/ / Language: Русский / Genre:adventure,adv_geo, / Series: Трилогия

Приключения в стране бизонов

Луи Буссенар

В трилогии популярного французского писателя Луи Буссенара (1847–1910) «Приключения в стране львов, Приключения в стране тигров, Приключения в стране бизонов» рассказывается о похождениях двух отважных охотников, героев целой серии произведений писателя, — Виктора Гюйона по прозвищу Фрике и спортсмена миллионера Андре Бреванна. Художник А. Махов

Луи Буссенар

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В СТРАНЕ БИЗОНОВ

ГЛАВА 1

Последствия смерти одного индейца. — Охотники становятся дичью. — Полковник Билл или пастух Билл? — В галоп! — Кто такой ковбой[1]. — Жизнь пионеров[2] Запада. — Лошади без всадников. — Фрике произведен в капитаны, но отказывается от звания. — Андре приходится стать майором. — Новое вооружение индейцев Американского Запада. — Ужасное зрелище.

Из маленькой рощицы — такие изредка попадаются среди бескрайних просторов прерии[3] — внезапно донесся револьверный выстрел. И тут же упал с раздробленным черепом индеец.

— По коням, джентльмены! По коням! — зычно прокричал стрелявший. Оба его спутника вскочили с земли и бросились к лошадям, привязанным кожаными арканами[4] к тонким стволам мимозы[5].

— Быстрее! Я сам отвяжу! — подгонял товарищей стрелявший, и едва те вскочили в седла и вставили ноги в стремена, тремя короткими взмахами охотничьего ножа перерезал ремни, вцепился в гриву своего коня и, издав пронзительный вопль, одним великолепным прыжком сам очутился в седле.

Лошади, возбужденные знакомым криком, помчались во весь опор по заросшей травой равнине. Индейцы проводили их долгим воем, полным разочарования и ярости.

Одновременно раздалось несколько выстрелов из карабина, но пули, к счастью, лишь просвистели над головами беглецов. Всадники, не раздумывая, схватились за многозарядные винчестеры, притороченные к седлам.

— Вперед! — скомандовал предводитель. — Оставьте в покое оружие! Нельзя терять ни секунды: вы ведь дорожите своими шевелюрами?!

— Еще бы, — согласился юноша с лукавой искоркой в глазах. — Фабрикантов накладных волос поблизости нет, а разгуливать с голыми черепами… так и простудиться недолго.

— Этим французам лишь бы посмеяться… — недовольно проворчал предводитель, чей ужасный английский акцент выдавал в нем коренного американца.

— Думаете, я смеюсь… — не унимался молодой человек. — Да мне так же охота смеяться, как идти отсюда пешком до Гренландии. Тем более что приключение не такое уж забавное. Хорошенькое начало путешествия по свободным территориям Американского Союза!.. Эй, милашка! Без фокусов! — прикрикнул он на взбрыкнувшую лошадь. — Мы сюда прибыли как добрые охотники. Не то чтоб очень наивные, но слишком доверчивые, и вот… убит человек, и теперь охотятся на нас самих. Правда, не повезло, господин Андре?!

— Ты совершенно прав, дорогой Фрике, — ответил его спутник, — и, кроме того, мне кажется, мистер Билл слишком скор на расправу.

— Полковник Билл, — поправил его янки[6].

— Пусть так, полковник. Но, черт побери, похоже, человеческая жизнь для вас немного стоит.

— Я всего лишь убил краснокожего подонка, — ответил полковник с нескрываемым презрением.

— Это, возможно, убедительный довод для бывшего командира американского ополчения, но абсолютно недостаточный для путешественников-французов, которые не служили даже капралами в национальной гвардии, — заметил Андре.

— Кроме того, этот индеец был при жизни отчаянным конокрадом. А краснокожий конокрад — запомните хорошенько! — способен на любое преступление. К тому же скорее всего именно он месяца два тому назад снял скальпы[7] с целой семьи ирландских эмигрантов — отца, матери и восьмерых детей.

— Не может быть!

— Наконец, если бы вы видели, какие жадные взгляды он бросал на наших коней и оружие, если бы вы слышали его приказы, шепотом отданные сообщникам, то сочли бы меня тысячу раз правым. Мы едва не попали в ловушку, и лишь случайность позволила избежать ее.

— Что бы там ни было, но теперь за нами по пятам гонится свора головорезов.

— Ни дать ни взять, герои романов Купера[8], капитана Майн Рида[9] и нашего соотечественника Гюстава Эмара[10]

— Только без поэзии и красок… Нет ничего банальнее индейцев, облаченных в цивилизованные лохмотья — дырявые шляпы и драные штаны.

— А эта песчаная равнина, по которой мы скачем сломя голову и орем, словно орава глухих, желающих поделиться друг с другом мыслями, до чего же она однообразна и скудна!

— Верно, мерзавцы в лохмотьях, но зато вооружены, как и мы, винчестерами, — гнул свое бывалый полковник. — К счастью, стреляют краснокожие скверно. Что же касается пустынной равнины, то хорошо бы она тянулась еще миль двадцать, но, увы, скоро начнется прерия с высокой травой и великолепными цветами — на вид красиво, но там нас могут поджарить, как цыплят.

— Перспектива не из веселых. Но кажется, полковник, нас уже не преследуют. Может, дадим передышку лошадям?

Янки обернулся, приподнявшись на стременах, придирчиво оглядел равнину и заметил:

— Лучше бы эти канальи гнались за нами как бешеные. Что-то тут нечисто. Давайте поедем шагом.

Полковник вытащил из кармана большую пачку табака, откусил огромный кусок, заложил его за щеку и принялся жевать, испытывая блаженство, совершенно непонятное европейцу.

Янки был высокого роста, худой, жилистый, с твердыми, волевыми чертами лица. Светлые подвижные глаза под угольно-черными густыми бровями, опущенные уголки рта, длинная борода, порыжевшая от солнца и дождей, придавали ему на первый взгляд вид малосимпатичный.

Человек пристрастный или усвоивший предрассудки Старого Света принял бы его, пожалуй, за джентльмена с большой дороги.

Действительно, полковник в широкополой, помятой и поношенной фетровой шляпе с золотой обтрепанной нашивкой, в красной шерстяной рубахе, в индейских штанах из рыжей кожи, украшенных бахромой по швам, в высоченных сапогах с мексиканскими шпорами величиной с блюдце, подпоясанный ремнем, на котором красовались два кольта[11] и большой нож, да еще с многозарядным винчестером за плечами, смахивал на отпетого бандита.

Несмотря на титул полковника, которым он очень дорожил, мистер Билл был простым ковбоем. Но поспешим заметить, что это слово ни в коем случае не должно вызывать в сознании читателя мысль о мирном пастушеском труде, которым занимались еще библейские патриархи.

Американские пастухи держат в страхе малозаселенные районы Запада, куда понемногу продвигаются колонисты и эмигранты и где походные лагеря со временем вырастают в города. В местах, куда еще не пришла цивилизация, ковбои живут, не подчиняясь никаким законам. Им нечего терять — жизнь проходит в тяжелой работе и необузданных страстях.

Этих головорезов вербуют среди люмпенов[12], которыми кишат огромные города Нового Света. К работе в рудниках ковбои неспособны и вынуждены наниматься на ранчо[13], где их прошлое никого не интересует: можешь оставаться в седле по десять часов в сутки и довольствоваться жалкой пищей, в основном соленым салом да мукой, — вот и хорошо. Каждому пастуху дается шесть лошадей, оружие, повозка для продовольствия — и вперед! Обычно пять человек охраняют двенадцать сотен голов скота.

С утра до вечера ковбои не торопясь объезжают верхом стадо, следя, чтобы животные не отставали, не терялись, не заходили на чужое пастбище. Днем всадники спешиваются лишь для того, чтобы сменить уставшего коня. Две ночи из пяти они несут охрану, спят всегда под открытым небом. В конце месяца за тяжелейший труд эти работяги получают жалкие гроши — сорок долларов, и неудивительно, что день получки отмечают грандиозными оргиями. Ковбои врываются, как банда грабителей, в поселки и строящиеся города, внушая ужас жителям, которые, впрочем, в другое время дерут с них в своих салунах три шкуры, стараясь напоить до беспамятства.

Газеты полны описаний ковбойских «подвигов». Не проходит и недели, чтобы пастухи, обезумев от пьянства, не учинили какой-нибудь дикой выходки. Бывало, после чудовищной порции виски они захватывали какой-нибудь приграничный городок, грабили его и в приступе пьяного веселья сгоняли жителей на площадь, часами заставляя плясать и стреляя по ногам тех, кто не проявлял достаточного усердия.

Случалось, горожане, доведенные до отчаяния их опасными шутками, создавали комитеты самообороны, хватали наугад полдюжины хулиганов и вешали на первом попавшемся дереве. Пример был поучителен: остальные отправлялись веселиться в более безопасные места, где им не угрожала виселица.

Вот каковы американские пастухи, достойно представленные в этом повествовании персонажем, именовавшим себя полковником Биллом. Два других героя нашего рассказа хорошо знакомы тем, кто читал «Приключения в стране львов», и нам нет нужды их описывать.

Там, где высокая трава прерий заканчивалась, трое всадников остановились и внимательно осмотрелись — никаких тревожных признаков. Прерия, покрытая великолепными цветами, осталась позади, а впереди желтыми волнами простиралась песчаная равнина. У небольшой рощицы, темневшей вдалеке, охотники заметили десятка два пасущихся лошадей.

Полковник, неподвижный, как конная статуя, жевал, далеко сплевывая, табак и был явно настороже. Фрике неотрывно следил за лошадьми: что-то в их поведении казалось ему странным.

— Посмотрите-ка, господин Андре, — обратился он к другу, — похоже, этим табуном кто-то управляет. Лошади не просто пасутся, они словно расходятся вправо и влево, образуя огромную подкову.

— Черт возьми, ты прав!

— Я понял, в чем дело! У каждой лошади есть всадник. Вон посмотрите, на белом боку коня видна нога в рыжих кожаных штанах. Я видел индейцев в аргентинских пампасах, которые умели делать такие акробатические трюки.

— У вас хороший глаз, капитан, — заметил американец.

— Я? Капитан? С чего это вдруг, скажите на милость? — удивился Фрике и добавил по-французски, обернувшись к Андре: — Этот, с позволения сказать, полковник просто неподражаем. Мы его взяли проводником, платим ему жалованье, а он соблаговолил произвести меня в капитаны, тогда как сам неизвестно почему именуется полковником. Нечего сказать, хорошая штука американская демократия!

— Но, капитан… — настаивал янки.

— Просто Фрике, без звания, титула и дворянских приставок, — прервал его парижанин.

Ковбой явно не понимал, как можно пренебрегать столь почетным званием, но все-таки согласился:

— Хорошо, пусть мистер Фрике. Должен признать, что хитрость этих прохвостов вы разгадали.

— Господин Андре, — попросил Фрике, — вам нет равных в стрельбе из карабина. Может быть, попытаетесь «достать» одну из лошадей? До тех, что в центре, всего лишь метров шестьсот…

— Готов доставить тебе удовольствие и поддержать честь нашего знамени, — ответил молодой человек и, не слезая с седла, вскинул к плечу винчестер.

Секунды две Андре целился, затем из ствола вырвался легкий дымок и грянул выстрел. Белая лошадь, на которую указывал Фрике, дернулась, взвилась на дыбы и тяжело рухнула на колени. Всадник, прятавшийся за конем, оказался на земле. Укрывшись позади бившейся в агонии лошади, он несколько раз выстрелил.

— Черт возьми! Неплохо, господин Андре! — с энтузиазмом воскликнул Фрике.

— Браво, майор! — сказал ковбой, искренне восхищаясь необычайной меткостью Андре.

— Ба! — заметил Фрике. — Полковник опять за свое. Вот вы уже и майор! Раз уж вам, полковник, это ничего не стоит, почему бы не произвести господина Андре сразу в генералы? Все-таки он руководитель нашей экспедиции. К тому же вы хоть и полковник, вряд ли сможете выстрелить столь же успешно!

Ответить на колкости Фрике американец не успел.

Индейцы, поняв, что обнаружены, издали яростный боевой клич, уже не прячась, с цирковой ловкостью взлетели в седла и с воинственными воплями бросились вперед, потрясая оружием.

Не желая ввязываться в бой с противником, имевшим шестикратное превосходство в численности, трое друзей развернулись и устремились назад, в прерию. Индейцы были вооружены очень хорошо. Увидев в руках краснокожих винчестеры, Фрике удивленно заметил:

— Вот так штука! Похоже, славные времена луков и кремневых ружей миновали. Что за странная идея — вооружить индейцев многозарядными карабинами да еще снабдить патронами к ним! Неудивительно, что их воины доставляют столько хлопот американцам.

Трое белых рассчитывали на выносливость своих лошадей и полагали, что сумеют сохранять отрыв от преследователей еще часа четыре. Четырех часов было достаточно, чтобы достичь лагеря, где оставалась тяжелая повозка с провизией и снаряжением, сменные лошади и семь человек, нанятых, как и полковник, для долгого путешествия через прерию и охоты.

Прибавив скорости, трое всадников могли добраться до лагеря еще быстрей. Тогда соотношение сил стало бы один к двум и белые без труда отразили бы нападение.

Полковник скакал впереди. Он спокойно вел своих спутников через океан трав и цветов, уверенно держась знакомой дороги.

Индейцы не отставали. Они жестоко настегивали лошадей и значительно сократили разрыв. Впрочем, это не пугало ковбоя и французов — лагерь близко и помощь вот-вот придет. Они уже у цели…

Но что это? Никто не встречает… Полная тишина… Ни людей, ни лошадей… Только тяжелая повозка возвышается посреди потухшего пожарища. А индейцы приближаются!

Охваченные недобрым предчувствием, охотники подъехали ближе и не смогли сдержать крика ужаса — жуткое зрелище открылось их взору…

ГЛАВА 2

Побоище. — Надгробное слово. — Белые и краснокожие. — Будущее индейцев. — После грабежа. — Резервация[14] Кер-д’Ален. — Бизонья трава. — Пожар в прерии. — Смерть в огне или пытки? — Пелуз-Ривер. — Окружение справа. — Перестрелка. — Окружение с тыла. — Андре принимает командование. — Через пламя.

Дюжина койотов[15] с окровавленными мордами, не испугавшись внезапного появления всадников, неохотно оторвалась от ужасного пиршества. Грифы беспрерывно кружили над грудой мертвых тел, не набрасываясь на добычу: страх пересиливал жадность. Чудовищно изуродованные трупы шестерых мужчин лежали близ потухшего костра в траве, покрытой бурыми пятнами.

По-видимому, несчастных застигли врасплох, они даже не оборонялись. Все получили удары сзади, когда, расположившись на земле, намеревались поесть. С жертв сняли скальпы, и ободранные черепа бледно-розового цвета являли собой жуткую картину. Койоты рвали клыками лица убитых, так что узнать, кто есть кто, было абсолютно невозможно.

Полковник перебросил во рту табачную жвачку, далеко сплюнул и глухо пробормотал:

— Черт возьми! Негодяи неплохо потрудились. Не пойму только, как это настоящие жители Запада позволили перерезать себя, как телят? Постойте, а где же седьмой?

Билл отъехал в сторону и нашел седьмой труп шагах в пятнадцати от остальных.

— А, понятно, — сказал американец, — он был часовым. По клочку рыжих волос, оставшихся на подбородке, узнаю полковника Джима. Этот достойный джентльмен питал слабость к виски. Видимо, он обнаружил ваши неприкосновенные запасы и забыл, что не стоит напиваться, когда стоишь на часах. Что ж, джентльмены, ведь я был прав, размозжив голову тому индейцу! С нами бы проделали то же самое.

— Вы думаете, они были заодно? — спросил Андре.

— Конечно! Эти мерзавцы договариваются в два счета, как воры на ярмарке.

— Но раньше, если не ошибаюсь, мирные племена выходили на тропу войны только после провокации или нападения, послав предварительно вызов противнику.

— Так было раньше… Пока краснокожие не убедились, что, следуя своим обычаям, остаются в дураках. Теперь они набрасываются на нас, как только представляется случай. Впрочем, мы отвечаем тем же.

— Значит, какая-то часть Американского Запада постоянно охвачена войной?

— Да, джентльмены. И война кончится лишь тогда, когда индейцы будут уничтожены или растворятся среди белых.

— Но кто же так подло убил наших товарищей?

— По-моему, те самые бандиты, которых мы встретили около Уайтсберга. Они говорили, что принадлежат к Просверленным Носам, но на самом деле не входят ни в одно племя и живут на границах резерваций.

— Таким образом, обращаться за справедливостью в совет вождей-сахемов бессмысленно?

Американец, не обращая внимание на трупы, заметил с циничным смешком:

— Сразу видно, что вы — французы. Справедливость — в силе, вот она где! — И постучал по прикладу винчестера. — А нет у тебя силы — уноси ноги, а то скальпа лишишься!..

— Однако, — прервал его Фрике, — не хотелось бы отступать, не сделав ни одного выстрела. Может, попробуем обороняться здесь? Видите, повозка цела. Странно, кстати…

— Ничего странного, — возразил американец. — Индейцы захватили лошадей, сбрую, одеяла, оружие и боеприпасы. Ящики с провизией и запасным вооружением окованы и слишком тяжелы, а дубовые доски выдержат даже удары топора.

— Можно бы использовать повозку как укрытие… — предложил Фрике.

— В котором нас подкоптят, как чикагский окорок. Клянусь Богом, капитан… то есть мистер Фрике, вы не знаете, что такое война в прериях. Единственное спасение сейчас — в быстроте лошадей. Или я здорово ошибаюсь, или скоро краснокожие мерзавцы запалят траву вокруг нас. А жаль: прекрасное пастбище для бизонов. Здесь могли бы разместиться с десяток ранчо… Но наши лошади отдохнули, и если хотите доброго совета — вперед, и без промедления! Нужно добраться до резервации индейцев Кер-д’Ален. Только там мы будем в безопасности.

— Вы правы, — согласился Андре.

— А далеко ли резервация? — поинтересовался Фрике.

— Миль тридцать.

— То есть около шестнадцати французских лье, а точнее, шестьдесят четыре тысячи восемьсот двадцать метров. Немало… Выдержат ли лошади?

— Это, джентльмены, узнаем завтра… Если сохраним головы на плечах.

Даже не оглянувшись на убитых товарищей, полковник решительно пришпорил коня. Оба француза последовали за ним.

Так они скакали целый час, не встретив ни души.

— Послушайте, полковник, — не удержался от вопроса Фрике, — вы уверены, что нас преследуют?

— Абсолютно уверен, капитан, то есть мистер Фрике. Более того, уверен, что число преследователей по меньшей мере удвоилось.

— Не может быть!

— Я им так насолил, что они сделают все возможное, чтобы снять с меня скальп. Но эти мерзавцы еще узнают, что за орешек полковник Билл.

Вдруг ковбой резко остановил коня и потянул носом.

— Что случилось?

— Чувствуете легкий запах гари?

— Нет, ничего не чувствуем, — в один голос ответили оба француза.

— Когда год за годом проводишь в прериях дни и ночи и опасность следует за тобой по пятам, превращаешься в настоящего белого дикаря: все чувства обостряются.

— Не поделитесь ли с нами, что вам поведало ваше тончайшее обоняние?

— Охотно, мистер Фрике. Скорее всего недалеко отсюда горит бизонья трава.

— И что же это значит?

— Это значит, что мы рискуем сначала задохнуться в дыму, а потом поджариться заживо…

— Или же…

— Или же попадем в руки краснокожих, что еще хуже.

— Ну да… я читал… так называемый столб пыток. Вероятно, это не очень забавно…

— Не смейтесь, молодой человек! — сердито прервал ковбой. — Я видел, как моих друзей привязали над костром… Индейские женщины отрезали у них фаланги пальцев одну за другой и отдирали лоскуты кожи… А воины тем временем горланили песни.

— Если певцы фальшивили, наказание, должно быть, становилось невыносимым.

Вместо ответа полковник косо взглянул на Фрике. Молодой парижанин невозмутимо продолжил:

— Черт побери! Вы с таким удовольствием расписываете таланты милых индейцев, что я просто восхищен ловкостью этих дикарей. Но у меня сложилось впечатление, что общественные отношения они воспринимают достаточно своеобразно. Думается мне, что обязательное бесплатное образование пошло бы им на пользу.

— Смейтесь, смейтесь. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Вижу, вам не нравится, что я шучу, когда вы рассказываете замогильные истории. Но мы, французы, умеем смеяться и перед лицом смертельной опасности. Мужественный человек не обязательно должен быть мрачным. У каждого свои манеры, правда, господин Андре?

Андре улыбнулся, привстал на стременах, послюнил палец и поднял его вверх, как делают моряки, определяя направление ветра.

— Пожалуй, полковник прав, — заметил он, — трава действительно горит. Мы не видим дыма, так как ветер нам в спину. Думаю, очаг пожара — впереди. Как вы считаете, полковник?

— Вы правы, майор. Впереди — горящие прерии, позади — краснокожие. Мы здорово влипли.

— Что будем делать?

— Надо во что бы то ни стало достичь вон той голубоватой линии на горизонте. Если не ошибаюсь, это деревья на берегу Пелуз-Ривер. До них мили четыре.

Тут раздался какой-то странный звук, похожий на шум наступающего прилива или, точнее, на шум реки, запруженной внезапным обвалом. Тонкие струйки беловатого дыма поднялись над равниной, как раз между беглецами и берегом реки на горизонте.

Минут за десять в той стороне возникло около тридцати очагов огня. Странная и тревожная закономерность: костры располагались на одной линии, примерно на одинаковом расстоянии друг от друга. Разгоревшись как следует, огонь полностью отрежет охотникам путь на север, к Пелуз-Ривер.

— Ну вот, мистер Фрике, что вы на это скажете? — ехидно спросил полковник.

— Что тут скажешь! Индейцы поставили перед нами огненный заслон, и до реки нам не добраться. А они тем временем вернутся назад через прерию и зайдут нам в тыл, чтобы заставить отступить к линии огня. Нам остается или проскочить через пламя, или прорваться по трупам этих негодяев, что скачут за нами.

— Точно. Только краснокожих уже не два десятка, а куда больше. Сообщники этих негодяев все время были рядом. Они заранее сговорились и по первому сигналу начали действовать. Теперь нас преследуют сотни две головорезов, разделившихся на три группы. Вскоре мы узнаем, что нам грозит. Пересечь прерию и выйти к Пелуз-Ривер практически невозможно. Давайте попытаемся сначала проскользнуть вправо.

Охотники пришпорили коней и освободили от ремней винчестеры, чтобы при появлении врага немедленно открыть огонь Они не проскакали и десяти минут, как заметили на гребне холма полсотни всадников. Завидя белых, индейцы издали яростный крик и с изумительной точностью образовали линию атаки, рассредоточившись направо и налево.

— Ну, так и есть! — проворчал американец. — С этой стороны путь к отступлению отрезан.

Он резко натянул поводья, выхватил карабин, прицелился и выстрелил с расстояния в четыреста метров. Великолепная белая лошадь взвилась на дыбы и рухнула, придавив всадника.

— Промазал! — воскликнул ковбой.

— Как?! — удивился Фрике. — Вы недовольны? Выстрел, черт возьми, неплох, такой не каждому удается!

— Да я не лошадь хотел свалить! — ответил янки, и откровенная ненависть прозвучала в его голосе. — Я бы дал десять выстрелов, чтобы продырявить хоть одного из этих краснокожих хорьков.

Фрике и Андре тоже выстрелили по линии всадников. Индеец, в которого целился Андре, упал под ноги лошади, а тот, кто был мишенью Фрике, выпустил поводья и откинулся на круп коня.

— Браво, майор! Совсем неплохо, капитан! — похвалил американец своих спутников.

Индейцы, что бы там ни говорили, стрелки слабые. Убедившись в меткости противника, они стали осторожнее. Всадники вновь укрылись за лошадьми и замедлили скачку, сохраняя, однако, линию атаки.

— Под огнем целого отряда нам, похоже, не пройти, — заметил Андре, досылая новый патрон в патронник.

— Попробуем проскочить слева, — заявил ковбой, разворачиваясь.

Они не проскакали и трехсот метров, как из высокой травы вынырнула еще одна группа индейцев и рассредоточилась в том же порядке, что и первая.

Нападавшие были уверены в успехе. Они не пытались прятаться и медленно продвигались, чтобы окружить белых, у которых тогда останутся два выхода: броситься в пламя или попытаться прорвать линию врага.

Положение становилось критическим. Американец, сохраняя невозмутимость, жевал табак и с удивлением поглядывал на французов, видимо, восхищаясь их самообладанием. Фрике беззаботно посвистывал, а Андре рассматривал противника в бинокль. С той стороны зловещее потрескивание выстрелов становилось все громче и отчетливее.

Три цепи индейцев медленно, но неуклонно смыкались.

— Что будем делать, полковник? — спросил Андре.

— Плохи дела. Я не дам и доллара за наши шевелюры.

— Но надо отсюда выбираться.

— Разумеется. Броситься на индейцев и перебить их как можно больше — рискованно. Они поубивают наших лошадей, потом схватят нас и привяжут к столбу пыток.

— Может, попытаемся прорваться через огонь?

— Надо попробовать.

— Полковник, — заявил Андре, — я беру командование экспедицией на себя. Поверьте мне, у меня есть план, и он выполним. Фрике, спешивайся и быстро вытащи одеяла. Вы, полковник, следите за противником с этой стороны, а я — с той. Фрике, бурдюк, что у тебя за спиной, полон?

— Да, господин Андре, в нем около восьми литров воды.

— Хорошо. Расстели одеяла на земле и как следует намочи их. А вы, полковник, пристрелите того мерзавца на пегой лошади, что вырвался вперед… Браво, мистер Билл… Теперь моя очередь.

Раздались выстрелы, и через мгновение два индейца были на земле. Краснокожие, уверенные, что им удастся взять противника живьем, не стали стрелять в ответ, а лишь теснее сжимали кольцо окружения.

— Фрике, готово?

— Сделано, господин Андре.

— Хорошо. Теперь саблей разрежь одеяла пополам. Полковник! Огонь! Огонь по негодяю, который выскочил за линию. Так, молодцом! Вы неплохой стрелок. Ну, как дела, Фрике?

— Одеяла разрезаны.

— Прекрасно. Теперь привяжи половину на голову каждой лошади — так, чтобы была закрыта морда и одеяло спускалось на грудь.

— Господин Андре! Огонь приближается!

— Вижу, черт возьми! Сделал?

— Готово!

— А теперь по коням! Фрике, передай полковнику мокрую половину одеяла, другую дай мне и одну оставь себе. Накройте лицо и плечи!

— Здорово придумано, генерал! — с восторгом воскликнул американец.

Лишь сто метров оставалось до огненной завесы. Три цепи индейцев сомкнулись, и до них было не более трехсот метров.

Французы и американец развернулись лицом к огню. Лошади с мокрыми одеялами на голове ничего не видели.

— Вперед! — звонко воскликнул Андре, вонзил шпоры и пригнулся к шее коня.

— Вперед! — И его спутники последовали за ним. Трое белых бросились в огонь.

Пораженные их отвагой, индейцы застыли от изумления, а потом, взбешенные тем, что добыча ускользает, проводили беглецов жутким воем, полным ярости и отчаяния.

ГЛАВА 3

Через Тихий океан, — Сан-Франциско. — Впечатление, произведенное двумя французами, путешествующими в свое удовольствие. — Американская реклама. — Северо-Западная железная дорога. — Индейцы Кер-д’Ален. — Начало пути. — Великая равнина реки Колумбия. — Портленд. — Не всегда все к лучшему в некоторых городах свободной Америки. — Кое-что о городке Такканнор. — Пульмановские вагоны. — На левом берегу реки Колумбия. — Те-Даллс. — В прериях.

Даже очень краткий рассказ о событиях, предшествовавших приезду Андре и неразлучного с ним Фрике в страну бизонов, вовлек бы нас, читатель, в никому не нужные повторы и длинноты.

Поскольку наш интерес к главным героям не позволяет расстаться с ними хотя бы на минуту, мы просим припомнить две первые части повествования: «Приключения в стране львов» и «Приключения в стране тигров».

Автор же как подлинный историк намерен начать изложение событий с того момента, когда два друга вернулись живыми и здоровыми из Мандалая, столицы независимой Бирмы, в Рангун, на яхту «Голубая антилопа».

Если читатель помнит, Андре предпринял смелую попытку вызволить из королевской тюрьмы Фрике, приговоренного к смерти за убийство Белого Слона. Кругосветное путешествие двух французов началось на западном берегу Африки, продолжилось по рекам и лесам Бирмы и должно было закончиться, по их первоначальным замыслам, на американском Дальнем Западе.

В соответствии с этими планами Андре сделал все, чтобы пересечь Тихий океан на своей яхте. Ибо, несмотря на пережитые в лесах Бирмы опасности, энтузиазма у Андре и Фрике не убавилось и новые приключения влекли их. Они стремились во что бы то ни стало выполнить то, что наметили в день открытия охотничьего сезона в Босе.

Андре хотел как можно скорее покинуть Бирму. Здесь французы не чувствовали себя в безопасности, несмотря на соседство англичан, а может, именно из-за этого соседства. Бреван, не колеблясь, выбрал маршрут и приказал отплыть в Сингапур[16]. Там «Голубая антилопа» должна была бросить якорь.

От Рангуна до Сингапура — около 1900 километров. Для яхты, способной идти с приличной скоростью: десять миль в час или около 450 километров в сутки, — просто прогулка дней на пять.

Из Сингапура, пополнив запасы угля и пресной воды, судно взяло курс на Сайгон[17]. Этот переход в 1200 километров занял всего три дня, и «Антилопа» остановилась в столице Французского Индокитая[18] лишь для того, чтобы отправить почту в Европу.

Затем путешественники взяли курс на Гонконг[19], до которого от Сайгона приблизительно 1550 километров, и после четырех дней плавания прибыли в пункт назначения. В Гонконге яхта была основательно загружена углем и продуктами, и снова в путь — в Иокогаму[20], за три тысячи километров.

На исходе недели французы без особых происшествий добрались до Иокогамы, преодолев за двадцать один день, включая остановки, восемь тысяч километров.

Затем путешественникам предстоял переход через бескрайние океанские просторы в Сан-Франциско. От Иокогамы, расположенной на 30°39′ северной широты и 147°48′ восточной долготы по Парижскому меридиану, до Сан-Франциско, координаты которого — 37°47′ северной широты и 124°48′ восточной долготы, приблизительно 10 700 километров. Яхта могла сохранять уставную скорость в десять узлов, то есть десять морских миль в час, или 444 километра в сутки. Таким образом, переход занял бы не менее двадцати четырех суток, причем остановиться и пополнить запасы было негде: путь пролегал в открытом океане.

Андре верил в свою яхту, в навигационный талант капитана Плогоннека и в свой экипаж и утром 15 мая 1880 года отдал команду поднять якорь и взять курс на Сан-Франциско. Покинув Иокогаму, яхта шла почти постоянно по прямой, ибо теоретически отклонение могло быть лишь в 1 градус 8 минут — едва ли 125 километров на 10 800 километров пути.

Капитан Плогоннек сделал точные расчеты; классные механики, нанятые когда-то Фрике, умело управляли машиной. Да и океан был милостив к отважным путешественникам. Вечером 8 июня, то есть на двадцать четвертые сутки, «Голубая антилопа» под французским флагом вошла через Золотые ворота в порт Сан-Франциско.

Это удачное плавание вызвало восхищение американских моряков, а ведь они считаются отважными путешественниками. Правда, не впервые легкая прогулочная яхта совершала такой переход. Напомним читателю, что в 1867 году яхта «Санбим» под командованием члена английского парламента сэра Томаса Брассея во время кругосветного плавания также прошла Великий Тихий океан под парусами. Но «Санбим» пересек океан по диагонали, от Вальпараисо до Иокогамы, сделав две остановки: одну — на Таити[21] и вторую — на Гавайях[22].

Американская цивилизация не привела наших путешественников в восторг. Они быстро устали от бесконечной сутолоки и суматохи, неотъемлемых от жизни обитателей городов Американского Союза. Друзья мечтали лишь о том, чтобы как можно скорее покинуть чересчур шумный город, называемый королем тихоокеанского побережья, и добраться до бескрайних равнин Великого Запада.

Андре, представив рекомендательные письма, посетил консула Франции и нанес несколько визитов. Он не скрывал своего желания незамедлительно отправиться в прерии. Когда он заявлял об этих планах, на него изумленно таращили глаза. Действительно: француз не был ни строителем, ни скотоводом, не торговал салом, кожами и мукой, не занимался экспортом или спекуляциями.

Американцы — народ подвижный, говорливый и живой. Сидеть на месте они не любят, вечно ищут что-то новое. Жители Сан-Франциско прекрасно понимали, что можно разъезжать, чтобы заработать доллары или даже чтобы их потерять… но представить не могли, как это богатый человек собирается путешествовать по Америке ради своего удовольствия, да еще к тому же любит охотиться.

В Штатах охотятся для того, чтобы добыть пищу или меха на продажу… Но для развлечения?!

Итак, никто не мог объяснить Андре, где водится желанная для него дичь. Оставалось надеяться на случай, а еще больше — на счастливую звезду.

Накануне отъезда, закончив подготовку к путешествию, Андре с Фрике прогуливались по Монтгомери-стрит, и им пришло в голову запросто, как это принято в Америке, зайти в гостиницу. В холле некий джентльмен с козлиной бородкой молча протянул им карту. Такие карты-справочники американские железнодорожные компании распространяют повсюду.

Андре машинально взглянул на яркий конверт, посередине которого выделялась цветными буквами броская реклама. Приведем этот шедевр во всем его великолепии:

Исследователям!

Поселенцам!!

Рабочим!!!

Туристам!!!!

Шахтерам!!!!

Охотникам!!!!

Всем! Всем! Всем!!!!!

Тем, кто мечтает преуспеть в скотоводстве,

Тем, кто хочет получать хорошие урожаи,

Тем, кто ищет целебный климат, превосходные ландшафты, разнообразную дичь, дорогие меха, медведей и бизонов!

Берите билет Северо-Западной железной дороги! Только эта дорога доставит вас в прекрасные районы Американского Союза!

Смертность там намного ниже, чем в восточных штатах или в Европе.

СЕВЕРО-ЗАПАДНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА!!!!!!!!!!

— Послушай, — с улыбкой сказал Андре, — по-моему, это как раз то, что нам нужно. Если верить сей жизнерадостной рекламе, там еще водятся бизоны.

— А где проходит эта Северо-Западная железная дорога?

— Посмотри карту. Дорога идет, вернее, должна идти — в Америке никогда не известно, закончено строительство или нет, — от Фон-дю-Лак на озере Верхнем в направлении устья реки Сен-Луи, а далее до Портленда, на реке Колумбия[23], у побережья Тихого океана. Видишь, она пересекает Североамериканский континент почти параллельно Трансконтинентальной Канадской железной дороге, только та уже полностью построена. Северо-Западная железная дорога идет по совершенно диким местам, где, должно быть, еще уцелели бизоны. Смотри, между сорок шестой и сорок восьмой параллелями северной широты и 118° и 120° западной долготы простирается плоская равнина, прерия. Географы назвали ее Великой равниной реки Колумбия. Вот куда нам с тобой нужно. Мы будем в излучине, образованной с севера и запада рекой Колумбия, а с юга и востока ограниченной ее притоком Снейк[24], у подножия Скалистых гор[25]. Там рядом резервация индейцев Кер-д’Ален.[26] С ними легко договориться, и места богаты дичью.

— Индейцы Кер-д’Ален, то есть Сердца-Шило? Какое странное название!

— Их племя входит в большой союз Плоскоголовых или Змей. Они когда-то гостеприимно приняли французских охотников-трапперов[27]. Наши соотечественники дали им это имя за бесстрашие перед лицом смерти и за стойкость в самых тяжелых испытаниях. Кер-д’Ален достаточно цивилизованы, католические миссионеры[28] обратили их в христианство еще в тысяча восемьсот сорок первом году. Они навсегда остались друзьями белых, и среди них много канадских метисов[29]. В языке племени сохранилось немало французских слов.

— И там много дичи?

— Достаточно, дорогой Фрике, чтобы прокормиться, не прибегая к субсидиям американского правительства.

— Думаете, они хорошо нас примут?

— Конечно! Во-первых, мы французы, во-вторых, охотники.

— Что ж, идет! Едем к этим индейцам Сердца-Шило. Имя мне вполне подходит.

— Решено, друг мой Фрике.

И двое друзей вернулись в свою гостиницу.

На следующее утро вместо того, чтобы отправиться по линии Союзной Тихоокеанской железной дороги, как намеревались раньше, наши путешественники сели в пульмановский[30] вагон Прибрежной линии. Эта дорога пролегает с юга на север параллельно побережью Тихого океана и проходит через города Сакраменто, Ред-Блафф, Юджин-Сити, Сейлем, Портленд и Олимпия.

Яхту они оставили в Сан-Франциско для капитального ремонта. После десятимесячного плавания двигатель почти вышел из строя, а обшивка местами была повреждена. Андре решил на время путешествия в страну бизонов завести «Антилопу» в сухой док.

После двадцати часов пути Фрике и Андре прибыли в Портленд. Здесь они решили остановиться на несколько дней, чтобы побольше узнать о тех местах, куда собирались ехать, и сделать последние приготовления. Андре убедился, что великолепная реклама Северо-Западной железнодорожной компании нисколько не преувеличивала в том, что касалось обилия бизонов, — а это было главным для охотников. Но здесь сходство рекламы с действительностью заканчивалось. Железная дорога, которая должна была соединять побережье Тихого океана с озером Верхним, обрывалась в 340 километрах от Портленда, у маленького городка Уоллула, расположенного при слиянии реки, носящей то же название, с рекой Колумбия.

Таким образом, оставалось еще проехать около 200 километров верхом до ближайшей резервации племени Кер-д’Ален. Но ехать ли по железной дороге или верхом, быстро или медленно — лишь бы добраться до желанных мест, богатых дичью! Подобные мелочи не остановили друзей, тем более что в Уоллуле можно было купить повозку и лошадей к ней, а также прекрасных верховых коней.

Андре заранее наметил маршрут, что, впрочем, не исключало возможных изменений и уточнений. Путь проходил от последней станции Уоллула к форту Уолла-Уолла, через города Уайтсберг, Такканнор и Пелуз-Фарм на правом берегу реки Снейк. Пелуз-Фарм был последним населенным пунктом на их пути; далее охотникам придется ночевать под открытым небом, но это для бывалых путешественников обычное дело.

Когда французы сообщили, что едут в дикие места, среди обслуги портлендской гостиницы поднялся переполох, что было достаточно необычно для такой страны, как Америка, где действует принцип «каждый сам за себя». Один из служащих гостиницы, франко-канадец по происхождению, сразу же проникся к нашим путешественникам симпатией: канадцы вообще всегда тепло встречают французов со «старой родины». Этот парень готов был расшибиться в лепешку, чтобы помочь Андре и Фрике. Вдвоем со своим другом, чистокровным янки, он помогал выработать маршрут путешествия. Услышав название Такканнор, канадец воскликнул:

— Слышишь, Дик? Джентльмен хочет отправиться в Такканнор!

— Слышу! — ответил Дик, покачиваясь в кресле-качалке и сплевывая точнехонько в цоколь мраморной колонны.

— Разве не в Такканноре негодяи из племени Просверленных Носов сняли скальпы с мужчин и увели в плен женщин и детей?

— Нет, — сказал Дик, — это произошло в Эльк-Сити, в Айдахо.

— Тогда там река вышла из берегов и затопила город.

— Нет, наводнение было в Льюистоне.

— Но в Такканноре наверняка тоже что-нибудь случилось.

— Точно! Ковбои захватили город и сожгли больше половины домов, потому что жители отказались дать им виски.

— Ах вот оно что!

— Но это было уже месяц назад. Дома отстроили, а нескольких головорезов повесили. Даже телеграф восстановили.

— В этой проклятой стране надо быть осторожными. Здесь вам не Канада, где индейцы гостеприимны и сохраняют хорошие отношения с администрацией и с белыми. Очень жаль, если с французами со «старой родины» случится несчастье.

— Мы обязательно учтем ваши советы, — ответил Андре и сердечно пожал руку покрасневшему от удовольствия канадцу.

На следующий день путешественники доверили свои судьбы железной дороге, которая проходила по левому берегу реки Колумбия и находилась в весьма плачевном состоянии: рельсы были проложены прямо по земле, без шпал, и путь местами проседал под тяжестью поезда. Но хотя дорога была ненадежна, зато вагоны — превосходны.

В Европе, а особенно во Франции, совершенно не знают этих замечательных вагонов, прозванных пульманами по имени изобретателя. В Америке такие вагоны есть на большинстве линий. Пульман представляет собой настоящий салон метров в двадцать пять длиной. Две пары сидений, расположенных друг против друга, на ночь раскладываются так, что получается прекрасная кровать. На нее кладут матрац, одеяло и чистое белье. Посередине есть проход, можно выйти в курительную, в умывальную, а также в кабинет известного назначения. Каждый вагон соединен специальной платформой с соседними, что позволяет пройти весь поезд из конца в конец. На всех основных линиях в составе имеется вагон-ресторан, а на менее значительных или строящихся — буфет.

Поезд, на который сели два друга, вышел из Портленда и без каких-либо задержек прибыл в Даллас, где заканчивалось речное судоходство по Колумбии.

Все притоки этой могучей реки (площадь ее бассейна 800 тысяч квадратных километров, то есть в полтора раза больше Франции) сливаются здесь в единый поток, достигающий ширины 1200 метров. Но за Далласом, вверх по течению, река сужается и течет между базальтовыми скалами. Там она не шире ста метров, но глубина в иных местах — больше километра. Через этот единственный проход, без которого бассейн реки, как это было в доисторические времена, превратился бы во внутреннее море, и несет Колумбия свои воды в Тихий океан. Лишь две реки на Американском континенте пробили себе путь через массив Каскадных гор[31] в океан: это Колумбия и, гораздо севернее, река Фрейзер.

Не успел Андре ознакомить своего друга со всеми этими географическими подробностями, как поезд двинулся в путь. Состав шел, трясясь и качаясь на кое-как уложенных рельсах по левому берегу реки. Наши путешественники уезжали все дальше на восток, в бескрайние просторы прерий.

ГЛАВА 4

Железная дорога будущего. — В Уоллуле. — Салуны[32].— Что такое американская кухня. — Поиски лошадей. — Люди маленького роста любят все большое. — Выбор Фрике. — Виктор отказывается от помощи незнакомца. — Драматические последствия отказа. — Жестокая, но короткая схватка. — Как парижанин ростом в пять футов поколотил полковника из Кентукки шести футов ростом. — Все хорошо, что хорошо кончается.

В это время Северо-Западная железная дорога, как мы уже говорили, не была достроена, хотя и широко рекламировалась. Со стороны Чикаго, с востока, конечной станцией был Биг-Хорн-Сити, расположенный на 107°30′ долготы по Гринвичу и 46°15′ северной широты на реке Йеллоустон. Линия, идущая с запада на восток, заканчивалась в Уоллуле, координаты этого города — 119° западной долготы и 46° северной широты.

Оставалось лишь соединить два отрезка участком дороги протяженностью в 1200 километров, что в обычных условиях было бы для обожающих строить американцев делом несложным. Но путь пересекал весь массив Скалистых гор, занимавший, словно в насмешку над строителями, большую часть штатов Вашингтон, Монтана и Айдахо. По этой причине закончить работу в два счета было невозможно, несмотря на гений дядюшки Сэма[33] и обилие долларов.

Поезд, трясясь и раскачиваясь, все-таки без задержек доставил Андре и Фрике в Уоллулу. Горожане — железнодорожники, строители, ковбои, лесорубы, шахтеры, торговцы — заявляли, что не пройдет и трех-четырех лет, как Уоллула будет насчитывать двадцать тысяч жителей, но пока в этом городишке жило не более 1200 человек. Правда, шуму от них было столько же, сколько от 12 тысяч жителей восточных штатов. Уоллула уже прошла период детства, который более или менее быстро проживают все американские города. В это время жители обычно ютятся в палатках, повозках, в домах из необтесанных сосновых стволов, в дощатых бараках. Большинство домов в центре города были уже из кирпича. Широкие улицы пересекались под прямым углом, их окаймляли деревянные тротуары, спасавшие прохожих от черной, вязкой и цепкой грязи, получившей здесь название «гумбо».

В городе имелись три гостиницы, где находили приют те, кто не имел своего домашнего очага, а это четыре пятых всех жителей. Было много салунов, в которых подавали горячительные напитки — адские смеси, неизвестные ни в фармацевтике[34], ни в парфюмерии[35], но желанные для глоток янки. Имелись также три церкви, принадлежавшие разным религиозным общинам, два банка, тюрьма и суд. В общем, жители Уоллулы считали, что в их городе представлены все достижения современной цивилизации.

Однако у Андре и Фрике сложилась иная точка зрения. Они с большим трудом переправили свой багаж в одну из гостиниц, а сами нашли местечко внизу, в большом общем зале, где пили, ели, жевали табак и орали как сумасшедшие компании горожан.

Между узкими столами, покрытыми грязными скатертями, прохаживалась величественная матрона[36], типичная немка. Остановившись перед двумя французами, она пробормотала монотонным голосом заводной куклы:

— Соленая говядина!.. Соленое сало!.. Картошка!.. Десерт!.. Чай!.. Кофе!

Несмотря на ужасный немецкий акцент в английской речи дамы, Фрике и Андре поняли, что им перечисляют меню во всем его великолепии. Не успели они ответить, как матрона исчезла. Впрочем, минут через пять она вернулась с дюжиной мисок, двумя тупыми ножами, двумя железными вилками и куском пресного хлеба, похожим на обгорелый кирпич.

Двум друзьям грех было жаловаться: им подали не только все блюда, заявленные хозяйкой, но и все остальное, что было в наличии, причем без всякого заказа. Фрике, как истинный парижанин, одним взглядом окинул окружающих, все заметив и ничего не упустив. Внешне он оставался невозмутимым, но в душе потешался вовсю. И зрелище того стоило! Почтеннейшие горожане с необыкновенной ловкостью подцепляли вилками из разных мисок что попало, сваливали все подряд на тарелку, добавляли всевозможные приправы, затем крошили и перемешивали, создавая невообразимую смесь, и заглатывали ее так жадно, что за них становилось просто страшно.

Фрике начал борьбу с куском солонины, жестким, как акулье мясо, и без энтузиазма приготовился к долгому и трудному процессу пережевывания этого блюда, но тут внимание его привлек столь занимательный спектакль, что он забыл про еду.

Почтенного вида джентльмен, судя по всему священнослужитель, занялся кулинарными приготовлениями, тонкость которых вряд ли смогли бы оценить европейские гурманы. Его преподобие прежде всего мелко нарезал кусок жареного сала, затем добавил в тарелку сгущенного молока, покрошил несколько консервированных грибов, раздавил свежий помидор, для пикантности полил смесь яйцом, сбитым с виски, обильно посолил и еще обильнее поперчил, добавил несколько ломтиков ананаса в сахаре и залил черной патокой.

Фрике решил, что священник поклялся съесть все это на пари, но вскоре убедился, что его преподобие поглощал лакомство с нескрываемым удовольствием.

— Посмотрите, господин Андре, — тихо сказал Фрике, — по-моему, такого не придумали бы и китайцы, а уж они-то обожают всякие несуразности. Честное слово, с тех пор, как я странствую по суше и по морю, много чего навидался… Но и представить себе не мог, что такое американская кухня!

Андре невозмутимо жевал хлеб, сало, огурцы и помидоры с видом человека, мечтающего поскорее закончить тягостные формальности, покинуть сей форпост[37] цивилизации и удалиться в места необжитые, спокойные и здоровые, где воздух чист, люди гостеприимны, еда съедобна и жизнь привольна.

После обеда, хуже которого в их жизни не было, друзья отправились на поиски лошадей. Лошадей в Уоллуле хватало, и им сразу же предложили несколько небольших, но сильных и выносливых коней. Впрочем, достаточно вспомнить, как гоняют этих животных ковбои, чтобы проникнуться к местным росинантам[38] уважением и доверием.

Андре выбрал красивую лошадь рыжей масти с черной гривой и черным хвостом, с мощной грудью, блестящими глазами, сухими, как у оленя, ногами и изящными, крепкими, как мрамор, копытами.

Ну а Фрике… Андре не удержался от улыбки, увидев, кому отдает предпочтение его друг. Вспомним, что людей невысоких зачастую привлекает все большое. Маленькие люди охотно носят высокие и широкополые шляпы, курят огромные сигары, облачаются в просторные пальто, живут в обширных квартирах, заводят гигантских собак и женятся на женщинах очень высокого роста. Это общеизвестно.

Можете представить, на какой лошади остановил выбор наш парижанин, в котором от макушки до пяток было всего пять футов. Животное феноменальных размеров на целую голову возвышалось над неутомимыми лошадками штата Айдахо и смотрелось среди них как страус в стае куропаток. Вероятно, лошадь когда-то блистала на ипподроме и невесть как попала на конечную станцию Северо-Западной железной дороги.

Фрике подошел к коню, погладил его по холке, с видом знатока осмотрел спереди и сзади, прищелкнул языком от удовольствия и обратился к Андре:

— Вот эта лошадка мне подойдет.

При торговле присутствовали несколько горожан, вышедших из салуна посмотреть, как облапошат французов. Столь неожиданным был выбор Фрике, столь разительным контраст между лошадью и седоком, что столпившиеся зеваки расхохотались, правда вполне доброжелательно.

Фрике нахохлился, словно молодой петушок, бросил на толпу гневный взгляд, на миг задумался и изготовился, как гимнаст, чтобы взгромоздиться на возвышавшуюся перед ним гору мяса и костей.

— Посмотрим! Хорошо смеется тот, кто смеется последним! — процедил он сквозь зубы.

Но когда Фрике уже собрался взлететь на лошадь, тяжелая рука опустилась ему на плечо и высоченный мужчина с издевкой произнес:

— Если у джентльмена нет лестницы, чтобы взобраться на этот монумент, полковник Джим может его подсадить.

Фрике круто повернулся и презрительно взглянул на говорившего. Перед ним стоял огромный ковбой из Кентукки[39], неотесанный грубиян из тех, у кого хамство в крови, своего рода помесь лошади с крокодилом.

— А ну отстаньте! Сами вы… монумент! — огрызнулся Фрике. — Лапы прочь, а то как двину!

Толпа взорвалась смехом. Ковбой руки не убрал, но Фрике так оттолкнул его, что изрядно пьяный гигант отступил на три шага и, теряя равновесие, едва не рухнул на землю. С трудом удержавшись на ногах, он издал хриплый вопль и, сжав кулаки, бросился на Фрике:

— Негодяй!.. Я тебе сейчас башку расшибу!

— А я тебя сломаю, как спичку! — взвизгнул Фрике и, отскочив назад, принял безукоризненную боксерскую стойку.

Американцы не блещут хорошим воспитанием, но их нельзя назвать агрессивными. Кое-кто из зрителей попытался вмешаться, а один из них вполне доброжелательно обратился к Андре:

— Сударь, уведите вашего друга… Полковник Джим пьян, и может случиться непоправимое.

— Благодарю вас, джентльмен, — холодно ответил Андре. — Но этот полковник вел себя по отношению к моему другу как хам. Он заслужил урок, и он его получит. Давай, Фрике, смелей!

Кулак гиганта опустился, как молот, но встретил пустоту: Фрике легко увернулся.

— Для полковника вы на редкость плохо боксируете, мистер Джим… Получите-ка для начала!

Раздался глухой удар, и ковбой из Кентукки взвыл от боли. Огромный синяк цвета баклажана украсил его правую скулу.

Великан был совершенно обескуражен молниеносной атакой. Не обладая реакцией и ловкостью профессионального боксера, он решил одолеть своего тщедушного противника, схватив его в охапку.

Фрике отскочил на три шага и заметил присутствующим джентльменам, что раз его партнер не соблюдает благородных правил бокса, он будет вынужден поступать так же.

— Справедливо! Француз прав!.. Пусть делает что хочет!.. — одобрили зрители.

— Итак! Продолжим! — заявил Фрике, сменив позицию, и без видимых усилий нанес ковбою короткий и сильный удар ногой. Тот свалился как подкошенный, тяжело поднялся и обрушился на Фрике со слепой и неукротимой яростью. Но ловкий парижанин вновь ускользнул. Прыжок — и он нанес противнику еще удар ногой сбоку, остановив атаку ковбоя. Затем последовал удар кулаком, от которого грудная клетка великана загудела, как гонг… А потом на несчастного американца обрушился град тумаков! У бедного малого трещали кости, выступили синяки, хлынула носом кровь… И наконец, избитый и истерзанный полковник буквально рухнул на землю и остался лежать неподвижно, видимо, без сознания!

Тогда Фрике, у которого от поединка даже не сбилось дыхание, вспомнил о своей гигантской лошади. Он подвел ее к поверженному противнику и обратился к изумленным зрителям:

— Полковник хотел помочь мне взобраться на лошадь, но сделал это в выражениях, недостойных джентльмена. Я всего-навсего напомнил ему о вежливости. Теперь у меня нет оснований для обиды. Поскольку он не в силах самостоятельно вернуться в гостиницу, я должен предоставить ему средство передвижения.

С этими словами Фрике наклонился и схватил американца одной рукой за ворот кожаной куртки, а другой за ремень брюк. Откинувшись назад, он поднял ковбоя на вытянутых руках и посадил на лошадь. Полковник инстинктивно ухватился за гриву.

— Поднять такого — не велик труд, надо лишь иметь сноровку. Я думал, он тяжелее, а в нем едва ли будет сто кило. У этих верзил внутри пусто. А теперь, милашка, вперед! Ты везешь очень почтенного гражданина, правда я ему малость подпортил физиономию… Ничего страшного… Дай-ка я все-таки поведу тебя за уздечку…

Но тут несколько десятков рук протянулись к Фрике. У него отобрали поводья, а сам он, не понимая, как это получилось, оказался на плечах восторженных свидетелей поединка.

Со всех сторон раздавались неистовые крики, в воздух взлетали шляпы.

— Браво! Гип-гип-ура! Ура! — орала толпа.

Фрике был с триумфом доставлен в ближайший салун. Полковник, поддерживаемый заботливыми руками на холке гигантской лошади, также доехал до дверей бара. Он быстро пришел в себя. К тому же, увидя полковника, хозяин салуна оторвался от стойки, на которой полулежал, небрежно облокотившись, и подошел осмотреть беднягу. Как человек опытный, владелец питейного заведения решил, что пострадавшему надо смочить горло, и влил ковбою в рот, напоминавший разверстый кратер, пойло, способное поднять и мертвеца.

От огненной жидкости полковник вздрогнул всем телом, открыл один глаз — второй у него совершенно заплыл — и тут же проглотил еще стаканчик. Затем Джим тщательно ощупал себя, убедился, что жестоко избит, но ничего не сломано, подошел к Фрике, который пил простую воду, и протянул ему руку:

— Что было, то прошло, джентльмен! Видит Бог, вы — просто молодчина, хоть и ростом не вышли! Мне здорово досталось, но позвольте считать вас моим другом!

Фрике сердечно пожал протянутую руку, и вновь раздались крики «браво!». По столам пошли самые необычные и самые горячительные смеси, шум нарастал, пьянка ширилась, праздник был хоть куда!

Но два француза прибыли в Уоллулу вовсе не для того, чтобы наблюдать американский разгул во всей красе. Андре и Фрике, как настоящие путешественники, были воздержаны в еде, а к крепким напиткам и вовсе питали отвращение. Им не терпелось поскорее избавиться от шумных восторгов, вызванных несравненной силой Фрике и его талантами кулачного бойца.

Их новый друг, только что получивший хорошую взбучку, понял, что французы хотят удалиться по-английски. Андре рассказал ковбою, что собирается охотиться на бизонов и ищет снаряжение.

— Не волнуйтесь, джентльмены, — сказал американец. — Доверьтесь мне, и я гарантирую, что утром, самое позднее в полдень, вы будете полностью обеспечены всем необходимым для путешествия. Я познакомлю вас с нужным человеком.

Хриплым голосом, который мгновенно перекрыл царивший в салуне шум, он позвал:

— Эй, Билл, старина! Полковник Билл!

— Как, — изумился Фрнке, — еще один полковник?

— Ну, это ничего не значит! — расхохотался верзила-американец. — Видите ли, мы здесь обожаем титулы. А кому от этого вред? Тут все в какой-то мере генералы, инженеры, судьи, доктора, полковники или профессора, на худой конец капитаны…

— Ах, вот как! Но вы-то, полковник, безусловно недавно уволились из армии?

— Что вы! Я был всего лишь сержантом в ополчении. А вот мой брат командовал отрядом стрелков в армии Шермана[40], и был убит в сражении при Кингстоне[41]. Его прозвали полковником, а я унаследовал это звание. А вот и Билл!

— Я самый, Джим! Чем могу служить?

— Этим джентльменам нужны лошади, естественно, хорошие и, естественно, за умеренную цену. Ты бы взялся достать коней?

— Конечно, Джим! Готов помочь.

— Кроме того, им нужен человек, знающий наречия индейцев этого края. Не хочешь ли быть их проводником?

— Отчего же нет? Конечно, за разумную плату.

— Вот именно, разумную, — заметил Андре. — Как наш проводник вы должны также достать повозку с парой крепких коней, четырех коней для сопровождающих: для путешествия нужен небольшой отряд, затем запасных лошадей — итого восемь.

— All right! Завтра утром все будет сделано. Ну а сегодня позвольте мне выпить. Договорились, джентльмены? — закончил Билл и пожал руки Фрике и Андре.

Тут же, в салуне, Андре встретил инженера-железнодорожника, который получил диплом во Франции: это был почти соотечественник. Инженер хорошо знал двух полковников и часто обращался к ним за помощью. По его словам, это были авантюристы[42] чистой воды — они охотно ввязывались в драки, палили почем зря из револьвера, любили при случае выпить, но честно выполняли обязательства и данному слову были верны. Короче, на них можно было положиться. Кроме того, ковбои привыкли ко всяким неожиданностям, прекрасно знали местность, владели индейскими языками и считались отважными охотниками.

О лучшем французы и не мечтали. Андре остался доволен полученными сведениями. Он хорошо знал, что у таких авантюристов существует особое понятие о чести. Оба полковника тотчас же были наняты, и Андре предложил им божественную милость — самый фантастический пунш[43], из тех, что когда-либо пылал в салунах Северо-Запада.

ГЛАВА 5

Почему мистер Билл именуется полковником. — Эпизод из истории Гражданской войны[44].— Величие и падение двух командиров. — По дороге в страну бизонов. — Первый этап путешествия. — Встреча с индейцами. — Парижанин разочарован. — Скальпы еще снимают. — Опасения полковника Билла. — Предосторожности, которых, похоже, ничто не оправдывает. — Третий и четвертый этапы путешествия. — Следы бизонов. — В погоню. — Фрике засыпает на посту. — Вторая встреча с индейцами. — Ловушка.

Собираясь покинуть салун, где царил невообразимый гвалт, Фрике спросил у инженера:

— А что, Билл такой же полковник, как и мой сегодняшний противник мистер Джим?

— Не совсем. Он действительно командовал отрядом волонтеров[45]. И каких волонтеров!

— Значит, он — настоящий полковник?

— Сейчас объясню. Во время Гражданской войны президент южных штатов Джефферсон Дэвис решил привлечь на сторону Конфедерации[46] индейцев криков[47] и чероки[48]. С этой целью он направил к ним своего агента Роберта Пайка, настоящего авантюриста, который успел побывать прокурором, первопоселенцем, учителем, офицером кавалерии, коммивояжером, журналистом и, наконец, траппером. Будучи траппером, Пайк изучил жизнь индейцев и сдружился с одним парнем из Техаса, человеком без предрассудков, откликавшимся на имя Билл.

Пайк сделал Билла своим ближайшим помощником, сам назвался генералом, а техасца произвел в полковники. Два приятеля начали проповедовать среди индейцев крестовый поход в защиту рабовладения, а индейцы в эту пору не брезговали отвратительной торговлей чернокожими. И вот Пайк с Биллом, гарантируя свободу этой торговли, галлонами вливая в индейцев виски и суля высокую плату и хорошие харчи в походе, завербовали тысяч пять.

Новоявленные генерал и полковник вырядились в пестрые мундиры, нацепили огромные сабли, увенчались шляпами с перьями и привели свое войско в армию конфедератов под командованием Ван Дорна.

Командиры хотели приручить новобранцев и обращались с ними хорошо: индейцы жили как в раю. Но в один прекрасный день появился неприятель. Армия северян под командованием Кертиса перешла в наступление и открыла жестокий огонь по войскам конфедератов.

Индейцы были перепуганы оглушительными разрывами: они такого никогда не слышали. Их косил сплошной огонь, пресекая любые попытки контратак. Краснокожие воины дрогнули и разбежались по лесам. Но и там им не было спасения, ибо деревья падали, подкошенные ураганным огнем.

Все усилия воинов прерий были тщетны; в дыму они не могли разглядеть врага; их боевой клич не был слышен в грохоте сражения; снаряды, по мнению индейцев, падавшие с неба, поражали их повсюду. В конце концов незадачливые вояки залегли, присыпали себя землей и травой и, не двигаясь, дождались темноты.

А когда наступила ночь, краснокожие бесшумно прошли через спящий лагерь на поле битвы, скальпировали мертвых и раненых, как союзников, так и противников, и вернулись на свою сторону с жуткими трофеями. Вот так в первый и последний раз индейцы выступили в защиту рабовладения.

Назавтра солдаты похоронной команды увидели, как изуродованы жертвы сражения. Бойцы обеих воюющих сторон единодушно возмутились варварством этого войска. Генерал северян Кертис направил письмо Ван Дорну, и тому пришлось тотчас же избавиться от краснокожих волонтеров, чтобы избежать расправы над ними.

Пайк и Билл расстались с расшитыми мундирами, огромными саблями и шляпами, украшенными перьями. Пайк после войны был уволен в запас, а мистер Билл продолжал носить звание полковника. Сегодня он занимается нелегким трудом ковбоя, это вполне подходит для такой недюжинной натуры и прекрасно соответствует его независимому праву.

__________

Назавтра, в назначенное время, то есть в полдень, полковник Билл был готов, и Андре с удовольствием отметил, что от краткого пребывания в армии южан техасец сохранил вполне военную пунктуальность. Всю ночь полковник провел за бутылкой, но утро посвятил поискам повозки, а также верховых и тягловых лошадей, которых выбирал очень придирчиво.

Андре абсолютно ничего не мог возразить и лишь подивился относительно умеренной цене. От гиганта, выбранного Фрике, полковник отказался: конь был с запалом, да еще с больными ногами. Для Фрике была приобретена прекрасная небольшая лошадка.

Тем временем Джим за ночь подлечился, выпив за четверых ковбоев, то есть за десятерых нормальных людей, собрал нескольких достойных парней, можно сказать, цвет не пристроенных к делу джентльменов, и привел их к Андре. Тот нанял шестерых на три месяца с условием безоговорочно подчиняться и индейцев зря не убивать.

Затем на повозку были загружены припасы: консервы, чай, сахар, виски, мука, сало, сухари, снаряжение для разбивки лагеря и кое-какая одежда для участников экспедиции. Это мероприятие, лихо проведенное нанятой командой, было закончено к ночи.

Поработали люди неплохо, к тому же им предстояло надолго забыть о шумных пирушках и горячительных напитках, поэтому Андре щедро угощал новых знакомых всю ночь, взяв с них твердое обещание, что завтра, через час после рассвета, все будут готовы к отъезду.

Слово, они сдержали, и в назначенное время небольшой отряд и повозка покидали город. Двух французов, ставших за эти дни любимцами Уоллулы, провожали на улицах настоящим шквалом криков «браво!» и «ура!».

Первый этап путешествия завершился километрах в сорока к северо-востоку от Уоллулы, приблизительно на полпути к Уайтсбергу. За день путешественники успели пройти заболоченные равнины, которые тянутся от места слияния Снейка с Колумбией, и разбили лагерь на заросшем травой холме. Дальше местность незаметно поднималась и, насколько хватало глаз, простирались необозримые прерии.

Утром охотники двинулись в путь и вскоре впервые встретили индейцев. Фрике, еще пребывавшему в плену старых представлений, трудно было вообразить, что перед ним те самые краснокожие, которые так вдохновляли английских, американских и французских романистов.

Не может быть! Эти обыденно безобразные люди с невыразительными, отупевшими лицами и есть потомки героев Купера, Майн Рида, Гюстава Эмара и Габриэля Ферри![49] Эти мрачные оборванцы, завернутые в жалкие одеяла, в драных шляпах — бывшие хозяева великих прерий! Смелое Сердце, Ункас, Костал, Большой Змей — во что они превратились?!

Где мокасины[50] с искусной вышивкой, украшенные разноцветной бахромой и иглами дикобраза? Вместо них — отвратительные башмаки с оторванными подошвами, подвязанными веревкой. Вместо яркой раскраски, оригинальной и даже гармоничной, — толстый слой грязи. Не стало даже причесок, достойных скальпа, тех причесок, что украшались орлиными перьями и носились как знак воинской доблести, на страх врагам. Черные, длинные и жесткие волосы спадали прямыми прядями на щеки и затылок, лезли в глаза.

Парижанин был разочарован. Однако полковник Билл сообщил ему, что от обычая снимать скальпы с бледнолицых индейцы еще не отказались. Когда-то эта жуткая процедура завершала жестокие схватки между индейцами и белыми поселенцами. Теперь не то. Сегодня, если молодой индейский воин встретит в укромном месте ирландца-переселенца или мертвецки пьяного ковбоя, он вероломно снимает с него скальп. Правда, «где не опасен бой, там торжество бесславно»[51]. Тем не менее добытый обманом скальп приносит убийце уважение старших и восхищение молодых «скво». Но его вздернут на первом же дереве, если, под воздействием виски, он проболтается о своем подвиге кому-нибудь из белых.

Индейцев было человек двадцать. У некоторых за плечами висели многозарядные винчестеры, у других — ружья с ударным механизмом. Их лошади степной породы, неказистые на вид, обладали, по словам ковбоя, изумительной выносливостью и неплохой скоростью.

Андре дал индейцам немного продуктов и хорошо угостил виски, хотя оба полковника и предупредили его, что это — пустая трата припасов.

— Видите ли, джентльмен, — заметил мистер Билл, никогда не упускавший случая сказать об индейцах какую-нибудь гадость, — мерзавцы даже за угощение не поблагодарят. А уж показывать им, что у нас есть запасы виски, вообще не следует.

— Ну, знаете ли, полковник, вы все видите в черном цвете!

— Я просто-напросто беспокоюсь о собственном скальпе и о скальпах джентльменов, чью охрану я взял на себя. Не так ли, Джим?

— Твоя правда, Билл!

Андре обратился к индейцам по-английски. Тот, кто, похоже, был старшим, ответил вполне вразумительно. Он сообщил, что их племя носит имя Красные Собаки и принадлежит к союзу Просверленных Носов.

— Назвались бы уж лучше «Подлые Псы»! — буркнул полковник, не скрывая своего недоверия.

Андре поинтересовался, видели ли индейцы бизонов. Старший сообщил, что, хотя сейчас и не сезон, они встречали стада на том берегу Снейка.

— Вот это нам подходит! Как, джентльмены? — спросил Андре, довольный, что вожделенная добыча, оказывается, так близко.

— Что до меня, не верю я им! — упорствовал ковбой. — Эти подлые собаки могли и солгать. Ну да ладно! Посмотрим…

Путешественники и индейцы расстались друзьями, и охотники, двинувшись в путь, без всяких приключений прибыли в Уайтсберг.

Вечером следующего дня они добрались до Такканнора, того самого городка, который за два месяца до этого был разграблен ковбоями. Дощатые бараки и палатки были в плачевном состоянии, и повсюду еще сохранились следы пожара.

После встречи с Красными Собаками полковник Билл забеспокоился еще больше, хотя, казалось бы, ничто не оправдывало его подозрительности. Ему везде мерещилась опасность, что было довольно странно для опытного человека, привыкшего к превратностям судьбы. Разведывая путь, он не полагался на своих людей, а доверял эту важную миссию только полковнику Джиму. Сам же Билл утром и вечером совершал долгий рейд по тылам и догонял отряд совершенно измученный, на взмыленной лошади. Он яростно жевал табак и угрюмо ворчал.

Андре, естественно, удивлялся таким предосторожностям в столь безопасных местах. Ему с трудом удавалось вытянуть хоть несколько слов из полковника, который в первые дни был весьма разговорчив.

— Что вы хотите, джентльмен, — отвечал полковник на удивленные расспросы Андре. — Я опасаюсь! И этим все сказано!

— Но чего? Чего вы опасаетесь?

— Всего!

— Но все-таки? Объясните понятнее…

— Чутье старого бродяги подсказывает мне, что с тыла нам грозит опасность. Сломал бы дьявол шеи подонкам краснокожим!

— Как?! Это они вас так напугали? Но ведь вполне естественно, что мы встретились с ними.

— Конечно, вы правы, мы на их землях. Но верьте мне на слово, хотя я не могу ничего точно сказать, повторяю: я опасаюсь…

Однако до Снейка охотники добрались без происшествий. Напротив Палуз-Фарм они переправились через реку на примитивном пароме. Палуз-Фарм был последним населенным пунктом белых на границе прерий. Охотников гостеприимно приняли на ранчо. Огромные стада паслись на пастбищах вокруг.

К великому удивлению полковника Билла, владелец ранчо подтвердил, что на северо-восток от поселка видели много бизонов. Поэтому было решено отправиться в путь на следующее утро, хотя ковбоям очень хотелось провести еще день-другой в компании пастухов.

После отъезда из Уоллулы прошло пять дней. Через двое суток маленький отряд должен был достичь резервации индейцев Кер-д’Ален. Пройдя через округлые, покрытые бизоньей травой холмы, раскинувшиеся в этой части долины Снейка, охотники вышли на бескрайние просторы Кама-прерии.

Вскоре полковник Джим, как обычно скакавший впереди, галопом возвратился с радостным криком:

— Бизоны! Джентльмены, бизоны!

Глашатай доброй вести был встречен с восторгом. Тотчас же утвердили план действий в преддверии знаменательной встречи с великолепной дичью.

Самих бизонов Джим не видел, но в шести милях севернее он обнаружил свежие следы, свидетельствовавшие, что животные близко. Оба француза, не в силах сдержать нетерпение, решили немедленно двинуться вперед и, если удастся, сегодня же настичь добычу, ради которой они проделали столь долгий путь.

— Но повозка не может ехать так быстро, — резонно заметил полковник Билл.

Андре быстро нашел решение:

— Мистер Джим и шесть человек останутся здесь охранять повозку, а мы втроем — вы, полковник, Фрике и я — поедем вперед. Если погоня заведет нас слишком далеко, заночуем в прерии. Нам ведь не привыкать проводить ночь под открытым небом. А завтра к полудню вернемся обратно. Вот каков мой план. Есть возражения?

— Никаких! — холодно ответил мистер Билл тоном человека, не привыкшего обсуждать приказы, и тотчас же занялся подготовкой к экспедиции.

Фрике и Андре незамедлительно последовали его примеру. Они спешно запаковали продукты, пополнили запас патронов, скатали одеяла, проверили сбрую и оружие и двинулись в путь, оставив лагерь под охраной полковника Джима и шести его товарищей.

Несколько часов путешественники шли по следам бизонов. Всадники настегивали лошадей, но, как ни старались, не могли догнать стадо. Фрике был готов продолжать погоню, но кони уже нуждались в отдыхе.

Охотникам очень не хотелось возвращаться в лагерь, не увидев воочию живых бизонов. Однако день уже клонился к закату, надо было подумать об ужине и ночлеге. Ужин состоял из двух сухарей на человека, банки мясных консервов, чая и стаканчика виски — настоящий пир для охотника в прерии. Густая бизонья трава служила прекрасным матрасом, на ней расстилалось одеяло, вместо подушки седло — и постель готова!

Стреноженные лошади паслись в высокой, по брюхо траве, шумно хрустели сочными стеблями, радостно фыркали и наконец растянулись на земле, недалеко от хозяев.

Фрике улегся на душистую траву, взглянул на звездный небосвод и, заявив, что он счастливее всех монархов, всех президентов государств, больших и малых, цивилизованных и варварских, как в Западном, так и в Восточном полушарии, моментально заснул, прижимая к себе свой верный винчестер. Действительно, в этот миг парижанин был счастливее многих.

Пока друзья спали, полковник нес охрану. Прерия казалась абсолютно спокойной, но мистер Билл считал, что предосторожность никогда не помешает. Через два часа полковник разбудил Андре. Тот бесшумно поднялся, взял карабин и стал прохаживаться, охраняя сон товарищей.

Андре как истинный ценитель природы наслаждался царственным спокойствием прерий и не замечал медленного течения времени. К тому же Фрике спал столь сладко, что Андре дал ему еще часок, чтобы не прерывать прекрасные сны о бизонах, индейцах и путешествиях.

Наконец пришла очередь парижанина нести охрану. Он так хотел проявить бдительность, так напряжены были все его мысли и чувства… что, полюбовавшись четверть часика на звезды, Фрике зевнул, прилег и, не в силах бороться с дремотой, заснул сном праведника.

Уже светало. Смолк громкий храп полковника, Андре открыл глаза, а парижанин, обняв винчестер, все спал как сурок.

— Бог мой! — возмутился ковбой. — Надо признать, что охрана у нас хоть куда! Капитан, вы заснули как простой новобранец!

— Сам не знаю, как это получилось! — воскликнул Фрике, поднимаясь. — Убить меня мало! Вот недотепа!

— В следующий раз, — отрезал янки, — я буду дежурить за двоих.

— Черт возьми! Ну разжалуйте меня в капралы и посадите на гауптвахту! Принимаю ваши упреки, правда, мне кажется, что здесь спать безопаснее, чем в башне броненосца.

— Я так не думаю, мистер Фрике, и позвольте заметить, что для опытного путешественника, объездившего столько стран, вы слишком легкомысленны.

— Вы по-прежнему считаете, что здесь опасно?

— Уверен, мистер Фрике, хотя был бы рад ошибиться!

— Не сердитесь, полковник, в следующий раз постараюсь загладить свою вину. Если нам еще что-нибудь будет угрожать, увидите, чего я стою!

— Не сомневаюсь, иначе бы я не был сейчас с вами.

Лошадей оседлали, дали каждой немного воды из бурдюков, и трое охотников, наскоро перекусив, снова поскакали галопом по следам бизонов.

Прошло несколько часов, а они так ничего и не обнаружили. Полковник и Андре уже подумывали о возвращении в лагерь, но неожиданно им встретилась еще одна группа индейцев, расположившаяся в небольшой рощице под деревьями.

— Эти мошенники, как и мы, охотятся на бизонов, — вполголоса сказал полковник. — Вот почему наша дичь убегает. Бизоны боятся краснокожих как чумы.

Индейцы сидели на корточках вокруг небольшого костра. Тот, кто, видимо, был у них вожаком, на ломаном английском пригласил охотников спешиться и выкурить трубку.

Друзья приняли приглашение. Андре достал свой кожаный каталонский бурдюк, отлично зная, что хороший глоток виски — верное средство для установления контактов.

Эти индейцы, столь же грязные и оборванные, как и их сородичи, встреченные накануне, говорили по-английски гораздо хуже. Вожак, видя, что трое белых едва понимают их слова, обратился к ним на своем наречии, которое знают охотники и ковбои в пограничной зоне.

— Дьявол вас побери! — подчеркнуто резко воскликнул полковник. — Краснокожий думает, что белые охотники, прибывшие из страны Великого Отца Вашингтона[52], говорят на языке воинов прерий?

— Мой брат не знает языка Просверленных Носов?

— Какой я вам брат?! Это в церкви твердят, что все люди — братья, да я давно там не бывал. Ваш брат, мой почтенный краснокожий, ни слова на вашей тарабарщине не понимает. Вот так-то…

— Но, полковник, — вмешался Андре, — мне кажется.

— Помолчите-ка! Дайте прислушаться… Не отходите ни на шаг от лошадей… Чувствую, они что-то задумали…

— Мои братья не хотят сесть к костру Волков Прерий? — спросил на ломаном английском индеец. По лицу его пробежала едва заметная тень, когда он узнал, что белые не понимают языка аборигенов[53].

— Нет, не хотят. Ваши братья — охотники и идут по следам бизонов. Если Волки Прерий сообщат что-нибудь о бизонах, то они получат огненной воды.

— Хоу! — только и ответил краснокожий. Это гортанное восклицание, видимо, означало согласие.

Затем он не спеша отдал своим людям несколько коротких приказаний на родном языке. Десятка полтора оборванцев внимательно его выслушали.

Полковник, лишь притворившийся, что не знает языка индейцев, не пропускал ни одного слова и понял: готовится вероломное нападение. Услышав, что мерзавец приказал своим дружкам наброситься на охотников и захватить их живыми, ковбой преспокойно сунул руку в карман, пришитый за спиной к поясу брюк, вытащил заряженный револьвер и выстрелил в голову индейцу.

ГЛАВА 6

Между молотом и наковальней. — Через пламя. — Спасены! — Фрике рад, что охотники не превратились в горсть жареных каштанов. — Резервация индейцев Кер-д’Ален. — Контрасты. — Индейцы-землепашцы. — Вооруженный мир. — «День добрый! День добрый!» — Внуки деда Батиста. — Старое франко-канадское наречие. — В деревне. — Кюре[54] — учитель. — Обязательное и бесплатное обучение. — В доме. — Импровизированный обед. — Охота на бизонов состоится.

В первой главе нашей правдивой истории мы рассказали о том, какие драматические события развернулись после убийства вожака индейцев: бегство охотников через прерию, погоня, возвращение в лагерь, где были убиты и оскальпированы их спутники. Положение наших путешественников стало катастрофическим, почти безвыходным. Они не могли принять бой: их было слишком мало. С трех сторон смельчаков окружили краснокожие всадники, которые, маневрируя с дьявольской ловкостью, прижимали белых к линии огня, отрезавшей их от прерии Отовсюду грозила гибель.

Жизнь поставила отважных охотников перед жестоким выбором: или броситься навстречу индейцам и попытаться прорвать их ряды, или же кинуться в пламя, чтобы пересечь огненную завесу.

Стоило, пожалуй, использовать единственный, весьма ненадежный шанс: прорваться через пожар. Огонь не всегда беспощаден, и, кроме того, в пламени друзей ожидала быстрая смерть, а индейцы не знают жалости и подвергают своих пленников невообразимым пыткам.

И вот тогда Фрике по приказу Андре намочил разрезанные пополам одеяла и обмотал ими головы лошадей. Сами всадники кое-как прикрылись вторыми половинами одеял и, пришпорив коней, устремились в пекло.

Невозможно передать словами охвативший их ужас. Дышать охотники не могли, они чувствовали, как потрескивают от огня волосы на голове и бороды. Глаза застилала красная пелена, шум пожара оглушал, языки пламени обжигали. Люди смутно понимали, что силы их на исходе, рассудок изменяет им, а жизнь висит на волоске. Копыта лошадей обуглились от огня, бока лизало пламя, животные неслись, задыхаясь в дыму и горячем пепле, издавая жалобное ржание.

Этот кошмар, когда в уме у всадников билась одна лишь мысль: «Конец! Я горю!» — длился всего пятнадцать секунд. Но секунды эти были долгими, как часы. Охотники понимали, что гибнут, им не хватало дыхания, у лошадей подкашивались ноги…

Вдруг они почувствовали, что воздух стал менее обжигающим, и звонкий голос перекрыл гул пожара.

— Смелее, друзья! Еще не все потеряно! Враг позади, мы спасены!

Это кричал Фрике: он уже успел сбросить дымившееся одеяло и быстро оглядеться. Сквозь поредевший дым парижанин увидел зеленую траву прерий. Рядом кто-то громко чихнул.

— Будьте здоровы, полковник! — сказал Фрике ковбою. Тот с трудом открыл покрасневшие глаза с обгорелыми ресницами.

— И вы, господин Андре, можете снять свой капюшон. Видите, нам удалось…

— Да, мой мальчик! — возбужденно воскликнул Андре. — А я уж не надеялся тебя вновь увидеть!

— Спасибо, вы так добры! Но с вашего позволения прощание откладывается до следующего раза.

Кони остановились и, казалось, пили свежий ветер, дувший с реки, — ее светлые воды сверкали метрах в пятистах.

— Господа, — заявил ковбой, взволнованный, вероятно, впервые в жизни. — Вот в таких обстоятельствах узнаешь, кто чего стоит Вы мужественные люди позвольте пожать вам руки и сказать, теперь мы вместе и на жизнь, и на смерть!

— С удовольствием! — ответил развеселившийся Фрике. — Крепкое рукопожатие — и мы друзья навсегда! Ай! Не жмите так сильно, у меня все пальцы в волдырях! Придется проколоть иголочкой… если я ее найду! А знаете, господин Андре, когда мы расскажем все это нашим приятелям, с которыми в свое время открывали охоту в Босе, они пожалеют, что их не было рядом… Как хорошо, что мы в конце концов не превратились в горсть жареных каштанов!..

Это красочное резюме пережитых несчастий позабавило Андре, но вскоре он помрачнел, вспомнив о несчастных загубленных спутниках.

Сняв с коней одеяла, всадники убедились, что животные могут продолжать путь. Лошади, у которых местами была обожжена кожа и обгорела шерсть, конвульсивно вздрагивая, понеслись рысью к реке. Путешественники бросили последний взгляд на бескрайнюю, клубящуюся под ветром завесу из огня и дыма, надежно защищавшую их от новых попыток нападения, и через несколько минут с наслаждением погрузились в спокойные воды Пелуз-Ривер. Купание восстановило силы и людей, и лошадей. Переправившись через реку, охотники оказались всего в десяти километрах от резервации Кер-д’Ален.

Граница резервации, куда государственные деятели Американского Союза водворили на жительство индейцев Кер-д’Ален, шла на западе на десять километров по 117-му меридиану западной долготы по Гринвичу. Южная граница начиналась в месте пересечения 117-го меридиана и 47-й параллели северной широты и тянулась на восток также на десять километров. Если провести линию длиной в десять километров перпендикулярно 47-й параллели на восток, получится правильный квадрат с периметром в 40 километров и площадью 100 квадратных километров.

Итак, охотники переправились через реку всего лишь в десяти километрах от 47-й параллели северной широты и минут через сорок уже были на землях резервации. Полковник Билл показал, где проходит граница индейской территории, и не успели они проехать и километра, как их взору открылось удивительное зрелище.

За полосой невысоких деревьев, безусловно посаженных, чтобы преградить путь ветрам, дующим из прерии, друзья увидели двух мужчин, одетых по-европейски, просто, но чисто. Один из них шел за плугом, который спокойно и ровно тащили два некрупных, но сильных быка. Второй следовал за пахарем шагах в трех, с корзиной в руках и аккуратно бросал в борозду зерна кукурузы.

Легко понять удивление охотников. Они едва спаслись от гибели, перед глазами еще стояли картины кровавого побоища, в ушах раздавались яростные вопли кровожадных врагов. Достаточно было обернуться на юг, чтобы увидеть клубы серого дыма, расстилающегося над прерией. Наконец, обожженные лица и руки ни на минуту не позволяли забыть о бушующем пламени. И вдруг менее чем через час они попали в настоящую сельскую идиллию — контраст был столь разительным, что путешественники не поверили собственным глазам.

Оба пахаря тотчас же заметили их. Первый гортанным криком остановил упряжку, пронзительно свистнул и спокойно снял с плеча винчестер. Его товарищ поставил на землю корзину, моментально освободил быков от ярма, острой палкой отогнал от плуга и тоже взял в руки оружие.

Быки замычали и рысью побежали в сторону а на поле откуда-то появились две великолепные степные лошади без седел и уздечек, с развевающимися по ветру гривами — это их свистом подзывал пахарь. Оба незнакомца взлетели на лошадей и, судя по всему, собрались умчаться прочь. Но тут вдруг Андре осенило, и он, вытащив из кармана белый платок, замахал им и закричал по-английски:

— Друзья! Не бойтесь… Мы французы!..

Эти несколько слов совершили чудо. Оба незнакомца остановились и подъехали поближе, оставаясь, однако, настороже. Фрике присмотрелся к ним и изумленно воскликнул по-французски:

— Ба! Да это индейцы!

Невозмутимые лица пахарей внезапно расплылись в доброй улыбке. Они закинули оружие за спину, протянули руки и радостно, как дети, поздоровались по-французски.

— День добрый! День добрый!

Затем один спросил:

— Неужто судари французы?

— Из самой Франции? — уточнил второй.

— Да, дорогие друзья, — ответил Андре, взволнованный такой радушной встречей, — мы — французы из Франции. Но кто же вы, раз говорите по-французски?

— Я — Блез, а это — мой брат Жильбер.

— Так вы не индейцы?

— Да индейцы, как не индейцы! Самые настоящие Сердца-Шило, здешние, из резервации. Да пожалуйте к нам, пожалуйте… По-французски-то мы знаем, как не знать. Ведь мы деду Батисту внуки…

— Ну да, — продолжал второй, — Батист — наш дед. А он-то из канадских метисов. Так пожалуйте к нам… лошадки-то ваши, бедные, едва живые… да и вы не лучше… Ну, ничего, за скотиной мы приглядим, пока будете у нас гостить…

Все вместе, не задерживаясь, отправились в путь, оставив плуг в незаконченной борозде. Быки, довольные неожиданной передышкой, спокойно паслись.

Полковник Билл, который, конечно, не понял ни единого слова из этих переговоров, замыкал шествие. Фрике был озадачен видом индейцев, столь непохожих на тех, с которыми он имел дело всего лишь час назад. Парижанин прилагал неимоверные усилия, чтобы ухватить нить разговора, но это ему не вполне удавалось: он плохо понимал речь индейцев, схожую с диалектами крестьян Центральной Франции. Зато для Андре старинные слова, принесенные сюда французскими эмигрантами и благоговейно передаваемые от отца к сыну, как семейная традиция, как воспоминание о земле предков, были вполне привычны. На таком наречии вели дружеские беседы его фермеры в Босе. Временами он почти забывал, где находится, так все напоминало ему французскую провинцию: и речь людей, и аккуратно обработанные поля вокруг. Но разговоры о цели путешествия возвращали к реальности. Андре рассказал новым друзьям, куда они направляются, не умолчал и о вероломном нападении, и о жестоком убийстве своих людей. Блез и Жильбер, слушая его, не могли сдержать возгласов возмущения. Андре узнал, что напавшие на них мерзавцы не принадлежат ни к союзу Просверленных Носов, ни к какому другому племени. Просверленные Носы, по словам индейцев, живут в резервации недалеко отсюда. Они — «люди хорошие», обрабатывают землю, охотятся на пушного зверя и никогда не трогают путешественников.

Однако везде есть и «люди никудышные». И вот «это отродье», воры и убийцы, разбойничают в прерии, грабят и убивают путников, не осмеливаясь, впрочем, подходить близко к резервациям, где их встречают огнем, а то и вешают, если удается кого-нибудь захватить. В самой резервации опасности нет. Мужчины пятисот семей, живущих здесь, — не только землепашцы, но и отличные воины и никому не позволят бесчинствовать на своих землях.

Переход оказался для наших путешественников нелегким после пережитых волнений и бешеной скачки через огонь. Наконец они увидели живописную деревню индейцев Кер-д’Ален. Пологие холмы надежно укрывали ее от ветров, дующих с равнины. Хижины, точнее, настоящие домики из необтесанных стволов сосен, привезенных со склонов Скалистых гор, окружали маленькую церковь, расположенную на площади под сенью красивых деревьев.

Женщины в чистых хлопчатобумажных платьях суетились у очагов. Стайки ребятишек, одетых в незатейливые рубашки и штаны, с непокрытыми головами и босиком, носились как угорелые около дома побольше, с широкими окнами. Перед домом сидел старик и сосредоточенно курил деревянную трубку с длинным мундштуком.

— А вот наша школа, — указал Жильбер, как настоящий чичероне[55].

— А это наш кюре, он и ребятишек учит, — добавил Блез, довольный тем, что их деревня не похожа на селение дикарей, и иноземцы могут в этом убедиться.

— Как? Школа? — воскликнул пораженный Фрике.

— Ну да! У нас все читать умеют. Всем велено посылать детей в школу…

— Велено? Кем велено?

— Да нашим советом!

— Муниципальным советом, что ли?

— Ну, может, во Франции он так называется, а у нас просто совет старейшин. Мы их всем миром выбираем.

Оба француза и даже американец были потрясены порядком и процветанием, который царил в этом уголке прерий — подлинном оазисе среди пустыни.

К гостям подошел старый кюре, сердечно поздравил иноземцев с прибытием и хотел было пригласить в дом, но Блез и Жильбер желали во что бы то ни стало заполучить гостей к себе. Они что-то сказали старику на индейском наречии, которое, видимо, было для них привычнее, чем франко-канадский диалект.

— Ну хорошо, дети мои, хорошо, — добродушно согласился кюре и обратился к путешественникам на превосходном французском: — Господа, не хочу вас задерживать, но мы с вами еще увидимся. Если общество отшельника, ставшего на три четверти индейцем, но не позабывшего родину, вас не пугает, приглашаю разделить со мной обед. Обед неважный, но предлагаю от всего сердца, — закончил он с улыбкой.

— Да вы — француз! — взволнованно воскликнул Андре, протягивая собеседнику руку.

— Я канадец — значит, почти француз. Могу вас заверить, что канадцы уважают и любят Францию. Но я вижу, вы очень устали, ваши лошади едва передвигают ноги. Блез и Жильбер дожидаются вас, а мои юные ученики еще не закончили уроки. Так что до скорой встречи, господа!

С этими словами кюре-учитель позвонил в колокольчик. Дети прекратили игры, построились парами и послушно вернулись в школу. Трое путешественников распрощались со священником. Им все еще казалось, будто они видят сон.

Через пять минут братья остановились перед домом, построенным, как и соседние, из толстых необтесанных стволов. Лошадей тотчас же расседлали и задали им корму. Любезные провожатые позвали хозяек, и те буквально перевернули вверх дном скромное жилище.

Как по мановению руки на столе появилась простая, но обильная еда. Запылал огонь, масло, настоящее масло, потрескивало на сковороде, на глазах поднимался и румянился омлет. На деревянном столе были расставлены миски и металлические тарелки. Хлеб, немного темный и немного приплюснутый, но настоящий хлеб, какого никогда не видели в прериях, был вытащен из ящика, напоминавшего классические лари французских крестьян. Вслед за хлебом появилась холодная жареная свинина. Три оголодавших путешественника так и набросились на это деревенское изобилие.

Индейцы, даже цивилизованные, проявляют гостеприимство сдержанно. Пока гости насыщались с аппетитом путников, долго отказывавших себе в еде, хозяева хранили почтительное молчание. После ужина братья, понимая, что трое приятелей нуждаются в отдыхе, предложили им в соседней комнате хорошие кровати, на которых кукурузная солома была покрыта мягкими шкурами бизонов.

Блез отправился чистить лошадей и обмыть их ожоги чистой водой, а Жильбер, как дворецкий, проводил гостей в спальню:

— Доброй ночи вам. Завтра утром поговорим, а то вы совсем замучились. Вот завтра наш старик вернется, он сейчас в поле, и вы все тут у нас посмотрите.

— Да, кстати, — зевая, спросил Фрике. — Можно ли в округе найти бизонов? Ведь мы прибыли из Франции, чтобы поохотиться на бизонов.

— Как не быть! Есть, ясное дело!

— Отлично. И можно устроить охоту?

— Сейчас как раз и охотиться! Именно в эту пору стреляют бизонов, шкуры продают, а мясо заготавливают на зиму.

— Нам повезло! Спасибо за добрые слова, Жильбер, и спокойной ночи.

— Ну, всем доброй ночи!

— Знаете, господин Андре, о чем я сейчас думаю? — спросил Фрике, устраиваясь поудобнее; при этом он зевнул, едва не вывихнув челюсть.

— Не знаю… По-моему, пора спать…

— Еще чуть-чуть, и мне покажется, что я в Босе, накануне открытия охоты. И представить невозможно, что в доме крестьян-землепашцев можно думать об охоте на бизонов, совсем как в романах, которые мне так нравились в детстве. Каков контраст! Что вы на это скажете?

Но Андре ничего не ответил: его уже сморил сон.

ГЛАВА 7

Пробуждение. — Ранний завтрак. — Папаша Батист. — Наводнение на озере Виннипег[56]. — Бедствия. — Кер-д’Ален, какими они были раньше. — В плену варварства. — Доблестные усилия. — Начало цивилизации. — Причины всех войн между белыми и краснокожими. — Лихоимство чиновников в индейских резервациях. — Индейцы восстали. — Сидящий Бык — великий вождь сиу[57]. — Ужасающий эпилог битвы при Уайт-Маунтине. — Индейцы в Канаде. — Потомок одного из героев Купера — нотариус в Квебеке[58].

Путешественники проспали все утро. Разбудили их яркие лучи солнца, упавшие на постели. В мгновение ока французы и американец уже были на ногах, разом вспомнив события вчерашнего дня со всей ясностью, что вообще характерно для солдат, моряков и всех тех, кто ведет жизнь, полную приключений.

Едва гости поднялись, как увидели улыбавшегося в седую бороду старого кюре, который спокойно попыхивал деревянной трубкой. Рядом с ним стоял гигантского роста старик, крепкий как дуб. По смуглой, но светлее, чем у индейцев, коже в нем угадывался метис. В его резких чертах было некоторое сходство с двумя молодыми индейскими пахарями. Трое охотников сразу догадались, кто перед ними, а кюре представил им старейшину племени Жана-Батиста Картье, или попросту папашу Батиста.

Восьмидесятилетний высокий старик пожал каждому руку с такой силой, что косточки затрещали. Без долгих слов, как будто бы охотники уже стали членами семьи, он проводил гостей к столу.

— Как! Уже завтракать? — воскликнул изумленный Фрике.

— Да, молодой господин, — ответил старик. — Не знаю, как там у вас, на «старой родине», но у нас считается, что беседовать лучше сидя, чем стоя, и за накрытым столом, а не за пустым. Не так ли, ваше преподобие?

— Твоя правда, дорогой Батист.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Андре. — Но где же наши друзья, ваши внуки Блез и Жильбер?

— Парни пошли по делам… вам помочь хотят, — ответил Батист, бросив на кюре взгляд заговорщика. — К вечеру вернутся. Так если все согласны, пошли к столу, земляки, и вы с нами, господин американец.

Все расположились за просторным деревянным столом, буквально ломившимся от снеди. В середине возвышалась пирамида великолепных фруктов: яблок, персиков, груш, винограда, абрикосов, — эта картина могла привести в восторг создателя натюрмортов и вызвать слюнки у гурмана. Три друга были восхищены, однако мягко попеняли хозяину за расточительство. Папаша Батист добродушно улыбнулся:

— Это мой друг кюре весь свой сад опустошил. Он собирался увести вас к себе, а мне хотелось здесь поговорить. Ну да ведь что у одного, что у другого — все равно у нас.

Что бы там ни думал Фрике о ранней трапезе, он с увлечением воздал должное еде, чем сразу завоевал симпатии хозяев.

Что касается американца, то и он, несмотря на отсутствие соленого сала, пресного хлеба и воспламеняющей отравы, с аппетитом принялся за еду. Ковбой больше слушал, чем говорил, чувствуя себя немного не в своей тарелке, однако сохранял все свое достоинство.

Естественно, речь зашла о поистине чудесном процветании маленького племени Кер-д’Ален — Сердец-Шило, известного лишь специалистам-географам.

— Поверьте мне, это далось нелегко, — сказал кюре. — Когда почти сорок лет назад мы оба пришли сюда, наши индейцы были совершенными дикарями. Вы и представить себе не можете, сколько потребовалось терпения, неимоверных усилий, неблагодарного труда.

— Так расскажите поподробнее. Ведь это результат вашей благотворной деятельности, ваше преподобие. Приобщение небольшого народа к цивилизации — процесс чрезвычайно интересный и волнующий.

— С удовольствием, мой молодой друг. Рассказ будет недолог. Как я уже вам говорил, почти сорок лет назад Батист и я жили около озера Виннипег, в маленьком канадском поселке, от которого теперь и следа не осталось. Однажды ночью невиданное наводнение за несколько часов снесло деревеньку и поглотило большую часть ее жителей. Я чудом спасся, уцепившись за обломок доски. Утром меня прибило к дереву, уже подмытому водой. На нем сидел мужчина, полуживой от страха и холода, прижимая к груди мальчика лет двенадцати. Я узнал Батиста и его младшего сына.

«Где твоя жена?» — с тревогой спросил я. «Погибла», — ответил Батист. «А дети?» — «Утонули. Мне удалось спасти только одного». — «Что с твоим домом?» — «Смыт водой». — «А скот?» — «Пропал…»

И мы оба заплакали. Затем попытались согреть бедного мальчика, который едва дышал. Нас подобрала какая-то лодка и доставила в Сент-Бонифейс на Ред-Ривер[59].

Там мне посчастливилось встретить отца де Смета, просветителя сиу. Его влияние на эти дикие племена было столь велико, что, по признанию самих американцев, отец де Смет мог словом остановить войну.

Я был молод и силен, поэтому миссионер попросил меня перейти вместе с ним границу и помогать ему. Я принял предложение. Батист вместе с сыном пошел с нами. Сердце моего бедного друга осталось в водах озера Виннипег, и ему было безразлично, куда идти.

Я многому научился у отца де Смета… Потом он вернулся в Дакоту, а мы добрались до Верхней Миссури[60], миновали земли мандан[61], или гро-вантров, и подошли к Скалистым горам, переход через которые стоил нам больших усилий. Мы шли еще долго-долго и совершенно измучились, пока не встретили племя индейцев — охотников на бизонов, говоривших на малопонятном для нас языке. Это были настоящие варвары, имевшие лишь смутное представление о добре и зле, жестокие, неспособные — по крайней мере так нам показалось сначала — испытывать добрые чувства.

Индейцы привели нас в деревню, состоявшую из хижин, покрытых шкурами бизонов, и долгое время заставляли выполнять самые тяжелые и грязные работы, а кормили мало и плохо. К счастью, мы оказались выносливыми, правда, Батист?

— Конечно, ведь мы оба — настоящие канадцы!

— Так прошли годы, без малейшей возможности, даже без надежды вновь обрести свободу. Мы были рабами, и даже дети наших хозяев первое время жестоко нас мучили, но потом в конце концов подружились с нами. С самого начала мы поняли: лучшее, точнее единственное, средство вырвать этот несчастный народец из плена варварства — овладеть умами и душами детей. И нам это удалось, хотя результатов мы ждали очень и очень долго…

— Что и говорить, задача была не из легких, — прервал рассказ кюре старый Батист. — Я сам наполовину краснокожий, но никогда не думал, что индейцы могут быть такими дикарями!

— Развлекая детей, я старался учить их. И был вознагражден за труды: дети делали быстрые и неожиданные успехи. Так прошло десять лет. Сын Батиста вырос в сильного мужчину, его усыновило племя, и он даже, несмотря на молодость, стал помощником вождя. Я женил его на девушке, которая родила Блеза и Жильбера.

Наше положение изменилось. Взрослые индейцы, сами того не сознавая, оказались под влиянием детей, а это было и наше влияние. Мало-помалу племя отошло от варварских нравов и обычаев. Кроме того, нам удалось привязать их к земле, приучить к оседлому образу жизни. Они увидели, что двое мужчин, возделывая пшеницу и кукурузу с помощью детей, избавляли все племя от угрозы голода. И индейцы начали распахивать целину, сеять и собирать урожай.

Это был полный успех, и я имел счастье сообщить моему глубокочтимому другу отцу де Смету, что его воля исполнена.

Таково было начало новой жизни маленького народа, у которого вы сейчас в гостях. Я сказал: начало, ибо нам предстояло еще многое сделать, чтобы завершить начатое. Прежде всего необходимо было обеспечить наших названых братьев землей, где они могли бы жить в полной безопасности. Дело нелегкое даже в те давние годы, поскольку волны поселенцев уже захлестывали Запад и Северо-Запад. Мы должны были добиться учреждения резервации.

Правительство Союза охотно выделяло индейцам территории и гарантировало им собственность на землю. Белые не имели права основывать там постоянные поселения, обрабатывать поля и ввозить, даже для собственного употребления, спиртные напитки. Эти территории, предназначенные в принципе только для индейцев, и образовывали резервации. Я сказал «в принципе», ибо на деле эти гуманные законы не всегда соблюдались.

Понимаете, как только земли закрепляют за индейцами, возникают новые трудности. Часто на территориях, которые считались бесплодными, обнаруживают полезные ископаемые, или по проекту через них должна пройти железная дорога, или же там оказывается ценная древесина. Являются эмигранты, нарушающие правительственные декреты о резервациях. Естественно, индейцы оказывают сопротивление. Вспыхивают ссоры, перестрелки, резня. И с той, и с другой сторон снимают скальпы…

— Как! Белые тоже снимают скальпы? — возмутился Фрике.

— Спросите полковника, — спокойно сказал священник.

— Точно, — кратко ответил американец, не переставая жевать.

— Вмешиваются федеральные войска, и после более или менее ожесточенных боев индейцы отступают. Они вынуждены по новому, навязанному им договору уходить на другие земли, часто очень далеко, в новые резервации, которые, в свою очередь, опять становятся яблоком раздора.

— Знаете, полковник, — не удержался от замечания Фрике, — ваши соотечественники ведут себя просто отвратительно.

Ковбой проглотил большой кусок и молча развел руками, как бы говоря: «А я что могу сделать?»

— Но и это еще не все, — продолжал кюре. — Вы знаете, что индейцы-кочевники питаются почти исключительно мясом бизонов. Но, во-первых, бизоны, на которых безжалостно охотятся белые трапперы, убивающие их тысячами ради шкур, постепенно исчезают. Во-вторых, резерваций, где размещают индейцев, становится все меньше и меньше, и для них выбирают земли, где пастбища бедны. Бизоны редко заходят на эти территории…

К полковнику неожиданно возвратился дар речи.

— Но, ваше преподобие, — перебил он кюре, — ведь правительство Союза регулярно снабжает индейцев мясом, инструментами, одеждой, одеялами и прочим. Есть специальные чиновники, которых называют агентами по делам индейцев, думаю, вы об этом знаете.

— В принципе идея неплохая. Но в действительности эти меры опять же приводят к противоположным результатам, — ответил кюре. — Чиновники набираются среди агентов по выборам. Они получают должность в награду за свои услуги и хорошо знают, что место останется за ними только до тех пор, пока их партия находится у власти, поэтому думают лишь о том, как бы скорее нажиться. Сами понимаете, излишней щепетильностью эти люди отнюдь не грешат, везде процветает безбожное лихоимство. Сенат[62] установил, что иногда чиновники присваивают больше половины кредитов, предназначенных индейцам. К чему это приводит? Несчастные краснокожие, умирающие с голоду, добывают пропитание с оружием в руках, нападая на фермеров в пограничной зоне. Вот так начинаются все войны с индейцами. Достаточно вспомнить ужасную Семинольскую[63] войну, стоившую Соединенным Штатам многих человеческих жизней и денег, или совсем недавнюю войну между федеральными войсками и племенем сиу, продолжавшуюся с тысяча восемьсот семьдесят четвертого по тысяча восемьсот семьдесят седьмой год.

— Вы говорите о кампании, которую успешно провел знаменитый Сидящий Бык, великий вождь сиу-оглала? Он тогда показал удивительное умение вести маневренную войну, — заметил Андре.

— И дал жару генералу и полковнику, — добавил Фрике.

— Генералу Кастеру и полковнику Круку, — уточнил американец с серьезным видом, — Сидящий Бык одержал победу, потому что был сильнее. По он, по-моему, перестарался после битвы при Уайт-Маунтине, когда геройски погибли Кастер и Крук.

— А что тогда случилось?

— Ну, это всем известно… Сидящий Бык приказал принести оба трупа, вскрыл им грудные клетки, вынул сердца и съел на глазах у своих солдат[64]. В конце концов, — миролюбиво заметил полковник, — я на него зла не держу, хотя Кастер и был моим старым другом. Если уж индейского вождя простили государственные деятели Американского Союза, то я тем более прощаю. Сидящему Быку удалось на какое-то время скрыться в Канаде, на равнинах Манитобы[65], затем он договорился с федеральными властями, которые согласились забыть прошлое и гарантировали ему все привилегии по договору, заключенному еще до войны.

— Не может быть!

— Все обстояло именно так, как я имел честь вам рассказать. Сидящий Бык вновь перешел границу и обосновался с семью тысячами своих подданных в Стандинг-Роке, в Дакоте. С тех пор он приохотился к сельскому хозяйству, построил дом, время от времени наносит визиты властям и живет в добром согласии с соседями.

— Лучше было бы, — продолжил священник, — честно соблюдать статьи договора и избежать этой войны, тем более само федеральное правительство признало, что вина лежит на его агентах. Ведь почти не было случаев, чтобы индейцы первыми нарушали соглашения, хотя на них зачастую возводят напраслину. И вот, учтя этот опыт и не желая ставить наших друзей-индейцев в зависимость от капризов и жадности правительственных чиновников, а также рассчитывая научить их полагаться только на свои силы, мы решили добиться учреждения резервации. Но я заявил, что никакой раздачи пищи и вещей не будет.

Я поехал в Вашингтон и изложил свои доводы министру. Он все понял и тотчас согласился со мной. Ободренный таким благожелательным приемом, я предложил ему организовать нашу резервацию по канадскому образцу, что обещало прекрасные результаты. В порядке исключения и в некотором роде пробы министр дал согласие и на это.

По этому соглашению относительно большая территория, на которой с незапамятных времен селились индейцы Кер-д’Ален, была передана в собственность правительства за двенадцать тысяч долларов. Под резервацию выделили сто квадратных километров у подножия восточного склона Скалистых гор, в долине реки Колумбия.

Двенадцать тысяч долларов я выгодно положил в банк, а проценты использовал на благо нашей маленькой общины. Деньги расходовались на постройку школы и церкви, на содержание детей, на помощь старикам и инвалидам. Остальные могли рассчитывать только на свой труд.

Наши люди мужественно принялись за дело. Мы распахивали целину, строили, сеяли, осенью собирали урожай. Индейцы с большим рвением начали разводить скот и вскоре стали владельцами прекрасного стада. Часть скота ежегодно идет на продажу соседям, американцам и краснокожим.

Таким образом, угроза голода была устранена. И если время от времени наши индейцы еще охотятся на бизонов, то вовсе не по необходимости. Ими движет инстинкт предков, которые любили жестокие схватки, борьбу со зверем, бешеные скачки по бескрайним просторам прерий.

Все наши молодые люди умеют читать и писать, говорят, кроме родного языка, на английском, которому я их обучил, как мог, а также на нашем добром старом франко-канадском наречии. Некоторые индейцы стали умелыми ремесленниками, и все очень привержены сельскому труду.

Мы живем счастливо, в трезвости — сюда запрещено ввозить спиртные напитки — и даже можем помочь соседям, если в их резервациях свирепствует голод.

Вот, господа, как у нас обстоят дела. Наша маленькая республика управляется избранными вождями, а возглавляет ее уже более двадцати лет мой добрый друг Батист. Что касается меня, то я остаюсь духовным пастырем, а в дела мирские не вмешиваюсь.

Кюре закончил свой рассказ, но слушатели не сразу решились нарушить молчание, находясь под обаянием его убедительных и спокойных слов.

Первым заговорил Андре.

— Позвольте, — сказал он, — выразить вам мое восхищение и склониться перед вашей скромностью и вашим служением долгу. Мы во Франции не знакомы с индейским вопросом, точнее, мы вспоминаем о нем лишь в связи с отвратительными эксцессами, которые возникают по вине американцев. К сожалению, это вызывает со стороны индейцев ответную жестокость. Ведь государственные деятели Американского Союза считают уничтожение краснокожих единственно возможным решением индейского вопроса. Они оправдывают лихоимство своих чиновников, заявляя, что индеец просто не способен к оседлому образу жизни и даже к начаткам цивилизации. Так ведь? Полковник Билл, ответьте мне чистосердечно.

— Точно, — поколебавшись, кивнул ковбой.

— Я счастлив, что могу на деле доказать обратное, — живо подхватил кюре. — Кроме того, нынешнее положение индейцев Канады свидетельствует, что приобщение индейцев Кер-д’Ален к цивилизации — факт не единичный. Доброта, честность, верность данному слову побеждают самые ожесточенные натуры. История Канады дает этому многочисленные примеры.

Когда французы заняли Канаду, там жили племена, родственные сиу, апачам[66], семинолам и индейцам Союза Змей. Но французы всегда соблюдали договоры, а колониальное правительство, не колеблясь, сурово наказывало тех, кто притеснял «дикарей», как тогда называли индейцев… Так их иногда называют и сегодня, даже в официальных документах, впрочем, само слово не содержит ничего оскорбительного.

Французская политика оказалась верной. Во время всех войн, которые французы были вынуждены вести против англичан, племена краснокожих были союзниками Франции и оставались друзьями наших соотечественников даже в самые черные дни.

И позднее, после поражения Франции, когда Канада окончательно отошла к Англии[67], индейцы, убедившись, что новые хозяева сохраняют традиции французов, установили с англичанами самые дружественные отношения.

В Канаде не было ни одной войны с индейцами. Более того, племена, сохраняя свои общины, схожие с русским «миром», настолько слились с белым населением, что во многих местностях трудно найти чистокровных краснокожих.

Несомненно, индейцы весьма восприимчивы к цивилизации. Вспомним, например, о последнем вожде племени Черепах, потомке знаменитого Чингачгука, подвиги которого воспел Фенимор Купер. Так вот, этот краснокожий Стал нотариусом в Квебеке.

А теперь, господа, если вы хотите своими глазами увидеть труд цивилизованных дикарей, милости просим, мы проводим вас по территории резервации. Кони ждут нас. Позвольте мне показать вам как почетным гостям наши земли, прежде чем вы отправитесь на большую охоту на бизонов.

ГЛАВА 8

Удивлению путешественников нет предела. — Индейцы сегодня. — К вопросу о скальпах. — Денежная единица ковбоев. — Сюрприз. — Найденная повозка. — Инвентаризация. — Неожиданные богатства. — Виски. — Андре расстреливает нарушителей границы. — Отъезд. — «Плохие» земли, — Прерия в цвету. — Размышления практичного человека. — Равнина шалфея[68]. — Вот и бизоны!

Чудеса, созданные терпеливыми тружениками Кер-д’Ален, превзошли ожидания французов и даже американца. Из этой экскурсии Фрике и Андре поняли, что индейцы восприимчивы к цивилизации в самом широком смысле слова. Более того, образ жизни белых весьма благоприятен для развития и процветания коренных жителей Америки.

Ковбой чувствовал, что его недоверие к индейцам пошатнулось, и охотно соглашался, что его соотечественники уж слишком скоры на расправу, когда речь идет о «краснокожих братьях». Он тоже считал, что в общем-то лучше договариваться мирным путем, поменьше стрелять, а еще меньше снимать скальпов.

— К сожалению, — сказал он, — не все индейцы просвещены такими святыми людьми, как этот почтенный священник и этот достойный метис. А что, если бы вместо них сюда пришли два разбойника с большой дороги или просто пара ковбоев, не слишком щепетильных и признающих только один закон — закон прерий? В этом случае индейцы стали бы не мирными тружениками, а отъявленными мерзавцами вроде тех, от которых нам чудом удалось улизнуть.

— Не очень-то вы добры к ковбоям, мой дорогой полковник, — резонно заметил Фрике.

— Что вы хотите, друг мой! Я отдаю им должное, работать мои товарищи умеют… Но вынужден признать, что понятие собственности они толкуют… весьма широко, и человеческую жизнь не очень-то уважают. В общем, белые и индейцы договориться не могут, и от этого еще немало народу пострадает и немало скальпов снимут.

— Вы уже говорили, полковник, что и белые этим не брезгуют. Но им-то зачем? Индейцы снимают скальпы по обычаю, для них это зримое свидетельство победы и отваги. И, к слову, я прекрасно понимаю, что они хранят скальпы, подобно тому, как наши охотники сохраняют голову кабана или рога оленя. В принципе я готов их оправдать: невежество, предрассудки… Но ваши соотечественники — люди практичные. Деньги для них важнее, чем тщеславие. Ими движет не корысть, не верность традиции…

— Вы абсолютно правы, мистер Фрике, — ответил полковник, — но эти джентльмены без предрассудков охотятся за скальпами именно из корысти. Знаете ли вы, что скальп индейской женщины стоит больше десяти долларов?

— Как! — с негодованием воскликнул Фрике. — Эти негодяи убивают женщин из-за пятидесяти франков!

— Да!

— Какой ужас! Но ведь можно просто срезать волосы! Это отвратительно, но поправимо. И не было бы чудовищного преступления.

— Полный скальп, то есть кожа с волосами, ценится куда выше. Коллекционеры индейских редкостей платят за скальп хорошие деньги и охотно выставляют его среди своих трофеев… Этот товар пользуется спросом. Наконец, те, кто не в ладах с законом — а таких в прерии немало, — расплачиваются скальпами вместо наличных денег. Скальпы меняют на револьвер, патроны, одеяло, бутыль виски. Хозяева баров на границе принимают их в оплату за продукты и выпивку. Скальпы воинов ценятся меньше, поскольку волосы у них короче — искусники парикмахерского дела не могут сделать из них накладные косы для наших модниц. Поэтому мужские скальпы обменивают у индейцев на женские.

— Неужели индейцы покупают скальпы своих сородичей? — спросил ошеломленный Фрике.

— Конечно. Молодые войны, у которых еще не было случая убить врага, идут на эту подлость, чтобы украсить себе пояс, патронташ или мокасины окровавленным скальпом. Они выменивают их у белых на шкуру бизона и, гордые, возвращаются к своим. Храбрецов хвалят старики, им улыбаются девушки, тем более что никто не знает, откуда взялись эти трофеи.

— Ничего не скажешь! Теперь я понимаю, почему на границе так неспокойно.

В ожидании обеда все трое прогуливались на площади и беседовали, как вдруг из школы, прыгая и толкаясь, высыпали ребятишки и разлетелись, как стайка воробьев. Вскоре дети с веселыми криками вернулись на площадь, радостно приветствуя отряд вооруженных всадников, сопровождавший тяжелую повозку, которую с трудом тянули быки.

— Не может быть! Наша повозка! — воскликнул Андре, не веря своим глазам.

— Невероятно, но факт, — заметил Фрике. — Но, черт возьми, откуда она взялась?

— Это сюрприз, который мы вам приготовили, — раздался позади них дружелюбный голос.

Охотники обернулись и увидели кюре, покуривавшего трубку.

— Батист сразу после вашего приезда послал Блеза, Жильбера и их отца и еще пятьдесят мужчин, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь спасти после случившегося несчастья, и достойно похоронить ваших бедных спутников. Они прошли по вашим следам до лагеря… Сейчас узнаем, что же они обнаружили…

Быков распрягли, повозку поставили в сарай рядом с домом Блеза и Жильбера. Их отец, командовавший экспедицией, тоже Батист, или, как его называли, «малыш Батист», хотя ему было за пятьдесят и ростом он был под два метра, доложил старейшине о результатах вылазки.

Трое охотников еще не видели отца Блеза и Жильбера, но сразу же поняли, что это он, так как сын был очень похож на старика, только с более темным цветом лица. С отцом он разговаривал чрезвычайно почтительно, словно ребенок. Батист-младший изъяснялся на довольно правильном английском. Это очень обрадовало американца: ковбой совершенно не понимал франко-канадского наречия.

Рассказ был кратким и точным, достойным по стилю героев Тацита[69]. Отряд, достаточно большой, чтобы не опасаться грабителей, сразу же обнаружил следы охотников. Приобщение к цивилизации не лишило индейцев исключительного умения читать книгу прерий. Так они дошли до Пелуз-Ривер, переправились через реку, нашли следы на сгоревшей траве на другом берегу и добрались до лагеря.

Огонь, уничтожив траву вокруг, пощадил песчаный островок, лишенный растительности. Грабители же бежали от зажженного ими пожара, стремительно продвигавшегося на юг. Они рассчитывали в скором времени вернуться за поживой, но не успели.

Итак, индейцы Кер-д’Ален вырыли глубокую яму и похоронили убитых. Затем быстро впрягли в повозку быков, которых взяли с собой на этот случай, и направились в резервацию. Добрались они без всяких происшествий. Вот и все!

Андре поблагодарил воинов и, по совету хозяев, осмотрел содержимое повозки. Он убедился, что груз был разграблен не полностью, видимо, в тот момент, когда убивали охрану. Взяли только одеяла, шкуры бизонов, часть одежды и кое-что из сбруи — все, что можно увезти на верховой лошади.

Продовольствие осталось почти нетронутым. Тяжелые дубовые ящики с оружием и боеприпасами были обиты медью и железом и, судя по следам на них, выдержали удары топора. В конце концов это было главным, и Андре не скрывал своей радости. Он боялся остаться без охотничьего снаряжения: ведь французы взяли с собой только три винчестера и немного патронов.

Продолжая осмотр, Бреван обнаружил под грудой коробок и ящиков четыре бочонка литров на пятьдесят каждый — грабители их не нашли. Он распорядился немедленно вынести находку на середину сарая и спросил, нет ли у хозяев бурава или пробойника.

— Впрочем, не надо, — решил француз, немного подумав, — у меня под рукой есть кое-что, чтобы легко проделать дырки.

Андре отошел шагов на двадцать, вытащил превосходное оружие, известное под названием «пограничный револьвер», крупного калибра, с дальностью боя до 300 метров, и открыл огонь.

Пули пробили бочонки насквозь, словно фанеру, запахло спиртом, и тонкие струйки растеклись по земле.

— Какого дьявола! Генерал! Что вы делаете? — вырвалось у изумленного американца.

— Сами видите, — улыбнулся Андре, — расстреливаю нарушителей границы.

— Но это же наши запасы виски!

— Вот именно. Ввоз этой отравы на территорию резервации воспрещен, и я следую мудрому закону.

— А для нас потеря невелика, ведь мы не пьем. Правда, господин Андре? — заметил Фрике. — Вот только вам, бедный полковник, придется обойтись без ежедневного стаканчика. Но что поделаешь! Закон есть закон. А «молоко от бешеной коровки» очень вредно для индейцев.

Полковник, вынужденный смириться, вознаградил себя за потерю виски двойной порцией табака, которую тут же засунул за щеку, раздувшуюся словно от флюса. Индейцы, несмотря на обычную сдержанность, от души смеялись, наблюдая за происходящим; особенно их веселил удрученный вид американца.

Старейшина, видя нетерпение гостей, совершивших столь долгое путешествие ради бизонов, приказал ускорить подготовку к ежегодной большой охоте. Он выбрал лучших охотников, раздал им патроны, велел отобрать самых выносливых и вышколенных коней и дать свежих лошадей гостям, поскольку их кони были измучены скачкой через прерию и покрыты ожогами.

Приготовления заняли целый день. На следующее утро отряд в пятьдесят всадников под командованием Батиста-младшего покинул деревню. За верховыми следовала повозка наших путешественников, в которую вместо медлительных быков были впряжены сильные лошади. Кроме того, имелись три легкие индейские повозки. Экспедиция медленно двинулась на северо-запад и в тот же день пересекла границу резервации. Обработанные поля закончились, и потянулась дикая прерия.

Хотя оба француза уже к какой-то мере свыклись с видом прерии, они с восторгом и восхищением смотрели на бескрайнюю зеленую равнину в цвету, вдыхая полной грудью тонкие ароматы, разлитые в воздухе, и, как истинные парижане, истосковавшиеся по девственной природе, любовались и не могли налюбоваться этой волшебной красоты картиной.

Однако индейцы называли эти места «плохие земли», ибо равнина, несмотря на все красоты, была непригодна для пастбищ. Фрике и Андре пришли в восторг и не обращали внимания на ворчание американца, который время от времени громко вопрошал, где же бизонья трава.

Терпение, полковник, терпение! Всему свое время! Впрочем, «плохие земли» тянулись не так далеко, и их необычная красота заслуживала того, чтобы описать местность поподробнее. Представьте себе цветник, который простирается до горизонта, но цветник густой, плотный, как хлебное поле, где нет ни деревца, ни кустика, ни ручья, ни кусочка голой земли без зеленой травы. Это было какое-то безумное изобилие великолепных цветов, устилавших землю сплошным ковром.

Все цвета, все оттенки присутствовали на огромной палитре, но, удивительное дело, они не смешивались пестро и беспорядочно, а словно подчеркивали красоту друг друга, создавая некую завершенную гармонию. Цветы в прериях росли как бы семьями, образуя довольно обширные поляны, своего рода клумбы. Один цветущий массив переходил в другой, оттенки словно переливались.

В одном месте взор неудержимо притягивала необычная группа гелиантов-подсолнухов, от их пламени рябило в глазах. Там, где кончались золотые гелианты, начиналась настоящая симфония красного, пурпурного, малинового, бледно-фиолетового: цвели монарды — пенсильванский чай. Бросались в глаза разноцветные — то белые, то бледно-розовые, то светло-желтые, то бронзово-зеленые головки клеоме[70]. Затем взгляд привлекала шелковистая трава асклепсия и темно-синие акониты[71], яд которых смертелен для человека.

Еще дальше этот великолепный ковер полевых цветов словно затягивался тонкой дымкой: преобладали бледно-голубые тона, которые постепенно, ближе к горизонту, переходили в серые. По какой-то необъяснимой странности природа, словно забавляясь, приглушила буйство красок: изобилие цветов исчезало, уступая место единственному растению — серовато-голубому шалфею.

Вскоре охотники приблизились к равнине, названной путешественниками «прерия шалфея». Ковбой, равнодушный к несравненным красотам природы, меланхолично пережевывая табачную жвачку, приподнялся на стременах, оглядел горизонт и произнес:

— Ну наконец-то! А то уже надоели эти пустоши. Сюда никакая дичь не забредет, ни палки, ни ветки не найдешь, не на чем вскипятить чай или поджарить мясо. Еще несколько часов, кончится этот шалфей, и начнется бизонья трава, нормальная прерия, где можно устроить ранчо и где пасутся антилопы, олени и бизоны… Ей-богу, джентльмены, о вкусах не спорят, но мне не понять, почему вы приходите в восторг от этой поросли, которая абсолютно никуда не годится. Даже наши бедные лошади не хотят ее жевать. Черт возьми, я сюда приехал не гербарий собирать, а охотиться.

— Прекрасное умозаключение! — ехидно заметил Фрике. — Вы очень практичны, полковник!

Предсказание американца полностью оправдалось, но несколько позднее назначенного им срока. Только на следующий день охотники достигли прерии шалфея и еще целый день ехали через нее. Затем монотонная равнина уступила место зарослям дикой малины и густым кустам шиповника с мелкими белыми и красными цветами. Через прерию полосой тянулось высохшее болото, кое-где рос низкий жесткий тростник. Земля была местами вытоптана и изрыта ямами, похожими на воронки.

Индейцы, не слезая с лошадей, осмотрели следы и обменялись короткими фразами, затем, вглядываясь в горизонт, оценили погоду. Руководитель охоты, человек осторожный, не стал полагаться на волю случая и скомандовал привал. Отряд остановился, всадники спешились и взяли лошадей под уздцы, ожидая дальнейших распоряжений.

Батист, не теряя времени, назначил несколько разведчиков и направил их в разные стороны. Затем, указывая на север, произнес слова, от которых сердца французов забились чаще. Что и говорить, их волнение было бы понятно любому охотнику:

— Господа, еще немного терпения! Бизоны совсем рядом…

ГЛАВА 9

Бизон. — Его внешний вид и образ жизни. — Бизоны останавливают поезда. — Как используется шкура бизона. — В дороге. — Маневры. — Преследование. — Бешеная скачка. — Стычки. — Дерзость индейцев. — Бык нападает на Фрике. — Первый выстрел. — Пуля «Экспресс». — Парижанин сразил бизона и произведен в майоры. — Трофей. — Невелика кисточка, да дорога! — Бойня. — Подвиги Андре. — Дуплет. — Охота завершена.

Внешний вид бизона и его образ жизни заслуживают краткого описания. Американцы неверно называют бизона buffalo, но это слово в строгом смысле слова приложимо к французскому buffle, то есть к буйволу, с которым бизон имеет мало сходства, хотя и принадлежит к одному виду.

Из животных Северной Америки бизон, без сомнения, — самое замечательное и самое полезное создание. Он гораздо крупнее наших европейских быков и весит в среднем 800 килограммов, старые же самцы достигают 1200 килограммов.

Бизона отличают огромная голова с широким треугольным лбом и горб на спине, заросший длинной, густой и жесткой гривой, покрывающей всю переднюю часть тела. Задняя же часть, лишенная длинной шерсти, узкая и короткая, непропорционально мала. Голубоватые глаза, прикрытые щетиной гривы, тревожно блуждающий взгляд, короткие и плоские черные рога, словно железные шипы, вбитые в крепкий, как гранит, череп, ноздри в непрерывном движении — все создает устрашающий образ. В бизоне словно материализовалась грубая и неразумная сила. Глядя на него, чувствуешь, что этот огромный бык готов бросаться на все, что его раздражает, с неодолимым тупым напором.

Зимой шерсть бизона приобретает прекрасный черный блеск. Ближе к весне она постепенно желтеет, становится серо-коричневой, затем — цвета пакли и линяет с началом жаркого сезона. Но грива всегда остается значительно темнее. В ней отчетливо видны как бы два слоя: длинные, грубые и жесткие волосы, и очень тонкий мягкий подшерсток, который ценится выше шерсти мериносов[72]. Длинная шерсть покрывает голову, грудь, горб, верхнюю часть передних ног и образует метелку на конце хвоста; короткая же покрывает все тело бизона и служит животному надежной защитой зимой, позволяя переносить самые сильные морозы.

Раньше, во времена переселения в Америку первых европейцев и даже в конце прошлого века, бизонов было бесчисленное множество и обитали они на большей части территории Соединенных Штатов. Но животные неуклонно отступали под натиском цивилизации. Их беспощадно преследовали охотники — как белые, так и индейцы. Жестокость, с которой убивали бизонов, не оправдана ни голодом, ни жадностью до наживы: ведь люди не могли съесть все мясо убитых животных или забрать все шкуры. Сегодня численность бизонов сильно сократилась и стада уходят в места, где еще нет людей. Можно с уверенностью предсказать, что скоро бизонов постигнет печальная участь европейских зубров — этот процесс завершится через два-три поколения.

В настоящее время территория, где охотники еще могут найти большие стада, тянется широкой полосой от Скалистых гор к реке Миссисипи[73]. Но бизоны попадаются лишь в верховьях Миссисипи, не дальше ее слияния с Миссури. В Мексике их почти нет, но они водятся в Техасе, в частности, в районе рек Бразос и Колорадо.

Раньше бизоны никогда не переходили Скалистые горы, однако сейчас крупные стада вышли в долины на их западных склонах, в верховья реки Саскачеван. Эта миграция была вызвана, как мы уже говорили, истребительной войной, которую ведут против бизонов белые охотники за шкурами и индейцы. Животные вынуждены искать спасение в затерянных долинах, куда раньше никогда не заходили. К северу зона распространения бизонов ограничена линией, образованной рекой Пис и Невольничьим озером. На северо-западе еще можно увидеть многочисленные стада в районе озера Виннипег и реки Ред-Ривер. Но и здесь, как и повсюду, бизонов безжалостно уничтожают.

Бизоны — животные бродячие, но их нельзя считать мигрирующими в полном смысле слова. Дело в том, что их переходы, в отличие от миграций других животных, лишены периодичности и регулярности: бизоны никогда не движутся к какой-то определенной цели, а только ищут водопой и обширные, богатые пастбища. Сезон и направление движения постоянно меняются. Часто стадо разделяется на несколько групп, которые под воздействием каких-то факторов разбредаются в разные стороны.

Невозможно передать словами мощь и неудержимость движения бизонов во время этих переходов. Они идут, как лавина, как бурный поток. Стадо преодолевает реки, ущелья, овраги, горы, не обходя преграду, а атакуя ее в лоб, и за ним тянется зловещий шлейф из трупов погибших сородичей.

Вскоре после открытия Тихоокеанской железной дороги, случалось, что поезда, на полном ходу встречая стадо, вынуждены были останавливаться и стояли до тех пор, пока все бизоны не переходили через пути. И напрасно паровоз, оборудованный специальным заграждением, надвигался на бегущих животных, выпуская клубы пара, напрасно пассажиры палили из карабинов и револьверов. Патроны кончались, паровоз терял скорость, буксовал и останавливался среди груды раздробленных костей и дымящегося мяса, а бизоны все шли и шли той же мелкой, быстрой рысью, издавая глухие звуки, похожие на отдаленные раскаты грома.

Когда бизоны находят пастбище по вкусу, поросшее лакомой для них бизоньей травой, они останавливаются и начинают пастись, резвиться, часто дерутся, с размаху сталкиваясь лбами.

Насытившись, прекратив игры и драки, животные опускают одно плечо на землю, не подгибая задних ног, и делают быстрое вращательное движение корпусом, образуя в рыхлой земле круглые рытвины-воронки, которые потом заполняет дождевая вода. Из таких маленьких водоемов бизоны и другие обитатели прерии утоляют жажду. Неизвестно точно, какова причина этих странных движений; может быть, валяясь на земле, бизоны пытаются освободиться от насекомых, а может, ищут немного прохлады в песке.

Бизон много дает человеку, потому на короля прерий и ведется истребительная охота. У бизона очень вкусное мясо, напоминающее первосортную говядину, но с дивным ароматом дичи. Гурманы особенно ценят горб и язык, а также костный мозг — любимое лакомство индейцев.

Хорошо выделанная шкура бизона, или, как ее называют, «шуба», стоит в Америке от 75 до 100 франков.

Путешественнику без нее не обойтись: шкура может служить подстилкой, одеялом, совершенно непромокаемым плащом. В любое время года, в любую погоду — хлещет ли ливень, или от мороза трескаются деревья и раскалываются камни — шкура надежно защитит странника от ненастья.

«Шубы» бизонов огромными партиями продают в Канаду, в северные штаты Американского Союза, а больше всего — в необъятную Российскую империю.

Охота на этих свирепых животных зачастую опасна… Впрочем, не будем забегать вперед и вернемся к нашим героям. Итак, руководитель небольшой охотничьей экспедиции, поняв, что добыча близко, отдал приказ спешиться выслал вперед разведчиков и, призвав гостей подождать еще немного, сказал:

— Бизоны совсем рядом…

Прошел час, разведчики показались на горизонте. Они неслись во весь опор, нетерпеливо настегивая лошадей, — верный знак хороших известий.

На полном скаку индейцы остановили коней и в нескольких словах доложили обстановку Батисту. Тот немедленно расставил охотников в боевой порядок. Еще раз было проверено оружие, подтянуты подпруги, внимательно осмотрены уздечки и удила, и наконец отряд двинулся в путь. Впереди ехал руководитель охоты, рядом с ним — разведчики, следом остальные. Все направлялись к пологому холму, откуда открывался вид на равнину. Тягловые лошади и повозки оставались под охраной индейцев, которых должны были на следующий день сменить.

С вершины холма километрах в трех всадники увидели бизонов. Одни мирно паслись в высокой траве, другие резвились, а некоторые полулежали на земле. Их было около пятисот. Это зрелище привело белых в такой восторг, что не только Фрике, но и флегматичный американец едва не заорали «ура!».

Охотники строем спустились вниз и приблизились к стаду. Бизоны спокойно подпустили людей почти на километр, но вдруг раздался глухой рев быков, все животные стремительно вскочили и, сбившись в кучу, пустились в бешеный галоп.

Руководитель охоты издал боевой клич. Цивилизованные индейцы при виде вожделенной добычи моментально превратились в истинных обитателей прерий, в настоящих дикарей. Лошади, возбужденные яростными воплями всадников, помчались во весь опор. Охотники мгновенно образовали огромное полукольцо, концы которого, сближаясь, все плотнее охватывали стадо. Испуганные бизоны ускорили бег, сбиваясь в плотную группу, которую не пробило бы и пушечное ядро.

Фрике и Андре, потрясенные невиданным зрелищем, опьяненные бешеной скачкой, даже не пытались направлять своих коней, но те, великолепно обученные для охоты, с удивительным чутьем обходили все препятствия: комья вырванной травы, норы луговых собачек, ямы, вырытые в мягкой земле бизонами.

Постепенно всадники настигали убегающих животных, а бизоны, похоже, и не думали нападать.

— Господин Андре! — крикнул Фрике. — Эту скотину оклеветали. Посмотрите, как они улепетывают! Только и видны закрученные хвосты… Про такого не скажешь: на ловца и зверь бежит…

— Подожди! — ответил Андре. — Вот мы проскачем за ними галопом час, бизоны начнут уставать, тогда увидишь… Только, целясь в этого мастодонта[74], не мешай своей лошади. Она лучше тебя знает уловки бизона и сумеет от него увернуться.

— Понял, господин Андре!

Понемногу боевой порядок преследователей рассыпался. Каждый охотник выбирал себе жертву и старался отбить ее от стада. Индейцы с немыслимой дерзостью приближались вплотную к бегущим бизонам, хлестали их плетью, но пока животные держались вместе, огонь не открывали.

Вот один из бизонов, получив сильный удар хлыстом, круто развернулся и попытался наброситься на врага. Лошадь инстинктивно увернулась и быстро отскочила в сторону, увлекая за собой быка. Бизону не удалось догнать всадника, и он попытался вернуться в стадо, но ему наперерез уже скакал другой охотник.

Однако некоторые бизоны уже не выдерживали гонки. Доведенные до бешенства хлыстами охотников, преодолев извечный страх животных перед человеком, и, кроме того, уверенные в своей всесокрушающей силе, некоторые быки сами уходили от стада. Они словно делали отвлекающий маневр, прикрывая отступление остальных.

Фрике, понимая, что пора стрелять, замедлил скачку, перевел коня сначала на рысь, а потом на шаг и остановился. Сняв с плеча карабин системы Гринер восьмого калибра (это оружие Виктор взял на охоту вместо винчестера), парижанин убедился, что он заряжен, и уже хотел снова послать лошадь в галоп, как вдруг услышал крики и выстрелы. Фрике оглянулся.

Метрах в двухстах впереди огромный бык, уже получивший пулю в круп, прорвал линию охотников. Охваченный безудержной яростью, он вдруг заметил стоявшего Фрике и бросился в атаку.

— Ну вот! — спокойно сказал себе парижанин при виде огромной туши, несущейся на него, как смерч. — Это как раз для меня! Сейчас я его «сделаю»! Тише, лошадка, спокойно…

Фрике чувствовал, что лошадь готова пуститься прочь, и не хотел терять превосходную позицию для выстрела. Он набросил на голову коня небольшое одеяло, лежавшее на луке седла. Ослепленная гнедая, дрожа, остановилась, не успев сделать прыжок. Чудовище было уже шагах в сорока. Фрике прицелился, но подпустил бизона еще ближе.

— О, Господи! — воскликнул американец, видя, что француз целится в голову животного. — Сейчас его растопчут!.. Он что, не знает, череп бизона нулей не пробить?..

Бизон был уже в двадцати шагах от смельчака. Но тут из ствола карабина вырвалось белое облачко, и грянул громкий, как взрыв мины, выстрел. Бык, пораженный на полном скаку, поднялся на дыбы и рухнул хребтом на землю, ноги его конвульсивно задергались.

Фрике снял одеяло с головы коня, перезарядил карабин и подъехал к жертве. Туда же во весь опор примчался полковник.

— Ура!.. Ура!.. Ура! — воскликнул восхищенный американец. — Великолепно! Превосходно, майор!

— Скажи-ка, — пробормотал Фрике, — я повышен в звании. Что ж, не так уж плохо. Если и дальше все пойдет так же удачно, к вечеру я могу и сам стать полковником… Спасибо, полковник! — сказал он громче. — Вы очень добры. Но право, это проще простого!

— Ничего себе, проще простого! Свалить бизона, который весит три тысячи фунтов, как луговую собачку… и попасть прямо в голову!

— Да! Мой карабинчик Гринер — хорошая игрушка. Семнадцать граммов пороха выталкивают свинцовый орешек в семьдесят пять граммов! Такая штука называется пуля «Экспресс»!

— Посмотрите, — заметил янки, — вы ему так раздробили череп, что мозги брызнули.

— Конечно! Странно, если бы было иначе. Черт! А он противный вблизи, этот бизон! Ну, поехали, не торчать же здесь вечно. Давайте еще поупражняемся!

— Подождите! Охотник, сразивший бизона, уносит с собой в качестве трофея его хвост.

— Скажите-ка! Забавная идея! Ну, раз это местный обычай, отрежу сей трофей.

— Я уже отрезал! — сказал полковник, одним взмахом ковбойского ножа отрубив хвост и преподнося его Фрике.

— Премного благодарен!

Юноша покрутил в руках пушистую кисточку из жестких волос, которой кончался короткий хвост бизона, совершенно непропорциональный гигантским размерам животного, и, смеясь, заметил:

— Невелика кисточка, да дорога!

Двое охотников вновь пустили коней галопом, спеша догнать основные силы. Хлопоты со снятием шкуры с первой жертвы и с разделкой мяса были оставлены на потом.

А в прерии тем временем развернулась настоящая битва. Люди и животные, возбужденные и разъяренные, смешались в каком-то немыслимом водовороте. В густом облаке пыли едва можно было различить озверевших охотников и их свирепых жертв. Раненые и умирающие животные ревели от боли и ярости, оглушительно кричали индейцы, гремели выстрелы из винчестеров. Пороховые вспышки прорезали плотное облако пыли и дыма, обволакивавшее поле боя. Свистели пули, кое-где уже высились груды туш. Время от времени громкие разрывы перекрывали шум — это стреляли карабины французов.

Много бизонов было убито, много ранено. Охотники уже были увешаны хвостами бизонов: того, кто набрал больше трофеев, объявят лучшим в этой охоте.

Андре сделал столь удачный выстрел, что индейцы завопили от восторга. Молодой француз знал, что мясо коров вкуснее, хотя у быков ценнее шкура. Ему удалось отбить от стада корову, и он уже приготовился выстрелить, но вдруг огромный бык, такой же, как и тот, которого первым свалил Фрике, атаковал Андре сбоку, корова же надвигалась спереди.

Фрике хотел кинуться на помощь, но Андре остановил его.

— Оставь, это мое дело, — коротко бросил он. — Справлюсь с обоими! Дуплет по бизонам случается раз в жизни!

Тут же раздался первый выстрел, сразивший быка. Еще миг — и корова, взбрыкнув, тоже свалилась на землю.

— Да здравствуют французы и Франция! — закричали индейцы, в том числе и Блез с Жильбером. Братья добивали раненых бизонов. Руки у них были перепачканы в крови до самых плеч.

Постепенно облако дыма и пыли рассеялось. Крики уже не были столь оглушительны, и выстрелы раздавались все реже и реже. Люди начали уставать, лошади тоже.

Руководитель охоты несколько раз пронзительно свистнул. К нему тотчас подъехали сыновья и наиболее благоразумные индейцы, остальных же погоня увлекла далеко.

— Все, дети мои, — обратился Батист к охотникам. — На сегодня хватит. Мы не дикари; настоящие охотники добывают себе пищу и одежду, но не истребляют попусту богатство, данное нам Провидением. За работу, дети мои, не будем ждать остальных. На сегодня охота закончена, продолжим завтра.

ГЛАВА 10

После охоты. — Охотники превратились в мясников. — Ошибки новичка. — Не так-то легко снять шкуру с бизона. — Кто такой «зелененький»? — Практические советы старого охотника. — Как готовят в прерии кровяную колбасу. — Как выделывают «шубу» бизона. — Фрике повеселился от души. — Беспокойство невозмутимого человека. — Следы иноходца.

Мудрые слова руководителя охоты остановили побоище. Охотники спешились, расседлали коней и отпустили своих верных помощников пастись. Лошади принялись жадно щипать сочную бизонью траву.

Время от времени вдалеке раздавались выстрелы. Некоторые индейцы, увлеченные погоней, еще продолжали сражение где-то в прерии. Но большинство охотников собрались там, где бойня была наиболее ожесточенной. Туши бизонов буквально устилали землю. Теперь предстояло разумно использовать это изобилие дичи и заготовить мясо и шкуры для длительного хранения. Увлекательная охота сменилась работой, безусловно более прозаической, но не менее необходимой, оказавшейся для новичков, пожалуй, потрудней.

Даже Фрике, мастеру на все руки, пришлось нелегко. Только теперь он понял справедливость афоризма, гласящего, что победитель не всегда умеет пользоваться плодами своей победы. Парижанин удачно, по общему мнению провел первый день охоты на бизонов. Но он хотел, что вполне естественно, освоить все стороны этого благородного занятия, не ограничиваясь, как английские немвроды, лишь простым истреблением дичи.

Снять шкуру, приготовить ее к обработке, разделать тушу на куски, отделить мясо для копчения, извлечь язык, вырезать филейную часть, отрезать горб, вынуть мозговые кости — все эти операции стали для Фрике неотъемлемой частью первого дня охоты.

Имея уже достаточный опыт, Фрике полагал, что снять шкуру с бизона нисколько не труднее, чем со льва, тигра или какой-нибудь пантеры. Поэтому он уверенно подошел к огромному быку, в шкуру которого можно было бы завернуть трех человек его сложения. Парижанин вытащил нож и встал рядом с американцем. Ковбой с руками по локоть в крови рубил, подрезал, кромсал с ловкостью заправского «потрошителя».

Фрике надрезал шкуру по всей длине от нижней губы, по груди и животу до хвоста и начал постепенно снимать ее, осторожно действуя ножом и отделяя кожу от мускулов. Но не тут-то было! Несмотря на добросовестное старание и безусловную ловкость, дело не двигалось. Пот лил с парижанина в три ручья, а шкура бизона не поддавалась: лезвие ножа скользило.

— Проклятие! — пробормотал раздосадованный Фрике. — Эта шкура так приросла к мясу, что сам дьявол ее не отдерет.

Полковник, хитро улыбаясь и поплевывая желтой от табака слюной, с необыкновенной точностью наносил с размаху удар за ударом.

А у Фрике ничего не получалось!

— Комки жира скользят в руках… Нож не режет я не могу удержать шкуру. Глупо, но ничего не выходит… Это гораздо труднее, чем ободрать тигра, даже королевского.

— Действительно, — коротко заметил американец, уже содравший шкуру со своего бизона. — Послушайте, мистер Фрике, поверьте мне, будет лучше, если вашего быка закончу я. Не хочу вас обидеть, но жаль, если вы порежете шкуру… Ничего, вы еще наберетесь опыта… только начните не с быков, а с коров… Это куда легче…

— Ей-богу, полковник, вы правы! Принимаю ваше предложение без ложного стыда… но не стану же я сидеть сложа руки, когда все работают в поте лица!

— Вы пока можете вытащить язык, горб, внутренности и вырезать филейную часть у моего быка.

— Ну что же! Приступим…

— Бог мой! Что это вы делаете?

— Разве вы не видите? Отрезаю ногу. Не беспокойтесь, я знаю, где находятся сочленения…

— Да не в этом дело!.. — заметил полковник. — Начинать надо с начала. Верно говорят в приграничной зоне, что «зелененький» умрет с голоду рядом с тушей бизона, но так и не сможет отодрать ни куска…

— «Зелененький»? Это еще что такое?

— Так называют людей, не привыкших к прериям, — впрочем, не сочтите за насмешку.

— Спасибо, вы очень любезны. Так объясните мне, как правильно разреза́ть эту зверюшку. Клянусь Богом, я не намерен долго оставаться «зелененьким».

— All right! Вонзите нож сзади между ребер… Так! Режьте вверх до хребта… вниз до груди. Таким же образом отделите грудную клетку от живота. Очень хорошо! Продолжайте надрез до того места, где начали… У вас верная рука, мистер Фрике. Теперь возьмите мой топорик и покрепче ударьте по ребрам, там, где они соединяются с хребтом.

— И-и… раз! — размахнулся изо всех сил Фрике. — Пошло́! Даже легче, чем я думал.

— Вот и все! Осталось разделить эти два куска, как раскрывают створки двери… А теперь вытащите внутренности и вырежьте филейную часть.

— Хорошо! Работа грязная, но получается легко.

— Теперь можете срезать горб одним куском. Сделайте круговой надрез… Тащите… Сильнее… Вот так!

— А язык, полковник? Этот самый язык, о котором столько писали в книгах, но нигде не сообщали, как его добывают!

— Вот именно, добывают… Морду бизона вы надрезать не сможете, как ни старайтесь. Поэтому режьте между челюстями, через горло. Так!.. Теперь захватите этот темный кусок и отрубите его у основания.

— Есть! Вот это язык! В нем больше десяти фунтов!

— Отлично! Пожалуй, добрых десять фунтов будет. Вот так, мистер Фрике, разделывают бизона.

— А оставшаяся гора мяса? Что с ней делать?

— Этим займутся индейцы… Они сумеют ее обработать как нужно. Охотники берут себе лишь отборные куски, а остальное достанется койотам и грифам-стервятникам. Есть-то все хотят… Ну вот, шкура готова. Теперь ее надо быстренько обработать. Но прежде позвольте вам рассказать, как готовят в прерии кровяную колбасу.

— Кровяную колбасу? В прерии?

— Именно сэр! Это так же вкусно, как язык и горб и нежнее филе.

— И как же ее готовят?

— Очень просто. Надо тщательно очистить тонкую кишку, покрытую сверху хорошим слоем жира. Жир такой аппетитный, что душа радуется и слюнки текут. Кишку аккуратно промывают и выворачивают, так что жир оказывается внутри. Затем тонкими ломтиками нарезают язык, горб и филе, все это смешивают и начиняют оболочку, осторожно уплотняя массу. Если удастся добыть кровь молодого теленка, то ею заливают оставшиеся промежутки, но чаще довольствуются просто чистой водой. Затем кишку крепко завязывают с двух концов. Колбаска готова, остается только поджарить ее на горячих углях Кто хоть раз попробовал эту колбасу, не захочет ничего другого.

— А обработка шкуры? Вероятно, нелегкое дело. Ведь в прерии нет для этого ничего необходимого.

— В принципе вы правы, мистер Фрике. Но краснокожим бандитам иногда не откажешь в выдумке и даже в разуме. Вместо нашего фабричного производства они обрабатывают шкуры вручную, и совсем неплохо.

— Да, я видел. Просто удивительно, какие чудесные шкуры получаются у индейцев — мягкие, прочные, хорошо сохраняются.

— И мы будем делать все, как индейцы. Возьмите топорик и аккуратно расколите череп нашего быка. Прекрасно. Вашей силе и ловкости могут позавидовать многие лесорубы. Я вытащу мозг, а вы пока расстелите шкуру шерстью вниз.

Американец снял медный котел, привязанный к вьюку лошади, наполнил его на треть водой, положил туда мозг и принялся энергично размешивать содержимое, превращая его в густую кашу, затем смазал этой кашицей шкуру и стал руками сильно втирать ее в кожу. Втирал он целых четверть часа, затем скатал шкуру, стянул ее ремнями и положил рядом со своим седлом и охотничьим снаряжением.

— И это все? — спросил Фрике.

— Пока все. Шкура должна оставаться свернутой целые сутки. За это время она пропитается смесью из мозга и воды, а завтра утром я ее отмою деревянным скребком, сниму верхний слой, и шкура станет мягкой, как бархат остается только вырыть яму. Заполните ее чем-нибудь, что тлеет с густым дымом, например, мокрой травой, а шкуру разместить так, чтобы дым пропитывал ее с двух сторон. В результате она приобретет прекрасный светло-желтый цвет, совершенно не будет гнить, не затвердеет и не покоробится. Вот так-то, мистер Фрике!

— Спасибо, полковник. Вы очень любезны, и счастье для «зелененького» получить наставления от столь многоопытного человека.

Андре тем временем быстро сделал карандашный набросок той оригинальной картины, которую являл собой лагерь, и подошел к Фрике и полковнику.

— Черт возьми! Что ты тут делаешь? — спросил он Фрике.

— Как видите, господин Андре, пополняю нашу коллекцию охотничьих трофеев и учусь обрабатывать шкуры. Не хотите ли приложить руку к нашей стряпне?

— Нет, спасибо. Что-то меня не тянет Я, пожалуй, кончу набросок, а потом займусь нашим оружием: его давно пора почистить. Ну, как тебе открытие охоты на бизонов?

— Здо́рово! Я повеселился от души! Как подумаешь, что эти лодыри предпочли торчать в Париже… Ну да ладно… А посмотрите на наших друзей индейцев! Не узнать мирных поселян. Охота превратила их в сущих дьяволов. Бешеные, куда уж дальше! Вон смотрите, некоторые умчались за горизонт, а теперь тащатся по одному, нагруженные добычей, как мулы контрабандистов.

— Это доказывает, что вековые привычки не так-то легко искоренить… Поскребите пахаря — обнаружите охотника… Поскребите слегка охотника — обнаружите краснокожего воина, воспетого писателями Старого и Нового Света[75].

— Вы думаете?

— Уверен. Посмотрите на тех, кто возвращается. Как их возбудила скачка, как опьянила кровь — они в ней перемазались с головы до ног.

— По-моему, вернулись далеко не все. Они хоть к ночи появятся?

— Не думаю. Погоня далеко завела охотников. Чтобы загнать быка, хорошей лошади нужно два часа галопа и три-четыре часа, чтобы загнать корову, которая гораздо легче. Бизоны, убегая, уводят охотника очень далеко от бивака.

— Значит, когда стемнеет, охотник не сможет вернуться в лагерь и вынужден будет ночевать в прерии? Не очень-то радужная перспектива.

— Да что ему! В прериях сейчас спокойно, племена не воюют. Охотник быстро приготовит себе ужин, привяжет лошадь к рогам мертвого бизона и после тяжелейшего дня с удовольствием проведет ночь, сражаясь с койотами, которые явятся поживиться его добычей. А на рассвете погрузит лучшие куски мяса на лошадь, остальное бросит степным волкам и во весь опор поскачет через прерию к лагерю, точно угадывая нужное направление, словно движется по шоссе.

— Ну что же! Иногда и индейцем быть неплохо. Посмотрите, какая красота вокруг! Как деловито хлопочут наши друзья вокруг костров; кипят котлы, потрескивает ростбиф, шипят кровяные колбасы. Пир на весь мир! И всюду — мясо: туши, подвешенные, разложенные, разделанные на полосы… У нас сегодня, можно сказать, сбор урожая… урожая мяса!

— Точно, — улыбнулся Андре восторгам друга.

Ковбой, усевшись на только что отрубленную голову бизона, флегматично жевал свой неизменный табак.

— Вы, полковник, наверное, пресыщены всем тем, что для нас в новинку… — обратился к нему Андре.

— Пресыщен? Не только, сэр. Еще и встревожен!

— Не может быть! Вы ведь стреляный воробей!

— Именно поэтому.

— Так в чем же дело?

— Что вы скажете о лошадях наших друзей индейцев?

— Ну, что можно сказать… прекрасные быстрые кони, отлично выезженные.

— Согласен. Но я не о том. Вы заметили, что ни одна из них не ходит аллюром[76], который у вас в стране называют иноходью?

— Действительно, ни одна.

— И я таких не видел, — добавил Фрике.

— Впрочем, по-моему, индейцы и не приучают лошадей к иноходи: этот аллюр удобен для всадника, но утомителен для коня, и он часто спотыкается, — заметил Андре.

— Вы правы. На десять тысяч краснокожих не найти и двоих, у которых были бы иноходцы[77]. Ну и что?

— А то, что сегодня я обнаружил следы лошади, которая шла иноходью, и следы оставлены не более двух дней назад.

— И о чем это говорит?

— Что есть все-таки один индеец, чья лошадь идет таким шагом.

— Справедливо, раз вы видели след.

— Господа, думаю, я не сообщу вам ничего нового, если скажу, что я человек не очень впечатлительный. Мне пришлось побывать в разных, порой страшных переделках, и испугать меня трудно.

— Мы и не сомневаемся. Но что вы хотите этим сказать?

— А вот что: в тысячу раз лучше было бы встретить дьявола во плоти, чем хозяина этой проклятой лошади. Вы говорите, что сейчас в прерии спокойно. Дай-то Бог, чтобы вы оказались правы. И пусть защитит нас Провидение от человека на иноходце!

ГЛАВА 11

День на день не приходится. — Странное исчезновение бизонов. — Новые маневры. — Фрике предается размышлениям. — Неприятный сюрприз. — Лошадь и всадник на земле. — Короткая, но решительная борьба. — Пойманный лассо[78]. — Тайна остается тайной. — Война или единичное нападение? — На берегу реки. — Привал индейцев. — Все трое в плену. — Бледнолицый Охотник За Скальпами! — Кровавый Череп!

Как Андре и говорил, опоздавшие охотники вернулись утром и привезли в лагерь лучшие куски мяса бизонов, сраженных их пулями. Несмотря на вошедшую в поговорку расточительность краснокожих, индейцы Кер-д’Ален были приучены к экономии и распорядились мясом гораздо лучше своих сородичей. Но как еще далеко было им до искусной бережливости мясников цивилизованных стран! Сущее расточительство! Сколько испорченного мяса! Какое пиршество для грифов и койотов!

На третий день мясники вновь превратились в охотников, сели в седла и пустились на поиски дичи по бескрайней равнине. Однако, как ни странно, бизоны исчезли. Похоже, первая бойня распугала животных, и они ушли так далеко, что их невозможно было найти. Обычно бывает иначе: то ли доверяя своим силам, то ли от усталости, бизоны останавливаются, как только прекращается погоня. Скорее всего, они просто забывают об опасности и спокойно пасутся.

Итак, случилось неслыханное: стадо бизонов пропало на следующий же день после первой охоты. Руководители спешно собрали совет, куда из уважения пригласили и троих белых. Там было единогласно решено, что охотники разделятся на несколько групп, которые двинутся вперед, веером разойдутся по разным направлениям, чтобы быстрее найти пропавших бизонов, и будут действовать самостоятельно, независимо друг от друга.

Раньше, когда племена вели постоянные войны, такое решение было бы крайне неосторожным. Но уже много лет несчастные индейцы, которых теснят, преследуют, истребляют американцы, больше не воюют между собой. Они пытаются объединенными силами противостоять натиску белых, но нашествие бледнолицых неодолимо, как морской прилив.

Случается, то здесь, то там постреливают по неисправимым конокрадам, и те порой расплачиваются за свои преступления скальпом, а то и жизнью. Но они действуют на свой страх и риск, их разоблачают собственные соплеменники, над ними вершится скорый суд, и к серьезным межплеменным стычкам это не ведет.

Итак, Андре, Фрике и полковник присоединились к группе под командованием Блеза, и по сигналу Батиста все отряды разъехались по прерии.

Трое охотников скакали впереди, изо всех сил напрягая зрение в надежде увидеть где-нибудь на горизонте массивную фигуру бизона. Андре не расставался со своей подзорной трубой, но, так ничего не разглядев, не смог сдержать вздоха разочарования.

Фрике, как всегда жизнерадостный, пытался шутками разрядить атмосферу, но тщетно. Американец все больше хмурился и вообще прекратил всматриваться в даль.

Так прошло полдня. Ничто не прерывало монотонной скачки.

Даже Фрике начал нервничать и злиться, ибо не обрел еще главного качества, необходимого для настоящего охотника, — терпения. Не спуская глаз с горизонта, он беседовал сам с собой:

— Что за скука скакать целый день через эту самую прерию… Называется, рай земной для охотника!.. А в результате остаешься с носом. Здесь не расставишь силки, как когда-то в поместье господина Андре в Босе, и бизоны не удирают, как простые серые куропатки. До сих пор все шло как по маслу. Мы стреляли львов, тигров, носорогов, бегемотов, слонов, не считая пернатых всех цветов и размеров. Не такое уж это сложное дело! Вот и здесь, в Америке, все вроде складывалось удачно.

А теперь… Черт возьми! Ничего, совсем ничего… По правде говоря, в воздухе что-то витает. У меня какое-то странное предчувствие. Да и наш приятель полковник весь взъерошенный, а уж как увидел след этой таинственной лошади, так совсем покой потерял. Странно… Достойный джентльмен — мошенник хоть куда, его нелегко перепугать. Однако он сам не свой…

Билл ведь нам о своей жизни не рассказывал. Но я думаю, он много чего повидал.

Ну вот, какая тут трава высокая! Выше лошади! Я словно плыву в ней, а она под ветром перекатывается волнами. Эй, милашка! Рысью вперед, команды «шагом!» не было. Что такое? Что это ты разволновалась? Чуешь других лошадей? Какой же я болван! Если бы были лошади, я бы увидел всадников.

Но что-то в этой траве есть… Странно она колышется, будто ее кто-то пригибает. Надо бы посмотреть…

Тут милашка громко заржала. Фрике встряхнулся, бросил поводья и хотел снять с плеча карабин, но не успел. Лошадь, которая шла легко, несмотря на густую стену высокой травы, вдруг споткнулась и тяжело рухнула наземь.

Не ожидавший этого француз, естественно, полетел вверх тормашками и растянулся в траве, погнув при падении ствол карабина. Ошарашенный и злой, он попытался встать.

— Гром и молния!

Тут юношу схватили сзади так, что он и шевельнуться не мог. Однако парижанин был парень крепкий. Несмотря на свой тщедушный вид, невысокий рост и бледное лицо, он обладал, как мы уже знаем, мускулатурой атлета и ловкостью обезьяны.

— Это еще что такое? — насмешливо вскричал Фрике. — Нападение, и средь бела дня!.. Прочь лапы, а не то — берегись!

Резким движением молодой человек высвободился и без особых усилий опрокинул державшего его неведомого противника. При падении с лошади Фрике больно ударился, да и высокая трава мешала свободно двигаться, но он одним прыжком вскочил на ноги и увидел перед собой индейца. Парижанин с размаху ударил его в лицо:

— Получай, урод!..

Краснокожий рухнул на землю. Но лишь только один противник был выведен из строя, как сзади на смельчака кинулся другой. А из высокой травы вынырнул третий, заменив своего поверженного товарища.

Фрике, никогда не терявший хладнокровия, взглянул на руки, кольцом охватившие его и сцепленные у него на груди. Оружия у парижанина не было, и выбирать средства для защиты не приходилось: он наклонил голову и вцепился зубами в большой палец врага. Индеец взвыл от боли и выпустил жертву. Фрике в это время успел ударить ногой под дых третьего нападавшего.

— Ну и дела!.. Засада! Этого еще только не хватало! Не на такого напали! Прочь с дороги… а то всех уничтожу!

Пользуясь замешательством, вызванным его молниеносным отпором, Фрике попытался добраться до своей лошади, барахтавшейся в высокой траве. Но та уже вскочила и испуганно бросилась прочь.

— Скотина! — крикнул взбешенный парижанин. — Ну и влип же я!

Между тем индейцы быстро пришли в себя. Настоящие воины умеют не поддаваться растерянности. Они бросились на бледнолицего с коротким гортанным воплем — это был их боевой клич.

Фрике отступил на два шага, отважно приготовившись отразить и это нападение. Он не терял надежды, тем более что враги, похоже, не хотели использовать оружие, хотя на поясах у них поблескивали и ножи, и топоры. Видимо, его намеревались захватить живым.

Сзади послышался какой-то шорох, и в траве мелькнул длинный и узкий ремень, который тянула невидимая рука. «Лассо», — понял Фрике. Скорее всего, именно этим ремнем была сбита с ног его лошадь. И вновь раздался боевой клич индейцев.

Юноша хотел было броситься вперед, но не мог и шевельнуться.

— Все, попался! — хладнокровно констатировал он, убедившись, что плотно опутан лассо, наброшенным на него с дьявольской меткостью.

Трое индейцев, основательно потрепанные Фрике, подошли теперь без опаски, крепко связали пленнику руки и ноги и сунули в рот кляп из кожи бизона. Затем один из них пронзительно свистнул, и на полянку, где от недавней схватки полегла трава, вышел четвертый воин, держа в руках конец лассо.

Индейцы произнесли несколько слов на непонятном языке. Тот, кому Фрике расквасил лицо, пытался остановить текущую из носа кровь. Парижанин тем временем смог внимательно рассмотреть краснокожих. Его мучило скорее любопытство, чем тревога: что же этим индейцам от него нужно?

Его враги были не в европейских лохмотьях, как бродяги, что встретились охотникам несколько дней назад, до приезда в резервацию Кер-д’Ален. Они носили одежду непокоренных индейцев, традиционный костюм, нисколько не изменившийся со времен завоевания Америки. Все были с непокрытыми головами и раскрашены в цвета войны, особенно ярко разрисованы лица. На воинах были длинные охотничьи куртки, сделанные из хорошо выдубленной, мягкой, как бархат, шкуры бизона, и длинные кожаные штаны. Швы курток украшала бахрома из тонких полос разноцветной кожи. На ногах — мокасины, причудливо вышитые и украшенные иглами дикобраза.

На одном из нападавших, по всей видимости, вожде, красовалось длинное ожерелье из когтей гигантского медведя гризли[79]. У другого на шее и запястьях висели странные амулеты[80], видимо, обладавшие, по верованиям индейцев, магической силой.

Воины держались нарочито бесстрастно, что вообще свойственно краснокожим, особенно перед белыми. На Фрике их величественный вид особого впечатления не произвел. Парижанин даже отметил про себя, что раскраска весьма уродует индейцев. Особенно безобразен был один, с глазами, обведенными желтыми кругами, похожий на огромную сову.

Индеец свистнул еще раз, и из высокой травы появились четыре великолепные степные лошади; они недовольно фыркали, почуяв пленника. Фрике был бесцеремонно водружен на холку одного из коней, как мешок с зерном, взваленный на спину мула. Четверо вскочили в седла и, пригнувшись, а точнее, распластавшись на конях, пустились галопом. Дорогу они, видимо, знали хорошо.

Парижанин, несмотря на неудобную позу, пытался уразуметь, что же произошло. Было ясно, что в высокой траве он не мог заметить приближение противника, но все же обратил внимание, как колыхалась трава: именно в этот момент индейцы зигзагами пересекали прерию, чтобы обойти его и напасть сзади.

Но вряд ли он — единственная жертва, угодившая в западню. Четверо индейцев сильно рисковали, устроив такое дерзкое похищение прямо во время охоты. И почему для нападения выбрали именно Фрике, а не кого-нибудь другого? Какие причины побудили краснокожих к захвату белого человека сейчас, в условиях мира? К тому же в резервации скоро обнаружат исчезновение гостя, начнут поиски и выйдут на след похитителей. Командиры американских отрядов, узнав о случившемся, будут счастливы присоединиться к воинам Кер-д’Ален: правительственные войска никогда не упустят случая проучить непокорившиеся племена.

Все указывало на то, что эти четверо действовали не в одиночку. Возможно, их сообщники таким же образом захватили полковника Билла, двигавшегося справа от Фрике, и Андре, ехавшего слева. Если через прерию проходит целое племя кочевников, а это вполне вероятно, то действуют они, видимо, по хорошо разработанному плану. Скорее всего, выстроившись огромной цепью, индейцы отогнали бизонов и по следам животных завлекли в ловушку бледнолицых.

Если дело обстоит так, каковы же причины объявления войны?

Все эти мысли не выходили из головы парижанина, хотя от крупного галопа лошади его ужасно трясло.

Он вспомнил, как заволновался американец, обнаружив следы коня, шедшего иноходью, вспомнил слова: «Пусть защитит нас Провидение от человека на иноходце!»

В этом была какая-то тайна, и ключ к ней знал только полковник.

Но скоро Фрике разгадает эту загадку!

…Утомительная скачка длилась три часа. Наконец всадники остановились в излучине довольно широкой реки, прямо на берегу. Индейцы спешились, вынули кляп изо рта у пленника, ослабили связывавшие его ремни, дали воды и оставили сидеть на земле, не обращая на него никакого внимания.

К своему удивлению, Фрике насчитал здесь более шести десятков краснокожих воинов. Они с любопытством разглядывали француза, но по разрисованным лицам трудно было угадать, что же у них на уме.

Стреноженных лошадей оставили пастись, но не расседлали и уздечек не сняли. Видимо, останавливаться надолго не рассчитывали: скорее всего это было место сбора для всех, кто рыскал по прерии.

Внезапно невозмутимые до сих пор воины громко закричали, приветствуя приближавшийся отряд, состоящий из дюжины индейцев. Они везли двоих белых, связанных и перекинутых через шею лошади точно так же, как Фрике. Парижанин сразу же узнал в одном из них Андре, а в другом — полковника.

— Негодяи! — воскликнул Фрике при виде своего друга. — Да за такую подлость я им всю кровь по капле выпущу!

— Фрике, и ты здесь, бедняга! — произнес Бреван, заметив товарища.

— Ничего, господин Андре! Не будем отчаиваться, все образуется. Еще и не в таких переделках бывали, верно?

Американец же не проронил ни слова, но его взгляд тревожно скользил по лицам индейцев, не сводивших с него глаз.

Вдруг ковбой побледнел и вздрогнул: к нему медленно приближался один из воинов. Он единственный из всех носил головной убор: колпак из шкуры енота с хвостом, свешивавшимся до плеча, был надвинут на самые глаза.

Индеец остановился в двух шагах и целую минуту смотрел полковнику в глаза с выражением свирепой ненависти. Затем произнес дрожащим от ярости гортанным голосом:

— Бледнолицый Охотник За Скальпами узнает свою жертву?..

Билл устремил на краснокожего блуждающий взгляд и ничего не ответил.

Тогда индеец сорвал колпак и обнажил голый изуродованный череп, покрытый розовой кожей без единого волоса.

— Кровавый Череп! — выдохнул ковбой сдавленным голосом.

ГЛАВА 12

Янки и краснокожие. — Война в Колорадо. — Сиу, чейенны и аррапагу[81]. — Против общего врага. — Партизанская война. — Резня в Сэнд-Крике. — Ужасы, творимые американцами. — Белые тоже снимают скальпы. — Первая встреча полковника Билла с Кровавым Черепом. — Жестокие репрессии. — Три года борьбы. — Пять племен Юга заключают мир. — Двое врагов не сложили оружия. — Неожиданный результат резни в Сэнд-Крике. — Шестнадцать лет ненависти.

В 1864 году, то есть за тринадцать лет до событий, находящихся в центре нашего повествования, вековая вражда между американцами и краснокожими, вражда, которая была долгой чередой сражений и перемирий, вспыхнула с новой силой. Схожая с незатухающим очагом пожара, откуда время от времени вырываются языки пламени, война разгоралась внезапно, без видимых причин, и вновь белые и индейцы становились непримиримыми врагами, и вновь годился любой предлог, чтобы истреблять друг друга.

И с той, и с другой стороны самые незначительные инциденты порождали немыслимую жестокость. Противники чинили зверства просто так, без всякого повода, не соблюдая никаких обязательств. Впрочем, у индейцев причин для войны было достаточно. Они полагали, что им по праву принадлежат Великие равнины Запада, а белые постоянно вторгались туда и обосновывались, как в завоеванной стране.

Первые поселенцы, люди, как правило, не очень щепетильные, невысоко ценили собственную жизнь, да и чужую не очень уважали. Найдя подходящее место, они располагались там, совершенно не обращая внимания на тех, кто уже жил на этой земле до них. Любые попытки протестовать против таких действий белые встречали огнем карабинов.

Прибывали новые поселенцы и, оказывая основательную поддержку первым, объединялись против общих врагов. Индейцы иногда побеждали, иногда терпели поражение, но в конце концов были вынуждены отступать в необжитые места и, спасаясь от голода, искать новые земли и новые охотничьи угодья.

То там, то сям возникали стычки: индейцы внезапно налетали, скальпировали белых, сжигали дома, уводили скот, а детей и женщин брали в плен. В свою очередь, колонисты уже чувствовали себя на тропе войны так же уверенно, как и дикари. Они преследовали индейцев и жестоко мстили им, вполне в духе краснокожих.

Как мы уже говорили, в 1864 году вражда возобновилась. Война охватила штат Колорадо, в ту пору — одну из территорий Союза.

Колорадо граничит на севере с территорией Вайоминг и штатом Небраска, на востоке — со штатом Канзас и индейскими территориями, на западе — с территорией Юта. Площадь Колорадо — около 270,6 тысяч квадратных километров — почти половина площади Франции. Штат занимает оба склона Скалистых гор; отсюда начинаются несколько рек, которые текут на запад и, сливаясь, образуют реку Колорадо, несущую свои воды в Калифорнийский залив. Эта территория представляет собой почти правильный четырехугольник, расположенный между 37° и 41° северной широты и 102–109° западной долготы по Гринвичу (104°20′ и 111°20′ по Парижскому меридиану)[82].

Еще в 1850 году здесь не было белых, за исключением нескольких мексиканцев, обосновавшихся в Сан-Луис-Парке. Но уже в 1860 году, благодаря быстрому развитию рудников, в Колорадо насчитывалось 35 тысяч белого населения, разбросанного по всем районам.

Колорадо получил статус территории в 1860 году, когда там имелось всего два города, точнее поселка — столица Денвер и Сентрал-Сити.

Если правительство давало какому-нибудь району статус территории, то индейцы должны были подчиниться федеральным законам[83] или покинуть эти земли. Но сиу, чейенны и аррапагу — пожалуй, самые неукротимые племена Великого Запада — на это не пошли.

Индейцы попытались отбросить захватчиков, но белых нельзя было остановить — они основывали поселения, строили заводы, прокладывали дороги, рубили лес, разводили скот, добывали уголь и ценные металлы.

Первые попытки оказать сопротивление не принесли краснокожим успеха. Мешала вековая вражда, разделявшая основные рода и племена. Сиу, чейенны, аррапагу, действуя изолированно, не смогли сломить стойкость пионеров и остановить их продвижение на новые земли. К тому же переселенцы извлекали выгоду из любых ситуаций и ловко использовали раздоры между индейцами: нередко им удавалось натравить одно племя на другое.

Коренные жители терпели поражение за поражением и кончили тем, с чего следовало начать: предали забвению старые обиды, зарыли в землю топор войны и объединились против общего врага. Но было уже поздно!

Прежде чем сообща выступить против переселенцев, чью силу и мужество они уже хорошо знали, индейцы попытались договориться с федеральными властями и покончить дело миром, получив от белых какие-то гарантии. Впрочем, военных приготовлений они не прекращали.

В 1863 году делегация вождей-сахемов прибыла на переговоры с губернатором Колорадо, чтобы выработать приемлемые условия мирного договора. К сожалению, стороны не пришли к согласию, и вражда возобновилась с новой силой.

Чейенны, сиу и аррапагу, учтя прошлый опыт, старались не распылять свои силы и не ввязываться в случайные стычки. Они действовали согласованно, нападая преимущественно на одиноких путников или на удаленные жилища. С необыкновенной быстротой туземные отряды преодолевали большие расстояния, появлялись и исчезали внезапно, всегда оставаясь неуловимыми, ибо их передвижения были таинственны и точны.

Сначала эта партизанская война принесла краснокожим неожиданные успехи. Дорога от Дульсбурга до Денвера была перерезана. Дилижансы[84] перестали по ней ходить: на них нападали каждый день. Все придорожные фермы и почтовые станции были разграблены и сожжены. Индейцы увели весь скот. Не счесть, скольких мужчин скальпировали, скольких женщин и детей забрали в плен, где их жестоко мучили. Обозы поселенцев уничтожались, отряды ополчения гибли.

Воодушевленные неведомыми ранее успехами, краснокожие даже попытались взять штурмом форт Седжвик, где укрывались эмигранты и их скот. Однако, окруженные тысячами воинов прерий, белые стояли в своих укреплениях насмерть и не покинули форт. Яростные атаки нападавших были отражены; артиллерия косила их картечью. Переселенцы в Колорадо противостояли индейцам с неколебимым мужеством и хладнокровным упорством, столь характерным для американцев.

Выступления индейцев происходили в разгар войны между Севером и Югом. Эта гигантская мясорубка поглотила все людские и материальные ресурсы. Регулярная армия сражалась в братоубийственной Гражданской войне, и никакой помощи от войск переселенцам ждать не приходилось. Но жители Запада, лихие всадники и неутомимые охотники, привыкшие к кочевой жизни и прекрасно знающие прерии, постепенно освоили методы партизанской войны. Они научились не хуже противника использовать засады и неожиданные налеты. Белые были лучше вооружены и знакомы с некоторыми приемами тактики цивилизованных армий; отсутствие численного превосходства восполнялось железной дисциплиной.

Американцы мстили краснокожим с диким ожесточением, и нет слов, чтобы описать тот кошмар, который они творили. Еще и сегодня не забыта ужасная резня в Сэнд-Крике, устроенная третьим полком волонтеров Колорадо под командованием полковника Чивингтона. Эта бойня не уступала самым чудовищным злодеяниям индейцев.

29 ноября 1864 года в результате удачного маневра полк волонтеров, насчитывавший около 1200 человек, вооруженных многозарядными карабинами Спенсера, окружил лагерь сиу, чейеннов и аррапагу, где находились почти шестьсот индейских воинов, женщин и детей.

Сигнальщики протрубили атаку.

— Помните, — крикнул полковник волонтерам, — помните о ваших женах и детях, убитых на берегах реки Платт[85] и в Арканзасе[86]!

Сердца солдат кипели ненавистью; призывы были излишни. С неописуемым остервенением они бросились на лагерь. Индейцы, застигнутые врасплох, не могли обороняться, выкинули белый флаг и предложили начать переговоры. Но полковник ничего не хотел слушать и отдал команду на штурм.

Началось безжалостное избиение краснокожих. Индейцы гибли, застреливаемые в упор из карабинов, падали под копыта скачущих лошадей, их косили сверкающие сабли. Один за другим погибали туземные воины, а белые мстили жестоко, не щадя слабых, уничтожая женщин и детей.

Но и этим дело не закончилось. Перо замирает, не в силах описать заключительный акт трагедии. Со всех убитых и раненых были безжалостно сняты скальпы — белые скальпировали индейцев! Волонтеры вспарывали саблями женщинам животы, разбивали детям головы о камни, отрезали жертвам пальцы и уши, чтобы снять украшения. В своей жестокости они превзошли дикарей.

Это «сражение» стоило жизни всего пяти волонтерам; индейцев же погибло более пятисот, половина из них — женщины и дети. Раненые краснокожие были брошены на поле боя, и лишь человек двадцать спаслось.

Вождь сиу Черный Котел и вождь чейеннов Белая Антилопа были тяжело ранены. Погибли знаменитые воины Вывихнутое Колено, Одно Око, он же Кривой, и Короткий Плащ.

Мы уже рассказывали, как полковник Билл после сражения между войсками Кертиса и Ван Дорна распустил свой отряд из индейцев криков и чероки, как ему пришлось сложить с себя звание и снять форму. Покинув армию, наш ковбой отправился ловить удачу в Колорадо и поступил в полк волонтеров. Начав солдатом, Билл быстро прошел нижние ступени воинской службы и стал капитаном в полку Чивингтона.

Именно в этом качестве техасец и оказался в Сэнд-Крике. Дрался он отчаянно и был одним из первых в той резне, что развернулась после сражения. Когда враги были повержены, Билл вложил в ножны окровавленную саблю, вытащил ковбойский нож и принялся снимать скальпы со всех, кто попадался под руку — и убитых, и раненых. Он уже собрал порядочную коллекцию, когда заметил индейца, видимо молодого вождя, раненного в грудь. Рана была, может, и не смертельная, но двигаться воин не мог.

Билл захватил одной рукой несчастного индейца за волосы и умело сделал ножом надрез вокруг черепа. Затем, чувствуя, как дрожит под ножом его жертва, американец начал с отвратительной жестокостью сдирать скальп. Индеец не издал ни звука — должно быть, потерял сознание.

— Такой, если выживет, рискует схватить насморк, — ухмыльнулся Билл и спокойно перешел к следующей жертве.

Но тут оскальпированный молодой индеец поднял, к изумлению мучителя, страшно изуродованную голову, вскочил на ноги и бросился к стоявшей рядом лошади, крича на своем гортанном наречии:

— Я больше не зовусь Черным Орлом, теперь мое имя — Кровавый Череп. Бледнолицый Охотник За Скальпами, запомни это имя… Твой скальп заменит когда-нибудь на моей голове то, что ты снял…

Билл на мгновение растерялся, потом выхватил пистолет, но он оказался незаряженным. Индеец же пустил коня во весь опор и через несколько минут исчез из виду.

Когда завершилась резня, полковник Чивингтон повсюду трубил о своей победе, заявляя, что убил более пятисот индейских воинов. Он надеялся за свои подвиги получить звание генерала и перейти в регулярную армию.

К чести федерального правительства скажем, что после тщательного и гласного расследования полковник был лишен чинов и уволен из ополчения. Весьма сомнительная слава так и закрепилась с тех пор за его именем: резня в Сэнд-Крике до сих пор не забыта в Колорадо, и ее называют «бойня Чивингтона».

После этого ужасного истребления индейцы ожесточились еще больше. С января 1805 года они жгли и грабили фермы и почтовые станции на севере Колорадо и безжалостно убивали жителей. Чейенны и аррапагу объединились со своими недавними противниками — племенами кайявайсов, команчей[87] и апачей и вновь начали беспощадную войну против белых.

Сиу ушли на север и вроде бы не вступали в войну, хотя молодой вождь этого племени был душой нового союза. Он носил многозначительное имя Кровавый Череп. Про этого воина рассказывали страшные вещи: его свирепость поражала даже соплеменников.

Вождь всегда носил на голове колпак из шкуры енота и ездил на полудикой пегой лошади, которая — редчайший случай для индейского коня — шла иноходью.

Рассказывали, что какой-то белый снял с Кровавого Черепа скальп. После этого вождя стали мучить страшные головные боли, которые усиливались при езде рысью или галопом на обычных степных лошадях. Вот почему он выбрал коня с более спокойным шагом.

Ненависть Кровавого Черепа ко всем бледнолицым была неутолима. Но, кроме того, его обуревала жажда мести, и мы знаем, о ком он мечтал. Вождь во что бы то ни стало хотел найти человека, изуродовавшего его, снять с этого белого скальп и подвергнуть его пыткам.

Во время военных действий, продолжавшихся до 1867 года, Кровавый Череп и Вилл не раз сталкивались, но, как ни стремились к этому оба, всё не могли сойтись в рукопашной схватке.

Они уже ранили друг друга, но для их беспощадной ненависти этого было мало: каждый хотел покончить с врагом раз и навсегда. Однако пока ни одному не удалось одержать победу.

Мирный договор, торжественно подписанный в Канзасе в середине октября между представителями Союза и пятью основными племенами Юга, предоставил обоим врагам несколько лет передышки. Полки волонтеров Колорадо были распущены; мистер Билл вернулся к радостям мирной жизни, но звание полковника сохранил.

Кровавый Череп исчез. Говорили, что он возвратился к сиу, покрытый славой и увешанный скальпами врагов. Все эти трофеи вождь с удовольствием обменял бы на жесткие растрепанные лохмы, которые, несмотря на все усилия Кровавого Черепа, по-прежнему красовались на голове полковника.

Билл, сохранивший свою драгоценную шевелюру, все же не был вполне спокоен. Случалось, в скитаниях ему на глаза попадались следы иноходца, и он не без основания говорил себе, что для всех война, может, и кончилась, но он-то, Билл, еще воюет с одной из жертв «бойни Чивингтона».

В течение девяти лет непримиримые враги время от времени встречались, устраивали засады, обменивались выстрелами, но никак не могли прикончить друг друга. Это были сильные противники, и невозможно было предугадать, кто победит: белый или индеец.

В 1876 году вооруженные стычки возобновились. На этот раз военные действия против американских поселенцев начали сиу. Индейцы не согласились уступить белым район Блэк-Хиллза[88], и опять началась стрельба, опять снимали скальпы с тем же ожесточением, что и прежде. Естественно, полковник Билл и Кровавый Череп оказались в числе воюющих.

Кровавый Череп никогда официально не входил в правящую племенную верхушку, но пользовался среди индейцев немалым авторитетом. Поэтому знаменитый Сидящий Бык, великий вождь оглала, собравший под свои знамена всю конфедерацию сиу, — около 7 тысяч хорошо вооруженных воинов — назначил его своим помощником.

Американскими войсками, как мы уже говорили, командовали генерал Кастер и полковник Крук.

Исключительно удачным маневром Сидящий Бык завлек основные силы федеральных войск — около тысячи человек — в узкую долину в горах Уайт-Маунти близ городка Бисмарк и уничтожил всех до единого. Напомним, что после сражения вождь сиу велел принести тела Кастера и Крука, вскрыл им кинжалом грудь, вынул сердца и съел на глазах у своих воинов.

Это было возмездие за «бойню Чивингтона».

И опять Кровавый Череп и полковник Билл столкнулись лицом к лицу. Индеец надеялся наконец-то отомстить, полковник же, видя, как пули косят товарищей, почувствовал, что его скальп едва держится на голове. Однако и на этот раз ничего не случилось!

Кровавый Череп, забыв осторожность, бросился к полковнику, и тот аккуратно всадил ему пулю в плечо. Индеец не удержался на лошади, но прикончить врага Билл не смог: со всех сторон наступали воины сиу. Кровавый, Череп успел вцепиться в гриву своего пегого мустанга[89], взлетел в седло и умчался. Полковник уже считал себя в безопасности, когда шальная пуля попала ему в левую руку.

Так, по меньшей мере в десятый раз, два врага встретились один на один.

До 1880 года они больше не виделись, и полковник уже начал думать, что освободился от преследований краснокожего безумца. Но неожиданно, во время большой охоты на бизонов, Билла схватили, и он, к ужасу своему, предстал перед очами Кровавого Черепа.

ГЛАВА 13

Истинное лицо индейцев. — Мрачные предчувствия полковника. — Фрике голоден. — Как парижанин завоевал сердце старого индейца. — Дела ковбоя все хуже. — Последствия сальто-мортале[90]. — Фрике заговаривает зубы, — Вызов. — Прыжок через лошадей. — Победа Фрике. — Крепкое рукопожатие. — Почему Фрике получил имя Железная Рука. — С индейцами договориться трудно.

Индейцев Северной Америки охотно изображают людьми суровыми, молчаливыми, говорящими торжественно и образно. В действительности же они общительны, веселы и разговаривают без всякой напыщенности. Напускная суровость, нарочитая молчаливость, торжественная речь, изобилующая смелыми метафорами, — все это используется лишь на собраниях и советах, во время переговоров с белыми или другими племенами.

У себя в деревне, во время привалов на охоте, в дороге краснокожие охотно смеются, поют, играют, танцуют, шутят с детьми. Мужчины, правда, более суровы, но и они не считают зазорным участвовать в развлечениях. В этом состоит одна из особенностей характера индейцев, характера, чрезмерного во всех проявлениях, который к тому же очень изменчив. Индейцы легко переходят от буйного веселья к суровой жестокости.

Фрике и Андре представляли коренных жителей Америки лишь по наблюдениям путешественников, наблюдениям верным, но слишком поверхностным, поэтому изрядно удивились, когда при виде заклятого врага с лица Кровавого Черепа исчезла маска непроницаемой суровости.

Похоже, никто из воинов не обращал внимания на французов. Во время короткого привала все отдыхали как могли. Слышались разговоры, смех и шутки, не мешавшие индейцам поглощать огромные куски мяса бизонов не просто с аппетитом, а с настоящей прожорливостью.

Кровавый Череп присоединился к общему веселью. Видимо, он удачно шутил, потому что слушатели жадно ловили каждое слово и время от времени разражались громким хохотом, не скрывая своего удовольствия.

Крепко связанные французы были просто потрясены быстрой сменой настроения похитителей. Ковбой же становился все мрачнее, ибо понимал угрожающий смысл слов Кровавого Черепа.

— Послушайте, полковник, — вполголоса сказал Фрике. — По-моему, эти доки в области пыток не прочь иногда повеселиться. Мне кажется, люди, способные смеяться от всей души, не могут быть уж очень кровожадными. Может, попробуем с ними договориться? Что вы на это скажете?

— Скажу, мистер Фрике, — многозначительно заметил полковник, — что самый здоровый из нас сейчас в двух шагах от смерти. Если бы вы, как я, понимали, что они говорят, вы бы убедились, что это — звери… Знаете, и тигр иногда улыбается, когда скалит клыки…

— Что вы говорите! Это так серьезно?

— А вы еще сомневаетесь! Мерзавцы сейчас развлекаются тем, что обсуждают во всех подробностях пытки, которые нам уготованы… От их фантазии поседеть можно, а они смеются… Вы, господа французы, — люди мужественные, я видел вас в деле. И вы знаете, что меня не так-то легко испугать. Но не стыжусь вам признаться, сейчас я боюсь! И это не презренный страх человека, видящего, что конец близок, что жизнь покидает его, разум гаснет. В конце концов смерть — естественный конец всего живого… Нет, я не страшусь смерти… Но все, что есть во мне человеческого, восстает при мысли о жутких страданиях, которые мне предстоит вынести, об изощренной жестокости моих многоопытных мучителей.

— Да уж! Перспектива не из веселых!..

— Будь у меня свободны руки, а в них — хороший нож, я всадил бы его себе в сердце. И если бы моя рука случайно дрогнула, я бы сказал вам: окажите мне последнюю услугу, прошу вас о милосердии — убейте меня!

— Неужели наши дела так плохи?..

— Они нас не кормят, значит, это будет не сегодня.

— Да, действительно… Что-то у них в гостях и не угостишься, как говорят наши милые друзья Кер-д’Ален. А кстати, не могут ли Кер-д’Ален пойти по нашим следам и поохотиться на этих малосимпатичных граждан?

— Я уже не надеюсь…

— А я, знаете ли, очень на это рассчитываю… Представьте себе, что здесь появляется сотня или две молодцов с винчестерами. Это могло бы круто изменить ход событий.

— Мы их не дождемся. По-моему, отряд скоро двинется в дорогу. Их племя стоит лагерем в нескольких днях пути. Не сомневаюсь, они поведут нас в свою главную деревню, чтобы устроить для женщин и детей спектакль с нашим участием. И неделю, не меньше, нас будут хорошо кормить, чтобы мы легче переносили мучения и не умерли в самом начале пыток.

— Спасибо за информацию, полковник. Несколько дней отсрочки могут дать надежду на спасение. Но я голоден, и пусть меня накормят. Попрошу-ка я поесть. Что вы на это скажете, господин Андре?

— Согласен. Клянусь теми чертями, что терзают мой желудок, я тоже не прочь получить кусок дичины.

— Эй! Послушайте! — обратился Фрике к индейцам на ломаном английском. — Может, дадите что-нибудь перекусить?

Никакого ответа…

— Эй, вы!.. Чего уставились, как стадо гусей, услышавших игру на тромбоне?.. Что, не понятно? Мы голодны, дайте нам поесть… Во всех странах мира пленных кормят.

Никто не среагировал на эти слова, и, похоже, никто их не понял.

— Дикари! Точно, дикари! — ругнулся по-французски Фрике.

При этом слове старый индеец в лохмотьях встал и подошел к пленным.

— Дикари? — удивленно переспросил он гортанным голосом.

— Ну да! — ответил по-французски Фрике. — Могу повторить еще раз: ди-ка-ри!.. Мало того, что связали нас, как скотину, так еще и голодом морят.

— Голод… нет голод… еда… — произнес по-французски краснокожий.

— Смотри-ка! Этот ирокез[91] знает несколько слов по-французски.

— Франса… вы — франса? — Старый индеец, казалось, был изумлен еще больше пленника.

— Да, мы — французы и вдобавок из самого Парижа, мое сморщенное краснокожее яблочко!

— Я знал… отец…

— Какой еще «отец»?

— Смет…

Андре оживился:

— Ты знал отца де Смета, миссионера?

— Да… Смет… Отец сиу-дакота…

— Ну, знаешь, старина, — вмешался Фрике. — Уж конечно, не отец де Смет научил вас такому… бесцеремонному обращению с ближним. Ладно, потом побеседуем. Попроси-ка лучше у своих дружков хороший кусок ростбифа, и пусть нас развяжут, а то руки-ноги затекли.

Старик быстро отошел от пленников и, подойдя к компании, слушавшей разглагольствования Кровавого Черепа, что-то сказал индейцам.

В ответ послышались грубые возражения, а затем упреки Кровавого Черепа, но старик стоял на своем, и несколько воинов с ним согласились. Минут через пятнадцать старый индеец вернулся к пленным с огромным куском мяса.

— Вот молодец! Спасибо, папаша! Ну а теперь давай-ка ножичком по веревочкам, а то у бедного Фрике все четыре лапы связаны!

Индеец заколебался, но все-таки развязал веревки.

— Браво, предок! А теперь очередь господина Андре. Это вот тот представительный мужчина с черной бородой. Он мало говорит, но много думает… Прекрасно! Ваша доброта не знает границ! Ну а теперь вот этого, — продолжал Фрике, указывая на изумленного американца.

— Нет! — резко ответил старик.

— Почему?

— Нет!.. Нет!.. Нет!.. — с ненавистью повторил индеец. — Он — не франса… Он — Длинный Нож[92].

— Ну и что с того?

— Нет, — решительно повторил старик и протянул к губам ковбоя кусок мяса на острие ножа.

— Будете кормить из клюва? Ну хорошо хоть так. Но лучше бы вы его развязали.

— Нет!

— Ну, ладно, ладно! Не сердись, папаша! Мы не убежим: мы же пешие, а от ваших дружков не улизнешь, тем более что у каждого под рукой карабин. Ну, я поел, теперь надо немного размяться.

Фрике с явным удовольствием потянулся, так что косточки захрустели, а потом ему пришла в голову по меньшей мере странная в данной ситуации фантазия сделать великолепное сальто-мортале назад.

Удивленные индейцы перестали жевать и разразились громким смехом.

— Вот как? Похоже, им это понравилось, — заметил Фрике. — Да и мне тоже! Попробуем еще!

И неуемный парижанин, издав звонкое и радостное восклицание, с которого обычно начинают выступления цирковые гимнасты и клоуны, сделал сальто-мортале вперед. Затем последовал прыжок в сторону и пять-шесть кульбитов назад. После этого Фрике сгруппировался, резко выпрямился, подпрыгнул, прошелся колесом и походил на руках, закинув согнутые ноги к затылку. Удержав равновесие в этой невероятной позе, он схватил зубами кусок мяса и сжевал его, потом одним прыжком встал на ноги и закончил свое выступление потрясающим шпагатом.

Краснокожие — страстные любители физических упражнений — были поражены. Они даже забыли о еде, любуясь силой и сноровкой белого, который легко проделывал трюки, недоступные и самым ловким индейцам. Фрике тут же неизмеримо вырос в глазах окружающих.

— Ну вот! — насмешливо сказал парижанин. — Что значит изысканное воспитание! Но это еще не все. Дамы и господа! Не желает ли кто-нибудь из почтенной публики принять участие в партии бокса, английского или французского, с холодным оружием или без, с тростью или с палкой, с элементами гимнастики или рукопашной борьбы? Бросаю перчатку!.. Впрочем, перчатки нет, могу бросить носок!.. Так что же, господа, есть желающие?.. Неужели нет ни одного человека, достаточно храброго или достаточно ловкого, чтобы принять вызов?..

Андре веселился от души, наблюдая за выходками Фрике, да и индейцы, судя по их виду, позабавились.

— Ну как? Все молчат? Но посмотрите, я ведь не из папье-маше, не из резины, не из железной проволоки или там из прессованных кошачьих кишок… Я — человек из плоти и крови, как и все двуногие, белые, желтые, черные, красные и прочие человеческие существа, проживающие в нашем подлунном мире, включая марсельцев и овернцев. У вас тут что, нет ни одного гимнаста? Ну, чего уставились? Может кто-нибудь перепрыгнуть без трамплина через двух-трех поставленных в ряд лошадей?

Фрике, не колеблясь, подошел к одной из стреноженных лошадей, взял ее за уздечку и попытался вывести на середину лужайки. Испуганная приближением белого, лошадь зафыркала и встала на дыбы.

Решив, что парижанин пытается бежать, индейцы вскочили и с угрожающим видом окружили его. Тогда Фрике объяснил старику, понимавшему по-французски, что именно он хотел сделать. Старый индеец, похоже, проникшийся к парижанину симпатией, внимательно выслушал его и подтвердил жестами и оживленной мимикой, что все понял, затем взял уздечку, коротким свистом успокоил лошадь и сделал знак молодому воину придержать ее.

— Прыгать через одну лошадку? — воскликнул Фрике. — Детская забава! Правда, господин Андре?

— Не скажи, дорогой мой, и это далеко не всем под силу.

— Надеюсь, у меня выйдет кое-что получше! Суставы еще не заржавели… Надо произвести хорошее впечатление, я же постараюсь показать все, на что способен.

Привели вторую, а затем и третью лошадь и поставили рядом с первой.

— Итак, — спросил Фрике, — кто первый?

Подталкиваемый соплеменниками, вперед вышел молодой индеец высокого роста, мускулистый, как античный гладиатор, с римским профилем. Он был сосредоточен и серьезен.

Не стесняясь, юноша снял кожаные штаны, охотничью куртку из шкуры бизона, мокасины и отошел подальше для разбега.

— Парень свое дело знает, — заметил Фрике с видом знатока. — Однако что за странная идея заниматься акробатикой, прикрывшись лишь солнечным лучиком? Ну, давай, приятель!

Индеец стремительно разбежался, издал громкий крик и с необыкновенной легкостью перелетел через коней.

Воины радостно завопили и, похоже, начали подшучивать над Фрике, который едва достигал плеча своего атлетически сложенного соперника.

— Смейтесь, смейтесь, — пробормотал парижанин. — Ревут, как тюлени. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним! Ну-ка приведите еще трех лошадей!

— Три? — переспросил старик.

— Трех, трех, папаша. А вместе будет шесть. Что тут удивительного? Да у нас все — мужчины, женщины, грудные дети — запросто сделают такой прыжок.

Привели еще трех лошадей, причем Фрике, как настоящий игрок, расставил их на небольшом расстоянии друг от друга.

Индейцы прямо рты раскрыли. Напрочь забыв о еде, они, не отрываясь, следили за происходящим. Фрике отошел подальше, спокойно снял тяжелые сапоги из рыжей кожи и заметил:

— Башмаки тяжеловаты, не по уставу… Ну, по мягкой травке можно и в носках… как по бархату! Раз!.. Два!.. Три!..

Юноша рванулся вперед, побежал мелким, частым шагом и внезапно взвился, как подброшенный пружиной, молнией мелькнув в воздухе.

Пораженные воины увидели, как француз в мгновение ока пролетел над блестящими спинами мустангов и легко приземлился с другой стороны живого барьера. Раздались восторженные вопли.

— Право! Ничего особенного! Думаю, можно было еще парочку лошадок поставить. А что скажет мой соперник? Ну как? — обратился Фрике к изумленному и несколько пристыженному молодому воину. — Теперь ваша очередь.

Но индеец, опасаясь поражения, отрицательно покачал головой.

— Стало быть, я вас уложил на лопатки! Но только без обиды! — сказал Фрике, протягивая ему руку.

Тот не мог не вложить свою ладонь в руку парижанина. Вдруг на лице индейца появилось выражение крайнего изумления, а затем гримаса боли. Брови юноши сдвинулись, рот приоткрылся, и он согнулся пополам, словно его руку зажали железные тиски. Послышался сдавленный крик.

— Что, больно? — спросил Фрике, выпустив скрюченные, побелевшие пальцы соперника. — Это же просто дружеское рукопожатие. Мы всегда так здороваемся. Спросите хоть господина Андре…

Охваченный суеверным страхом, индеец с трудом разлепил пальцы и даже не поднял взгляд на противника. Удаляясь, он смущенно пробормотал какое-то слово, которое за ним вполголоса стали повторять его потрясенные соплеменники.

Фрике обернулся к американцу и спросил:

— Слушайте, полковник, что они такое говорят?

— Они называют вас Железная Рука. Вы и впрямь заслужили это имя. Бог мой! Ну у вас и лапища, мистер Фрике! По-моему, вы завоевали их сердца. По крайней мере несравненная сила вам пригодилась.

— Думаете, нас освободят?

— Нет, это было бы слишком! Вы, может быть, избежите столба пыток, и вас убьют, не причиняя страданий. Уже кое-что!

— Благодарю вас, вы очень добры! Но мне этого мало. У меня есть для них еще сюрприз, точнее, у нас, и надеюсь, мы сумеем отсюда улизнуть.

— Хотел бы разделить ваши надежды, но, поверьте, мистер Фрике, лучше не поддаваться иллюзиям. Уж очень тягостным может быть отрезвление. Во всяком случае, постарайтесь, по возможности, достать мне нож. Я, повторяю, согласен умереть, но не под пытками.

ГЛАВА 14

Индейцы уважают сильных и ловких. — Фрике не желает пользоваться привилегиями. — В путь на север, потом на восток. — Новый лагерь. — Индейская собака и ее хозяин. — Хижина, или вигвам[93]. — Не очень гостеприимный прием. — Как Кровавый Череп излечивает обмороки. — Под кровом вождя. — Фрике, прозванный Железной Рукой, узнает, что он — великий воин. — Планы побега. — Как Кровавому Черепу удалось захватить трех охотников.

Некоторые из предсказаний американца вскоре сбылись, по крайней мере в отношении двух французов. Как только окончился рыцарский турнир, который, как мы знаем, принес победу Фрике, предводитель отдал приказ выступить в поход.

Крепко связанного мистера Билла без церемоний водрузили на лошадь, руки с одной стороны, ноги с другой, и в таком неудобном положении ковбой был вынужден продолжить утомительную скачку. Парижанин с тревогой ожидал, что и с ним поступят так же, но был приятно удивлен, когда к нему подвели крепкого коня, взнузданного и под седлом.

Правда, его новый друг, старик индеец, объяснил от имени остальных, наполовину жестами, наполовину на смешанном франко-индейском наречии, что хотя с ним и обращаются, как с воином, высоко ценя его доблесть, однако свяжут руки спереди, и с этой мерой предосторожности он должен согласиться.

— Конечно! — ответил парижанин. — Раз уж иначе — никак, отказываться нельзя. А если лошадка закапризничает, что я буду делать?

Старый индеец сказал, что беспокоиться не нужно: один из воинов поведет лошадь за узду.

Парижанин скрепя сердце подчинился, позволил связать себе руки и был посажен в седло.

— Ну что ж, так все же лучше! — философски заметил он. — А там посмотрим, может, еще выпутаемся…

И тут Фрике увидел, что его друга собираются, как мешок, уложить связанным на лошадь.

— Э, нет! Только не это! С господином Андре должны обращаться так же, как и со мной… Иначе я требую, чтобы меня опять связали по рукам и ногам.

Поскольку воины проигнорировали слова юноши, неуемный Фрике нечеловеческим усилием разорвал, как простую бечевку, ремень из кожи бизона, стягивавший его запястья, спрыгнул на землю, выхватил у стоявшего рядом индейца нож для снятия скальпов (такие ножи носят засунутыми за ремень мокасин, у икры) и в одно мгновение разрубил ремни, стягивавшие ноги Андре.

Все это произошло столь молниеносно, что индейцы застыли как вкопанные. Фрике, не теряя хладнокровия, взял нож за кончик лезвия и вернул хозяину, дружелюбно заметив:

— Держите, приятель, вот ваше оружие. Поверьте, я не собирался использовать его в недобрых целях. Просто мне хотелось обратить ваше внимание на то, что присутствующий здесь господин Андре стоит дюжины таких, как я, и по уму, и по ловкости. Я не желаю один пользоваться преимуществами, которых во всех отношениях достоин и мой друг. Вот так! Поняли?

Индейцы снова заволновались, завели бесконечные споры. Похоже, они не собирались соглашаться с требованиями парижанина.

— Или так, или никак! — настаивал Фрике. — Или меня взвалят на лошадь, как куль с мукой, или господин Андре поедет в седле. Он тоже имеет право на уважение. Да-да… Знаю, вы скажете, что он не откалывал акробатических трюков. Но я вам выдал по полной, на двоих хватит. Только так! Впрочем, на следующем привале вы сможете оценить его таланты. Только дайте ему в руки карабин и увидите — он с сотни метров начисто срежет фитиль у свечи. Если и этого будет недостаточно, пусть мой друг пожмет вам руку, он любому раздавит пальцы получше, чем я. Увидите, бицепсы у него не из ваты. Он кого хотите поднимет на вытянутой руке, как обычную гирю килограмм в двадцать. Если и это вас не устраивает, то на вас не угодить! Все! Я сказал!

Хотя никто не уловил смысл этой речи, которую Фрике выпалил единым духом, индейцы догадались, чего хочет молодой человек. Уважение краснокожих к Фрике еще больше возросло.

Они понимали, что вряд ли пленники могут сбежать, и поэтому, посовещавшись, удовлетворили просьбу Фрике, дали Андре коня и развязали ему ноги. Правда, руки обоих охотников связали двойными ремнями.

Все эти происшествия задержали отъезд на полчаса, не больше, и отряд наконец тронулся в путь.

Индейцы шли на север, следуя по линии сто семнадцатого меридиана западной долготы по Гринвичу. Двигаясь по территории племени Длинноухих, они добрались до двух небольших озер Теземен-Лейк, расположенных в центре обширного плато, окруженного со всех сторон отрогами главного хребта Скалистых гор.

Отсюда отряд повернул на восток, к горному массиву, в глубине которого, на высоте 2093 метра, находилось озеро Калиспелл, или озеро Длинноухих.

Они шли остаток дня и всю ночь. С рассветом отряд оказался в низине, где в живописном беспорядке были разбросаны хижины, покрытые бизоньими шкурами.

Послышался яростный лай, и целая свора собак бросилась навстречу вновь прибывшим. Эти так называемые друзья человека весьма сдержанно принимали ласки хозяев, зато с удовольствием скалили на пленников устрашающие клыки. Фрике сказал, что их зубы похожи на дольки чеснока — сравнение очень образное, но вполне точное.

Животные здесь не ластятся к хозяевам, видимо, потому, что индейцы обычно очень плохо обращаются с собаками, с лошадьми и… с женщинами. А может, индейский барбос просто знает, какая участь ему уготована в случае голода, когда собака из верного сторожа превращается в более или менее аппетитное блюдо. Вообще отношения между краснокожими и их псами далеки от той дружбы, которая связывает нас, европейцев, с нашими четвероногими друзьями.

Шум, голоса, заливистый лай разбудили тех членов индейского клана, кто еще спал в хижинах.

Конструкция индейской хижины довольно незамысловата, но заслуживает краткого описания. Лачуга, или хижина, которая в романах также именуется вигвам, строится обычно из двух десятков тонких, заостренных шестов, которые втыкают по кругу в землю, а сверху связывают вместе. Так создается конический каркас, высотой в пять-шесть метров. Каркас покрывается шкурами бизонов или сшитыми холстинами, а верхушка остается открытой, чтобы выходил дым от очага.

С одной стороны оставлено отверстие, через которое можно проникнуть в вигвам только на четвереньках. Дыра обычно завешивается шкурами бобра или лоскутами холстины, прикрепленными гвоздями, узкими ремешками или просто пришитыми к стенам — это и есть дверь.

Непривычный человек в таком обиталище жить не может. В середине хижины обычно горит костерок, вокруг валяется кухонная утварь и посуда — чаны и медные котлы, все — немыслимо грязное. Вместо мебели вокруг очага и кухонных принадлежностей разложены шкуры бизонов, заменяющие одеяла и матрасы.

Одежда индейцев — хлопковые рубахи, кожаные куртки, штаны из «скальпированной», то есть лишенной шерсти, шкуры — развешена на жердях вперемешку с ломтями мяса бизонов, провяленными на солнце, прокопченными или нарезанными на узкие полосы. Упомянем еще о деревянных, грубо раскрашенных ящиках и причудливо вышитых кожаных мешках, где хранятся ценные вещи, и у нас будет полное представление о том, какой кромешный ад, исполненный малоприятных ароматов, царит в этом жилище, где спят, едят и отдыхают с полдюжины индейцев.

Пленники видели, как приподнимались завешивавшие вход шкуры бизонов и из глубины вигвамов на них с любопытством посматривали черные глаза краснокожих. Безобразные, беззубые старухи косились на белых с гримасой отвращения и визгливым голосом выкрикивали проклятия, заглушая даже лай собак.

Из-под приподнятых шкур выскальзывали на улицу юркие ребятишки: «дверь» вигвама была им как раз по росту. Затем выходили женщины, с ненавистью глядя на бледнолицых. Наконец, появились серьезные мужчины, которые считали недостойной слабостью выказывать перед чужаками какие-либо чувства.

Лошади воинов, вернувшихся в селение, были совершенно измучены, но всадники не удержались и устроили дикую скачку прямо по деревне. Они неистово кричали, пришпоривали своих несчастных коней, бросали их на любое препятствие, склонившись с седла до земли, подкидывали и ловили карабины, гарцевали как сумасшедшие среди хижин, собак, женщин и детей, не обращая никакого внимания на ямы и рытвины. Самое невероятное, что при этом они ничего не сломали и никого не задавили.

Рядом с пленными остались только Кровавый Череп и старик, носивший странное имя, — Мужчина, Видевший Великого Отца. Между ними завязался оживленный разговор. Старик, видимо, выслушал доводы своего собеседника и согласился с ними. Он помог Фрике и Андре спешиться. Кровавый Череп тем временем схватил совершенно обессилевшего полковника Билла и снял его с холки лошади. Видя, что пленник почти без сознания, вождь несколько раз уколол янки в ладонь острием ножа, чтобы привести в чувство. Несчастный ковбой открыл глаза, глубоко вздохнул, и ужас мелькнул в его глазах при виде врага.

Видевший Великого Отца объяснил двум французам, что их сейчас отведут в хижину Кровавого Черепа. Там они вместе с американцем останутся до тех пор, пока совет вождей не решит их судьбу. Он, Видевший Великого Отца, готов был взять бледнолицых к себе, но Кровавый Череп против. Единственное, что старик может сделать, — это прислать свою жену по имени Мать Троих Сильных Мужчин с едой для пленников.

Было ясно, что Видевший Великого Отца был невысокого мнения о том, какое угощение может предложить бледнолицым его мстительный соплеменник, и сомневался в гостеприимстве Кровавого Черепа.

Андре и Фрике, совершенно измотанные долгой скачкой и неудобным положением в седле, понимали, что возразить нечего. Они поблагодарили старика и пошли за Кровавым Черепом. Следом бежала орава гомонящих ребятишек, женщины что-то выкрикивали и грозили пленникам кулаками, а псы злобно скалились.

Полковник на своих распухших ногах не мог сделать и шагу, но Кровавый Череп, боясь, что заклятый враг не доживет до уготованных ему мучений, сам растер его затекшие конечности и даже понес Билла на руках!

Торопясь скрыться от недоброжелательных и любопытных глаз, пленники вошли в вигвам Кровавого Черепа.

Дверь-полог опустилась за ними, закрывая доступ воздуху и свету. И хотя путешественники привыкли к превратностям кочевой жизни и легко приспосабливались даже к самым необычным условиям, тут они не смогли скрыть отвращения при виде грязи и беспорядка, царившего в хижине.

Фрике мутило от вони наполовину протухшего мяса, он задыхался от дыма, уходящего через верхнее отверстие, едва пропускавшее свет.

— Черт побери! — воскликнул парижанин. — Наше пребывание в этой гадкой лачуге вполне можно считать прелюдией к пыткам, уготованным нам краснокожими. Ну и конура! Никого не хочу обидеть, но смахивает на живодерню!

Зато Кровавый Череп чувствовал себя в этой грязи превосходно. На удивление легко двигаясь среди груды хлама, загромождавшего вигвам, он осторожно положил полковника на шкуру бизона, а сам застыл рядом с пленником на корточках, словно сфинкс[94], высеченный из красного гранита, не отрывая от своей жертвы полного ненависти взгляда.

— Послушайте, приятель! — обратился к нему по-английски Фрике. — Вы вроде худо-бедно по-английски соображаете. Нельзя ли поднять полог? Думаю, небольшой сквознячок не помешает. А то здесь задохнуться можно!

Кровавый Череп нехотя отвел глаза от ковбоя и неторопливо ответил парижанину:

— Железная Рука молод, но он — великий воин. Пусть же он поступает, как хочет.

— Железная Рука? Это еще что такое?! А, да, вспомнил! Это же мое индейское имя. Спасибо, почтенный краснокожий! Воспользуюсь разрешением и немного проветрю помещение. Ну вот!.. Милый и желанный ветерок! Послушайте, господин Андре, что это я все время болтаю, а вы не сказали ни слова?

— Продолжай шутить и отвлекай, сколько можешь, этого типа, — вполголоса ответил Андре. — Мне надо отдохнуть и обдумать план, который дает нам шанс на спасение.

— Пусть один шанс из ста! А у вас уже есть какие-то идеи?

— Да. Но надо подождать, пока полковник вновь соберется с силами.

— Ну, это само собой. И что тогда?

— Мы должны напасть на этого мерзавца, захватить его оружие и лохмотья, которых в хижине полно, и…

— Ухватить по лошадке — и ищи ветра в поле… Так?

— Не совсем. Надо, чтобы кто-то из нас позаимствовал у Черепа наряд, чтобы погулять ночью по лагерю. Остальные двое также переоденутся потом в индейцев, иначе нам не добраться до лошадей.

— Здорово!

— В общем, если первая часть плана удастся, мы вырвемся в прерии.

— Само собой!

— И вот тут нам придется труднее всего.

— Легких побед не бывает!

— Поэтому дай мне спокойно подумать, чтобы вести игру со всеми козырями.

— Идет! А я попробую позубоскалить с этим неприветливым типом и, может быть, вытяну из него кое-какие сведения. По-моему, он начинает читать мораль полковнику. Послушаем! Это может быть интересно!

Кровавый Череп по-прежнему неподвижно сидел рядом с ковбоем, не обращая внимания на разговоры двух друзей. Он неотрывно смотрел на врага, который уже пришел в себя. Наслаждаясь сознанием скорого возмездия, индеец на ломаном английском объяснял американцу, как он захватил свою жертву:

— О!.. Охотник За Скальпами считал себя в безопасности рядом с бледнолицыми. Он забыл, что ненависть воина никогда не угасает. Кровавый Череп следил за ним днем и ночью, в любой час, без передышки! Кровавый Череп жил среди белых, он носил их одежду, он спал в их хижинах из дерева и камня… Несколько раз он был совсем рядом с Охотником За Скальпами, но бледнолицый его не узнал. Кровавый Череп мог убить его ударом ножа и снять скальп… Ведь бледнолицый был так близко! Но Кровавый Череп хотел настоящей мести, достойной воина прерий! Он хотел, чтобы враг был перед ним, безоружный, полностью в его власти, привязанный к столбу пыток… Кровавый Череп хотел услышать, как будет потрескивать плоть бледнолицего на медленном огне, увидеть, как потечет его кровь, почувствовать, как хрустнут его кости, насладиться его стонами. Он хотел, чтобы враг молил о смерти, как о милости. Охотник За Скальпами не узнал Кровавого Черепа, встретив его среди индейцев, когда отряд бледнолицых покинул Уоллулу. С этого часа Кровавый Череп не терял след своего врага. Кровавый Череп собрал своих друзей, воинов трех племен, и устроил ловушку, в которую попали спутники Охотника. Кровавый Череп снял с них скальпы!

— Так это он! — вполголоса произнес Фрике. — Значит, наших товарищей зарезал этот подонок. Ну, пусть не просит пощады, когда придет наш час!

— Кровавый Череп — великий воин, — с воодушевлением продолжал индеец. — Это он поджег прерию, после того как Охотник За Скальпами убил Рога Лося, собиравшегося напасть на бледнолицых. Кровавый Череп шел за белыми до резервации Кер-д’Ален, он был рядом с ними на охоте, а они и не подозревали. Ему и его друзьям удалось увести стада бизонов и завлечь белых туда, где они были схвачены. И теперь Охотник За Скальпами во власти Кровавого Черепа. И ничто не спасет бледнолицего от мести. Воины сиу сейчас находятся на территории Длинноухих, недостойных индейцев, ставших подданными Великого Отца Вашингтона, потому нельзя медлить с возмездием. Завтра соберется большой совет вождей, а послезавтра белые будут привязаны к столбу пыток. Ты слышишь, бледнолицый? Я сказал: послезавтра! После этого Кровавый Череп сможет зарыть топор войны и отдохнуть. Твой скальп заменит на его голове колпак из шкуры енота. Я сказал!

— Черт побери! — прошептал Фрике. — Веселиться нам некогда. Если я все понял из его речей, у нас осталось две ночи и один день. Ну что же, посмотрим!

ГЛАВА 15

Утро в индейской хижине. — Мать Троих Сильных Мужчин выполняет обещание. — Шествие. — Зал совета. — Семь вождей. — Наряды и шляпы. — Какофония. — Церемониал. — Слепой Бобр, великий вождь. — Кровавый Череп — общественный обвинитель. — Зловещее доказательство. — Справедливости! — Небольшой, но ценный подарок. — Проект обмена шевелюрами. — Приговор полковнику. — Кровавому Черепу нужны три жертвы. — Ответ Фрике.

Как ни отвратительно пахло в хижине Кровавого Черепа, Фрике, Андре и мистер Билл все же заснули. Видимо, от спертого воздуха сон их был неспокоен и полон кошмаров. Проснулись они довольно поздно и увидели, что огонь в очаге погас, а из верхнего отверстия проникал в хижину солнечный лучик.

Охотники были одни. Но бдительные охранники, конечно, оставались рядом. С улицы слышался гул голосов, похоже, там шли какие-то переговоры. Вскоре голоса смолкли и шкуру, прикрывавшую вход, подняла чья-то тощая рука. В хижину вошла старая, вся в морщинах женщина, согнутая долгим изнурительным трудом. Она принесла еду.

— Мать Троих Сильных Мужчин выполняет наказ Видевшего Великого Отца, — тихо произнесла она. — Пусть бледнолицые поедят… быстро, очень быстро… Скоро они предстанут перед советом вождей.

И, не сказав больше ни слова, женщина удалилась.

Фрике и Андре послушно проглотили по хорошему куску мяса, с удовольствием съели по жесткой кукурузной лепешке и покормили, как выразился Фрике, «из клюва» полковника.

Старуха сказала правду. Едва они кончили есть, в вигвам вошел Кровавый Череп, вооруженный до зубов и отвратительно вымазанный самыми яркими красками.

— Пусть белые встанут и идут за мной, — приказал он, — Они предстанут перед судом и увидят великих воинов.

— Вот как! — заметил Фрике. — Нас, значит, судят. А по-моему, приговор заранее известен. Впрочем, думаю, мы увидим кое-что забавное. — Затем, обращаясь к вождю, который в боевой раскраске стал еще надменнее и суровее, Фрике добавил: — Послушайте, приятель, неплохо было бы развязать нам ноги. Что же нам, идти на совет стреноженными, как скот? Во-первых, очень уж трудно шевелить ногами, во-вторых, что скажут люди?

— Кровавый Череп согласен, — ответил краснокожий со злобной ухмылкой. — Он даст белым свободу, пока их не привяжут к столбу пыток.

Индеец перерезал веревки, стягивавшие ноги пленников.

— Ох и задал бы я тебе жару, парень! — тихо проговорил Фрике. — Да нас всего трое, а у тебя тут человек двести головорезов. Но мы еще посмотрим!

— Ну что же, пошли! — коротко бросил Андре товарищам.

Вождь, а за ним пленники вышли наружу. Их сразу же окружили вооруженные воины. Появление белых явно вызвало любопытство, правда, было трудно определить, насколько оно благожелательно. На лицах индейских воинов застыло бесстрастное выражение, придававшее им сходство с каменными масками.

Женщинам и детям, похоже, строго запретили выходить из хижин. Лишь мужчины в боевой раскраске молча присоединились к шествию.

Наконец все подошли к просторному вигваму, где свободно могли разместиться человек двадцать. Плотные некрашеные холстины, служившие стенами, были приподняты, свет и воздух проникали в хижину со всех сторон.

Воины расположились вокруг так, чтобы любопытные не могли подойти близко, а всем допущенным на совет было видно и слышно все, что произойдет внутри. Кровавый Череп вошел в хижину через просвет между шестами.

Перед очагом, в котором тлели угли, сидели семеро индейцев в церемониальных нарядах. Пусть, однако, читатель не думает, что выражение «церемониальный наряд» предполагает какое-то подобие полного костюма. Невозможно представить, до чего нелепы были одеяния этих сильных воинов, с римским профилем, мощным торсом и атлетическими мышцами. Если бы не общий серьезный настрой, оба француза расхохотались бы при виде немыслимых лохмотьев, гордо выставленных напоказ.

Индейцы, еще вчера смотревшиеся как истинные дети природы, напялив эти тряпки, извлеченные из ящиков и кожаных мешков, превратились в жалкие карикатуры.

Как только пленники, держась спокойно и с достоинством, переступили порог вигвама, вожди затянули мрачную песнь, прерываемую высокими нотами, в которых слышались рев и крики зверей. Каждый вел свою партию в этом странном концерте, не обращая никакого внимания на пение остальных. Один кричал оленем, другой хрюкал, третий лаял, кто-то ржал…

Пока семеро вождей пели, французы могли спокойно рассмотреть их. Американец же, которому такие зрелища, видимо, были не внове, с удовольствием жевал табак, найденный в кармане куртки.

На табурете, возвышаясь на целую голову над шестью остальными индейцами, сидевшими на корточках, восседал старик с тусклым, невидящим взглядом. Похоже, он уже приблизился к закату жизни, но годы пощадили его, индеец был бодр и крепок, лишь слепые, безжизненные глаза говорили о глубокой старости.

Фрике подметил одну интересную особенность: у каждого вождя на голове была шляпа, более или менее драная, но явно не индейского происхождения. Это были скорее всего изделия американской промышленности, но, Боже мой, в каком состоянии!

Старый вождь напялил на свои черные, как вороново крыло, волосы шелковый цилиндр, ворс у которого выцвел, выгорел и местами облез, как шкура драной кошки. Когда-то этот цилиндр был действительно цилиндрической формы, но теперь он просел и погнулся, превратившись в совершенно немыслимую конструкцию. И все-таки это была шляпа!

Шляпа другого также некогда была цилиндром (Бог знает, почему этот головной убор считался здесь верхом элегантности!), но теперь потеряла поля и напоминала простой колпак. Кроме того, эта шляпа сложилась гармошкой и стала вполовину ниже, чем когда-то.

Фрике не без удовольствия признал под этим странным сооружением своего старого знакомого — Видевшего Великого Отца.

На остальных пяти членах совета были мягкие фетровые шляпы, более или менее мятые, более или менее порванные и в той или иной степени потерявшие первоначальный вид.

Да, трудно представить что-нибудь более нелепое и вместе с тем зловещее, чем эти бесстрастные и жестокие лица, размалеванные черной, желтой, синей и красной красками и увенчанные карикатурными шляпами.

Костюмы вождей описать просто невозможно, скажем о них лишь несколько слов. Это было какое-то экстравагантное сочетание американских офицерских кителей, фланелевых рубах с фалдами, как у фраков, кожаных штанов. На ногах — сапоги или ботинки, или же ботинок был только один, а вторая нога — босая или в мокасине. На шеях у всех красовались ожерелья из раковин, железных долларов, зубов и когтей животных, а то и из патронных гильз. Престижным украшением являлся висевший на веревочке большой мексиканский пиастр[95] с дыркой посередине. У слепого старца вместо пиастра на шее висело дешевенькое круглое зеркальце.

Видевший Великого Отца с гордостью поглядывал на большую серебряную медаль, врученную ему самим президентом Линкольном[96] в Вашингтоне: старый индеец был некогда послан с миссией к правительству Союза, после чего получил свое имя.

Едва смолкло заунывное пение, Кровавый Череп встал слева от пленников: он не заседал в совете, а выступал как бы в роли прокурора перед лицом судей и обвиняемых. Краснокожий взял трубку с тростниковым мундштуком, набил ее табаком, разжег угольком и вручил старцу.

Тот трижды затянулся и воскликнул:

— Ао! — А затем медленно произнес: — Я — Слепой Бобр.

Сказав это, вождь передал трубку соседу слева, тот также сделал три затяжки, воскликнул «Ао!» и сказал:

— Я — Рог Лося!

Так трубка передавалась справа налево, затем слева направо. Каждый вождь, сделав три затяжки и произнеся сакраментальное «Ао!», объявлял свое имя:

— Я — Видевший Великого Отца!

— Я — Гризли!

— Я — Пожиратель Меда!

— Я — Шест Вигвама!

— Я — Тот, Кто Юношей Получил Выстрел В Лицо!

И вновь все вожди воскликнули: «Ао!»

Кровавый Череп затянулся последним, сломал тростниковый мундштук и сказал:

— Я — Кровавый Череп, правая рука Сидящего Быка, великого вождя сиу-оглала.

— Мой сын, Кровавый Череп, — великий воин, — ответил после паузы Слепой Бобр. — Добро пожаловать на совет вождей.

И каждый из шести вождей по очереди повторил те же слова, как было положено ритуалом:

— Кровавый Череп — великий воин, добро пожаловать на совет вождей! Ао!

Слепой Бобр продолжал:

— Кровавый Череп — тоже вождь. Почему он не заседает в совете?

— Сегодня его место не на совете великих вождей Западного края. Он припадает к их ногам и умоляет поддержать его.

— Чего же хочет мой сын, воин оглала?

— Отец, твои глаза закрыты для света и не могут видеть меня, но пусть уши твои услышат голос несчастного. Отец!.. Отец!.. Прошу справедливости!

— Сын мой, мои уши открыты для твоего голоса. Справедливость будет восстановлена!

— Братья мои! Я требую справедливости!

— Справедливость будет восстановлена! — один за одним повторили члены совета.

— А теперь, — заявил Слепой Бобр, — говори без страха, сын мой! У тебя есть слово вождей!

Кровавый Череп помедлил и, отказавшись на сей раз от столь дорогих его соплеменникам церемониальных речей, выпрямился во весь рост, сорвал с головы колпак из шкуры енота и бросил его на землю. Обнажился изуродованный череп, покрытый лишь розовой блестящей кожицей.

Сахемы обычно бесстрастны, но и они не смогли сдержать восклицаний ужаса и гнева при виде этого зрелища. Впечатление было тем более сильным, что Кровавый Череп с тех пор, как его оскальпировали, никогда не снимал головного убора. Лишь однажды обнажил он голову: при встрече с американцем, чтобы тот узнал его.

— Отец! — сказал Кровавый Череп сдавленным голосом. — Твои глаза не могут видеть моей головы, когда-то украшенной черными косами, гордостью воина. Положи же руку мне на голову, теперь она голая, как горб ободранного бизона…

Не показывая своего волнения, старец осторожно провел ладонью по голому черепу и произнес зловещим голосом живого мертвеца:

— Мои руки чувствуют… Моя мысль видит… Мой сын потерял свой скальп… Мой сын несчастен, но бесчестие не может коснуться такого храбреца, как он!

— Верно сказал отец! Ао! — воскликнули шесть вождей.

— Спасибо, отец! Спасибо и вам, братья! — ответил индеец. — Ваше уважение и ваша дружба — ныне моя единственная отрада. Но что скажут наши предки, когда смерть скует мои члены и дух мой уйдет в Великую прерию, где мужчины моего народа на быстрых, как ветер, лошадях вечно охотятся на бизонов? Предки не признают воина без волос и откажутся принять того, кто пришел с голой головой, похожей на панцирь черепахи.

— Ао! — печально воскликнули вожди, которые могли лишь согласиться со словами Кровавого Черепа о его участи после смерти.

— Однако, — продолжал Кровавый Череп, в крайнем возбуждении, — не думаешь ли ты, отец мой, ты, соединяющий доблесть великого вождя и мудрость старца, что, показав нашим предкам скальп того, кто опозорил меня, я смогу смягчить их гнев?

Старец на минуту задумался, затем среди глубокого молчания встал, ощупал свой пояс и вытащил нож для снятия скальпов. Взяв нож за кончик лезвия, Слепой Бобр протянул его Кровавому Черепу и сказал:

— Сын мой, возьми этот нож. Я срезал им немало скальпов. Покарай того, кто поразил тебя. Это будет последняя жертва моего верного ножа. Иди, сын мой!.. Иди без страха! Пусть твой глаз будет верным, рука твердой, сердце спокойным! Предки признают сына своего племени, когда ты принесешь им скальп врага.

Вожди дрожали от возбуждения, забыв о церемониале. Идущие от сердца слова Слепого Бобра отозвались в их душах, настолько они совпадали со взглядами индейцев на справедливость и право беспощадной мести.

— Отец мой, — воскликнул Кровавый Череп, потрясая ножом, — знай же, что с помощью воинов, твоих сыновей, моих нареченных братьев, я сумел захватить этого человека… бледнолицего… Он здесь — перед тобой!

— Ао! — одобрительно произнес старый вождь, как будто бы до этого ему ничего не было известно о пленниках и о присутствии полковника Билла на совете. — Мой сын знает, что надо делать.

— Мой отец сказал, что Кровавый Череп — великий воин… Он долгие годы боролся с Длинным Ножом. Не должен ли Длинный Нож до того, как его скальп будет в моих руках, доказать краснокожим, что он не боится страданий? Не должен ли он искупить годы позора, которые я испытал по его вине? Наконец, не должны ли мы привязать его к столбу пыток и показать это предкам, как требуют вековые обычаи нашего племени?

— Хорошо сказано, сын мой! Бледнолицый Охотник За Скальпами — тоже воин. С ним будут обращаться подобающе. Его привяжут к столбу, и он подвергнется пытке огнем. Что думают вожди?

— Мой отец сказал верно, — ответил первым Рог Лося. — До того, как Охотник За Скальпами будет передан Кровавому Черепу, он побывает в руках наших молодых воинов. Он пройдет через пытки, а потом Кровавый Череп снимет с него скальп. Ао!

Остальные пять вождей повторили те же слова. Несчастному американцу был вынесен приговор без права обжалования.

Пока произносились все эти речи, трое белых стояли неподвижно. К ним никто не обращался, и они не произнесли ни единого слова. Кровавый Череп, повесив на пояс нож Слепого Бобра, снова присел на корточки и сделал вид, что совершенно не обращает внимания на полковника. Билл же с неслыханным спокойствием и глубоким презрением сплевывал в очаг табачную жвачку и, казалось, сосредоточил все свои усилия на том, чтобы загасить головешки.

Наступила долгая пауза. Вдруг Кровавый Череп словно вспомнил о своих обязанностях общественного обвинителя и воскликнул:

— Отец! Отец! Выслушай меня и скажи, какой кары заслуживают те, кто идет вместе с нашими врагами по тропе войны? Те, кто разоряет наши охотничьи угодья? Те, кто, истребив и прогнав бизонов, являются непрошеными в резервации, куда белые сыновья Великого Отца заперли краснокожих, как пленников?

— Что ты хочешь сказать, сын мой?

— Вместе с Охотником За Скальпами твои молодые воины под моим водительством захватили еще двух бледнолицых. Я требую для них пытки. Это будет приятно нашим предкам. Затем мы снимем с них скальпы, и молодые воины украсят ими свои пояса.

Американец переводил речь Кровавого Черепа французам. Вдруг Фрике, не дав индейцу закончить, выкрикнул высоким, пронзительным голосом, так не похожим на гортанную речь краснокожих:

— Эй ты, на весь мир обиженный! Совсем обнаглел, ощипанный череп! Ты тут очень красиво говорил, только это ведь надо еще доказать… Нечего старику мозги пудрить и нагло врать! Во-первых, мы вовсе не идем по тропе войны, как ты изволил выразиться, мы — мирные путешественники. Во-вторых, не опустошаем ваши угодья: мы охотились на земле резервации Кер-д’Ален. Это вы туда без спросу влезли. В-третьих, мы прибыли сюда не затем, чтобы здесь обосноваться. Мы французы и путешествуем для своего удовольствия. Мы почти совершили кругосветное путешествие и скоро должны вернуться домой. В ваши дела ни по поводу территорий, ни по поводу шевелюр мы не суемся. И вообще! У нас своих забот хватает! Нам все равно, воюете вы с американцами или у вас с ними мир, но кто дал вам право мешать нам гостить у ваших соседей и лишать нас свободы?

— Что говорит белый человек? — спросил Слепой Бобр, не понявший ни слова в язвительной речи, которую Фрике одним духом выпалил по-французски.

Полковник любезно взял на себя труд переводчика, стараясь как можно точнее передать слова парижанина.

— Белый человек говорит правду?

— Позвольте мне вам ответить, папаша, — вновь вмешался Фрике. — Я иногда шучу, чтобы людей посмешить, но никогда не лгу.

— Что скажет Кровавый Череп? — произнес старый вождь. Может быть, на него произвели впечатления слова молодого человека, а может, он просто хотел соблюсти древние обычаи.

— Я скажу, отец, что все бледнолицые — наши враги. Они нарушают договоры, они захватывают наши земли, уводят наших женщин, убивают нас, когда могут, и хотят уничтожить весь наш народ. Я скажу, что их надо убивать повсюду, иначе мы погибнем. Я много лет провел с твоими воинами, я верно служил твоему племени. Если моих слов тебе недостаточно, я потребую смерти для этих двух белых как награды за мою службу.

ГЛАВА 16

Дела все хуже. — Кровавый Череп не хочет упускать добычу. — Андре защищается. — Французы в Канаде. — Дружба белых и индейцев. — Бесполезное красноречие. — Приговорены к смерти! — Новые планы побега. — Присутствующий здесь медиум…[97] — Сувенир в шкафу братьев Девенпорт. — Неожиданность. — Что Фрике называет «себя показать». — Замечательный стрелок. — Наездник, каких мало. — Общий восторг. — Фрике и Андре предложено стать индейцами.

Мстительный индеец поставил совет в затруднение, и над французами нависла реальная опасность. Что касается ковбоя, никаких разногласий не возникло. Вожди знали его с давних пор как заклятого врага и были исполнены решимости воздать полковнику по заслугам. Их совесть была совершенно спокойна, ибо Билл никогда не упускал случая оскорбить и унизить индейца. К тому же именно он, не колеблясь, первым выстрелил в главаря индейцев-мародеров (об этом мы рассказывали в начале нашего повествования).

Но с Фрике и Андре дело обстояло иначе. Краснокожие, кочуя по прериям, часто встречали белых поселенцев, шахтеров, охотников и ковбоев, но им редко случалось видеть таких путешественников, как двое французов. Инстинктивно индейцы угадывали в них людей необычных.

Краснокожие охотно оставили бы французов в покое: ведь они были гостями племени Кер-д’Ален, с которым род Слепого Бобра жил в мире. Кроме того, путешественники не причинили зла воинам племени, и осудить их без достаточных на то оснований было опасно: вожди знали, что американские власти не упустят случая строго наказать «краснокожих братьев». И наконец, Фрике уже успел, как мы знаем, завоевать симпатии индейцев.

Но, с другой стороны, Кровавый Череп в этом племени, да и в соседних, имел немалый авторитет, и отказать ему было нельзя. Он сумел пробудить в вождях вековую ненависть к белым — видит Бог, индейцам было за что ненавидеть бледнолицых.

Положение осложнилось. Слепой Бобр, осторожный, как и подобает старцу, на котором лежит большая ответственность, не счел возможным принять решение сразу.

— Белые охотники выслушали Кровавого Черепа, — сказал он после длительной паузы. — Пусть же они без страха ответят. Уши вождей открыты для справедливых слов.

Андре до сих пор хладнокровно следил за дебатами, не вмешивался, лишь слушая речи индейцев в переводе полковника, но тут он сделал знак, что будет говорить.

— Отец, — спокойно произнес Андре, используя обращение, принятое среди индейцев, — братья мои, вожди, выслушайте меня. Мы не принадлежим, как уже было сказано, к американцам… вы называете их Длинными Ножами… Но мы их братья по крови и по цвету кожи… как и люди красной расы — братья между собой, к какому бы племени они ни принадлежали. Наша судьба связана с судьбой человека, который переводит мои слова на ваш язык. Мы ни в коем случае не хотим, чтобы пощадили только нас. Мы знаем этого человека не так давно. Это верно! Но он был нашим проводником на трудном пути, делил с нами все опасности, он ел наш хлеб и пожимал нам руки… Он человек белой расы… Или мы умрем вместе, или он будет освобожден вместе с нами!..

— Сударь, — с достоинством прервал Андре американец. — Вы зря теряете время, поверьте мне… Меня не спасти!

— Я должен был сказать, полковник. Это мой долг, и я не отступлю от него никогда. Отец и братья слушали меня? — спросил Бреван невозмутимых индейцев.

— Ао! — ответили в знак согласия сахемы.

— Теперь, — продолжал Андре, — я хочу рассказать вам, кто мы и что мы здесь делаем.

Мы принадлежим к народу, который на протяжении многих лет был связан с людьми вашей расы. Я думаю, название «Франция» и сегодня осталось в вашей памяти. Высокочтимый миссионер, отец де Смет, сорок лет был вашим другом. Он научил вас почитать это имя. И когда Кровавый Череп говорит, что все бледнолицые — враги краснокожих, он ошибается, ибо лучшим вашим другом был бледнолицый, француз, как и мы.

Но это еще не все! Вы живете совсем рядом с Канадой и наверняка знаете, что в течение многих лет уроженцы Франции были для ваших братьев, индейцев Севера, преданными друзьями. Они жили рядом с индейцами, защищали их и, верные своему слову, жертвовали ради них своей жизнью. Да! Французы были для краснокожих братьями, и если бы сейчас среди вас были люди из племени эри, или алгонкинов[98], или гуронов[99], или онондага, или тускарора, или делаваров[100], они бы встали и сказали вождю: «Нет, Кровавый Череп, бледнолицые из Франции никогда не были и не будут врагами краснокожих!»

И сегодня, когда вы воюете с солдатами Великого Отца Вашингтона, вы всегда находите убежище у потомков французов. Их предки, взяв в жены краснокожих женщин, породили отважное племя канадских метисов. Они наполовину белые, наполовину индейцы и остаются вашими верными друзьями, ибо продолжают традиции своих французских предков и всегда предоставляют вам убежище и покровительство.

Кровавый Череп говорил, что бледнолицые — враги индейцев. Но сегодня существует народ, в жилах которого течет и индейская и французская кровь.

И, наконец, сам Кровавый Череп из племени сиу. А ведь великий вождь сиу Сидящий Бык нашел убежище у канадцев. Он был по-братски принят потомками белых из Франции, но они же — потомки шести племен краснокожих.

Что скажет мой отец, Слепой Бобр?

— Белый Охотник хорошо говорил. Слепой Бобр и сахемы слушали его с удовольствием.

— Вы уже знаете, зачем мы здесь, — продолжал Андре, полагая, что близок к успеху. — Мы свободные люди и любим охоту. Нам хотелось увидеть земли Великого Запада и познакомиться с индейцами, для которых наши отцы были братьями. Мы прибыли с добрыми намерениями и охотились на земле наших друзей Кер-д’Ален, не нанося ущерба собственности соседних племен. Здесь же хотят убедить вас в обратном. Отец, и вы, вожди, вы слышали правду.

Семь сахемов долго вполголоса совещались между собой, затем с невозмутимым видом расселись по местам, ни словом, ни жестом не выдав своих мыслей.

— Что скажет Кровавый Череп? — спросил Слепой Бобр.

— Отец и вы, мои братья, — злобно вскричал Кровавый Череп, — остерегайтесь этих людей и их слов. Они убедят вас, что черное — это белое, а белое — это черное. Взгляните на мою изуродованную голову, вспомните ваших братьев, убитых Длинными Ножами, ваших жен, уведенных в плен, ваши разграбленные поселки, ваши захваченные земли! Что бы ни говорил Белый Охотник, он не сможет вернуть мне скальп, не сможет воскресить наших мертвых, ни возвратить наших жен, ни отстроить наши хижины, ни вернуть назад наши земли. Нет! Вы отдали мне скальп и жизнь Охотника За Скальпами, у меня есть слово вождей, и ничто не помешает мне исполнить приговор совета…

— Но, — перебил его Андре, — ведь племя сиу сохраняет мир с Союзом штатов. Ведь вы зарыли топор войны. Разве Сидящий Бык не вернулся в свою резервацию? Разве он, ваш великий вождь, не призвал вас забыть о ненависти? Остерегайтесь вновь начинать страшную войну: это породит ожесточение, превратит в руины жилища, посеет смерть.

При этих словах Слепой Бобр медленно поднялся и сказал:

— Совет выслушал всех и вынес приговор! Охотник За Скальпами принадлежит Кровавому Черепу. Завтра он будет подвергнут пыткам, и это справедливо! Французы умрут после него. Если они вернутся в страну белых, то расскажут о смерти Охотника За Скальпами, и тогда солдаты Великого Отца придут мстить. После их смерти мы вернемся на свои земли, и никто не узнает, что случилось с бледнолицыми охотниками. Хау!

— Ну что, генерал? — крикнул Андре американец. — Говорил же я вам, что от этих мерзавцев ничего не добьешься. Клянусь Богом! Я бил их сколько мог и жалею лишь о том, что мало уничтожил. Мы были обречены! Это судилище — всего лишь часть церемониала, который сопровождает их жуткие обряды. И позабавились же прохвосты, наблюдая за вами!

Увидев, как повернулось дело, Андре на какое-то мгновение растерялся, но вскоре вновь обрел обычное хладнокровие:

— Я выполнил свой долг, полковник. Совесть моя чиста, и мне не в чем себя упрекнуть. Кроме того, у нас впереди еще сутки, а за двадцать четыре часа такие люди, как мы, могут совершить невозможное.

Как только закончился суд, троих пленников опять препроводили в хижину. На этот раз им связали руки и ноги так, что они и шевельнуться не могли. Кроме того, к ним был приставлен вооруженный индеец, готовый в любую минуту поднять тревогу.

Эти предосторожности почему-то развеселили Фрике, и он, несмотря на веревки и часового, расхохотался.

— С ума сошел? Что ты смеешься? — спросил Андре, который никак не мог понять причину этого неожиданного веселья. — По-моему, в нашем положении нет ничего смешного. Дело принимает скверный оборот: я не рассчитывал на веревки.

— Эти веревочки? Да меня они меньше всего беспокоят! Плевать я на них хотел!

— Неужели?

— Именно! Все обстоит так, как я имел честь и удовольствие вам заявить. Да если я захочу, освобожусь от них через две минуты, потом брошусь на нашего сторожа и скручу его по первому разряду… Раз! И он готов! Тогда я в два счета развязываю вас, и в бой вступают главные силы. Общее наступление! И если останется хоть один шанс на успех, мы приступаем к выполнению вашего плана.

— И ты легко справишься с веревками, которые нам и шевельнуться не дают?

— Ерунда! До нашего знакомства, как вы знаете, я работал у господина Робер-Удена[101].

— Знаю, ну и что?

— Так вот, в свое время я был «медиумом»… и участвовал в фокусе с ящиком братьев Девенпорт. Я прославился как мастер распутывать самые сложные комбинации узлов и креплений. Потом, когда стал юнгой на корабле, мне ничего не стоило справиться с любым морским узлом.

— Ну что ж! Решено! По крайней мере будем бороться до конца и погибнем, сражаясь. Если не произойдет ничего неожиданного, мы должны запастись терпением и дождаться ночи.

— Кстати, — заметил Фрике, — старик-то мой меня бессовестно предал. А мне показалось, будто я ему приглянулся. Выходит, господин Видевший Великого Отца весьма непостоянен в дружбе. Действительно, эти краснокожие не очень-то добры. И я начинаю, дорогой полковник, в какой-то мере понимать вас.

Прошло часа два. Индеец сидел с каменным лицом, не обращая внимания на разговоры пленников.

Фрике уже дважды посетовал на отсутствие Матери Троих Сильных Мужчин и ее провизии. Несмотря на ужасное положение, аппетит у него был по-прежнему превосходный.

Вдруг полог хижины приподнялся и появился еще один индеец.

— А, это вы, папаша! — воскликнул Фрике, узнав Видевшего Великого Отца. — А я уж думал, вы нас бросили. Весьма любезно с вашей стороны вспомнить о друзьях. Ну, как дела, а то что-то давно мы не виделись?

Старик, не проронив ни слова, вытащил нож и разрезал веревки сначала у Фрике, затем у Андре. Переговорив вполголоса с угрюмым стражем, он знаком велел французам следовать за собой. Фрике и Андре удивились, но не заставили себя ждать. Несколько ободряющих слов полковнику — и они покинули свою зловонную тюрьму.

Вооруженные индейцы, охранявшие вигвам, вероятно, были предупреждены и позволили старому вождю и пленникам пройти беспрепятственно.

Старик привел французов на довольно просторную площадку, окруженную хижинами, где толпились вооруженные, раскрашенные в цвета войны индейцы, в том числе несколько вождей-сахемов.

— Что, черт возьми, они хотят с нами сделать? — не без тревоги спрашивал себя Фрике. — Убить собираются или, наоборот, освободить?

Однако индейцы не проявляли никаких враждебных намерений — на их лицах было написано скорее любопытство.

Старый вождь прервал наконец молчание и сказал, обращаясь к Фрике:

— Мой сын, Железная Рука, молод, но он — великий воин. Видевший Великого Отца взял его под свое покровительство. И если Железная Рука будет следовать его советам, ему не причинят никакого зла.

— О! Я большего и не требую, папаша! Скажите, что надо делать.

— Может быть, и его друг, Белый Охотник, — продолжал старик, не отвечая на вопрос Фрике, — великий вождь. Но мы не видели ни силу его рук, ни ловкость тела, ни меткость глаза.

— Послушайте, папаша! Я же говорил, что, по сравнению с господином Андре, я — просто неумеха. Поверьте моему слову!

— Краснокожие хотят видеть доблесть Белого Охотника, прежде чем решить его судьбу.

— Хотите, чтобы он себя показал? Привередничаете! Ну да ладно! Он не подкачает, я-то знаю!

— Мне только этого и надо, — кивнул Андре. — Подчинюсь их странным требованиям. Может, появится шанс на спасение. В нашем положении нельзя упустить такую возможность. Что же, вождь, дайте мне карабин!

Довольный старик перевел слова Андре на язык сиу, и сразу же десяток индейцев протянули ружья.

Андре наугад выбрал карабин. К счастью, оружие было в превосходном состоянии. Француз опробовал затвор, прицелился, разрядил карабин и проверил курок, затем не спеша загнал патрон в патронник и поднял глаза в поисках цели.

Высоко в лучах солнца парил гриф, описывая в небе широкие круги. Андре внимательно проследил за движениями птицы, вскинул карабин, лишь секунду целился и выстрелил.

Индейцы, видимо, думали, что цель слишком далеко, и были изумлены, увидев, что гриф, сложив крылья, камнем полетел вниз.

Несмотря на обычную флегматичность, они пришли в восторг, по достоинству оценив исключительную меткость Андре. А тот, сохраняя хладнокровие, решил доказать, что этот успех — вовсе не игра случая.

В то время как самые нетерпеливые зрители бросились к поверженной птице, француз взглядом поискал новую цель. Метрах в пятидесяти он увидел великолепную лошадь, привязанную к столбу ременным лассо. Выстрел напугал ее, лошадь начала нервно перебирать ногами, затем вскинулась на дыбы и пошла галопом, описывая круги вокруг столба.

Андре прицелился и выстрелил еще раз. Пуля как ножом перерезала ремень. Лошадь, почувствовав свободу, рванулась было в прерию, но хозяин свистом подозвал ее. Когда животное поравнялось с Андре, тот, схватив обрывок лассо, остановил его сильной рукой. Индейские лошади, как мы уже говорили, не выносят белых. Конь взвился, пытаясь вырваться. Андре бросил на землю карабин, ухватился за гриву и вскочил на могучую спину неоседланного коня, который тут же встал на дыбы, пытаясь сбросить всадника.

Но отважный француз совершенно спокойно, словно на вольтижировке[102] в манеже, позволил коню взбрыкивать, кидаться из стороны в сторону, вставать на задние ноги. Он ждал, когда конь ослабнет в этой яростной борьбе, и все сильнее сжимал ногами его бока.

Лошадь совершенно разъярилась, движения ее стали судорожными, но прыжки были уже не столь стремительны. Мало-помалу, как по волшебству, конь начал успокаиваться, внезапно замер, дрожа всеми мускулами, заржал, словно от боли, медленно опустился на колени и растянулся на земле.

Андре легко спрыгнул на землю. Индейцы были потрясены: они не могли понять, как удалось всаднику всего за пять минут усмирить полудикое животное, без шпор и узды.

— Ну что, папаша? — торжествовал Фрике. — Говорил же я: такого, как господин Андре, еще поискать надо! Да если захотите, он на вытянутых руках поднимет пару ваших ирокезов и не охнет. Похоже, все довольны. Публика ревет от восторга, как стадо слонов! Давайте-давайте! Это мне больше нравится, чем ваши воинственные вопли.

Краснокожих действительно было не узнать: всегда сдержанные, особенно в присутствии белых, индейцы на этот раз пришли в неистовство.

Они глазам не верили. Благодаря своим подвигам, белый вмиг стал для них героем! Однако кое-что в их поведении все-таки беспокоило Фрике и Андре: уж очень резкой и неожиданной была смена настроения у индейцев.

Фрике отвел в сторону Видевшего Великого Отца и попросил его объяснить, что же все-таки происходит.

— Мои братья, — ответил индеец нравоучительным тоном, — ценят силу и отвагу. Я, Видевший Великого Отца, объяснил совету, что оба француза — друзья индейцев и было бы ошибкой погубить двух великих воинов. Вожди пожелали увидеть силу и ловкость Белого Охотника. Теперь они убедились, что и Белый Охотник — великий воин…

— Это все сладкие слова, — перебил старика Фрике. — А с нами-то что будет? Раз уж мы такие замечательные, почему бы нас не отпустить? Можем ли мы отбыть к нашим друзьям Кер-д’Ален и прихватить с собой нашего бедного товарища?

— Мой сын говорит пустые слова… как птица-пересмешник. Но я люблю его всем сердцем. Нет, мой сын не сможет вернуться в страну белых людей. Он останется здесь, так же, как и его брат — Белый Охотник. Они возьмут в жены моих дочерей и станут великими вождями нашего племени. Только так они смогут сохранить себе жизнь. А Охотник За Скальпами умрет завтра.

ГЛАВА 17

Фрике не хочет быть зятем Видевшего Великого Отца. — Смотрины. — Желтая Кобыла и Бутылка Виски. — Отеческие аргументы. — Надежная охрана. — Приготовления к пыткам. — Героическое и безумное решение. — Месть Кровавого Черепа. — Пытка огнем. — Двое против двухсот. — Сигнал трубы. — Американская кавалерия. — Индейцы Кер-д’Ален. — Возмездие. — Возвращение. — Придется носить парик.

— Посмотрите, господин Андре, как нами распоряжается Видевший Великого Отца! Он хочет, чтобы мы стали индейцами! Меня в жар бросает от такого предложения.

— Что же делать, мой бедный Фрике! Из двух зол надо выбирать меньшее.

— Так-то оно так. Сейчас наша жизнь висит на волоске и нам капризничать не стоит. Но перспектива плыть по реке жизни в компании краснокожих, да еще соединив наши судьбы с кирпичного цвета девицами, меня совершенно не вдохновляет. Тем более что мы с вами — убежденные холостяки. Может быть, как-нибудь увильнем? Идея! Давайте скажем, что мы уже женаты в нашей стране.

— Это для них не имеет никакого значения, здесь многоженство — обычное дело.

— Черт возьми! В крайнем случае я согласен стать индейцем, но зятем Видевшего Великого Отца — это уж слишком!

— Ну, до этого дело еще не дошло. События развиваются быстро, и нам остается только ждать и надеяться. Сейчас главное — сделать вид, что мы согласны, а в подходящий момент начать действовать и спасти полковника.

Старый индеец, видя, что оба француза не возражают, решил, что все улажено. Молчание — знак согласия, как говорит народная мудрость.

Старик сообщил добрую весть сиу, и они приняли ее с восторгом, полагая, что в племени теперь будут еще два отважных воина.

По случаю счастливого события французов раз и навсегда освободили от пут. Кроме того, наших путешественников избавили от гостеприимства Кровавого Черепа, и будущий тесть торжественно препроводил их в свою хижину, где женщины немедленно приступили к подготовке грандиозного пиршества.

Патриарх семейства, как человек, знающий обычаи, использовал момент, чтобы представить невест, и ввел в вигвам двух женщин. Веселый луч солнца проскользнул в хижину через приподнятый полог, и будущие мужья увидели жалких и откровенно безобразных созданий, уже увядших от тяжкого труда, который выпадает на долю индейских женщин с юных лет.

— Это — Желтая Кобыла, — сказал вождь, обращаясь к Андре, и указал на высокую девицу с квадратной фигурой, напоминающей футляр от стенных часов.

Девица была в отвратительных лохмотьях, спутанные полосы падали на испуганное, хмурое лицо, покрытое толстым слоем краски и грязи.

Андре, растерявшись, не произнес ни слова. Да и что он мог сказать при виде этого забитого, похожего на животное, создания, не вызывающего иных чувств, кроме жалости.

— А это — Бутылка Виски! — Старик указал Фрике на вторую девицу, носящую столь необычное имя.

— Черт возьми! — пробормотал парижанин. — Это уж прямо феномен какой-то: голова козы, а шея аиста. Честное слово, и впрямь точно бутылка из-под водки. И как наш достойный друг ухитрился заиметь такое потомство? Я заметил, что прекрасный пол здесь не слишком хорош, но уж такого безобразия никак не ожидал!

Видевший Великого Отца был вполне удовлетворен произведенным впечатлением: будущие зятья остолбенели, но индеец счел их молчание за бесстрастное спокойствие. Старик обратился с речью к дочерям, которые тут же раскричались: похоже, они были не в курсе планов отца. Услышав эти крики, отец схватил кол, из тех, что используются для сооружения вигвама, и несколько раз сильно вытянул невест по спинам.

Вопли немедленно прекратились, и присмиревшие девушки безропотно подошли к Фрике и Андре. Затем они буквально распластались на земле, каждая взяла в руку ногу своего суженого и поставила себе на затылок, показывал таким образом, что отныне они считают этих мужчин своими полными хозяевами.

— Не нравятся мне их обычаи, — проворчал Фрике. — Женщины тут совершенно не похожи на любезных и добродушных хозяек в семьях наших друзей Кер-д’Ален, правда, господин Андре? Не дай нам Бог застрять здесь надолго!

Фрике и Андре, конечно, не ожидали, что им предоставят полную свободу, но все-таки рассчитывали, что следить за ними не будут. Помня, что на следующее утро их несчастного спутника ждали жестокие муки, они надеялись, как только стемнеет, попытаться освободить полковника.

Но французы не приняли в расчет своего гостеприимного хозяина. Хитрый старик, словно угадав планы будущих зятьев, не отходил от них ни шаг; его сопровождали трое сыновей — рослые, крепкие парни. При виде их становилось понятно, почему жена старца получила имя — Мать Троих Сильных Мужчин. Эти парни прониклись внезапной нежностью к своим будущим родственникам и не покидали их ни на минуту. К тому же около вигвама без конца толклись соседи, друзья, родственники, так что Фрике и Андре все время были на глазах. День завершился обильным пиршеством, какие очень любят индейцы, способные поглотить невероятное количество пищи.

С наступлением ночи наблюдение за французами усилилось. Индейцы были настороже, и десяток наиболее трезвых и наименее объевшихся воинов расположились на ночь вокруг хижины, правда, без оружия.

В вигваме Кровавого Черепа тоже шел пир горой, и его хижина также строго охранялась.

Фрике и Андре всю ночь глаз не сомкнули, сознавая собственное бессилие: медленно, но неуклонно уходили часы, а с ними и последняя надежда.

Приближался роковой для американца миг, а они ничем не могли ему помочь: новые друзья не сводили с них глаз.

Утром оба француза, к удивлению старика, заявили, что хотят присутствовать при пытках своего спутника. Напрасно Видевший Великого Отца пытался их отговорить и советовал остаться в хижине. Видимо, он боялся, что французы не выдержат жуткого зрелища, а может, опасался какой-нибудь отчаянной попытки спасти полковника. Андре был непреклонен.

— Раз вы считаете нас членами своего племени, мы имеем такие же права, как и остальные воины, — сказал он в ответ на все уговоры.

В конце концов Видевший Великого Отца уступил, но недоверие его возросло.

У двух друзей не было никакого оружия, но они решили любой ценой спасти американца, даже если эта попытка будет стоить им жизни. Впрочем, еще оставалась надежда на чудо.

Вскоре из хижины Кровавого Черепа вывели полковника. Руки у него были связаны за спиной, а ноги спутаны веревками. Шел он с трудом, но держался, как обычно, гордо и независимо. Его окружила вопящая, беснующаяся от ярости толпа. Полковник был очень бледен, но спокоен. Он знал, что его ожидает смерть у столба пыток, давно смирился с этим и был готов показать своим врагам, что не только индейцы могут бесстрашно переносить мучения.

Американец вздрогнул, заметив среди толпы своих спутников. Он быстро и отрывисто заговорил по-английски, так, чтобы его слова понял стоявший рядом Андре, но не уловили индейские воины, немного знавшие язык.

— Спасибо, что пришли… Сделайте так, чтобы я не мучился, прошу вас… Меня сейчас привяжут к столбу… начнут стрелять из карабинов, но пули будут лишь задевать… Попросите и вы выстрелить… вам не откажут… Постарайтесь убить меня наповал!

— Еще не все потеряно, друг мой, — с трудом сдерживая волнение, ответил Андре, хотя сам уже потерял надежду.

Палачи потащили ковбоя, и он исчез в толпе, вопли которой заглушили его слова.

Наконец зловещая процессия прибыла к месту пыток: это была просторная площадка, посередине возвышался высокий столб, выкрашенный в темно-красный цвет.

Обычно, чем изощреннее пытки, которым подвергаются враги, тем охотнее любуются ими зрители. Но странное дело, сейчас индейцы, кажется, хотели покончить с полковником поскорее.

Особенно торопился Кровавый Череп, руководивший церемонией, хотя, по традиции, ему следовало бы растянуть пытки насколько это возможно: ведь жертва была у него в руках и никак не могла ускользнуть от возмездия.

Быть может, Кровавый Череп помнил, что они находятся на территории Длинноухих, и опасался появления хозяев этой земли. Длинноухие — племя мирное, и вряд ли они захотели бы ссориться из-за бесчинств Кровавого Черепа с американскими властями.

Но, с другой стороны, операция по захвату пленных была проведена молниеносно, место для лагеря выбрано уединенное, и вряд ли кто-нибудь мог вмешаться. Как бы то ни было, Кровавый Череп решил, что час настал. Мучители решили обойтись без классических развлечений, когда жертва становится мишенью для пуль или томагавков[103], которые лишь слегка задевают несчастного, не нанося ему серьезных ран. Кровавый Череп сразу приступил к финалу жуткого спектакля, избавив пленника от долгих, тревожных предсмертных часов, когда пули свистят в сантиметре от головы, врезаясь в столб, а летящие томагавки, рассекая лезвием кожу, застревают в дереве.

Вождь грубо швырнул ковбоя на землю и с помощью добровольных палачей распял, привязав руки и ноги к четырем колышкам. Затем сложил на груди пленника смолистые щепки, выбил огнивом искру, зажег обрывки просмоленных тряпок и поджег щепки в нескольких местах. Тонкие веточки затрещали и медленно занялись. Вскоре огонь добрался до тела пленника и все почувствовали отвратительный запах горелого мяса.

Несчастный ковбой буквально поджаривался заживо. Он забился в жутких конвульсиях, нечеловеческий вопль вырвался из его груди.

Мучители, словно охваченные приступом внезапного безумия, завопили, заглушая стоны жертвы, и закружились в диком танце вокруг костра.

Толпа заслонила американца от Андре и Фрике, так что они не могли видеть ужасную картину, но предсмертный крик своего спутника охотники, конечно, услышали. Не сказав друг другу ни слова, без всякого плана, двое против двухсот, они с неудержимой яростью бросились на толпу.

Пять-шесть зевак отлетели в стороны под ударами французов. Атака была столь неожиданной, что двое друзей успели вырвать у стоявших рядом воинов по карабину. Видя такую отчаянную дерзость, индейцы в первый момент растерялись.

— Дорогу, мерзавцы! — загремел голос Андре.

— Назад, негодяи! — пронзительно завопил Фрике.

Несмотря на всю свою силу и ловкость, им не удалось сразу прорваться через толпу. Стрелять они не могли, и им пришлось действовать карабинами как дубинками, нанося удары направо и налево.

Но индейцы быстро пришли в себя, окружили французов и все плотней сжимали кольцо. И вот уже Фрике и Андре — на волосок от гибели! Им не выстоять против толпы, и, увы, последняя отчаянная попытка обернулась крахом!

Вдруг индейцы застыли. Фрике и Андре тоже замерли на месте, не веря своим ушам! Что же сковало безудержную ярость нападавших? Боевой сигнал трубы…

Это был сигнал к штурму! Перекрывая звонкий голос трубы, прозвучало мощное «ура!», к нему присоединился боевой клич краснокожих, и земля задрожала под копытами коней!

На полном скаку всадники ворвались в лагерь, и изумленные французы увидели солдат в синей форме. Сверкнули сабли; в мгновение ока Фрике и Андре были освобождены.

Одновременно с противоположной стороны появилась индейская конница, безжалостно преследуя разбегавшихся воинов Кровавого Черепа. Операция по окружению завершилась молниеносно и точно.

— Американские солдаты!.. Индейцы Кер-д’Ален!.. — Фрике и Андре на миг остолбенели, но тут же бросились к несчастному ковбою.

Индейские воины умеют великолепно атаковать, но, захваченные врасплох, часто теряются. Вот и сейчас, увидев, что их окружили со всех сторон, под ударами солдатских сабель и томагавков Кер-д’Ален, под градом пуль, индейцы думали лишь о том, чтобы добраться до лошадей и умчаться в прерию.

А в середине побоища бился в конвульсиях и стонал полковник Билл. Фрике и Андре с ужасом увидели, что Кровавый Череп уже заканчивал снимать с американца скальп. Андре замахнулся, чтобы ударить индейца прикладом по голове, но тот гибким движением хищника увернулся, отскочил в сторону с окровавленным скальпом в руках и смешался с обезумевшей толпой.

Мощный удар Андре обрушился в пустоту, и француз едва удержался на ногах. Фрике тем временем склонился над несчастным ковбоем, сбрасывая с его груди тлеющие угли. Полковник уже не подавал признаков жизни. Его развязали и убедились, что ожог на груди обширный, но, к счастью, неглубокий, других ран на теле не было. Однако заклятый враг успел отомстить: сквозь кровь, вытекавшую из надрезанных острым ножом сосудов, просвечивал совершенно голый череп.

Воины Кровавого Черепа были разбиты наголову. Командир американских кавалеристов приказал трубить отбой. Но кое-где еще слышались выстрелы — добивали раненых или спрятавшихся в высокой траве беглецов. В этой жестокой войне пленных, увы, не брали, и обе воюющие стороны не знали жалости.

Андре и Фрике были счастливы вновь увидеть своих друзей Кер-д’Ален и с благодарностью пожали руки «малышу» Батисту, его сыновьям Блезу и Жильберу и всем остальным: не подоспей они вовремя — случилось бы непоправимое. Тут же было сделано все возможное для облегчения страданий искалеченного полковника. Остатки разбитого племени покинули лагерь, а победители расставили часовых, чтобы избежать неожиданностей.

Фрике и Андре оказались героями дня, и вот что узнали они от своих друзей. Индейцы, обнаружив исчезновение гостей, сразу поняли, что французы попали в засаду. Людям опытным не составило труда найти их следы. Они тут же бросили все силы на преследование похитителей, не испугавшись их значительного численного превосходства. Но сразу нагнать врагов индейцы Кер-д’Ален не смогли: распутывая следы, они теряли время, а противники уходили на большой скорости.

Случилось так, что Кер-д’Ален встретили отряд федеральных войск — человек пятьдесят всадников, которые направлялись в свой гарнизон, в форт Окайнакен, расположенный у слияния Колумбии с одноименной рекой. Батист рассказал о случившемся командиру, и тот, узнав, что среди пленников есть американец, решил присоединиться к отряду индейцев Кер-д’Ален. Вот так объединенными силами удалось провести блестящую операцию и нанести сокрушительное поражение бандитам Кровавого Черепа.

__________

Три недели провели Фрике и Андре в резервации Кер-д’Ален после этих драматических событий. И вот наконец наступил день отъезда. Французы покидали гостеприимную индейскую деревню, трогательно распрощавшись с хозяевами. Их сопровождал отряд из двадцати вооруженных воинов, а впереди двигалась повозка с провизией. В этой же повозке, на мягких матрасах из шкур бизонов, ехал полковник Билл, который уже шел на поправку. Жуткая процедура снятия скальпа оказалась очень болезненной, но не смертельной. Само по себе снятие кожи с головы — немыслимо жестоко, но не затрагивает никаких жизненно важных органов. Оскальпированные гибнут чаще всего потому, что брошены без помощи или от других ранений.

Раны на голове полковника постепенно затягивались. Конечно, смотреть на него было страшно, но месть Кровавого Черепа лишь обезобразила ковбоя, не нанеся ему иных повреждений. Ожог на груди заживал медленно, но воистину нет худа без добра, и полковник излечился от жестокой межреберной невралгии, мучившей его много лет.

Не стоит и говорить о том, что ненависть американца к краснокожим теперь не знала границ, и он уже помышлял о кровавой мести.

Без всяких происшествий отряд добрался до Уоллулы. После путешествия по стране бизонов французы собирались кружным путем отправиться на яхте в Европу. Полковник Билл, искренне привязавшийся к ним, все пытался уговорить Фрике и Андре не уезжать, дождаться его полного выздоровления, а затем пуститься вместе на поиски новых приключений по равнинам Дальнего Запада.

Фрике, со своей стороны, столь же безуспешно советовал ковбою бросить полную опасностей кочевую жизнь.

— Видите, полковник, что с вами произошло, — сказал парижанин, расставаясь с американцем, — а ведь может случиться и кое-что похуже. Хватит с вас прижигания, прописанного Кровавым Черепом. И я бы на вашем месте стал носить парик. Как только вернусь домой, закажу новый скальп у лучшего мастера и пошлю вам шедевр парикмахерского искусства. Но если вы когда-нибудь встретите Кровавого Черепа, ограничьте возмездие лишь демонстрацией новой шевелюры. Уверяю вас, такая месть будет иметь полный успех! Договорились? Вы помиритесь с этим раздражительным краснокожим? А то ведь и у вас, и у него череп теперь совершенно голый, и, как бы вам ни хотелось, вы уже не сможете… поискать друг у друга в голове!..

Конец