/ Language: Русский / Genre:periodic / Series: Альманах Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век»

Полдень, XXI век (январь 2012)

КоллективАвторов

В номер включены фантастические произведения: «Выкидыш» Кусчуя Непомы, «Говорящие зверьки на развалинах Звездного Сиама» Льва Стеткевича, «Ночь в крепости Аккерман» Евгения Гуфа, «Козни черного колдуна» Олега Костенко, «Интуит» Майка Гелприна, «Формула небытия» Сергея Власова, «Война со звездами» Александра Голубева, «На Рэйне верить в это трудно» Олега Кожина.

Литагент «Вокруг Света»30ee525f-7c83-102c-8f2e-edc40df1930e Полдень, XXI век (январь 2012) ВОКРУГ СВЕТА Москва 2012 978-5-98652-401-6 ©Текст, составление, оригинал-макет – ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА», 2012

Коллектив авторов

Полдень, XXI век (январь 2012)

Колонка дежурного по номеру

Чуть было не случилось ужасное: образ Мироздания едва не поколебался. Задрожал, как отражение в воде. Правда, только в наиболее продвинутых умах., так что остальное человечество и внимания не обратило.

Высоколобые неизвестно зачем протянули под Европой огромную трубу, назвали: Большой адронный коллайдер – как бы трассу для соревнований Формулы-1, но вместо автомобилей там атомы. Они, конечно, мчатся, сталкиваются, бьются, само собой, – а ставки принимаются на скорость и траекторию обломков. И вот, значит, в нескольких заездах деталька под названием нейтрино показала скорость выше, чем у самого фотона! Чего никак не может случиться, если Вселенная такова, какой представляют ее себе высоколобые. То есть возникла опасность, что она совсем не такова, и надо все навоображать заново, чуть ли не с нуля. И начало, и конец. (Заодно, небось, и пересчитать тактические характеристики боевых ракет.) Ну они и переполошились. Проверять, перепроверять. Покамест решили, что это судейская бригада с бодуна что-то напутала в протоколах, – и на время успокоились.

А нормальные люди и не волновались ни минуты. Нам-то не один ли, извините, стержень – разбегаются ли, например, галактики во все стороны или, наоборот, собьются в кучку через десяток-другой миллиардов наших лет. Во-первых, смысл жизни от этого не меняется. Остается равен смыслу смерти. А тот, в свою очередь, – известно, чему. Во-вторых, мы же договорились больше никогда не думать о смысле жизни и не обсуждать проекты вечного двигателя и справедливого общественного строя.

Победил реализм: смысла нет, а счастье в принципе возможно, и почти каждый его чувствовал – как минимум несколько раз по несколько секунд. Нашел подосиновик. Подарили велосипед. Купил компьютер. Первый глоток пива после бани. Ребенок спасен. И т. д.

А литература описывает огромные паузы. Промежутки. Пустоты без счастья и без смысла. Поэтому она, как правило, скучна. Ей не хватает скорости. Но в этом номере журнала, например, есть такая вещь, в которой цивилизация планеты Земля погибает на протяжении лишь нескольких страниц, причем сюжет неумолимо правдоподобен.

За что мы и ценим фантастику: ее сюжеты экономят время.

Хотя нейтрино, понятно, движется еще быстрей, – не говоря уж о фотоне.

Самуил Лурье

1. Истории. Образы. Фантазии

Кусчуй Непома

Выкидыш (Повесть)

Моему другу, улетевшему в Несвиречь.

Птице можно было свернуть голову. Раз – и все. Она и так была полужива. Скорее – полумертва. И удивительно, что только полу. Обычно они сдыхают быстро, а в тепле гниют, оставляя перья и кости, смердят. Ну это если не чистить трубы. Бывает, что долго не чистишь. Их ведь много, пока все обойдешь. А если вдруг заболел: подхватишь какую-нибудь заразу, простудишься. Оклемаешься, а времечко уползет змеей в темную нору.

Этой не повезло. Видать, свалилась в трубу недавно. Сверху еще что-то упало, прибило к решетке, но какое-то время дышать было можно, вот и выжила. Не пойди он этим кругом, галка эта, или другая тварь небесная, окочурилась бы.

Свернуть ей голову, и дело с концом. Жрать-то ее вряд ли станешь. И бульона с нее не наваришь. А чтоб не мучилась – бошку набок и в лужу.

Работа была несложная. Грязная – это так, но к грязи привыкаешь, к вони привыкаешь, ко всему привыкаешь. Сначала привыкаешь, а потом и мечтать о чем ином перестаешь. Мечты, они как птицы, сначала в небо, а потом в трубу. Бессмысленно так.

Вычистить трубу – дело двадцати минут. Любая труба – до груди. Закатал рукав, запустил руку в жерло, выскреб все до решетки. Можно и черпаком. Но рукой сподручней. Особенно выковыривать грязь с решетки. Решетка как раз на глубине вытянутой руки. Есть, впрочем, такие – он посмотрел на кулак, – в которые руку-то не сунешь. У него в округе таких с десяток. Вот с ними-то мороки. А есть и широченные – хоть с лопатой туда прыгай, если жизнь осточертела. Мало их – пара всего.

Он отбросил мертвую птицу. Дурищи, садятся на край, некоторые под дымник лезут. От дождя и от ветра будто спрячешься. А потом падают вниз, а обратно-то при всем желании не вылететь. Крылья разве что в широченной трубе расправишь. А в обычных – кукиш. Да и с тягой тягаться – дохлый номер. Может, и есть счастливчики, которым удалось вылететь из трубы, только он таких не видел. Иногда валяются тела у труб с обратной тягой – тушки плохо прожаренные. Раскаленным током безмозглых обжигает, выбрасывает наверх. Шлепаются они метра за два или за три.

Он шел дальше. Маршрут вел к трубе номер 1565. За ней совсем рядом 1660-я. На каждой трубе краской выведен номер. Это тоже их работа – следить, чтобы номера не затирались, подправлять, подкрашивать. Дрозд, так тот вообще трубы в разноцветье красит. Все знают, что он богом тронутый. Чего их красить? Пусть ржавеют, пусть гниют, все равно время от времени вытягивают трубы наверх. Не их это работа. Номера – их, что внутри – тоже их, а сами трубы – нет.

От руки воняло. В 1565-й сгнившая основательно птица, потом еще что-то, какая-то слизь забила решетку. Пришлось потрудиться – ноготь сломал, пока ковырял. Оторвал поломанный – розовая полоска под ним. Пнул трубу ногой. Загудела – коротко, глухо. Земля гул быстро съела. Она все съедает. И ту, уже мертвую, галку тоже съест. И его, трубочиста, тоже съест, если свалится где-нибудь замертво. Нет того, чего бы земля не съела. Даже время оно съедает. А то куда оно девается, время-то? Было и нет…

Мысль его прервалась. За 1660-й… Он так и замер, одну ногу подняв, словно забыл, куда наступить хотел.

За трубой сидела девчонка. Ей было на вид лет тринадцать или четырнадцать. На удивление чистенькая. Мордочка только замазанная немножко. Платьице желтенькое в зеленый цветочек. Поясок тоже зеленый. Гольфы полосатые. Туфельки, заляпанные грязью, но понятно, что тоже желтые.

Он присел напротив. Уставился на нее. Она смотрела не моргая. Ага, в гляделки играет. Девчоночье лицо, вытянутое какое-то, волосы длинные, русые, спутанные, заправленные за уши, ушки… Однако взгляд возвращался на лицо. Густо усыпанное веснушками. Ему захотелось сгрести их с лица, зажать в кулаке, потрясти и поднести к уху. Говорят, что только так можно услышать весну Он глядел и глядел на ее лицо. Веснушки, откуда ж? Откуда там веснушки? Там, где весна только по календарю? Впрочем, и здесь она хилым солнцем едва-едва землю лечит от явной хляби и мокроты.

А девчонка все не моргала. Может, мертвая? Нужно спросить ее о чем-то. Ответит – значит, живая. Но о чем спрашивать, он не знал. Единственный вопрос – как она здесь оказалась? – просто не имеет смысла. Здесь не оказываются. Сюда не приходят. Здесь не рождаются. Сюда выбрасывают оттуда, снизу, откуда торчат эти трубы. Сюда выбрасывают и еду, и одежду, и прочее, что нужно трубочистам для работы и жизни. Выбрасывают, но редко, и тех, кому счастье быть трубочистом.

Не зная, что спросить, он поднялся, подошел к трубе, запустил внутрь руку. В этой, 1660-й, почти чисто. Горсть трухи. Ветер сдул часть, прямо на русые спутанные волосы. Девочка даже не пошевелилась. Ему захотелось стряхнуть с головы сухие былинки. Не решился.

– Есть хочешь? – спросил.

– Да, – ответила она. Голос ломающийся, будто простуженный. Будто…

– Тогда идем.

Протянул ей руку. Она скосила взгляд: рука была грязная. Он понял, вытер руку о трубу, превратив тусклый ноль в какую-то букву.

Она поднялась сама.

– Меня Жила зовут, – сказала.

– Как?

– Жила. Тебя как зовут?

– Сухарь.

Они шли, шли мимо труб, которые сегодня стояли в маршруте. Ничего, думал Сухарь, постоят еще денек, не спекутся. За плохую работу следовали предупреждения, потом могли отправить еще дальше. В Несвиречь. Улетел в Несвиречь – считай, кому-то другому повезло. Задержится в этой жизни. Которая совсем не похожа на жизнь там, внизу.

Они уже подходили к землянке, Жила вдруг поскользнулась и упала, вся перепачкалась: коленки, платье, волосы, лицо. Сухарь вытер руку о штаны и провел ладонью, размазав грязь, по щекам Жилы: нельзя, чтобы веснушки потухли. Веснушки – это маленькие солнца, так говорил его отец.

Жила вошла в землянку, по-детски пропрыгав по выложенным камнем ступенькам. Четыре вниз. Вошла, огляделась.

Пространство делилось на две части подвешенным к дощатому потолку одеялом. С одной стороны, меньшей, – железная кровать: грубой ковки орнамент на спинках, набалдашники, гора одеял и большая набитая пером подушка. С другой стороны – все остальное: кухня, прихожая, стол-верстак, пара лавок, печка с трубой в потолок. На печке кастрюльки.

Сухарь достал с полки пачку галет, надорвал упаковку, высыпал желтоватые квадратики в тарелку.

– Ешь пока, – сказал.

Саму упаковку бросил в печку на розжиг. Чиркнул спичкой, подкинул совком угля, прикрыл заслонку. Ковшом зачерпнул в ведре воды, вышел из землянки к рукомойнику.

– Хошь, руки помой, – крикнул в землянку.

Жила вышла.

– А где здесь можно… – она замялась, словно стыдясь своих слов. Сухарь хмыкнул, стряхивая с рук капли воды:

– Вон там за бугром яма с навесом.

Когда Жила вернулась, он снова спросил про руки.

– Мне бы всей помыться.

– Сегодня не банный день, – ответил Сухарь.

Она стояла перед ним, грязная, смешная и… И какая-то вся нелепая.

Он отвел ее в другую землянку, метров за пятьдесят от жилой: в ней выложен камнем открытый желоб. По желобу текла вода. Проточная, грунтовая, выходившая из-под земли и туда же уходившая. Чистая, холодная, звенящая.

– Вот, – сказал Сухарь, – мойся.

Жила поежилась.

– Холодно.

– Говорю же, день не банный.

Однако принес печку, небольшую металлическую, просунул трубу в дверную дыру, завешенную войлоком. Из ведра сыпанул угля.

– Ща будет теплее. Бань-небань.

Он смотрел, как она поливала себя из ковша, задержался, как будто возясь с печкой, она голая, худая, маленькие девчоночьи, едва зародившиеся, грудки, ребра под счет, впалый живот, спина в веснушках, длинные ноги, острые коленки и… Он почувствовал, как в штанах набухает елдень.

– Дурак, дурак! – кричал Сухарь, выскочив из землянки, даже пару раз хлопнул ладонью по затвердевшему, – она же ребенок, малявка.

Для таких дел была Сиваха. Трубочистка Сиваха. Ее землянка далеко, правда, полдня хляби загребать, но припрет – бегом побежишь. Она никому не отказывала, назначала только каждому свою цену, впрочем, всякий раз разную. Зависело от ее настроения и расположения. Придешь, всунешь в нее свой сучок – считай, теперь ты ей должен. Расчет – трубами. У нее такой же округ, как у него, Сухаря, как у Дрозда, как у Слепня, как у прочих. Только баба она здесь одна. Вот они к ней и бегают, а взамен трубы в ее округе чистят. И не дай-то, зараза, обмануть ее или плохо почистить! Себе ж дороже – в кулачок ходи. А она живет себе припеваючи. В прямом смысле: петь любит. Голосина-то у нее будь здоров. Выйдет, сядет на бугор землянки – далеко слыхать. Еще не скоро ее видать, но если слышишь, как голосина ее выводит «Стыдобу» или «Хрустнул хрящ», так знай: настроение у нее дрянь. Примет, конечно, но поизмывается всласть, а потом за дверь может запросто выставить – в ночь, в темень. А если «Девка щебетала, птица пела» затянула, так значит в груди радость бьется, будет ночка веселой и утречко сладким.

Из трубы все еще сочился дымок. Жила вышла, закутанная в полотенце. Ноги, худые, белые, торчат. Туфли, отмытые, на босу ногу. Не замерзла б, дуреха. Сухарь скинул сапог – суй ногу.

Жила скосила взгляд на вонючую обувку, отказалась. Сухарь помялся, влез обратно в сапог, а потом вскинул руку: смотри. Она повернулась, следя за пальцем. Он подхватил ее на руки и побежал в землянку, где тепло, где уже на печи побулькивает каша из разных круп. Думал, ухо ему откусит, но девчонка вдруг положила голову на плечо – Сухарь чуть не грохнулся от неожиданности, ноги поехали. Устоял, удержал равновесие, внес в землянку, осторожно опустил на лавку. А может, только показалось, что положила голову, что прижалась, что… Сиваха, дура, цену задирает. Дура.

Ели молча. Сухарь думал: что с девчонкой делать? Вопрос, будто жвачка сухожильная, так и оставался вопросом, мусолил его Сухарь, так и этак, а ответа не было. Он глянул на Жилу, та ела кашу, медленно. Понятно, не нравится. Наверняка к другому привыкла. Но что она хотела? Чтобы он свежую банку тушенки открыл? Хватит и того, что в кашу от старой бросил большой кусок мясного желе и жира – для вкуса. Еще и лавровый лист утопил да пяток горошин черного перца – пальчики откусишь.

Сухарь тоже ел медленно, усвоил давно: чем внятнее жуешь, тем дольше сыт будешь. Снова глянул на Жилу, снова себе вопрос задал. А спросил же иное:

– Чего делать собираешься?

– У тебя шоколад есть? – будто не слыша вопроса.

– Чего?

Сухарь закашлялся, вовремя отвернулся, чтобы кашное месиво брызгами тарелку не накрыло – в лавку попало.

– А кофе есть? – продолжала пытать Жила. Она отставила тарелку, в край вмазан широкий полумесяц каши.

Сухарь встал, натянул рукав на ладонь, взял чайник с плиты, налил в две чашки чаю.

– Чай есть.

– А сахар?

– И сахар… – поставил плошку с битыми кусочками, другую – с теми же галетами.

Разом, против правил, доел свою кашу. Подул на чай.

– Делать-то что можешь?

– Врать.

– Эк-ка, – крякнул Сухарь, пустив избыточную воздушную струю, чаем брызнув. – Здесь тебе это не поможет.

– А что поможет?

Ничего ей здесь не поможет. Кому она здесь нужна? Никто ее себе не возьмет и работы никто никакой не даст. А кормить задаром – ищи дурака, здесь и без того не зажируешь.

– А кем была бы?

– Меня на счетчицу учиться отдали.

На счетчицу… Вот тоже счастье. У счетчиц, знал наверняка Сухарь, все колени и ладошки коростой рано или поздно покрываются. В этих ладонях они могут кипяток носить – не обожгутся. Погладить-приласкать толком не смогут. А еще у счетчиц детей не бывает. Понятно дело, бань-небань, ползают на карачках, пузом землю царапают, какое же дитя выдержит. Плод, не дожидаясь срока, вываливается, в подол прямо. Жена Сухаря была счетчицей, он это помнил. Жила, счетчица… Но теперь у нее и этого счастья нету. Не будет она счетчицей, не будет. Потому что не будет.

Сухарь встал, выплеснул остатки жидкого чая за порог. Составил две лавки вместе, бросил тюфяк, улегся, поерзал спиной – крепко, не шатается, не свалится ночью, даже если приснится что. Свою подушку отдал, сам как-нибудь перебьется – ватник свернет да под простынь сунет.

– Спать давай, – пробурчал, задул керосинку и ушел на свою кровать.

Ночью приснилась жена, счетчица, ее руки жесткие как камень, царапающие кожу, он льет на них кипяток из чайника, короста плавится, слезает кусками, а под ней – розовые, как у младенца, ладошки с нежнейшей кожей, руки касаются его груди, живота, щекочут, спускаясь ниже, да и он тоже лапает свою счетчицу, тычется носом в ее весомую грудь, с огромной родинкой сбоку, копией сосца…

Он проснулся, вытаращил в темноту глаза. Медленно, будто кашу ел, приходя в себя. Понял, что счетчица рядом. Ткнул рукой. Жила. Она лежала в его постели и прижималась к нему. Сухарь осторожно слез с кровати, Жила свернулась калачиком. Он тупо смотрел на нее, держался рукой за окостеневший хер. Выдохнул матюг, чертыховину, пошел было на улицу помочиться, но вернулся и укрыл Жилу. Она засопела.

Когда вернулся, лег на лавки досыпать остаток затяжного утра. Без счетчицы во сне. Без сна, без видения.

– Холодно было, – объясняла за завтраком Жила.

Понятное дело, холодно, бань-небань, уголья прогорели, печка остыла, тепло ночь высосала. Думал, что замерзнет, но не думал, что к нему влезет. Сидел мрачный Сухарь.

– Жила… – проворчал он, ворочая ложкой, словно совковой лопатой, – и кто тебя так назвал-то?

– Папа меня так назвал, – охотно откликнулась Жила. – Как увидел меня, так и сказал: Жила. Мама Жилечкой звала.

– И где твой папа? – со злости спросил, так бы не стал, вчера еще бы не стал.

– Мой папа умер.

Сухарь посмотрел на Жилу, Жилечку. Веснушки, вытянутое лицо. А в глазах топко. Будто не заметил. Влез в сапоги, край портянки пальцем подоткнул.

Сухарь шел к своим трубам, по переложенному заново маршруту. Шел в каком-то отупении. Повторяя все тот ж вопрос: что с ней, с Жилой, делать? После завтрака собрался, уже выходил, как Жила спросила:

– А мне что делать?

– Не знаю, – ответил.

Не знает он, что ей делать. И не знает, что с ней делать. Но едва опустил руку в первую же трубу, вчера брошенную, не вычищенную, как понял: он даст ей время. Время, чтобы уйти. Куда? Это не его дело. Пусть ее тоже вышвырнули, однако она ведь пришла, значит, шла куда-то. Но ведь не к нему, он ее, бань-небань, в глаза раньше не видел. И она его тоже. Его оттуда вышвырнули тогда, когда она, быть может, еще и мыслью родительской не была. Так что к нему идти не могла. Значит, шла в другое место. Вот пускай и идет. Да, нужно дать ей время. Время уйти. И где она раньше жила? Вряд ли как раз под самым округом, за который он отвечает. Вон, туфельки были замазаны, да и платье сзади заляпано, – не раз, видать, присаживалась передохнуть. Так что с него взятки гладки.

К Сивахе он сегодня пойдет. Убьет разом двух зайцев: и успокоится, и время Жиле даст. Как только понял это Сухарь, легче ему стало. К другой трубе пошел, грязь ногами загребая. По пальцам пересчитал – а то припрешься к Сивахе незваным татарином, огребешь горстью ругань, она никому не нужна. Правило есть правило. Еще раз по пальцам прошелся – ага, его день, Сухарев.

Работа хоть и не тяжелая, но думать о чем-либо настойчиво голова отказывалась. Вбивалась какая-нибудь ерундовина, неведомо откуда залетевшая, вот и жевал он, повторяя, эту жвачку целый день. Стихами называя.

– Взятки-гладки-верхоглядки, – бубнил Сухарь, выгребая черпаком черную жижу из 1563-й.

– Взятки-гладки-верхоглядки, – бубнил, стуча сапогом о 1565-ю, сбивая налипы с подошвы.

– Взятки-гладки-верхоглядки, – бубнил, почти пел, плюя в жерло 1590-й – для смаку, – в последнюю на сегодня, ближайшую к округу Сив ахи.

Он качался на Сивахе, словно младенец в люльке, словно щепка в луже, терзая ее пещеру, а сам почему-то думал о Жиле. О ее веснушках, маленьких солнцах. Ушла ли? Осталась? Что делает? Почему он, почему? Почему Жила?

– Сиваха, а у тебя веснушки есть? – спросил.

– Ты чего, ум ополовинил?

– Увидел как-то у Дрозда трубы в рыжие пятна, подумал: веснушки.

– Дрозд – дурак. А ты не будь дураком, а то в следующий раз от ворот поворот.

И снова желейная тряска.

Утром, пока Сиваха дрыхла, раздавая глоткой налево и направо рыкающие рулады, он глотал горячий чай, грыз кусочки сахара и кроил сегодняшний маршрут, чтобы побыстрее оказаться дома. Но как тут зубами ни лязгай, выходило, что хоть и раньше обычного встал, допоздна ему крутиться с трубами. С Сивахой сторговались на десяти. Она, хитрая стерва, трубы дала те, что по всему округу разбросаны. Это она издевается над ним. Веснушки, бань-небань.

– А что ты хотел? Чай-мед мой пьешь, тепло воруешь, простынь свежую пачкаешь – будь добёр чистить трубы.

Так уж и свежую, пользованная ведь, небось, на ней же со Слепнем или еще с кем торговалась. Но пожрать-то – это да, у Сивахи пожрать завсегда можно сытно и вкусно. Не зря она баба.

Нет, издевается она над ним – до самой темени придется по грязи ползать.

Вернулся домой затемно. Остановился у порога, вглядываясь в склизкие ступеньки. Там ли? Тихо что-то. Ушла ли?

Плюнул, рассердившись на себя, грубо толкнул дверь – керосинка не горит, темно, никого.

– Жила, – позвал. И еще раз: – Жила.

Голос дрогнул. Зажег лампу, поставил на стол. Увидел развешенное платье, гольфы – все выстиранное. Уже почти сухое. И тут услышал стон, слабый, будто ветер в трубу вякнул.

На его кровати, сбросив одеяло – то наполовину на пол сползло – лежала Жила. Он сделал шаг, приблизил лампу: пот на лбу, волосы мокрые, жидкими струями подушку облепили.

Жар – рука отсюда его чувствовала. Ой, дурища, простыла, девчонка. Дело-то пустяковое, бань-небань, небось, стираться, а то и снова мыться побежала, а тут ветер-то ее и облапал, холода в грудь запустил.

Полотенцем вытер пот, одеяло поправил. Вытащил из коробки лекарства. На ощупь знал, какие таблетки брать. Рванул упаковку, пару на ладонь выдавил. Где-то еще мед заначен, баночка на всякий-провсякий случай.

– Жила, пей…

– Жилечка, еще глоток…

– Ложку оближи…

– Сейчас жару в печку добавлю…

– Глотай эту, бань-небань…

И вдруг:

– Помоги мне найти папу.

– Что?

Бредит девка. Явно бредит.

До утра на лавке ворочался. То и дело вскакивал: не померла ведь, не могла помереть, как же так – помереть? Не могут веснушки помереть.

Снова воды подносил, новую таблетку скормил. И вдруг она, Жила:

– Папа мой умер…

И застонала так, завыла.

– Не умер твой папа, Жилечка, не умер, – шептал Сухарь, успокаивая девку, – они, отцы, не умирают, они просто уходят, чтобы потом вернуться, они возвращаются, обязательно возвращаются. И не умирают, никогда.

Утром полегчало.

Так и было – в баньку поперлась. А пока печку обратно тащила да прибиралась там – дело пустяковое.

Сухарь поил Жилу чаем, меду подкладывал, еще таблеток выдавил на блюдце. Последние. Надо бы попросить еще, сегодня же к шахте пойдет.

Жила, сейчас казавшаяся еще более худой, в мятом платье сидела напротив него. Пила чай. Вдруг замерла.

– Помоги мне найти папу, – сказала, глядя ему в глаза, и взгляд ее был словно шило. Сухарь аж заерзал.

– Чего?

– Помоги мне найти папу. Ты же говорил, что он не умер.

Помнит, хоть и бредила, помнит мои слова, думал Сухарь, что ж теперь отказываться, разболеется еще, помрет…

– Говорил.

– Ты говорил, что они не умирают.

– Не умирают. Как есть не умирают. Таков закон природы.

– Ты откуда знаешь?

– Что знаю?

– Про законы природы.

– Мне лет, – он замешкался на подсчет, – в два с лишним раза больше… Уж знаю что к чему. Не умер он. Просто ушел. Вернется. Вернется, будь уверена. А теперь иди ложись, тебе отлежаться надо.

– А твой папа, он тоже не умер.

– Нет, не умер.

– А где он сейчас?

– Здесь.

Сухарь как-то неопределенно кивнул, и Жила завертела головой, словно искала кого-то еще в землянке.

Еле уложил обратно в постель. Не хотела, но едва коснулась подушки, заснула.

Сухарь перво-наперво отправился к шахте. Шел, перемалывая «отец-шмондец-огурец». Так и дошел, попутно 1501-ю и 1503-ю почистил. Там уже сунул в капсулу пустую коробку от таблеток: поймут, чего ему надо. Капсулу в шахту бросил.

Шахта – дыра в земле, выложенная камнем, – оттуда лифтом поднималось всякое, чем можно пользоваться трубочисту. Раз в несколько дней обязательно выскакивали на поверхность еда – консервы, галеты, чай, прочее. Реже – одежда, не новая, но вполне пригодная в носку. Прочая ерунда: мыло, лекарства, инструменты…

Таких шахт несколько. Эта на границе округов Сухаря и Дрозда. Каждый приходит и забирает свое. Никто никого не обижает, чужого не возьмет. Так здесь заведено, не им придумано. Да и все равно всем одно и то же выбрасывают. Те же галеты, печенье, сахар, консервы. С Дроздом вообще никаких недоразумений не было. Странный он мужик, но тихий. Молчун. Говорить с ним – мука. Чего не спросишь – как там здоровье, что нового (это шутка такая была раньше, теперь заместо «здрасте»), – он только бровями шевелит. Если левая бровь вверх ползет – да, значит. Если правая – то нет. Если обе вверх лезут – знать не знаю. Если к переносице – надоел уже, отвянь. А так слова от него не дождешься. Он старше Сухаря и с трубами воюет дольше. Однако странный, рисует на трубах всякое. Облака рисует, солнце, деревья, живность всякую. Откуда только краски берет? Сухарь никогда не видел в лифте разноцветных красок. Вылетала только серая – трубы метить.

Через неделю Жила совсем в себя пришла, выздоровела. Что с ней делать, толком так Сухарь и не решил. А она на второй день даже как будто и не спросила, а утверждала давно решенное: ты же мне поможешь найти папу.

Сухарь глядел на ее веснушки, на торчащие врастопырку уши и уже ответил было, и будто другого ответа и не могло быть в нем, что да, что помогу – и вовремя прикрыл рот, не позволив словам вылететь из глотки. Но они, слова-то, нашли другой путь – в глазах Жила прочитала ответ.

– Когда? – спросила.

– Тебе надо сначала поправиться. Освоиться здесь. А там посмотрим.

– Хорошо, – потупила глаза, и Сухарь не заметил улыбку, хоть она и отражалась в каждой веснушке.

– Я стану тебе помогать, – сказала в тот день, когда уже можно было не бояться выйти на улицу.

– Ты? Мне? – Сухарь повернулся к Жиле, словно вдруг почувствовал позади себя дыру, черную, непонятно откуда взявшуюся пасть, угрожавшую сожрать его. – В чем?

– Как в чем? Я ж видела твою работу. Я тоже так смогу.

Сухарь шумно втянул носом воздух, отхаркнулся.

Жила смотрела на него, на ходящую Сухареву челюсть – будто он не уверен был в том, может ли сплюнуть или нет. И вдруг она засмеялась. Смех врезался мелкими морщинками в окологлазье, обнажил белые-белые зубы и прекратился, когда плевок словно гвоздь резко вошел в щель в дощатом полу.

Глупость какая, чего он испугался, не пасть это, а девчоночий смеющийся рот. В самом деле, пока решишь, что с ней делать, не держать же ее на дармовщинку, хоть много и не съест, словно птичка клюет кашное месиво.

– По дому будешь.

– Я не умею по дому. Я с тобой хочу. И потом мне страшно одной.

Каприз ведь, а с другой стороны, подумалось, и ему спокойней, если с ним, а не одна. А то мало ли что натворит – кому это здесь нужно…

Качнул головой, улыбнулся. И вдруг увидел перед собой ее детскую руку. Не понял.

– По рукам? – пояснила малявка.

Сухарь коснулся гладкой, несчетчицкой руки, осторожно, чтобы не оцарапать. Подумал: дело нехитрое, работа хоть и тяжелая, но никто ж не требует от нее работать на износ и целый день. Премудростей немного, научит.

Сухарь нашел какие-то свои старые шмотки – не в платьице же ей по грязюке цокать. Сапоги же выставил напротив новые, им не ношенные. Оделась, вырядилась – Сухарь смехом давится. Не по воину кольчужка. Тощие ноги из голенищ торчат, сапоги на ходу сами готовы спрыгнуть с ноги. Ничего, набил тряпок в носок, голенище стянул веревкой. Рубашку дважды вокруг тельца обернул, рукава по локоть закатал. Шляпу с обгрызенными полями на голову нахлобучил – здесь с непокрытой головой нельзя. Ничего-ничего. Погодь немножко, сказал, пока так походишь, одежонку мы тебе найдем.

– Дело наше нехитрое, – объяснял Сухарь, ведя Жилу от трубы к трубе. – Заблудиться здесь трудно. Хоть и уныло вокруг, и приметного ничего нет – сама видишь, пригорки, низинки, ничем они с виду не разнятся. Но ориентир держи по трубам. Вот карта, на ней все трубы обозначены, вот здесь границы округа, вот здесь землянка. Так что заблудиться может разве что последний дурак. Наши трубы, – произнес, запнулся: как быстро он уже говорит о «наших», а не «моих» трубах, – наши трубы с 1448-й по 1912-ю. У Дрозда: с 1913-й по 2408-ю, у Слепня: с 907-й по 1447-ю…

Жила слушала его объяснения, неловко вышагивая рядом. Рука ее детская, много тоньше мужицкой, залезала в тонкие трубы, где ладонь Сухаря не могла развернуться, выскребывала оттуда грязь. Росточка еще не хватало, но все равно ловчее девчонка Сухаря, сноровистей.

Теперь каждый день, когда Сухарь мерял ногами выбранный маршрут, с ним шла и Жила. От трубы к трубе. Она, егоза, конечно, не могла идти спокойно. Без конца говорила, увлекая разговорами. Поначалу это раздражало: Сухарь привык к внутренней тишине, привык к речитативу собственных стишков. А тут…

– Сухарь, а у тебя лицо сейчас что этот пейзаж. Ты знаешь, ты видел?

– Чего?

– Здесь небо как будто у нас потолок в помывочной.

– И что?

– Серенькое-серенькое. Будь моя воля, я бы его перекрасила в синее.

– А здесь животные какие водятся?

– Бывает, заходят иногда.

– А какие, какие?

– Да иди ты спокойно.

– А смотри, птица летит!

– Где?

– Да вон же! На трубу села.

Птица и впрямь уселась на трубу, под дымник голову сунула. И попалась. Внизу включился вентилятор, и птицу всосало в трубу– даже клювом щелкнуть не успела.

Жила бросилась к 1825-й, на ходу крича: «Сухарь, быстрей, быстрей!».

Сухарь не торопился: к чему? А Жила, сбросив дымник, уже сунула руку в трубу и, не боясь, что тонущая в страхе птица клюнет за палец, ухватила пернатое тельце и тянула против тяги наверх. Вытянула – повезло, вентиляторы встали. Подбросила в воздух – птица неловко замахала крыльями, пролетела несколько метров и опустилась на землю, с испугом поглядывая то одним глазом, то другим на девочку и подошедшего к ней трубочиста.

– Ворона, – уверенно сказала Жила.

– Галка.

– Нет, ворона!

– А ты откуда знаешь?

– От верблюда, – ответила и показала кончик языка.

– Откуда? – Сухарь смотрел на нее и думал, что Мима, жена его, счетчица, не только не могла отличить вороны от галки, она вряд ли вообще знала, что такое птица. Ведь счетчиц учат только считать и учитывать: зернышки ли, капельки воды, крупинки пыли, буквы на бесконечных листах бумаги. А птицы… Откуда ж про птиц знать, если ты их никогда в глаза не видел. А тем более про верблюдов.

– Я их всех галками зову, – сказал Сухарь.

– А у меня все птицы – вороны, – рассмеялась Жила и побежала к спасенной пернатой с криком: «Лети! Лети же, дурочка!». Та поковыляла немного и взлетела.

Постепенно Сухарь привыкал к неспокойной девчонке под боком, которая порой задавала такие вопросы, на которые он не мог ответить:

– А скажи, а здесь всегда так было?

– Как так?

– Вот так мрачно, серо, пусто?

– На моей памяти – да.

– А не на твоей?

– А у меня другой памяти нет.

Теперь девчоночье щебетанье заменяло его стишки, такое же бессмысленное, заполняющее голову чем-то вязким, через что пробиться не было ни сил, ни возможности.

Думал Сухарь: уйдет так уйдет, жалеть не будет, а пока пусть с ним копошится. Вдвоем – развлекуха. Хоть вроде это и неправильно, чтобы в одном округе двое работали. Но не боялся Сухарь, чего уж бояться однажды сюда выброшенному? Что ему будет, даже если прознают? Как говаривал его отец, дальше Сибири не пошлют. Хотя ни сам отец, ни тем более Сухарь не знали, что это такое и где – Сибирь. Несвиречь знал Сухарь, а Сибирь нет. В Несвиречь – так в Несвиречь. Все там будут, трубочисты точно все. А уж хуже не будет. Это ж не наказание, а избавление от бестолковости жизни. Но лучше бы, конечно, почем зря не лупить лихо, пока оно тихо. Достанется ведь не только ему – всем.

Одно тревожило Сухаря всерьез: данное им обещание найти отца Жилы. Ну где его искать? Известного народу-то меньше чем пальцев на руке. Ну, Сиваха, ну Дрозд… Ну за ними, за Слепнем, чьи территории окружали его округ 1448–1912, тоже водились трубочисты, трубы ж они повсюду. Вон и Слепень об этом талдычит. А как там на самом деле – об этом Сухарь помыслить не мог. Все ж надо бы поспрошать того же Слепня, Сиваху… Сиваху-то обязательно, она ж баба. Как-то она его, Сухаря, другим именем назвала – не Дроздовым, не Слепневым, а каким-то иным, тусклым, как все вокруг.

Когда его выкинули, когда вдруг откинулась дверца лифта, когда по ступенькам лесенки он протиснулся наверх, на эту самую поверхность, то увидел унылый пейзаж. Первая мысль была: как же здесь мрачно по сравнению со светлым городом под землей, и странно, что люди когда-то жили на этой неуютной и грязной поверхности, а где-то и живут еще, как говорил бригадир Волоха, который под стаканчик бодрящего напитка становился всезнайкой. Впрочем, унылый пейзаж, унылые же мысли, которые он навевал, сменились тут же иным: он жил, он жив и еще некоторое время будет жить. И если не слюбится, так стерпится. И тогда он сделал первый шаг и стал частью этого унылого пейзажа.

Как люди оказались под землей, Сухарь не знал. Говорят, что это случилось давно. Однако что такое давно для Сухаря, который жил лишь трубным сегодняшним и уже не жил землеройным вчерашним?

Сызмала Сухарь, а тогда просто Андрейка, знал, что будет землероем, знал даже, в какой бригаде и в каком направлении будет рыть землю, расширяя подземные коммуникации, прокладывая новые тоннели, осваивая новые рубежи и глубины в целях достижения светлого в условиях подземельной темноты будущего. Он знал, что в одном из этих тоннелей он и кончит дни свои. Рано или поздно. Героически или буднично. Мальчишкой никаких талантов Андрейка не проявил, а таким дорога в землерои. Порода, кайло, лопата, проходческий щит, вагонетка – это крепко сидело в его сознании. А все остальное прошло мимо.

А раз землерой, то кому нужно учить такого истории или еще какой белиберде? Землерой – он потому и землерой, что землю роет, а не стихи пишет.

И эту поверхность, с трубами, с грязевыми дождями, с птицами, Сухарь бы и не узнал никогда, и ни разу не задумался бы о ее существовании, если бы не случилось то, что случилось.

Сухарь глядел, как ловко Жила управляется с черпаком и крючком, выцепляя дохлую птицу из труб. Пачкается, но не морщится, напротив – улыбается. Будто и не счетчицей собиралась стать, а самым настоящим трубочистом.

Уходила она с полдня, с картой, ориентируясь по трубам, как учил Сухарь. В землянке отдыхала сперва, а потом что-то делала или просто сидела наверху – вдаль смотрела. Готовить училась. Ведь счетчиц готовить не учат. Давился Сухарь кулинарными неудачами Жилы, но виду не подавал.

Учиться трубочистовой работе сейчас самое время, пока передых у природы, пока нет той отчаянной мерзости, что заливает равнину. Потом пойдут дожди, обильно приносящие грязь и мертвую птицу.

И как-то, когда возвращались домой вместе, и Жила, будто и не было у нее рабочего дня в трубах, летала по холмикам и спрашивала его о всякой ерунде: а как здесь зимой, а солнце, оно всегда такое тусклое, словно усохший блин на сковороде, а тебе не страшно здесь одному – вдруг:

– Нам рассказывали, что можно все исправить, можно выйти на поверхность, но только никто не хочет этим…

И она, как будто зверек, почуявший ловушку, унюхавший западню, замолчала. Однако Сухарь уже спросил, спросил про то, чего не знал, но о чем иногда размышлял, став трубочистом, сидя вечерами на бугре землянки и наблюдая за тем, как вялое солнце скатывается вниз:

– Ты знаешь что-то про то, как здешние ушли под землю?

Он даже остановился, видел, как передернулись плечики Жилы, как потянулась она, запустив руки в волосы, как приподняла их жидкими прядями, а потом, резко бросив, рассыпала по плечам. И будто бы разом погасли веснушки на ее лице.

– Ничего я не знаю.

– Но ты сказала…

– Соврала. Это мне папа рассказывал сказки на ночь.

– А кто у тебя отец?

– Он умер. Ты ж обещал мне его найти.

Нет, отца Жилы он искать не собирался. «Отец, на дуде игрец», – вдруг подумалось, пристало как банный лист, не отлипнуть, не смыть, только жевать не пережевать. «Отец, на дуде игрец» – отстало вроде, как увидел вблизи веснушки Жилы. Трет грязной рукой щеку. И на его показывает. Пальцем тычет. Стер суховобылинку со щетины. Нет, это невозможно – искать, в смысле, невозможно. Ничего здесь и никого, кроме труб, нету. Ни отцов, ни матерей, ни дочерей, ни сыновей.

Ему самому не удалось стать отцом. Мима, жена его, бывшая на два года старше, забеременела первый раз, когда Сухарь был безмозглым юнцом, дурак дураком, едва только в ремесло вошедшим. Но как водится у счетчиц, не доносила, выкинула. Выкинула, будто и не было, продолжила ползать зернышки считать. А за это шоколад в конце месяца получать.

А эта, Жила, тоже ведь такой выкидыш. Выкинули ее оттуда, никому она там не нужна. И если не здесь ей место, среди труб, то где? И отец, поди, первый от нее отвернулся, сам же путь от себя вдаль показал.

Отчего-то гнал прочь мысль, что просто так не выкидывают, выкидывают только тех, кому быть трубочистом. А здесь вроде полный набор. Никто еще не окочурился. Дрозд хоть и самый старый из ему известных, но все еще бодр, даром что умом странен.

Сухарь шел следом за Жилой и все думал: сейчас вот скажет ей, что не станет искать никакого отца. Ну не станет, потому что это… это дело тухлое. Чего правду таить, с грехом родниться.

Они уже возвращались домой, сегодня раньше, туча мчалась по небесной дороге – вечером здесь будет стена воды. Жила беспрерывно что-то щебетала, словно птица, – так и подумал Сухарь: будто птица, и тут же осекся, обругал себя: какая птица, бань-небань, эти птицы – дуры, в трубы летят, вниз проваливаются, на решетке на гниль исходят.

Жила не просто щебетала – она, как птица, порхала, с холмика на холмик, хоть и нелегко это в тяжелых мужицких сапогах. Она смеялась, прыгала и что-то пела – про то, о чем Сухарь понять не мог: половину не слышал, половину не узнавал. И вдруг она наклонилась, вымазала обе руки грязью и, растопырив пальцы, провела ими по щекам. Обернула к Сухарю животинную морду, заверещала. Сухарь сделал было шаг к ней, но Жила отскочила и принялась бегать вокруг него, предлагая играть в догонялки. Для нее – игра, для Сухаря – нет. Он наконец догнал ее, прежде успев пару раз поскользнуться и упасть. Догнав же, потянулся рукой к щеке, Жила увернулась и уже снова было побежала, однако Сухарь схватил ее за руку, больно сжал.

– Не смей, не смей замазывать веснушки!

– Но почему, почему? Это ж некрасиво!

– Что некрасиво?

– Знаешь, как меня там дразнили? Конопаткой! Конопатка, конопатка и не в мамку, и не в папку!

– Все равно не смей. Веснушки – это маленькие солнца.

Но тут Жила умудрилась дотянуться рукой до земли и вплющила ком в свою правую щеку. И левую тут же ожгла пощечина. Сухарь сам не понял, как это произошло. Словно не его рука взвилась в воздух и, описав вираж, высекла из щеки звонкий шлепок.

Жила замерла, глаза выпучены – сперва от удивления, потом от нарождавшейся лавины слез. Сухарь чувствовал, как горит его рука, еще сильнее, наверно, чем щека Жилы. Чувствовал, как на ладони тоже проступали слезы.

Сухарь хотел прижать к себе Жилу, его руки уже было коснулись девчоночьих плеч, притянули худенькое тело к своему, но нет, руки плетьми висели вдоль тела, земля вцепилась в кулаки, связав и обездвижев пальцы.

Шел дождь, медленно обнажая веснушки и непременно разбавляя слезы.

– Иди домой, – буркнул Сухарь. – До землянки недалеко.

Сам развернулся и пошел куда-то в дождь.

Утром Сухарь положил на стол плитку шоколада. Коричневая обертка с белыми буквами: «Шоколад № 1». Жила смотрела поочередно на шоколад, на Сухаря и словно не знала, на кого броситься первым. Вчерашнюю обиду высосала ночь. Первым – поцелуй, подпрыгнула, уцепилась руками за шею и клюнула в небритость щеки. Потом к плитке, медленно, будто свершая какой-то обряд, скинула обертку, отломила кусочек, потом еще и еще – разломила всю плитку на кусочки и давай считать: раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять, и зайчик отправился в рот, исчез за зубами, раздвинув сухие губы.

Сухарь смотрел на это действо, нежно почесывал щеку, будто хотел снять поцелуй и спрятать его в укромное место.

Шоколад Сухарь раздобыл у Дрозда.

– Дрозд, отчего веснушки появляются?

Он нашел его возле шахты. Тот растянул над лифтом брезентовый тент, чтобы дождь не залил содержимое. Медленно дербанил коробки, задумчиво и сосредоточенно оглаживал, словно лаская, каждую вещицу. Перекладывал в сумари. Сухарь сложился в поясе, заполз под тент – чего мокнуть зазря, а Дрозд и не повернулся. Будто и нет никакого Сухаря ни под тентом, ни во всем этом дождем смытом мире.

Первый вопрос – а Сухарь напрямки, после того как вместо приветствия ткнул Дрозда кулаком в плечо, спросил про шоколад, – будто мимо пролетел, будто дождь его съел, не подавился. Хмыкнул Сухарь, свой подход к Дрозду нужен, особый.

– Послушай, Дрозд, – начал, зевает для вида, будто скучно ему и под тент забрался только для того, чтобы дождь переждать. – Вот ты долго живешь, всего повидал, даже то, что ни я, ни Слепень, ни кто иной не увидит никогда. Смотрю порой на трубы, вижу то, что никогда в жизни не видел. Да и никто не видел, хоть здесь, хоть там. Что, не так?

Дрозд разве что глаз скосил на чудика. Левой бровкой шевельнул. Хороший знак: разговор слышит.

– Ну так и скажи мне, откуда веснушки берутся? Помню на трубах твоих желтые пятна. Ведь веснушки, так ведь?

Дрозд сдвинул брови к переносице – отвянь, зануда. Уложил Дрозд вроде все в сумари. Запустил пальцы в бороду, отковырнул что-то, комочек налипшей грязи, что ли, мельком глянул на подушечки пальцев, отправил в рот, пошамкал зубами, сплюнул.

– Дрозд, так отчего же веснушки? – все не унимался Сухарь.

Затянул один сумарь, потом другой, а под руку все вопрос соседа лезет:

– Ну так чего скажешь? А?

Запустил руку в карман брезентового плаща, достал баночку, свернул крышку, палец сунул, вынул, испачканный охрой, Сухарю в щеку несколько раз ткнул, пятна-веснушки оставил. Сухарь рассмеялся – жаль зеркала нет под рукой, а то глянул бы на себя. Растянул рот в улыбке и Дрозд.

– Только не моя рука рисует, а солнцева, – сказал Дрозд, сворачивая тент. Лужица воды пролилась на Сухаря, за шиворот попало.

– Ко мне пойдем, – то ли предложил, то ли утвердил Дрозд, не поймешь его.

– Зачем? Зачем к тебе-то?

– Шоколад кому нужен?

И шоколад, и кофе не были в продуктовом наборе трубочиста. И впрямую, проси не проси, ничего лифтом на поверхность не получишь. Но нужно знать, в какую утробу опустить бумажку с просьбой. У каждого свои ходы в земле. Только не у Сухаря. Нерасторопен ли, или просто мало надо ему и вполне хватает обычного. Одно знал Сухарь твердо: за просто так такие просьбы не выполняли. В лучшем случае попросят почаще чистить какую-нибудь, а то и, наоборот, – забросить, не ходить к той или иной воздуховодке. Что там за плитку шоколада делал Дрозд, Сухарь не знал, не его это собачье дело. Но если так просто взял и отдал ее, то не слишком велика была плата.

Жила съела шоколад. Весь. Он же отказался пробовать. Отнекивался как мог, видел, что не жадная Жила. Думал: пускай все удовольствие себе оставит.

Хотел сгладить вчерашнее рукоприкладство. И даже с веснушками на щеках домой возвращался. Однако уже у самой землянки стер, подумал, что глупо, глупо. Жалея стирал.

У Дрозда сел за стол. Столешница, белая, крашеная, ровная, точно гладь водная, ножом резана и карандашом правлена. Что-то подобное, но только много меньшее, он видел в прошлой жизни: иногда бригадир Волоха будто нарочно, чтобы бригадирство свое украсить, показывал бумаги с какими-то линиями, каракулями, пальцем тыкал для верности. Да только чем можно взять такого, как Сухарь? Ему все равно что в бумаге было, можно б только в куль ее свернуть да сладости насыпать или еще какой съедобной ерунды, чтобы жёвкать, когда передых случался.

– Что это? – Сухарь пальцем провел по линиями.

– Велосипед, – бровью дернул Дрозд.

– Непохож что-то.

Дрозд брови согнал к переносице – отвянь, зануда. Сухарь отвял. Не поверил Дрозду про велосипед, потому что видел в той, подземной, жизни велосипед. Несколько раз бывал на гонках по круговому тоннелю. Ездоки наворачивали круг за кругом, а они все гадали, кто из них на очередном выскочит первым. Даже ставки делали, спорили.

– Я знаю, что у тебя в округе есть мертвая труба, – вдруг произнес Дрозд. – Отпили мне ее.

– Зачем?

Мертвая труба была. Но Сухарь взять в толк не мог – зачем соседу она.

– Шоколад кому нужен? – Дрозд опять сковырнул что-то в бороде, подвигал челюстью, сплюнул, попал прямо на резной рисунок. Плюнул уже смачно в пол и аккуратно ладонью вытер столешницу.

И вертит, словно из воздуха вынул, плитку шоколада.

«Ну зачем ему, Сухарю, мертвая труба? Да и кому она вообще нужна?» – думал Сухарь дорогой домой. Мертвыми называли трубы, за которыми не нужен уход. Что там внизу случалось, неизвестно. Бывало, что мертвые вновь оживали. Но не спиливали их не поэтому. Они же, трубы, и живые, и мертвые, словно вешки – по ним всегда сказать можно, где находишься. А когда труба одна на большое поле, то пусть лучше торчит, даже если мертвая. Отдаст он эту 1801-ю – рядышком другие торчат. Не убудет ничего.

Уже потом, на следующий день, когда тащили метровый обрубок, Сухарь подумал, что продешевил, и около землянки Дрозда спросил:

– А у тебя кофе есть?

Дрозд молча спустился в землянку, выставил на стол кофемолку, сыпанул в утробу кофейных зерен и, покрутив пальцем, показал Сухарю на ручку мельницы.

Ага, подумал Сухарь, приведя в движение жернова, все-то у него есть. Крутил ручку и разглядывал рисунок под ней: ну какой это велосипед, вот на галку похоже, кривобокую и безглазую…

Куль с кофе Сухарь обронил по дороге, нога поехала, рука ослабла – кофием стала лужа. Сухарь смотрел на расползшуюся в воде обертку: бань-небань, как ни крути – продешевил!

Чтобы справить одежду, нужно было идти к Слепню. Мужик он суровый, впрочем, Сухарь знал, как смягчить соседа-трубочиста. Знал и то Сухарь, что непременно Слепень спросит: а зачем тебе? Спросит, как пить дать. Потому что Слепень, он вроде бы здесь за старшего. Негласно, неписано. Но если что не так в округах Дрозда, Сухаря, Сивахи, а, может, и в других, то первым это узнавал Слепень. И внушение делал. А мужик он внушительный. Так что хоть локтем крестись, а спросит: зачем тебе? Однако Сухарь скажет заветные слова – дело есть дело. И все будет решено. В самом деле, заведено так: не суй нос – откусят, но помощью помоги. Так думал Сухарь, выходя поутру из дому. А когда шел, попутно вычищая немногие трубы, уже только талдычил: «Дело-тело-улетело».

Слепня встретил у 1445-й, граничной с 1451-й. Сидел тот у трубы, харчился. Жевал галеты с намазанным на них паштетом. Потом флягу открыл, глотнул кратко, скривился. Увидел Сухаря.

– Хочешь? – протянул ему фляжку.

– Нет, – Сухарь знал, что в ней, но не переваривал продукта, дурным становился, мир чернел, видения мерещились.

– А чего тогда явился? – спросил Слепень, и Сухарь рассказал. – А на что тебе это? Неужто завел себе куклу?

Будь кто другой на месте Слепня, игриво подмигнул бы. И все шуткой обратилось. Но Слепень мужик суровый, не подмигнет, не улыбнется, а если пошутит, то непременно синяк под глазом вскочит или ребро сухой веткой хрустнет.

– Я ж не спрашиваю, зачем тебе то, а зачем тебе это? Зачем тебе столько спирту? – в капкан заманивал зверя Сухарь. Уж очень забавно было видеть, как прямо на глазах зверь станет ручным.

Слепень и впрямь свирепел, уж тем более от слов про спирт, еще один ненужный трубочисту продукт, кулаки жили впереди хозяина, твердели, как позавчерашние калачи. Впрочем, тут же размягчились, когда Сухарь сказал:

– Дело есть дело, Слепень. И негоже спрашивать – зачем. Сам же знаешь.

– Дело есть дело, – повторил словно пароль Слепень. – Мерку принес?

Накануне Жила вытягивала руки, Сухарь прикладывал веревки к руке, от плеча к плечу, обхватывал Жилу в поясе, тянул от пят к макушке. Потом отрезанные куски веревки узлом завязал, чтоб не потерялись.

Сухарь выудил из кармана пучок.

В этот миг из-за пригорка появилась сутулая фигура. Слепень поднялся, вытер рукой рот.

– Смотри-ка – Колотун. Давненько не видать было.

Сухарь поднялся следом. О нем, о Колотуне, он слыхал, но видеть не приходилось. Говорили, колотится по бесчисленным округам, не в коня кобыле хвост. Брехня, но как проверишь – мол, это не Колотун вовсе, а души трубочистов, отправившихся в Несвиречь. А еще говорят, что ходит он и там, где земля землею, а небо небом, и о грязи и прочей чертополосице знать никто не знает. Врут, поди. Но как проверишь?

– Есть хочу, – сказал Колотун, едва подошел к ним.

– Открывай рот – я вскочу, – ответил Слепень и заржал.

Колотун сморщился, покраснел до ушей – это было видно даже через черноту худого лица – харкнул на сапог Слепню и пошел прочь, еще больше ссутулясь.

– Божий человек, – сказал Слепень, отсмеявшись. – Святым духом питается.

– Это как?

– Подойдет к кому: есть хочу. А ему: открывай рот, я вскочу. Так и идет не слоном хлебавши. Так и ходит из века в век. И до меня ходил, и после меня будет. И после тебя наверняка.

Сухарь смотрел вслед тощей фигуре, которая таяла и не за пригорком даже, а так, сама по себе – в воздухе.

Слепень выдернул из руки Сухаря связанные узлом веревки, сел.

– Чего, ни разу ему в рот не вскакивал, что ли?

– Не-а, – Сухарь тоже сел.

– Да, бывает. Лет пять назад как чахлый ветерок незаметно просвистел и усвистал куда-то дальше.

– Куда?

– Да поди у него и спроси. Только он в ответ жрать попросит.

– А если дать?

– Дурак ты, Сухарь. Сунь ему палец, он и тебя целиком проглотит. Говорят, таких дуралеев, как ты, он переел уже не один десяток.

Сухарь открыл было рот с новым вопросом, но Слепень, убирая пучок в сумарь, перебил:

– Приходи через пару дней.

Через пару дней – так через пару дней. Заявился уже в землянку к Слепню. Тот молча шагнул за тряпичную занавесь, на миг отворив пространство, Сухарь шею вытянул, любопытствуя. Увидел куклу Слепневу. Вся в цветных тряпках, прячет от глаз, хотя какие здесь глаза – все повытканы.

Куклами балуются – удивляться нечему. Каково одному жить, целыми днями в трубы дуть? А так занавесь утром-вечером откинул и вроде не один в землянке. Плошку каши поставишь, разговор заведешь, по головке погладишь, подарок на день рождения принесешь. У Сухаря не было куклы – потому и Сухарь, – только пока не было. И Слепень, который на десяток лет старше, ничуть не удивился – кукла, пришла пора, любая, но кукла.

Положил на лавку бумажный куль, как раз с ладонь.

– Высыпь это в 1703-ю, получишь то, что просишь, – сказал Слепень.

– Что это? – Сухарь тронул обертку.

– Порошок-хохотун.

Замялся Сухарь, пальцы отлипли от куля – того и гляди упадет плата в грязь.

– Дело есть дело, – сказал Слепень. – Нет твоего дела, нет и дела для тебя. Сам знаешь.

Слепень забрал куль. Отвернулся, снова за занавесь шагнул. И оттуда:

– Не я твою куклу наряжать собрался.

– Постой, Слепень, – Сухарь решился. В общем-то ничего плохого в этом хохотуне не было. Сыпанет в трубу. Втянет его вглубь, разлетится он пылью, залезет в носы удовольствия жаждущих – все дела. И у Жилы будет нормальная одёжа.

Слепень вернул плату обратно.

– А это точно хохотун?

– Проверь.

Сухарь покосился на куль, пальцы крепче сжали заворот.

Уже упершись лбом в дверную притолоку, Сухарь спросил:

– Слепень, а ты знаешь, откуда берутся веснушки?

– Я знаю, откуда берутся язвы на елде и трещины на пятках.

– Это каждый знает, а вот про веснушки…

– От тяжести, от лишней тяжести, – буркнул вдруг Слепень. – Соки сквозь кожу наружу прут.

Сухарь свернул к 1703-й, круг большой, но раз взялся за гуж – не бойся луж. В голове новый стих вертелся: «Хохотун, колотун, взросл и юн». Он слышал про хохотуна, им баловались издавна. Говорят, что еще до того, как под землю подались. Баловались однако все больше те, кто чинами и саном разжились, а такие, как он, Сухарь, те вряд ли. Сухарь слышал, что человек, втянувший в себя понюшку, заходился хохотом – мог три дня кряду хохотать. Некоторые ухахатывались до смерти.

Сухарь старательно вычистил 1703-ю. Затем достал из сумаря куль, взвесил на ладони. Осторожно отогнул бумажные края. И резким кивком опрокинул в трубу. Заткнул трубу тряпкой, как велел Слепень, чтоб пыль носом случайно не поймать. Руку на всякий случай вытер о мокрую землю. Сел, камень под зад двинув. Приложил ухо к трубе – слышно ли будет? Да какое там. Где-то в глубине взревели вентиляторы.

– Я кукла! – кричала, давясь смешками, Жила, и Сухарь подумал, уж не принес ли случайно затерявшиеся в складках одежды крохи хохотуна. – Я говорящая кукла! Смотри, смотри, что твоя кукла умеет делать.

Сухарь смотрел, как кукла медленно обернулась кругом, на деревянных ногах обошла его, наклонила головку набок, извернулась и чмокнула Сухаря в нос. Защекотало в ноздрях. Захотелось чихнуть, Сухарь поскреб языком нёбо – схлынуло.

– Перестань кривляться, – Сухарь сдерживал уже не только чих, но и смех.

– Куклы не кривляются, куклы так живут, – пела речитативом Жила. – Куклы не кривляются, куклы так живут.

Она и жила так куклой, и такой за стол с вечерним чаем уселась, угловатостью кукольной опрокинула чашку, разлила чай и перестала кривляться лишь тогда, когда рукой въехала в горяченный чайник, обожглась, ойкнула, шикнула, тряхнула рукой и будто стряхнула с себя личину куклы. И теперь спокойно, то и дело дуя на обожженные пальцы, рассказала про свою любимую, единственную, которую ей подарил отец.

Кукла была красивая: личико круглое, пухлые щечки, с кружками румян, губки розочкой, кудри золотистые из-под зеленого берета падали на лоб и плечи. Жила кроила кукле платьица, сначала из бумаги, потом из старых тряпок. И с первого дня не расставалась с ней. Носила ее с собой, словно мать младенца.

Сухарь слушал Жилу, не перебивая. Слушал всю эту по-детски неказистую историю про любимую куклу, и лишь однажды ему хотелось что-то спросить – когда Жила сказала, что представляла, как у нее родится вот такая же красивая и пухленькая девочка, которой нужно будет шить платьица. Не бывает у счетчиц детей. Или совсем не счетчицей должна была стать Жила? Может, совсем другая судьба, врать же, сказала она тогда, умеет. Нет, не может быть, ведь врать здесь совсем незачем, точно так же, как и летать. Совсем бесполезно, потому что найдется та труба, которая тебя, взлетевшего, засосет и перемелет на решетке, а потом придет кто-то и выгребет гнилье.

И улетел уже Сухарь в своих мыслях в сторону от Жилиного рассказа, как вдруг удар ладони по столу вернул в него:

– …он ударил маму, – повторила Жила, рука припечатала столешницу, переведшую удар в дребезжание чашек. – Отец мой… Так звонко это было, что гром пощечины оглушил меня, как будто заревела над ухом вентиляционная машина. И это, это… – голос ее задрожал, словно недавние чашки. – Я пошла к колодцу и выкинула куклу. Выкинула.

Сухарь встал, положил руки на плечи девочке.

– Пойдем спать, – сказал. – Пойдем.

Не кукла она, не кукла.

Зря, конечно, Сухарь не остановил Жилу. Но как ее остановишь, когда она – резва и стремительна, как птица, – бросилась к 2011-й. Еще резвее в новой, по размеру, одежке, в сапогах точно по ноге. Накануне отдал Слепень сверток. Сухарь все проверил. И одежду по мерке, и прочность ткани, особенно курточки с капюшоном, и, главное, сапоги, чтобы подошва крепкая была. Да нет, все вроде так, без подвоха.

Труба, разрисованная разноцветьем, издали привлекала взгляд. Тем более девчоночий.

Они первый раз вместе подошли к границе округов. И так уж было: 2011-я, что в округе Дрозда, совсем близко к их 1905-й.

– Это ж кенгуру, так ведь? – спросила Жила, поглаживая рисунки, чувствуя неровность мазков.

– Чего? – переспросил Сухарь. Он остановился в трех шагах от трубы, скинул сумарь с плеча, выудил из него бутерброды.

– Ты это у Дрозда спроси. Только он знает, чего на своих трубах малюет.

Жила жевала, откусывая от бутерброда маленькие кусочки. Сухарь же свой в два укуса изничтожил. И жуя, выдавливая слова сквозь жвачку:

– Слепень говорит, что Дрозд рисует на трубах всяких страшил, чтобы птиц отпугивать.

Потом, когда шли своим маршрутом:

– А ты почему не разрисовываешь трубы?

– Подумай сама: разве птиц тем испугаешь? Нет, не испугаешь. Им что белое, что серое, что красное. Дрозд мужик не в себе. А я пока в себе. Дрозд вообще на всем рисует. Вон на столешнице в его землянке тоже что-то нарисовано. Галка какая-то. Только на галку непохоже, угловатая, вся в линиях и в циферках, и вроде сбоку нарисована, а тут же и сверху. И глаз у галки нет – говорю же, странен Дрозд.

– А расскажи про него, – попросила Жила.

И он рассказал про Дрозда. Немногое, что сам знал: молчун, бровист, зануда, смешной. То, что Слепень рассказывал. Слепень-то, он про всех если не многое, то уж кое-что знает. И про его, Сухарево, землеройное прошлое знает, и про Сивахино воспитательство. Тот рассказывал, что будто Дрозд раньше был какой-то умной шишкой, чуть ли не составителем на заводе.

– Составителем? – переспросила Жила.

– Да.

– А ты знаешь, кто такие составители?

Сухарь задумался – он ведь не знал. А показывать перед малявкой свое незнание ему не хотелось.

– Я так думаю, – заговорил, а в голосе лишь важность, – это тот, кто вот так вот, как трубы, что-то там разрисовывает. Может, ящики с галетами или рукоятки домкратов.

Шли дальше.

– Сухарь, а ты галку сможешь сделать?

– Как это сделать? Ее другие делают.

– Кто другие?

– Другие галки.

– Я про игрушку. Игрушку-галку сделать можешь?

– А зачем?

– Причем такую, чтобы она полетела?

Сухарь остановился. Жила стояла рядом с ним, а между – словно в полете галка – завис вопрос. Пошел мелкий, моросящий дождик. Сухарь глянул на небо: нет, ливня не будет, но все равно вымочит, если настырно пытаться его перевременить.

– Колпак надень, – сказал он и прибавил шаг. Жила побежала следом.

Уже дома. Сухарь ковырял ложкой в кастрюле, размешивая варево, чтобы прогрелось равномерно.

– Я знаю, что задумал Дрозд, – вдруг сказала Жила, гремя посудой.

– То, что задумал Дрозд, не знает никто, даже тот, кто его создал.

– Отец его, что ли? Он жив ведь?

– В каком-то смысле тот, кто все это придумал, отец нам всем. И он точно жив. Скажи, вот ты на счетчицу училась… Тебе про Бога рассказывали?

– Рассказывали.

– И какое правило тебе про него говорили?

Сухарь словно экзамен вдруг устроил Жиле. Всего-всего он про счетчиц не знал, хоть и жена с ним жила счетчица. Но от нее усвоил главное правило Бога. И теперь выпытывал его у Жилы. Он так и застыл с ложкой у рта, ожидая ответа, то и дело сдувая парок, идущий от каши. Жила перестала накрывать на стол. Но не повернулась к Сухарю, так и стояла безликим изваянием.

И молчание, будто вдруг окаменевший воздух, тяжелой ношей повисло на плечах обоих.

– Сухарь, – начала Жила, когда молчать больше стало невозможно. – Я ж не счетчица. Я теперь учусь другому. И могу уже без карты добраться от 2011-й до нашей землянки.

Сухарь смутился. Сунул в рот ложку с кашей – не обжегся, теплая, вкусная.

И вдруг услышал:

– Бога считать не надо. Он – один. И потому считать его бессмысленно.

Сухарь побыстрей проглотил вкусноту, расплылся в улыбке: молодец! Хлопнул девчонку по плечу. И стал раскладывать кашу.

А Жила, принимая тарелку:

– Полетели вместе с Дроздом.

– Что значит – полетели?

– Если тот галку свою сделает…

– С чего ты взяла, что он галку делает?

– Ни с чего. Но если сделает, полетели вместе с ним?

– Не говори глупостей.

– Это не глупости, Сухарь. Тебе разве никогда не хотелось летать?

– Я не птица, чтобы летать.

– Неужели тебе не хочется увидеть то, что там за холмами?

– А чего я там не видел? Везде так: грязь и дождь, и трубы.

– Но ведь если Дрозд собирается лететь, то, значит, он верит, что там есть что-то еще.

– С чего ты взяла? Дрозд – из ума выживший старик. Когда я доживу до его лет, тоже захочу куда-нибудь улететь. Вот тогда и приходи.

– Да ты просто боишься! Может, ты трус?!

Жила распалилась, словно забыла, кто такая она и кто такой Сухарь. И если бы Сухарь не был сейчас раздражен, обижен этим «может, ты трус», если бы он мог сейчас неожиданно войти в землянку и попасть в середину разговора, то увидел бы, непременно увидел бы, как прекрасно в этот миг лицо Жилы, как она восхитительна – вся, от макушки до пяточек, – в этом своем порыве противления. Но Сухарь, красный от злости, не видел уже ни ярких, точно солнце, веснушек, ни светящихся иным светом глаз, ни маленьких кулачков, сжимающих воздух в ничто. Перед ним стояла малявка, которая вдруг вздумала учить его жизни.

– Быть может, там и есть мой отец, – бросила Жила, и это последнее окончательно взбесило Сухаря, бросило в черный мешок слепой ярости.

Он схватил Жилу за руку и, позабыв про остывающую кашу, выволок ее наружу, в мелкий, косой дождик. Жила едва успела накинуть курточку, набросить на голову капюшон.

– Идем! – кричал Сухарь.

– Куда?

– Молчи, и идем!

Так они и шли: мокрое, искаженное, лицо Сухаря, словно отклик на мерзость погоды, размашистый по ветру шаг, Жила, едва поспевающая за ним, боящаяся упасть, несущая в себе уверенность в своей правоте. Так и шли. Молча, иголочка и ниточка, петляя меж хлябей.

Сухарь то и дело оборачивался и кричал: «Идем!». Подгоняя, словно боясь, что раньше времени иссякнет его злость.

Наконец пришли.

Сухарь откинул дверцы лифта.

– И что? – спросила Жила улыбаясь.

– Вот твоя дорога. Ступай.

Жила глянула вниз: там пропасть узкая, темная.

– Ты хочешь отправить меня обратно? – вдруг засмеялась, тихо, почти беззвучно.

Сухарь молчал. Хотел ли он этого по-настоящему или нет, он не знал. И как он мог этого хотеть или не хотеть – ведь в тот мир не возвращаются. И там, откуда вышвырнули его и Жилу, не примут никого обратно. Но стоял скалой, решительный, показно грубый. Молчащий, упершись взглядом в провал.

– Там дыра, – не веря, что Сухарь это всерьез, сказал Жила, а лицо смеялось, все больше, и веснушки уже бесновались на нем. А Сухаря это еще больше заводило.

– И что? – Сухарь плюнул в черную пасть дыры. Плевок молча провалился вниз. – Ты хотела, чтобы я нашел твоего отца? Так вот, твой отец там. Туда и лети. Лети галкой. Здесь его нет. И не может быть! Ни здесь, ни там за холмами.

– Может, – тихо сказала Жила, она перестала смеяться.

«Не может!» – хотел сказать Сухарь, но осекся, потому что выглядело бы это совсем детским препирательством.

– Подождешь лифта, спустишься, – сказал Сухарь, злость уже повыдохлась, однако все равно гнул свое. И чтобы не выдать себя с головой, развернулся тут же и пошел, не оглядываясь.

«Дура-кура-паратура», – твердил дорогой к Сивахе, подпитывая злость и забивая насмерть всякую мысль о Жиле. Дождь притих, словно вдруг зауважал решимость трубочиста, капли все реже падали на лицо, потом и вовсе перестали.

«Дура-кура-паратура», – зло твердил, весь в себе, и едва не сшибся с Колотуном, взявшимся из ниоткуда.

– Есть хочу, – рявкнул тот.

Сухарь обошел препятствие, махнул рукой в обратную сторону – туда, где осталась Жила, бери ее, ешь, пей. И уже было сказал, что его брюху туда дорога, но вдруг осекся на полуслове, вспомнив слова Слепня:

– Открывай рот – я вскочу! – гаркнул прямо в лицо.

Колотун досадливо плюнул на Сухарев сапог и поплелся в другую, противоположную шахте, сторону.

Сухарь подождал немного, пока истает в теряющем влагу воздухе тощая фигура. Кто его знает, может, и врал Слепень, что сунь Колотуну палец, тот и всего заглотит, но не лупите лиха, хоть оно и святым духом питается. Божий человек.

«Дура-кура-паратура», – снова затвердил, направляясь своим путем. Чей день сегодня выгибая на пальцах.

Еще издали Сухарь услышал пение Сивахи, тянула «Стыдобу»:

Ой, стыдоба
Жжет нутро,
Выйдут оба
На утро.

Выйдут к речке,
Люб не люб,
Гасят свечки
И в прорубь.

Ой, стыдоба,
Речке течь,
Канут оба
В Несвиречь.

Канет речка,
В устье ком,
Ни словечка,
Никого.

Ой, стыдоба,
Стыдоба,
Где ж вы оба,
Два столба.

В дурном она настрое, подумал Сухарь, выворачивая из-за бугра. Сиваха, завидев его, затихла, даже отвернулась вбок, будто не видит его. Это игра у нее такая: приди и возьми. Сухарь хмыкнул в кулак, почесал щеку, грязь из-под ногтей щетиной вычищая.

Подкрался со спины, бросился на Сиваху, та запричитала, что птица болотная, упала на землю, то ли с испуга, то ли нога поехала на склизкой земле, саму-то ее попробуй с места сдвинуть – не под силу, особенно если упрется баба. Покатились вместе вниз, увозюкались. Сгребла Сиваха Сухаря в охапку, в землянку потащила. Одежда грязная прочь летит. Сиваха свою рвет, не жалея. Качался Сухарь на бабе, потел, шептал:

– А чего одежды-то не жалко?

– Жалко, оно в тухляке у пчелки живет. Мне послезавтра новая придет, устаралась я, свеженькой, цветастой захотелось. Это вам, мужикам, все серье да чернота, чтоб грязи не видать. А мне, бабе-то, к лицу чего поярче.

– А мою почто в земле вымазала?

– Твою? – пыхтела. – Да заодно. А что, не нравится? К другой ходи. Не дрейфь, Сухарь, постирушку устрою, пару труб еще вдобавок и чистый выйдешь, как из бани.

И вдруг, пыхча:

– Слыхала, ты куклу себе завел?

– Ничего я не заводил, сама пришла, – брякнул Сухарь, трудясь.

Сиваха смехом зашлась, затряслось тело, заштормило Сухаря, закатался он по волнам.

– Сама пришла… Ха-ха-хачь! – гремело в землянке.

Сиваха схватила рукой левую грудь и плюхнула ею в лицо Сухарю, потом правой, снова левой, правой, левой – мордобила ухажера.

Да Сухарь уже и сам понял, что ляпнул лишнего. Все-таки Сиваха, она – баба, и баба своенравная, если вдруг что-то не так, так и отворот поворот устроит.

Шторм затихал, и Сиваха сквозь мелкий клёкот спросила:

– Назвал-то как?

– Кого?

– Куклу свою. Вон у Слепня – Надя, у Дрозда – Изо-о-о-о-о, – Сиваха тянула, широко разевая рот, интонируя, будто свою «Стыдобу» выла, Сухарю вдруг захотелось плюнуть в этот зубастый рот, но баба сомкнула губы, выдохнув резко: —льда!

И снова зашлась волной, смеялась Сиваха, и сжала промежность, так что Сухарь засопел от удовольствия.

– А твою, – через мгновение после спросил, – твою-то как зовут?

– Мои куклы – это вы. Ты, Слепень… Еще те, что с другой стороны ко мне ходят – Пучевод, Зубарек, прочие. Дрозд не в счет, он уже не может. Отдроздился Дрозд. Да и ты что-то реже заглядывать стал. Кукла, что ль, всю любовь съедает?

– Да пошла ты… в Несвиречь.

– Ладно, пойдем баньку топить.

А Сухарь снова думал о Жиле: про то, как он вернется, как она его встретит возле землянки.

Следующим днем Сухарь шел с Жилой. Она по-девчоночьи носилась туда-сюда, скакала, словно и не было недавнего происшествия, словно не смотрела она в черную пасть шахты, прыгала с кочки на кочку, забегала на пригорки, а оттуда неслась вниз, норовя врезаться в Сухаря. А тот, по ее разумению, должен был уворачиваться. У него сумарь, на двоих полный, а тут еще уворачивайся. Однако Сухарь уворачивался, старался, поддерживал как мог игру. Но раз – и не увернулся. Жила воткнулась в него, чуть не сбила. Расхохоталась так, будто хохотуна наглоталась. Сухарь сам рассмеялся. И вдруг, глядя в глаза ему:

– Какой сегодня день, знаешь? – спросила.

– Четверг или пятница. А может, понедельник. Здесь это без разницы.

– Без разницы, без разницы. Но я про число, – она все смеялась.

– Число? – Сухарь огляделся, будто искал где подсказку. – Число сегодня… крайнее.

– Крайнее – этот как? – не унималась.

– А так. Если 1789-ю не вычистим, будет нам. А надо, чтобы нам не было. Нужно, чтобы мы были. А не нам.

Тут Жила перестала смеяться, вдруг посерьезнела.

– Мы… не нам… А завтра у меня день рождения.

Сухарь, задумавшись было об этих самых «мы» и «нам», что не нужно, чтобы кто-то о нем думал «мы», «у них» или «им», вдруг остановился: и в мыслях, и в движении.

– Что? День рождения?

– Да.

– А ты откуда знаешь?

– Я пальцы загибала, считала. Я ведь счетчица.

– И сколько пальцев загнула?

– Двадцать пять, ровно столько оставалось до моего дня рождения…

Она замолчала на высокой ноте, не окончив фразу, хотя тут и Сухарь понял, что фраза кончалась так: «как я здесь оказалась». И это фраза невольно возвращала тот вопрос: а как и зачем ты здесь оказалась? Но Сухарь гнал, гнал от себя этот вопрос, а потому сказал иное:

– Покажи.

– Что покажи? – не поняла Жила.

– Двадцать пять пальцев.

Жила глядела на него как на дурака. А потом показала. Двадцать пять пальцев. И улетела, как птица, на следующий пригорок. А потом снова стала виться вокруг Сухаря.

– Мне папа на день рождения подарки дарил.

Сухарь сделал вид будто не слышит. Жевал новый стих: «Птица-девица-дивится», зажевывая Жилин о мельтешение вокруг. Она вдруг:

– А ты мне как отец теперь. Как папа.

Сухарь встал как вкопанный, словно провалился по пояс в зыбуху. Не пошевелиться. И стих «птица-девица-дивится» также застыл на полслоге. С трудом повернулся, глянул в серьезное лицо Жилы, даже веснушек не узрел.

– Почему ты решила? – спросил, выдавливая из зыби слова о помощи.

– Сам посуди: я живу у тебя, ты меня кормишь, заботишься обо мне, шоколад принес, ремеслу своему учишь. Разве не отец?

– Нет, – ответил и почувствовал, что еще глубже в зыбь подался. Не заметил даже, что Жила стоит на его ноге.

– А скажи, у тебя детей не было?

– У меня жена счетчицей была.

– Ну и что? Разве счетчица не женщина?

– Тебя ж на счетчицу натаскивали. Или нет?

– И что?

– А разве тебе не сказали, что у счетчиц не бывает детей?

Он видел, как Жила смутилась, отвернулась на миг, а когда вновь показала свои веснушки, то уже не было смущения, словно ветром слизало.

– Натаскивали, но не натаскали. Я ж еще девчонка. И потом, говорила же тебе: я теперь трубочистка.

Сухарь аккуратно поднял ее со своей ноги и поставил рядом. Легкая. Трубочистка, девчонка.

– Извини, – сказала Жила, видя, что Сухарь разглядывает детский по размеру отпечаток на своем сапоге. – И все же: были?

– Нет, – буркнул Сухарь, чувствуя, как неизбывно зыбь затягивает его в свою жижу.

Почему, думал Сухарь, я должен говорить ей правду? С какого чемберлена? Кто она такая?

Второй раз жена Сухаря забеременела лет четырнадцать назад. Землерой Сухарь возвращался на выходные из дальнего тоннеля, где его передовая бригада «Подземные орлы» героически вгрызалась в гранитный пласт, и видел, как растет животу Мимы, как все ближе он к земле. Меря линейкой, радовался и радости своей не скрывал. Отпуск в целых двадцать с лишним дней вышел кстати. Но во второй день отпуска случился выкидыш. Мима облегченно фыркнула, сказала, что, мол, слава богу, избавилась, а то так тяжело уж ползать.

Сухарь подхватил синенькое тельце, в крови и ошметках, разглядел мужеский отросток, закричал, что сын, сын, у него сын. На что Мима незлобно и как-то походя ответила:

– Это не сын, это выкидыш.

Сухарь ткнул ей ладонью в лицо, несильно, чтобы было понятно бабе-дуре. Он смотрел на тельце и не понимал, что тельце не дышит. А когда понял – взвыл. Мима молча меняла юбки, прибирала с полу. Сам не понимая почему, он стал бить ладошкой тельце по попке, сначала легонько, потом сильней, по маленькой, очень маленькой спинке, а Мима ползала по полу с тряпкой. И вдруг ребенок крякнул, и Сухарь увидел, как дрогнули веки – живой, живой!

– Брось его, – сказала Мима.

Он наотмашь саданул жене по лицу, та без чувств упала на пол. Он рвал на ней одежду, вытаскивая из вороха рванья грудь. Ребенок приник к соску, слабо зачмокал. Тут же обделался. Сухарь смотрел на это, у него дрожали руки, у передовика-землероя из глаз текли слезы.

Откуда ему было знать, что на его глазах случился не выкидыш, это были роды. Знала ли это Мима или нет – одному богу известно. Могла и не знать, потому что знала иное: у счетчиц бывают только выкидыши.

Через два дня Мима уползла на работу. Она была здорова, выкидыш случился – на все про все в таких случаях давали два дня, – прогуливать было невозможно. Сухарь заставлял Миму сцеживать молоко, бегал за молочными смесями и кормил сына сам.

Мима же от страха сама была не своя. Она умоляла выкинуть выкидыш, грозила Сухарю, причитая, что им теперь не жить. Что если плод и выживет, то будет уродом. И нельзя, нельзя себя так вести, это против правил, против закона, ведь у счетчиц не бывает детей. На то они и счетчицы.

Сухарь отвечал лишь: заткнись, дура, это мой сын. И Мима в конце концов смирилась.

Но отпуск кончился, двадцать с небольшим дней пролетели в заботах. И Сухарь должен был ехать в дальний тоннель к «Подземным орлам». Понимая, что отъезд неизбежен, что Мима не может не ходить на работу, Сухарь толкнул табурет, на который встала жена, чтобы достать с полки банку крупы. Мима неловко ударилась рукой о край стола – перелом.

– Сиди дома, теперь ты имеешь на это законное больничное право.

Право хоть и было законное, но страх был еще законней. Через неделю Сухаря сняли с тоннеля. Суд был скорый. Вменили укрывательство незаконного ребенка, попытку вырастить урода (разве поспоришь с комиссией, которая в человеческих уродствах разбирается как никто иной), причинение тяжелых увечий жене. На него, Сухаря, до кучи списали пропажу семи мешков скрепок.

Пепел Сухаря должен был витать в облаках, если бы вдруг в округе 1448–1912 не умер трубочист. Приговор изменили, Сухаря выкинули на поверхность, кратко объяснив суть работы и его перспективы, если работой не будут довольны. Стоит ли говорить, что ребенка своего Сухарь больше никогда не видел.

Он редко возвращался в воспоминаниях к тамошнему времени. Словно стопор стоял, помнил только то, что было вчера или сегодня, чем радовала Сиваха, чем удивлял Дрозд. Сейчас же Сухарь лежал на лавках без сна, глядел в темень, слушая сладкое сопение Жилы, и перед глазами появлялась то Мима, то малыш, то улыбающийся бригадир Волоха, сообщивший, отчего-то едва ли не смеясь, что за ним пришли, то судейский чин, мямливший что-то про скрепки и вычищавший из-под ногтей грязь, то замызганные проржавевшие стенки лифта, вынесшего его, Сухаря, на поверхность.

Сухарь встал, нащупал спички, зажег керосинку, прибрал пламя, отодвинул рукой одеяло, разделявшее землянку надвое. Он смотрел на счастливое во сне лицо Жилы.

«Дочка», – вдруг подумалось ему. Он испугался этой мысли, дунул в лампу, загасил пламя и снова лег.

Но не спалось. Что с ней будет здесь? Что за судьба? Стать еще одной Сивахой? Поворачивать свои телеса то в одну сторону, то в другую? Вопросы, как их ни мусоль, ответы все равно не придут.

Проворочался остаток ночи, встал намного раньше обычного, тихонько оделся, сунул в сумарь галет да банку мясного паштета. Затемно ушел. Прямиком к 2514-й. Той, что на границе округов Слепня и Сивахи.

Пришел еще светать не начало. Отыскал дыру, где лифт на поверхность выскакивал. Сел возле, достал галеты, банку вскрыл – завтрак всухомятку, медленный, неспешный. Остатки быстро заглотил, когда хлопнул люк. Подскочил, по сторонам глядючи: нет ли кого?

Никого. Быстро руки погрузил в контейнер, перебирает: жрачка – не то, коробочка с лекарствами – мимо, черпаки и ершики – в сторону. Вот, вот, вот они.

Сухарь вытаскивал шмотки, которые пришли Сивахе, перебирал – цветные, красивые, наверно, Жиле понравятся. Однако в этих просторах бабских не только Жила, но и он, Сухарь, утонет, исчезнет, потеряется. Ничего, иголка с ниткой есть, не может быть такого, чтоб с простой тряпкой не управились. Выбрал самую красивую: с цветами красными, с солнцами желтыми, свернул, в сумарь сунул. Остальное как мог аккуратно сложил обратно в контейнер. Все, кажись. Никого вокруг. Сиваха-то поспать любит, ей все едино трубы чистить не надо, не припрется сюда. Охотников до ее труб хватает. А Слепень утро любит, хоть и рано еще, побыстрей отсюда, побыстрей.

Что-то вроде уже брезжило за восточным горизонтом, впрочем, рассветом этот жидкий просвет не назовешь. Не темень непроглядная, но и не утро настоящее.

На кровати разложил обновку, прямо поверх одеяла, под которым видела сны Жила.

Когда совсем рассвело, в землянку ввалился Слепень. Поскользнулся на ступеньках, вкатился внутрь, отчаянно матерясь. Жила еще спала, но проснулась тут же, услышав грохот, захлопала сонными зенками, а руки уже в тряпку цветную вцепились.

Сухарь уставился на Слепня – что-то из ряда вон случилось, раз явился. Неужели прознал про воровство? Поднялся с лавки навстречу.

Отматерившись, Слепень уселся напротив Сухаря и было открыл рот, как вдруг с другой половины, скрытой висящим одеялом, чих.

– Кто там у тебя? – спросил Слепень.

Сухарь мигом загородил дорогу.

– Никого. Не твоего ума дело.

Но разве Слепня остановишь? Отодвинул легко и Сухаря, и одеяло, увидел Жилу, увидел цветную Сивахину тряпку у нее в руках.

– О-о-о как! – выдохнул. – Ну-ка, выйдем.

И первым протиснулся наружу. Сухарь за ним.

– И кто это?

– Тебе какое до этого дело?

– Никакого, – спокойно ответил Слепень, и Сухарь уловил в его словах угрозу.

Он схватил Слепня за грудки – даром что ниже был его на целую голову. И прежде чем его руки сгребли в комок грубую ткань, пронеслась мысль, ясная как редкое ныне безоблачное небо, что вот сейчас он может потерять Жилу, хоть и не боялся он до сего дня ничего, но за эти три недели он успел привыкнуть к девочке-подростку, успел разменять одно чувство на другое, и вот сейчас он может лишиться ее, стоит только Слепню слово чиркнуть в трубу.

Все это успело уложиться в одно мгновение, прошедшее от Слепнего «никакого» до боли в пальцах, вцепившихся в грубую ткань робы. И тут же потоком вранья:

– Не смей, Слепень. Не лезь, куда не просят. Это дочь моя, она пришла ко мне оттуда, завтра уже уйдет. Посмотреть на меня пришла, соскучилась. Не лезь! Прибью!

Слепень спокойно отлепил кулачки Сухаря, словно пару насекомых снял с себя, но не раздавил, а отбросил в сторону. По взгляду его ничего нельзя было сказать: поверил ли, нет ли.

– Дрозд помер, – сказал. – Собирайся, пойдем.

Сухарь обомлел. Руки словно ветки сухие застыли где-то около тела.

– И эту с собой бери. Поможет. Да не ссы ты. Не скажу никому. А вот шмотье Сивахино – ты это напрасно, – отвернулся, поискал, куда бы присесть. – Она баба вздорная, мало ли что.

Не видел Сухарь, как пополз рот Слепня в немой усмешке, когда Жила вышла из землянки. В мальчишеском, с подвязанными хвостиками волосами.

Дрозд лежал возле 2011-й, птицы глаза выклевали, губы порвали острые клювы. Рядом куча обломков: деревяшки, ремни, брезентовые куски. И фигурно обрезанный кусок недавно спиленной трубы. След, едва заметный, исчезающий – как полз Дрозд от этих обломков, пока не затих, не затих навсегда.

– По-живому клевали, стервы, – Слепень сбросил свой сумарь возле размалеванной незнакомыми животинами трубы.

Сухарь видел замершее, словно замороженное, лицо Жилы.

– Отвернись, – сказал, – не смотри.

Жила не могла отвести взгляд от обезображенного Дрозда, от обломков. Сухарь подошел ближе:

– Отвернись, слышишь?

– Он птицей летел, – тихо-тихо сказала Жила, и Сухарю стало не по себе от ее слов. Будто бы стыдно, будто бы неловко от того, что не он сейчас лежит с выклеванными глазами, а Дрозд.

Он наклонился, шепнул тихо в ухо:

– Ведь это не отец твой? – хотел обнять ее, но не решился.

Жила замотала головой: нет, нет, что ты… Отвернулась, закрыла рот рукой, словно боялась, что душа выскочит из нее.

А Слепень тем временем уложил тело Дрозда по-иному: ноги вместе, руки раскинуты. Затем вытащил из сумаря пластиковую канистру, свернул, словно голову птице, пробку. Оборвал манжеты с рубахи Дрозда, плеснул на тряпки спирта, одни вложил в раскрытые ладони Дрозду, другими обложил лодыжки мертвеца. Вместе с Сухарем окружил тело обломками птицы.

Слепень поливал тело спиртом, прыскал на древесный каркас. Потом отошел, извлек из сумаря спички.

– Давай, – сказал, сунул в руку ему коробок. – Поможет? – кивнул в строну Жилы.

Сухарь подумал: нет, не нужно ей это. Махнул рукой – сами справимся.

Оба встали возле тела: Сухарь у ног, Слепень у головы. Подожгли тряпицы. Четыре огонька горели четырьмя свечками – мгновение-другое, а потом огненные ручейки побежали по рукам и ногам.

Они шли к землянке Дрозда, она была совсем недалеко – за холмами. Позади, из-за бугра к небу вилась струйка дыма. В Несвиречь улетал Дрозд.

В землянке Слепень выудил из угла какую-то бутыль, глянул на свет – чистая вроде. Вылил из канистры остатки спирта. Зачерпнул ковшом воду в ведре: поднес к носу, втянул воздух, пальцем выловил что-то, обтер о штанину. Вылил воду в бутыль, взболтнул.

– Помянем, – буркнул.

Сухарь сел за стол, тупо уперев взгляд в очерчивающие птицу линии. Жила осталась у двери, не зная, куда себя деть: землянка Дрозда совсем маленькая – куда ни шагни, сразу же под ноги мужикам попадешь.

– Как думаешь, ведь пришлют кого заместо Дрозда? – оторвав взгляд от столешницы, спросил Сухарь, хоть вопрос и был глупый, нужный разве что для того, чтобы скрасить неловкость момента.

– Не сомневайся, – Слепень вертел бутылью, пузыря жидкость. – Была б петля, а шея найдется.

Повернулся к Жиле:

– Давай-ка, малая, выйди отсюда. Мне с твоим… – запнулся, сплюнул оттого, – с ним поговорить надо.

Жила глянула на Сухаря. Тот встал, снял с крючков пару металлических кружек, сунул в руки Жиле.

– Сходи вымой. А то чего там из них хлебал Дрозд…

Жила с ковшом воды вышла наружу. Слепень проводил ее взглядом, тяжелым, словно его кулаки.

– Слушай, Сухарь. А не сделать ли так, чтобы вроде как и не помер Дрозд? Тогда и не пришлют никого?

– А как так?

– Просто. Будет твоя Жила здесь жить, за трубами Дроздовыми смотреть. Вроде как никто и не помирал.

Упер взгляд в Сухаря, давит, словно хочет глаза ему выдавить и посмотреть, какая правда прячется за ними.

– Она уйдет, завтра же, – не отводя глаз. – Она не отсюда.

– Ну-ну, – Слепень встал, вышел из землянки, вернулся с кружками. Поставил их на стол, опрокинул в ближнюю бутыль, не прерывая струи, перевел горлышко в пустоту другой.

– Ну за легкий путь в Несвиречь, – сказал, выпил.

Сухарь следом, обернувшись прежде на Жилу. Та и не смотрела на них вовсе, разглядывала какие-то разрисованные бумажки.

– Красиво, – сказала она.

Слепень снова налил. Снова кружки коснулись губ.

– Зажрать даже нечем, – пробормотал Слепень.

Водка пьянила быстро, с голоду, с усталости, с непривычки.

– Откуда Дрозд краски берет? – спросил Сухарь, словно пытаясь закусить разговором.

– Откуда-откуда? – разливая говорил Слепень. – Известное дело. Дрозд, он-то не так прост. Свои ходы в земле у него были. Ты кстати, – Слепень снова стукнулся своей кружкой о Сухареву, влил содержимое в глотку, – 1703-ю можешь пока не чистить.

– А что так? – Язык у Сухаря путался в зубах.

– Ухохотались игривые. Вусмерть. Ты пей, пей. Дрозд мужик хороший был.

– А можно, – Жила сгребла в горку баночки с красками, – я это с собой возьму?

– Бери, – Слепень повернулся к ней, подмигнул, – оно ему уже ни к чему.

Бутыль пустела, пустела и мысль Сухаря, но пустая голова тяжелела вопреки всему. Уткнулся скоро переносицей Сухарь в сгиб локтя. Исчезающий запах пота – проводник в темноту, в которой был лишь тонкой струйкой дым. Дым, уносящий в Несвиречь Дрозда. И словно бы с высоты птичьего полета Сухарь, ловя ноздрями дым, полетел вниз к земле, к горящему кресту. Изуродованное лицо Дрозда с пустыми глазницами, обрисованными бурым рваным кантом, окаменевшее, с синюшной кожей, мертвое, мертвее не бывает, и только брови дергаются: то левая вверх, то правая, то слетаются обе к переносице, быстро-быстро, словно ответы на вопросы рассыпают, а может и сказать что хотят ему, Сухарю, только не понимает он ничего, и тогда издали, но с каждым мигом все громче, потекла Сивахина песня:

Щебетала девка, птица пела.
Ох-ва, щебетала, ох-ва, пела.
И собою в счастье не владела,
Ох-ва, пела, ох-ва, щебетала…

И вдруг в недрах мелодии Жилин крик: «Пусти! Пусти!». И девичье лицо, словно Дроздово бледно-синее. Увидел себя Сухарь, будто со стороны, вспорхнувшего над столом и вылетевшего птицей под вечереющее небо вон из землянки. А в руку уже вплавился топор, врос корнями в кость. Спина, черная, широкая, перегородила свет – новый крик: «Пусти!». И вдруг в лицо что-то брызнуло, прямо в глаза, ослепило, темнотой одарило, отбросило. И снова щебетала девка, птица пела. Ох-ва, щебетала, ох-ва, пела. Мелодия волнами качала и успокаивала, и увидел себя Сухарь на маленьком плотике, что плывет по разлившейся бескрайне воде, качается на волнах, и водная ширь эта – Сиваха, и вот она разводит ноги, и плотик исчезает в расщелине, уходит все глубже и глубже в нее. Едва успевает Сухарь уворачиваться от слизи, свешивающейся нитями со стен, и вдруг расщелина раздалась вширь, и увидел Сухарь, что под сводом на пуповинах висят человеческие зародыши разной степени оформленности, а дальше, дальше – он увидел Жилу. Пуповина обвила ее шею и душит, а с бледнеющего лица: со щек, с носа, со лба каплями падают веснушки, плюхаясь в воду, заменяя мелодию песни на далекий скулеж. Вырваться из этого безумия, покинуть прочь Сиваху – и Сухарь отчаянно сжимает кулаки, так что ногти впиваются в ладони, пронзают их насквозь и выходят наружу с обратной стороны кистей, загибаются, и лезут, лезут, изворачиваясь спиралью, к глазам Сухаря, чтобы ослепить его. Рывок – и Сухарь оттолкнулся от чего-то мягкого, перевалился на спину, увернулся от жалящих ногтей и увидел небо, серое, обычное, с клочьями облаков, вечереющее небо. И услышал тихий скулеж, словно где-то рядом в канаве скулила побитая собака.

Он попытался повернуть голову, но она, как колокол, пока еще немо качалась из стороны в сторону, и все же он сумел разглядеть Жилу, сидящую на земле в двух шагах от него, перепачкавшуюся, в разорванной одежде. Жила стянула под подбородком накрест две пряди волос и будто душила себя этой петлей, тихо воя. Успокоить бы ее, Сухарь потянулся к ее лицу, ведь это ж он, уже совсем почти ее отец, здесь рядом, – однако Жила отпрянула от его руки, словно испуганная птица с подбитым крылом. Язык колокола коснулся стенки, выдавливая из нее гул, и Сухарь увидел, что с его руки капает кровь.

Жила, вытаращив глаза, смотрела на него и показывала куда-то в сторону. Сухарь перевалился на другой бок и увидел бесформенный бугор неподвижного тела, в спине по самое топорище торчал топор. И тут Сухарь понял, что кровью выпачкана не только его рука, но и лицо, и одежда, и сапоги…

Гул проходил, колокол перестал раскачиваться, и Сухарь встал. Он смотрел на бесформенную массу, бывшую когда-то Слепнем. Подумалось: надо бы топор вытащить. Он даже схватился за топорище и не дернул, почувствовал, как к горлу подкатывается рвота. Отвернулся, выблевал на землю прошедший день. Посмотрел на Жилу. Та перестала скулить, молча смотрела на Сухаря. Он отвернулся – снова тело Слепня. И снова качнулся колокол, загудел, земля поползла гусеницей, сморщиваясь и расправляясь, в сторону, небо запрокинулось – Сухарь провалился в темноту, в настоящую, немую…

Когда очнулся, Жилы рядом не было. Слепень был, топор в его спине чуть ниже загривка был, а Жилы не было. Обернулся на месте Сухарь, шаг туда, шаг сюда, никуда от мертвого не уйти, словно цепью к нему прикован. Сел возле Слепня, выдохнул водочный дух, отхаркиваясь и сплевывая, как казалось, закричал:

– Что ты с ней сделал?!

Но только голос не тверд, стонет. И без конца: что ты с ней сделал, что ты с ней сделал, что ты с ней сделал… Пока не почувствовал касание рук. Пальцы детские уже затеребили волос, потекла вода, струйкой. Сухарь подставил руки. Краснея, вода уходила между пальцев, била землю каплями. Потекла вода и по лицу, смывая грязь, смывая искрупинившуюся кровь. Жила черпала ковшом из ведра воду и молча лила ее на Сухаря. Заливая бесконечное «что ты с ней сделал?» Время от времени запахивая обрывки одежды. Держа под мышкой полотенце, мокрое от ее тела.

Потом села рядом, положила голову на плечо Сухаря и засчитала: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. Сухарь обнял ее за плечи. Прижал. Она почувствовала.

Они переночевали в землянке Дрозда. Утро вечера не накладнее. Себе Сухарь нашел во что переодеться – Дрозд мужик его комплекции. Сбросил грязное, свернул узлом, дома отстирает. Жиле же нашел иголку с ниткой, чтобы сшила хотя бы по швам, прикрыла прорехи.

Утром ушли обратно, оставляя за спиной дым, уносивший Слепня в Несвиречь. Шли мимо труб, молча, неспешно, подставляя лица вдруг случившемуся тусклому солнцу. Шли, каждый в своем. Но в одном, в одном. Только с разных сторон.

– Что он с тобой сделал? – наконец спросил Сухарь, боясь ответа, боясь правды, боясь еще одного ужаса и страха, однако не знать уже он не мог, не знать – не было сил.

Жила молчала и как-то усиленно сжала губы, словно боялась, что предатель-язык без ее ведома сам все расскажет.

– Что ты молчишь? – Сухарь повернул голову, увидел, как нижнюю губу подмяли зубы, но Жила ускорила шаг, обогнала Сухаря.

– Что ты молчишь?! – крикнул он. – Что ты молчишь?!

Она резко обернулась:

– Тебе-то что! – громко, криком, словно плюнула.

Сухарь остановился, дыхнул на ладонь, провел ею несколько раз по щетине, жесткой щеткой счищая грязь с ложбинок линий.

Они смотрели друг другу в глаза долго, и Сухарь ловил во взгляде Жилы дерзость, Жила же во взгляде Сухаря видела нарождающуюся бурю и уже зажмурилась, готовая принять щекой пощечину: так она и стояла, а из-под прикрытых век выкатывалась слеза, маленькая капелька набухала как почка весной и, набухнув, резко бросилась вниз, оставляя вдоль носа водяной блеск. И вдруг почувствовала лбом колкость щетины, сухость губ и заревела в голос, утыкаясь в грудь Сухаря.

– Он губы мне съел, – выдавила сквозь слезы, сквозь тесноту Дроздовой одежды. – И… и… и…

– Его уже нет, ничего нет, кроме тебя, дочка, кроме меня, кроме нашей землянки, – он гладил ее по волосам, неловко, чувствуя свои слезы на лице. – Дочка, дочка…

– Прости меня… папа…

Сухарь достал из сумаря флягу, приложил к губам, сначала к ее, потом к своим.

Они шли дальше, и снова молча, словно пережевывая случившееся, а на самом деле готовясь к новым откровениям. И вдруг Жила:

– Знаешь, я тебе соврала. Я бы никогда не стала счетчицей.

Сухарь сдержался, не задал вопрос, который сразу завертелся на языке, чувствуя, что еще много преград между ними, и каждый вправе решать, преодолевать их или нет, каждый должен сам решать. Но сказал:

– Я говорил, что здесь тебе это ремесло не поможет.

И чуть погодя, проплутав по каким-то мысленным переулкам-закоулкам:

– Значит, ты знаешь в самом деле, как люди ушли отсюда?

– Да.

– Расскажешь?

– Потом.

– Мне все равно, кем бы ты стала. Потому что ты бы стала там, а здесь ты вот такая – Жила. Жилечка.

– Меня не Жила зовут.

– Ты, если спросят, говори, что со Слепнем удар случился, – сказал он, будто не услышав последнее. Жила изменилась в лице, но Сухарь этого не видел, он не смотрел на нее, а только вперед – туда, где за парой холмов должна была появиться их землянка. – Поняла?

– Кто спросит?

– Не знаю.

Он и в самом деле не знал, кто и что может спросить. Ведь на его веку трубочиста еще никто не помирал. Сам он сменил какого-то то ли Кирияка, то ли Кырияка, которого он не видел даже дымом. Только вещи разбирал потом в землянке, повыкидывал да пожег все ненужное. Другое уж само себя извело во времени. На место померших должны были прислать новых трубочистов, но как нужно об этом известить? И кого? Или, наоборот, не нужно, и все само собой образуется. Среди них всех главный – Слепень. Был Слепень. И о Дрозде мог позаботиться сам Слепень. А как быть с самим Слепнем? И потом, Дрозд помер собственной смертью, хоть и глупой. А Слепень – по всему получается, что нет. Убили Слепня. И что теперь будет с ним, с Сухарем, когда узнают? И что будет с Жилой, когда его не станет?

Сухарь отправил Жилу в землянку топить печку, сам же спустился в банную, набрал в корыто воды, утопил грязную одежду, разыскал новый кусок мыла. Настругал с треть, пожимкал, одежда стала отдавать выжимку чужой смерти, впитавшейся сначала с кровью, а потом с дымом улетающего в Несвиречь. Ведро горячей воды, и дух выйдет наружу, расползется по землянке. Но это будет потом, а сейчас – к Жиле, которая, должно быть, растопила печку, и потерявшая уют землянка принимает первые волны тепла.

Но выйдя наружу, Сухарь не увидел ползущего из трубы дыма. Зато увидел сидящего на бугре землянки человека. Тот, в свою очередь заметив Сухаря, поднялся. Стеганный ватник, приталенный ремнем, штаны-галифе, сапоги, на голове – кожаный шлем.

Ну вот, уже пришла замена Дрозду, быстро же они – первое, что в голове откликнулось.

Человек неспешно спускался с бугра, сунув руки в карманы галифе, мимо немой трубы. Последний шаг – не шаг, а прыжок: приземлился на обе ноги и свистнул. И тут же из землянки выскочил еще один такой: шлем, ватник, галифе, сапоги. И мысль, что этот, второй, вместо Слепня, едва смогла только наживить-ся, не оформилась еще, а уже была отринута: что-то здесь не так.

Сухаря вбросили в землянку, губа, распластанная по зубам ударом кулака, кровоточила.

– Я же говорил ей, – начинал слышать Сухарь чей-то голос, он поднял голову и тут же получил тычок в затылок: в землянку влезли эти двое в галифе, – говорил же матери твоей, потаскухе, чтобы нашла себе какого-нибудь кобелюку, чтобы порол он тебя, порол. Так она еще и скрыла от меня, что ты ей ауфидер-зейн сделала.

Жилы в землянке Сухарь не разглядел. Зато разглядел кого-то еще, высокого, в кожаном длиннополом пальто. Зачесанные назад волосы, прилизанные, словно мылом, на кончике носа очки. Рядом на лавке лежала шляпа, тоже кожаная, широкополая. Этот, в пальто, закончив тираду, повернулся к Сухарю.

– Ага, вон он какой твой хахаль, любитель маленьких девочек! – встал, едва не уперевшись головой в потолок. Из-за одеяла вышла Жила. Она переоделась. Но не в ту тряпку, которую Сухарь стырил у Сивахи, и не в то желтое платьице с зелеными цветами, в котором он увидел ее в первый раз у 1660-й. На ней были голубые штаны в обтяжку, однотонная блузка, поверх такая же голубая куртка, волосы забраны на затылке в хвост.

Один из тех, в галифе, достал из кармана обувную щетку и смахнул парой уверенных жестов грязь с сапога. Другой скинул шлем, пшикнул на лысину чем-то из баллончика, снова покрыл голову.

Высокий приблизил указательный палец к глазу Сухаря. И еще раз сказал:

– Вон какой красавец. Педофил хренов!

Палец ушел в кулак, кулак звезданул Сухаря в челюсть.

– Папа, не трогай его! – крикнула Жила, и Сухарь, оправившись от удара, не понял, почему она кричала так, ведь он и не собирался трогать этого высокого человека. При всем желании он не смог бы ответить ему на удар, потому на руках висели оба, которые в галифе. Но Жила, как ни странно, продолжала кричать:

– Папа, пожалуйста, не трогай его!

– Заткнись, тварь! – рявкнул высокий в сторону. И потом, обернувшись к трубочисту: – Говори, сука, что ты с ней сделал?! Что ты с ней сделал?!

Высокий тряс Сухаря за грудки, повторяя и повторяя вопрос, хлестал по щекам, и к Сухарю с болью приходило осознание того, почему Жила так кричала.

– Ничего он со мной не сделал! Ничего!

– Ничего? В каком виде ты сюда вошла! Шмотка на тебе порвана. Я знаю, как и зачем рвут одежду на шлюхах.

– Папа, мы просто жили вместе.

– Жили вместе? – кулак так и застыл перед разбитым лицом Сухаря. – Просто жили вместе?!

– Да, он был мне как отец!

– Вот так прямо и отец?! А я тебе кто, курва ты недоделанная? – Высокий схватил Жилу за плечи, тряхнул ее. Сухарь дернулся вперед, но руки тех держали крепко.

– Ты… ты… А где ты был все это время? Где? Если ты мой отец, то где ты был?

– Манда у тебя что-то раненько зачесалась! Чего тебе не хватало? Чего тебе не хватало там? Чего? Красивого будущего, которое вот уже где у тебя было. На загривке твоем сидело, два вздоха, два плевка, и ты бы бегала в департаменте природных ресурсов, трепала бы языком сколько душе влезет, вешала бы лапшу на уши плоскомозглому быдлу. Чего тебе не хватало?

– Тебя. Тебя мне не хватало!

Высокий не ударил – скользнул ладонью по щеке Жилы, голова ее дернулась.

– Ты не только себя в грязь втоптала, ты и меня в дерьмо окунула.

– Не смей… не смей ее трогать, – плюясь кровью, пробурчал Сухарь не в силах больше ничего сделать.

Два тычка в бок и один по лицу.

– Вот он какой – герой, – высокий брезгливо отодвинулся от измочаленного Сухарева лица. – Так, все, идем отсюда.

Он схватил Жилу под руку, та дернулась, однако вырваться не смогла. Ее тащили к выходу, мимо Сухаря, и она, уже плача, коснулась его лица, испачкавшись. Могла бы – бросилась на шею, но кто позволит, кто позволит… Ее тащили за ворот куртки, как последнюю тварь, волоком по ступенькам, а она все пыталась сквозь рев что-то сказать Сухарю.

Его выволокли следом. Он дергался, извивался, его придавили коленом к земле. Высокий тащил Жилу, но, видимо, пошел не туда, а потому вернулся, протащил ее мимо Сухаря, и Сухарь, приподняв голову, попытался улыбнуться Жиле. Высокий, заметив улыбку, отпустил девчонку, припал на колено, с коротким размахом резко хлестнул Сухаря по лицу. Ударил бы еще раз – Жила повисла у него на руке.

– Папа, не надо! – кричала она. Снова и снова кричала это «папа, не надо», и каждое из них отдавалось еще большей пощечиной в душе Сухаря.

– Ты мне не верила… – пробурчал он, стараясь, чтобы Жила услышала его, – отцы не умирают, они всегда…

Удар ноги в под дых превратил его слова в сип. Высокий нахлобучил шляпу поглубже и потащил Жилу вниз.

– А что с этим делать? – крикнул вдогон один из.

– А что с ним надо делать? – не поворачиваясь, ответил высокий.

– Ну, ведь с 1703-м коллектором это его рук дело. Тут другого быть не может.

– А кто там был в 1703-м? – высокий обернулся.

– Семируковы.

– Это торгаши бухгалтерскими книгами?

– Ага.

– Да и хер с ними. – Развернулся и уже через плечо: – И с этим тоже хер. Никуда не денется, если что…

Он поволок Жилу в сторону, держа ее за руку. Та вырывалась, но хват был из тех, что оставляет на женском теле синяки. Чтобы не сопротивлялась, высокий залепил Жиле пощечину, и звук ее словно послужил командой для тех, в галифе, которые принялись за Сухаря.

Они били его лениво, погружая в тюфяк тела начищенные сапоги, чересчур спокойно, не чувствуя никакой ответственности за результат.

Потом вдруг один наклонился, узрел кровь на сапоге, вытер о Сухаря, снова посмотрел, чиркнул щеткой, махнул рукой и поплелся следом за высоким. Второй тоже больше не бил. Почему-то смотрел на окровавленное лицо, на шевелящиеся губы, чесал голову, прочесывая прямо через шлем, потом стянул его с головы, ткнул внутрь нос, вдохнул вонь – смесь пота и мокрой кожи, – достал пшикалку, пшикнул в шлем, напялил его на голову и побежал догонять остальных.

Сухарь открыл глаза и увидел этот унылый мир в каких-то особенно ярких тонах. Будто что-то волшебное попало в глаза. Кровь бежала струйками по лицу, но глаз не трогала, избегая, убегая ручейками в сторону. Он сумел поднять голову, со склона землянки увидел, как второй догонял первого, а оба они догоняли высокого. Тот тащил упирающуюся Жилу, вцепившись в воротник, прихватив для верности и прядь волос. Но вдруг что-то случилось: высокий поскользнулся, отбросил в сторону руку, и Жила вырвалась, побежала к нему, к Сухарю, вроде даже проскочила через заслон прочих рук.

Сухарь опрокинулся навзничь, увидел усеянное веснушками небо.

– Я же говорил, – шептал он, – отцы не умирают, они просто уходят, чтобы потом вернуться. Я же говорил…

Лев Стеткевич

Говорящие зверьки на развалинах Звездного Сиама (Рассказ)

1

– Вот смотри, – она показывает картинку. – Так выглядят зайчики, они смешные.

Смотрю. Они ужасны.

– Ты – зайчик.

Нет уж, спасибо, я – блок маневрирования на планетарных орбитах, я не монстр.

– Совсем как зайчик, если сюда добавить ушки вместо паучьих лап.

Это чтобы держаться за переборки, когда перегрузка двадцать жэ, и чинить магистрали, когда они перебиты метеоритами, а ушки мне не нужны, у меня радиосвязь есть.

– Но если немного сощуриться и погладить тебя – ты настоящий зайчик: мягенький, пушистенький.

Я урчу, может, я – кот?

– Такой кругленький.

Это не мех, это – броня, испарители, излучатели, концентраторы – наноткань. Я не кругленький, у меня сложная, но рациональная форма.

– Я повяжу тебе бантик.

Сентиментальный обряд людей. Они такое любят. Это их успокаивает. Мне не мешает.

– Теперь ты – нарядный зайчик.

Я впервые соглашаюсь, но все равно вредничаю и, для того чтобы немного позлить Людочку, ухожу от нее по потолку. Специально далеко вытягиваю сухие тонкие трубчатые стучащие, скрипящие о пластик, блестящие хитином, такие удобные, прочные и, знаю наверняка, противные-препротивные лапы.

* * *

– Да-а, – тянет Борисаглебыч. – Тоска-а-а. Зверьки, связь-то будет, нафиг?

– Однажды, – печально говорят ему из-за покосившейся панели.

– И все однажды, все случится, – поет Борисаглебыч. – Однажды все произойдет.

– Вышел из строя трансдуктор.

– Слышал, слышал, – Борисаглебыч вкусно потягивается. – Таких мрачных слов я уже наслушался. Трансдуктор у нас что, не биологический э-л-е-м-е-н-т?

– Однажды, – повторяют из-за покосившейся панели.

– Глупые зверьки, – Борисаглебыч закрывает глаза. – Я – спать. До Земли не будить. А сначала ответьте мне на один вопрос.

Из-за панели выползает половинка обезьяны на половинке большой ящерицы и все это розовое, совсем без меха и чешуек.

– Бр-р-р, – передергивается Борисаглебыч, – лезь обратно, смотреть на тебя страшно.

– А на меня, – спрашиваю я.

Борисаглебыч смотрит на меня.

– На тебя не страшно, ты ни на кого не похож.

– Я зайчик.

– Бр-р-р, – тут же дергается он.

Я молчу.

– В чем состоит вопрос, – говорят из-за покосившейся панели.

– Да, я все никак не могу вспомнить, – Борисаглебыч чешет патлы, чешет пузо, опять потягивается, – когда это я успел подписать высадку на планету.

– Там ваша подпись. Подпись вы проверяли. Она подлинная.

– Ну да, в том-то все и дело.

Борисаглебыч – капитан, но при этом дядька простой и добрый. Сейчас он раскладывает кресло и укладывается поспать.

– А почему не в каюте? – спрашиваю я.

– Вон туда сначала отойди, – он показывает в угол рубки. Я отползаю по потолку в угол рубки и вишу там, распушив мех.

– Хочу ребят дождаться, – отвечает Борисаглебыч, поворачивается на бочок и мгновенно засыпает.

Наш капитан – всем капитанам капитан.

2

Толстомордый корабль лежит в тени громоздких скал, поджав лапы, зябнет. На планете холодно, идет серый снег. В километре на север – груда развалин, к ним отправились Люда и Виктор на волке. Он условно волк, его Люда так называет, на самом деле – еще один говорящий зверек из нашей команды. «Биоробот», – говорит Виктор. Он неправ, роботов делают, а мы сами рождаемся. «Во тьме веков, во тьме веков, – поет Борисаглебыч, – вы рождены во тьме веков». Преувеличивает. «Устаревшая, ненужная технология, – спорит с ним Виктор. – Бессмысленно расточительная. Зачем она нам?» Виктор легко сыплет словами, как снег на этой планете. А сам едет внутри волка, мог бы и пешком идти в кислородной маске. Не так уж и холодно, и радиация совсем небольшая, не то что в прошлый раз.

Вот корабль – точно биоробот, много лет назад окуклился из личинки на острове Пасхи, долго морфировал, рос, ел, вбирал в себя небиологические элементы – двигатели, компьютеры, железки всякие. Мы так ему радовались, нянчили его, лечили, рассчитывали рацион. Любили его, несмотря на то что безмозглый и говорить не будет.

Личинку корабля сконструировали мои друзья, разумные животные, по схемам великого существа – последнего живого ихтиосапиенса. Белые корпуса института, жирное, в блестках, море, плотный горячий ветер, небо увешано сытыми тучами, так приятно вспоминать это на холодной планете. Несколько тысяч говорящих зверьков трудились на острове, синтезировали искусственную жизнь, программировали роботов для строительства двигателей. Мы создали корабль с нуля за пять лет – удивительно быстро.

Десятки личинок никуда не годились: умирали, болели, развивались неправильно – и тогда их убивали и растворяли в биореакторе. Много-много раз приходилось начинать все заново. Казалось, наш боготворимый ихтиосапиенс ошибается. Немудрено, он придумал корабль полвека назад, а сейчас ничем не может помочь – болтается у причала дряхлый дельфин и лопочет неразборчиво. Ему грезились бесконечные пространства, косматые солнца и сотни планет, которых ему не увидеть наяву.

Через три года неудач у нас получилось. Одна из личинок, когда ее достали из биореактора, ожила сама и сразу начала жевать фрукты, целлюлозу, песок, лабораторные столы, медицинских роботов и потолстела за два дня на триста килограмм. Люди устроили салют, пили шампанское, поздравляли уставших разумных животных из отдела синтеза.

Отец Люды, человеческий директор института, похожий на нашего Борисаглебыча, плясал с застенчивым черным медведем из отдела силовых машин и пел:

– Впервые, впервые от сотворения мира, искусственная жизнь создала искусственную жизнь. О-го-го.

Очень приятно, но неверно, мы – не искусственная жизнь, мы – настоящие.

Личинка росла, распухала, ее перенесли в большой ангар, где она и окуклилась. Ангар переоборудовали в инкубатор, смонтировали машины, которые поддерживали оптимальную температуру и влажность. Ихтиосапиенс ненадолго пробудился от старческого забытья и предложил не держать куколку в инкубаторе, а положить ее под открытым небом, на солнце, на холме, и чтобы внизу шумело море. Две недели разумные животные из отдела вынашивания спорили, моделировали на компьютерах, будили давно забытых человеческих теоретиков (нам разрешили пользоваться библиотекой синтетических личностей). Грустные бессмертные компьютерные личности давно умерших людей приободрялись и спорили с говорящими зверьками наравне. Победила идея ихтиосапиенса. Огромную, сияющую искрами солнечного света куколку положили на берегу, и корабль вылупился на свободе.

Мы разумны, мы доказали. Первый космический корабль, построенный говорящими животными, пасся на зеленых холмах. Никакие тесты и эксперименты не могут доказать наше равенство людям убедительнее этого корабля. Человечеству потребовались тысячи лет от пробуждения разума до полетов в космос, мы управились гораздо быстрее. Ихтиосапиенс умер счастливым.

Остались формальности. Юридический отдел института, состоящий в основном из головастых птиц, готовил поправки к земным законам. Все их предложения вежливо возвращались.

Мой отдел разрабатывал пробный полет, согласовывал маршрут – показательное маневрирование на земной орбите, облет Луны, приземление. Назначили дату. За неделю до старта человеческий Наблюдательный Совет попросил перенести испытания на месяц, потом еще на месяц. Я ничего не понимал. Председатель Совета мягко улыбался на экране, произносил вежливые слова, смущался от того, что говорит с комком меха на паучьих лапах.

– Мы хотим досконально разобраться в ситуации. Международная конвенция ограничивает бесцельные полеты. Космос необходим буквально для двух-трех утилитарных задач. Понимаете?

Я не понимал.

– Наши наблюдатели составляют подробный доклад. Вы создали чудесный объект. Замечательная работа. Процессы, изобретенные вами, найдут применение в земной промышленности.

И еще, и еще, час пустых слов.

– Думаю, нужна еще одна комиссия, которая займется изучением биокорабля. Вы понимаете?

Это я понимал, люди не выращивали космические корабли, а делали их на заводе. Две штуки в год. Мусоровозы. Раз в десять лет меняли спутники связи. Это все.

* * *

Во тьме веков, во тьме веков, давным-давно, когда люди еще летали по Галактике, они создали говорящих зверьков. Роботы хорошие помощники, но ненадежные союзники. Никто не доверит жизнь машине, потому что вместо совести и интуиции у нее логика и расчет, а мы – живые, у нас есть эмоции, мы рождаемся и умираем, как люди. Представьте – катастрофа, реактор неуправляем, радиация, плавятся переборки, а на борту сотни человек, и надо выбирать – кто будет спасен, а кто погибнет вместе с кораблем. Никто не даст роботу принять ответственность на себя, а мы сами возьмем. Вопреки всему человек хочет иметь шанс, а если суждено погибнуть, то только от рук существа, которое знает, что такое жизнь.

А теперь, когда все космические проекты закрыты, все экспедиции отменены, мы бессмысленно живем на острове и умираем от старости в плену у прекрасного моря и земного ветра. Нам позволили вырастить свой корабль, но не дают на нем улететь.

– Вот что я думаю, – сказала однажды толстая, суетливая птица Киви, компьютерная память торчала горбом на ее спине, – нас водят за нос, да.

Она дерганно ходила туда-сюда, чесалась, бросала клювом камешки.

– С точки зрения юридической практики, – говорила Киви, – мы сложное производственное оборудование, собственность института. Собственность не имеет права голоса. Вот так, да.

Она отскочила от набегающей волны и толкнула знакомого нам черного медведя из отдела силовых машин.

– Они разбирают генераторы, – проговорил тот, открыв глаза. – Люди из комиссии уже вывезли криогенную установку. Ускоритель встал. Физики грустят.

– А ты спи, спи дальше, – нервничала птица. – Скоро все разберут и всех спишут вместе с железками. Мы оформили семьсот пятьдесят патентов. На кого? На людей. Не на вас. На людей. Ты – вещь бессловесная. Спи дальше, да.

Птица подала мне замечательную идею, и я отправился к отцу Людочки, человеческому директору нашего рассыпающегося института.

– Транспорт, вот чем мы будем заниматься, – вдохновенно начал объяснять он. – Подводные лодки и самолеты будем выращивать по нашим уникальным технологиям. Синтез живого и неживого. Совет уже выбирает место на материке для нового инкубатора.

Я подождал, пока он выскажется, и заявил:

– Мы возьмем людей.

– Вот как, – директор улыбнулся, он не мог серьезно со мной разговаривать. – Ты все про ваш звездный корабль. Хорошо, я поставлю вопрос на заседании Совета. В среду обсудим. Ничего не гарантирую.

Я ушел.

Через месяц нам разрешили пробный полет. По приказу Совета в команду включили троих людей: Борисаглебыча – старинного друга директора института, Людочку, хотя ее отец был против, и специального представителя Совета – Виктора. Они до сих пор не принимали нас всерьез, иначе бы послали настоящих спецов. Разумных животных взяли максимум, сколько мог вместить корабль. Втайне от всех я лично погрузил биореактор и компьютеры со всеми нашими разработками.

– Ты понимаешь, чем это для нас закончится, – сказала мне на прощанье птица Киви, весь юридический отдел был против моего плана, но согласился не выдавать его людям.

– А какой у нас выход? – спросил я.

– Не высовываться, это же понятно, да.

– Но мы не можем навсегда остаться на Земле. У нас есть корабль. И завтра мы будем среди звезд.

– Понимаю, да. Тебе нас нисколечко не жалко. Прощай.

Звездный Сиам – земное имя далекого мира, его координаты я видел один раз, но запомнил навсегда. Какое там показательное маневрирование, облет Луны – насмешили. Звездный Сиам, триста световых лет, вот куда мы полетим. В моей памяти есть список из сорока семи миров, подарок знаменитого в двадцать третьем веке философа – Чаренда Ки Мура. Он давно умер, я общался с его компьютерной моделью из библиотеки синтетических личностей. Это было задолго до окукливания звездолета.

– Если вам разрешат самостоятельный полет, начните с этих планет, – Ки Мура вывел на дисплей короткий список и тут же погасил его. – Держи в тайне то, что я тебе показал.

– А что там? – спросил я.

Чаренда Ки Мура молчал мне в ответ, он не мог ничего сказать, он компьютерная программа среди компьютерных программ, и даже мысли его могут быть доступны Совету, а история космоплавания – запрещенная для изучения тема, я много раз с этим сталкивался.

Я поверил его молчанию и на долгие годы первая планета из списка – Звездный Сиам – стала моей мечтой.

Мы посетили Звездный Сиам давным-давно, там было гораздо страшнее, чем даже на этой холодной планете.

3

Я слышу волка. У него тоже есть орган для радиосвязи.

– Точь-в-точь как раньше. Один в один.

– Карту, новости, информацию достали?

– Что-то нашли, разберемся на корабле.

– Каклюди?

– Как всегда – удивлены. Хорошо, что я волк, а не человек.

– Согласен.

* * *

– Это так грустно, – говорит Люда. – Так необъяснимо жестоко.

Она садится на место второго пилота, потому что она – второй пилот.

– Не плачь, Людмила, – Борисаглебыч хлопает ее по плечу, Борисаглебыча ничем не пронять.

Шлюз в ангар распахивается, появляется человек в комбинезоне и кислородной маске. Борисаглебыч хохочет:

– А вот и он, а вот и он – наш друг, наш виталист, сам знаменитый Виктор Лист. Встречайте!

Мы встречаем Виктора. Я спускаюсь с потолка на пол и подхожу к нему на вытянутых ногах. Наш кибернетик осторожно выглядывает из-за панели и машет голой розовой лапкой, волк приветливо чихает за тонкой переборкой, мышки просовывают носики в вентиляционную решетку, люк в палубе приподнимается, и оттуда вытягивается длинная гибкая шея нашего двигатели ста, он – змей. Приоткрывается шлюз в грузовой отсек, и еще и еще прибывают говорящие зверьки. Виктор обычно от нас шарахается, но сейчас не смотрит под ноги, он садится в кресло первого пилота и снимает кислородную маску.

– Ох, да сколь же вас, – радуется Борисаглебыч. – Молодцы, молодцы, теперь все по местам, не мешайте людям. Брысь.

Рубка пустеет. Остаюсь я, три человека, да кибернетик прячется за панелью управления.

– Ну и чего вы там нашли, в снегах, – вопрошает Борисаглебыч.

Люда вытирает слезы.

– Там город, дома, все такое большое было. Там люди жили.

Она плачет.

– Не плачь. Ты – ученый, ты – пилот, ты – человек. Пусть зверьки плачут.

– Ты не понимаешь, Боря, – говорит Виктор. – Одно дело с орбиты увидеть город, другое дело побывать там. Постройки попали в зону повышенного горения. Похоже на атомный взрыв. Когда дует ветер, образующий гриб, а все вокруг раскалено вспышкой – то горит все: железо, бетон, песок. Там ничего не осталось, вообще ничего.

– А был большой город, – всхлипывает Люда. – Жили люди.

– Почему сразу – люди, – говорит Борисаглебыч. – Термиты ого как строят!

– Вот, – Люда достает из кармана комбинезона и показывает капитану стеклянную статуэтку. – Человек.

– Да, – мрачно говорит Виктор, – и постройки похожи на те, что строили на Земле много лет назад. Размер окон, входов, лестницы – все, как в учебнике.

– Не раскисайте, ребята, завтра на Землю, – Борисаглебыч бодрится, но и ему нехорошо. – Еще что-нибудь нашли?

– Мы проехали несколько кварталов. Вышли из волка. Осмотрелись. Заметили вход в убежище. Спустились, – рассказывает Виктор.

– Я немножко копал, – говорит из-за переборки волк. Он такой большой, что в рубку не помещается.

– Да, – говорит Виктор. – Волк помог, мы бы не пролезли.

– Я откопал нору, – глухо говорит волк.

– А там кости! – вскрикивает Люда и плачет дальше.

– Да, все завалено, – равнодушно говорит Виктор.

– Человеческие, – рыдает Люда.

– Похоже.

– Надо было взять образцы, – строго говорит капитан.

– Без меня! – звонко отвечает Люда, но голос ее совсем не такой, не утренний у нее голос.

* * *

Мы два часа проводили дезактивацию – рубка, коридор, продували шлюз, чистили комбинезоны людей. Люди мылись, потом ели, потом расселись в рубке на свои места. Компьютер все это время разбирался с обломками местной электроники, которую нашла Люда в убежище.

– Там есть полезная деталь, – сообщил компьютер людям. – Информационный носитель. Наш кибернетик смог его подключить.

Кибернетик, полуобезьяна-полуящерица, кротко вздыхает за панелью управления.

– Подождите немного, – просит компьютер. – А пока послушайте приятную музыку.

– Не надо, – мрачно бросает Виктор.

– Я упала, – вдруг говорит Люда.

– Ну, наш кораблик мягкий, не беда, – бодрит, бодрит капитан свою команду.

– Нет, я упала в городе и порвала комбинезон.

– Заклеим. Не ушиблась?

– Нет, просто странно. На комбинезоне уже есть несколько заплат, но я не помню, как они появились.

– Бывает, – смущается капитан.

Мы смотрим видеоальбом местного жителя. Всякая бытовая ерунда: друзья, дом, дети. Истерика у Люды прошла, сейчас она сидит в углу хмурая и молчит.

На экране – белый город, как сказка, среди толпы людей я вижу несколько странных существ.

– Остановите, – говорю я. – Давайте их рассмотрим.

– Да чего там смотреть, – сердится Виктор. – Биороботы.

– А где ты видел, Виктор, чтобы роботы возили своих детей в колясочках.

Виктор увеличивает картинку.

– Никакие не роботы, – продолжаю я, – они – говорящие зверьки.

– Какая-то биоинженерия. Может, люди переделанные.

– Нет, настоящие говорящие зверьки. Разумные. Живут среди людей.

– Чушь, у земных зверьков детей быть не может.

– А у этих есть, это не Земля.

– Глупости, – отвечает Виктор и проматывает видеофайл дальше, его интересует архитектура и техника.

– А меня больше смущает, что мы понимаем их язык, – говорит капитан.

– Португальский, – поясняет компьютер, – искажен, но легок в расшифровке.

– Чудно это все, – ворчит капитан.

Теперь мы смотрим местные новости. Серьезный молодой человек сообщает:

– Крейсер землян, уже месяц находящийся на орбите нашей планеты, не представляет угрозы. Земляне не дают никаких комментариев, но наш Президент уверен – намерения у прибывших самые мирные, он связывает появление землян с возможными переговорами о прекращении торговой блокады. Оппозиция однако заявляет, что объявлять нашу колонию независимой от Земли было слишком самонадеянно со стороны нового Президента. Оппозиция настаивает на срочных перевыборах…

– Ого, – говорит Борисаглебыч.

Люда вскакивает и выбегает из рубки. Видеофайлы закончились.

– А сколько лет этой записи? – спрашивает Виктор.

– Около двухсот пятидесяти, – отвечает компьютер.

– И у нас нет связи с Землей, – сердится Борисаглебыч. – Мы тут такое нашли, а связи нет. Что там с вашим дуктором?

– Сложности, – слышится голос из разобранного пульта.

– Ладно, стартуем через десять часов, сейчас отдыхаем. Завтра будем дома.

4

Люди разошлись по своим каютам. Мы знаем, что будет дальше, это уже повторялось много раз. Люда надиктует письмо маме. Борисаглебыч раздумает уходить на пенсию и напишет короткую бумагу о необходимости изучения этой планеты. У нас уже целая коробка таких бумаг. Виктор, пока не заснет, будет делать рапорт о том, какие говорящие зверьки бессмысленные механизмы – упрямые, вместо разума сложные инстинкты, которые невозможно контролировать, но их не нужно уничтожать, они могут принести пользу при освоении новых миров. Он не знает, что на Земле все говорящие зверьки давно ликвидированы, мы последние, и нашего возвращения никто не ждет. Люди странные – по отдельности хорошие, умные, добрые, а когда их много, целая планета – злые и жестокие, и чем больше их, тем злее они.

Я заглядываю в каюту Виктора. С одного монитора он читает длинный текст, на другом крутятся графики, он очень занят и делает вид, что не заметил меня.

– Ты закончил отчет? – нарочно спрашиваю я.

Виктор отмахивается.

– Эм-семь, не до тебя сейчас.

– Я не седьмая модель, я – зайчик.

– Да какой ты, к черту, зайчик, – взрывается Виктор. – Ты сделан из кошачьих генов. Тебя кошка родила. Кормила своим молоком, пока у тебя паучьи ноги не отросли. Она очень переживала из-за этих ног.

– Где она теперь?

– Не знаю.

– Она умела говорить?

– Это была обыкновенная кошка, безмозглое лабораторное животное. Все, не мешай, я еще не закончил.

Хорошо, не буду мешать. Я иду в кормовой отсек и по пути проверяю, как наша команда готовится к длинному перелету.

В кормовом отсеке – тесный ангар. Я достаю из стены одну за другой маленькие коробочки и упаковываю в них мышек. Они любят, когда я укладываю их спать.

– Сегодня мы лечили кораблю лапу. – Да-да-да, лапу-ла-пу. – Сегодня мы вышли из корабля в снег и лечили лапу снаружи. – Да-да-да, снаружи много снега, выше головы. – Мы очень смелые!

– Конечно, – отвечаю я им, – вы самые смелые ремонтные мышки на корабле.

Они засыпают, а я иду помочь волку. У него нет органа для анабиоза, ему нужно сделать укол.

– Я не вижу снов, – говорит волк.

– Ты просто сильно устаешь. У тебя много работы на каждой планете.

– Я хочу увидеть наш остров.

– Думай про него, когда начнешь засыпать.

– Жара, море и птицы. А тут холод и снег.

Волк засыпает, положив голову на лапы, он улыбается во сне. Все готово.

Я открываю спрятанный среди энергетических магистралей пульт и набираю на старинной механической клавиатуре код. Слышу, как тихо зажужжал насос, подающий в жилые каюты снотворный газ. Сейчас люди уснут, и кибернетик поможет мне растворить их тела в биореакторе. Через два года, когда корабль прилетит к следующей планете, мы вновь синтезируем тела людей, восстановим из компьютерного архива их личности такими, какими они были сорок лет назад, в самом начале нашего полета, и они проснутся в своих каютах, ничего не помня о десятках разрушенных миров. Надо немного подождать.

5

Кибернетик нажимает кнопки на консоли биореактора, вручную открывает вентили, подключает толстый кабель энергосистемы.

– Тридцать процентов нашей энергии, – он хочет продолжить наш давний спор. – Мы много тратим на твоих людей.

– Я хочу показать им Звездный Сиам.

– Они уже видели, там развалины и радиация.

– Мы найдем другой.

– Я устал врать про поломку связи, – кибернетик показывает тонкими ручками удивление. – Мне трудно врать, я не человек. Лучше оставить их в покое.

– А я не робот, у меня есть сердце.

– Шесть штук, – качает обезьяньей головой кибернетик.

Мы больше не разговариваем и работаем молча. Я пытался ему однажды все объяснить, говорил про одиночество разума, отражение мира, про точку отсчета, но он ничего не понял. Для него человек – это раствор из биореактора и информация из нашего компьютерного архива, и если соединить одно с другим, то получится беспредельно скучное существо, отказавшееся от видовых амбиций, злое и ничтожное. Я давно перестал с ним спорить. Перед огромной Вселенной мы равны, люди никогда этого не признают, согласен, но мы, говорящие зверьки, если хотим быть умнее и человечнее людей, должны быть снисходительны к ним. Кибернетик самый толковый из нас, и меня беспокоит, что он не соглашается со мной. Может, я ошибаюсь? До следующей планеты два года полета, я не стану спать, у меня будет время подумать – является ли коварство свойством разума, и не отказывают ли одни разумные существа другим в равенстве с собой, если не находят в них предательства и жестокости. Учимся ли мы у людей или деградируем, как они.

6

Сорок лет назад. Мы стоим среди развалин великолепного города. В светлой синеве над нами струятся полупрозрачные немые облака. Тишина и покой.

– Это так необъяснимо жестоко, – всхлипывает Людочка, ее плохо слышно через кислородную маску.

Перед нами невероятной красоты серебристые арки, уходящие в небо, блестят оплавленным стеклом в белом свете звезды. Километровые проспекты, хоть и заваленные обломками, но до сих пор прямые и гордые, как луч света. Воздушные купола огромными пузырями висят над остатками острых шпилей, пробитые, повалившиеся на бок, но еще понятен замысел – они должны были летать среди облаков. Летающие города, как прекрасно.

– Надо срочно связаться с Наблюдательным Советом, а у нас не работает связь, – ворчит Борисаглебыч. – Как так можно, корабль новый, а дуктор этот ваш не работает? Двоечники.

– Смелая архитектура, – отвечает ему Виктор, он так увлечен, что никого не слышит. – Немыслимые формы. Очень интересно.

Он много фотографирует сразу пятью аппаратами, я таскаю за ним тяжелый ящик с приборами.

– Нужно составить план города, – деловито бубнит Виктор сам себе, – взять пробы, определить время катастрофы.

Людочка вдруг растерянно говорит Виктору:

– Я понимаю, что здесь написано. Я понимаю эту надпись.

У ног Людочки лежит занесенная пеплом панель, очевидно, ее давным-давно сорвало со стены ближайшего здания: «ул. Цветочная, конгломерат Звездный Сиам».

Евгений Гуф

Ночь в крепости Аккерман (Повесть)

Он обнаружил свое присутствие багровой точкой тлеющей сигареты. В темноте за спиной едва просматривалась отвесная крепостная стена. Как мы договорились накануне, я продолжал идти молча.

Нервный огонек вычертил сигнальный крест, косо упал на землю.

Мы неожиданно коснулись друг друга.

– Осторожно!

Он успел взять меня за локоть:

– Вы тоже. Здесь, если помните, глубоченный ров. Ого, что это у вас? Даже не догадаюсь на ощупь. Вы меня восхищаете: неужели подводное ружьё?

Я согласился: да, оно самое:

– В стволе трезубец. Шнур на тридцать метров.

Он довольно хмыкнул.

Мы выбрались из чернильной зубчатой тени и уже более-менее отчетливо видели друг друга.

Я добавил, что, кроме прочего, не преминул взять для дела мощный японский фонарь.

– Сто метров – а луч режет, как скальпель.

На этот раз мой ночной спутник изверг неодобрительное сопение:

– Фонарь – зря! Я же, вроде, так подробно всё рассказывал. Не стоит повторять мою ошибку. В прошлом году, когда я воспользовался фонарём, он больше не прилетал. Крайне пугливое существо. Психика балерины! Ко всему же: ночное! Это значит: очень хрупкая фасетка глаз. Вы замечали, мотыльки, прилетевшие на свет, потом неминуемо гибнут?

– Кто не замечал! Вопрос: почему?..

Он посмотрел на меня:

– Почему?.. Вы именно так спросили?.. Интересные у вас… мыслительные достопримечательности. Бабочки слепнут, я уже сто раз объяснял!

Беседуя с ним, я боязливо чувствовал, как дышала прохладой огромная трещина крепостного рва. Там, на дне, вздрагивал от скользких касаний бурьян.

Я спросил: что же тогда толкает на подобный полёт?

– Вы опять меня удивляете. Отвечаю: «Смертельное манит». Этот факт отметил еще Аристотель. И вас именно это – это! – сюда привело. Сомневаетесь?.. А вот покопайтесь в душе. Что-то неясное… Оно томит. Оно не давало вам спать в Одессе, что ни вечер – бешеный пульс. Касается… и убирает холодный пальчик от сердца. Это намного острее, чем залезать к женщине под одеяло. Так ведь?.. Ну, ответьте, что я ошибаюсь!.. Видите! Фигура души это совсем не контуры тела.

Мой спутник запнулся на ступеньке, разбитой ядром, и его мысль, как хрупкая шестерёнка, потеряла нужный зубец.

– Представьте, что было бы с нами, если б не трусость. В лучшем смысле этого слова, конечно. Из трусости проистекает так называемый здравый смысл. Но до этого мутная трусость выжимает из себя прозрачную и полезную капельку под названием осторожность. К слову, мечтательность – обязательный элемент трусости. А от мечтательности до гениальных поэм рукой подать.

Я поинтересовался:

– А смелость?..

– Смелость – это очень высокая степень отсутствия трусости. – Отвага ещё чище…

Старинная турецкая крепость Аккерман всасывала всю окрестную темноту подобно огромной воронке. Окраинные дома, метрах в двухстах, были похожи на заплесневелую краюху. Время шло к полуночи, злые полевые сверчки подняли невыносимое дребезжанье.

Вскоре мы пробрались к угловой западной башне.

– Хватит, больше не курим, – категорически приказал мой собеседник.

И пообещал:

– Сейчас вы увидите, как одесский газетный трёп превратится в жутковатую правду. Напомните, как там эту тротуарную девушку именовали – «Одесская хроника», да? Бумажная ажитация. Правильно замечено: авторучка – оружие массового поражения. Поверьте, наше приключение случится куда интересней, чем описывал репортер. Порвите сомнения, как убитые письма.

Мне этого тоже хотелось, и я сказал:

– Уже почти верю.

В ответ он негромко, хотя диковато, закричал:

– Да, да и да!

Я ещё раз дал себе обещание щедро расходовать запасы молчания.

Вернувшись в узкую для него рассудочную колею, мой спутник продолжил в нормальном тоне:

– Сегодня, можно уверенно предполагать, последний день. При ночной температуре воздуха ниже плюс 30° наш таинственный объект впадает в оцепенение. И, пожалуй, уже до следующего июля.

Он извлёк из сумки на ремне старый термометр, сказал о приборе: «Пятьдесят лет живой работы», – и осветил шкалу спичкой:

– А теперь… М-да, ситуация на пределе. Жара собирается на осенний покой. Он прилетит, я уверен. Обязательно прилетит! У нас с вами жирный шанс: я прихватил на охоту вернейшее средство. И направление ветра подходит как никогда. Феромоны – слышали такой термин?..

– Если без научных окрестностей, то это выделения потовых желез у живых существ. Феромоны улавливает некий орган Якобса. Имеется также у человека. Размер органа чрезвычайно мал – один-полтора миллиметра. К органам обоняния он имеет лишь косвенное отношение. Правильно говорить про любовь с первого запаха, а не взгляда.

Мой знакомый заметил, что я неплохо подготовился.

– И недоверия, надеюсь, стало меньше. Ах, только прибавилось?.. Будем считать, что это для вас закономерно. Знания имеют две крайности: часть публики теряет последнее чувство меры, а другие сомневаются в собственном существовании. В своё время образованные люди не хотели верить в шаровидную форму Земли. Шар неустойчив! А вот планета плоская, в основании три кита – это надежно, а потому для ума приятно. Понимание любого феномена требует свободного движения мысли. И лёгкости чувств. Порхания, – так уместно сказать, помня о смысле нашего визита на эти стены.

Я припомнил:

– «Чудо не противоречит природе, чудо противоречит нашим знаниям о ней».

– A-а, да, точно. Вы, оказывается, Блаженного Августина почитываете?

– Скорее, читаю.

– Разумеется, разумеется.

Тихо перебрасываясь словами, мы прошли по верху стены к угловой, особенно мрачной, башне. Безмерная гладь Днестровского лимана давила из темноты. Мой спутник присел на орудийный портик, вновь открыл сумку, грузно висевшую на плече. На свет Божий, хотя уместнее говорить: во мрак, появилась бутылочка, следом целлофановый пакет.

– Приступаем, – из пакета поднялся и крохотным пушистым облачком проплыл клок медицинской ваты.

Мягко и маслянисто булькнуло.

– Нам нужно самую малость. Боюсь в темноте не угадать.

Воздух наполнил пряный щекочущий запах.

– Даже пальцы жжёт! – с неудовольствием прошептал мой спутник. – С концентрацией перемудрил. Уже давно собираюсь приобрести демпферные весы. Тогда будет и точнее, и проще.

Он закрыл бутылочку, а влажный комок ваты сунул в щель между камнями.

– Многовато, не спорю. На весь лиман достаточно десятка молекул.

Я заметил:

– На приманке этих молекул, наверно, миллион.

– Да, миллион! – буквально прошипел он. – Всё равно прилетит! И не вздумайте сомневаться! Обязательно прилетит! За пятьдесят километров прилетит. Этот раствор для него как разящая насквозь стрела Амура.

Я буркнул: чёрт его знает…

– Вот, вот! А чёрт знает. Чёрт, что замечено многими, весьма информированное существо.

Прошла минута-другая…

– Уже летит! – уверенно заключил мой спутник, глядя с отвесной крепостной стены в сторону широкой дельты Днестра.

Это было некрасиво, отчасти полное свинство, но после таких уверенных слов я хохотнул.

От возбуждения его уже просто трясло. На мой смех он не обратил никакого внимания.

– Объект появится со стороны цитадели. Прямо из-за стены. Мы не стоим там, так как нужно время его увидеть. А потом полетит вдоль рва под стеной. Как раз на нашу приманку. Обманный рывок влево-вправо – и плавно сядет возле приманки. Это понятно?

– Да вроде…

– Чудесно. Приготовьте ружьё. И, господин Робин Гуд, не спешите стрелять. Только-только начнет садиться… Вот тогда восходит ваша снайперская звезда.

Он посмотрел на цитадель: шпиль башни наколол Полярную звезду.

– Как много совпадений – просто удивительно. По астрономическому календарю сейчас рядом с этой звездой находится планета Марс. Я вижу. А вы?.. Да во-о-он же! Всё равно: нет!.. Ага, чувствуете! Да, Марс будоражит…

* * *

История, в которую я напросился, была не без странностей. Про гигантскую бабочку, которая один-два раза за лето, и обязательно в невыносимо душную ночь, залетает в Аккерманскую крепость, слухи бродят давно.

В негромкой, пугливой от суеверий молве больше присутствует исполинский мотылек. Бабочка или мотылек – принципиально разницы никакой. Мотылек, по научному определению: небольшая бабочка. Но именно про мотылька вспомнил для меня некий пожилой аккерманский житель, во времена минувшие – немецкий колонист из близко расположенного селения Шабо. Огромность прожитых лет сделала его немногословным.

Сразу оговорюсь: не могу сказать, что в Аккермане публика экономит на каждом слове. Совсем не экономит. Сказывается близость Одессы. Но сколько я ни ходил по окраинным, ближайшим к крепости дворам, – толку никакого. Большинство жителей просто не понимало, о чем идет речь. При том, я уверен, именно это отсутствие веры – или интереса, пусть так, – оставляло мотыльку жизнь. Где бы он оказался, попробуй такую диковинку поймать какой-нибудь местный пассионарий! В аккерманском пыльном музее, на огромной булавке. «И подобный невероятно ценный экспонат уже съела моль», – привычно возмущённо, но абсолютно без разумных последствий написал бы здешний пахарь бумажной нивы.

Как деталь к рассказу: немец не пожалел, что откололся от ста тысяч бессарабских фольксдойче. Их отпустили в исторические восвояси по кабинетному шушуканью с Риббентропом. Тысячелетний рейх придержал створки родных ворот, и все, кто уехал, угадали под «добровольное» расселение на оккупированной польской земле. Судьба этих немцев печальна.

Вытекающий в 40-м году из Бессарабии поток румынских жителей Старого королевства – «рэгецане», как их называли, – тоже не подхватил старика. Не став человеческой щепкой, он не сгорел и не дал унести себя беспокойной волне.

Опять же, мельком – у советских этот бессарабец попал на пресловутый «красный карандаш». Ему чиркнули поперёк личного дела скупое на жизненную перспективу «СОЕ» – социально опасный элемент.

Со стариком я познакомился, работая по командировке на винзаводе в Шабо. Для городского жителя несуетливая сельская жизнь хуже ветхозаветной казни. Съездив на реанимацию домой, я привез ту самую «Одесскую хронику» – № 2/1992 год, на страницах которой рассказывалось про бабочку-людоеда. Хотелось хоть чем-то себя занять. Пусть даже несерьёзными расспросами. Любопытство – одна из самых милых приятностей жизни.

Газету помяло достаточно рук. Глянул через моё плечо и этот скупой на заглавные буквы старик. Он работал вахтёром. Меня сразу пробрало: гражданин в теме.

Я сказал ему:

– Наврано вроде… – и оставил хорошую паузу: люди молчаливые, как никто иной, умеют многое сказать.

Он чудесно понял моё желание пообщаться:

– Но не всё.

И уже вечером наш разговор потёк по-другому.

Колонист поведал мне о событиях давних.

После смерти Гришки Котовского когда-то кипучая, деятельная Бессарабия превратилась в образцово-показательную берлогу. Новые румынские законы добавили тесноты. И народ потихоньку поехал в просторную Аргентину. Много бессарабцев осело в балканских странах. Образовался и встречный поток. Из Старого королевства иммигрировало двести тысяч чужих людей. Вкладывать средства в город и Бессарабский уезд румыны не стали – каждому из них было ясно: клыкастые Советы своё вернут.

«В марте 40-го прошел слух: скоро в наших края объявится герой Халкин-Гола генерал Жуков. И тогда состоится захват не только Бессарабии, но и большей части Румынского королевства. Слухи были как зимний дождь. Насквозь. И ледяные. В них верили тотально все. И все, то есть, и мы, и румыны, боялись до ужаса провокаций. В смысле: кто-то пальнёт не вовремя и не туда. Как в районе Тирасполя, через Днестр, на старой границе. Там румынам вернули пулю обратно. Если бояться – значит, случится.

А то?..

И сильно – так скоро!

У румын в крепости размещалась комендатура, и ночью, в середине июня, часовой стрелял из винтовки в сторону советского берега. Оттуда прилетело, якобы, нечто лохматое, изрядной величины, но атака на сторожевой пост была отважно отбита. Кое-кто из домов возле крепости уразумел, в чём дело, хотя – от греха подальше! – ничего не сказал».

В аккерманский утренний час 28 июня на тощей «стрази-лэ дин Антонеску» появился румынский полк. Спешно, без «ди-филарэ», полк пересёк город направлением на вокзал, где с ходу набился в родные вагоны. Прощальный свисток, и за последней колесной парой демонстративно перекинули стрелку. Полицейских, ювелиров и органы юстиции вымело следом.

В Аккерманском уезде из румынских частей дезертировали ротами и повзводно. Вдоль дорог в огородах валялись тысячи винтовок. Вскоре последует заявление румынского Королевского совета с требованием вернуть оружие и вежливый ответ Наркоминдел Вячеслава Молотова: «Советскому правительству некогда собирать то, что румынская армия побросала».

28-го вечером противоположный берег Днестровского лимана взбурлила агрессивная суета. Через час к Аккерману подошла флотилия катеров, других плавсредств. Стрелковый полк Красной Армии сделал бессарабский шахматный ход: берег восточный – западная сторона.

После освобождения Аккермана в цитадели крепости расположилась зенитно-пулеметная точка. При ней сержант, три солдата, командовал подразделением младший лейтенант. Волею обстоятельств, а именно потому, что его первым заприметил грозный командир, колонисту пришлось возить в цитадель провизию и дрова.

«Лейтенант был человек сложный, склонный утверждать себя за день множество раз. Для него я был навечно “румын”. Не смотрит, а рубанком строгает. Я терпел. В гражданскую правильно говорили: “С циферблатами не спорят, а с атаманами тем более”».

И для остальных я тоже остался чужим: в боярской Румынии, смотрите-ка, жил. Но один из солдат оказался поволжским немцем, он попал в армию после ликвидации самарской автономии в 36-м. Фамилия для памяти звонкая, забыть трудно: Вейденкеллер. С некоторой натяжкой, но можно сказать: мы сдружились.

Июль сорокового года случился пекучим. Колодезные ведра поднимали наружу ряску. Треснул цоколь памятника русско-японской войне. Народ начал боязливо шевелить языками.

А тут Вейденкеллер меня спрашивает:

«Слух имеется, крепость ваша – бесовское место. Какая-то тварь редко-редко, но в полную духоту прилетает с днестровской поймы. Правду шепчут?..»

Я ушёл от прямого ответа: кумачёвого лейтенанта боялся. «Половина нашей земли должна быть обработана, а другая – покрыта асфальтом!», – он вывесил такой лозунг в дежурке и часто вдохновенно твердил. И кто б сомневался: обе эти половины его большевистской наукой изучены вдоль и поперёк.

«Не слышал…»

Мотылек напугал их ровно через неделю. О полуночи заложил вираж над цитаделью.

А я на каруце приехал в крепость уже поздним утром.

«Орел прилетал, – говорят. – Или сова. Но что-то очень огромная. И брюхо… Не бывает такое брюхо уптиц!»

Насчёт орла я согласился: всё понятно, орлы в степи есть. Но сова – почему именно сова?

«Абсолютно бесшумный полёт. Вот просто раздвинулась темнота… Р-р-раз!!..»

«А стрелять?»

«Быстро очень!»

Лейтенант поманил меня на бдительный глаз:

«А товарищ местный житель ничего про эту тварь, – или кто она там? – не знает?»

На весь Аккерман в мотылька верила, хорошо, если дюжина человек. А по дворам уже составляют энкавэдэшные списки. Кто вовремя рот не захлопнул – домой на десять лет опоздал. Время мутное, как самогон, что я мог рассказать…

Этим солдатам просто-напросто повезло.

Или не повезло, как считать.

Стою и думаю: а ведь явно подсунут бумагу: зафиксировать такое странное дело.

Округлил глаза, докладываю товарищу младшему лейтенанту:

«Первый раз подобное слышу. Дрова-то куда?»

После этого разговора у него появилось ко мне сильное недоверие. Ведь лейтенант прослышал, как недели две тому румынский часовой устроил в крепости ночную пальбу. А я накануне ещё и про бурю сказал: мол, день-два – и вспорхнёт ваша палатка. Чайки стонут, сказал. Это верная примета на бурю. Через день июльский молдаван налетел – приделал-таки палатке крылья; тогда весь Аккерман черепицу во дворах собирал. Соответственно, перестал лейтенант мне верить: харчи, дрова в цитадель крепости начал возить другой человек.

Скажу вам, даже упоминать про мотылька – дело дурное. Считается: начнёшь мести языком – домой прилетит. Велик-к-кое дело! Я своё на сто лет вперёд отбоялся. Вы случай-другой, и на одесскую Слободку – в дурдом знаменитый, случайно не попадите. У нас общественная система так построена: всё, что не благословили сверху, – опровергать!! И так, чтоб у человека до-о-лго чесалось. Молчать полезней, чем не курить.

* * *

Слухи о мотыльке шуршат с началом каждого десятка лет. Местные жители действительно крайне неохотно делятся известными фактами. Допускаю, именно чей-то рассказ, случайно услышанный сотрудником «Одесской хроники», послужил основанием для статьи «Бабочка-людоед» в № 2/1992 г. Название грешит фантазией: определение «людоед» под большим вопросом, а вот плотоядная – это гораздо ближе к реалиям жизни. В статье я вижу более-менее добросовестную попытку изложить суть феномена.

Газета уже поседела, а потому открываю её с пергаментным хрустом.

Итак, в один из июльских дней некая семья – Санаевых или Санеевых, что не суть важно, – совершая путешествие по стране, решила сделать привал возле старинной крепости Аккерман. Подбирался вечер. Место для ночлега они выбрали не ахти как удачно: на восточной стороне, в душных развалинах барбакана. Мальчик ловил рыбешек на кромке лиманской воды. Мать намазала его мазью от комаров на основе корня аира. Ребенок чихал, обижался, что воняет болотом. В фольге, на пунцовых углях шипел базарный карась. Рядом истекала голодной слюной собачка Жулька. Её вечерняя тень наконец-то достигла грозных размеров таксы. Отец, на ночь глядя, а больше на мрачные аккерманские стены, принялся чистить ижевскую одностволку.

Затем автор статьи устал изображать пастораль:

«Внезапно огромная тень мелькнула в небе, дико завизжала жена – колоссальная бабочка, вынырнув неизвестно откуда, заложила крутой вираж и ринулась на ребенка».

Ребенок, к счастью, не пострадал, успел увернуться. Чего не скажешь о сомлевшей от полного ужаса Жульке.

Грохот ружья, в воздухе шуршит утиная дробь…

Текст сопровождают несколько фотографий, на одной: взлетающая бабочка, в лапах невезучая Жулька.

Вид бабочки определён автором «Одесской хроники» как «сатурния». Такая бабочка имеется, вид науке прекрасно известен. Бабочка отличается тропической величиной. Изумительная сатурния, или, как её ещё называют «ночной глаз», – грёза каждого искушенного коллекционера. К ней вернёмся позже.

Глазастого читателя смущает качество снимка. Равно как и приличная сумма, предложенная за летающий кошмар. Понятное дело, японцами. Только у них самое великое любопытство на свете.

В поисках правды, или истины, – в чём именно разница, здесь понять трудно, – огромную пользу приносят факты косвенные. А также непознанная закономерность, известная как Его Величество Случай. Я подумал об этом, ожидая автобус Беляевка – Одесса в заведении «Ветерок», что в селе Маяки. В двух десятках метров начинается мост через Днестр. Продувное село это на оживлённой трассе находится сравнительно далеко от крепости, но зато на самом краю мрачной днестровской поймы. От густых пойменных камышей к центру Одессы немногим более сорока километров.

Посетителей в «Ветерке» никогда не любили, хватало того, что страстно обожали их деньги. Была полуденная атмосфера, мат уже давно и успешно прошёл таможню. Я единственный в зале пил кофе. К моему столику присоседился маяцкий рыбак, любитель ставить снасти на всё живое. Он хищничал по ерикам – узким извилистым протокам среди глухих зарослей рогоза и камыша.

– Жизнь шершавая… – утренняя добыча не порадовала его.

Вот уж воистину: «Сухой рыбак и мокрый охотник являют вид печальный».

Разговаривали лениво. На вечную для Украины державную тему. Сошлись во мнении, что депутатам Рады надо переизбрать народ. Пусть выберут себе китайцев, а нас, так и быть, заберет Госсовет КНР. Я ворочал в голове разные другие мысли и часто отвечал невпопад.

Вскользь рыбак упомянул, что видел в глубине поймы небольшую поляну, где камыш был «съеден подчистую».

– И видел уже во второй раз! – добавил он.

Порция адреналина вспенила вены, но я откровенно засомневался:

– Что значит, «съеден»?.. Может, кто-то из местных косой помахал?

Маяцкий житель посмотрел на меня с непониманием:

– Скосил?.. Зачем так далеко? Камыша полным-полно возле села.

– Действительно…

Конечно, я спросил:

– Ты сказал, во второй раз?

– Да, так и сказал. Такая же – гэть голая! – поляна попалась мне на глаза три года тому. Вспомни, ох, дюже жаркое тогда случилось лето.

– И расположена она была где-то рядом от этого места?

– Да, в общем-то… Метров двести.

Это были несусветные вещи, но для рыбака абсолютное обыкновение дня. Мы еще немного поговорили на эту тему.

– Так и кабан мог пузо на солнце погреть.

Рыбак твёрдо стоял на своём:

– Обгрызенное всё! Как листья в саду. Что творит шелкопряд – видел хоть раз?..

В эту минуту я понял: где-то в глубине жуткой днестровской поймы обитает гусеница мотылька. Логическая цепочка наконец-то замкнулась. Появиться без гусеницы мотылек не мог.

* * *

Потом была поездка в провинциальный до сонной сладости Аккерман.

Городок Аккерман серебрился от тополиной листвы. В привокзальной лавке меня обрадовал небольшой ящичек из фанеры. Стекло позволяло узнать, что внутри. Такие держат на разных проходных и каптерках для служебных ключей. А здесь в ящичке лежала жменя сухариков из белого хлеба. Поперек стекла был наклеен инструктаж в одну строчку: «Разбить в случае крайней необходимости».

На зеленой горе, где стоял Вознесенский собор, хрестоматийно прозвучал колокол. Звук одной тугой нотой оторвался от колокольного тулова и, мягко обтекая дома, ушел в крепость. Для меня это было необычно: в Одессе колокола петь не умеют, они просто бьют. Звук резкий, рассыпчатый, сразу же оседает. Для певучести в колокольной лигатуре не хватает жмени серебряных царских рублей.

Я уверовал: удар колокола возвестил о непременной и близкой удаче.

Раскаленная крепость мерцала от жара. Высота наружной стены, упирающейся в цитадель, была просто неимоверна. Роняю руки в облака, сказал поэт, и здесь, на восточной стене, это было реально.

Я побродил у стен со стороны желто-голубого лимана. На глиняном откосе, недалеко от бездонного рва, хрустела битая керамика, колотая черепица. Двадцать веков назад черепицу изготовляли римские пехотинцы из манипулы Мезопонтийского легиона. У самой воды я нашёл затёртый мундштук тахта-чубук – турецкой курительной трубки.

Ватная жара, безлюдье. Собственно, я ни на что не рассчитывал. Тогда решил поговорить в сувенирном ларьке и с покупателями в магазине. Спрашивать в лоб про мотылька не решился, задавал вялые и якобы чисто от скуки вопросы о наличии местных тайн. Мне отвечали, что тайные ходы в крепости есть, да, это правда. Потом поведали какую-то галиматью о подземных рогатых жителях. Взвод румынских солдат не смог пробиться к своим в 44-м году, в плен не пошел и, укрывшись в крепости, принялся обживать местную преисподнюю. Рога на голове появились, видимо, по ходу пьесы. Жители домов, расположенных возле крепости, действительно слышат шум, иногда доносящийся из-под земли.

История не укладывалась в голове, но все, кто её рассказывал, светлели лицами и доброжелательно улыбались. Аргумент «даже “Комсомолка” об этом писала» несколько ошарашил. Моё личное, «пернатое», любопытство базировалось на одесской тротуарной газете.

Далее, по законам жанра, следовало развесить уши на местном базаре.

На пыльной веранде базарного кафе я пил зеленое домашнее «шабо». Удивительным образом в кафе ещё сохранились гранёные стаканы. Я пересчитал прозрачные грани. Четырнадцать! Да, это было то самое изобретение скульптора Мухиной, автора эпохального монумента «Рабочий и колхозница».

Немолодой продавец – слово бармен к нему решительно не подходило – заметил моё удивление.

– «Маленковский»! – Он взял граненый стакан, посмотрел на свет; так говорили сразу после войны.

Народ едва шелестел башмаками, из кафе никто никуда особенно не спешил. Провинция – такая планета, которую не обжигает суета столичного солнца. Её орбита уходит в апогей к слухам и возвращается к реальному повышению цен.

Вода из крана течет медленней, чем в Одессе.

Льстивая спинка пластмассового стула склоняла к неторопливой атрибутации жизни. Быть зевакой – самая сладостная форма истечения жизнью. У ног возник невероятно липучий кот. Его серый хвост лгал о тяжелой и беспросветной кошачьей жизни. За исключительное умение попрошайничать кота звали Присоска. Я заметил, Присоска любит рассматривать женские ноги. Услышав на пороге стук каблуков, он выпускает черные когти.

На веранде сидели местные отличницы лёгкого поведения. Веранду они называли «витрина». Одна из них процитировала для меня:

– «Когда Бог раздавал мозг и совесть, я стояла в очереди за ногами и сиськами, но они закончились, поэтому мне достались только жопа и приключения».

– Кто это сказал?

– Не знаю. Но хорошо, правда?

– По крайней мере, иллюстративно.

Меня интересовал неизвестный пока местный чудак, которому есть до всего дело. Подобный типаж имеется в любом месте, где есть лавочка у ворот или видно линию горизонта. Такие люди легко замечают и понимают неочевидные вещи.

Неохотно, снизойдя к моей просьбе, но больше потому, что я неуёмно вливал хрусткий, пробирающий до озноба местный кисляк, продавец достал из-под стойки телефон, несколько раз пустил диск с цифирью по кругу:

– Петрович?.. Да, это я. Как где? На праце. Здесь человек с Одессы приехал. Что значит, причём здесь ты! А вот причём!! У него тоже больной интерес на разные загадки природы. Лет тридцать пять. Трезвый, трезвый, у меня не напьёшься. Так, а я о чём говорю: пусть идёт!

Затем он повернулся ко мне:

– Где-то через час… – оторвал край от газетного листа и чиркнул адрес нужного человека.

Надо же: улица фельдмаршала Кутузова, на другом конце которой после войны снимал угол бывший немецкий колонист. Таким вот фокусом крутит человецами лихой бес.

– Разговаривать с ним великое терпение нужно.

– Нервный такой?..

– И нервный тоже.

И хотя мне было уже очень даже сибемольно, я попросил заключительный стакан «шабо», конфетку «барбариску» – закусочный стандарт советских времен. У нашего разговора благодарно открылось второе дыхание.

– Стало быть, вашего чудака терзает идея.

– Вот точное слово: терзает! Эта идея его из ума выживает. Болтал одно время про людоедского мотылька. Крылища с метр, может, чуть больше. Что-то и в самом деле имелось. Мотылёк собаку у туристов схватил. А потом Петрович за рогатыми румынами под землю лазил. Это после того, как под крепостью бухнуло. Стекла в округе задребезжали.

– Однако! И что же дальше?..

– С тех пор стал больше молчать. Это в большой Одессе можно ходить в городских сумасшедших: у вас на Дерибасовской ляпнул – на Большом Фонтане спокойно пиво попил. А наш Аккерман на блюдечке поместится, здесь репутацию надо как смокинг носить.

– Я в молодые годы немного поплавал. Знаете, какая самая опасная дыра на пароходе?..

– Весь во внимании.

– В голове капитана.

Продавец хохотнул:

– Петрович оценит ваше тонкое наблюдение.

– А про мотылька – интересно! Почему, кстати, мотылек имеется в количестве одна единица?

– Жар-птицы стаями не летают!

– Хм-м… Ничего не добавлю. И как же этот… жар-мотылёк – ещё не поймался?

Со стройки в соседнем переулке подошли вымотанные на жаре работяги.

– Шеф, нужно припугнуть печень!

– Шабский вермут?

Городок Аккерман пока ещё не пропал: в отличие от Одессы, здесь мало хлестали водку.

– Да, это страшно, – работяги расхохотались.

Продавец шустро налил полдюжины стаканов и коротко ответил мне поверх пыльных голов:

– Нет, у него не получилось.

– Жаль…

– Да, и ещё: у Игоря Петровича в холодильнике горное эхо. Возьмите что-нибудь на презент.

После этого аккерманский базар себя исчерпал.

* * *

Рекомендованный час не истёк, я долго плескал в лицо воду из уличной чугунной колонки. С водой в Аккермане не лучше, чем при генуэзцах. Массивная водозаборная колонка хлюпала и шуршала, затем шипела и выбрасывала струю. Вода была, как в Очакове, немного солоновата. Я вновь и вновь работал короткой ручкой. Вода поднималась из скважины, с глубины в два-три десятка метров. Я выпил с пол-литра и уже догадывался, чем закончится это питьё с непривычки.

Дворы старого Аккермана напоминают одесскую Молдаванку. Но лишь отчасти: куда реже подозревающие глаза, в запахе меньше старого свиного жира. В аккерманских дворах пахнет куда более уравновешенной жизнью.

Такое впечатление было первым.

Потом оно несколько изменилось:

– Вам психа? – поинтересовались у меня во дворе.

Не сразу дошло, что я и спросить ещё ничего не успел. Ну да ладно! В провинциальном городе любого приезжего видно сразу. Дальше было не лучше.

– Это туда! – и мне довольно недружелюбно показали в дворовый угол.

На дверцу калитки была наброшена алюминиевая проволочная петля. Неухоженный палисадник с пятнами спорыша заплели бельевые веревки. Бывалый и рассохшийся фанерный пенал для геологических образцов. Пенал служил сидением для табуретки. И две ржавые совковые лопаты. Они была похожи на руки одесских мясников в конце работы.

Я всё-таки пришёл раньше, а потому можно было постоять, покурить. Я смотрел на крыльцо, доски прибиты неряшливо, но покрашены аккуратно. И краска на крыльце стёрта лишь узкой полосой. В закулисье жил или педант, или человек, действительно одержимый какой-то идеей.

Сигаретный дым вдруг утащил сквозняк, я даже не услышал, как в доме мягко открылись двери. Нужный мне человек шагнул на крыльцо. И сразу напустился:

– Прославиться хотите?

На лице у него держалось неприветливое выражение. Сползти оно не могло, зацепившись за длинный нос. Я бы рискнул сказать: волосы у хозяина дома были лысого цвета.

– Ага, молчите! – кажется, он мог стать триумфатором, даже провалившись в открытый люк.

Я сделал встречный ход:

– Прославиться?.. А есть чем?

Человек как-то сразу устал:

– Да знаю я, знаю, зачем вы здесь. И что вас интересует. Не глупости же про подземных рогатых румын. Какая чушь!! И в такое – поперёк здравого смысла! – верят.

Я уточнил:

– Здесь верят.

– То-то и оно… У нашего населения зубы мудрости не вырастают.

Я продолжил за него:

– А в реальность мотылька-людоеда не верит никто!

Хозяин дома укоризненно покачал головой:

– Вы сами не верите!..

Подойдя ближе, я облокотился на хлипкий штакетный забор:

– Сразу принять как факт было бы чересчур.

Он выждал некоторое время.

– Резонно, господин… Одессит?.. Ну да, кто б ещё…

– Любопытство присутствует, скрывать не стану. И тотчас отвечу на возможный вопрос. Вы хотите узнать: зачем это мне? Так ведь?.. Отвечаю подробно: многими вещами интересуюсь для ощущения полноты жизни.

Это самое «полноты жизни» толкнуло ситуацию в правильном направлении.

Он внимательно посмотрел мне в лицо, кивнул головой:

– Да, это вы. По крайней мере, похожи на фотографию в газете. Слышал про вас, читал в одесской прессе несколько статей. Про странный цветок, купленный на Староконном рынке; потом ещё, домовой задушил девушку на Пересыпи, под Жеваховой горой – вы об этом писали. Бывает же такое… А ещё что-нибудь подобное аккерманскому людоеду вам попадалось?

– Случалось, – сказал я. – В районе мыса Северный Одесский.

На базаре я успел узнать, что его фамилия Сандуляк, спросил, как величать, а потому предложил:

– Давайте присядем, Игорь Петрович, поговорим. Что-то знаете вы, какие-то сведения собрал я. Вполне возможно, мы оба пришли к определенному выводу.

– Даже так?..

– И я готов поделиться с вами…

Он резко, даже невежливо перебил меня:

– Тогда прошу в юрта-чум!

* * *

– Вы здесь надолго? – спросил Сандуляк.

– Ещё сутки точно. Дальнейшие виды во многом зависят от вашей персоны.

Этот ответ произвёл на него очередное благоприятное впечатление.

Обстановка в каждом и любом доме тяготеет к какому-то предмету. Это может быть диван, телевизор, часто вся квартира лепится, как ласточкино гнездо, к дверям кухни. В стенах, где жил Сандуляк, тотально всё вращалось вокруг учительского стола.

– Где бросили чемодан?

– В междузвездочном отеле «Лиман».

Сандуляк одобрил, хотя довольно своеобразно:

– Вещи не пропадут… Осматривайтесь пока, я попробую навести блиц-порядок.

Он принялся убирать со стола калиброванные бутылки, колбы, разной пузатости химические пипетки, электронные весы «Филипс». Последним предметом оказалась пепельница, внутри лежал окурок изящной филиппинской сигариллы с ванилью.

Большое количество книг уже давно внушает мне опасение в интеллекте владельца. В конечном счете, они все об одном. Может, и прав был Мао Цзедун: «Много будешь читать – императором не станешь». Однажды я сидел в университетской библиотеке, одну из стен занимали циклопические книжные стеллажи. Не покидала мысль: статью, над которой я сопел носом, кто-то и когда-то уже написал.

Я почти уверен: знания дурно влияют на любопытство. «Интересно, а что получится…» – самая замечательная мысль в голове. Нелюбопытные быстро устают от людей, жизнь для них не река, но водопровод.

Сандуляк в этом отношении был мне близок: парад грудастых обложек не впечатлял, хотя – что было заметно – книги брали часто, держать строй в шкафу они не могли.

– Вас насторожила моя скромная книжная грядка?

– Отнюдь, совсем нет. У Японии из всех полезных ископаемых только восходящее солнце.

Он хохотнул:

– Вот, вот. Главное уметь применить.

Уже через минуту я закончил вертеть головой. Его квартира была биографией чудака. Бытограмма жизни без острых пиков достатка и глубоких пропастей с тусклой копейкой на дне.

– А вы не местный, так ведь? Какой ветер дул в спину: из Сибири, восточный?

– Смотрите-ка, угадали. А вообще мы из Питера родом. В тайге за Буреинским хребтом я заработал «северную» пенсию, здесь поселился – и не жалею. Специально для вас припомню Катона. Это тот деятель, который настаивал на демилитаризации пугливых соседей: «Карфаген должен быть разрушен!»:

Я Рим покинул
И раскинул палатку,
И Римом моим
Стала она.

Сандуляк сказал мимоходом:

– Отец мой Аккерман в 40-м освобождал. Он тогда пребывал в грозном звании младшего лейтенанта. Как говорили: участвовал в Румынском походе. Всегда тепло вспоминал тот довоенный городок: «Тихо, мухи не садятся на бутерброд. И люди не злые». В сумерках лет часто мне говорил, нужно жить там, где ещё сохранилась тайна.

– Папа имел в виду мотылька?

– И не только.

Сандуляк вспорхнул рукой, приглашая на кухню:

– Давайте перекусим, пока суть, а не дело.

Он заглянул в пакет, который я захватил:

– Нет, ну это вы чересчур. Зачем так много. Загоняете меня в душевное неудобство. Стоп, а что за пачка такая?..

Для поездки в Аккерман я положил в сумку диковинный чай. Его производили в глухом китайском Синцзяне. «Верблюд», листовой, зеленый. Вкус, правда, был как у февральской сосульки. Но верно и то, что почти прозрачный «верблюд» легко преодолевал крутейшие барханы июльской лени. После первой же чашки думалось удивительно хорошо. И свежо – что радовало особо.

Природный газ в древний Аккерман так и не провели. Власть обещала сделать это сразу после высадки на Луну. Сандуляк пользовался электрической плиткой. Но легендарный примус тоже ещё был на ходу. Сандуляк сказал о примусе удивительно ярко:

– Синий огонёк жизни…

Нацедив по чашке «верблюда», порезав батон и накромсав куриную ветчину, Сандуляк оказался готов к труду беседы.

– Ну, и какой язык привёл сюда ваши ноги?.. Не отвечайте, я уже вспомнил. Шлялись под базаром! А потом свернули в забегаловку у Старых базарных ворот. Заурядная схема поиска в захолустье. Как сказать?.. Да так и сказать. Но всегда гарантированный эффект. Вот, видите. Очень древняя «наливайка». Долгое время после войны, да где-то, наверно, до шестидесятого года, весь Аккерман знал её, как «3-15».

– Это что-то вроде одесской песенки «семь-сорок»?

– Как вы сказали: «7:40»?.. «Аицын паровоз»?.. Песня и танец «7:40», так чтоб вы знали, бессарабского происхождения. Нет, господин гость, «3-15» – совсем из другого репертуара. Где больше всего рассказывали анекдоты? Особенно про партию и светлое будущее? На кухне – это понятно, а ещё по пивным, разным там «лошадиным фуршетам». Самое ловчее место для стукачей. Так вот, «3-15» расшифровывается как «три года слушателю и пятнадцать рассказчику».

– Лихое время. А так, чтоб ответить навскидку?

– Легко!

– «Червонец и по рогам»?..

– Десять лет и поражение в правах. Выборы, должности, остальное…

Некоторое время мы молча отпивали из своих чашек. Когда «верблюд» отдохнул, он вновь понес нашу беседу.

– Давно интересуетесь людоедским созданием из Аккермана?

– Нет, но плотно.

– И уже поковыряли старинные описания крепости. Разные там штурмы-осады, дипломатические и не очень визиты, фортификацию, торговлю. Сколько напрасного труда, правда?..

– Правда.

– Военные действия абсолютно не интересны. Здесь чрезвычайно пугливый клиент. Из остального, и более-менее в тему, записки турецкого путешественника Эвлии Челиби. Знаменитый эфенди визитировал Аккерман в 1657 году, проездом в крепость Бендеры. Не помню, какой султан тогда заболел крепостной перестройкой. Исторически превосходное время. Аккерман наливался богатством, словно виноград солнцем. Армянская диаспора наладила исключительно прибыльную торговлю.

– У человека странствующего глаза нараспашку. Что касается других раритетов, скрывать не стану: больше рассчитывал на ваши запасы.

Его лицо пошло суматошными пятнами, как осьминог, положенный на шахматную доску.

– Но, всё-таки, хотя бы «Сейахатнаме» многомудрого Чили-би имели возможность глянуть? – Он уже сомневался в нужности дальнейшего разговора.

– Да уж не мог не поглядеть!

Он вздохнул:

– Пугаете тут старика…

Я выразил некоторое огорчение:

– Очень пухло написано. Невероятное количество преувеличений. Чилиби описывает Аккерманскую крепость, где возвышается сто башен, а стены имеют толщину в сорок шагов. Внутри крепостных стен 15 тысяч строений. А про две пушки, внутри ствола которых можно заниматься любовью, мне и говорить неудобно.

Мой собеседник откровенно повеселел. Он будто ждал этих слов.

– Если я ещё хоть что-то понимаю в людях, то вы непременно измерили толщину стен.

– Замерил, чего там. Четыре шага в самых уязвимых местах.

– А башен сколько?..

– М-да… Я мог бы сообразить!

Чтобы доставить ему особое удовольствие пришлось хлопнуть себя по лбу:

– Всё умножено на десять!

– Конечно! Вежливость рассказчика. Типичный восточный прием. Литераторский реверанс. Роскошная гипербола никогда и нисколько не коробила вкус. Тем более, автор записок сам Эвлия Чилиби – белая борода, султанский любимчик. Этот господин провел в дороге невероятные сорок лет. И потом, природный восточный текст является сочетанием поэзии и прозы.

Он достал с книжной полки «Книгу путешествий» Чилиби. Использовав случай, я попросил передать томик мне. Книга сама распахнулась на нужной странице, я быстро нашел в описаниях любопытное место:

– «Однако неподалеку находилось пристанище джиннов. Пусть не ходят они на сынов Адамовых, а сыны Адамовы пусть не ходят на них. Эта долина является местом, внушающим страх и ужас, а вошедший в неё изумляется и поражается». Что вы на это скажете?.. Джинны – не слишком знойно для аккерманской зимы?..

Получив очередную прививку от скуки, Сандуляк повеселел ещё больше:

– Слушайте. Привожу цитату: «Приплыли драконы, из чрева которых вышли невиданные люди, поедающие белые камни и пьющие кровь». Что скажете?..

– М-мм… Средневековье. Могу предполагать, что европейские корабли…

– Прекрасно, я рад нашему общению. Первые каравеллы португальцев подошли к берегам Индии, город Каликут, описание событий глазами местного очевидца.

– Это я почти догадался. А белые камни?

– Буханки хлеба, мой друг. И пили не кровь, а вино.

– Как очевидно.

– И главное: весьма объективно. Полностью в рамках местной культурной традиции. Единство метафоры и содержания.

– Вы знаете, в одном месте Чилиби вызвал у меня умиление. Он пишет про окрестности Аккермана, «где бегали волки размером с осла». Волки… с осла. Для сравнения берут пример в одном ряду. Скажем, волки величиной с тигра.

Петрович посмотрел с укоризной:

– Придираетесь. Вспомните наше святое: муха и слон. Да и понять не мешает: Чилиби полжизни провёл верхом на осле.

– Тысяча слов равняется тысяче километров.

– Прекрасная мысль. Только наоборот: тысяча километров, а потом уже слов.

Я выпил вторую чашку зеленого чая. «Верблюд» исправно тянул беседу. Но хотелось конкретики, разговор утомительно долго барражировал над местом посадки.

– Итак, перефразируя Черчилля, можно сказать: мотылёк – «это загадка, покрытая тайной, обёрнутая в секрет»?..

Сандуляк поморщился, вздохнул. Я неожиданно понял, как надоели ему люди, торопящие результат. Собственно, из-за спешки ничего и не получалось.

Он спросил:

– А вы случайно не фляер?

Конечно, он был нервный человек, горючий, но говорить такое не стоит:

– Зачем вы так. Фраер – некорректное определение персоны, и, надеюсь, всё же не про меня.

– И я о другом. Фляер – лошадь для забега на короткие дистанции. Рывок – финиш, то бишь, результат.

– Нет, я пытаюсь делать всё основательно.

– Успокойтесь, мой одесский друг: рассчитывать на мгновенную удачу вполне разумно. Но сразу у нас может не получиться. Есть такое выражение: промысел Божий. Отец Гервасий, монах из Свято-Елено-Константиновского монастыря, меня поправил; он выразился: «Промысло Божье». Разница велика и – не велика. Я о том, что ко всему прочему, реальная затея с мотыльком в определяющей степени зависит от температуры, влажности воздуха ночью. Эти два фактора влияют на способность летать. Я уже давно подозреваю, что объект большую часть жизни пребывает в почти летаргическом оцепенении.

– Имеется предложение, – сказал я.

Сандуляк посмотрел мне в глаза:

– И у меня тоже. Давайте совершим променад на крепостную натуру.

Наше общение сдвинулось с липкой точки гостеприимства.

* * *

В половине шестого вечера того же дня мы встретились ещё раз. Теперь возле крепости. Сандуляк хотел, чтобы мы поднялись на восточную стену.

– Оттуда замечательно видно пойму.

– И замок людоеда?

– Вот как меня самого. Огромный такой замок – из камыша…

Крепостная стена, на верхней площадке которой мы остановились, могла внушить опасение даже парашютисту. Далеко внизу плескал мелкие волны лиман. Горизонт отодвинулся на двадцать – двадцать пять километров. Ошеломительная панорама, хотелось парить.

Сандуляк сказал:

– Нам придётся ночью пройти по самому верху стены. Приятного мало. Но к башне, к месту засады, иначе не подойти.

Кстати, расстояние между башнями соответствует дистанции точного попадания стрелой из лука.

Я смотрел под ноги: если идти неторопливо, то, можно сказать, совершенно смертельно мы не рисковали.

Ещё во время первой встречи стало заметно, что Игоря Петровича угнетает некий невысказанный вопрос. Не то, чтобы я как-то уж замечательно знаю людскую натуру, но вопрос этот должен был обязательно прозвучать.

– Знаете, Игорь Петрович, – сказал я, – меня нисколько не мучают угрызения совести. Со стороны смотришь: два образованных человека ловят реликтовое существо… Вроде бы разумно оставить его в покое?..

Сандуляк понял меня прекрасно:

– Для начала поверим репортеру «Одесской хроники». Он уверен: нападение на семью Санеевых произвела бабочка сатурния, другое её название: «ночной глаз». Моё личное мнение: это был исполинский мотылёк; какого вида – узнаем после вашей творческой возни в библиотеке.

– Мой вопрос несколько о другом.

– Я понял, понял вопрос, мой гость из Одессы. Итак, сатурния?

– Хорошо, пусть будет сатурния.

– Но у сатурнии единственная роль на белом свете – найти свою вторую половину и произвести кладку яиц. Она не испытывает потребности в пище, у неё даже отсутствует хоботок! Это существо, которое, можно сказать, пребывает в раю.

– И, которое, поднявшись в воздух, спаривается только в первый час по полуночи.

– Как и множество иных ночных. Что я попытаюсь использовать. Но и любая другая – любая! – тоже зимовать не станет. Наша совесть будет чиста! А сколько, вы полагаете, времени бабочка… мотылёк проведет на пойме?..

– Месяц, полтора – не более того. Смотрите: жук-олень живет месяц, максимум – два, а его личинка грызет дубовый пень длинных пять лет. Таким образом, если мы зададимся задачей, рискуя пропасть на болоте, искать гусеницу или куколку мотылька, у нас будут изрядные шансы. А получить мотылька из куколки – проблема, решаемая легко. В Одессе хватает людей, которые покупают коконы тропических бабочек и сравнительно просто выводят взрослых особей на продажу.

Сандуляк не согласился:

– Найти куколку будет трудно. Куколка может находиться только в укромном месте. И куколка – это осень Что делается осенью на пойме – не вам рассказывать. Начнём чавкать по болоту в поисках гусеницы – тоже неизвестно, с каким результатом. Рыбак сказал про пойму. Там она. Но это сегодня.

– А завтра гусеница может быть на озере Белом, в камышах на Турунчаке…

– Конечно. Перспективней всего взрослая особь! Я ставил на мотылька сетку-путанку – «сороковка», если знаете, на морскую глось, но у меня не получилось. Мотылёк сканирует темноту ультразвуком. Реликтовое качество, оно осталось от мезозойской эры, когда на его далеких предков охотились метровые пауки.

Я сказал, что гарантирую другой эффективный способ охоты.

– И промашки не будет!

Сандуляк повторил:

– Гарантирую… Смело! Напомните, что вы сказали про рыбака, когда я спросил, как именно он рассказывал о гусенице мотылька.

– «…решительно, так, словно падал с пятого этажа».

– А вы мне подходите. Мы с вами способны разговаривать на лингва-франко.

– Пардонтиль, уточните, что имели в виду.

– В смысле: мы оба годимся для этого необычного дела. Я как раз задумал некий удачный ход.

Договаривались на неделю, но резина ожидания растянулась на две, прихватив ещё и понедельник. Весь этот день я размышлял о неудачном стечении обстоятельств.

Я мечтал об июльской жаре. И поперек здравого смысла называл её долгожданной. Нет, жара наступала: настоящая душегубка, 168-е маршрутное такси с размашистой рекламой по бортам «Банька на дровах!» смотрелась вполне уместно. Но был день, и наступал вечер. После сумерек с моря тянул свежий восточный бриз. В старой Одессе его звали загадочным словом «Левант». Бриз пробирал заметной прохладой улицы на обрывах, катал по асфальту красные от помады окурки. Открытый настежь Собачий бульвар шумел листвой, влюбленные на скамейках обнимались на совесть.

Поздним вечером я залезал под теплую махровую простынь, засыпая, вспоминал Аккерманскую крепость. При таком ветре лиман теребила волна, отражение башен мерцало. Даже алчному рыбохвату стоило подумать о серьезном риске. Где-то на зелено-желтой пойме оцепенело сидел мотылёк. Чтобы ожить, ему требовалась ночная температура от 33 градусов, большая влажность, отсутствие ветра – как раз то самое, что именуется невыносимая духота. Тогда у него пробуждалось желание искать любовь.

Была ещё одна подробность, на которую я не обратил внимания сразу. Вейденкеллер, солдат из расчета зенитно-пулеметной точки, располагавшейся перед войной в цитадели, сказал: накануне ночи, когда прилетел мотылёк, на песке у лимана стонали чайки.

Теперь это показалось мне важным.

Я вспомнил, что писал Максим Горький. Про пингвина, который перед бурей «прячет в утесах» некую часть тела, – сейчас было не актуально. Но строчка классика: «чайки стонут перед бурей» – имела разумное обоснование. У чаек полые кости, а ненастье наступает за понижением давления. Это мучительно для многих птиц. Звуки, похожие на стоны, слышать доводилось многим. А перед летней бурей, как правило, наступает редкая духота. Лежа на аркадийском песке, я услышал слова соседа: «Не поверите, но сегодня утром стонали чайки!»

Ехать!

Немедленно!

В Аккерман!

Я ещё не успел собрать дорожную сумку, когда моя квартира на Большом Фонтане задребезжала, словно консервная банка. В телефонной трубке сдетонировал Сандуляк.

– Приезжайте! Бегом!! Вы слышите меня?!

– Кто-то говорил: требуется время, чтобы найти некие реактивы.

– У меня всё готово. Диктую по слогам: «Се-го-дня!» Вы поняли?

Я сообщил теленовость:

– Ожидается буря. Я звонил в Гидрометцентр Черного моря, там подтвердили: давление падает круто, влажность растет – к двум-трем часам ночи в Одессу ворвётся приличная буря. И Аккерман тоже окажется в зоне.

– Нашему мероприятию сие не помеха.

– Як тому, что шансы на приз растут.

Сандуляк хмыкнул:

– А вы молодец. Хорошо копаете. Буря – действительно важно. Именно та, что в июле. Хотя можно надеяться на успех и без резких движений природы. Не забудьте прихватить рисунки, фотографии бабочек, которые обещали. Вы намеревались, как я помню, «прикончить» университетскую библиотеку.

– Конечно, Игорь Петрович. Кроме картинок, я привезу описание каждого вида: размеры, внешний вид, особенности существования.

– И специфику питания?

– Я же сказал: существования.

– Славно! Заканчиваем разговор. У вас через час электричка, а через сорок, если не ошибаюсь, минут – маршрутка. Позвоните мне с дороги, я постараюсь встретить.

Я поторопился сказать ещё несколько слов, они были чрезвычайно важны:

– Игорь Петрович, у меня здесь вопрос.

– Вопрос?.. Откройте форточку – и бросайте с размаху. Хороший вопрос непременно долетит. Я отвечу уже на вокзале.

– Нет, это серьезно. Слово «пальцекрыл» вам ни о чем не говорит?

Голос моего собеседника встрепенулся так, что у меня могло съехать ухо:

– Лихо это вы, молодой человек.

Я спросил:

– В смысле?..

– В смысле нового смысла. «Пальцекрыл» – такое понятие ввел в научный обиход Жорж Кювье, французский палеонтолог. Но пальцекрыл – бытовой, так сказать, термин. А по-латыни – в настоящей, большой науке, это будет звучать, как «птеродактиль». Да, да – тот самый знаменитый летающий ящер. Любимчик Голливуда и персонаж дурных снов. Кстати, птеродактиль не мог подняться с земли: ему обязательно требовались высокие отвесные скалы. Полет чудовища был абсолютно бесшумен, ведь он парил…

На некоторое время я онемел.

* * *

Сандуляк был несвойственно для себя любезен и действительно встретил меня на Привокзальной площади Аккермана.

– Как с обещанным: фотографии, рисунки, гравюры? Отогреете Игорю Петровичу сердце?..

Была причина, по которой его довольный вид вызвал у меня раздражение.

Я сказал ему:

– Ваше мыслепроизводство иногда сильно коптит!

– О чём такая грозная речь? – невинно спросил Сандуляк.

– Давайте пока начнём с иллюстраций.

Из дюжины рисунков, картинок и фотографий, которые я захватил с собой в Аккерман, Сандуляк тотчас выбрал одну. Удивительное существо. Чрезвычайно необычная форма крыльев. Название мотылька «пальцекрыл». Я нашёл в папке отдельную карточку, где приводилось подробное описание вида.

Со своими размерами «официальный» пальцекрыл легко помещался в спичечный коробок.

– Вот в такой! – я достал из кармана коробок. И встряхнул его перед носом охотника за исполинскими мотыльками.

Спички имели фирменное название. Его стоило прочитать: «Здравствуй, дерево!» Этот природоохранный товар выпускало товарищество на западе Украины.

Сандуляк индифферентно пожал плечами:

– Ну и что!

Как это ни глупо, но его слова показались мне убедительным аргументом.

Особенно, если знать то, о чем никак не ведал Игорь Петрович.

Вновь слово бывшему немецкому колонисту:

«Я, когда в тот день выезжал из цитадели, свою карацу возле дружка придержал. И Вейденкеллер по секрету шепнул: бабочка махала руками…»

– Раз такой спор, – продолжил Сандуляк, – никто не утверждает, что аккерманский мотылёк есть именно пальцекрыл.

– Но ведь похож!! Не вы ли всего минуту назад вспыхнули, как лампа на 1000 ватт!

Сандуляк восхитился:

– На 1000?.. Ого, это ярко даже на поверхности Солнца!..

– Шутка юмора, да?

Он продолжил:

– Похож, похож. Так и у меня чёткий профиль знаменитого энтомолога Жан-Анри Фабра. Но какой это вид – на самом деле! – мы определим лишь после поимки. И уже затем препроводим людоеда в научный дискурс.

Меня всё-таки прорвало:

– Вы фраппировали меня!

– Не продолжайте, я сейчас объяснюсь.

– Ваш номер с птеродактилем выходит за рамки симпатии в деловых отношениях.

– Я и мечтать не мог, что вы начнёте падать со стула, – его виноватый вид не спешил, Сандуляк получал удовлетворение от моей злости.

– А разумное объяснение?

– Ассонанс!

– Совпадение?! Всего-то?..

– Даже занятно, – Сандуляк был немного растерян. – А вам небольшая гимнастика для ума. Как время в дороге пролетело – мгновенно?..

– Отнюдь, не имел возможности хоть кого-то поколотить.

Сандуляк сказал:

– М-да, птеродактиль из мезозоя и современный нам пальцекрыл. Между этими видами – бездонная пропасть. Знаете, меня поражает не случайность совпадения двух названий. Поражает определённая вероятность появления любого из них в крепости этой ночью!

– Но вы же видели мотылька!

– Видел – да! Но – мельком! Но – существо, похожее на мотылька. А что, если…

Я спросил как можно спокойнее:

– Итак, считаем, что прилетит исполинский мотылёк?

– На сто процентов – на двести! на триста! – я был уверен, пока не приехали вы и я не прочитал на карточке название мотылька.

– А теперь? – спросил я.

– А теперь… Впрочем, можно голову не ломать. Формальная логика по этому поводу утверждает: прилетит то существо, для которого я приготовил приманку.

* * *

Ночь втекает в Аккерман со степи. Её первая, сумеречная волна гасит светлые стены. Тень высокой цитадели опрокидывается в крепостной двор, наполняет его и затем изливается в город.

Окна в моём номере посерели. Полуденная жара растопила приготовленную на подоконнике свечку. Осталось желтое сытое брюшко, мышиный хвостик.

Маясь от июльской долгой жары, мы к вечеру ещё раз сходили в крепость, повторно наметили место встречи. Мне хотелось больших подробностей. Я должен был точно знать, что, когда делать.

Сандуляк бурчал:

– Если хочешь насмешить Бога, расскажи вслух о своих планах.

Он был суеверен. Не то чтобы его пугала пресловутая черная кошка, – сам я считаю эту примету абсолютно разумной, – а сущая тьма другого. Что было даже удивительно при его свободе мышления.

Такой душевной фактурой он обязан жене.

– Как вам нравится: «На ночь нельзя говорить про зубы, о детях и чулках!»

– А о чулках, почему?

– «Утром будут стрелки», – уверяла жена.

Я перестал на него обижаться. Бравый солдат Швейк произнёс самую гениальную фразу XX века: «Всё шло хорошо, пока в дело не вмешался Генеральный штаб!»

Ни Сандуляк, ни я не затронули один деликатный момент: представим, мотылёк пойман – а дальше?.. По-видимому, Игорь Петрович полагал, что я счастлив уже самим фактом диковинного приключения. Возникшая недоговоренность раз за разом портила разговор. Разговор вяз в мутной перспективе поимки.

Когда я выходил из гостиницы, навстречу по ступенькам поднималась группа японцев. У них было много оборудования для съемок…

* * *

…Мы стояли в десятке шагов от приманки. Едкая концентрация заметно ослабла, и теперь клок ваты сочился каплями аромата. Он был невыразимо приятен. Это была сублимация счастья.

На горизонте тлела, но никак не разгоралась обещанная синоптикой буря. В крепости, окрестностях, чаше лимана стояло безветрие, духота и тяжелая влажность. Юными годами я отчаянно играл в карты, после института работал в Гидрометеослужбе и до сих пор удивляюсь: картёжники не предсказывают погоду, а синоптики плохо играют в карты.

Фонарь, на который я так рассчитывал, и в самом деле оказался не нужен. Рябая Луна застыла у стен, словно зевака. Тень от стены превратилась в зубастую хищную челюсть.

– Да где же он! – шептал Сандуляк.

Моего ночного спутника продолжало трясти нервное напряжение.

Он хмыкнул:

– Японцы! Вот вам ещё… Им сообщили, в городе о мотыльке знает кто-то ещё. И много знает!

Сандуляк сунул руку в карман, скрипнул коробок, он присел на округлый камень и начал жевать кончик спички.

Присел и я; в каком-то шаге стена обрывалась, в двадцати метрах ниже, на дне рос метровый бурьян.

– Не знаю, в курсе ли вы: сегодня, 26 июля, День парашютиста.

Сандуляк вяло поддержал тему:

– Знаете, что делают, если у человека не раскрылся парашют?

Я пожал плечами:

– Нет…

– Дают новый!

– Смешно.

Чтобы сбить у него волнение, я начал расспрашивать про феромоны.

– Для одного грамма феромона капустницы британцам потребовалось сто тысяч самок!

Он раздраженно посмотрел на меня:

– Что с того?..

– Как что?.. Сто тыы-сяя-ач живых бабочек!

– Вновь говорю: ну и что! Или мозгов было мало – или бабочек много!

– У вас гром и молнии в голове. Непрерывно.

– А вы, дорогой мой, никак не составите себе труд изредка думать. Я пять лет не могу поймать один-единственный экземпляр, а вы исторгаете печальную радость про целых сто тысяч. Подсказку желаете?..

– Ваша подсказка, господин Сандуляк, потребует две других!

– Я взял за основу предыдущее звено.

– Где звено? Или в чём?..

– В размышлениях!.. Знаете, я просыпаюсь утром и сразу испытываю желание заорать: «Дважды два теперь не пять, а чёрт знает сколько!»

– Не трогайте чёрта! Он, вы сами заметили, весьма информированный субъект.

Я подумал, запах приманки – знакомый… Корень какого-то болотного растения. Запах запомнился, когда я бродил по пойме. Итак, я нашёл место, где была съедена зелень. Одно растение гусеница пальцекрыла погрызла до самых корней. Приманка с феромонами и бледно-розовый корень – по запаху идентичны. Но само название растения пока не вспоминалось.

– Мы есть то, что мы едим, – верно?

– Молодца! Ваше хорошо дрессированное любопытство роет с перерывами на обед. Но в правильном направлении. Авиценна, алхимии гений, написал про этот корень: «с противным запахом, к которому примешивается легкое благоухание».

– Противное… благоухание. Опять средневековая крутизна.

Сандуляк вздохнул:

– Вспомните свою беседу с браконьером в селе Маяки. Что именно он говорил про свою бабку. Она собирает на пойме…

– Аир!.. Болотный аир – его корень!

– Это золотой ключик, – сказал Сандуляк. – Остальные ингредиенты можно найти в аптеке: пищеварительные ферменты, спиртовая вытяжка…. Щепотка толчёной валерианы.

Сандуляк был прав – надо только шевелить головой. И сейчас я неожиданно понял очередную простую вещь:

– Мальчик Санеевых был намазан мазью от комаров на основе корня аира!

Сандуляк всплеснул руками:

– Сегодня у меня именины сердца!

– В крепость мотылёк прилетает совсем неспроста.

– Мне, наверное, пора облегченно вздохнуть, – пробурчал Сандуляк. – Но я подожду. Вопрос: в крепость, но куда? Конкретно?

– В цитадель!

– Как это вы чудесно сказали! Про мою голову, – это я имею в виду. Гром и молнии… Я восхищен. Воистину, лесть слаще секса. Гром и молнии – это предельно жёстко организованный процесс. С обязательным результатом. Буря без последствий – не буря. Итак, мотылёк раз в год, чаще – сколько, сейчас это абсолютно не важно, – прилетает в цитадель крепости Аккерман. Что есть цитадель?

– Наиболее укрепленное место, штаб-квартира, там хранится боезапас, сокровищница…

– Цитадель в турецкой крепости!

– Место проживания паши. И… Его гарем! А гарем есть женские штучки: благовония, мази.

Сандуляк охотно продолжил:

– Запах которых стойко держится в самой красивой – угловой – башне до наших дней.

– Вы создали некий подобный состав.

– Создал… Какое мощное слово. С претензией на сотворение мира. Внутри себя я говорю: «намешаю, добавлю, разбавлю». Как досадно, что ваше «создали…» звучит в темноте. Впрочем, через четыре часа гарантирую вам подъем солнца вручную.

– В любом случае, феромоны для мотылька являются изобретением.

– Приятно слушать, да не в любом. А только при наличии пойманного экземпляра.

Высказавшись, Сандуляк заметно успокоился.

Посмотрел на часы:

– Медленно, но неотвратимо приближаемся к финальной сцене.

– Может, лучше сказать – «уверенно»?

– Нет, я сказал, как хотел: «неотвратимо».

Я тоже посмотрел на часы. В Одессе, на Молдаванке, расположен рынок, уникально его название – Староконный. Страна Барахляндия. Здесь продаётся масса старых предметов быта. Я видел карманные часы, циферблат которых имел редкий брак: на нём была нанесена 61 риска-минута. Каждые неделю часы дарили владельцу почти три часа дополнительной жизни. Или, как в нашем случае, – томящего ожидания.

– Медленно… Вот вам фрагмент для очередной гимнастики в голове. Когда бабочка улавливает феромоны, у неё сразу – и непроизвольно! – начинают трепетать крылья. Раньше, чем феромоны проникнут в мозг! Факт достоверный, описан наукой.

– Движением тела может управлять только мозг.

– Раньше! И непроизвольно!! То есть, получается: на самом деле не бабочка шевелит своими крыльями, а крылья несут её неизвестно куда! Судьба, полная неизбежность.

– Fatum…

* * *

Вскоре стало ясно: буря ворвалась в Одесский залив. Луна побледнела, заморгала морзянкой. Были минуты, когда я не мог рассмотреть приготовленную приманку.

– Терпите. Не может быть, чтобы не прилетел. Слишком много удачных совпадений. Беспримерная духота! Влажность воздуха бьёт рекорды. И раствор замечательный. Он даже не самкой пахнет – царицей всего их мира!!

Сказав это, Сандуляк неожиданно и резко поднялся. Тело по инерции качнуло вперед. Я испуганно схватил его за плечо.

В каком-то полуметре обрывалась отвесная стена. Внизу, где крепостной ров сливался с лиманом, коротко плеснула волна.

– Смотрите, – прошептал Сандуляк, пытаясь стряхнуть мою руку. – Возле приманки…

От сильного волнения у меня на какое-то время сбилось дыхание.

К щели среди камней, в которой мы оставили смоченную феромонами вату, устремилось какое-то существо. Некрупных размеров, сантиметров тридцать-сорок в длину. Оно держалось у самого края стены. Луна помутнела от дымки, я не мог определить характер движения. Но существо, скорее, не просто двигалось, а больше кралось.

Несколько раз существо замирало: оно или знало про нас, или чувствовало невидимую опасность.

Вскоре оно оказалось возле самой приманки.

Я отпустил руку Петровича и потянулся за подводным ружьем. Хищное жало гарпуна нашло цель. Палец лёг на курок.

У моего чересчур впечатлительного спутника началась тихая истерика:

– Подождите! Ничего не пойму! Где же крылья? Он должен был прилететь!.. Не стреляйте, я вам говорю!

Сандуляк мог сорваться на крик.

Существо, имевшее тонкий слух, оцепенело.

Пошла минута, вторая…

Глаза не могли выдерживать напряжения: существо начало сливаться с каменным фоном.

Полярная звезда, выдавая меня, зажгла искорку на кончике гарпуна. Искорка ходила по сторонам. Доведись стрелять сейчас, я бы наверняка промахнулся.

Существо успокоилось и вновь потянулось к приманке. Мы услышали отчетливое шуршание, вроде как когтями по известняку.

Курок подводного ружья сочился потом.

Всё остальное произошло настолько внезапно, что о времени не берусь даже судить. Другая, совершенно беззвучная метровая тень упала сверху на смоченную феромонами вату.

Ни то создание, что прилетело, ни первое, которое раньше позарилось на приманку, внезапной встречи не ожидали!

Был звук короткой, но яростной возни.

Исполинский мотылёк стремительно бросился вверх. Под брюхом у него висел живой груз.

Не дожидаясь разрешения, я надавил на курок.

Стрела с тонким свистом унеслась в темноту, ударила по касательной в цель. Скользнула в сторону и, размотав за собой все тридцать метров капронового шнура, прозвенела далеко внизу, во рву под башней.

Чуть позже я услышал мягкий звук падения небольшого тела.

Во рву зашелестел бурьян.

И вновь что-то похожее на царапанье когтей.

Я шагнул к самому краю стены, сдвинул клавишу фонаря. Белесый луч бросился в ров. Бурьян на дне занялся желто-зеленым огнем. Спасаясь от него, умолкли сверчки и цикады.

Ничего, что бы можно было назвать мотыльком.

Я прошелся лучом вдоль основания стены, пошарил на берегу, направил в лиманскую даль.

Пустота.

Сандуляк тускло попросил:

– А возле крайних строений?

Я провел луч по черным окнам и кособоким заборам. Метрах в ста пятидесяти, у заснувшего во мраке крайнего дома, появился и тотчас исчез тощий кот.

Потерянный историей городок.

– Занавес… – мрачно сказал Сандуляк.

Он был похож на подсудимого в зале. С каким-то невероятным приговором: пожизненное изъятие тайны.

Изорвав горизонт в клочья, буря успокоилась и забыла про Аккерман. Фонарь я больше не зажигал. Благо луна вновь позволяла видеть, что находится под ногами. Наши тени вели себя смело.

Мы спустились с валганга стены и, стараясь не шелестеть сухой травой, пошли вдоль массивной кладки. Конфликтов с охраной крепости совсем не хотелось. В помещении возле моста дремал желтоглазый светильник.

Нам надо было пройти к угловой башне Южного крепостного двора. Считается, именно с её веранды мечтательно осматривал пейзаж поэт Пушкин. К известняковому торцу башни прислонились заброшенные ворота. Полураскрытые створки так и не встретили бурю. Их придерживал обрывок цепи. Невесело вздохнув, мы покинули крепость.

С той стороны крепостной стены догорал костер. Полдюжины местных ребят застыло смотрели на багровую чашу. В пепле валялись обугленные панцири днестровских раков. Воздух насыщал кислый запах вина. У нас было отвратительное настроение, волна его пришла к ребятам из темноты: они почувствовали чужих, ещё не увидев. А рассмотрев нас, особенно меня – при ружье, с заправленным для выстрела гарпуном, – ребята пришли в серьёзное беспокойство.

Я успокоил их: всё нормально, извлёк стрелу и не спеша прикурил от тлеющей ветки.

Кто-то спросил:

– Приключенья искали?..

– Что-то вроде того…

– Сегодня духота – около цитадели самое время.

– И что же может случиться?

– Если не знаете, приходите ещё.

В этих словах был свой резон. Я спешно кивнул на прощание, потому как Сандуляк уже исчез в темноте.

Не забуду фразу, которую едва услышал. Один из ребят, дождавшись, когда я отошёл достаточно далеко, заметил:

– А я говорю, опять прилетал!

Мы погружались в песочную тень огромной стены, словно в пену. Теперь, за пределами крепости, можно было включить фонарь. Я выбрал самый сильный режим.

Сандуляк нетерпеливо попросил:

– Давайте посмотрим ещё раз!

На крепостной стене, когда я выбрал шнур и поднял гарпун, он протянул мне салфетку.

– Стоит протереть острие. Думаю, остались следы. Я видел, как гарпун чиркнул по цели.

– Задел, как минимум.

Тогда я старательно протёр жало. А теперь вновь посветил на салфетку.

– Ничего существенного.

Видимых следов крови, пыльцы с тела или крыльев не наблюдалось. Но факт, что на салфетке осталось нечто, похожее на шерстинки.

Расстались мы сухо, разочарованные друг другом, результатом ночной охоты. Пробирались по скользкой влажной стене, которая местами возносится на высоту семиэтажного дома, полагаясь на свет луны…

Чувствовалось, что большую часть вины он перекладывает на меня. Я подумал, через два-три месяца мы будем рассказывать про эту ночь разные вещи.

На воротах двора, где он жил, было написано краской: «Посторонним вход воспрещен!»

Этим вечером кто-то исправил:

«Потусторонним…»

* * *

Поздним утром следующего дня мы встретились возле базара. Сандуляк чувствовал себя отвратительно, ему хотелось запереться в квартире, лечь на диван, натянуть одеяло до своих измученных глаз. Но ведь он обещал, что мы обязательно поговорим на дорогу.

Отнюдь, сил у него не хватило: несколько кварталов мы прошли молча. Затем остановились возле Вознесенского храма.

– Отсюда близко, вокзал за углом, – он забыл, как накануне мы вместе проделали этот путь.

Я попробовал найти несколько теплых слов:

– Я понимаю: теперь ждать ещё год, и неизвестно, будет ли следующее лето удачным.

– Понимаете?.. Вот так вы решили… Вы сказали сейчас: ухо взрослого африканского слона весит 85 килограммов. А я рассказывал о звуках саванны.

Напрасно он так. Я сказал инертные, простые слова. Сандуляк был уверен: надо возвращаться или со щитом, или через огороды. Я знал третий – неизвестный ему по самой его сути путь – не возвращаться вообще. Не отказываться от тайны.

Его отец, младший лейтенант из затертого сорокового года, был уверен: надо жить там, где осталась тайна.

Сумерки лет – и такой сноп света!..

Я думал о тайне. О тайне вообще и о тайне в крепости Аккерман. Разве это лишь нечто, сокрытое от остальных? Много больше тайна – иное движение мыслей, желание не жить известным всем другим способом.

Он попросил ещё раз посмотреть на салфетку. Теперь в его кармане нашлась мощная линза.

Я предложил:

– Могу оставить…

– Не стоит, в Одессе гораздо шире возможности экспертизы. Ко всему же… М-да… Смею уверить, что результат не обрадует в должной мере.

Собственно, так и случилось.

С экспертизой мне любезно помог одноклассник.

– Кошачья шерсть. Животное ведет полудикий образ жизни.

Мне сразу вспомнилось: Сандуляк подмешал в состав щепотку толчёного корня валерианы. Феромоны аккерманского мотылька имели привлекающий кошек запах.

Я спросил:

– А кровь?

– Крови нет. Отсутствует по определению. Повторяю: только несколько шерстинок с признаками каких-то аптечных ингредиентов.

– Так следы – или признаки?

– Признаки!

– Дела-а… Напиши. Максимально подробно, если не затруднит.

– Не затруднит. Этих данных достаточно?

– А что, есть другие?..

Трудно поверить, но Сандуляк связался со мной лишь спустя неделю. Он поздоровался с таким спокойствием, что я решил: «Другой человек».

– Это вы, Игорь Петрович?.. Я с вами говорю?..

– Я, кто же ещё…

– Тогда слушайте!

Я медленно прочитал предоставленное лабораторией заключение, вспомнил детали проведения экспертизы.

Сандуляк не сказал ни слова.

– Прочитать второй раз?

Молчание затянулось.

– Вот, видите, как получилось, – сказал я.

Из трубки сочилось невидимое разочарование.

От чужой сильной усталости у меня онемела рука. И всё-таки пробудилось чувство персональной вины.

Я сказал в трубку:

– Мы с вами полностью реализовали собственные ресурсы. То, что произошло, можно – и следует! – считать за удачу. Мотылёк прилетел. Я готов лично – вербально и письменно – подтвердить факт существования исполинского мотылька. Людоедские штучки – не знаю, мы оба, извините меня, уцелели, но мотылёк невероятных размеров – это реальность дня.

– А толку?

Здесь он был прав: эффективный результат не просматривался даже как перспектива.

Теперь молчал я.

Он продолжил:

– Статья в газете? Фактов – аж ноль. Статья манифестирует вас неумным или уж точно – неглубоким автором. Согласны?.. И это притом, что в крепости, вернее, под цитаделью, непостижимым образом видели рогатых людей. Видели, и, какздрасьте, прочитали об этой подземной фата-моргане в центральной прессе.

– Ладно, а как тогда пацанята возле костра? Их несложно найти, задать вопросы. Насчет мотылька у ребят не было никаких сомнений.

– Пацанята?.. О да! Их мнение послужит нашему делу, как никакое другое. Кстати, ребята уже в том возрасте, когда задумываются, что могут подумать о них другие.

– Феромоны! Ваш состав…

– Не рвите мне сердце! Без мотылька – главного артефакта событий – состав не более чем настойка от кашля.

– У тайны нет фактурного качества темноты.

– Вы правы даже, если вы не правы, – сказал Сандуляк.

– Итак, до следующего лета?..

Его логика оказалась проста:

– Если читателям не по силам верить в исполинского мотылька, напишите про летающих котов. Экспертиза на вашей стороне. Да и чем не отличная тема?..

Помолчал, язвительно хмыкнул, затем передразнил меня во время нашего первого разговора:

– «Для полноты жизни…»

И, не добавив больше ни слова, совершенно неожиданно повесил телефонную трубку

Олег Костенко

Козни чёрного колдуна (Рассказ)

Стадо шло, поднимая пыль. Когда оно проходило, пыль ещё долго висела клубами в воздухе, медленно опускаясь на землю. Весь день сильно пекло солнце. Янек, старший пастух, поднял руку, стирая со лба выступившие капли пота. Потом он снял с пояса флягу с водой и сделал короткий глоток. Воды оставалось немного, на самом дне.

«Скорей бы добраться до места, – подумал Янек, – хотя теперь уж недалеко».

Где-то позади громко залаял пёс, загоняя в стадо отбившуюся овцу. Старший пастух повернул голову, но Репей – опытная собака – уже справился сам. Ситуация явно не требовала вмешательства, и Янек кивнул одобрительно. Репея он уважал. Ни у кого из окрестных пастухов не было такой хорошей собаки.

Дорога сделала крутой поворот и стала взбираться в гору.

– Бу-у, – недовольно проворчал Вожак, ему не хотелось подниматься наверх.

– Неужели нам нужно обязательно лезть туда? – недовольно мемекнули овцы.

– Обязательно! – тявкнули собаки и на всякий случай слегка зарычали.

Вожак раздражённо качнул курдюком. Курдюк был большим, как и положено столь важному барану.

Репей рявкнул погромче. Он явно не собирался зря тратить время. Хозяйская воля понятна, и о чём-то ином не может быть и речи. Другие собаки присоединили свои голоса к Репею. Вожак знал, что ссориться с псами не стоит. Однажды, в неразумной юности, он попробовал: нагнул навстречу нахалу голову и попытался бодаться. Но тут произошло непредвиденное: Репей, молодой ещё тогда пёс, вдруг прыгнул вперёд и укусил его за нос.

Сделалось страшно больно, и весь боевой задор куда-то пропал. Молодой барашек попятился и скрылся в стаде. Репей тут же утратил к нему интерес и двинулся дальше, осматривая отару. Бунт был подавлен в зародыше, а больше собаку ничто не интересовало.

Сейчас тоже придётся уступить, понял Вожак. Он придал морде сосредоточенное выражение, задумчиво оглядел склон и зашагал в гору. Нет, не из-за собак, просто потому, что сам принял такое решение. Минуту спустя он уже действительно в это поверил.

Теперь всё стадо поняло, куда надлежит идти. Оно решительно двинулось следом за Вожаком. На верхушке горы дорога сужалась, и отара растянулась по ней, словно большой белый пушистый хвост.

Стало чуть попрохладней, на небе появились лёгкие облачка. Стадо вышло на большой луг, посреди которого находилось крупное прозрачное озеро. Монолитное, до этого момента, движение тут же разбилось на множество ручейков: стадо не спеша разбредалось, сохраняя, впрочем, некоторую компактность. Никому из овец и баранов не хотелось слишком отдаляться от остальных.

Долгое время на лугу слышался только хруст перемалываемой зубами травы, да ещё изредка блеяла какая-нибудь овца.

– Пора и нам перекусить, – предложил своим помощникам Янек.

Пастухи развьючили ослов, доставая из мешков нехитрую снедь. Молодой Томас быстро нарубил дров в ближайшей роще, и вскоре на краю луга горел костёр.

– Удачные нынче деньки, – произнёс Янек, потягивая сладкий чай, – шерсть дорожает, только знай, выгуливай их да стриги.

Томас и второй помощник, щербатый Матюш, одобрительно закивали. Пастухи состояли в доле с хозяином, и подобные речи были им по сердцу.

– Да, хозяин наш – голова, – восхищенно воскликнул Томас, – я раньше и поверить не мог, что можно так легко делать бизнес.

– И заметьте, – наставительно добавил Янек, – своих никогда не обижает. Крепко держитесь за него, ребятки. Где ещё найдёшь подобных хозяев. В общем, с ним мы не пропадём.

Он замолчал, прислушиваясь. Вскоре и остальные различили стук копыт. На луг выскочила лошадь. Сидящий на ней всадник был облачён в тёмную широкую бурку, свисавшую с его плеч на круп лошади. На голову его была надета остроконечная шапка, слегка прикрывавшая изборождённый морщинами лоб. На левой щеке можно было разглядеть небольшой шрам. Пронзительно глядели голубые глаза.

– Опять он! – раздражённо воскликнул Матюш.

Янек демонстративно сплюнул. «В третий раз за месяц», – подумал он.

Быстро осмотрев луг, всадник остановил коня неподалёку от стада.

– Сейчас будет речь читать, – пробормотал Матюш. – Достал уже.

Какое-то время прибывший просто смотрел на отару, потом, подняв руку, заговорил, обращаясь непосредственно к стаду.

– Запомните! На самом деле вы не бараны, а люди! В копытных вас превратил злой колдун! Он смог это сделать, так как ваши предки не жили, как настоящие люди, не желали думать и принимать решения. Только потому его колдовство обрело над вами такую власть. Но даже сейчас ещё не поздно! Попытайтесь думать и вести себя, как положено людям! Разорвите порочный круг стада! Вспомните, кто вы на самом деле, и тогда проклятье утратит над вами всякую власть!

Несколько овец повернули в его сторону головы: новое лицо – это всегда интересно, при этом они, правда, не переставали жевать.

– Так он нам весь бизнес испортит, – пробормотал Матюш.

Он нахмурился, потом достал из вьюка ружьё, это была старая, но содержащаяся в хорошем состоянии двустволка, и, не вставая с места, выстрелил, разрядив левый ствол. Стрелять прямо во всадника он всё– таки не решился, а потому послал пулю чуть выше его головы. Выстрел громом прокатился по лугу.

Матюш опустил винтовку. Янеку показалось, что всадник чуть вздрогнул. Большинство овец повернулись на выстрел и теперь стояли, с интересом ожидая дальнейшего. Вздохнув, старший пастух поднялся.

– В общем, так, господин хороший, – крикнул он, приложив ладони ко рту наподобие рупора, – мы тебя сюда не звали! И имеем полное право защищать вверенное нам имущество. Ещё одно слово, и огонь откроем всерьёз! Я предупредил!

Всадник, наконец, повернул голову и с минуту разглядывал его в какой-то задумчивости.

– Вверенное вам имущество? – наконец сказал он, то ли уточняя у них, то ли пытаясь, что-то определить для себя. – Понятно. Впрочем, вы можете успокоиться. Я ухожу, так как сказал уже всё, что хотел. И больше ничем не могу помочь этим несчастным. С вами же говорить бесполезно.

Всадник натянул поводья и, развернув лошадь, поскакал прочь. Он промчался совсем рядом с сидящими возле костра пастухами, даже не повернув в их сторону головы, и вскоре скрылся за изгибом дороги. Мягкая земля хорошо поглощала шум от копыт.

– Ну делать ему больше нечего, – проворчал старший пастух. – Нет чтобы спокойно жить и другим давать.

Матюш лишь согласно кивнул.

– Смутьян, – коротко бросил он.

– Да, кто это вообще такой? – поинтересовался Томас.

Он устроился на работу недавно, а потому ещё не знал всех подробностей. И Янек решил просветить новичка.

– Лагором его зовут, – сказал он. – Не помню уж, как там по фамилии и по батюшке. Как ни странно, из почтенного семейства происходит. Но возомнил вдруг себя защитником добра и света. Короче, прибабахнутый на голову.

– А ещё говорят, – добавил Матюш, – что раньше он изучал тайное искусство вместе с нашим хозяином. Но потом их пути разошлись, и Лагор захотел странного.

– Я и сказал: прибабахнутый! – буркнул Янек. – Ездит с пастбища на пастбище, смущает овцам и баранам умы.

– А те не смущаются, – захохотал Томас. – Слушайте, а не слишком это – с ружьём? В конце концов, отара на него никакого внимания.

Янек покачал головой.

– Матюш прав, риск есть всегда. Если Лагор появится ещё раз, стреляем на поражение. В случае чего, заявим, что он пытался угнать отару. Не бойтесь, у хозяина прекрасные адвокаты.

Прежде чем вернуться к еде, старший пастух ещё раз посмотрел на мирно жующие стадо. Тишина и покой. Ему всегда нравилась эта идиллия.

Казалось, что с небес на луг спустились лёгкие белые облачка и теперь медленно двигаются над самой землёй. Да, истинная идиллия! Лагор был настоящим смутьяном: тревожил умы. К счастью, разрушить утопию было не так-то просто: бараны просто не обращали на Лагора внимания.

Янек был не совсем прав. Как раз в это время молодой барашек повернул голову к своей матери, дородной овце Долли.

– Мама, кто это был? – негромко проблеял он. – Тот, который кричал?

Овца повернула к ребёнку голову. Слегка обеспокоенная вопросом, она даже перестала жевать.

– Демон-искуситель, сынок, – проговорила она. – Он хочет сбить нас с истинного пути, чтобы мы забыли основной закон стада. Но не бойся, достаточно его просто не слушать. Старшие ангелы-хранители пастухи и младшие ангелы рычатели никогда не подпустят его к стаду. Таков древний договор между нами и ангелами. В обмен – и в знак заключения контракта – мы позволяем пастухам себя стричь, выражая этим свою преданность высшим силам.

– Как интересно, – от восторга барашек даже подпрыгнул на месте. – Значит, в стаде нам ничего не угрожает?

– Ну конечно, – успокаивающе проблеяла овца, – страшно лишь одно: выпасть из стада. Отбившихся съедают серые демоны-волки.

– Ой! – Теперь испуганный барашек присел. От волнения ещё слабые ножки у него разъехались, и он опустился брюхом прямо в траву.

Удовлетворённая овца едва заметно кивнула. Теперь, когда сын был достаточно напуган, его требовалось успокоить.

– Не бойся, это только для отщепенцев, – продолжила Долли урок. – Уверена, тебе участь быть съеденным не грозит. Запомни, сынок, главное – это не покидать стада. Если ты всегда будешь выполнять этот закон, то перед тобой откроются все пути. Возможно, ты даже станешь вожаком и будешь сам вести стадо, Бяшка.

– Ух, ты, – у молодого барашка от подобной перспективы даже дух захватило, и он, наконец, поднялся на ноги. – А куда я его поведу?

– Ты станешь выразителем стадной воли. Желание стада потечёт сквозь тебя, указывая путь. Впрочем, пока это для тебя слишком сложно.

Бяшка задумчиво покрутил головой, на которой из-под шерсти уже пробивались едва заметные рожки.

– Мама, знаешь, – задумчиво произнёс он, – мне показалось, что перед горкой вожак не сам путь выбирал, ему ангелы указали.

– Ангелы тоже часть стада, – сурово ответила Долли, – к тому же, они всегда знают лучше.

Барашек ещё раз покрутил головой, стараясь усвоить.

– Значит, пастухи тоже часть стада, – удивлённо проговорил Бяшка, – вот уж никогда бы не подумал.

Он вспомнил, как сильно походил приехавший демон на старших ангелов. Он покосился в сторону вновь склонившейся к траве Долли.

– Мама!

– Чего тебе? – овца недовольно оторвалась от процесса пережёвывания пищи.

– Значит, мы когда-то были людьми?

Почему-то этот вопрос вызвал у Долли смутное беспокойство. Она словно пыталась припомнить что-то и не могла.

– Сходи, погуляй лучше, – наконец сказала она, – поешь там, или Милли, подружку свою, поищи. В общем, не задавай глупых вопросов.

Сказав это, Долли вновь уткнулась носом в траву. «Что-то Бяшка много вопросов задаёт, – подумалось ей. – Надо будет заняться его культурной программой». Она вспомнила, что милосердные ангелы установили в овчарне новые ворота. Как вернемся, сведу его к ним, – решила она. – Прекрасное времяпровождение: стой и смотри, блаженство райское, и никаких мыслей.

Бяшка пробирался через отару. Он осторожно обходил жующих овец, раскланивался со знакомыми старшими, перебрасывался словами со сверстниками. Пару раз он вступал в разговор. Но долго болтать Бяшка не любил: почему-то все говорили только о вкусной траве, о погоде, иногда обсуждали пастухов. Последнее время всё это наводило на барашка смертельную скуку.

– Где Милли? – спросил он у своего одногодка Бодалки.

– Вроде туда пошла, – Бодалка повёл в нужном направлении головой. – Пободаться не хочешь?

Бодалка достиг немалых успехов в этом искусстве, и многие в стаде за решительность пророчили ему в будущем роль вожака. Не то чтобы Бяшка имел что-нибудь против такого занятия, просто сейчас не хотелось.

– В другой раз, – пообещал он и двинулся в указанном направлении.

– Ты отказался, значит, я победил, – крикнул ему вслед Бодалка и отправился искать новую жертву.

Бяшка облегчённо вздохнул. Обычно отвязаться от Бодалки бывало не просто. Сам Бяшка бодаться не особо любил, но умел. Его даже сам Бодалка побаивался. Наверное, этим и объяснялась его уступчивость. Некоторые опытные бараны считали, что, прояви Бяшка немного больше упорства, он мог бы отнять у Бодалки звание чемпиона. Другое дело, что не тянуло.

Осторожно пробираясь между сородичами, Бяшка вдруг понял, что попал к месту, где бывал очень редко, – на край стада. Слегка завороженный простором, он осмотрелся. С этой стороны луг упирался в высокие крутые холмы, склоны которых были покрыты камнями. До них было так далеко, что от открывшегося пространства у Бяшки слегка кружилась голова. Молодой барашек слишком привык к тесноте стада. Простор пугал и манил одновременно.

Сбоку к холмам подступал лес, через который тянулась дорога. Слегка углубившись в лес, она делала плавный поворот влево и исчезала из виду. У самого края леса за первыми деревьями стояло небольшое строение, в котором пастухи ночевали. За ним можно было разглядеть отблески костра.

– Простите, вы Милли не видели? – спросил у окружающих Бяшка.

– Милли, это такая маленькая, симпатичная? – ответил пожилой баран Буджим. – Кажется, её пастухи с собой забрали. Вот счастье девочке привалило.

Быть забранным ангелами считалось в стаде почётным. Однако Бяшка встревожился. Ходили слухи, что некоторые из забранных не вернулись. За праведность ангелы возносили их прямо на небеса. «Нет уж, пусть лучше кого-нибудь ещё забирают, – подумал он. – Без Милли и поговорить будет не с кем». Молодая овечка была единственной, с кем можно было поговорить о вещах, выходящих за пределы трёх вечных тем.

«А может быть, я попросту зря волнуюсь? – попытался успокоиться Бяшка. – Ведь нередко бывает, что удостоенные вниманием потом возвращаются».

Однажды старший ангел остановился возле него самого, одарив благосклонным взглядом.

– Запомни этого барашка, Томас, – сказал он ангелу помладше. – Наверняка будет производителем. У меня глаз намётан.

Все старшие бараны поздравили Бяшку, сказав, что должность очень почётная. Однако объяснить смысл отказались категорически.

– Маленький ещё, – сказал тогда Буджим, – подрастёшь, сам знать будешь.

Обеспокоенный Бяшка вглядывался в сторону домика пастухов. Но Милли не появлялась, и со временем молодой барашек всё больше и больше тревожился. «Я должен убедиться, что с ней всё в порядке, – говорил он себе снова и снова. – Основной закон барана – быть в стаде!» – казалось, прогрохотало в мозгу.

Бяшка заколебался: он не мог нарушить высший запрет. Барашек бросил ещё один взгляд в сторону костра. «Но ведь там пастухи! А они часть стада! – вспомнил вдруг он. – Так мама говорила. А значит, он вовсе не покидает отару!»

Решившись, Бяшка медленно двинулся к небольшому строению, едва переступая ногами. Ему было страшно: он никогда ещё не покидал стадо.

– Стой, ты куда? – изумлённо воскликнул Буджим. – Нельзя уходить из отары!

– Я и не ухожу, – проблеял Бяшка в ответ, – я иду к пастухам.

Он сделал ещё один крохотный шаг.

– Смело, смело молодое поколение действует, – пробормотал Буджим себе под нос. – Идти к пастухам без пастухов! Воистину настал век демократии!

И старый баран погрузился в раздумья.

Идти одному, самому по себе, было непривычно. Временами Бяшку пробирала дрожь. Привычная лесная стена вдруг сделалась грозной: казалось, что за деревьями таится неведомая опасность. На мгновение Бяшка даже попятился.

«А вдруг, – подумал барашек, – когда он подойдёт ближе, из-за деревьев выскочит зубастый демон-волк и сожрёт его за грехи. Нет, нет, мама всегда говорила, что маленькие дети невинны». Он сделал ещё один маленький шаг, и ещё. Домик был уже совсем близко.

Со стороны леса налетел порыв ветра. Он принёс запах дыма, смешанный с чем-то тревожным, чему Бяшка никак не мог дать определения. Запах пугал и привлекал сразу. А может, так пахнет волк? Нет, невозможно – здесь, совсем рядом с ангелами, демоны никогда б не осмелились появиться. Ещё один шаг.

Вскоре до него донеслись голоса.

– А не опасно? – говорил ангел Томас. – Я имею в виду – стадо может встревожиться.

– Эти-то? – отозвался старший ангел, Янек. – Они и в трёх метрах от себя ничего не замечают, а уж за деревьями. Не беспокойся, проверено.

Тревожный запах усилился.

«О чём это они?» – подумал Бяшка.

Он подошёл к домику и, осторожно прижимаясь к стене, заглянул за угол. Поверх костра на двух рогульках висел стальной прут. На этот прут было нанизано нечто. Рядом с огнём лежала белая шкура.

Сначала Бяшка не понял, что именно видит: требовалось некоторое умственное усилие. Потом на него накатил ужас. На мгновение Бяшка окаменел, потом попятился, взвизгнув от страха. Пастухи подняли головы.

– Вот чёрт! – воскликнул Матюш.

Бяшка бросился бежать. Со страху он потерял направление и мчался, не разбирая дороги, несколько раз наскакивая на деревья. Потом послышался лай. Прямо перед ним выскочил Репей.

– Назад! – протявкал он. – Назад, не то укушу.

– Но они же Милли съели, – жалобно проблеял барашек. – Я сам видел.

– Ну да, съели, – охотно согласился Репей. – Ну и что? Обычное дело. Нам, собакам, тоже объедки достанутся. А для чего ещё вы, по-твоему, нужны? – иронично пролаял он, глядя на побелевшего от ужаса Бяшку. – А ну живо в отару.

И он прыгнул вперёд, слегка укусив Бяшку за ногу. От боли барашек вскрикнул.

– А ну иди! – сурово потребовал пёс, – не то будет хуже!

Бяшка попятился. Грозно надвигаясь на него, Репей загонял барашка прямо в отару. И Бяшка не выдержал, он бросился от грозного рычателя прочь. Пёс следовал за ним по пятам, порыкивая, когда Бяшка пробовал сменить направление.

Вскоре они вновь выбежали на луг, и Бяшка увидел стадо.

– Спасайся, кто может! – заблеял Бяшка во всю силу лёгких. – Пастухи съели Милли! Они нас всех съедят!

Мирно пасущиеся бараны и овцы прекратили жевать и дружно повернули морды к нему. В глазах их стояло недоумение.

– Что такое? – воскликнул Буджум. – Неслыханная ересь!

– А, – заорал кто-то, – он отщепенец! Он из стада ушёл! Его в лесу серые демоны совратили!

– А это не заразно?

– Не знаю.

Стадо расступалось перед Бяшкой, образуя проход. Оно словно отторгало отступника. И Бяшка вдруг увидел, что уже выскочил на другую сторону. Он изумлённо повернулся назад.

– Отступник! – слышались возмущённые крики. – Он отверг основной закон стада!

– Тихо! – попытался всех успокоить Буджим. – Он ещё молод и сам не понимает, что говорит.

Старый баран важно повернулся к Бяшке.

– Ты уже раскаялся, юноша! Понял, что был совращён зубастыми демонами?

– Но, – растерянно проблеял Бяшка. – я сам видел.

– Плохо, – отрезал Буджим, – никакого раскаянья. Ступай, попасись в одиночку. Узнаешь, что такое стадо! Когда осознаешь ошибки, отара вновь примет тебя.

И он отвернулся, довольный, что именно ему досталась честь сказать последнее слово.

– Но, – сказал было Бяшка и замолчал.

Он вдруг с абсолютной ясностью осознал, что всё бесполезно, и ему попросту никто не поверит. Молодой барашек стоял на месте в полном потрясении. Постепенно стадо утратило интерес к вольнодумцу. Овцы и бараны вновь опустили морды к земле, принявшись жевать.

Только Буджим некоторое время косился на Бяшку.

– Ничего, ничего, – пробормотал он, – это для его же пользы. Надеюсь, изгнание долгим не будет. Нельзя долго сопротивляться стаду. Вскоре мы вновь получим полезного члена отары. В конце концов, с кем не бывает по молодости!

Бяшка растерянно смотрел на такое близкое стадо. Какой ужас: он стал отступником! Теперь его съедят волки! «Покайся, – подсказал барашку внутренний голос. – Покайся, и всё вновь станет хорошо. Стадо милосердно, оно вновь примет тебя».

Бяшке очень захотелось вернуться в отару. Чувствовать рядом тёплые тела сородичей, такие мягкие, пастись рядом с матерью. Ни о чём не тревожиться и не думать, просто быть в стаде. Что может быть лучше?!

Но тут же внутри него прозвучал другой голос: «И ты будешь спокойно ждать, пока тебя тоже не съедят? Наблюдать, как уводят сородичей? Может быть, даже поверишь, что ангелы заживо подняли их на небеса?»

Внезапно Бяшку охватила дикая ярость. Чувство это очень редко овладевает баранами, и сейчас Бяшка просто не понимал, что с ним творится. Казалось, будто внутри него вспыхнуло неукротимое пламя, быстро заполнившее всё тело. Его вдруг охватила смесь отвращения и презрения к стаду.

– Хорошо же, – воскликнул он, – я тоже без вас обойдусь!

И он бросился прочь. Пастушьи собаки спокойно проводили его глазами. Бяшка бежал к холмам. Подняться по их крутым склонам считалось почти невозможным. Поэтому собаки не беспокоились. Попрыгает, попрыгает и вернётся. Опыт есть – не он первый.

Земля под ногами Бяшки становилась всё круче и круче. Появились первые камни. Копыта подворачивались. Но Бяшка упрямо продолжал путь. Камни сделались большими и острыми. Они царапали ноги выше копыт. Стало больно ступать.

Бяшка остановился, оглядываясь назад. На миг он заколебался: возможно, стоит поискать другой путь. Но вернуться к ненавистному теперь стаду даже на время было невыносимо. Да и не было другого пути: Бяшка знал, что в лесу его перехватят собаки. Горы же во всех местах были одинаково крутыми.

Он в последний раз посмотрел на стадо. С этой высоты открывался неплохой вид на луг, где мирно паслась отара. Пушистые облачка двигались неподалёку от озера. Стадо спокойно паслось, словно ничего не случилось. С точки зрения большинства, так оно на самом деле и было.

– Вы предали Милли, – выкрикнул Бяшка, – вы и сами себя предали.

Теперь он ненавидел стадо со всем пылом юности. Он повернулся и принялся взбираться дальше. Было очень больно. Приходилось постоянно думать, куда ступать. Несколько раз ноги проваливались между камней, и один раз он с трудом вытащил их. Выше копыт ноги были покрыты порезами, многие из них кровоточили. Бяшка старательно не смотрел вверх, стараясь не думать, сколько ещё осталось. Он выбивался из сил, но упрямо лез выше.

Потом крутизна вдруг резко уменьшилась, и Бяшка оказался на проходившей через гору дороге. Он без сил опустился на землю не в состоянии даже думать. Нос щекотала травинка. Потом сквозь усталость стало проникать непонятное ощущение, что с ним что-то не так. Как будто он стал другим. Бяшка услышал шаги, по дороге шли люди.

«Вот и всё, – устало подумал он, – сейчас они схватят меня и отведут в отару. А может, съедят здесь, прямо на месте».

Однако сил подняться попросту не было. Девочка в синем платье подбежала к нему.

– Смотри, папа, какой хороший мальчик, – сказала она. – Интересно, что он здесь делает?

Майк Гелприн

Интуит (Рассказ)

На космодроме многотысячные толпы, полиция оттесняет зевак за спешно выставленный барьер. К нам, впрочем, это не относится. Мы не зеваки, или, вернее, не вполне. Мы – сотрудники «Земзвёзда», единственной организации на Земле, ведающей космическими полётами за пределы Солнечной. Так что мы – изнутри барьера и находимся на космодроме по долгу службы. Хотя именно без нас троих здесь прекрасно бы обошлись.

– Ещё полчаса, – говорит Ким.

Мы с Олафом разом киваем. Через полчаса на посадочную площадку должен приземлиться «Антей» – межзвёздник, ушедший к системе Тау Кита полтораста лет назад и до недавнего времени считавшийся погибшим. И не просто приземлиться – за последние двадцать лет здесь совершили посадку четыре ведомых автоматикой звездолёта. Все – с мёртвыми экипажами на борту. Команда же «Антея» – жива. Частично: второй навигатор Стивен Керри и судовой врач Лидия Семак; полтора века назад в экипажи ещё зачисляли женщин.

– Вот он, – шепчет у меня над ухом Олаф.

В небе – светлая точка. Она снижается, увеличивается в размерах и набирает яркость. Я закрываю глаза. На борту «Антея» со дня взлёта прошло восемь с половиной лет. Стивену Керри сейчас тридцать пять, Лидии Семак на два года меньше.

Их родственники умерли век назад. Релятивистский эффект, мать его. На секунду представляю себя на месте Керри. Меня передёргивает.

Так или иначе, «Антей» отправляли вслепую. Полтораста лет назад, через четверть века после открытия принципа Орлова-Граббе, интуитов ещё не было. А скорее всего, были, но их не принимали всерьёз и считали везунчиками. До тех пор, пока какому-то умнику из Гарвардского университета не пришло в голову, что везение – суть величина, которую можно измерить.

Ким пробегает глазами список кандидатов, затем поднимает взгляд на меня.

– Шесть из ста двадцати, – произносит Ким задумчиво. – Скажите, Янош, давно хочу вас спросить. Как вы видите это?

– Простите?

– Как вы, интуиты, ставите диагноз? – Ким щёлкает пальцами, подбирая слова. – Как именно определяете, выбираете… чёрт! Видите же вы что-то? Или чувствуете? Или?.. Вы понимаете?

Я понимаю. Начальнику отдела по отбору кадров любопытно знать, как проявляется интуитивное предчувствие у таких, как я. А оно никак не проявляется. Я просто иногда знаю ответ на вопрос «да или нет?». Согласно результатам проведённых в Гарварде тестов, ответ верен в девяноста случаях из ста.

– Я не могу объяснить, – признаюсь я. – Это приходит ко мне спонтанно. И возникает из ниоткуда.

Абсолютное большинство людей судит об окружающем мире, познавая его органолептически – на глаз, на запах, на вкус, на слух и на ощупь. Считанные единицы, такие, как я, – ещё и интуитивно. Только где расположены органы интуиции и что они из себя представляют, я не знаю. Как называются – тоже. Иные остряки уверяют, что задницей.

– Ладно, – кивает Ким и зачитывает имена вслух. – Капитан Джозеф Уотербридж. Навигаторы Владимир Сазонов и Шломо бен Ицхак. Бортинженеры Родриго Монтойа и Самвел Абоян. Врач Ир Чен Хуа. Все шесть в списке Лунстрема. Поразительно.

Ничего поразительного на самом деле нет. Скорее наоборот – поразительно было бы, попади в список Олафа Лунстрема другие люди. Олаф – мой дублёр, интуит-90, как и я. Это означает, что его ответы на вопрос «да или нет?» так же, как и мои, верны в девяноста случаях из ста. Команду набираем мы вдвоём, независимо друг от друга. И, в соответствии со статистикой, девять раз из десяти пересекаемся.

Межзвёздное судно «Феникс» рассчитано на шесть человек. Им предстоит совершить полёт к Бете Водолея и обратно. По времени корабля полёт займёт десять лет. По времени Земли пройдут два столетия. Ни мы с Олафом, ни завкадрами Ким не знаем, сбудется ли прогноз. И никогда не узнаем. Нам бывает ведомо лишь, что на вопрос, вернётся ли такой-то, если уйдёт в полёт на «Фениксе», неизвестные нам органы интуиции ответили «да». Или – «нет».

Команду на «Феникс» мы подбирали полгода. Каждый из ста двадцати кандидатов прошёл через «примерку» – так мы называем процесс отбора. Он состоит из разработанных для интуитов тестов, разбавленных досужей болтовнёй ни о чём. И продолжается примерка до тех пор, пока интуит не приходит к ответу. Тому самому – на вопрос «да или нет?».

В нашем случае «нет» означает, что кандидат, окажись он зачислен в команду, назад не вернётся. Погибнет ли он в пути, умрёт от болезни или пропадёт без вести, мы не знаем. Мы лишь видим, что ему не светит.

А вот насчёт «да»…

Я полагаю, что «да» означает «есть шансы». Олаф более оптимистичен, он добавляет «хорошие». Проверить, однако, сумеют лишь наши отдалённые потомки. Если пожелают.

Мы не ясновидящие. Не предсказатели будущего и не гадатели прошлого. Спроси меня, кто будет через десять лет чемпионом мира по теннису, я не отвечу. Для того чтобы получить этот ответ, кандидата на чемпионский титул надо доставить ко мне. Или меня к нему. И вот тогда…

По данным тех же гарвардских исследований, вероятность правильного ответа обратно пропоциональна отдалённости события по времени. С коэффициентом. Значение коэффициента пока неизвестно – не хватает данных. На год вперёд я интуичу с тем же девяностопроцентным показателем. На три – он уже падает до восьмидесяти девяти с половиной. На большие сроки – не высчитано, данных недостаточно для определения. На двести лет вперёд – господи, помоги мне.

Экипаж «Феникса» сформирован – у нас безделье. На работе мухи дохнут. Развлекаемся с Олафом в орлянку. Он бросает монету, я угадываю.

– Решка. Орёл. Орёл. Орёл. Решка.

Попадание, как обычно, девять из десяти. Достаём колоду карт и меняем орлянку на красное-чёрное. От карт переходим к лото – чет-нечет. Результат одинаков.

Ким застаёт нас за изучением линии тотализатора. Мы делаем ставки. Друг другу на воздушные деньги. Самое сложное для интуита – борьба с искушением сыграть. Оно, это искушение, преследует нас, давит, не даёт спать по ночам. Играть на интерес интуитам запрещено. По закону. С уголовной статьёй в случае нарушения. Статья грозит немалым сроком. И, тем не менее, сколько раз я видел во сне, как срываю банк в Монте-Карло или обнуляю годовой доход букмекерской конторы в Эдинбурге.

– Стартует новый проект, – говорит Ким. – Я только что был у главного. С завтрашнего дня начинаем работать. Утром нам, всем троим, предстоит дать подписку о неразглашении.

Такого у нас ещё не было. Я переглядываюсь с Олафом.

– В чём дело? – спрашивает он. – О каком неразглашении идёт речь?

Вместо ответа Ким скармливает встроенной в столешницу персоналке овальный чип. На мониторе лицо Лидии Семак, его сейчас знает на Земле каждая собака.

– …пятая от звезды планета, – говорит Лидия. Голос у неё глубокий, но словно надорванный, под стать выражению белокожего, узкого, почти аскетического лица с не поддавшимися косметике морщинами в уголках больших серых глаз. – Несомненная цивилизация, технологически развитая, воинственная. «Антей» подвергся атаке через двое суток после выхода из витка Орлова-Граббе, мы ещё не успели погасить скорость. Атаковали внезапно, без попыток войти в контакт, практически беспричинно.

Ким смотрит на нас исподлобья.

– Вопросы? – роняет он.

Вопросов нет. Всё понятно без них.

– Операция военная, – говорит Ким. – Окончательно ещё ничего не решено, но, судя по всему, к Тау Кита пойдёт боевая эскадра. По словам главного, проект классифицирован по разряду «А» – чрезвычайной важности. Финансирование неограниченное, на реализацию брошены ресурсы человечества. Что до нас с вами – нам придётся отобрать несколько сотен солдат. За весьма короткий срок ко всему.

Сержант-коммандер Луис Авила. Двадцать девять лет. Восемь боевых операций, три ранения, медалей полна грудь. Внешне похож на гориллу. Выпяченная челюсть, глубоко посаженные глаза, выдающиеся надбровные дуги.

– Какой ваш любимый цвет? Где предпочитаете проводить отпуск? Какой тип женщин вам нравится? – идёт примерка, я забрасываю сержанта вопросами.

– Красный. По хрен. Сисястые, – коротко отвечает Авила.

– Боитесь ли вы ядовитых насекомых? Змей?

– Я ничего не боюсь.

– Спасибо.

Ответ – «нет». Сержант Луис Авила из рейда в систему Тау Кита не вернётся.

Лейтенант Стефан Войнович. Ответ – «нет». Капрал Николай Беляков. Ответ – «нет». Рядовой Сайго Такамура. Ответ – «нет».

К ночи я выбиваюсь из сил. Примерка шла весь день. Результат нулевой. У Олафа тоже.

Назавтра ситуация повторяется. И через день. И через неделю. Ким ходит мрачнее тучи. Нас усиливают тремя интуитами-80. Ещё одна неделя, результат прежний.

Главный вызывает к себе. Расхаживает по кабинету – сутулый, длинный, усталый.

– Потенциальная опасность для человечества, – говорит главный. – Судя по записям с «Антея», они от нас отстают. Ненамного. Как только там найдут принцип Орлова-Граббе… Выйдут в межзвёздное пространство. И тогда…

Объяснять, что «тогда» не надо, понятно и так.

– Сколько у нас времени? – спрашивает Ким.

– Не знаю, – главный пожимает плечами. – Месяц. Может быть, полтора. Медлить нельзя, если не найдём людей, полетят те, кто отбор не прошёл. Камикадзе. Информация об уровне тау-китянской цивилизации нам необходима – жизнь горстки людей в данных условиях не имеет значения. Но нужен один. Хотя бы один, который вернётся. Как гарантия, что вернётся хотя бы один звездолёт. Пускай не гарантия, пускай даже надежда.

Примерки продолжаются. Капитан Радж Сириконда. Ответ – «нет». Старший сержант Лин Чанг. Ответ – «нет». Рядовой Антуан Леже. Ответ – «нет».

Наверное, полтора века назад Лидию Семак считали красавицей. Сейчас её, пожалуй, можно назвать миловидной. С натяжкой.

Лидию наладил к нам главный. Просил её повспоминать. Всё подряд, любые мелочи, на всякий случай.

– Навряд ли я смогу вам помочь, – говорит Лидия. – Всё, что я знала и видела, давно и неоднократно изложено и зафиксировано.

– Расскажите, что вы чувствовали, – прошу я. – Когда… Когда это случилось.

– А ничего, – Лидия улыбается, и лицо её внезапно преображается, молодеет, сквозь усталую маску проглядывают едва ли не детские непосредственность и доверчивость. – Совсем-со-всем. Первый пилот бросил корабль в прыжок, я не успела ничего почувствовать. А затем пришёл страх. Вместе с перегрузкой, чудовищной, не знаю, как нам со Стивеном удалось выжить. И потом ещё четыре года… – улыбка слетает с лица, вновь превращая его в усталую маску. – Полумёртвый, едва управляемый корабль с десятью процентами расчётного экипажа на борту. Каждодневное ожидание смерти. Вот, собственно, и всё. Мне еженощно снятся кошмары, я не могу спать, снотворное не помогает. Я не герой, понимаете? Никакой не герой. Я не должна была тогда соглашаться!

Лидия беззвучно плачет. Олаф встаёт, наливает в стакан воды из графина, подносит.

Не знаю, как мне приходит в голову эта мысль. Но она приходит, и я на секунду замираю. И, не сдержавшись, шумно выдыхаю воздух, когда осознаю ответ– «нет».

– Ты тоже? – спрашивает Олаф, когда за Лидией захлопывается входная дверь.

– Что «тоже»?

– Примерял её?

Я чувствую, что краснею. Потом соображаю, что «тоже» означает – я не одинок. Олаф провёл примерку параллельно со мной.

– Да, – признаюсь я. – Проклятая работа. Хорошо, не примерил себя вместе с ней.

Олаф отворачивается, а я сижу, вцепившись в подлокотники кресла и стараясь унять дрожь. Хочется засветить самому себе по морде – так, чтобы от души, с размаху. В голове сумбур, и лишь одно слово бьётся в виски. То, которое я только что осознал, когда примерил на полёт нас обоих. Вместе – Лидию и себя.

«Да! – кричит во мне кто-то очень чужой и посторонний. – Да, да, да! У вас есть шансы, если вдвоём».

Медленно, очень осторожно я вновь примеряю Лидию. Ответ – «нет». Себя. «Нет». Нас вдвоём. Ответ – «Да». «Да. Да. Да. Да.»…

Лейтенант Стефан Войнович. Примерка в изменившихся условиях. Ответ – «нет». Капрал Николай Беляков. Ответ – «нет». Сержант-коммандер Луис Авила. Ответ – «да».

У них есть шансы. У некоторых. В том случае, если с боевой эскадрой в систему Тау Кита уйду я и бывший судовой врач Лидия Семак. Не знаю, как объяснить этот выверт. Знаю лишь, что это несправедливо.

Что будет со мной, если она согласится. Я не хочу лететь. Не желаю. Не желаю пытать судьбу. Я не верю. Ни самому себе, ни Олафу, ни троице пришлых интуитов, никому. Я никакой не военный, не звездолётчик и боюсь отчаянно, боюсь крови и боли. И страха. Я и в самолёте-то летать боюсь.

Маюсь неделю, другую, месяц. Я попал в зависимость. В зависимость от решения незнакомой, по сути, истерички. Она согласится, и меня принудят, заставят. А даже если нет – я не выдержу. Я в глаза людям смотреть не смогу!

– Никто не может вас заставить, Янош, – говорит Ким вежливо и бесстрастно. Его узкие корейские глаза не выражают ничего. – Это ваш выбор, Янош, исключительно ваш.

Я не выдерживаю. Подаю заявление на увольнение, Ким подписывает не глядя. Несу главному. С меня довольно, к чертям. Пускай летит кто угодно, только не я. Пускай Олаф. Ах, да, его примерка дала ответ «нет» в любых сочетаниях. Плевать. Не полечу. Будь проклята та минута, когда я примерил себя. Хотя… Олаф наверняка примерял параллельно со мной, и утаить результат не удалось бы в любом случае.

У главного в кабинете сюрприз. Лидия Семак – сутулится, жмётся в кресло. Сейчас она похожа даже не на смертельно усталую, измождённую ночными кошмарами миловидную женщину, а на затравленного зверька.

Останавливаюсь в дверях, смотрю на неё, затем делаю шаг вперёд, другой. Главный, стараясь ступать бесшумно, огибает меня, бочком втискивается в дверь, прикрывает её за собой.

– Позавчера умер Стивен, – говорит Лидия тихо. – Общее истощение организма, сердечная недостаточность. Теперь моя очередь. У меня больше никого нет. И ничего. Сто пятьдесят лет разницы с любым и каждым. И я подумала… – Лидия вскидывает на меня глаза. – Я подумала, может быть…

– Что ты подумала? – я не замечаю, что обращаюсь на «ты».

– Это ведь не просто так, – говорит Лидия, почти шепчет. – Что-то произойдёт там. Ну, там, когда мы выйдем из последнего витка. Что-то, требующее мгновенных решений, интуитивных. Поэтому с интуитом у нас появятся шансы.

– «У нас»? – эхом повторяю я.

– У нас с тобой. Может, будет так, что я помогу тебе. Или ещё как-нибудь. Неважно. Я боюсь, смертельно боюсь. Я ненавижу себя за то, что сделала. Тоже неважно. Вчера я подписала контракт.

В казино прохладно, нарядно и весело. И людно. Подхожу к рулеточному столу, ставлю на красное. Удваиваюсь, теперь на чёрное. Снова на красное. На зеро. Не глядя, сгребаю выигрыш, бросаю за спину напарнику: «Обналичь». Двигаюсь к столу баккара.

– Класс, Янош, – говорит напарник, сержант-коммандер Луис Авила. – Класс, амиго.

Я играю всю ночь, не думая ни о чём и ни о чём не заботясь. Завтра утром Луис положит выигрыш на счёт Стивена Полторацки. Это наш с Лидией сын, ещё нерождённый, донорские клетки заморожены в генетическом банке. Он родится, когда мы вернёмся. Или если мы не вернёмся. Или если один из нас.

Я не знаю, что означает «да». Возможно, у нас есть шансы. Возможно, хорошие. Возможно даже, что девять из десяти. И возможно, что их нет вообще.

Я делаю последнюю ставку. Осталось два дня, меня не успеют задержать. И доказать, что играл интуит, не успеют.

Послезавтра. Послезавтра мы улетаем.

Сергей Власов

Формула небытия (Рассказ)

1

Старый забор. Он тянулся китайской стеной далеко на запад и скрывался, исчезая в окутанной смогом дали. Нельзя было сказать наверняка, откуда он берёт своё начало, но, обогнув аэропорт, каменная стена возвращалась обратно сюда, к самому дальнему терминалу. Зелёные ворота, сидевшие на мощных столбах, увенчанных бронзовыми набалдашниками, возвышались надёжным бастионом, перекрывая заасфальтированную дорогу, по которой в аэропорт привозили тонны горючего и многое другое, что требовалось для нормального функционирования гигантского аэродрома. Недалеко от забора начинался сосновый бор. Он огибал четверть территории взлётного поля. Местами лес подступал вплотную к серому забору, великодушно заслоняя запылённую городскую даль и наполняя воздух насыщенным ароматом благоухающей хвои.

На окраине служебного шоссе, немного раздвинув сосны, небольшим хутором расположилось несколько двухэтажных строений с каменными пристройками и деревянными сараями. В этих домах жили служащие аэропорта, а также люди, занимавшиеся обустройством соседних территорий, и работники лесного хозяйства. Машины на шоссе появлялись редко, и загородная тишина нарушалась лишь отдалённым посвистыванием реактивных турбин да шумом взлетающих и приземляющихся самолётов. Это был уединённый мирок, где не встретишь посторонних людей. В те редкие минуты, когда наступала тишина, её сразу заполняли птичьи голоса, а суетливые цикады начинали свой незатейливый концерт.

В середине июля солнце всходит рано. Когда люди, закончив утренние приготовления, собираются за завтраком на широких балконах, светило успевает немного подняться над просыпающимся лесом и ненавязчиво предлагает ещё не жгучие лучи полусонным лицам. И вот, большая часть жильцов, покинув уютные дома, спешит на служебный автобус, который за четверть часа доставит их к месту работы. В посёлке остаются лишь дети, отсыпающиеся в разгар школьных каникул, да некоторые взрослые.

2

На опустевший балкон с остатками немудрёного завтрака на столе выбежал босой мальчишка. Он лениво потянулся, подставив веснушчатое лицо ласковому солнцу, сел на деревянный стул и придвинул к себе тарелку с бутербродами, прикрытую бежевой льняной салфеткой. Выбрав приглянувшийся сэндвич, он отхлебнул немного молока из эмалированной кружки и с завидным аппетитом принялся за еду. Покончив с завтраком, подросток поднялся со стула и подошёл к широким перилам балкона. Опершись локтями, он принялся наблюдать за происходящим во дворе.

На корявой ветке лиственницы, что росла рядом с шоссе, вольготно расположилась большая серая ворона. Она усердно теребила тушку дохлого птенца, старательно пытаясь своим клювом добраться до его протухших мозгов. Сквозь шелест листвы послышался нарастающий гул двигавшегося по шоссе автомобиля. Ворона перестала ковырять кусок падали, тряхнула головой и, чуть помедлив, снова принялась за свою работу. Сорванец посмотрел ниже. Там, утопая в траве по самые уши, притаилась большая трёхцветная кошка, с замиранием сердца следившая за каждым движением пернатой. Мальчишку вдруг осенило – он сорвался с места и скрылся в соседней комнате. Через минуту он снова появился на балконе, держа в руках новенький, отливающий чернёной сталью пистолет. Оружие было не боевым – красивая пневматическая игрушка. Совсем недавно отец купил его ради забавы. Иногда по вечерам они упражнялись в стрельбе по расставленным во дворе пивным банкам. Так что стрелять парнишка, можно сказать, умел.

Ворона мальчику явно не нравилась. Подросток взвёл тугой курок пистолета, крепко сжал его гладкую рукоять и, упершись в деревянную поверхность балконных перил, стал терпеливо метиться в практически неподвижную цель. Ворона, словно предчувствуя беду, вдруг подняла голову и застыла. Её взгляд и чёрная дыра направленного на неё ствола встретились. Мальчик закрыл глаза и нажал на спусковой крючок. Раздался шлепок. Металлический шарик летел очень быстро, рассекая округлыми боками утренний воздух. На пути к цели он успел смести нескольких зазевавшихся комаров, и когда ворона очередной раз моргнула, шарик молниеносно влетел в одну из её крошечных глазниц.

Вероятно, дробина, пройдя сквозь мозг пернатой, повредила те клетки, которые управляли работой её мышц, или что-то еще, но как бы то ни было ворона вдруг вытянулась всем телом, словно стрела, и, оставаясь в таком положении, сорвалась вниз, будто отскочивший от мишени дротик. Тем временем автомобиль приближался. Кошка, следившая за копошащейся наверху птицей, на мгновение отвлеклась на шум грузовика. Она повернула голову в сторону машины, затем снова посмотрела на ветку. В тот момент труп околевшей вороны уже подлетал к месту, где притаилась кошка, и её острый клюв вонзился прямо в глаз растерявшемуся животному. Травмированная хищница принялась орать и метаться, врезаясь в оголённые стволы соседних деревьев. Затем, сорвавшись с места, она рванулась в сторону шоссе, прямо под колеса притормаживающего перед воротами аэропорта грузовика.

Услышав неистовый вопль, водитель высунул голову в открытое окно, пытаясь увидеть объект, который издавал эти немыслимые звуки. Обезумевшее от боли животное неслось вперёд, ничего не разбирая на своём пути. Казалось, вот-вот огромное колесо автомобиля подомнёт её под себя и оставит лишь мокрую шерстяную лепёшку на асфальте. Но случилось непредвиденное. Покалеченная бестия вдруг высоко подпрыгнула и вцепилась когтями в лицо недоумевающего шофёра. Водитель закричал громче той кошки, и, вместо того чтобы затормозить, его нога скользнула на педаль акселератора. В нескольких шагах от терминала машина резко прибавила ход. Грузовик протаранил тяжёлую металлическую преграду. Удар пришёлся на передний бампер авто, повредив при этом хрупкий радиатор. Один из бронзовых набалдашников, украшавших столбы ворот, отскочил рикошетом от капота и влетел в кабину грузовика. Пробив лобовое стекло, он угодил прямо в лицо несчастного водителя. Человек потерял сознание. Его тело обмякло, а безвольная нога упёрлась в педаль акселератора, утопив его до предела. Бедная кошка отскочила далеко в сторону и, припадая на правый бок, скрылась в густой траве.

Покорёженный грузовик, изрыгая клубы белого пара, набирал скорость. Неуправляемый механизм стремительно мчался вперёд по бугристой поверхности зелёного поля и, достигнув ровного покрытия взлётной полосы, стал разгоняться ещё быстрее.

3

Пассажиры аэробуса давно пристегнули ремни безопасности и с волнением ждали момента, когда крылатая машина оторвется от земли и начнёт набирать высоту. Самолёт достиг необходимой для взлёта скорости, и по тому, как смещается линия горизонта за окном, можно было догадаться, что переднее шасси уже зависло в воздухе. Когда у людей перехватило дыхание, стало ясно, что с землёй расстались и задние колёса. Взлёт и посадка считаются самыми ответственными и трудными моментами при выполнении любого полёта. Но всё протекало нормально, и некоторые пассажиры отстегнули привязные ремни. Внезапно последовал сильный толчок. Что-то отвалилось в нижней части фюзеляжа и со скрежетом отделилось от корпуса самолёта. Аэробус начал крениться на левую сторону и, слегка коснувшись серебристым крылом покрытия взлётной полосы, содрогнулся. Катастрофа казалась неотвратимой. Но чудом вновь обретя горизонтальное положение, лайнер продолжил набирать высоту.

Переполошившиеся пассажиры мало-помалу стали успокаиваться, так и не поняв, что же произошло. А случилось следующее: пока неуправляемый грузовик нёсся на большой скорости по взлётной полосе, навстречу ему мчалось другое чудо техники – новейший авиалайнер. Автомобиль по известной причине свернуть не мог. Самолёт также двигался на пределе, приближаясь к точке отрыва. Когда он поднялся в воздух на несколько метров, роковые пути гигантов пересеклись. Верх фургона и не убранное шасси аэробуса встретились. Сильным ударом снесло верх грузовика, а обломленное шасси лайнера, мгновение продержавшись на гидравлических шлангах, отскочило в сторону и убежало вдаль причудливым перекати-поле. Автомобиль развернуло. На счастье, очнувшийся водитель резко ударил по тормозам. Искореженная машина, проехав ещё несколько метров, уткнулась в пожарный пруд недалеко от взлётной полосы и замерла.

4

Повреждённый самолёт набирал высоту. После удара крыла о взлётную полосу повредился топливный бак аэробуса, и вытекающее горючее тянулось за лайнером едва заметным серым шлейфом. В результате механических повреждений на борту вышло из строя электронное оборудование и заклинило основные рули. Лайнер оказался неуправляем. Он мог двигаться только прямо и вверх.

На пульт командира боевого расчета войск ПВО поступил приказ из центрального командного пункта – сбить неуправляемую машину. И это понятно! Прямо по курсу располагался огромный мегаполис. В случае падения неисправной машины на город жертвы могли быть колоссальными. Молодой лейтенант вот уже четверть часа держал подрагивающий палец на красной кнопке пуска боевой ракеты, не решаясь нажать. Но всё разрешилось без его вмешательства. Выработав остатки драгоценного топлива, самолёт на мгновение поник головной частью, затем, сорвавшись в штопор, принялся вытанцовывать смертельное фуэте над просторами большого лесного массива.

В ракетной части стратегического назначения, что располагалась в глубине леса, объявили тревогу. Во всех концах базы завыли сирены. Десятки солдат поспешили к своим расчётам. Но отменить падение или хотя бы подкорректировать его траекторию не смог бы даже сам Господь. Исполинская машина рухнула прямо на командный пункт, образовав огромную воронку и вызвав сильные пожары в близлежащих зданиях. Хотя глубокий бункер и выстоял, он получил серьёзные повреждения. Самым ужасным последствием этой катастрофы было то, что в результате удара повредилось большое количество важных кабелей и соединений, что в свою очередь повлекло за собой множественные замыкания и сбои в работе электронного оборудования, отвечавшего за состояние пусков стратегических ракет.

5

Телефонный звонок застал американского президента в постели. Это был леденящий душ, пролившийся на голову первого лица великой державы. Поступил доклад из Пентагона о том, что на одном из стратегических объектов России произведено сразу несколько запусков межконтинентальных баллистических ракет. Пять из них движутся в направлении США по постоянно изменяющимся траекториям, что делает их практически неуязвимыми. Все ракеты, по сведениям разведки, несут на себе самонаводящиеся ядерные боеголовки. Ещё несколько ракет продвигаются в направлении стран, имеющих атомное вооружение.

Команда «нанести ответный удар» последовала незамедлительно.

6

Международный отряд астронавтов работал на околоземной орбите почти полгода. Четверо мужчин и одна женщина вот уже несколько часов с нетерпением ожидали восстановления связи с Землей, но в динамиках по-прежнему раздавались только шуршащие помехи, а на мерцающих мониторах мелькали темно-серые полосы. Люди, не отрываясь, смотрели в залитые солнцем иллюминаторы космической станции, наблюдая, как по поверхности родной планеты огненными язвами расползаются яркие вспышки. Астронавты заглядывали друг другу в глаза в надежде отыскать объяснение случившемуся и не решаясь произнести единственное слово, которое давно витало в ионизированном воздухе космического аппарата, – «ВОЙНА».

Ядерные грибы разрастались по загубленной планете с неимоверной быстротой. И вот уже безжизненный шар превратился в подобие маленького пылающего солнца. Затем планета стала сжиматься в гравитационном коллапсе и, достигнув критической величины, взорвалась в ослепительной вспышке, завершив таким образом своё сравнительно недолгое существование.

Эпилог

Подросток открыл глаза и медленно опустил пистолет. Поставив его на предохранитель, мальчик поплёлся в комнату и положил оружие в ящик отцовского стола.

Самодовольная ворона, покончив с завтраком, лениво спрыгнула с пушистого дерева и улетела прочь по своим пернатым делам. Разочарованная кошка с тоской посмотрела вслед улетевшей птице и, покинув укрытие, засеменила мелкой рысцой допивать остатки утреннего молока.

Александр Голубев

Война со звездами (Рассказ)

– Слушай, Нил, зачем ты таскаешь с собой это рыжее чудовище? – спросил Макс, глядя на входящего в пилотскую кабину кота.

Нил поставил на пульт чашку с кофе, повернул свое обезображенное ожогом лицо и позвал:

– Кис-кис-кис! Маркиз, иди ко мне на колени, мой мальчик.

– Тьфу, меня сейчас стошнит! У тебя от старости совсем уже мозги отсохли. Как тебя только до полетов допускают?

Маркиз вспрыгнул на колени Нила.

– Дай я почешу тебе за ушком. Вот так… Если меня не будут допускать до полетов, то кто тогда будет работать в патруле? Молодые рвутся летать на новейших звездолетах размером с Ганимед, их и под пистолетом не посадишь в кресло такой рухляди, как наша. Это я делаю одолжение, а не наоборот. Кстати, ты вчера составил отчет за последний месяц.

– Ну.

– Ты какой район указал?

– Сто пятый.

– Вот именно, сто пятый.

– И чему ты так ехидно улыбаешься?

– Тому, что мы работали в сто восьмом! А сто пятый был в прошлом месяце, и мы за него уже отчитались, Макс. Ну, и скажи теперь, у кого из нас отсохли мозги?

– Подумаешь, ошибся. И ничего смешного в этом нет. Хватит уже скалиться! Сам садись и составляй этот идиотский отчет.

– Я бы составил, Макс. И уж точно не хуже, чем ты. Но первый пилот на этом корабле пока я, а ты второй. И я делаю тебе замечание. В следующий раз будь, пожалуйста, внимательнее. Потому что выговоры присылают мне. И оставь в покое моего кота. Скорее ты уйдешь отсюда, чем он.

– Да нужен мне твой кот! Я просто спросил, зачем ты его в космос с собой берешь, и все. Чего ты злишься-то сразу?

– А если я еще раз увижу, как ты наступаешь ему на хвост, ты очень об этом пожалеешь, Макс.

– Я не нарочно. Он лежал в коридоре прямо у порога моей каюты. Покрытие на палубе желтое, твой кот рыжий, вот я его и не заметил!

– Еще раз не заметишь, жди беды. Повторять не буду.

– Лучше отучи своего кота там спать. Он нарочно именно в этом месте ложится, чтобы я на него наступил.

– То есть, по-твоему, Маркизу нравится, когда на него наступают?

– Ему нравится, когда ты устраиваешь из-за него скандалы! Смотри, какой у него довольный вид. Хитрая тварь! В следующий раз возьму с собой какого-нибудь бульдога, посмотрю, как вам это обоим понравится.

– Никого ты не возьмешь, Макс.

– Это еще почему?

– Потому что в своем замке я король.

– А я, значит, никто.

– Спишу я тебя, Макс. Ко мне давно просится Крамер.

– Это тот, что в восемнадцатой эскадрилье летал? Да он штурвал от дверной ручки не отличит. Корабль угробит и тебя. И твоего кота в придачу.

– Ну, уж это ты брось, Макс. Их эскадрилья сбила больше, чем весь ваш полк.

– Возле Венеры только ленивый не сбивал. А мы половину войны вокруг Меркурия болтались из-за тупости штабистов. Зато потом…

– А ваши потери?

– Наши? – Макс пошевелил титановыми пальцами искусственной руки и вздохнул. – Что ни день, то два-три пилота. А то и пять. Потери были огромные. До сих пор не пойму, как я тогда жив остался. А сейчас летаю на этой калоше и думаю, а может, лучше бы и я тогда?..

– Это ты брось, Макс. Радоваться надо, а не скулить. Хотя в чем-то ты прав. Вот мы с тобой выжили. И что? Патрулируем дальний космос и ругаемся из-за кота, такого же старого и никчемного, как и мы сами. А кто-то в капитанском кителе на пассажирском лайнере изображает из себя важную шишку перед расфуфыренными дамочками. Разве это справедливо?

– Так и я о том же, Нил. У меня нет денег на настоящую руку вместо этого дурацкого протеза, а у тебя на хорошую пластику.

– Черта с два я буду делать пластику! Эти ожоги я в бою получил, пусть смотрят и помнят об этом. А то некоторые уже готовы забыть, что она вообще была, эта война!

– Господа пилоты, могу я вмешаться в ваш разговор? – вдруг раздался голос бортового компьютера. Голос был женским, с хрипотцой, будто прокуренный.

– Что случилось, Молли? – поднял голову Нил.

– Наблюдаю объект «Сигма» третьей категории. Пеленг сорок три, дистанция сто тридцать.

– Вот и встретились, – процедил сквозь зубы Нил. – Давненько они нас не навещали. Молли, отправь оповещение в координационный центр и всем кораблям в этом секторе.

– Выполнено.

– Хорошо. Дай общий вид.

Объект «Сигма» на экране выглядел как огромная морская звезда, переливающаяся серебряными и золотистыми тонами, неуловимо переходящими из одного в другой.

– Война со звездами… – буркнул Макс.

– Да уж, с такими повоюешь. Шесть миль в поперечнике, не меньше.

– Семь с четвертью, – уточнила Молли.

– В нее бы сейчас парочку ракет всадить, да помощнее.

– Макс, тридцать лет прошло, как мы не воюем, а ты все успокоиться не можешь.

– Зато вы все успокоились.

– А что делать? Раз уж проиграли, имей мужество это признать.

– Да кому проиграли? Вот этим? Это вообще кто? Или что? Мы с ними хоть какой-то документ подписали? Вели длительные переговоры? Что это такое вообще, Нил? Мы просто сложили лапки и перестали им сопротивляться.

– Не так, Макс. Мы не нападаем на них, они не уничтожают нас. Некоторые называют это просто перемирием.

– Скоро это станут называть победой, помяни мое слово.

– Она двинулась к нам. Ну, все. Сейчас начнется.

Объект «Сигма», лениво скользящий по дуге, вдруг совершил мгновенный прыжок, и их корабль оказался прямо в центре серебристо– золотого облака, закрывшего черноту космоса и белые искры звезд.

– Вот так! – выдохнул Макс. – Застыли, как вишня в желе. Сколько раз вижу, столько и думаю: как она это делает?

– Как бы она это ни делала, получается у нее замечательно. Сейчас примется за нас с тобой.

– По-моему, уже…

– Черт, такое ощущение, что у меня в черепе не мозги, а газированная вода!

– Точно, Нил. Как будто в голове пузырьки шипят и лопаются. Чувствуешь?

– Что? Ничего не соображаю… Вижу какую-то тропинку через лес… Ручей… Стрекозы летают…

Нил открыл глаза и сразу посмотрел на экран – вокруг сверкали звезды. Макс, закинув голову назад, крепко спал, негромко похрапывая.

– Молли, ты меня слышишь?

– Да, командир.

– Где эта штука?

– Исчезла.

– Долго она нас так продержала?

– Четыре с половиной часа.

– Понятно. Как корабль?

– Все системы в норме.

– Ясно. Сделай мне кофе.

Нил встал, подошел к Максу и легонько похлопал его по щеке.

– Макс, проснись!

– А… что, уже все?

– Все, все.

– Эта сволочь уже улетела?

– Да.

– Значит, мы ее победили?

– Ну, можно и так сказать.

– Акакже еще? Мы живы, корабль цел, значит, мыпобедили!

В пилотскую кабину медленно вошел кот.

Нил сел в свое кресло и неприязненно сказал:

– Слушай, Макс. Ты, хоть мне и друг, но я не собираюсь терпеть на борту патрульного корабля это рыжее чудовище. Объясни, зачем ты таскаешь его с собой? Нет, ты глянь, он еще имеет наглость прыгать мне на колени. А ну, брысь!

– Ладно тебе, Нил. Что плохого, если с нами летает еще одна живая душа? Маркиз, иди сюда, мой мальчик. Кис-кис-кис!

– Спишу я тебя, Макс, и кота твоего спишу. А вместо вас обоих возьму Крамера. Он давно уже ко мне просится.

Олег Кожин

На Рэйне верить в это трудно (Рассказ)

После улицы бар казался средоточием тишины. Каждый раз, когда выныриваешь из этой душной шумной влаги в теплое и, главное, сухое помещение, чувствуешь себя оглохшим. Лишь спустя несколько секунд начинаешь улавливать жужжание кондиционера, тоскливое завывание музыкального автомата, приглушенные голоса немногочисленных посетителей. В такие моменты я всегда вспоминаю рассказы отца о первых колонистах. Говорят, что пока Компания не раскошелилась на действительно хороший звукопоглощающий наполнитель для защитных масок, многие рабочие взаправду глохли. Также говорят, что некоторые сходили с ума. Охотно верю. Даже с действительно хорошим наполнителем маски не могут полностью отсечь тебя от шума постоянно разбивающихся об твою голову капель. А еще говорят, что есть планеты, где Дождь – явление временное. И в это я тоже верю, хотя здесь, на Рэйне, в такие вещи верить сложно, даже если видишь их во время регулярных трансляций с Земли.

Я стянул маску, прошел к барной стойке и уселся на неудобный высокий стул. Вода стекала с костюма на пол и моментально впитывалась растущим прямо на досках лишайником, специально для этих целей выведенным. Скучающий бармен протирал стаканы, не обращая на меня ни малейшего внимания. В огромном плазменном мониторе, висящем за стойкой, мелькали кадры новостной хроники. Показывали Клинику трансплантации и пластической хирургии. Очередной заказной репортаж о Компании, «заботящейся о своих сотрудниках и предоставляющей им возможность бесплатно сделать себе ихтиопластику». Обычный социальный пиар. Хорошо еще, что из-за сильного Дождя сбились настройки, и передача шла без звука. Счастливые лица прооперированных сотрудников Компании сменялись говорящими головами специалистов Клиники и мужественными физиономиями директоров. Изредка на экран набегала рябь помех, заставляя картинку дергаться, но тут же уходила обратно.

– Уроды, – внезапно буркнул сидящий рядом мрачный здоровенный мужик. Он повернулся ко мне, кивнул на монитор: – Не, ты видел?

Я утвердительно кивнул. Мужик был действительно крупным, и нарываться мне абсолютно не хотелось. Глаза у него были мутные – видимо, сидел он здесь не первый час. Мое предположение подтверждала ополовиненная бутылка водки, стоявшая напротив здоровяка. Побуравив меня взглядом, мужик перегнулся через стойку, внаглую схватил чистый стакан, плеснул в него водки и пальцем толкнул ко мне.

– Звать как? – хмуро поинтересовался он.

– Майкл, – представился я. Что ни говори, а отказываться от бесплатного стакана «Столичной» было как минимум глупо.

– Миха, значит, – тут же перевел для себя мой сосед. – А я – Матвей. Будем знакомы, – хмуро добавил он и, запрокинув голову, резко влил в себя содержимое своего стакана.

– Почему уроды, значит? Я тебе объясню – почему. Ты не подумай, я не расист какой. У меня у самого в пальцах киберусилители, – словно в доказательство, Матвей побарабанил пальцами по стойке. – Вот скажи мне, Мишка, чего не хватает в этом баре?

Я с интересом оглянулся вокруг. Если честно, это было самое заурядное заведение: биллиардный стол, с потертым зеленым сукном; музыкальный автомат, с хитами прошлого столетия; бар, не страдающий изобилием выбора; зеркала, столики, стулья, невыспавшаяся официантка и побитый молью бармен. Обычный кабак.

– Стриптиза? – рискнул предположить я.

Матвей смерил меня тяжелым взглядом и полуутвердительно поинтересовался:

– Местный?

Я несколько напрягся, но кивнул.

– Понятно, – Матвей тяжело вздохнул и подлил мне еще водки. – Здесь не хватает дыма, Миха. Обычного сигаретного дыма. А ведь нигде не висят таблички «по smoking». А знаешь, почему? Потому, что сигареты сюда не возят – накладно. А табак здесь даже в оранжереях не приживается. Раньше, при наборе на работу на Рэйн, обязательным условием было отсутствие вредных привычек. А теперь даже пункт такой из контракта убрали. Вы даже толком не знаете, что такое выкурить сигарету после трудного дня, после хорошего секса. Да что там? Просто в свое удовольствие!

– Матвей, – осторожно перебил я, – ты, конечно, извини, но где связь? По-моему, как раз из-за курения и рождались уроды. Насколько я помню из университетского курса. А то, что показывали по местному ТВ, – это обычная пластика.

– Связь?! – Матвей удивленно посмотрел на меня, словно не понимая, как я не могу уловить такую простую истину. – Хорошо, будет тебе связь! Туда глянь!

Я проследил взглядом за вытянутым пальцем Матвея и увидел, что он бесцеремонно тычет им в сидящую в самом углу бара женщину средних лет. Блондинка, неброский макияж, стройная – видно, что за собой ухаживает, но, в целом, ничем не примечательная.

– Видишь?! Нет, ты видишь? – Матвей потряс меня за плечо, словно пытаясь убедиться, действительно ли я тоже вижу эту даму.

Я утвердительно кивнул – вижу, мол, но, для пущей верности, добавил:

– Вижу. И что с ней не так?

– Что не так? – мутные глаза Матвея буравили меня, словно пытаясь понять, не издеваюсь ли я. – Что не так? Разуй глаза, Миха! В ней все не так!

Я еще раз внимательно осмотрел женщину. Ничего не изменилось, все те же три первых эпитета – светлая, неброская, стройная. Однако Матвей, похоже, оседлал любимую тему. Слова лились из него бесконечным, как Дождь, потоком.

– Когда сюда прилетели первые колонисты, планировалось, что вся эта поганая планета будет подвергнута терраформации. Знаешь такое слово – «терраформация»? А, Миха? Терраформация? Перестройка этого вшивого места по образу и подобию земному. И что изменилось с тех пор?! А?!

Матвей придвинулся ко мне почти вплотную, щедро обдавая запахом свежего перегара. Я недоуменно пожал плечами.

Матвей отодвинулся и, глядя на меня с чувством превосходства, воздел палец кверху – вот, дескать!

– Я скажу тебе что! – он демонстративно втянул в себя воздух и выдохнул. – Атмосфера! И все! Здесь уже лет двести не предпринимали дальнейших попыток терраформации. Этот сучий Дождь как лил, так и льет, – и Матвей, словно с горя, плеснул в стакан водки чуть ли не на половину.

– А теперь еще раз посмотри на эту крашеную шлюху. Изменен хрусталик глаза – раз! Видишь, у нее не маска, а респиратор. Смотреть через Дождь она может, а вот дышать – пока нет, – Матвей злорадно ухмыльнулся и загнул второй палец. – Два – изменена структура волос. Заметь, зашла недавно, а голова уже сухая – вода скатывается моментально. Три – наверняка уши снабжены защитными перепонками. Слух, естественно, немного страдает, зато это гарантированно защищает от водных клещей. Последнее, конечно, догадка, но люди, которые делают себе подобные операции, обычно не останавливаются только на глазах и волосах. Вот с таких, как она, и начинались эти уроды, – он многозначительно мотнул головой в сторону монитора. – Идет война, Мишка. Планета против людей. Люди против планеты. Компания против людей… И вот из-за таких продажных тварей, как эта дура, мы эту войну проигрываем.

Я снова повернулся к блондинке. Действительно, все наблюдения Матвея строились не на пустом месте. Просто это было настолько привычно, что я даже не обратил внимания.

– Но ведь это же удобно, – я попытался встать на защиту незнакомки.

– Ага! Вот оно, ключевое слово – удобно! – Матвей удовлетворенно откинулся на стойку. – А знаешь кому? Компании! Гораздо дешевле оплатить сотруднику несколько несложных операций, которые превратят его в рыбу, чем перестраивать целую планету под потребности нормальных людей. Пойми, Мишка! Война проигрывается не тогда, когда Победитель топчет твои посевы и насилует твоих женщин! Все это чушь, мелочи! Посевы взойдут вновь, а женщины… ну… с них не убудет. – Матвей задумчиво покрутил стакан между ладонями. – Война проигрывается, когда Победитель учит тебя, как правильно выращивать урожай, а твои женщины не видят ничего зазорного в том, чтобы выйти замуж за иноземца. Война проигрывается, когда мы ассимилируемся. Вот твой шлем!? – Матвей сказал это как бы полувопросительно, словно лежащая напротив меня защитная маска могла принадлежать кому-то еще. Я улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. – Твой шлем – это не уступка! Это броня, понимаешь? Ничего лишнего, никакого бахвальства – только жизненная необходимость. Ты выходишь на поле битвы и надеваешь латы. Ты готов встретить врага с оружием в руках! Ты – воин, Миха! А вот его шлем, – Матвей резко развернулся к сидящему рядом с ним парню и ткнул пальцем в лежащую перед тем, покрытую черным узором, выполненную в форме рыбьей головы и украшенную по последней моде местными водорослями, маску, – есть не что иное, как пустое украшение! Бу-та-фо-ри-я…

Напуганный парень подхватил маску и поспешил отсесть от стойки за свободный столик. Матвей вновь повернулся ко мне, хлебнул водки и скривился.

– Даже пойло это есть ничто иное, как продукт ассимиляции…

Я недоверчиво приподнял бровь и заглянул в свой стакан – водка как водка.

– Ты что? Всерьез веришь, что это «Столичная»? Очни-и-и-ись! – Матвей пощелкал пальцами перед моим лицом. – Нам мозги пудрят, а мы и рады! «Столичная», ага, как же. Здесь ее гонят. Из какой-нибудь зеленой бурды, растущей на заднем дворе этого клоповника. Да ты хоть представляешь, во сколько обойдется бутылка, – он многозначительно воздел кверху палец, – одна только бутылка «Столичной», доставленная межзвездным кораблем? Таким, как мы с тобой, такие деньги даже за год не заработать!

– Ста-а-а-лична-а-я! – протянул он как-то обиженно. Снова хлебнул из стакана, опять скривился и задумчиво уставился куда-то за барную стойку.

Я отставил свой стакан и поднялся.

– Матвей, я пойду, наверное. Пора мне.

Матвей неопределенно махнул рукой, даже не повернувшись, и вновь принялся катать стакан между ладонями. Я сунул маску под мышку, хлопнул Матвея по плечу и двинулся к выходу. На пороге я обернулся и, глядя в ссутулившуюся спину своего нечаянного собутыльника, крикнул:

– Спасибо за угощение!

Выйдя на крыльцо, я некоторое время стоял и смотрел, как с неба сплошным потоком падает стена воды. Затем протянул левую руку туда, где кончалась крыша и начинались плотные тугие струи, и раздвинул пальцы. Вода тут же забарабанила по натянувшимся перепонкам. Сплошная стена Дождя не пропускала взгляд, но я знал, чувствовал – падающие сверху капли ударяются в собравшиеся в перепонках лужицы и взлетают вверх маленькими прозрачными фонтанчиками. Оставалось еще минут двадцать до операции на правой руке. Времени как раз хватит, чтобы не спеша доплыть до клиники. Я подбросил в руке защитную маску, последний раз вгляделся в мутно-зеленое стекло и аккуратно пристроил ее на перилах. Хирург сказал, чтобы жабры быстрее прижились, они должны «дышать».

Я шагнул под Дождь. Маска смотрела мне вслед, как шлем поверженного рыцаря, – пустая и никому не нужная. Война окончена, порубанные латы побежденных остаются на поле боя. Возможно, где-то действительно есть планеты, на которых Дождь – явление временное. Но здесь, на Рэйне, верить в это трудно. Чертовски трудно…

2. Личности. Идеи. Мысли

Павел Амнуэль

Миры

Не один ведь рай, над ним другой ведь

Рай? Террасами? Сужу по Татрам —

Рай не может не амфитеатром

Быть. (А занавес над кем-то спущен…)

Не ошиблась, Райнер, Бог – растущий

Баобаб? Не Золотой Людовик—

Не один ведь Бог? Над ним другой ведь

Бог?

Марина Цветаева. «Новогоднее», 1927

Любая человеческая цивилизация в процессе развития переходит от простых умозаключений к сложным, от простого счета чисел на пальцах до осознания того, что могут существовать не три обезьяны, мешающие спать по ночам, а тысяча, причем всех их можно сосчитать и даже дать каждой имена, если, конечно, хватит терпения.

Миллион – слишком много для относительно примитивных человеческих обществ, но со временем математики вводят в обиход не только единицу с шестью нулями (если счет происходит в десятичной системе счисления – впрочем, свой миллион есть и в двоичной системе, и в тридцатиричной, и в любой другой), но и единицу с сотней нулей или даже миллионом, хотя в природе еще не обнаружены реальные объекты, число которых измерялось бы единицей с миллионом нулей.

А дальше – бесконечность, и о ней сегодня мы попробуем порассуждать с нашей ограниченной точки зрения.

* * *

Несколько десятилетий назад в советской научной литературе принято было утверждать, что Вселенная бесконечна в пространстве и времени. Студенты философских факультетов принимали это утверждение на веру точно так же, как студенты-богословы на веру принимали противоположное утверждение о том, что мир ограничен и был создан Богом в не таком уж от нас отдаленном прошлом. Бесконечность Вселенной представлялась многим (в том числе и космологам) неисчислимым скоплением галактик, звезд, планет, туманностей, электромагнитного и других видов излучений, а также разного другого космического мусора.

После того как российский математик Александр Фридман, а затем бельгийский богослов и физик Франсуа Леметр создали концепцию расширяющейся Вселенной и концепция эта стала частью научного мировоззрения, проблема бесконечности мироздания перешла на иной – не философский, а физический – уровень изучения. Определяющим критерием стала плотность материи (вещества и всех видов полей) в возникшей миллиарды лет назад Вселенной – если плотность эта достаточно велика (конкретное число не имеет значения, важна постановка вопроса в принципе), то силы гравитации во Вселенной таковы, что способны не только замедлить продолжающееся расширение, не только затем остановить его, но и впоследствии сжать Вселенную, собрать материю вновь в ту самую точку-сингулярность, где она пребывала в странном неизученном состоянии миллиарды лет назад. А потом…

Потом, вероятно, вновь произошел бы такой же Большой взрыв, и Вселенная повторила бы с какими-то вариациями многомиллиардолетний путь своего развития. Каждый цикл во времени конечен, но число таких циклов должно быть бесконечным в материальной картине мира, причем все бесконечно рождающиеся и умирающие Вселенные отличаются друг от друга лишь в том случае, если в момент Большого взрыва формируются различные по характеру законы природы и мировые постоянные. В одной Вселенной скорость света может оказаться равной миллиону километров в секунду, в следующей – пяти километрам в час и так далее; понятно, что условия существования и развития материи в таких Вселенных будут принципиально отличаться друг от друга, что никак, однако, не скажется на нашем главном допущении – все последовательные Вселенные, конечные в пространстве-времени, являются звеньями единой бесконечной во времени цепи мирозданий.

Бесконечное число циклов развития материи уже миновало и бесконечное число циклов еще предстоит в так называемой «закрытой» модели Вселенной. Антропный принцип утверждает, что законы природы в момент Большого взрыва сформировались таким образом, чтобы в нашей Вселенной было возможно зарождение человеческого разума. Ведь достаточно малейшего отклонения физических постоянных (постоянной Планка, например, или постоянной тонкой структуры) от известных ныне значений, и в такой Вселенной невозможным становится появление не только человека, но вообще чего бы то ни было, состоящего из органических веществ.

В закрытой модели Вселенной антропный принцип, вообще говоря, парадоксом не является – наше мироздание именно таково, но это не значит, что нам просто дико повезло и Вселенная оказалась такой, какая нам нужна: ведь в бесконечной череде предшествовавших миров человечество не появлялось и развитие происходило без наблюдателей (или с наблюдателями, похожими на нас не больше, чем соломенная шляпка на нейтронную звезду).

Получается, что мироздание может быть бесконечным либо в пространстве, либо во времени – но не во всех четырех координатах сразу. Действительно, если плотность материи (включая, естественно, невидимую, «темную») недостаточна и Вселенной предстоит бесконечно расширяться в пространстве, то во времени она имела начало – момент Большого взрыва, единственный и неповторимый. Ось времени в таком случае ограничена с одного конца и, значит, не бесконечна.

Если Вселенная ограничена в пространстве, то она испытывает бесконечное число циклов расширений-сжатий и, следовательно, не имеет ни начала, ни конца на оси времени.

Вроде бы в наших рассуждениях о типах бесконечности во Вселенной нет формальных изъянов, но, тем не менее, эти рассуждения неверны в принципе, и истинными физическими бесконечностями в них даже не пахнет.

* * *

Почему? Все очень просто. Задам встречное «почему»: почему, собственно, рассуждая о Вселенной, мы предполагаем, что это явление природы присутствует в единственном числе? Почему, рассуждая о Большом взрыве, мы предполагаем, что результатом этого физического процесса стало рождение одной-единственной Вселенной, а не бесконечно большого их количества? Почему, рассуждая об эволюции Вселенной, мы молчаливо предполагаем, что развитие происходит в одном-единственном направлении, а не в бесконечно большом количестве независимых друг от друга направлений, порождающих, соответственно, бесконечно большое число мирозданий?

В космологии популярна сейчас инфляционная теория Большого взрыва. Идею предложили независимо друг от друга Андрей Старобинский и Вячеслав Муханов в 1980 году, и, согласно этой идее, в первые микросекунды после Большого взрыва мироздание было похоже на стремительно раздувающийся мыльный пузырь, но не один, а, как это часто бывает с мыльными пузырями, состоящий из множества (в принципе – бесконечного числа!) мелких пузырей, причем каждый пузырек расширялся по-своему, поскольку в каждом были чуть (или не чуть) иные плотности, температуры, давления. И физические законы тоже чуть (или не чуть) отличались. В результате возникла и та Вселенная, в которой мы живем – одна из множества (в принципе – бесконечного числа!) вселенных, образовавшихся тогда.

Все эти вселенные отделены друг от друга «линиями горизонта», а потому и не наблюдаемы, но, в принципе, возможно перекрытие пузырей и проникновение материальных носителей из одной вселенной в другую, и соответственно, возможны природные катастрофы, связанные с тем, что в одной вселенной начинают действовать физические законы, возникшие в другой вселенной.

* * *

Мироздание, состоящее из бесконечного числа вселенных, долгое время оставалось вне рассмотрения физической науки, – даже фантасты, которые любят «создавать» и описывать миры, о бесконечном числе вселенных не писали: бесконечность любого рода остается вне пределов литературной фантазии, как долгое время оставалась вне пределов физики.

В результате развития инфляционной космологической модели Вселенная, в которой мы живем, начала представляться ничем не выделенной единицей в бесконечном числе вселенных, возникших в результате Большого взрыва. По-английски Вселенная – Universe, и потому логично было назвать мироздание, состоящее из бесконечного числа вселенных, словом Multiverse. В научный обиход этот термин ввел два десятка лет назад американский физик Дэвид Дойч, специалист по квантовой физике, один из создателей идеи квантовых компьютеров. Будем и мы, за неимением пока русского эквивалента, называть бесконечное по числу входящих в него вселенных мироздание Мультиверсом – или Мультиверсумом, на латинский манер.

* * *

В рамках Мультиверса антропный принцип также не является парадоксом: в бесконечном числе вселенных– составляющих Мультиверса – могли возникнуть (и наверняка возникли) бесконечное число вариантов тех или иных законов природы, и потому бесконечное число вселенных не содержат разумной (и вообще никакой) жизни. Кстати, бесконечное же число вселенных разумную жизнь все-таки содержат, но это бесконечное число наверняка бесконечно меньше первого, поскольку, как мы уже знаем, вероятность реализации необходимых для рождения жизни законов природы чрезвычайно мала!

В этом рассуждении тоже нет парадокса по той простой причине, что бесконечное число – вовсе не одно-единственное, бесконечных чисел бесконечное множество, и сами бесконечности лишь незадумчивому взгляду представляются чем-то однородным.

Бесконечности могут быть самыми разными. Бесконечность натуральных чисел бесконечно «слабее» бесконечности чисел дробных. А бесконечность иррациональных чисел бесконечно «сильнее» бесконечности дробных чисел. И это понятно – мы знаем, что, начав с единицы, можно считать хоть до миллиарда, хоть до септильона, хоть до этой самой бесконечности. Но между единицей и двойкой всегда можно вставить бесконечное число дробных чисел – и эта новая бесконечность окажется куда «бесконечнее» первой, верно? А между рациональными дробными числами можно вставить бесконечное количество чисел иррациональных, которые никакими конечными дробями не выражаются… И такая бесконечность окажется еще более бесконечной!

* * *

Впрочем, формально о чем-нибудь рассуждая, можно прийти к правильным вроде бы выводам, но не имеющим все-таки никакого отношения к реальности. Бесконечное множество вселенных, составляющих Мультиверс, – допустим, все так и есть в природе, но при чем здесь наша единственная и неповторимая действительность?

Об этом я уже говорил: на самом деле мы живем не в единственной и неповторимой Вселенной, нет, мы живем в одной из вселенных Мультиверса, и, вообще говоря, совершенно неважно, какова плотность материи в нашей Вселенной – на судьбах бесконечного числа других вселенных, входящих в Мультиверс, это не сказывается никак. Среди других вселенных есть замкнутые, открытые, расширяющиеся, сжимающиеся, стационарные, возникшие в результате Большого взрыва и без него, бесконечные в пространстве и конечные во времени, а также наоборот – конечные в пространстве, но существующие вечно… И даже более того – вселенные, где материя не обладает такими атрибутами, как пространство и время. И еще – вселенные, состоящие вовсе не из материи, а из какой-то иной субстанции, материей в нашем определении не являющейся. И в такой вселенной уж наверняка нет ни пространства, ни времени, она существует в каких-то не познанных нами пока измерениях и развивается в пределах физических законов, о которых мы не имеем ни малейшего представления.

* * *

Идея Мультиверсума пришла в физику относительно недавно. Для того чтобы теоретики отнеслись к ней вполне серьезно, понадобилось лет сорок – не так много для древней науки. Основу для будущих работ в области Мультиверсума заложил в 1957 году американский физик Хью Эверетт-мл., защитивший докторскую диссертацию на весьма, вроде бы, специфическую тему о ветвлении волновых функций. Хью Эверетт произвел в физике революцию, заявив о том, что «свободы воли и права выбора у элементарной частицы действительно нет, а это означает, что в каждый момент времени совершаются не одно, а два или больше действий, допускаемых решениями волновых уравнений, и мироздание расщепляется на две или больше новых составляющих».

Иными словами: если в каком-то физическом процессе возможны не один, а два или несколько вариантов развития, то осуществляются в реальности все варианты без исключения. Но мыто наблюдаем какой-то один вариант! Верно. Просто другие варианты осуществляются в ДРУГОЙ вселенной. Каждый момент времени наша Вселенная расщепляется, а поскольку событий каждое мгновение происходит великое (в принципе – бесконечное) множество, то и расщепляется наш мир на великое (бесконечное!) множество почти неотличимых копий, каждая из которых развивается своим собственным путем. И потому на самом деле существует не одна Вселенная – та, что представлена нашему взору и сознанию, – а великое множество вселенных.

Работы Эверетта с трудом пробивали дорогу в физике даже несмотря на то, что признаны были таким корифеем, как Джон Уилер, сам создавший в физике немало парадоксальных гипотез. Идея Мультиверса, развиваемая сейчас в работах Дэвида Дой-ча и его последователей (в России – в исследованиях Михаила Менского, а также Юрия Лебедева), является следствием идей Эверетта – следствием идеи бесконечного ветвления физического мироздания.

* * *

Любопытных закоулков у Мультиверса бесконечное количество. Кстати, если я говорю, что «осуществляется все, что не противоречит законам природы», то это верно должно быть в самом общем смысле – например: может осуществиться и то, что ИЗВЕСТНЫМ НАМ законам природы ПРОТИВОРЕЧИТ. Действительно, поскольку ветвление началось не сто лет назад и даже не миллиард, а существовало столько же времени, сколько существует Вселенная, то на самой ранней стадии ее развития или даже в момент Большого взрыва, когда лишь формировались законы нашего мира, происходили ветвления, при которых возникали ДРУГИЕ физические законы и развивались, соответственно, принципиально другие вселенные. В них-то наверняка сейчас осуществляется то, что противоречит НАШИМ законам природы.

Идея Мультиверса, идея существования бесконечного числа вселенных, где реализуется бесконечное число совершенно для нас непредставимых физических законов, заставляет по-новому взглянуть не только на наш обыденный мир, заполненный звездами, галактиками, газом, пылью и людьми, рассуждающими о природе. По-новому, в принципе, должна быть представлена и идея высшей созидающей силы – идея всемогущего и всеведущего Бога-Творца.

* * *

Как-то попалась мне любопытная книга «Великие мыслители о великих вопросах» (Москва, «Гранд», 2000), где два десятка известных современных физиков и философов обсуждают проблему бытия Бога. Обсуждается создание Им ОДНОЙ Вселенной и на многих страницах разъясняется, почему Он создал именно такую Вселенную.

Я не собираюсь обсуждать проблему существования Бога: вера в Него, как и вера в Его отсутствие – сугубо личное дело каждого читателя. Но давайте на некоторое время встанем на ту точку зрения, что Бог существует, и зададим себе вопрос, который логически следует из идеи Мультиверса.

Почему-то никому из ученых, посвятивших жизнь изучению, в частности, теологических аспектов философии, этот вопрос не приходит в голову: если Он действительно всемогущ, то почему создал одну Вселенную, а не БЕСКОНЕЧНОЕ их количество во всех мыслимых и немыслимых (для нас) разнообразиях?

И более того: если вселенных бесконечное множество и бесконечно велико их разнообразие, то не логично ли предположить, что у каждой из этих составляющих Мультиверса мог быть свой Творец – причем в каждом случае всемогущий и всеведущий?

Точка зрения логичная, но абсолютно неприемлемая для верующего. Проблема в том, что человек обычно не в состоянии оперировать с бесконечностями – а уж тем более, оперировать правильно, не впадая в противоречия и в помутнение сознания. Говорят, что Бог всемогущ и всеведущ, и уже эти две простые бесконечности приводят верующего в состояние окончательного экстаза. Философы – теисты и атеисты – эту проблему, конечно, обсуждают, но и у них бесконечности полны противоречий, в чем легко убедиться, ознакомившись с ответами двух десятков современных мыслителей, религиозных и светских, на вопросы о бытии Бога и бессмертии души.

«Доказательства» бытия Бога сводятся к тому, что Он не может не существовать, поскольку мир бесконечно сложен, и значит, создать его могло лишь бесконечно могучее существо. Но вот что поразительно: признавая всемогущество Бога, авторы ответов (не только современные – в прошлые века было, естественно, то же самое) сами же это всемогущество ограничивают логическими рамками.

Вот что пишет, например, Ричард Суинберн, профессор философии и христианской религии Оксфордского университета, один из ведущих современных представителей рационального теизма:

«Я думаю, что различные изначальные качества, которые делают Бога тем, что Он есть, в действительности сводятся к трем вещам: (1) – Он всемогущ, то есть нет пределов тому, что Он может сделать, КРОМЕ (выделено мной, – П. А.) пределов, положенных логикой; (2) Он абсолютно мудр и всезнающ – нет пределов тому, что Он знает, КРОМЕ (выделено мной, – П. А.) пределов, положенных логикой; (3) Он абсолютно свободен – то есть никакое внешнее воздействие не может повлиять на Его выбор».

Похоже, что даже самые продвинутые ученые не могут или не хотят принимать бесконечность Мультиверса действительно бесконечно сложной и разнообразной – в том числе бесконечно разнообразной в логических системах, среди которых есть и такие, которые представляются нашему разуму совершенно безумными и неосуществимыми. Для нас – да, а для Него?

Если речь идет о всемогуществе, то любое, пусть чисто логическое, ограничение лишает Бога этого главного качества. То же можно сказать и о всеведении. Всеведение совместимо с всемогуществом, если Он позволяет осуществиться ВСЕМ явлениям и поступкам, совместимым с Им же созданными законами природы. И Он, конечно, знает все, поскольку ВСЕ осуществляется.

Но тогда возникает противоречие с законами природы. Он создал такие законы, но ведь Он может ВСЕ, значит, может создать и вселенные с другими законами! Почему же Он создал ОДНУ? Почему мы ограничиваем Его деятельность только своей Вселенной, даже не обсуждая, что всемогущее существо могло (а если могло, то за бесконечное время и осуществило!) создать бесконечное число разных вселенных с бесконечным же числом разных физических законов. И с бесконечным числом бесконечно разнообразных разумных видов.

Если уж начать оперировать бесконечными понятиями – а верующие ими оперируют, называя Бога всемогущим и всеведущим, – то нужно говорить о бесконечном числе бесконечно разнообразных вселенных, где возникло бесконечное число разумов (и бесконечное число вселенных, где разум не возник), и где осуществляются ВСЕ физические явления: если в данной вселенной не происходит то, что противоречит ее законам, то в другой вселенной законы природы другие, и там ЭТО все-таки происходит.

И поскольку все бесконечно разнообразно, то почему Бог должен быть ОДИН? Почему не предположить, что и число всемогущих и всезнающих богов тоже бесконечно, причем это вовсе не означает, что все они ОДИНАКОВЫЕ, поскольку все всемогущие и всезнающие. Бесконечности бесконечно разнообразны (в том числе и по «силе»), значит, и всемогущие и всеведущие боги – тоже.

Но если один бог менее всемогущ, чем другой, значит первый бог не может сделать нечто такое, что способен сделать бог номер два. И если этот первый бог чего-то сделать не в состоянии, значит, он не всемогущ?

Думать так было бы неверно, поскольку и первый, и второй боги бесконечно велики в своем умении и возможностях, то есть всемогущи. Но второй бог, тем не менее, более всемогущ, чем первый, и в этом парадоксе нет ничего противоречащего ни математике, ни даже логике – разве что здравому смыслу, но, подумав хорошенько, можно понять, что и здравый смысл обманутым не оказывается.

Тогда, кстати, не возникает нелепого уточнения всемогущества, о котором говорят философы (всемогущ «кроме логически невозможных случаев»). Что значит – логически невозможных? С точки зрения человеческой логики? В другой вселенной логика может быть другая – для нас (и для наших философов) абсолютно чуждая, и что в этом странного? Для нас нелогично предположение о том, что всемогущее существо не может создать камень, который само не сможет поднять. Но в другой вселенной с другой логикой именно такое предположение может оказаться абсолютно логичным, а нелогичным будет допущение о том, что Бог – один.

В общем, если берешься иметь дело с бесконечностями – нельзя то пользоваться ими, то (если кажется нелогичным) отказываться от их применения.

Я уж не говорю о том, что бесконечное число бесконечно разнообразных вселенных (в том числе и в эвереттовском смысле) не требует (хотя и не опровергает) существования одного Бога или их бесконечного числа. Можно и без богов обойтись, поскольку сам вопрос «кто же тогда все это создал?» является порождением человеческого логического взгляда на мир, а в другой вселенной, существующей в другой физической реальности, сама постановка такого вопроса может оказаться невозможной или наоборот – абсолютно самоочевидной, как самоочевидно определение, что математическая точка размерами не обладает.

* * *

И – опять же – если говорить обо всех потенциально возможных бесконечностях, то и бесконечное разнообразие НЕМАТЕРИАЛЬНОГО мира тоже нужно допустить. Существует определение материи, и, значит, все, что этому определению не соответствует, материей не является. Но следует ли из этого, что оно НЕ СУЩЕСТВУЕТ?

Если в бесконечных мирах существует ВСЕ, то и НЕ-МАТЕРИЯ существует тоже, и то, что мы о ней ровно ничего не знаем, не является основанием предполагать, что ее нет.

Я говорю в данном случае не о духовной составляющей нашего бытия – именно дух обычно противопоставляется косной материи. Нет, речь идет о возможности существования субстанции, по определению не являющейся материей. Мультиверс, о котором идет речь, содержит в таком случае бесконечное количество материальных вселенных, но и бесконечное же число вселенных нематериальных, также возникающих в результате эвереттовского ветвления. В каждой вселенной – материальной или нематериальной – непрерывно происходит ветвление любых происходящих там процессов: просто в силу существования ситуации ВЫБОРА и осуществления всех возможностей такого выбора.

* * *

Пользуясь эвереттовским принципом ветвления, можно объяснить ЛЮБОЕ явление, произошедшее в нашей исторической реальности. В нашей Вселенной гитлеровцы уничтожили шесть миллионов евреев Европы. Но существует бесконечное множество вселенных, ответвившихся от нашей, где остались жить три миллиона невинных, и где погибло не больше миллиона, и где не погиб никто, потому что задолго до роковых тридцатых годов кто-то осуществил для себя иной выбор, и Гитлер не родился, или Гитлер родился в другой Австрии, с иным историческим прошлым…

Каждое ветвление не является чем-то ограниченным (скажем, выбрал я чай вместо кофе, и возник некий замкнутый участок Вселенной, в котором сижу я и пью чай, в то время, как в другом участке Вселенной я подношу ко рту чашечку кофе) – нет, всякое ветвление, самое незначительное, порождает весь бесконечный мир, в том числе и те его части, до которых сигнал о произошедшем выборе еще не мог дойти в принципе.

Возникает существенное противоречие между необходимостью возникновения такого мира из-за произошедшего ветвления и принципом близкодействия, который никто, конечно, не отменял.

Я не собираюсь посягать на основной постулат Эйнштейна – он, безусловно, справедлив для нашей Вселенной, возникшей 13,7 миллиарда лет назад в горниле Большого взрыва и расширяющейся, как мы теперь знаем, с вполне ощутимым ускорением. В нашей Вселенной информация не может быть передана быстрее, чем скорость света в вакууме.

Однако в каждый момент ветвления возникает ДРУГАЯ вселенная, полностью идентичная нашей, кроме одного-единственного события, породившего разделение мироздания. И если справедливы предположения Эверетта и умозаключения его последователей, то эта ДРУГАЯ вселенная возникает сразу и именно в таком виде, в каком существовала наша Вселенная в момент ветвления. И в этой НОВОЙ вселенной также должен выполняться постулат Эйнштейна о близкодействии, и некий Павел Амнуэль в этой НОВОЙ вселенной подносит ко рту чашечку кофе, хотя в НАШЕЙ вселенной он выбрал чай, и тот, другой Павел Амнуэль, конечно же, убежден, что ЕГО вселенная возникла 13,7 миллиарда лет назад в результате Большого взрыва, и что галактики расширяются с небольшим, но ощутимым ускорением…

Это противоречие между требуемым близкодействием и необходимостью возникновения в момент ветвления вселенной, размер которой близок к 14 миллиардам световых лет, аналогично другому противоречию: противоречию, возникающему в иудаизме, когда верующему человеку приходится объяснять, почему в мире, созданном Богом меньше шести тысяч лет назад, существуют звезды, возраст которых оценивается в миллиарды лет.

Религиозные философы дают два объяснения. Во-первых, слово «день» в Ветхом завете (Торе), описывающем процесс сотворения мира, не адекватно тому понятию, которое мы вкладываем в слово «день» сегодня. «День» Творца, создававшего твердь и воду, свет и тьму, планеты и звезды, продолжался не 24 часа, а целые геологические эпохи. Такое объяснение вряд ли может быть признано удовлетворительным, поскольку отсчет времени в еврейском календаре идет не от того момента, когда Творец отделил свет от мрака, а от момента сотворения Им человека, и в этом случае нельзя говорить об адекватности суток и геологической эпохи.

Второе объяснение: Бог создал мир меньше шести тысяч лет назад, но создал его в том виде, в каком мы нашу Вселенную сейчас наблюдаем. Создал мироздание так, чтобы ученые сделали вывод о существовании длительного, в миллиарды лет, пути развития. Для чего Ему это было нужно – другой вопрос, который, конечно, тоже можно обсудить, но ответа на него не существует по определению, ибо никто не может знать истинного замысла Творца.

Но вот что любопытно для нашего обсуждения: если принять второе объяснение, то Господь, создавая Вселенную, нарушил принцип близкодействия. Точнее, ввел этот принцип лишь после того, как завершил труды свои праведные по сотворению мира.

Возвращаясь к идее Мультиверса, в котором вовсе не обязательно присутствие божественного начала, мы приходим к такому же объяснению происходящих при ветвлении процессов: принцип близкодействия верен для каждой конкретной вселенной (точнее, для тех вселенных, в которых информация передается посредством световых сигналов), но в момент ветвления и возникновения НОВОЙ вселенной действуют иные законы природы, еще не познанные наукой, – ведь физика лишь начала (и достаточно робко) обсуждать проблемы многомирия.

Если другие вселенные являются для нас вещами в себе, то вещью в себе являются пока и законы природы, связывающие эти вселенные в единый Мультиверс.

* * *

И еще. Если мы действительно живем в мире ветвлений, в мире Мультиверса, то не существует – в принципе! – фантастической литературы. Вся литература, как и все искусство (включая абстрактное), есть сугубый и беспощадный реализм, поскольку в одной (или бесконечном числе) эвереттовских ветвлений все описанное, придуманное, нарисованное, показанное и т. д. существовало, существует или будет существовать. Включая те идеи и сюжеты фантастики, которые нарушают известные нам законы природы (волшебство, магия и пр.), ибо во всех этих бесконечностях существуют и миры (для нас – «вещи в себе»), в которых действуют любые другие законы природы, в том числе миры, созданные иудейским Богом, и миры Будды, и миры Валгаллы, и миры, не созданные никем…

Человеческий разум не очень-то приспособлен для оперирования бесконечностями. Скажи кому-нибудь (включая, по большей части, известных физиков и философов) что-нибудь о бесконечном, и человек представляет себе ЕДИНСТВЕННУЮ бесконечность, причем часто в дурном (по Энгельсу) ее проявлении – как бесконечное повторение чего-то. Бесконечное разнообразие бесконечностей не рассматривается, потому что непредставимо. Или потому, что выходит за рамки нынешних представлений – ведь для физиков не обязательно что-то себе представлять, чтобы описать явление.

В конце концов, возникнет новая наука – что-нибудь вроде инфинитологии, науки о бесконечностях, но не математических, а физических. Науки, безусловно, уже существующей во многих близких к нам ветвлениях Мультиверса.

О самых примитивных представлениях инфинитологии я и пытался рассуждать в этой далеко не бесконечной по размерам статье.

3. Информаторий

«Созвездие Аю-Даг» – 2011

Пятый крымский открытый фестиваль фантастики «Созвездие Аю-Даг» состоялся с 20 по 23 октября в пгт Партенит (АР Крым). Фестиваль проводился на базе лечебно-оздоровительного комплекса «Айвазовское» на берегу моря.

В мероприятиях фестиваля в общей сложности было задействовано более ста двадцати участников из России, Украины, Израиля, Германии, Латвии и собственно Крыма.

В фестивале приняли участие писатели: Олег Ладыженский и Дмитрий Громов (Г.Л. Олди, Харьков), Борис Георгиев (Харьков), Симона Вилар (Харьков), Геннадий Прашкевич (Новосибирск), Далия Трускиновская (Рига), Павел Амнуэль (Израиль), Дмитрий Казаков (Нижний Новгород), Алексей Андреев (Мерси Шелли, Москва), Дмитрий Володихин (Москва), Дмитрий Федотов (Москва), Вадим Кирш гаёв (Москва), Антон Молчанов (Ант Скаландис, Москва), Андрей Балабуха (С.-Петербург), Антон и Елена Первушины (С.-Петербург), Вячеслав Гончаров и Наталья Мазова (Санкт-Петербург), Юлия Андреева (Санкт-Петербург), Дмитрий Скирюк (Пермь), Яна Дубинянская (Киев), Ярослав Веров (Донецк), Игорь Вереснев (Донецк), Владислав Русанов (Донецк), Георгий Савицкий (Донецк), Николай Степанов (Обнинск), Юрий Иваниченко (Симферополь), Андрей Гальперин (Евпатория), представители издательств «Вече» (Москва), «Снежный Ком М» (Москва), «Шико» (Луганск); Московской городской организации СП России Александр Гриценко; журнала «Наука и Жизнь» Людмила Синицына, интернет-магазина «ЛитРес» Александр Ройфе; альманаха «45 меридиан» Наталья Гук, а также критики, редакторы, начинающие авторы и просто поклонники жанра.

В рамках фестиваля состоялись мастер-классы Андрея Балабухи (ведущий – А. Первушин) «Научно-фантастический рассказ», Д. Казакова «Фэнтези в космических декорациях», Д. Володихина «Футурологическое эссе», семинар Д. Федотова и Л. Синицыной по фантастическому рассказу «Как правильно писать НФ-рассказ», семинар Е. Первушиной «Фантастика женским почерком», мастер-класс по работе с публикой О. Ладыженского (1/2 Г.Л. Олди) «Репетируем первый контакт», доклад А. Андреева (Мерси Шелли) «Улитка не на склоне. О переводах японской поэзии», доклад Д. Володихина «Писатель-фантаст Б. Стругацкий» и другие. Также состоялись презентации литературного проекта «Петраэдр» (Санкт-Петербург), книжной серии «Ruthenia Phantastica» Всеукраинского общества любителей фантастики (ВОЛФ), издательства «Шико» (Луганск), ряд презентаций других проектов, вечер юмора и смеха под руководством С Битюцкого, концерт группы «СП Бабай» (Санкт-Петербург) и многое иное.

Состоялись фотовыставки «Котоваторы» (Я. Кудлач), «Кошки и Книжки», «Портреты писателей-фантастов» (Анна «Андрона» Андриенко). Последняя за фотовыставку удостоена специального Диплома оргкомитета с формулировкой: «Доблестной фотоохотнице – удачной охоты!»

В юбилейный Год космонавтики фестиваль проводился под девизом «Космос будет наш». Поэтому, кроме чисто литературных семинаров, мастер-классов и докладов, были представлены доклады С. Некрасова «Циолковский против Фёдорова: основания космической экспансии», А. Первушина «Последний космический шанс», презентации книг космонавта-исследователя и биолога В. Шарова «Притяжение космоса» и «Приглашение в космос» с демонстрацией фильма «Неизвестный космос». Состоялась дискуссия «Космос будет наш?» Впервые в широкоэкранном исполнении продемонстрирован документальный фильм «Открытый космос», с презентацией фильма выступил автор сценария А. Первушин.

Увенчалось мероприятие праздничным фейерверком с последующим банкетом.

Лауреаты премий фестиваля

В этом году на фестивале впервые вручались премии «Созвездие Большой Медведицы» и «Созвездие Малой Медведицы», определяемые демократическим голосованием участников фестиваля. Премия учреждена совместно 00 «Созвездие Аю-Даг» и МГО СП России, в чём есть немалая заслуга председателя Высшего экономического совета МГО СП России Александра Гриценко. Оргкомитет видит в этом первый шаг к разрушению искусственно воздвигнутых барьеров между т. н. «академической» и «жанровой» литературой. Литература бывает только хорошая или плохая, последнее, впрочем, имеет и иное название.

Голосование по премии сопровождалось дегустацией настоящего пунша с планетоида Амальтея от спонсора фестиваля Игоря Гринчевского.

1. Лауреат премии «Созвездие Большой Медведицы» фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг» и МГО СП России: ГЕНРИ ЛАЙОН ОЛДИ за трилогию «Городу и миру».

Поощрительные дипломы:

«Пять звёзд» за второе место – ОЛЕГ ДИВОВ ЗА РОМАН «Симбионты»;

«Три звезды» за третье место – МАРИНА и СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО за роман «Мигрант».

2. Лауреат премии «Созвездие Малой Медведицы» фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг» и МГО СП России: ДАЛИЯ ТРУСКИ НОВСКАЯ за роман «Дурни Вавилонские».

Поощрительные дипломы:

«Пять звёзд» за второе место – ДМИТРИЙ КАЗАКОВ за роман «Герой высшего качества»;

«Три звезды» за третье место – АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ за роман «Генерал-Марш».

Традиционные премии фестиваля, вручаемые решением жюри профессионалов

1. Премия им. А. Грина «Золотая Цепь» за лучшее произведение 2010 года в области НФ, фэнтези, литературной мистики и литературной сказки, а также романтической литературы – ДАЛИЯ ТРУСКИНОВСКАЯ за повесть «Сиамский Ангел».

2. Премия им. Л. Козинец «Фиолетовый Кристалл» за лучшее отображение темы Крыма – в этом году не вручена никому за отсутствием текстов необходимого литературного качества.

3. Премия «Бегущая по волнам» за лучший женский образ в фантастическом произведении 2010 года – ЯНА ДУБИНЯНСКАЯ за образ Евы в романе «Письма полковнику».

Первый диплом мастер-класса А. Балабухи – КОНСТАНТИН СИТНИКОВ (Йошкар-Ола) за рассказ «Карамелька».

Второй диплом мастер-класса А. Балабухи – АНДРЕЙ БОЧАРОВ за рассказ «Частота 100,0 МГц FM».

Первый диплом мастер-класса Д. Казакова – ОЛЕГ СИЛИН (Киев) за рассказ «Строго по рецепту».

Второй диплом мастер-класса Д. Казакова – СВЕТЛАНА ТУЛИНА (Санкт-Петербург) за рассказ «Королева».

Первый диплом мастер-класса Д. Володихина – СЕРГЕЙ ЧЕБАНЕНКО за эссе «Юпитер а-ля рюс: нестрашная большая планета».

Второй диплом мастер-класса Д. Володихина – ВИКТОРИЯ БАЛАШОВА за эссе «Росам в 2100 году».

Они же стали лауреатами учреждённой ЛФК «Бастион» премии им. Данилевского за достижения в сфере футурологии и прогностики.

Дипломы семинара Д. Федотова и Л. Синицыной (по итогам интернет-конкурса фантастического рассказа «Лунный Аттрактор»): МАКСИМ ТИХОМИРОВ за рассказ «Первые на Луне»

РАДИЙ РАДУТНЫЙ за рассказ «Принцесса стоит погони» СЕРГЕЙ ЧЕБАНЕНКО за рассказ «Космолёт “Очумелые ручки”» КОНСТАНТИН СИТНИКОВ за рассказ «Марс жесток»

ПАВЕЛ МЕШКОВ за рассказ «Просто Чуча»

АНДРЕЙ БОЧАРОВ за рассказ «Инструкция к конструкции» Рассказы победителей мастер-классов и конкурса будут опубликованы в итоговом сборнике фестиваля «Настоящая фантастика-2012». Решением председателя жюри конкурса Г. Гусакова там же будет опубликован рассказ Елены Красносельской «Ловушка для Мэри». Кроме того, рассказ К. Ситникова уже опубликован в № 9, 2011 г. журнала «Наука и Жизнь», а рассказ С. Чебаненко – в № 10, 2011 г. Эти и ещё ряд авторов дополнительно премированы другими премиями от журнала «Наука и Ж1знь».

Кроме того, на фестивале вручены следующие премии:

Премия «Бронзовый Икар» СП Москвы и журнала «Наука и жизнь» («За настоящую научную фантастику»)

– в номинации «Лучшее художественное НФ-произведение» – АЛЕКСЕЙ АНДРЕЕВ (Мерси Шелли) за дилогию «2048»;

– в номинации «За общий вклад в возрождение, развитие и пропаганду традиционной научно-фантастической литературы» – ГЕННАДИЙ ПРАТТ ТКЕВИЧ.

Премия конкурса короткого юмористического фантастического рассказа альманаха «45 меридиан»:

Первое место: СЕРГЕЙ ЧЕБАНЕНКО зарассказ «Какоплавперанг». Второе место: НИКОЛАЙ СТЕПАНОВ за рассказ «Боковой отскок». Этот же рассказ будет опубликован в итоговом сборнике фестиваля «Настоящая фантастика-2012».

Орденом «Поросячьей доблести» от творческого объединения «Пространство» за лучшие проявления свинства на конвентах награждены:

– ЯРОСЛАВ КУДЛАЧ – за свинское отношение к котам, проявленное в виде фотовыставки «Котоваторы»;

– АЛЕКСАНДР МЕШАЙКИН – за проявленную халатность и трусность.

Оргкомитет

«Поехали!»

С З-го по 5-е ноября 2011 года в Калуге был проведен первый Межрегиональный открытый фестиваль фантастики «Поехали!»

Участниками его стали известные писатели-фантасты Сергей Лукьяненко, Александр Громов, Александр Зорич, Владимир Васильев, Сергей Слюсаренко, Антон Первушин, режиссеры Александр Майоров и Владимир Тарасов, работавшие с Киром Булычевым. Активное участие в фестивале принял автор из Калуги Михаил Тырин.

Программа была построена таким образом, чтобы учесть интересы и калужан, и гостей фестиваля.

Для гостей города была организована экскурсия по Калуге, посещение планетария, экскурсия по музею космонавтики (которую для участников фестиваля провел конструктор ракетной техники Олег Соколов).

Калужане получили возможность встретиться с писателями и режиссерами. 4 ноября в детской библиотеке им. Гайдара они познакомились с Сергеем Лукьяненко, Владимиром Васильевым, Александром Громовым и Антоном Первушиным. В это же время в кинотеатре «Центральный» проходила творческая встреча с режиссером Александром Майоровым, и демонстрировались фильмы по произведениям Кира Булычева («Шанс» и «Золотые рыбки»), снимавшиеся в Калуге.

На следующий день в библиотеке им. Гоголя читатели общались с Александром Зоричем, Сергеем Слюсаренко и Михаилом Тыриным. А в кинотеатре режиссер-мультипликатор Владимир Тарасов демонстрировал программу, посвященную 75-летию «Союзмультфильма».

В городском Доме музыки состоялся концерт «Космический рок-н-ролл», в котором приняли участие группа «Бобровая хатка», исполнители Сергей Морозов, Евгений Згодов, MARY, Евгений Кострыгин и Александр Покровский.

В рамках фестиваля прошел конкурс детских рисунков, стихов и рассказов «Хочу в космос!», на который было подано более 170 работ, организована выставка рисунков победителей.

На закрытии фестиваля фантастики «Поехали!» были объявлены победители детского конкурса.

Лауреатами стали:

– КОНДРАШЕВ ПЕТЯ (6 лет) за работу «Веселый инопланетянин»;

– РОМАНОВИЧ А., ЯШИНА К. (9 лет) за работу «Чудеса в космосе» (МОУ СОШ № 1);

– САЕНКО ВИВЕЯ (4 года) за работу «Принцесса Галактика»;

– ГЕРЦЕВА МАРИЯ (12 лет) за работу «Космическая лестница» (ДШИ № 3);

– КРАВЦОВА ВИКА (12 лет) за работу «Мы смотрим на них, они наблюдают за нами…» (ДШИ № 3);

– КОНДРАШОВА СОНЯ (12 лет) за работу «Лунная королева» (ДШИ № 3);

– РЕДЕГА АННА (13 лет) за работу «Лицо вселенной» (ДШИ № 3);

– ВОДЯНИЦКАЯ ЮЛИАНА (15 лет) за работу «Другой мир» (МОУ СОШ № 1);

– МОРОЗОВА НАТАША (13 лет) за работу «Мои друзья» (ДШИ № 3);

– ДИДЕНКО АННА (9 лет) за эссе «Весы – единственное «неживое» зодиакальное созвездие»;

– ЕЛЬЧИН АНДРЕЙ (8 лет) за стихотворение «Астроном»;

– АРАПОВА АНАСТАСИЯ (15 лет) за рассказ «Девушка, которая любила мечтать».

Всем победителям вручены призы от оргкомитета МОФФ «Поехали!» и спонсора фестиваля компании «Билайн».

Оргкомитет выражает благодарность всем спонсорам и средствам массовой информации, поддержавшим первый фестиваль фантастики «Поехали!»

Оргкомитет МОФФ «Поехали!»

Наши авторы

Павел Амнуэль (род. 1944 г. в Баку). Известный писатель. Закончил физический факультет Азербайджанского государственного университета. Первая публикация – еще в 1959 году (рассказ «Икария Альфа» в журнале «Техника-молодежи»). Автор множества научных работ, романов, повестей и рассказов. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1990 года живет в Израиле.

Сергей Власов (род. в 1963 г. в г. Зарайск, Подмосковье). Образование – неоконченное высшее. Публикаций прежде не было. Работает преподавателем в автошколе. Живет в Москве.

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде) окончил Ленинградский политехнический институт. Сменил множество работ и профессий. Писать начал в 2006-м, увлёкся писательством отчаянно и бесповоротно. Написал около сотни повестей и рассказов, закончил первый роман. Победитель и призёр множества сетевых литературных конкурсов. Известен в сети как Джи Майк, он же Балшой Грофаман, он же Монстр короткой формы. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1994-го живёт в США.

Александр Голубев (род. в 1960 г. в Южно-Сахалинске в семье моряка) окончил Петропавловск-Камчатское высшее инженерное морское училище, инженер-судоводитель. Посещал литобъединение «Земля над океаном» на Камчатке. Писал стихи и прозу, печатался в камчатской периодике, в журнале «Дальний Восток». Работает старшим помощником капитана на транспорте. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Евгений Гуф (род. в 1955 г. в Порт-Артуре, Китай). Окончил Одесский гидрометеорологический институт. Сменил множество профессий. Опубликовано более трех с половиной сотен статей, рассказов и очерков в различных изданиях. Автор шестнадцати сценариев на ТВ.

Олег Кожин (род. в 1981 г. в Норильске). Окончил Ленинградский областной госуниверситет им. A.C. Пушкина по специальности «связи с общественностью». Пишет около шести лет. Публикации в журналах «Реальность фантастики» и «Знание сила: фантастика». Работает директором городского центра молодежи г. Петрозаводска. В нашем издании печатался неоднократно.

Олег Костенко (род. в 1968 г. в Ленинграде). Образование – незаконченное высшее. Работает на Ленинградском металлическом заводе сверловщиком. Публиковался в журналах: «Уральский следопыт», «Химия и жизнь», на дисках-приложениях к журналу «Мир фантастики» и др. Рассказ «Разум взаймы» победил на конкурсе журнала «Если» в 2006 году. Живет в Санкт-Петербурге

Кусчуй Непома (псевдоним Михаила Петрова). Родился в 1966 г. в г. Рыбинск. Окончил Санкт-Петербургский технологический институт и аспирантуру того же института, к.х.н. В 1996 окончил курс режиссуры драмы Санкт-Петербургского колледжа культуры. Переводчик испаноязычной литературы. Член семинара Бориса Стругацкого. Живет в Санкт-Петербурге. В нашем издании печатался неоднократно.

Лев Стеткевич (род. в 1972 г. в Мурманске). Программист. Первый рассказ «Сумасшедшая рыба» вышел в газете «Комсомолец Заполярья» в конце 80-х. Публиковал рассказы, стихи и картинки в газете для детей «Я с тобой» (г. Мурманск). В 2002-м вел еженедельную рубрику для фанатов сериала «X-files» в журнале «Сериал» (Москва). В 2011-м в журнале «Техника – молодежи» вышел фантастический рассказ «Располовинить дитятку». Живет в Санкт-Петербурге.