни мы сможем обернуться и сказать: «Вот, смотрите, это сделал я». Но мы не сможем, потому что мы ничего не создаем. Фактически мы производим только подписанные заявления и ценные указания. О чем мы расскажем своим детям, когда они спросят о нашем вкладе в развитие человечества? «Я подписал три тысячи четыреста восемьдесят два заявления, отпустив в отпуск двести тридцать пять человек». Люди, которые действительно могут похвастаться хоть какими-то достижениями, вообще составляют довольно скромный процент человечества. А мы, все остальные, фактически ценны только одним – мы можем оставить потомство, в надежде на то, что уж наше потомство добьется того, чего не добились мы, пусть даже ради этого придется порой сломать этому потомству всю жизнь. В надежде на то, что уж они-то обязательно сделают то, о чем мы мечтали в школе, а после забросили, столкнувшись с реальностью. Так что не обольщайтесь, господа, мы – просто смазка в процессе развития человечества, как в информационном, так и в биологическом смысле. И даже если кто-нибудь из вас сейчас скажет, что он работает в свободное время над гениальной картиной или изобретает лекарство от рака, я все равно не поверю, потому что, – он снова взглянул на меня, – нужны доказательства. В науке и искусстве я полный профан, поэтому даже если доказательства у вас есть, я их все равно не приму. И именно поэтому я предлагаю рассуждать исключительно биологически. С учетом возраста, – Ирина впилась пальцами в стул, – и образа жизни этой девушки, я полагаю, что шансов стать счастливой матерью у нее крайне мало. Вам ведь уже прилично за тридцать, дорогая, не так ли?

Я посмотрел на Ирину и с удивлением обнаружил, что неожиданный выпад Васи попал прямо в цель – девушка побледнела и поджала губы еще сильнее. Не пытаясь спорить насчет возраста, она прошептала:

– Да что ты знаешь о моем образе жизни?

– О, уверяю тебя, что образ жизни у нас всех примерно одинаковый. Вот разве что Дмитрий, может быть, молится по ночам. Итак, если убрать всю шелуху, получается, что польза от Ирины для человечества стремится к нулю. Ну, а что насчет нас? Мы оба еще можем стать отцами семейств.

– Это переходит уже всякие рамки! – рявкнул Дмитрий, но на сей раз голос его уже не подействовал – мой оппонент, похоже, больше не собирался отступать. И ведь как ловко он все повернул – поняв, что ему меня не сломить, стал набиваться в союзники, предлагая неявный альянс против Ирины. Хитрая сволочь…

– Оставьте вашу моралистскую чепуху, – Вася уже не сидел, он стоял, словно оратор, выступающий перед аудиторией. Голос его окреп, прежнее жалкое состояние будто ветром сдуло. – Признайте: перед лицом смерти все мы превращаемся в обычных животных. Хотя бы уже потому, что труп человека ничем фундаментально не отличается от трупа мартышки, а значит, и живой человек, находясь в двух шагах от мрачной черты, не сильно-то отличается от обезьяны.

– Ты не всплывешь, – тихо, но уверенно произнес Дмитрий.

– Это почему?

– Потому что я тебе не позволю.

В комнате воцарилось молчание. Только по-прежнему – и даже, кажется, еще громче, будто чувствуя нарастающее напряжение, скрипели переборки.

– Ну, что же, раз так… – Вася вдруг как-то поник и опустил руки. Сдался? Нет, не может быть. Что же он…

Я бросился вперед, опередив его на долю секунды. Дмитрий, которому происходящее, видимо, показалось попросту невозможным, даже не среагировал, когда я сгреб лежавший перед ним пистолет. Мгновением позже по тому же самому месту грохнула рука Васи.

– А ты неплох… – прохрипел он. Теперь нас разделял стол и – что намного важнее – черное дуло. Интересно, есть там вообще патроны?

– Понял, наконец, да? – продолжал Вася. – Понял, что мы зашли в тупик? Что невозможно принять решение, оставаясь в рамках общества и гуманизма, так, чтобы задохнувшиеся не мучились, а всплывшие остались чистенькими?

– Да ни черта я не понял, – угрюмо ответил я. – Понял только одно – что ты сейчас схватишь пистолет и наделаешь глупостей.

Я чувствовал себя на редкость погано. Мне казалось, что этот худой человек только что вскрыл и развесил просушиваться всю мою жизнь. Выставил на всеобщее обозрение мой тщательно скрываемый страх, включил микрофон, жадно улавливавший вопли моих инстинктов. Доказал мне, что я, удовлетворившийся тем, что всплыву в любом случае и даже не пытавшийся его остановить, когда он унижал девушку, – такая же сволочь. Что вся моя жизнь – действительно череда абсолютно бесполезных событий. Что дальше все будет так же, что ничего не изменится, и уже мои правнуки, которым, возможно, не доведется застать меня на этом свете, даже подозревать не будут о моем существовании.

Я навел пистолет на Дмитрия, который удивленно поднял брови. Вася с Ириной уставились на меня.

– Всплывай, – приказал я.

– Не буду, – Дмитрий пожал плечами.

– Тогда я пристрелю тебя, прямо сейчас, – пообещал я. – Потому что времени остается все меньше. Готов умереть?

Я надеялся, что он передумает. Надеялся, что он встанет, возьмет Ирину, а я останусь здесь и буду держать Васю на мушке. И тогда я стану героем, а кто-то расскажет жене, что я все-таки прожил не зря. Что за всю свою бесполезную жизнь я сделал нечто большее, чем кучу отчетов и заявлений.

Но все, конечно же, пошло наперекосяк. Дмитрий, очевидно, не собирался вставать, а я не успел еще решить, что делать дальше. И в этот самый момент в моей голове вспыхнула такая боль, словно кто-то выстрелил мне в ухо гвоздем из строительного молотка. Потеряв контроль над своим телом, я выронил пистолет и свалился на стул.

«Подпишите вот здесь…» – вспомнился какой-то прохладный, просторный офис и обширный стол в комнате для совещаний. Не похоже на ту контору, где я работал. «С возможными последствиями ознакомлен и никаких претензий к Корпорации не имею, а также иметь не буду. От подачи судебных исков отказываюсь». Что это за фигня? Мутное, ворочавшееся воспоминание наконец-то оформилось, и теперь заняло мое сознание во всю ширину, заслоняя собой и текущие мысли, и все проблемы, и даже органы чувств. «Что ж, вот и все формальности. Желаем удачи». Ощущение реальности расплывалось. Что еще за документ я подписывал? Чей бренд стоял в контракте за «Корпорацией»?

Когда я пришел в себя, оказалось, что ситуация в кают-компании резко переменилась.

Вася, сжимавший в руках пистолет, тяжело дышал, по его висками катились крупные капли пота. Ирина зажимала себе рукой рот и смотрела куда-то мимо меня широко раскрытыми глазами. Уже понимая, что произошло, я медленно повернул голову. В комнате едко пахло какой-то дрянью – наверное, порохом.

Дмитрий лежал на полу. Большое темно-красное пятно, похожее на алчно расширяющуюся медузу, пожирало его белоснежно-белую футболку, расползаясь все дальше и дальше. В центре пятна виднелось что-то темное и блестящее, пульсирующее, напоминающее крошечную скважинку, из которой качают нефть. Лицо Дмитрия, обращенное к потолку, по цвету мало чем отличалось от ткани футболки, дышал он часто и поверхностно.

– Хорошо, что ты очухался, – дрогнувшим голосом произнес Вася. – Я, в общем-то, не хотел. Но когда я подхватил пистолет, он бросился на меня и… это вышло случайно. А впрочем, он так и так решил помирать. Ты же ведь тоже собирался его застрелить, да?

Я промолчал и выбрался из-за стола, упираясь руками в столешницу. Меня мутило. Ирина подрагивала и всхлипывала. Когда я проходил мимо нее, она убедилась, что Вася ее не видит, и бросила на меня такой умоляющий взгляд, что я остановился, будто наткнувшись на стену.

– Чего ты? – поторопил Вася. – Идем, – я стронулся с места. – Ты уж извини, но придется тебе лезть в поврежденный скафандр. Все-таки пистолет у меня. Но ведь с другой стороны – это намного лучше, чем просто остаться здесь. Ты же, по-моему, на большее и не рассчитывал?

– Конечно, – сказал я. – Идем.

Когда он раскрыл люк, ведущий к шлюзу, и занес ногу над высоким порогом, я воспользовался его неустойчивой позой и изо всех сил дернул его за руку. Вася отлетел в глубь комнаты и покатился по полу, ударившись затылком о стену. Ирина, будто только того и ждала, кинулась ко мне и, не говоря ни слова, проскользнула в дверной проем. Пока Вася ошалело тряс головой, отходя от удара, я также выбрался в шлюз и закрыл за собой дверь. Секунду спустя раздался грохот, и в сталь ударила пуля. Дико взвизгнул рикошет, совсем как в старых фильмах про гангстеров. Не прислушиваясь к доносящимся изнутри проклятиям, я принялся закручивать замок. Когда я закончил, изнутри донесся первый удар. За ним последовал второй.

Похоже, что он колотил в стальную дверь со всей силой отчаяния. Он больше уже не ругался, он вообще не говорил ни слова – лишь тихо, по-звериному, выл и лупил чем-то по металлу.

Обернувшись, я увидел, что Ирина уже почти надела скафандр.

– Залезай, – попросила она. – Чем глубже мы погрузимся, тем… – она не закончила фразу, намекая на то, что мне придется воспользоваться неисправным скафандром.

– Да, сейчас, – пробормотал я. Губы не слушались, будто онемели, во рту совсем пересохло. Цепляясь за скафандр трясущимися руками, я слушал, как Вася с остервенением долбит по двери. Наверное, он понимал, что это бессмысленно. Не мог не понимать. Похоже, что его желание жить просто оказалось сильнее разума. Наверное, оно у него и впрямь сильнее, чем у нас троих вместе взятых. Опуская на голову шлем и прикручивая его, я прекрасно понимал Дмитрия. Понимал, что этот стук – отчаянный стук металлом по металлу – будет чудиться мне по ночам. Или в пустых коридорах. Понимал, что я не смогу больше пройти мимо стройки, не вздрагивая. Понимал, что никогда не расскажу об этом своим детям, а расскажу, наверное, только жене – чтобы она погладила меня по голове и убедила, что я поступил правильно. А потом, когда мы отправимся в какой-нибудь теплоходный круиз, за каждой дверью мне будет видеться искаженное ужасом лицо человека, из последних сил замахивающегося стулом.

– Готов? – спросила Ирина. Ее голос я едва слышал – наверное, из-за шлема.

– Готов, – ответил я и на всякий случай кивнул. Вася не переставал стучать – монотонно и безнадежно.

Скоро я стану инвалидом. Как вообще можно к этому подготовиться? Что, интересно, произойдет? Будет больно? Наверное, будет, а то как же иначе? Может, и хорошо, что будет. Может, я хотя бы смогу отвлечься от голоса в моей голове, который орет: «Вернись!» – это, наверное, моя совесть. Сегодня ей не повезло, потому что инстинкты достали рупор и командуют хором: «Всплывай!».

Ирина нажала на огромную – с ладонь размером – красную кнопку. Я ожидал, что находящаяся перед нами дверь в борту подводной лодки слегка приоткроется, и в шлюз, заполняя его, хлынет вода. Но вместо этого где-то снаружи завыла сирена.

Дверь осталась недвижима, и ничего больше не происходило. Сирена продолжала выть, а Вася продолжал все так же стучать по металлу – похоже, что он уже подустал, потому что удары стали слабее.

Ирина посмотрела на меня – сквозь стекло шлема я увидел ее зрачки, расширенные от ужаса.

– Что-то сломалось? – предположила она.

– Понятия не имею, – я попытался пожать плечами.

И в этот момент произошло нечто совсем неожиданное. Гул и вибрация двигателя исчезли. Скрип, давивший на сознание все это время, прекратился, а где-то снаружи послышалось множественное журчание.

– Течь, – Ирина вздрогнула от страха. – Мы пойдем на дно вместе с этой консервной банкой!

– Нет, – я покачал головой. – Тут что-то другое.

Впившись взглядом в иллюминатор, я ошалело наблюдал за тем, как вода за бортом резко светлеет. Наконец, у верхнего края стекла показался луч света. Освещенная область становилась все шире и шире.

– Вылезай из скафандра, – сказал я, отвинчивая шлем.

Внезапно я осознал, что вся эта подводная лодка какая-то странная. И эти закрывающиеся с одной стороны люки, и расположение помещений. Сами скафандры – какие, к черту, скафандры? Скафандры бывают в космосе! Непонятно зачем припрятанный и так легко найденный пистолет, сам шлюз, все здесь было какое-то неправильное. Раньше я не задумывался об этом, но теперь, когда ощущение нереальности происходящего достигло своего апогея, ко мне будто бы вернулась способность анализировать. До этой минуты меня, наверное, слишком уж поглощало наблюдение за развитием отношений в нашей маленькой группе.

Когда вода опустилась ниже иллюминатора, а мои глаза привыкли к свету, через толстое стекло я увидел выложенную кафельной плиткой стену бассейна и лестницу, ведущую куда-то вверх. Прошло еще несколько минут – за это время мы успели избавиться от дурацких скафандров, – и дверь с шипением распахнулась.

Жмурясь от яркого света, мы ступили на мокрый и скользкий пол. Мимо, оттолкнув нас, пробежала с носилками тройка медиков в белых халатах.

Обернувшись, я увидел нашу «подводную лодку» – металлический цилиндр, лежащий на дне бассейна и упирающийся в него своими концами. Под потолком – невероятно высоким – немилосердно сияли яркие лампы. У борта бассейна стоял живой и здоровый «капитан» – он хмурился и поглядывал на нас с опаской. В этот момент я, окончательно восстанавливая картину, понял, что произошло. Он просто ушел на мостик с пистолетом в руке и закрыл за собой дверь. Мы не видели, как он застрелился. Похоже, что он просто выстрелил в пол, а затем покинул «подводную лодку» через ее передний конец.

В этот самый момент какой-то неуловимый ветер в моей голове сдернул пелену нестыковок и унес ее прочь. Я вспомнил, как я здесь оказался.

К далекому бортику бассейна подошли два человека в аккуратных, тщательно выглаженных костюмах. Один из них, молодой, произнес:

– Никак не могу привыкнуть.

– Наномашины уже давно пошли в серию, – старый задумчиво изучал свои ботинки, на которых сверкали блики от множества ламп. – С помощью слабых электрических импульсов они создают искусственные ассоциативные связи, после чего распадаются и выводятся из организма вместе с водой, совершенно бесследно. Потом разваливаются и связи, но это уже не имеет значения. На наших авиарейсах, по всей сети наших супермаркетов и торговых центров раздают бесплатные леденцы. Конфетки с начинкой.

– Готовится армия зомби?

– Глупости, кому нужны зомби? – усмехнулся старый. – А вот рост продаж в этом квартале в первую очередь обусловлен, скажем так, инновационными рекламными технологиями.

Молодой помолчал, обдумывая услышанное, затем перешел к текущим вопросам:

– Ну что, пусть будет Дмитрий? Вы видели, как они все его слушались?

– Что ты, – старый, седой и умудренный опытом менеджер по персоналу покачал головой. – Он – динозавр, такие нам не нужны. Они скоро вымрут, да и ему, боюсь, недолго осталось – ранение довольно серьезное. В его-то возрасте… вон, видишь, несут?

– Но чем же вас не устроили его качества лидера?

– Лидера… – старый фыркнул. – Человека, не имеющего семьи и к тому же готового умереть, тяжело мотивировать. И потом, он, похоже, идеалист. С такими невозможно работать. Я вообще не понимаю, что он делает в бизнесе и как он умудрялся до сих пор оставаться на плаву.

– Тогда кто?

– Ну, давай анализировать, – предложил старый. – Самый изобретательный из них – Вася. У него, конечно, оказалась плохая сопротивляемость стрессам, но в итоге он все же сумел собрать свои таланты в кулак. И он, кстати, первым понял, что правила игры можно менять, вышел за рамки задачи. Это удается далеко не каждому – обычно люди даже не видят этих рамок и остаются внутри. Он выбрался из практически безнадежной ситуации – вовремя оценив противников, он перестроился и стал играть против Ирины. Зная, что его соперник руководствуется в первую очередь разумом, но также непрочь прислушаться и к своим инстинктам, он смутил его аргументами и обоснованиями. А этого в их ситуации вполне достаточно для того, чтобы одержать верх. Уверен, что если бы он не бухнулся в обморок, Вася предложил бы ему занять исправный скафандр, а сам согласился бы на инвалидность – вот так они и оставили бы Ирину тонуть.

– А Ирина? Она тоже неплохо выступила.

– Да, это серый кардинал, – старый кивнул. – У нее есть свой стиль. Ты заметил, как она ловко манипулировала ими, вовремя вставляя жалостливые вздохи и бросая взгляды по сторонам? Ей даже не понадобилось ни одного монолога, лишь пара реплик – и вот ей уже отдали лучший скафандр. Но у нее, конечно же, имелось преимущество – ее пол.

– Ну, а как насчет последнего? – молодой кивнул на бледного, покрытого испариной темноволосого человека, который, тяжело дыша, держался за борт подводной лодки. Иными словами, он кивнул на меня.

– Вот его мы обязательно возьмем, – старый потер руки. – Он перехватил инициативу у Дмитрия так, что тот даже и не заметил, как остался не у дел. Он верно оценивал ситуацию, и в итоге судьба каждого стала зависеть от его решения. Он, в конце концов, смог подчинить себе коллектив из трех лидеров, а это что-то да значит. Дмитрию поначалу тоже это удалось, но тут, конечно, сказывается опыт и разница в возрасте. А потом он все упустил – хватка у старика определенно не та. Этот молодой парень заткнул их всех за пояс. К тому же, у него отменная сопротивляемость психическому воздействию. Я имею в виду не только стресс, но и наше оборудование. Все остальные ни разу не усомнились в достоверности постановки, а он почти сумел избавиться от фальшивых ассоциаций.

К моменту окончания этого разговора мы с Ириной уже шли по мокрому кафелю к этим двум кадровикам. На середине пути к нам присоединился Вася – лицо его оказалось бледным и мокрым, и еще ему, похоже, очень хотелось меня ударить, но он сдерживался.

– С возвращением, – старый одарил нас дежурной улыбкой. – Как вам последний этап нашего собеседования? Понравилась постановка?

– Постановка? – я сделал шаг вперед и схватил его за отворот пиджака. Откуда-то тут же набежали охранники – я услышал тяжелый топот их ботинок, но не увидел людей, потому что внимательно смотрел в глаза этому старому палачу. Назвать его другим словом не поворачивался язык.

– Не нужно так горячиться, – спокойно произнес он. – Это бизнес. Вас предупреждали, что последний этап собеседования будет жестким. И потом, вы сами подписали соглашение о внедрении искусственных воспоминаний. Помните?

Я помнил, но все равно отпустил его лишь пару секунд спустя.

– В конце концов, вы должны понимать, что в нашу корпорацию принимают только лучших из лучших, и потому руководство считает эти меры оправданными. Кстати, я имею честь пригласить вас присоединиться…

Я вспомнил, как несколько месяцев назад входил в это здание в первый раз. Вспомнил торжественный ужин, который устроила жена, узнав, что я прошел на финальный этап собеседования. Она поддерживала меня на протяжении всего моего пути, варила мне кофе, когда я в свободное время – то есть по ночам – участвовал в первых турах, проходивших в форме онлайн игры. С учетом того, что чемпионаты проводились почти до утра, оценивалась, наверное, и наша работоспособность в неурочное время. Вспомнилось томительное ожидание и бурная радость, сопровождавшая каждое оглашение результатов. Вспомнились надежды и мечты о долгожданной покупке собственного вертолета.

– Я отказываюсь, – холодно произнес я. Очень хотелось плюнуть собеседнику в лицо, но я понимал, что это мне с рук не сойдет. Да и глупо уже в моем возрасте делать такие красивые жесты.

Я вспомнил странные, неуверенные взгляды жены. Все-таки она понимала меня куда лучше, чем я сам. Еще тогда, месяц назад, она хотела – но боялась – сказать, что мне…

– Могу я узнать причину? – старый удивленно поднял брови, изображая непонимание. Молодой молчал – мой ответ его явно шокировал.

– Там, в этой вашей фальшивой подлодке, напичканной видеокамерами, я кое-что понял. И если вы еще не разобрались в моей мотивации, вы напрасно занимаете свою должность.

Старый нахмурился.

– Что ж, ваше право. Но позволю себе заметить, что вы, вероятно, упускаете лучший шанс в своей жизни.

– Лучший шанс в своей жизни я упустил, когда в десятом классе завязал с рисованием.

Я пошел прочь. Я слышал, как они обратились к Ирине и Васе, начали плести что-то о том, что они тоже очень хорошо себя проявили. Прежде, чем свернуть к выходу, я обернулся и увидел, как они пожимают друг другу руки.

«Пусть пожимают», – подумал я.

Наверное, я поступил ужасно непрофессионально. Может, я действительно упустил свой шанс. Я проживу бесполезную жизнь, засыхая на своей скучной, но зато хорошо оплачиваемой работе, – впрочем, если бы я принял предложение, меня ожидало бы то же самое. Только цена, по которой я продаю мгновения своей жизни, стала бы выше. Время – невосполнимый и потому самый мой ценный ресурс. Может быть, я возненавижу то, чем занимаюсь. Возможно, я так и не смогу совершить ничего значительного, ничего такого, что стоило бы вспомнить перед смертью. К чему бы я ни стремился, будь то искусство, наука, слава, богатство, самосовершенствование, прыжки с парашютом, чтение книг или развитие человечества, я больше не буду тратить времени на ерунду. Не буду давать себе самому бессмысленных обещаний, которые так легко нарушать. Не буду откладывать по-настоящему важных дел на потом, оправдываясь никогда не заканчивающейся повседневной рутиной – такой, казалось бы, важной, но забывающейся уже через несколько дней. Чтобы в следующий раз, когда я действительно окажусь на подводной лодке, мне дали бы всплыть не потому, что у меня в руке пистолет. Возможно, еще не поздно, и я успею изменить все так, чтобы к сорока годам не чувствовать себя узником золотой клетки из ненужных мне обязанностей и обязательств. Как знать? С уверенностью я теперь могу сказать только одно:

– Когда у меня появятся дети, мне будет чему их научить.

Володя Испанец

Большие возможности

Рассказ

Начать хочу с того, что агентство по реинкарнации имени Йена Флемминга – жульё. Сейчас объясню.

Сразу оговорюсь, что не все подобные конторы в моём понимании мошенники, но вот что касается агентства имени Йена Флемминга, тут к гадалке не ходи – облапошат в лучшем виде. Облапошат, обдурят, заманят. Я уж не знаю, что за парень этот самый Флемминг, скорее всего такого и в помине нет – так, вывеска просто, – но ребята, конечно, там работают шустрые. Я и моргнуть не успел, как меня взяли в оборот! И ведь как складно всё звучало!

Уточню, что на момент сделки мой официальный кармический индекс был «4 – XX – 643,388 – ZZ – 18 – Action!». То есть я имел положительный кармический баланс и спокойно мог выбирать какой-нибудь незатейливый мир между четвёртым и восемнадцатым уровнями со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В принципе расклады здесь такие: можно воплотиться, например, в полубога, курирующего малые народы небольших звёздных деревень (это максимум) или можно стать «Большим Деревом Дамбу», несколько тысячелетий растущим на Разбросанных Островах, и дожидаться медленного, но верного улучшения своего индекса (это минимум). Между максимумом и минимумом расположена область кармических экспериментов, или, как её ещё называют, область Большой Игры.

Вы знаете, вот положа руку на сердце, скажу так: быть священным деревом Дамбу мне осточертело. Нет ничего скучнее, чем простоять пару тысяч лет лишь затем, чтобы твой индекс подняли на две десятых пункта. И вообще, сколько я уже был этим деревом! Больше не могу, надоело.

С другой стороны, стать полубогом и курировать малые народы – такой соблазн хорош лишь для новичков, ещё не успевших понюхать пороху. Я полубогом пытался быть четыре раза, но ничего хорошего, увы, из этого всё равно не вышло.

Помню, первый раз я настолько расслабился, что целыми днями ни черта не делал, лишь слушал райских птичек у себя в Эдеме. За это с меня сняли ноль целых пять десятых балла. Когда я спохватился, было уже поздно – неумолимые ребята из кармической инспекции, печально покачав головами, заполнили свои бланки и направили отчёт в кармический банк.

Здесь хочу пояснить: кармическая эволюция позволяет расширять горизонты наших возможностей (на случай, если вы всё-таки решились на Большую Игру), а деградация их неизбежно сужает. Поэтому понижение индекса было событием неприятным. Но я подумал так: первый блин комом, сделаю выводы, и всё у меня получится.

Сделав эти самые выводы и преисполненный решимости всё исправить, я вновь воплотился в полубога.

На этот раз я был чрезвычайно активен. Я совсем не спал и с утра до вечера занимался сотворением. В результате моей активности в смежном секторе космического пространства почему-то образовалась огромная чёрная дыра, и туда засосало весь народец, который мне доверили курировать. И вновь ребята из кармической инспекции что-то зафиксировали в своих бумагах и вновь, печально покачав головами, удалились. Теперь с меня содрали ноль целых семь десятых балла.

Тут я взял тайм-аут. Воплотившись в священное дерево Дамбу, я долго думал, почему так вышло и как быть дальше, а заодно восстанавливал свои потерянные баллы. У меня было много времени подумать – несколько тысяч лет. Мысли мои текли следующим образом: между двумя крайностями моего обычного выбора (стать священным деревом Дамбу либо полубогом) есть просто бездна возможностей. Между этими двумя полюсами, доступными мне по моей кармической карте, лежит область Большой Игры. Про Большую Игру ходят разные слухи, поговаривают даже, что оттуда можно вымахнуть прямо в первичное пространство. Как это делается и что происходит во время самой Большой Игры – никто не знает. В наш предел оттуда никто не возвращался. И вот я подумал: может, рискнуть? Но старики, которые росли рядом, на том же острове, что и я, лишь усмехнулись:

– Смешной ты парень, ей-богу! О какой Большой Игре ты можешь вести речь, если не в состоянии управиться даже с небольшой звёздной деревенькой!

И действительно, подумал я, опыта у меня маловато прежде чем в такую авантюру пускаться. И я опять воплотился в полубога.

На этот раз я пытался придерживаться золотой середины – днём творил, ночью спал, и всё шло просто замечательно – мой народ процветал, личный кармический индекс рос, но в один прекрасный день всё рухнуло. Кстати, знаете, зачем нужно, чтобы кармический индекс рос? Я ведь вроде уже говорил? Или нет? Чем выше индекс, тем больше возможностей для маневра и наоборот. Так что если затеял стоящее дело, нужно иметь это в виду. А быть полубогом или священным деревом, это ведь лишь так – тренировка. Всё равно самое интересное – в экспериментальном секторе. Впрочем, я отвлёкся. Ведь начал я вообще с агентства Флемминга, а рассказываю про деревья да полубогов, но подождите, это лишь присказка.

Итак, в тот раз всё рухнуло в одночасье. Оказывается, нельзя всё время вести себя одинаково. Если ты, словно по расписанию, днём творишь, а ночью спишь, тебя становится легко вычислить. Здесь со мной злую шутку сыграл мой прошлый опыт. Чёрная дыра, возникшая в результате моих предыдущих манипуляций, естественно, уже никуда не делась, и я получил, можно сказать, нож в спину. Дело в том, что добродушный народец, который в прошлый раз засосало в эту дурацкую дыру, оттуда вылез. Но это были уже совсем не те приветливые создания, коих я знал когда-то. Долгие скитания по тёмным закоулкам космоса сильно изменили этих людей. И надо отметить, что во всех своих несчастьях они теперь винили меня. Они, представьте себе, озлобились и решили непременно меня наказать. Долго наблюдали они за мной из своей чёрной дыры (хотя правильнее было бы сказать – из моей, наверное) и вскоре досконально знали моё немудрёное расписание: днём творю, ночью сплю.

И вот однажды тёмной-тёмной ночью они подкрались ко мне спящему и спихнули меня в эту самую чёрную дыру, возникшую в результате моей дурацкой активности. Я долго нёсся в сумраке, гигантской силой втягиваемый в жуткую, непроглядно чёрную воронку. А когда вынырнул, то оказался в том самом агентстве имени Йена Флемминга, с которого начал свой рассказ. Это было наше первое знакомство. Тогда я не вписался в ихнее предложение, но то, что плёл тот малый, надо сказать, мне в душу запало крепко. И ведь как он всё расписывал!

– Сколько можно быть деревом или полубогом? – понимающе говорил он. – Какие перспективы? Пока дорастёшь до индекса, по которому можешь стать богом, устанешь быть деревом. А если будешь повышать индекс, будучи полубогом, рискуешь наломать таких дров, что опять-таки придётся стать деревом и, возможно, очень-очень надолго. Какая-то безысходность, тупик. Но есть альтернатива. Наше агентство может предложить то, что не может предложить ни одно другое. У нас имеются эксклюзивные права на одну интересную планетку. Бездна потенциалов. Выбор на любой вкус. Если не секрет, какой у вас индекс? О, это хороший индекс. Поверьте, у вас миллион возможностей. Что вас привлекает? Чего бы вы хотели?

Я наморщил лоб.

– Перво-наперво, конечно, хотелось бы иметь возможность творческого роста.

Не зря же я пробовал себя в роли полубога?

– О! – он тонко улыбнулся. – Это само собой! В той форме жизни и в том месте, которое предлагает наше агентство, это, несомненно, возможно. И не просто возможно, а даже необходимо!

Видимо уловив во мне лёгкую перемену (а я и вправду слегка содрогнулся от этого слова «необходимо», вспомнив, как с меня содрали полбалла за то, что я бездельничал у себя в Эдеме), он тут же поправился:

– Необходимо в том смысле, что если есть душевный жар и пыл, то все дороги перед вами открыты! А принуждать, конечно, никто никого не будет. Выбор всегда остаётся за вами. Но поскольку вы сами сказали, что хотели бы…

– Да, да, – закивал я. – Простите. Просто воспоминания налетели. Конечно, хотел бы. О чём речь.

– Теперь смотрите, – продолжил он, – используя мир, который мы предлагаем, вы сможете полностью реализовать свой темперамент – можете творить, можете созерцать, можете охотиться, можете путешествовать, можете делать всё, что близко вашей душе! Вам больше нет нужды отвечать за неблагодарные народы малых звёздных деревень и нет нужды тысячелетиями расти на одном и том же опостылевшем острове! Вы полностью хозяин своей судьбы. Вы, и только вы, выбираете, чем заниматься и куда идти! И в рамках этого выбора способны воплотить все свои намерения. Включая, кстати, кардинальное изменение вашего кармического индекса.

– Звучит заманчиво, – проговорил я. – Даже чересчур.

– Не сомневайтесь! – лучезарно улыбнулся он. – Агентства по реинкарнации предоставляют лишь правдивую информацию, в противном случае тут же лишаются лицензии! Всё, что я говорю, – абсолютная правда.

– Вы знаете, надо подумать, – говорю.

– Подумайте, подумайте, – дружелюбно закивал головой он. – Подумайте и приходите. Дорогу вы теперь знаете – прямиком через чёрную дыру и немного вправо, спросите меня, вам тут любой подскажет.

На том наша первая встреча и закончилась. Мы распрощались, и я отправился домой, вновь прыгнув в устрашающую тьму чёрной дыры. На выходе меня уже поджидали ребята из кармической инспекции. Оказывается, пока я путешествовал, на курируемых мною землях случилась авария. Злобный народец, вылезший из чёрной дыры, захватил население всех дальних островов и научил их пить огненную воду. Теперь на подвластных мне территориях творились сплошные шабаши и дебоши, и, увы, поделать с этим я уже ничего не мог. На этот раз с меня списали целый балл, и вновь со своей реинкарнационной картой я отправился заполнять документы на новое воплощение.

Как обычно, передо мной лежал бланк со знакомыми до боли пунктами:

– Большое Дерево Дамбу.

– Полубог.

– Область эксперимента (Большая Игра).

Бросив взгляд на тот пункт документа, где красовался мой изрядно похудевший кармический индекс, я вдруг вспомнил, что совсем не поинтересовался у приветливого малого из агентства Флеминга об условиях договора. И хотя некоторый соблазн поставить галочку напротив пункта «Область эксперимента», несомненно, имелся, я всё же благоразумно удержался от необдуманных действий. Сначала надо было поднакопить баллов-возможностей. И я вновь стал полубогом.

На этот раз в моём ведении оказался всего-навсего один человек. Это был мудрец. По крайней мере, так он про себя думал. Целыми днями этот мудрец сидел в позе лотоса в какой-то пустынной местности. При этом он блаженно улыбался. Мне никак было невдомёк – что от меня требуется? Этому человеку ничего было не надо, и мне не в чем было ему ни посодействовать, ни воспрепятствовать. Я не мог создать ему никаких условий ни для чего, потому что он ни к чему не стремился. На мой непросвещённый взгляд, он просто превращал себя в овощ. А в один прекрасный день взял и растворился в воздухе. Больше я его не видел никогда. Интересно, что это с ним такое случилось?

Мне опять пришлось стать деревом, чтобы наверстать свои растраченные баллы-возможности. Будучи деревом, мне часто вспоминался тот чудак, что считал себя мудрецом и, блаженно улыбаясь, сидел в позе лотоса. Я только никак не мог понять, почему он, например, не выбрал родиться деревом? Ведь ему так нравился покой…

Но лично мне жизнь дерева надоела до чёртиков. Мне надоела неподвижность. Я хотел движения. Зря старики меня отговаривали, я принял решение и был непоколебим.

Собрав волю в кулак, я был деревом долго. Очень долго. Я копил баллы. И в дождь, и в ветер, и в засуху я рос, движимый одной лишь мыслью – набрать как можно больше баллов-возможностей и отправиться в пределы Большой Игры. Туземцы из поколения в поколение совершали свои священные обряды вокруг меня, и я с удовольствием помогал по мере возможностей этим хорошим людям, а они в свою очередь заботились обо мне. Климат был, правда, чересчур переменчив, из-за неопытности курирующего нас полубога, я полагаю. Но мне это лишь шло на пользу. Я окреп и даже немного озверел, если можно так выразиться.

Когда мой индекс вырос до уровня «4 – XX – 643,388 – ZZ – 18 – Action!», я развоплотился и отправился в бюро распределения. И опять передо мной лежал знакомый бланк с чётко прописанными пунктами:

– Большое Дерево Дамбу.

– Полубог.

– Область эксперимента (Большая Игра).

Не раздумывая, я поставил галочку напротив пункта «Большая Игра». Клерк безэмоционально поинтересовался, хочу ли я воспользоваться услугами официальных агентств по реинкарнации, или у меня есть какое-нибудь частное агентство на примете. Я сказал, что есть. Агентство имени этого самого Йена, будь он неладен, Флемминга. Я поставил подпись, и меня тут же засосало в чёрную дыру. Пролетев сквозь непроглядную тьму, я свернул чуть-чуть вправо и вновь оказался в уже знакомом мне офисе.

– Я знал, что вы вернётесь, – широко улыбаясь и протягивая мне руку, сказал этот шустряк, что парил меня в прошлую встречу. – Девяносто процентов наших потенциальных клиентов всегда возвращаются.

– А оставшиеся десять?

– Оставшиеся десять – лишь жалкие, ни на что не решившиеся неудачники, согласные прозябать, так и не попробовав на зуб Великого Приключения. Мне их искренне жаль.

– Вы знаете, – решительно начал я, – мне бы хотелось узнать условия договора, некоторые нюансы, так сказать. Дело-то серьёзное, и я не могу просто так…

Он вытянул руку, не дав мне договорить, и понимающе закивал головой.

– Да, да. Конечно. Я вас прекрасно понимаю. Ещё бы, дело серьёзное. Не беспокойтесь, я сейчас всё разъясню. Итак, ваш кармический индекс позволяет вам иметь Большие Возможности, а следовательно – шанс получить Большой Приз. Для того чтобы заявить свои права на Большой Приз, достаточно просто стать участником Большой Игры. В Большую Игру участники вступают с разных концов, или, иначе говоря, с разных входных потоков. Дальше Большая Игра немедленно превращается в не поддающееся описанию переплетение игровых ситуаций. Так как сейчас мы не намерены рассматривать особенности Большой Игры, напомню лишь, что в качестве выигрыша вас ждёт Большой Приз. Если добежите, конечно, – вдруг зачем-то добавил он и как-то странно хихикнул, но, тут же спохватившись, продолжил:

– Поскольку Большая игра имеет необозримо большое количество входов в систему, и входы эти далеко не равнозначны, для игрока является немаловажным хорошо войти. То есть ещё на старте заиметь неплохие шансы. Ваш кармический индекс позволяет вам воспользоваться любыми воротами от четвёртого до восемнадцатого уровней включительно. А это очень неплохо, поверьте. В вашем случае восемнадцатый уровень – это верх, четвёртый – это низ. Предел между этими уровнями называется кармическая петля. Её надо пройти. Главное – выскочить из петли и двинуться дальше. Успешно преодолеешь восемнадцатый уровень – попадёшь в суперигру. Упадёшь ниже четвёртого – твои Большие Возможности переходят в распоряжение агентства.

Увидев озабоченность на моём лице, он добавил:

– Но вы же, надеюсь, не полагали, что всё получите задаром?

– Не полагал, – вздохнул я (хотя, признаться, и не отказался бы от такого варианта, да вот кто ж такое предложит в наше-то непростое время. Всем известно, что после Большого Взрыва задаром можно получить разве что неприятности).

– Ну и не переживайте понапрасну. Ваши дела слишком хороши, чтобы омрачать свою радость от встречи с Большой Игрой всякими дурацкими сомнениями. Теперь смотрите, как может развиваться ситуация. Скажем, вы вошли через ворота восемнадцатого уровня и неудержимо стремитесь вперёд. Игра в разгаре, всё идёт по плану, дым коромыслом, вы в шаге от успеха, вы в шаге от суперигры. Но что-то не получилось, не срослось. Не беда! Ведь у вас Большие Возможности! Не огорчайтесь! У вас будет ещё масса попыток! Если в процессе игры ваш кармический индекс понижается, на следующий раз вы войдёте через одни из нижних ворот. Стартовые возможности для вас сузятся, но зато за спиной у вас будет соответствующий опыт! Если индекс повысится – откроется дорога в верхние входные точки, плюс всё тот же самый бесценный опыт! И так – пока ситуация не разрешится тем или иным образом.

– Что значит: тем или иным образом?

– Ну, что это может значить? Либо проигрыш, либо суперигра! Хотя гипотетически имеется ещё и третий вариант – бесконечное скитание от четвёртых до восемнадцатых ворот взад-вперёд, взад-вперёд, как йо-йо. Или вот, в голову мне пришёл ещё один гипотетический вариант – вечный завис на одном и том же уровне. Но будем реалистами – все эти гипотетические варианты, лишь способ потешить наше воображение. А в Большую Игру играют не для того, чтобы тешить чьё бы то ни было воображение, и тем более не для того, чтобы зависнуть на каком-нибудь уровне в тайной надежде, что мир тебя не догонит. Поэтому будьте собранны и примите на себя всю ответственность.

– А если я совсем проиграю, что тогда?

– Ничего, – вздохнул клерк, – увы, уже ничего.

Дальше он что-то плёл про какой-то кармический аванс, про обязательства сторон и ещё про что-то, но я почему-то плохо слышал – никак не мог сосредоточиться. У меня в голове вертелись эти зловещие слова: «увы, уже ничего». Видимо, уловив моё состояние, клерк остановился и сказал:

– Вы поймите, по-другому никак. Иначе игра не будет иметь остроты! Но я повторюсь: всё в ваших руках. Всё зависит только от вас! Так что не переживайте! Верьте в себя! Тот, кто вступает в игру, имеет абсолютно свободный выбор. Вот и реализуйте его! И не пугайте себя, зачем?!

– А что вы делаете с Большими Возможностями тех, кто проиграл? – вдруг поинтересовался я.

– Эти возможности мы передаём нашему лучшему агенту, – доверительно сообщил клерк. – Его зовут Боонд.

И вот, как в тумане, всё закрутилось, завертелось, какие-то бумаги, разъяснения, наставления. Оказалось, что, войдя в систему, я должен выполнить какое-то там задание. Так они считывают, как выяснилось, кармический индекс. Мол, возможности такие-то, а раз так – выбирай скорость, принимай задание, и по результатам будем оценивать состояние твоих дел. Чем круче замахнёшься, тем круче выйдешь, если по дороге пупок не развяжется, конечно. А свобода действий полная. Любишь охотиться? В курируемом нами мире можешь стать охотником. Без проблем. Или путешественником. Тоже без проблем. Или вообще кем угодно. Хоть дельта-планеристом. Поле приложения сил огромное. А если по старой памяти хочешь курировать малые (а если захочешь, то и большие) народы – тоже не проблема, есть и такие должности. И всё в таком роде. Все дороги открыты, всё в твоих руках, и бедному Джеймсу опять явно нечего ловить. И тэ дэ, и тэ пэ.

Такая вот беседа у нас имела место.

Интересная особенность местной специфики – оказывается, к охоте приравнивается любое занятие. Автоматически. Если тебя тянет к живописи, нет нужды сначала весь день гоняться за мамонтом, а потом уныло (если охота была непродуктивной) малевать на стенах своей пещеры всякие наскальные рисунки, выдающие желаемое за действительное (например, убитого тобой мамонта). Так вот, нужды в этом нет. Выбирай любое занятие по душе, это и будет твоей охотой! Занимайся любимым делом, и, при должном старании, в твоих силках всегда будет дичь!

Тут я повеселел. Ведь мыслил я следующим образом: раз врать не могут, собаки, значит, правду говорят. А если правду говорят, то всё не так уж плохо! Радужные мечты вереницей проносились в моей голове. Теперь мои опасения и мрачноватые предчувствия казались лишь глупым испугом на фоне вступления в фазу неизвестного. Такое бывает. А кто не рискует, тот, как известно, шампанского не пьёт.

Я подумал: если у меня Большие Возможности, то что мне может помешать? В общем, чего скрывать, на тот момент я был уже, что называется, тёпленьким. Дай мне бумагу, и я подписался бы. И, словно прочитав мои мысли, этот малый сунул мне стандартный бланк договора.

Опьянённый Большими Возможностями, а заодно и Радужными Перспективами, я напоследок задал вопрос:

– А что такое Большой Приз?

Клерк пожал плечами.

– Говорят, это всё, что вы захотите. Но я точно не знаю. Известно лишь, что это нечто стоящее. Нечто, за что стоило бы бороться.

Тут я принял окончательное решение. Мысленно поздравив себя с тем, что мне так круто повезло, я решительно подписал договор. Агент поинтересовался, через какие ворота я желаю войти. Разумеется, я желал через восемнадцатые (пройти всего один уровень – и я в дамках, в суперигре!). Он согласно кивнул головой и сделал пометку в своих бумагах.

– Ну, что ж, – воскликнул он, – примите мои поздравления! Теперь вы законный участник Большой Игры! Если возникнут какие-нибудь вопросы, постарайтесь выйти на связь с Боондом. Он в курсе всех дел.

– А как с ним связаться, если что?

Клерк пожал плечами и сказал:

– Ваша игра – это ваше дело. Тут всё зависит только от вас.

Знакомые слова, между прочим. Это я от него уже слышал.

– А каково будет моё задание?

– Это вам предстоит узнать самому, – улыбнулся этот подлец и вдруг гомерически расхохотался. Что его так развеселило, я не знаю, но рожа у него при этом была наиподлейшая. Но времени что-либо изменить, у меня уже не было. Всё вокруг развеялось и превратилось в клочья тумана уносимые ветром. А я оказался в комнате предварительных заявок. Там я прикинул, где бы мне хотелось родиться, выбрал родителей, набросал несколько вариантов ситуаций, в которые должен был попасть, бланки опять-таки заполнил всякие и, наконец, через восемнадцатые ворота был внедрён в свой новый мир.

Родился я в хорошей семье, на планете под названием Земля. Ребёнком я был задумчивым, но от меня постоянно что-то требовали, так и норовя вывести меня из моей задумчивости. Отец жизнерадостно восклицал:

– Что рот разинул, малыш! Ворона залетит! Давай шевелись, шевелись! Чего ты такой вялый?

А чего вялый, чего вялый, если мне задание надо выполнять! Но разве объяснишь это кому! Дальше на меня начало валиться всё подряд и с неимоверной скоростью. Я, честно говоря, даже не успевал сообразить, что происходит, в чём дело! Это притом, что мне надо выяснить моё задание. Но как тут выяснишь, если в десять лет я начал курить, затем связался с дурной компанией, затем моя тётя сбежала с заезжим коммивояжёром за границу, прихватив всё бабушкино наследство, затем я чуть не влетел на малолетку, но ударился в бега, чудом уплыл на другой континент, где стал незаконным эмигрантом и работал за копейки, а потом разбогател, неожиданно совсем, но промотал все деньги в карты, а потом чуть было не свалился пьяный с обрыва. И вот в тот самый момент, когда я чуть было не свалился, я вдруг вспомнил про задание. И мне стало нехорошо. В череде жизненных передряг я, оказывается, совсем про него позабыл. Меня охватила грусть. Я пошёл в ближайший бар и напился там в дугу, а потом подцепил какую-то девицу лёгкого поведения, наутро похмелился, затем некоторое время промышлял случайными заработками, а потом устроился на бензоколонку, но оттуда меня вскорости выгнали, и я отправился на север в надежде сколотить состояние и там познакомился с одной чудесной девушкой, но странной немного, мы вместе строили планы, а потом расстались, и с горя я напился и вдруг, совершенно неожиданно для себя, опять вспомнил про задание. Мне стало горько. Сколько лет впустую, сколько никчёмной суеты, а задание не то что не выполнено, оказывается, я даже вспомнить про него не могу! А ведь не зря я в детстве, видать, был задумчивым. Хоть и задумчивый, зато память в порядке. А сейчас что за жизнь? Сплошная чехарда, а толку ноль. Я решил идти ва-банк. Пьяный, но решительный, на бумажке написал я следующее: «Дорогой амиго! Приветствую тебя и хочу… (дальше зачёркнуто и начато заново): Ты знаешь, я не знаю, как это объяснить… (опять зачёркнуто), но… это слишком долгая история, поэтому сразу перейду к делу. Ты должен вспомнить про своё задание. Иначе… (дальше опять шло что-то зачёркнутое)». Эту бумажку я оставил в изголовье и тут же уснул мертвецким сном.

Проснувшись на утро, я был в печали, меня мучило похмелье, я пошёл за пивом, и меня сбил грузовик.

Вот тут-то я и очухался по-настоящему, но, увы, уже слишком поздно. Моими первыми словами был возглас:

– Что это было, ребята?!

– Это был восемнадцатый уровень, – сухо ответили ребята, делая какие-то подсчёты и занося что-то в свои бумаги, а затем исчезли, и вновь я оказался в знакомом офисе. Передо мной, улыбаясь, стоял тот самый малый, с которым я заключил договор.

– Чёрт побери, – начал я, – это какая-то чушь! Во что вы меня втравили?!

– А вы что думали, вам всё подадут на блюдечке? – отвечает он так преспокойненько, деланно поигрывая брелочком, на котором какая-то поганая надпись светится. Почему поганая? Да потому что там написано: «Джеймс! Ещё один лох сегодня загремел под грузовик! Наши акции по-прежнему растут как на дрожжах! Одним дураком больше, одним дураком меньше – не велика потеря, а нам прямая прибыль!»

И главное, что брелок-то сам такой маленький, а какая длинная надпись уместилась! Да ещё и светится так нагло, так вызывающе! Но, собрав всё своё хладнокровие, я говорю:

– Как же так? Вы говорили, я сам выбираю скорость, а тут так всё понеслось, что я, извиняюсь, и пукнуть не успел! Где правда, где обязательства, где что? В конце концов, я буду жаловаться в гаагский суд!

А он так усмехнулся спокойненько и ответствует:

– Гаагский суд в наших краях, уважаемый, весу не имеет. А про скорость мы вам всю правду сказали. Скорость зависит от уровня. Выбираете уровень, автоматически выбираете и скорость!

Тут я призадумался.

– А вы как думали! – между тем продолжает этот малый. – Это ж стандарт! Верхние уровни всегда самые сложные! Там всегда интенсивность выше! А вы сразу в дамки проскочить решили. На то ваше право, и смелость ваша, признаюсь, нам импонирует. И если не вышло – не беда. Теперь у вас за плечами опыт. Как говорится, сын ошибок трудных, ну и так далее. Ведь без этого никак. В конце концов, вспомните, как вы были полубогом! Аналогичная ситуация! Ошибки, разочарования, поиски лучшей доли!

– Положим, не аналогичная, ну да ладно. Теперь сожалеть о чём бы то ни было поздно. Лучше сообщите мне мои кармические данные.

Он сообщил, и я погрустнел. С меня круто содрали, и будь я Большим Деревом Дамбу, я бы наверное содрогнулся. Но договор есть договор. Теперь мои возможности сузились, разброс входа тоже сузился. Точки входа теперь лежали от четвёртого до пятнадцатого уровней.

– Не забиваешь ты, забивают тебе, – сочувственно произнёс этот менеджер среднего звена, и сочувствие его было насквозь фальшиво.

На этот раз я пошёл через десятые ворота.

Родился я в хорошей семье, на планете под названием Земля. Ребёнком я был задумчивым, родители мои тоже были задумчивы. Вместе мы думали, как бы нам выполнить наши задания. Но и здесь, как водится, не обошлось без странностей. Дело в том, что своим заданием они считали меня. Вот так. Ни много ни мало, а именно меня. И по их разумению, моим заданием на начальном этапе моего жизненного пути было выполнять те задания, что задают в школе. Я то знал, что всё это чушь собачья, но кто же меня станет слушать? Я же маленький! Меня заставляли делать эти вшивые домашние задания, чтобы потом я имел счастливую возможность поступить в какой-нибудь вшивый университет и там бы тоже выполнял всякие идиотские домашние задания, а потом бы устроился на прекрасную работу, где мне тоже какой-нибудь прекрасный дядя опять-таки давал бы какие-нибудь прекрасные задания, а я бы с радостью их выполнял. Это был порочный круг. Но я попался, попался… Не смог удержать фокус… В детстве оно всё как-то видней, а потом расплывается, расплывается… Я закончил университет, женился, у меня родилось двое прекрасных детей – мальчик и девочка, у меня была прекрасная работа – я был всеми уважаемым метеорологом – родители мои нарадоваться на меня не могли, а затем я состарился и умер.

Мои возможности входа сузились в полоску от четвёртого до четырнадцатого уровней. Я опять решил пойти через входную точку номер десять.

Родился я в хорошей семье, на планете под названием Земля. Ребёнком я был задумчивым и с раннего детства вынашивал планы, как бы мне сбежать из школы. Мои родители были прекрасными людьми, но заставляли меня учиться, чтобы в дальнейшем я смог стать достойным человеком. Однако я знал, что мне надо выполнить задание, правда не знал – какое. И вот в четырнадцать лет я сбежал из дома и отправился странствовать.

Стал юнгой, затем матросом, не забывая по дороге выяснять, в чём же заключается моё задание. Однажды чуть было не сорвался с обрыва и ещё однажды чуть было не загремел под грузовик. Один мудрый человек сообщил мне, что надо просветляться. Сам он был йогом и всё время сидел в позе лотоса. Я тоже попробовал сидеть в позе лотоса, но очень скоро мне стало нехорошо – в голову полезли какие-то дурацкие воспоминания, словно я большое дерево, растущее на каком-то тихом острове, а вокруг меня водят хоровод туземцы. Дело не в том, что я имею что-то против деревьев, просто мне показалось, что этим деревом я был уже несколько тысяч лет и повторять всё по новой мне совершенно не захотелось. Тогда я сказал этому доброму человеку, что не могу больше просветляться и меня ждут другие дела. Йог благословил меня, и я отправился дальше выяснять моё задание. Однажды я встретил старика, который наконец-то открыл мне глаза. Этот старик был метеорологом. Он объяснил, что у меня имеется явная склонность к метеорологии. И в ней я царь и бог. Оказывается, в этой деятельности я непревзойдённый специалист, потому что у меня чутьё. Так, наконец, я понял, в чём состоит моё задание, и с лёгким сердцем посвятил этому чудесному занятию всю свою жизнь. Я женился, у меня родилось двое чудесных детишек, родители мои нарадоваться не могли на моё счастье, особенно был удивителен тот факт, что в детстве я так не любил учиться и даже бросил школу, но затем всё-таки добыл нужные мне знания и стал прекрасным человеком. Затем я состарился и умер.

– Это идиотизм, – покачал я головой. – Так мне никогда не добиться успеха.

Добрый малый из агентства Флеминга безразлично пожал плечами.

– Всё в ваших руках, – сказал он до боли знакомую фразу.

Был бы я Большим Деревом Дамбу, думал я, рос бы себе потихоньку, так нет же. Потянуло на эксперимент. Или полубогом был бы, тоже неплохо. А что теперь?

Кстати, интересный факт: агентство, предоставляя информацию, не может врать. Врать-то не может, а вот недоговаривать может. Ведь не соврали же! И всё равно надули! Но это лишь так – штрихи к портрету, а реальность такова, что эдакими темпами я вскоре лишусь своих Больших Возможностей. Теперь моя верхняя точка входа ограничивалась воротами номер тринадцать.

На этот раз я рванул через шестые.

Родился я в неблагополучной семье, всё на той же самой планете, но родителей своих, горьких пьяниц, любил, хоть они и плевать на меня хотели. С детства я тянулся к знаниям. Интересовали меня почему-то две вещи – астрофизика и метеорология. Почему так, не знаю. В астрофизике меня особенно привлекали тайны чёрных дыр. Как возникают чёрные дыры, что собой представляют и всё такое прочее. В жизни я всего добился сам. Исключительно сам. Стал большим специалистом в области чёрных дыр и однажды увидел такой сон: словно какие-то маленькие человечки вылезают из чёрной дыры и толкают меня, приговаривая: «Проснись! Проснись!». И вот тут я, ребята, проснулся. И вспомнил, что должен выполнить задание.

Пытаясь выяснить цель своей жизни, я выслушал много абсурда. Например, что надо построить дом, посадить дерево, вырастить сына, или же, что надо посадить сына, построить дерево, вырастить дом и тэ дэ, и тэ пэ. Всё это мне не подходило. Но однажды я понял, как появляются чёрные дыры. Для того чтобы создать чёрную дыру, надо проявить определённый вид активности, какой – не скажу. И когда я это понял (почему возникают чёрные дыры и как управлять некоторыми процессами в самих чёрных дырах), случился ещё один поворот в моём восприятии мира, и я стал свободен. Жизнь моя была необыкновенно интересна и насыщенна, жил я долго и счастливо, с женой мы воспитывали двух наших чудных детишек (один из сыновей, правда, почему-то очень невзлюбил школу, но мы с этим справились – вскоре он одумался и стал прекраснейшим метеорологом), а потом я состарился и ушёл в мир иной.

– На этот раз ваша взяла! – потирая руки, воскликнул клерк. – И это радует, ведь так интересней играть! Вы справились с заданием!

(Заданием, оказывается, было выяснить механизм возникновения чёрных дыр и некоторые специфические возможности манипуляций с ними. Информация эта была зачем-то необходима этому дурацкому агентству. Будь я сейчас полубогом, у меня в руках имелись бы весьма полезные знания. Видите ли, дело в том, что чёрные дыры… Впрочем, ладно, не время сейчас углубляться в это. Может, как-нибудь потом расскажу.)

Мои Большие Возможности расширились от четвёртого до пятнадцатого уровней, мой индекс подрос, и, не скрою, я был воодушевлён. Но, думаю, вы понимаете, что дальше меня ждал подвох. Войдя через восьмые ворота, я родился в простой семье и стал токарем. Ни про какое задание я даже ни разу и не вспомнил на протяжении всей своей жизни. Правда, меня всегда страстно тянуло стать путешественником, но какие, на хрен, могут быть путешествия на зарплату токаря, вот и запил я с горя, вот вам и полный простор для действий, вот вам и свободная охота! С чувством чего-то не выполненного так и свалился однажды я пьяный с обрыва, но не разбился, естественно, так как пьяному море по колено, а запил ещё пуще прежнего, и результатом моей жизнедеятельности стало катастрофическое падение личного кармического индекса и сужение линии входа от четвёртого до десятого входных потоков.

Все эти колебания взад-вперёд, признаться, чем-то напомнили мне мои мытарства ещё в те замечательные времена, когда я попеременно был то деревом, то полубогом.

Но, вы знаете, вряд ли стоит утомлять вас перечислением всего того, что со мной случилось в дальнейшем. Думаю, вы и так всё себе примерно представляете. Я то взлетал, то падал. За время моих странствий я действительно обрёл немалый опыт и даже научился неплохо справляться со своими заданиями. Большинство из них, кстати, как я уяснил, связано с расширением неких границ. Есть один трюк: в момент входа надо очень сильно вознамериться помнить, зачем ты пришёл. Тогда потом становится проще сориентироваться. Но дело не в этом. Положение моё на сегодняшний день таково, что я застрял. Мне никак не пройти восемнадцатый уровень. На нём я сыплюсь всегда. В результате я падаю на один из низлежащих уровней, и мне вновь приходится карабкаться вверх. Иногда, правда, я сразу же влетаю всё на тот же восемнадцатый. Вы знаете, боюсь, я серьёзно влип. Ситуации, конечно, всегда разные возникают, но суть неизменна – я никак не могу выяснить, в чём состоит моё текущее задание. С чем это связано я не могу понять. Возможно с тем, что, как уже было сказано в самом начале, агентство имени Йена Флемминга – жульё. Но, может, и нет.

Теперь дальше. Несколько дней назад со мной произошло следующее: я, наконец, вышел на связь с тем самым Боондом. Джеймсом Боондом. (Уточню, что сейчас я торчу на пресловутом восемнадцатом уровне, а заодно пишу эти строки.) Как я его разыскивал, как я за ним гонялся – это отдельная история, углубляться не буду. В одной из уличных кафешек у нас состоялась беседа примерно следующего содержания:

– Я долго пытался выйти с вами на связь, Джеймс.

– Немудрено, я ведь чертовски занят.

– Мне сказали, я могу обратиться к вам за консультацией.

– Хорошо, что не за консумацией. Шучу, шучу. Вы, как я понимаю, вошли через агентство Флемминга?

– Да.

– Ну и в чём проблема?

– Я никак не могу пройти восемнадцатый уровень.

– И что же вам мешает?

– Я не могу выяснить своё текущее задание.

Джеймс расхохотался.

– Знакомая история, – вдруг резко погрустнев, произнёс он.

– В смысле?

– Без смысла.

Я почему-то смутился.

– Но всё-таки? В чём тут подвох?

– Подвох в том, мой юный друг, что все мы в некотором смысле в одной лодке.

– Не понял.

– Понял, не понял, плевать, – воскликнул Боонд и, увидев недоумение на моём лице, опять звонко расхохотался. – Да ладно, шучу, шучу, – успокоил он меня. – Это у меня чувство юмора такое. Не пугайся (он плавно перешёл на «ты»). Значит, задание выяснить не можешь. Понятно. Что, в суперигру сыграть желаешь?

– А разве у меня есть выбор? Я же не могу всю жизнь мотаться между четвёртым и восемнадцатым уровнями.

Боонд устало вздохнул.

– Да, это нелегко, но кто говорил, что будет легко? Жизнь трудна, но в ней всегда найдётся место для подвига. А ведь когда-то я был таким же, как ты, – он переключился на доверительный тон. – Юным, дерзким, безумным романтиком, бегущим вслед за мечтой. Но мечты – это лишь мечты, а реалии – есть реалии. Почему ты думаешь, что нельзя всю жизнь путешествовать по своим заливным лугам? Что за нелепица? Кто сказал тебе, что ты не можешь свободно перемещаться между уровнями сколь угодно долго?

– Мне так сказал тот малый в конторе, да меня и не тянет, если честно.

– Не тянет? А почему?

– А зачем?

– Ну, если болтаться, как, скажем, болтаешься ты, тогда конечно незачем. Но ведь есть и другие варианты.

– Что за варианты?

– Можно стать одним из нас и иметь очень, очень большие возможности.

– В смысле?

– Да без смысла, без смысла. Вот ты хочешь вырваться за восемнадцатый, а что дальше?

– Суперигра.

Он хмыкнул…

– А ты знаешь, что такое суперигра?

– Да не очень.

– Ясно, – он опять хмыкнул.

Повисла пауза.

– Люди склонны к суевериям, – продолжил Боонд, и в голосе его зазвучали философские нотки, – они напридумывали себе всяких сказок. Страшных и не очень. Например, про злодея, скупающего их драгоценные души. А ведь всё проще. У каждого есть Большие Возможности, и каждый сам выбирает, что с ними сделает. И если кому-то они ни к чему, то мне-то они уж точно пригодятся.

– А зачем они вам?

– Супермену без них никак. Я ведь должен проделывать всякие головокружительные трюки, поганки всякие мутить должен. Если ты спросишь, чем хороша жизнь суперагента, я отвечу: за суперагентом стоит серьёзная контора с серьёзными возможностями; суперагент всегда знает своё задание, ему нет нужды ломать себе голову по этому поводу, и, наконец, у суперагента гораздо больше Больших Возможностей, чем у кого бы то ни было. Ты сможешь беспрепятственно и сколь угодно долго перемещаться между входными потоками вверенной тебе территории в полном осознании. Ты будешь выполнять интереснейшие задания. Твоё желание – будет закон. (Если оно не будет расходиться с желанием агентства Флемминга, тут же подумалось мне.) Ты будешь стоять над жалкой толпой людишек, глупо копошащихся в своей человеческой песочнице. У тебя будет насыщенная и интересная жизнь. (Очень насыщенная жизнь – плясать под чью-то дудку – опять подумалось мне.)

– Постойте, вы что, меня вербуете? – спрашиваю.

– Ну а почему бы и нет?

– А зачем я вам сдался, хотелось бы знать?

– Мы можем помочь тебе, а ты можешь помочь нам.

– С чего вы это взяли?

– Если бы было иначе, ты бы меня не нашёл.

– Но меня интересовало другое. Я лишь хотел выяснить своё текущее задание. Вы знаете ответ на мой вопрос?

– Конечно. Это очень просто. Задание восемнадцатого уровня заключается в том, чтобы узнать, как покинуть восемнадцатый уровень.

Вот те раз. Приехали. Такая постановка задачи вряд ли могла мне помочь. А этот улыбчивый из агентства Флемминга, вот хитрец! Если что разыщите, говорит, Боонда, он вам подсказку даст. Ну и что из этого вышло? Засветился я, да и все дела. А то, что надо выяснить, как из восемнадцатого отстрелиться, это я и без их Джеймса знаю.

Джеймс между тем смотрел на меня довольно-таки безразлично. То ли делал вид, то ли и вправду ему было глубоко наплевать и на меня, и на мой выбор. Хотя вряд ли совсем уж наплевать, ведь если я, скажем, проигрываю – мои Большие Возможности становятся ихними, а если сотрудничаю – получается, что всё равно они ихние. А раз ихние, значит и Джеймсовы тоже, к тому же, может, ему премию за успешную вербовку дают.

– Мне надо подумать, – говорю, – осмыслить, так сказать, – и делаю вид, что меня терзают смутные сомнения.

– Осмысли, осмысли, – отвечает Джеймс, – только не очень долго осмысляй. Я на твой вопрос ответил, так что с тебя причитается.

Ага. Вот так, значит. Ну ладно. Попрощались мы с Джеймсом, и я рванул до дома, сопровождаемый неприятным чувством, что меня пасут. Приехав, я плюхнулся на диван и начал осмыслять. Осмысление моё протекало в следующем русле.

Допустим, агентство Флемминга банкует, но ведь не они устанавливают правила по большому счёту. В конце концов, тот, кто мутит настоящую игру, он же выше всяких там Флеммингов и ихних этих Боондов. А значит, есть возможность отстрелиться. Есть. У меня возник план. За все мои путешествия по жизненным рекам я узнал многое. Особенно много я узнал про чёрные дыры. Иногда мне даже кажется, что когда-то давно, где-то в другом мире я уже создал одну чёрную дыру. Мне думается, что и сейчас я очень близко подошёл к знанию того, как протянуть тоннель от меня, как я есть, в эту самую дыру и втянуть себя туда. Там меня должны ждать дружественные мне маленькие человечки. Мой маленький народец. Они мне часто снятся, в этих снах они стоят с того края чёрной дыры и зовут меня, и машут руками. Они объясняют мне, что я должен сделать, чтобы протянуть этот тоннель. И, вы знаете, наверное, сегодня ночью я рискну. В конце концов, я не так уж много теряю. А этот суперагент хренов, я так чувствую, мне плотно сел на хвост. Так что, наверное, ситуация созрела и требует разрешения.

Он отстрелился ночью. Сначала сконцентрировался, затем резким толчком разогнался, и без колебаний втянул себя в чёрную дыру, и оказалось, что это он самого себя втянул в самого себя. Таким образом, он оказался на другом конце мира. Там его встретил его маленький народец и бросился ему на шею, а в небе расцветали салюты. И Большое Дерево Дамбу склонилось над ним и сказало:

– Отдохни с дороги, малыш. Завтра начнётся Суперигра.

Вячеслав Дыкин, Далия Трускиновская

Якорь спасения

Рассказ

Говорят, он до сих пор шастает по кабачкам-погребкам, где наливают пиво в большие глиняные и стеклянные кружки, где выставляют деревянные блюда с горячими колбасками и серым ноздреватым хлебом, где моряки пьют и зверскими голосами поют про то, чего на свете не бывает, а хозяин вздыхает и косится на новомодные большие часы, привезенные из Гамбурга. Он заглядывает, обводит взглядом длинное узкое помещение под сводами из розоватого старинного кирпича, вздыхает и бормочет себе под нос что-то вроде:

– Эх, опять не туда забрел… Будь он неладен!.. Но я его все-таки найду… Слышишь, Стелла Марис, я его найду!..

Лет этому человеку на вид – под шестьдесят, закутан в плащ, видны одни тяжелые и грубые сапоги с квадратными носами и невозможного размера, борода седая, торчком, лысина – в венчике жестких седых волос, нос – как у порядочного пьяницы, большой и лиловый. Иногда край плаща отлетает – тогда видно, что правая рука сжата в кулак. А узнать его можно по глазам. Такой тоски во взгляде, пожалуй, у живого человека и не увидишь.

Ну да, он не совсем живой. Он между нашим миром и тем, другим, болтается – такое бывает. Оттуда он может прийти только в темноте, когда зажигают фонари. Пока горят фонари – его время. Он может бродить по улицам, спускаться в погребки, заглядывать в окна. А как пойдет фонарщик тушить огоньки – тут его время истекает. Ворча и ругаясь, он отступает, пятится, пока спиной не упрется в ту стенку, которая между нашим миром и тем, другим. Упрется – и стенка его пропускает, а тот, кто случайно увидел это диво, еще несколько секунд наблюдает черный-черный силуэт – пока стенка не срослась.

Это он ищет гладко выбритого господина в черном кафтане с оловянными пуговицами, в черной треуголке без галуна и плюмажа, с черной повязкой на левом глазу. Есть еще одна примета – на лице господина, на бледных щеках и на лбу, пятна, вроде очень больших оспин. Такими бывают еще следы от давно заживших нарывов.

Он не знает, что мрачная эта личность просто так не является – черного господина можно только подманить. Он приходит на запах жадности. Он даже не очень рассуждает, чья она и на что нацелена. Сперва появится, потом уж разбирается. А жадности в седобородом – ни на грош. Вот глупости – да, порядком. Из-за глупости своей он и мается, и бродит, легко спускаясь и поднимаясь по самым крутым винтовым лестницам, по которым и трезвый-то должен с большой осторожностью двигаться. А, думаете, почему владельцы кабачков-погребков такие лестницы ставят? Чтобы матрос во хмелю, собравшись уходить, посмотрел на узкие и высокие, веером торчащие ступеньки, хмыкнул и сказал:

– Не-ет, мне тут шею сворачивать неохота. Эй! Еще кружку портера!

Господин же с черной повязкой непременно где-то рядом, потому что жадностью в этом портовом городе так и разит! От всех амбаров, от всех контор, где купцы ведут свои огромные книги с приходом и расходом. От уличных менял, сидящих за раскладными столиками, и от каждой торговки рыбой вразнос.

Но, опять же, не всякая жадность ему годится. Если человек просто скупердяй – это одно, а вот когда он от жадности своей на смертоубийство готов – это совсем другое. Таких черный господин высматривает, выслеживает и охотно посещает. Только они должны сперва его позвать.

Вот почтенный купец, посылающий четыре больших корабля в ганзейские порты, герр Штейнфельд, однажды и позвал. Собственно, он сперва не имел такого намерения, он просто узнал днем, что его соперник, герр Вайскопф, привозящий из-за моря такие же товары, приобрел в Голландии большое надежное судно, не новое, но с прекрасной репутацией. Хорошо, что герр Штейнфельд узнал это уже после обеда, иначе быть бы у плотного пузатого купца несварению желудка.

До самой ночи он мучался, прикидывая и подсчитывая, какими убытками грозит ему эта новость. Он прекрасно знал, во что ему обходится одна бутылка мозельского вина и одна бутылка старого рейнского, в зависимости от того, везти их на «Святой Барбаре» или на «Добродетельной Грете», знал, по какой цене можно отдать эту самую бутылку в винные погреба магистрата, или мажордому герцога Курляндского, или даже купцам в Петербурге; он умножал и делил в голове с той же легкостью, с какой чирикает воробей на ветке, – это у него само собой получалось. И теперь бедный герр Штейнфельд проделывал все эти арифметические операции с воображаемой бутылкой герра Вайскопфа, которая прибудет вскоре на новом судне. Непременно она окажется, с одной стороны, дешевле, потому что судно большое и ящиков с бутылками в трюме поместится очень много. Значит, скупой магистрат возьмет для винных погребов товар у Вайскопфа. Но, с другой стороны, соперник должен поскорее окупить деньги, вложенные в судно, и, отдав первую партию товара по сниженной цене, чтобы перебить торговлю герру Штейнфельду, потом он начнет цену поднимать…

Пребывая в этих размышлениях, купец двигался и действовал без приложения умственных усилий. Он дошел до своего прекрасного дома на Господской улице, из окон которого видна была ратуша, не разбирая дороги, он сел за стол и съел свой ужин, не слыша голосов жены, детей и служанки, подававшей кушанье. Он был занят цифрами, и ни на что другое его ума уже не хватало.

– Что с тобой, мое сердце? – спросила наконец фрау Штейнфельд.

– Черт бы побрал этого Вайскопфа, – лаконично ответил супруг, и мысли его приобрели другое направление. Как было бы замечательно, если бы корабль соперника попал в осеннюю бурю и сгинул на дне морском! Но до осени далеко – и мало надежды, что с судном случится беда. А как было бы прекрасно, если бы герр Вайскопф лишился нового судна сейчас же, немедленно! Или даже не сейчас, а пусть бы это судно пропало вместе с грузом дорогих вин, фарфора, шелка и кружев! Герр Штейнфельд нарочно нагрузил корабль самыми ценными товарами, чтобы разорение соперника было неминуемым. И, соответственно, возвышение герра Штейнфельда – столь же неминуемым…

Если бы люди, спешившие в тот поздний час по Господской улице, могли уловить аромат жадности, они бы обошли купеческий дом за полмили. Запах этот весьма неприятен, беда лишь в том, что у нас из-за мыслей о собственных деньгах часто бывают заложены носы. Зато господин с черной повязкой на левом глазу уловил этот сомнительный аромат и радостно потер руки. Того-то он и дожидался.

Он явился в купеческом доме, когда все семейство спало, один лишь герр Штейнфельд, сидя в шлафроке у догорающего камина, мучался бессонницей из-за арифметических мыслей.

– Не угодно ли господину уделить несколько минут своему ничтожному слуге? – спросил, очень низко кланяясь, гость с черной повязкой.

Герр Штейнфельд повернулся и с неудовольствием уставился на гостя.

– Как вы попали сюда?

– Я всегда попадаю туда, где мне рады, – отвечал гость, глядя в лицо купцу снизу вверх, столь глубок был его поклон.

– Кто вы, сударь?

– Я гадальщик, предсказатель судьбы, и предсказания мои точнее ратушных часов. Господин может испытать меня.

– Кто вас ко мне направил?

– Я сам знаю, кому нужны мои услуги, герр Штейнфельд. И плату я беру соразмерную. Притом со мной расплачиваются лишь после того, как предсказание сбылось.

– Не обманывают?

– Такого случая еще не было. Впрочем, плата невелика, да и можно ли назвать ее платой? Некоторые считают даже, что я, согласившись принять эту плату, оказал им немалую услугу.

Герр Штейнфельд пожал плечами.

– Вы изволите говорить загадками, любезный гость, – молвил он.

– Еще раз скажу – испытайте меня. Господин ничем не рискует.

– Ну, пусть будет так.

Гость оживился, мигом оказался в другом углу гостиной, круглый карточный столик едва ли не по воздуху перепорхнул к камину, свечи в серебряных подсвечниках зажглись, хотя купец не понял, как это произошло.

– Господин позволит мне присесть? – и тут же обитый красной кожей табурет оказался у столика, гость же опустился на самый край с изяществом человека светского, раскинув полы черного кафтана.

Карточная колода появилась в его руке, замелькали картинки, полетели на инкрустированный дорогим деревом натюрморт – заморские пташки и цветы. Длинными пальцами гость перемещал карты, одни переворачивал, другие откидывал, и наконец заговорил прерывающимся голосом, как если бы пытался разглядеть вдалеке образы грядущих событий:

– Ночь… беспросветная ночь… ветер гонит черные тучи… море гудит и ревет… корабль борется с пучиной… вот лопнул кливер, корабль стремительно разворачивает носом к ветру… Подкатившая волна подхватывает корму, и рулевому уже не удержать судно от губительного крена…

Голос гадальщика был настолько зловещим, что герр Штейнфельд содрогнулся. Он слушал – и картина бедствия вставала перед ним так ярко, как будто он отворил окно, выходящее на море.

– Люди на палубе суматошно хватаются за леера и снасти, чтобы не быть смытыми за борт, – продолжал гадальщик. – Но вот судно развернуло носом к ветру и фок лег на мачту, хода нет – судно неуправляемо! Удар волны – и рвется брас, рей разворачивает и стряхивает людей, посланных на мачту, на уборку фока…

В ушах купца возникло все это – и вой ветра, и крики людей, он даже узнал знакомые голоса – или ему показалось? Наваждение возникло – и тут же пропало.

– От удара реем рвутся бакштаги и ванты, и уже ничто не удерживает мачту… Мачта с диким треском начинает ломаться и падать на палубу, увлекая за собой такелаж, людей, рангоут. Отломавшаяся стеньга вместе с салингом разбивает штурвал – это начало агонии, никто не выйдет живым! Этот корабль никогда не вернется в гавань… Все, карты больше ничего о нем не скажут, – завершил гость и, собрав колоду, спрятал ее в карман.

– Что это за судно? – взволнованно спросил герр Штейнфельд.

– Названия мне карты не сообщили. Но господин может быть уверен, что это судно приобретено в Голландии и шло с грузом дорогих вин и добротного английского сукна, – отвечал гость. – Не пройдет и шести недель, как предсказание мое сбудется, но знаете ли, та сила, которая заведует предсказаниями, весьма хитра… господин ведь не откажется заплатить мне тем, что и без моей просьбы должно покинуть его дом, да еще к его великой радости?

– Как только предсказание ваше сбудется, приходите за платой, – сказал купец, стараясь не показывать своей безумной радости, – и я буду щедр с вами – разумеется, в разумных пределах.

Он уже отдался арифметическим размышлениям – если корабль соперника Вайскопфа погибнет, то как это повлияет на цены и что следует сделать, чтобы воспользоваться прыжком цен.

– Спокойной ночи, герр Штейнфельд, – сказал, кланяясь, гость.

Хлопнула дверь.

Купец, выведя в голове цифры, приятные его сердцу, немного успокоился и долго смотрел на деревянные цветы и пташек. Дерево многоценных и неизвестных ему пород было розовым и зеленоватым, взгляд купца – уже полусонным, и удивительно ли, что очертания смазались, поплыли, и на поверхности столика заплескалась морская вода? Купец смотрел сквозь нее, как будто стоял на песчаной отмели, и вдруг увидел скользящих над самым дном крошечных рыбок…

Господин с черной повязкой меж тем оказался на другом конце города, у дверей кабачка.

Внизу был такой шум, что хоть уши затыкай, – это матросы в последний раз пировали на берегу перед долгим плаваньем. Наутро из порта выходили два судна – «Габриэль Шторм» и «Прекрасная Эльза». Новый хозяин «Габриэля», герр Вайскопф, не пожалел денег на пирушку, чтобы плаванье было удачным.

Погребок был длинным, поделенным на отсеки, в каждом отсеке стоял стол, за каждым столом помещалось до дюжины человек. Наверху, под самым потолком, были узкие окна с цветными стеклами, выходившие на улицу. Господин с черной повязкой нагнулся к одному – и от его пристального взгляда стекло сделалось прозрачным.

Внизу шел обычный для пирушки мужской спор – одни собрались уходить, другие их удерживали.

Уйти решили капитан «Габриэля Шторма» и его молодой помощник, носивший по странному совпадению имя Габриэль. Капитан был уже немолод, пил мало, да и не хотел мешать беззаботному веселью команды. Все знали, что в море он будет строг, и того, кто позволит себе лишнее, ждет суровая порка. Но на берегу, да еще в последнюю ночь, он был добр и потратил на пирушку почти все деньги, данные добрым герром Вайскопфом.

Помощник, Габриэль, решил хотя бы три-четыре часа поспать, чтобы утром, при отплытии, быть бодрым и командовать звонким голосом. Он знал, что девушки придут провожать корабли, и хотел, чтобы нареченная видела, какой он лихой моряк.

– Ступайте, ступайте, – сказал им вслед господин с черной повязкой. – Не вы мне нужны…

И капитан с помощником ушли по узкой улочке, скрылись за углом. Немного погодя вышли трое матросов, люди семейные, не желавшие из-за лишней чарки вина ссориться с женами.

Некоторое время спустя господин с черной повязкой бесшумно спустился вниз. Он увидел то, что и желал увидеть, – шесть человек команды спали за столом, а один, старый боцман Франс, сидел перед пустой кружкой, вздыхал и бормотал:

– А ведь как все хорошо начиналось… Всего лишь двух талеров не хватило, всего двух талеров… Ну, что это за нелепое состояние – выпить меньше, чем требует душа?..

Душа у боцмана Франса требовала обычно куда больше, чем позволял кошелек. Если же каким-то чудом деньги на выпивку находились, то совершенно счастливый боцман попадал в очередную историю и становился героем всего порта. Правда, сам он обычно подробностей не помнил, но находилось множество свидетелей, умеющих и желающих рассказать ему, что именно он натворил и какие последствия это возымело.

Однажды, возвращаясь на корабль в том блаженном состоянии, которое достигается только большим количеством хороших горячительных напитков, наш боцман почти благополучно добрался до порта и судна, при этом ничего себе не повредив и никому ничего не попортив. И тут он совершил открытие – на корабль вело два трапа! Немного подивившись этому событию и не желая обременять себя муками выбора, Франс закричал:

– Эй, на борту! Какой ублюдок гнилой креветки и чесоточной каракатицы, семь чертей ему поперек тощего брюха, додумался спустить два трапа?! Я доберусь до него и заставлю вылизать оба трапа его поганым языком, пока они не засверкают, как бру… брю… бреле… лянты!..

Как на грех, услышав эти хриплые вопли, на палубу вышел капитан и жестом запретил матросам отвечать боцману. Поорав еще немного, Франс смело двинулся вперед и проскочил мимо трапа, который, конечно же, был один и двоился он только в глазах нашего не в меру выпившего героя. Тогда лишь капитан подал знак – и на корабле привычно сыграли «Человек за бортом!».

Другой раз, пребывая утром в состоянии душевного томления, Франс наблюдал за подходящим к борту баркасом. Рябь на воде сыграла дурную шутку – мир в глазах боцмана поплыл, баркас показался неподвижным, и Франс начал громко отдавать команды рулевому своего судна, как если бы ему предстоял маневр по сближению. Рулевого на месте не случилось, но рядом нечаянно оказался молодой матрос. Матрос с перепугу не стал объяснять боцману его ошибку и, взявшись за штурвал, послушно выполнил все команды. Франс, видя его усердие, расщедрился на похвалу. И все бы ничего, если бы не матросы, с большим любопытством наблюдавшие за этой милой картинкой, – судно-то стояло на якоре и никуда не двигалось! Команда еще две недели корчилась от смеха, вспоминая эту швартовку.

Казалось бы, человека, столь прославленного, надо гнать с судна пинками. Но боцмана Франса любили – он знал свое ремесло и в плавании очень заботился о команде, хотя и гонял молодых матросов нещадно. Не было еще случая, чтобы на корабле, где боцманом служил Франс, выдавали червивые сухари или тухлую солонину. Кок, посмевший так угостить команду, был бы избит боцманским кулаком до полного просветления души.

– Всего два талера? – спросил господин с черной повязкой, присаживаясь на край скамьи. – Я дам их тебе, Франс.

– В долг? – спросил старый боцман. – Тогда тебе, добрая душа, придется ждать, когда я вернусь из плаванья, а это нескоро.

Собеседник поморщился.

– Если ты боишься брать в долг, то можешь мне кое-что продать за эти два талера, – сказал он.

– Я не купец и товара не имею.

– А продай мне свой козий рог.

– На что он тебе? – искренне удивился боцман. В полый козий рог обычно прятали иголки, большие – для починки парусов и маленькие – для починки одежды, суровые нитки, запасные пуговицы, а затыкали его деревянной пробкой.

– Я путешественник, а в странствиях такая вещица весьма полезна. Так продаешь?

Франс подумал, что иголки у него имеются где-то в сундучке, а два талера на дороге не валяются.

– По рукам! – сказал он. – Эй, парень, еще две бутылки вина и нарежь мне жирной колбасы на закуску!

Две монеты прокатились по столу прямо к волосатому кулаку боцмана.

– А ты, сударь, гляжу, человек порядочный! – и боцман, достав из глубокого кармана козий рог, отправил его щелчком прямо к руке покупателя.

– А ты славный товарищ, Франс, и пить с тобой приятно! – сказал на это господин с черной повязкой. – Но хватит ли нам этих двух бутылок?

– Двух бутылок не хватит, – сразу же ответил Франс, – но больше мне продать нечего, разве что свою бессмертную душу.

И расхохотался – да так, что огоньки свечей заплясали.

– Твоя душа мне пока что не нужна. А вот что – продай-ка ты мне одну вещицу из судового имущества.

– Не имею такого права.

– Никто не узнает!

– Все равно – не имею!

– Мне нравится твоя порядочность, боцман Франс. Жаль, что она мешает тебе напиться в эту прощальную ночь, как полагается, жаль, очень жаль…

Франс сдвинул густые брови, всем видом показывая, как тяжко дается ему размышление о судовом имуществе. Меж тем новоявленный собутыльник сделал знак – и ему одному принесли и даже откупорили четыре бутылки. Вид их был соблазнителен до невозможности.

– А что бы ты хотел купить, сударь? – спросил наконец Франс.

– Да так, приглянулась мне крошечная вещица. Если ты ее продашь – никто и не заметит.

– Блок? Нагеля? – стал спрашивать боцман. – Клинья? Коуши? Мочки? Мушкель?

– Нет, не нагеля и не мушкель. А продай-ка ты мне якорь. За пять талеров.

– Якорь? – переспросил Франс. – Ничего себе вещица!

И захохотал.

– Послушай, Франс, ты славишься на все Балтийское, да и на все Северное море своими добродетелями и своими похождениями, – сказал, дождавшись последних боцманских всхлипов, господин с черной повязкой. – Скажи на милость, есть ли другой моряк, ухитрившийся пропить якорь? Второго такого героя ни на одном судне ты не сыщешь! Слух о том, как славно пьет боцман Франс Швиммер в прощальную ночь, дойдет до самой Америки!

– Послушай, добрая душа, на кой черт тебе якорь? – спросил Франс, уже соблазненный своей будущей славой. – Ты же, сударь, человек сухопутный.

– Ты ничего не понял, Франс! – воскликнул господин с черной повязкой и лихо выхлестал прямо из горла полбутылки мозельского вина. – У тебя – своя слава, у меня – своя! Вообрази, как повеселятся товарищи мои, когда я расскажу, что купил якорь с «Габриэля Шторма» за пять талеров! А потом, когда корабль вернется, ты выкупишь у меня этот якорь за те же пять талеров!

– Но как же ты заберешь его с судна?

– А для чего мне его забирать? Куда я его поставлю? На каминную полку? Или в лавке у себя, чтобы заманивать покупателей? Нет, друг мой Франс, пусть якорь остается пока на корабле. Просто мы оба будем с тобой знать, что он принадлежит мне! Вот такая ловкая торговая операция! Пей, Франс, пропивай якорь!

Боцман задумался, глядя на собутыльника с большим подозрением. У него прямо вертелся в голове вопрос: «Да в своем ли ты, сударь, уме?». И чуть было этот вопрос не прозвучал, но господин с черной повязкой заявил:

– Впрочем, как знаешь, добрый Франс. Рядом с нами пьет команда «Прекрасной Эльзы», подсяду-ка я к ней – глядишь, и куплю якорь за пять талеров.

– Неужто он так тебе нужен?

– Да забавно же – чтобы боцман пропил якорь! Неужто ты не понимаешь? Люблю я, милый Франс, делать то, чего раньше не бывало!

И господин с черной повязкой допил мозельское до дна.

– Идет! – воскликнул Франс. – И точно, что дело диковинное! Якорь – твой! А мне пусть принесут чего покрепче!

На рассвете хозяин погребка с немалым трудом вытолкал сонных и ничего не соображающих гостей. Они на четвереньках поднялись по витой лестнице и вывалились на улицу, где как раз стояла протрезвляющая прохлада.

Франс, придерживаясь за стенку, выпрямился. Ему нужно было вспомнить многое: в какой стороне порт, как называется его судно, кто капитан…

Понемногу мир, рассыпавшийся на мелкие кусочки, собирался воедино, имена совмещались с фамилиями, цифры – с картинками. И, наконец, Франс вспомнил самое главное. Хлопнув по первому попавшемуся плечу (моряки брели к порту, держась друг за дружку, чтобы никого не потерять), Франс радостно воскликнул:

– Ребятки! А ведь я якорь пропил!

– Когда? – спросили его.

– Сегодня!.. Вчера!..

– Лихо. Только не мог ты якорь пропить. Якорь – на судне, а ты где?

Франс задумался. Странная затея незнакомца с черной повязкой, в погребке казавшаяся такой разумной, сейчас полностью утратила смысл.

– Я его точно пропил… – пробормотал боцман. – Не мог не пропить, раз меня об этом просили…

Самое сложное для матроса, бредущего на рассвете из пивного погребка, это не добраться до корабля, а попасть на него. Трап – под углом, еще и качается в такт волнам, причем, как назло, его ритм абсолютно не совпадает с раскачиванием матросского тела. Но взойти-то надо.

Прицелившись, боцман чуть ли не с разбегу бросился на трап, споткнулся, повис на леере и, схватившись за леерную стойку невероятно сложным движением, с дико выпученными глазами привел тело в относительно вертикальное положение и начал нелегкий путь наверх. Добравшись до конца трапа, он кулем грохнулся на палубу с высоты фальшборта. Полагаете, он себе что-нибудь сломал? Ни в коем случае – у пьяного кости мягкие.

Немного полежав на палубе и осознав, что ему таки удалось попасть на борт, Франс издал вздох облегчения и дополз до фальшборта; опираясь на него, поднялся и стал мучительно соображать где нос, а где корма, чтобы наконец-то найти ответ на измучивший его вопрос – пропил он якорь или нет. Наконец, определившись со своим положением в корабельном пространстве и вспомнив, чем нос отличается от кормы, Франс, не выпуская из рук планширя фальшборта, медленно двинулся в сторону носа, где с облегчением увидел, что якорь вроде бы есть – вот цепь, вот и мочка, которой этот якорь крепится к цепи, а вот и он сам.

На берегу меж тем собрались провожающие – жены, невесты, дочки, множество детей и несколько мужчин. Помощник капитана Габриэль высматривал любимое лицо, увидел, помахал рукой, послал воздушный поцелуй. Девушка только глядела неотрывно – пока судно не скрылось за Андреасхольмом.

Плавание было удачным – доставили в Гаагу меха, бочата с медом, тугие свертки льна, там взяли вина, фаянс, гобелены, пошли к Зебрюгге, взяли дорогой товар – монастырские ликеры, кружевные воротнички и манжеты, картины в футлярах из оленьей кожи, залитых для надежности воском, – и тогда уж направились домой.

С крепчающим северо-западным ветром, не жмясь к берегам, проскочили Каттегат и, выскочив в Балтику, проложили курс на Штейнорт, предполагая оставить остров Борнхольм по левому борту, и уже начали подсчитывать время прихода домой. И явились бы в родной порт в назначенный час, если бы не багряный рассвет, предвещавший бурю…

Боцман вместе со всей командой натягивал штормовые леера и проверял крепление груза.

– Эй, приятель! – тяжелая рука хлопнула Франса по плечу. – Я пришел за своим якорем!

Боцман обернулся и увидел белое лицо, перечеркнутое черной повязкой. Более ничего он не мог разобрать во мраке – плащ незнакомца реял и метался, а когда его отнесло вправо, боцману показалось даже, что у головы собеседника вовсе нет тела.

– Не до тебя! – отмахнулся Франс. – Ей-богу, не до тебя!

Господин с черной повязкой поморщился.

– Как знаешь, милый собутыльник, а свой якорь я заберу. Вспомни, как ты его пропил, и не спорь со мной!

Тут только боцман осознал нелепость происходящего – не мог этот незнакомец оказаться на корабле. И тем не менее, он стоял на палубе, кутаясь в беспросветно черный плащ.

– Сгинь, рассыпься, нечистая сила! – воскликнул перепуганный боцман.

– Изволь, дружище, но сперва я заберу свое имущество.

Господин с черной повязкой протянул руку – и огромный якорь весом в полсотни пудов поплыл по воздуху к его ладони и установился, удерживая равновесие, как будто тряпичная фигура у балаганного штукаря. Цепь же, к которой он был пристегнут, отвалилась, словно мочку, ее державшую, перерезали неимоверно острым ножом.

– Благодарю! – сказал новый владелец якоря. – И прощай, милый Франц. Да узнай на прощание, что судно, лишенное якоря столь диковинным образом, вовеки к берегу не причалит!

Франц на сей раз был трезв и потому живо сообразил, с кем имеет дело. Жаркий стыд обжег его изнутри – ему сделалось стыдно перед матросами, перед старым капитаном и его молодым помощником, перед коком Юлиусом, давним приятелем. Стыд этот превозмог страх, боцман кинулся вперед и ухватился за мокрую чугунную лапу якоря.

Лапа стала извиваться, выворачиваясь из крепких боцманских рук.

Любой другой струсил бы и отпустил якорь – только не боцман Франс.

– Какого дьявола?! – зарычал он. – Семь пудов гнилой пеньки тебе в зад! И пушечным ядром туда вколотить! Да вшей с трех команд после годового плаванья тебе в гнусную твою пасть!

А в какое место он определил десять фунтов голодных зубастых клопов, зараженных ядовитой болотной лихорадкой, и выговорить, право, неловко.

Ругаясь, он даже не заметил, что подошвы его оторвались от палубы.

Оживший якорь пролетел над волнами вместе боцманом, кинулся вниз, потом взмыл вверх, – Франс держался крепко. Якорь, вывернув свои черные лапы, обхватил его и стал душить.

– О Стелла Марис! – закричал в смертном ужасе боцман.

Белая точка в черном небе стала расти, налилась голубым светом.

– Спаси меня, Стелла Марис, спаси! – вопил Франс, пытаясь разомкнуть чугунное объятие.

Голубое покрывало, слетев с неба, накрыло якорь, металл под ним сперва обмяк, потом принял прежнюю свою форму. Но дивная сила лишила его веса – и якорь понесся по волнам, и Франс, оседлав его, летел неведомо куда, пока не сорвался и не рухнул на песчаную отмель.

Когда он очнулся, рядом по щиколотку в воде стояла женщина и качала головой. Ее правильное лицо, юное лицо с глубокими мудрыми глазами, было исполнено печали.

– Подымайся, Франс, – сказала она. – Ты вовремя позвал меня.

– Стелла Марис… – прошептал боцман и встал перед женщиной на колени. – Меня спасло твое покрывало…

– Рано говорить о спасении тому, кто предал своих друзей, – сказала женщина.

– Якорь! Где якорь?! – боцман огляделся, не увидел на длинном песчаном берегу ничего, хоть приблизительно похожего на его пропажу, и затосковал.

– У своего нового хозяина.

– Стелла Марис, Звезда Морей, надежда погибающих моряков, их жен и невест! Помоги мне! – воскликнул Франс. – Клянусь, я больше капли в рот не возьму!

– Что же я могу сделать для тебя?.. – задумчиво произнесла она. Покрывало ее цветом почти сливалось с голубым утренним небом, а мелкие золотые волны, набегая, омывали ее босые ноги, не касаясь при этом подола светлой одежды. И темная прядь, выскользнувшая из косы, была заботливо подхвачена и уложена ветром как полагается.

– Ох, и натворил же я дел… Спаси меня, Стелла Марис!

– Я спасаю тех, кто зовет. Что ж ты не звал меня в том погребке?

Франс тяжко вздохнул.

– Знаешь ли ты, что произошло, пока ты лежал без сознания? В порт возвратились корабли, которые вышли из голландских гаваней уже после «Габриэля Шторма». Они принесли дурную весть – матросы видели плавающие по воде реи и выловили сундучок, принадлежавший коку Юлиусу. Заплакали женщины и дети, но один человек обрадовался – это был купец Штейнфельд. Он бегал по своему дому и кричал: «Ура! Сбылось предсказание!». Но радость его была недолгой – перед ним появился неведомо откуда предсказатель в черном кафтане с оловянными пуговицами, в черной треуголке без плюмажа, с повязкой на глазу…

– Это он, это он! – перебил женщину боцман. – Стелла Марис, ради всего святого дай мне встретиться с ним, и я убью его!..

– Дослушай до конца, Франс, и узнай, что случилось по твоей вине. Этот господин с черной повязкой склонился перед купцом, как перед королем, и, глядя ему в лицо снизу вверх, произнес: «Предсказание мое сбылось, я пришел за платой. Господин ведь не откажется заплатить мне тем, что и без моей просьбы должно покинуть его дом, да еще к его великой радости?». Купец подтвердил обещание. И тут оказалось, что предсказатель хочет получить его дочь Лизу. Ведь Лиза – девица на выданье и действительно вскоре должна была покинуть отцовский дом…

– Отдать этому черту белокурую Лизу? – переспросил Франс. – Как же это?.. Ведь она…

– Купец хотел отказать предсказателю – и не смог. Он представил себе, что будет, если господин с черной повязкой, имеющий странную власть над морем и над кораблями, вернет «Габриэля Шторма» в порт. Это значит, что все его хитроумные расчеты пойдут прахом. Выругавшись, он позвал дочь и велел ей собираться. Но девушка, к счастью, была влюблена. Любовь спасла ее. Притворившись, что идет за своим ларчиком с кольцами и цепочками, она убежала из дома и поспешила к пристани. «Стелла Марис, спаси меня! – закричала она. – Я знаю, мой жених не погиб! Верни мне моего жениха Габриэля, чтобы он защитил меня!» И я пришла, я взяла ее за руку и отвела к Габриэлю. А господин с черной повязкой, поняв, что девушка ему не досталась, опалил купеческий дом огнем и уволок с собой жадного купца – лучше такая добыча, чем вообще никакой…

Боцман слушал так, что забывал дышать.

– А теперь о твоих печальных делах. Корабль, не имеющий якоря, домой не придет, Франс, – сказала Стелла Марис. – Тут я ничем не могу помочь, таков закон. И у корабля, и у человека должен быть якорь, чтобы не стать игрушкой злых стихий. Не спрашивай меня, где твой корабль и что с ним. Как только якорь вернется, «Габриэль Шторм» поднимет паруса и возьмет курс на свой порт.

– Что я должен сделать? – тихо спросил боцман.

– Ты должен вернуть долг.

– Но у меня ни гроша… и где я сам сейчас – неведомо…

– Пять талеров ты заработаешь. Ты ведь работы не боишься. Но не это самое трудное. Ты должен, зажав в кулаке эти пять монет, искать и найти господина с черной повязкой. Когда найдешь – без лишних объяснений швырнешь ему эти деньги в лицо. Пусть видит, что ты презираешь и его происки, и свою слабость. И тогда он отдаст «Габриэлю Шторму» пропитый тобой якорь. Не бойся, это с ним уже случалось – достаточно увидеть отметины на его лице. А теперь подымайся и ступай.

– Куда? – спросил Франс.

– Добывать деньги. Но знай, куда бы ты ни направился – ты окажешься в своем городе. Твое время отныне – ночь, потому что днем господин с черной повязкой прячется. И куда бы ты ни пошел, когда погаснут фонари, окажешься здесь. Ибо есть пространство между жизнью и смертью для таких, как ты, и для тех, кто гораздо лучше тебя…

Боцман обвел взглядом побережье. Он увидел дюны, и хижину под соснами, и сарайчик, и распяленные на кустах сети, и старую лодку на берегу. А пока он разглядывал мир, в который поместила его Стелла Марис, она исчезла – и звать ее было уже бесполезно.

И вот он приходит, и слоняется по кабачкам, и, присев на корточки, заглядывает в низкие окна – не пьют ли матросы и не высматривает ли среди них простака его враг. А в кулаке у него зажаты заветные монеты. Но господин с черной повязкой никак не попадается ему, зато приходит заспанный фонарщик и идет вдоль узкой улицы, гася свои фонари. И Франс прячет пять талеров в карман до следующего вечера.

Но, когда он опять собирается на охоту за господином с черной повязкой, выясняется, что часть денег пропала – ведь в кармане большая дыра, а зашить ее нечем. Козий рог с иголками и моточками ниток Франс утратил в тот же вечер, когда пропил якорь. И он клянет себя, и ворчит, и идет добывать деньги.

Если непонятным образом лепешки смолы на палубе, которые собирались отскрести утром, за ночь пропали, или поправлены и понову прошиты марки на концах пеньковых тросов и переобтянуты бензеля на рангоуте, – знай, это работа Франса. Это он потрудился, чтобы опять собрать деньги и выкупить якорь. Он надеется на тебя – так не скупись, оставьте ему несколько шиллингов или даже талер! Ведь однажды он встретит своего смертельного врага, и швырнет ему в лицо пять талеров, и взвоет господин с черной повязкой, чье лицо монеты прожгут насквозь!

Но если ты пожалеешь денег на то, чтобы спасти команду «Габриэля Шторма», – берегись! Запах жадности, которого человеческому носу не уловить, достигнет ноздрей господина с черной повязкой, и зловеще усмехнется этот господин, и поспешит, словно на зов, и однажды вечером сядет перед тобой в пивном погребке, улыбаясь, и заговорит, потворствуя твоему пьянству и заманивая в ловушку.

Оставь монету там, где потрудился боцман Франс, – и пусть спасутся матросы, и старый капитан, и помощник Габриэль, и его преданная невеста.

Ринат Газизов

Дотянуть до коды

Рассказ

О, Симон, теперь я твердо могу заявить, что будущее далеко не такое, каким нам представлялось. Не бывать мне в пансионате или в санатории или, точно тебе говорю, в классе.

Уж в классе – наверняка. Показывать детишкам пять позиций? Развивать выворотность? Натаскивать их у станка? «Тяни носок! Держи линию!..», – такое я только себе могу сказать. Да и то – смех: моим ногам через неделю стукнет шестьдесят четыре. Стукнет, схватит и как согнет…

Линия? – вот вам шишечки через всю голень. Я нынче рельефная, как Кордильеры.

Носок?.. Слышишь, Симон, хруст? Это суставы; не тянется носок. Хворостом трещит.

Никаких нам экзерсисов, Симон.

«Отошли воды? – Не дотянешь до коды. Много породы? – Не дотянешь до коды…», – так нам говорила Каганова. Хренов балетмейстер. Помнишь, что дальше? Вот и я забыла. У нее, алкоголички, «коды» и «уроды» рифмовались, «пачки» и «прачки»…

…Так что я там несла?

А, про будущее.

До оракула нам, как до Пекина. Шагая па-марше. Потому как мое будущее, да и настоящее, – это палата. Не пионеров и даже не лордов палата, а с розовыми стенами и облупившимся подоконником. Вот, значит, капельница. Вот стойка о четырех ножках, чтоб без помощи в туалет ходить. Я с этой стойкой, когда бываю в духе, делаю пор-де-бра. Иногда свою рельефную полувековую пехоту напрягаю и трещу вовсю.

Вот слышишь еще: трынь-трынь – это береза по ветру окно скребет. Телевизор шипит – ш-ш-ш, и соседушка по палате все тарахтит – бу-бу да ду-ду.

Соседка – дура.

Знаешь, что она сказала, когда в первый раз увидела мои экзерсисы со стойкой?

«Если ты когда-то занималась танцами, дорогая, то я – балерина!»

Ты понял, Симон? Это и есть хамоватая гримаса судьбы, неприкрытая, как шлюхин зад.

Ничего, я рассказала ей, как меняются лица у людей с больной печенью, как у них в глазах вместо белков появляется яичный желток.

Я всегда давала сдачи, Симон, спасибо за это Кагановой. Так всегда: сволочной характер учителей выпестовывает бойцовые качества у учеников.

Еще у нас тут есть две медсестры и уборщица. Медсестер мы зовем «душенькой» и «девочкой», а уборщицу Галиной Пафнутьевной. Согласно здравому смыслу, Вера, Надежда и Любовь должны воплощаться в них соответственно, в каждой – что-то одно, неповторимое, но вся эта гуманитарная троица имеет отношение только к уборщице. Потому что «душеньки» плевать хотели на двух старух.

Все-таки здравый смысл и жизнь имеют мало общего.

Но Танька молодчина, что меня сюда пристроила. Могло и хуже быть. Дщерь моя, Симон, это чудо, вся в мать, только мимо балета. «У меня, – говорит, – никакой тяги к жертвенности нет. Истязаться по своей воле не буду, мам, и не проси. Это все по твоей части: за боль получать овации, за травмы – цветы, в истощении – гастролировать».

Правильно рассуждает. Умная девочка должна зарабатывать деньги, а не синяки.

Только все одно – жизнь свое возьмет; не ушиб, так порез. Ты взгляни на это небо, Симон! Склизкая пленка в дрянном какао. Смешай туман, уныние, пыль, взбаламуть – и будет тебе наше небо. День без солнца, ночь без звезд. Справедливость не гуляет под таким небом.

Погоди, Симон, я сейчас тапки надену и цветы понюхаю. Пройдусь по палате умирающим лебедем… Хорошо-то как, моя радость! Я, когда цветы нюхаю, чувствую себя живой.

Ответь, Симон, зачем ты умер?

Мой танцор, нужна была тебе эта «Волга»?

Ты же лихой, ты цыган, итальянец, попрыгун. Очаг нашей труппы; для всех – огонь, для меня – пожар, ты летал! Правила дорожного движения не рассчитаны на тебя. Когда ты делал кабриоль, Каганова задыхалась от восторга. Па-де-баск, шассе, экарте – и зрители в экстазе. Зачем же ты разбился, Симон?! Тебя ведь и Танька совсем не запомнила.

Ты не обижайся. Ты тоже вправе спросить, зачем разбилась я.

Прошло сорок лет, Симон, а я не знаю. Каждый день у меня перед глазами наш последний па-де-де. Я кручу его, кручу, я уже сыта им по горло… Хочешь еще посмотрим? Вместе, из-под прожектора, заламывая руки?..

Вот антре, блестящее, предвосхищающее, самое начало. Слушай, как свежо играет оркестр. Скрипки-нервы, духовые-пульс. И в глаза этот дикий свет от линии рампы. Вот адажио: наш дуэт представляет медленный танец. Какие у меня были певучие руки, Симон! Смотри, как я раскрываюсь – на всю сцену, на весь зал, на весь мир. Я невесомая, прыгаю по мгновениям. Раз-два-три, а ведь я умела тогда летать – смотри!

Тур – и прыжок.

Поддержка.

Я лечу.

Ты всегда меня держал, Симон. Даже сейчас – я вспоминаю, а ты меня поддерживаешь.

Вот твоя вариация, мой бес, мой кавалер. Напористый шаг, яростные взмахи, твои руки не поют – кричат. Поворот, вращение – зал забывает дышать – и игра. Руки пусты, но свистит кнут. Ветра нет, а кудри мечутся, даже когда ты стоишь, а ты стоишь, будто летишь. Взгляни на дирижера, он где-то там далеко, и фрак у него мешком, и палочка смотрит в пол. Оркестру не нужен больше дирижер – правишь ты.

Твои прыжки, бег, полет – все с апломбом. Какая божественная уверенность, и чувство равновесия – нет! инстинкт равновесия!..

А вот моя вариация.

Смотри, Симон, какая я была молодая. Задорный шаг, биение ножкой. Переступаю, теку, плыву. Я цветок, и радуга от ладони к ладони… Видишь: жду тебя. Нетерпеливое па-де-ша, настойчивое бурре.

…Когда мы с тобой разучивали этот па-де-де, мы знали, что оба танцуем со смертью. И это не дань высокопарному слогу – ведь что еще может грозить влюбленным? На репетициях мы старались перетанцевать самих себя. Ты пересиливал смерть своего героя, я – своей героини. Ты даже специально разучил танец антагониста, человека с косой, и пытался его переплюнуть, этот свой призрак.

Тебе удалось, Симон. Теперь смотри, как я пытаюсь прыгнуть выше головы.

Мое нетерпение переходит в раздражение, а потом и в отчаяние; мне кажется, что ты никогда не придешь – и я делаю фуэте. Вращаюсь во времени, погоняю его палкой – быстрее! Любовь изнемогает от ожидания!.. И вот моя тень – гляди! Это смерть моей героини, и я тщусь ее обыграть.

Щиколотка, Симон, видишь: что-то с ней не так. Разладилась шкатулка, застыла балерина – где ключ? заведите-ка меня!

Не дотянула я до коды. Разбилась.

Знаешь, когда все закончилось, я впервые увидела, как Каганова плачет…

А потом все, как по маслу, Симон: пенсия, безнадега и болячки. Только пенсию скрасило появление Таньки. Больница же распахнулась, когда ты с этой своей «Волгой» улетел от меня.

Слышишь: пожарная сигнализация завыла? Это наши соседи по коридору опять курят, у них там что-то с легкими, вот и клин клином, «Беломором» лечатся. А мне как исцеляться прикажешь?

– Милочка, давайте ходить на йогу, – скрипит моя соседка. – Чакры откроем, карму почистим…

Дура, по тебе Альцгеймер плачет.

– Подруга, – говорю, – какая карма?! Нам с тобой на кладбище уже прогулы ставят…

– Ай, тьфу ты, ну ты, что ж ты мелешь! – и бурчит чего-то там себе.

Смотри, Симон, а носок-то у меня сейчас тянется. Ибо злюсь. Сейчас еще погавкаюсь и буду горы сворачивать, то есть па вытанцовывать.

– Вот скажи, – продолжаю, – за всю свою жизнь что ты сделала? Полезного, такого, что тебя прям за это помнить будут?

– Да я пятерых детей вырастила!.. – кричит. – Да я в студенчестве первой комсомолкой была на факультете!..

– Чего-то не вижу детей, родная. Не навещают, что ли? Ай-яй…

– Змея, навещают они меня, еще как навещают. Просто заняты очень: жизнь у них настоящая, кипит – пролежни себе не належивают, как ты…

А голос у старухи едкий. Яду накопилось столько, что можно идти крыс травить.

– Комсомол, говоришь… А где он, твой комсомол? Не построилось светлое будущее?

– Все развалили потому что! – о, это старая песня. – И такие, как ты! Буржуи, певички, танцовщицы… Легкую жизнь себе хотели устроить – фиг! Лежи здесь бревном и загнивай!..

Вот это она лишку хватила, Симон. Помнишь, какие у меня пальцы были сильные. Я бы ей из горла сделала горлышко…

Ой, чего-то захрипела соседушка.

Смотри, Симон, эк ее.

Кулачонками своими забила по груди, заклекотала. Желтенький ее халат, унылый и в катышках, разметался, рукав сбил какие-то склянки с тумбочки. Телевизор стих, зато забила форточка – хлоп-хлоп! Морщинистое лицо загримасничало, и такой тоненький звук комаром из стиснутых зубов – и-и-и-и!

Когда старуха стала биться затылком об изголовье, я закричала:

– Сестра!!!

Доигралась балерина, вот и смерть.

Прибежала душенька. Недорумяненная, видать, собиралась уже с работы бегом по своим молодым делам. Рот разинула… О, Симон, еще одна дура!

– Ну, давай, чего стоишь! Комсомолка многодетная умирает!

Обратно побежала, каблуки по кафелю барабанной дробью: внимание, приготовились, сейчас будет сюрприз… Надо встать. Как легко мне это дается, значит, совсем разозлилась. Пушистые тапки, беленькая пижама, мельком гляжу в зеркало – Симон, и не говори, – распухла твоя детка. Уже не лебедь, но еще не корова. Золотая середина – балерина в отставке.

Эй, подруга, держись!

Семеню к ней и хватаю за руку. Горячая.

– Слышишь? Мы с тобой еще «шампунь» пить будем – ты только держись!..

А вот и сюрприз, едрен комсомол: дежурный врач с запыхавшейся медсестрой. Саквояж расстегивается, шприц наружу лезет.

…«Хочешь правды уколы? – Не дотянешь до коды!..»…

Заткнись, Каганова!

Глаза у соседки закатились, потекла слюна. Врач палец к запястью приложил и хмурится. Совсем все плохо. Медбратья прибежали с реанимацией, оттолкнули меня. Да что же это, Симон?!

Я так не хочу и не могу! Поддержи меня, Симон.

Дай мне поддержку.

И береза по ветру в окно заскреблась – трынь. Упало что-то, с дребезгом и бульканьем; охнула медсестра, тяжело задышала. Треснув, халат у соседушки раскрылся: первую помощь оказывают. Пикнул реаниматор, подтверждая готовность. И опять – трынь. Кровать под старушкой упруго пружинит, а сердце все слабее бьется. Врач сопит. Снова – пик! пик!.. трынь!.. Тут же форточка о себе напомнила. Оркестр в моей палате.

Симон, неужели это антре?..

Свежий ветер из угла в угол, и нервы мои – скрипки, и пульс – как духовые.

Помнишь, соседка, ты издевалась, говорила, что пижама на мне – пенсионная пачка?

Все так, именно так. И тапочки со стертой подошвой – мои пуанты. Поэтому я на цыпочки встану и пройдусь по дуге. Правую руку изогну – я кувшинчик. Вот вам деми плие, полуприседание: сосуд наклоняется, из меня льется вино. Нет, пускай это будет «шампунь»… Ты слышишь, старушка? Держись!..

Палата целых восемь шагов в ширину. Балерине в отставке скоро стукнет шестьдесят четыре – это по восемь лет на каждый шаг. Бесконечность на бесконечность. Скажете, жизнь была ужасной? Полной страданий, горя, вся из себя сплошное падение? Фигушки!

Жизнь прекрасна – я раскрываюсь на весь мир.

Душенька пялится на меня во все зенки. Смотри-любуйся – тебе так просто не дано!

А вот наш медленный танец, Симон. Адажио для двоих, мой бес, мой кавалер. Гляди, какие у меня певучие руки. Сухие старческие ладошки – и какие звонкие шлепки! Раз-два-три, раз-два-три… Огибаю койку, тяну носок, ножку в линию и вверх. Балерина уже сорок лет не в форме, пускай ножка и стоит пяткой на тумбе, но на самом деле она парит в воздухе. Соседка, я прыгала выше всех в своей труппе, веришь? Держись!..

Разряд!

Сердце не бьется…

Разряд!

…Симон, мне нужна твоя поддержка! Давай же, цыган! Я делаю тур – кажется, это труднее всего. Что-то рвется у меня под коленом. Поворот на триста шестьдесят: в конце не хватает инерции, и я хватаюсь за подоконник, закручивая себя без остатка. Теперь прыжок – не задеть медбрата! – и я лечу. Ведь ты меня держишь, Симон. Ты всегда меня поддерживал.

Посмотри, какой апломб, старушка, какое чувство равновесия! Насади на булавку бабочку – она все равно покосится, а я – нет. У меня внутри есть кое-что потверже булавки. Хочешь, покажу тебе? Я раскрываюсь – смотри! Держись!..

Сердце не бьется…

Разряд!

…Задорный шаг, биение ножкой. Что, хлопцы, вытаращились? Я опять цвету, и, когда лампа начинает трещать и моргать, на миг вы видите это – радугу от одной ладони к другой.

Шаг кошки – па-де-ша. Я жду тебя, Симон, я нетерпелива в этой вариации. Танцую со смертью, с той, что напротив лежит. Настойчивое бурре – взгляни на балерину, старуха с косой! Отвлекись от моей подруги! Нетерпение переходит в отчаяние. Симон, мне кажется, что ты никогда не придешь. Что мы навеки разлучены и разбиты…

Я вращаюсь во времени, погоняю его палкой – быстрее! Любовь изнемогает от ожидания!..

..Разряд!..

Я делаю фуэте.

Играй шкатулка, вертись, старая… А вот и ты, Симон. Наконец-то. Видишь, какая я стала. А ты совсем не изменился, кудрявый. Давай дотанцуем; последняя кода.

Кода.

Есть пульс.

2

Личности. Идеи. Мысли

Станислав Бескаравайный

Отчуждение автора как следствие индустриализации творчества

Последние годы литература, как индустрия, как система не просто художественных приемов и жанров, но и технологий, переживает серьезнейшую трансформацию – создание Интернета, переход к электронным книгам (в США электронных книг продается уже больше, чем бумажных), рост социальных сетей. Но как повлияет технология на литературу – именно этот вопрос будет предметом данной статьи.

Оценивать содержательную сторону искусства – чрезвычайно сложная проблема, и она будет лишь косвенно затрагиваться в данной работе. Но вот оценка искусства как своеобразной индустрии, как специфической отрасли деятельности, которой присущи свои умения и технологии – это принципиально иная задача, её решение возможно и необходимо.

Если бегло осмотреть области человеческого труда, где прежде царствовало индивидуальное мастерство, а теперь господствует конвейер, то, пожалуй, нигде с такой силой не проявляется механизация ремесла и автоматизация творчества, как в продуктах ширпотреба. Когда-то керамика сплошь была продуктом ручного труда. И самый дешевый глиняный кувшин, и драгоценный фарфоровый сервиз с росписью несли на себе отпечатки пальцев мастеров, частицу их трудолюбия и вдохновения. Сейчас же конвейеры производят десятки тысяч прекрасных сервизов, сюжеты для росписи которых – котята, щенята, пейзажи или абстрактные орнаменты – попросту скачиваются из Интернета.

Есть, разумеется, коллекционеры, которые обожают работу отдельных мастеров и платят за индивидуальную роспись. До сих пор не умер палех, сохранилась гжель. Но по своим потребительским качествам эти народные промыслы в глазах львиной доли обывателей совершенно не превосходят стандартные изделия из любого универмага.

И если керамика «помнит» эпоху ручной работы, то конвейерная сборка для машин – это основной способ изготовления. Кто создатель очередной модели легкового автомобиля? Инвестор? Инженер-проектировщик? Дизайнер? Или наладчик робота-сборщика? Каждый из них может легко испортить автомобиль. Не дать денег на разработку, использовать ложную статистику в проекте, соединить не те провода в конвейерной линии. Но если всё идет нормально – кто из них может похвалиться, что выразил себя в работе? Ведь каждый делал то, что должен был делать.

Вернемся, однако, к искусству.

Чтобы понять эволюцию литературной индустрии, необходимо раскрыть систему противоречий, которая лежит в её основе. И уже проанализировав развитие литературы в результате нескольких технических революций в изготовлении книг – попытаться спрогнозировать её дальнейшие изменения.

Что можно считать основополагающим, несущим противоречием в индустрии искусства? Это противоречие «создание произведений искусства – потребление обществом/эксплуатация произведений». То есть творец создавал нечто, а потом либо он, либо владельцы произведений могли контролировать потребление товара (количество напечатанных книг, доступ к созерцанию статуй, доступ к прослушиванию симфоний и т. п.). Можно ли сказать, что это не противоречие, а части одной последовательности – ведь продажа следует за созданием, точно так же, как при производстве сапог, кирпичей и т. п.? Нет. Противоречие заключается в том, что, с одной стороны искусство, эстетика появляются там, где нет прямой заинтересованности – искусство проявляется как кантианское «незаинтересованное приятное», а с другой – эта заинтересованность необходима создателю, чтобы прокормиться. То есть существует вполне закономерное противоречие между трудом и его оплатой, обладающее своей эстетической спецификой.

Каждая противоположность выражена в своих социальных группах: с одной стороны, люди «свободных профессий», с другой – владельцы авторских прав (в их управлении студии звукозаписи, издательства, галереи и т. д., кроме того, работники галерей и типографий также заинтересованы в распространении предметов искусства).

При этом каждая из противоположностей содержит собственное внутреннее противоречие. «Создание произведений искусства» (даже если целиком устранить власть денег) предусматривает и развлечение, и развитие потребителя – однако крайне редко удаётся найти баланс между одним и вторым. Ведь учёба – это труд, а людям хочется отдыхать. «Эксплуатация объектов искусства» сталкивается с той трудностью, что, с одной стороны, к этим объектам необходимо организовывать доступ (копировать, демонстрировать и т. п.), а с другой стороны, этот доступ надо ограничивать.

Схема противоречий в индустрии искусства

Литература в эпоху «до Гуттенберга» определялась дороговизной рукописной книги – «затраты на копирование» были столь велики, что специально ограничивать доступ не имело смысла. В римском праве отсутствует концепция авторского права.

По сравнению с «чистыми» литераторами в куда более выигрышном положении находились сочинители пьес и вообще, люди, имевшие доступ к театру: порой проще было дать сотню представлений, чем выпустить сотню экземпляров книги.

Поэтому литературная индустрия отличалась следующими качествами:

– авторы не жили на гонорары. Древнеримский поэт Марциал, широко прославившийся еще при жизни, чьи книги издавались сразу у нескольких книготорговцев, жил от щедрот меценатов. И хотя он жаловался, что «Стих распевается мой, говорят, и в Британии дальней, /Попусту! Мой кошелек вовсе не знает о том!» – эти жалобы скорее исключение, чем правило, ведь они были заведомо бесполезны. Кроме меценатства, существовал государственный заказ на идеологическую и элитную литературу, однако этот заказ никогда не мог обеспечить всех авторов;

– если анализировать развлекательные жанры, автор, то есть единоличный сочинитель текстов, сам по себе был сравнительно редкой фигурой, порой совершенно вторичной. Наиболее распространен был исполнитель: софист-оратор, менестрель, сказочник, скальд, миннезингер, гусляр, скоморох. Такой исполнитель может блеснуть свежей драпой, озорной частушкой или же остроумной эпиграммой – но сочинить еще одну «Старшую Эдду» не в его силах[1]. Отсюда преобладание народных песен, расхожих сказочных сюжетов и т. п. Если рассмотреть исполнителей, которые сохранялись на отдельных территориях даже в эпоху печатного станка, то самым ярким примером будут бандуристы. На фоне «книжных», «городских» авторов, которые каждый год издавали новые поэмы, повести, без устали выдумывали рассказы, чем могли похвастаться бандуристы? Репертуаром в полторы-две сотни песен? Однако в эпоху «до Гуттенберга» других песен попросту негде было взять;

– показателен образ единственной книги, которую человек прочел за всю жизнь, и другие книги ему больше не нужны. Разумеется, этот образ эксплуатировали религиозные фанатики, пытаясь свести все к Библии, Корану, Трипитаке и т. п. Но библиотека – это чрезвычайная редкость и великое сокровище. А большая часть людей, даже считающихся образованными, редко и одну полку может заполнить принадлежащими им книгами.

Появление печати окончательно разделило создателя текста и исполнителя – вместо рассказчика истории были теперь книжные страницы.

Книгопечатание сняло противоречие между затратами на копирование (создание каждого отдельного экземпляра книги стало дешевым) и затратами на ограничение доступа (само типографское оборудование оставалось дорогим, а экземпляры книги охранялись, как и прочие товары). Как результат – появление писателя, живущего на гонорары от распространения произведений, а под пару ему – редактора, сидящего у печатной машины и «дающего добро» на издание[2]. Также произошло громадное количество изменений в стилистике текста[3].

При этом фигура автора-исполнителя отошла в тень литературной жизни. Подобные таланты не исчезли окончательно. Можно вспомнить и Леонида Филатова с его «Сказкой о Федоте-стрельце», и блестящие рассказы Ираклия Андроникова, и даже плеяду позднесоветских сатириков, но эти фигуры откровенно единичны. Куда больше сейчас известна традиция бардовской песни, однако там больше эстрады, чем литературы, исполнение превалирует над содержанием. Песни Высоцкого пережили своё время, но смогут ли они существовать так же успешно не в авторском исполнении, но на страницах книг? Могут ли их так же хорошо воспроизводить нынешние певцы?

Образ библиотеки раскрылся во всем своём многообразии – это не тайна, не роскошь для сверхбогачей или для государства. Это собственный маленький мирок, который создают все образованные и сколько-нибудь состоятельные люди.

Что же произошло при начале информационной эры?

В результате компьютерной революции одна из противоположностей второго уровня, а именно «затраты на копирование» (шире, «затраты на доступ») стала стремиться к нулю. Каждый потребитель обладает возможностью неограниченного копирования информации, неограниченного её распространения. Как следствие – затраты на ограничение доступа к информации начали стремиться к бесконечности. А вернее, к тому пределу возможностей, которым располагает общество. Возникло едва ли не классическое противоречие между производительными силами и производственными отношениями.

Разумеется, авторы (и еще больше – издатели) попытались применить несколько инструментов для компенсации снижения прибылей:

– юридическое преследование за нарушение авторских прав. Не слишком перспективное и чрезвычайно хлопотное мероприятие. Оно имело бы шансы на успех в единственном случае: если бы уже сейчас существовало государство, контролирующее все территории Земли, подчиняющее себе общество. Но в современном политически раздробленном мире информация перемещается через границы юрисдикций абсолютно свободно и в любых количествах. Поэтому попытки подчинить информацию законам одной территории, которые не соблюдаются на другой, заведомо контрпродуктивны. В каком-нибудь Эквадоре всегда найдется пиратская библиотека. Единственной гарантией от пиратства выступает наказание конечного потребителя книг, фильмов, аудиозаписей. Это приведет к такому уровню бюрократического и в итоге политического давления на человека, что поставит под сомнение статус гражданина, замедлит развитие общества. Пираты будут иметь доступ к более свежей, к более полной и достоверной информации;

– подобно тем биологическим видам, которые резко увеличивались в размерах, чтобы соответствовать новым условиям обитания, стали развиваться и юридические лица. Громадной кинематографической студии легче договориться с банками. Выбить деньги, заключить договора с прокатчиками и т. п. Можно увязать выход книги с премьерой фильма, с выпуском игры. Однако и это во многом тупиковый путь. Конечную его стадию, как ни странно, уже представили в России – и это сделал Н. С. Михалков, прямо организовавший сборы с продаж носителей информации в пользу «обладателей авторских прав». Есть даже проекты введения государственных налогов на компьютеры и принтеры, опять-таки в пользу авторов. Дойдут ли деньги, полученные со сборов, до конкретного Ивана Ивановича Иванова, автора очередной книги, – большой вопрос. Теоретически можно представить себе систему, в рамках которой количество просмотров того или иного текста повышает государственную субсидию автору. Но практически такие системы работают редко: почему-то оказываются очень высокими накладные расходы и неадекватно учитываются художественные достоинства текстов;

– кроме увеличения размеров, существует и прием миниатюризации. В контексте литературной индустрии он состоит в возможно более полном отказе от «посредников» – издательств, книготорговцев (пусть даже интернет-магазинов) и т. п. Читатель может сам, непосредственно отдать автору деньги, если книга ему понравится. Такой эксперимент провел С. Лукьяненко[4][http://dr-piliulkin.livejournal.com/233826.html]. Однако в подобном подходе есть очень неприятная для авторов составляющая: роман теряет качества товара – непосредственного обмена Т-Д не происходит. Есть лишь добровольное пожертвование читателя – коллективное меценатство. Но в таком случае новая книга – это лишь повод для рекламной кампании автора по благотворительным взносам в пользу себя любимого. А значит, любая популярная личность может провести точно такую же акцию, но уже безо всякого литературного произведения – устроив перфоманс из пожирания сигареты или разрубания табуретки.

Более рациональные попытки консервации системы гонораров связаны с теми произведениями искусства, распространение которых ограничено специфическими носителями (в уже имеющейся инфраструктуре нет устройств, которые могут их скопировать). Поэтому в 2010 году высокие сборы в кинотеатрах показали фильмы формата 3-D: множество потребителей еще не могло воспроизвести это зрелище у себя дома. Следует ожидать самых различных вариантов «уникального шоу», которые приближают зрелище к потребителю – уже используют запахи, применяют устройства, двигающие зрительские кресла, и т. п.

Но и это тупиковый путь.

Во-первых, человек как потребитель зрелища ограничен совокупностью своих ощущений. И эти ощущения (как сами по себе, так и общение с другими людьми) все более искусно подделывает high tech индустрия. Какие мраморные статуи можно продать человеку, находящемуся в машине епископа Беркли (то есть лежащему в «матрице»)? Какие особо ворсистые тапочки с эксклюзивным узором можно ему предложить? Никакие. Он будет наблюдать изображения этих вещей с любого ракурса и виртуально получать все ощущения, которые они смогут вызвать. Аналогично и с бумажными книгами: какое-то время казалось, что громоздкие мониторы, от которых страшно болят глаза, никогда не смогут заменить привычную бумагу, с её запахом, шуршанием под пальцами, заметками на полях. Но всё изменило появление хороших мониторов а, главное, «ридеров» (в просторечии «читалок»), которые по своему размеру не отличаются от книги, дают на дисплее устойчивое изображение, могут быть оформлены не хуже дорогих книжных изданий.

То есть в перспективе каждый потребитель сможет не просто свободно копировать информацию, но дублировать ощущения. Подобная утрата товарности, невозможность эксплуатировать предметы искусства означает серьезнейшую трансформацию как «свободных профессий», так и индустрии искусства в целом.

Во-вторых, постоянно развиваются технологии, имитирующие результаты ручного труда. Казалось, что масляная живопись никогда не умрет – да, она утратила значительную долю аудитории еще в момент создания фотографии, но все равно уникальность картины, написанной масляными красками, не ставилась под сомнение. И тут появляется печать на холсте. Как до того среднестатистический потребитель перестал замечать разницу между игрой музыканта и хорошей магнитофонной записью, так и сейчас обыватель не может отличить распечатку на холсте от картины маслом. Распечатка на порядок или даже на два порядка дешевле оригинального произведения. К тому же найти в Интернете превосходную пейзажную фотографию или обработать портрет заказчика, чтобы он походил на картину, – дело нескольких минут.

Привычный образ художника, который в мастерской с кистями и красками пытается создать шедевр, – это обреченная на упадок натура. Композитор, годами доводящий симфонию до совершенства, неизбежно останется любителем. Звукозаписывающая компания в современном своём статусе – такое же исчезающее явление. Примечательно, что современные типографии переживают кризис одновременно с авторами. В качестве примера трудностей можно взять рассуждения обыкновенного современного российского автора Л. Каганова [ «По поводу пиратских оцифровок книги» http://lleo.aha.ru/dnevnik/2010/03/24.html]. Он честно заявляет, что хотя его произведения интересны издательствам, но заработать на хорошей книге не получается. Слишком малы тиражи (5-10 тысяч), причем не у одного Л. Каганова, но и у подавляющего большинства авторов.

Старые технологии искусства, разумеется, обладают очень большой инерцией – их образы настолько прочно закреплены в культуре и в человеческих привычках, что радикальные изменения могут занять целые десятилетия. Однако можно указать две основные предпосылки, проявление которых будет говорить о радикальнейших переменах:

– глобальные экономические кризисы. Возможно, такие привычные вещи, как бумажные книги, станут предметами роскоши. Бумажные учебники уже становятся роскошью;

– смена поколений. Едва ли дети, которые научатся читать по «ридерам-читалкам», у которых все учебники будут помещаться на единственном ноутбуке или айподе, будут так же, как их родители, благоговеть перед шелестом страниц.

Обе эти предпосылки уже проявились в другом виде искусства – в театре. Театр, конечно, не умер после появления кинематографа, не смогло убить его и телевидение, не похоронит и Интернет, но нельзя отрицать как падения роли театра в обществе, так и громадного прогресса в других областях искусства, который театру недоступен. Первоначально немое, черно-белое кино не могло соперничать с театром и было чистым зрелищем, сродни цирковым представлениям. Однако уже в 20-е годы, то есть еще до изобретения звукового кино, новое искусство было создано, и в его рамках стало возможно поднимать проблемы ничуть не более мелкие, чем в театре. В 50–80 гг. ХХ века хороший театр стал откровенной роскошью, которую могут позволить себе только крупные города (мегаполисы, промышленные центры), в то время как кино и телевидение, создаваемые на нескольких студиях, оказались доступными в каждом селе.

При переходе от театра к телевидению мы наблюдаем гигантскую концентрацию ресурсов: сотни людей работают над каждой секундой эфира, но зрелище потребляют десятки и даже сотни миллионов. Притом что возможности копирования и обработки информации непрерывно растут: кино и телевидение всё больше попадают в ту же ловушку, в которой оказался театр, – самый качественный продукт зритель хочет получить, когда и как ему хочется, без рекламы, а еще лучше даром. И он получает этот продукт благодаря файлообменникам, социальным сетям и т. п. – то есть благодаря системе Интернет.

Каковы же контуры будущей индустрии искусства?

Можно ли говорить о формировании нового несущего противоречия?

С одной стороны – в сети Интернет в последние годы появилось множество любителей, которые пишут, рисуют, делают видеоролики. Компьютерные программы и консультации в Интернете заменяют множество «обслуживающего персонала», узких специалистов. Любителям всё проще воспроизвести произведение искусства или сделать что-то уникальное в единственном экземпляре, в малом формате. Конкуренции с любителями среднестатистический «ремесленник» выдержать не может. Просто потому, что на земном шаре неизбежно найдется человек, который решит ту же задачу лучше и бесплатно выложит решение в сеть. Достаточно широкий круг общения в Интернете обеспечивает современного пользователя развлечениями и позволяет ему обеспечить себе интересный досуг.

С другой стороны, эти любители ограничены своими непрофессиональными возможностями, сравнительно слабой кооперацией. Создание сложных, качественно новых проектов требует привлечения большого числа лиц, устойчивой организации, причем рассчитанной на некую прибыль (хотя бы на содержание её участников). Причем эти организации становятся все сложнее, а начальные капиталы, например, съемок фильма-блокбастера, просто запредельны.

Если предположить, что доступ к новому крупнобюджетному фильму получают практически все жители планеты, причем даром, то следующий фильм создан не будет. Начнется утрата редких профессий, уникальных навыков, остановится разработка новых технологий.

Следовательно, сохраняется общая тенденция развития индустрии искусства – возникает всё больше отдельных профессий, узких специальностей. Несущее противоречие искусства не исчезает: надо реализовывать в массах произведения, созданные вдохновением отдельных людей. Но вот противоречия второго уровня, обеспечивающие профессиональность нынешних форм искусства, должны трансформироваться.

И если копирование представления идет в режиме реального времени и невозможно бороться с пиратами, то единственный выход – лимитировать доступ зрителей к участию в представлении или даже к написанию сценария.

Истории сказочников никогда не могли существовать без воображения слушателей, книга дает материал куда как более подробно, не говоря уже о театре или кино. Виртуальность может буквально погрузить зрителя в зрелище и, что важнее, сделать его участником событий.

Образцы новых технологий в искусстве – это многопользовательские игры, действие в которых идет в «суверенных» мирах. Как пример – Warcraft или Lineage: их создатели предоставляют всем желающим доступ на эти игры в реальном времени. За что же получают деньги? Продают улучшение качеств персонажей, виртуальную валюту, виртуальные магические эликсиры. Игрок самостоятельно решает – платить или не платить. Бессмысленно копировать игрушку или даже содержание сервера. Как правильно было замечено, хотя и по совершенно иному поводу, – «Родина не вмещается в шляпу». Скачать программу не составит труда, но как разместить на своей машине тысячи живых пользователей, которые и обеспечивают реалистичное общение и неиссякаемый поток приключений?

Новым противоречием, характерным для эксплуатации произведения искусства, будет: «затраты на доступ к участию в зрелище, в игре – затраты на ограничение изменений правил зрелища, игры».

Кроме того, противоречие «развлечение-познание» будет снято в рамках искусства как идеально приспособленной для пользователя игры. Чтобы участвовать в игре и развлекаться не хуже остальных, необходимо познавать мир. Естественно, это будет игровой мир – очередная виртуальная реальность. Ничто не мешает этой виртуальной реальности копировать объективную действительность и представать перед пользователями очередным вариантом тренажера, симулятора боевых действий, биржевых спекуляций и т. п. Но проблема в ограниченной зрелищности реального мира.

Потому актуальным противоречием для содержательной стороны искусства станет, вероятно, противоречие между обеспечением солипсизма (игрой, подстроенной под уже существующий внутренний мир пользователя) и обеспечением реальных действия (игрой, позволяющей в реальном времени учиться, участвовать в разработке проектов, зарабатывать деньги на рынке). Противоположности останутся крайностями, а между ними расцветет громадное количество полуреальных-полуигровых вселенных.

Пока многопользовательские игры еще не могут выразить той абстрактной и метафизической проблематики, за которую берется едва ли не каждый сочинитель романов. Однако по сравнению с кино многопользовательские игры не только дают игроку время подумать, но и требуют от него размышления, рефлексии. Количество информации, которое должен усвоить игрок, чтобы развить своего персонажа, постоянно растет. Десятки цен на товары, заряды «кристаллов», мощности ударов – числительные валятся как из мешка. Естественно, приходится запоминать сотни новых названий. От игрока требуют коллективных действий, дипломатии, умения рассчитывать свои силы. Постановка вопроса о смысле и сущности игры, с тем условием, что продвинутый игрок должен ясно сформулировать ответы, – лишь дело времени. Причем эти вопросы вряд ли будут ставить даже организаторы игр, они возникнут в социальных сетях, образовавшихся в виртуальных вселенных.

Что же делать автору при разработке виртуального мира? Картинки создают художники, код пишут программисты, а маркетологи говорят, чего потребитель больше всего желает в этот момент. Однако сюжетность игры сохраняется. Писатель распоряжается выдуманными персонажами – самовластно решает, жить им или умереть, ограничением служит лишь желание читателей сопереживать книжным героям. В игре пользователь сохраняет свободу воли, и задачей автора становится открытие пути. Громадный объем обучающей информации, которая требуется игроку для успешного развития персонажа, последовательность схваток, потенциальные союзы и конфликты – всё это надо придумать, сконструировать. И не просто нагромоздить кучу эльфийских ушей и гномьих топоров, но создать живые предпосылки той активности, которую проявят игроки.

Так рождается на наших глазах принципиально новая профессия – невиданная помесь сочинителя, креатора, режиссера и сценариста[5]. Хорошему автору гуттенберговской эпохи надо постоянно учиться, расширять кругозор, чтобы создать весьма специфический продукт – продаваемый текст. По сравнению со сказителем, помнящим сотню-другую историй и умеющим играть на гуслях, от него требуется едва ли не энциклопедическое образование. Автору игровых сценариев также понадобится громадный объем знаний, расчеты по эргономике, социологии, анализы маркетологов и психологические портреты игроков. Но в своем прямом общении с конечным потребителем он будет ограничен еще больше, чем автор книги. Это текст создается автором как целое, а создать виртуальный мир один человек попросту не в силах – он может заложить в игру мораль, разбросать в декорациях те или иные намёки, но саму обстановку будут делать художники, писать основное тело игры – кодеры. А в мелочах прячется не только дьявол, но и замыслы коллег…

В качестве примера отчуждения можно использовать эволюцию изобразительного искусства. В эпоху Возрождения живописцы, работающие масляными красками по дереву и холсту, разрабатывали теорию перспективы, искали золотое сечение, пытались дать формулу для описания пропорций человеческого тела, – они были как бы на острие прогресса. А имена людей, выразивших своё дарование в передовой технике, остались в веках. Сейчас же ни один крупнобюджетный фильм не обходится без живописной «картинки». При создании качественной компьютерной игры требуется слаженная работа десятков художников. Там решаются передовые задачи – синтезируются тысячи фактур поверхностей, используются тончайшие различия оттенков, раскрываются особенности восприятия динамического изображения. При этом отдельные художники, работающие в таких командах, редко стяжают громкую славу. Они известны коллегам, специалистам индустрии, но широкая публика их знает мало. Куда меньше, чем режиссеров.

Подобнее отчуждение можно наблюдать и в других видах искусства. В Японии эстрада обогатилась синтетически-виртуальной «звездой» Хатсуне Мику: множество групп людей пишут тексты песен, сочиняют мелодии, а потом на синтезаторе голоса озвучивают их, подгоняют звук и видео. В результате – вполне человеческая, реальная толпа на концерте голографической «звезды»

[http://www.youtube.com/watch?v=bMtzNv7pqfA&feature=player_embedded]. В. Мартынов, один из известных российских композиторов, рассуждает вообще о закате композиторской музыки [Композиторская музыка устарела http://www.russia.ru/video/resheto_11145/].

Здесь можно провести определенную аналогию со становлением институтов науки в эпоху Нового времени: после создания работающих академий наук, новых университетов, тесно связанных с промышленностью, ученые-одиночки хотя и сохранились, но их статус понизился. Открытия, сделанные ими, были по-прежнему востребованы, но академии совершали эти открытия регулярно и, что еще важнее, обеспечивали выпуск новых, квалифицированных кадров.

Какой же станет литература после того, как сменится основной «лидер эпохи»?

Допустим, уже через пять лет любая книга будет появляться в сети через два-три дня после издания, а виртуальные миры выиграют битву за пользователей. Что дальше?

Естественно, сохранится элитарная (поддерживаемая государством и различными крупными спонсорами) прослойка литературы. Хотя, возможно, читать её будут ещё меньше, чем сейчас. Не исчезнут разнообразные литературные скандалисты, любители шока, перфомансов и т. п. – они добудут себе деньги, хотя бы и методом «коллективного меценатства». Сохранится и прослойка авторов-любителей: как никуда не исчезли живописцы, существующие безо всяких гонораров, так останутся и авторы, готовые выкладывать свои тексты в сеть без требований вознаграждения – потому как это порывы души, потребности человека.

Но есть у литературы достаточно старый прием, который позволяет текстам существовать в качестве товаров и при их мгновенном копировании. Это реклама. Те схемы, которые предлагает сайт «Блогун», размещение рекламных баннеров – все это может сработать, если текст не будет кончаться, если на следующий день читателю захочется посетить ту же страничку и узнать: что нового? Есть и другие схемы: product placement, то есть скрытая реклама, позволяет заранее получить гонорар у рекламодателя. Не говоря уже об антирекламе. Можно даже вообразить целую карьеру автора: от написания отдельных постов (все более популярных и все более дорогих) он переходит к повестям, которые опять-таки публикует по главам и с грифом «продолжение следует», ну а дальше – к романам, за упоминания в которых «правильной» марки молока или шоколада их создатель получает самые большие бонусы. Если десятки тысяч читателей будут потреблять его тексты – почему бы не вставить туда несколько платных слов?

Разумеется, подобные трансформации будут сопровождаться множеством проблем. Наиболее очевидная из них – необходимость коллективного творчества. Одному человеку чрезвычайно трудно (хотя бы по затратам времени) поддерживать интерес к своему блогу, как фактически к мини-газете, к дневнику, и при этом создавать крупные произведения[6]. Вероятно, широко будут реализовываться различные «проекты». Возникнет чрезвычайно интенсивная «обратная связь» – коллективу авторов придется управлять аудиторией, одновременно слушаясь её капризов и навязывая свои идеи. Кроме того, чем больше авторов – тем меньше смысла рекламодателям тратиться на крупные гонорары. Наверняка будут написаны программы, которые станут вычленять скрытую рекламу, и одним из базовых умений автора станет умение хорошо увязать марку товара со смыслом текста. Хоть с помощью рифмы, хоть детальными описаниями.

Но главная опасность для будущей «рекламной» литературы грозит совсем с другой стороны: ребенок не просто будет получать читалку в пятилетнем возрасте (в ней уместится «Букварь» и все остальные книги вместе взятые – вот каким станет образ библиотеки), он будет получать многофункциональное устройство, а с ним доступ к сотням игр, к фильмам, к обучающим программам, к виртуальным мирам. Прообраз такого подарка описал Б. Стерлинг в книге «Алмазный век, или Букварь для благородных девиц». Литература становится частью чего-то большего. Блоги, сериалы и т. п. уступают виртуальным мирам по такому важному показателю, как синкретичность искусства.

И те самые информационные технологии, которые обеспечивают крах старой системы автор – издательство, приучают потребителя к более сложным мультемедийным продуктам.

А вывод прост. Писатели не исчезнут, как не исчезли хорошие рассказчики. Но самоценность литературы существенно снизится. Литератор станет командным игроком. А умение писать содержательный и стилистически качественный текст станет одним из навыков – полезных, но не денежных самих по себе, – как и умение связно выражать свои мысли или набросать приятный эскиз.

Владимир «Василид 2» Васильев

О Человеке Вечном

(письмо с восточного базара)

«Подходи, народ!

Свой огород!..

Половина – правда,

Половина – врёт…»

Базарная прибаутка

«Человек, обращаясь к этому

мифу, обращается к себе».

А. Наумкин. «Калагия»

Помнится, еще в 1990 году, взявшись за книгу по истории утопий, я был удивлен личным открытием (полагаю, специалистам это давно ясно), что практически все мировые религии являются, во-первых, авторскими, а во-вторых, литературными. Хотя для некоторых из них за давностью тысячелетий имя автора назвать затруднительно. Однако литературность всегда очевидна. «Книга мертвых», «Поучения Птахотепа», «Веды» и проистекающие из них «Махабхарата», «Бхагават-Гита», «Рамаяна»… В «Бхагават-Гите», правда, упоминается автор ее философской модели мироздания даже по имени – первое солнечное существо, но эту информацию современный человек способен воспринять чисто литературно. Более того – фантастически литературно. Официальный же «человеческий» автор – Вьяса-Кришна, предполагаемый автор «Махабхараты», художественно переработавший «Веды». Кстати, использование принцем Арджуной предположительно инфразвукового оружия против войска, вооруженного луками и прочим холодным оружием, вполне в духе современного боевого фэнтези. Получается, что лабухи, разрушившие стены Иерихона, использовали опыт старших коллег.

С более поздними религиями картина ясней.

Как писал Геродот: «Гесиод и Гомер… первые установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними повести и круг деятельности и описали их образы» – «Теогония», «Илиада», «Одиссея».

Или Заратустра, в историческом плане приблизительно их современник, автор «религии света, или непосредственного добра», по определению Гегеля, первым обозначивший идею дуализма добра и зла в бессмертных литературных образах Ахура-Мазда и Анхра-Манью и призвавший людей активно участвовать в борьбе богов – «Зенда Авеста».

Моисей и пророки, Сиддхартха Гаутама Будда – известны и авторы, и их произведения.

К чему это я? А к роли Литературы, и в частности Фантастической Литературы, в жизни и судьбах человечества.

Да, все эти произведения имеют фольклорные мифологические корни. Но без таких корней литература нежизнеспособна. Но она же и мифотворна! Она дарует устному, расплывающемуся в народной памяти мифу вечную жизнь. И реальную жизненную силу, способную «овладеть массами».

Священными писаниями они стали именно благодаря этой жизненной силе искусства. Пусть богом вдохновленные или божьим духом проникнутые – ничего против не имею, ибо для меня «Я помню чудное мгновенье», «С любимыми не расставайтесь», «Жди меня, и я вернусь» – тоже божьим духом освященные тексты. Боговдохновленность произведения определяется не церковным собором, уже много веков не способным общего языка найти, а трепетом духовным, от этого произведения возникающим.

И для этого совсем не требуется быть «священным текстом» по жанру, достаточно быть таковым по духу, по жизненной силе.

Слышу, слышу нарастающий праведно-возмущенный, а также негодующий гул блюстителей чистоты жанра со сторон всех жанров:

– и из горних высей защитников неприкасаемости Священных Писаний. Впрочем, Гесиода с Гомером они мне на откуп, пожалуй, могут подкинуть, даже Заратустру, но больше – ни-ни. Хотя Лао-цзы им тоже ни к селу, ни к городу. Да и как не признать «Дао дэ цзин» величайшим произведением литературы?!;

– и из междусобойчика «боллитры», балансирующей на расползающихся льдинах сюра и натурализма и тибрящей у фантастики все, что под руку попадется;

– и из «фантастического гетто», вроде бы когда-то договорившегося религиозную и мифологическую литературу к фантастике не причислять. Но я под этим договором не подписывался и даже не читал оного.

Я открытой душой вижу во всей этой литературе литературу фантастическую. И не вижу серьезных оснований считать ее принадлежащей к иным жанрам. К поджанрам фантастики – пожалуйста, тут возражений нет. Тем более что хорошая фантастическая литература всегда мифологична, а в лучших образцах мифом и является. Соответствующим своему времени. Ибо человек живет не в реальном мире, а в мифическом, сформированном всей ноосферой человечества. Миф – общественно значимая (обществом используемая) личностная (личностью принятая) картина мира. Мироздания в целом. «Научное мировоззрение» тоже является составляющей мифической картины мира. И не последняя заслуга в этом у «научной фантастики». Как проницательно отмечал великий теоретик мифа А.Ф. Лосев, миф вовсе не нуждается в научном обосновании, его задача – снабдить человека пригодной для жизни моделью мира. Как гласит одна из многочисленных формул мифа Лосева: «миф – это жизнь». Разумеется, подобные формулы требуют если и не томов, то многих страниц расшифровки.

Абсолютный миф – это картина мироздания, пригодная на все времена. Относительный миф – картина, меняющаяся вместе с восприятием мира человеком. В том числе и в результате научного познания мира.

Человек живет в относительном мифе, а человечество жаждет абсолютного. И литература по мере сил своих скромных пытается его создать.

Впрочем, литература столь же разнолика и разновелика, как люди.

«Рыночная» литература обслуживает «злобу дня», творя миф относительный и однодневный.

«Исследовательская» (философская не в плане науки философии, а по исследуемым проблемам) литература служит вечности, тщась сотворить миф абсолютный.

Знаменательно, что фантастика держит лидерство и в том, и в другом направлении. Хотя по рыночным достоинствам иногда уступает детективной отрасли.

Давно известно, что зверь бежит на ловца, знающего, где добычу поджидать надо, а всходят зерна, упавшие на подготовленную почву. Так и я «услышал» мысль Николая Бердяева из «Смысла истории» о том, что «в действительности каждое поколение имеет цель в самом себе, несет оправдание и смысл в своей собственной жизни, в творимых им ценностях и собственных духовных подъемах, приближающих его к Божественной жизни, а не в том, что оно является средством и орудием для поколений последующих… Мы должны строить свою перспективу жизни не на перспективе оторванного будущего, а на перспективе целостной вечности…».

В самом деле, кто у нас тут крут настолько, что создал нечто, способное сравниться по силе воздействия на жизнь человечества с «Ведами», Ветхим или Новым Заветом, с «Зенд Авестой», которую мало кто читал, но не знать не может?

Возможно, кто-то и создал, но человечество пока об этом не подозревает.

И еще один аспект «жизни в вечности», касающийся литературы. Чтобы ощущать себя существом вечным, необходимо воспринимать прошлое и будущее человечества, его свершившуюся и вероятную историю, как свое собственное. А собственным оное можно ощутить, лишь прочувствовав его.

Эту сложную задачу и решают многие виды искусств, в частности, относительно прошлого – «историческое фэнтези», реконструирующее прошлое художественно, то есть в состоянии, доступном для сопереживания. Лично я ощутил относительно недавно подобное сопереживание на «исторических фантазиях» Марии Семеновой и Елизаветы Дворецкой. Или читая роман Ивана Наживина «Иудей». В нем, кстати, очень убедительно показан процесс авторского творения религии. А в юности сие переживание посещало меня с историческими реконструкциями Ивана Антоновича Ефремова. Есть множество и других достойных авторов, но мы здесь не рейтинги разрабатываем.

Вжиться в будущее помогает футуристическая фантастика, его моделирующая с большей или меньшей степенью эмоциональной и интеллектуальной убедительности. Одно время фантастика и воспринималась преимущественно как литература о будущем.

И получается, что фантастическая литература осознанно или неосознанно пытается дать читателю чувство личной вечности. Благородная задача.

Испытать это чувство не так просто для смертного человека. Для этого он должен превзойти себя, как призывал Ф. Ницше. Гений, правда, имел в виду нечто другое, но и к нашему случаю призыв подходит, потому что «сверхчеловек» – совсем не обязательно гипотетический и пока еще несуществующий «супермен», но и реально испокон веку живущее бессмертное существо – Человек Вечный, передающий огонь жизни из поколения в поколение. Именно его жизнь разворачивается на просторах вечности, даря смысл кратким мгновениям жизни каждого смертного Исторического Человека, бьющегося в конкретном участке истории без ощущения вечности. Понятие Человек Вечный – это не абстрактное безличностное человечество, а существо родовое, принимающее жизнь у родителей, вносящее в нее свою долю и передающее детям. Этому существу и необходимо для осознания себя личностью чувство вечности, память о прошлых поколениях и предчувствие будущих. Любовь и уважение к себе прошлому или хотя бы память о себе, без которой нет Вечной Личности. Практическая тщетность редких попыток почувствовать себя Человеком Вечным убеждает, что насущной задачей всей духовной сферы человечества – литературы, искусства, науки – является информационное обеспечение самосознания Родового Человека как дискретно-единого (во времени и пространстве) бессмертного существа. А Человечества – как живой динамической системы таких существ.

Увы, стихийно-импульсивно искусство этим, возможно, и занимается, но с пониманием сути творимого – ни-ни. А стихийность процесса приводит к нулевому результату. Разнонаправленные духовные вектора компенсируют друг друга.

В каждый исторический момент времени Человек Вечный есть человек смертный, несущий в себе огонь вечной жизни, и он не удобрение для грядущих поколений, против идеи которого решительно возражал и С.Л. Франк («Смысл жизни»), и цитированный уже Н. Бердяев («Смысл истории»). Не подготовка к будущему «сверхчеловеку», а сам этот супермен во плоти, жаль, что хрупкой, уязвимой, смертной.

Франк и Бердяев, возражая против роли «удобрения», апеллировали к справедливости Наисправедливейшего, но понимали под оной свою человеческую справедливость смертного, не может, мол, Бог использовать одни поколения для блага других. Но справедливость Вечного в том, что, заботясь о благе потомков, Человек Вечный заботится о себе любимом. Это, конечно, не означает, что представителя какого-то поколения можно втаптывать в грязь «во имя…». Подобное обращение с человеком смертным противоестественно для Человека Вечного, как всякое мазохистское самотоптание. Обеспечение условий для счастливой жизни каждого поколения есть забота Человека Вечного о самом себе. А это возможно только в том случае, если он себя таковым осознает. При отсутствии сознания работают инстинкты. Таков инстинкт счастья, ведущий нас по жизни. К сожалению, инстинкт без ума приводит туда же, куда и знаменитые «благие намерения».

Трудно подобрать адекватный символ для Человека Вечного. Образ генеалогического древа хорош в том смысле, что иллюстрирует единство поколений в едином организме, из коего нельзя изъять ни корни, ни ствол, ни крону без прекращения существования. Но он совершенно не отражает сложнейшей динамики жизни Человека Родового. Лес – это уже образ для человечества.

Разве что образ множественного потока, в который впадают другие многоструйные потоки, но и сам он впадает в другой, образуя новый поток, временами распадаясь на дочерне-сыновние «рукава». Наверное, все это похоже на кровеносную систему. Но, скорей всего, сие фантастическое явление жизни несводимо к упрощенным символам без потери полноты сущности.

Разве что граф динамической информационной системы? Но это уже не художественный образ в традиционном понимании. Хотя для научной фантастики, пожалуй, и сгодится.

А что человечество? Оно – и Океан, которому ничего не стоит приливной или штормовой волной смыть сложнейшую систему потоков, то есть Вечных Человеков, продемонстрировав, что вечность не есть бессмертие. Оно – и всемирная сеть потоков жизни, питающая Океан. И Океана не будет без питающих его потоков.

Пока Человек Вечный не осознает себя не как гипотезу или модель, а как реальность жизни, со стихией Океана ему не справиться. И система разумных компонентов так и будет оставаться безумной, управляемой инстинктами-программами, которые включают в себя и такие меры регулирования, как эпидемии, войны, локальное повышение агрессивности и глобальные социальные потрясения. Для инстинктов человечества как гомеостатической биоинформационной системы Человек Вечный – всего лишь один из взаимозаменяемых ручейков, а то и капелек его величества Океана.

Кто ж его знает – есть ли в его архиве инстинктов инстинкт сотворения Бога хотя бы планетарного масштаба? А если есть, возможен ли подобный, не акт, конечно, а процесс творения без сознательного участия в нем Человека Вечного?

Определиться с терминологией? Извольте: бог планетарного масштаба – биоинформационная структура, способная к разумной деятельности по управлению планетой и собой, в том числе. То бишь разумное человечество, обладающее коллективным разумом и сигнальной системой соответствующего уровня, коллективной волей, способностью к коллективному выполнению собственных решений. Это уже субъект космического уровня. Истинный Гражданин Вселенной. Достойный пристального внимания научной фантастики.

Коего все чаще удостаивается. Правда, не вполне в том качестве, о котором шла речь, но сам факт того, что планетарный бог принят к литературной разработке, уже показателен. Рождается новый миф о новом боге. Одновременно по нескольким направлениям: переосмысление сущности Бога и Божественного в теологической литературе, остающейся в руслах классических конфессий; создание единой религии со стиранием конфессиональных различий в эзотерической литературе, по своей мифотворческой роли относящейся к философской разновидности фантастической литературы; и собственно художественное моделирование Божественного в литературе, фантастической по жанру.

Миф возникает именно на пустом месте, о котором утверждается, что «свято место пусто не бывает». Выходит, бывает, но недолго. Когда в картине мироздания образуется информационная дыра, ее начинает заполнять миф. Так рубцуется рана.

Дыра же может образоваться по двум противоположным причинам: либо возникает новое явление жизни, требующее объяснения, вписывающего его в картину мира, либо с картины облетают краски, выцветшие под светом новых знаний и под давлением новых духовных потребностей. Чаще всего обе причины действуют одновременно. Миф же о Боге – любой информационной дырке наилучшая затычка, ибо он по определению всеобъемлющ и всемогущ. В смысле, что может все и без особого напряга. По крайней мере, способен все объяснить своим всемогуществом. Неисповедимы пути господни – и кончен разговор!

Одновременны эти причины и в наш исторический момент: и жизнь меняется кардинально, и на старых иконах краски поблекли, хотя в качестве произведений искусства по-прежнему бессмертны, ежели реставраторы постараются.

Главной особенностью нашего времени является смена социально-экономического механизма, даже метаболизма жизнедеятельности человечества. Диалектическое противоборство капитализма и социализма сменило противостояние национального капитализма и финансового глобализма (у некоторых авторов – финансизма), а по сути – финансового империализма. Исторической справедливости ради и в защиту священных авторских прав должен отметить, во-первых, что ситуацию предсказал усиленно спихиваемый с корабля истории В. И. Ленин в работе «Империализм как высшая стадия капитализма», цитировать не стану, во-вторых, между нами, совками, социализма никогда не существовало, ибо никогда не существовало «всенародной собственности на средства производства» и даже «пролетарской» не существовало – «гегемона» отгегемонила «тончайшая прослойка». То, что мы называем «реальным социализмом», есть развившийся из азиатского государственно-бюрократического феодализма государственно-бюрократический же империализм с максимально возможной степенью монополизации экономики. Он ясно продемонстрировал все недостатки абсолютной монополизации. Тоталитаризм есть одно из следствий и одна из разновидностей монополизма. И его не избежала ни одна страна монополистического капитализма, сколь бы демократической она себя ни считала.

Финансизм (глобализм), или финансовый империализм, означает качественно иную разновидность глобального монополизма – создание глобальной мировой финансовой системы, управляющей всей мировой экономикой по оптимальной, с точки зрения эффективности финансовой системы, стратегии. Если интересы национальных экономик станут противоречить интересам глобальной финансовой системы, то национальная экономика будет удушена финансовой удавкой. Именно финансовый империализм отменил «социалистическую систему», поскольку ее монополизм, замкнувшись на себя, не сочетался с монополизмом мировой экономики, коей необходимы прозрачные границы и максимальная степень управляемости подсистем.

Если социальность государственных экономик будет противоречить интересам финансизма, то с социальностью придется проститься – реальные доходы работников, неуклонно превращаемых в рабов, будут планомерно уменьшаться до минимально возможного минимума, дабы снизить стоимость рабочей силы и повысить прибыль. «Мировой кризис» это уже продемонстрировал: потеряли работу миллионы в разных странах, а сохранившие ее согласны работать вдвое больше за ту же зарплату. Это небольшая репетиция грядущих процессов. Потому что снижение эффективности финансовой системы по ее внутренним критериям недопустимо и смертельно опасно.

Мировая финансовая система – это система гомеостата третьего уровня (человек – гомеостат второго уровня, обладающий второй сигнальной системой) – третья сигнальная система человечества, реально обеспечивающая единство его как живой социальной системы. Это система его инстинктов, которой до разума еще далеко. Но уже не идея единства, а его зародыш. Нечто реально живое. Хотя инстинкты слепы и внеморальны, ибо озабочены исключительно сохранением гомеостазиса. Они могут быть страшны для разумного индивидуума.

Отсюда становится понятной цель этого занудного экономического экскурса – на исторической арене появилась новая живая сущность, которая нуждается в своей мифологии для включения в картину мироздания массового сознания.

Другим важнейшим фактором планетарного бытия, еще по достоинству массовым сознанием не оцененным, представляются где-то очевидные, где-то прогнозируемые успехи на научных фронтах, а именно в генетике и нанотехнологиях. Эти успехи, ежели получат инженерно-технологическое подкрепление, могут стать основой для вмешательства в биоинформационную сущность человеческого вида для его оптимизации, трансформации с возможно обозначенной целью, но трудно прогнозируемыми реальными последствиями.

Очень многое зависит от того, кто будет определять критерии оной оптимизации – финансовая система или внутренние потребности человеческого вида – спасение, сохранение, предоставление новых жизненно-необходимых возможностей. В роботов будем превращаться или в люденов? Или в Человека Вечного?..

И еще один фактор, без которого никуда, – информационная революция, сопровождающаяся созданием еще одной «технологической» сигнальной системы – Интернетом и возрастающей степенью виртуализации духовной жизни людей по отдельности и человечества в целом. Виртуальность становится реальностью жизни.

И что интересно: если финансовая система – это преимущественно инстинктивно-рефлекторная сфера, несмотря на всю ее интеллектуализацию, то информационная система, даже находясь на службе финансовой, начинает выполнять зачаточные функции коллективного разума. (К сожалению, часто принимающего формы коллективного безумия. Но, чтобы потерять ум, надо для начала его иметь.) И все больше принимает на себя тяжесть духовной жизни человечества.

А что ж фантасты? Да трудятся, как пчелки, лепят соты мифа из воска своих фантазий, наполняют медом вдохновения, хранящего вкусы и ароматы трепета духовного и скрежета зубовного да метафор с гиперболами. Кто относительный миф лепит, а кто и абсолютный ваяет, а всякий-разный и вовсе семечками да бормотухой развлекухи промышляет. Все, как на мировом финансовом базаре – главное, чтобы эффективность с рентабельностью не пострадали. Спрос рождает предложение. Особенно издательский спрос. Впрочем, что это я распыхтелся? Доброе издательское слово и классику приятно, а уж графоману и подавно. А какие грядки обильней удобряют, на те и сеятели поспешают.

Однако всего литературно-фантастического рынка в мою авоську не затолкать. Ограничимся свеженькими (без участия классиков жанра) съедобными фруктами абсолютного мифотворчества с нашего базара.

С весьма симпатичным богом планетарного масштаба нас познакомили М. и С. Дяченко в «Пандеме». Имя такое у планетарного бога – Пандем, Пандемушка, Пандемчик. Ласково – потому что он любит всех со статистически полной взаимностью. Редким богоборцам он дозволяет с собой бороться. Полное соответствие формуле «Бог есть Любовь». Со всеми божественными атрибутами: всемогущество, всеприсутствие, всеучастие и, в отличие от церковного Бога, – очевидная реальность и человечность. Воплощенное удовлетворение чаяний народных, обращенных к Богу. Вполне фрейдистский всеобщий личный Бог-отец, воспитатель, защитник, советчик, водитель по жизни. Ну, и другим потребностям удовлетворитель – кому друг, кому брат, кому любимый. Делает все возможное и невозможное, дабы сделать счастливыми всех, предоставляя возможности для удовлетворения всего спектра потребностей человеческих, кроме патологических, от коих излечивает. В результате, увы, вполне предсказуемом, человечество садится ему на шею, свешивает ножки и принимается привычно деградировать, вынуждая Пандема отступать, дабы предотвратить деградацию, пока не выдавливает его вовсе из своей жизни. Утопия превращается в антиутопию, человечество опять борется за выживание. Вывод: «никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и ни герой…»

Все бы ничего, если бы лемовские Клапауций с Трурлем не поставили задолго до… все возможные эксперименты по осчастливливанию человечества – с нулевым результатом. Если бы рыбаковского человеко-бога Симагина не разбил «божественный паралич деяния», когда страшно пальцем пошевелить, не навредив дальнему, а то и всему человечеству. И не существовала бы уже его же формула: «Бог-друг» из «Трудно стать богом». И пуще того – если бы пушкинская золотая рыбка не махнула хвостом на притязания человеческие, и Золотой Шар не бездействовал бы в Зоне, не желая давать «счастья для всех даром», если бы не погасла на ладони звезда Александра Дольского, не дослушав просителя. Если бы не было давно известно, что человечество нельзя осчастливить извне. Человека трудно осчастливить, а человечество – невозможно, ибо нет его пока как субъекта. Ибо смертный не может быть счастлив, а может быть лишь мгновенно доволен, а Человека Вечного, осознавшего себя в Человеке Историческом, тоже не существует. Главная трагедия Пандема в том, что он сумел создать бессмертных людей, но не удосужился разбудить Человека Вечного. То есть фактически уничтожил оного, превратив в множество бессмертных особей, потерявших смысл бытия. А без смысла какое же счастье может быть? То есть Пандем – планетарный бог нынешнего человечества. Они отдельны друг от друга, хотя по происхождению вроде дух от духа. А миф должен сотворить единство Человека Вечного и планетарного бога, то есть обретшего разум и душу человечества. Жизнеспособен и эффективен не один бог на всех, а бог как живой интеграл всех.

Другая нашумевшая попытка сотворения бога теми же авторами – «Vita nostra», правда, как выясняется из отзывов читателей, большинство не поняло, что речь шла о сотворении Бога по странной технологии «эзотерического фашизма», основанной на изуверском шантаже соискателей божественного звания страданиями вплоть до уничтожения их родных и любимых. Эзотерического, потому что многое из проповедуемого и воплощаемого очень напомнило мне современное эзотерическое «евангелие» «Калагия» под авторством А. Наумкина, что служит еще одним основаниям для причисления эзотерической литературы к философской фантастике.

А фашизм… «К Богу можно прийти через Рай, можно прийти через Ад. Через Ад – быстрее, через Рай – прекраснее… – написано в «Калагии». – Мы не можем запретить человеку идти через Рай или идти через Ад. Это его проблема – и он решает ее сам». А фашизм, впрочем, как и его классовая разновидность – коммунизм, не позволяет человеку принять самостоятельное решение, а шантажирует и принуждает его идти через Ад.

Нечто подобное сверхчеловеческое пытались совершить и в фашистских концлагерях, и, по свидетельствам фантастов (например, «Бессильные мира сего» С. Витицкого), в наших наукоемких застенках.

И результирующее рождение бога, вернее, богини, как бы оправдывает примененные средства. Тем более что бог тот самый, который есть Любовь.

Ну, и непосредственная педагогическая методология… «Способ может выглядеть в виде задачи с непредполагаемым ответом, в виде загадки или непонятного текста, в котором заключен смысл пространственных рекомендаций к любому пространственному действию. Это необходимо решить, разгадать, осознать». Это «Калагия», а не «Vita nostra», но явно об одном и одинаково.

И что мы имеем? А имеем воскрешенного бога прежнего мифа, который сам по себе, а человечество тоже отдельно от него. Хотя богиня читает человечество как Гипертекст и способна с этим текстом работать. Возможно, у нее что-нибудь и получится. Но это опять будет внешнее осчастливливание по методу Клапауция. Хотя, кто спорит, нужна человечеству оптимизация на принципах любви, дабы эзотерическим фашистам неповадно было.

Автор Г. Л. Олди в «Ойкумене» (вселенная которой без труда может быть заменена планетарной ойкуменой) принял эстафету не то боготворчества, не то человекобожества, не то сверхчеловечества, а нам понятней – люденства из рук настоящих фантастов: К. Э. Циолковского (лучистое человечество), К. Саймака (скакунцы), А. и Б. Стругацких (людены). В этом направлении отметились и многие другие фантасты, по повторюсь – не рейтинги составляем и не приоритет защищаем (все равно приоритет, видимо, у «Вед» – «солнечный человек» там у истоков стоит), а всего лишь обозначаем идейное родство. Тем паче, что в физическую реализацию каждый автор привносит что-то свое. Космическое существо, возникшее в результате слияния «космического оборотня» (в эпопее – пенетратора) и нескольких особей разных космических рас (примечательно, что одна из них «кукольных дел мастер»), – это уже отличная заявка на новый миф о новом человекобоге. Именно в идейном плане оригинальная, потому что бог одного народа, одной расы, одной планеты – это фигура политическая, а не философская, персонаж относительного мифа, обслуживающего интересы и потребности своего исторического периода. Не случайно сейчас развиваются «экуменические» процессы в религиозном строительстве. Единому человечеству нужен единый мифический герой.

У С. Лукьяненко в «Спектре» главный персонаж отказывается от своей божественной сущности, предпочтя остаться человеком. Тоже серьезная философская и нравственная позиция. Выбор, перед которым исторически скоро, видимо, будет стоять все человечество. А пока фантасты нащупывают и протаптывают подходы к нему, создают миф, в коем предстоит жить человечеству.

Наиболее близко к художественному сотворению мифа о Человеке Вечном подступили Г. Л. Олди с А. Валентиновым в трилогии «Алюмен», благо философскую основу им подарил Н. Ф. Федоров. Отдельным героям этой эпопеи дано чувственно и интеллектуально ощутить себя таковым существом. Нелегко ими принимается сей щедрый дар, некоторых ломает, что естественно, ибо слаб человек смертный. Очень интересная попытка!

Однако до сотворения жизнеспособного мифа еще очень далеко. Не потому, что мифотворцы плохи, а по той причине, что почва для мифа еще не сформировалась, и герой его еще не родился. Если, по сверхъемкому определению Лосева, «миф – это имя», то имя не может быть жизнеспособным без его носителя, столь же мифического. Это как в старом анекдоте про бородатые анекдоты: достаточно сказать Геракл – сразу вся история выстраивается, скажи Будда или Христос – тоже вся мифологическая система в памяти высвечивается.

В фантастике тоже есть такие «имена»: Солярис, Великое Кольцо, Мир Полдня, Люден, Сталкер. Новый миф такого имени еще не создал, потому и сам не существует. Мифотворцы ваяют его не сознательно, а по художественному наитию, предчувствию, по прозрению сердца, как только и творятся подлинные произведения искусства.

А Базар не может не торговать – это способ его существования. Купить-продать абсолютный миф – это практически то же, что продать-купить вселенную, ладно – галактику, ежели совсем по дешевке – планету. Ни на какой арбе не увезешь. Потому и идет бойкая торговля солеными огурчиками да квашеной капусткой, а пуще всего – клюквой развесистой.

Тут тебе и страшилки про «чужих», призванные держать обывателя в постоянном страхе и требовать у сильного дяди его защитить, и «звездные войны» с той же начинкой, авторам которых совершенно по фигу, что человек в его нынешнем биологическом виде абсолютно не приспособлен к космическим приключениям – ни квантовая телепортация, ни космические корабли на принципе искривления пространства не для его хилого здоровья, а Человек Космический и вести себя в описываемых ситуациях будет принципиально иначе настолько, что такие ситуации и возникнуть не смогут. Но пугать-то надо нынешнего человека, денежки за это платят, потому и пужают. А он и рад пугаться – всё жить веселей.

Тут тебе и эльфомания – тяга урода к прекрасному с вампирошизой – сладкой мечтой донора стать медсестрой со шприцем, крововысасываемого обернуться кровососущим.

Тут тебе и победное шествие по просторам вселенной капитализма в уже отживших на Земле, чаще всего бандитских, формах. То-то нашим браткам да олигархам от криминала бальзам на грешную душу.

Ну, и всякие прочие экзотические «киви» с «авокадами» да «бананы» с «ананасами»… Как на базаре без экзотики?..

Ешь ананасы, рябчиков жуй, нос любопытный в карман мой не суй…

А Человек Вечный, как Илья Муромец (тоже миф), спит на печи, подогреваемой быстросгораемыми жизнями человечков смертных, и в носу не ковыряет, и в затылке не чешет, и храпа богатырского не производит – совсем тих сердешный. Зато Соловей-разбойник на базаре рулады выводит и во всю Ивановскую, и во всю ильичевскую, и вдоль по Питерской, и по Тверской-Ямской, и на Бродвее, и на площади Тяньаньмэнь… По всей Ойкумене посвистывает…

Где вы, калики перехожие?.. А-у-у…

Информаторий

Юбилей «Аэлиты» – изменения накануне

В 2011 году старейшая в стране литературная премия в области фантастики – «Аэлита» празднует юбилей. Хотя сама премия будет в 2011 г. вручаться всего в 27-й раз, но с момента её учреждения редакцией журнала «Уральский Следопыт» и Свердловским отделением Союза писателей СССР (ныне его преемник – Екатеринбургское отделение СПР) в 1981 исполняется именно 30 лет.

С 2011 года оргкомитетом фестиваля фантастики «Аэлита» меняется порядок определения лауреатов большинства традиционных премий фестиваля. По главной премии «Аэлита» (вручаемой писателям за успешную творческую деятельность и выдающийся вклад в развитие русскоязычной литературной фантастики) и мемориальной премии им. И.А.Ефремова (ей отмечается выдающаяся редакторская, организаторская и просветительская работа в области фантастики) ничего не меняется. Их лауреатов по прежнему будет номинировать и определять Всероссийское жюри, составленное из компетентных лиц и представителей организаций (лауреаты этих премий прошлых лет, представители издательств и журналов, публикующих фантастику, руководители основных российских конвентов фантастики и представители фэн-дома). Определение лауреата премии «The Great Master of SC-FI & Fantasy» (иностранный автор) остаётся в компетенции оргкомитета фестиваля.

Изменения коснутся остальных традиционных премий фестиваля:

1. Премия «Старт»

2. Премия им. В.И.Бугрова

3. Орден «Рыцарь фантастики им. И.Г.Халымбаджи»

4. Премия «Евразия».

5. Конкурс Короткого Рассказа (ККР)

С 2011 г. лауреаты данных премий будут определяться голосованием зарегистрированных участников фестиваля Аэлита – правда, порядок номинирования на данные премии несколько разный (Положения о премиях фестиваля фантастики «Аэлита» можно прочитать здесь: http://www.aelita81.ru/premii.html). Списки номинантов за полтора-два месяца до начала фестиваля будут выставлены в сети, а на самом фестивале зарегистрированные участники получат бюллетени для голосования по каждой премии и определят лауреата по соответствующей номинации.

Самые большие возможности новый порядок номинирования и присуждения премий даёт потенциальным лауреатам премии «Старт» (за лучшую дебютную книгу, написанную на русском языке). Теперь у широкого круга авторов, дебютировавших с романами, появляется существенно большая возможность получения премии. Ведь ранее номинанты и лауреаты этих премий определялись только оргкомитетом и Всероссийским жюри, что сильно сужало круг номинирующихся и порой вызывало отношение к процессу голосования как к некому «чёрному ящику», где всё решает около-издательская «тусовка».

Конкурс ККР по-прежнему проводится только для авторов, непосредственно присутствующих на фестивале, но определит победителя не жюри, формируемое оргкомитетом, а голосование участников фестиваля.

В целом, новый порядок номинирования и определения лауреатов фестиваля имеет целью обеспечить участникам мероприятия персональную возможность влиять на присуждение премий старейшего в стране конвента. И, как всегда, мы рады приветствовать авторов, читателей и всех неравнодушных к фантастике на юбилейном фестивале «Аэлита» в Екатеринбурге (подробности о сроках проведения – на сайте http://www.aelita81.ru).

Председатель оргкомитета фестиваля фантастики «Аэлита» Борис Долинго

Наши авторы

Ольга Артамонова (род. в 1964 г.). Закончила московский институт культуры, училась во ВГИКе. Печаталась в журналах и сборниках. В нашем альманахе произведения О. Артамоновой публиковались неоднократно. Живет в Москве.

Станислав Бескаравайный (род. в 1978 г. в Днепропетровске). Закончил Национальную металлургическую академию Украины (там же и работает в данный момент). Произведения автора публиковались в журналах «Порог» и «Звездная гавань». В нашем издании печатался неоднократно.

Владимир «Василид 2» Васильев (род. в 1948 г.) – член Союза писателей, член Совета по русской литературе Узбекистана. Публиковал произведения в журналах «Звезда Востока», «Нева», «Знамя» и др., а также в многочисленных сборниках. Автор поэтических книг «Полет стрелы», «Встреча». Лауреат премии «Интерпресскон-91». Кандидат технических наук. Живет в г. Ташкент (Узбекистан). Работает начальником отдела в ГАК «Узбекэнерго». В нашем альманахе печатался рассказ «Душа обремененная» («юбилейный» номер 2008 г.).

Ринат Газизов (род. в 1988 г. в Ленинграде). Среднее образование получил в гимназии № 2 г. Инта. Живет в Санкт-Петербурге. С детства увлекается литературой, пишет фантастические рассказы. В нашем альманахе публиковался неоднократно.

Денис Давыдов (псевдоним Дениса Ширкина) родился в 1979 г. в Кургане. По образованию педагог-психолог, но работает ди-джеем на ФМ-радиостанции «За Облаками». Ведет рубрики в журнале «Город-45». Регулярно пишет сценарии и режиссирует номера для местных команд КВН. Фронтмен группы «Вкл. Выкл.».

Вячеслав Дыкин (род. в 1969 г. в Риге). Окончил Рижский технический университет. В шестилетнем возрасте пришел в яхт-клуб. Прошел путь от юнги до капитана. Участвовал практически во всех соревнованиях крейсерских яхт республиканского масштаба. Первой публикацией стал исторический роман «Рижский редут» («Братство Роченсальма»), написанный в соавторстве с Д. Трускиновской. Повесть «Гусарский штосс» опубликована в журнале «Если», а рассказ «Якорь спасения» – в журнале «Реальность фантастики», с тем же соавтором. Работает в области электроснабжения предприятий связи.

Володя Испанец (псевдоним) родился в 1971 г. в Ленинграде. Учился в Ленинградском горном институте. Сменил несколько профессий. В настоящее время художник. Живет в Санкт-Петербурге.

Алексей Колосов (род. в 1985 г.). Получил в Тульском государственном университете два высших образования. Работает по обеим специальностям: программистом и переводчиком с английского. Литературой, особенно фантастической, увлекается с детства. Первый рассказ вышел в альманахе «Тула», когда автору было шестнадцать лет. С тех пор опубликовал четырнадцать рассказов: двенадцать – в местных журналах и альманахах, два – в журнале «Если». Перевел и опубликовал в «Если» девятнадцать рассказов иностранных авторов.

Ася Михеева – кандидат философских наук. Публиковалась в журналах: «Реальность фантастики», «Мир фантастики», «Конец эпохи» и сборнике «Цветной день». Имеются академические публикации. Преподает социальную психологию и религиоведение в Новосибирском политехническом институте.

Мария Познякова (род. в 1985 г. в Челябинске, где и живет). Закончила Челябинский госуниверситет. Работает в НИИ металлургии. В нашем альманахе печаталась неоднократно.

Далия Трускиновская (род. в 1951 г.). Окончила филфак Латвийского университета, активно занималась журналистикой, сотрудничала со всеми русскоязычными латвийскими изданиями. Член СП России. В литературе дебютировала историко-фантастической повестью о событиях Северной войны «Запах янтаря». Известна как автор фантастических романов, повестей и рассказов. Историко-фэнтезийный роман «Шайтан-звезда» в 2006 г. попал в шорт-лист премии «Большая книга». В последние годы пишет исторические и историко-приключенческие романы, специализируется на семнадцатом и восемнадцатом веке российской истории. Вышли в свет историческая фэнтези «Окаянная сила», исторические детективы «Заколдованная душегрея», «Кровавый жемчуг», «Деревянная грамота», «Чумная экспедиция» (первый том романа «Архаровцы»), «Наследница трех клинков» (под псевдонимом «Дарья Плещеева»), «Опасные гастроли», «Ученица Калиостро». Совместно с Вячеславом Дыкиным написан роман «Рижский редут» о войне 1812 года на территории Лифляндии.