/ / Language: Русский / Genre:child_adv

Половина собаки

Леэло Тунгал

Герои повестей современной эстонской писательницы — подростки. Есть у ребят свои достоинства и недостатки. Книга поднимает остросовременные вопросы взаимоотношения подростков между собой и со взрослыми.

ПОЛОВИНА СОБАКИ

1

На открытой со всех сторон спортплощадке я в своем ярком свитере и Леди в своей пестро-серой шубе сильно бросались в глаза, поэтому, перебегая спортплощадку, пришлось прибавить скорости. Наше бегство собака могла принять лишь за одну из обычных веселых игр: ведь в походах по ягоды и грибы она всегда носилась кругами, обнюхивала все казавшиеся ей интересными кусты, пускалась ради времяпрепровождения в погоню за каким-нибудь зайцем, и, пока я проходил километр, Леди свободно успевала пробежать, по крайней мере, пять. Свесив язык, она с виноватым видом время от времени подбегала в лесу ко мне, мол: «Друг, не сердись, могут же у меня быть и свои дела». Теперь ей, наверное, казалось, что я придумал какую-то новую игру, иначе зачем было бы заставлять бегать на веревочном поводке ее, интеллигентную и верную собаку. Но я думал только об одном: «Скорее, скорее подальше от дома! Быстрее, Леди!» — хотелось мне погонять собаку, но на деле-то ведь она тащила меня за собой. Интересно, чувствует ли Леди, что сейчас дорога каждая секунда. Вообще-то она догадывается почти обо всем каким-то необъяснимым, своим, собачьим способом. И меня Леди всегда понимала с полуслова. Даже смысл материнских слов доходит до нее, стоит матери рассердиться: «Опять собака в комнате!» — Леди поднимается, грустно вздыхает и, виновато поджав хвост, идет в переднюю. После этого обычно мать начинает жалеть собаку, ищет в кухне что-нибудь — печенье или кусочек колбасы — и относит Леди в знак примирения. Леди смотрит на мать в упор печальными глазами, осторожно берет лакомство и помахивает хвостом — тоже в знак примирения.

Может, я поступил неверно? Может, следовало бы побежать к матери и попросить помощи и защиты? Она любит Леди, а ворчит просто из-за того, что собака натаскивает песок в квартиру и пачкает чехлы на креслах. Может быть, мать вступилась бы за Леди, встала бы на ее защиту?

Тяжело дыша, останавливаюсь за кустом и обдумываю эту возможность. Леди садится на землю и тихонько постукивает хвостом по песку.

Нет, конечно же, идея эта рискованная. Во-первых, мне не пробежать без остановки двенадцать километров до совхозной конторы. Но даже если бы я и смог совершить такой пробег, Каупо не составило бы труда догнать меня на своем «Москвиче». Взвизгнут тормоза, откроется дверца машины, и из нее вылезет этот плотный, коренастый мужчина, без особых трудов отберет у меня поводок, безразлично погладит разок-другой Леди, и собака, думая, что предстоит отправиться на охоту, прыгнет, дрожа от возбуждения, в машину. И тогда — прощай навек!

Можно, конечно, попытаться попросить какую-нибудь случайно проезжающую машину подвезти нас до совхозной конторы, но это почти безнадежно: кто решится пустить в собственную машину большого сеттера, мохнатые лапы которого, как у всякой порядочной собаки, всегда немного в земле и песке, а челюсти не стиснуты намордником, хотя укушенных английским сеттером людей на земле, безусловно, меньше, чем космонавтов…

И во-вторых, кто скажет, что мать в этом случае встанет на мою сторону? Каждая мать полностью согласится со своим одиннадцатилетним сыном, наверное, лишь в единственном случае — если сын скажет, что манная каша очень вкусная и питательная. Во всех остальных случаях предугадать реакцию матери невозможно. Например, когда приходишь из школы с синяком под глазом, мать может сказать: «Господи! Этот мальчишка загонит меня в сумасшедший дом! И в кого только ты такой — хулиган и драчун! Марш в комнату уроки учить! И до утра из дому ни на шаг!» Конечно, не исключено, что, если рассказать матери все как следует, она позвонит отцу и скажет: «Эту собаку уведут из дома только через мой труп, ясно?!» Но с таким же успехом можно услышать: «Слава богу, наконец-то избавимся от этого наваждения! Естественно, Каупо имеет право делать с Леди что ему угодно, ведь полсобаки принадлежит ему, и к тому же этот человек умеет жить, не то что некоторые…»

Нет, надежнее всего поступить так, как я решил: удрать из дома вместе с собакой и скрываться до тех пор, пока Каупо не уедет обратно в город. И пусть он сколько угодно ругается, что уезжает несолоно хлебавши, ни меня, ни Леди, ни матери это уже не будет касаться. Отец, конечно, вспылит, дескать, его «дважды друга» и «полубрата» обидели, а его отцовский авторитет поколебали, но мне уже будет нипочем! Все, знай себе, твердят: «Детей нельзя обманывать!» Это говорят и по радио, и по телевидению и пишут в газетах, но один образованный родитель, считающий себя человеком слова, вот так, за здорово живешь, отдает лучшего друга своего сына! И кому! Я чувствовал, как подступают слезы и комок застревает в горле: подумать только — лощеный горожанин, в джинсах и с бутылкой коньяка в «дипломате» является и объявляет, что решил купить себе дорогую модель «Жигулей», а поэтому надо продать сеттера, ибо даже жалкие триста рублей сейчас ему важны! Именно так Каупо и сказал: «Для меня сейчас имеют значение даже жалкие три сотни. А эта баба, которой мы всучим Леди, обещала выложить мне на лапу чистых четыре! Вот так-то!»

Ему лишь бы деньги, но если отец согласится отдать ему Леди для этой богачки-покупательницы, которую нашел Каупо, то я удеру из дома навсегда! Будь что будет! Куда-нибудь в детдом меня все-таки примут, хотя бы в тот, где трудновоспитуемые. И если мою собаку продают, я — трудновоспитуемый! Пусть тогда отец на «мерседесе», который он тоже хочет купить, ездит, и разыскивает меня, и упрашивает — домой не вернусь никогда! И как только это не пришло мне в голову раньше! Естественно, ведь половину вырученных за собаку денег Каупо должен отдать отцу, и тогда у него, наверное, соберется вся сумма, которую запросили за допотопный «мерседес». Никаких сомнений быть не может — отец сразу согласится отдать Леди…

Леди явно поняла, что я с трудом сдерживаю слезы: она подошла и теплым шершавым языком стала лизать мне лицо. И от нее пахло как-то по-щенячьи… Нам нельзя было терять время!

— Может ли ребенок обмануть своего отца? — спросил я у Леди, подражая тетеньке, ведущей детские радиопередачи. И сам ответил за собаку: — В крайнем случае может.

По моему тону Леди, похоже, решила, что надо приготовиться к шалостям: она уперлась в землю передними лапами, опустила голову к земле, помахала хвостом, покачивая торчавшей кверху задницей, и весело распахнула челюсти.

— Ну и шалунья же ты! Но теперь нам не до шалостей! Прими к сведению, сегодня решающий день в нашей жизни, Леди Теасалу!

— Гав! — ответила Леди Теэсалу.

— Сейчас мы пойдем в школу, — объяснил я собаке. — Заруби себе на носу, что это вовсе не собачья школа, где обучают собачьим фокусам, кхм, кхм, это человечья школа, и там надо вести себя по-человечески. Вилять хвостом? Да, пожалуйста, это единственное собачье действие, которое ты можешь себе позволить в человеческой школе. Все остальное, например лаять и задирать заднюю лапу, строго запрещено!

Леди улыбнулась, словно давая понять, что она уразумела мои слова, затем пошла через клумбу с флоксами к деревцу туи, обнюхала его и деловито справила свою собачью нужду. Возвращаясь обратно, она нечаянно сломала один цветок, — хорошо, что учительница биологии этого не видела, а то бы… Я мысленно пообещал, что заглажу ее вину: посажу какой-нибудь другой цветок, хотя бы астру…

И вдруг до меня дошло, что астры бывают осенью, а сейчас как-никак еще август и дверь школы может великолепнейшим образом оказаться на замке. Вот так задача! Куда же нам тогда деваться? А ведь именно каморку за школьным залом я считал абсолютно надежным укрытием, где ни отец, ни тем более этот Каупо ни за что в жизни не догадаются искать нас… Что же делать, что же нам делать, если дверь школы окажется запертой?

Я помнил, что, когда поступил в первый класс, школьная дверь доставляла мне больше всего неприятностей. Ведь раньше это здание, где теперь наша Майметсская школа, было баронской усадьбой, и хотя в нем даже духа помещичьего не осталось, но все же с тех давних времен сохранилась одна штуковина — дверная ручка парадного входа. Здоровенная, бронзовая, украшенная бронзовыми листьями поворотная ручка. Когда я был первоклашкой, думал, что повернуть ее в силах только Яан Тальтс[1] или директор школы. Именно директор, товарищ Сийль, однажды помог мне открыть дверь, и этот случай запомнился. Обычно же приходилось надеяться, что, может быть, кто-нибудь оставит дверь приоткрытой или удастся войти со старшеклассниками. Но уже к концу первого года учения я уяснил, что требуется не так уж много грубой силы, чтобы повернуть ручку. Достаточно было сделать некое хитрое движение, и дверь, доброжелательно скрипнув, открывалась. Но теперь дело было не в этом. Ведь, кроме ручки, в двери имелся и замок! А я ведь не взломщик, да и нельзя же столь «грязным» способом проникать в школу, пусть даже для того, чтобы спасти Леди…

«Дверь должна, должна быть открытой!» — внушал я себе и двери.

И…

Вот это да!

Она оказалась открытой!

2

«Вот так и вошли в помещение Майметсской школы-восьмилетки Леди Теэсалу — потомок благородных англичан и Олав Теэсалу — единственный сын главного бухгалтера Майметсского совхоза», — сказал я себе. Просто чувствовал, что необходимо сказать какую-нибудь такую ерундовину, потому что, как ни странно, пустое в августе здание школы казалось заброшенным и даже несколько жутковатым. А ведь я сотни раз проносился через этот коридор по паркетному полу в клетку и столько же раз съезжал вниз по перилам школьной лестницы… Хм, глянь-поглянь! На спортивном стенде красуется мой рекорд по прыжкам в длину, никуда не делся за лето. А вот и противопожарный плакат, я повесил его рядом с окном собственными руками… Но все-таки было непривычно, странно ходить по пустому зданию одному, нет, извините, с Леди. Когти Леди постукивали по каменному полу, а вокруг висела таинственная тишина, словно здесь все еще господские хоромы и вот-вот откуда-то, из-за двери, из-за угла или прямо из стены, появится привидение в образе этакого тощего господина, одного из бывших баронов, владельцев усадьбы. Коричневая деревянная лестница казалась сейчас слишком уж длинной и невероятно чистой.

Я поскреб подметками кедов о половик и подумал: «Если бы классная руководительница увидела это, она тотчас же послала бы письмо моим родителям: „Настоящим сообщаю, что душевное равновесие Вашего сына Олава Теэсалу нарушено, ребенок ведет себя странно, не так, как подобает ученику. Учительница Маазик“».

Наша классная руководительница Маазик посылает время от времени родителям учеников такие письма, в которых она вообще-то как бы не жалуется и ничего не приказывает, а только рассуждает насчет нашего — учеников — душевного состояния. Поначалу, когда она стала посылать родителям письма, это вызывало такое потрясение, что отцы, даже не вскрывая конверта, готовы были вытащить ремень из брюк, но довольно скоро, когда, встречаясь, родители пообсуждали между собой действия учительницы и попривыкли к ее «весточкам», они даже стали ждать таких писем и как-то скучали, если их долго не было. А мы, ученики, очень веселились, когда удавалось заполучить в свои руки брошенное отцом или матерью такое письмецо и прочитать в своей компании вслух.

«У Вашего сына уже долгое время депрессивное состояние. Постарайтесь выяснить, нет ли каких-либо изменений в его контактах с соучениками!» —

писала она весной матери Мадиса. Он нашел эту записку и дал мне прочесть, и я приписал:

«Мадис уже давно не получал от своего соседа по парте, соученика О. Теэсалу, основательной взбучки и потому страдает комплексом неполноценности».

Моя мать однажды ответила на письмо учительницы Маазик так:

«Олав не осмеливается записаться на курсы танцев, страдает комплексом неполноценности и поэтому незаслуженно обижает девочек».

Она ответила так, потому что не знала, что в действительности тогда Пилле уже трижды подряд таскала меня на занятия танцевальных курсов, ибо ее постоянный партнер Эльмо отправился на операцию. Ему вырезали аппендикс, вернее, «червеобразный отросток», как объяснял сам Эльмо. Вот так-то! А та бумажка (совершенно чистая, мною самим вырезанная из тетради), которую я приколол булавкой Трууте к блузке на спине и на которой было написано: «Кто возьмет меня танцевать, окажет великое благодеяние человечеству!» — вовсе не была оскорблением, тем более незаслуженным. Такое благодеяние до сих пор оказывали очень немногие, реклама же, как я считаю, никогда не вредит. На танцах Труута была неходовым товаром, и идея — помочь ей рекламой — была моя. «Идея — это деньги!» — говорит «дважды друг» и «полубрат» моего отца Каупо.

Вспомнив про отца и Каупо, я вспомнил и причину нашего с Леди появления в школе.

— Бегство, свободное дитя, это единственная возможнось! — сказал я Леди, она улыбнулась, и мы пошли по лестнице вверх, на второй этаж. Быстро прошмыгнули мимо двери учительской.

Весьма возможно, что именно в этот августовский день все учителя собрались держать «военный совет» перед началом учебного года. И их удивлению не было бы предела, если бы они увидели, что ученик четвертого, то есть бывший ученик четвертого, а теперь уже пятого класса Олав Теэсалу сгорает от желания поумнеть, набраться знаний, и, словно первоклашка, является уже теперь в школу с собакой, напевая: «Поумнеть стремиться должен каждый человек, ведь пора посева — это юность…» Но тут же я догадался, что будь там, за дверью, хоть одна учительница, она, конечно же, вышла бы посмотреть, что за странное постукивание по паркету раздается в коридоре. Я вернулся к двери учительской и попробовал тихонько повернуть дверную ручку. И — вот чудо — эта дверь тоже не была заперта. Гладкие блестящие учительские столы выглядели удивительно пустыми, только на одном из них лежал снятый со стены стенд расписания, рядом с ним кучкой лежали цветные таблички. Я знаю, что у каждого учителя своего цвета таблички, и вскоре из этих разноцветных кусочков составят своеобразный узор, согласно которому мы начнем класть в ранцы учебники и зубрить домашние задания… Стол учительницы Маазик, стоящий под самым окном, был во время занятий всегда нагружен стопками тетрадей, как ломовая лошадь: наша классная руководительница преподает эстонскй язык и жутко любит задавать писать сочинения, у нее прямо-таки особая слабость к сочинениям. Но теперь на ее столе нежился лишь солнечный зайчик. Однако мне не следовало задерживаться здесь, в дверях учительской, надолго, ведь в любую минуту мог кто-нибудь прийти и спросить строго: «Мальчик, что ты здесь делаешь?» А я в ответ: «Прячу собаку!» — да?

Лишь одно мне хотелось посмотреть, уж коль скоро я тут оказался. Весной мы с Эльмо поспорили как раз насчет двери учительской, куда недавно вставили новое стекло. Эльмо сказал, будто это такое хитрое стекло: снаружи, из коридора, оно выглядит просто матовым, но если смотреть из учительской, то оно совершенно прозрачное, так что учителя видят, кто стоит за дверью и с каким выражением лица. Я тогда возражал, мол, если в дверь вставлено матовое стекло, то оно матовое с обеих сторон. Эльмо сказал, что я тупица и лапоть, он-то как раз недавно читал в газете, что для дверей учительских изготовляют особое стекло. Подумать только, до чего же длинное название должно быть у такой фабрики стекла: «Фабрика по изготовлению особого дверного стекла для учительских». Мы поспорили. И довольно громко. И поскольку это происходило на уроке пения, Эльмо сразу же после урока вынужден был пойти «на ковер» в учительскую, так что у него появилась великолепная возможность проверить собственные утверждения. Я в тот раз ждал Эльмо тут, в коридоре, у этой двери, надеясь, что он все-таки человек чести и в интересах науки скажет, выйдя из учительской, правду, но Эльмо был зол, как паук, и на мой вопрос выпалил: «Конечно, просвечивает! Твоя глупая рожа светилась сквозь дверное стекло, как полная луна! Во!» В тот раз мы спорили на жевательную резинку, и я отдал ему ее, потому что проспорил. Но теперь оказалось, что он тогда сжульничал: стекло двери учительской просвечивало изнутри не больше, чем снаружи! Ну-ну, первого же сентября придется сразу стребовать с Эльмо жевательную резинку, которую он получил обманным путем…

Я тихонько закрыл за собой дверь, и мы двинулись дальше. Леди посматривала на меня, ничего не понимая, но шла все время рядом со мной. Действительно, дело было странным: двери всех классов и кабинетов оказались открыты, даже дверь в музыкальный класс! Учительница пения во время учебного года стерегла музыкальный класс старательнее, чем зеницу ока: опасалась за дорогой и сложный стереограммофон, который мы пытались заставить играть при каждом удобном и даже неудобном случае. Но сейчас — дверь настежь… возникло искушение включить граммофон и нарушить колдовскую тишину, царившую в школьном здании. Я даже поднял прозрачную пластмассовую крышку проигрывателя, но там не было пластинки, и я подумал: «Ах, ладно, еще этого приключения мне только не хватало — как Йоозеп Тоотс на крестинах у Кийра»[2].

В зале тоже не было ни души, блестел недавно навощенный паркет и замечательно пахло скипидаром. Леди, несмотря на свое английское происхождение, никогда не ходила по паркету, она заскользила, словно на льду, обиженно поджала хвост и морду сделала недовольную. В двери каморки для хранения спортинвентаря, находившейся позади зала, торчал ключ. «Просто день открытых дверей!» — подумал я. Ключ от каморки мне бы и не потребовался, но был и не лишним. Итак, здравствуй, школьная каморка! Дважды ты спасала меня и Мадиса от зубного врача и один раз от жутко болезненного укола в спину. Спаси же и теперь от жадных лап похитителя собаки! Когда-нибудь, когда я постарею и умру, сюда повесят серебряную табличку: «Здесь в юности скрывался знаменитый исследователь неизвестных земель Олав Теэсалу».

Эта маленькая каморка без окна была устроена тут когда-то очень давно. Тогда в совхозном центре еще не было Дома культуры и кинопередвижка крутила фильмы в школе. В те времена мой отец еще был мальчишкой и ходил сюда смотреть «Приключения Тарзана». Еще и теперь видны пробитые в стене каморки две прямоугольные дырки, через которые фильм показывали на белом экране, который вешали на противоположную стену зала; правда, теперь эти дырки заклеены со стороны зала обоями, но изнутри, из каморки, они кажутся маленькими странными нишами-полочками. Кто-то так их и использовал: в одной стояла открытая баночка с краской, в другой лежали ножницы и большая кисть. Ну конечно, ведь в школе шел ремонт. И как это я раньше не сообразил! Потому-то и этот день открытых дверей, ясно — свежая краска должна высохнуть. Поскольку зал используется у нас как спортивный, в бывшей кинопроекторской теперь обычно лежат борцовские маты, стоит «козел», лежат мячи и хранится другой спортинвентарь, а теперь сюда сложили еще и рулоны обоев, банки с краской, пакеты с клеем…

Я сел на кипу матов. Леди легла, положила голову на передние лапы и закрыла глаза.

— Ну, Леди, здесь нам придется расположиться надолго. Посидим тут вдвоем и подумаем про жизнь, верно?

Леди раскрыла пасть и лениво постукала хвостом по мату: тук-тук-тук!

3

Она лежала тихо, словно изваяние, красивая собака, лишь половина которой принадлежит мне. Когда я был поменьше, время от времени задавал себе вопрос: какая же половина моя? Естественно, мне больше нравилась передняя половина: красивые локоны на обвислых ушах, словно у барышень на старинных портретах, умные, грустные черные глаза — вокруг левого черное пятно, словно монокль, красивая длинная морда, рот — блестящая полоска кожи, светло-розовый, с канавкой посередине, язык, мокрый холодный нос, который иногда приятно потрогать… Но у сеттера и хвост красивый. У Леди он с шелковистой серо-черной бахромой, Леди всегда готова весело помахать им. Но, уловив в воздухе или в траве малейший запах дичи, Леди замирает на место. На стойку сеттера приятно смотреть: собака долго стоит, словно скульптура — одна передняя лапа поднята и свешена, нос вытянут вперед, — и, скосив глаза, поглядывает, заметил ли хозяин, что она почуяла дичь. У собаки в стойке все тело напряжено в ожидании, только ветер тихонько шевелит ее волнистую шерсть. В щенячьем возрасте шерсть у Леди была розово-белой. Никто но верит, когда я об этом рассказываю, даже отец считает, что она всегда была серой, с самого начала, но я помню ясно, когда Леди к нам принесли, она была розовато-белой. Я помню тот день абсолютно точно, это было летом, три года назад. Мы еще жили тогда в старом доме, а наш нынешний, двенадцатиквартирный, тогда еще только строили.

Помню, как было в тот день: я спустился с чердака и пошел в кухню делать себе бутерброды. Глаза щипало от слез, я дал себе слово, что даже не прикоснусь к козлятине. Мать как раз готовила из нее жаркое, и весь дом был полон вкусным запахом. Когда я искал в шкафу хлеб, мать вздохнула и сказала с укором:

— И что с тобой будет дальше в жизни, если ты теперь готов глаза себе выплакать из-за козла, от которого были одни сплошные неприятности!

Я огрызнулся, мол, люди хуже волков, или вроде того. Она стояла у плиты — моя красивая мама в фартуке в горошек — и трогала вилкой в жаровне куски мяса нашего Мёку, а выражение лица у нее при этом было такое, словно она собирает цветочки! Мать достала из холодильника масленку и протянула мне со словами:

— Ох ты, бедняга!

Это меня еще больше рассердило. Я выпалил:

— До сих пор ты сама кормила Мёку с ладони, а теперь… Волк задирает чужой скот, а человек первым делом жрет своих друзей!

Мать рассмеялась, попыталась меня погладить, но я уклонился, и тогда она посоветовала:

— Пойди-ка лучше посмотри, кто в комнате!

По доносившемуся оттуда шуму разговора я уже давно понял, что к отцу приехал дядя Каупо и еще кто-то чужой. Но мне было известно, что мать, как и я, не считала визиты Каупо к нам особенно радостными событиями, по случаю которых вся семья должна сбегаться, радостно восклицая.

— Иди, иди, — подгоняла меня мать. — Там есть кто-то, кто наверняка тебе понравится!

Я заглянул в приоткрытую дверь и увидел мужчин, сидящих за кофейным столом, а на коленях у незнакомого мне дяденьки — маленького розового щенка, зевавшего как раз в тот момент широко и деловито. Ух ты, какой он был занятный! Я оторопел, даже чуть не поперхнулся бутербродом.

— Поди-ка, поди-ка сюда, Олав-парень! — крикнул Каупо. — Поди сюда и заставь своего отца взяться за ум.

Я поздоровался и остановился у стола, свесив руки, а рот мой был набит бутербродом. И я ничего не видел, кроме этого щенка с носом-кнопочкой, этого комочка шерсти с сонной и забавно-серьезной мордочкой.

— Возьми, возьми в руки, — предложил незнакомец. Щенок был теплый и мягкий, казалось, от него попахивает рыбьим жиром, и шевелился он сонно и беспомощно.

— Правда, роскошная барышня? — спросил Каупо, закуривая сигарету.

Я кивнул, ожидая со страхом, что незнакомец вот-вот скажет: «Ну, давай щенка обратно, чего ты его мучаешь?» По тот мужчина только посмеивался и говорил:

— Собак собака узнает издалека!

— Видишь, парень, от какой красавицы твой папаша отказывается? — Каупо покачал головой. — Раз в жизни такое счастье дается в руки, а он… Слушай, парнишка Олав… э-э, да ты, похоже, хныкал, глаза-то красные, как у кролика!

— Мама чистила лук в кухне, — пришла мне в голову спасительная ложь.

— Ну да! — поддразнивал Каупо. — Мужчины не плачут… особенно школьники.

— Чего ты, Каупо, пристал к мальчишке? Он сегодня и так лишился своего козла! — объяснил отец.

А щенок все лез ко мне и совал свой мокрый нос мне под подбородок. «Значит, нам его предлагали?»

— Вот как раз подходящее время ради утешения взять в дом собаку, — считал Каупо.

И впервые слова Каупо мне понравились.

Но отец развел руками и говорил что-то о нехватке времени, и временных денежных затруднениях, и бог знает о каких еще недостачах. Затем он стал рассказывать гостям про выходки моего покойного Мёку. Я сел на пол, щенок заснул у меня на руках, и истории про Мёку стали казаться мне забавными, хотя всего минуту назад я думал, что не смогу сдержать слезы при воспоминании о козле.

Мёку появился у нас тогда, когда я еще не ходил в школу. Отец пробился в финал межсовхозных соревнований «знатоков» и получил там второй приз — козленка. Мать потом всегда сожалела, что нам не достался первый приз — чистошерстяной ковер, но я-то считал, что вторая премия в этих соревнованиях была гораздо ценнее, чем первая. Козленок был шерстянее и занятнее любого ковра: у него были маленькие копытца, круглый розовый нос и вечно дрожащий забавный огрызок хвоста. Рожек у него сначала совсем не было. Там, на голове, где они должны находиться, шерсть образовывала как бы две макушки. Пару дней мне удалось продержать Мёку в передней, но мать рассердилась из-за «шоколадного драже», которое козленок извергал в таком количестве, будто у него под крохотным хвостиком находилась «кондитерская фабрика». Я добровольно обязался убирать за козленком, но случалось, что какой-нибудь из его «шоколадных» шариков оставался незамеченным, а после того, как однажды вечером козленок вскочил на горячую плиту, где копытца тут же начали подгорать и запахло паленой костью, а кастрюля со щами оказалась на полу со всем содержимым, мать возмутилась и объявила, что только в царские времена скотину приходилось держать в избе, а сейчас совсем другие времена и теперь в таких условиях она больше жить не намерена. На другой день я помог отцу соорудить загончик для козла в дальнем углу дровяного сарая. Но в загончике Мёку держали только ночью, днем же я брал его с собой: мы бродили по лесу, или заглядывали на строительство нового — нашего теперешнего — дома, или брели к воротам школы посмотреть, как ученики играют на школьном дворе во время большой перемены. Иногда мальчишки звали и меня поиграть, и тогда Мёку бегал вместе со мной, а другие орали: «Козлу водить! Козлу водить!» Мне жутко хотелось вырастить из Мёку самого умного козла в мире, я дрессировал его прыгать в обруч для хулахупа (отдельные прыжки иногда, полуслучайно, даже удавались) и учил считать. Это казалось мне тогда вполне достижимым. Например, я скажу козлу: «Один плюс один», он ответит: «Ме-э, ме-э!» Ведь и мои математические познания тогда были не намного больше, и я любезно делился ими с Мёку. Но он только тряс головой, а если у него была охота поразговаривать, он орал режущим слух голосом: «Меэ-хед! Меэ-хед!»[3]

Но лето окончилось, наступил сентябрь, я пошел в первый класс, и бедняга Мёку вынужден был первую половину дня проводить один. С каждым днем у меня оставалось все меньше времени для него. Надо было учиться и ходить в гости к друзьям, не говоря уже о сборах октябрят. А по правде сказать, бегать с Мёку, как раньше, мне стало не так интересно. А Мёку прямо распирала жажда деятельности, он до того неуемно озоровал, что сумел прославиться на всю округу своими выходками.

Прежде всего Мёку завязал знакомство со строителями. Он посещал их каждый день и поддерживал с ними исключительно гастрономические отношения. Как они подсчитали, Мёку съел у них за неделю восемь пачек сигарет, в том числе две — с фильтром. Затем он слопал полную банку какого-то мела и таз киселя, привезенного для рабочих из столовой. После трепки, заданной козлу на стройплощадке, он сменил место действия и принялся навещать расположенный в двух километрах от нас хутор Кайду, где съел все выращенные хозяйкой георгины, астры, львиные зевы и сжевал ватное одеяло, вывешенное во дворе проветриваться. Хозяйка Кайду пожаловалась моей матери: стоит их овчарке Рексу заметить, что наш козел лезет во двор через подкоп под оградой, и пес приходит в бешенство от ярости и отчаяния, ибо Мёку настолько хитер, что держится как раз на таком расстоянии, чтобы его не мог достать бегающий на цепи Рекс. Пес ростом с теленка в бессильной злобе лаял и рвался с цепи как только мог, в то время как козел, приняв смиренный вид, пытался жевать атласное одеяло или в глубокой задумчивости лакомился львиным зевом. Мы стали держать Мёку днем на привязи, но ему каким-то образом удавалось освободиться, и он продолжал свои проделки.

Дорогу к школе Мёку узнал еще раньше, и теперь начал то и дело бегать туда трусцой. Можно было еще назвать смешным то, что козлик своими шишечками-рожками иногда легонько поддавал кому-нибудь. Смеялись, когда он впрыгнул через раскрытое окно в школьную кухню, опустился на колени в кастрюлю с манным муссом и в такой удобной позе лакомился сладким, приготовленным для нас, детей. Да, такие проделки еще можно было простить козлику-подростку. Но как назвать то, что случилось, когда у нас в зале проводилось торжественное собрание по случаю Дня учителя и я впервые в жизни выступал перед всей школой? Я и так-то жутко волновался — а вдруг забуду слова? — песня была, по-моему, ужасно длинной, и как раз, когда я пел: «Ох, эта мама, твердит упрямо: учиться трудно…» — дверь, оставшаяся неприкрытой, распахнулась, и на сцену выскочил счастливый Мёку. Он заметил меня и победно крикнул: «Ме-э-хеед!» Я, правда, допел песню до конца, но Мёку все время бодал меня, народ в зале смеялся и улыбался, а учительница музыки, аккомпанировавшая мне на рояле, сбилась — у нее от смеха слезились глаза. Под бурю аплодисментов я вытащил Мёку из зала, пунцовый от гнева и стыда. Он, правда, пошел со мной довольно послушно, только по лестнице отказался спускаться. Не оставалось ничего другого, как взять его на руки и понести вниз, но на половине лестницы он отблагодарил меня очередью своих «шоколадных шариков». Я дал козленку порядочный шлепок по лучшему месту, но оно у него твердое, как кость, и он не очень-то почувствовал удар. Потом я вернулся обратно в зал, и мне казалось, что со всех сторон на меня обращены насмешливые взгляды — я был опозорен и несчастен!

Всю зиму мы не пускали Мёку во двор, но весной выпустили его пощипать свежей травки, а он, оказавшись на свободе, естественно, отправился на строительную площадку. Дом был уже возведен под крышу, и какой-то новый рабочий прикреплял к стропилам метлу — традиционный намек будущим жильцам дома, чтобы они не забыли устроить новоселье. Не знаю, каким образом Мёку удалось забраться на самый верх дома, но, во всяком случае, он вдруг оказался там, поглядел на человека, прикреплявшего метлу к стропилам, и провозгласил свое любимое приветствие: «Меэ-хед!» Тот строитель ничего не знал о Мёку, даже понятия о его существовании не имел, и, не подозревая ничего дурного, обернувшись на крик, он увидел против света, света яркого, солнечного, черный рогатый силуэт. Рабочий был большим выпивохой и уже успел в тот день накачаться пивом, вот и вообразил, что за ним на крышу явился сам сатана. Пытаясь огреть сатану метлой, он потерял равновесие и полетел с крыши на землю. Ему еще повезло: он упал на кучу песка, а не на штабель кирпичей рядом… Сам главный механик совхоза помчался в центр за отцом — ибо у кого же еще хватит смелости согнать Мёку с самого верха степы? Работяга, упавший с крыши, хромал и клялся, что сам, лично, прикончит жуткую скотину, но тогда Мёку все же остался в живых. Роковым для него стал день, когда он толкнул принесшую ему миску с едой мою мать, свалил ее и стал бодать своими зачатками рожек. Отец решил, что козел становится слишком опасным, и позвал хозяина хутора Кайду на помощь — резать скотину. Конечно, Мёку нередко злил своими проделками и меня тоже, но все равно — мне было его очень жаль.

Однако, если бы летним днем три года назад Мёку не пришел конец, может быть, у меня сейчас не было бы собаки… вернее, ее половины. Одним пунктом в пользу покупки собаки было чувство вины, которое отец, пожалуй, испытывал передо мной, зарезав козла. Вторым решающим фактором стали сорок рублей из моей копилки — эти деньги я собирал уж долго, чтобы купить велосипед, но отдал на покупку Леди без колебаний. Правда, два месяца спустя отец сам купил мне велосипед «Орленок», однако половину суммы за собаку все же внес я! Вторую половину заплатил Каупо, сказавши, что щенок вырастет и станет хорошей охотничьей собакой, которая будет доставать из озера подстреленных им с отцом уток целыми стаями. Он бы, дескать, сам без долгих колебаний купил эту собаку себе, но как держать сеттера на шестом этаже в Мустамяэ[4].

— Верно, — согласился отец, — зачем мучать животное!

Затем мать подала на стол жаркое из козлятины. Оно пахло отвратительно аппетитно… Даже я сунул в рот кусочек — надо же было разжевать мясо для щенка. Я был счастлив, что у меня собака, и, по-моему, это было совсем не то, что какой-то Мёку, превратившийся просто в жаркое, от которого над столом поднимался пар.

4

Сидя в каморке, я постепенно стал чувствовать, что хочу есть. Внезапно решившись на бегство из дома, я схватил со стола и сунул в карман лишь три маленькие булочки с изюмом, взять же с собой провизию посущественнее не догадался.

Эти потерявшие теперь аппетитный вид мучные изделия моей матери напоминали какие-то крошащиеся лепешки. Но даже от вида этих неаппетитно выглядевших, раскрошившихся булочек у Леди потекли слюнки. Честно говоря, самое худшее свойство Леди — слюнявый рот: стоит ей хотя бы издалека учуять запах чего-нибудь вкусного, сразу из обоих уголков пасти сеттера начинает течь слюна. Я отдал Леди полторы булочки и столько же съел сам. По поводу такой еды мой друг Мадис заметил бы: «Передние зубы сказали „Ну?“, а задним вообще ничего не досталось!» У Мадиса дома частенько бывало так, что задние зубы оставались недовольны. Поэтому всегда, если в школе на обед щи, я отдаю свою порцию Мадису. По-моему, щи — самое никудышное изобретение мирового поварского искусства, но Мадис говорит: «Все, что не пищит под зубами, еда!» Вообще-то, он, наверное, не принял бы у меня тарелку с супом, но он знает, что я действительно не ем щей. И он знает также, что я не называю его железным бычком, как некоторые. На самом деле «Железный бык» — прозвище отца Мадиса, но кое-кому из девчонок нравится называть так и сына, будто можно прозвища передавать по наследству, как фамилию! Железный бык, то бишь отец Мадиса, вообще-то, мужик что надо, хорошо поет и играет на аккордеоне, но только иногда он пьет. Тратит всю свою получку на водку, неделями не ходит на работу, иной раз тащит деньги и у матери Мадиса, и тогда в их семье бывает непросто свести концы с концами. Любому младенцу должно быть понятно, что Мадису и так приходится стыдиться своего отца, а иной раз Мадис сидел на уроках сонный, когда из-за ночного скандала между родителями ему не удавалось до утра и глаз сомкнуть. Но кое-кого в нашем классе так и тянет сразу же еще отпускать иронические замечания в его адрес. Особенно этим занимается Труута, которая все остальное время бахвалится своими городскими тетушками, которые, дескать, наперебой дарят ей фирменные куртки, вельветовые джинсы и рекламные полиэтиленовые сумки, словно это может сделать их племянницу красивее и умнее. Ха! Например, Пилле даже просто в школьной форме гораздо больше «поп», чем Труута в своей голландской синтетической куртке. Но стоит Трууте оказаться рядом с Мадисом, например во время какой-нибудь игры, она зажимает свой крохотный носик и вопит: «Ой, бормотухой воняет! Ой, я задыхаюсь!» — хотя от Мадиса ничем не пахнет, уж я-то — его сосед по парте — знаю это лучше всех! А в последний день учебного года, когда Мадис радовался, глядя на табель: «Парни, трояк по математике стал четверкой! В следующем году будет пятерка, а после этого — Нобелевская премия! Надо теперь же это отпраздновать!» — Труута сразу же подкатилась к нашей парте — на сей-то раз она не чуяла никакой вони! — и спросила нежным голосочком:

— Что за праздник ты собираешься отметить, Железный бычок? Уж не пятый ли день рождения своего костюма?

Ну да, всем было известно, что Мадис донашивает одежду своего старшего брата Майду, из которой тот вырос. Но с виду не скажешь, что это обноски, к тому же ни у одного нормального парня костюм пять лет не продержится, а Мадис вполне нормальный парень. Вообще-то, я всегда ставил Трууту на место, но в тот раз Пилле успела меня опередить:

— Когда ты, Труута, будешь праздновать первый день рождения своего умишка, не забудь пригласить весь класс в свидетели. Конечно, если это успеет случиться до окончания школы! По-моему, костюм Мадиса новее и лучше, чем твои импортные… консервы, во!

На это все мы разразились хохотом, а Труута сделалась пунцовой и выпалила:

— В этом самом костюме он еще придет к тебе, Пилле, свататься, вот увидишь!

— Ну и пусть, тебе-то что до этого? — спросил я, смеясь.

— Во всяком случае, ты, Олав-деточка, можешь утереться! — перекинулась Труута на меня. — Уж мы-то знаем, о ком Пиллечка мечтает по ночам! — И она толкнула локтем в бок Майе, которая тоже противно захихикала.

— Что такое?

— «Что такое? Что такое?» — передразнила она меня. — Увидишь еще!

— Дуры! — крикнула Пилле и выбежала из класса.

Вот и пойми этих девчонок. Даже вроде бы мелочь — тройку, которую Мадис сумел исправить на четверку, — им удалось превратить в такую чертовщину, что только держись! Потом, на классном вечере, я пригласил Пилле на танец, но разговаривать с нею было невозможно, кроме «Нет. Да. Нет. Может быть», я ничего от нее не услышал. Я уже хотел было отправиться домой, но тут у меня возник коварный план мщения: сделать человечеству услугу и пригласить назло Пилле танцевать Трууту. Я направился через зал вроде бы к Пилле, но, не дойдя до нее метра два, чуть свернул и через три шага остановился перед Труутой.

— Как? Меня, что ли? — Труута от неожиданности раскрыла рот, да так и не закрыла его, но ноги ее пританцовывали.

Я кружился с нею два танца подряд. Как назывался первый — понятия не имею. Но что второй был старым почтенным вальсом, это и ежу было понятно.

Пилле теперь танцевала с Эльмо и выглядела, словно ее подменили: смеялась, и весело болтала с партнером, и склоняла голову набок, как Большая синица.

— Ну, что скажешь насчет вечеринки? — спросил я Трууту.

— Лучше многих, наконец-то диско как диско! — защебетала Труута. — Если еще и мои югославские туфли уцелеют после нашего танца, буду считать, что это настоящий бал.

«Сама ты бал…да! — подумал я. — Нечего подставлять свои шпильки мне под ноги!» Но вслух сказал:

— Пожалуй, бальные танцы все-таки устарели, хотя бы вот вальс — только кружись и кружись, а по-настоящему и не попляшешь!

Труута усмехнулась:

— А Пилле, видишь, думает иначе! Смотри, Эльмо вскоре будет ей по плечо, если еще подрастет на полметра. Ну и змея!

— Если не будет тайком покуривать, конечно, вырастет, — ответил я.

— Господи! Неужели Эльмо курит? — Труута уставилась на меня.

— А ты думала!

Труута замолчала счастливо, затем шепнула:

— Знаешь, Олав, пусть так и будет.

У меня аж спина вспотела: что же, должно так и быть, как хочет Труута?

— Так вот: тайна за тайну! Хочешь, скажу тебе, как мы узнали про тайную симпатию Пилле? — спросила Труута, поглядывая на меня с превосходством, как на несмышленыша.

— Что, что?

— Ну, кого Пилле любит! — сообщила она таинственно.

— Ах, девчоночьи выдумки! — бросил я, и тут, черт возьми, пластинка кончилась.

Учительница Маазик подошла к граммофону и объявила:

— А теперь пора кончать. Хорошенького понемножку!

— Мы еще и не потанцевали!

— Учительница!..

— Еще немножечко!

Классная руководительница сказала с улыбкой:

— Вас бы следовало однажды проучить хорошенько за то, что полвечера сидите по углам, как прикованные, а когда вечер кончается, тогда только начинаете танцевать!

— Учительница, ну еще хоть два танца!

— Пожа-а-алуйста!

— Будьте человеком! — пошел Эльмо ва-банк.

Продолжая улыбаться, учительница спросила:

— Ну, какой танец хотите?

— Вальс! — крикнул я.

— Вальс! — собезьянничала Труута.

Пилле бросила быстрый взгляд в нашу сторону и тоже протянула жалобным голосом:

— По-жа-а-луйста, ва-альс!

Вот дурачки-то! Я ведь просил вальс только для того, чтобы Труута смогла закончить честь по чести свой донос, но зачем им-то, всем другим, обрекать себя на муки?

— На чем это мы остановились? — спросил я абсолютно безразличным тоном, когда в очередной раз почувствовал туфли Трууты под подметками своих ботинок.

— На моих туфлях, кажется? — сказала Труута.

До чего же хитра!

— Да, кажется, на твоих испанских туфлях, — вроде бы согласился я. Интересно, испанские туфли меньше югославских? Могли бы и быть…

— Да нет же! — вдруг развеселилась Труута. — Мы остановились на любовной истории Пилле.

Ну и ну! Похоже, переходя в пятый класс, начнем праздновать свадьбы…

— Хм!

— Дело было так: Лейли где-то слыхала, как можно выведать у девчонок душевные тайны…

Я подумал: «Ну, об этом я тоже мог бы кое-кому рассказать. Стоит похвалить туфельки — и тайны будут сразу же как на ладони!»

— Правда? — спросил я.

— Ей богу! Честное пионерское! — воскликнула Труута. — Это делается так: привязываешь ей нитку к большому пальцу ноги…

— Кому — Лейли или Пилле?

— Ах! До чего же ты туго соображаешь! — рассердилась Труута. — Просто любой спящей девчонке, ну! Привязываешь нитку к большому пальцу ноги и даешь понюхать какую-нибудь жидкость с хорошим запахом.

— Например, рыбий жир или бензин! — не удержался я, и Труута сразу же нахмурилась. Ну вот, как бы не пришлось заказывать еще один вальс… Но к счастью, ей так хотелось поделиться со мной тайной, что она не очень рассердилась и продолжала:

— Когда и то и другое сделано, тогда просто дерни за нитку и спроси у девчонки о чем хочешь — ответит совершенно честно и не уклоняясь!

— У тебя есть нитка? Попробуем сразу же на тебе?

— Балда! Это же надо делать, когда девчонка спит! Помнишь, в прошлую субботу мы совершили поход в Ярвеотса и спали там в палатках? Вот там-то мы и проделали опыт с Пилле. У меня были с собой духи, тетя Марлеэн мне подарила, заграничные, называются «Быть может». Духи — во! Полный отпад! Мы с Майе и Лейли дождались, пока Пилле уснула, и затем провели опыт.

— Что же вы спрашивали?

— Ах! Всякую всячину! Вроде того, что жадная ли она, считает ли она себя красавицей, ну и все такое… Сначала она сопротивлялась, трясла головой просто так, потом забормотала: «Да, да, сейчас!» Фантастика! Мы чуть не обхохотались.

Мне стало по-настоящему жаль Пилле: эти три трепачки с их отпадными духами колдуют над девчонкой, как ведьмы, да еще дергают за палец.

И тогда спросили: «Кого ты любишь?» Пилле что-то пробормотала, нам показалось сперва, что «Валду!», но потом мы поняли, что она протянула почти совершенно отчетливо: «Ма-а-ди-са-а!» Мы все слыхали, особенно Майе.

— «Почти совершенно отчетливо» — как это?

Труута хмыкнула:

— Конечно, тебе нелегко это слушать, мы ведь помним, как ты тащил Пилле на себе во время игры в ориентирование… Но сердечные дела — это сердечные дела!

— Иди ты со своими сердечными делами!..

То, что я так сказал Трууте и бросил ее посреди зала, хотя танец еще не кончился, было, конечно, невежливо, но какая же она все-таки противная. Впрочем, через несколько секунд танец все равно кончился, так что ей почти не пришлось торчать одной посреди зала. Я бы тогда сразу пошел домой, если бы мне не потребовалось еще договориться с Мадисом, чтобы он пришел ко мне и помог чинить велосипед. Мадис — человек разумный, быстро забывает девчонские подначки, но вот Пилле… Кто бы мог подумать! Пилле — умная, нормальная и хорошо выглядящая Пилле — спросила:

— Ну, Труута превратила тебя уже в дрессированного паркетного льва?

Я попытался ей объяснить, о чем говорила Труута, хотел сказать, как мало для меня значит такая болтовня, но Пилле обиженно засмеялась деланным смехом и повернулась ко мне спиной.

Вот и говори с этими девчонками! После этого все нынешнее лето Пилле даже в мою сторону не смотрела, словно я был виноват в той истории с духами «Быть может». А ведь мы как-никак соседи по дому, можно было бы иной раз и словечком перемолвиться. Когда наш класс ходил пропалывать совхозную брюкву, Пилле нарочно взяла себе участок самый дальний от моего. Ну, а я тогда, чтобы ее позлить, сунул лягушку за воротник Лейли. Скосив глаза, я видел, как Пилле от зависти побледнела, но так ей и надо. С парнями всегда наполовину легче — сразу ясно, кто и почему твой враг, а кто друг. И хотя случается иногда выяснять между собой отношения, у парней злопамятность больше двух дней не держится…

Я подумал: «Если сидеть тут станет совсем невмоготу, может, пойти с Леди к Мадису? Но поди знай, в каком состоянии именно сейчас отец Мадиса… А главное, мой отец знает, что я дружу с Мадисом, и слишком хорошо знает, где он живет, а может быть, он уже там вместе с Каупо, и они требуют, чтобы им сказали, где я, а особенно — Леди. Уж лучше постараемся потерпеть тут…»

5

Где-то далеко хлопнула дверь, и Леди, поднявшись, села. Хорошо, что не залаяла!

— Даун!

Леди послушно легла.

— Молчи! — скомандовал я, хотя такой команды среди известных Леди слов нету.

Ей говорят «тубо», если что-то запрещают, «даун», если велят лечь, и «билль», если собаке надо бежать вперед или взять что-нибудь у человека. Леди может часами сидеть перед аппетитным куском мяса, если ей сказали на этот счет «тубо», и из уголков рта ее будет течь слюна, как у «собаки Павлова» на картинке, но я уверен, что, если никто не догадается сказать ей «билль», она может умереть от голода, сидя перед куском мяса…

Я напряженно прислушивался, но шагов вверх по лестнице не было слышно. Наверное, кто-то пошел на кухню или в раздевалку. Весьма вероятно, что это была наша новая уборщица, которая живет тут же, в школе, на нижнем этаже. Эта уборщица поступила к нам лишь весной, когда тетю Марту увезли в больницу. Странное дело — тетя Марта тоже была уборщицей (родители называли ее «Школьная нянечка»), но все — как учителя, так и ученики — всегда звали ее тетей Мартой. Она знала нас всех — как кого зовут, частенько вела с девчонками долгие беседы, иногда помогала кому-нибудь из мальчишек-дежурных убирать в классе, а если кто-то случайно забывал дома тапочки, тетя Марта подбирала более-менее подходящие из числа хранившихся в «шкафу забытых вещей». Тетя Марта была очень спокойной, она работала в Майметсской школе еще тогда, когда тут учился мой отец, а школа называлась неполной средней. Весной, после того как тетю Марту увезли на «скорой помощи» в больницу, мы вдруг все поняли, что она вовсе не так-то просто — топ-топ — бродила по школе, а выполняла большую работу. И хотя было вынесено решение, что на время болезни тети Марты каждый класс будет сам убирать свое помещение, а о зале и столовке позаботится тетя-повариха, началась жуткая путаница. Например, нашим «помещением» был кабинет литературы, но если последним уроком у нас была физкультура, то мы оставляли все в зале как попало, считая, что все равно тут убирает повариха, а те, у кого последний урок был в кабинете литературы, не убирали после себя там, а шли и убирали в своем классе (если шли!), и в школе вдруг скопилась масса мусора. Но тете Марте запретили работать, потому что у нее обнаружили болезнь сердца. Тогда наш директор дал в районной газете объявление, что школе требуется уборщица. Так и появилась эта новая — тетя Реэт. Директор представил ее нам всем на торжественном акте как молодую и энергичную. Но никто не стал звать ее «тетя Реэт», про нее мы между собой говорили «новая», «новенькая» или «уборщица». Она тоже была тихой, по смотрела на нас как-то из-под бровей, прикрытых седоватой прядью, и когда «новая» находилась где-то поблизости, всегда возникало чувство, что сделал что-нибудь плохое или, но крайней мере, собираешься сделать.

Квартира уборщицы находилась рядом с кухней, — наверное, туда-то и пошла эта «тетя Реэт», если то была она. Мне самому нечего было бояться уборщицы, но с Леди лучше было все-таки ей на глаза не попадаться: вряд ли найдется уборщица, которая обрадуется, обнаружив в своих «владениях» собаку.

Казалось, будто слабо попахивает пищей — словно где-то в радиусе ста километров жарят рыбу. Возможно, мне это просто почудилось, я уже настолько проголодался, что, наверное, стал принимать за аромат съестного запахи ремонта. Стали вспоминаться разные вкусности: гусиное жаркое вечером под Новый год, сельдь в сметане, бутерброд с килькой… Конченая грудинка в обод на хуторе Кайду во время уборки картофеля. Кровяная колбаса. Бобовый суп на празднике масленицы… Гоголь-моголь… Нет, на сладкое меня все же не тянуло. Но например, масляная булочка с Детской колбасой и «Пепси» при этом, ох!.. Суп из концентратов… который мы варили весной во время похода! Да-а, вот это был суп! У еды, приготовленной на костре, совсем другой вкус, чем у приготовленной на плите в кухне. Не понимаю, и как только матери об этом не догадываются и не переходят на костер. Когда мы жили еще в старом доме, отец устроил во дворе маленькую летнюю кухню. Летом в тихую погоду плита в кухне жутко дымила. А с плиты во дворе можно было снимать конфорки и готовить над угольями шашлык…

Уж если на то пошло, сейчас я мог бы даже съесть тарелку щей, а то, чего доброго, и две — этот суп ведь действительно не запищал бы под зубами. Но с еще большим удовольствием я зажарил бы себе глазунью… Однако тут я подумал: «Зачем так мучиться, надо отнестись к делу реально. У меня сейчас две возможности: прятать Леди до вечера или пойти домой и как следует наесться. Конечно, в обоих случаях неизбежна если не нахлобучка, то долгая нотация на тему „До чего же ты, Олав, сейчас заслуживаешь порки!“».

И почему только отец такой? Мать сказала о нем «Шляпа!», когда я рассказал ей про наши злоключения на собачьей выставке. В тот раз мне было жаль отца, жутко жаль, но теперь выходило, что мать оказалась права. Был бы отец больным или немощным, тогда еще можно было бы понять, почему он танцует под дудку такого прохвоста, как этот Каупо. Или если бы отец был тупым… Или если бы был дряхлым, склеротичным стариком… Но сорок два года — не такая уж безнадежная старость. Я просто не понимаю, зачем отцу надо упражняться каждое утро с пудовыми гирями и гантелями, если он не собирается послать в нокаут какого-нибудь жулика. От Каупо осталось бы мокрое место, если бы мой отец только захотел! Когда я еще был маленьким, он каждый вечер сажал меня себе на плечи и мы делали с ним всевозможные упражнения и пирамиды. Стоя на плечах отца, я доставал головой до самого потолка. Тогда я держался руками за кудреватые, темные отцовские волосы и кричал: «Эй! Дорогу, дорогу!» Глядя на наши гимнастические упражнения, мать морщила нос и иногда испуганно отворачивала голову. «Я не могу смотреть, как вы ломаете свои кости! — говорила она. — Юри, да прекрати же мучить ребенка!» А после того как мы нечаянно разбили розовую люстру, мать запретила нам «эти опасные игры» окончательно. Но она просто не понимает в мужских делах. Ей нравятся только настольные игры вроде «Трипс-трапс-труля» или «Кругосветного путешествия». Но и в них она никогда не может спокойно доиграть до конца: то ей надо срочно снять пену с супа, то немедленно замочить белье для стирки. И из-за таких скучных дел она может оставить непобитой фишку противника на игровой доске или в шашках не проходит «в дамки»! У отца редко находится время, но с ним играть интересно. Особенно он силен в настольном хоккее. Он называет жестяные фигурки именами знаменитых хоккеистов и, играя, входит в такой азарт, что кричит на всю квартиру: «Харламов, не спи! Вперед, вперед! Якушев, внимательнее, Михайлов… ну, ну? Уррааа! Гооол!»

И ничего плохого в том, что мой отец всего лишь бухгалтер, нет. Конечно, бывает обидно до глубины души, когда подумаешь, что в мире — и даже в Эстонии — полно парней и даже девчонок, чьи отцы работают, например, капитанами, трубочистами или тренерами по баскетболу… И ведь эти детишки ничем не заслужили себе такой чести. Профессия — бухгалтер, это звучит не так уж гордо, да и не так уж интересно следить за тем, как в конце месяца отец разворачивает в кухне на столе свои огромные графики и бормочет себе под нос: «Так-так… Сходится! Ноль целых, семь десятых… Олав, не мешай, у меня важная работа!»

Но если опять-таки подумать, что в мире полно совершенно нормальных ребят, чьи отцы, например, зубные врачи или врачи ухо-горла-носа — брр! — то мне не стоит особенно сетовать. К тому же мой отец не просто бухгалтер, а главный, и если совхозу нужно где-нибудь что-нибудь выторговать или, как говорит директор совхоза, выбить, достать в каком-нибудь далеком городе новые машины, то посылают в командировку именно Юри Теэсалу — моего отца, потому что, как говорит директор совхоза, «Юри дороже золота — он знает языки и умеет обходиться с людьми!».

Да-а уж, умеет! Только сам он не может никак обзавестись новой машиной! Даже на покупку подержанной-то уж бог знает какой год не может скопить денег. Сейчас у него на прицеле древняя развалина, зато — «мерседес-бенц»! Да она выглядит так, будто в последний раз на ней ездили в конце каменного века! У нее и колеса-то со спицами! Да что там говорить! Машины у нас не было и нет, а собака есть, но и ту забирают, а отец и не пискнет!

После того как Каупо приезжал к нам с незнакомцем и привез собаку, он не появлялся в Майметса добрых полгода. Я был этим очень доволен, — так казалось, будто собака полностью принадлежит мне, и я не сомневаюсь, что мать тоже чувствовала себя увереннее в отсутствие Каупо. Сколько я себя помню, Каупо всегда в конце недели, а летом, бывало, и в будни появлялся у нас или даже оставался на целых полмесяца и обычно еще привозил с собой какую-нибудь накрашенную девицу — иногда блондинку, иногда брюнетку или рыжую, а одна приехала даже в седом парике. Каупо всех их называл «моя киска» или «моя мышка». Все эти «мышки» и «киски» Каупо постоянно хотели есть, не могли обойтись вечером без коньяка или шампанского, а по утрам долго спали. Когда они прибывали, мне приходилось переселяться в родительскую комнату и рано утром слышать, как мать жаловалась отцу:

— Я больше не могу, нервы не выдерживают! Могли бы они, по крайней мере, хоть рюмки за собой вымыть!

А отец отвечал:

— Тсс! Потерпи маленько — они скоро уедут. Неприлично заставлять гостей работать…

— Деньги тоже кончаются, — шептала мать. — Опять придется взять из тех, что ты откладываешь на машину…

— Ах, не будь мелочной! — замечал отец.

Мать быстренько готовила гостям завтрак, надевала на кофейник грелку в виде куклы, и они с отцом торопились на совхозный автобус, чтобы доехать до центральной усадьбы. А мне приходилось проводить долгие летние дни с Каупо и его «киской» или «мышкой». Иногда меня почти насильно вели к озеру, иногда посылали искать под деревьями залетевший туда волан — Каупо с «мышкой» играли в бадминтон. У каждой девицы Каупо были свои странности. Блондинка Ирэн сажала меня к себе на колени и сюсюкала: «Ай какие у тебя холосенькие глазки! Как количневые пуговки! Ах ты мой маленький!» Рыжая Света лезла щекотать меня и называла цыганенком; Агнесса, та, что была в седом парике, сказала сладенько: «Из тебя, Олле, вырастет однажды сокрушитель сердец. Жаль, что я тогда буду уже старухой!» Тоже мне, никакой я не Олле, а Олав, который уже тогда умел складывать из букв слова, считать до десяти и даже делать сальто назад! Нет ничего противнее, чем когда тебя обнимают и сажают на колени, особенно если это делают жутко приторно пахнущие духами «мышки»…

И все это мы должны были терпеть только из-за того, что родители моего отца, ну мои бабушка с дедушкой, погибли в автокатастрофе. И тогда мать Каупо взяла отца жить к себе в дом, не спрашивала с него никаких денег — ни за жилье, ни за еду — да еще купила ему костюм на выпускной вечер. «Я на всю жизнь в долгу перед матерью Каупо за то, кем стал! — часто повторяет отец. — Этого я не забуду до конца дней своих, это долг чести!» Мать Каупо уже давно умерла, и дом ее Каупо продал, а мы из-за этого долга чести вынуждены мучиться еще и сегодня. Каупо-то сам — человек не слишком честный, и отец мой не может этого не понимать, он ведь у меня умный. Но каждый раз, когда, сидя у нас за столом, Каупо начинает: «Моя покойная нежная мамочка всегда говорила, что на тебя, сводный брат, она надеется!» — отец готов прослезиться. И как это взрослые могут быть такими наивными! Я бы ни чуточки но удивился, если бы узнал, что Каупо сейчас у нас в кухне накладывает себе жареной картошки (ох!) и скулит: «Моя покойная нежная мамочка наверняка бы желала, чтобы мы продали эту собаку!»

Но тут мне пришлось прервать свои грустные размышления, потому что Леди стала проявлять сильные признаки беспокойства, и я вынужден был повести ее во двор, если не хотел, чтобы она намочила подставку параллельных брусьев.

6

Во дворе Леди снова взяла направление к старой знакомой туе. Мадис наверняка сказал бы по этому поводу: «Лишь бы такое не вошло у нее в моду!» Но по-моему, Леди действовала, так сказать, символично: она хочет сохранить жизнь и свободу, потому и стремится к туе, которую называют еще ведь «дерево жизни».

Как я понял со слов самого Каупо, Леди ждала в городе собачья жизнь. Какая-то жутко богатая дамочка лет тридцати пяти желает иметь Леди в качестве декоративной собачонки у себя перед камином! У дамочки, дескать, есть все: финская сауна, югославская мебель, богемский хрусталь и персидский ковер… Единственная отечественная вещь в доме — ее муж-очкарик. Но вишь ты, не получается домашнего уюта, и хозяйка считает, что для этого нужен лучший друг человека — по-настоящему интеллигентная собака, иначе ничего не выйдет. Вот только дамочка вроде бы не знает, какой друг подходит человеку больше: венгерский пули или английский сеттер. Главное — не порода, главное, чтобы собака была серой масти и не в щенячьем возрасте — у дамочки слабое сердце, и луж на полу она не переживет.

— Цены деньгам баба не знает! — похвалялся Каупо отцу. — Четыре сотни — это минимум, но я думаю, если уговорим, выкачаем у нее все пятьсот — и не кланяясь!

Отец молчал и, казалось, не реагировал. Каупо продолжал:

— Конечно, будучи людьми честными, мы должны бы деньги…

Больше я не мог это вынести, не стал слушать, схватил в кухне со стола три булочки, выбежал во двор и свистнул Леди.

Летом Леди живет перед нашим домом в будке, но на цепь мы ее не сажаем. Леди настолько интеллигентна, что никогда не гоняется за автомобилями и велосипедистами, как делают некоторые неумные дворняжки, зря не поднимает шума, не трогает живущих в нашем доме кошек и не убегает сама в лес гонять зайцев. Все люди в округе знают Леди, и она ко всем им благосклонна, но не любит, чтобы чужие гладили ее: помашет им хвостом в знак вежливого извинения и отходит на недостижимое расстояние. Поэтому, пожалуй, никто, кроме Пилле и Мадиса, не знает, что на ошейнике Леди есть серебристая пластинка:

«ЛЕДИ. Влад. К. Проман. Таллинн. Мустамяэ теэ…»

Когда Пилле увидела эту пластинку, она посоветовала мне или отодрать ее от ошейника, или нацарапать на ней мою фамилию. А Мадис даже пообещал, что сам это сделает, он умеет чеканить гвоздем на металле замечательные изображения. Но я не осмелился, не посоветовавшись с отцом, снимать с Леди ошейник. Эх, надо было все-таки снять! Прошлым летом, когда мы вернулись с собачьей выставки, я подумал, что теперь-то уж наверняка отец изменит свое отношение к Каупо. Мать тогда сказала сердито:

— Ну скажи, разве ты нанялся к Каупо псарем? Ты растишь собаку, учишь ее и… Ну, если хотя бы сосчитать, сколько стоит ее прокормить, то это давно превысило твой долг Каупо за собаку. И эта сегодняшняя история… Почему ты все время позволяешь себя стричь?

— Ну, значит, есть что стричь! — усмехнулся отец.

— У отца ведь еще долг чести! — встрял я в разговор, хотя у самого было полблина во рту.

— А ты будешь говорить, когда вырастешь! — сердито прикрикнул на меня отец. — Сначала прожуй и проглоти!

— Да, с набитым ртом в разговор не вступают, — поддержала его мать. — Но, Юри, подумай сам, подумай спокойно: мать Каупо умерла пятнадцать лет назад, ты помог купить плиту на ее могилу, ты всячески помогал Каупо — и работой, и деньгами, и советом. Институт ты закончил без отрыва от работы, заочно, и без чьей-либо помощи. Ведь ты же не виноват в том, что Каупо не закончил образования, а пустился в коммерцию и все только торгует и комбинирует…

— Пойду прогуляю собаку, — сказал на это отец и оставил стоявшие перед ним стопкой на тарелке блины нетронутыми.

С собачьей выставкой получилось невесело, это верно. Началось-то все весьма обнадеживающе: прекрасным летним днем к нам явился Каупо, ему требовался отец. Естественно, в такое время отец и мать были уже давно на работе, поэтому, взяв меня проводником, Каупо поехал в совхозный центр и потребовал, чтобы отец отпросился на день с работы. В Таллинне, дескать, происходит собачья выставка, и Каупо внес Леди в список участниц. Английских сеттеров на выставке очень мало, поэтому у Леди есть шанс получить медаль или хотя бы диплом — уж это наверняка! Каупо расстелил на заднее сиденье своего «Москвича» старое одеяло — туда поместились Леди и я, а отец сел впереди, рядом с Каупо. Ехать в город было здорово: если Леди замечала у дороги какую-нибудь собаку, она всякий раз долго приветствовала ее на собачьем языке, возбужденно помахивала хвостом и, похоже, была весьма довольна поездкой. Правда, потом она устала и свернулась на сиденье клубком, а я смотрел в окошечко машины и пытался представить себе, какие будут лица у всех, когда Леди появится в Майметса с серебряной или даже золотой медалью на шее.

Площадь, на которой проводилась выставка собак, была возле реки Пирита, неподалеку от руин старинного монастыря. Большие яркие и пестрые палатки виднелись уже издалека. Я подумал: «Интересно, в палатке какого цвета будет жить Леди?» Но Каупо объяснил, что палатки эти для людей — в них помещаются штаб, медпункт и еще всякое разное. Собаки же оставались под открытым небом, у каждой к ошейнику был прицеплен большой номер. И каждая собака была привязана цепочкой к столбику с таким же номером. Собаки вели себя по-разному: некоторые яростно лаяли, пытаясь сорваться с цепи и освободиться, некоторые спали, некоторые со скучным видом наблюдали за происходящим вокруг. Леди сделалась беспокойной, но сдерживалась и приветствовала всех, помахивая хвостом.

Каупо оставил меня, отца и Леди ждать, а сам пошел разыскивать штабную палатку. Мы все трое проголодались, и хотелось пить. Отец сказал, что наверняка где-то поблизости есть буфет, чуть попозже подкрепимся. Каупо заставил себя долго ждать, и, когда затем вернулся, на лице его была озорная улыбка: один сельский житель, владелец гончей, спросил у него, где тут должен находиться гинеколог, и Каупо дал ему адрес роддома в Пельгулинне, на окраине Таллинна.

— Вот будет шутка! — рассказывал Каупо, хихикая. — Представляешь, Юри? Когда этот мужлан наконец доберется в другой конец города и потребует осмотра!

— Ну, будем надеяться, что он спросит адрес еще у кого-нибудь, — сказал отец, усмехаясь.

— Видишь, Олав-парниша, что значит недостаток образования? Если бы тот мужик поучился подольше, он знал бы, что гинеколог — это женский врач, а кинолог — специалист по собакам! — Каупо расхохотался. Но мне было очень жаль того владельца гончей.

Мы посадили Леди на цепь и пошли в буфет. Каупо сказал, что у него по двум торговым делам переговоры, и уехал. Без него было гораздо спокойнее. Мы ели бутерброды с колбасой, я пил лимонад, а отец — пиво, и смотрели на собак. Больше всего на выставке было эстонских гончих — гладких, с черными спинами и желтыми мордами, их и в наших местах держат многие охотники. Некоторые гончие были покрупнее и потемнее, отец знал, что это русские гончие. Лайки мне не понравились — они все время шумели, были какими-то озлобленными, взъерошенными и, по-моему, походили на обычных дворняжек с хвостом колечком. Зато спаниели мне понравились, они немного напоминали сеттеров, только лапы у них как бы укороченные и уши свисали, пожалуй, слишком низко. А из сеттеров Леди была точно самой красивой. Еще один сеттер, правда, выделялся роскошной красновато-коричневой шубой, но глаза у него были тупые и сонные, а уши какие-то совсем вялые. Еще два сеттера, похожих на Леди, стояли, расставив лапы и свесив животы, — явно городские собаки, переевшиеся и мало бегающие.

Мне было жаль Леди, не понимающую, почему ее держат на цепи. Она изучала, что творится вокруг, нюхала следы прохожих и, похоже, совсем растерялась. Не находя знакомых запахов, она села на землю, задрала морду вверх и завыла почти по-волчьи. Но вдруг она заметила нас, встала, принялась яростно махать хвостом и призывно гавкать: «Сюда! Сюда! Я здесь! Идите сюда, освободите меня наконец!» Когда я присел рядом с нею, она положила передние лапы и морду мне на ботинок. Так она поступает всегда, если боится, что ее собираются где-то оставить.

Погода стояла жаркая, и перед многими собаками находились мисочки с водой, а перед некоторыми — даже с молоком. Мы хотя и принесли Леди бутерброды из буфета, но поить ее лимонадом из бутылки было невозможно. Поэтому отцу пришлось поехать в центр покупать миску, чтобы напоить Леди, а я остался с нею. Пытался дать ей лимонада, наливая его себе в ладошку, но из этого ничего не вышло, только руки сделались липкими. Люди все шли и шли мимо нас, иногда что-то объявляли по радио — там были такие громкоговорители, — но отец все не возвращался. Леди сидела, свесив язык. Наконец почти одновременно приехали отец и Каупо, и когда Леди напилась всласть, Каупо посоветовал мне в свою очередь пойти прогуляться. До тех пор я еще никогда не бывал один в городе, всегда или с отцом, или с матерью, или со всем нашим классом, и мне жутко захотелось одному прогуляться по увеселительному парку — ведь он был совсем неподалеку, по пути на выставку мы проезжали мимо. Каупо дал мне два билета на автобус, отец не возражал, только велел, чтобы через час-полтора я вернулся.

Быть одному в «Луна-парке» это совсем не то, что с матерью. Мать наверняка бы не выдержала «Пещеру ужасов» три раза подряд, а я на третий раз уже сумел даже ухватиться за рукав одного привидения. На качелях провел два «сеанса» и дважды проехался на лебедях, затем дважды побывал в такой штуковине, от которой возникает «морская болезнь», четыре раза стрелял из ружья и ни разу не попал. Затем я решил попытать счастья в кегли и собрал урожай призов: чешскую жевательную резинку, серебряную пуговицу и зеленую расческу. Полтора часа пролетело, как полторы минуты, а на электромобильчиках поездить я еще не успел. Ну потом я поездил на них, правда, только два сеанса, и прошло уже два часа, да и деньги кончились. И когда я вернулся обратно на собачью выставку, Леди уже не было возле того столбика, к которому она была привязана. Отец, миска для воды и Каупо тоже исчезли. Меня буквально охватила паника: что же я буду делать в городе один-одинешенек, у меня ведь и денег нет, и идти некуда… Но тут из громкоговорителя раздалось: «Приглашаем легавых на награждение. Владельцы легавых собак, просим явиться на награждение!» Переходя на бег, я поспешил в сторону палаток. И вишь ты, там, в огороженном веревками кругу, стояли сеттеры со своими владельцами, а мужчина в зеленой шляпе объявлял в микрофон: «Барс, ирландский сеттер. Родители — Реди и Том. Экстерьер: отлично. Золотая медаль. Владелец — Томберг, Таллинн». Хозяйка рыжего вислоухого сеттера гордо промаршировала со своим «золотым» псом к судейскому столу. Человек в шляпе взял следующий диплом и начал читать: «Лади… Извините, Лэди. Английский сеттер. Родители — Фанси и Билл. Экстерьер: отлично. Поскольку собака не участвовала в отборочных испытаниях, она получает серебряный жетон. Владелец — Проман, Таллинн».

И он — Проман, Таллинн — уже в круге с нашей Леди на поводке. Потом я увидел отца, он стоял снаружи круга за веревкой и курил. Какой-то удушающий комок заткнул мне горло. Я пробрался поближе к столу судей и тихонько свистнул: «Фю-ють! Леди, ко мне!» Испуганная, дрожащая Леди моментально повернулась, увидела меня, вырвалась из рук Каупо и стремглав бросилась из круга. Народ разразился смехом. Это было почти столь же эффектное выступление, как мое сольное пение с Мёку на торжественном вечере в школе, но теперь мне было наплевать на смех публики. Леди положила лапы мне на грудь, лизала мое лицо и усердно махала хвостом. «Круг почета! Круг почета!» — протестовал судья. Я слышал, как Каупо объяснял ему: «Позволяю иногда деревенскому мальчишке выгуливать собаку, и она к нему привыкла…»

Затем подошел ко мне, держа диплом в одной руке и две кожаные коробочки в другой:

— Что за цирк ты тут устроил?! Отдай поводок!

— Не отдам! Сам делай свой круг почета, если хочешь! — крикнул я, чуть не плача.

— Отдай поводок Каупо, пожалуйста! — услышал я за спиной голос отца, и это «пожалуйста» звучало, как «Приказываю! Требую!»

Я выпустил поводок и повернулся к кругу спиной. Теперь отец стоял передо мной — рассерженный, бледный. Я не слышал, что он сказал, и не видел, упиралась ли Леди или пошла спокойно с Каупо совершать свой круг почета.

Вернувшись, Каупо любезно подал мне поводок Леди, говоря:

— Ну теперь мы с твоим папой побалуемся пивком!

Но отец сам взял поводок и сказал:

— Поздравляю! Но знаешь, время уже позднее. Тийна начнет беспокоиться… Нам ведь еще до дому добираться, это далеко.

Посмеиваясь, Каупо похлопал отца по плечу:

— Честно говоря, поздравлять нам надо друг друга. Ведь половина этих собачьих почестей твоя. Но знаешь, смешно было бы регистрировать владельцами собаки двух мужчин, верно? И знаешь, собаке из Таллинна легче дают награду — своя рубашка ближе к телу, а?

Каупо посмотрел на кожаные коробочки, как бы сравнивая их между собой, затем протянул одну мне.

— Ну, Олав-парнишка, помиримся, а? Видишь, это тебе.

«Брать или не брать? — думал я. — Наверное, там серебряная медаль… Но после такой подлянки как же мне брать у этого человека еще подарок?» Все же я не выдержал и взял коробочку. Но открывать ее не стал, нарочно. Дома, когда Каупо не будет видеть…

— В котором часу идет к вам последний автобус? — спросил Каупо сочувственно. — Может, пойдем пока ко мне, маленько обмоем?

Тут уж отец не выдержал. Конечно, он полагал, как и я, что Каупо отвезет нас домой на своей машине.

— У тебя что… машина сломалась? — спросил отец, сделав паузу.

— Видишь ли, я побаиваюсь… От меня маленько попахивает… Ну, пришлось с одним клиентом принять коньячку, вот я и оставил машину на приколе. Инспекторов сейчас вокруг полно, как собак нерезаных.

— Ах так, — сказал отец, закуривая сигарету.

— Ты не думай, будто городская жизнь такая простая, как может показаться со стороны. А уж у человека с моей профессией — особенно. Думаешь, просто быть снабженцем? Думаешь, снабженец, значит, жулик? О-о нет! С каждым на всякий случай будь любезен, с каждым посиди в баре, побеседуй… Сплошное лавирование и маневрирование. Жизнь — трудная штука! Но надо уметь жить!

— Мы постараемся успеть на восьмичасовой автобус, — сухо сказал отец.

Возле развалин монастыря Каупо остановил такси, уговорил водителя взять нас в машину с Леди, хотя у нее и не было намордника, и отвезти нас на вокзал. Но на автовокзале Каупо даже не соизволил выйти из такси, чтобы попрощаться, а этак небрежно крикнул нам вслед:

— Счастливого пути! Привет супруге!

— Пошел бы ты!.. — процедил сквозь зубы отец. И это был первый и единственный раз, когда я услышал, чтобы он бранился, хотя и очень тихо.

Но наши злоключения в тот день на этом не кончились. Нас не пустили в автобус, потому что у Леди не было этого окаянного намордника. После бесполезных споров и упрашиваний мы поплелись пешком в другой конец города — похоже было, будто мы приехали в Таллинн, чтобы выгулять собаку! Голосовали, голосовали, пока наконец нас не взяли в грузовик с крытым верхом, который вез весело поющих солдат куда-то в их подшефный колхоз. В том месте, где от шоссе отходила дорога на Майметса, отец постучал по стене кабины, машина остановилась, отец спрыгнул из кузова на землю, и при этом с его костюма взметнулось облачко пыли, осевшей на нем за дорогу. Я подал Леди ему на руки. Если бы не коробочка с медалью, день можно было бы считать потерянным почти напрасно…

Когда мы, двое хмурых мужчин и радовавшаяся возвращению домой собака, были уже возле самой двери, коробочка с медалью у меня в кармане вдруг странно застрекотала. В первый миг с испуга я выхватил ее из кармана и бросил на пол коридора. Но тут же поднял. В коробочке был… будильник. И он не сломался от удара об пол.

7

Хлопот с Леди было, пожалуй, больше, чем радостей. Или ровно столько же.

Каждый раз, когда отец и Леди возвращались с охоты на уток, красивая серебристо-серая шерсть собаки оказывалась мокрой, слипшейся и свалявшейся, в ней было полно репейников, и мать сердилась, потому что ей приходилось расчесывать собаку металлической щеткой. Но похоже, это занятие нравилось им обеим: мать ворчала тихонько себе под нос, что, вишь, дочери у нее нет, которой надо бы заплетать косички, зато с собакой приходится возиться больше, чем с самой кокетливой девчонкой. Леди при этом стояла покорно, опустив голову, и, лишь когда мать принималась за ее спутавшуюся шерсть на хвосте, пугливо оглядывалась. Вычесывать шерсть на брюшке собака позволяла с особым удовольствием, ей нравилось, пожалуй, больше всего, когда кто-нибудь почесывал у нее грудку между передними лапами: сама она туда зубами и носом не доставала. Когда мать вычесывала грудку, Леди улыбалась, показывая зубы и, так сказать, за компанию подергивала задней лапой. Ни я, ни отец в «парикмахерские дела» не вмешивались, меня мать иногда просила подержать голову собаки, когда приходилось вырезать из шерсти репейники там, где их невозможно было вычесать. Леди ее не укусила бы, этого никто из нас не боялся, но мать опасалась, что Леди сунет свой черный любопытный нос прямо под ножницы. Отец ворчал, что это же охотничья собака, а не какой-то там пудель, которого вот так расчесывают и балуют, собака для охоты на дичь — рабочая собака, которая получает истинное удовольствие именно тогда, когда может свободно рыскать по полям, болотам и лесам, вынюхивать птиц и, если охотник подстрелит утку, достать ее из воды и принести хозяину. Ведь сеттер не из тех собак, на которых городские дамочки надевают стеганые пальтишки и раза два в день выводят помочиться на уличный фонарь. Это же жуть, когда хорошую породистую собаку раскормят до того, что она не в состоянии даже залаять по-настоящему. Видено-перевидено таких гончих с улицы Виру в Таллинне и спаниелей из Мустамяэ: едва стрельнешь в лесу, а уж они в страхе жмутся к ногам своего хозяина. Некоторые из таких зверюшек поджимают от страха хвост, даже если просто свистнешь посильнее…

Вот так они с матерью ворчали частенько, не обращаясь при этом друг к другу, а как бы разговаривая с собакой. Иногда мне такое ворчание даже нравилось, создавало домашнюю атмосферу, что ли… Но иногда, когда обращенные к собаке речи слишком затягивались, я говорил:

— Ну что вы ссоритесь? Помиритесь! Знаете же сами, что оба правы!

И тогда родители делали большие глаза и спрашивали:

— Кто это тут ссорился? Да ты, парень, и понятия не имеешь, что такое настоящая ссора!

Настоящая ссора из-за Леди разгорелась в нашем доме лишь тогда, когда выяснилось, что на собачьей выставке Леди обзавелась блохами. Кто его знает, подцепила ли она их от какой-то другой собаки, или они зародились у нее от всех тех неприятностей, которые ей пришлось претерпеть из-за Каупо? Я где-то читал, будто во время войны и вообще во время больших несчастий у людей как бы сами собой в волосах заводятся вши, и их называют «вши мук». Вот я и подумал, что не только вши, но и блохи могут появиться таким же образом.

Мать устроила настоящий скандал, сказала, что больше не впустит ни псину, ни ее владельцев в квартиру до тех пор, пока блохи не будут выведены, как бы они ни назывались.

На этот счет спорить с матерью было бесполезно, и мы с отцом пошли сразу же в магазин и купили три бутылки «Дихлофоса», который вонял не так уж и противно, а почти как материнский дезодорант, заграничный. Затем отец посадил Леди перед будкой на цепь, хотя обычно днем ее на цепь не сажали, и мы обрызгали ее со всех сторон этой антиблошиной жидкостью. От едкого запаха у меня начала кружиться голова. И слегка подташнивало еще и тогда, когда мы купались с Мадисом в озере. Только вечером, после того, как мы сходили на работу к матери Мадиса в коровник и выпили там по кружке парного молока, я почувствовал себя получше. Потом я вернулся домой, и тут обнаружилось, что события приняли неожиданный оборот.

Во-первых, Леди не выбежала мне навстречу, как обычно бывало.

Она лежала перед будкой сонная, с белой пеной у рта, и лишь устало пошевелила хвостом в знак вежливости. Во-вторых, у матери было заплаканное лицо, а отец ходил из комнаты в комнату, не произнося ни словечка.

— Что у вас тут случилось? — спросил я.

— Ах, не спрашивай! — сказала мать, отворачиваясь. — Леди придется пристрелить. — Она хотела уйти в свою комнату, но в дверях столкнулась с отцом и заискивающе спросила: — Может, подождем до завтра? Может, пройдет?

Отец хмуро усмехнулся:

— Слыхала ты когда-нибудь, чтобы у какой-то собаки прошло бешенство? И надо же, чтобы этот ветеринар, как назло, уехал в Тарту!

— Разве Леди взбесилась? — всполошился я. — Так вдруг? С чего?

— Небось с вашей окаянной всемирной выставки! — крикнула мать.

Отец сказал на это сердито:

— Ну перестань уже! Думаешь, одной тебе жаль собаку?

— Это невыносимо, когда она смотрит на тебя несчастными глазами, ничего не ест, даже не притрагивается к еде! — причитала мать. — Ясно, у нее спазма горла, так бывает у всех животных, заболевших бешенством, я не раз слыхала. Ох господи, господи!

— Пойду попробую, может, у меня из рук возьмет все-таки, — предложил я.

— Никуда ты не пойдешь! — рассердился отец. — Знаешь, сколько уколов делают человеку, если его укусит бешеное животное? Сорок! И все прямо в живот!

Отец сам сходил еще раз взглянуть на Леди. Вернувшись в комнату, он молча подошел к стенному шкафу, достал оттуда охотничье ружье и принялся заряжать его. Я сел на диван и даже боялся пошевелиться.

— Ты что же, сам?.. — тихо спросила мать у отца.

— Порядочный охотник должен сам позаботиться о том, чтобы смерть его собаки была быстрой и легкой! — ответил отец, сопя.

Он сунул два патрона в карман, взял с вешалки в передней поводок Леди и вышел. И запретил мне идти с ним, категорически. Мы с матерью смотрели в окно, как отец освободил Леди от цепи и застегнул поводок на ошейнике.

— Прощай, Леди! — прошептал я. Мне было стыдно за свои слезы перед матерью, но я видел, что и она плачет.

— Понимаешь, Олав, отца не в чем винить. У нас тут много людей ходит… А от бешенства и так всегда умирают… — шептала мать, а слезы так и капали с ее щек на синюю клеенку стола.

Мы стояли у окна и смотрели на ольшаник, в котором скрылся отец с Леди, и ждали, ужасаясь, рокового выстрела. Но его все не было… Наверное, они находились еще слишком близко от дома… Наверное, они пойдут к озеру… Леди, конечно, думает, что идут охотиться на уток… Спущенная с цепи, Леди обрадовалась, машет хвостом и даже пытается прыгать, но болезнь ослабила ее… Вскоре отец отцепит поводок, покажет какое-нибудь направление: «Билль!» — и Леди побежит туда, не замечая, что отец поднял ружье, приложил приклад к плечу и щеке, нажимает курок… Никогда уже Леди не принесет больше утку к ногам своего хозяина!..

До чего же мучительно тянулось в тот раз ожидание. Мать принялась вязать, я пытался читать «Охотника за оленями». Был теплый летний вечер, но мать не позволила мне открыть окно. Видимо, боялась, что услышит «выстрел милосердия». Но ничего слышно не было, а отец все не возвращался и не возвращался. Прошло очень много времени, пока мы наконец не услышали, как открылась наружная дверь и… в комнату вбежала мокрая с ног до головы Леди! Ее грязные лапы оставляли повсюду — на полу, на ковре, на моих ботинках и на коленях матери — большие четкие отпечатки, но мать смогла только произнести:

— Леди! Щеночек ты мой!

Отец стоял в дверях и улыбался во весь рот!

— Ну? — наконец спросила у него мать. Леди положила голову на мой ботинок и смотрела на всех нас грустными, все понимающими глазами.

— Чертова химия! — бранился отец. — Из-за нее чуть было не пристрелил совершенно здоровую собаку!

— При чем тут химия? — не поняли мы.

Отец стал долго и подробно рассказывать о том, как они пошли с Леди в лес и как спущенная с поводка Леди принялась с величайшим аппетитом есть различные травы. Отец задумался: какое изменение погоды предвещает столь жадное пожирание трав собакой? А уж о спазме горла не могло больше быть и речи. Отец решил пока подождать и посмотреть. Когда они дошли до озера, Леди сразу же бросилась в воду, принялась барахтаться и плескаться в прибрежной мелкой воде и терлась о дно, словно старалась смыть с себя что-то. И Леди лакала эту взмутненную воду, словно сливки, и вышла из воды «совершенно другим человеком», как сказал отец. И только тогда он вспомнил, что мы употребили на дезинфекцию собаки целых две бутылки «Дихлофоса», а Леди небось стала выкусывать блох и маленько отравилась. Подумать только, средство-то от блох, а чуть не лишилась жизни собака…

После «бешенства» мать два дня подряд наливала Леди в миску для питья молоко вместо воды. И между прочим — от блох-то мы избавились. Хорошо, что только от блох…

8

Леди радостно шныряла вокруг школы. Наверное, она старалась размять свои застоявшиеся конечности. Да и я чувствовал, что запах краски и лака, который вообще-то мне жутко нравится, как Трууте — запах «Быть может», постепенно начинает вызывать у меня головокружение. Ну, если бы Трууте пришлось тоже несколько часов провести среди запаха духов, это ее не очень бы обрадовало, еще и неизвестно, хватило бы у нее здоровья выдержать такое, хотя она и говорит, возвращаясь с юга, что здорово укрепила свое здоровье. Я подумал: если бы в результате пребывания в этих вредных условиях у меня появилась бы какая-нибудь тяжелая легочная болезнь, то это было бы отцу в наказание. Я стал представлять себе, как лежу с ввалившимися щеками в постели, порыв ветра колышет белую занавеску на приоткрытом окне, отец с матерью сидят у моей постели. А я лежу без сознания. Нет, не так: я в полном сознании, но возмущенно отвернул голову — с такими родителями разговаривать не желаю. Мать говорит: «Сыночек, у тебя где-нибудь болит? Сыночек, поешь немножко апельсин и бутерброд с селедкой». Я не отвечаю. Тогда отец говорит: «Олав, мы купим тебе двух венгерских пули и одного ягненка! Олав, ты меня слышишь?» Я все равно не отвечаю, только дыхание становится учащенным. «Уже поздно», — говорит врач тихим голосом. Естественно, это знаменитый профессор, но и он больше ничего не может поделать. «Доктор, скажите, хоть какая-нибудь надежда есть?» — спрашивает мать дрожащим голосом. «Постараюсь сделать все, что в моих силах, — говорит доктор. — Но истина жестока…» Мать начинает беззвучно плакать, а отец произносит серьезно: «Это для меня настоящий урок. Дайте мне Каупо, я его в порошок сотру!» Отец скрежещет зубами, а мать вздыхает: «Раньше, раньше следовало тебе думать об этом… когда наш сын был еще жив!..»

Тьфу! Я выплюнул травинку. Нет, такой конец мне не подходит, он больше подходит девчонкам, которые в любом возможном и невозможном случае взвизгивают: «Ой, я умираю!»

Но тут же мне в голову пришла прекрасная литературная мысль: внезапно открывается дверь комнаты, нет, дверь палаты, вбегает сеттер — худая, взъерошенная Леди, а кусок золотой цепи толщиной с предплечье болтается на ошейнике. Собака бросается к кровати, на которой почти неподвижно лежит мальчик, и лижет его лицо. Мальчик открывает свои лихорадочно поблескивающие глаза, видит собаку — и сразу же румянец появляется у него на щеках. «Олав, ты жив!» — восклицают отец и мать в один голос. Отец достает из портфеля и дает собаке кость… нет, лучше пусть это сделает доктор, отцу не подходит навещать умирающего сына с обглоданной костью… Да, врач протягивает изголодавшемуся, измученному сеттеру кость, говоря: «Произошло медицинское чудо. Собачья шерсть, вызывающая у некоторых особей тяжкую аллергию, подействовала на этого пациента оздоровляюще. Если позволите, напишу о данном случае статью в „Сяде“ и „Пионерскую правду“».

Вдруг я заметил, что, взволнованно повизгивая, Леди скребет землю под туей. Это мгновенно вернуло меня в действительность.

— Тубо, Леди! Тубо, тубо!

Увести Леди от разрытой земли у деревца оказалось очень трудно. Вероятно, Леди нашла под туей кротовую нору с особенно притягательным запахом. Собака села у моих ног, но не отрывала глаз от места, где только что рыла. «Еще бы поскрести разок-другой, и этот роскошный зверек был бы у меня в зубах!» — говорил ее огорченный взгляд.

Но… таким фантазированием я и раньше навлекал на себя неприятности. Весной, когда наш класс ходил сажать совхозную картошку, мы с Пилле оказались на соседних бороздах. Конечно, и Леди где-то услыхала, что я не сижу в классе, а хожу по картофельному полю неподалеку от дома, и в моей компании не хватает ее — верной собаки.

Мы как раз ждали трактор, который должен был проложить новые борозды, поскольку проложенные раньше борозды мы быстро засадили. Прибежала Леди и стала ждать вместе с нами. И тут Пилле рассказала про одну немецкую овчарку, которая в городе каждый день ходит к киоску и приносит оттуда газеты своему хозяину. Лейли сказала, что такое можно увидеть только во сне и на картинках в книжке. Тогда Мадис рассказал про живущего в большом городе пса, который каждый день один ездил в трамвае в другой конец города к пивному павильону, куда привык ездить вместе со своим бывшим хозяином. Рассказу Мадиса сначала никто не поверил, но, когда Мадис уточнил, что это была бывшая собака Гитлера, привезенная после войны из Германии и переобученная, некоторые все же поверили.

Но по-моему, все только хвалились глупыми собачьими фокусами, и это было похоже на то, как бахвалился однажды брат Мадиса — Майду, утверждавший, будто струя пенного огнетушителя, которую он направил высокой дугой на крышу школы, дала такую воздушную волну, что окно шестого класса разлетелось вдребезги.

Я считал, что настоящая собака должна прославиться трудовым героизмом. И тогда у меня возникла фантастически хорошая мысль: пока нет трактора и у нас свободное время, я научу Леди носить в пасти картофель. Я сказал ей: «Билль!» — и показал картофелину, затем сделал вместе с собакой шажочек вперед вдоль борозды, указал на углубление, и сказал: «Сюда!» — и добавил по-английски: «Хиёр! Hay!» Леди выпустила картофелину из зубов на землю. Так я тренировал ее довольно долго, пока не пришел трактор, и даже после этого. Пилле сажала картофель сама, сильно обогнала меня, а в конце борозды оглянулась и крикнула:

— Ну, получается?

— Вскоре будем сидеть с тобой на травке, как господа, и только подбадривать Леди! — ответил я.

Однако, увы, работа на картофельном поле вскоре надоела Леди, и она, как отлынивающий от труда тунеядец, принялась гоняться за полевыми мышами. Я был немного разочарован, хотя не подавал виду. Но когда учительница Маазик пришла к нам и увидела борозду Пилле, начались неприятности.

— Пилле, голубушка, почему у тебя такие большие расстояния между картофелинами? — спросила учительница Маазик. — Картофель ведь не капуста, между кочанами которой должна поместиться овца с ягнятами! Детка, а тут у тебя совсем пустая земля!

Пилле подошла к учительнице и тоже испугалась:

— Как же это? Я помню, что клала здесь картофелины вдвое чаще!

— Врать некрасиво! — сказала классная руководительница. — Приведем теперь все в порядок вдвоем.

Учительница стала укладывать на борозду Пилле картофелины из своей корзинки, а у меня тревожно забилось сердце. Я проделал контрольный проход по своей борозде и увидел, что предчувствие меня не обмануло: ясно, Леди хватала картофелины за спиной у Пилле с ее борозды и переносила на мою. Пришлось мне разряжать картофель на своей борозде, и сраму было достаточно. Из-за этой истории с картошкой Пилле несколько дней была зла на меня, хотя ничего страшного тогда ведь не случилось. Зато когда из-за Леди во время игры в следопытов Пилле пришлось бегать так, что она чуть не задохнулась и чуть не сломала себе ногу, она даже и не покривилась, сказала только, что страдания облагораживают человека. Да, Пилле нередко ведет себя странно.

В тот раз, во время игры в следопытов, которую еще иногда называют «ориентировкой», пионервожатый разделил нас на пары, чтобы наконец исчез этот антагонизм между мальчишками и девчонками. Я попал в пару как раз с Пилле. По-моему, между нами этого антагонизма, или противостояния, никогда и не было, потому что Пилле в большинстве случаев почти такая же нормальная, как любой мальчишка, и к тому же она очень хорошо разбирается в тайнописи. Пионервожатый был бы вправе говорить об антагонизме, если бы я, как Тармо, попал в пару с Труутой, но противостояние от этого не исчезло бы, а наоборот, ибо даже миролюбивый Тармо сказал после игры, что будет теперь до конца жизни дразнить Трууту Жабьей Мадонной. При переходе через ручей Труута угрожала, что упадет в обморок, если Тармо не будет держать ее за руку, пока она идет по бревну, служившему мостом, и не будет петь ей «О спустись же, мадонна Тереза!». И вот так они и перебрались с трудом через ручей. Но когда наконец перебрались, Труута увидела на кочке жабу и бросилась Тармо на шею, жутко завопив. В таком-то случае каждый парень почувствует в себе прилив антагонизма!

У нас с Пилле участие в игре шло успешно до тех пор, пока Леди не разнюхала, где мы находимся. В тот момент, когда Леди, весело потявкивая, подбежала к нам, мы как раз у первого контрольного столбика разгадали тайнопись, шифр которой был а-1, и определяли азимут. И тут у меня возникла блестящая, как мне показалось тогда, но глупая, как выяснилось позже, мысль: хотя Леди и легавая собака, но почему бы ей не помочь нам искать следы пионервожатого, который до начала игры ходил от столбика к столбику, пряча шифрованные записки? Зачем терять время, глядя на компас, когда у нас есть знаменитый своим «верхним нюхом» сеттер? Отец говорит, что особенно ценны собаки, которые могут гнаться по следам, не держа нос у самой земли, а улавливая запах догоняемого зверя в воздухе. Пилле была согласна со мной, хотя и опасалась, что Леди может собрать и все записки, предназначавшиеся другим, подобно тому, как она поступила с семенным картофелем. Но я ответил с мужским спокойствием: «Об этом не стоит тревожиться, когда рядом с тобой человек, занявший в школе третье место по бегу на сто метров!». Вот до этого момента все было прекрасно, но дальше… Не хотелось и вспоминать эту жуткую историю, хотя в ней были и приятные моменты. Например, тот, когда Пилле рассказала мне, до чего же трудная жизнь у дочки директора школы: если учишься хорошо, говорят, что тебе ставят хорошие оценки ни за что, но если получишь двойку, сразу все накидываются, мол, дочка директора… и все такое. А я рассказал Пилле про Каупо и собачью выставку… Но вот так, по-настоящему, мы начали разговаривать лишь сидя в лесу, когда подумали, что у Пилле нога сломана и нам придется остаться там навсегда. Однако потом боль в ноге немного стихла, и Пилле решила, что нам надо попытаться пойти обратно. Она опиралась на мое плечо, точно как раненые солдаты в военных кинофильмах, и мы добрели до школы. Остальные уже давно разыскивали нас в лесу, а пионервожатый накричал на меня и Пилле жутким образом, дескать, он ведь отвечает за наши жизни, и все такое. Это была расплата за то, что мы слепо доверились Леди, которая ничегошеньки не знала о правилах игры. Леди со своим «верхним чутьем» считала, что делает нам лишь добро, ведя по заячьим следам в болото… О своей печальной ошибке мы догадались лишь тогда, когда Пилле, споткнувшись о затаившийся в траве камень, сломала, как мы подумали, ногу, а заяц, сделав очередную петлю, выскочил прямо на нас, гонимый Леди. К счастью, потом выяснилось, что ногу Пилле только вывихнула.

Дома мне еще досталось от отца, чтобы я не портил ему легавую и не учил ее браконьерству.

Зато Пилле в тот раз вовсе не рассердилась на меня. Похоже, от боли и мучений она сделалась даже слишком благородной: когда я сказал, что тащить ее совсем не трудно, это для меня ерунда, а вот с толстухой Труутой пришлось бы намучиться, Пилле заявила, что не понимает, почему все называют Трууту толстой, ведь фактически у них одинаковый обхват талии. Мне показалось, что она слишком намучилась, если сделалась такой благородной…

Но вот достаточно было Трууте на классном вечере в последний школьный день упомянуть о какой-то дурацкой затее с ниткой на большом пальце ноги, Пилле сразу же рассердилась и благородство у нее кончилось! Не случись так, я бы устроил теперь все наилучшим образом: отвел бы Леди к Пилле, у которой своя отдельная комната, а сам пошел бы домой, как и положено воспитанному человеку. Отцу сказал бы, что Леди небось учуяла какого-нибудь зайца, только и всего. Отцу и Каупо и в голову бы не пришло искать Леди в квартире директора школы, для этого им разве что понадобилась бы помощь собаки-ищейки.

Солнце начало постепенно опускаться за липы. Наверное, наступает пора порядочному снабженцу Каупо отправиться восвояси в город.

Я нащупал ключ в глубине кармана и почувствовал, что идея бегства в каморку за школьным залом была не такой уж блистательной, как мне показалось сначала. С Мадисом вдвоем было здорово сидеть там, хихикать и слушать, как с наводящим ужас завыванием бормашина ниже этажом бурит во рту какого-то несчастного. Что ключ от нашей квартиры — брат-близнец ключа от каморки, я обнаружил однажды после баскетбольного матча и сразу же подумал: «Должно же это открытие принести какую-нибудь пользу человечеству». Но совсем разные вещи — наслаждаешься ли ты результатом своего открытия вместе с отчаянно храбрым соседом по парте, или голодный в компании с голодной собакой сидишь, понурившись, в пропахшей запахами ремонта каморке…

Неожиданно послышался скрип и открылась дверь школы. Не парадная, в которую мы с Леди вошли, а боковая — та, которая ведет прямо на кухню, и из нее вышла уборщица Реэт. Видимо, я был прав, когда, сидя в каморке, подумал, что внизу хлопнула дверью наша новая школьная уборщица. Теперь в правой руке у нее был чемодан, а в левой — синий плащ. Я уложил Леди за кустом сирени и прижал ее к земле, а сам притаился рядом. Уборщица Реэт поглядела во все стороны, будто чего-то опасалась, и как-то настороженно направилась к шоссе. По-моему, она вела себя странновато. Впрочем, разве человек не может оглянуться, бросить взгляд на округу, уходя из дома? Может. И ничего странного в этом, пожалуй, нет. Однако люди обычно запирают за собой дверь, особенно если отправляются в столь долгое путешествие, что берут с собой даже чемодан. Уборщица же дверь за собой не заперла. «Если голова не работает, трудятся ноги!» — говорит Мадис.

До шоссе от школы добрых полкилометра. Интересно, когда уборщица догадается о своей рассеянности? До того, как подойдет к шоссе, или уже в автобусе, если она торопится на него? Моя мать однажды проехала в автобусе две остановки в сторону города, пока не вспомнила, что оставила дома на столе утюг. В тот раз она примчалась домой на машине, которую удалось случайно остановить, ворвалась в комнату и увидела, что напоминающий коровий хвост шнур утюга со штепселем на конце лежит на столе, выдернутый из розетки.

Да, но оставить незапертым рабочее помещение… А ведь школьное здание — рабочее помещение уборщицы Реэт.

Я был в нерешительности: возвращаться ли нам с Леди обратно в школу или нет, но тут случилось нечто весьма странное. Уборщица еще не успела далеко уйти, как вдруг рядом с нею резко затормозил темно-синий «Москвич», вылетевший на большой скорости из-за живой изгороди, скрывавшей шоссе. Дверь машины открылась, и… нет, не Каупо, а большой и неуклюжий мужчина, выскочив из «Москвича», схватил уборщицу и запихал ее вместе с чемоданом в машину.

— Леди! — крикнул я шепотом. — Скорее!

Мы помчались обратно в школу.

9

С разбега мы рванули вверх по лестнице в свое надежное укрытие. Что это случилось там, на дороге? Ведь не приснилось же мне все это! Школьник может, конечно, во время каникул иногда видеть во сне, будто учебный год уже начался и его вызвали к доске отвечать такой урок, о котором он даже понятия не имеет, или, например, что явился в школу в одном нижнем белье. Мадис рассказывал, что он часто видит такие сны. Но до сих пор никто никогда не слыхал, чтобы школьнику приснилось похищение школьной уборщицы. С помощью нормального разума объяснить то, чему я стал свидетелем, было совершенно невозможно. В газетах и детективах писали иногда о том, как жулики похищали детей миллионеров, чтобы стребовать большие суммы выкупа. А в одном фильме показывали похищение гениального физика: какие-то гангстеры хотели, чтобы он стал работать на них и изобрел еще более сильное оружие, чем водородная бомба. Однако все то происходило в капиталистических странах, если, конечно, в самом деле происходило. Но не станут же похищать школьную уборщицу с целью выкупа, она явно не ребенок богатых родителей, иначе вряд ли нанялась бы на такую работу. Еще я читал, что похищали красавиц, но уборщица Реэт явно не была красавицей, и ей было наверняка лет тридцать с копейками, а предположение, что она в своей комнатенке рядом с кухней изобрела бомбу, было бы и вовсе невероятным. Уж если им требовалось похитить именно уборщицу, могли бы выбрать какую-нибудь другую, получше, скажем, хотя бы тетю Марту, гораздо более работящую и с более мягким характером.

Конечно, я сильно испугался, увидав темно-синий «Москвич», но почувствовал великое облегчение, когда понял, что это не машина Каупо. Но теперь мне не давало покоя то, что случилось с уборщицей. И вдруг… Ого! Мне в голову пришла разумная — опять-таки знакомая по фильмам — идея: возможно, уборщица Реэт случайно стала свидетельницей какого-то жуткого преступления, которое хладнокровно совершил владелец «Москвича». Допустим, он мог сбить кого-то машиной или передать шпионам какие-то секретные сведения. А уборщица Реэт случайно оказалась свидетельницей — единственным свидетелем! — преступления, и теперь ее хотят убрать… Убрать уборщицу!.. Ну да, смеяться-то можно, но я чувствовал, что меня охватывает холодная дрожь. Шутка шуткой, но разве не стал теперь я по воле случая единственным свидетелем уборки этой уборщицы? Может быть, преступники заметили, как я выскочил из-за кустов сирени и бежал через дорогу к парадному входу в школу вместе с собакой… Тогда следующим возьмут на мушку меня. И Леди до первого сентября останется оплакивать мое безжизненное тело так же, как в «Пятнадцатилетнем капитане» Динго скорбил о своем хозяине. По крайней мере, в первый день учебного года нас тут найдут, и мое место на предпоследней парте станет почетным, мемориальным, все будут стремиться занять его, даже Труута, которая в память обо мне навеки помирится с Мадисом. Не говоря уже о Пилле, которая выплачет глаза, ругая себя за глупость.

Нет, надо действовать! Только дурачок остался бы покорно, ничего не предпринимая, ждать убийц, хотя в нашей школе имеется, по крайней мере, два телефона… Но может быть, похитители уборщицы уже уехали, а ее труп выбросили на дорогу? Я оставил Леди лежать в каморке, а сам прокрался к окну в зале, откуда виден поворот дороги, то место, где остановилась машина, в которую затолкали уборщицу. Ух ты! Машина стояла на том же месте. В сумерках было трудно разглядеть, что там, в машине, происходило, но там наверняка шла борьба не на жизнь, а на смерть. Побежать на помощь уборщице? По я же не знал, сколько похитителей могло быть в машине, кроме того толстого дядьки, и нетрудно догадаться, что с этим одним-то здоровяком мне не справиться, тем более, что настоящие преступники без оружия не ходят. Нет, самое разумное — немедленно сообщить в милицию. И до чего же мне повезло, что все двери в школе как раз сегодня оказались не запертыми! Я уже поднял было в учительской телефонную трубку, но вдруг подумал: а что же я им скажу? Мол, говорит ученик Майметсской школы Олав Теэсалу. Сообщаю, что пять минут тому назад похитили уборщицу нашей школы Реэт… Да над этим даже кошки будут смеяться! К тому же мы ведь живем не в городе, где возле каждого телефона-автомата висит табличка с номерами пожарной команды, милиции и «скорой помощи». В Майметса и милиции нет, для этого надо звонить или в город — районный центр, или начальнику народной дружины Юхану Куре, который, вообще-то, комбайнер и сейчас, во время уборки, до полуночи кружит по полям на своем комбайне. Я никогда не слыхал, чтобы жителям Майметса требовалась милиция, потому что до нынешнего дня у нас не похитили ни одного ребенка или физика (наш учитель математики был и единственным физиком в деревне, и похитить такого стокилограммового мужчину было бы не так-то просто). С огорчением я понял, что опять растратил свои детективные способности на всякую ерунду. Единственным криминальным событием в Майметса можно было считать случай, когда отец Мадиса на пьяную голову гонялся за своим семейством с палкой от метелки, но в тот раз детективу или сыщику нечего было расследовать: и на следующее утро палка никуда не делась, а преступник — Железный бык — обещал начать новую жизнь и, как рассказывал Мадис, купил на сданные пустые бутылки для себя только одну бутылку пива и для мальчишек жевательную резинку в изобилии… Иногда возникали драки у шефов, приезжавших из города во время посадки и уборки картофеля, мой отец называл этих шефов торфяными воробьями; иногда с полей воровали картофель или капусту, но всегда Юхан Куре и его трактористы-дружинники сами справлялись с нарушителями порядка.

Да, не поверил бы, что я в нынешнем моем возрасте опять так легко окажусь одураченным. В десять лет, тогда — конечно. Тогда мы с Мадисом прочитали сверхзахватывающую книжку «На берегах Тиссы» и решили тоже ловить шпионов. Это было зимой, и мы устроили слежку за одним мужчиной в высокой папахе, который шел с автобуса и направился к коровнику. У него еще была большая сумка на ремне через плечо. Коровник у нас новехонький и сверхмодный, в районной газете о нем писали: «Майметсский эксперимент себя полностью оправдывает». И мать Мадиса работает там дояркой. Нам повезло, и мы благодарили судьбу, что можем следить именно за трехчасовым автобусом: более ранние автобусы нам не годились, утром-то мы в школе.

— Это точно шпион, который хочет скопировать новейшие достижения нашей науки, — сказал я Мадису.

Но Мадис ответил, что в коровнике сплошь немецкая техника, фотографировать ее шпион скорее отправился бы в ГДР. Мадис предполагал, что мужчина — просто диверсант, который должен парализовать наше сельское хозяйство, а для этого проще всего отравить корм. Иначе зачем у него такая сумка болтается на плече? В любом случае из ста: в ней яд! Диверсант все время подозрительно озирался, но мы двигались за ним по пятам вдоль дороги, прыгали по сугробам от куста к кусту, от дерева к дереву. Затем диверсант тоже шмыгнул за дерево и спрятался… «Конечно, чтобы сфотографировать все вокруг», — предположили мы. Когда шпион уже вошел в дверь коровника, мы одним духом добежали до того клена, за которым он хитро прятался. Там мы нашли, кроме следов ног и сумки, еще желтую глубокую проталинку. Я хотя и сказал: «Секретные химикалии!» — но на самом деле знал, что Мадис прав, когда он, хихикая, заметил: «Диверсанту просто приспичило!» Ни в одной книге про шпионов, которые мы читали, такое не встречалось, поэтому у нас возникли сомнения, что, может быть, мужчина не совсем шпион. На всякий случай мы решили прервать слежку — и правильно сделали, ибо позднее выяснилось, что это был вовсе знаменитый журналист из Таллинна. Он потом написал о Майметсском коровнике большую статью. И еще газета напечатала портрет матери Мадиса с подписью: «Неутомимая Ольга Поролайнен говорит, что успех доярки зависит еще от кормежки скота!» Мы с Мадисом долго смеялись, представляя себе, как его неутомимая мать скармливает корове немецкий доильный агрегат, но желание ловить шпионов у нас прошло. Правда, в конце зимы у Мадиса появились новые шпионские подозрения, но я с самого начала не принимал их всерьез. Мадис заметил, что учительница Маазик сделалась как-то странно рассеянной и скрытной и стала по вечерам предпринимать таинственные прогулки. Я не соглашался подозревать учительницу Маазик в шпионаже, ибо что могла выдать шпионам классная руководительница четвертого класса? Но на всякий случай мы два вечера следили за нею. В первый вечер ей удалось, дойдя до шоссе, сбить нас со следа и исчезнуть, но на другой вечер мы уверенно держались у нее на пятках. Сначала она неторопливо пошла через спортплощадку. Женщине в сапогах до колен, конечно, нетрудно идти по глубокому снегу, и мы жутко жалели, что не догадались стать на лыжи. Потом она свернула за наш дом и оттуда по узенькой протоптанной в снегу дорожке направилась опять же к шоссе, а ведь прямо от школы она дошла бы до шоссе гораздо быстрее, и если ей нужно было на автобусную остановку, то вовсе не требовалось делать такой круг! Учительница Маазик присела на большой валун у шоссе, — очевидно, она и раньше на нем сиживала, потому что на камне совсем не осталось снега, только зеленый мох. Несколько легковушек промчалось мимо, но учительница на них и внимания не обратила. Она встала с камня лишь тогда, когда приблизился грузовик с такой длинной кабиной, где есть сиденья еще позади водителя. Следя из-за ели, я чуть было и впрямь не поверил, что наша всегда спокойная классная руководительница действительно связана с диверсантами: она, похоже, была в сильнейшем замешательстве. Мне даже стало ее жаль: это ведь не шутка для молодой женщины попасть в когти диверсантов — живой от них не вырвешься! Своим чужая, чужим своя!

Грузовик остановился в нескольких метрах от валуна, высокий мужчина выпрыгнул из кабины. «Не спускай с него глаз!» — шепнул мне Мадис. Однако у меня тут же пропала всякая охота следить за ним, потому что я его узнал. Это был недавно начавший работать в совхозе водитель грузовика. Он получил квартиру в нашем же доме, только в другом его конце. Но главное — смотреть-то было не на что, ибо «диверсанты» стояли рядом с машиной и… целовались! Ничего не поделаешь, нам с Мадисом пришлось признаться себе, что как ловцы шпионов мы потерпели полный крах. Единственная польза от нашей слежки была в том, что, когда девчонки в классе сенсационно объявили: «А знаете ли, что наша Маазик выходит замуж?» — мы смогли ответить, небрежно махнув рукой: «Знаем, и даже знаем за кого!»

Ну да, и после таких провалов у меня еще не пропала охота испытать новое разочарование от этой истории с похищением уборщицы! И речи быть не может! Я знающе усмехнулся: да пусть хоть сто школьных работников выходят замуж — Олав Теэсалу никому не станет сообщать об этом!

10

Вдруг с улицы послышался шум мотора машины, который вскоре оборвался визгом тормозов. Так-таки они приехали в школу! Леди из нашего укрытия приветствовала прибывших лаем. Я бросился к ней.

— Тихо! Леди, тубо! — приказал я.

Кем бы ни были прибывшие, нам следовало сохранять свою конспирацию. Если бы уборщица Реэт нас заметила, она наверняка прогнала бы нас из школы. Впрочем, и без нее пора подаваться отсюда прочь. Пустота в желудке давала себя знать уже очень сильно, и запах краски стал надоедать…

Внизу стукнула дверь. Послышался низкий мужской голос. Я пошел на цыпочках в зал и прислушался. От двери зала можно было уже различать и слова мужчины:

— …а прежде всего, женушка, ты организуешь нам легкий ужин: икра, фаршированные яйца и ломтики ветчины… хм, ха-ха-ха! — Незнакомец расхохотался. — Да ты что? Больше шуток не понимаешь? Надо же! За два года так отупеть! Ну разбей на сковородку десяток яиц — и все!

Уборщица что-то пробормотала, я не разобрал. Меня охватила горячая радость, что я никуда не сообщил по телефону про «похищение»: ясно же, верзила с грохочущим голосом — муж уборщицы.

— Собственно, сперва надо было бы осмотреть дом. Кто знает, а вдруг нас из-за тебя, милашка моя женушка, опять ждет «суприз», может, за каждым углом спрятался легавый?

— Кто знает, да, — сказал другой мужской голос, немного повыше, словно бы злым тоном.

Послышались шаги двух человек, поднимающихся по лестнице.

— Я же сказала вам: никого тут нет! — крикнула уборщица.

— Чего яришься, подруга жизни?

Мужчины стали спускаться обратно.

— Да-а, и чего только на этом свете не бывает! — продолжал тот, кто говорил басом. — Если бы два года назад мне кто-нибудь сказал, что наша Эллочка-жизнелюбка, наша шустрая Реэточка заделается школьной нянечкой — я бы такому зубы вбил в глотку! И весь разговор! Да я ушам своим не поверил, когда услышал теперь, что моя курочка домашняя, моя острая на язычок розочка буфетная покинула город и так убирает в деревенской школе, аж посинела! Уж каких только страданий и мук я не перетерпел, но это известие меня чуть не доконало!

Мужчины засмеялись.

Тот, кто говорил басом, конечно, шутил, но в его тоне был какой-то угрожающий оттенок, нечто такое, что напоминало кошку, играющую с мышкой, прежде чем ее съесть. Похоже, эта встреча уборщицы Реэт с мужчиной, называвшим ее женушкой, не слишком радостное событие.

— Что ты уставилась на меня, как солдат на вшу? Письмо мое получила? Получила! Знала же, что твой хозяин и повелитель приедет голый, как пуговица, ему потребуется одежда, пища и немножко женской нежности. Школьная нянечка! — сказал с презрением басовитый мужчина.

— Это ты уже говорил! — запротестовала уборщица Реэт.

— Цыц! — приказал бас. — Баба должна знать свое место! Яйца на сковороду и бутылку на стол!

Уборщица пробормотала что-то в ответ, затем из кухни стали доноситься вкусные запахи плавящегося сливочного масла, поджариваемой яичницы… Леди сглотнула — ясное дело, у нее же это пресловутое верхнее обоняние, она наверняка чует запахи из кухни гораздо сильнее меня и поэтому небось гораздо сильнее чувствует голод, до боли в животе. Я подумал: а что случилось бы, если я вместе с сеттером заявился в кухню и попросил для себя и собаки по куску хлеба с яичницей? Ведь за спрос, как говорится, по губам не бьют. Но тут же засомневался: мужчина, столь грубо толкающий свою жену в машину после двухлетней разлуки, чужому-то может запросто врезать. Я и подумал, что самым разумным в данный момент было бы побежать к отцу Пилле — директору школы и рассказать, какие гости расположились тут в то самое время, когда все двери не заперты. Чего доброго, еще устроят вечеринку, разгуляются, сломают такие дорогие граммофон и аккордеон, который стоит в футляре под столом в музыкальном классе. В сторону Пилле я бы и не посмотрел, а если именно она, случись, открыла бы мне дверь, я сказал бы: «Пришел к твоему отцу как к директору!» А Леди? Леди я взял бы с собой. Если другое не поможет, рассказал бы, что Каупо хочет продать ее в рабство, в квартиру с импортной мебелью, и я прошу временного убежища для собаки на свободной территории у директора школы. И как это все не пришло мне в голову раньше! Я услышал, что кто-то вроде бы очень тихо поднимается по лестнице и затем открывает дверь учительской, находящейся напротив зала. Но сколько я ни прислушивался — стояла полнейшая тишина, и я решил, что уже стал слышать несуществующие звуки и шаги, до того были напряжены мои нервы. Подождав еще немного, чтобы мужчины успели усесться за стол и принялись за еду, мы с Леди прокрались очень конспиративно через зал и еще конспиративнее вниз по лестнице. В коридоре у меня возникла безумно рисковая мысль: что было бы, если не выходить из парадного подъезда, а прокрасться к маленькой боковой двери, той, из которой пустилась сегодня в путь, с чемоданом уборщица Реэт? Конечно, в этом случае риск был очень велик: в любой миг мужчины могли выйти из кухни, и тогда бы я попался. Но мне ужасно хотелось узнать, что они замышляют и что на самом деле представляет собой эта наша новая уборщица. Толстый мужик произнес какие-то странные названия «Эллочка-жизнелюбка» и «Буфетная розочка», но эти названия, по-моему, совсем не подходили спокойной и даже туповатой уборщице Реэт. И еще, почему она два года не виделась со своим мужем? И почему мужа «чуть не доконало» то, что она стала школьной нянечкой? Известно, конечно: подслушивать под дверью нехорошо, но если тебя одолевает неудержимое любопытство узнать кое-какие вещи, то можно чуть-чуть, немножечко, и постоять за чужой дверью. Я оправдывал себя, думая, что в конце-то концов это наша школьная кухня, а в «Правилах поведения школьника» нет такого пункта, что ученик обязан подавлять в себе любопытство и не должен никогда стоять под дверью школьной кухни. Никогда ничего не говорилось об этом ни на классном часе, ни в учебниках. Поэтому я не нарушил ни одного закона, когда стоял затаив дыхание и прислушивался к доносившимся из кухни позвякиванию посуды и чавканью. Это они там как раз нарушали правила поведения: разве порядочный человек чавкает, когда ест? Не чавкает! Конечно, никакая милиция не заберет человека за то, что он чавкает…

— Между нами говоря, Реэт, я считал тебя лучше, чем есть, — сказал мужчина, не переставая чавкать. — Нечего хныкать — я все знаю! Даже то, что ты таскалась к адвокату выяснять, как можно оформить со мной развод. Да другой за такое убил бы! Скажи спасибо, что у меня сердце жалостливое!

— Жалостливое, как же! — всхлипывала женщина. — С жалостливыми сердцами за решетку не попадают!

— Не тебе бы это говорить! — крикнул мужчина и чем-то звонко стукнул по столу. — Да я тебя одевал, как графиню! Водил по самым роскошным ресторанам! А ну, не делай невинный вид — знала ты, знала, откуда у меня деньги! Сама-то ты в своем буфете что проделывала? И разве не Реэт Соова ходила по квартирам от двери к двери, торгуя замечательным украинским медом? Что? Может, это английская королева ходила? Или за тебя ходила Софи Лорен?

— Откуда мне было знать, что в тех банках на самом деле была вода с сиропом! — оправдывалась женщина.

— Да-да, ты только вчера родилась! И где же твоя благодарность? Муж из-за тебя страдает, а ты ему за два года только два письма написала, даже новогодней открытки не прислала, дня рождения не вспомнила, не говоря уже о том, чтобы посылочку организовать.

— У меня же денег не было, — оправдывалась женщина. — Все забрали, когда тебя посадили!

— «У меня денег не было»! — передразнил мужчина. — На дереве они растут, что ли, деньги-то? Деньги надо делать, детка! Надо уметь жить! Вот и поступила бы туда, где деньги крутятся! А ты? Заделалась школьной уборщицей! Скажи мне, голубушка, тут-то чем можно разжиться? Мелом, что ли? Ха-ха-ха! Нажремся мела, голоса станут тоненькими, и пойдем канючить под дверью: «Впустите, детишки, ваша мама пришла, каждому что-то принесла!» Что ты дурака валяешь, нанялась хотя бы в поварихи, на продуктах можно было бы разжиться немного…

— Ешь уж! — всхлипнула женщина.

— Ты несешь такую чушь, что у меня аппетит пропадает!

— Неужели ты не можешь начать новую жизнь…

Стул скрипнул.

— Новую! Ха-ха-ха! Как раз я и хочу начать новую жизнь, да вот так, с чем ее начнешь? Отнесем эти зазубренные ножи-вилки в комиссионный магазин, что ли? Или ты со своей зарплаты уборщицы скопила тысчонку-другую?

Я сжимал рукой пасть Леди, чтобы она не залаяла на громкий злой голос. Леди терпеть не может ругани и крика не выносит. Сама она понимает все и тогда, когда с нею говорят тихо, поэтому до нее не доходит, почему некоторые так повышают голос.

— Глянь-ка, Март, что я нашел! — крикнул вдруг кто-то у меня за спиной.

Я и вздрогнуть не успел, как чья-то рука впилась в мое плечо так сильно, будто железными когтями.

— Мальчик, что ты тут делаешь? Кто тебя сюда послал?

Злые черные глазки целились в меня с узкого высокоскулого лица. Леди залаяла.

11

Сразу же открылась дверь кухни, и передо мною оказался человек, голос которого мне был уже знаком. У него было большое лицо, длинная верхняя губа, широкий рот и мешки под глазами. Он чем-то напоминал сенбернара, но в глазах с красными веками не было той снисходительной доброты, с которой большая породистая собака смотрит на людей. Из рукавов вылинявшей голубой рубашки росли две толстые руки, густо покрытые светлыми волосками, и на правой руке синела татуировка: пробитое стрелой сердце и надпись: LOVE ME!

Верзила смотрел на меня (когтистая рука другого мужчины сжимала мне плечо все больнее), смотрел на сеттера, прыгающего и лающего вокруг моего захватчика, и вдруг рассмеялся.

— Мха-ха-ха-а! Реэт, поди сюда! К тебе гости — маленький кавалер с собакой! Здравствуй, маленький Иллимар![5] — Он протянул мне свою руку с «LOVE ME!».

Конечно, было бы честнее и правильнее всего не заметить руки, но попробуй изображать героя, когда другой взрослый так впился тебе в плечо, что вот-вот оторвет кусок кожи! Татуированный больно сжал мою руку, но не это заставило меня покраснеть, только говоря «Здравствуйте!», я пустил петуха. Бывает, у меня весь день нормальный человеческий голос, но иногда из моего горла вырывается звук, похожий на скрип или воронье карканье. Давно пора медицине поставить дело так, чтобы голос менялся сразу и во сие, ложишься спать с одним голосом, а просыпаешься с другим.

В дверях появилась уборщица, мужчина обнял ее одной рукой и пошутил:

— Ну, признайся честно, Реэт, что у тебя с этим молодым человеком? Неужто зашло так далеко? Уж не из-за этого ли симпатичного парнишки ты хотела разрушить наш гармоничный брак, ха-ха-ха! Не выйдет, юноша, — кто первый, тот и муж!

— Перестань говорить ребенку глупости! — сказала уборщица. Лицо у нее было заплаканное.

— Отвечай, кто тебя сюда послал! — не унимался поймавший меня. — Что ты тут вынюхивал за дверью?

— Да он учится тут, в этой школе, — объяснила уборщица устало.

— Сейчас, летом? — удивился черноглазый. — Прикажи, наконец, своей собаке замолчать.

— Даун! — сказал я Леди, кривясь от боли в плече.

— Хорошая собачка! — признал муж уборщицы. — Реэт, вынеси собачке что-нибудь поесть и пригласи гостя зайти!

— Она ничего не берет у незнакомых, — сказал я и увидел, что Леди сразу же вцепилась в брошенный на пол кусок сырого мяса. А ведь сырое мясо она вообще не любит! Не помогло запрещение, собака мгновенно проглотила мясо и поглядела на меня с виноватым видом. Затем она села перед уборщицей, помахивала хвостом, выпрашивая добавки. Ну и предательница. А что, если бы мясо было отравленным?

Мужичище сам принес Леди еще кусок мяса, подхватил меня, словно перышко, и внес в кухню. Да, я поступил правильно, когда не бросился к машине сражаться с ним — у него не только веса, но и силы хватало. И худой тоже вошел в кухню следом за нами. Пока он держал меня за плечо, я не видел, что в другой руке у него был какой-то ящик. Теперь я разглядел очень хорошо: дорогой стереограммофон нашей учительницы пения! Наверное, они собираются включить его здесь, но ведь из этого ничего не выйдет — усилители-то остались в музыкальном классе, а без них из стереограммофона можно извлечь музыки не больше, чем из сковороды.

— Реэт, предложи свату что-нибудь перекусить! — велел толстяк. — Икорки, фаршированных яиц и ломтики ветчины! Ха-ха-ха!

Я подумал, что набор шуток у него довольно беден, раз он так часто повторяется, с тех пор, как выдал тут эту шутку впервые, прошло совсем мало времени.

— Познакомимся! — сказал мужчина. — Я законный муж тети Реэт. А как тебя зовут, молодой человек?

— Олав. — Я счел, что имени будет достаточно.

— Слышь, — обратился муж тети Реэт к своему худощавому приятелю, — Олав, юноша-то твой тезка.

Похоже, нам обоим — и худому с граммофоном, и мне — не нравилось быть тезками. И подумать только, всякие мерзкие типы носят такие же имена, какие дают нормальным людям!

— Имя не портит человека! — Муж уборщицы засмеялся. — Ну, юноша, выставляй на стол сватовское вино!

— Что ты несешь! — остановила его жена. — Ребенок даже испугался!

— Ты не взял с собой вина, что ли? — Худой широко раскрыл глаза. — Ну и манеры нынче у молодых барчуков! Когда я был молодым, выбрал своей первой любовью учительницу литературы. До чего же я читать любил! И до сих пор люблю, только моя деятельность не предоставляет возможностей для этого. Вот когда я наконец постарею и выйду на пенсию, тогда почитаю. Или даже лучше напишу. Для этого я теперь и знакомлюсь с жизнью. Всесторонне!

Теперь смеялся уже и худой. Толстый Март воодушевился и принялся ему подыгрывать:

— Да-да, в данный момент мы знакомимся вместе с Олавом со школьной обстановкой. Дня через два начнем путевые очерки. И тогда мы превратимся в лириков природы: «Тайга, тайга, кругом снега…» Что такое настоящая тайга, простые смертные не знают, а мы скоро узнаем. А ты, молодой хозяин, что думаешь на этот счет?

— Не знаю… и никакой я не хозяин!

— Спроси-ка у него лучше, что он тут искал? — подбивал верзилу мой худой тезка.

— Ребенок соскучился по школе, — сказал Март примирительно. Но неожиданно глаза его сощурились, лицо сделалось жестоким и большой рот прошипел: — Тебя кто-то послал сюда?

И теперь уже он так сильно сжал мой локоть, что я, скривившись от боли, подумал: «Завтра буду пятнистым, как корова фризской породы!»

— Отец послал! — соврал я.

— Чего вы мучаете ребенка? — пробормотала уборщица Реэт. — Он-то в чем виноват?

— Кто твой отец? Местный полицейский, да? — спросил Март.

— Мой отец главный бухгалтер!

Мужчины усмехнулись.

— Ишь ты, какие есть прекрасные профессии! Тихие, дрожащие канцелярские крыски ведь тоже хотят жить, — сказал Март, противно посмеиваясь. — И посылают поэтому своих сыновей сумеречными августовскими вечерами следить за школой!

— Отец велел проверить, все ли дни в саду я отработал.

— Они собирают ягоды в саду, — объяснила уборщица Реэт, — а мы с поварихой варим из них варенье на зиму.

— Ах, какая красивая картина: детишки собирают ягодки, а тетя Реэт варит сладкое варенье, — восхитился Март. — Что уж говорить о пас, друзьях литературы!

Я долго собирался с мужеством, пока наконец решился спросить, опять пустив петуха:

— А что вы делаете в нашей школе? Это граммофон наш, школьный? Вы принесли его из музыкального класса?

Толстяк захохотал:

— Деточка, в мире полно граммофонов, и все они братья-близнецы.

Я подумал: «Нельзя с ними спорить, надо как можно скорее выбраться отсюда и сообщить директору. Нужно выглядеть как можно глупее и казаться послушным… Надо, надо, надо!»

— Вот оно что… — ответил я.

Худой Олав остановился передо мной и погрозил пальцем:

— Ай-яй-яй! Разве может пионер вести себя так с представителями министерства просвещения? Ты ведь пионер?

Я кивнул.

— Может быть, пионер Олав не слыхал, что сейчас проводится большая компания по объединению школ: маленькие и бедные школы упраздняются, а большие и сильные станут еще сильнее. Инвентарь маленьких школ переходит к большим, или: где есть, туда и дают, как говорят в народе. А ваша школа… — мой тезка сморщил нос, — сам понимаешь, старый дом, антисанитарные условия… Осенью начнешь ездить в большую школу тут неподалеку, там большие окна, теплые сортиры со смывом…

И уборщица, и ее муж слушали раскрыв рот. Можно было подумать, что они начнут учиться в школе с санитарными условиями. Но одурачить меня было не так-то просто: ведь я слышал, о чем говорили уборщица и ее муж раньше.

— Ну ладно, тогда я пойду.

Я боялся, что скажут сразу: «Никуда ты не пойдешь!» Но мужчины переглянулись и кивнули.

— Валяй! В другой раз, молодой хозяин, сперва выясни, с кем имеешь дело, прежде чем упрекать!

Дверь за мной закрылась, и я услышал, как тот, худой, державший граммофон, сказал:

— Если теперь что-нибудь делать, так быстрее, чем всегда. Эти мичуринцы и суворовцы… от них можно ждать чего угодно.

— Что вы хотите делать? — испуганно крикнула уборщица Реэт. Но у меня больше не было ни времени, ни желания подслушивать, я подумал то же самое, что сказал мой тезка: «Если теперь что-нибудь делать, то быстро!»

— Пойдем, Леди!

Леди прыгала передо мною, то ли сырое мясо лишило собаку разума, то ли она думала, что мы теперь навсегда останемся тут, большими скачками собака помчалась по ставшему уже привычным пути: наверх, в каморку за залом.

— Леди! Леди! — позвал я. Делать было нечего, пришлось подняться за нею на второй этаж…

— Леди, домой! — приказал я.

Собака послушно стала спускаться по лестнице. Но… тут у меня возникла очень хорошая идея.

12

Странно, иногда голова работает, как компьютер, который показывали по телевидению. Ноги у меня еще дрожали от страха, а в голове уже родилась гениальная мысль: для чего же изобрели телефон, если с его помощью нельзя подать сигнал тревоги? Раз-два, и я уже в учительской, и уже палец набирает знакомый помер. Только бы директор оказался дома! Пии-пии-пии…

— Халло! Здравствуй, Пилле!

— Здравствуй… те… Ах, это ты? Чего тебе надо?

Все еще злится на меня? Или она догадалась, что это я звонил ей каждое утро в девять? Но ведь я при этом не произносил в трубку ни слова, только терпеливо слушал всегда, как Пилле спрашивала: «Кто говорит? Халло! Слушаю… Слушай, прекрати свои фокусы!»

— Мне надо поговорить с твоим отцом. Честное слово, надо!

— Отец уехал в город. Школьная уборщица Реэт подала заявление об уходе, и он опять поехал искать новую.

Ага, ну этому не стоит удивляться.

— Слушай, Пилле, скажи, ты что-нибудь знаешь о ликвидации нашей школы?

— Что ты болтаешь? Что за шутки? Какая еще ликвидация?..

Я прислушался, не слышны ли шаги поблизости — этот Олав, мой тезка, умел двигаться беззвучно, как рысь.

— Пилле, поверь, я не шучу. Собираются ли переводить нас в какую-нибудь другую школу?

Пилле вздохнула:

— До чего же ты бестолковый! Ну, о какой другой школе может идти речь, если отец именно сегодня поехал в город дать объявление, что нашей школе требуется уборщица. А утром он ходил в школу посмотреть, как идут ремонтные работы. Почему ты задаешь такие странные вопросы?

— Если твой отец скоро вернется, скажи ему, что в школе воры. Всего хорошего, не могу больше разговаривать.

Я еще немного подумал и позвонил домой.

— Квартира Теэсалу! — раздался в трубке голос отца.

— Папа, это я. Будь добр, сообщи дяде Юхану, что в нашу школу забрались воры!

— Олав, ты, да? — спросил отец ужасно медлительно. Если бы улитки владели человеческим языком, они наверняка разговаривали бы так же медленно, как мой отец. — Где ты находишься? Мы уже давно ждем тебя. Уже несколько часов ждет тебя…

— Ах, ладно, сейчас мне некогда, пойми, это важно: в школу забрались воры!

— А где ты? Шутки шутками, но мама волнуется…

И тут я услышал шаги.

Бросил трубку на рычажки, словно она обжигала руку. Никакой возможности убежать уже не было.

— Ты, юноша, словно нищета: ее гони в дверь, она лезет в окно! — Март-верзила развел руками. — А ты, часом, не мелкий воришка? Знаешь небось историю о мальчишке, который, когда был маленьким, украл цыганскую иглу, а когда вырос и стал взрослым, сделался конокрадом?

Я молчал как рыба.

И тут в учительскую пришел второй Олав.

— Да это же просто невиданная наглость! — изумился он. — Другой такой школы нет на свете, в которой бы дети так расхаживали по учительской, как им вздумается. И куда только смотрят ваши педагоги!

У него-то самого глаза беспокойно сновали — явно он надеялся и тут что-то стибрить.

— А расписание тоже с собой заберете? — спросил я насколько мог смело.

— Убирайся отсюда подобру-поздорову, щенок! — угрожающе сказал муж уборщицы.

— Минуточку, тезка! — остановил меня Олав, когда я уже хотел прошмыгнуть в дверь. — Мне кажется, что современная молодежь не знает больше, что такое романтика! Иди-ка сюда, иди, иди! — Он пребольно ухватил меня за ухо, другой рукой вцепился в мой локоть и вот так повел меня в зал.

Вырываться не имело никакого смысла, это было бы безрезультатно — худощавый тезка был в семь раз сильнее меня. Теперь я здорово испугался. А что, если у него есть револьвер? Далеко ли слышен револьверный выстрел? В фильмах ведь всегда так: в последний миг герой спасается благодаря чуду… Наступил ли для меня последний миг?..

«Представитель министерства просвещения», видимо, уже основательно обследовал здание, он затолкнул меня обратно в старую милую каморку за залом, захлопнул с размаху дверь и дважды повернул ключ в замке. Эта каморка казалась мне уже рефреном в долгой и удивительной песне сегодняшнего дня. И я услышал, как мой тезка сказал верзиле Марту:

— Так будет надежнее.

«Кому как», — подумал я. Жутко сидеть в одиночестве в кладовке, призывая себя к спокойствию и прислушиваясь, что еще намерены прихватить эти «министры».

— По правде говоря, следовало бы рвать когти, — сказал Олав. — Возьмешь Реэт с собой?

— На первое время, — ответил Март, чем-то побрякивая. — Вообще-то, зря мы сюда приперлись! Тут ничего нет, кроме пустоты.

— Чертова богадельня! — сказал Олав и прибавил что-то очень тихо.

Ах наша школа для них «богадельня»! Чего же они тогда явились сюда воровать?!

— Что ты сказал? — спросил Март в зале.

— Я сказал, что нашел одну хорошенькую вещичку! С ее помощью сможем сварганить кое-какие бумаженции! Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — ого-го!

Хлопали двери и что-то, непонятно что, падало со стуком, что-то шуршало, скрипело… А я сидел в каморке как болван! Интересно, какую это хорошенькую вещичку нашел мерзкий Олав? Пишущую машинку?.. Я приложил ухо к двери. Разговор воров доносился далеким гулом голосов, вероятно, они были где-то в классах. Приблизительно можно было догадаться, что Олав торопит Марта уносить ноги, но тот все еще что-то ищет.

— Ищешь сокровища покойного графа, что ли? — послышался насмешливый крик Олава.

— У них тут должен быть…

Дальше я не расслышал. Что такое он может искать? Но тут Март повысил голос:

— В каждой порядочной школе должен быть свой запас спирта, чтобы лягушек и всяких букашек заспиртовывать… — Март выругался. — Я ведь писал Реэт, чтобы к вечеру собрала ключи у себя, а тут, черт, все шкафы заперты! Олав, поди-ка сюда, помоги!

Я стоял у двери каморки, сунув кулаки в карманы, и не мог даже позвать на помощь, никто меня бы не услышал, кроме воров. Но… вот это да! С большого испуга я и позабыл про тот ключ от каморки, который лежал у меня в кармане. Теперь мне требовалось только вытолкнуть другой ключ из замочной скважины, открыть своим ключом дверь и удрать, но надо было подождать, пока голоса еще удалятся, ведь ключ упадет из скважины на пол.

Интересно, убежала Леди домой или болтается где-то на нижнем этаже? Ах, ну что с того? Ну, допустим, она уже прибежала домой, какая мне-то от этого польза? Сеттер ведь не служебная собака, которая носит сообщения. Читаны-перечитаны десятки книг о том, как собака спасла своего хозяина от разбойников, похитителей, принеся записку его друзьям. Но чтобы доставить записку, ее надо сперва написать и прикрепить к ошейнику собаки, а мне это и в голову не пришло. Конечно, Леди побежала домой и теперь небось уже едет на заднем сиденье машины Каупо в город. Мне стоило большого труда решиться позвонить отцу, ведь если он явился бы сюда, я бы, наверное, лишился собаки… Но дело обернулось еще гораздо хуже: отец явно счел мои слова просто блажью, и собака досталась Каупо легко — на сей раз ему даже будильник не потребовался… Э-эх!

Самочувствие у меня было — хуже некуда. Я чувствовал себя в полном одиночестве на всем белом свете, на этой огромной сине-зелено-пестрой планете; один-одинешенек, всеми преданный. Даже верный друг — Леди, из-за которой я, по сути дела, и попал в это дурацкое положение, оставила меня одного среди преступников… не говоря уж об отце… не говоря уж о Пилле… Раз так — пусть! Останусь тут спать на куче матов, пока утром не появятся ремонтники, пока директор не придет взглянуть на их работу, и тогда скажу ему: «Видите, ваша дочь мне не поверила! А теперь сами гоняйтесь за своим граммофоном и пишущей машинкой по всему миру или вместе с объявлением, что школе требуется новая уборщица, можете дать и такое: „Просим честного человека, нашедшего нижеперечисленные вещи, вернуть Майметсской школе…“» Ах, какое мне до всего этого дело! В Майметсской школе учится больше ста детей, но ни один из них никогда в жизни не попадал в такую заваруху, как я теперь.

Я пытался придумать что-нибудь утешающее, не переставая прислушиваться, и по едва доносившимся звукам определил, что воры теперь где-то далеко… Может, они в кабинете физики и нашли что-нибудь подходящее… кто знает…

Так-так… Дзынь! — ключ, торчавший в двери снаружи, упал на пол… теперь два поворота моим ключом… взгляд в зал… на цыпочках через зал в коридор… съехать по перилам вниз… и… Ура-а! Свобода!

Вечер был темный и жуткий. Черный силуэт «Москвича» напоминал лежащего медведя. Далеко, где-то в районе нашего дома, лаяла собака — весьма возможно, Леди… Я подумал: «Кто поручится, что за то время, пока я сбегаю домой и позову на помощь, „Москвич“ не исчезнет со школьного двора? Надо хотя бы запомнить номер!»

Но даже при самом ярком дневном свете даже самый зоркий глаз не смог бы разобрать номер этой машины — хотя стояла сухая августовская погода, табличка с номером была покрыта толстым слоем засохшей грязи. Я присел у машины на корточки, чтобы разобрать цифры… 26… 34… И тут я подумал: «Хорошо было бы проткнуть им шины! Только вот чем?.. А что, если отвернуть вентили — пока накачают шины… Минут двадцать это у них займет, а за это время…» Сссссс! — зашипел первый вентиль, и шина, из которой выходил воздух, стала медленно сплющиваться. Вентиль на втором переднем колесе был весь в засохшей грязи. Чтобы отвернуть его, требовалось повозиться… Поворот… еще поворот…

— Что ты копаешься!

Дверь школы распахнулась.

13

Я замер и, словно змея, полез под машину. Конечно, было глупо сделано: воры заметят, что шина спустила, и начнут накачивать, и тогда… Они же не слепые. А если даже в спешке они сразу тронутся в путь и мне чудом удастся остаться незамеченным, то кто поручится, что хотя бы одно из колес не проедется по мне? И все же это была единственная возможность спрятаться. Удрать я бы не успел, потому что они тут же подбежали к «Москвичу». Запыленные носки черных туфель Марта были совсем близко от моего лица, у меня даже возникло искушение постучать по ним, но я разумно сдержался.

Туфли Марта встали на носки, очевидно, Март укладывал что-то на заднее сиденье. Кроссовки Олава были видны в полуметре от машины, а сам он скулил:

— Осторожно, не урони! Ну чего ты так долго возишься?

— Что такое, машина будто проваливается! — удивился Март.

— Пей больше, так и земля начнет проваливаться! — рассердился мой мерзкий тезка. — Ничего удивительного, что ты всякий раз попадаешься! Ты же, башка дубовая, никогда не можешь обойтись, чтобы не надраться! Нет чтобы сначала сделать дело…

Март молчал, но Олав все не унимался, и тогда Март взревел:

— Цыц! Ты что, не знаешь, что Март Вялья бьет только два раза, второй раз — когда забивает крышку гроба!

— Замолчи, кто-то идет! — предупредил Олав.

В наступившей тишине и в самом деле стали слышны шаги двух людей. Они приближались, и один из вновь прибывших сказал:

— Силы в работе!

Это был мой отец!

— Силы всегда нужны! — ответили воры весело.

— А не было ли тут одного мальчика? — спросил отец.

Воры помолчали минутку, затем Олав спросил:

— Темноголовый, в красной куртке, худой такой мальчишка, да? Он тут недавно играл со своей собакой, но, кажется, пошел домой.

— Странно… Он звонил домой и сказал, что в школе…

— Звонил?

Олав зашептал Марту:

— Ну что ты стоишь, как статуя, иди, приведи свою жену!

Заднюю дверь машины захлопнули, словно выстрелили. Очевидно, Март и пошел в дом, а Олав рассказывал отцу:

. — Этот пацан разгуливал по школе. Я еще удивился, как же это, разве можно ученикам бегать по зданию, да еще с собакой? Я-то, видите, помогаю приятелю перевезти жену, у него самого машины нет…

— Врет! — не выдержал я.

Конечно, когда я вылез из-под машины, отец и Мадис остолбенели, Мадис и был вторым человеком, который пришел с моим отцом. Олав сказал, сплюнув:

— Ну этот мальчишка, действительно, словно наваждение!

— Они воры, жуткие воры!

— Ну и фантазер ты, мальчишечка! — засмеялся мой тезка.

— Папа, верь мне, я все слышал, они заперли меня в школе, в кладовке, а сами обшарили всю школу!

Отец развел руками.

Ну, конечно, как же я забыл, он ведь у нас рохля!..

— Мадис, заснул ты там, что ли? — крикнул Олав в сторону двери школы. — Поторапливайся, меня семья ждет в городе!

— Ты это честно? — спросил Мадис. — Или придумал?

— Честное слово, — зашептал я. — Ну, надо бы вызвать милицию, они сперли из музыкального класса граммофон и… Давай беги к Юхану Куре, а я попробую задержать их тут.

Мадис побежал сразу, а отец положил руку мне на плечо, как раз на то, которое недавно сжимал мой тезка, и сказал:

— Олав, что ты, одумайся, не ставь меня в неловкое положение… Мы просим прощения, сын вечно читает детективы, и ему чудится бог знает что!

Небрежно поигрывая ключами от машины, Олав ответил:

— Ничего, мы ведь все были когда-то молодыми!

Я не понимал, и как только отец не замечает, что этот человек говорит все фальшивым тоном.

— Пойдем, пойдем, — велел мне отец. — Успеем еще остановить Мадиса, пока не поздно…

— Добрый вечер!

Пилле все же передала отцу, что я звонил! И они пришли вдвоем: директор с огромной связкой ключей в руке и Пилле в длинной юбке.

— Товарищ директор, знаете, эти мужчины — воры, один из них — муж уборщицы Реэт, и он выпил спирт, и они взяли граммофон в музыкальном классе! — пытался я выложить все на одном дыхании.

Директор покачал головой.

— Олав, я что-то ничего не понимаю…

— Мальчик просто не в себе, — принялся за свое отец, как бы извиняясь. — Эти люди просто помогают уборщице перевезти вещи…

— Ах так! — рассердился директор. — А вот на это у них нет сейчас никакого права!

Дверь школы открылась, и появился Март с узлами-пакетами в руках, а через мгновение в приоткрытой двери показалась и его жена с тем самым чемоданом, с которым она уже пыталась сегодня пуститься в путь. Уборщица Реэт произнесла тихо, еле слышно:

— Добрый вечер! — и затем не промолвила ни слова.

Похоже было, что у нее нет ни малейшей охоты садиться в машину: опустив чемодан на крылечко, она стояла, ссутулившись, глядя в землю, и немо слушала, как галдели остальные. И галдеж перед школой был сейчас громче, чем обычно! Прежде всего, сердитые крики директора (немногие знали, что спокойный, ясный голос нашего директора может сделаться буквально громоподобным, но мы убедились в этом однажды давным-давно, когда прогуляли всем классом), на которые отвечал грубый голос Марта:

— Со своей женой я могу делать что хочу! Рабовладельческий строй давно отменили! Если хочешь, можешь сам весь месяц убирать свою вшивую богадельню!

Время от времени Олав Второй кричал в открытое окно машины:

— Март, иди уже сюда! Март, ну что ты зря застрял!

А Пилле время от времени пыталась успокоить отца:

— Папа! Не нервничай! Папа, слышишь!

А когда на секунду возникала тишина, я уговаривал:

— Товарищ директор, они воры! Товарищ Сийль, у них в машине полно школьных вещей!

Весь этот шумный балаган на сумеречном школьном дворе, где пахло флоксами и туей, мог, пожалуй, напоминать оперу «Дочь полка», которую мы ездили смотреть в Таллинн, в знаменитый театр «Эстония»: каждый выкрикивал свои слова, а из этого получалась какая-то песенная неразбериха. Часть безмолвной публики — товарищ Теэсалу-старший — закурила сигарету, время от времени покачивала в изумлении головой, но, к счастью, больше уже не тащила меня домой.

— Согласно закону, работник обязан выполнять свои обязанности в течение двух недель после подачи заявления об уходе с работы! — гремел директор.

— Черт! Тот не мужик, кто закона боится! — громыхал Март и подталкивал уборщицу Реэт к машине. — Этим своим законом можешь подтереться!

— И покажите, что у вас там в машине! — наконец послушался меня директор. Он нагнулся и попытался заглянуть в окошко машины.

Но тут мой тезка высунулся из окошка:

— Машина — личная собственность, и обыскивать ее будете, когда предъявите ордер на обыск! Закон, кстати…

Уборщица Реэт уже сидела на заднем сиденье, держа чемодан на коленях. Я закричал:

— У них там стереограммофон и пишущая машинка, кажется, и еще…

И тут — ух ты! — к машине подошел мой отец, распахнул переднюю дверку и — щелк! — выдернул ключ зажигания, прежде чем кто-нибудь успел что-то промолвить. Я тайком взглянул на Пилле — у нее от изумления был открыт рот.

— А ну отдай ключ! — закричал Март, замахнулся. И…

Такой скорости действий я от своего отца ждать не мог! В одно мгновение отец поймал мускулистую руку Марта и каким-то удивительным приемом швырнул угрожавшего здоровилу — шлеп! — на дорогу.

— Здорово, папа! — крикнул я.

Но тут завопила Пилле:

— Ой, ой! У него нож! Ой, что будет!

Март уже поднялся на ноги, и, действительно, в руке у него что-то поблескивало — в темноте было не разобрать, что точно. Мне вдруг сделалось холодно: руки покрылись гусиной кожей и зубы тихонько заклацали. Директор подошел и стал рядом с отцом, но, к счастью, Март сразу успокоился, когда Олав сказал:

— Погоди, послушай!

Олав успел вылезти из машины и положил руку на плечо Марта, но, наверное, не так же «дружественно», как мне за дверью кухни. Олав сказал Марту еще что-то очень тихо, и тот стал покорным, словно услыхал какое-то волшебное слово.

— Может, пойдем теперь и потребуем этот ордер там, где положено? — спросил директор.

— Пожалуйста! — согласился Олав. — Но сперва пойдем и посмотрим, что у вас в школе так уж пропало? Если все лето по классам шляются мальчишки, то в любую минуту может пропасть что угодно!

До чего же хорошо, что в темноте нельзя было разглядеть мое лицо! Я почувствовал, как щеки у меня покраснели и стали горячими, а это могли бы принять за доказательство вины, кто бы поверил, что это от возмущения!

Войдя в школу, директор включил свет, и я заметил, что крутая коричневая деревянная лестница по-прежнему чиста до блеска, похоже, на ней не было ни пылинки, не говоря уже о следах ног, словно тут и не происходило этого великого передвижения народов — то я с собакой, то компания преступников…

— Прошу, прошу, проходите вперед! — велел директор жуликам.

— Вежливость прежде всего! — пытался отшутиться мой тезка.

Мы с Пилле шли позади всех. Пилле держала меня за руку. И девчоночьи устрашающие проделки вдруг перестали казаться мне самыми худшими: я почувствовал прилив силы и смелости, когда обидчивая одноклассница взяла меня за руку своими холодными пальцами. Но вдруг мне в мозг закралось сомнение: что если, сидя в каморке за залом, я все это себе лишь навоображал, а на самом деле все школьное имущество на своих местах, а мужчины просто забавлялись какой-то странной игрой? Подумав так, я приостановился на лестнице, и в тот же самый миг тезка-Олав произнес: «Хоп!» И… я вдруг оказался посреди кучи-малы, услышал долгий стон Пилле и антипедагогический вскрик директора: «Черрт!»

Конечно, все мы тут же вскочили на ноги, мгновенно переглянулись и бросились обратно вниз. Отец пожаловался:

— Этот негодяй вырвал у меня ключи!

А на дворе уже взревел заведенный мотор «Москвича», и, выскочив из школы, мы увидели лишь стоп-огни удаляющейся машины жуликов! Интересно, как далеко они смогут уехать на пустой резине? И хотя я понятия не имел, сильно ли это может повлиять на скорость машины, крикнул:

— Из правой передней шины я выпустил воздух!

Отец не успел на это еще и рта раскрыть, как к школе, визжа на повороте тормозами, примчались две машины. Значит, Мадис успел! Воровской «Москвич» остановился на обочине, одна машина — микроавтобус — промчалась мимо него, другая — «газик» — остановилась рядом с «Москвичом», и из нее выскочили три милиционера в форме. Мы не успели даже удивиться столь мощной подмоге, как микроавтобус — «скорая помощь» — остановился возле нас. Сидевшая рядом с водителем женщина-врач в белом халате выскочила из кабины и крикнула:

— Здравствуйте! Где пострадавшие?

Тут же появились двое мужчин в халатах и с носилками. Эти санитары, похоже, горели желанием положить какого-нибудь пострадавшего на свои носилки. Директор развел руками и сообщил:

— У нас нет пострадавших…

Отец закурил сигарету, видимо, чтобы успокоиться.

— Как же так? — обиделась докторша. — Нам сообщили, что в Майметсской школе кровопролитие. С человеческими жертвами.

14

Мы рассмеялись. Теперь это получилось очень дружно. У Пилле от смеха выступили слезы. Растерянная врачиха выглядела уж очень забавно… Директор потер пальцами подбородок и постарался принять серьезный вид.

— Нет у нас человеческих жертв, нету! — сожалел он.

— Пришлось пожертвовать только собакой, — добавил я, покосившись на отца, но он и бровью не повел.

Докторша возмущенно сказала, что взрослых, которые ведут себя как мальчишки, надо привлекать к уголовной ответственности: вызов «скорой помощи» — это не шутка! А что, если помощь неотложная нужна сейчас на самом деле совсем в другом месте? Санитары, постояв в растерянности, вернулись с носилками обратно в машину, врачиха сердито села в кабину, захлопнула за собой дверцу, «скорая помощь» рванула на дорогу, и вокруг нас снова воцарилась темнота.

— Однако… врач была права, — сказал директор. — Хотел бы я знать, — кто выдумал эти человеческие жертвы! Ситуация-то была… как бы это… абсурдной, что ли? Какие-то воришки похищают школьную уборщицу прямо у тебя на глазах, да еще на школьной лестнице бьют тебя сзади под коленки, а потом еще молоденькая докторша требует человеческих жертв! Пойдем посмотрим, как там дела у «друзей»!

— Какой же ты смелый! — шепнула Пилле, идя рядом со мной.

— Да чего там! — Но на самом деле я чувствовал себя довольно уверенно, особенно теперь, когда больше не был один в этой жуткой каше.

— Надеюсь, ты больше не обижаешься? — спросила Пилле и, увидев мой недоуменный взгляд, добавила: — Ну на то, что я всегда клала трубку, когда ты звонил и… Знаешь, я думала, что нам все-таки еще немножко рано ходить…

Дальше в лес, больше дров! И где это мы еще должны ходить? Я шагал совсем рядом с Пилле, но о чем она говорит, до меня не доходило, ну нисколечко!

— Знаешь, моя мама сказала, что, если начинают ухаживать слишком рано, потом в жизни не остается ничего интересного. И что в детстве может быть только дружба… Обычно я маме про школьные дела подробно не рассказываю, но, знаешь, когда девчонки в палатке проделали со мной этот дурацкий эксперимент, мне просто пришлось спросить у матери совета.

— Ты что же, боялась, что я сделаю тебе нынешним летом предложение выйти за меня замуж? — спросил я шепотом. Эх, даже шепотом можно иногда умудриться пустить петуха!.. — А ведь я до сих пор считал тебя нормальным человеком!

— Нет, не в том дело. — Пилле усмехнулась. — Видишь ли, у девушки ведь должна быть гордость. Или как ты считаешь?

— Пожалуй, должна, да, — ответил я, хотя, честно говоря, мне казалось, что разговор принял совсем дурацкий оборот. Все есть как есть, и бесполезно рассуждать, так или этак должно быть.

«Москвич» стоял на обочине, покосившись, уткнувшись носом в землю. В нем не было ни души. Зато в милицейской машине было полно пассажиров.

— А мы как раз хотели идти за вами! — сказал молодой черноусый милиционер, вылезший из «газика». — Капитан Хейнмаа, — представился он и протянул руку сперва отцу, потом директору. — Выходит, вы тут ненароком познакомились с нашими старыми подопечными.

— Ого! — удивился отец Пилле. — Честно говоря, я склонялся к мнению, что мы имеем дело больше с мальчишеской фантазией. Я — директор Майметсской школы. А вот он — Олав Теэсалу, наш ученик, позвонил моей дочери и сообщил, что в школу забрались воры. Но поскольку Олав и раньше, так сказать, пытался изобретать велосипеды, знаете, как это бывает в таком возрасте, я, естественно, не поверил его сообщению, но решил на всякий случай пойти и взглянуть. Конечно, мальчик, похоже, немного преувеличил, но, кажется, какое-то мелкое воровство они совершили…

Капитан Хейнмаа достал что-то из кармана и протянул директору:

— Полагаю, это вещь нужная?

— Печать? Наша школьная печать! Она же была в ящике моего стола, в запертом ящике! Ой! Знаете, что было бы, если бы она пропала? Были бы ужасные неприятности! Огромное вам спасибо! Вот хулиганы! Но зачем она им-то?.. — удивился отец Пилле.

— Может, начали бы подделывать документы — кто их знает! Этот толстый — Март Соова — неделю назад освободился из мест заключения. Отбывал два года за квартирную кражу и различные мелкие хищения. Другой — Олав Мерила — был у нас на заметке, но прямо на месте преступления ни разу не попадался. Он, правда, постоянно вращается в подозрительном обществе и частенько меняет места работы, но ведь этого недостаточно, чтобы привлечь его к ответственности.

— Но жена этого Марта, уборщица Реэт, разве она тоже преступница? — вставил я и увидел, что мой вопрос заставил директора нахмуриться.

— Нет, вряд ли, — ответил милиционер. — Вероятно, она помогла своему мужу распродать ворованные вещи, но тогда, два года назад, это осталось недоказанным. Во всяком случае, Реэт Соова хотела начать новую, честную жизнь, оставила свою прежнюю работу — она была буфетчицей — и уехала в деревню, надеясь, видимо, что муж, освободившись, ее не найдет. Но, поди ж ты…

— Признаю свою вину! Я, конечно, поступил легкомысленно, когда принял на работу в учебное заведение человека, не выяснив толком, кто он и откуда… Но, поверьте, капитан, чем ближе к концу учебного года, тем больше в школе проблем… Поэтому, когда на объявление, что нам требуется уборщица, отозвалась лишь эта женщина, я вцепился в единственную возможность… Учительницу-то всегда можно найти, но вот найти уборщицу в наше время всеобщего образования… Вы даже представить себе не можете, какой это жуткий дефицит — уборщица…

— Ну что вы, товарищ директор! — успокаивал его милиционер. — Вас никто ни в чем не обвиняет. Нам только необходимо теперь получить от вас короткие объяснительные записки о том, что тут произошло. Ты, как я понимаю, будешь у нас главным свидетелем? — обратился капитан ко мне. — Как поступим: поедем в райцентр или напишете объяснения тут, в школе?

Конечно, мне хотелось поехать в настоящую милицию, но отец возражал, сказал, что время позднее, детям уже пора идти спать.

— Честно говоря, повезти вас в город мы бы и не смогли, у нас в машине почти нет места, — сказал капитан. — Естественно, вас сразу же вызовут в суд свидетелями… Но сейчас, пожалуйста, пойдем писать. — И он, повернувшись к машине, крикнул: — Кяспер и Петров, стерегите задержанных!

Столь плотно заполненного школьного дня у меня еще не бывало! Носись как волчок взад-вперед — то в школьную дверь, то из школьной двери! Я уже уселся за стол в учительской, собираясь писать объяснение, но вдруг вспомнил что-то:

— Товарищ капитан, а разве нельзя поехать в город на машине Олава Мерилы?

Капитан Хейнмаа, задумчиво постукивавший пальцами по подоконнику, обернулся, улыбаясь:

— Во-первых, молодой человек, на этом «Москвиче» далеко не уедешь. Правая передняя шина спустила и до того стерта… Когда мы подъехали, шина буквально дымилась! И во-вторых, машина-то находится в розыске, ее владелец вовсе не Олав Мерила, а один шахтер из Кохтла-Ярве. Ясно? Завтра постараемся найти где-нибудь запасную резину и приедем за угнанной машиной. А ты пиши!

— А этот Олав еще возмущался, мол, личная собственность, без ордера обыскивать нельзя. Писать ли об этом? И как вообще начать?

— Пиши, как школьное сочинение, — поучал директор.

Вздохнув, я взял шариковую ручку. Но у меня не возникало чувства, что я пишу школьное сочинение, да и Пилле, которой писать-то особенно было нечего, стояла рядом в ожидании.

Заглавие мне подсказал отец, а дальше я должен был описать все как было. Писать так, чтобы получилось интересно, я не умел, да и усталость сильно одолевала. Получилось вот что:

«Майметсская восьмилетка. Ученика 5-го класса Теэсалу Олава Юрьевича

ОБЪЯСНЕНИЕ

Был хороший летний день. Я находился со своей собакой Леди (английский сеттер, родители Фанси и Билль, экстерьер: отлично, призер малого серебряного жетона, высота 56 см) в районе Майметсской восьмилетней школы. В силу обстоятельств пошел с собакой на школьный двор и увидел, что школьная уборщица Реэт Соова покинула свое рабочее место, не заперев дверь. Она несла чемодан. Затем навстречу ей приехал синий „Москвич“. Его номер „26–34“ был нарочно замазан грязью. Из „Москвича“ выскочил М. Соова. Он затолкал Р. Соову в машину. Затем я побежал с Леди обратно в школу, чтобы увидеть, что будет происходить. Затем М. Соова пришел вместе с другими в школьную кухню и ел там глазунью. Он угостил меня тоже одним „глазом“. Но второй вор причинил мне на плече телесные повреждения. Его имя — Олав. Когда я пришел в учительскую, чтобы позвонить директору об этих фактах, Олав запер меня в каморке за залом и вместе с М. Соова продолжал воровать. Я слышал, как они искали спирт. Но еще раньше я видел, что у них стереограммофон нашей школы. И они сказали, что нашу школу ликвидируют. А я еще давно знал, что ключ от нашей квартиры (Майметса 4–2) подходит к замку каморки. И я этим воспользовался. Выбежав из школы, я стал выпускать воздух из шин „Москвича“. Но из второй шины выпустить не успел, потому что пришли воры. И потом пришел мой отец вместе с моим другом Мадисом Поролайненом, который обещал позвать стража общественного порядка Юхана Куре и убежал звать. Тогда преступники хотели пуститься в бегство, но тут пришел директор школы, товарищ Сийль. И мой отец выхватил ключ зажигания машины воров. Затем мы пошли вверх по лестнице. Но этот Олав ударил директора под коленки и толкнул нас всех так, что мы все попадали, но никто не повредился. Преступники, применив внезапное нападение, насильно вырвали ключ от машины у моего отца и бежали на „Москвиче“ примерно на 200 метров от места преступления. Но там их самоотверженно остановили приехавшие на место милиционеры. И еще приезжала машина „скорой помощи“, но мы ее не вызывали, потому что человеческих жертв и кровопролития не было. Наступила прохладная августовская ночь.

О. Теэсалу».

Капитан Хейнмаа прочел написанное и сказал, что у меня удачно получилось, прямо как у писателя. Но это удалось благодаря урокам учительницы Маазик, объяснявшей, что небольшое описание природы в разных местах оживляет сочинение. Зато сам я был полужив от усталости. И Пилле зевала, а когда мы уже шли домой, встретили Мадиса, который, вызвав милицию, поехал обратно к школе на велосипеде, но у него порвалась цепь. Мадис тоже зевал, но сказал, что это от возбуждения, у него, мол, всегда так: если его одолеет испуг или волнение, начинает зевать. Правда, я помнил, что, когда мы приняли того журналиста за шпиона, Мадис ни разу не зевнул, хотя прямо дрожал от волнения, также и при слежке за учительницей Маазик. Но я про это ничего не сказал, потому что в конце концов мы с ним истинные друзья. Ведь Мадис, не застав по телефону дома Юхана Куре, не побоялся позвонить настоящим милиционерам. Но на человеческие жертвы и кровопролитие он намекнул только для того, чтобы они там действовали побыстрее. Откуда ему было знать, что милиция прихватит за компанию «скорую помощь»!

— Скажи теперь честно, Олав, неужели ты ни капельки не боялся, когда бандиты захватили тебя и заперли там, в каморке? — спросила Пилле, которая пошла домой со мной и Мадисом.

Директор решил еще задержаться в школе, чтобы все осмотреть, и мой отец остался помогать ему. А Пилле, похоже, опять была нормальным человеком, когда выяснилось, что мое сватовство ей не угрожает.

— Ни капельки! — бодро ответил я.

О каком страхе теперь могла идти речь, если огни нашего дома уже светились навстречу! Под ясенем чернела собачья будка, с крыши которой всегда соскакивала Леди, заслышав мои шаги, чтобы, весело прыгая, исполнить свою приветственную пляску.

— А жаль, Мадис, что тебя не было, когда приехала «скорая помощь», — сказала Пилле и весело хмыкнула. — Видел бы ты, как огорчилась эта врачиха, услыхав, что у нас нет ни убитых, ни раненых. Но ведь это же хорошо, что обошлось без жертв!

— Нет, все-таки без жертв не обошлось, — грустно сказал Мадис.

Пилле изумилась:

— Тебе жаль этих воров? А если бы они пристукнули Олава, тогда что?

— Речь не о них. Человеческая жертва сегодняшнего вечера — это я! — объявил Мадис. — Вам-то что: одному немного сдавили плечо, другая упала на лестнице и тому подобное. А вот меня, как только явлюсь домой, отец выдерет как Сидорову козу.

— Но ты расскажи ему все честно! — посоветовала Пилле.

— Ха-а, к тому моменту, когда я смогу открыть рот, полпорки уже пройдет.

— Может, твоего папса еще и нет дома! — предположил я.

— Дома он! И протянет мне навстречу для объятий свои трудолюбивые руки, даю голову на отсечение! Они с матерью оба сегодня взяли свободный день и поехали в город. Должны были точно в восемь вернуться автобусом.

— В самое горячее время сельскохозяйственных работ поехали в город развлекаться… Как же это? — удивился я.

— Они поехали покупать мне новый костюм, во! И Майду с ними, на него должны будут мерить. Знаешь, руки Майду только на два сантиметра длиннее моих, так что теперь он больше не сможет ничего завещать мне из своего богатого гардероба! Теперь конец ношению одежек с барского плеча! — гордо объявил Мадис.

Это вызвало у Пилле улыбку.

— Мы ведь должны были праздновать юбилей твоего костюма? — сказала она.

— Пожалуйста, пожалуйста! Праздник состоится в городе, на пункте скупки утиля! — отшутился Мадис.

Но мне было не до шуток, я думал о другом. Ладно, граммофон и остальные вещи останутся в школе — эту звукопроизводящую машину я смогу видеть опять раз в неделю на уроке пения, но вот Леди-то я лишился навсегда!

— Так ты придешь? — спросил Мадис.

Предаваясь своим грустным мыслям, я прослушал, о чем он говорил.

— Или ходить за стадом — слишком детское занятие для героя?

Выяснилось, что Мадис с завтрашнего дня должен на две недели подменить Майду, у которого перед отъездом в Тюриское животноводческое училище много забот. Вот Мадис и предложил, чтобы мы вдвоем взяли на себя исполнение его пастушеской должности.

— Пастбище Лауси прямо у озера, ты же знаешь, там, где растут водяные лилии. И там же близко валяется замечательная часть забора из толстых досок… Мы могли бы соорудить катамаран! — предложил Мадис. — К завтрашнему дню мне надо было точно знать, придешь или нет, потому-то я и околачивался возле вашего дома, поджидая тебя. Кролики дома все не кормлены, даже трава для них не накошена — получу такую вздрючку, что только держись!

— Приду, не сомневайся! — пообещал я. — И знаешь что: катамаран назовем «Память о Леди» — она все-таки уток десять вынесла из озера Лауси в своей пасти.

— Мы это название напишем по-английски, будет загадочнее, верно? — воодушевился Мадис. — Пилле, как будет по-английски «память»?

— Не знаю, — сказала Пилле и ткнула носком туфли в асфальт. Мы стояли уже перед домом.

— Только, Олав, — вдруг сказал Мадис, — ведь так называют в память о мертвых, а Леди-то жива.

Я вздохнул:

— Надеюсь, жива! Но где, этого мне никогда не узнать!

— Что ты мелешь! Когда мы с твоим предком почапали в школу, она осталась у вас в кухне хлебать суп! — сообщил Мадис. — Твой папс велел матери задержать ее в кухне. Леди примчалась домой со страшной скоростью и, когда вбежала, все смотрела на дверь и лаяла!

Вот это была новость!

— А ты не видел, Каупо уже уехал к тому времени? Такой невысокий дядька с большим пузом, глазки у него водянистые, как у ежа.

— Счастливо оставаться! — сказала Пилле вдруг. В голосе ее опять была эта дурацкая «девичья гордость», и она с такой скоростью ринулась в дом, словно за нею гнались пчелы.

— Какая змея ее опять ужалила? — не понял я.

— Ах, женские дела! — Мадис махнул рукой. — А этого толстого я видел, да. Он тоже на синем «Москвиче», верно? Он яростно рванул от вашего дома и помчался, только пыль за ним вилась. Но тогда было еще совсем светло, когда он уехал… ну… часов около пяти-шести. Твой папс уже у машины отвалил ему какие-то мани — по крайней мере, там было две двадцатипятирублевки, если не больше. Две купюры упали на землю возле машины, когда этот пузатый запихивал их себе в бумажник. Машина стояла там, видишь! — Мадис указал пальцем. — А я возился тут у стены с велосипедом. По-моему, этот ежиный глаз пообещал твоему предку какой-то паспорт прислать по почте, а сам был злой, как бешеный бык. Думаешь, тут что-то криминальное? — оживился Мадис.

— Не могу придумать ничего другого, кроме того, что отец откупил у Каупо половину Леди! — сказал я, грудь распирало от радости. — Это он из своих сбережений на «мерседес» вытряхнул три сотни! У Каупо находится паспорт Леди…

Занавеска в горошек на окне нашей кухни отодвинулась, окно раскрылось, и мама высунулась из него:

— Олав, это ты там?

— Да, я.

Мать велела мне «наконец идти в комнату». Я, конечно же, слышал, что она сказала, но до чего же прекрасно было делать вид, будто голос матери не слышен из-за лая Леди, который несся из открытого окна, словно победная песня: «Я здесь! Я теперь целиком твоя собака! Аух! Гав! Гаух!»

Мать уговаривала Леди замолчать, а я крикнул, что через минуту буду дома.

— Знаешь, почему барышня Пилле Сийль[6] обиделась? — спросил Мадис. — Ты ведь сказал, что у этого Каупо глаза водянистые, как у ежа!

Ну и балда же я! И как только это не пришло мне в голову! Но еж, по-моему, замечательно выглядел и считался по легенде самым сильным зверьком в Эстонии.

— Это и ежу ясно, — сказал я, засмеявшись. — По-моему, барышня Сийль иногда стесняется своей фамилии. Особенно когда наши ребята, случается, кому-нибудь желают: «Чтоб тебе на ежа сесть!» Но по сути дела, это она зря переживает.

— Да, по-моему, было бы очень здорово, если бы моя фамилия была, например, Коэр[7], - поддержал меня Мадис. — Мадис Коэр — звучит гордо, под этим именем можно стать, например, знаменитым яхтсменом. Во всяком случае, звучит гораздо короче и звонче, чем Мадис Поролайнен. Я бы ничуть не сердился, если бы кто-нибудь сказал: «Кто собаке хвост поднимет, если не она сама!» Надо отучить девчонку от этого комплекса, прежде чем он станет у нее привычкой. Ну, до свиданья, завтра утром в шесть перед коровником!

— Погоди, Мадис…

У меня на сердце все еще что-то свербило.

— Знаешь… такое дело… нам, пожалуй, больше не удастся спрятаться от зубного врача там, в каморке за залом. Директор уже знает, и власти тоже… Я был вынужден объяснить, как спасся из каморки со своим ключом.

Но Мадис не стал ни упрекать, ни ворчать, что я выдал нашу общую тайну.

— Ха! — сказал Мадис. — Знаешь, и пора уже, давно пора: у меня в одном коренном зубе такое дупло, как кратер Везувия, полбулочки за шестнадцать коп помещается и сто граммов «Детской колбасы» впридачу. Самая пора позволить врачу запломбировать его половиной килограмма замазки, а то я больше никогда не смогу наполнить свой желудок!

Я смотрел Мадису вслед, пока он не исчез в ольшанике. Слышны были только звуки, издаваемые поломанным велосипедом: щелк, щелк… Ему придется так катить до самого дома. И я подумал: «До чего же все-таки хорошо, если у тебя есть настоящий, истинный друг, который возьмет тебя на пастбище, вызовет милицию спасать тебя и даже готов принести сам такую жертву, на какую далеко не все мальчишки способны — добровольно позволит запломбировать свой коренной зуб!»

Но этажом выше меня ждали Леди и мама, которая, похоже, испекла оладьи… В отношении их у меня «верхнее обоняние»!..

ЛЕТО ПЕСТРОЙ БАБОЧКИ

Я сидела на большом сером камне, положив подбородок на колени и обхватив их руками. Кто выдумал фразу «счастливое детство»? Наверное, какой-нибудь очень старый и очень несчастный человек… Сейчас я хотела быть старой или хотя бы взрослой, которая может приходить и уходить когда угодно и куда угодно. Ушла бы очень далеко — туда, где меня никто не знает, и ушла бы сразу! Вернулась бы лет через двадцать, а может, не вернулась бы никогда…

Вода тихонечко плескалась о камень, озеро блестело и переливалось розовым, голубым и желтым, словно в нем полоскали тысячи кисточек из-под акварельных красок. Поодаль в камышах шебаршилось семейство уток. Родители-утки время от времени спорили о чем-то на своем утином языке. Может быть, они обсуждали проблему воспитания своих детей…

И вдруг я представила себе, как в космосе вращается планета Земля: зеленый, голубой, желтый шар, который до того огромен, что маленькое зарастающее озеро Лауси ничего для него не значит, а уж этот серый валун, на котором сидит десятилетняя девчонка, и подавно. Было такое ужасное, грустное чувство одиночества, что хотелось сочинять стихи, кричать или плакать. Но плакать я была больше не в состоянии — слезы кончились. Кричать было неловко, совсем неподалеку виднелся маленький желтый дом, в котором жила семья художника Сунилы. Что бы они там сказали, если бы услыхали, как я ору ни с того ни с сего? Подумали бы небось, что Тийна спятила. Сочинять стихи о том, что я чувствовала сейчас, не получалось. Настоящие поэты, наверное, умеют превращать грусть в стихи, — скажем, так: «Пламенеет озеро на заре и сверкает как золото…»

О грусти в том стихотворении вроде бы ничего не говорится, и, однако же, когда читаешь его, становится грустно. Но как должна писать стихи та, которую никто не любит, даже ее собственная мать? И отец у нее не родной, и ее дразнили раньше и скоро опять начнут дразнить «Водка-Тийна»…

За все свое «счастливое детство» я была счастлива лишь один год. И сегодня это прекрасное время вдруг кончилось. А ведь могло бы оно продлиться хотя бы до Нового года, или хотя бы еще две недели — до моего дня рождения — мог бы задержаться со своим приходом этот сегодняшний недобрый день.

Сегодня утром мы всем классом поехали в Карилу. И я ведь очень хотела поехать туда вот так, как сегодня: празднично одетая и хорошо причесанная, сидя в автобусе рядом со своей соседкой по парте, которую зовут Пилле. Мне хотелось поехать в Карилу и показать Карилаской школе, что я не глупая, грязная и ленивая девчонка, как, похоже, они все там думали, что я не Золушка, но даже если и была ею, то теперь обратилась в принцессу. Правда, у меня не было ни кареты из тыквы, ни лошадей, в которых превратила мышей добрая фея, ни самой доброй феи, но был дядя Эльмар, муж моей мамы, которого я все никак не могу назвать отцом, — честный и порядочный работяга. «Если они там, в Кариле, станут спрашивать, как нам живется в Майметса, немного преувеличу, — решила я утром, — скажу, что у меня целых две свои комнаты, хотя уже то, что у меня одна-единственная совершенно своя комната, наверняка окажется для них потрясением! Уж у Вармо-то челюсть отвалится, а это главное. Но ему еще придется услышать, что у меня в табеле четверки только по физкультуре и математике, а по всем остальным предметам пятерки, и тогда до него небось дойдет, что он несправедливо обзывал меня тупицей и горемыкой, что никакая я не горемыка, как они все там, в Кариле, считали!»

Говорят, что утро вечера мудренее. И вот уже вечер, и я сижу здесь, на камне, и никого не хочу видеть. Что с того, что мой портрет в Майметса на школьной Доске почета! Я опять чувствую себя как Горемыка, Золушка, Скопище несчастий и Водка-Тийна — столько прозвищ было у меня в Карилаской школе. У хорошего дитяти всегда много имен… Но главное — сегодня я струсила и предала свой класс. Трусость и предательство всегда ходят рука об руку. Именно из-за моей трусости Майметсская школа, которую я так полюбила, проиграла товарищеские соревнования Карилаской школе, где на меня нагнали такой страх, что при одной мысли об этом потеют ладони.

В кармане зашуршала бумага. Я хотела себе назло еще раз перечесть угрожающее письмо Вармо, но под руку попалась в кармане совсем другая бумага — та, на которой было записано мое приветственное стихотворение Карилаской школе:

Прекрасно, что мы встретиться смогли.
Мы расстояние преградой не считаем.
Мы дружбу вам в подарок привезли —
Теперь все вместе и споем и почитаем!

Это стихотворное приветствие я придумала сразу без переделок — тотчас после того, как Пилле сообщила мне свою великую новость и, наевшись красной смородины, умчалась обратно домой на новом складном велосипеде.

— Ой, Тийна, ты и не знаешь, за это время был милли-о-он событий! — тараторила Пилле. — Во-первых, в нашем классе новенький, его зовут Тынис, он приехал из города. У него большущая коллекция марок, штук пятьсот, наверное, в альбоме. И еще через неделю у нас будет встреча с Карилаской школой — товарищеские соревнования по шашкам, лапте и самодеятельности, и… Ах, да, Олав поймал двух настоящих преступников в школе, конечно, с помощью моего отца, но все-таки… Они с Мадисом построили катамаран. Вообще-то это такой плот, вернее, часть старого забора, но мы точно и не знаем, каким должен быть катамаран. И мы на нем плавали по озеру, это было здорово! Ах да, ты должна написать об этом стихотворение, учительница Маазик сказала.

— Но я ведь тоже не знаю, что за штука этот катамаран.

Пилле рассмеялась:

— Нет, не о нем, о товарищеской встрече надо написать стих! Ну, мол, добро пожаловать!.. Нет, добро пожаловать не годится, ведь мы сами едем туда. Ты напиши, мол, мы рады встретиться с вами, все-таки соседи… Или что-нибудь в этом роде.

— Мы поедем в Карилу?

— Знаешь, раньше наша школа с этой школой дружила, теперь надо обновить отношения! — объясняла Пилле.

Я сразу подумала: а как мать отнесется к тому, что я поеду в Карилу, да еще буду там читать стихи? Но Пилле сама уладила это: она заметила, что моя мама собирает смородину в саду, пошла к ней и сказала вежливо, как взрослая:

— Здравствуйте, Тийнина мама! Я соседка Тийны по парте — Пилле Сийль и пришла сообщить Тийне, что в следующую субботу наш класс встречается в Кариле с тамошним четвертым… Вернее, пятым классом. Классная руководительница просила, чтобы Тийна написала на этот случай стихотворение. Знаете, Тийна у нас прямо настоящий писатель!

— Да неужто? — изумилась мама и спокойно продолжала собирать ягоды в манерку. Заметив, что Пилле ждет ее ответа, мама сказала: — Ну, наверно, она сама знает, поедет или нет.

— Как хорошо, что вы разрешаете! — обрадовалась Пилле. — У вас такие красивые крупные ягоды — прямо жемчужины. Моя мама тоже обещала посадить у нас за домом кусты смородины и яблони. Знаете, вокруг нашего дома так пустынно… и асфальт прямо как в городе!

— Кем работает твоя мама?

— Она учительница музыки… Знаете, она в свое время окончила консерваторию, но потом упала и сломала руку. Пианисткой она больше быть не смогла, но отец говорит, что в этом наше счастье, иначе она вряд ли стала бы учительницей в деревенской школе. Я тоже немножко учусь играть на рояле, но у меня не хватает усидчивости! — тараторила Пилле. — В наш класс поступает теперь новый мальчик, он играет жут… очень хорошо на гитаре, и мы могли бы составить свой оркестр. Тийна могла бы взять себе барабан или триангль. Ведь у поэтов хорошее чувство ритма…

И тут мой маленький братик заплакал в комнате, наверное, он только что проснулся, но мама не сказала: «Тийна, сходи и посмотри, что там с ним», как она обычно командует, а пошла в комнату сама, посоветовав Пилле:

— Можешь смело полакомиться нашей смородиной, да мы ведь и не успеем все сами собрать.

— У тебя та-а-кая замечательная мать! — восхищалась Пилле.

— Мхм, — пробормотала я, краснея, а сама подумала, как было бы здорово, если бы Пилле сказала об этом и в Кариле. Отцу Вармо, и матери Вармо, и тете Альме, и Малле Хейнсаар, и…

До чего прекрасный был день! Пилле, набив рот смородиной, села на велосипед и крикнула:

— Утежу задо! — Она рассмеялась так, что красные ягоды полетели изо рта, и перевела: — У тебя жутко замечательный дом! Ну пока!

Пестрая бабочка… Пестрая бабочка пролетела над камышами. И, вспоминая теперь, мне показалось, что в тот послеобеденный час когда Пилле ела у нас смородину, летала над кустами точно такая же пестрокрылка. Пожалуй, такие пестрые бабочки летали тут все лето… Уже весной учительница Маазик сказала:

— Нынче у нас у всех будет лето пестрой бабочки — смотрите, две пестрые бабочки летают над ивняком!

Это было в начале мая, когда мы всем классом сгребали и убирали старую листву. Конечно, бабочка, летавшая сейчас над камышами, не могла быть одной из тех двух, что летали тогда над ивняком, — все парки, луга и леса были полны бабочек: желтых, белых, пестрых… Но нашему классу первыми явились пестрые бабочки-крапивницы.

— Есть старинное народное поверье, что у того, кто увидит весной первой пеструю бабочку, будет пестрое лето. А того, кто увидит желтую бабочку, ждет золотое лето. Белая бабочка означает вроде бы бледное и скудное событиями лето, — рассказывала учительница Маазик.

— Ну, учительница, это же предрассудки! — крикнул Эльмо.

— Не скажи! — возразила Труута. — Я точно помню, что в начале того лета, когда я ездила с тетей отдыхать в Крым, видела, честное слово, видела самой первой желтую бабочку! И действительно — это было золотое лето! Яблоки! Груши! Груши — больше моей головы вдвое!

— Этому я верю, и, как видно, одна из них там, в Крыму, упала тебе на голову! — поддел Трууту Мадис.

— Ах, твои шутки всегда такие плоские! — вздохнула Труута.

Учительница улыбнулась:

— Конечно, это суеверие, насчет бабочек, но ведь красивое, верно? А древние народные приметы, по которым предсказывали погоду, не просто выдумки. В старые времена не было ни синоптиков, ни радио, а газеты приходили на хутора не каждый день. Вот народ и следил внимательно за природой и делал свои выводы. Например, считалось, что, если зимой деревья стоят в густом инее, осенью будет большой урожай орехов. А если в новогоднюю ночь погода ясная и небо усыпано звездами, то в наступающем году у домашней скотины будет большой приплод. И то, что вас ожидает лето пестрой бабочки, пожалуй, не так уж далеко от истины — ведь у детей летом каких только приключений не бывает! Но кто оставил этот сиреневый куст не очищенным, а, бабочки?

— Кто этот куст приведет в порядок, тот в будущем году получит много пятерок! — крикнул Олав и сам бросился к кусту.

Но Мадис, наверное, тоже хотел получить много пятерок, поэтому они с Олавом столкнулись у куста лбами. На это Эльмо заметил:

— Кто в мае набьет себе шишку, того весь год будут звать Шишкой.

Услыхав это, Труута громко рассмеялась, а Мадис, держась рукой за лоб, огрызнулся:

— Если весной курица полетит, значит, осенью Труута поумнеет!

Вот так они цапаются постоянно. Но это не со зла — больше просто пробуют, кто острее на язык. Если у кого-нибудь случается беда, враз забывают о шуточках. У нас все-таки мировецкий класс!

Но что будет, если они услышат, каким скопищем бед я была, пока не поступила в Майметсскую школу… А вдруг они подумают, что я и на самом деле неудачница, что я только пустила пыль в глаза своим одноклассникам, как написал Вармо?

Захочет ли Пилле еще сидеть со мной за одной партой, если услышит, что в Карилаской школе я была двоечницей-троечницей, у которой тетради всегда были в каких-то грязных пятнах, а юбка всегда была жутко мятой, что по понедельникам я обычно прогуливала школу, бродя по лесу? Едва ли она захочет сидеть со мной, услыхав, что в Кариле моя соседка или сосед по парте считали для себя постыдным наказанием, если были вынуждены сидеть со мной. Труута, корчащая из себя утонченную дамочку, посмеивается над Мадисом за то, что он донашивает костюмы брата, которые стали тому малы. А что бы она сказала, увидав меня тогда в моей плохо сшитой блузе, из которой я, идя в школу, старалась выветрить запах табака, из-за чего осенью и даже зимой приходилось ходить в пальто нараспашку. Ой, об этом не хотелось даже думать!

Но может, Вармо все-таки честно сдержит свое обещание? Нет, не верится! Хотя я и сделала сегодня в Кариле так, как он потребовал, но когда мы уезжали и садились в автобус, Вармо сказал мне тихо и угрожающе: «Ну погоди, Горемыка, это еще только начало!»

Кажется совершенно невероятным, что еще сегодня утром я, счастливо взволнованная, шла в школу по сумеречной, пахнущей поздней земляникой тропинке через лес. Небо было таким голубым и чистым, какое бывает, пожалуй, лишь на почтовых открытках, а перед зданием школы цвели белые и красные флоксы. Учительница Маазик поставила нас всех по очереди спиной друг к другу, и в результате этого выяснилось, например, что я за лето стала выше Пилле, и Трууты, и других девочек. Только Майя была выше меня. И хотя Труута похвалялась своим новехоньким летним платьем из модного жатого материала, я совсем не чувствовала себя неловко в своей самодельной юбке. Тетя Марет, которая помогла мне сшить ее и сама «ради эксперимента» выкрасила в синий цвет вшитые в юбку кружева, сказала, что я могу в этой юбке даже участвовать в демонстрации мод. Хотя и говорят, что главное — красота души, но уж очень приятно сознавать, что на тебе красивая юбка! Распознать душу не так-то просто, а вот юбку сразу заметили все. Криста спросила:

— Где ты достала такое красивое темно-синее кружево?

— Та художница, которая живет в доме у озера, выкрасила, — ответила я.

На это Мадис покачал головой и сказал:

— Ишь ты, чего только не делается на свете ради красоты!

Сам-то Мадис был в новехонькой школьной форме, такой новехонькой, что, когда в автобусе повесил пиджак на «плечики», был виден ярлык с ценой, прикрепленный к подкладке.

— Ну и балда же я! — У Мадиса был смущенный вид. — Девчонки, есть у кого-нибудь с собой ножницы? Забыл дома отпороть этот ценник, так торопился!

— Мадис, у тебя новый костюм? — изумилась Труута.

— Хочешь, купи! — предложил Мадис. — Если у девчонки в августе спина голая, в сентябре у нее каплет из носа! Ах женщины — отправляетесь на товарищескую встречу, а никто не догадался взять с собой ножницы!

Мадис достал из кармана маленький ножичек и ловким движением перерезал нитку, на которой болтался ярлык.

— Мужики, оружие всегда должно быть при себе! — сказал он, закрывая ножичек. — Мало ли что может случиться, а вдруг навстречу выскочит дикий кабан или появится шпион!

Учительница Маазик вошла в автобус и пересчитала нас.

— Так, теперь, кажется, все?

— Даже больше, чем все, — ответил новый мальчик Тынис, пощипывая гитару, и кивнул головой в сторону Олава, который безуспешно пытался спрятать под сиденье свою собаку.

— Ой, Олав, ехать в гости с собакой не годится! — сказала учительница.

Олав принялся вытаскивать Леди за ошейник из автобуса. Леди грустно смотрела на него, но не очень сопротивлялась.

— Кое-кому и раньше не раз доставалось за лишние слова, — пробормотал Олав в сторону Тыниса. — Даун!

Дверки автобуса закрылись, и Леди осталась провожать нас взглядом.

— Не сердись, Олав, — сказала учительница. — Но идти с собакой в школу, да еще в чужую, действительно неприлично.

— Мх-мх, — сопел Олав. — Смотреть на такую собаку — дело чести, и не каждому такая честь положена. И всякие филателисты пусть не кашляют! — добавил он, глянув в сторону Тыниса.

Но Олав не злопамятный, поэтому, когда Тынис начал песню, задавая ритм гитарой, Олав вместе со всеми нами весело пел: «И радость, радость, радость в ду-у-ше у нас…»

Приятно и легко было ехать вот так и петь — Карила могла бы находиться и гораздо дальше, и дорога могла бы длиться вдвое дольше.

Чуть больше года назад этой же дорогой я ехала из Карилы, сидела в кузове с домашним скарбом, охваченная великим безразличием к новому дому, новой школе, новой жизни — не верилось, что хоть что-нибудь может измениться. Или все-таки надеялась?

Сегодня утром мы проехали мимо моего старого дома. Рядом с сохнущими на натянутой проволоке белыми простынями он выглядел еще более убогим и серым, чем раньше. Не знаю, кто там теперь живет: только ли старуха Альма, оставшаяся после нас в доме одна, или в нашу бывшую комнату вселилось новое семейство? И есть ли у них дети? И дразнят ли их тоже Горемыками? Белые кружевные гардины тети Альмы всегда далеко были видны, и ее красная пеларгония цвела постоянно. Тетя Альма — добрый человек, частенько она угощала меня бутербродом или жареной салакой, а однажды — в день рождения ее сына, который погиб на войне, — даже самодельным пирожным. Иногда, если мать не приходила ночью домой, тетя Альма приносила мне утром мисочку рисовой каши или холодную котлету, но чаще я приходила к ней в гости.

Комната тети Альмы была как бы не из нашего воронье-серого дома: белые вязаные салфеточки и скатерочки на всевозможных местах делали ее каморку похожей на музей народных промыслов. На стене висел в темно-коричневой резной рамке фотопортрет молодого человека с розовыми щеками и голубыми глазами. То был Ааго, сын тети Альмы, который погиб на войне. Под портретом на комоде стояла светло-розовая ваза с волнистыми краями, и в ней всегда были цветы. Я никак не могла поверить, что такой красивый молодой человек никогда уже больше не вернется к тете Альме. Когда я сказала ей об этом, она смахнула слезинку в уголке глаза и вздохнула:

— Нет, деточка, он больше не вернется никогда! Но бог уже скоро призовет меня к себе, тогда, наверное, мы и встретимся.

На другой картинке в комнате тети Альмы и был изображен сын божий Иисус Христос, измученно висевший на кресте, к которому его безжалостно прибили гвоздями так, что из рук и ног сочилась кровь. Тетя Альма учила меня молиться перед этой картинкой. Не знаю, что сказала бы Пилле, услыхав, что я, пионерка, молилась богу? Правда, тогда я еще не была пионеркой, училась только в первом классе, а молилась вместе с тетей Альмой только потому, что хотела, чтобы моя мать больше не пила. Я от всего сердца просила об этом бога, долго, пристально вглядывалась в картинку, и мне однажды показалось даже, что Христос кивнул, видимо, мне так сильно хотелось верить в чудесную силу картинки.

Но из-за этой веры мне пришлось здорово пострадать. Когда учитель на уроке рассказывал о мощном атомном ледоколе, я сказала: «А бог еще сильнее!» — и весь класс разразился смехом. После этого меня еще долго дразнили Божьей Овечкой. А однажды вечером мать заметила, что я в постели шепчу молитву, которой меня научила тетя Альма, и сильно рассердилась.

— Так вот как далеко дело зашло! — закричала мать и стала трепать меня за волосы. — Эта старушонка совсем тебе голову задурила! Чтобы ноги ее больше в нашей комнате не было! И немедленно прекрати у нее околачиваться! Как же ты можешь быть такой дурочкой? И что такое, по-твоему, этот бог?

Я сказала, что бог может творить чудеса.

— Чудеса? Ну ладно, если бог есть, пусть сотворит чудо и превратит наш телевизор в крокодила!

Я в ужасе зажмурилась и стала прислушиваться. Но не было слышно ни звука. Я чуть-чуть разжала веки, чтобы можно было подглядывать: телевизор стоял на своем месте и не имел ничего общего с крокодилом. Я не знала, радоваться мне или огорчаться. Боялась крокодила, но все же огорчилась, что чудес не бывает: ничего не меняется.

Во всяком случае, тем же вечером мать сходила к тете Альме, и после этого старушка больше никогда не рассказывала мне библейских сказок. Но и у нас долго не появлялось больше ни одного пьяного гостя. Ой, как же я боялась этих ужасных, каких-то коричневых с головы до ног людей — лица у них были коричневые, руки коричневые, одежда тоже. Каждый раз, когда они приходили, наше жилье наполнялось гвалтом, густым табачным дымом и противным запахом водки. Одного из этих мужчин — отца Вармо — я боялась как огня. Стоило ему только сесть за стол и раз-другой поднять стакан, белки его глаз делались красными, как у злого цепного пса. Да он и был злым. Он-то и разбил чашку с утенком, которую мать подарила мне в день рождения, и я так ценила ее, что не решалась пользоваться ею каждый день. Волли — так зовут отца Вармо — просто взял эту чашку со стола и швырнул ее об стену… Я потом пыталась склеить осколки, но это не удалось. Только ручку чашки, на которой была красивая золотая полоска, я долго хранила как дорогую память. А в тот раз я так отчаянно ревела, что мать испугалась и велела дяде Волли уйти. «Немедленно», — как она говорила обычно. Тогда Волли принялся меня утешать: щипал меня под подбородком, схватил мой нос своими скрюченными коричневыми пальцами и спросил заигрывающим, сальным голосом:

— Ну, Тийнчик, скажи, ты знаешь, откуда появляются дети?

Он был таким жутким, что я и пикнуть не осмеливалась.

— Волли, немедленно убирайся домой! — крикнула мать. — Что за насмешки над ребенком!

— Тсс-тсс! — успокаивал ее Волли. — Как же так, она не знает, что если у ребенка на спине ранец, то он явился из школы, если ранца еще нет, то из детсада! Хе-хе-хеэ! Да не хмурься ты, Линда, лучше посмотри, не осталось ли у тебя в шкафу еще чего-нибудь. Начал капать дождичок, пора детишкам на бочок! — крикнул он мне.

Кажется, я тогда и заснула плача, во всяком случае, когда я проснулась, подушка была мокрой от слез. Будильник мы забыли завести вечером, он не тикал. Мать спала на кушетке, она так и не раздевалась, даже кофту не сняла. Мне стало ужасно жаль ее, когда я увидела оставшийся в беспорядке стол, на котором стояло несколько пустых бутылок и между окурками лежали два засохших бутерброда с сыром. Мать моя, вообще-то, трудолюбивая, будь то мытье посуды и уборка комнаты — все у нее так и спорится. Но стоило прийти этим жутким гостям, ее словно подменяли. И как она в тот раз не смогла выгнать припершихся к нам нахалов? Одна-то она никогда не пила — и тогда мне с нею было очень хорошо. Иногда мать учила меня вышивать, иногда мы смотрели с нею вдвоем ее старый фотоальбом. В детском доме, где мать росла, она была, судя по фото, самой красивой девочкой: на более ранних снимках — с толстой светлой косой, позже — с красивыми густыми локонами. Мать ничего не знала о своих родителях. Грудным младенцем ее нашли в Яанов день возле какой-то кирки[8], потому-то в ее паспорте стоит фамилия — Киркаль и отчество — Яановна. По-моему, это жутко захватывающая история, вроде «Стародревних историй эстонского народа», где рассказывается о похищениях и исчезновениях королевских дочерей. Когда мать в первый раз рассказала мне о своем детстве, я была уверена, что она похищенная принцесса. Но почему-то мать до сих пор сама не соглашается искать своих родителей. «Один раз попробовала — и хватит!» — говорит она сердито.

Впервые мать рассказала мне, что она — подкидыш, вскоре после гибели чашки с утенком. Но на следующее утро после гибели чашки, когда я проснулась, увидела, что будильник давно остановился, а за окном по-зимнему сумеречно. Я попыталась разбудить мать, наверняка ее уже ждали в коровнике на дойку. Но она только чуть разлепила веки и пробормотала: «Минуточку!» Когда же я стала ее трясти, чтобы она совсем проснулась, она разозлилась: «Оставь меня в покое! Марш в школу!»

Я быстро оделась, забросила ранец за спину и зашагала в школу — пальто, как всегда, нараспашку, чтобы одноклассники не стали насмехаться насчет запаха табака. В сумерках мне навстречу приближалась по шоссе сгорбленная фигура. Это был пастух Юссь, который всюду таскал с собой транзисторное радио, на сей раз оно стояло у него на финских санках… И я узнала, что уже девять часов тридцать минут. Юссь возвращался домой из коровника. Следовательно, мы с матерью обе опоздали — я в школу, она на работу. Такие неприятности случались за последние полгода уже не раз. Меня охватил ужас, когда я подумала про учителя математики Йохансона, чей урок я проспала, и мне сделалось грустно, когда я представила себе печальные голубые глаза классной руководительницы. Она вела у нас трудовое воспитание, и тихим голосом, таким же, как на уроке при рассказе о портновском искусстве, спрашивает: «Итак, Тийна, опять дома неприятности? И что же нам с тобой делать?» И я не умею ответить, что мы со мной будем делать…

Я решила, что в этот день не пойду в школу, повернулась и пошла к лесу по дороге, наезженной по свежему снегу. В лесу было тихо, только ворон каркал так громко, что я вздрогнула. Под большими елями видны были в снегу следы маленьких зверюшек — мышей или белок? — и остатки изгрызенных шишек. Я знала, что шоссе ведет к чужому хутору, и вынуждена была свернуть с проложенной машинами дороги в глубокий снег. Издалека уже слышался лай собаки, наверное, какой-нибудь Крантс или Паука, заслышав мое приближение, предупреждал хозяев. Один сапог был у меня дырявый, но это было неважно, потому что сапоги мои были низкие, и в них все равно на каждом шагу набивался снег. Мне стало холодно, пришлось застегнуть пальто на все пуговицы. Помню, что долго сидела на большом заснеженном пне. Сидела и мечтала о том, что вот сейчас придет из лесного хутора маленькая румяная, закутанная в большой клетчатый платок старушка, подойдет прямо ко мне, не проваливаясь в снег — настолько она хрупкая и легкая, словно фея… Но она не фея, вовсе не фея, а моя бабушка!.. Почему бы моя бабушка не могла жить здесь? У некоторых есть даже целых две бабушки и два дедушки, почему же у меня не может быть одной-единственной розовощекой бабушки? Возвращаясь домой, решила все это выяснить у матери.

Но в тот же день мать сама и рассказала мне свою историю, прежде чем я успела попросить об этом. Когда я сидела на пне, у меня стали мерзнуть ноги, не помогло, что я поджала пальцы. На миг возникло даже желание всерьез простудиться и заболеть, но когда я вспомнила, что завтра урок трудового воспитания, а у меня уже склеена красивая картина зимней ночи из синей бумаги и ваты, желание заболеть прошло. Учительница Саар хвалила каждого всегда, когда только было возможно. А я была очень охоча до похвал, еще и теперь хочется, чтобы меня хвалили. Но главное, я вдруг ощутила такой голод, что даже при воспоминании о засохших и посыпаных табачным пеплом бутербродах во рту стало полно слюны. Я зашагала обратно домой, и эта обратная дорога показалась мне вдвое длиннее, чем путь до пня… Я подумала, что, если мать еще спит, сама разведу в плите огонь, поджарю два яйца и посижу долго перед открытой дверкой топящейся плиты и погрею ноги.

Но из нашей кухни слышался громкий шум скандала. Я остановилась в передней и не осмеливалась войти, думала, что опять кто-то устроил у нас гулянку. Тетя Альма приоткрыла свою дверь и поманила меня, скрючив палец, к себе. Увидав, что я колеблюсь, она прошептала:

— Деточка, не ходи сейчас туда, в гнездо греха! Иди сюда! Иди!

Но я помнила запрет матери, покачала головой и объявила тете Альме, что очень тороплюсь. Голоса, раздававшиеся за нашей дверью, не были криками разгулявшихся гостей, а больше походили на такие женские вопли, какие бывают в кинофильмах.

— Здравствуйте! — сказала я.

У нас в гостях была мать Вармо, жена Волли, разорявшегося тут вчера вечером. Но похоже, она не чувствовала себя гостьей. Она стояла посреди комнаты, размахивала рукой и кричала:

— Этот притон надо смести с лица земли! Сжечь, сровнять с землей! — Она схватила со стола ту самую тарелку, о которой я вспомнила в лесу, и швырнула ее о стену.

«Интересно, а у них дома есть вообще-то целая посуда?» — подумала я, хотя ноги дрожали от холода и от страха. Моя мать сидела за столом, обхватив голову руками, и не видела ни меня, ни разлетевшейся тарелки. Тарелка же летела как-то странно плавно, как в фильме, когда что-нибудь показывают в замедлении. Я видела, как она стукнулась о полку в стене и затем медленно стали падать бутерброды… сперва на полку, потом, один за другим, на пол. Я пошла к матери и положила ей руку на плечо. Мать подняла глаза, они были мокрыми от слез.

— Уходи! — сказала мать сердитой гостье. — Будь добра, оставь мой дом в покое!

— Ах, твой дом! А кто думает о моем доме?.. — возмущалась мать Вармо.

И тут в дверь постучали. Я вздрогнула от страха — до сих пор ни один стук в нашу дверь не предвещал ничего хорошего. И хотя новые гости были мне знакомы, а одну из них — учительницу Саар — я даже любила, но по выражению их лиц нетрудно было догадаться, что и от этого визита ничего хорошего ждать не приходится. Не помню больше, что они говорили, наверное, и о моих опозданиях и прогулах, в памяти остались лишь пронзительные выкрики матери Вармо: «Вы только подумайте, она получает больше двухсот в месяц, а посмотрите, как они живут! Посмотрите, ребенок полуголый!» Помню: мои ноги все еще мерзли, а одна из учительниц говорила о том, что меня могут согласно закону отнять у матери и поместить в детдом. Затем помню еще слезы на лице матери — ни раньше, ни позже я не видела ее такой плачущей, — и еще лихорадочно-быстрые ее слова о повторяемости судеб, и что она не позволит, чтобы это случилось. Помню, как сильно она прижимала меня к себе, мне было даже почти больно. И все же мне было хорошо, так хорошо мне давно уже не было. В глазах учительницы Саар стояли слезы, она бормотала что-то об испытательном сроке и комиссии по делам несовершеннолетних, а другая учительница строго велела матери Вармо выбирать выражения. Когда все чужие ушли, мы с матерью начали убирать в комнате. О своих мокрых сапогах я совсем позабыла, но мать заметила их и испуганно всплеснула руками. Я сняла сапоги, носки и колготки — ноги были красные. Мать устроила меня греть ступни перед раскрытой дверкой плиты, а сама быстро сходила к тете Альме.

— У нее всегда есть все! — сказала она, вернувшись с гусиным жиром, и принялась втирать его мне в ступни. — Пожалуй, будет разумнее не пойти тебе завтра в школу, а то еще заболеешь!

Но мне очень хотелось в школу. Я рассказала матери про свой прогул, про сидение в лесу и про то, что зимняя картина на уроке труда получилась у меня очень красивой. Мать взяла ее с полки и стала рассматривать.

— Хм, весьма мило. Только… что за пятно тут на небе?

Вчера никакого пятна на бумаге не было, были только облака из ваты и звезды из серебристой фольги, наклеенные на темно-синий фон.

— Да на нее же упал этот окаянный бутерброд с сыром! — догадалась мать. Увидав, что я чуть не плачу, она добавила: — Ты грей свои пятки, сколько можешь. Потом — шерстяные носки на ноги и сразу в постель. А где у тебя цветная бумага?

Вот так и случилось, что мать сделала мне зимнюю картину — новую и еще красивее. Она нашла где-то сломанное елочное украшение, растолкла его в тонкий сверкающий порошок и посыпала им ватные сугробы и серебряные звезды на небе. Над одной девочкой из нашего класса все время подтрунивали за то, что бабушка помогала ей дома выполнять и рукоделие, и рисунки, но, глядя на свою мать, орудовавшую кисточкой с клеем, я думала: «До чего же приятно, когда хоть раз в жизни кто-то делает что-то за тебя. Конечно, это не слишком честно, но раз в жизни — можно!»

Занимаясь картинкой, мать и рассказала мне свою историю. Сказала, что, хотя в детдоме хорошо заботились о воспитанниках, они всегда были сыты и чисто одеты, и все окончили школу, но она все же тосковала по домашнему теплу, и что было бы ужасно, если бы нам пришлось разлучиться.

— Я бы этого не пережила, если бы тебя у меня не стало, — сказала мать. — Не хочу, чтобы тебе пришлось тосковать по домашнему теплу…

Это тепло грело сейчас мои пятки, проникало в меня с горячим чаем, которым поила меня мать. В тот предвечерний час я чувствовала, что мать принадлежит только мне, что все может стать лучше.

Несколько недель после этого мы жили вдвоем радостно и спокойно: мать купила в городе стиральную машину, мы вместе стирали белье, играли в шашки, смотрели передачи по телевизору…

Мама иногда звала и тетю Альму смотреть телевизор, и хотя старушка сначала отказывалась, мол, такой увеселительный ящик не от бога, а сатанинская выдумка, она все-таки приходила и каждый раз приносила что-нибудь: несколько печений собственной выпечки, маленькую баночку варенья или несколько кусочков сахара для меня. Однажды она даже подарила маме полотенце — длинное и красивое, с красным кружевом на концах.

— Вы молодая, вам оно еще понадобится. Мне-то, верующей старухе, не пристало гоняться за роскошью.

Больше всего тетя Альма любила детские передачи. Особенно нравился ей телемальчик, который после окончания передачи махал детям рукой. «Гляди-ка, до чего вежливый!» — изумлялась старушка каждый раз. Еще нравился ей многосерийный телефильм «Семнадцать мгновений весны», она утверждала, что артист, играющий Штирлица, похож на ее сына. «Как две капли воды!» По-моему, сходства не было, ведь у Штирлица не было таких яблочно-розовых щек, как у Ааго, сына тети Альмы. Конечно, этого я ей не говорила, боялась, что тогда она больше не придет к нам смотреть телепередачу. Когда старушка сидела у нас в комнате и с немного виноватым видом смотрела «увеселительный ящик», мне начинало казаться, что она и есть моя потерявшаяся бабушка.

Наша хорошая жизнь продолжалась недолго. Наступила весна, и тетя Альма перестала приходить к нам, потому что к нам опять стали ходить те мерзкие гости — Волли, Юссь и женщина, работавшая вместе с моей матерью, ее звали «Меэта из хлева». Кроме Меэты, в коровнике работало еще много женщин, но почему-то никого больше из них не звали, например «Маша из коровника» или «Линда из хлева». «Меэта из хлева» любила петь громким пронзительным голосом «Если лет через сто повторится эта весна», и ее пение заглушало даже телевизор. И я снова стала опаздывать, и пропускать занятия, и проветривать одежду по дороге в школу. И отметки у меня тоже были странные: после пятерки по математике получила «кол» — не выполнила домашнее задание, по русскому языку после четверки получила двойку — не выучила новых слов. Все же мне не было больше так грустно, как зимой: всякий раз, когда я вспоминала фразу мамы о том, что она не прожила бы без меня, на душе становилось немножко легче. Я даже попыталась напомнить матери тот разговор о домашнем тепле, говорила, как я боюсь этих ужасных чужих людей. Но однажды мать сказала, мол, ей нечего больше ждать в жизни, все равно она потерпела полную неудачу, потом засмеялась: «Устами младенца глаголет истина!» — и все оставалось по-прежнему… Но летом было легче бродить по лесу и интереснее тоже… Зацвели перелески, потом калужницы, анемоны… Высовывались из земли крохотные, туго свернутые папоротники, которые потом медленно разворачивались, как знамена. Начинала цвести черемуха. Возвращаясь домой, я всегда несла маленький букет: ветки черемухи, несколько анемонов, в конце мая нашла обломленную ветку цветущей яблони… И я уже начала привыкать к тому, что всюду меня ругали: в школе, дома, даже в магазине, куда я носила сдавать много пустых бутылок. Может, я сделалась толстокожей? Только перед учительницей Саар мне было временами стыдно, и именно потому, что она никогда не ругала, а только смотрела на меня в упор своими печальными глазами-незабудками и вздыхала: «И что же нам, Тийна, делать с тобой?» Иногда у меня возникало желание рассказать ей все, что было на душе: что Вармо, завидев меня, кричит: «Глядите, у Водки-Тийны сегодня нашлось время зайти в школу!» — что дома у нас в шкафу только хлеб, крупа и полпакета маргарина, что я узко целую неделю вру в школе, будто забыла взять с собой деньги на обед, а на самом деле у нас просто дома нет денег. Но я знала, что жаловаться учительнице нельзя, потому что иначе меня заберут у матери. Нельзя было рассказывать учительнице даже о том, что Волли, когда в последний раз был у нас, швырнул, разъярившись, наш утюг о плиту, поэтому я не стала стирать свою блузу — ведь после стирки ее надо было бы выгладить… Однажды на уроке труда кто-то из девчонок гордо объявил: «Учительница, мама разрешила мне вчера погладить теплым утюгом ленты для кос! И я ни капельки не обожглась!» Учительница Саар похвалила: «Вот какая ты молодец!» Знали бы они, что я всегда сама гладила всю свою одежду, а иногда еще постельное белье и одежду матери, но я никогда бы не осмелилась хвалиться этим — кто знает, что сказали бы на это остальные ученики, еще, пожалуй, стали бы насмехаться…

Первый школьный год был для меня самым трудным, хотя сама учеба шла у меня как по маслу, несмотря на то, что перед поступлением в школу я знала лишь несколько букв и отдельные цифры. Но мучительнее всего было то, что надо мной стали насмехаться и дразнить меня с самого первого дня учебы, что бы я ни делала и ни говорила.

В тот первый день я пришла в школу, когда все уже сидели в зале и одна большая девочка с косами читала стихи:

Первое сентября, первое сентября
помнят люди все не зря!..

Я увидела, что дети, получавшие вместе со мной в конце августа учебники для первого класса, уже сидят с важным видом по обе стороны от улыбающейся голубоглазой учительницы, перед всеми собравшимися в зале, лицом к ним. Я догадалась, что это и есть мой первый класс. Один стул там стоял пустой и ждал меня, но мне было неловко одной идти туда через битком набитый зал, и я тихонько пристроилась в заднем ряду скамей. Ранец я положила у своих ног на пол. Старшие ученики пропели еще две песни, и затем встала руководительница первого класса и произнесла торжественно:

— А теперь позвольте мне познакомить вас с самыми юными учениками нашей школы. Будьте дружелюбны и внимательны к ним, для первоклассников здесь все ново и незнакомо. А теперь я буду представлять первоклассников по алфавиту. Вармо Аламяэ, пожалуйста, покажись!

Встал веснушчатый мальчик. Его рыжеватые волосы были аккуратно расчесаны на пробор. Он шаркнул ногой так старательно, что по залу прокатился смешок. Учительница пожала ему руку, одна большая девочка протянула ему букетик настурций, а другая сунула в его руки книгу. Тогда, с первого взгляда, Вармо показался мне довольно симпатичным мальчиком.

Так учительница представила еще нескольких первоклассников, пока не сказала, заглянув в список:

— Тийна Киркаль. К сожалению, Тийна еще не пришла…

Я поднялась и побежала было к учительнице, но тут же вспомнила про ранец, оставшийся лежать на полу, побежала обратно и взяла его.

Весь зал разразился смехом. Правда, смех был не злой, не такой, какой мне постоянно приходилось слышать позже, но я чувствовала, что покраснела. Учительница и мне пожала руку, как Вармо, но сказала с укором:

— Запомни, Тийна, теперь ты школьница, а школьники не должны никуда опаздывать!

Большая девочка тоже дала мне цветы и книгу, но при этом прошептала:

— Могла хотя бы причесаться!

Учительница посадила меня рядом с остальными перед всей школой. И я увидела лица множества детей и взрослых, и глаза их всех, казалось, уставились на одну меня. Только тут до меня дошел смысл слов большой девочки, она была, права, я действительно не причесалась перед тем, как идти в школу. Накануне вечером я несколько раз любовалась на себя в зеркало: мои волосы мама расчесала на два ровных хвостика и повязала широкими белыми лентами, купленными в городе. Но очевидно, за ночь ленты развязались и остались дома на подушке… А я утром уже не успела взглянуть на себя в зеркало…

Мы с мамой обе ждали первого сентября, мама взяла по этому поводу даже два свободных дня. В последний день августа мы съездили вдвоем в город на школьную ярмарку и купили целую кучу чудесно пахнущих школьных принадлежностей: пенал, ручку, цветные карандаши, два ластика, несколько десятков тетрадок, спортивный тренировочный костюм, тапочки… От всего этого богатства у меня закружилась голова — никогда в жизни у меня не было такого количества собственных вещей, и вдруг — такое богатство! Да еще две блузки — будничная и праздничная, юбка, школьная шапка, белые гетры! Мне казалось, что все люди на улице смотрели на меня и думали: «Интересно кто эта богатая девочка?»

Мама сказала:

— Начало твоей учебы в школе влетит мне в копеечку! Но ведь это важное дело!

Мы еще пошли к парикмахеру, но там была слишком длинная очередь, и мама передумала. Вместо этого она и купила мне красивые снежно-белые, немного прозрачные ленты для кос и сказала:

— Пожалуй, уже пора отращивать тебе косы. У меня в свое время были самые толстые косы во всем детдоме, когда я причесывалась, в воздухе было полно электричества, и девочки говорили, что у меня не волосы, а целое ржаное поле на голове!

Если бы мать все-таки вернулась домой к утру первого школьного дня, то мне не пришлось бы позориться перед этой большой девочкой и перед всеми. С двумя пышными бантами в косичках я выглядела бы не менее нарядно, чем другие дети. Но накануне вечером, когда мама решила по случаю первого школьного дня испечь пирог, выяснилось, что у нас дома нет ни одного яйца, и поэтому ей пришлось заскочить к «Меэте из хлева». Мука, сахар и масло остались ждать на столе, а я поддерживала огонь в плите, чтобы, когда мать вернется с яйцами, сразу можно было бы сунуть пирог в духовку. Я хотела сделать матери сюрприз и надела школьную форму. Потом все сохшие под плитой дрова кончились. На дворе было темно, и я не осмеливалась выйти в сарай за дровами. Легла на постель и принялась перелистывать свои новенькие школьные книги… и проснулась уже утром. Часов я еще не знала, но догадалась, что пора идти в школу. Школьная форма была уже на мне, только белые колготки я не нашла, пришлось натянуть старые, коричневые. Натянула их так, чтобы дыра, из которой высовывался большой палец, оказалась под ступней, быстро сунула книги в ранец и поспешила в школу. Я не была полностью уверена, что точно помню ту дорогу, по которой мы с мамой ходили недавно в школу получать учебники, но делать было нечего — мать задержалась у «Меэты из хлева», брала яйца взаймы…

Потому-то я и сидела в школьном зале — непричесанная, в мятой школьной форме, и моя хитрость с колготками тоже не удалась — большой палец ноги высовывался из босоножки, и это раздражало меня больше всего. Да, с самого начала я почувствовала, что не такая, как все остальные: беднее, некрасивее и боязливее.

Мать в тот раз явилась домой только вечером, когда я, вернувшись из школы, кое-как заштопала колготки и пыталась выгладить юбку.

— Видишь ли, я вчера там заговорилась, — сказала мать хмуро. — Как было в школе?

— Хорошо, — ответила я, хотя у самой слезы подступали к горлу.

Мать выглядела усталой и некрасивой.

— А теперь будем печь пирог! — сказала мать. — Погоди, кто же так гладит юбку — надо взять сырую тряпочку и через нее гладить!

Раз-два-три — мать намочила кусок марли и через него выгладила юбку. Хлоп-хлоп — она мгновенно обернула бумагой мои книги-учебники. Вскоре дрова были уже и под плитой, и в плите, и тесто для пирога было готово. Вкус пирога был не таким, о каком я мечтала.

* * *

И во втором, и в третьем классе мне тоже не было легче, но почему-то все беды и неприятности первого класса я переживала гораздо болезненнее, особенно то, как меня не хотели принимать в октябрята, и то, как я в первый и единственный раз в жизни подралась…

Незадолго до Октябрьских праздников пионервожатая школы пришла после уроков в наш класс и объявила:

— Если вы будете старательными и будете хорошо учиться, то сможете вскоре вступить в октябрята. Хотите?

— Да-а! — ответили мы хором.

Тогда пионервожатая рассказала нам, что значит быть октябрятами, рассказала, почему Октябрьские праздники отмечают седьмого ноября, и прочла вслух заветы октябрят.

— Завтра познакомлю вас с вашей будущей вожатой октябрят. Ее зовут Марикой, она учится в четвертом классе. У Марики с первого класса в табеле одни пятерки, так что она будет для вас примером в учебе. Вы всем классом вступите в октябрята? — спросила пионервожатая.

— Но учительница, разве и Тийна вступит? — изумилась Тайми, та самая, которой бабушка помогала делать домашние задания.

— Конечно, — сказала пионервожатая. — Почему же Тийна не должна вступать?

— Но ведь она же неаккуратная, не соблюдает чистоту и не старается, как требует закон октябрят! — объявила Тайми.

— Октябрята — богатые дети! — сказал Вармо. — Не какие-то горемыки!

Пионервожатая засмеялась:

— Ты, Вармо, верно, не понял: чтобы стать октябренком, совсем не требуется быть богатым. Богатство вовсе не главное в жизни.

— Я, во всяком случае, в октябрята не вступлю, если Тийна вступит! — крикнул Вармо. — И другие не вступят тоже, — добавил он чуть потише.

Вармо в тот раз что-то натворил и поэтому сидел «в наказание» рядом со мной на передней парте. Я не осмеливалась даже взглянуть в его сторону: чувствовала, как глаза начинало щипать и слезы подступали к горлу. Встать и выйти из класса я тоже не осмелилась, вот и сидела, опустив голову, и глотала слезы.

— Остальные могут идти, а Тийна и Вармо останутся, — сказала пионервожатая. Она была молоденькой, и если бы на ней была школьная форма, ее можно было бы принять просто за ученицу восьмого класса.

— Скажи, Вармо, — спросила пионервожатая тихо, когда мы остались втроем, — ты сам укладываешь вечером в ранец свои школьные вещи?

— Конечно… Ну… мать все-таки проверяет. Иногда смотрит старуха… ну, это бабушка… так мы ее называем.

— И какую еду ты умеешь готовить?

— Я-то? — Вармо засмеялся. — Хлеб умею резать!

— Так… А кто приводит в порядок твою одежду — стирает, гладит? Мама? Бабушка?

— Ну, еще и отец заботится тоже, — сказал Вармо. — Он вчера купил мне новый велосипед, обещал и ролики, если появятся в магазине.

— Вот видишь, о тебе заботится несколько человек! А знаешь ли ты, что Тийна все делает дома сама? Подумал ты об этом? Тийна, скажи, какую работу по дому ты умеешь выполнять?

Я чувствовала, что если произнесу хоть слово — заплачу, поэтому не произносила ни звука.

— Пол мыть умеешь? — спросила вожатая.

Я кивнула.

— А гладить? Готовить еду? Топить печь? Мыть посуду?

— Да тут и нечего уметь, — наконец вымолвила я. — Мыть посуду — ведь это так просто!

— Так что, Вармо, не надо быть столь торопливым в своих решениях — сперва подумай, потом говори! — сказала вожатая.

— А ее мать — пьяница! Во!

— Кто тебе это сказал?

— Все говорят! — Вармо махнул рукой. — И мой отец говорит, что Линда и черта к себе пустит, если придет с бутылкой в кармане!

— И откуда твой отец об этом знает? — допытывалась вожатая.

— Да он сам туда ходит, а потом устраивает дома комфлит!

— Конфликт, — поправила вожатая.

Я испугалась, что теперь она спросит у меня, правда ли это. Но пионервожатая немного помолчала и потом сказала:

— Видишь ли, Вармо, в старину, когда люди были глупее и злее, говорили, что за грехи родителей расплачиваются их дети. Это действительно глупый и несправедливый принцип. В наши дни людей ценят за то, что сами они собой представляют, а не за то — богатые ли их родители, или влиятельные, или… Так что… оставим этот разговор. Можете идти домой. Всего хорошего!

Я возилась с ранцем и ждала, когда Вармо выйдет из класса, мне не хотелось идти в раздевалку вместе с ним.

— Что ты качаешься, голова с похмелья болит, что ли? — спросил Вармо.

Я не ответила.

— Когда ты опять пойдешь сдавать бутылки в лавку? — продолжал задираться Вармо. — Онемела, что ли?.. Или молоко, которое ворует твоя мать в коровнике, в горле застряло?

— Моя мама не ворует!

Несправедливое обвинение разогнало всю мою печаль, в глазах у меня почернело.

— Ого! — усмехнулся Вармо. — Да все бабы, кто в коровнике работает, воруют молоко, про это каждый баран знает!

— Если каждый баран, то и ты в том числе!

Лицо у Вармо сделалось пунцовым.

— Ты… ты… ты Горемыка несчастная! Водка-Тийна! Водка-Тийна!

И вдруг… Я и сама не знаю, как это произошло. Только вдруг я почувствовала, что пальцы мои впились в толстые щеки Вармо, и я сжимала, сжимала что есть силы…

Вармо завопил и ударил меня так сильно, что я упала и ударилась головой о парту.

— Проклятая дикая кошка! — прокричал Вармо и выбежал из класса.

Я поднялась. К одному месту на затылке невозможно было притронуться, так больно. Но я до того разозлилась, что перестала чувствовать боль. Забросила ранец за спину и, держа его за ремешки, пошла в раздевалку. В этот миг я ни капельки не боялась Вармо. Но в раздевалке уже не было ни Вармо, ни его светло-зеленой куртки. Только из учительской раздевалки слышался тихий разговор.

— Да ты пойми, все было бы вдвое легче, будь она дебилик, — объяснил звонкий голос. Это говорила пионервожатая. — Была бы у нее патология зрения или слуха, тогда можно было бы без долгой волынки поместить ее в специнтернат. Или была бы она хотя бы озорницей, хулиганкой… А так — смотришь, как девочка мучается, но помочь-то не можешь. В наше время — и такое безрадостное детство у девчонки!..

— Ничего не поделаешь, — считал другой голос. По-моему, он принадлежал учительнице Саар. — Если она сильная личность, сможет это преодолеть.

— А не обратиться ли все же в комиссию по делам несовершеннолетних?

— Боюсь, что это еще ухудшит дело.

Я стояла в раздевалке, в пустом отделении нашего класса, и боялась пошевелиться. Я догадалась, что те чужие слова — дебилик, патология, специнтернат, личность, комиссия по делам несовершеннолетних — относились ко мне. Два раза в жизни я тайком подслушивала чужой разговор, и в обоих случаях чувствовала себя подлой шпионкой. И в обоих случаях чужие слова не предвещали для меня ничего доброго… Я дождалась, пока учительницы ушли, и только тогда осмелилась тихонько и медленно одеться.

Но в октябрята меня все-таки приняли. И Вармо какое-то время вел себя поскромнее.

* * *

Учителя Карилаской школы, наверное, привыкли к тому, что я могла получить в один день три пятерки, а на другой день три двойки. Все зависело от предыдущего вечера, удалось ли мне вечером сесть за стол, чтобы выучить уроки, или нет. Конечно, делать домашние задания можно было даже сидя на кровати и положив на колени большой альбом «Вышивка» в твердой обложке, который подарили маме еще в детдоме по случаю окончания седьмого класса. Но если при этом сидящие за столом гости шумели особенно сильно, я делала в упражнениях по родному языку и в задачках по математике одну ошибку за другой. Но весной, в третьем классе, у меня вдруг возникло столько возможностей для учебы, что я иногда не знала, какую выбрать.

Прежде всего, тетя Альма предложила мне свой маленький круглый столик:

— Да он же стоит без дела, а тебе не на чем писать в своих хефтиках! Не стесняйся, приходи и пиши себе.

Хефтиками старушка называла школьные тетрадки. Это немецкое «хефт», вместо эстонского «вихик», она употребляла, считая, что так ученее, ибо к тетрадкам и учению тетя Альма испытывала величайшее уважение, и, хотя на маленьком столике с резной ножкой никогда не было ни пылинки, старушка протирала его всякий раз, перед тем как мне положить на него свои тетрадки. Я читала тете Альме все, что было в хрестоматии. Природоведение и русский язык тоже интересовали тетю Альму, но задачки по математике нагоняли на нее буквально страх.

— И до чего же этих нынешних детей мучают! Ну скажи, кто прежде-то слыхал, что есть такая цифра «икс»? Когда я еще ходила в школу, самое большое число по арифметике было миллион, а если кто хотел назвать еще большее число, то говорил просто «черный миллион» — и всё. И как только теперь все вмещается в детскую головку? И чем это все однажды кончится?

Я читала тете Альме и те книги, которые нам давали для внеклассного чтения. А когда мы весной всей звездочкой стали ходить в библиотеку и ремонтировать книги, я брала там на абонементе каждую неделю столько книг, что старушка качала головой:

— Ты только подумай! Сколько мудрости должно поместиться в твою маленькую головку!

И чем больше книг я прочитывала, тем больше хотелось читать еще. В библиотеке было столько томов, что иногда я стояла, словно коза между двумя стогами сена: с удовольствием унесла бы враз все эти полки домой. Заведующая библиотекой Малле Хейнсаар давала мне то «Кадри», то «Пятнадцатилетнего капитана». Хотя все эти книги рассказывали о разных временах и разных людях, дочитывая каждую до середины, я чувствовала, что там рассказывается обо мне. Действующие лица в нескольких книгах высказывали как раз те же самые мысли, которые возникали и у меня, но не умела выразить их словами.

Как-то я прочитала за неделю пять толстых книг и пришла в библиотеку за новыми, Малле Хейнсаар спросила серьезно:

— Слушай, у вас в школе какое-то соревнование по чтению, что ли? Или у вас конкурс: кто возьмет в библиотеке больше книг?

Я ответила, что никакого соревнования у нас нет. Правда, соревнование было, но зимой — тогда считали, кто сколько книг привел в библиотеке в порядок. И победителем вышел пятый класс.

— Значит, ты ходишь сюда от скуки?

— Я не знаю…

— Ну скажи, например, какие из действующих лиц «Трех мушкетеров» тебе запомнились? Или ты только иллюстрации смотрела?

— Д'Артаньян, и Портос, и Атос, и Арамис, и госпожа Бонасье, и…

— Произносится не Бонасье, а Бонасьё, — сказала заведующая библиотекой. — Ишь ты, а я-то думала, что в твоем возрасте еще рано читать Дюма… Но уж Анну-то Хааву ты взяла небось просто так, покрасоваться? Ты ее хоть раз дома раскрыла?

— Раскрыла, — сказала я.

— А не обманываешь? Ну скажи, что тебе запомнилось?

— Это… «В вереске росла я». И еще это: «Ох, куда же идти мне, мне бедной, бездомной? Ветр налетает, толкает меня, шторм завывает: „Сломаю тебя!“»

— Ну что ты скажешь! Это же представить себе… Каким образом… Вот и скажи, что жизнь справедлива!

В тот раз Малле Хейнсаар дала мне с собой одну-единственную книгу — «Мартин Иден» Джека Лондона.

— Читай эту книгу внимательно, — сказала она. — И когда прочтешь, придешь сюда, и тогда поговорим обо всем.

И опять случилось то, что бывало уже не раз: хотя главным действующим лицом книги был взрослый мужчина и к тому же — американец, но я чувствовала себя Мартином Иденом, жила, и писала, и мыслила, и умерла вместе с ним. В библиотеке мы проговорили о Мартине Идене долго.

Малле Хейнсаар смотрела на меня странным, изучающим взглядом.

— Знаешь что, Тийна, — сказала она очень серьезно. — Я много о тебе думала и даже говорила. И знаешь кому? Своему мужу. Мы живем вдвоем в большом и сравнительно удобном доме. У нас хороший яблоневый сад. У нас дома большая библиотека — собрание эстонской литературы почти полное, русская и зарубежная литература — книги последних тридцати лет. Детей у нас нет, хотя мы оба их любим. Между прочим, мой муж не пьет. Он главный инженер совхоза, ты, наверное, знаешь его в лицо. Недостатка у нас в доме никогда не было… Ах, ну что я так объясняю… — Она погладила обеими руками лоб. — Просто хотела предложить тебе такую возможность: приходи к нам жить! У тебя будет своя отдельная комната. Наши книги в твоем распоряжении. Конечно, те, которые доступны твоему возрасту… В саду у нас бассейн. Между сиреневыми кустами мы уже весной вешаем гамак — читать, лежа в нем, одно удовольствие!

Я не знала, что сказать. Если бы прочла в какой-нибудь книге, тогда, пожалуй, сумела бы понять смысл слов. Очень уж заманчивым был этот разговор, на мгновение я уже представила себя лежащей с книгой в гамаке.

— Конечно, сперва тебе следовало бы увидеть самой и лишь тогда решать.

— А как же мама? — сказала я наконец.

— Мама? У меня и у Антса родители умерли… Ах! Конечно же, твоя мама! Думаешь, она не согласится? Естественно, мы должны будем поговорить с нею об этом, однако, мне кажется, что у нее не должно быть возражений. Ведь каждая истинная мать желает для своего ребенка всего самого лучшего, верно?

Я уставилась на заведующую библиотекой. Она была красивой женщиной — светлокожая, как Снегурочка, а волосы у нее темные, как эбеновое дерево. Большие карие глаза глядели на меня внимательно. Я подумала: пожалуй, она красивее моей матери. Маме ведь еще только двадцать восемь лет, но Малле Хейнсаар выглядит моложе, хотя и старше ее. Своя комната, яблони, гамак, книги…

— Ты не отвечаешь? Ну что же, конечно, все это требуется обдумать. Тебе надо было бы взглянуть, как мы живем. Ты ведь знаешь, где наш дом?

— За совхозным центром?

— Именно так. Приходи в гости… хотя бы завтра под вечер. Я испеку пирог, попьешь яблочного сока, мы сами его выжимаем, у нас его столько — пей хоть литрами. Ведь нет детей, которые не любили бы сок.

Она обняла меня за плечи, сказала:

— Мне бы хотелось иметь как раз такую дочку: тихую, серьезную, разумную. Нам с тобой повезло, что мы встретились, разве не так?

Я кивнула.

— Ладно! Беги теперь! Завтра ждем тебя. Или погоди… Может, хочешь, Антс отвезет тебя домой на машине? Он через полчаса заедет за мной. У нас, правда, только «Запорожец», но для маленькой семьи большой машины и не требуется.

— Нет, мне необходимо идти сейчас же, — пробормотала я. — Спасибо. Всего доброго.

Я мчалась домой что было сил. Километра два пробежала не переводя дыхания. Я несла матери из ряда вон выходящую новость!

Мама лежала в постели.

— Тийна, ты, что ли? Слушай, возьми сама себе поесть. На плите в красной гусятнице — жареный картофель. Принесла тебе две «Фанты» — сегодня давали в магазине.

Я положила в глубокую тарелку большую кучу золотистой жареной картошки и уже хотела было приступить к сообщению своей великой новости, как вдруг услыхала, что мама простонала.

— Что с тобой, мама?

— Жутко болят руки. Сегодня в коровнике не было тока, на подстанции случилась авария, и нам пришлось выдоить всех коров вручную, а Меэта, подлюга, еще прогуляла. Жутко болят! И перчаток нет, может, согреть бы, полегчало.

Я перестала есть и побежала к тете Альме. У нее все еще был гусиный жир, хотя я никогда не видела, чтобы в нашем доме кто-нибудь жарил гуся. На сей раз пришлось матери сидеть перед раскрытой дверкой топки и греть руки. После моих долгих уговоров мама натянула на свои руки мои жутко теплые рукавички. И все же она стонала во сне много раз. Я убрала со стола и села делать домашние задания. Решила, что про разговор с Малле Хейнсаар не скажу маме ни словечка.

* * *

Я чувствовала себя очень уютно дома у Хейнсааров в большом и мягком кресле. Напротив меня на диване, таком же мягком и мшисто-зеленом, как и кресло, сидела Малле Хейнсаар в домашнем халате веселого красного цвета с большими белыми горошинами. На столике между нами рдели яблоки в хрустальной вазочке, а в другой лежали шоколадные конфеты. На стене над диваном висела картина, изображавшая не то розовую стрекозу, не то бабочку, летающую над тысячелистником. Я смотрела на эту картину и не могла ничего сказать. Малле Хейнсаар тоже помалкивала. Но когда послышалось ворчание мотора приближающейся машины, она вдруг оживилась и указала на что-то у меня за спиной: «Смотри, Тийна! Эти книги там, на полке, все твои. Я выбрала пятьдесят книжек, подходящих для твоего возраста».

Я оглянулась и увидела у стены выкрашенную в зеленый цвет полку, три этажа которой были заполнены совершенно одинаковыми книгами, по крайней мере, внешне все томики были похожими: у каждой позолоченный корешок, и на нем ни одного слова, ни фамилии автора, ни названия книги.

Я кивнула, не зная, сказать ли спасибо или спросить, что там за книги.

«Сейчас поедем кататься на машине! — объявила Малле Хейнсаар. — Сейчас-сейчас, только сперва выпьем яблочного сока!»

Она взяла из вазочки на столе большое румяное яблоко и принялась выжимать его над маленьким стаканчиком, стоявшим тут же.

«Разве же так делают яблочный сок?» — мысленно изумилась я. Но из румяного яблока и в самом деле тонкой струйкой, журча, потек золотистый сок. Он тек и тек из-под красивых белых рук Малле Хейнсаар, стаканчик наполнился, но она все жала и жала яблоко, словно резиновый мячик. Сок тек уже через край, на столик натекла уже большая лужа, и из нее капало уже на пол.

«Ну напейся в конце концов сока до отвала!» — сказала Малле Хейнсаар, любезно улыбаясь и не переставая сжимать волшебное яблоко. Теперь уже и пол был залит соком, я чувствовала, как он намочил мои ноги и они стали мерзнуть.

Я закричала: «Не хочу сока, не хочу, спасибо!» — и… проснулась. Конечно, во сне я столкнула одеяло на пол, потому-то ноги и мерзли. Мать уже ушла на работу и поставила будильник на пол перед моей кроватью. До звонка будильника оставалось минут пятнадцать, поэтому я могла еще спокойно полежать, думая о маме, Малле Хейнсаар и своем сне. Конечно, мне хотелось бы иметь свою комнату, и качаться в гамаке, и иметь полку с книгами, но, какой бы красивой и любезной ни была заведующая библиотекой, я бы никак не смогла считать ее матерью, вернее, приемной матерью. При всем том почтении, которое я испытывала к ее знаниям и рассудительности, я все время ее побаивалась. Какой-то холодок и излишнее спокойствие были в больших карих глазах Малле Хейнсаар. Смеющейся я ее никогда не видела, а плачущей не могла себе представить. Да что уж там говорить, не только мачехой или приемной матерью, но даже тетей я не осмелилась бы ее назвать, даже мысленно не годилось сказать о ней «тетя Малле», или просто «Малле», или «тетя»… Только Малле Хейнсаар или «заведующая библиотекой»… Как же жить вместе с человеком, которого зовешь только по имени и фамилии или по должности? Правда, одна возможность была: поселиться в доме Малле Хейнсаар вместе с мамой. Но разве они согласились бы на это — заведующая библиотекой сама, ее муж и моя мать?

Правда, мама часто говорила: «Я среди людей выросла, и я не умею жить одна, как волк!» Но так она заявляла только тогда, когда в очередной раз приходила «Меэта из хлева», или Волли, или другие докучливые гости. А переселение в дом Хейнсааров означало бы для матери жизнь «среди людей»?

Звонок будильника, раздавшийся вдруг, рассек мои мысли надвое.

В этот день после уроков у нас были испытания по физкультуре: мы прыгали в длину и в высоту, бегали на время, взбирались по канату и бросали набивной мяч. В каждом из видов результаты у меня были средние, но этого мне было достаточно — я ведь не привыкла лезть в число первых. Но кроме того, учитель физкультуры попросил нас всех написать к его следующему уроку сочинение о спортдне — лучшую работу он обещал послать в редакцию «Сяде»[9].

Я подумала, что ничего писать не умею, пусть уж Тайми пишет, она ведь во всем первая. Но по дороге домой мне в голову сами собой пришли такие строчки:

Ах какая красота —
летом эстонская лапта…

По-моему, ни у одного писателя такого стихотворения не было. Тогда я подумала, что еще можно написать про эстонскую лапту. «И не только эстонская лапта… костер летом тоже красота…» Наверное, надо было бы написать «костер красив», но ведь это было бы явно не в рифму. Но ведь и шторм тоже не говорит, как написала Анна Хаава. «Мяч сказал: „И я, ребятки, работаю на спортплощадке!“» Дорога домой показалась мне ужасно коротенькой. Я еще успела придумать несколько куплетов про то, как мяч для лапты зимой посерел от огорчения, потому что ему скучно лежать в коробке. Дома я записала все и озаглавила: «Рассказ мяча для лапты». Прочла свое стихотворение вслух несколько раз, исправила пунктуацию и чувствовала себя удивительно хорошо. Я хотела прочесть свое сочинение и маме, но ее не было дома. На буфете стояла записка: «Тийна, съешь, что найдется в шкафу. Я ушла на шашечные соревнования, вернусь поздно. Мама».

Вот уж действительно — день неожиданностей: я написала стихотворение, мама отправилась на шашечные соревнования! Я-то знала, что в детстве мать была чемпионом детдома по шашкам и шахматам, в лучшие дни и мы с ней играли в шашки, но что маму пригласили куда-то на соревнования, это было для меня радостной новостью. А вдруг она выиграет у всех и снова станет чемпионкой? Я откусила от бутерброда, и тут у меня возникла хорошая идея: испеку-ка матери блинчики! В суете приготовления блинчиков я чуть было не позабыла выучить уроки. К счастью, надо было решить лишь две задачки по математике и сделать три упражнения по русскому языку. Я сходила в лес, насобирала там купальниц и поставила их в стакане рядом с тарелкой, на которой лежали блины. Теперь мама могла возвращаться!

И вдруг я вспомнила, что должна была сегодня пойти в гости к Малле Хейнсаар. Целый день я помнила об этом, но, увлекшись сочинением стихов, совершенно забыла. К тому же дома пахло блинами и было так уютно, что я не испытывала ни малейшей охоты тащиться вечером за три километра. «Ведь все равно переселяться туда не собираюсь», — говорила я себе, но на сердце было беспокойно. Однако они там меня ждут! До сих пор никто, кроме тети Альмы, меня к себе в гости не звал. Идти к тете Альме было просто: выходишь из своей комнаты и тут же входишь в соседнюю. Разве так ходят в гости? Я слыхала, что Тайми широко праздновала свой день рождения, но меня, единственную из нашего класса, она к себе не пригласила. Наверное, потому, что у меня ведь не было никакого подарка. Сейчас же меня ждет к себе взрослая и умная женщина, а я не иду… К тому же там, у Хейнсааров, мне, наверное, придется сказать, переселюсь я к ним или нет, а я не знала, как быть. Так и просомневалась до девяти вечера, когда мама вернулась.

— Ну как?

Мама улыбнулась как-то грустно и устало:

— Второе место! Видишь, дали диплом, коробку конфет и еще карманные шахматы.

Диплом был роскошный… На голубом фоне красные флажки, и красивым плакатным шрифтом было написано под флажками:

«ЛИНДА КИРКАЛЬ — II место по шашкам на турнире между совхозами „Карила“ и „Майметса“».

— Давай будем теперь есть блины! — обрадовалась я. — Чего ты огорчаешься — второе место, это же очень почетно. А кто был первым?

— Один мужчина из Майметса, — ответила мама.

— А я сегодня пятерку по математике получила! — сообщила я. — Да, и еще написала стихотворение, в школе велели!

Дала маме листок с «Рассказом мяча для лапты».

— Неужто стихотворение? — удивилась мама и стала читать.

Я все время следила за выражением ее лица: нравится или нет? Мама читала, читала и вдруг — заплакала. Но стихотворение вовсе но было грустным. Неужто мама сочла его слишком плохим и так сильно огорчилась?

— Очень хорошее стихотворение, — сказала мама тихо и закрыла глаза. Но слезы капали из-под ее закрытых век, и она отвернулась.

Я подошла и обняла ее.

— У тебя опять болят руки? Или ты так сильно хотела стать чемпионкой? В будущем году станешь, начнем сразу тренироваться.

Мамины плечи перестали вздрагивать.

Прошло еще несколько секунд, затем она сказала:

— Вся моя жизнь пошла прахом, понимаешь ты это? Мне двадцать восемь лет, а я в жизни ничего не видала, кроме злобы, жестокости и пьянства. Нигде я не бывала, кроме Таллинна и Риги…

— А я и в Риге не бывала!

— Ты… ты еще ребенок… Я ездила в Ригу ни экскурсию, после окончания техникума. До чего ж красивый город — огромный зоопарк, роскошные старинные дома, много зелени, скверов… и такие приветливые люди! Ты-то… у тебя еще все впереди. Только запомни, Тийна, людям нельзя доверять! Ни одному человеку нельзя доверять, иначе сразу попадешь в беду!

— Но ведь и хорошие люди тоже есть!

Мама махнула рукой.

— Конечно, Волли, и «Меэта из хлева», и Юссь, и еще другие — они, конечно, нехорошие, но, например, учительница Саар и… Малле Хейнсаар, они ведь хорошие, верно?

— И тебе я жизнь испортила! — сказала мама тихо.

— Ох, меня больше уже не очень дразнят, — утешала я маму. — И в табеле будут, кажется, все четверки, даже по физкультуре!

— И как только это все так пошло? Жуть! — Мама закрыла глаза руками. — Окончила техникум с отличием, могла поехать учиться в сельскохозяйственную академию в Тарту… Но у меня не было никогошеньки, кто бы хоть немножечко помог. Понимаешь, никто мне никогда в жизни не помогал, все одна, одна!

— Теперь я буду помогать!

Мама посмотрела на меня серьезно:

— Да, конечно. Чего я тебе об этом говорю, ты ведь еще ребенок. Ты-то ни в чем не виновата. И никого другого нам не надо. А теперь немедленно спать!

Мама как раз погасила свет, и тут в окно постучали.

— Линда! Линда! Открой, разговор есть.

Это был голос «Меэты из хлева»:

— Линда! Что ты чудишь! Тийна, мать дома?

— Молчи! — шепнула мама. — Пусть думают, что нас нет дома. Не хочу их видеть и слышать.

— Линда! — закричала Меэта еще громче. — Оглохла ты, что ли? Впусти меня, сейчас еще придут Юссь и Волли с товаром получше, попируем!

— Скажу ей, что ты не хочешь их видеть, — прошептала я маме.

— Молчи, не надо, — считала мама. — Завтра я сама скажу.

Затем послышался тяжелый топот, в окно забарабанили посильнее.

— Линда, что ты чудишь! — прокричал низкий мужской голос.

— Их, кажется, нет дома, — объяснила Меэта. — Дом будто вымер.

— Да куда им деться! — сказал сердитый мужской голос.

Они предприняли еще несколько попыток достучаться, затем послышались удаляющиеся от окна шаги.

— Действительно, куда нам деваться! — прошептала мама в темноте.

— Поедем в Ригу, — предложила я.

— Спи давай! — велела мама.

* * *

В последний день учебного года меня поджидал сюрприз: стихотворение, которое я, стесняясь, отдала учителю физкультуры, появилось в «Сяде». О спортдне написали всего четверо, остальные ученики сказали, что не знали, о чем писать. Конечно, учитель удивился, что у меня не рассказ, как у трех других, но все-таки взял мою работу, сказав:

— Оно, конечно, можно и стихи сочинять. Правда, я не очень-то в них разбираюсь, покажу учительнице эстонского языка.

Учительница литературы долго изучала мои стихи, подозревая, что «Рассказ мяча» я откуда-то списала. Она никак не хотела поверить, что я сама все придумала, и спросила:

— Скажи, Тийна, какие книги вообще есть у вас дома?

— «Тимбу-Лимбу» и еще «Вышивание», «Сельскохозяйственный календарь 1981» и «Три мушкетера». И еще какие-то мамины.

Про «Трех мушкетеров» я соврала, это была библиотечная книга, но мне стало неловко, что у нас дома так мало книг.

— А чьи стихи ты читала? — спросила учительница.

— Ммм… Анны Хаавы, Юхана Лийва, Лидии Койдулы и… и еще те, что в хрестоматии, — ответила я честно.

— М-да… Хаава, Лийв и Койдула, безусловно, не писали об игре в лапту. Ладно, пусть редакция сама решает, но запомни, Тийна, если ты это откуда-то списала, то это плагиат — воровство. И такое воровство — позор для всей школы.

Но пожалуйста — редакция решила напечатать мое стихотворение! Мне мама «Сяде» не выписала, поэтому я очень огорчалась, что не могу смотреть, как красиво выглядит напечатанное в газете: «Тийна Киркаль, ученица 3-го класса Карилаской школы-восьмилетки». Пионервожатая, показавшая мне газету, словно догадалась о моих мыслях и сказала:

— А ты-то получаешь «Сяде»? Тогда знаешь что, возьми этот экземпляр себе, а я принесу для пионерской комнаты из дома. Автор должен иметь свое произведение напечатанным. Пусть это будет моим подарком тебе по случаю окончания третьего класса. Какие у тебя отметки в табеле?

— Труд, пение и поведение — пятерки, остальные все четверки.

— Молодец! Осенью можешь вступать в пионеры, — сказала вожатая.

— А меня примут?

— Конечно, ты ведь у нас стала совсем молодцом, — считала она. — Только не забудь летом собрать лечебные растения. Двести граммов — запомнишь?

— Конечно, запомню!

Держа газету, я уже выходила из класса, когда вожатая спросила:

— Ах да, Малле Хейнсаар жаловалась, что многие ученики не возвращают вовремя книги. А ты не в числе этих задолжников?

— Нет… Я давно ничего там не брала.

Пионервожатая засмеялась:

— Ну да, ты же не читательница, ты — писательница. Но и чтение — полезное дело. Желаю тебе хорошо провести летние каникулы, Тийна!

Похоже было, что она просто пошутила, но мне показалось, что, возможно, Малле Хейнсаар рассказала ей о нашей беседе. Я решила, что схожу в библиотеку, как только смогу, будь что будет. Свою маму я никогда не оставлю, и никого другого нам не нужно.

Перед тем как вернуться домой, я опять свернула в лесок и, сидя на старом знакомом пне, прочитала «Сяде» с начала до конца. Рядом с моим стихотворением был рассказ одного мальчика о том, как он выращивает кроликов. Еще там было о пионерских «премудростях», и я подумала, что ведь в будущем году вступлю в пионеры и тогда попрошу маму выписать мне «Сяде». Было бы здорово прочитывать все номера газеты внимательно и подробно. Приятно было думать о том, что где-то в редакции какой-то совершенно незнакомый человек — неизвестно даже, мужчина или женщина — прочел мое стихотворение и решил напечатать его. И после этого с моим сочинением занималось еще сколько-то человек: машинистка, и наборщики, и печатники, и кто-то еще… Зимой к нам в школу приезжал один журналист и рассказывал, как делают газету, жаль — я не все запомнила. Но тогда я и вообразить не могла, что меня тоже когда-нибудь напечатают в газете!

В том номере «Сяде» была еще одна грустная история под заглавием «Доверие». Ее написала одна девочка, Тийю К., которую предала подруга. Тийю доверила подруге все свои тайны, а та разболтала их в классе девчонкам и — что еще хуже — мальчишкам тоже. А одна из тайн Тийю касалась как раз Халлара, который ей очень нравился. И вот все стали дразнить эту Тийю К., а Халлар больше всех.

Мне стало очень жаль Тийю К:, если бы она написала свою фамилию и из какой она школы, я бы послала ей письмо. Я еще никому в жизни не писала писем, а этой Тийю я могла бы сказать так много. Написала бы, что и я совсем одинока, что и меня дразнят, хотя я никогда никому никаких тайн не доверяла. Мы могли бы стать подругами по переписке…

Может быть, Тийю К. еще когда-нибудь напишет в «Сяде», когда и я буду получать газету? Или, может, Тийю прочтет в газете мое стихотворение и напишет мне? Некоторые ученики старших классов состоят в переписке с детьми из Грузии, Болгарии и Германии. Мне таких далеких друзей не надо, мне главное, чтобы нашелся кто-нибудь надежный и честный…

Когда я вышла на шоссе, мимо меня промчались на велосипедах двое мальчишек. Вармо и еще какой-то незнакомый.

— Ну, поэтесса! — крикнул Вармо. — Как стишки поживают? Физкультура — Тийна дура! Да их любой может сочинять!

К счастью, они не остановились.

Дома мама была такой счастливой и оживленной, словно она уже знала мою великую новость. На ней была новая блузка, и она возилась у плиты. Пол был уже вымыт, а на столе красовалась новехонькая скатерть в бело-красную клетку. Две ветки белой сирени стояли посреди стола в стакане. Когда я пришла, мама принялась нарезать пирог с ревенем. И когда только она все успела!

— Гляди-ка! — изумилась мама, прочтя газету. — Твой стих напечатан, как настоящий! Из тебя еще может выйти толк. Если не трудно, сходи в лесок, принеси несколько березовых веток — чтобы в комнате хорошо пахло. Может быть, к нам сегодня кто-то зайдет в гости!

— Гости?

— Что же ты так огорчилась? Не бойся, ни Волли, ни Меэта не придут, и вообще такого сорта гостей не будет. И может, вообще никто не придет — посидим вдвоем, только и всего!

Когда я в лесу уже связывала в букет березовые ветки, закуковала кукушка. Я подумала, что, если она прокукует четное число раз — к нам придет хороший гость, если нечетное — плохой! Эта кукушка накуковала мне сто сорок один! Итак — плохой гость. Но кукушка, кажется, догадалась, чего я ждала от нее, и прокуковала еще три раза.

— Ах, не дури мне голову! — сказала я кукушке.

Но у нас дома, за столом напротив мамы сидел большой плотный мужчина в белой рубашке.

— А вот и моя Тийна, — представила меня мама. — А это дядя Эльмар — он-то и выиграл у меня в шашки.

— Здравствуй, Тийна, — сказал этот дядя Эльмар. — Да ты уже совсем большая девочка. Пожалуй, я принес тебе не совсем то, что следовало бы.

— Дай же наконец дяде руку, — поучала меня мама, но я уставилась на «не совсем то, что следовало бы», завернутое в белую бумагу и перевязанное крест-накрест красной лентой. Это было довольно большое «не то». Мама помогла мне распаковать подарок. Это был пушистый заяц в клетчатых штанах. Красивый заяц!

— Ну, Тийна, что скажешь?

— Спасибо!

— В магазине мне объяснили, что этот заяц имеет практическое назначение. Видишь, у него на штанах большой карман, куда можно класть утром свою пижаму. Или ночную рубашку, или что там у тебя.

«Да! Этому чужому дяденьке не следует знать, что у меня нет ни ночной рубашки, ни пижамы».

— Ой, действительно практичный подарок! — торопливо сказала мама. — И гляди-ка, у него на ухе петля, так что можешь повесить его над своей кроватью. Садись к столу и возьми себе пирога. Хочешь чаю или лимонаду?

Я, естественно, ответила, что лимонаду, только сначала поставлю ветки в банку с водой. Но неожиданный подарок и мамина странная взволнованность настолько огорошили меня, что, идя через комнату, я споткнулась о половик и растянулась на полу. Банка разлетелась на осколки, вода разлилась, березовые ветки рассыпались.

И в тот же миг раздался стук в дверь.

— Какая же ты неуклюжая, — сказала мама, но совсем не злым тоном.

Однако у меня на глазах выступили слезы. Сама не знаю почему.

— Войдите! — крикнула мама.

Дверь скрипнула, и вошла… Малле Хейнсаар.

— Здравствуйте и приятного аппетита! — сказала Малле Хейнсаар. — Тийна, что ты делаешь на полу?

— Я упала, — пробормотала я себе под нос и встала, чтобы сходить за половой тряпкой, совком и щеткой.

— Неудивительно, — сказала заведующая библиотекой.

— Присаживайтесь с нами, — предложила мама.

— Спасибо, но я пришла сюда не на вечеринку, — сказала Малле Хейнсаар как-то резко. — Я пришла по делу.

— Садитесь все-таки, а то, как говорится, наш ребенок не сможет уснуть! — пошутила мама.

— Ребенок не заснет? Тийна, что ли? — изумилась заведующая библиотекой.

Она села на табурет и стала осматривать комнату, нет ли здесь еще какого ребенка, который может не заснуть. Встретившись с моим испуганным взглядом, она улыбнулась:

— Тийна… По сути дела из-за Тийны я и пришла.

— Она сделала что-нибудь плохое? — испугалась мама и глянула на дядю Эльмара. — Дома она ведет себя хорошо, хорошая девочка.

— Да, Тийна хорошая девочка. — Малле Хейнсаар кивнула.

— В табеле у нее только четверки и пятерки! — добавила мама.

— Да, в школе ее хвалили.

Дядя Эльмар кашлянул и сказал:

— Словом, примерный ребенок!

Я стояла, глядя в пол, и не решалась поднять глаза. Я знала, о чем хотела поговорить Малле Хейнсаар, и надеялась, что она этого делать не станет.

— Попробуйте нашего пирога, — предложила мама. — Он, правда, получился не наилучшим образом, это ведь всегда так, если хочешь приготовить что-нибудь особенно вкусное, оно или подгорит, или окажется сыровато, или…

— Да, так получается, — согласилась Малле Хейнсаар. — Но ваш пирог очень вкусный… Как я уже сказала, пришла из-за Тийны. Мне… мне очень жаль, что вы не отпускаете ее ко мне.

— Что? — мама изумленно расширила глаза.

— Может, еще передумаете?

— Да тут не о чем думать, пусть девочка читает сколько угодно. Я этого ей не запрещаю, но и не приказываю читать, — объяснила мама.

«Хоть бы что-нибудь случилось! — мысленно молила я. — Пусть обвалится потолок или сломается ножка стола…» Но, естественно, ничего такого не случилось.

— Речь не о библиотеке, — тон Малле Хейнсаар стал увереннее, — а о переселении Тийны к нам. Мой муж полностью в курсе дела и согласен удочерить Тийну.

— Ваш муж? Почему он должен удочерять Тийну? — изумилась мама.

— Разве Тийна ничего вам не сказала? Но почему же, Тийна? — прозвучал вопрос, которого я боялась и ждала. — Отвечай, Тийна!

— Я не… осмелилась!

Этот ответ был не совсем точным, следовало бы сказать, что не захотела.

— Конечно! — Малле Хейнсаар затрясла головой, — И как только я сразу не догадалась! Ребенок ведь так запуган, что ни о каких доверительных отношениях пока не может быть и речи! — Она повернулась к моей маме. — Я предложила Тийне новый дом — у нас. Возможно, сначала она, чтобы привыкнуть, будет находиться недолго…

— Зачем? Не понимаю, что за чушь вы несете? — крикнула мама. — Дом Тийны здесь. До тех пор, пока я жива и здорова, другого дома ей не нужно.

— Мне известно, что года два назад вы отказались отдать Тийну в детдом, когда вас хотели лишить родительских прав. Но если ребенок попадет к нам, он попадет в порядочную семью. У нас есть все возможности для ее учебы и… Если вы не хотите, чтобы мы удочерили ее официально, она может и просто так…

— Уходите, — сказала мама тихо и устало. — Убирайтесь вместе со своей добротой и заботой.

— Но на чаше весов жизнь ребенка! В таких условиях, как здесь…

Дядя Эльмар вмешался в разговор:

— Послушайте, это же естественно, что ребенок растет у своей матери…

— Тийна, решай сама: останешься ли у меня или хочешь хорошей жизни? — спросила мама.

— У тебя! — пробормотала я.

— Слыхали? — крикнула мама. — Убирайтесь! Сразу! И оба! И поймите, никого нам не надо! Ясно?

И они ушли.

О Малле Хейнсаар и ее богатом доме мы между собой больше никогда в жизни не говорили. Я, конечно, испытывала большой недостаток книг для чтения, но пойти в библиотеку больше не осмеливалась.

Несмотря на то, что мама выгнала тогда дядю Эльмара, он все же повадился ходить к нам. Иногда он приезжал на грузовике, иногда на своем «Москвиче» и каждый раз что-нибудь привозил мне: плитку шоколада, тетрадь для рисования или какую-нибудь книжку. И хотя подарки меня радовали, а сам дядя Эльмар казался весьма симпатичным, я все-таки лишилась дара речи, когда однажды субботним вечером мама спросила:

— Скажи, Тийна, а как ты отнесешься к тому, что дядя Эльмар хочет стать тебе отцом?

О моем настоящем отце я и понятия не имела, он бросил маму еще до того, как я родилась, и даже его фотографии у нас не было. Но я представляла его себе совсем иным, чем дядя Эльмар. Мой отец должен был быть красивым, высоким и стройным молодым брюнетом, который мчится на мотоцикле, а на голове у него черный с золотом шлем… Так я фантазировала, и еще, что он наверняка разыскивает нас с мамой, но почему-то не находит и поэтому несчастен. Дядя Эльмар, похоже, был человеком добросердечным, но по внешности совсем обычным: светлые торчащие волосы, маленькие глазки, круглое лицо, широкие, почти угловатые плечи… Я ничего не имела против того, что он ходит к нам в гости, но что он может остаться у нас навсегда… Наша комната была и для двоих-то тесной. Но я знала, что, если мама что-то решила, переубеждать ее бесполезно.

— А где же он станет жить? — спросила я.

Дядя Эльмар рассмеялся.

— Как всегда до сих пор — у себя дома. И хочу перевезти туда тебя и твою маму. Ты когда-нибудь бывала в Майметса?

Наша «звездочка» когда-то ездила в Майметса встречаться с октябрятами тамошней школы, но меня в тот раз с собой не взяли, потому что моя нарядная блузка была слишком испачканной и мятой.

— Мой домишко в полутора километрах от школы — тебе как раз пробежка для здоровья каждое утро. Если надо будет, купим тебе велосипед. У меня несколько яблонь, кусты смородины и крыжовника. Скотины нет — я часто езжу в долгие поездки, и тогда о ней некому заботиться.

Это звучало почти такой же приманкой, как и приглашение Малле Хейнсаар. Все же предложение дяди Эльмара имело большое преимущество: он приглашает и меня, и маму!

— Разве вы живете совсем один?

— Лучше говори мне «ты». Один живу, да, уже два года. У меня была жена, но детей у нас не было. Жене стало скучно в деревне, и она оставила меня, живет теперь в Таллинне и снова замужем. Жизнь не всегда идет так, как планируешь сначала. Но я думаю, что вместе мы со всем справимся.

— Когда мы туда поедем?

— Видишь, Линда, — дядя Эльмар улыбнулся, — а ты говоришь, что у Тийны упрямый характер, как у кошки: держится за свой старый дом. Пожалуй, к осени перевезу вас, к началу занятий в школе будешь жить уже в новом доме. Но сначала вы все-таки должны посмотреть мою хижину, может быть, не понравится. Ведь дом в мешке не покупают.

И на другой день мы поехали в Майметса. Сад дяди Эльмара мне сильно понравился: тут были яблони, и ягодные кусты, и маленькая теплица, покрытая синтетической пленкой, кустики лука-резунца под одной из яблонь, и длинная грядка ревеня.

— Господи, до чего же заросли сорняками твои грядки! — удивилась мама, хотя у нас самих никогда не было ни одной грядки.

— Откуда у меня сейчас время пропалывать грядки, если каждую субботу приходится ездить свататься, — дядя Эльмар засмеялся. — Семена-то я все-таки посеял: видишь, здесь свекла, здесь морковь. А вон там, среди сорняков, салат, сказали, должен быть хороший, курчавый сорт. Там клубничный ревень — очень сочный сорт. Попробуйте, если не верите.

Когда мы осмотрели и дом («Весьма красиво, только немного пыльно», — заметила мама), дядя Эльмар сказал, что та маленькая комнатенка, где есть только кушетка и книжная полка, будет моей, и у меня не осталось ни малейших сомнений: конечно, переселимся сюда! Хотя на полке было не так уж много книг, но все они, похоже, были незнакомыми — хватит чтения на целое лето!

Дня через два я пошла выписываться из Карилаской школы. В учительской была только учительница Саар. Она выслушала мой рассказ, позвякивая ключами, нашла в большом шкафу мою метрику, сделала какую-то запись в большую книгу и затем еще написала что-то на листке бумаги, к которому прижала школьную печать. Положив этот листок в конверт и заклеив его, она сказала:

— Этот конверт вместе с метрикой отнесешь в новую школу, в нем твоя характеристика. Будь счастлива в новой школе. И приезжай нас навещать, ладно?

* * *

Вещей у нас было немного, и, готовясь к переезду, паковать особенно ничего не требовалось, а вся наша поклажа свободно уместилась в кузове грузовика. Прощаться было не с кем. Идти к одноклассницам с пожеланием счастливо оставаться было не с руки — это могло показаться заносчивостью. Правда, разок я засомневалась, не сходить ли попрощаться с Малле Хейнсаар, но не знала, что следовало бы ей сказать. Только с тетей Альмой мы попрощались торжественно. Мама подарила ей наш бак, украшенный цветами, и сказала: «У нас на новом месте водопровод, бак там не очень потребуется». Я подарила старушке свою книжку «Тимбу-Лимбу», буквы тетя Альма видела уже плохо, но ей очень нравилось рассматривать картинки. И тетя Альма подарила мне на прощание белый носовой платок, обшитый кружевом, и серебряную ложку. На обеих вещах стояли инициалы «А. Б.», что означало — Альма Бергман.

— Когда вырастешь, отдай выгравировать свои инициалы на ложке. А можешь и так оставить. На память. Кто же еще обо мне вспомнит, если все мои родственники и близкие уже в земле, — сказала тетя Альма и вытерла уголки прослезившихся глаз.

Волли, Меэта и другие несколько раз приходили беспокоить нас перед отъездом. Они требовали, чтобы мама устроила им «отвальную». Ночью, накануне переезда, они устроили у нас под окном шумный кошачий концерт, и кто-то из них бросил камнем в окно, но мама только усмехнулась: «Нет у меня о них хороших воспоминаний. Что с воза упало, то пропало!»

Я-то все время думала о новом доме, но в первое утро, проснувшись в своей комнате, не поняла, где нахожусь. Сквозь желтые гардины солнце светило ярче, чем на дворе, в широком солнечном луче танцевали золотистые пылинки… Такую спокойную и чистую пыль я до сих пор видела только в библиотеке. На мне была новехонькая голубая ночная рубашка. Все было удивительно чистым и радостным, а впереди был солнечный летний день. Под ногами, спущенными мною с постели, оказалась гладкая, шелковистая барсучья шкура. Казалось, что я вступаю в новую жизнь совершенно новой девочкой, которая никогда и не слыхала прозвищ Горемыка и Водка-Тийна. Наверное, той весной пролетела надо мной желтая бабочка: о прошлом лете у меня остались только золотистые воспоминания. Золотистые солнечные зайчики на стене комнаты. Золотистый хрустящий пирог. Золотистые лютики на пустыре за домом. Золотистая полоска света на озере Лауси, которое обнаружилось за лесом. Желтая дача художников на берегу озера. Золотистые, как одуванчики, головы маленьких Крыыт и Кярт…

Занятий было предостаточно, огорчений же никаких. Сначала мама была несколько недель дома, затем пошла на работу в Майметсский коровник. Мы вместе готовили еду, играли в шашки и в «уголки», пропалывали грядки. Я ходила на лесную поляну собирать цветы с большой липы. Я не знала, какова в Майметсской школе норма сбора лекарственных растений, поэтому собрала липового цвета безумно много. Вечерами мы сушили принесенное мною на остывающей плите, и весь дом наполнялся сладким запахом меда.

Однажды, когда я нашла новую большую липу и с большим трудом взобралась на нее, услышала внизу, под деревом, голоса каких-то малышей:

— Смотли, Кялт, гномик!

— Не вли, гномиков не бывает, бывает только Дед Молоз!

— Кялт, а мосет, это Дюймовочка?

— Клыыт, смотли, она севелится! Лазве Дюймовочки севелятся?

— Конесно, севелятся, иначе они не могут вылечивать ласточек!

Я собирала липовый цвет в целлофановую сумку и сдерживала смех. Наверное, я казалась им снизу маленькой, словно гномик или Дюймовочка!

— Слусай, Клыыт, давай поймаем ее и плилучим! — сказала одна из малышек.

— А Дюймовочки не кусаются? — колебалась другая.

— Не кусаются, — сказала первая. — А то бы она и клота укусила.

Сумка еще не была полна, но мне хотелось посмотреть на маленьких укротительниц Дюймовочки вблизи, поэтому я полезла вниз.

— Смотли, она усе спускается.

— Куда мы ее денем?

— Полосим в мою сляпу.

— Нет, в калман моего фалтучка!

Пока малышки спорили, я спустилась на самую нижнюю ветку, спрыгнула оттуда на траву под деревом и оказалась прямо перед малышками.

— Здравствуйте! Вы кто такие?

— Здлавствуйте! — ответили они в один голос. — Мы — близнецы. А ты кто?

— Я сама по себе.

Малышки были в замешательстве. Все же одна из них спросила:

— Почему ты такая больсая? Дюймовочка делена быть маленькой.

— А я и не Дюймовочка. Меня зовут Тийна. Я живу там, за лесом.

— Мы сивем на берегу озела и на Ялвеотса теэ. Зимой сивем в Ялвеотса, а летом тут. И нам четыле годика, — объясняли близнецы по очереди. — Я — Клыыт, а она — Кялт. Мы ходим к логопеду.

— Кто это — логопед?

— Это такая тетя, котолая учит, что надо говолить не Кялт, а Кялт, — объяснила одна из малышек. — И еще она говолит, что Калл у Клалы уклал калалы.

Я сообразила, что девочки ходят к специальному врачу, который учит их выговаривать «р», и что зовут их Кярт и Крыыт.

— Кто из вас Кярт, а кто — Крыыт? — спросила я, испытывая даже неловкость, что умею выговаривать «р».

— Я — Кялт. Потому что у меня лодинка под ухом.

Действительно, у Кярт чуть ниже мочки уха было довольно большое родимое пятно. Без него девочки были бы до неузнаваемости одинаковы.

— Откуда ты сюда плисла? — спросила Кярт.

— Из Карилы. И меня зовут Тийна Киркаль.

— Из Калилы? — изумилась Крыыт. — Тийна Кирикаль! А Кирикаль это твое имя или фамилия?

— Киркаль — это фамилия. Скажи еще «Киркаль»! Кярт, скажи ты тоже.

Кярт пожала плечами.

— Киркаль, — произнесла Кярт, четко выговорив «р». — Но что это значит?

— Это значит, что мою маму, когда она еще была малюткой, нашли возле кирки.

— А что такое кир-ка?

— Ну это… такой большой дом с башней, на которой крест. Скажите еще: кирка!

— Кирка! — сказали двойняшки дружно.

— Теперь вы умеете произносить «р»! — обрадовалась я.

— Клыыт не умеет, я умею.

— Скажите: Крыыт и Кярт!

— Клыыт и Кялт! — повторили двойняшки, но теперь «л» звучал с небольшим рычащим оттенком.

Я задумалась, что бы такое еще попросить их сказать, чтобы они произнесли «р». Но вдруг раздалось из леса:

— Крыыт! Кярт! Вы где-е?

— Здесь! — заорали двойняшки.

Из леса вышла красивая женщина в длинном цветастом платье, как у принцессы. В руках у нее была большая корзина.

— Глянь-поглянь, вы нашли себе подругу! А где же ваши лукошки?

— Лукоски здесь, — сказала Кярт. — Гляди, мама, это Тийна.

— Здравствуй, Тийна. Ты тоже пришла по ягоды?

— Нет, я собираю липовый цвет.

— Мама, фамилия Тийны — Киркаль, ее наели возле кирки.

— Кярт! Что ты сказала? Кирка? — Женщина опустила корзину на землю и взяла дочерей за локти. — Ну-ка, скажи еще!

— Ки-ир-ки! Ки-ир-ки! — пропели Кярт и Крыыт.

— Господи! Тийна, это ты научила их выговаривать «р»? Подумать только, мы целый год ходили к логопеду, но девочки все равно говорили «эль» и «эль»! Да ты просто чудо!

— Они выговаривают «р» не во всех словах, но там, где «р» между двумя «и» или после «и», там у них прекрасно получается, — считала я. То, что меня назвали чудом, мне очень нравилось.

А мать двойняшек еще полчаса требовала от своих малышей, чтобы они произносили удивительные слова: ирис, тири-там, гири, лирик, нипитири… Крыыт и Кярт вошли в такой азарт, что иногда произносили больше «р», чем требовалось. Затем я помогла найти лукошки двойняшек — в каждом было по нескольку полузеленых ягодок — и, поддавшись их великим уговорам, пошла к ним в гости.

Перед домом, выкрашенным в желтый цвет, сидел под кленом низенький мужчина в плавках и шляпе, а перед ним стояла какая-то странная рама.

— Папа, папа, мы говолим эль! — крикнула Крыыт. — Тийна научила!

Выяснилось, что отец двойняшек — художник, а странная рама перед ним — мольберт. Дядя Эйвинд как раз закончил картину, изображавшую озеро Лауси. Глядя на картину издалека, казалось, что видишь действительно воду, волнующееся озеро, лишь поменьше настоящего, но, подойдя поближе, я увидела сплошные мазки краски — полоски и точки, некоторые из них были совсем красными или зелеными, но, сливаясь вместе, эти точки, линии, завитушки производили впечатление спокойного голубого озера.

— Живопись маслом и следует смотреть издали, — сказал дядя Эйвинд.

Затем он услыхал от жены великую новость про двойняшек, и снова началось киркание и ирисничание. И художник тоже всплеснул руками и принялся придумывать новые слова с «р»: мимикрия, Кирилл, Пирита…

— Марет, угости чудесную девочку хотя бы конфетой! — крикнул он.

В доме у художников все было совсем не так, как у нас. Тут все было как бы в беспорядке, но в то же время и в порядке. На одном столе лежали странные обломки сухих веток, стояла ваза со стеблями клубники и стопка тарелок, на другом столе стояла лишь ваза с ромашками, на третьем — большая миска, напоминавшая человеческие губы, а в ней было полно белых конфет. «Горошек», словно круглые зубы во рту. Здесь стоял старомодный буфет с зелеными стеклами в дверках и маленький телевизор из красной пластмассы. Кушетка, покрытая старинным покрывалом, на нем были вытканы маленькие лошадки и огромные ландыши. На лакированых дощатых стенах не было обоев, зато на них висело множество живописных картин. Они изображали озеро, цветы, Крыыт и Кярт, незнакомых старых людей и облака. Картины с облаками были самые красивые: на сером небе перистые облака, на голубом небе розовые облака, как пена. Но больше всего мне понравился закат солнца, который перекрывали слоеные облака — лиловые, розовые, красные, серые…

— Тебе нравится эта вечерняя заря? — спросил художник. — Так возьми картину себе. В память о сегодняшнем историческом дне!

Он снял картину со стены, написал что-то на ее оборотной стороне и сказал:

— Смотреть на облака умеет не всякий. Иной живет сто лет, а так и не знает, какое облако поливает землю, какое радует взор.

Когда я дома показала картину, мама прочла посвящение: «Тийне, которая умеет видеть облака!»

— Возможно, это дорогой подарок, — сказала мама и спросила: — Интересно, этот Сунила — знаменитый художник?

Я считала, что наверняка знаменитый. Мне хотелось, чтобы он был знаменитым. Не только потому, что у меня теперь на стене его картина, но даже и без этого, просто так, я желала всему семейству Сунила только добра. До сих пор я умела так думать только о своей матери. Теперь мой мир сделался больше. Кроме тех облаков, которые поливают землю, на небе стали сверкать еще особые облака — те, что радуют глаз.

* * *

С этих пор дни мои были плотно заполнены. Утром я выполняла работу по дому: пропалывала грядки, варила обед для мамы и дяди Эльмара, убирала в комнатах. После обеда ходила с тетей Марет и ее двойняшками собирать землянику или играла с малышками, пока тетя Марет занималась живописью. Она тоже была художницей, но писала не масляными красками, как дядя Эйвинд, а водяными красками, которые называла акварельными. Тетя Марет рисовала красивые маленькие картины — цветы, ягоды и листья. Иногда я помогала ей собирать цветы и составлять букеты. В простые стаканы здесь цветы никогда не ставили. Для этого в доме у озера имелось безумно много ваз: угловатых, яйцевидных, высоких, низких, глиняных, стеклянных из разного стекла, фарфоровых и еще из всевозможных материалов, которые я даже не знала как называются…

— У каждого человека свой дом, у каждого цветка своя ваза, — сказала тетя Марет.

Иногда она доставала мешок с лоскутами, и мы все вчетвером садились и выбирали кусочки материи, из которых делали одежду для кукол Крыыт и Кярт. Даже тряпочных кукол учила меня делать тетя Марет. И как ни удивительно, по длинноногие тряпочные куклы с волосами из ниток и пуговицей вместо носа нравились двойняшкам больше, чем красивые розовые немецкие магазинные куклы, которые умели закрывать и открывать глаза, а когда их клали на живот, говорили «мама». Иногда я брала с собой домой незаконченную тряпочную куклу и, пока варила клубничное варенье, занималась рукоделием. Лето прошло быстрее, чем все предыдущие, и, когда семейство Сунила собралось переселяться обратно в город, мне было очень грустно.

— В будущем году приедем снова! — утешала меня Крыыт.

— Приезжай ты тоже жить к нам! — приглашала Кярт.

У обеих малышек «р» сделалось странным звуком «рлр», однако это уже больше походило на настоящее «р».

Но и мне уже пора было думать о школе. Из школьной формы я за лето сильно выросла, да и туфли стали жать. Волосы отросли и позволяли сделать уже порядочные косички. Мы с мамой и дядей Эльмаром ездили на школьную ярмарку и купили столько одежды и вещей для школы, что я едва уместилась на заднем сиденье машины среди пакетов.

Собственно говоря, я не верила, что после такого прекрасного лета может быть еще и прекрасная осень, поэтому я была очень довольна, что дядя Эльмар сам пошел регистрировать меня в Майметсской школе. Но когда настала пора явиться за новыми учебниками, у меня возникло чувство, что опять встречусь с Вармо и другими учениками Карилаской школы.

Однако Майметсская школа была и с виду совсем другой. Похоже, это было старинное здание, хотя и хорошо покрашенное и приведенное в порядок. Перед школьным зданием росли деревца туи и цвели красные и белые флоксы. Парадная дверь со старинной бронзовой поворотной ручкой открывалась медленно и торжественно, как в кинофильме. Я поднялась по светло-коричневой деревянной лестнице и попала в большой белый зал. Здесь на столах были разложены стопки учебников, возле каждой — бумажка с номером класса: I–II, III, IV… По привычке я пошла сначала к учебникам для третьего класса, но вовремя вспомнила, что уже перешла в четвертый. Учительница, которая раздавала книги, немножко напоминала учительницу Саар: голубые глаза и улыбчивое лицо. Какой-то мальчик пониже меня ростом укладывал учебники в сумку, и учительница сказала ему:

— Смотри, Олав, не оставляй больше свой портфель с учебниками возле собаки! Ты все-таки должен сам грызть гранит науки, а не давать собаке грызть учебники!

Мальчик ответил ей деловито:

— Это ясно.

— А ты, наверное, Тийна Киркаль? — спросила учительница и улыбнулась. — Я — классный руководитель в четвертом, меня тоже зовут Тийна. Тийна Маазик. Так что мы с тобой тезки. Пожалуйста, вот твои книги. Оберни их аккуратно. Первого сентября занятия начнутся в полдевятого. Пилле, — обратилась она к девочке, стоявшей уже позади меня, — познакомься, это твоя новая одноклассница Тийна Киркаль.

Пилле протянула мне руку и сказала:

— Подожди чуток, я сейчас получу учебники, тогда поговорим.

Когда мы вышли из школы и сели на скамейку, Пилле спросила:

— Это ты перешла к нам из Карилаской школы?

Я молча кивнула.

— Мой отец сказал, что у этой новой ученицы в вашем классе характеристика ангельская: сочиняет стихи, и поет, и выполняет все работы по дому и все такое прочее. Ты действительно сочиняешь стихи?

— Да так, немножко, только один стих и опубликован в «Сяде», — пробормотала я.

— Даже в «Сяде» напечатано? Ух ты, как здорово! Знаешь, тогда тебе надо стать редактором нашей стенгазеты. В прошлом году редактором была Кайя, но она переселилась отсюда. На самом деле стенгазета, которую она выпускала, никуда не годилась: она только вырезала картинки из журналов и буквально переписывала вручную статьи оттуда. Стенгазета у нас участвует в соцсоревновании — за нее можно получить очки. Так что станешь редактором, ладно?

Я опять кивнула неопределенно. До чего же разговорчива эта Пилле!

— Слушай, а с кем ты сядешь? Давай сядем вместе, а? В прошлом году я сидела с Кайей. Кайя — подруга что надо, только все лезла с разговорами. А у меня, понимаешь, в школе особое положение: стоит мне на уроке проронить хоть словечко, дома вечером попадет. У меня родители — оба педагоги, а отец к тому же дир! Умереть можно, как быстро мать слышит про все мои прегрешения! Вообще-то у нас мировецкий класс, только мальчишки вечные болтуны. Ты постарайся с первого же дня заставить их замолчать, а то житья не дадут. У нас есть одна девочка, Труута, она была в первом классе вечной ябедой. Теперь она, конечно, уже ни на кого не жалуется, но у мальчишек она все время на зубах. Слушай, а у тебя братья-сестры есть? Жаль! У меня тоже нет. Быть единственным ребенком в семье — жутко трудная жизнь. Ах да, возьми с собой лекарственные растения сразу же, первого сентября. Маазик велела, это наша классная руководительница, она красивая, верно? Но я не знаю, может быть, новичкам не надо приносить лекарственных растений.

Пилле так стрекотала, что мне было весьма трудно следить за нею. Все-таки я поняла, что здесь, в Майметса, ничего не знали о моей горемычности, здесь меня считали даже слишком образцовой. Поэтому первого сентября я шла в школу довольно смело.

В Майметса учебный год тоже начался с торжественного собрания. И здесь первоклашки сидели лицом ко всему остальному залу. И словно в какой-то книге повторилась несчастная история моего прихода в школу в Кариле — только на сей раз маленькая черноволосая девчушка опоздала к началу и была в грязноватой блузе с мятыми рукавами.

— Господи, какая грязнуля! — возмутилась сидевшая рядом со мной Пилле. — Да как же она осмелилась прийти в школу в таком виде!

— Может быть, ее мать о ней не заботится, ребенок-то в этом не виноват, — шепнула я в ответ. — Другим матери и бабушки подготовили одежду, выгладили да и самих детишек причесали…

Пилле посмотрела на меня долгим взглядом:

— Да… Об этом я не подумала. Мне ведь тоже мама утром выгладила блузу, и цветы она же принесла…

Она пошепталась о чем-то с другими девочками в нашем ряду и затем сказала мне:

— Знаешь, будем всем отрядом заботиться об этой девочке, ведь наш класс будет шефом нынешних первоклашек.

— Но заботиться надо деликатно, чтобы она не обиделась. Другие ведь могут начать дразнить ее! — заметила я.

— Ну ты, действительно, ангел, — сказала Пилле.

Выяснилось, что учительница Маазик вообще не внесла меня в список собирателей лекарственных растений. Но у меня было больше трехсот граммов липового цвета — опять «чудо-девочка»! Эти триста с лишним граммов оказались очень кстати, потому что при взвешивании оказалось, что Мадис Поролайнен сунул в свой мешок с ягелем порядочный камень.

— Ох, Мадис, Мадис! — Учительница Маазик покачала головой. — Ну как же так можно?

Мадис покраснел, но возражал:

— Ну ведь есть же и такие болезни, которые вылечит только увесистый ламоонекас!

— Что-о?

— Ламоонекас — булыжник, ну, так говорят, чтобы было красивее.

— На будущий год принесешь лишних сто граммов, запомни, — распекала его учительница. — А сейчас благодари Тийну за то, что она помогает нам выполнить норму.

Другая беда случилась с Труутой, той самой, которая была ябедой в первом классе, в ее пакете с корой крушины учительница нашла бумажку — аптечный ценник и спросила:

— А ты действительно сама собирала, Труута? Ну скажи, а как эта крушина выглядит? И как ты ее обдирала?

— Ну… тети немного помогли. А обдирали бритвенными лезвиями, ну… «Жилетами». Ленинградские «Жилеты» были, ну те, которые трудно достать!

— Но кто же прилепил к ним ценник Ратушной аптеки? Ладно, не плачь теперь, подумай лучше о том, что будет, если все начнут покупать в аптеках самими же ими собранные лекарственные растения? Аптеки опустеют, больные не смогут получить то, что им требуется, — и все только потому, что тебе неохота выполнять свой долг.

Сразу же было решено начать делать стенгазету на этой же неделе. Кроме меня, в редколлегию выбрали еще Пилле и Олава — у Пилле вроде бы хороший почерк, а у Олава, опять же, большая фантазия.

— Тийна, а почему на тебе нет пионерского галстука? — изумилась вдруг Пилле.

— Я… я просто… не пионерка… — пробормотала я.

— Честное слово? — спросил Олав.

— Ангелам нельзя вступать в пионеры! — сострил Мадис.

— Ты что, и бога веришь? — спросила Труута. — А к какой религии ты принадлежишь?

— Нет, я неверующая… Просто… не пришло в голову.

— Дело поэтское! — опять влез в разговор Мадис. — Поэты, слыхать, до того рассеянные, что иногда сами с собой здороваются, со своим изображением в зеркале.

— Значит, так: на первом же сборе примем тебя в пионеры! Мы весной вступили в пионеры всем классом! — решительно сказала Пилле.

И так же, как в первый школьный день в Майметса — как-то легко, весело, — прошел весь учебный год. Пожалуй, если вспомнить, даже слишком прекрасно.

Весной у меня в табеле были только две четверки, а остальные — пятерки. И у маленькой черноголовой Дианы, которая в первый школьный день выглядела такой бесприютной, тоже были только четверки и пятерки. И это было для всех нас очень важно. Выяснилось, что у нее вообще нет матери. То есть, конечно, где-то она есть, только не дома. Мать Дианы года два назад привезла дочку в Майметса к своей матери, Дианиной бабушке, и с тех пор о ней не было ни слуху ни духу. Бабушка Дианы была очень старой и больной, и ее очень радовало, когда мы приходили и помогали внучке учить уроки, стирать белье и гладить. Мы договорились между собой, что каждый принесет для Дианы какие-нибудь свои книги или игрушки. Пилле объявила счастливо:

— Знаешь, Тийна, дома мама меня и близко к стиральной машине не подпускает, только свои ленты для кос могу стирать, а утюг поставлен у нас на высокий шкаф. Но ведь так я же вырасту оторванной от жизни! До чего же хорошо, что у Дианы я могу делать то, что мне не позволяют дома!

И я тоже доверила Пилле свою тайну: где-то в июне у меня появится маленький братик или сестричка. Дядя Эльмар был уверен, что это будет брат, но я больше хотела бы сестричку. У мальчишек ведь такие неинтересные разговоры, к тому же их ни одна живая душа не поймет. Например, хотя бы Мадис: в один прекрасный день он ни с того ни с сего подарил мне сделанный им самим пенал, на крышке кторого были выжжены ромашка и мое имя. Но в тот же день на большой перемене он незаметно прикрепил мне на спину бумажку с надписью: «Ангел, ангел, ангелок — вместо носа кренделек!» Я потом долго разглядывала свой нос в зеркале, и в конце концов мне стало казаться, что он действительно загнутый, как крендель.

Пилле мое сообщение о прибавлении в нашей семье сильно взволновало:

— А как назовете? Если девочка — назовите Ингель. Честное слово, на острове Саарема так называют девочек. А если мальчик… Если будет мальчик, устроим в классе конкурс на лучшее имя, верно?

Я, правда, не слишком верила, что мама и дядя Эльмар согласятся дать своему ребенку имя, выбранное чужими детьми, но все-таки предложение Пилле показалось мне интересным.

* * *

Ночью 15 июня дядя Эльмар повез маму в больницу, и сам он при этом был в гораздо большей панике, чем мама. Руки у него дрожали, глаза, моргали, он то и дело спрашивал:

— Линда, ну как? Дотерпишь, а?

Дядя Эльмар суетился, мотался по комнате, а мама стояла спокойно, сумка из полиэтилена с заранее собранным больничным снаряжением болталась у нее на пальце.

— Слушай, по-моему, ключ от машины у тебя в кармане серого пиджака, — сказала она наконец дяде Эльмару.

И действительно, он нашел его там и затем схватил мать под руку, поддерживая.

— Осторожно! Смотри, чтобы не упасть!

Мама погладила меня по голове:

— Будь молодцом, хозяюшка! И не слишком надоедай художникам, ладно?

Часа через два дядя Эльмар вернулся, достал из шкафа бутылку с коньяком и рюмку, бормоча:

— Хотя бы все хорошо обошлось! Нам-то что, мы дома, а она там сейчас мучается… И телефона вот нет в доме — сиди тут, как в мешке!

Он тяжело опустился на стул за кухонным столом, и я впервые увидела, как дядя Эльмар поднимает ко рту наполненную рюмку.

Однако он лишь отхлебнул из нее, а не выпил до дна, похоже, ему это и самому не нравилось — он тотчас же поставил бутылку обратно в шкаф и стал расхаживать взад-вперед по дому.

«Рождение ребенка — радостное событие, чего же он так нервничает?» — подумала я. Глаза у меня слипались от сна, а в ушах еще сквозь дрему гулко звучали шаги дяди Эльмара.

Утром, проснувшись, я увидела, что дядя Эльмар уже ушел на работу, и решила отправиться опять к Сунилам. Крыыт и Кярт говорили уже безо всяких нарушений речи, и за зиму они много чего узнали. Их отец написал с меня удивительную, странную картину: я как бы смотрела к ним в окно и глаза у меня были вдвое больше и голубее, чем на самом деле. За мною видно было голубое небо с белыми облаками-тортами, и в глазах моих тоже плыли два облачка, словно глаза мои были прозрачными. Волосы он написал так, будто они состояли из ржаных колосков, и в них виднелась маленькая пестрая бабочка. На картине я одной рукой держусь за подоконник, а вторая приподнята, вроде бы я хочу, но не осмеливаюсь взять печенье с синими и розовыми глазками, лежащее на подоконнике, такое печенье тетя Марет иногда привозит из города, и я его очень люблю.

В действительности же, дядя Эйвинд писал меня на том самом месте, откуда писал и озеро. И не знаю, разве у меня было когда-нибудь такое боязливое и голодное выражение лица?

Тете Марет я рассказала, как нервничал дядя Эльмар перед тем, как отвез маму в больницу, и после того. Художница утешала меня:

— Твоя мама еще молодая, сильная и здоровая, и сейчас наверняка у тебя уже есть сестра или брат! Когда ребеночка привезут домой, тебе, пожалуй, уже некогда будет возиться с Крыыт и Кярт.

Так оно и вышло. Через неделю дядя Эльмар привез домой маму и крохотного, забавного человечка. Пальчики у него были меньше, чем у немецкой куклы двойняшек, смешной рот — розовый и беззубый, глаза смотрели вроде бы косо. Выглядел он не слишком красиво, замечательным его делало лишь то удивительное обстоятельство, что он умел махать своими крохотными ручонками, закрывать глаза и орать громким голосом, хотя мама и дядя Эльмар постоянно хвалили: «До чего же спокойный ребенок! Какой молодец!»

Молодец получал похвалы и за то, что сосал молоко, сколько хватало сил, и мочил пеленки, едва их успевали сменить. Все равно, чем бы я ни была занята, как только мальчишка начинал вопить, мама кричала:

— Тийна, разве ты не слышишь? Ребенок плачет!

Целыми днями мы с мамой вдвоем были в услужении у «ребенка», ночью за ним присматривал еще и дядя Эльмар. Мне казалось странным, как это маме одной удавалось со мной управляться, когда я была такая маленькая?

Я сказала маме о предложении Пилле провести конкурс имен, но мама сказала:

— Пусть они эти имена приберегут для своих детей! Мой сын — Калев[10], а не какой-нибудь Орландо или Джонни, как теперь многие взяли моду «утонченно» называть своих сыновей. Калев — настоящее мужское эстонское имя, которое звучит и тогда, когда человек становится взрослым!

Когда ездили в город регистрировать имя Калева, мама и дядя Эльмар зарегистрировались. И теперь дело обстоит так, что только я одна ношу фамилию Киркаль, а у мамы и брата фамилия Кару. Дядя Эльмар, правда, думал, что могла бы и я взять его фамилию, но мама возражала: «Для девочки фамилия не имеет существенного значения, лет через десять она все равно сменит фамилию!» И сама я тоже не хотела, привыкла к своей фамилии — Киркаль.

В тот день, когда регистрировали Калева, я снова после большого перерыва смогла поиграть с Крыыт и Кярт. Как всегда, мы играли в ящике для песка в «дом». И мои двойняшки стали ссориться, мол, кому идти за картошкой для супа. Чтобы помирить их, я решила сама сделать это. Больше всего белых камешков, которые Крыыт и Кярт считали понарошку картофелем, лежало под окном дачи, в канавке, вымытой дождями. Я набрала пригоршню камешков и направилась уже «домой», но тут услыхала в раскрытое окно, как тетя Марет в комнате кому-то похвалила меня: «До чего же эта Тийна все-таки молодец — ну прямо маленькая мама! У меня на сердце полное спокойствие, когда дети под ее присмотром! И вишь, произносить „р“ тоже научила малышек она, хотя образованный логопед мучилась и мучилась, и потом махнула рукой: „Может, избавимся от дефекта в переломном возрасте!“»

Я чувствовала, что краснею от удовольствия. Да, мне всегда хотелось, чтобы меня хвалили! И тут я услышала, как дядя Эйвинд сказал: «Действительно, у девочки врожденная интеллигентность. Грустно делается, как подумаешь, что постепенно наследственность окажет влияние и на нее». — «Думаешь?» — спросила тетя Марет.

Ссутулившись, согнувшись, я прокралась под окном и, словно побитая собака, побежала прочь. Что означало это «наследственность», я догадывалась. Видимо, это означало то же самое, что мама называла «повторением судьбы», когда меня хотели отдать в детдом, и еще то, что, когда меня называли Скопищем несчастий, то под этим понимали как мои, так и мамины несчастья. Но разве мог думать так дядя Эйвинд, он, который написал такой красивый мой портрет? И откуда он мог знать о нашей жизни в Кариле? Но если он и знал, то мог бы догадаться, что уж я-то, когда вырасту, ни за что не оставлю ночью своего ребенка дома одного, не позволю переступить порог своего дома ни одному пьянице и не истрачу ни копейки из своей зарплаты на выпивку для этих злобных алкоголиков… Мне расхотелось играть с малышками в «дом», и я побежала домой. Мама и дядя Эльмар уже вернулись из города, сидели за столом, пили кофе и ели торт. Мама положила мне на тарелочку большой кусок торта с розочкой из крема. Маленький братик запищал, и я, не ожидая приказа, сама пошла взглянуть на него. Конечно, он опять был по уши мокрым. Когда я пеленала его в сухое, впервые почувствовала, что это действительно мой брат, с которым в будущем я стану играть, которому я должна помогать сколько смогу. И что бы там ни говорили, нам вдвоем придется ладить между собой, и мы поладим! А чужие разговоры я больше подслушивать не буду, как бы меня в них не хвалили.

К Сунилам я больше не пошла, но они сами пришли к нам, принесли торт, букет цветов, тряпочную куклу и замечательную соску-пустышку, похожую на большой цветок.

— Не знаю, может, еще рано приходить на смотрины? — спросила тетя Марет, входя. — Мы, благодаря Тийне, так сопереживали рождению вашего сына, что захотели увидеть его в натуральную величину!

Мама накрыла на стол и была приветливой и веселой. Я показала Калева гостям.

— Когда он вырастет, это будет мальчик или девочка? — спросила Крыыт.

— Это уже сейчас маленький мальчик, — ответила я, смеясь. — Его зовут Калев.

— Калев, у-у! — позвала Кярт. — Он совсем меня не слушает!

— Такие младенцы еще не умеют слушать, — объяснила я.

И тут Калев подал голос.

— А он русский или финн? — спросила Кярт.

— Эстонец, конечно.

— Но он же говорит на каком-то другом языке? — удивлялась Кярт.

— Он еще не умеет говорить, — объяснила я. Двойняшки побежали к своей матери, чтобы обрадовать ее:

— Слышишь, мама, этот Тийнин малыш еще и не умеет говорить. И «р» не выговаривает тоже!

Тетя Марет и дядя Эйвинд подошли, чтобы рассмотреть младенца.

— Большой мальчишка! — сказала тетя Марет. — Небось и аппетит у него хороший?

— Ест больше нормы, — пожаловалась мама, но вид у нее был счастливый.

— Да, настоящий Калев! — одобрительно сказал дядя Эйвинд.

Сказал ли он это искренне или все же подозревал «наследственность»? Мне было очень жаль, что я больше не могла воспринимать слова Сунилы за «чистое золото». Но мне хотелось верить им, хотя бы уже потому, что и они тоже знают облака, которые созданы, чтобы ими любоваться…

* * *

Теперь здесь, сидя на большом камне, я видела все, словно в фильме: приход семейства Сунила на смотрины, школу в Кариле, свой страх… Позабытое ощущение себя как неудачницы вернулось снова.

А ведь я радостно прочла в Кариле свое стихотворение, пела вместе с другими под руководством Тыниса веселую песню и аплодировала что было сил Пилле и Трууте, которые исполняли цыганский танец, как настоящие цыганки. Даже со своей бывшей одноклассницей — гордячкой Тайми поговорила, она рассказала, что учительница Саар уехала и вместо нее прислали молодого учители, он учитель пения, но живет в городе и половину уроков пропускает, поэтому все их выступления, где были песни, оказались хилыми, как сказала Тайми. Учитель физкультуры был на месте, узнал меня и спросил:

— Ну, как поживает лапта?

Я ответила, что хорошо.

Вармо, кажется, сначала вообще не узнал меня. Только во время игры в народный мяч, когда все члены нашей команды оказались выбиты, и лишь я увертывалась от летящего мяча, скакала, как горный козел, а меня подбадривали крики других: «Тийна! Молодец! Тийна! Ангел, берегись!» — только тогда Вармо уставился на меня, раскрыв рот, и я воспользовалась случаем — попала мячом ему по ногам. Этот мой бросок оказался решающим: Вармо пришлось покинуть площадку, а попасть в Тайми было уже гораздо легче.

Конечно, мой давний ненавистник не мог примириться с поражением. Перед бегом в мешках он подошел ко мне и прошептал:

— Ну берегись, Горемыка! Собью тебя в мешке — не встанешь!

Но вышло так, что, пытаясь сбить меня, Вармо сильно разогнался, потерял равновесие и упал, а мой отрыв стал очень большим.

Четвертый класс карилаской школы выиграл у нас соревнования по броскам мяча в баскетбольную корзину и в барьерном беге. Шашечный матч должен был решить общий результат товарищеской встречи. И вот тут-то Вармо придумал подлый прием: перед тем как мы сели за стол с шашками, он сунул мне в руку записку и сказал:

— Учительница велела сразу прочесть.

Я не поняла, какая учительница и почему, но прочла.

Однако автором записки оказался сам Вармо. Я еле разобрала его каракули:

«Сапливая Гаремыка! Если тебе удасца выиграть в шашки раскажу всем кто ты есть на самом деле. Добро желател».

И когда только Вармо успел приготовить такое длинное угрожающее письмо? Очевидно, он жутко злился, ибо столько ошибок не делал даже в третьем классе.

Но мне сразу же вспомнились те каждодневные страхи, стыд и унижения, под гнетом которых я жила три года. Этот страх не только вспомнился, он опять овладел мною Ведь я могла теперь потерять очень многое — дружбу одноклассников, чувство уверенности, появившееся у меня в Майметсской школе… Вот так я и пошла на предательство: я нередко выигрывала у Майметсских шестиклассников, а дома раза два-три одержала верх даже над дядей Эльмаром, но сегодня там, в Кариле, когда для нашей школы каждое очко имело значение, я играла просто в поддавки. Проиграла трижды подряд!..

Когда Тайми от имени команды Карилаской школы принимала переходящий приз — большого мишку из поролона, я видела, что Вармо злобно и с превосходством следил за мной. Он победил. Опять победил. Конечно, все мои одноклассники были мною недовольны.

— Играла, будто первый раз в жизни! — сказал Олав.

— До чего же у тебя слабая форма! — укорял Мадис.

Пилле сжала губы и промолчала. В автобусе она села рядом с Труутой. Ну и ладно! Мне было не до того, чтобы болтать с нею. Уже входя в автобус, у самых дверей, мне показалось, что слышу злой шепот Вармо: «Ну погоди, Горемыка, это только начало!»

Я оглянулась. Позади меня стоял Вармо и широко улыбался, как Буратино.

Неужели я снова обречена на страх и унижения? Неужели и здесь, в Майметса, мне придется испытывать те же чувства, которые, казалось, остались далеко в прошлом, в Карилаской школе. Неужели на всем белом свете нет места, куда можно убежать от этого страха?

* * *

Начало уже смеркаться, но идти домой не хотелось. Нет сомнений, мать любит маленького братика больше, чем меня. По крайней мере, я не помню, чтобы со мною когда-нибудь так сюсюкали и так меня ласкали, как Калева. И мой приемный отец делает только вид, что относится ко мне так же, как к своему сыночку, хотя он и зовет меня доченькой, я по-прежнему называю его дядей. Добрый, работящий, со всех точек зрения хороший человек, но… все-таки не отец. Нет, дядя Эльмар действительно мне нравится, хотя бы уже за то, как он относится к маме, но слово «папа» я берегу для кого-то другого. Может быть, я никогда его и не встречу, настоящего отца, но и врать тоже не стану.

В тростниках покачивалась какая-то черная штуковина. Ну конечно, катамаран Олава и Мадиса «Великая Леди». И куда же они надеются уплыть на нем? Озеро маленькое — часа за два можно на веслах пройти из конца в конец. Я пошла к катамарану поближе, чтобы посмотреть. Ах, вот он какой! Не знаю, что на самом деле означает это красивое слово. Катамаран Мадиса и Олава — обычная садовая калитка — плот с веслами. Он даже не был на замке. А что, если сесть на него и переплыть озеро и потом пойти дальше — все равно куда. Мальчишки вскоре найдут свой плот на другом берегу, но я за это время буду уже далеко… Два рубля у меня в кармане кофточки есть, а там — посмотрим…

Я отвязала цепь от столба и кинула ее на катамаран. Два шага в мелкой воде — и я уже на плоту. Стала грести что было сил, но плот был тяжелым и едва двигался вперед.

«Так переплыть озеро смогу только послезавтра», подумала я.

От желтой дачи слышались звонкие восклицания. «Вообще-то следовало бы попрощаться с Крыыт и Кярт, — подумала я. Прежде чем напишу им откуда нибудь из детдома. Да, именно куда-то далеко в детдом и надо идти! Туда, где никто обо мне ничего не знает!»

Как-то безотчетно и машинально я гребла к даче Сунила. Дядя Эйвинд еще в прошлом году построил возле дома лодочный причал, но лодкой пока так и не обзавелся. Для тети Марет этот причал был причиной постоянного беспокойства. Она боялась, чтобы Крыыт и Кярт не упали с него в воду. Но теперь наконец причалу нашлось применение: я решила подгрести к нему, чтобы сказать Крыыт и Кярт, что уезжаю далеко-далеко. Если кто-нибудь вздумает искать меня, уж двойняшки будут знать, что ответить.

Руки устали от гребли, а ладони стало жечь. Я легла на плот и смотрела в небо. Солнце медленно начало опускаться за озеро, но небо у меня над головой, казалось, ничего об этом не знает: оно катило по своей светло-голубой поверхности белые и легкие полуденные облака. Облакам, светлым и воздушным, можно было только позавидовать: они плывут туда, куда захотят. Фактически, да, их подталкивает ветер, так же как и «Великую Леди»…

Голоса двойняшек слышались уже совсем близко. И я видела их, двух малышек в красных платьях, только невозможно было издали различить, кто из них кто. У малышек вроде бы были в руках какие-то светлые палочки. Внимательно приглядевшись, я догадалась, что это небось кисточки. Присев на лодочном причале, малышки болтали ими в воде. Можно было подумать, что они-то и окрасили воду так красиво… «Если бы тетя Марет их сейчас увидела, ох и попало бы им!» — подумала я.

И вдруг на причале осталось только одно красное платьице. Малышка вскочила, выпрямилась и, глядя куда-то вниз, закричала:

— Крлрыыт! Крлрыыт, вернись!

«Крыыт упала в воду! Но там же глубоко! — мелькнуло у меня в голове. — Что делать?» И я стала что есть силы быстро грести к причалу. Катамаран еле двигался вперед, мне казалось, что Крыыт упала в воду уже бесконечно давно. А Кярт все прыгала на причале и кричала:

— Где же ты, Крлрыыт!

— Беги к родителям! — крикнула я Кярт и прыгнула в воду.

Я не очень-то хорошая пловчиха, умею только «по-лягушачьи» и «по-собачьи», но грести на плоту, передвигаясь со скоростью улитки, тоже не было смысла. Я собралась с силами и толкнула перед собой плот. Он продвинулся довольно далеко, но я — бульк! — ушла на миг с головой под воду. Какие-то черные жучки плавали в коричневой воде… Еще один толчок, еще один! Я увидела, что Крыыт поднялась на поверхность довольно близко от меня — метрах в двух, я даже заметила, что ее платье было не просто красным, а с белыми горошинами, но девчушка тут же снова ушла под воду. Еще один толчок плота вперед. «Как ныряют? Я же не умею нырять!» — мелькнуло в голове. И в этот же момент красное платье Крыыт поднялось на поверхность воды прямо передо мной, я ухватилась за него и тут же почувствовала, как маленькая рука вцепилась в мое левое предплечье. И мы обе погрузились под воду. «Как же это, почему Крыыт вдруг такая тяжелая, я же носила ее и на руках, и на спине, а разве в воде она не должна быть легче?» — билась в голове мысль. Я махала руками и ногами изо всех сил, видела при этом расширенные от ужаса глаза Крыыт, толстенькие ножки — на одной не было туфли, а над головой чернели крест-накрест сбитые доски «катамарана». Даже если бы я выпустила подол платья девчушки, это бы ничего не изменило, ее маленькая рука сжимала мое предплечье с невероятной силой. Я барахталась безнадежно — наверное, здесь мы вдвоем и останемся! Но все-таки нас вытолкнуло на поверхность. На миг мое лицо поднялось над водой, плот был тут, передо мной, я резко вырвала свою левую руку и ухватилась за край плота. Доска была толстой и скользкой. И я вспомнила поучение, что при спасении утопающего разумнее всего ухватить его за волосы, но где и как найти эти волосы, если вцепившаяся в край плота левая рука угрожает соскользнуть, а правая судорожно держит ребенка за подол платья! Я напрягалась изо всех сил, чтобы поднять Крыыт за подол на поверхность воды. Это мне удалось, но тут моя левая рука соскользнула с края плота, и мы опять едва не погрузились под воду. Я сделала еще один рывок.

— Хватайся за плечи! — крикнула я Крыыт.

Но она опять вцепилась в мое предплечье. К счастью, моя рука не отпустила снова край плота. Маленькие ноготки впивались в мое предплечье, но, несмотря на боль, мне удавалось удерживать девчушку на поверхности. «Потерпеть еще немного! Потерпеть!» — мысленно сказала я себе и вдруг почувствовала, что ребенок стал легче. Чьи-то руки схватили Крыыт и подняли ее на плот. Казалось, она выдрала кусочки мяса из моей руки, так было больно. И мои силы были на исходе. Но тут я увидела, что Крыыт лежит на плоту, а дядя Эйвинд протягивает мне руку и говорит:

— Лезь на плот, только осторожно, потихоньку, чтобы он не перевернулся!

Помню еще, что кое-как взобралась на плот, а дальше ничего не знаю… Помню только ужасный холод и мокрую одежду, прилипшую к телу. Очевидно, художник подгреб плот к берегу или к причалу и сделал там Крыыт искусственное дыхание. А я, кажется, поплелась сама к ним на дачу.

Когда я открыла глаза, оказалось, что лежу на широкой кровати, рядом лежит Крыыт. Она улыбалась, корчила рожи сидящей у постели Кярт и говорила:

— Видишь теперь, я была права — вода длиннее, чем кисточка!

Малышки раньше поспорили: Кярт утверждала, что отцовская кисточка такая длинная, что может достать до дна озера, а Крыыт утверждала, что не достанет. До чего же больших жертв потребовало от Крыыт доказательство истины.

— Ага! — обрадовалась тетя Марет. — Ты проснулась. Твой отец сильно встревожился, обзвонил всех твоих одноклассников. Он совсем вне себя. И мама твоя дома плачет.

Я поднялась и села.

— Отец?

На миг сверкнул в голове луч надежды: мой настоящий отец нашел меня! Я вообразила его себе на блестящем черном мотоцикле, мчащегося от дома Пилле к дому Мадиса и спрашивающего: «Кто знает что-нибудь о моей дочери? Где видели Тийну в последний раз?» Ох, такой отец надрал бы уши десятку Вармо за раз! Но плевать мне на этого Вармо! Холодное купание вымыло из меня весь страх до крупиночки! Вдруг до меня дошло, что все мое горе вместе с планом бегства было ребячеством — ну что может сделать один глупый мальчишка из другой школы мне, нашей семье, нашему классу?..

— Твой отец, как клубника, — объявила Кярт. — Когда он пришел к нам, у него было зеленое лицо, потом оно побелело, потом стало красным.

— И оно у него круглое, как клубника, — поддержала Крыыт.

— Крыыт! — угомонила малышку тетя Марет громким голосом. — Так не говорят!

— Но у дяди Эльмара ведь лицо похоже на клубнику! — запротестовала Крыыт. — И ведь клубника, это не глупое слово!

Тетя Марет засмеялась, махнула рукой и крикнула громко:

— Тийна очнулась!

Художник сунул голову в комнату:

— Ого! Героиня уже бодрствует! Ты, однако, действительно молодец! Тебе следует дать медаль!

Над его плечом виднелось раскрасневшееся лицо дяди Эльмара. По-моему, оно совсем не напоминало клубнику, у него было такое же несчастное и перепуганное выражение, как тогда, когда мама ехала в больницу.

— Тийна! Ну как ты?

Дядя Эльмар подошел, сел на постель и обнял меня за плечи.

— Хорошо! — постаралась я ответить бодро.

— Жива-здорова?

Я кивнула. Все действительно было хорошо, только в плечах было странное ощущение усталости и правую руку саднило. Дядя Эльмар посмотрел на мою руку и подул на лиловые пятна — синяки, словно я малышка-несмышленыш, которая верит в волшебные слова: «Сороке болезнь, вороне боль, наша Тийна выздоровеет раньше, чем получит новую рубашку!»

Я догадалась, что следовало сделать: теперь, именно в этот момент я должна назвать дядю Эльмара папой. Мне казалось, что все — художник, его жена и дядя Эльмар — ждали этого, и, однако же, несмотря на желание и на стремление, я не смогла произнести столь простое слово.

К счастью, дядя Эльмар прервал молчание:

— Тийна, сможешь ты идти сама или возьму тебя на руки? Мама ведь ждет, она еще и понятия не имеет, где и почему…

— Конечно, смогу! — сказала я и соскочила с кровати. — Пойдем… сразу… «Папа…»

Последнее слово я добавила неслышно, только в мыслях.

Но может быть, уже завтра…

ДОЧЬ ДЕДА МОРОЗА

1

В первый день выдачи новых учебников в школьном здании всегда бывает как-то торжественно, солнечно и однако же немного грустно, да и запахи какие-то особенные. Дети, приехавшие издалека, пахнут не школьным автобусом, как во время учебного года, а каждый по-своему: кто-то смородиной, кто-то белым наливом, кто-то флоксами. Само собой разумеется, я никого нюхать не лезу, просто у меня нос немного чувствительнее, чем у других. Олав частенько шутит, что если его собака не захочет идти на охоту, вынюхивать дичь, то я смело могу заменить ее. Но если собаку Олава — Леди — каждый новый запах заставляет весело помахивать хвостом, то у меня августовские запахи в школе вызывают грусть.

Отец всегда говорит: «У всего на земле есть свои причины, и чем больше ты узнаешь о взаимосвязях этих причин, тем легче тебе владеть собой. Тем умнее ты станешь».

Но ведь запах новеньких учебников должен как раз вызывать радость: начинается новый учебный год, а я уже ученица пятого класса… Даже не терпится поскорее сесть за парту и поднимать руку… Жаль, конечно, что лето кончается и вскоре по утрам уже нельзя будет понежиться в постели, но все-таки, но все-таки конец лета всегда тянется немного скучновато. Все, что было запланировано еще весной, давно уже сделано, и ничего нового, особенного, в одиночку ведь не выдумаешь. Тийна занята — присматривает за своим маленьким братиком, Олав и Мадис пасут стадо и возятся со своим «катамараном», на который я и ступить боюсь. Труута отдыхает со своими городскими тетушками и шлет открытки с замечательными диетами для кинозвезд; если она сама все их проделала, то будет осенью выглядеть так, что только с помощью увеличительного стекла ее и удастся увидеть… Ох, на всем белом свете нет ничего скучнее, чем конец лета учительского дитя. Со всеми другими всегда происходит что-то интересное. Например, Тийна, которая плавает в сто раз хуже меня, спасла на прошлой неделе одну маленькую девочку, тонувшую в озере. Олав, который обычно в летнее время появляется возле школы не чаще, чем бывает лунное затмение, случайно пришел сюда как раз в тот момент, когда в школе орудовали воры. А я за лето даже гадюки не увидела, хотя в нынешнем году их вроде бы особенно много греется на пнях…

Все сто восемь учеников нашей Майметсской школы обычно успевают получить новые учебники за два дня. И сколько я себя помню, в дни раздачи учебников всегда стояла особо теплая и солнечная погода, как бы до этого или после этого ни лило с неба.

— Знаешь, в Майметсской школе надо бы выдавать учебники медленнее, — сказала я маме, которая перелистывала какой-то учебник для восьмого класса.

— Как это — медленнее? — не поняла она.

— Ну эту работу надо бы растянуть… на неделю или… даже две. В интересах совхоза. Понимаешь, я подметила, что всегда во время выдачи учебников стоит прекрасная погода. И если бы учителя немного растянули выдачу, совхоз смог бы спокойно управиться с осенними работами — не надо было бы опасаться дождей и постоянно прислушиваться к прогнозам погоды.

— Да что ты говоришь? — Мама засмеялась. — Неужели и вправду в эти дни всегда стоит прекрасная погода? Я этого никогда не замечала.

— Честное слово, столько, сколько я живу на этом свете! Одиннадцать лет!

— Ну в первый год жизни ты не только рассматривала учебники всех классов, но даже пыталась самые красивые книги попробовать на вкус, — напомнила мама. — Одиннадцать лет…

Я взяла «Инглиш» для восьмого класса и принялась отыскивать в нем знакомые слова — просто так, от скуки. Мне всегда нравилось листать учебники старших классов и запоминать из них одно-другое интересное. Ни мать, ни отец никогда мне этого не запрещали, но сейчас вдруг мама с сердитым видом взяла учебник у меня из рук и положила обратно в стопку к остальным книгам.

— Да я ведь не запачкаю, только посмотрю! — запротестовала я.

— Будь добра, смотри дома свои учебники, если это тебе так интересно. И заодно можешь их обернуть. Что сегодня сделано, завтра не…

— Что сегодня сделано, завтра неинтересно, — перебила я, пытаясь обернуть все в шутку.

Но мама сделала то особо строгое лицо, с которым обычно объявляет мне: «В данный момент я не твоя мать, а учительница!» — и сказала серьезно:

— Извини, Пилле, но ты мне мешаешь.

А ведь поблизости не было ни одного восьмиклассника.

— Мне только хотелось встретиться тут с девочками из моего класса, — попыталась я оправдаться. — А чтобы обернуть учебники, есть еще целая неделя.

— Тогда будь добра и стой возле того стола, где лежат учебники вашего класса, — сказала мама с ледяной вежливостью.

Я бы с удовольствием стояла у стола с учебниками пятого класса и говорила бы с классной руководительницей, если бы ею оставалась наша старая славная учительница Маазик. Но старая славная учительница Маазик вдруг вообразила себя молодой — это в двадцать-то пять лет! — вышла замуж и переселилась в другой район. Теперь нам выдает книги новый, только весной получивший диплом учитель, вовсе непохожий на учителя: на нем джинсы и спортивная рубашка с надписью: «Спринт»… Но главное — он мужчина! Какие же разговоры можно вести с ним? Он сидит там, за столом, с таким хитрым видом, что, кажется, сейчас достанет из кармана рогатку или «брызгалку», а если станешь лезть к нему без дела, задаст тебе взбучку. Единственное, что ясно насчет нового классного руководителя, так это его имя и фамилия — Рейн Сельге[11], но этого еще никто из нашего класса, кроме меня, не знает.

Если бы теперь пришла Тийна, или Олав, или — лучше всего — Мадис, то, получая учебники, они могли бы немножко пошутить. Мадис мог бы сказать: «Ясно, что неясно!» Или что-нибудь в этом роде. Мне он всегда говорит: «Это и ежу ясно!» А если я на это сержусь, он предлагает: «Послушай, девица Сийль, давай поменяемся фамилиями. С завтрашнего дня ты будешь Пилле Поролайнен, а я — Мадис Сийль. Все по справедливости — око за око, фамилия за фамилию». После большого перерыва я бы даже с удовольствием послушала треп Мадиса.

Но словно назло — никого из пятиклассников! Будто в Майметсской школе пятый класс ликвидировали! Только мать Трууты наскоро заскочила за книгами дочери, а с нею разговаривать у меня не было ни малейшей охоты. Я уже решила идти домой и что-нибудь предпринять, ну, например, хотя бы порыться в том шкафу, где мама держит книги, которые мне читать не позволяет, но тут Рейн Сельге вдруг встал, провел пальцами по светлому «ежику» и пошел к роялю. Он открыл крышку клавиатуры и… — что ты скажешь! — заиграл. Просто так, ни с того ни с сего! В Майметсской школе до сих пор на рояле играла только моя мама. Иногда, правда, малыши пробовали одним пальцем наигрывать «Собачью польку» или «Поезд ехал», но это не в счет. А наш новый классный руководитель играл довольно хорошо, почти как моя мама. Даже вещь была та же самая, которую она иногда исполняет: «Грусть» Шопена. Я подумала: «Вот мама теперь обрадуется!» Она порой сетовала, что, если бы в Майметса было с кем музицировать, жизнь была бы гораздо интереснее. Но сейчас мама смотрела на Сельге и хмурилась все больше и барабанила пальцами по столу, как всегда в тех случаях, когда нервничала или не знала, что сказать. Значит, сегодня вечером мы не будем все вместе уютно сидеть в большой комнате и слушать пластинки и не будем беседовать обо всем на свете…

В конце пьесы Рейн Сельге сбился, провел рукой по клавишам и медленно поднялся с виноватым видом.

— Инструмент, пожалуй, требует настройки? — спросил он, смущаясь.

— Давно пора, — вздохнула мама. — Но никак не найти человека, который согласился бы сделать эту работу за небольшую плату.

— У меня есть один знакомый парень, который занимается настройкой, — сказал учитель Сельге, улыбаясь.

— Стало быть, вы действительно думаете надолго остаться в нашей школе? — спросила «англичанка», сидевшая возле учебников шестого и седьмого класса.

— Если дадут квартиру, то наверняка!

— Тогда у меня тоже наконец будет заместитель! — обрадовалась мама. — До сих пор я не имела права даже заболеть. Просто не было никого, кто взял бы на себя уроки пения.

— Боюсь, мне с этим не справиться, — сомневался новый учитель. — Детская музыкальная школа — вот и вся моя музыкальная подготовка! А вы, я слыхал, окончили консерваторию?

— Двенадцать лет назад я там училась, но до диплома дело не дошло, — грустно сказала мама.

«Сейчас начнет рассказывать про тот несчастный перелом руки, о котором мне уже приходилось слышать десятки раз», — подумала я, но мама грустно молчала.

И тут-то они наконец пришли одновременно, словно по заказу — Тийна, и Олав, и Мадис, и новый ученик Тынис, у всех победный вид и талоны за сданные лекарственные растения. Я не успела сообщить им, что у нас новый классный руководитель, потому что Рейн Сельге сам встал, когда увидел, что к столу подходят его будущие ученики, протянул им, каждому по очереди, руку и представился. Они все тоже вежливо называли свои имена и фамилии, только Мадис бросил быстрый взгляд в мою сторону и объявил: «Мадис Сийль». Я усмехнулась, а классный руководитель пришел в замешательство, потому что искал в списке учеников нашего класса Мадиса Сийля и не находил.

— Вообще-то, в частной жизни я Мадис Поролайнен, это ясно даже ежу, — протянул Мадис серьезно. — Только с согласия одной девицы я иногда пользуюсь ее колючей фамилией, чтобы иголки стали не такими острыми.

— Ясно! — Учитель Сельге усмехнулся. — Кстати, знаешь ли ты, что «поро» означает по-фински «северный олень»?

— В таком случае я больше не буду давать свое имя напрокат! — пообещал Мадис.

2

Я помогла Тийне положить книги в сумку. До чего же их много, а еще всевозможные тетрадки и разное такое мы должны получить дополнительно в сентябре!

— Вы будто бы собираетесь в кругосветное путешествие! — посмеивался Мадис. Он свободно уложил свои учебники в две старые авоськи.

— Ты собираешься вот так вот ходить в школу, словно на рынок? — поинтересовалась я.

— Да нет. — Мадис почесал затылок. — Моему заслуженному портфелю следует установить памятник на пастбище Лауси. Именно там вчера в обед произошло решающее сражение между коровой номер 274 и серым портфелем производства фабрики «Линда». В неравной борьбе победу одержала, естественно, корова номер 274. Хороший был портфель. Правда, дно у него уже прохудилось и ручка обтрепалась, но до чего же он был живуч!

— Ну и трепло! — сказал Тынис.

— А вот и нет! Честно: я хотел сходить в библиотеку, сдать «Таинственный остров», прочитал его уже давным-давно, ну и намеревался взять, как добропорядочный, обязательную литературу…

— Смотри, каким порядочным ты сделался! — удивилась Тийна.

— Под моей грубой корой скрывается добропорядочная душа, — сказал Мадис, усмехаясь. — И душа сказала мне: «Мадис, ты все лето читал только художественную литературу. Сейчас, когда на рябине начинают краснеть ягоды, настала пора заняться обязательной литературой». Но вишь, корова номер 274 помешала моему душевному порыву! Нет, «Таинственный остров» она не съела, но один край обложки пожевала и изуродовала. Скотина, а знает, что хорошо! Вот только я не знаю, как удастся теперь привести обложку в божеский вид…

— Слушайте, а не поиграть ли нам во что-нибудь? — предложила я.

— Ой, я никак не могу! — огорчилась Тийна. — Я должна взять малыша и пойти к Крыыт и Кярт. Знаешь, их отец пишет с меня картину, до начала учебного года хочет закончить ее.

— Но эта картина у него была давно готова?

— Нет, это не та, на той я смотрю в окно. А теперь он пишет совсем другую. На этой, новой, я выглядываю из окна, и комната будто большое-большое озеро… Странная картина получается, но и немного красивая тоже.

— Значит, у нас в классе есть и своя Мона Лиза тоже! — возвестил Мадис. Он достал из кармана видавший виды бумажник. — Интересно, хватит ли этих денег, чтобы купить портрет Моны Тийны? Сто двадцать ре чистоганом! — хвалился Мадис. — Видите, заработаны этими самыми руками и ногами!

— Ого! Богато живешь! — изумился Тынис. — Ты банк ограбил, что ли?

Конечно, откуда этому новичку, Тынису, знать про житье-бытье в семействе Поролайненов, где иной раз покупают вдруг цветной телевизор и роскошный ковер, а иногда школьный суп — единственная еда Мадиса и Майду.

— За эти деньги можно купить шестьсот двадцатикопеечных мороженых! — высчитал Олав.

— Как только доберемся в город, сразу, прямо на автовокзале умнем каждый по триста штук! — предложил Мадис.

Олав засмеялся.

— И тогда мы превратимся в сосульки! После чего новый портфель тебе уже не понадобится!

— Вы поедете сегодня в город? — догадалась я.

— Вот именно! — похвалился Мадис. — Олав, как джентльмен, поможет мне выбрать новый костюм. И модную сумку себе куплю, такую… серебристую, во!

— Но ведь твои родители уже ездили недавно покупать тебе новый костюм! — вспомнила я.

— Ездить-то они ездили… — Мадис махнул рукой. — Только мой старик встретился в Доме торговли со своим другом и удрал от матери вместе с деньгами… Потом, правда, сожалел, обещал, что окончательно бросит пить и купит мне белоснежный костюм. Но я ведь не вчера родился, чтобы верить этому. На деле — оно и лучше, теперь выберу себе такой костюм, какой душа желает, никакой игры «на вырост» не будет!

У всех были свои планы на день, и через несколько минут я стояла опять одна-одинешенька в дверях школы.

Мог бы отец взять меня с собой в город! Но у него, кроме того, что нужно было привезти зарплату учителям, были еще какие-то дела, и он считал, что я буду ему только мешать. А мне очень хотелось всего-то немного побегать взад-вперед в крутящихся дверях банка и повоображать, что я — Чарли Чаплин! Но ездить с отцом в город мне уже доводилось и раньше, и я знала, что ждать, пока он улаживает дела, ужасно скучно. Улаживать дела отцу приходится в пыльных помещениях с высокими потолками, где, в большинстве случаев, выцветшие зеленые обои и серьезные, даже сердитого вида женщины, которые перекладывают бумаги из одной стопки в другую, открывают ящики своих столов, дают отцу иной раз самому подписать какие-то бумаги, а иногда заставляют его ждать, пока кто-то подпишет.

Мадис сказал однажды: «Дочке директора-то что, живет, как у бога за пазухой!»

Пожил бы он так «за пазухой у старика бога», я бы на него посмотрела! Прошлой весной, когда главный агроном совхоза приходил в конце учебного года на торжественное собрание награждать лучших сборщиков картофеля, — он сказал, что начинающимся летом каждый ученик сможет в течение месяца поработать за родителей. Это вызвало у мальчишек нашего класса такой громкий смех, что их заставили встать. Позднее, когда учительница Маазик отчитывала мальчишек за смех над гостем, Мадис покачал головой и сказал:

— Да мы-то, конечно, можем и не смеяться, но каждый, кто увидит Пилле в роли дире…ктора, наверняка, надорвет животик от смеха. Конечно, я совсем не против того, чтобы моя одноклассница поруководила школой, сосед по парте заменил главного бухгалтера совхоза, а Тармо доверили водить молочную автоцистерну. Я сливки люблю и большие цифры тоже. Но как все это получится на деле?

Учительница Маазик засмеялась:

— Нельзя же каждое слово воспринимать буквально! Во всяком случае, агронома вы своим смехом обидели!

— Ну ясно, а вдруг теперь его Катри-первоклассница не даст отцу месяц отдыха!

— Поролайнен, прекратишь ты наконец свои шуточки! — рассердилась классная руководительница, и на этом разговор прекратился.

Но как отреагировали бы, если бы все то, что сказал Мадис, сказала бы я? Небось как-нибудь так: «Пилле распоясалась», или «Пилле заносит», или «Директорское дитя обнаглело».

Я постоянно вынуждена следить за собой, чтобы не выглядеть обнаглевшей директорской дочкой, которой все позволено. Первую и единственную в своей жизни порку я получила за заносчивость. Мне тогда было лет пять или шесть, точно не помню. Во всяком случае, в школе я тогда еще не училась. Был солнечный весенний день, и мама взяла меня с собой в школьный сад, где работали ученики старших классов. Я скакала между грядок, на мне было красивое пестрое платье, и я играла в бабочку. Вот так, прыгая и бегая, я то и дело оказывалась под ногами у копающих и пропалывающих, и один большой парень сказал сердито: «Слышь, беби, сделай так, чтобы тебя больше здесь не было!» Но другой парень, который собирал с земли корешки, шепнул ему: «Тсс! Это же директорская дочка, ей-то можно делать что угодно!» Не помню, как я на это отреагировала, помню только, как собирала нарциссы под яблонями и кричала важно: «Я дочка директора, мне можно! Другим нельзя, а мне можно!»

Мать, не произнося ни слова, взяла меня за руку, отвела домой и оставила там одну. Еще и дверь за собой заперла на замок. Я бросилась на кушетку, уткнулась лицом в подушку и ревела что было сил. Ревела жутко долго, хныкала до тех пор, пока отец и мать не пришли домой из школы, всхлипывала еще и тогда, когда отец принес со двора тоненькую розгу и пару раз хлестнул меня.

Не было больно, но горло перехватило от чувства несправедливости.

Отец сказал строго:

— Запомни, Пилле: чьей бы дочерью ты ни была, все равно тебе позволено не больше, чем другим детям. Запомнишь?

Я ничего не ответила, думала: «Если теперь умру от порки, так им и надо! Вот возьму и умру, пусть тогда пожалеют, что не позволили мне срывать нарциссы!»

Ночью я долго не могла заснуть, слышала, как отец с матерью шепотом спорили о чем-то между собой. На другой день отец завел со мною долгий взрослый разговор, из которого я не очень-то много чего поняла, но возникло ощущение чего-то важного. Отец говорил что-то и о равноправии, и справедливости, и честности, а я вздыхала с облегчением: «До чего же хорошо, что я не умерла от порки!» И я спросила:

— Папа, а ведь директорские дочки не должны умирать от порки?

Отец усмехнулся:

— Не должны, Пилле. Ничьи дочки не должны умирать от порки!

— Даже королевские?

— Даже королевские, — подтвердил отец. — Я думаю, Пилле, что больше никогда в нашем доме розог не потребуется. Вообще-то наказание розгами противоречит моим принципам.

— Моим тоже, — вроде бы ответила я (так рассказывала позже мама). И до сих пор, если дома, или по радио, или по телевизору идет речь о принципах, мне вспоминаются нарциссы и розги.

3

Я ходила по школьному саду, смотрела на грядки нашего класса и грустно думала, что едва ли новый классный руководитель захочет разыграть такой праздник урожая, какой мы разыгрывали осенью с учительницей Маазик. Воспоминание о празднике вызвало в носу запах вареной брюквы и моркови. Хотя, на мой взгляд, в мире не придумано ничего более отвратительного, чем вареная брюква и ее запах, но одновременно с ними вспомнились замечательные старинные хороводы, веселый выкуп фантов и то, что наша Маазик всегда приносила на классные вечера замечательные пластинки своего любимого ансамбля «АББА».

Интересно, а какой любимый ансамбль у нашего классного руководителя? Или, может, он слушает только симфонии? И захочется ли ему возиться с нами? Может быть, он будет на классном часе только читать нам мораль? Повидали мы всяких людей…

— Ох! — Я испугалась жутким образом, потому что внезапно кто-то спрыгнул на траву из сплетения веток старого терновника.

— Стой! Или буду стрелять!

Это был Тынис.

— Стреляй, стреляй! На этом дереве уже давно нет плодов, а следовательно, нет и косточек. Хотела бы я посмотреть, чем это ты намерен стрелять!

— Стрелять… это я просто так. А что это за дерево? Почему на нем могут быть плоды? — Тынис медленно подошел ко мне поближе.

— Это терновник. Очень старый, кажется, даже со времен баронской усадьбы. Когда я была еще довольно маленькой, из плодов этого дерева варили варенье…

— Неужто ты всю жизнь провела тут? — изумился Тынис.

— Да.

— Тут, наверное, можно умереть от скуки! Даже кинотеатра нет. А уж увеселительный парк — об этом можно только мечтать!

— Сколько раз этим летом ты был в увеселительном парке? — спросила я.

— Четыре.

— А я — пять! И может быть, поеду еще, ведь до города — рукой подать.

— Близости города тут совершенно не чувствуется.

— Чего же ты тогда поступил в нашу школу, если тебе здесь совсем не нравится?

— А я и не поступил, меня отдали в вашу школу, если хочешь знать. Ну… Выслали на поселение, как когда-то Пушкина! — похвалился Тынис.

— Так ты, стало быть, великий поэт? — пошутила я. — Или революционер?

— Сама ты… — Тынис махнул рукой.

«Кто бы он там ни был, но все-таки сверстник», — подумала я и попыталась перевести разговор на более близкие темы.

— Скажи, где ты научился играть на гитаре? В музыкальной школе?

— Нет, это так, один дяденька научил. — Тынис опять махнул рукой. — Послушай, а ты всю школу обшарила?

— Как это?

— Ну подвалы, погреб, чердак…

— Конечно, я бывала на чердаке, да и в погребе — там хранят школьный картофель и капусту. Да там почти все школьники работали. Весной в погребе жутко противно воняет, долго там не выдержишь.

— А в потайной ход лазила? Не станешь же ты утверждать, будто не знаешь, где он находится?

— Да нет тут никакого потайного хода, серьезно — нет. Если ты имеешь в виду дверь в погребной горке, ту, на которой висячий замок, то там был в старину молочный погреб господской усадьбы. Если не веришь, сходи в уголок краеведения, посмотри план дома, вот и увидишь.

Меня возмутило, что этот новенький, который тут всего-то недели две, выставляет себя большим знатоком нашего школьного здания. И я сказала, что, будучи малышами-первоклашками, мы тоже верили таинственным рассказам старшеклассников о спрятанных сокровищах и длинных подземных ходах в погребном холме рядом со школой, и что мы с Олавом даже решили заняться поиском этих сокровищ. Но едва забрались в погреб, где было жутко холодно, и, двигаясь на ощупь, стали спускаться по каменным ступеням, как меня охватил страх, я разрыдалась, и школьная нянечка, услыхавшая это, вывела нас обоих за руку обратно на дневной свет. С тех пор на двери погреба висит амбарный замок, и, хотя я быстро разведала местонахождение ключа, у меня не возникало больше ни малейшего желания снова лезть в эту сырую и темную каменную конуру.

Тынис выслушал меня, но, похоже, мои слова его ни в чем не убедили, ибо он сказал высокомерно:

— Неудивительно, что ты своим девчоночьим умишком поверила этим рассказам о молочном погребе, но странно, что парни позволили так провести себя. Или они все тут немного чокнутые? По крайней мере, Мадис точно выглядит дебилом. Несет жуткий бред, и штаны у него доисторические, в таких штанах можно выступать в «Пещере ужасов» — пугать маленьких детишек!

И вовсе наш Мадис не дебил! Просто он ужасно много читает и говорит иногда книжным языком. Слыхал бы ты его, когда он читал «Следопыта», тут бы и у тебя под скальпом похолодало!

Немножко чудно было пользоваться словами Мадиса, его же защищая, но надо же этого Тыниса как-то поставить на место! Что с того, что он в модных «варенках» и в рекламной рубашке, с Эйфелевой башней на груди, но ведь его отправили сюда в «ссылку»!

— Ладно, ладно! — огрызнулся Тынис устало. — Мадис прекрасный принц, а штаны его — художественная ценность и охраняются государством. Меня Мадис и не интересует. Меня интересует, как заполучить ключ от погреба. Если достанешь мне ключ, четверть клада будет твоя.

— Ишь какой делитель сокровищ нашелся! Подумаешь, большое счастье — получить четверть ржавого ведерка или бидона!

— Ну ладно — получишь одну пятую! — пообещал Тынис.

— И по-твоему, одна пятая больше четверти, господин Умник?

Тынис ухватился за обе мои руки и сжал больно.

— Не принесешь ключ, получишь по шее!

Он был ненамного выше меня, но вцепился в мои руки так, что было очень больно. И хотя я никогда ни с кем не дралась, а глядя, бывало, на мальчишескую возню, думала, до чего же глупо они могут толкаться и препираться, но теперь, чтобы вырваться, попробовала сама подставить Тынису подножку. И… Ух ты! Он полетел кубарем на траву.

«Сейчас он поднимется, и тогда мне несдобровать!» — мелькнуло в голове. И, уперев руку в бок, я объявила:

— Между прочим, мой отец — директор школы! — Говоря это, я быстро глянула по сторонам — не дай бог, чтобы услыхал еще кто-нибудь. Передадут отцу, и тогда…

— Знаю, знаю, — пробормотал Тынис, стряхивая рукой землю со штанов. — А моя тетка — змея-завуч!

— Тали — твоя тетка? Честно?

— Ну да, к ней-то меня и прислали, — ответил Тынис хмуро. — Вроде того, чтобы привести меня в чувство. Иначе… мне бы светила спецшкола.

— Что ж ты натворил?

— Ах, да так… У меня просто мерзкий характер, иногда и самому противно думать, чего только я могу наговорить и наделать. Иногда с мальчишками отнимали у маленьких деньги. Да и с училками разговаривали не слишком вежливо. Ну и вообще…

Мне стало прямо-таки жаль Тыниса. Вспомнила, что отец частенько говорил: «Ни один индивидуум, а ребенок и подавно, не может быть столь испорчен до мозга кости, чтобы нельзя было сделать из него более-менее нормального человека. Конечно, перевоспитывать труднее, чем воспитывать, однако ничего невозможного нет».

— Но на гитаре ты играешь хорошо. Знаешь, в нашем классе мировецкие мальчишки, ты наверняка с ними поладишь. Ну и на классных вечерах можешь играть на гитаре. А то всегда только магнитофон или грампластинки, живая музыка — это все же совсем другое. Честное слово, когда ты играл там, в автобусе, Труута сказала, что теперь наконец-то в наши классные вечера удастся вдохнуть жизнь.

— Ах, это ведь так… самодеятельность. Тот дядечка, который меня учил, он и сам нот не знает, просто показал некоторые аккорды и… Он, между прочим, новый муж моей матери и пытается со мной быть своим парнем, но на деле никуда не годится… Отец нашел себе новую жену, а она меня терпеть не может, якобы я пачкаю ее ковер. Такая ведьма, что…

— Ну не беда, — попыталась я утешить его, но не знала, о чем сказать дальше. — Знаешь, например, у нашей Тийны вообще отца нет, то есть, значит, вообще-то он где-то есть, был когда-то, но Тийна его никогда не видела. Только об этом не стоит никому даже и заикаться. Тийна однажды доверила мне это, и я дала честное слово, что никому больше не скажу. Ну, или возьмем хотя бы Мадиса — его родители хотя и вкалывают на работе, но отец-то — пьяница, поэтому у них дома иногда даже и хлеба нет. Так что дело не в том, есть ли у тебя родители и кто они, а в том — кто ты сам!

— Ах, чем мое положение лучше! — Тынис махнул рукой. — Не представляю себе, как я тут с теткой уживусь, она ведь такой сухарь и придира.

— Да, она ужасно точная и порядочная. Но это вовсе не значит, будто она человек скучный. Мама всегда говорит, что, слушая рассказы Линды Тали о путевых впечатлениях, забываешь и о еде.

— Быть не евши, конечно, плохо, но если лишаешься родного дома, делается не по себе. Ну, когда видишь, что каждый радуется, если ему удается отделаться от тебя.

— Знаешь что, — возникла у меня утешительная мысль, — я пойду и поищу этот ключ от погреба. Тогда ты, по крайней мере, убедишься, что, кроме шестидесятилетнего запаха молока, там ничего нет.

— Посмотреть-то можно. — Тынис пожал плечами. — Однако, если ты так уверена…

— Я-то уверена, но ты-то мне не веришь!

Я забежала в школу и заглянула через приоткрытую дверь в зал. Учителя, выдававшие учебники, разговаривали о школьных и домашних делах, очевидно, рабочий день шел к концу. Дверь отцовского кабинета была приоткрыта. Я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

4

— Привет, Пилле! — воскликнул отец, не отрывая взгляда от стопки бумаг. — Как дела?

— Хорошо, — ответила я и хотела уже было осторожно спросить разрешения показать Тынису погреб, но тут зазвонил телефон, и отец схватил трубку.

— Алло! Что? Междугородный? Большое спасибо!

Отец встал, повернулся ко мне спиной и, глядя в окно, принялся объяснять кому-то, что, если в течение двух-трех дней у него не будет каких-то бустилата и латекса, учебный год первого сентября начаться не сможет. Я ждала довольно долго, но спор отца с собеседником в телефонной трубке насчет бустилата все никак не кончался. Тогда я приподнялась на цыпочках и взяла с крючка увесистый железный ключ, к которому была прикреплена маленькая фанерная бирочка с буквами «М. П.».

«Потом, когда принесу ключ обратно, скажу отцу, что ходила показывать погреб Тынису», — подумала я и подалась прочь.

Тынис долго возился с висячим замком, пока дверь погреба не открылась со скрипом. Похоже было, что с тех пор, как мы с Олавом в первом классе пытались совершить экспедицию в погреб, никто сюда не заглядывал. Казалось, мы вступили в огромный холодильник, в котором царила темнота. На улице-то был теплый августовский день, но здесь даже намека на это не было.

«Бедные кроты и другие подземные жители, — пожалела я мысленно. — До чего же жалкую они влачат жизнь!»

— С ума ты сошла — оставила дверь открытой! — зло прошептал Тынис.

— Но иначе тут совсем темно, даже ступеней не видно! — возразила я.

— Если кто-нибудь заметит открытую дверь, сунется сюда и нам помешает. Закрой дверь! К темноте глаза постепенно привыкнут, и начнешь видеть! — распоряжался Тынис.

До чего же странно! В кромешной темноте все звуки сделались какими-то гулкими и жуткими. Казалось, будто дышу удивительно громко, а кеды опускались на ступени лестницы с гулким стуком.

— Ай! — Но это что-то пугающе-шевелящееся и теплое оказалось рукой Тыниса.

— Что ты вопишь? — рассердился он. — Осторожно, здесь одна ступенька разломана.

— Давай вернемся, мои глаза к этой кромешной тьме не привыкнут, я же не сова.

— Не боись! — сердито прикрикнул Тынис. — Ничего еще не случилось!

— А что должно случиться?

Не отвечая, щупая рукой стену, он двигался дальше, вперед. Я следовала за ним по пятам.

— Ого-го-го! — вдруг изумленно воскликнул Тынис. — Гляди-ка, тут-то этот потайной ход и начинается.

— Не вижу! — пожаловалась я.

Он засмеялся.

— Да, не видно, но рукой можешь пощупать. Тут погреб сужается, теперь ход сворачивает правее. Чертовски глупо, что я не догадался прихватить с собой фонарик.

Следом за Тынисом и я попала в узкий ход, куда взрослый человек едва ли поместился бы, здесь я почти упиралась головой в потолок, и даже сквозь волосы ощущались холод и сырость камня.

— Ну, все еще отказываешься от пятой части сокровищ? — спросил Тынис.

Я молчала, думала, что действительно странно, как это никому из нас до сих пор не пришло в голову исследовать погреб. Может быть, здесь действительно спрятаны сокровища?

Дверь погреба скрипнула, и на лестнице появилась широкая полоса света.

— Тсс! — Тынис закрыл мне рот рукой.

Кто-то спустился ступеньки на две и крикнул:

— Ау! Кто тут?

Мы затаили дыхание.

— Есть тут кто-нибудь?

Это был новый учитель Рейн Сельге. Видимо, его глаза тоже не привыкли к темноте. На следующей ступеньке он, оступившись, едва не полетел вниз. Тихонько ругнувшись: «Вот черт!» — он повернул обратно. Дверь закрылась, полутьма опять сгустилась в кромешную тьму. И в темноте был ясно слышен щелчок запираемого замка.

— Раззява! — озлился на меня Тынис. — И угораздило же тебя оставить ключ в замке!

— Сам ты его оставил! Ты же отпирал замок.

— Большое спасибо! А кто этот ключ принес? Да я еще полчаса назад и понятия о нем не имел. Так что — сама виновата!

Слезы подступили к глазам. Ну кто мне велел лезть сюда, да еще с таким… сосланным на перевоспитание! Могла бы преспокойно сидеть дома и читать что-нибудь. Могла бы пойти в лес, полакомиться полуницей. Представив себе полянки между сосен, где растет полуница, я еще больше погрустнела: тепло, свет и сладкие ягоды — все это, казалось, где-то очень далеко. А в погребе не было ни лета, ни осени, были только холод, тьма и постоянная сырость.

— Погоди-ка, я посмотрю, а вдруг замок не закрылся, — сказал Тынис. — Не хнычь!

Я полезла следом за ним вверх по ступенькам. Хотя он был сердитым и глупым, но оставаться одной в подземном ходу… При одной мысли об этом меня охватил ужас.

— Ого, здесь есть ручка! — обрадовался Тынис.

Но конечно, дверь ему открыть не удалось, зато ручка, оторвавшись от двери, оказалась у него в кулаке. Между двумя створками двери в щелку, тоненькую, как нитка, проникал лучик света.

— Да если бы я и взяла ключ с собой, никакой пользы нам все равно от этого не было бы. Висячий замок закрывается без ключа, а отсюда, изнутри, открыть его было бы невозможно.

— Не скули, выберемся мы отсюда! Обязательно кто-нибудь явится! — считал Тынис.

— Но этот новый учитель может уехать на ночь в город, у него ведь квартиры здесь нет, — рассуждала я вслух. — А второго ключа от этого погреба, насколько я знаю, не существует.

— Ах, не паникуй! К ночи они обязательно начнут нас искать! Ну, и кто скажет, что этот потайной ход никуда нас не выведет? Пойдем, попробуем!

Мне казалось, что в погребе становилось все холоднее. Но глаза мои начали наконец привыкать к темноте. Правда, тут не на что было смотреть — только быстро двигавшаяся впереди фигура Тыниса, потолок и стены. Внезапно Тынис куда-то пропал, словно сквозь землю провалился. И провалился-таки! Наш потайной ход окончился глубокой ямой, куда и я чуть было не свалилась.

— Ч-черт! — ругнулся Тынис.

— Ты жив? — испуганно спросила я, стоя на самом краю ямы.

— Кажется, вывихнул ногу. Что это за яма тут такая?

— Небось это и есть потайной ход, он ведет через земной шар прямо в Америку! — пошутила я.

Тынис не ответил.

— Да ты жив ли? — Я нагнулась над краем ямы и догадалась, что где-то там в глубине всхлипывают.

— Не нервничай, они непременно начнут скоро нас искать! Слышишь, Тынис!

И вдруг словно бы невидимая рука подняла Тыниса. Яма оказалась не такой уж глубокой. Просто он сидел там на корточках, а когда встал, его руки дотянулись до края ямы.

— Угадай, что я тут нашел? — спросил Тынис хмуро и добавил, не дожидаясь моего ответа: — Само собой разумеется, ржавый молочный бидон! Забавно, да?

Ничего забавного в этом не было, но я никак не могла сдержать смех. Смеялась так, что из глаз покатились слезы, и повторяла: «Пятая часть бидона достанется мне!» И хохотала во все горло.

— И с кем же я только связался! Сиди в этой дурацкой яме, в этом дурацком погребе, как в тюремной камере, да еще с сумасшедшей! — возмущался Тынис. — Замолчи! Лучше помоги мне как-нибудь вылезти отсюда!

— Если бы это был потайной ход прямо в Америку, яма была бы гораздо глубже, а эта не такая уж и глубокая! — заметила я, все еще похохатывая.

— Ногами не на что опереться, сплошь гладкая каменная стенка! — жаловался Тынис.

В кинофильмах часто показывают, как альпинисты вытаскивают друг друга за руку из пропасти. Какой же силой они должны обладать! Во всяком случае, моя помощь Тынису чуть было не кончилась тем, что и я бы оказалась в яме. Он выбрался лишь с третьей попытки, когда встал на старый бидон. Олав или Мадис наверняка бы вылезли из ямы и вдвое глубже без моей помощи, да еще бы небось и бидон с собой вытянули. Но что поделаешь, сама ведь я виновата, что попала в это погребное заточение с таким хвастуном и слабаком…

После игры в альпинистов погреб казался мне еще холоднее и жутче. Хотелось есть, и настроение становилось все печальнее.

— Ну что мне стоило догадаться захватить с собой хотя бы коробок спичек! — сокрушался Тынис. — Но тетя постоянно вынимает спички у меня из кармана, наверное, боится, что я курю.

— А еще нам следовало бы прихватить с собой топливо, котелок и всевозможные продукты. Да и зимняя одежда не помешала бы, — задиралась я.

— Смотри, не начни снова хихикать. Жуткое чувство было, когда ты смеялась, как ненормальная. Точно, как в фильмах ужасов.

— Не бойся, мне больше совсем не до смеха. А привидений здесь тоже нет! — сказала я и почувствовала, как по спине от страха побежали мурашки. Ведь каждый ребенок знает, что привидений и духов не существует, а все-таки делается жутко, как подумаешь, что сидишь на ступеньках в холодном погребе, да еще в темноте.

И будто назло, Тынис принялся рассказывать страшные истории про вампиров, разбойников и мертвецов. Я зажала уши руками и смотрела на тоненький, как ниточка, лучик света, тянувшийся в щель между створок двери, словно спасательный шнурок снаружи, где было светло, тепло, солнечно… Но это не помогло, я все равно слыхала именно те слова, которых не хотела бы слышать: клыки, гроб…

И вдруг я услыхала топот бегущих ног и голос:

— Ищи! Ищи! — кричал Олав, и тут же щелочку между створками двери закрыло что-то черное. Это была Леди, которая повизгивала, почуяв, видимо, мой запах. Я обрадовалась, и мои страхи мгновенно улетучились.

— Проклятье! — процедил Тынис сквозь зубы, словно появление Олава его расстроило.

— Олав! — крикнула я.

Олав попытался заглянуть в погреб сквозь щелочку между створками двери.

— Кто тебя туда посадил? — спросил он.

— Разве замок закрыт? — услыхала я голос Мадиса.

Я была так рада, что попыталась бы погладить мальчишек, если бы могла просунуть в щель хоть палец.

— Слушайте, найдите этого нового учителя как можно быстрее, пока он не уехал в город. Ключ, наверное, у него. Во всяком случае, замок закрыл он. Но может быть, он отнес ключ обратно в отцов… ну, в директорский кабинет. Ключи висят рядом с черным шкафом, и на бирочке этого ключа буквы «М» и «П», — торопливо объясняла я.

— Это значит «Мученица Пилле»? — спросил Мадис.

— «Молочный погреб», балда! — крикнула я. — Только давайте побыстрее, а то тут можно превратиться в сосульку!

— Ясно! — сказал Олав, свистнул разок и крикнул: — Леди, пошли! Сегодня у нас опять день великих дел!

— И надо же было, чтобы именно они сюда приперлись! — недовольно проворчал Тынис.

И тут я не выдержала:

— А кого же ты сюда ждал? Шведского короля или заврайоно?

Гораздо спокойнее было сидеть в погребе, зная, что Олав и Мадис уже ищут ключ. Даже если они и не найдут его, то что-нибудь придумают, в крайнем случае, сорвут замок, но доведут дело до конца. Не так, как Тынис, который сперва хочет любой ценой найти сокровища, а потом не может вылезти даже из неглубокой ямки.

Вскоре Леди опять повизгивала за дверью, а издали слышался голос Мадиса:

— Начинается представление: «Освобождение девицы Сийль из подземелья!» Главные роли исполняют педагог и два храбрых рыцаря!

— Знаешь, почему я не хочу, чтобы другие знали про ту яму в погребе? — шепнул мне Тынис. — Там, в бидоне, что-то есть!

5

До чего же светло и тепло было на улице, аж глазам стало больно.

— Ого! — крикнул Мадис, когда увидел нас с Тынисом, стоящих на ступенях. — Еще один рыцарь претендует на главную роль! «Рыцарь-нос в земле», если не ошибаюсь?

По выражению лиц всех мальчишек нетрудно было понять: эта встреча их не обрадовала.

— Да-а, с вами не соскучишься! — сказал учитель Сельге. — Я же переспросил несколько раз: есть ли тут кто, но мне почему-то не ответили!

— Почему же вы не ответили, когда учитель задал ясный вопрос? — упрекнул нас Мадис.

Я ждала, что скажет Тынис. Прозвище «Рыцарь — нос в земле» ему действительно подходило, такое у него было заплаканное и испачканное землей лицо. Но он вдруг глянул на свои ручные часы и объявил:

— Ой, я должен бежать домой, тетя, наверное, уже заждалась. И жутко есть охота.

— Пламенный привет тете! — крикнул Мадис ему вслед.

У меня в желудке тоже была абсолютная пустота, но мне казалось, что следует все же как-то объяснить этот наш поход в погреб. Я сказала:

— Тынис с чего-то взял, что там, в погребе, могут таиться всевозможные сокровища. Я-то ему не верила. Помнишь, Олав, как мы однажды уже лазали туда? Но на всякий случай принесла ему ключ и…

— Нашли? — Учитель усмехнулся.

— Ах, не было там никаких сокровищ! Только один заржавевший бидон валялся в какой-то яме. Тынис свалился туда прямо на него!

— Вот ведь как бывает, — сказал Олав. — Некоторые ищут сокровища, а другие — теряют. У Мадиса пропал бумажник с деньгами.

— Да ты что? Со ста двадцатью рублями?

— Так и есть. Сто двадцать ре семьдесят шесть коп исчезли, будто корова языком слизнула… — сказал Мадис грустно. — Хорошо еще, что я обнаружил пропажу, когда пошли на шоссе. Я хотел купить билеты Олаву и себе на автобус, сунул руку в карман… и… нету! Если бы это выяснилось только в городе, попали бы мы в передрягу! Пришлось бы пешком домой возвращаться.

— А на автобусной остановке вы поискали? — спросил учитель.

— Поискали, и весь путь, каким шли туда, осмотрели, — объяснил Олав. — Вот только окрестности школы еще не обшарили. Я взял с собой Леди, может, она найдет. Хотя она и легавая собака, но у нее очень мощное чутье.

— И эти деньги особенно сильно пахнут потом, — заметил Мадис. — Чтобы их заработать, пришлось и побегать, и попрыгать…

Учитель изумился:

— Ого! Ты что же, спортсмен-профессионал?

— Просто у меня в стаде были такие профессиональные коровы, которые постоянно занимались легкой атлетикой! — Мадис усмехнулся. — Потом, когда мать научила, что стадо надо поворачивать так, чтобы головы всех коров были направлены в одну сторону, жизнь стала немного поспокойнее… Ах, можно было бы просто бездельничать, если бы я знал наперед, что деньги просто исчезнут.

— Ничего не исчезает и не возникает, а просто меняет состояние и образ, — сказал учитель. — Как выглядел твой бумажник?

— Коричневый такой, старый, застежка-молния с одного края немножко оторвана. И на нем написано печатными буквами: «МАМЫ КАШЕЛЕК». Это я накалякал, когда еще был маленький. Он сегодня был при мне, я еще его показывал, похвалился, что поедем с Олавом в город за покупками. Потом я забежал домой, отнес новые учебники и сразу рванул на автобусную остановку, Олав ждал меня там.

— Может, бумажник дома остался?

— Я теперь туда даже показаться боюсь! — Мадис покачал головой. — Мой старик сразу мне всыплет, как услышит, что все деньги пропали.

— Я пойду с тобой, — предложил учитель Сельге. — Должен же я посещать дома своих учеников. Очень возможно, что кошелек ждет тебя дома на столе. Надеюсь, теперь-то уж можно запереть дверь погреба, или там еще кто-нибудь остался? — обратился учитель ко мне.

— Нет, больше там никого нет.

Я надеялась, что Олав пойдет домой вместе со мной, но и он решил пойти с Мадисом. Конечно, ведь у Мадиса большая беда. Если бы у меня пропали десять рублей из коробки, где я их храню, я бы тоже совсем не обрадовалась. Но мне отец с матерью покупают всю одежду за свои деньги, и десятка в коробке — просто «мои деньги», и никто не спрашивает, где и на что я их истрачу. Бедняге Мадису придется теперь начинать новый учебный год опять в старом костюме…

Мама уже успела вернуться домой, сидела за роялем, но не играла. Я тихонечко подкралась к ней сзади и закрыла ей глаза, как мы обычно делаем в классе, мол, угадай, кто это? Мама вздрогнула и сбросила мои руки.

— Пилле, пожалуйста, оставь свои детские выходки! В кухне на плите котлеты с картошкой, огурцы возьми в холодильнике… Будь добра, ешь и оставь меня сейчас в покое!

— Ты не в духе?

— Нет, в духе! Но мне хотелось бы знать, могу я один раз немного побыть одна? Совершенно одна! И чтобы никто мне не мешал.

— Конечно, можешь, — согласилась я и пошла в кухню.

Котлеты были уже остывшие, чуть теплые, но вкусные, соленоватые. У еды в одиночку то преимущество, что можешь спокойно пристроить рядом с тарелкой книгу и, жуя, лететь вместе с Нильсом Хольгерссоном. За чтением забываются домашние заботы и неприятности. А было похоже, что плохие настроения всего мира собрались в этот день в Майметса.

— Отец скоро придет? — крикнула я через дверь, подумав о том, что для него надо бы разогреть котлеты.

Мама помолчала минутку и потом ответила раздраженно:

— Откуда я знаю! Для него ремонт в классах важнее, чем то, что дома, в ванной, кран подтекает, и газ в баллоне на исходе. Ночевать-то он все-таки придет!

Вот тебе и на! Обычно отец и мать всегда в согласии, а если иногда и спорят, то потихоньку и только в своей комнате…

Кран в ванной! Он подтекает у нас уже год, я даже привыкла к тому, что ночью, в тишине, из ванной слышно, как равномерно каплет из крана: тильк! тильк! тильк! Но ведь газовые баллоны мать всегда заказывает сама: звонит в контору, платит в отделении связи три рубля и через несколько дней двое крепких мужчин привозят красный баллон.

Плохое настроение матери прилетело, словно муха, из комнаты, где стоит рояль, в кухню и стало досаждать мне.

«У старого бога за пазухой», — говорит Мадис. Ну что это за жизнь, если «старый бог» все время занят только школой! Да и мать, пожалуй, всегда больше беседовала с гадкими мальчишками из группы продленного дня, чем со мной. А в прошлом году ей в придачу к урокам пения пришлось вести еще и химию, так что мой дневник она видела только по воскресеньям, когда я просила ее подписаться в конце страницы. Когда же мать увидела, что я вдруг получила по математике три тройки подряд, она нахмурилась и сказала: «Уж тебе-то следовало бы быть пособраннее!» Вот тебе и «за пазухой»! Помощи родному ребенку никакой! Я тогда не стала говорить ей, что Труута делает все домашние задания вместе с матерью, а за то, что она исправила тройку по русскому языку на четверку, мать купила цветной телевизор. Хорошая отметка дочери — это для родителей Трууты событие, как она сама рассказывала. И по случаю такого события опустошают теплицу и везут на рынок цветы или помидоры, продают и на вырученные деньги покупают телевизор.

У нас есть цветной телевизор, но в июне он испортился и немо стоит в углу. То мастеру некогда было заняться ремонтом, то отец был в отъезде, то мать — на курсах в городе Вярска.

— Летом как раз полезно дать глазам отдых, — сказала мама только вчера и добавила, заметив, наверное, мое разочарование: — Вот минует первое сентября, начнется учебный год, отец сам привезет мастера.

Но, знамо дело, после первого сентября будет День учителя, затем — конец четверти, затем — Новый год… Большинство детей из нашего класса верили еще в первый школьный год, что Дед Мороз действительно существует, но я уже в трехлетнем возрасте знала, что к концу новогодних выступлений учеников в школьном зале отец натягивает красное пальто, приделывает себе ватную бороду, берет мешок с подарками и стучит в дверь зала: «Здравствуйте, детишки! Туда ли я приехал, это Майметсская школа?»

Рассказывать об этом другим детям мне было запрещено, чтобы не испортить этим их новогоднего праздника… Но все равно теперь мальчишки спрашивают перед каждой школьной елкой: «Пилле, а твой папс и в этот раз тоже будет изображать Деда Мороза?» Я в ответ: «Нет, нынче явится Дед Мороз с Севера!» Мальчишки на это: «Ой, как жаль! Дир — такой хороший Дед Мороз!»

Конечно, исполнять эту роль отцу легко, ведь он прекрасно знает округу. Он учил тут всех детей, помогал старым людям оформлять получение пенсии. Отец умеет со всеми поддерживать хорошие отношения. Вот бы нам поехать куда-нибудь иной раз всей семьей, но это никогда не удается. Когда у мамы был отпуск, отец с печниками ремонтировал школьное отопление, а вместе с хозяином хутора Кайду косил траву на спортплощадке и вокруг школы и даже исполнял обязанности трубочиста, потому что настоящий трубочист не согласился чистить две старинные трубы, торчащие на гребне крыши, заявив, что из-за этих древних глупостей не станет рисковать своей жизнью. Отец обвязался веревкой вокруг пояса, взял у трубочиста его инструменты и сделал эту работу сам. Когда он спустился с крыши, его руки и щеки были черней, чем у самого профессионального трубочиста. Мама спросила: «Неужели ты и в самом деле не боялся там, на крыше?» Отец ответил: «Конечно, боялся. Боязнь высоты у меня в крови с детства. Но ведь ничего не поделаешь, другого выхода не было, оставлять дымоходы нечищеными опасно!»

К этому «другого выхода не было» и «ничего не поделаешь» я уже привыкла. Ничего не поделаешь, нет времени исправить телевизор. Ничего не поделаешь, в дом отдыха в Отепяя нынче не поедем, хотя единственный в семье ребенок уже четвертый год подряд приносит из школы Похвальную грамоту… Труута, у которой просто хорошие отметки в табеле, поехала в награду за это с тетей в Ялту.

«Зависть — гадкое чувство, принижает человеческое достоинство, — сказал отец, когда я завела с ним речь об этом. — Может быть, поедем будущим летом всей семьей в Карелию, у меня там есть друг».

И что же мне оставалось? Надеяться! Другого выхода не было! И ведь до чего же хорошо было Нильсу Хольгерссону: стоило слегка обидеть гуся-отца — и тотчас его несли в далекое путешествие!

Я слышала из кухни, что отец вернулся домой. Ему пришлось пройти такую же полосу препятствий, как и мне давеча: сначала он обменялся несколькими фразами с матерью, сидевшей за роялем, и затем направился прямиком в кухню.

— Приятного аппетита! Пилле! Читать за едой нельзя!

— А разве директору полагается чистить трубы?

Отец покачал головой:

— И что за муха вас обеих укусила? Между прочим, твой новый классный руководитель сказал, что выпустил тебя из заточения в погребе. Кто позволил тебе лезть туда?

— Уже успел нажаловаться! — рассердилась я и почувствовала, что сегодня человеческой беседы, наверное, не получится. Мне не хотелось ссориться, да и отцу, пожалуй, тоже, но разговор сразу сам собой пошел не в ту сторону.

— Нет, этот Сельге, похоже, весьма толковый молодой человек. Он уже поделился со мной несколькими хорошими идеями, — сказал отец, кладя котлеты себе на тарелку.

Я обрадовалась, что разговор переходит на более спокойные рельсы. Главное, чтобы темой разговора не стал больше молочный погреб.

— Так-то оно так, только я опасаюсь, что этот молодой человек здесь надолго не задержится, — сказала появившаяся в двери кухни мама.

— Почему бы ему и не задержаться, я сегодня выторговал у совхоза для него симпатичную однокомнатную квартирку, в том доме, что рядом с магазином. Не может же он всю жизнь ночевать в учительской!

— Ах, протянет годик и смоется, как все те, предыдущие! — Мама махнула рукой.

— Меэли! — сказал отец с упреком и глянул в мою сторону.

Ну да, это был знакомый взгляд со значением: при ребенке не говорят о школьных делах! Будто сама я слепая! Все школьники и родители говорят о том, что беда нашей школы — близость города: молодые учителя охотно соглашаются, чтобы их направляли сюда, ибо отсюда легче потихоньку подыскать себе в городе новое место работы и квартиру. Как та химичка, которая в прошлом году потеряла в Доме торговли пятый класс, или как тот учитель по труду, под руководством которого ученики изготовляли такие толстые черенки для грабель, что даже отец не мог обхватить их рукой, хотя у него длинные пальцы. Эти случаи были известны всем жителям Майметса, и никто не огорчился, когда оба прошлой весной уволились. Только я вынуждена была делать вид, будто ничего не знаю.

— Слушай, папа, мне, наверное, легко было бы стать разведчицей: с младенческих лет я привыкла молчать, когда другие разговаривают, и все время делать вид, будто ничегошеньки не понимаю, — сказала я.

Отец засмеялся, мама усмехнулась и сказала:

— Пилле права, жизнь у нас нелегкая. Но я думаю, что завтра мы возьмем ее с собой в город и она тоже сможет развлечься.

Отец кивнул, вроде бы соглашаясь, но…

— Видишь ли, дело обстоит так, что в город тебе, по-видимому, придется все-таки поехать одной. Понимаешь, завтра привезут бустилат… И проблема уборщицы еще не решена…

— Не понимаю, — мать немного повысила голос. — Насчет этой поездки мы договорились уже давно… И тебе нужны новые туфли…

— Купишь мне сама что-нибудь, сорок четвертый размер — ты ведь знаешь! — Отец махнул рукой.

— Нет… Это уже слишком! Один-единственный день в году, когда мы могли бы куда-нибудь пойти или поехать вместе! В конце концов… — у мамы на глаза навернулись слезы, — я ведь тоже человек. И по образованию — пианистка, хотя и без диплома! Десять лет возись с этими примитивными до-ре-ми и целый год еще занимайся с разными натриум о аш, чего я никогда терпеть не могла! И все только потому, что кому-то неохота, кто-то не желает. Ничего не поделаешь, да?

Отец развел руками:

— Ты же видишь, действительно ничего не поделаешь! В сентябре, в первое же воскресенье, поедем куда-нибудь, все равно куда, куда сама захочешь. Но завтра, будь добра, сходи все же сама или с Пилле туда поздравить тетю с днем рождения и, если останется время, купи мне туфли на свой вкус.

— Если я завтра поеду одна, то назад больше не вернусь! — сказала мама угрожающе.

Такой злой я ее еще никогда не видела.

— Пилле, ты могла бы почитать в своей комнате, кухня — не читальный зал! — строго сказал отец.

Но тут зазвучал дверной звонок, и я пошла открывать дверь.

За дверью стоял Олав, и лицо у него было ужасно хмурым, похоже, это было в моде в Майметса сегодняшним солнечным днем.

6

— У тебя деньги есть? — спросил Олав.

— Десять рублей, — призналась я честно.

— Сорок два плюс десять… — подсчитывал Олав, — пятьдесят два. Не хватает шестидесяти восьми рублей семидесяти шести копеек. А ты не знаешь, у Тийны есть деньги?

— Не думаю. У нее ведь мать еще не работает, а как там этот ее приемный отец… Но зачем тебе вдруг потребовалось столько денег?

— Для Мадиса. Он совершенно в отчаянии, говорит, что уедет куда-нибудь на великие стройки, а Майметса больше и видеть не желает.

— Неужели отец избил его?

— Отец его и пальцем не тронул, ведь мы с учителем присутствовали, когда Мадис спросил, не видел ли отец его денег. Отец сказал, что и понятия о них не имеет. Похоже, он был совершенно трезв, но Мадис, кажется, ему не верит. Наверное, потому что тот недавно пропил деньги, на которые родители собирались купить Мадису костюм. И теперь Мадис сидит дома в кухне, а перед ним нож воткнут в стол, и если кто-нибудь хочет к нему подойти, он кричит: «Не подходи, убью!» Даже учителю крикнул так, но когда я приблизился, он прошептал: «Уйди, Оль! Тебе я напишу!» Глаза у него были совсем красные.

— Это, наверное, жуткая картина — ведь Мадис всегда такой шутник… Значит, из-за этих денег…

— Во! Поэтому я теперь и организую складчину, нужно срочно собрать сто двадцать рублей и семьдесят шесть копеек. Эльмо тоже летом работал, но я не знаю точно, где он живет. Где-то там, возле Саатре, так кажется?

— Погоди, я спрошу у отца! Войди в комнату! Отец сидел в кухне один и смотрел в окно.

— А-а, Олав! — Отец сделал веселое лицо. — Какие новости?

— Папа, ты ведь знаешь, где живет Эльмо? — спросила я.

— Эльмо Лоогна? В Саатре, за длинным белым хлевом для телят, — объяснил отец. — Но он придет за учебниками, наверное, завтра, если сегодня не приходил.

— Но он нужен нам сегодня. Или… слушай, папа, ты можешь дать мне взаймы шестьдесят восемь рублей и семьдесят шесть копеек?

— Взаймы? — спросил отец, усмехаясь. — И надолго ли? И почему именно такую странную сумму?

Другого выхода не было, ничего не поделаешь, пришлось рассказать отцу, что случилось с Мадисом.

— Странно… — считал отец. — И вы действительно искали всюду самым тщательным образом? В нашей школе до сих пор воришек не было, а чтобы старина Поролайнен промотал деньги, заработанные его сыном, в это я никак не могу поверить…

Олав развел руками:

— Но денег-то нет! Бумажник у него большой, бросающийся в глаза.

Отец ушел в комнату и обсуждал там что-то с матерью. Я подмигнула Олаву: «Все будет в порядке!»

Отец вышел в кухню вместе с матерью. У мамы была в руках сумка, она достала из сумки красный кошелек и отсчитала на стол шесть десятирублевок и еще рублевые купюры. Отсчитывая копейки, мама вдруг задумалась.

— Послушай, Олав, как ты намерен вручить эти деньги Мадису?

— Как? Да просто пойду и положу на стол, скажу, чтобы пересчитал: точно сто двадцать рублей семьдесят шесть коп.

И ты думаешь, он примет их просто так, не обидится?

— Вот это даже не пришло мне в голову… — Олав задумался. — В таком настроении, в каком он теперь… Да… а, пожалуй, не возьмет! Но что же делать?

— Скажем, что бумажник мы тоже нашли, но выбросили! — возникла у меня хорошая идея.

— Не поверит, — засомневался Олав.

— Ну тогда найдем другой, похожий, пусть думает, что это его. Папа, у тебя в ящике валяется старый бумажник, по-моему, Мадис показывал нам такой же. Ну тот, в котором ты держишь водительские права.

— Гляди-ка, и чего только ты не знаешь! — удивился отец, но все же принес бумажник в кухню.

— Застежку-молнию надо с одного конца немного оторвать, — сказал Олав. Он подергал «молнию», и образовался легкий надрыв. — Немножко надо еще подзапачкать, но это пустяк!

— Это, конечно, обманный прием, — считал отец. — Лишь иногда, редко, в бедственной ситуации можно прибегать к такому приему, но только с добрыми намерениями.

— Например, как делает Дед Мороз, — сказала я.

Отец бросил на меня хитрый взгляд, но не возразил.

— Так, но на бумажнике Мадиса было еще что-то написано, кажется: «ЭТО МАМИН», — сказал Олав. — У тебя есть шариковая ручка?

Я уже готова была написать печатными буквами то, что сказал Олав, но тут мне вспомнились слова Мадиса, и я воскликнула:

— Нет! Там было не ЭТО МАМИН, а МАМИН КОШЕЛЕК.

Моя мама посмотрела на меня и сказала:

— До чего же ты все-таки дочь своего отца! Ничего не поделаешь, отец теперь останется без туфель!

— Мы скоро вернем, соберем в классе, — испугался Олав.

— Я это не в укор, — мама улыбнулась. — Пожалуй, у меня и не будет завтра времени ходить по магазинам.

Олав считал, что бумажник должна отнести Мадису я. Если с бумажником явится Олав, Мадис, пожалуй, может заподозрить и догадаться. Мы договорились, что я вроде бы только что нашла бумажник в кустах сирени и не слишком уверена, тот ли это, который потерял Мадис.

Сидя на багажнике велосипеда Олава, я продумала основательно, как сыграть свою роль. Все казалось таким простым и надежным, как в кинофильме: Мадис обрадуется, у отца Мадиса спадет камень с души, мать скажет мне: «Ты хорошая девочка, Пилле!» — а Олав не будет больше сердиться из-за этого окаянного похода в погреб с Тынисом.

Но когда Олав остался за высокой живой изгородью из елочек, а я одна вошла в низкую дверь старого дома Поролайненов, все заготовленные слова выскочили у меня из головы. Я стояла в сенях и не решалась постучать в дверь кухни. Когда же наконец собралась с духом и подняла было руку, чтобы постучать, дверь неожиданно открылась сама, а за нею на пороге стояла мать Мадиса.

— Здравствуйте, — произнесла я тихо и глянула поверх плеча матери Мадиса в кухню.

Стол был пуст, не было воткнутого в столешницу ножа, и Мадиса возле стола не было. Дверь комнаты открылась, и в кухню вошел отец Мадиса. Не ответив на мое приветствие, он принялся ворчать, мешая эстонские слова с финскими:

— Ну, черт побери, мальчишка совсем спятил. Да разве взял бы я деньги своего ребенка!

— Взгляните, кажется, я нашла эти деньги… только что… возле школы, в кустах сирени. И тут точно сто двадцать рублей семьдесят шесть копеек, можете пересчитать! — быстро пролепетала я и мысленно обругала себя за то, что сделала все не так, как намечала.

Мадис ворвался в кухню, выхватил бумажник из рук матери, раскрыл «молнию» и потрогал пальцами купюры. Все стояли в полном молчании, потом Мадис сказал, как бы извиняясь перед отцом:

— Вишь, как оно… Вишь, как человек может ошибиться и зазря расстроиться. Какой же я все-таки совершеннейший растяпа!

— Ну я же сразу объяснил, что не брал, — обрадовался отец.

— Скажи теперь большое спасибо своей однокласснице, — посоветовала Мадису мать.

Фильм шел почти по моему сценарию.

— Тысячу «спасибо» тебе, о-о, одноклассница! — радостно дурачился Мадис. — И пусть с этого дня твое индейское имя будет «Пилле Остроглазая»!

— Ах, перестань! — пробормотала я, чувствуя, что краснею. — Просто ждала отца, чтобы вместе пойти домой, бродила возле школы взад-вперед и вдруг заметила что-то коричневое под кустом сирени, как раз под тем, который я весной расчистила от прошлогодней листвы. Я сразу подумала, что небось это твой…

— В старину за находку платили вознаграждение… — заметила мать Мадиса.

— Ох, да что вы! Нет, спасибо! Всего доброго!

Прятавшийся за елочками Олав держал велосипед наготове.

— Ну? Получилось?

— Блестяще! Мадис дал мне новое индейское прозвище «Остроглазая»!

— Ладно, быстро садись на багажник, по дороге расскажешь, — распорядился Олав.

Но вдруг за живой изгородью раздался крик:

— Подождите! — К нам бежал Мадис, держа бумажник. — Спасибо, Оль! — сказал Мадис хмуро. — Только в августе я обычно дорогих подарков не принимаю.

— Каких еще подарков? — спросил Олав, притворившись, будто не понимает, о чем идет речь. У меня перехватило дыхание: «Что же будет?»

— Слушайте, не считайте меня дурачком! Мы же не в детском саду!

— Что ты выступаешь? — спросил Олав в ответ. — Завтра двухчасовым автобусом поедем в город за костюмом тебе. Только и всего!

— Забери свой бумажник по-хорошему! — рассердился Мадис. Казалось, еще минута — и он сцепится с Олавом, хотя они большие друзья. — Деньги — навоз, — сказал Мадис. — Важны принципы, а не деньги.

— Ладно, — решительно сказала я. — Чего комедию разыгрывать! Эти деньги вернешь нам, допустим, через месяц. Заработаешь или возьмешь у кого-нибудь взаймы, как сможешь. Но без нового костюма в школу не являйся. Ясно?

Мадис помолчал, что-то обдумывая, потом спросил:

— Это у кого же возникла такая светлая идея? У вас-то денег нет. Неужели у Сельге?

— Да, у него, — признался Олав. — И он дал двадцать пять рублей.

— Ему небось тоже неловко, если у тебя не будет приличных брюк, ведь классный руководитель должен заботиться об учениках из своего класса. Да и Тынис сказал, что у тебя доисторические штаны, — добавила я.

— Этому Тынису устроим скоро такую шотландскую юбочку, что он долго не сможет вякать! — огрызнулся Мадис, но тут же успокоился и сказал: — Ну, если взаймы, тогда пусть. Мать в середине сентября получит премию, обещала мне подкинуть, вот и отдам. Спасибочки, Оль! И тебе, Остроглазая, земной поклон. Да… Что там Сельге толковал? Полезем завтра в погреб, что ли? — спросил он у Олава.

— Как в погреб? Опять? — Меня охватила дрожь.

— Сельге решил, что завтра начнем исследовать погреб. Если хочешь, приходи тоже, — сказал Олав. — Конечно, если захочешь идти с нами. У нас ведь нет ни модных штанов, ни привлекательных носиков, испачканных землей.

Дождался-таки момента, чтобы поддеть!

7

Утром, когда я раскрыла глаза, часы показывали уже без четверти одиннадцать. Солнечный луч тыкался в мой нос и заставлял то и дело чихать. Я стала считать чихи, как однажды научила меня Труута: «Один — хорошо, два — плохо, три — письмо, четыре — деньги». В памяти всплыл вчерашний день происшествий, но солнце светило так радостно, что настроение быстро поднималось. В последние дни летних каникул как-то особенно приятно нежиться по утрам в постели. Уже три года подряд в последние ночи августа я вижу один и тот же сон: на часах пять минут девятого, первый урок уже начался, но я никак не могу найти свою школьную сумку. Когда наконец нахожу ее под кроватью, забрасываю ремень на плечо и вхожу в класс, говоря: «Извините, пожалуйста, что опоздала», все одноклассники смотрят на меня с большим изумлением. И только тогда я замечаю, что явилась в школу в одном белье… С испуга просыпаюсь и чувствую большое облегчение: только конец августа! Можно еще с удовольствием потянуться, подумать в одиночестве и, если мама не увидит, даже немножко почитать книгу в постели. В школе и сегодня тоже раздают учебники, но у мамы долгожданный свободный день… Интересно, осталась ли она и в самом деле дома, как сказала вчера, или все-таки поехала в город к тете Мийе на день рождения?

Я заглянула в дверь комнаты родителей. Кровать застелена, комната пуста. Никого но было и в комнате, где стоит рояль, и в кухне тоже. Но на кухонном столе рядом с термосом в виде кувшина белел листочек бумаги. «В холодильнике полно еды, наверное, управитесь вдвоем. Мама».

Что бы это могло означать? Уехала она к тете на день рождения или насовсем, как вчера грозилась? И что же будет, если она уехала навсегда? Как же мы будем жить с отцом вдвоем? У нас в школе есть несколько детей, чьи отцы оставили семьи. Но чтобы матери уходили из дому, о таком здесь слышать еще не доводилось. И почему же это должна сделать именно моя мама, которая всегда была уравновешенной, заботливой и доброй? Не может же быть, чтобы ей плохо было жить с нами. Или она вдруг нашла себе нового мужа, как отец Тыниса нашел себе новую жену? Но это же было бы ужасно несправедливо! Может, я сказала что-нибудь такое, что обидело маму? Однажды, когда она пыталась надеть платье, которое стало ей тесным, я сказала в утешение: «Если бы мне было тридцать семь лет, мне было бы совершенно безразлично, какой у меня объем талии». Мама в тот раз погрустнела, словно я сказала ей что-то неприятное… Я тогда добавила, что, по-моему, ни одна, даже с самой тоненькой в мире талией, пианистка не играет так хорошо на рояле, как она. Но мама только усмехнулась печально, вздохнула и сказала: «Доченька-золотце, мои руки уже совершенно заржавели!» А ведь ни у кого из учительниц и матерей наших школьников нет таких красивых длинных пальцев. Я считаю, что моя мама играет на рояле несравненно лучше тех ее однокашников, которые получили диплом консерватории, выступают в концертах, которых показывают по телевидению. Когда мама училась, ее считали многообещающей пианисткой, но незадолго до государственных экзаменов она споткнулась, упала и сломала руку. Через год она смогла бы выдержать экзамен, но тогда родилась я, и мама с отцом и со мной уехала в Майметса. Но чем ей здесь плохо? Все дети ее уважают и любят, старшие мальчишки даже не дали ей прозвища. И на смотрах самодеятельности нашу школу всегда хвалят, потому что мама находит и разучивает со школьниками новые песни.

Иногда мне кажется, что я способна понять все вещи на свете. Даже то, как на экране телевизора появляется изображение, стало мне ясно после объяснения отца. Но теперь я ничегошеньки не понимала. Может быть, маму рассердило то, что в нашей школе появился еще один учитель, который умеет играть на рояле? Может, она просто немножко завидует Сельге? Завидовала же я в прошлом году немного Тийне, когда узнала, что ос стихотворение напечатали в «Сяде». Я тоже иногда сочиняла стихотворения для стенгазеты, и некоторые, по-моему, получались как настоящие, но ни одна настоящая газета их не напечатала… Но потом зависть у меня прошла, потому что Тийна вовсе не важничала и не задавалась из-за этого своего стихотворения, а я научила ее бренчать на рояле «Пошла кошка погулять».

Звякнул дверной звонок, и кто-то вошел, не дожидаясь моего «войдите»!

Это была Труута в белой, наимоднейшей белой шляпе и голубом «жатом» платье.

— Здравствуй, Пилле! Господи, ты еще в ночной рубашке! А я уже с восьми на ногах, хотя легла вчера в полночь. Олав, негодник, примчался к нам ни свет ни заря и сказал, что начинается разделка погреба. Говорят, у нас новый классный руководитель… Ну как он?

Я и рта не успела раскрыть, а Труута принялась молоть дальше:

— Он вроде бы жутко молоденький, кто знает, протянет ли весь этот год в Майметса или удерет еще до того, как снег выпадет? Ну какой из мужчины классный руководитель! Учительница-то, Маазик, была нам как вторая мать, все говорят! Ну да… давай, одевайся быстрее и пойдем взглянем, как они взорвут этот погреб!

— Да зачем им его взрывать?

— А что же им еще с ним делать? Эта погребная горка торчит там, только пейзаж портит, а зимой только и съезжай с нее на лыжах да ломай себе ноги! Не знаю только, уцелеет ли школа, если они его динамитом…

— Динамитом?

— Ну, а чем же еще взрывают погреба… Или погребы? Как правильно, погреба или погребы?

— Кажется, погреба, — считала я. Быстро натянула платье, сделала себе бутерброд, чтобы съесть его по дороге, и была готова идти.

— Есть всухомятку — ужасно вредно для фигуры! — поучала Труута. — Ты получила мои рецепты диеты? Голливудскую диету не попробовала? Ой, она замечательно действует!

— Да-да, похоже, ты чуток поправилась, — сказала я устало.

Тут и так заботы хватает, а она со своими голливудскими проблемами… Вообще-то, я не очень верила сообщению Трууты о динамите, хотя с этими мальчишками никогда ничего наперед не известно… В прошлом году Мадис принялся изучать устройство пенного огнетушителя. Но огнетушитель с шипением вырвался у него из рук и полетел, как ракета, разбил окно и приземлился на школьном дворе. Хорошо еще, что так получилось. Мадис мог остаться без пальцев, и, если бы кто-нибудь был на дворе под окнами, история и вовсе закончилась бы плачевно. Если они действительно достали где-то взрывчатку… Ведь в школе как раз ремонтируют кабинет истории, под окнами которого и находится этот погреб… и отец наверняка там, в кабинете истории… Ух! До сих пор у меня никогда еще не было никаких опасений за своих предков, но сейчас… Мать угрожает уйти от нас, а отцу угрожает взлет в воздух… И это называют счастливым детством!

Труута обиженно замолчала, но вскоре защебетала с новой силой:

— Да, но тетя сказала мне в Ялте: «Гертруд, мне просто надоело постоянно обуживать твою одежду! Ты же превратишься так в тощую хворостину!» А в Ялте очень здорово! Знаешь, там такие деревья, очень похожие на наш можжевельник, только очень высокие и стройные, и их подстригают фигурно. Одно — точно как орел, другое — как слон, третье — матрос… И еще там дом одного писателя… этого… Как же его фамилия? Ужасно знаменитый был писатель, он уже умер… И к нему в дом все время приезжает полно иностранцев, но там, в доме, ничего особенного нет… Ах да, я все-таки видела там один жутко модный плюшевый пиджак, не то на англичанке, не то на француженке, точно не знаю. А на пляже видела одну бабищу — смертный номер! Не меньше двух метров в обхвате. Думаю, это самая толстая женщина в мире. И представляешь, у нее был купальник из двух частей! Ты меня слушаешь?..

Погребная горка оказалась точно в том же состоянии, в каком мы ее оставили — абсолютно цела! — только обе створки двери погреба были нараспашку. Отец, уперев руки в бедра, оживленно беседовал с новым учителем, а мальчишки шныряли взад-вперед. Тут был даже Эльмо из Саатре. Сегодня явились в школу те, кого мне вчера так не хватало. Только Тыниса не было видно, но о нем я особенно и не скучала. Лейла и Тийна вышли из погреба, неся большую корзину.

— Эй-эй, девушки, несите сюда ваше золото и серебро! — махнул им Мадис, вынося из погреба какой-то шест.

— Да вы что, правда, нашли золото? — всполошилась Труута.

— Земля в Майметса дороже золота! — балагурил Мадис.

У девочек в корзине действительно была земля и смесь соломы с каким-то мусором.

Новое платье Трууты вызвало всеобщее восхищение, и шляпу ее мы все перемерили по очереди. Теперь, когда я увидела отца живым и здоровым, щемящий ужас за него показался мне младенческим. Ну что может случиться с моим отцом?

Странно, погреб не казался таким жутким и темным, как вчера, в нем было только грязновато, как верно заметила Труута.

— Прочь с дороги! — крикнул Мадис, вынося на дневной свет новый кусок доски.

Глядя на его радостное лицо, никто бы не смог подумать, что только вчера он сидел мрачный за столом и клялся сбежать на великие стройки.

С трудом удерживая доску в равновесии на плече, Мадис декламировал:

— «А еж поучал из кустов: „Ребром, ребром, сын Поролайненов отважный!“»

Но тут он заметил моего отца, смутился и сказал, извиняясь:

— Но это не тот Еж… в «Калевипоэге» еж с маленькой буквы и сам маленький, и к тому же самка…

Сдерживая смех, отец пошел обратно к школе.

— Учитель, покажите, пожалуйста, Пилле тоже тот документ, который мы нашли в погребе! — попросила Лейла.

Учитель Сельге, усмехаясь, почесал затылок.

— М-м-да, куда же я его дел?..

Он медленно шарил по карманам и в конце концов нашел то, что искал, в нагрудном кармане.

Это был маленький пожелтевший листок бумаги, сложенный в несколько раз. На листке было написано красными чернилами: «Здесь могут найтится сакровищи».

— Кто же мог это написать? — спросила я у учителя.

Он пожал плечами.

— Может, вы с Тынисом?

— Здесь было так темно, что даже пальцем в рот не попасть. И… учитель, неужели вы думаете, что я пишу с такими ошибками?

— Пилле у нас круглая отличница, — сообщила Труута.

— Но эта бумажка выглядит такой старой! — считала Лейла. — Олав, наверное, прав, ее мог оставить помещик. Интересно, что за сокровища это могут быть?

— Наверняка золото, серебро и хрусталь, — предполагала Труута. — Ой, что же мы с ними сделаем? Разделим между собой?

— Прежде чем делить, хорошо бы сначала все-таки найти эти сокровища, — считала я.

Дело казалось мне слегка подозрительным. Разве же так бывает: новый учитель приезжает познакомиться со школой, где ему предстоит работать, и сразу находит такой документ, о существовании которого жители Майметса никогда и не подозревали? Но, с другой стороны, все же было бы здорово предполагать: а вдруг наш класс действительно обнаружит какие-то древние сокровища! Такие случаи ведь бывали, по крайней мере, в кино и книгах.

Труута повесила свою шляпу на куст жасмина, мы нашли себе на двоих такую же корзину, как у Тийны с Лейлой, и принялись вместе с другими выносить мусор из погреба. Было захватывающе интересно думать, что с каждой вынесенной корзиной мусора растет возможность найти клад. Ученики других классов, явившиеся в школу за учебниками, время от времени приходили посмотреть на нас и расспрашивали, но Труута сердито прогоняла всех:

— Исчезните! Это мероприятие нашего класса, и смотреть тут не на что!

Мне она шепнула:

— Этого еще только не хватало, чтобы сокровища растащили по всему миру! Раз этот документ нашел наш классный руководитель, значит, клад принадлежит нашему классу. Девочки возьмут себе украшения, а мальчишкам останутся мечи, кинжалы и запонки.

— Ты так уверена, что там найдется… достаточно кинжалов? — усмехнулась я. И вдруг вспомнила, как Тынис шепнул мне на ступеньках погреба: «Там, в молочном бидоне, что-то есть!»

8

Мне стало немножко жаль, что на сей раз Тынис не явился: как-никак ведь бидон — его находка, и во имя справедливости ему-то и следовало бы вынести этот бидон из погреба. Может быть, Мадис и Олав тогда относились бы к Тынису чуть приветливее: если бы выяснилось, что именно он-то и нашел эти сокровища.

В погребе хотя и светил большой фонарь, который используют в автомобилях вместо предупреждающего об опасности треугольника, но у задней стены было все же так сумеречно, что «потайного хода» Тыниса и ямы никто еще не нашел. И какая же я бестолочь! Надо ж было предупредить других, чтобы они не упали в яму!

Я легко нашла в стене нишу, которую Тынис считал потайным ходом.

— Осторожно, какая-то яма! — предупредила Труута.

Очевидно, у меня и впрямь зрение похуже, чем у других, я еще только искала взглядом углубление, а Труута уже его заметила.

— Пилле, ты упала? Пилле, где ты? — испуганно воскликнула Труута.

Спрыгнув в яму, я совсем не ударилась: прыгнуть туда — это совсем не то, что упасть. И тут же я почувствовала прикосновение холодного металла к своей икре, бидон, очевидно, упал на бок, когда Тынис с его помощью выбирался из ямы. Бидон не был большим, едва мне по колено, и подать его из ямы оказалось вовсе не тяжело. Я крикнула:

— Труута, принимай! Да ухватись же за дужку, слышишь?

— Ой, бомба! — завопила Труута и рванула прочь.

— Труута!

Руки устали держать «бомбу» на весу, и я уже было собралась опустить бидон, когда пришли Олав, Мадис, Тийна и учитель Сельге.

— Ты подвернула ногу? — испуганно спросил учитель.

— Да возьмите же вы, наконец, это сокровище, ничего со мной не случилось! — рассердилась я.

— Дети, отойдите подальше! — приказал учитель и взялся за «ушки» бидона.

Я, честное слово, не знаю, как выглядят бомбы, но уж обычный молочный бидон узнаю даже на ощупь.

— Это молочный бидон, — заключил учитель. — Судя по всему, старый. Крышка проржавела… Открылась! Та-ак… Здесь внутри какие-то бумаги… Нет, пожалуй, какая-то книжка или альбом для рисования. Пойдем наружу и посмотрим на свету! Молодец, Пилле! — похвалил учитель и осветил меня лучом карманного фонарика так, что мне пришлось зажмурить глаза, чтобы не ослепнуть. Затем он догадался перевести луч с моего лица на дно ямы. — Похоже, больше ничего там нет. Черт знает, зачем в погребе сделано такое углубление… яма какая-то… Ну, Пилле, давай руку!

Я протянула руку учителю и стала выбираться из ямы, но вдруг заметила возле моей ноги какой-то небольшой темный предмет. «Больше ничего там нет!» — мысленно передразнила я.

— Погодите!

— Что случилось? — спросил учитель, отпустив мою руку.

— Ни-ни-чего! — пробормотала я в ответ, потому что предмет, который я успела схватить, оказался бумажником. Я не была полностью уверена в том, что знаю его владельца, но недоброе подозрение закралось мне в душу. Сунула бумажник себе за пазуху и снова протянула руку.

— Да я… сумела бы и сама вылезти, — сказала я учителю, вместо «спасибо».

— Ну пойдем теперь посмотрим, что это за сокровища откопала Пилле! — предложил учитель.

— Тоже мне сокровища — книга какая-то! Драгоценности, очевидно, все-таки где-то спрятаны, — разочарованно протянула Труута, когда Рейн Сельге достал из бидона какую-то книжку в красной обложке.

Но это и не была книга, а толстая общая тетрадь, обернутая красной глянцевой бумагой. Бумага в нескольких местах выцвела, а в некоторых местах потемнела и стала пестрой, как мрамор.

«ДНЕВНИК 1 ПИОНЕРСКОГО ОТРЯДА МАЙМЕТССКОЙ НЕПОЛНОЙ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ. 1940/41 УЧЕБНЫЙ ГОД», — прочли мы на первой страничке.

— Вот тебе и сокровища! — огорчилась Труута, да и у других лица вытянулись от удивления, только глаза учителя сияли.

— Подумать только, какой уникум! — обрадовался Рейн Сельге. — Такие дневники сохранились лишь в очень редких школах. Та-ак… список пионеров… Анне Аид, Тийю Тухтна, Роберт Луйк… Может быть, кто-то из них вам знаком?

— Нет, мы никого не знаем.

— Мой отец тоже учился в этой школе, посмотрите, вдруг там есть Теэсалу Юри? — спросил Олав.

— Теэсалу… Нет, такого нет. В каком году твой отец родился?

— Жутко давно, — ответил Олав. — Я точно не знаю, но году в сорок пятом наверняка, может быть, даже в сорок третьем.

— Ну, значит, он еще не родился, когда Сальме Урб делала эти записи в дневнике.

— Если в сороковом они были одиннадцатилетними или, скажем, для простоты — десятилетними, то теперь эти пионеры празднуют уже свое пятидесятипятилетие! — подсчитал Эльмо. — Стоп-стоп, тут в списке есть Харриетта Линдманн, а наша соседка-старушка тоже Харриетта, только у нее фамилия Пуудель. Я всегда думал, до чего же ей не повезло с фамилией[12]. Но для чего женщина с красивой фамилией Линдманн станет брать фамилию Пуудель?

— Это, может быть, ее фамилия по мужу, — предположила Труута. — Послушайте, тут в списке значится мой дядя, такой толстый, который работает в министерстве — Александер Вяли, мы зовем его дядя Алекс.

— Ну этому я не поверю, что твой дядя — один из первых пионеров в Майметса! Ты никогда об этом не говорила! — сказал Мадис.

— Я же и сама не знала! Но, видишь, фамилия в списке. «Александер Вяли — знаменосец отряда».

Классный руководитель листал дневник.

— Изучали азбуку Морзе… Веселый поварский сбор… Пособие малоимущим ученикам: Александер Вяли получил сапоги сорокового размера…

Труута затрясла головой.

— Нет, это наверняка не мой дядя. У дяди Алекса огромная нога, и он всегда ходит в красивых мягких туфлях.

— Но на всякий случай, ты могла бы спросить у него, — посоветовала Тийна.

— Нет, не имеет никакого смысла, — затрясла головой Труута. — Мама всегда говорит: «Наимоднейшие туфли — слабость Алекса!»

Учитель улыбнулся:

— Может, у него слабость к туфлям как раз потому, что в мальчишеские годы пришлось бегать босиком или ходить в сапогах, полученных в качестве помощи.

— Подумай, вот твой дядя изумится, если услышит, что мы знаем, какой размер ноги у него был в сороковом году! — сказал Мадис.

— Мы могли бы позвать их в гости — эту Харриетту и Александера Вяли, если, конечно, это он и есть, твой дядя. И кто знает, может, кто-нибудь из тех, кто есть в этом списке, живет еще в наших краях, здесь в округе. Устроим сразу такой вечер встречи?..

— Хорошая мысль! — поддержал классный руководитель. — Прежде всего, надо сходить к этой Харриетте, может быть, она что-нибудь знает о своих подругах детства.

Лейла сказала:

— А мне больше всего нравится эта маленькая Ирэна. — Она показала на рисунок под записью о «Веселом поварском сборе»: девочку с желтыми локонами на голове, вокруг губ у нее был намалеван оранжевый круг. Под рисунком аккуратными печатными буквами было написано: «Наша маленькая плутовка и лакомка Ирэна лакомится гоголем-моголем».

— Ну, если эта плутовка уже пятьдесят лет лакомилась яичным желтком, то уж она наверняка больше не маленькая, — предполагал Мадис. — Найдется ли у нас такой прочный стул, чтобы без опаски позвать ее в гости?

— Но может быть, это Ирэна-конторщица? — сказал Олав. — Она ведь небольшого роста и любит сладкое. Когда служащие конторы приходили к нам поздравить маму с днем рождения, эта Ирэна так охотилась за ломтями торта с розочками из крема, что мне не досталось.

— У-ужасно интересно! — Труута вздохнула. — Ну да, но почему этот дневник спрятали здесь, в погребе? И кто его спрятал?

Учитель ответил:

— А это выяснится, когда вы найдете бывших пионеров. Я полагаю, что дневник спрятали в погребе во время войны, когда немцы оккупировали Эстонию. Я уверен, что тот, кто вел дневник, просто не осмелился держать его дома и принес сюда, в самое надежное место. Ведь волк возле своего гнезда не разбойничает.

— Как это — возле своего гнезда?.. — спросил Олав.

— Вы ведь знаете, что с сорок второго года в школьном здании размещался немецкий военный госпиталь — в нашем понятии — больница.

— Я об этом и не слыхал! — изумился Мадис.

Учитель с удивлением посмотрел на него и на всех нас, покачал головой и сказал:

— Тогда вы небось не знаете и того, что когда гитлеровцы отступали, они заминировали всю школу, даже швейная машина была минирована!

— Как в детективном фильме! — восхитился Мадис. — Неужели вы во время войны были разведчиком, что все так точно знаете?

Учитель засмеялся:

— Хотя и я жутко старый, как сказал про своего отца Олав, но во время войны меня еще на свете не было. Просто я вчера осмотрел ваш школьный краеведческий музей, там ведь собрана вся история вашей школы. Ученики сами расспрашивали людей постарше и все аккуратно записывали.

— Это я давно заметил, что все интересное придумано и сделано еще до нас! — Мадис огорченно махнул рукой. — Я-то думал, что уголок краеведения в школе — это просто так, ради моды, что ли… Ну всякие спицы и цепы развешаны по стенам, но ведь ими больше не пользуются. А в те альбомы я и вовсе никогда не заглядывал…

— Насколько я успел заметить, в школьном музее краеведения нет никаких материалов о первых пионерах Майметса, стало быть, и тебе, Мадис, оставлено интересное дело, — усмехнулся учитель.

Труута спросила расстроенно:

— А искать сокровища мы, значит, теперь больше не будем? Нашли бумаги, и пусть следующие поколения занимаются золотом, серебром и хрусталем?

— Отчего же! — сказал учитель. — Вот приведем погреб в порядок и…

— Но эта бумага… Разве там нет какой-нибудь стрелки или еще какого-нибудь намека не дано? — спросила я.

— Ах, черт знает, кто обронил эту бумагу, — учитель махнул рукой. — По-моему, уже само существование такого погреба — счастье! Теперь реставрируют всевозможные старые дома, даже самые убогие, а у нас есть совершенно неиспользуемый погреб, булыжником выложенный. Да ведь сюда можно перевести хотя бы тот же музей краеведения.

— Здесь можно устроить школьное кафе! — предложила Труута.

— Помещение для гимнастики надо бы, долго ли мы еще в актовом зале будем баловаться? — заметил Эльмо.

— Шутники! — усмехнулся Мадис. — Кроме как хранить мороженое, погреб ни на что не годится! Отопления же в нем нет!

— Мы с директором это уже обсуждали, — сказал учитель. — С помощью совхоза мы что-нибудь придумаем. А на сегодня, пожалуй, достаточно. Скоро уже два часа, ваши матери, должно быть, беспокоятся.

— Ох ты! — испугался Мадис. — Оль, нам придется поспешить! Умоемся и рванем на автобус!

— А завтра опять приходить? — спросил Олав.

— Явка добровольная, — улыбнулся учитель. — Кто хочет работать и не гонится за большими сокровищами, с теми завтра продолжим! До свидания!

9

Я шла домой, и на сердце у меня было опять тяжело. Уж если человек не может жить так, чтобы на душе у него вообще не было забот, то пусть уж было бы не больше одной кряду. У меня и так хватает беспокойства из-за мамы, а тут еще!.. Дома я заперла за собой дверь на ключ и наконец посмотрела, действительно ли это пропавший бумажник Мадиса. Да, сомнений не было. Надорванная застежка-молния, сто двадцать рублей семьдесят шесть копеек, надпись: «МАМЫ КАШЕЛЕК». Мы с Олавом вообще-то довольно искусно подделали бумажник, только одного мы не сумели — повторить детскую ошибку. Потому-то Мадис так быстро нас разоблачил!

Но что же теперь-то делать? Пойти к Тынису и приказать ему вернуть бумажник Мадису? Ведь это же совершенно бесспорно, что именно Тынис стащил бумажник. Вчера он долго пытался выбраться из ямы, и, наверное, тогда-то бумажник выпал у него из кармана. Но Мадис и без того Тыниса не переносит, а что же будет еще тогда, когда выяснится, что он-то и есть главный виновник? Вдруг еще Мадис так рассвирепеет, что убьет его?

Но… но, может быть, Тынис и не стащил (мне никак не хотелось употреблять слово «украл»), может, он просто нашел бумажник, но не успел отдать его Мадису? Может быть, он сейчас лежит больной в постели, слабенький, какой он и есть, простыл вчера, и теперь у него насморк и температура… Лежит одинокий в постели, потому что тетя его до вечера выдает в школе учебники… Лежит, и у него душа болит за Мадиса… Откуда ему знать о нашей вчерашней складчине или о моей сегодняшней находке.

Мне случалось с мамой несколько раз ходить к учительнице Тали, и хотя она тогда открывала нам дверь, теперь возникло жутковатое чувство при мысли, что вдруг тетя Тыниса уже дома и может открыть мне дверь и спросить, зачем мне нужен Тынис. Поэтому я обрадовалась, встретив возвращавшуюся из магазина Тийну. С Тийной хорошо, она не любопытная и не любит пустых сплетен, ее я осмелилась позвать с собой к Тынису.

— Будь миленькая, пойдем со мной! Мы там недолго, мне надо только отдать ему одну вещь. Одной так неловко идти, вдруг еще навстречу выйдет Тали и удивится, — упрашивала я Тийну, и она согласилась зайти на минуту к Тынису.

Он сам открыл дверь. Ничуть он не был болен.

— Ты по делу или как?

— У Мадиса, пожалуй, было бы к тебе дело, — сказала я, давая ему понять.

— С Мадисом у меня нет никаких дел. — Тынис пожал плечами.

Это лишило меня дара речи. Я молча достала из полиэтиленовой сумки бумажник и показала его Тынису. Он уставился на бумажник и, похоже, в свою очередь онемел. Тогда я спросила:

— Небось тебе это знакомо? Не следовало бы тебе вернуть это Мадису?

— Ах так! — Тынис усмехнулся. — Стало быть, это ты и есть столь ловкая карманщица? Так вытащить из кармана… Здорово! А теперь хочешь сделать меня козлом отпущения, да?

Тийна, наверное, не поняла ничего, кроме того, что Тынис несправедлив ко мне, и крикнула:

— Все ты врешь! Пилле — честная девочка!

— Ку-ку! Золушку приемный отец тоже выпустил погулять? — насмехался Тынис. — А сам небось вместе с отцом Мадиса справляет где-то праздник?

Тийна посмотрела на него, потом на меня, сделала странную гримасу и убежала. Конечно, я была единственной, кому она доверила свою тайну про приемного отца, так что нетрудно было догадаться, кто выболтал это Тынису.

— Ты жуткий подлец!

Он усмехнулся:

— Я же предупредил тебя, что у меня мерзкий характер! Так что, если не веришь людям старше и умнее тебя, сама и страдай! — И он захлопнул дверь перед моим носом.

Хорошо сделал, что захлопнул, а то я бы в него вцепилась.

Я сбежала по лестнице вниз и перед домом огляделась по сторонам, но Тийны нигде видно не было. Наверное, побежала домой, плачет там в подушку и от всей души сожалеет, что доверилась мне… И правильно делает, если сожалеет. Разве стоит доверять девчонке, которая выдает своих хороших друзей какому-то подлому типу, воришке, истязателю гитары… Вчера я сказала отцу, что могла бы стать разведчицей. И вот я здесь своим чужая!

На душе было так черно, что я не хотела видеть ни мать, ни отца — никогошеньки! А о Тынисе и думать не хотелось, но перед глазами то и дело возникала его деланно-невинная торжествующая физиономия: «Я же предупреждал тебя, что у меня мерзкий характер!» Словно это какое-то оправдание! Странно, что, подумав о Тынисе, мне показались детски наивными и какими-то старомодными и то, как Мадис радовался этим деньгам, заработанным своим трудом, и сбор денег для Мадиса, организованный Олавом, и идея «погреба нашего класса», и находка дневника первых пионеров нашей школы. Уж можно быть уверенной, что Тынис опять найдет какие-нибудь презрительные слова, чтобы высмеять наши новые планы.

Вспоминалась когда-то слышанная фраза: «Для него нет ничего святого!» — и мне казалось, что это относится именно к таким, как Тынис. Мадис с его почерпнутыми из книг словечками и фразами, Олав с его Леди, Тийна со своим братиком, я с моими заботами — все мы для Тыниса «деревенщина», более низкие и наивные существа, чем он.

Нет, так не пойдет! Сразу же, при первой возможности надо будет сказать учительнице Тали, пусть отправит своего «сосланного на поселение» родственничка обратно в город. И пусть его там сдадут в какую-то спецшколу — там ему и место. Почему весь наш класс должен мучиться из-за этого пришлого лгуна и воришки? Ну да, пока что мучаюсь только я, но ведь другие просто еще не имели с ним никаких дел и не знают, что за «прелести» нас ожидают!

Так, горестно размышляя, я шагала в лес, в тот, что за магазином. Там, между сосновой рощей и дубовой, есть маленькая ягодная поляна. Это как бы моя поляна, я всегда прихожу сюда одна, если иногда хочется о чем-то спокойно подумать. Земля тут сухая, всегда можно лечь на траву и смотреть, как движутся облака. Глядя на них, успокаиваешься и можешь искать решения своих проблем.

Итак, первое: сказать Тали, что мы не хотим видеть Тыниса в нашем классе — и все! Во-вторых, надо будет рассказать Мадису все, как было с бумажником. Или… лучше сперва расскажу все Олаву. Все равно они с Мадисом приятели и устроят, как сказал Мадис, «шотландскую юбочку» этому Тынису. И поделом ему! Подумать только, когда мне было пять лет, меня выпороли из-за двух сорванных в школьном саду цветков, а этот пятиклассник врет и ворует, совершенно ничего не опасаясь, и, видимо, думает, что сумеет остаться безнаказанным.

«Поделом тебе! Поделом, поделом!» — твердила я про себя. И на сердце вроде бы сделалось легче.

Я села на большой валун под дубом и следила, как муравьи по своей тропе спешили к муравейнику и каждый что-нибудь тащил.

Одни тащили пожелтевшие иголки хвои, другие — крохотные обломки веток. Один муравей, похоже, был силач, он храбро тащил побелевшую хворостинку, которая была гораздо больше его самого. Я загородила ему дорогу. Посмотрим, что думает силач о таком огромном белом препятствии. Муравей остановился; возможно, он подумал: «Ого, это еще что за наваждение?» Но тут же собрался со всей своей смелостью, шустро побежал по руке и, перебежав, скрылся между травинками.

Намного ли станет выше муравейник от одной хворостинки! Кажется, что суета маленьких насекомых напрасна и забавна, однако же муравьиная куча с каждым месяцем становится выше.

По небу сновали крохотные белые облачка, по земле — еще более маленькие муравьи, а я между небом и землей казалась себе большой и сильной. Иногда так хорошо не думать ни о чем, просто смотреть вверх, вниз и по сторонам.

Когда я пришла домой, было уже полдесятого. Из комнаты, где стоит рояль, слышен был какой-то разговор. Я прислушалась — мама говорила виновато: «Вот незадача, и как это я забыла купить сливки для кофе!» «Как прекрасно, что ты вернулась!» — хотелось мне крикнуть.

Я вбежала в комнату и обняла маму.

— Тише, тише, — предостерегла мама. — А то обе окажемся облитыми кофе. И между прочим, когда входят в комнату, здороваются.

— Тере![13] — выпалила я, повернувшись к сидящим за столом.

10

Со всеми находящимися в комнате, кроме мамы, я сегодня уже здоровалась. Здесь была завуч Тали, тетя Тыниса. Полчаса назад я решила пожаловаться на Тыниса именно ей. Сейчас она держала чашечку с кофе большим и указательным пальцами, а мизинец был забавно оттопырен. Рейн Сельге уминал торт и кивнул мне в знак приветствия. Отец, позвякивая ложечкой, размешивал в кофе сахар (меня-то он всегда учит, что позвякивать — невоспитанно) и улыбался во все лицо.

— Возьми стакан и налей себе лимонаду, Пилле, — сказала мама, — и садись тоже, угощайся тортом.

Мама была снова прежней — голос строгий, но глаза мягко светились.

— Я никогда бы не подумала, что мне будет так не хватать концертов, — говорила мама. — Но после сегодняшнего Брамса — удивительное самочувствие, будто после сауны. Раньше-то мы часто ходили на концерты, а ведь тогда это было гораздо труднее: ребенок маленький, денег мало. Нет, надо все-таки постоянно заботиться о своей духовной жизни. Вместо того чтобы пойти в магазин, пошла на концерт, и сразу — душевное равновесие…

— А мы тут с Пилле нашли новый концертный зал, — сообщил учитель Сельге, кивнув в мою сторону. — Большой школьный погреб можно перестроить под клуб с чудесной акустикой, или в кафе, или даже в музей.

— Как это — вы с Пилле? — удивилась мама.

— Ах, это долгая история, — махнула я рукой. — Сегодня, во всяком случае, мы уже убирали в погребе и нашли дневник первых пионеров нашей школы. Поглядим, что там еще завтра обнаружится!

— А я нашел новую уборщицу для школы! — гордо объявил отец. — Мать одной ученицы, Тийны Киркаль, сейчас сидит дома — у нее младенец, но она полагает, что с уборкой справится. Сначала-то ей, понятно, будет нелегко, но мы постараемся добиться в совхозных яслях места для ее малыша.

— Да, чем только нам не приходится заниматься. — Завуч Тали вздохнула. — Я, например, просто вынуждена была взять к себе на воспитание племянника, сына моей сестры. Развал семьи, перенапряжение нервов, плохая компания… Пилле, я надеюсь, что этот разговор останется между нами?

Я кивнула. Мне, ребенку учителей, эта фраза была знакома с самых малых лет.

— Мальчик циничен, крайне нестабилен, приходит часто в состоянии аффекта, а когда нервничает, у него даже возникает нарушение речи, — продолжала завуч.

— Ой, а я ничего такого не заметила! — выкрикнула я, невежливо перебив. Наверное, следовало бы извиниться…

— Да, Пилле, я и хотела поговорить с тобой на эту тему. Похоже, Тынис испытывает к тебе известную симпатию. Вчера он даже сказал про тебя: «Девчонка в норме», а на его языке это означает, что для него ты своего рода авторитет. Так что было бы хорошо, если бы ты нашла немного времени для общения с ним, может, поучишь его играть в шахматы, познакомишь с окрестностями…

— Я не умею играть в шахматы, — сказала я с облегчением. Иногда есть польза от того, что чего-то не умеешь.

— Ну тогда в шашки или хотя бы в «Путешествие вокруг света». Главное, чтобы обращалась с ним спокойно и не давала ему понять, что он как-то отличается от других.

«У меня мерзкий характер», — вспомнила я снова. Стало быть, мне надо дать понять Тынису, что и у меня жуткий характер, чтобы не думал, будто он один такой особенный.

— Ну так как? — спросила завуч Тали.

Я пробормотала, глядя в пол:

— Не знаю.

Новый учитель меня выручил:

— Большинство учеников пятого класса участвовало сегодня в расчистке погреба, почему же Тынис не явился?

— Тут дело в том, что он с младенческих лет испытывает неодолимый страх перед темнотой, может быть, его темнотой пугали, не знаю, но, может быть, это врожденное, — сокрушалась тетя Тыниса. — Наверное, он не хотел показать соученикам, что боится темноты.

Я бросила взгляд на классного руководителя и увидела, что он смотрит на меня. «Пусть это останется между нами», — означал взгляд Рейна Сельге. И он едва заметно усмехался.

— Мне от всей души жаль мальчика, но чувствую, что с ним придется обращаться крайне строго, — сокрушалась завуч Тали. — Надеюсь, что в нашей школе он избавится от дурного влияния невоспитанных мальчишек. Я рассчитываю, что его друзьями станут Пилле, Олав Теэсалу и еще несколько учеников из хороших семей.

«Сухарь и придира», — вспомнились мне слова «испытывающего неодолимый страх перед темнотой» Тыниса. Но пусть это тоже останется между нами…

— Я заметила, что у Пилле есть много затаенной симпатии — нечто такого, что помогает общаться с людьми, — продолжала тетя Тыниса. — Так что я буду надеяться на тебя, Пилле!

— Надо заставить парня работать, только тогда из него выйдет толк! — считал мой отец. — Игрой в «Путешествие вокруг света» еще никого не перевоспитали. Труд — вот что сделает из мальчишки мужчину.

Мама кивнула, и я была ужасно довольна, что они опять с отцом заодно.

Учитель Сельге подошел ко мне (я подумала: «Надо ли встать со стула?» — и не встала) и сказал:

— Скажи, Пилле, ребята не очень рассердились за этот «документ» про «сакровища»? По выражению твоего лица было сразу видно, что ты догадалась.

— Из-за этой бумажки?.. Нет, нет, насколько я знаю, никто не рассердился, да и не поняли… и я ваш план вовсе не разгадала, хотя, правда, бумажка показалась мне подозрительной… Я еще подумала: почему «должны найтится»? Тот, кто прятал, скорее написал бы «здесь спрятаны», или «здесь находятся», или как-то так. А потом еще: ведь помещик был немец, почему же он не написал по-немецки? Вот поэтому я стала подозревать: тут что-то не так.

— А я подумал: у нас в школе учат английский, и немецкого вы наверняка не знаете, — ответил учитель Сельге с забавной неловкостью.

— Да, не знаем, — подтвердила я. Мы оба засмеялись.

— Я полагал, что так будет интереснее, если с помощью настольной лампы немного «состарю» бумагу и напишу с ошибками, — признался учитель. — Я опасался, что иначе вы, может быть, не согласитесь почистить погреб. Но пионерский дневник — это в самом деле замечательный сюрприз. Об этом я и понятия не имел. Мне кажется, что у нас тут пойдет интересная жизнь!

— Хм-м…

— Мне ваш класс нравится. Но эта история с «документом»… Пусть останется между нами, ладно? Хотя бы пока… Понимаешь?

— Конечно, понимаю. Я ведь дочь Деда Мороза! Мне приходится хранить в тайне столько всякого этого «пусть останется между нами», что скоро я вообще не посмею рта раскрыть, чтобы из него с каждой фразой не вылетали секреты, как лягушки изо рта одной плохой принцессы в сказке.

Учитель Сельге, похоже, собирался что-то сказать, но тут зазвонил телефон, и мама, протянув руку, взяла трубку:

— Алло! Нет, не Пилле. Да, дома. Подожди минуточку, Олав!

Мама подозвала меня жестом:

— Твой рыцарь просит тебя к телефону.

— Пилле, добрый вечер! — закричал Олав так, что было слышно во всей комнате.

Я сказала, приглушив голос:

— Если ты будешь орать так сильно, то тебя и без телефона будет слышно через три стены! Ну что? Костюм купили?

— Мадис теперь такой поп-парнишка, что ты его не узнаешь! Одет с ног до головы во все новое, и в придачу ко всему сувенирная шапка с длинным козырьком!

И неожиданно у меня возникла идея:

— Знаешь что, пойдем еще разочек поищем бумажник Мадиса. Он ведь должен быть где-то возле школы, просто должен быть, и все!

— Думаешь?.. — протянул Олав. — Я-то думаю, что его, может быть, кто-то украл… Мы ведь всюду искали… и…

— Давай еще сходим посмотрим, а? — упрашивала я. — Встретимся через десять минут на волейбольной площадке, ладно?

— Почему там, можно выйти вместе из дома… — возразил Олав, но я не дала ему продолжать:

— Пока!

Маме я сказала:

— К сожалению, придется ненадолго уйти. Вернусь через четверть часа.

— Куда же ты так поздно?.. — хотела было удержать меня мама, но я сказала всем вежливо «До свиданья!» и скрылась в своей комнате.

Та-ак! Полиэтиленовая сумка больше не понадобится, бумажник свободно помещается за пазухой. Я обязательно должна успеть раньше Олава к школе, к той старой липе, под которой трава не скошена. Вернее, там не трава, а тонкие высокие стебли гусиного лука, который еще называют «весенней золотой звездой». Эта старая липа с корявым стволом — самое красивое, по-моему, дерево на школьном дворе, и я не знаю, где можно потерять бумажник, но чтобы найти его, лучшее место — трава под липой. Как дочь Деда Мороза я не сомневалась, что Олав со своей Леди через десять минут найдет «МАМЫ КАШЕЛЕК» Мадиса, хотя на улице уже стемнело.

А с этим нестабильным Тынисом, который, как считает завуч Тали, до смерти боится темноты и расстроил в городе свои нервы, мы еще разберемся… впоследствии!

Сунув бумажник за пазуху, я тихонько вышла из дома и побежала к старой липе…

ПРИДУМАЙ ЧТО-НИБУДЬ, МАДИС!

1

Сколько я помню, в нашей школе всегда первого сентября торжественный акт начинался с сильным опозданием. Явиться-то всем ученикам бывало велено, конечно, к половине девятого, и все аккуратно являлись, но если акт начинался в девять, так это еще хорошо. Может быть, учителя хотят таким способом придать нам смелости, обнадежить, мол, смотрите, на сей раз нам предстоит приятный, ленивый и беззаботный год, и ни один учитель не станет в нынешнем году придираться к такой мелочи, как точное начало учебного дня. Будем приходить в школу, когда кому хочется, немножко позанимаемся, если возникнет желание… Мы, ученики, дарим классным руководителям цветы, а они каждый раз улыбаются и хвалят: «Ну до чего же ты за лето прибавил в росте! Прямо-таки взрослый мужчина!»

Да-да, тот, кто верит, что такой благодушный праздник цветов будет длиться долго, окажется сильно разочарован. Сразу же после окончания торжественного акта все классные руководители проводят свои первые суровые диктанты: «Понедельник. Математика, английский язык, русский язык, пение, спевка хора. Вторник. Математика…» Ни в одном учебном году не было в расписании ни урока дарения цветов, ни урока похвал, за то, что вырос, а надежды на то, что уроки по какому-нибудь предмету будут начинаться на полчаса позже, не питает даже собака Олава, Леди, которая каждое утро провожает его в школу.

Но до чего же приятно в ожидании начала акта вести разговоры в зале с мальчишками! Говоришь, говоришь, но когда вдруг неожиданно замолчишь, услышишь гул других разговоров, в которых ухо простого смертного не различает ни единого слова: куршур-сс-мур-тир-паламлал-тиша — рас — фас-шшш! Словно за лето ученики и ученицы научились какому-то кур-шур-мур-фасскому языку! По меньшей мере семьдесят ртов говорят одновременно, у каждого есть, как он считает, что-то важное, о чем рассказать, но все эти новости, вместе взятые, производят шум, гул, шорох. Время от времени в дверь зала заглядывает кто-нибудь из учителей с торжественным видом и вызывает кого-нибудь из зала. Позже одна из вызванных вручает первоклассникам цветы, другой звонит в колокольчик, третья читает стихи… Меня до сих пор ни один учитель ни разу из зала не вызывал, и правильно делал. Я не умею совать в руки малышам цветы, как положено, а в школьный звонок прозвонил бы так обстоятельно, что потом пришлось бы делать ему капитальный ремонт, а из стихов я запоминаю только мужественные или смешные, вроде «Мы — мужчины, сильны, как зубры» или «Смекалистый клоп на коньках на катке…». Хотел бы я видеть учительницу, которой понравилось бы чтение таких виршей первого сентября! Парни надорвали бы животики от смеха, если бы я вышел декламировать, а родителям первоклашек я бы испортил благоговейное настроение, и они мне задали бы… Конечно, я бы в жизни не осмелился выйти перед всей школой читать стихи, это ясно, но мне иногда нравится представлять себе, что случилось бы, если бы я сделал что-то совсем иначе, чем обычно делается. Что случилось бы, если бы вдруг пол зала стал потолком и Земля потеряла бы силу притяжения? Что было бы, если бы все учителя пришли сейчас в зал в костюмах ряженых и принялись бы танцевать? Что случилось бы, если бы я взошел на трибуну и внес предложение отложить начало учебного года на месяц? Что стали бы делать, если бы между учительской и залом вдруг появился глубокий ров, наполненный ледяной водой?

К счастью, у меня нет волшебной палочки. Нынешний торжественный акт первого сентября начался точно так же, как все предшествовавшие, даже песни и стихи были почти те же или, по крайней мере, похожие на прошлогодние. Директор вызвал детишек-первоклассников, чтобы представить их всей школе. Они крепко держались за руку выводивших их восьмиклассников, как за пап и мам, и у всех был важный вид. Майду, мой старший брат, делая безразличный вид, тащил за собой, как санки, светлоголовую девчушку. И почему только учителя любят вот так ставить детей в пары, как в народных танцах: всегда большая девчонка и маленький мальчишка, большой парень и маленькая девчушка? Меня первоклассником вывела перед всей школой такая длинная девчонка, что я вполне мог на ходу высморкаться в ее юбку. Помню, что жутко боялся, как бы эта тетка в школьной форме случайно не наступила или не села на меня. Интересно, куда эта великанша потом делась, такой большой девчонки у нас больше не бывало… И когда меня вместе с