/ Language: Русский / Genre:detective, adventure / Series: Стрела

Зона риска

Лев Корнешов


Зона риска

Остросюжетная повесть о нравственном искании подростков. Молодые герои книги вступают в жизнь сложными путями. Честность и мужество не дают свершиться преступлению, задуманному матерым преступником.

МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ

В эти краткие, почти не тронувшие память мгновения Андрей Крылов ничего не ощутил. Ему только показалось, что рушится потолок подъезда, по лестнице которого он поднимался, Потолок был темным и невероятно объемным. Андрей, защищаясь от падающей лавины, от бездонной объемности, выбросил вперед руки, хотя и понимал, что они не удержат, не спасут. А страшно не было. И боли не было. Андрей сделал шаг вперед, стараясь выбраться из окутавшего его мрака, И наступила абсолютная тишина...

Крылов с трудом открыл глаза и удивился — темнота не исчезла, не растаяла. Попробовал повернуть голову, ничего не получилось. Хотел поднять руки — глаза вроде чем-то были прикрыты, надо было снять это непонятное, чтобы лучше видеть. Не удалось, руки не слушались, он лишь беспомощно шевелил пальцами.

«Что это со мной? — подумал Андрей с недоумением. — Неужели потолок в подъезде действительно рухнул?»

Прошло еще какое-то время, и он понял, что лежит в кровати и почему-то прикован к ней тяжелыми цепями. Хотелось их разорвать, отбросить, но не было сил, цепи были крепкими, хотя и казались тонкими, невидимыми, они свинцовой паутиной перекрестили грудь.

Глаза пришлось прикрыть — веки тоже были из свинца. Передохнув, он открыл их снова. Теперь вокруг лежал какой-то серый туман. Смотреть стало легче. Серый туман не раздражал, был легким и прозрачным, в нем все тонуло, теряло очертания. И еще туман был мягким — Андрей это отметил, потому что память сохранила ощущение невероятной, неожиданно свалившейся на него тяжести.

«Значит, обвал был и меня кто-то вытащил», — Андрей пытался связать воедино свои ощущения. Это не удавалось, абсолютная беспомощность угнетала, хотелось, собрав все силы, подняться, выйти из тумана, из неопределенности.

Вокруг стояла звонкая тишина, и в ней чудились далекие раскаты грозы — приглушенной и потому нестрашной. Андрей удивился, что может слышать тишину.

Потом она уплыла в серый туман, и он сообразил, что грозы нет, — это чьи-то шаги. Над ним склонились, Андрей это ощутил. Все вокруг двигалось и перемещалось, и остановить это движение не было сил. Голова была тяжелой, в висках стучало, Андрей даже почувствовал, как глухо ворочается в груди сердце. И еще из глубины памяти выплыло ощущение удара — все вокруг погрузилось в темноту именно после него.

Огромным напряжением воли он все-таки заставил себя всмотреться в неясное пятно на сером фоне. Постепенно пятно проступило, прописалось, как на фотобумаге, если ее бросить в проявитель. Над ним склонилась девушка — он ее не видел, просто угадывал ее присутствие. Девушка строго сказала:

— Закройте глаза. Не пытайтесь двигаться — вам нельзя.

Андрей обрадовался, что слышит ее голос. Ведь так давно он лежал в тишине: и вокруг него и в нем самом тоже была тишина.

Пришла в голову невероятная мысль — он на корабле, потому все раскачивается, и зыбко вокруг, неустойчиво. Только как он очутился здесь и что делает девушка, кто она? Куда плывет корабль, где берега? А может, это бригантина, про которую он так любил петь, и неясные звуки — ветер пружинит поднятые паруса? И кажется, берега недалеко, вспыхивают светлячками, купаются в сером тумане...

...Время двигалось в полусумраке настолько медленно, что стало осязаемым.

Иногда Андрею казалось, что он слышит обрывки чьих-то разговоров. Однажды до него неожиданно ясно донеслось:

— Доктор, когда я могу с ним поговорить? — Это спросили мужским голосом.

— Не знаю. Мы сделали, что могли. Теперь все зависит от него.

— Говорите, — хотел сказать Андрей, но только шевельнул пересохшими губами.

— Мне хотя бы несколько минут... Должны же быть причины?

— Причины?

— После такого ранения он сможет что-нибудь вспомнить? — настаивал мужчина.

— Не надо об этом, Ревмир Иванович, — строго сказала женщина. — Не исключено, что он нас слышит.

Андрей собрал все силы, туман чуть рассеялся. Сквозь его неясные сумерки он увидел себя несколько месяцев назад, ранней весной, на улице Оборонной. Перед этим его вызывал к себе редактор...

Неожиданно Андрей услышал:

— Доктор, он пришел в сознание.

УЛИЦА ОБОРОННАЯ, ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

Представьте себе обычную улицу в большом городе. Когда наступает вечер, она заполняется тем своим населением, которое только-только вышло из детства, но еще не перешагнуло порог взрослой жизни. Ребята собираются в группки, говорят возбужденно, громко, смеются, спорят, иногда выясняют отношения. Если бы несколько месяцев назад вы пришли на нашу Оборонную, то, возможно, увидели бы и нас. И рассказ этот — о том, что случилось с нами, с компанией, в которую входили Мишка Мушкетеров, Елка Анчишкина, другие ребята.

Итак, был на Оборонной обычный вечер. Он падал торопливо и бесшумно. Небо быстро темнело, будто кто-то размашисто закрашивал голубое полотно черной краской. Лишь край небосвода, если смотреть вдоль улицы, долго оставался светлым — закат был тихим, спокойным.

Замерцали редкой цепочкой уличные фонари. Засветились окна. Сперва они золотистыми прямоугольниками резко бросались в глаза — два-три на этаже, десяток на громадное, утонувшее в небе здание. Но вскоре уже все дома были в огнях, и окна без света казались странными, будто разрывали длинную цепь из сверкающих огоньков.

Улица у нас красивая, особенно тогда, когда зажигает свои вечерние огни.

На пятачке у перекрестка, где от Оборонной ответвляется Тополиный переулок, появился Мишка Мушкет, он всегда приходил сюда в это время. Еще недавно во всех окрестных дворах его звали Шкетом, но вот, пожалуйста, уже стал Мушкетом — у него фамилия такая: Мушкетеров — и требовал, чтобы его именовали не Мишкой, а Мишелем. Если кто-нибудь из старых приятелей забывался и здоровался по-старому: «Привет, Шкет», Мишка-Мишель деловито пускал в ход кулаки. Своих приближенных он держал в строгости.

Мишка остановился на перекрестке, там, где ларек «Русский квас», всегда закрытый, и лениво осмотрелся. Скоро подгребут приятели, тогда и будет решено, чем заняться. Мишка достал сигареты, похлопал по карманам старенькой блекло-синей куртки — спички забыл. «Дай прикурить», — потянул за рукав прохожего, и, когда тот бросил на ходу: «Не курю», Мишка вяло ругнулся. Прохожий в удивлении остановился, вгляделся в невысокого сутулого паренька, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. «То-то», — удовлетворенно пробормотал Мишка, он был хозяином здесь, и пусть бы тот попробовал... Драк Мишель не избегал.

Хотя он и стоял посреди тротуара, мешая прохожим, его обходили — было что-то в том, как он стоял, агрессивное, угрожающее.

В этот час, разделяющий день и ночь, улица менялась на глазах. Она привычно одевалась в вечерний наряд. Еще несколько лет назад узкая, вечерами нырявшая в плотную темноту, она теперь светилась огнями новых многоэтажных домов, вывесками ресторана «Арктика», витринами магазинов, неоновой рекламой. Улица раздалась вширь и ушла вдаль. От былых времен, которые были совсем недавними, осталось только название — Оборонная.

Старожилы вспоминали, что когда-то очень давно здесь, на окраине города, находились казармы кавалерийской части, был ипподром и конники в кубанках с красными звездами с лихими песнями выезжали через ворота военного городка на маневры в летние лагеря. Здесь остановили гитлеровцев, так и не вошедших в наш город. По его окраине проходила линия обороны, отсюда и название улицы.

Если просто пройти ее из конца в конец, то увидится одна из самых красивых улиц города — широкая, светлая, с современными домами и магазинами, одинаково привлекательная и утром, и днем, и поздним вечером. Прекрасно спланированная и застроенная, она мощно врезалась в деревянные окраинные кварталы, сметая перенаселенные бараки, сараюшки и захламленные пустыри. И никто не жалел старую Оборонную, оставшуюся в прошлом.

В каждом большом городе есть такие улицы, как наша. Они чем-то неуловимо похожи друг на друга, хотя и носят разные имена. Наверное, тем, что строились в одно время, тогда, когда мощно разрастались сами города. Ведь и наш город до войны был очень небольшим и, как говорили старожилы, тихим и скучным. А теперь он крупный промышленный центр с населением в сотни тысяч, современный и очень красивый.

Оборонная приобретала новый облик у всех на глазах. Мишка, к примеру, жил в большом девятиэтажном доме, а его брат, Геннадий Степанович, в свое время обитал в двухэтажном бараке, бывшем здесь самым высоким зданием. А вокруг него тонули в яблоневых садах маленькие домики. Их жильцы, когда городские кварталы подступили совсем близко, уезжали в районы новостроек, получали там благоустроенные квартиры. Домики заколачивались, предназначались на снос. По ночам, случалось, домики пылали жаркими кострами, подожженные неизвестно кем и зачем. Жалко было яблоневые сады. Деревья погибали в огне без стона, мужественно,

И было немного грустно, ведь горело не просто деревянное старье, хибары, — исчезали в ясном пламени гнезда, из которых не один человек сделал шаг в большой мир.

С прошлым все было ясно. А вот с новым... Должно будет пройти немало времени, прежде чем деревянная окраина почувствует себя городским проспектом, откажется от старых, складывавшихся десятилетиями привычек.

Но дни, когда кострами горели брошенные людьми домики, помнят только те, кто постарше. А у ребячьей мелкоты новые дома росли прямо на глазах. Точнее, происходило это как-то одновременно. Ребятам казалось, что улица не меняется, только иногда кто-нибудь из них говорил: «Смотрите, а в тот вон дом уже вселяются...»

И новые дома, магазины, кафе, кинотеатр, школа воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Вчера их не было, а сегодня есть...

Если человек несколько лет отсутствовал, он ничего не узнавал вокруг — улица изменилась до неузнаваемости. Старший брат Мушкета Геннадий Степанович, возвратившийся после продолжительного пребывания, как он деликатно говорил, в далеких северных широтах, долго стоял на том месте, где раньше был его родной деревянный двухэтажный барак, а теперь тянулся к небу дом-башня, прошел всю новую Оборонную из конца в конец и бросил загадочную фразу: «Жить стало веселее, а работать труднее». Впрочем, старшего Мушкетерова по имени-отчеству никто не звал ни раньше, ни сейчас, к нему крепко приклеилась кличка Десятник.

Десятник на вечерней улице появлялся редко, проходил по ней как-то боком, по давней привычке стараясь не привлекать внимания. На Мишку косо падал отблеск известности брата. Мушкета побаивались еще и потому, что у него такой вот старший брат, побывавший, и не раз, в местах, куда по собственному желанию никто не едет.

Мишка умело этим пользовался, и, хотя Десятник никогда на виду у всех не вмешивался в его дела, угроза быстрой расправы держала в узде самых строптивых Мишкиных приятелей — кому хотелось нарваться на кулаки бывалого Десятника? Среди пацанов на Оборонной ходили смутные легенды о том, как Десятник когда-то кого-то...

А улица жила своей жизнью. В какой-то вечерний час появлялись озабоченные прохожие с портфелями, свертками, сумками — закончился рабочий день. Тесновато становилось на троллейбусной остановке, той, что совсем рядом с большим комиссионным магазином. Быстро росли и рассыпались очереди у ларьков, киосков и стеклянных будок телефонов-автоматов. Гуще делался поток автомашин, они нервно мигали неяркими фарами, скрипели тормозами у перекрестков.

Выстраивалась очередь у касс кинотеатра «Планета». Фильм шел давно — легкая, звенящая сталью шпаг лента «Четыре мушкетера», но билеты купить сложно, и парни терпеливо топтались в очереди, а их девушки скучали у ярких афиш.

Начинала выстраиваться очередь и у деревянной, нарядно разукрашенной резьбой под старину двери, над которой неоновые буквы выписали полукругом слова «Бар «Вечерний». Окованные железными полосами двери бара всегда наглухо закрыты, они словно вход в крепость. В очереди преимущественно люди молодые, почти все знакомые друг с другом, настроенные решительно по отношению к чужакам.

Пройдет еще немного времени, и Оборонная снова изменит свой облик. Она станет тише, спокойнее. С тротуаров схлынет толпа озабоченных людей, ее поглотят подъезды больших домов. Останутся те, кто никуда не спешит. Этим торопиться некуда, они и вышли на улицу для того, чтобы многократно пройти ее из конца в конец, точнее, от кинотеатра «Планета» до угла, где Оборонная вливается в проспект Строителей. Хождение кажется бесцельным и бессмысленным, однако это не так. Этими двумя точками для молодых обитателей Оборонной обозначена стометровка. Так называют отрезок улицы между кинотеатром и соседним с улицей проспектом, хотя, конечно же, здесь не сотня, а добрых пятьсот метров.

На стометровку выходят вечером прогуляться, встретить приятелей, познакомиться с девчонками, просто убить время. Здесь назначаются свидания, выясняются отношения, демонстрируются новые моды. Знакомства завязываются просто, отношения выясняются еще проще: «Пойдем поговорим...»

Кто появляется на стометровке раз-два в неделю, кто — каждый вечер, чтобы шлифовать ее почти до полуночи. У каждого постоянного посетителя стометровки есть своя кличка, чаще производная от фамилии или имени, реже от особенностей характера. Стометровка небогата на выдумку, хотя придуманные здесь прозвища порою сопровождают человека долгое время. Любители всего экстравагантного еще называют стометровку Бродвеем, и у Мишкиных приятелей в ходу странная, неизвестно откуда залетевшая на Оборонную песня под надрывно-разухабистый стон гитары: «Горит огнями ночной Бродвей, моя подруга сосет коктейль...»

...Словом, разные люди живут на Оборонной. И в разные часы Оборонная принадлежит разным людям. Хотя редко кто замечает это — просто так повелось. И ребята на ней живут очень разные, совсем непохожие друг на друга. Взрослые порою называют их странным, ругательно звучащим словом «акселераты». Недавно один пенсионер, увидев Мишку Мушкета, цепляющегося к прохожим у ларька «Русский квас», в гневе воскликнул: «Вот она, современная молодежь! Мы в наше время...» Ему бы вспомнить, что в то давнее время, когда ему было семнадцать, а Оборонной не существовало вообще, на этом месте тонула в грязище слободка с диким названием Брехаловка. Так вот, когда он был в Брехаловке семнадцатилетним комсомольцем, то глухими вечерами вместе с другими такими же заводскими пареньками вылавливал всякую шпану, караулившую в закоулках прохожих. И стоило им чуть опоздать — раздавался истошный вопль: «Караул! Грабят!»

Шпанистым ребятишкам было тоже по семнадцать как и комсомольцам...

Еще бы надо вспомнить гневному пенсионеру, что тогда, во времена, которые он всегда считал лучшими в своей жизни — с них, собственно, и началась его настоящая жизнь, — у них на заводике работал слесарь-партиец Иван Акимыч Корнеев, это он ходил с комсомолятами по ночным улицам Брехаловки, был у них за комиссара и отца родного: так Иван Акимович, вылавливая из темени брехаловской тревожной ночи очередного налетчика, никогда не причитал: «Ну и молодежь пошла...»

Тогда, правда, все было яснее, проще и сложнее. А Мишку Мушкета еще, между прочим, никто ни на каких таких делах за руку не схватил...

ЧУЖИЕ СРЕДИ СВОИХ

Наблюдательный человек после нескольких посещений стометровки заметит, что она разделена на зоны влияния. Мишель Мушкет правит тем отрезком улицы, где начинается Тополиный переулок, и к домам, расположенным за парадным фасадом Оборонной, ведут узкие дорожки, петляющие среди корпусов, обозначенных литерами А, Б, В или цифрами. У Оборонной есть и свои тылы: участки с гаражами, переулки, дальние, еще не застроенные пустыри, задние дворы, где густо разрослись тополя и клены и в выходные дни гулко стучат костяшками доминошники. Поздними вечерами туда редко кто заходит. Но Мишка здесь знает каждый столб и каждую тропку.

У бара «Вечернего» Мушкет появляется только в сопровождении дружков. Свита у него крикливая, нервная, всегда готовая затеять ссору. В таких случаях Мушкет обычно стоит в стороне и равнодушно наблюдает, как его дружки начинают обработку очередной жертвы с неизменного вопроса: «Ты чего?..»

— Ты чего?

— А ты чего?

— Я ничего.

— Нет, ты чего?

В этих «чего-ничего» легко запутаться, и вскоре уже никто не помнит, почему, собственно, вспыхнула ссора, все стараются выглядеть позлее, машут кулаками, напирают на чужака со всех сторон, тот зачумленно отругивается, понимая, что одному против троих не сладить. Иногда ссоры начинались из-за девчонок, иногда просто так, от занудливого желания кого-то напугать, обратить на себя внимание. Больше всего драк бывало ранней весной — тогда вечера становились раздражающе красивыми, дурманящими.

Если словесная баталия достигала кульминационного момента, Мишель или чуть приметным знаком давал разрешение на более энергичные действия, или примирительно цедил сквозь зубы: «Ладно, потом его грехи посчитаем». Приятели не всегда понимают, чем вызвано то или иное решение Мушкета, но подчиняются ему беспрекословно. Правда, было замечено, что часто решение Мушкета зависит от того, кто в данный конкретный момент находится в очереди в бар: он умело определял, ввяжутся ли другие парни в драку, если она начнется, и на чьей стороне будет перевес сил.

Рисковать Мишель и его подручные не любили. Обычно они налетали стаей, били куда попало, никаких неписаных правил уличных стычек не признавали. Свалить с ног, зацепить кованым ботинком, не дать подняться, оставить распластанным на буром асфальте, рассыпаться в разные стороны, и потом в каком-нибудь подъезде, запивая возбуждение дешевым портвейном «из горла́», с истеричным повизгиванием вспоминать: «А я ему...», «Гляжу — уже откинул копыта...» То, что иногда происходило у бара, не было драками — это было чаще всего безнаказанное, бессмысленное, исступленное избиение.

Когда в баре или возле него находился Артем Князев, он же Князь, потасовок почти не случалось. У Князя были свои приятели, которые к Мушкету относились презрительно и звали его за глаза плебеем. Если бы Князь захотел, вполне мог бы править на той части Оборонной, которая тянулась влево и вправо от бара. Мушкет однажды видел, как к Князю прицепились два новичка — бар пользовался популярностью и сюда приезжали с других улиц. Двое в новеньких дубленочках, в фирменных «вельветках» и модных «корочках» прикатили на «Жигуленке». Из машины выбрались не спеша, с ленцой, высокомерно. Не обращая внимания на очередь, словно ее и не существовало, уверенно постучали в деревянную дверь и показали швейцару Ванычу пятерку. Ваныч дрогнул...

Артем Князев вежливо прислонился спиной к двери:

— Будьте любезны занять очередь, господа банкиры. — Сказал он это спокойно, даже как-то равнодушно.

Один из парней окинул Князева снисходительным взглядом и сухо, делая огромное одолжение, процедил:

— У нас заказан столик, юноша.

И такая снисходительность прозвучала в его голосе, что очередь притихла — атмосфера сгущалась на глазах, и до критической точки было уже недалеко.

— Вранье унижает человека, — назидательно изрек Князь, умевший в необходимых случаях изъясняться с большим апломбом.

Парни в дубленках были старше его, шире в плечах.

— Папаша, открывай свою лавочку. — Они явно не хотели принимать во внимание Артема, который хоть и был в джинсах с фирменным ярлыком, но явно казался им несмышленышем, по тупости путающимся в ногах. Тем более что их было двое, а он один.

— Ваныч, прикройте, пожалуйста, дверь, — вежливо попросил Князь швейцара. — То, что сейчас произойдет, вам не обязательно видеть.

И все еще примирительно попытался втолковать элегантным ребятам:

— Мы стоим в очереди уже тридцать минут.

— Это личное дело каждого, юноша.

Это «юноша» звучало предельно оскорбительно.

— Не надо, джентльмены, нахальничать. Станьте в конец, и будем считать инцидент исчерпанным.

Несколько индифферентный тон Князя мог кого угодно ввести в заблуждение, только не завсегдатаев бара. Самые бесшабашные ребята с достоинством линяли, когда Князь начинал так говорить.

Ваныч то приоткрывал, то захлопывал свою дверь — мятая пятерка притягивала его взгляд. Чаевые ему перепадали редко, потому что собиралась в баре публика обычно молодая, неимущая.

Мушкет загоревшимися глазами наблюдал за развитием событий. Ему очень хотелось, чтобы эти два пижонистых мальчика как следует обработали много о себе воображающего Князя. Тем более что в этот вечер Князь пришел без своей свиты, он был один, а одного, как известно, сбить с ног гораздо проще, чем спевшуюся команду. Мишель подал неприметный сигнал, и дружки отошли в сторонку, явно намекая чужакам, что будут соблюдать нейтралитет. Это увидел Князь, но это же заметили и парни. Судя по всему, потасовки у дверей баров и ресторанов были для них делом привычным.

— Юноша желает, чтобы ему сделали больно, — сказал один.

— Ты-ы... — вдруг злобно прорычал второй, — пять секунд на размышление, и беги быстро, пока мы добрые...

— Нехорошо. — Князь по-прежнему был невозмутим, игнорируя этот эмоциональный всплеск. — Вы рискуете испортить себе вечер, который мог бы быть приятным. Местные угодья, — объяснил он, — мало пригодны для свободной охоты...

— Мерси, юноша, сейчас мы вас убедим в обратном...

Двое подошли вплотную, натягивая кожаные перчатки. Вечер был теплым, но Мушкета перчатки не удивили — пижоны берегли костяшки пальцев, а может, и сунули в перчатки по куску свинца. Это, конечно, было подло, но в таких неожиданных, возникающих из ничего драках понятия о подлости и честности отсутствовали, действовал только принцип «кто — кого».

— Я предупредил. — Князь все еще внешне был настроен миролюбиво. Но поскольку намерения незваных гостей были ясны, он предусмотрительно отодвинулся к стене, теперь спина у него была закрыта. Мишель и сам бы так поступил, обеспечивая тылы.

Парни в своих дубленках смотрелись одинаково, и Мушкет пропустил, кто из них первым занес руку для удара. Зато все остальное он видел хорошо. Князь чуть отклонился в сторону, переместил на сантиметры корпус, и парень, нерасчетливо вложивший в размах всю свою силу, уже не смог остановиться и врезал кулаком в стену так, что запылила штукатурка. Он взвыл от боли. «Отыгрался», — констатировал Мишель. Этот на время был неопасен, и Князь, стремительно повернувшись, прямым коротким ударом в солнечное сплетение свалил второго, готовившегося ковырнуть его ботинком, а потом уже уложил рядышком ошалевшего от соприкосновения со стеной первого пижона, неосмотрительно подставившего челюсть.

Все это длилось несколько секунд, и то, что произошло, по понятиям Мушкета, даже нельзя было назвать дракой. Была короткая, энергичная расправа.

Пижоны лежали у стены, и никому в очереди их не было жаль, сами напросились, идиоты заезжие, объясняли ведь им как порядочным...

— Вот это класс! — восторженно протянул кто-то из приятелей Мушкета,

Мишель ревниво оглянулся — кто? Он не любил, когда восхищались другими. Но должен был тоже признать:

— Красивый почерк...

— Князь что надо! — В очереди в бар каждый вечер выстаивала Ела Анчишкина. Вообще-то ее звали Еленой, но она придумала себе красивое имя — Ела. Иногда Ела острила:

— Сосна, Сосна, я — Ель, перехожу на прием...

Ела была — это знали все — любительница острых ощущений и сейчас закатывала от восторга круглые глаза.

— Спасибо, Ела, — галантно наклонил голову Князь.

— Пожалуйста, Князь! — Ела пританцовывала и никак не могла справиться с бурей восторга. — Ой, держите меня, я девушка честная!

Артем встряхнул одного из парней, приподнял его, поставил к стенке.

— Не надо, — испуганно пробормотал тот.

— Вмажь ему еще разик, — деловито посоветовала Елка, — для памяти. — Она наконец справилась со своими чувствами и перестала выбивать на асфальте дикий канкан.

— По-моему, достаточно. — Князь еще раз встряхнул свою жертву, потребовал? — Открывайте тачку, сударь.

У него был такой стиль — всем говорить «вы».

И, увидев, как перепуганно таращит на него глаза парень, успокоил:

— Не волнуйтесь, все уже позади...

Он помог открыть ключом дверцу «Жигуленка», втиснул в него, поддерживая за плечи, скандалистов, посоветовал почти заботливо:

— Посидите минут пяток спокойно, джентльмены, пусть шум в головке пройдет, а то еще поцелуетесь с самосвалом, а он большой...

Парни пришибленно молчали, им явно хотелось теперь поскорее убраться отсюда.

Зато в очереди весело смеялись, все оживленно переговаривались — Артем явно нравился ребятам, не каждый из них решился бы на такую схватку.

— И вот еще что, — добавил Артем. — Не ищите больше в наших краях острых впечатлений, они вам могут обойтись гораздо дороже, нежели сегодня.

Князь сам не был искателем случайных приключений, он был, по его словам, рыцарем удачи.

«Жигуленок» раздраженно фыркнул и тихо пополз вдоль кромки тротуара. Князь занял свое место в очереди. Это, по мнению Мушкета, было уже ни к чему, ибо Князь завоевал право войти в бар без очереди — никто из ребят и слова не сказал бы. Тем более что Ваныч, видевший все через стеклянное окошко, делал рукой какие-то неопределенные жесты, то ли приглашая Князя проходить, то ли извиняясь перед ним за то, что позарился на пятерку.

Впрочем, такие инциденты случались редко, Князь избегал драк. Он был высоким, темноволосым, ходил деловым, пружинистым шагом, легко вступал в разговоры, хотя и произносил слова о еле уловимым высокомерным оттенком.

Девчонки находили Князя красивым, ребята считали его красавчиком. Иные хотели бы дружить с ним, другие в душе презирали. Но на Оборонной — и это знали все — был он сильной личностью. Да, Князь вполне мог бы править на территории влево и вправо от бара, и с этим Мушкет ничего не поделал бы, хотя и считал, что с соперниками по влиянию может быть только один разговор — в темном переулке без свидетелей.

Но здесь был не тот случай. Артем Князев в дела Мушкета не вмешивался, влияния его не оспаривал. Более того, на «пятачке», о котором еще речь впереди, совместные действия о Князем иногда приносили Мишелю десятку-другую.

У Князя были какие-то свои интересы вне Оборонной. Разное поговаривали о его друзьях, которых звали фирмачами. Князь не баловал своим вниманием стометровку и бар «Вечерний», часто мог не появляться вообще неделю-две, и его отсутствия не замечали: он был вроде и не из своих, и не из чужих.

Однажды в том же баре «Вечернем» после нескольких коктейлей Ела откровение намекнула Князю, что не прочь выйти прогуляться с ним, тем более что «ночь такая лунная».

— Нет, Елочка, — равнодушно сказал Князь. — Вечер у меня уже расписан...

— Как хочешь, — не обиделась Ела. Она вообще обижалась редко. — Я подожду.

— Боюсь, Мушкет неправильно поймет. Или, наоборот, правильно.

— Видала я Мушкета... — эмоционально ответила Ела. — Ходит следом... Только других ребят пугает, дьявол низкорослый.

— Раз ходит, значит, любит, — нравоучительно заметил Князь. — Смотри не проморгай свое счастье.

— Видала я...

Еле иногда лень было произносить длинные фразы, и она поддерживала беседу с помощью энергичных «видала», «поняла», «отклейся» и других слов, которые произносила то равнодушно, то с гневом — как того требовали обстоятельства. Голос у нее был звучный — красивое сопрано, и она умело использовала его богатые возможности для отражения движений души.

— Присмотрись еще. — Артем разговаривал с Елой так, как говорят с маленькими, и ей это нравилось. — Тебе замуж надо, а из Мушкета знаешь какой муж получится? Что с кого снимет — все в дом принесет...

Еле не хотелось больше продолжать разговор на эту тему. Она понимала, что Князь иронизирует, но не была уверена, что может достойно ответить на его ухмылки.

— Ладно, Князь, — сказала она. — Кое-что и мы знаем, не такой ты уж чистенький.

— А вот это зря, — помрачнел Князь. — Я в ваши дела не вмешиваюсь, не суйтесь и в мои. Знаешь, что с любопытными бывает?

— Слушай, Князь! — оживилась на мгновение Ела. — А правду говорят, что ты можешь достать комбайн?

К сельскохозяйственным угодьям эта машина не имела никакого отношения. «Комбайн», о котором говорила Ела, — это джинсы, куртка, накидка и шляпа — все из джинсовой ткани.

— Катись к своим, — грубо оборвал Князь. — Не вынюхивай.

Ела не совсем поняла, отчего психует Князь, и оскорбленно отвернулась, подсела к компании Мушкета.

За покладистый характер Елку на Оборонной любили. Она была из тех девчонок, которые изо всех сил гнались за модой, но догнать ее не могли. Вот, к примеру, мини-юбки уже вышли из моды, однако Ела упорно не хотела этого замечать. Какой-то неосторожный поклонник однажды сказал, что в мини она как греческая богиня.

— Они, эти богини, ходили в туниках до пят, — ехидно заметил кто-то из завсегдатаев бара.

— Это верхняя одежда, — безапелляционно заявил знаток, — а я имею в виду ту, что была под туниками.

Артем Князев, слышавший разговор, пробормотал:

— Чушь какая-то...

Он был эрудитом, Артем Князев, мог легко и непринужденно поддерживать разговор на любую тему. И еще он был современным до кончиков пальцев — суперпарень, временами очень свойский, а иногда даже будто сошедший с глянцевой обложки иностранного журнала.

Оборонная — наша улица, и об этом известно всем вокруг нее. На ней можно быть своим, но можно, живя в одном из ее домов, все равно оставаться чужаком.

Быть чужим на улице, где живешь, плохо.

Князя здесь знали.

Мушкет был здесь свой.

Ни у кого не вызывало сомнения, что Ела Анчишкина своя — ближе некуда. Своими были и многие другие, каждый вечер выходившие шлифовать асфальт Оборонной. Здесь все знали всех. И если появлялся неизвестный — не просто случайно или по делу проходил улицей Оборонной, чтобы навсегда затеряться в лабиринтах других улиц, если появлялись незнакомый парень или девчонка и задерживались у комиссионки, или у «Арктики», или у бара «Вечерний», — их замечали и долго изучали, прежде чем принять или отвергнуть.

А вот Роман Жарков жил на Оборонной и все равно оставался здесь чужаком. Ребята относились к нему так, словно он обитал где-то в другом конце города.

ТРУДНЫЕ РЕШЕНИЯ РОМАНА ЖАРКОВА

— Попросите, пожалуйста, к телефону Инну.

— Инесса, тебя, — услышал Роман приглушенный расстоянием мужской голос.

Когда телефонная трубка отложена в сторону, кажется, что собеседник находится далеко-далеко. Но Роман знал, что улица Инны всего в двух шагах от Оборонной, — вчера она разрешила проводить ее до подъезда. Вчера был очень хороший, ну прямо прекрасный вечер.

— Слушаю... — Голос Инны прозвучал ровно и безмятежно.

— Это я... Звоню, как условились!

— А-а, я не ожидала, что вы так быстро откликнетесь на мою просьбу о ремонте квартиры. Но вы позвонили слишком рано.

— Какую просьбу? — опешил Роман.

— Я еще не решила окончательно. И конечно, для меня дороговато...

— Что за чушь? Это ведь я, Роман!

— Позвоните, пожалуйста, завтра. Примерно в это же время я буду дома...

Он услышал, как Инна сказала кому-то: «Договорилась тут с одним халтурщиком, чтобы обои переклеил». Потом трубку положили, что-то щелкнуло, заныли прерывистые гудки.

Роман в недоумении уставился на телефон. Трубку он все еще держал в руке.

— Что, съел? — ехидно спросила Лина. Она, конечно, прислушивалась к разговору, делая вид, что убирает комнату.

— Не лезь не в свои дела, — строго сказал Роман. Он помрачнел, не зная, как объяснить непонятное поведение Инны. Она не могла его не узнать. Сама ведь просила звонить почаще...

Лина дотошно допрашивала:

— Что она тебе сказала?

— Почему это тебя интересует? — рассердился окончательно Роман.

— Хочу перенять опыт, как отшивать слишком назойливых кавалеров.

— Отстань, — попросил Роман. — И без тебя тошно.

— Все-таки она тебе что-то тако-о-е сказала! — Лина никак не могла успокоиться.

Метелка в ее руке энергично летала по книжным полкам — когда Лина убирала в квартире, пыль везде стояла столбом.

Вообще-то у Романа хорошие отношения с сестрой. Лина младше его на два года, и он считал, что должен заниматься ее воспитанием. Об этом просил и отец, когда уезжал с мамой за рубеж: «Ты, Роман, уже взрослый. Прямо скажи, можем ли мы спокойно оставить вас вдвоем на целый год?»

Роман знал, что родители готовятся к длительной командировке. И вопрос отца не застал его врасплох. Он давно уже все продумал, взвесил.

— Конечно, — твердо сказал. И солидно добавил; — Тебе не стоит отказываться от интересной работы.

Отец, видно, и не ожидал другого ответа. О такой командировке он мечтал давно и, конечно, очень хотел поехать в эту африканскую страну вместе с мамой.

Жарков-старший вошел в науку, как он сам говорил, через Сибирь и Дальний Восток. Он мало походил на ученого, какими их изображают в кинофильмах. Внешне неуклюжий, неповоротливый, сохранивший привычки и внешний вид колхозного механизатора (он и в самом деле был в юности трактористом), Иван Жарков исходил в экспедициях огромные пространства на восток от Урала. Практика дала материал для фундаментальных исследований. Свою кандидатскую диссертацию Жарков-старший писал на привалах, у костров, в промежутках между экспедициями. Иван Петрович стал доктором геологических наук и профессором в тридцать с небольшим. На его открытия ссылались в своих трудах многие ученые, крупнейшие университеты мира считали за честь пригласить профессора Жаркова для чтения лекций.

Марья Романовна познакомилась с Жарковым во время одной из его экспедиций. Жарков набрел тогда со своей партией на затерянное, укрытое тайгой сибирское село. Он простудился, свалился с воспалением легких. Пришлось оставить его в таежном селе на несколько дней. Экспедиция ушла дальше, время терять было никак нельзя, наступала зима. Местная фельдшерица Маша оказалась прилежной сиделкой. Несколько ночей она не отходила от метавшегося в бреду Жаркова.

Иногда Жарков, очнувшись, в испуге спрашивал:

— Вы здесь?

Ему все казалось, как вспоминал он потом, что, если Маша хоть на минутку оставит его, он из болезни не выкарабкается.

Через неделю Жарков встал на ноги и, опираясь на плечо Маши, вышел на резное крылечко, Был осенний вечер, выцветшее за лето солнце тусклым пятаком катилось за пики сосен. Порывистый ветер гнал по земле жухлый лист. Деревенька была маленькой и безлюдной, и не верилось, что где-то есть большие города на обжитой, приветливой земле. Иван Жарков всегда был своим человеком в тайге, он лишь посмеивался, когда слушал рассказы бывалых товарищей о том, как иногда в дальних экспедициях одиночество и тоска берут верх над человеком, и тогда сжимается сердце, небо опускается на землю, неясная опасность вытягивает нервы в струны так, что они звенят.

Но что-то похожее произошло с ним сейчас, и пространства, всегда манившие его, почудились ловушкой, из которой в одиночку не выбраться. На душе было лихо.

Фельдшерица Маша осторожно сняла руку Жаркова со своего плеча:

— Попробуйте стоять сами — вы теперь уже почти здоровы.

— Я не смогу.

Жаркову и в самом деле казалось, что, стоит лишиться хрупкой опоры, он упадет и больше не встанет.

— А вы все-таки попробуйте.

— Без вас я никуда, — твердо сказал Жарков. — Вы теперь будете со мной всегда. Я еще вам не сказал, что вы выходите за меня замуж?

— Не шутите так, Иван Петрович...

— И не думаю. Наша экспедиция ищет золото, и, кажется, я нашел настоящий клад — вас. Соглашайтесь...

Ни разу в жизни Иван Петрович Жарков не пожалел о стремительном решении, принятом тоскливым осенним вечером в таежной глухомани. Может быть, это было у них, у Жарковых, в роду — принимать решения быстро и твердо?

Маша стала Жаркову верной спутницей на многие годы. Она окончила медицинский институт, и конечно, в длительных экспедициях мужа ей всегда находилась работа. Иван-да-Марья — так называли их друзья.

Раньше, когда жива была бабушка, Роман с Линой во время отлучек родителей оставались под ее надзором. Но вот уже два года, как бабушки не стало.

Проблема «оставлять — не оставлять» обсуждалась долго и всесторонне. Однажды в гости к Жарковым пришли очень близкие друзья дома — профессор Дмитрий Ильич Стариков с супругой. Они решительно советовали Ивану Петровичу и Марье Романовне отказаться от поездки — «у детей трудный возраст».

— Они уже не дети, — возражал Иван Петрович. — В их возрасте я самостоятельно зарабатывал себе на жизнь.

— Это было другое время, — не соглашался профессор Стариков. — Война нас сразу сделала взрослыми.

— Все дети когда-нибудь становятся взрослыми. — Иван Петрович добродушно улыбался. — Помню, когда мне было столько же, сколько сейчас Роману, я в колхозе уже землю пахал.

Профессор Стариков тоже улыбнулся:

— В сорок седьмом я пришел на завод учеником слесаря.

— Вот видишь... Почему же мы должны своим сыновьям создавать тепличные условия? Или они глупее нас?

Хотя Иван Петрович и Стариков беседовали вполголоса, Роману в его комнате все было слышно.

— Твой возглас скорее эмоционален, нежели доказателен. — Голос Старикова звучал укоризненно.

— Между прочим, — вмешалась Марья Романовна, — мой отец, в честь которого мы назвали сына Романом, в таком возрасте по комсомольскому мандату уехал в далекую деревню красным избачом, и в него стреляли кулаки.

Деда Роман никогда не видел — он погиб в Отечественную войну под Сталинградом. Ушел на фронт добровольцем в уже пожилом возрасте, хотя и имел, как тогда говорили, броню. У матери была фотография — пожилой лейтенант с кубиками в петлицах, со строгим взглядом. Таким и виделся Роману дед, когда он думал о нем. Каждый год Девятого мая отец, мать, Роман и Лина, вливаясь в нескончаемый поток людей, шли к могиле Неизвестного солдата, чтобы положить на строгий и печальный гранит алые гвоздики. Они не знали, где похоронен Роман-старший, известно было только, что где-то на волжском берегу, но казалось, что он лежит здесь, в самом центре страны, укрытый навсегда, навечно гранитной плащ-палаткой.

Дмитрий Ильич снова сказал:

— У твоего отца, Маша, тоже было время, когда рано взрослели. Разве можно сравнивать тридцатые-сороковые с семидесятыми? Посмотрите на нынешних студентов — в джинсах и всяких мини. Читаешь лекцию, а перед тобой выставка, извини, Маша, стройных ножек.

— Если ты еще замечаешь, что у девушек стройные ножки, значит, до старости далеко.

Марья Романовна шутила — это слышно было по тону, у нее было хорошее настроение.

«Молодец, мама», — подумал весело Роман.

Профессор Стариков ему всегда нравился. Но все-таки была и обида — мог бы с бо́льшим доверием относиться к нему, Роману, и к его ровесникам. Кто-то придумал это первым: «Наше время... ваше время...» Ведь не мы выбираем время, оно выбирает нас.

— Ты нас не отговаривай, Дмитрий Ильич, — сказал Иван Петрович, — мы уже все решили. Ребята у нас самостоятельные, да и не можем мы всю жизнь стоять у них за спиной. И ты в случае чего им поможешь.

— Решили так решили, — покачал головой Стариков, — вам виднее, но я считаю необходимым предупредить.

— Ничего, посмотрим заодно, насколько им можно доверять.

— Опасный эксперимент.

Стариков и в жизни, и в научной работе был упрям до невозможности.

— На той грани, когда дети становятся взрослыми, ничего простого не бывает.

Роману подумалось, что нехорошо вот так, тайком, слушать разговор о себе. Он нарочито громко закашлялся, потом сказал:

— Мне все слышно.

— А мы ничего от тебя не скрываем, — отозвался отец, — речь идет о тебе и Лине, поэтому секретов от вас нет. Зайди сюда.

Родители и Стариковы пили чай. Иван Петрович терпеть не мог спиртного, в их доме гостям предлагался только чай или кофе. Правда, отец привозил иногда из командировок бутылки с яркими этикетками — подарки друзей, сувениры, — они плотно заполнили полки домашнего бара, их годами не трогали, потому их и собралось много. «Наш НЗ», — смеялась мама.

В столовой плавал сизый дым — Стариков много курил. Мама хлопотала с чаем, отец устроился в любимом кресле с жесткой спинкой, он не привык к современной мягкой мебели, говорил, что она размагничивает человека, заставляет его концентрировать внимание на удобствах, без которых вполне можно обойтись.

— Садись с нами, — показал отец Роману на стул и неторопливо сказал: — Ты, Роман, конечно, понимаешь, что нам непросто решиться на такой шаг. И дело не в том, что для меня эта командировка представляет особый научный интерес. Я могу и отказаться, меня поймут, поедет кто-нибудь другой, есть, к счастью, кому. За границей я бывал неоднократно и, ты это знаешь, не отношусь к числу тех людей, которые ради зарубежных вояжей готовы все бросить. Да я и не в вояж собираюсь — работать...

Отец помолчал, подбирая нужные слова, хотя Роман и понимал, что он уже все продумал. Мама перестала разливать чай. Даже Стариков погасил сигарету.

Роман почувствовал, что именно сейчас родители хотят сообщить о своем решении. Он догадывался, каким оно будет. Радовало, что доверяют, считают уже взрослым, самостоятельным. Но в то же время где-то в потаенных уголках души тлело сомнение: ну как они с Линой одни целый год? За себя Роман не очень опасался, он уже привык к тому, что родители прислушиваются к его мнению. Так было, например, когда он после восьмого класса неожиданно для всех решил пойти учиться в ПТУ, Отличник, чемпион района по боксу среди юношей в среднем весе, можно сказать, гордость школы — и в ПТУ? К тому же он хорошо знал французский язык, отец дома часто говорил с ним на французском.

Было тогда много охов и ахов, классная руководительница специально приезжала к Ивану Петровичу, директор школы приглашал к себе Марью Романовну.

— В ПТУ идут одни хулиганы, неисправимые, — утверждала супруга профессора Старикова Нелли Николаевна, или, как ее звала Лина, «дама Н.».

— Когда вы были в последний раз в ПТУ? — поинтересовался Иван Петрович.

— Я счастлива, что судьба избавила меня хотя бы от этого испытания, — трагическим тоном ответила «дама Н.». Она всегда страдала нервно и страстно, была в постоянной обиде на судьбу и на жизнь. Почему — Роман не мог сообразить, хотя и старался. У Нелли Николаевны, как ему казалось, имелось все необходимое для безоблачного счастья. Правда, у Стариковых не было детей, зато «дама Н.» очень любила свою собачонку Ниточку — страшненькое, удлиненное существо, действительно напоминавшее вытянутую нить.

Профессор Стариков обычно снисходительно относился к страданиям супруги. Роману даже казалось, что привык к ним и не принимает всерьез.

Словом, было много разговоров и «военных советов» за вечерним чаем. Отец молчал, мать пыталась выяснить причины, толкнувшие Романа на такой шаг, Нелли Николаевна произносила страстные монологи, Роман твердо стоял на своем. Он уже побывал в профессионально-техническом училище при крупнейшем в стране автомобильном заводе, походил по мастерским, познакомился с ребятами. ПТУ вместе с профессией давало и общее среднее образование. Роман твердо знал — это то, что ему нужно. И был благодарен отцу — в пору окончательного решения Иван Петрович поддержал его,

— Каждый выбирает свою дорогу в жизнь. — Профессор Жарков иногда любил звучные фразы.

— Но не такую же! — нервно вскрикнула «дама Н.».

— Чем она хуже других? Я пришел в науку с колхозного поля. Однажды загнал трактор в гараж, помылся, приоделся и уехал сдавать вступительные экзамены в университет... Мой сын придет в науку, если захочет этого, из заводского цеха. Каждый выбирает себе дорогу... — повторил отец, потом добавил: — Достойную себя.

Роман настоял на своем, и это было первое в его жизни по-настоящему важное решение.

Теперь учеба была уже позади — Роман заканчивал училище, осталось всего несколько месяцев. Работать собирался на родном автомобильном заводе. Он в училище был среди первых, поэтому получал право сразу же поступать в вечерний институт.

Одним словом, Роман считал себя уже вполне взрослым, и споры о том, можно или нельзя родителям уехать на год, вызывали у него чуть ироническое отношение. Тревожила только Лина — девчонки в ее возрасте — а она училась в девятом классе — становятся, как заметил Роман, немного странными. Лина часто и без видимых причин вспыхивала, по пустякам раздражалась, иногда ночи напролет читала, а то вдруг собиралась на стометровку — там у нее объявились друзья. И хотя отзывалась она о них пренебрежительно, однако Роман замечал, что порою ее очень тянет на вечернюю улицу, и тогда домашние задания делаются кое-как. Сумеет ли он влиять на Лину, остаться с сестрой хорошими друзьями, как всегда было раньше?

— Очнись, Роман Иванович, — вдруг услышал он требовательный голос отца.

Роман действительно так задумался, что едва не пропустил самое главное, то, ради чего и собрались они все вместе в этот вечер.

— К зарубежным поездкам я действительно отношусь спокойно. И я знаю, что рано или поздно тебе придется научиться жить самостоятельно, уметь принимать решения, иметь мужество отвечать за них. Я убежден, что лучше это начинать делать раньше, чем тогда, когда уже поздно и жизнь оставила нужную отметку позади. Одним словом, если у тебя не будет серьезных возражений, мы с мамой решили принять предложение о командировке.

— Папа... — начал было Роман.

— Нет, погоди, не торопись с ответом! Взвесь все, прикинь свои силы, сынок. Быть самостоятельным не шутка. Это когда родители рядом, очень хочется поскорее стать взрослым, и все кажется, что они мешают, вмешиваются не в свои дела. Не возражай, я сам пережил это, когда мне было столько же, сколько и тебе. Рядом с отцом, с матерью легко воображать себя самостоятельным... А когда действительно один на один остаешься с жизнью? Понимаешь, один на один!

— Отец...

— Ничего он еще не понимает, — пробормотал профессор Стариков. — Тут и в сорок лет хочется, чтобы был рядом кто-то сильный...

— В этом смысле Дмитрий Ильич прав, — поддержал его Иван Петрович. — Жизнь часто сравнивают с безбрежным морем... Так вот, рядом с каждым должен быть кто-то, кто в шторм бросил бы спасательный круг, а в туман указал направление к берегам. Не очень витиевато я говорю? — оборвал он сам себя и смущенно улыбнулся.

— Нет, отец. Я действительно все, все понимаю. И хотя нам с Линой будет трудно, мы будем очень скучать, но постараемся...

— Имей в виду, Роман: окончательное слово за тобой...

Так Роман принял второе в своей жизни важное решение. И если первое — об учебе в ПТУ — касалось только его лично, то теперь пришлось думать и о сестренке Лине, и о родителях, которые, конечно же, очень волновались за них, хотя и никак не показывали этого. Только «дама Н.» при каждом удобном случае изрекала что-нибудь патетическое о несерьезных родителях и самоуверенных детях.

Наконец настал и такой день, когда родители вместе с Романом и Линой поехали в аэропорт. Провожали Дмитрий Ильич, какие-то очень официальные товарищи, ученики Ивана Петровича. Было шумно, весело и бестолково. Навезли цветов, все давали какие-то советы, обещали присматривать за Романом и Линой, будто они маленькие несмышленыши. Мама стояла растерянная, она все как-то жалобно оглядывала Лину и Романа.

А Роману очень хотелось, чтобы никого не было, только отец, мама и сестренка. Ему казалось, что эти минуты по праву принадлежат лишь их семье. Зачем здесь столько людей? И почему все они говорят так нарочито бодро, что-то обещают, о чем-то напоминают?

— Не кисни, Роман. — Иван Петрович обнял сына за плечи, чуть прижал к себе. — Я уверен, у вас все будет тип-топ.

Он позвал Лину, отошел с сыном и дочерью в сторонку.

— Ты, Лина, остаешься за хозяйку дома, Роман за старшего. Поэтому прошу, многоуважаемая Лина Ивановна, слушаться брата.

Мощно шумели двигатели реактивных лайнеров, гигантские серебристые птицы круто уходили вверх, ныряли в синее небо. Другие, наоборот, коснувшись земли, долго по ней бежали — скорость нехотя отступала, гасилась бетонной полосой. Звучали на трех языках объявления по радио.

Чета пожилых иностранцев что-то спрашивала у пассажиров. Им указывали на окошко справочного бюро. Иностранцы оглядывались по сторонам — их переводчик убежал регистрировать билеты или еще куда-то.

— Помоги, — сказал отец.

Роман подошел к иностранцам, спросил, говорят ли они по-французски.

— О, молодой человек! — обрадовался строго одетый мужчина. — Как это любезно с вашей стороны!.. Им надо заплатить за перевес багажа, и они хотят знать, где находится касса. Роман объяснил и провел их до той точки зала, откуда была видна эта касса.

— Мы вам очень благодарны, молодой человек, — раскланялись супруги.

Иван Петрович слышал эти слова и, когда Роман подошел к нему, сказал одобрительно:

— У тебя, конечно, прононс не парижский, но понять можно.

Потом автобус увез родителей к самолету... Роман и Лина ждали, пока милый женский голос чуть интимно объявил, что Ил-18 совершил взлет. Они стояли на террасе аэропорта и видели, как ушел в небо, исчез за горизонтом лайнер Аэрофлота.

Вот и закончились все прощания, расставания, осталось ждать писем. Они приходили регулярно, раз в неделю, письма с обратным адресом африканской страны. Родители писали, что у них все в порядке, работается очень интересно, впечатлений масса. Прошло полгода, оставалось еще столько же. В специальном календарике Роман вычеркивал дни, ему казалось, что время движется слишком медленно.

Самостоятельная жизнь у них наладилась быстро, была построена по строгим законам. Роман у отца научился уважать разумный порядок, точность, обязательность. Часто звонил Стариков, и на все его вопросы Роман неизменно бодро отвечал: «У нас, Дмитрий Ильич, полный порядок!»

На удивление, Лина вела себя чуть ли не образцово — школа, занятия музыкой, три раза в неделю бассейн. И у нее все было в самом деле в порядке. А вот у самого Романа... Совсем недавно он познакомился с Инной. Или это было очень давно? Нет, это случилось месяц назад, хотя какое имеет значение, когда это произошло, если главным становится только одно: когда увидимся снова?

А теперь вот какие-то нелепые слова о ремонте, халтуре, обоях. И все это после прекрасного вчерашнего вечера, когда Инна разрешила проводить себя до подъезда своего дома, и они недолго постояли, поговорили, а потом она быстро поцеловала его в щеку, сказала: «Такой большой, а совсем ребенок...»

— Что она тебе сказала? — настойчиво спрашивала Лина. Роман не сразу вырвался из цепкого плена своих раздумий, удивленно посмотрел на Лину.

— Ну вот, — констатировала Лина елейным голоском. — Уже не узнает.

— О ком ты спрашиваешь?

— О той, которая говорит так мягко, так вкрадчиво, будто кошечка по коврику прогуливается.

У Лины в голосе звучала такая неприязнь, что Роман вначале удивился и только потом поинтересовался:

— А ты откуда знаешь?

Если быть объективным, то Лина довольно точно схватила манеру Инны разговаривать по телефону.

— Звонила утром, когда ты был в ПТУ.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — сокрушенно сказал Роман.

— Поймешь, да будет поздно, — пообещала Лина.

Девчонки иногда начинают говорить так же сварливо и назидательно, как некоторые взрослые, например, жена профессора Старикова, «дама Н.», Нелли Николаевна. И откуда у них это берется?

И НЕУДАЧНЫЕ ДНИ БЫВАЮТ ХОРОШИМИ

Писатель, книгами которого зачитывался Роман Жарков, назвал одну свою повесть странно, вкладывая особый, скрытый смысл в явно обозначенное противоречие: «Ничего нет лучше плохой погоды». Роман как-то выбрался из дома в мокрый снегопад и добросовестно протопал пяток километров пешком навстречу колючему, порывистому ветру, пытаясь понять, что в ней хорошего, в плохой погоде? И только много позже, после знакомства с Инной, он понял, что не одним лишь ясным солнышком хороша погода для человека.

Вот, например, тот памятный день — неудачный он был, побили его крепко, и настроение было препаршивое. В заводском Дворце спорта проходили соревнования по боксу среди учащихся ПТУ. Роман выступал за свое училище не очень удачно. По сумме очков он проиграл бой, хотя и был уверен в победе — соперник казался хлипким, вялым. Но на ринге паренька словно подменили, он обрушил на Романа град ударов, умело и очень технично атаковал, измотал и в конце концов навязал свою тактику боя.

За Романа «болели» ребята из ПТУ, он держался изо всех сил, но поделать ничего не смог. «Впредь злее будешь», — только и сказал тренер. Он, конечно, тоже расстроился. Поражение лишало надежд на призовое место. После боя Роман привел себя в порядок и, взвинченный, еще не остывший, остался посмотреть другие поединки. Прошел на трибуну для зрителей, отыскал свободное место. Думать ни о чем не хотелось, тело еще не остыло от ударов, болели мускулы, въедливо вертелась мыслишка: «Слабак, переоценил себя... Вышел покрасоваться! Хорошо еще, что без нокаута обошлось. А то лежал бы селедкой на ринге...»

Он не сразу обратил внимание на то, что его настойчиво и как-то очень по-свойски трогают за плечо. Потом не глядя пробормотал:

— Отцепись.

Подумал, что кто-то из товарищей по училищу подсел, чтобы утешить. А всякие сиропные успокоительные слова терпеть не мог. Отец всегда говорил: «Когда тебя крепко побьют, думай не о том, что больно, а как рассчитаться...»

— Не очень вежливо с вашей стороны, — услышал Роман.

Рядом с ним сидела незнакомая девушка. Когда она заняла это место, Роман не заметил. Он смутился:

— Простите, я думал, это кто-нибудь из приятелей.

— Так и быть, прощаю, — сказала девушка. И ехидно добавила: — Учитывая, что вам и так крепко досталось.

— Видели?

— Это было забавно.

— Кому как.

— Переживаете в гордом одиночестве? Не печальтесь — все еще впереди.

Девушка хорошо смотрелась в темно-синем спортивном костюме. У нее были коричневые глаза и светлые, как рожь осенью, волосы, рассыпавшиеся по плечам. Лоб прикрывала челка, ровно обрезанная у тоненьких бровей. «Где я ее видел?» — попытался вспомнить Роман. Не вспомнил. Впрочем, все современные девчонки очень похожи друг на друга, особенно когда появляется какая-нибудь новая мода — на джинсы, прически «под мальчиков» или еще на что-нибудь эдакое. Стандарт — великое дело...

— Мы с вами знакомы? — спросил он. И тут же извинился: — Простите за нелепый вопрос...

— Ведь вы Роман Жарков? — Девушка говорила так, будто они были действительно раньше, в какой-то прежней жизни, знакомы, встретились после нескольких лет разлуки и теперь заново узнают друг друга.

— Да. Значит, вы меня знаете?

— Не воображайте, что вы знаменитость. Все проще. — Девушка показала программку соревнований. — Средний вес, ПТУ при автозаводе... Только что вас гоняли по рингу.

— Спасибо, что не даете забыть эти волнующие минуты. Но вас я не могу вспомнить, — признался Роман. Его теперь не очень занимали соревнования, тем более что очередная пара сражалась как-то канительно, гулко обменивалась безвредными ударами, один из боксеров явно уступал своему противнику, и на него жалко было смотреть.

— Это потому, что вы меня видите первый раз, — объяснила девушка, ничуть не смущаясь. — Цените, я сама напросилась на знакомство.

— Но у меня такое ощущение, будто мы уже виделись.

— А вдруг и в самом деле... Вы бывали на теннисном корте? Я занимаюсь теннисом...

— Нет, — покачал головой Роман.

— Тогда не гадайте — наши пути не пересекались, — уверенно сказала девушка. — Меня зовут Инесса, проще — Инна.

— Очень приятно. Как меня зовут — вы знаете.

— Я видела вас и раньше. Бываю на соревнованиях по боксу. Признаюсь, нравится смотреть, как представители сильной половины рода человеческого ни за что ни про что лупят друг друга. Как-то сама собой напрашивается мысль о духовном превосходстве женщин над мужчинами.

— Всегда так было — аристократы играли в теннис, кажется, его называли еще лаун-теннисом, благородные девы слушали на балкончиках серенады, а трудовой люд предпочитал поработать кулаками, — меланхолично заметил Роман.

— Вы, оказывается, философ, — оживленно удивилась Инна, — кто бы мог подумать!

Бой на ринге закончился, трибуны кричали, шумели, и Роман подождал, пока схлынет волна звуков.

— Я слесарь, — не без гордости возразил он.

— А почему вы об этом объявляете таким колючим тоном? — Инна смешно округлила глаза.

Она разговаривала с Романом легко и непринужденно. Неловкость, едва заметная в самом начале, исчезла, со стороны они казались добрыми знакомыми,

— Предпочитаю сразу расставлять все знаки препинания. Таким, как вы, ведь нравятся журналисты, кинорежиссеры, писатели, в крайнем случае перспективные научные сотрудники.

— Ого! — сказала Инна. — Откуда вы знаете, кто и что мне нравится?

— Вижу.

Девушка привлекала и раздражала одновременно. Тоненькая, гибкая, какая-то вся уверенная в себе, она слишком свободно затеяла разговор, бросалась словами, почти не задумываясь над ними. Таких свойских девчонок Роман видел на стометровке, они чем-то напоминали вечерних бабочек — яркие и пестрые, их манили огни ресторана «Арктика», они были, как сказал бы профессор Стариков, не слишком щепетильны в выборе знакомых.

Роман обычно избегал бойких и шумных девчонок, считал их пустышками, только и умеющими щебетать о модах. Инна чем-то их напоминала, но в то же время была другой, не такой, как они. Манера разговора не казалась вызывающей, косметики на лице — в меру, держалась уверенно, но без развязности. Роман, конечно, понятия не имел о том, что это целое искусство — уметь преподнести себя, «обаять» с первых минут знакомства. Но он не мог не видеть, что девушка действительно красива. Он наконец сообразил, почему ему показалось, что где-то уже видел Инну.

— Вы похожи на Мирей Матье!

— А вы способны на комплименты, — лукаво улыбнулась Инна. — Если, конечно, это комплимент...

— Я люблю песни Мирей Матье, — серьезно объяснил Роман.

— Тогда вы полюбите и меня. — Инна продолжала улыбаться. И тон у нее был такой, словно она сказала что-то само собой разумеющееся.

— А вам это нужно? — с непонятным волнением спросил Роман.

У Инны была странная привычка разговаривать: она очень красиво растягивала фразы, будто любовалась чистыми тонами своего голоса.

— Мне — нет. У меня достаточно поклонников. Правда, среди них еще не было слесарей. Будет новый факт в моей биографии.

— Слесарем я стану через несколько месяцев. А пока только учусь...

— Трудно сказать, кто кем будет-станет, в кого превратится. — Инна внимательно посмотрела на Романа. — Я ведь тоже не прима балета.

— А кто вы? — Роман давно уже хотел спросить, где работает или учится его новая знакомая.

— Угадайте.

— Вы студентка или трудитесь лаборанткой, чертежницей, ну, словом, на какой-то такой работе, где мозоли не набьешь.

Инна словно не заметила колкость.

— Нет.

— Тогда секретарша у солидного начальника. Вам там самое место — в солидной приемной, среди всяких телефонов и множества посетителей-поклонников.

— И что за ужасная манера говорить мимоходом гадости? — возмутилась наконец Инна. Но Роман видел, что ее забавляет эта игра в «угадайку» и возмущение у нее наигранное, деланное, ее не задевают колкости, они от нее отскакивают, потому что она знает себе цену — умная, раскованная, красивая.

— Ну почему гадости? Тысячи девушек работают секретарями — и ничего. Профессия как профессия.

— Скажите еще, что у нас любой труд почетен.

— А разве не так?

— Нет уж, пусть эти сказки остаются для желторотиков. Жизнь иначе устроена. Будь вы сыном профессора, вы бы в ПТУ, в слесари не подались.

Роман промолчал. Соревнования уже заканчивались, да и мешали они своим разговором другим зрителям. На них оглядывались, шикали, а знакомый по секции бокса парень даже погрозил кулаком.

— Пожалуй, пора идти, — сказал Роман.

— Да, да, — поддержала Инна, — дальше уже просто неинтересно. Знаете что? Идите собирайтесь, встретимся через пятнадцать минут у центрального входа.

Вот все как просто... Пока Роман робко прикидывал, как бы тактично напроситься в провожатые, девушка сама все решила. И сообщила об этом так, будто по-другому быть и не могло.

Им оказалось по пути — такое совпадение. И когда вышли из метро, Инна предложила:

— Погуляем недолго? Что-то домой не хочется. Вечер по-настоящему весенний.

Роман с удивлением осмотрелся. Как же он не заметил, что наступила весна? От деревьев шел влажный, дурманящий запах. Было начало апреля, деревья только просыпались от зимней спячки — в свете фонарей было видно, как начали набухать почки. Голые ветви не казались безжизненными — еще немного тепла, и проклюнутся клейкие листочки.

Уже сняли еловый лапник с многолетних цветов — он защищал их от зимней стужи. Горками чернела земля, ее привезли для цветников. От нее тоже шел терпкий весенний запах. Снега не было, солнышко днем высушило ленту бульвара. А люди одеты по-разному: кто-то успел сменить зимние пальто на плащи, но встречались и меховые шапки. Ребята щеголяли в легких куртках. Роман обратил внимание на то, что почти все мужчины задерживают взгляды на Инне, и ему стало приятно — он рука об руку идет по бульвару с очень красивой девушкой.

Бульвар этот все ребята называли Сиреневым.

СИРЕНЕВЫЙ БУЛЬВАР

Конечно, у бульвара было другое название, более официальное, но, наверное, однажды весенним ясным денечком кто-то из молодого населения окрестных улиц и проспектов первым воскликнул: «А бульвар-то наш — сиреневый!» Когда-то, по представлениям ребят очень давно, при планировке бывшей городской окраины под новый жилой массив строители проложили нитку бульвара по улице, выглядевшей совсем по-деревенски: с палисадниками, с буйным кипением сирени весной. Палисадники и заборчики снесли, а вот сирень постарались сохранить, и чуть позже садоводы обновили ее хорошими сортами. На бывшей окраине любили сирень, соседи хвастались ею друг перед другом, ходили смотреть и сравнивать, у кого лучше. Эта привязанность передалась и новым жителям Оборонной и других улиц: нигде на бульваре не торчали таблички с угрожающе бессильными надписями: «Цветы не рвать!», «По газонам не ходить!», но никто не посягал на цветы, и даже в пору, когда сирень клонилась к земле под тяжестью фиолетовых, розовых кистей, ни у кого не поднималась рука сломать душистую ветвь.

На Сиреневый бульвар любили приходить в любое время года: и зимой, когда кусты сирени одеваются в пушистые белые шубы, и летом — сирень и поднимающиеся сразу за нею высокие деревья доброжелательно укрывали от зноя, духоты асфальта и отработанного бензина; и осенью — кусты долго держали на своих ветвях листву, словно не решаясь проститься с нею. Но особенно любили бульвар весной, в мае: все здесь, казалось, изнывает от обилия цвета, даже глаза устают от яркой, разбуженной теплыми ветрами красоты.

На Сиреневом бульваре объяснялись в любви, гуляли вечерами — рука на талии — подружки, здесь клялись в вечной дружбе и сюда приходили, чтобы в одиночку пережить коварную измену друга.

Еще здесь любили старую-старую песню под гитару, в которой несколько переиначили слова: песню про то, как сиреневый туман в весенней дымке тает, а над тамбуром горит вечерняя звезда...

Инна и Роман в тот вечер много раз прошли Сиреневым бульваром, что называется «от и до», и им было хорошо. Если бы Романа потом спросили, о чем они разговаривали, он вряд ли смог бы припомнить.

Роман вначале беспокоился, что Инне с ним скучно, потом перестал следить за каждым своим словом, ему было интересно разговаривать с этой появившейся невесть откуда умной и красивой девушкой.

И только когда бульвар стал пустынным и померк свет фонарей, Инна со вздохом сказала, что ей пора, уже поздно. Роман посмотрел на часы — была уже полночь.

— Ого, — удивился он, — сестренка, наверное, заволновалась.

— Вы что, обычно рано приходите домой?

— Да, все-таки спорт требует режима, да и вообще время дорого, каждый час на учете, столько надо успеть.

— А как же со свиданиями? Ведь нельзя же встретиться с девушкой, обменяться двумя-тремя фразами и «пока, миленькая, мне пора»?

— Я не хожу на свидания, — простодушно признался Роман.

— Может быть, вы скажете, что и с девушками не целовались?

Роман покраснел и чуть отодвинулся от Инны, чтобы не заметила, не почувствовала, как ему внезапно стало жарко. Ну что ей ответить? Прикинуться бывалым, повидавшим жизнь парнем, которому все трын-трава? Приятели иногда трепались о своих «победах», но это было как-то пошловато, несерьезно. Роман считал, что нельзя о сокровенном говорить так — с ухмылкой, мимоходом.

— Были же у вас подружки? — не успокаивалась Инна. Кажется, эта проблема ее всерьез заинтересовала.

— Должен вас разочаровать. Не было у меня, как вы говорите, подружек.

Инна примолкла, догадалась, наверное, что ее расспросы выглядят не очень тактично, какое-то время шла рядом. И когда молчание затянулось, стало тягостным, она сказала:

— Не провожайте меня дальше. Я уже рядом с домом. Нет, нет, не уговаривайте, я не люблю этого. Давайте условимся сразу: доверять друг другу, и если кто-то о чем-то просит — не возражать. Так лучше. Ведь вы хотите меня снова увидеть? Я знаю, хотите. И мы встретимся завтра, если вы можете. На этом же месте, в семь вечера. Идет? А пока до свидания, чао!

И, не дожидаясь ответа, быстро пошла по тротуару, оставив Романа в растерянности.

На следующий вечер без четверти семь он уже стоял на знакомом перекрестке, высматривая Инну в толпе прохожих — был час «пик», люди торопились после работы по домам. Она пришла в точно назначенное время.

Потом они встретились снова. И еще были другие встречи — частые, ожидаемые с нетерпением. Инна тоже не скрывала, что ей хорошо с Романом. И если не могла прийти по каким-то своим причинам, предупреждала об этом с искренним сожалением. А у нее действительно случались такие дни, когда произносилось краткое и категоричное «не могу». Расспрашивать почему, было бесполезно — Инна нервничала, стремилась поскорее распрощаться. А эта ее привычка постоянно оглядываться, будто опасаясь, что за ними кто-нибудь следит?

В один из вечеров Инна в своей обычной манере, когда не поймешь, чего в ее тоне больше — иронии или действительного интереса, спросила:

— А вы, Роман, не боитесь, что вам придется за меня отвечать?

— Инна, — взмолился Роман, — вы иногда начинаете выдавать такие шарады!

— Читали «Маленького принца» Экзюпери?

— Само собой.

— Помните, Лис говорит Маленькому принцу: если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу.

— Ты будешь для меня единственный в целом свете, — продолжил Роман.

— И я буду для тебя один в целом свете. — Мягкий голос Инны чуть дрогнул, потом она буднично сказала: — У этой красивой сказочки конец ну прямо из жизни: Маленький принц приручает Лиса и уходит, и вслед ему мудрый, добрый Лис напоминает: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил... Смотрите, Роман, вам придется туго, если вы сможете меня приручить!

— Лис хотел, чтобы его приручили, — напомнил тихо Роман. — А вы... Я даже не знаю, кто вы!

— Желаете, чтобы анкету заполнила? И автобиографию написала?

— Не шутите, Инна, так. Я смотрю на вас... и иногда думаю: почему вы каждую минуту такая разная?

— Это для того, чтобы вам не было со мной скучно. Согласитесь, нет ничего более унылого, чем однообразие.

— Вы даже не сказали, где вы работаете Или учитесь.

— Если это для вас так важно, пожалуйста — тружусь в меру своих сил в больнице.

— Вот уж не подумал бы! — удивился Роман.

— В больших больницах работают не только врачи, медсестры, санитарки, — объяснила Инна. — Там нужны также и хорошие физкультурники. О лечебной физкультуре что-нибудь знаете?

— Слышал.

— Это и есть моя работа. Для тех, кто перенес тяжелые заболевания, имеются специальные комплексы гимнастики. Поднять руку вверх — вдох, руку опустить — выдох... В общем, я инструктор лечебной физкультуры. Для больных — Инночка, солнышко.

— Вы любите свою работу?

— Я ее ненавижу.

Сказано это было так твердо и уверенно, что Роман поверил — не красуется, действительно ненавидит.

— Зачем же вы тогда ею занимаетесь?

— А что мне остается делать? В институт не попала, пришлось ограничиться специальными курсами. Окончила их и попала на работу в больницу.

Она говорила о том, как скучно и неинтересно ей работается, надо возиться с больными, беспомощными людьми: «Некоторым уже и о небе подумать бы пора, а они все лечатся, мучают себя и других».

Роман быстро подсчитал: выходило, что Инна старше его года на два-три. Это огорчало, но всего лишь чуть-чуть. Бывает ведь и так, что дружат с девушкой, которая старше...

— Попытайтесь снова в институт, — сказал он рассудительно, хотя и понимал, что ей советы не нужны.

— Нет уж, я постараюсь свою жизнь по-другому устроить. Более рационально, — холодновато ответила Инна.

— А работу сменить нельзя?

— Какая разница, что делать? Невелика радость сидеть в приемной какого-нибудь начальника, где, кстати, вы меня представили, подавать ему чай и свежие газеты.

— Идите к нам на завод. У нас люди всегда нужны.

— Ну и шуточки у вас, — рассмеялась Инна, да так громко, что прохожие оглянулись в удивлении. — Я и завод! Что может быть несовместимее?

— Но почему же?

— Знаете, Роман, или вы беспредельно, девственно наивны, или просто, извините, как бы помягче выразиться, недалеки.

— Не понимаю. — Роман был настолько удивлен, что даже не обиделся на грубость.

— Хорошо, в двух словах объясню. Только идемте сначала туда...

Они вошли в круг, вырванный у вечерней темноты светом фонаря.

— Посмотрите на меня, — потребовала Инна. — Посмотрите внимательно! Вы видите, какая я? Посмотрите на меня в профиль — не правда ли я похожа на тех женщин, которые увековечены на камеях? Вы сами сравнили меня с Мирей Матье. Кстати, не вы первый... Так что же вы хотите, чтобы я стала к конвейеру и восемь часов подряд завинчивала какую-нибудь гайку у бесконечного потока машин, на которых будут ездить другие? А если я хочу сама быть за рулем?

Инна стояла в освещенном круге, как на сцене. И она не торопилась уходить с нее, давая возможность всю себя рассмотреть. Когда девушка выговорилась, замолчала, Роман осторожно взял ее за руку, потянул в тень — на них оглядывались. И со стороны могло показаться, что идет бурное объяснение.

— Врежь ему, красотка, — посоветовал какой-то тип, проходивший мимо.

— Сначала я врежу вам, — угрожающе двинулся к нему Роман.

— Чеши дальше, малыш, и не спотыкайся, — доброжелательно посоветовала типу Инна. И неожиданно весело рассмеялась: — Ну, Роман, представляете, как это звучит: «Врежу вам»? Кто же употребляет в таких ситуациях «вы»?

Она вздохнула:

— Впрочем, оба мы, наверное, сейчас выглядим нелепо. Не понимаю, почему меня понесло в эти душевные дебри?

Роман уже успел заметить, как легко переходила она от раздражения к смеху, как хмурилась, как быстро меняется у нее настроение. А иногда походка у нее становилась быстрой и упругой, она как-то вся собиралась, будто готовилась к каким-то решительным действиям. Но через несколько минут снова шла ровно, без напряжения приноравливаясь к неспешным шагам своего спутника.

Если бы кто-нибудь ему сказал, что Инна забавляется, кокетничает, играет словами, он бы не поверил — кокетство представлялось чем-то совершенно иным, а здесь речь шла о вещах серьезных, о которых он и сам много думал в последнее время.

— Вот вы хотите быть за рулем, — возвратился он к прерванному разговору. — Ничего плохого в этом нет. Но достаточно ли темных глазок, пухлых губок? Может быть, есть более верные пути? Учиться, работать, добиваться успеха в жизни?

— Кто вам сказал, что это короткий путь? Должны пройти годы, прежде чем я чего-то добьюсь. Разве у ваших родителей нет таких знакомых: всю жизнь вкалывали, ворочали тяжести, к чему-то стремились, казалось им: вот еще немного надо подналечь, потом еще чуть-чуть — и будет положение, дача, машина? А годы уходили, укатывались куда-то в бездну, и когда все действительно приходило, было уже поздно: за руль машины садился сын, на дачу ездить не хотелось — ломала усталость, на работе подпирали более молодые и энергичные. Разве вы не знаете таких людей?

— Есть и такие, — согласился Роман. — Но я знаю и других, у которых есть машины и дачи, но они всегда были для них чем-то второстепенным. На первом месте у таких — дело, и они не понимают, как можно жить без дела. Машина что? Большая жестяная банка с мотором...

— Я замечала, что некрасивые девчонки себя утешают: не в красоте дело — была бы душа хорошая... Так и у вас — машины своей никогда не было, вот и считаете, что это просто жестянка...

— Далась вам эта машина, — досадливо махнул рукой Роман. — Ну, допустим, есть она у меня, что с того?

— В самом деле имеется мотор? — живо отреагировала Инна.

— «Жигули» отцовы, но я ими могу пользоваться по своему усмотрению.

— Вот как? Значит, у вас отец из этих — ну, героев труда, новаторов, рационализаторов, которые всегда в президиумах? Или из торговых деятелей?

— Из новаторов — это вы правильно. — Роману почему-то не хотелось говорить, кто у него отец. Его забавлял и раздражал этот разговор. С ребятами в ПТУ, с молодыми рабочими на заводе, среди которых у Романа было немало друзей, на такие темы как-то не приходилось говорить. Там был другой круг интересов, волновали совсем иные проблемы. Многие его товарищи были, что называется, одержимыми. Один увлекался ядерной физикой и свободно читал монографии, да такие, что не каждый студент мог осилить. Другой любил искусство и знал на память биографии всех знаменитостей, которые из фэзэушников стали народными артистами. Был парень, днем и ночью мечтавший о космосе, он всем рассказывал о том, что Юрий Алексеевич Гагарин тоже учился в ПТУ, а потом первым в мире увидел Землю из космических далей. У этого парня дома над столом висел большой портрет космонавта № 1, и он каждую весну 12 апреля мысленно докладывал Юрию Гагарину, что успел сделать за год. Были еще парни, решившие изготовить собственными силами малолитражку выше мировых стандартов. И, говорят, у них что-то получалось...

Словом, разные у Романа друзья-знакомые. Конечно, среди них попадались ребята, которые превыше всего ценили шмотки «Made in USA», жевательную резинку, всякие там сумочки-торбочки с броской надписью «Marlboro» или в этом роде. Но таких было немного, они жили какой-то своей жизнью, сразу после занятий исчезали из училища — их не интересовали ни спортивные секции, ни технические кружки. Да и парни в училище таких сторонились, смотрели на них как на больных непонятной болезнью.

Роману показалась нелепой мысль, что Инна может быть из «тех», очумевших от погони за модными тряпками, зарубежными дисками, и он с тревогой спросил:

— Неужели это и в самом деле предел желаний — собственные «Жигули»?

— Лучше «Волга»...

Инна сказала это вполне серьезно и сразу же заулыбалась, взяла Романа под руку.

— Роман, миленький, только не надо меня воспитывать. Я, конечно же, все понимаю правильно — и нравственные ценности предпочитаю всем иным. Просто у меня сегодня настроение такое — хочется поспорить. Ну не будьте же букой, улыбнитесь! Мне очень хорошо с вами, мне давно уже не было та-ак хорошо. Умеете вы улыбаться?

— Могу, — довольно угрюмо ответил Роман.

— Вот и прекрасно, очень мило с вашей стороны. И на сегодня хватит споров, мы уже почти пришли. Дальше не провожайте.

Они остановились у светофора, на перекрестке.

— Вот мы видимся уже в который раз, а вы все не разрешаете проводить до дома. Почему? — сказал грустно Роман.

— Что у вас за мода все время спрашивать «почему»? У других эта детская привычка проходит гораздо раньше.

Она подумала, что Роман может обидеться, ласково заглянула ему в глаза. У нее это очень красиво получалось: запрокидывала легко голову, чуть ближе подвигалась к своему спутнику, и тогда ее глаза были совсем рядом.

— Не надо, Роман, — попросила. — Если хотите, встретимся в воскресенье. Приезжайте на своих «Жигулях», покатаете меня. Выберемся за город, там, наверное, сейчас чудесно...

Инна протянула руку — ладошка мягкая:

— Пока...

В воскресенье он и Инна ездили за город, и было действительно чудесно. Инна не возвращалась больше теме «за рулем», а Роман не вспоминал этот странный разговор. Но и от расспросов о себе и своей семье уклонялся. Не потому, что чего-то опасался или не доверял Инне. Просто ему казалось нескромным хвастаться отцом, да и отец всегда советовал в рассказах о себе проявлять сдержанность.

— Пусть тебя принимают таким, какой ты есть, а не таким, каким хочешь казаться, — советовал профессор Жарков.

После загородной вылазки Инна разрешила все-таки подвезти ее до самого подъезда и не очень охотно дала телефон. Он записал для нее на клочке бумажки свой.

Они недолго постояли у машины. Роман видел, что девушке не по себе и она торопится уйти.

— Что с вами? — не сдержался, спросил. Странно, но его интересовало теперь в Инне все, и ему казалось, что у него появилось право на любые вопросы.

— Ничего, — не очень приветливо пробормотала Инна. И сказала совсем непонятное: — Надо что-то решать...

ИЗ ПИСЬМА ПРОФЕССОРА ЖАРКОВА

Дорогие наши Линочка и Роман! Не сердитесь, что задержался с письмом, есть на то особые причины. Мне и сейчас еще трудно собраться с мыслями, пишу вам, а вижу ваших ровесников, совсем еще мальчишек и девчонок — их сейчас будут хоронить, а пока лежат они на земле — лежат страшно недвижимые — под национальными флагами.

Я, вы знаете, не из слабонервных, многое в жизни перевидел, сам не раз смотрел смерти в глаза, но пережить такое...

Когда мы читаем в газетах, слышим по радио, что где-то далеко от нас идут бои, гибнут люди, мы, конечно, всей душой с борцами за свободу, сочувствуем им, в необходимых случаях помогаем. Но кровь льется далеко, за тридевять земель, и может, порою эти гигантские расстояния смягчают, размывают чужую беду...

Но чужой беды не бывает, даже если она и выбрала себе жертвы за тысячи километров.

Одно дело, когда читаешь о варварстве, невероятной жестокости, а над тобою хорошее, спокойное небо.

А тут вдруг мы с мамой — в эпицентре горя и мужества.

Только-только закончили оборудовать в этом тихом, почти провинциальном городке научный центр, несколько дней назад был митинг по случаю его открытия, и вы бы видели, как неистово радовались здесь тому, что у республики, сбросившей колониальные оковы, совершившей революцию, есть свой национальный научный центр! Были страстные, исполненные веры в будущее речи, до глубокой ночи веселились, плясали, пели песни о революции и счастье.

Потом — на следующий вечер — из соседней страны, до ее границ рукой подать, прилетели вертолеты с десантниками. Страна эта мнит себя оплотом цивилизации, бастионом демократии... Нас, специалистов, успели вывезти, а наши ученики взялись за оружие.

Трудно даже представить, что здесь творилось, на городок накинулась банда убийц, и они не пощадили никого. С воздуха из тяжелых пулеметов подавили очаги сопротивления — умеют они это делать, нелюди, специально натасканные на убийство.

Городок этот считался тыловым, его прикрывал, только силы самообороны — мальчишки, девушки с автоматами из отряда национальной милиции. Было еще оружие у некоторых раненых в госпитале.

Эти, из «оплота цивилизации», с вертолетов покрошили все, что двигалось, шевелилось, пыталось укрыться. И сразу же высадили десант... Рассказать, что здесь произошло, я не могу — просто не хватает слов, чтобы передать то, как земля становится адом.

У меня был ученик, подающий большие надежды, из него мог бы вырасти большой ученый. Этот мальчик уцелел при обстреле с воздуха и отбивал атаку головорезов-десантников. Они схватили его тяжелораненым и на глазах у матери отрубили голову, а потом пинали ее, как футбольный мяч... Для меня мир, кажется, сместился — неужели он движется по иным, неподвластным человеческой совести законам?

Мальчик был даже младше Романа — здесь, в огне жестокой борьбы, границы возраста стираются. И на долю тех, кому пятнадцать-семнадцать лет, выпадают испытания наравне со взрослыми. Мне почему-то здесь вспомнилась нелепая дискуссия, до которых такие охотники вы, молодые, — когда человека можно считать взрослым...

Из многочисленного населения городка уцелели только те, кто успел спрятаться, кого не добили, приняв за мертвых.

Бандитов вышибли из городка, и вот пепелища, подбирают убитых, пытаются как-то снова организовать жизнь. Мама занимается ранеными, к сожалению, у нее много работы. Она держится молодцом, хотя, сами понимаете, что творится у нее на сердце.

А мы снова начнем организовывать научный центр. Выделяются необходимые средства на восстановление, революции нужны свои ученые...

НА СТОМЕТРОВКЕ ВСЕ СЛУЧАЕТСЯ...

У Романа было хорошее настроение. Выпадают среди множества вот такие приятные деньки, когда все ладится, идет, как говорят ребята, путем. До окончания училища оставалось совсем немного: производственная практика, потом экзамены. Учитывая хорошую подготовку Романа, его направили в бригаду, и он работал вполне самостоятельно, заменяя ушедшего в отпуск слесаря. Бригадир был доволен и однажды даже пошутил: «Не скажешь, что профессорский сынок». Как в бригаде узнали, что он сын профессора Жаркова, известного ученого-геолога, оставалось загадкой. Но вначале над этим подшучивали, и Роман становился на дыбы, азартно доказывал, что в его решении поработать на заводе нет ничего странного, наоборот, для нормального человека завод становится замечательной жизненной школой, В его словах было много наивного, восторженного, но такое отношение «профессорского сынка» к заводскому труду товарищам по бригаде нравилось, и они скоро стали относиться к нему как к равному, не выделяя его среди других молодых рабочих.

В этот хороший день бригаде, завоевавшей призовое место в соревновании, вручили переходящее знамя. Парни делали вид, что так и должно быть, но их распирало от гордости. Бригаду сфотографировали под знаменем.

Что же еще было в тот день? Да ничего особенного, работалось хорошо. И одна штучка получилась, над нею Роман бился давно, все не мог приноровиться. Требовалось найти оптимальный вариант обработки сложной детали. Роман вертел и так и этак, разработал чертежи, показал бригадиру, мастеру. Те разрешили — попробуй, хотя сталь этой марки — дефицит. Попробовал — запорол деталь. Его не отругали, отправили в КБ, там подправили, проконсультировали. На новую пробу пришел оттуда инженер, маячил за спиной, подсказывал и, кажется, волновался больше Романа. Потому что удача сулила немалую выгоду.

Роман не нервничал, такой у него характер: в нужные минуты на него накатывало, не находило, а именно накатывало спокойствие. Так было, например, когда решался вопрос об учебе в ПТУ — все волновались, что-то прикидывали, взвешивали, один он оставался спокойным, каким-то равнодушным, мама даже сказала: «Нельзя быть таким каменным, когда решается твоя судьба». Отец, правда, поправил ее: «Он не каменный, он уверенный. Правда, Роман?»

Прошло не так уж много времени, а жизнь подтвердила, что решил он тогда правильно. Профессор Стариков как-то спросил, что нового в профессионально-технических кругах и какие мысли там главенствуют? Ирония ясно слышалась в вопросе профессора, но Роман не обратил на нее внимания, стал рассказывать о ребятах из бригады. Профессор слушал, слушал, а потом изрек что-то по поводу раннего взросления современного юношества. Они тогда еще заспорили по поводу характера труда на современном производстве. Профессор был убежден, что при нынешнем уровне технологии достаточно уметь выполнять две-три операции, не больше. Роман доказывал обратное: чем сложнее техника — тем образованнее должен быть рабочий.

Спорили они долго и не очень мирно: профессор оперировал теоретическими выкладками, Роман больше упирал на практику, примеры со своего завода. Отец в спор не вмешивался, слушал как-то улыбчиво, но видно было, что он на стороне Романа. И когда Роман выдохся, ему не хватало аргументов, Жарков-старший пришел на помощь сыну.

— В одном старом-старом фильме есть такие кадры: по полю движутся тракторы без трактористов, пашут, значит, самостоятельно землю, а за десяток километров в чудаковатом полупрозрачном сооружении-башне сидит инженер и с помощью кнопок управляет своей чудо-техникой. Благостно так все это было изображено и, кому-то казалось, в ногу со временем, со взглядом в завтрашний день. Прошло уже два-три десятилетия с тех пор. Действительно, тракторы стали другими — более мощными, сложными. Чтобы работать на них, требуется или вскоре потребуется инженерная подготовка. А чудо-башен с кнопками пока нет и в помине...

— На что намекаешь? — поинтересовался профессор Стариков.

— На то, что только умный, грамотный человек может изобрести и подчинить себе сложную машину. А «кнопочная жизнь», извини, — это из области примитивной фантастики,.

Роману часто вспоминался этот спор. Они с ребятами в училище, в бригаде тоже любили подискуссировать на тему «человек — техника». Но здесь, когда техника была, что называется, вокруг человека, споры приобретали иное направление: появились станки, у которых без высшего специального образования и делать было нечего.

Об одном из таких станков Роман попытался рассказать профессору Старикову, но тот не очень понял, он все-таки не был силен в технологии производства автомобилей.

Неожиданно в разговор вмешалась «дама Н.», Нелли Николаевна.

— Вы представляете, недавно знакомую одних моих знакомых ограбили в подъезде собственного дома! Сняли дубленку и шапку из голубого песца. И кто, вы думаете, — три пэтэушника, у них там рядом училище...

— Ну уж... — даже профессор Стариков усомнился.

— Грабителей поймали? — спросил Роман.

— Нет, конечно. — «Дама Н.» бесконечно уныло покачала головой.

— Тогда откуда известно, что это пэтэушники, как вы говорите?

— Кто же еще? Ведь там рядом их училище, разве не ясно?

Таким скрипучим голосом Нелли Николаевна начинала говорить тогда, когда подозревала, что ее не понимают.

Разубеждать «даму Н.» было напрасным занятием. Она обладала магической верой в то, что ей говорили знакомые и знакомые знакомых, знала все происшествия в городе и по каждому из них могла высказать твердое мнение.

Роману стало очень обидно за ребят, которых Нелли Николаевна объединяла одним этим иронически звучащим — пэтэушники. Он, конечно, понимал, что все это идет от обывательских представлений. Вот пришли бы к ним на занятия, в мастерские, на завод, наконец! Посмотрели бы на ребят, как они с техникой управляются, каким уважением пользуются у рабочего класса!

А с деталью получилось все на «отлично». Роман получил даже первое в своей жизни свидетельство о рационализаторском предложении. «Давай заходи к нам, — пригласил инженер из КБ, — у тебя серое вещество отличного качества». И для ясности стукнул себя легонько по лбу.

Роману похвала была приятной. Тем более что ребята из бригады слышали слова инженера. Они тоже поздравили.

Словом, причин для хорошего настроения было много. Роман сразу же после смены приехал домой. Лины не было, она в последнее время стала пропадать по вечерам, и Романа это беспокоило. Он недолго почитал, потом решил чуть убраться в квартире.

У отца было два увлечения: книги и камни. Начиная со студенческих лет он собирал книги. Его не интересовали все книги подряд — для этого есть библиотеки, не раз говаривал он. Иван Петрович составил свое собрание из первых, прижизненных изданий знаменитых русских писателей. У него была, например, скромно оформленная книга, на титульном листе которой строгим шрифтом отпечатано:

«Анна Каренина,

Роман

Графа

Л. Н. Толстого

в восьми частях,

Том первый. Издание второе».

Внизу листа меленько название типографии и год — 1878-й. Еще у него был

«Петербургский

Сборник,

Изданный

Н. Некрасовым.

Некоторые статьи иллюстрированы».

В этом сборнике, изданном в 1846 году «в типографии Эдуарда Праца», печатались Белинский, Достоевский, Майков, Панаев, Сологуб и сам Николай Алексеевич.

У Ивана Петровича имелись номера «Русского вестника» за 1868 год, в которых печатались главы из романа Ф. Достоевского «Идиот», экземпляр первого издания «Фрегата «Паллада» И. А. Гончарова и множество других редчайших книг — собрание многих лет, гордость профессора Жаркова.

Переставляя книги, Роман бережно притрагивался к пережившим эпохи страницам и вспоминал, с какой просветленностью отец любовался своими сокровищами и как охотно разрешал он изучать редкие издания книголюбам и литературоведам, наслышанным о собрании Ивана Петровича. Книги попадали к нему разными путями — покупал их во время своих странствий по стране, совершал разорительные для семьи «набеги» на букинистические магазины, менялся с такими же одержимыми, как и сам.

Год за годом Иван Петрович пополнял свою коллекцию, добавляя к ней по томику, по книжке. Он любил рассказывать сыну историю появления в семье той или другой книги, иногда записывал все связанное со своим книгоискательством.

Известный литературовед, проработавший в кабинете отца больше месяца — день за днем, — к большому, кстати, удовольствию Ивана Петровича, сказал как-то за вечерним чаем профессору:

— Вы знаете, дорогой Иван Петрович, если бы меня попросили оценить ваше собрание, я затруднился бы это сделать — ему нет цены.

Иван Петрович согласился, что его сокровищам цены действительно нет — духовная пища не поддается оценке, переоценке и другим подобным операциям. И даже когда семья попадала в полосу материальных затруднений — а такое случалось, — ни у кого и мысли не возникало выйти из них за счет бережно хранимых книг.

Жарков-старший считал книгу высшим творением человеческого разума и ставил ее впереди радио, телевизора и других более поздних достижений цивилизации. Будет время, говорил он, и телевизор сменит еще какая-нибудь впечатляющая штучка, что-нибудь вроде экранов на площадях или проекции изображения на небесное полотно, а книгу не заменит ничто и никогда. Микрофильмы уже сейчас более удобны, осторожно напоминал Роман и начинал рассуждать о новейших способах сбора, хранения и передачи информации с помощью ЭВМ. Профессора Жаркова такие аргументы выводили из себя:

— Вам, воспитанным на рубеже двух главных веков мировой истории — двадцатого и двадцать первого, — наверное, не дано понять, что книга предназначена не только для практических целей, она призвана возвышать человека над природой. Конечно, будут изобретены рациональные способы хранения информации. Конечно, они будут более удобными. Но представь себе: ученые добились абсолютного сходства искусственного цветка с настоящим, а люди все равно бегают в поле полюбоваться васильками. Представляешь?

В этом Роман соглашался с отцом.

Еще у Жаркова-старшего была удивительная коллекция самоцветов — он собрал ее в геологических экспедициях. В изготовленных по специальному заказу коробках из темного дерева в уютных гнездышках-сотах покоились аметисты, кунциты, сапфир, кианит, циркон, звездчатый сапфир, аквамарин, изумруд, дематоид, турмалин, янтарь, топаз, берилл, гранат, рубин, десятки других камней.

Если книги были для Ивана Петровича воплощением мудрости, то в камнях он видел идеал красоты. Имелись у него и уникальные творения безвестных уже мастеров — резчиков по камню. К XVIII веку знатоки относили женское украшение: ажурный круг из молочного нефрита со знаком долголетия в центре. Еще более серьезный возраст у геммы из темно-синего лазурита в золотой ажурной оправе. По краям гемма расцвечена белой, желтой и голубой эмалью с вкрапленными в нее рубинами.

Вазы, кувшины, цветы из камня поражали своей красотой, изяществом, совершенством линий.

Профессор Жарков все собирался составить полное описание коллекции и передать ее в дар музею своего института. Он считал, что не вправе в одиночку владеть таким богатством, начало которому положил найденный на берегах горных саянских рек «голыш» нефрита.

Дмитрий Ильич Стариков неоднократно советовал профессору Жаркову оценить и зарегистрировать свою коллекцию.

— Ты, Иван, будто не от мира сего, — сердился Дмитрий Ильич, — твои камушки стоят бешеных денег. Договорись с милицией, пусть они устроят в твоей квартире специальную сигнализацию, я слышал, теперь это не составляет особого труда. А то будто специально устроил приманку для грабителей...

«Дама Н.», Нелли Николаевна, тут же тихо и скорбно рассказала, что у знакомых ее знакомых обчистили всю квартиру из-за нескольких редких книг.

Иван Петрович отмахивался от советов профессора Старикова: «Грабители, воры — все это из области дворовых сплетен».

Романа восхищало отношение отца к своим сокровищам — он любил их, мог часами перелистывать страницы книг или любоваться кристаллами многоцветного турмалина, но не представлял себе в виде денег и никогда не обмолвился о материальной ценности своих коллекций.

Сейчас, когда отец и мать были далеко, Роман с особой нежностью относился ко всему, что было связано с самыми близкими людьми. Он знал все правила хранения редких, давно изданных книг, и отец доверял ему уход за ними, не разрешая даже матери наводить на книжных стеллажах порядок, что Марья Романовна изредка порывалась сделать.

В мыслях об отце, о матери, о письме, пришедшем из далекой африканской страны, в неторопливой работе у книжных стеллажей время бежало быстро. Роман посмотрел на часы: было уже за десять, а Лина так и не объявилась. Он забеспокоился, быстро переоделся, выскочил на улицу. Куда идти, где искать сестру? Он подумал, что за последние месяцы Лина очень отдалилась, неизвестны даже номера телефонов ее подруг, чтобы узнать, спросить.

Роман вспомнил, что Лина звонила какой-то девочке, договаривалась повидаться вечером на стометровке, и решил пойти туда.

Стометровка встретила его сиянием вечерних огней. Несмотря на будний день, народу здесь было много, в основном молодежь, ровесники Романа. Но встречались и странные типы лет тридцати-сорока, фланирующие с совсем юными подружками.

Роману показалось, что он попал на демонстрацию молодежной моды — аборигены стометровки одевались ярко, вызывающе, в том странном стиле, который был смесью ковбойского с балаганным. Литые спины ребят туго обтянуты батниками и исполосованы подтяжками. Девчонки в джинсах или вошедших в моду в эту весну «вельветах» и кофтах до коленей. Шляпы словно из старых фильмов ж широкие поля, свернутые трубочкой, низкие тульи, мятые «под небрежность», угрюмо надвинутые на юные лбы... Среди шляп мелькнул даже старинный котелок, явно извлеченный из дедушкиного сундука... Большинство ребят щеголяли во всевозможных куртках, но изредка встречались и экземпляры то ли в кучерских поддевках, то ли в подобии фраков.

Роману было непонятно это стремление выделиться, обратить на себя внимание хотя бы дедушкиным котелком, молчаливо проорать: «Смотрите, вот я какой!» Но он знал, конечно, что многие из его сверстников ради этого готовы на самые разные жертвы: «дама Н.», Нелли Николаевна, называла это распущенностью современной молодежи, мама толковала о болезнях возраста...

На перекрестке стояла компания Мишки Мушкета, ребята лениво курили, обменивались вялыми репликами. «Это еще что за тип?» — услышал вдогонку Роман, наверное, о себе. «С нашей Оборонки, из тридцатки». Жарковы действительно жили в доме под номером тридцать, и Роман удивился наметанному глазу приятелей Мушкета. С Мишкой он имел дело несколько лет назад, когда еще ходил в школу. Тогда Шкет с дружками промышлял тем, что отнимал у других ребят деньги на завтраки. Встречали у школы, останавливали, Мишка солидно говорил: «Не жмотничай, сыночек, подари тридцать копеек». Роман не захотел «дарить» «завтраковые» деньги и в тот день пришел в класс с лиловым синяком под глазом. Булочка и стакан молока на переменке показались ему необыкновенно вкусными. Отец тогда повздыхал. Мать ахала и делала примочки, «дама Н.» обещала, что «теперь они с ним разделаются». Но Романа, на удивление, больше не трогали. Открыв простую истину, что за себя надо уметь постоять, Роман тогда же записался в школьную секцию бокса.

Он прошел уже почти всю стометровку, когда увидел Лину. Сестра стояла с подружкой у освещенной витрины магазина, а рядом вертелись два парня явно старше девочек. Они преградили девчонкам дорогу, в чем-то убеждали. Роман подошел ближе, услышал игривое, возбужденное:

— У нас есть классный маг, просто послушаем музыку...

Подружка Лины, кажется, ее звали Зоей, умоляюще просила:

— Отстаньте, нам пора домой.

Лина беспокойно оглядывалась, видно, хотела отыскать среди прохожих знакомых.

— Девочкам еще рано баиньки... — отвратительно сладким тенорком запел один из приставал. Оба весело расхохотались, будто было сказано невесть что остроумное.

— Если вы не отклеитесь... — угрожающе сказала Лина. Голос у нее дрожал от возмущения, в ее маленькой фигурке было столько решительности, что Роман чуть не сказал: «Молодец, сестренка!» Он не особенно волновался, так как успел вовремя.

— То что, то что? — возбужденно зачастил обладатель сладенького тенорка. Волосы у него были длинные, они сальными прядями разлохматились по замше тертой куртки, тонкие ножки, туго обтянутые джинсами, казались трубочками, вставленными в башмаки. Судя по всему, он считал себя неотразимым.

— Вот что! — Лина отвесила ему основательную затрещину, Зойка вскрикнула от испуга, спряталась за спину подруги.

Роман подбежал к девушкам, однако его опередили. Ватага Мишки Мушкета окружила франтов, одного из них прижали к стенке, другой пытался вырваться из кольца злорадно ухмыляющихся, скорых на расправу ребят.

Мишка появился на месте действия эффектно — он вошел в круг неторопливо, вразвалочку, источая презрение к несмышленышам, нарушившим порядок в его владениях.

— Ой, Ромка, эти двое прицепились, уйти не дают! — чуть не плача, объясняла Лина брату. Под его защитой она чувствовала себя увереннее, но Роман видел, что только сейчас сестренка по-настоящему испугалась.

Мишель Мушкет, словно только что увидел Романа, деловито спросил:

— Сам будешь бить хануриков? — И объяснил тем: — Между прочим, он, — Мишель ткнул в грудь Роману, — кандидат в мастера. Не по шашкам-шашечкам, а по боксу.

— Отпустите нас, — молили парни, — мы... мы... ничего такого... Хотели познакомиться...

— Ну их к дьяволу, — сказал Роман. — Перепугались... Пусть катятся.

Он не любил драк и избегал их.

Приятели Мишеля разочарованно загалдели — им хотелось посмотреть, как кандидат в мастера будет «делать» франтов.

— Пусть катятся, — согласился Мишель и скомандовал своим: — Айда, соколики, имеются важные дела.

Он удалился с большим достоинством, которое всегда ценилось на стометровке.

Роман и Лина сначала провели до подъезда испуганную Зою, а потом пошли домой.

На кухне пили чай, еще раз прочитали письмо родителей, поговорили о разных разностях, а о происшествии на стометровке словно по уговору ни слова.

— Скорей бы папа с мамой приехали, — вздохнула Лина.

— Хорошо бы, — согласился Роман.

Раньше как было? Чуть что неясно — к отцу... Теперь же накопилось столько всего, а посоветоваться не с кем.

Лина сказала:

— Ты только не думай, что на стометровке всегда так... Ребята неплохие, не нахальничают, некоторые, правда, напяливают на себя черт знает что — пыль в глаза пускают... Видел того, в котелке?

— Ага.

— Так он в школе отличник, и все говорят, что из него знаменитый поэт получится, стихи пишет.

— А котелок при чем?

— Это он где-то вычитал, что все поэты в юности отличались экстравагантностью. Дурак?

— Дурак, — подтвердил Роман.

— Ну ничего, — рассудила Лина, — со временем это у него пройдет.

Роман засмеялся.

— Ты, Линка, совсем как мама рассуждаешь.

— Мама у нас умная и добрая. Что-то она сейчас делает?

— Наверное, за ранеными ухаживает. — Роман вспомнил письмо и вдруг подумал: а ведь их родители живут рядом с опасностью — бандиты не спрашивают паспорта, они убивают всех подряд...

— Я, знаешь, отчего пошла на стометровку? Хотела тебе насолить, чтобы не пропадал по вечерам.

— Так я же вовремя пришел!

— Это сегодня. А вчера, а раньше? Думаешь, я не догадываюсь, что с тобой происходит?

— Линка, перестань! — грозно сказал Роман.

— У тебя любовь, вот что! — выпалила Лина и тут же выскочила из-за стола, увернувшись от Романового шлепка.

Нахальная девчонка даже язык показала.

— Она звонила сегодня, твоя пассия, так я сказала, что тебе некогда трепаться по пустякам.

— Линка... — завопил Роман.

После непонятного, странного разговора по телефону с Инной Роман твердо решил, что никогда, никогда больше ей не позвонит. Он не позволит водить себя за нос! С ним этот номер не пройдет! И вообще, обходился без нее раньше, обойдется и в будущем. Видно, правы те ребята, которые говорят, что от девчонок хорошего не жди. Правда, Инна непохожа на других, она особенная. Но все равно, раз так получается, он не позволит...

Что он собирался «не позволять», Роман и сам толком бы не объяснил.

ВОПРОСЫ ПОТОМ...

Серый туман рассеивался медленно, цеплялся за углы комнаты, поднимался к потолку. А потолок был далеким, плывущим в смещающемся пространстве. Словно бы самолет, на котором Андрей улетал в очередную командировку, вошел в полосу набухших грозой облаков.

— Вы меня видите? — чей-то голос звучал глухо и отдаленно.

Он не знал, видит или нет. Все плыло перед глазами, и остановить эту круговерть было невозможно. Андрей снова попробовал повернуть голову — ничего не вышло.

— Спокойно, спокойно! — словно издалека услышал он.

Андрей несколько минут сосредоточенно смотрел вверх, стараясь что-нибудь различить в пространстве, окутавшем его. И он увидел! Девушка совсем низко склонилась над ним. Потом она куда-то ушла, Андрей слышал ее шаги. Ее очень долго не было, и он почему-то испугался одиночества, непонятный страх подобрался к сердцу. «Вернитесь!» — мысленно взмолился Андрей.

Вновь послышались шаги, и Андрей определил, что вместе с девушкой вошел еще кто-то. Ему казалось необычайно важным услышать, о чем они говорят. И это удалось, хотя слова доносились глухо и невнятно.

— Он меня увидел, Людмила Григорьевна, это точно.

— Пора уже...

К нему притрагивались чьи-то руки, с ним что-то делали, он не понимал, что именно, потому что временами словно бы отключался от внешнего мира, и тогда серый туман густел, становился темным.

— Вы меня слышите? — Теперь Андрею было ясно, что обращаются именно к нему.

Андрей хотел ответить «да», пошевелил губами, но слово так и осталось непроизнесенным.

— Ничего не надо говорить. Мы вас поняли. Закройте, пожалуйста, глаза — так вам будет легче.

Андрей опустил веки — стало совсем темно, но пришло чувство облегчения.

— Очень, хорошо, — донеслось до него одобрительное. — Лежите спокойно, не пытайтесь двигаться и задавать вопросы. Всему свое время.

Вдруг стало хуже, теперь голоса доносились совсем издалека, он ничего не понимал, только чувствовал, что в комнате разговаривают.

Взяли его руку, что-то с нею делали, потом снова прикрыли одеялом,

«Скажите же, что со мной?!» — Андрею показалось, что он громко и отчетливо спросил это.

Но снова все вокруг поплыло, исчезло, только темнота теперь была клочковатой, в светлых пятнах...

УРОКИ ГЕННАДИЯ ДЕСЯТНИКА

К Геннадию Степановичу Мушкетерову вечером пришел гость, закадычный дружок Сеня Губа. Мишка вертелся вокруг брата и Сени, который еще на пороге извлек из кармана бутылку, аккуратно водрузил на стол.

— Мать, спроворь закусь, — распорядился Геннадий.

Мать начала ворчать — «ни днем, ни ночью нет покоя», гремела посудой.

— Шевелись, — нахмурился Геннадий.

На стол, застеленный клеенкой, мать поставила нарезанную крупными кусками колбасу, банку с маринованными помидорами, зеленый лук.

К луку Геннадий Степанович пристрастился во время пребывания на Севере дальнем и требовал, чтобы он всегда был на столе.

Сеня Губа, пока собирали на стол, лениво перебирал струны гитары. На гитаре был большой бант и наклейки — кукольные девичьи личики с белокурыми локонами. Мишка с завистью смотрел на гитару, на Сеню Губу. Научиться играть на гитаре было его мечтой. Мечта разбивалась о полное отсутствие музыкального слуха.

Сеня Губа поражал Мишкино воображение шикарными костюмами, модными сорочками, брошенной на правый глаз косой челкой, отчего казался диковатым и неприступным. К месту и не к месту Сеня вставлял словечко «эта»: «Значит, эта, пришел как было велено».

Встретив Сеню на вечерней пустынной улице, женщины поспешно переходили на другую сторону. Сеня гордился впечатлением, которое производил, как он говорил, на слабонервных:

— Испугались, эта, моего пронзительного взгляда...

Другое дело Геннадий. Брат всегда одевался скромно, носил стандартные недорогие костюмы. И на улице терялся в массе прохожих, в толпе его трудно было отличить от множества других людей.

Мишка как-то даже огорченно спросил брата:

— Что ты такой?..

— Какой?

— Серый...

— Это в каком смысле? — Геннадий заинтересованно глянул на Мишку. Взгляд у него был острый и бегающий, он никогда не смотрел прямо на человека, а так, будто скользил глазами.

— Неприметный, — объяснил Мишка, стараясь не обидеть брата, потому что в гневе тот бывал лют.

— Скромность украшает человека, — назидательно сказал Десятник. И ударился в воспоминания: — Вот, бывало, идешь в колонне, все психуют, матерятся, одним словом, бузу варят. Но до поры — там этого не терпят. Потом пошло-поехало: кто закоперщик? И кому, думаешь, достанется? Тем, кто с краю, на виду. До середки не добираются начальнички... Виноват всегда крайний.

Вообще-то Десятник неохотно вспоминал былое, говорил Мишке:

— Успеешь еще попробовать на вкус и цвет.

Мишку удивляла эта уверенность, что не миновать ему кривой тропиночки, протоптанной старшим братом. Было тревожно и приятно чувствовать себя вот таким — отпетым, меченным судьбой.

— Я не тороплюсь, — в тон брату говорил Мишка.

— Это ты правильно, — одобрял Десятник. — И если по-умному, то, может, и обойдешься. Пока же — дурак...

Мишка дотошно спрашивал почему, и брат со знанием дела объяснял, что он суетится, шебаршится, пробавляется мелочами, а надо одно дело, но чтоб хватило хотя бы на полжизни.

— Не путайся с мелюзгой, — советовал Десятник, — хуже нет, когда по-мелкому, кинут немного, но уже засекли, учитывают, из виду не упускают. У них сила, потому и надо все с умом...

— А почему тебя зовут Десятником? — поинтересовался Мишка.

— Там, — делал ударение на этом слове брат, — я завсегда примерный. Это в цене, думают — перевоспитался, а начальники любят, когда перевоспитываются. И на всяких работах меня старшим назначали. Я из доходяг все выдавливал. — Десятник сжимал кулаки, и Мишке казалось, что сквозь короткие пальцы капает тот самый сок, который давил из «доходяг» брат Геннадий. — Они у меня план на сто двадцать выколачивали. Опять-таки засчитывалось.

— Учи, учи младшего, — бормотала мать, — мало, что себе жизнь искалечил, так и до него добираешься.

Мать, сколько помнит Мишка, всегда хворала. Отца и не знал: мать говорила — умер, но Геннадий как-то проговорился, что напоролся на нож в пьяной драке. На груди у брата была синяя татуировка: «Не забуду мать родную». Но что-то Мишка не замечал, чтобы Геннадий относился к матери если не с любовью, то хотя бы с уважением. Навсегда остались в памяти Мишки тяжкие, беспомощные слезы матери каждый раз, когда звучало: «Встать! Суд идет!» — и объявлялся приговор. Первый раз судили брата, когда Мишке было лет пять. Потом была еще судимость. И еще. Но Геннадий каждый раз выходил раньше определенного ему срока. Мишка позже понял, что учитывались «примерность», план на сто двадцать процентов, а однажды повезло — попал под амнистию. И постепенно, исподволь утверждался в мысли, что, даже если не повезет, припаяют за что-нибудь срок, ничего страшного. У Геннадия вон какая жизнь — мурашки по коже, есть о чем рассказать. И дружки у него что надо. Если по-умному, можно и не попасть туда, где небо в темную клеточку и живопись, как уныло пошутил однажды брат, хорошо представлена — северное сияние. А уж взяли, так есть амнистии, сроки часто сокращают. Вот и Сеня Губа вместо пяти лет отсчитал всего три. Брат и Сеня разные дела проворачивают — и ничего...

Мишка часто теперь обдумывал слова брата насчет крупного денежного дела. Ясно, Геннадий имел в виду не работу. Не из зарплаты же он всегда при монете? Мишка видел, как брат иногда вынимает из кармана тугую пачку денег, бросает матери несколько бумажек. Мать ворчит, но берет.

— А это тебе, Миша, — отваливал Мишке червонец, а то и два. — Разбогатеешь — вернешь, — смеялся.

Геннадий добрел, когда выпивал. Вот и сейчас он степенно подождал, пока мать накроет на стол, и к Сениной бутылке добавил свою, из холодильника.

— Со слезинкой, эта, холодненькая, родимая, — одобрил Сеня.

— С чего гульбище затеваете? — Мать с трудом ходила от кухни к столу, годы и невзгоды совсем согнули, иногда Мишке было жаль ее, хотелось, как давным-давно в детстве, прижаться к ней, чтобы его сила перешла в сухонькое, маленькое, старенькое тело. Но такие мысли приходили все реже и реже, тем более что брат всякие нежности не одобрял.

— Мишка, садись и ты за стол, — скомандовал Геннадий. Сеня уже отложил гитару и занял свое любимое место — прямо против двери. «Люблю всегда видеть вход, а особенно выход», — как-то объяснил он Мишке.

Сене Губе не терпелось выпить, он ерзал на стуле, покрякивал, тер ладони, словом, всячески показывал, как ему сейчас хорошо.

Брат налил Мишке, себе и Сене по полной. Выпили молча, без тостов и лишних слов. Геннадий не уважал, как он выражался, все эти интеллигентские штучки, когда пьют на копейку, а базарят на рубль.

Выпили еще по одной.

У Геннадия Степановича были свои привычки: опрокинув в рот одним махом рюмку, он молчал, словно прислушивался, как растекается по телу водка.

— Понимаешь, сволочи, — начал разговор Сеня, — пришли в парк новые машины, так они, эта, их всяким ударникам да передовикам...

— Правильно, — солидно одобрил Геннадий действия руководства таксомоторного парка, где трудился Сеня. — А ты небось снова при своих интересах?

— Тачка такая — вот-вот развалится.

— И план ты, верно, копейка в копейку привозишь?

— Эта, ясное дело.

— Так за что тебе новую машину давать? Все жадничаешь. Нет, чтобы план дать с процентами, чтоб на хорошем счету был, никакая сучка бы не взвизгнула, если чего.

— Лучше, эта, без «чего», — мрачно заметил Сеня.

— Конечно, — согласился Геннадий, — но если вдруг? Да ты глянь на себя, вырядился, за версту видно, что несерьезный человек и фрайер. Таких на производстве не жалуют.

— Так я ж по случаю воскресенья, — объяснил Сеня, — на работу я, эта, в другом костюмчике. И чего ты, Десятник, всего боишься?

Мишка подумал, что сейчас брат отвесит Сене в полную меру по довольной, заблестевшей от выпитого физиономии — не любил Геннадий Степанович, когда его оскорбляют, требовал от дружков уважения. Но, на удивление, Десятник ответил спокойно:

— Пуганый потому что. И не боюсь, а осторожничаю. Береженого не только бог бережет.

— А кто еще?

— Судьба... — туманно ответствовал Геннадий. — Знал я некоторых скорых... Где они сейчас?

Мишка в разговор не влезал, не одобрял брат этого. Но впитывал каждое слово. Умный у него брат и сильный. Такой не только свое возьмет. Пацаны на улице тоже знали, какой у Мишки брательник, и остерегались его, обходили стороной. Иногда, когда сбивались где-нибудь в подъезде, на задворках, Мишка таинственно начинал пересказывать то, что слышал от брата о той, неизвестной им жизни.

Пацаны внимали ему в испуганном молчании. С первой бутылкой справились быстро. Сеня чуть захмелел, у Геннадия ни в одном глазу.

— Мишке больше не наливайте, — плаксиво тянула мать, охая на кухне.

— Выйди, старая, — твердо сказал Геннадий.

— Вот уже и в своем дому не хозяйка, — запричитала мать. — Куда гонишь-то? Я тебя своим материнским молоком вскормила, вынянчила.

— Счас пойду, куплю два бидона молока и отдам, на люблю в долгу оставаться, — сказал Геннадий.

Сеня заржал.

Десятник глянул на него тяжело, тот поперхнулся, подавился смехом.

— Выйди, посиди на лавочке, подыши свежим воздухом. Доктора говорят, он полезный. А людям не мешай.

— Какие вы люди? — махнула рукой мать и заторопилась, засобиралась, зная, что не терпит старший, когда ему перечат.

— Пусть бы сидела себе на кухне, — сказал Мишка.

— Не высовывайся, — оборвал брат.

Так всегда с ним. Чуть заведется, уже не остановить. Мишке было жалко мать, но слово старшего брата — закон. Когда-то он попробовал перечить ему. Очень захотелось иметь аквариум, и Мишка на Птичьем рынке купил посудину, нескольких меченосцев, вуалехвостку. Приволок с помощью ребят аквариум домой,установил на подоконнике. Несколько часов кряду любовался, как плавают рыбки, и на душе у него было так, словно жизнь преподнесла ему неожиданный подарок. Он строил планы, как еще купит компрессор, зелень, оборудует на дне грот из разноцветных стекляшек, видел такие на рынке.

Брат пришел с работы злой, лицо у него шло красными пятнами — так всегда было, когда его «довели». Посмотрел на аквариум, на счастливого Мишку, обронил:

— Рыбы — дуры.

Помолчал и приказал:

— Выбрось.

Мишка вначале даже не понял, что от него требуют. Не мог же Геннадий ни с того ни с сего возненавидеть аквариум!

— Выбрось, — второй раз сказал Геннадий.

Нет, это было невозможно, он так долго мечтал об аквариуме! Мишка закрыл его спиной, закричал:

— Не дам!

— Сказал, выбрось! — повысил голос Геннадий.

— Нет! — кричал Мишка. — Он мой, что он тебе — мешает?

Очнулся он на полу, из носа текла кровь, дышать было трудно, в голове тихо позванивало. Брат рывком за шиворот поставил его на ноги, встряхнул.

— Понял? Выноси...

И Мишка взял аквариум, спустился с ним по лестнице, прошел в дальний угол двора, где стояли мусорные баки. Он швырнул стеклянную коробку на камни так, что она словно взорвалась, брызнула во все стороны серебряными осколками. Оглушенные рыбки трепыхались в лужице воды. Мишка наступил на них ботинком, крутнулся на каблуке, вгоняя в землю тоскливое бессилие.

— Мишка Шкет бесится! — крикнул кто-то из дворовых ребят, собравшихся кучкой поглазеть на странные действия приятеля.

Мишка подошел к крикуну и врезал парнишке по уху. Он вложил в удар всю злость, которая накопилась за эти минуты, и парнишка, помогавший Мишке совсем недавно тащить аквариум с Птичьего рынка, упал на землю, попытался подняться и снова упал.

Тогда Мишка понял, что, когда тебе больно, станет легче, если кому-то тоже причинить боль.

Он возвратился домой, брат сидел за столом, ужинал.

— Где деньги раздобыл? — спросил у Мишки. И предупредил: — Только без сказок, будто нашел.

— У пьяного в скверике с пацанами взяли бумажник.

— И еще чего?

— Часы и шапку.

— Где часы?

Часы были у Мишки на руке.

— Дурак, — спокойно сказал брат. — Может, еще и бумажник носишь?

— Угу, — признался Мишка.

— А пьяный, он в нашем скверике был?

— В нашем.

— Дела-а, — сокрушенно протянул Десятник. Он думал о чем-то своем тяжело и угрюмо. Мишка не решился нарушить тишину, тихо, стараясь не скрипеть стулом, сидел рядом.

Боль уже прошла, только чуть-чуть поташнивало, старший брат умел бить.

— Вот что, — решил наконец Десятник, — ты давай чеши к своему корешу, тому, у которого шапка, забери, а вечером, знаешь, где пустырь, зарой все в землю — и часы, и бумажник, и шапку. Чтоб ни одна живая душа не видела. Понял?

— Зачем? — удивился Мишка.

— Влипнете. Тот пьяный уже в отделении побывал и все изложил. У тебя часы раньше были? Не было. Откуда взялись? У одного пропали, у другого появились... А ну кто стукнет? Даже не с корыстью, а так, промежду делом... Срок огребете, а цена-то плевая.

Про себя Мишка отметил: дело, значит, не в сроке а в цене...

Мишка сделал все, как велел Геннадий. Хоть и жалко было часики — «Полет», противопыльный, противоударный, на семнадцати камнях, со светящимися стрелочками. Жалко, но брат зря советовать не станет, он всегда знает, что делает.

Это был один из первых «уроков», которые Мишка получил от брата, только что возвратившегося из очередной длительной отлучки. Потом были и другие. Десятник давал их как бы мимоходом, но «учил» основательно и повиновения требовал беспрекословного.

— Дуриком пусть дураки и попадаются, — любил приговаривать.

И случай подтвердил Мишке, насколько прав Геннадий. Два его приятеля «взяли» кондитерский киоск неподалеку от Оборонной. Там были только конфеты, печенье, булки, всю выручку продавщица унесла с собой. «Брали» они его просто и бесшабашно — ломиком вы вернули замок. На следующий день королями ходили на стометровке, угощали всех знакомых девочек шоколадом. А еще на следующий день их арестовали, после суда — в колонию. Когда Мишка рассказал об этом брату, тот только сплюнул:

— Щенки. — В глазах мелькнули и погасли злые искорки: — Ничего, их там обучат почище, чем в университетах. — И без всякой видимой связи спросил: — Ну а ты?

— Чего я? — не понял Мишка.

— Долго будешь со своими мальцов обирать?

Мишка и его приятели обложили нескольких ребятишек из тех, кто послабее, данью: каждый день — двадцать копеек. Ребятишки отдавали безропотно. Кому охота быть избитым? А Мишка не церемонился, с компанией встречал очередную жертву на пути из школы домой или возле кинотеатра, или во дворе, сам не бил — поручал это другим. Те усердно «обрабатывали» строптивых, демонстрируя перед Мишкой рвение и лихость. Благо им это ничем не грозило, так как мальчишки, боясь новой расправы, дома ничего не говорили.

— Прекрати, — потребовал Геннадий. — Все это мелочи, мараться не стоит. Поставят на учет в милиции, а это уже как хвост пришили: куда ни кинешься, он за тобой волочится.

Десятник оберегал младшего брата от «случайной» уголовщины, намекая, что впереди ждут настоящие дела. Какими они будут, он никогда не говорил. Мол, придет время — узнаешь.

После первой отсидки Геннадий налил в первый раз Мишке водку, выпил с ним как с равным. Мишка быстро опьянел, и брат определил: жидковат, надо повременить. Потом Мишке случалось выпивать и со своими приятелями, и со взрослыми, которым нравилось, что малец лихо опрокидывает рюмку. Со временем малец подрос и наловчился одним ударом сбивать с ног взрослых парией. Сеня Губа подарил ему нож с пружиной — если нажать на узенькую полосочку, вмонтированную в рукоять, молниеносно, с сухим треском выскакивало лезвие. Брату подарок понравился, но Мишку он предупредил:

— Из кармана не вынимать, не трепаться. Это крайний случай, понял? Самый крайний...

Брат не раз говорил, что будущее дело должно быть тихим, бесшумным и чтоб на всю жизнь.

— С перышками-ножичками я давно завязал. Хорошо, что тот бобер выкарабкался, не то бы гнить мне на полатях до конца жизни.

На полатях — значит на нарах в бараке где-нибудь там, где очень близко сходятся параллели и меридианы.

А «бобер», как догадывался Мишка, — это тот человек, за грабеж которого Десятник получил второй срок. Как это произошло, брат не распространялся. «Все хотят знать подробности, — крепко выпив, бормотал он, — а за подробности годочки набрасывают».

Бутылки стояли на столе уже пустые, Сеня Губа качался на стуле, слезливо объяснял Десятнику, за что он его любит.

— Эх, мало взял, — сокрушался он. — И ведь была, эта, мысль — сразу килограмм...

— Хватит, — сказал Десятник. — Тебе завтра за баранку.

— Это точно. К утру буду как стеклышко. Я, Гена, о твоему совету в передовики выбьюсь! А чего? Вкалывать умею.

Сеня потянулся к гитаре, запел слезливое, тоскливое, про загубленную жизнь, этапы, дальнюю дорогу «под похоронный стук колес».

— Не вой! — оборвал Десятник. — Здесь тебе не «малина». Что соседи скажут? И так косятся — каторжанин.

Десятник, как всегда, был прав. Клеймо отпетого уже прочно прилепилось во дворе и к Мишке, хотя пока ни в каких колониях бывать ему не довелось. И эта незримая мета возвышала Мишку в собственных глазах и в глазах пацанов, которых он сбил в тесную компанию, наводящую тоску на жильцов дома и на родителей аккуратных мальчиков и девочек. Стоило Мишке с кем-нибудь заговорить, как бдительная мамаша уже кричала с балкона:

— Вадик, домой!

«Будто я прокаженный», — думал Мишка и наливался яростью, презрением ко всем этим благополучным, «нормальным», как говорили учителя в школе. И еще крепла его привязанность к брату, столько испытавшему, а относившемуся к Мишке как к равному. Иногда только становилось тоскливо: ну почему у него все по-другому, не так, как у всех? Было жалко себя, а больше всего — мать: она и с Геннадием горюшка хлебнула. Но такие мысли быстро проходили, и снова Мишка столбом торчал на перекрестке, приходил домой за полночь, иногда в синяках.

Школу Мишка бросил в седьмом классе, год слонялся без дела, мать ворчала, но кормила, покупала кое-что из одежды на свои скудные приработки. Потом возвратился брат, какое-то время присматривался к Мишке, раздумывал, прикидывал. Спросил Мишку:

— Это тебя кличут на улице Шкетом?

— Звали так, да отучил, — гордо сказал Мишка. — Теперь — Мушкет.

— Что в лоб, что по затылку — была бы рука крепкой, — неопределенно сказал Геннадий. — Ты вот что: давай-ка устраивайся на работу.

— Чего я там забыл? — удивился Мишка.

— А ты думаешь, тебе долго дадут вот так вертеться? Человека без дела на бумагу берут, интерес к нему особый... Тебе это нужно? И так вся Оборонная гудит: Шкет... Мушкет...

Мишку удивляло, откуда брат знает про ту жизнь Оборонки, которая не на виду, не для всех. Он как-то спросил об этом Геннадия, но тот так глянул, что надолго отбил охоту расспрашивать.

Через некоторое время Геннадий сказал:

— Пойдешь в магазин «Фрукты — овощи», спросишь Степана Макаровича, он тебя определит. Там подсобным рабочий требуется. Да не с пустыми руками иди, вот тебе на бутылку. Смотри, сам не вылакай. А будут при тебе пить, не отказывайся, но и лишку не перебирай.

Мишка отдал Степану Макаровичу бутылку, и тот повел его к директору магазина Анне Юрьевне, или Анюте, как любила она представляться при вечерних знакомствах, замолвил словечко, чтобы взяли паренька подсобным рабочим.

— А надежный? — только и спросила Анюта.

Мишка, думая, что речь идет о том, сможет ли он таскать ящики и мешки с фруктами-овощами, выпятил грудь, напружинил плечи.

— Не надувайся, — ткнул Степан Макарович его так, что зашатало. — Надежный: Геннадия Десятника младший братишка.

— А я и не знала, что у Гены такой большой брат. — Анюта глянула на Мишку, и тому стало не по себе от ее холодного оценивающего взгляда. — Ладно, объясни ему, что делать.

Анюта направилась в торговый зал, высоко подняв голову с выбеленными крупными локонами. Походка у нее была тяжелая, хотя она и не казалась крупной, наоборот, скорее стройной и хорошо сложенной. И вскоре из зала донесся ее зычный голос — распекала кассиршу.

— Видал? — подмигнул Мишке как старому приятелю Степан Макарович. — Командирша... Ну пошли, раздавим бутылку, самое время...

Было около десяти.

Компанию составили двое грузчиков. Мишка, как и советовал брат, от стакана не отказался, но выпил самую малость, на дне.

— Молодец, — одобрил Степан Макарович. — Уважаю, которые себе на уме.

Он долго выяснял отношения с грузчиками — кто «ставил» в среду, а кто во вторник, — и кончилось тем, что на ящике в подсобке появилась бутылка красного вина. Мишку теперь заставили выпить полный стакан, и снова Степан Макарович одобрил:

— Вот теперь в самую точку. Боюсь трезвых, они как ОБХСС, от них всего ждать можно.

Мишку удивило, что можно вот так в рабочее время в закутке распивать вино. Но он благоразумно помалкивал: надо было присмотреться-притереться.

Он не опьянел, но сделал вид, что вино ударило в голову. Вбежала продавщица, увидела теплые посиделки, заорала на Степана Макаровича, что картофель давно кончился, луку не поднесли, покупатели шумят.

— Позову Анюту! — пригрозила она.

Анну Юрьевну побаивались.

— Вот он тебе все доставит, — показал Степан Макарович на Мишку.

Так начался первый рабочий день Мишки. Потом их было много, они шли один за другим, стерлись в памяти, потому что мало чем отличались друг от друга. Мишка исправно ходил на работу, однако не перерабатывал, так как значительная часть временами проходила в бесцельном шатании по подсобным помещениям, в трепе со Степаном Макаровичем, грузчиками, продавщицами. Он старался работать добросовестно, и это вызывало удивление...

— А Мишка, кажется, эта, задремал, — неожиданно донесся до него голос Сени Губы.

Брат тряхнул его за плечо.

— Что, растрясло? — спросил насмешливо.

— Да нет, Геннадий, — торопливо сказал Мишка. — Просто задумался.

— Полезное занятие. — Десятник смотрел косо, глаза у него источали подозрение.

«Что он, и мне не доверяет? — удивился Мишка. — Тогда кто ж у него в цене?»

С некоторых пор у него таяло восторженное отношение к брату, и он начинал понимать мать, когда та ворчала на кухне: «Сгубил свою жизнь...»

Но Десятник не то чтобы не доверял младшему брату. Просто много лет он жил в постоянном тревожном ожидании, с опаской встречал каждый наступающий день, не зная, что тот ему принесет.

— Ты вот что, Мишка, — сказал Десятник. — Пойди проветрись. Нам с Сеней еще потолковать надо.

Не наговорились... Или самое важное, ради чего Сеня принес бутылку, оставили напоследок? Брат будто и не пил, а вот Сеню валило со стула.

Мишка молча надел куртку, вышел. Был уже вечер, и на стометровке ждали приятели.

ВЕЧЕР СО МНОГИМИ ОБЪЯСНЕНИЯМИ

Лина положила трубку рядом с телефоном, не сказала — фыркнула презрительно:

— Роман, тебя. Твоя кошечка...

Роман с недоумением глянул на сестру. Что это с ней творится снова, нервничает по пустякам, злится.

— Добрый вечер, — услышал он голос Инны, мягкий и действительно какой-то вкрадчивый. — Хотелось бы узнать, вы забыли меня навсегда или как?

— О чем вы говорите? — возмутился Роман. — Я вам звонил! Вы несли какой-то вздор по поводу ремонта квартиры...

— Вот это да! — рассыпала серебристые смешинки Инна. — Не подает признаков жизни, а потом меня же обвиняет! Вы, случайно, не злоупотребляете в одиночестве?

— Чем? — удивился Роман.

— Спиртным.

— Можете быть спокойны.

— Я так и думала. Вы примерный мальчик. А температура у вас нормальная?

Роман вконец обиделся.

— Инна, совсем неостроумно.

Инна помолчала, потом серьезно сказала:

— Вы, очевидно, ошиблись номером.

Роман упорствовал:

— Я попросил какого-то мужчину позвать Инну и слышал, как он крикнул: «Инна, тебя».

— Ну вот все и стало на свои места. К вашему сведению, я обитаю в одиночестве, а близкие знакомые зовут меня Инессой, не Инной. Вы уверены, что слышали именно мой голос?

— Не знаю, — вдруг засомневался Роман. — В самом деле, по телефону многие голоса схожи.

— Поэтому не дуйтесь, мне ни к чему вас обманывать. Скажите лучше, как у вас со временем? На улице чудесная погода.

— Инна, — обрадовался Роман, — через пятнадцать минут буду...

— Не торопитесь, — перебила Инна, и Роман вдруг ясно увидел, как хорошо она улыбается. — Чтобы подготовить себя к встрече с вами, мне потребуется минимум сорок минут. Значит, в восемь?

— В восемь!

Трубка заныла короткими гудками.

И хотя времени оставалось еще много, Роман начал торопливо собираться. Лина презрительно наблюдала, как он пытается найти шарф.

— Вот молодец! — проворковала она.

— Кто?

— Та самая Инесса, которая тебе звонила.

— Откуда ты знаешь, как ее зовут? — изумился Роман.

— Разведка доложила.

Лина гремела посудой в мойке — они только что поужинали, а Роман столбом стоял за ее спиной, и ему казалось, что вся гибкая фигурка сестры источает презрение.

— Я тебя серьезно спрашиваю!

— А я тебе вот что скажу. — Сестра швырнула тарелку, повернулась к Роману. — Дождись папу с мамой, тогда и романь с этой дамочкой.

В кухне стоял звон от посуды, которую Лина швыряла на стол.

— По вечерам дома не бывает, ребят сторонится, даже физику свою забросил...

Роман ласково обнял Лину за плечи:

— Не сердись, строгая сестрица. Ничего не забыл. И тебя люблю как прежде.

— Правда?

— Конечно. Только я ведь тоже человек, и мне иногда хочется пообщаться с себе подобными.

— А ты не боишься, что мне тоже захочется общаться, — на последнем слове Лина сделала ударение, — каждый вечер с каким-нибудь бойким Адиком?

— Почему именно с Адиком? — удивился Роман.

— Какая разница, как его будут звать? — И объяснила снисходительно: — Это девчонки в классе всех приставал зовут Адиками.

— Ой, Линочка, только не это, — взмолился Роман. Он на мгновение представил, как тогда закрутится-завертится их жизнь — эти девчонки в своем «опасном» возрасте на все способны.

— А чего? — не унималась Лина. — Начну курить, штукатуриться, буду ходить в бар «Вечерний».

Роман не понимал, в шутку или всерьез говорит Лина.

— У нас в классе некоторые девочки пробовали курить, говорят — горьковато, зато голова та-ак приятно кружится... А есть и такие, что в подъездах с мальчиками батарею греют, ну, знаешь, гитара, бутылка красного вина...

— Линка! — взмолился Роман. — Прекрати сию же минуту!

Хотя бы действительно отец и мама скорее приезжали!

— Не нравится?

— Ты не такая, ты не можешь...

— Еще как могу! — Лина решила быть безжалостной. — Такие ведь даже нравятся!

— Кому они могут нравиться, эти... — Роман не смог найти подходящее слово, такое, чтобы сестра не оскорбилась. Те словечки, что напрашивались, были не для девичьих ушей.

Лина наконец перестала швыряться посудой и нанесла неожиданный удар:

— Тебе, например.

— Мне? — изумился Роман. — Ты же знаешь, я их терпеть не могу — крашеных...

Сестра отбросила шутливый тон, заговорила серьезно:

— Ты думаешь, откуда я знаю про Инессу? Тебя с нею видели мои знакомые со стометровки и, конечно, доложили. Раньше она там часто болталась. И в баре «Вечернем» бывала. Потом вышла замуж, исчезла, а теперь снова время от времени появляется. В компании с Князем и его «фирмачами».

— Инна замужем? — не поверил Роман. — Этого не может быть!

Что-то сдвинулось в мире, завертелось вопреки всем законам любимой физики. Как же так? Она ему ни разу об этом не говорила, наоборот, в ее глазах Роман читал интерес к себе и даже недоумевал: чем он мог привлечь внимание такой интересной, красивой девушки? И все время опасался, что однажды Инна исчезнет из его жизни, как он тогда без нее? Да и что вообще он может для нее значить? Скромный пэтэушник, без двух дней слесарь, таких десятки тысяч в городе, а Инна — одна-единственная... У нее такие огромные, чистые глаза, она так азартно спорит... Да, она старше Романа, но что значат два-три года? Инна однажды мимоходом заметила, что рядом с молодыми людьми должны идти женщины, которые мудрее и опытнее, — тогда жизнь становится интереснее. Это, мол, женщине надо постоянно думать о возрасте, а какое дело до него мужчинам? Настоящие мужчины не стареют и не молодеют, они стоят ровно столько, сколько стоят... Роману не доводилось откровенно говорить с девушками, он на них как-то не обращал внимания. Ни в их группе в ПТУ, ни в спортивной секции — бокс — занятие сугубо мужское — девчонок не было. Инна была той, встречи с которой он в душе ждал все последнее время. Ждал напряженно, с непонятным волнением. И хорошо, что это оказалась именно Инна, только она могла вести себя так, будто знакомы они сто лет. Ведь он не набивался в друзья, она первая подошла к нему. Если она замужем, то почему она так радуется встречам с ним, Романом? Хотя, может быть, он тогда правильно набрал номер телефона и трубку взял ее муж?

Инна замужем? Значит, она кормит ужином, ходит с ним к знакомым, она ему принадлежит, этому мужу!

— Роман, — сказала Лина, — уже скоро восемь, ты опоздаешь.

Ей стало жаль брата — такой он большой и беспомощный.

— Да, да, — откликнулся Роман.

— Ты не особенно переживай. Хочешь, я тебя познакомлю с одной хорошей девочкой из нашего класса? Она такая удивительная, умнее всех нас. Даже по математике у нее пятерки, и еще кандидат в мастера по художественной гимнастике. Или помнишь Зойку, ну, еще она перепугалась на стометровке, когда к нам два нахала привязались? Так Зойка прохода мне не дает, все о тебе расспрашивает. А между прочим, наша классная говорит, что у нее в литературе большое будущее. Ведь лучше иметь подружку с будущим, чем с прошлым, я так понимаю?

— Не говори чепухи, сестренка, — попросил Роман. Он сделал вид, что не замечает булавочных уколов.

Инна ждала его там, где всегда, у начала бульвара, под единственным, непонятно как попавшим в компанию кленов каштаном. Каштан был огромным, раскидистым, скорее всего он уже рос здесь задолго до того, как разбили бульвар. Когда Роман в первый раз предложил встретиться под часами у подземного перехода через улицу, Инна поморщилась: «Все в городе встречаются под часами». А каштан ей понравился. Это показалось романтичным.

— Роман, вы изволили опоздать на целых три минуты. Не узнаю вас...

Роман промолчал. У Инны было хорошее настроение, она сразу же взяла Романа под руку, чуть прижалась к нему доверчиво и просто: «Ну поцелуйте же меня в щеку, Роман, это вас ни к чему не обязывает...»

И без всякого перехода совсем о другом:

— Что-то сегодня прохладно, а я оделась по-летнему.

На ней были легкая коричневая куртка из незнакомой Роману грубой на вид ткани, вязаная шапочка, и вся она напоминала школьницу, прибежавшую на первое в жизни свидание, так, чтобы папа с мамой не узнали. Они пошли по бульвару, к центру.

— Что вы можете предложить своей даме, Роман? — спросила Инна.

Это «предложить даме» прозвучало кокетливо и странно, словно из чужого языка. Что он мог ей предложить?

— В кинотеатре новый фильм, — сказал Роман, даже не пытаясь скрывать, какое у него препаршивое настроение. Надо бы вот спросить у нее, куда подевала мужа, чтобы прибежать на свидание...

— Да мы никак не в форме? — Инна наконец заметила и его угрюмый вид, и весьма прохладный тон. — Сколько переживаний из-за того, что перепутали номер телефона! Не думала, что вы так близко примете это к сердцу. Кстати, в кино мы были прошлый раз, с меня достаточно одного сеанса в неделю.

— Тогда просто погуляем.

— Я же вам сказала, что легко оделась, — начала сердиться Инна.

Она очень умело управляла своим красивым голосом, подбирая к каждой фразе нужный тон.

Роман искоса взглянул на нее. Брови нахмурила, вид недовольный и в то же время какой-то вызывающий. А что, если и в самом деле спросить: «Инна, почему вы до сих пор не познакомили меня с мужем?»

— Хорошо, я вам помогу. — Инна повернулась к Роману, ее лицо оказалось совсем рядом, он даже почувствовал мягкий, тонкий запах волос. — Мы могли бы зайти куда-нибудь посидеть, выпить кофе.

Роман молчал, и она спросила:

— Простите, может, у вас денег нет с собой?

Вопрос прозвучал совсем необидно.

Деньги у Романа были, он недавно получил стипендию.

— Если нет, не беда, — беззаботно сказала Инна. — У меня имеются презренные дензнаки.

— Деньги есть, — сказал Роман. — Просто я знаю, что в ресторан надо ходить прилично одетым.

— А вы что, никогда не были в ресторане?

Роман искоса глянул на девушку: конечно, улыбается.

Он секунду колебался, как ответить, потом решил, что лучше всего сказать правду, с какой стати он будет изворачиваться, подумаешь, не ходит по ресторанам...

— Нет.

— Ой как интересно! — воскликнула Инна. — Значит, я выступаю в роли соблазнительницы? Когда-нибудь, когда вы будете опытным и мудрым, вы вспомните и этот вечер, и девушку в голубой вязаной шапочке, это она вас увела с подростковой улицы в ресторанный мир взрослых. Вспомните меня, Роман?

Она подшучивала, и Роману это не было неприятно. А вдруг то, что сказала Лина, неправда? Ведь могли же подружки напутать? Роман решил спросить прямо об этом Инну, но снова не нашел нужных слов, а может, испугался: вдруг так и есть, Инна замужем... Но замужние женщины не бегают на свидания... А спросить надо, в отношениях между людьми должна быть ясность.

— Предлагайте же что-нибудь! — уже капризно сказала Инна.

— Мы могли бы зайти в бар «Вечерний», — предложил Роман. Он не видел существенной разницы между ресторанами и барами.

— Э, нет, — запротестовала Инна, — в эту забегаловку я не ходок.

— Но ведь раньше вы любили там бывать?

— Это было так давно, — почти пропела Инна. Она не интересовалась, откуда это Роману известно.

Значит, правда. Подружки Лины ничего не напутали.

— Если мы сядем на троллейбус, то быстро доедем до «Интуриста». Ресторан там классный. Когда начинают, следует выбирать лучшее, — чуть насмешливо сказала Инна. — С девушкой вам повезло — она на уровне мировых стандартов. — Инна иногда говорила о себе в третьем лице. — Об остальном девушка позаботится сама, лозунг времени: «Берегите мужчин». И пусть вас не волнует, как вы одеты, сейчас в моде свободный стиль.

— Хорошо.

Роману было все равно. «Интурист» так «Интурист».

Он потом долго вспоминал этот неожиданный вечер.

Возле шумных, ярких подъездов «Интуриста» он увидел Артема Князева с их Оборонной. Артем стоял в компании молодых людей. Они лениво перебрасывались словами. Но это был не совсем тот Артем, которого Роман частенько видел на Оборонке. На этом был костюм зарубежного происхождения с тусклыми металлическими пуговицами, пестрый шарф, повязанный вместо галстука. Под небрежно расстегнутым пиджаком виднелись — явно напоказ — подтяжки, в ту весну они вошли у молодежи в моду. Через плечо у него висела холщовая сумка с изображением американской звезды поп-музыки. Весь его облик, казалось, вещал: посмотрите, какой я иностранный! «Попугай», — пробормотал Роман. Инна промолчала, она как-то сжалась, даже шаг замедлила.

Под стать Артему были одеты и молодые люди, стоявшие рядом. Они образовали маленькую группку, островок в веселом многолюдье. И толпа, в которой было немало иностранных туристов, живущих в этой большой гостинице, обтекала их со всех сторон. Их нельзя было не заметить, и Роман видел, что Князь и его друзья привлекают внимание, иные из прохожих смотрят на них с интересом, во взглядах других ясно прочитывалось мимолетно мелькнувшее презрение.

Инна снова обрела уверенность, шла рядом с Романом гордо и независимо.

Сквозь стеклянную дверь-вертушку они вошли в большой, ярко освещенный вестибюль. Здесь было тоже шумно, туристские группы уезжали, приезжали, гиды на разных языках растолковывали программу на следующий день, объясняли, в котором часу ужин и когда завтрак. Большая, хорошо отлаженная машина гостеприимства работала на полную мощность. Как и положено, туристы были беспечно веселы, переводчики — деловиты и собранны, все в заботах о своих подопечных. Роман вспомнил зал отлета в аэропорте, там было так же шумно, многоязыко, лайнер вырулил на взлетную полосу, взревел турбинами, легко покинул землю, стал серебристой птицей, а потом и вовсе растворился в синеве. Стало грустно. Инна по-своему истолковала его настроение:

— Не надо пасовать, — тихо, ободряюще сказала она. — Все когда-нибудь случается в первый раз.

Роман хотел объяснить ей, что никакой робости перед этим пестрым, новым для него миром он не испытывает, но смолчал. Он решил не очень-то сегодня распространяться, пусть не думает, будто все это его ошеломило.

По ступенькам, устланным ковровой дорожкой — огромные розы на ней были слишком яркими, — они поднялись на второй этаж, в ресторан. Инна поздоровалась со швейцаром как со старым знакомым, и дверь перед ними распахнулась. «Когда будем уходить, — шепнула Роману, — дай швейцару рыжего». И увидев, что Роман не понимает, засмеялась, тихо объяснила: «Рыжий — это рубль».

Столик им достался в углу, на четверых. Роман передал Инне меню в толстом кожаном переплете с золотым тиснением. Во всех книжках он читал, что в ресторане заказ выбирают девушки. Инна сосредоточенно изучала перечень блюд, смешно морщила носик, советовалась с Романом:

— Возьмем ассорти рыбное и мясное, икру, масло, немного зелени... Уговор: расходы пополам.

— Полагаюсь на ваш вкус, — так тоже говорили в подобных ситуациях герои прочитанных Романом произведений. — Я вполне кредитоспособен...

— Возьмем жульен с грибами?

— Если нравится...

— Да расшевелитесь! — воскликнула Инна. — Мы пришли кутить и веселиться! Смотрите, как здесь хорошо, уютно: зеркала, свет... Можно даже забыть на время про то, что ты в жизни почти никто... Здесь останавливается обычное ее течение и начинается новый виток — вокруг тебя.

— Интересная философия... И часто вы здесь бываете?

— Только тогда, когда у меня бесшабашное настроение. В таких местах весело, вроде ты на международный перекресток попала. Вы что пьете? — спросила Инна.

— Обычно ничего. — Роман смущенно усмехнулся.

— Сегодня придется выпить, хотя мне нравятся трезвенники. Возьмем бутылку сухого красного вина. Второе, кофе и так далее закажем позже.

Подошел официант, и Роман, запомнив пожелания Инны, сделал заказ. Он прикинул, что денег у него должно хватить. А брешь в личном бюджете заделает с помощью сверхурочных.

— Одна просьба, шеф, — доверительно обратилась Инна к официанту. — Не подсаживайте за наш столик никого — хотим хорошо отдохнуть.

— Боюсь, ничего не выйдет, — покачал головой официант. — Вы видите, сколько у нас сегодня народу. И все идут и идут.

— Постарайтесь, пожалуйста. Мы не задолжаем.

— С удовольствием, но увы...

Инна хозяйничала за столом. Ресторанная суета оживила ее, она с видимым удовольствием осматривалась по сторонам, и взгляд у нее был цепким, изучающим. Роман тоже окинул зал: посетители удобно расположились за столиками, беседовали, поднимали рюмки. В основном в ресторане были люди среднего и выше среднего возраста. Молодежи такие места не по вкусу и не по карману. Роман обратил внимание на одну из немногих молодых парочек. У парня была помятая, чуть обрюзгшая физиономия и пухлые яркие губы. Он заметил Инну, небрежно поднял руку. Инна ответила ему кивком головы. Девица хлопнула ресницами и снова отрешенно уставилась в пространство.

— У вас здесь знакомые? — спросил Роман. Молчать дальше показалось неудобным.

— Дорогой мой, — откликнулась Инна. — Вам никто еще не говорил, что в вашем характере есть одно не очень хорошее качество — мнительность? То вам телефонные разговоры кажутся странными, то вы вдруг так глянете, что чувствуешь себя почти преступницей.

— Не замечал за собой ничего-такого.

— Ладно, ладно, не сердитесь, — улыбнулась Инна.

Она посмотрела рюмку с вином на свет, одобрила:

— Хорошее вино, чистое. Смотрите, гранатового цвета.

Роман в этом ровно ничего не понимал, но действительно вино красиво мерцало сквозь грани рюмки.

— Давайте, дорогой мой Роман, выпьем за то, чтобы наша дружба была такой же чистой, как хрусталь, и яркой, как это вино.

Роман чуть пригубил, поставил рюмку. Хотел продолжить тост: и еще за то, чтобы дружба была крепче хрусталя — он легко бьется, и тогда десятки колючих осколков разлетаются во все стороны, случается, больно ранят.

— Так не годится, — сказала Инна, — за такой тост, тем более первую рюмку, надо выпить до дна.

Роман не стал возражать, выпил и какое-то время ждал, как подействует вино. Но ничего не ощутил, кроме того, что вкус у вина был чуть терпким и приятным.

— Не бойтесь, — угадала его мысли Инна, — вино слабенькое. Мне совсем не хочется, чтобы вы опьянели, с пьяными столько забот... Кроме того, вам идет не пить.

Роман шутливо поднял руки:

— Вы все на свете знаете. Инночка, вы случайно не читаете чужие мысли?

— Да, — серьезно сказала Инна, — я знаю, о чем вы сейчас думаете.

— Может быть, поделитесь со мной своими догадками?

Роману стало легко, зал уже не был таким огромным, и люди за соседними столиками казались давними знакомыми. Сработал «эффект присутствия», способность быстро приспосабливаться к новой обстановке.

— Хорошо, я скажу, но, если угадаю, вы не будете отнекиваться?

— Конечно.

Им помешали. Официант подвел к столику молодую пару, вежливо отодвинул стулья, сказал почти заискивающе:

— Свободных мест у нас сегодня нет, но я надеюсь, что вам и здесь будет приятно. Тем более что молодые люди не возражают...

Инна бросила на него быстрый, раздраженный взгляд, но официант стоял с каменной физиономией. Ресторан действительно был переполнен.

Неожиданные соседи сделали скромный заказ, он говорил на очень плохом русском, она молчала. Когда официант ушел, он сказал своей спутнице по-французски:

— Какой огромный зал. В этой стране стремятся поразить даже размерами ресторанов.

В его словах слышалось вежливое раздражение.

— Не ворчи, Жан, — ответила она, — еще днем тебе все нравилось.

Спутница недовольного Жана улыбнулась Инне и Роману стандартно-приветливой улыбкой.

— Мне не по душе, что мы не одни за столиком. Все-таки эти русские в своем стремлении нестись вскачь впереди истории меньше всего думают об удобствах конкретного человека.

Неожиданно для себя Роман сказал:

— Не ругайте, пожалуйста, нашу страну. Право же, она заслуживает доброго отношения. Уже хотя бы потому, что, как вы верно заметили, стремится идти впереди истории.

Говорил он легко и свободно, слова находились сами по себе, и Роман еще подумал, как прав был отец, когда требовал, чтобы он каждый день, хотя бы полчаса, занимался языком.

— Вы говорите по-французски? — удивился сосед. — Какая приятная неожиданность!

Для Инны, судя по ее удивленному взгляду, это тоже было сюрпризом.

— Да, я владею вашим языком и хотел предупредить об этом. Мне ни к чему чужие тайны, — пошутил Роман.

Соседи оживились, они сразу же сообщили, что приехали в туристской группе, у Жана в Париже маленький магазин, Тереза его невеста, это что-то вроде свадебного путешествия, деньги на которое они копили несколько лет. Нет, нет, им в России многое нравится, хотя это и совсем другой мир, просто они немного тоскуют по маленьким парижским ресторанчикам. Они уже побывали в Ленинграде, несколько дней проведут в Москве, потом поедут в Киев. Программа, конечно, слишком плотная, но за свои деньги они хотят получить максимум впечатлений, ведь такое путешествие бывает раз в жизни. И все, что они видели, производит огромное впечатление. Такой размах, такая колоссальная энергия! Невозможно представить, пока сам не увидишь... А увидеть надо обязательно, потому что в газетах столько разного пишут о России — не поймешь, где правда, а где ложь.

— А кто вы, если это не тайна? — улыбаясь, спросил Жан.

— Я рабочий, а Инна служит в больнице, — ответил Роман. Он назвал свое имя, сказал, что заканчивает учебу в профессиональном училище и вскоре начнет работать на крупном заводе.

— Вас там ждут? — заинтересовался Жан.

— Конечно, — ответил Роман, — я даже знаю цех, в который приду.

Увидев, что его слова заинтересовали француза всерьез, он рассказал о том, что уже сейчас ему дали самостоятельное рабочее место.

Жан дотошно расспрашивал о системе профессиональной подготовки и распределении на работу. Роман объяснял, переводил разговор Инне. Французы совсем оживились, не отказались от вина, которое предложила Инна, похвалили его: «Совсем как наше».

Потом нашлись вопросы у Терезы к Инне: где что купить, какие наряды сейчас в моде в России? Инна проявила полное знание темы, и Роман,переводивший ее обстоятельные ответы, про себя удивился, как много значат, оказывается, для девушек расцветка ткани или то, каким должно быть платье — зауженным в талии или свободно падающим.

Заиграл оркестр, и Роман, извинившись перед соседями, пригласил Инну танцевать. Музыка была медленной, негромкой, и это нравилось Роману, он не очень любил современные оглушающие ритмы.

Инна танцевала, тесно прижавшись к Роману, он снова ощутил запах ее волос: тонкий, будто цвела ночная фиалка.

— Я вижу, — ехидно сказала Инна, — наши ПТУ достигли небывалой высоты — они дают свободное знание иностранного языка славному пополнению рабочего класса. Какие еще скрытые таланты у вас имеются, мой дорогой Роман?

— Зачем вы так, Инна? — поморщился Роман. — Мы учим в ПТУ иностранный язык, но я много занимаюсь дома. В современном мире знание языков необходимо. И если это понимаешь, то и выучить не так уж трудно. Были бы желание и настойчивость.

— Вы весь какой-то образцово-показательный, Роман, — вздохнула Инна. — С вами временами даже неинтересно, вы такой правильный, хоть на плакат. Ну зачем вам французский?

— Иностранный язык мне нужен для будущей работы.

— Чтобы привинтить три гайки на конвейере к чужому автомобилю?

— Не всегда же я буду гайки крутить...

Роману захотелось рассказать Инне, что и ПТУ и завод — это ступени к той любимой работе, к которой он готовится уже сейчас. Чтобы стать физиком, надо многое уметь, руки должны быть приучены к труду. Сперва он станет рабочим высокой квалификации, попробует заводской труд, что называется, на ощупь, на вкус и цвет. И сразу же вечерний институт, где он не намерен терять времени даром — есть студенческие научные общества, откроются возможности для занятий научной работой. Многие ребята на их заводе в последние два года институтской учебы отдают главное внимание заводу, практике. Он сделает наоборот: к концу учебы вообще перейдет на дневное отделение, чтобы создать прочную теоретическую базу. Он все продумал и твердо намерен к тридцати годам стать доктором наук. Его теоретические исследования будут основаны на практике, на опыте, который даст заводская работа.

Он все это хотел сказать Инне, но подумал, что будет похоже на хвастовство — размечтался мальчик. И спросил ее совсем о другом.

— Скажите, почему вы решили со мной познакомиться?

— Не буду придумывать, что вы произвели неотразимое впечатление. Просто мне было скучно в тот вечер. А потом, когда вас побили на ринге, у вас был такой грустный вид. И еще — очень чистые глаза. Знаете, Роман, в наше время чистые глаза редкость. Вокруг столько грязи...

Инна зябко передернула плечиками.

— Да что вы говорите? — изумился Роман. — Где вы ее видели? В жизни столько интересного, что прямо страшно: что-то не заметишь, иное пройдет мимо, и не поймешь, как это было важно для тебя. Раньше у меня каждая минута была расписана. Вы думаете, когда я выучил французский? Дома, когда строгал, пилил, паял. Включал проигрыватель с пластинками уроков французского языка, ловил по приемнику Париж — привыкал к звучанию чужой речи, к оттенкам произношения. Брал учебники в метро, троллейбусы... Все время занят, может, поэтому у меня так мало друзей, что, конечно, плохо, но, честное слово, это не от эгоизма, а от вечной спешки.

— Это раньше, а сейчас?

— Теперь появились вы, — вздохнул Роман.

— И весь строгий распорядок полетел вверх тормашками?

Музыка смолкла, Роман и Инна возвратились к столику. Французы еще немного поболтали о том о сем, стали прощаться, им завтра рано вставать, программа насыщена.

— Мы очень рады с вами познакомиться. — Тереза улыбнулась своей ослепительной улыбкой кинозвезды с обложки журнала. — Только вначале у нас было неважное настроение: у входа в отель какие-то молодые люди пытались что-то купить у Жана.

— В семье не без урода, — расстроился Роман, — В сожалению, есть еще и такие субъекты.

— Я их, как это по-русски... послал далеко. — Жан заулыбался. — Тереза преувеличивает — этот пустяк не может испортить настроение. Нам еще столько предстоит увидеть! Вокруг столько необычного! В Париже будет о чем рассказать друзьям. Масса впечатлений!

— Они иностранцы, — сказала Инна, когда попрощались с французами. — Путешествуют, вот им и кажется все экзотичным.

Роман уловил в ее тоне легкую, чуть приметную зависть. Это удивляло.

— Какие все-таки подонки, эти приставалы, — возмутился он, — без чести и совести, за тряпку душу готовы заложить.

Инна догадывалась, что это, наверное, Князь с компанией хотели разжиться «товаром». Она ничего не ответила Роману, будто и не заметила его негодования.

— Вы видели, как она одета? Попробовала бы я найти такую «скромненькую» джинсовую юбочку в наших магазинах.

— Чепуха какая, — вконец рассердился Роман. — Сегодня их еще нет у нас в магазинах, завтра будут. Да и в юбке ли счастье? — Он покраснел, почувствовав, что слова прозвучали двусмысленно. — Вы заметили, как удивился Жан, когда я говорил о профессиональной подготовке молодежи в нашей стране, о том, что везде требуются рабочие, специалисты? Помните, как он рассказывал о французских безработных? Я сам сколько раз слышал по радио из Парижа о забастовках, стачках, локаутах! Что это, от хорошей жизни?

Инна промолчала, а Роман видел, что не убедил ее. Конечно, будь на его месте отец, он бы нашел более весомые аргументы. А то увидела джинсовую юбочку и растаяла...

— Не будем ссориться, — сказала Инна. — Да и пора уже собираться. Выпьем кофе и пойдем, вас, наверное, родители заждались. Ведь вы не из тех, кто проводит вечера вдали от родного очага.

— Меня ждет только сестра. Конечно, волнуется, вы правы, надо закругляться.

— У вас нет родителей? — спросила Инна.

— Это длинная история, — уклончиво ответил Роман. — Кстати, вас тоже ждут...

— Вот в этом вы ошибаетесь, образцово-показательный Роман.

— А муж?

Все равно этот вопрос надо было задать рано или поздно. Сейчас самое время. Роману казалось, что он спросил небрежно, мимоходом, как о ничего не значащем. Но голос его предательски дрогнул, и глаза он отвел в сторону, чтобы не выдали, с каким напряжением ждет он простого и короткого: «Я не замужем». И все бы стало на свои места, снова было бы с Инной так же хорошо, как в предыдущие вечера.

— Идемте, Роман, — сказала Инна. — Неприлично уходить последними.

Действительно, в ресторане оставалось всего несколько посетителей и среди них паренек с мятой физиономией и его подруга в мини.

Инна перехватила взгляд Романа, спросила:

— Нравится телочка?

— Кто? — изумился Роман, не ожидавший от Инны такого вульгарного тона.

— Вот та, с Мариком? — Инна злилась, она уводила разговор в другое русло.

— Кому она может нравиться? — Роману вопрос показался даже странным.

— Конечно, не вам. — Инна снова хорошо владела собой. — У нее колени ниже юбки, но и привлекательность гораздо ниже ординара.

Роман засмеялся, Инна и в злости бывала хороша. Они рассчитались с официантом, и Инна проворковала:

— До следующий встречи, шеф.

— Заходите, — пригласил официант.

— Постараемся.

Романа удивляло умение Инны говорить со всеми легко и свободно. Даже со случайными знакомыми она разговаривала непринужденно, словно не раз встречалась раньше.

Инна предложила немного пройтись, и они пошли по улице, мимо телеграфа, магазинов с освещенными витринами. В этот поздний час толпы гуляющих значительно поредели, и все равно прохожих на этой улице было много, встречались оживленные группы молодежи, кто-то куда-то торопился, другие, как и они, неспешно прогуливались. На Центральном телеграфе стрелки часов приближались к двенадцати, и Роман подумал, что это свинство с его стороны — Лина беспокоится. Ресторан на него не произвел особого впечатления. «Посвящение» в мир взрослых развлечений прошло без должного эффекта.

— Молчите? — спросила Инна. — Вам ведь хочется все узнать, до деталей. Как, что и почему? Я заметила — вы такой дотошный. У меня в детстве был один знакомый мальчик, так он игрушками не играл, он их сразу же разбирал на части, чтобы докопаться, из чего сделаны. Смотрите, разломаете меня, будете жалеть: я игрушка красивая и дорогая.

Роман хотел возразить, что человек не игрушка и разбирать его на части опасно, но понимал, что Инна сейчас слышит только себя, иногда она становилась такой, будто одна во всей вселенной и мир вертится вокруг нее.

Он осторожно заметил:

— Я и права спрашивать вас не имею. Кто мы? Случайно встретились...

— ...И вскоре разойдемся? — подхватила Инна. — Вот, вот, все вы одинаковые.

— Кто «мы»?

— Мужчины, кто же еще?

Конечно, приятно, что умная, красивая Инна видит в нем не мальчишку из ПТУ, а настоящего мужчину. Он знал, что выглядит старше своих лет; и рост, и широкие плечи — спасибо боксу, — и та несуетливая уверенность, которая приобретается у станков в заводских цехах. На заводе его никто не считал мальчишкой, и опытный слесарь, передавая Роману на время отпуска свой станок, сказал: «Мне бы твои знания, парень, я бы из машины вдвое выжал». Роман «вдвое» не выжимал — для этого требовались опыт и сноровка, но мастер был доволен его работой.

Но то на заводе, а с этой девушкой сложно — каждую минуту она другая. Теперь он уже не сомневался: все, что сказала Лина, правда. Непонятно было, зачем только Инне понадобилась вся эта игра в знакомства и свидания. Ведь не может быть, чтобы просто так, от скуки, от нечего делать. Какой смысл вертеть карусель из слов, улыбок, прогулок, если за всем этим пустота?

А если все наоборот — искренне и чисто? Если он, Роман, ей так же дорог, как и она ему — девушка, лучше которой, как там ни было, просто нет?

Роман не знал, что и подумать.

Шли они медленно, и улица открывалась им навстречу нарядная, по-вечернему притихшая, вся в огнях.

Инна, приноравливаясь к Роману, тоже старалась идти неторопливо, но ей это давалось с трудом.

— Почему молчите? — спросила вызывающе. — Хотите, чтобы я сама все сказала?

— Это ваше дело.

— А вам безразлично? Совсем, совсем?

— Нет, конечно. И вы отлично это знаете. Во всяком случае, понимаете, что вы для меня не первая встречная.

Роман замолчал и вдруг неожиданно для себя выпалил:

— Вы все-все знаете! И то, что я вас люблю!

Инна резко остановилась, схватила его за руки:

— Вы правду сказали? Это правда?

— Да, Инна. Я вас люблю.

Роман опустил голову, как-то сник. Вот и сказалось самое главное. А не он ли только что намеревался небрежно бросить: «До свидания, Инна»? Странно в жизни — сердце сильнее трезвых, здравых мыслей...

Они снова пошли по улице, сталкиваясь с прохожими, и на них посматривали с недоумением.

— Кто вам сказал о моем замужестве?

Роману не хотелось впутывать в это беспорядочное, полное эмоциональных всплесков объяснение сестру, и он вопреки своим правилам всегда говорить только правду слукавил:

— Догадался.

Инна словно бы взвесила на каких-то своих весах, насколько откровенен Роман.

— Впрочем, все равно пришлось бы исповедоваться, — устало сказала она. — Не сегодня, так завтра, не завтра, так позже... Да, я была замужем. — Инна резко и раздраженно подчеркнула это «была». — Но уже год, как развелась. Разве можно судить человека за то, что он ошибся? Я была восемнадцатилетней резвой дурочкой, весь мир, казалось, лежал у моих ног. А он... Он был гораздо старше, под тридцать... Что вы молчите? Скажите хоть что-нибудь!

Роман опустил голову. Что он мог сказать? Случаются ошибки в жизни, и за них надо платить. Но ничего страшного не произошло? Сейчас Инна свободна, а это главное. Ни он, ни она никого не обманывают. И она его не обманывала, просто не все сразу сказала о себе, но имел ли он право требовать, чтобы она с самого начала была настолько откровенной? Теперь вот абсолютная ясность... И все зависит только от них самих. Конечно, Инне тяжело, но ведь умные люди недаром придумали сказку о траве забвения.

Ему бы вслушаться, заметить нарочитую взволнованность, увидеть, как спокойно ее лицо, когда в голосе негодование. Ему бы остановить девушку, сказать: «Не надо об этом, это ваши тайны, и мне лучше их не знать».

— Я же понятия не имела, — торопливо сыпала словами Инна, — что ему надо было только одно — прописка. А когда он ее приобрел — все и началось: выпивки, безделье, пустая болтовня с друзьями ночи напролет. Так он представлял себе красивую жизнь. Жалкий провинциальный актеришка, его даже на работу никуда не брали...

— Давайте не будем об этом, — попросил Роман. — Вам тяжело говорить, а что касается меня, то все это было до нашей с вами эры.

— Хорошо, — покорно согласилась Инна. — Больше не буду...

Когда они прощались, Инна взволнованно спросила:

— Ведь вы мне позвоните, Роман, правда?

— Конечно, ведь ничего не случилось, не так ли?

Он ясно понимал одно: Инне нужна его помощь.

Дома Роман тихо, стараясь не шуметь, прошел на кухню. Лина уже спала, в ее комнате было тихо. На столе лежала записка:

«Ужин на плите. Звонил Стариков, хотел с тобой поговорить. Л.».

Роман не стал ужинать. Он долго сидел за столом. Сегодняшний вечер принес столько неожиданностей, во многом надо было разобраться.

КНЯЗЬ, ЛИСА И ДРУГИЕ

Когда Роман и Инна вошли в «Интурист», один из приятелей спросил Артема Князева:

— Что это с Инкой, Князь? Не узнаю...

— А чего? — лениво спросил Князев.

— До сих пор у старухи был другой вкус. На кой ей нужен этот длинный? Сразу видно, что у чувака в кармане пусто.

— Каждому свое, — неопределенно сказал Артем. — У нашей Инессы семь пятниц на неделе... Может, чистая любовь.

Все загоготали.

— И все-таки чего-то ей от него надо, — не унимался приятель Артема. У него были лисья физиономия, бегающие глаза. — Инка даром стараться не будет. Посмотри, — вдруг восторженно зашептал он. — У этого, из Штатов, мини-телек.

— На косую тянет, — тоном знатока сказал Артем. Он тоже заметил миниатюрный переносной телевизор у одного из туристов. И добавил: — В комиссионке, А если с рук, то и больше можно взять.

— Давай попробуем?

— Не выйдет. Не из таких, сразу видно. Да и как ты с ним столкуешься? Он наверняка ни слова на нашем...

— Я попробую...

Парень с лисьей мордочкой бочком подобрался к иностранцу, заговорил с ним. Тот ответил по-английски, потом по-французски. Парень по кличке Лиса, хотя в той ремстройконторе, где он числился на работе, у него были и имя и фамилия — Никита Сыроежкин, — жестами объяснил, что не понимает, и стал весьма энергично на пальцах показывать, сколько бы он дал за мини-телевизор. Иностранец вначале приветливо улыбался, потом, сообразив, чего от него хотят, брезгливо поморщился, пожал плечами и, высоко вскидывая длинные ноги, прошагал в гостиницу.

Лиса с презрением процедил:

— Чистюля.

— Слопал? — ехидно спросил Артем. — Говорил — не та фигура.

— С меня не убудет, — сказал Лиса. — С этим не вышло, другие найдутся...

— Надежды юношей питают. Но ими, этими надеждами, сыт не будешь, надо вертеться: Между прочим, знай ты язык, сразу бы все стало проще: да-да, нет-нет. А то руками размахался, каждый идиот видит, чего ты хочешь. За спекуляцию, знаешь, сколько лепят? А дружинники — вон они...

У подъезда появились парни с красными повязками на рукавах.

— Избавь и пронеси, — сказал Лиса. — А насчет языка ты, Князь, как всегда, прав.

Князев лениво оглядел толпу у входа, как бы мимоходом сказал:

— Кстати, тот, которого Инка прикадрила, на французском свободно... А на нем весь цивилизованный мир говорит — Европа, Африка и прочие континенты. Уразумел, Ник?

В их кругу было принято звать друг друга на «иностранный» манер: Никита — Ник, Артем — Арт, Маша — Мэри. В этом виделся особый шик. Вряд ли кто из них задумывался, как смешно это звучит — Ник Сыроежкин. Для того чтобы задуматься, требовались кругозор, внутренняя культура, просто чувство юмора. Но все усилия были направлены на приобретательство вещей с иностранными этикетками. Они знали главные фирмы, производящие джинсы, парики, авторучки, магнитофоны, сумки, «кассетники», дубленки, батники, часы, жевательную резинку, сигареты, миниатюрные счетные машинки. Их память цепко удерживала звучные имена модных эстрадных ансамблей и пользующихся спросом дисков. Еще они понимали толк в колеблющемся курсе валют — официальном и спекулятивном. При верном случае эти ребятки могли дать «надежному» иностранцу телефон «собирателя», то есть перекупщика икон и других российских древностей. За небольшое вознаграждение, разумеется. К ним обращались те, кто хотел что-то сбыть, и те, кому не терпелось приобрести тряпку с модной нашлепкой.

Таких было немного, но они были.

Кто они — эти «фирмачи» Князя? Тунеядцы? Но каждый из них где-то числился на работе или значился в списках учеников, студентов. Там, на работе, им прощались прогулы и лень, расхлябанность и разгильдяйство. Нет, ни один из них не трудился в большом рабочем коллективе — выбирались небольшие конторы, где людей всегда недоставало и где можно было при минимуме усилий удерживаться на поверхности. Если учились — их наставники бывали счастливы, когда удавалось перетащить из класса в класс, с курса на курс. В худшем случае их считали мальчиками со странностями, а пристрастие ко всему иностранному — издержками возраста: подрастут, повзрослеют, поумнеют. А они безошибочно ориентировались в системе действительно прекрасных нравственных норм, выработанных нашим обществом, и знали, как надо себя вести на глазах у других людей, чтобы не перешагнуть ту черту, за которой начинались прозрение и презрение. Когда требовалось, умело играли на добросердечности окружающих, на гуманизме и мягкости коллектива, уходя от порицания, требовательности. Их облик, характер формировались не за день-два. В этом сложном процессе играли свою роль и невнимание родителей, и всепрощенчество в коллективе, и человеческие слабости, недостатки в торговле и сфере обслуживания.

Ребятки не без способностей...

Они радовались дефициту и огорчались, когда он преодолевался. Смотрели зарубежные фильмы и видели в них только то, что хотели видеть, все остальное мура... «Гляди, на какой тачке вон тот чувак...», «У курочки манто — блеск...», «А ресторан — люкс, у нас таких нет...» Горячий, с придыханием шепот в полутьме кинозала выводил из себя других зрителей. А они видели только внешний блеск, оставаясь глухими к тем мыслям, которые хотели донести до них создатели фильмов.

Откуда они взялись? Как появилась эта накипь в наших больших и красивых городах? Кто ответит на этот вопрос?..

Было бы слишком просто объяснить все это извиняющимися словами Романа Жаркова его французским знакомым: в семье не без урода.

«Фирма» Артема Князева родилась, как и положено всякой фирме, из изучения спроса на некоторые виды товаров. Было замечено, что у части подростков особой популярностью пользуются разрисованные сумки из грубых тканей. Вначале Князь промышлял по-малому: скупал, когда удавалось, у иностранных туристов сумки-торбочки и сплавлял их втридорога жаждущим приобщиться к западной моде. На штуке, в случае удачи, зарабатывал пятерку. Но однажды мелькнула странная, до невероятности простая и смелая идея. Можно купить плотное, грубо выделанное полотно, в просторечии именуемое мешковиной. Красок в художественных салонах завались. Сшить сумку — плевое дело... Подобрали подходящий образец. Скопировали рисунок. Ник Сыроежкин — Лиса неплохо рисовал и изготовил трафаретки. Они выглядели страшненько, но Князь одобрил: чем необычнее, тем дороже. Нашелся и третий «компаньон» — давний друг и приятель Марк Левин. «Фирма» заработала на полную мощность. Сумки, которые они изготовляли, внешне ничем не отличались от зарубежных — «фирма» заботилась о качестве. Спрос на них был большой, каждая шла за десять целковых при копеечной себестоимости. Конечно, пришлось изобрести целую легенду о трудных путях, которыми товар доставляется «оттуда», о путешествующих родственниках и знакомых ребятах во внешнеторговых организациях. Легенда придумывалась легко, была правдоподобной, в нее верили и не догадывались, что сумки штампуются в небольшой квартирке на Оборонной.

Князь понимал, что зарываться нельзя — заметят, и тогда неприятности. Поэтому «товар» выбрасывал малыми партиями и только при полной уверенности, что пронесет.

Появились деньги — дурные, неожиданные. Где-то в глубинах души вызрело, утвердилось чувство превосходства над другими, теми, кто «вкалывает» на стройке, на заводе. Где им, серым и тупым, додуматься до золотой идеи?

Деньги позволили придать «фирме» размах. От сумок перешли к купле-продаже транзисторов, магов, часов, к тому, что стоило дорого, когда сделка порою приносила не десятки, а сотни.

Изредка у комиссионок их задерживали дружинники, но нелегко было схватить «деловых» за руку. Артем и его коллеги поднаторели в этом деле, редко таскали товар с собой, торговали в самых неожиданных местах. Покупатели находились — на них у Артема был особый нюх. Договаривались втихомолку, а потом шли в подъезд какого-нибудь дома на дальней улочке и там уже примеряли, приценивались.

Но все это было только прикидкой к будущим большим делам. Князь о них мечтал упорно и сладко: большой размах, не копеечные прибыли.

За деловую хватку и цепкий ум Князь пользовался непререкаемым авторитетом среди своих. А если его влияние вдруг ослабевало, он использовал любые методы, вплоть до кулаков и интриг. Был период, когда один из «компаньонов», Жорж Сабиров, немного заколебался, начал поговаривать о том, что надоело мотаться за шмотками, есть дела поинтереснее. Окольными путями Артем выяснил: Жорж стал активничать в своей школе, его теперь нередко ставили в пример другим, вместе с одноклассниками он готовился к походу в Карелию летом — у них была такая школа, где все увлекались походами, а организовывал их преподаватель физкультуры.

С Жоржем поступили просто: напоили до умопомрачения. Он вообще-то почти не пил, и не на «красивую житуху» нужны были ему деньги: копил на мотоцикл. Жоржу казалось, что вот еще одна удачная сделка — и он станет владельцем блестящего, пахнущего бензинам, мощно ревущего чуда на колесах. Но нужная сумма никак не набиралась, а из тех, что собрал, приходилось тратить на шмотки, на то, се, чтобы выглядеть не хуже других. Так и ходил он вокруг Князя, словно на веревочке, хотя иногда действительно хотелось ему все бросить, жить нормально, как другие ребята.

В тот злополучный вечер они выпили дома у Князя, добавили в кафе-«стекляшке» и еще хлебнули у какого-то приятеля, родители которого уехали на дачу. Жорж не мог впоследствии соединить одно к одному: вспомнить, как получилось, что он остался один в центре города, там, где в площадь вливаются бульвары. Приятели потом объяснили, что он все рвался к кому-то ехать, клялся, что трезв, и ничего, мол, с ним не случится. Все, конечно, было по-иному. Когда Князь увидел, что Жорж готов — а «угощали» по очереди и без интервалов, — его вывели к бульварам и бросили на скамейке ничего не соображающего, не представляющего, где находится. Жоржа подобрали дружинники и отправили в вытрезвитель. Оттуда вскоре поступило письмо в школу, и Жоржа как следует «проработали» на классном собрании и педагогическом совете. Грозились даже исключить, но упросила мать — пожилая, всю жизнь трудившаяся на швейной фабрике, для нее Жорж был светом в окошке. Словом, пережил он в те дни немало, и единственный, кто не отвернулся, не бросил, был именно Артем Князев. А так даже из туристского кружка исключили, и лопнула надежда вместе со всеми ребятами из класса увидеть голубые озера Карелии. Жорж стал раздражительным, злым, замкнутым, он еле досиживал уроки в школе, наспех глотал обед, которой с утра оставляла на плите мать, и мчался выполнять очередное поручение Князя. После уроков начиналась для него настоящая жизнь, возбуждавшая риском, азартом погони за, как говаривал Князь, дамой по имени Удача. На Князя Жорж буквально молился, уверовав, что это настоящий друг, который в беде не оставит.

Дела «фирмы» часто приводили «фирмачей» к подъездам больших гостиниц, как вот сейчас — к новому комплексу «Интуриста». И когда Артем увидел у парадного входа этой многолюдной гостиницы Инну и Романа, он одобрительно хмыкнул.

— А Инесса ничего, смотрится, — лениво процедил Марк.

— Держится старушка, — откликнулся Ник Сыроежкин.

— Она молодец, — веско заметил Князь. — Лихо взялась за обработку профессорского сынка.

— Так у него предок профессор? — переспросил Жорж. — Не похоже. Брюки, куртка — расхожий стандарт, не Европа...

— Он из тех, кому на это наплевать, — сказал Князь. — Из школы в ПТУ пошел, чудик...

— Ну-у, — удивился Марк. — Может, он чокнутый?

— Да нет, проявил самостоятельность.

Они еще некоторое время безразлично, от нечего делать, обсуждали, как и почему профессорский сынок двинул в ПТУ, если папа мог «сделать» ему любой институт. В жизни все именно так и делается: «Ты — мне, Я — тебе», в этом они были убеждены. И в институты попадают, и за границы ездят те, у кого есть «волосатая лапа», о ком заботятся папа, мама, влиятельные друзья.

— Инка знает, кто у него папаша? — спросил Жорж.

— Пока нет, — ответил Князь. — Но здесь, как учили нас в школе, личное совпадает с общественным... Видели, как она к нему жалась? Малый ей, наверное, по вкусу... Иногда таких телков девочки любят.

— Слушай, Князь, нам нужен этот парень? — наконец начал догадываться Ник Сыроежкин.

Артем помедлил с ответом, потом сказал:

— Фирму надо расширять. Никто из нас не знает иностранные языки. Работать так трудно. Во всем мире в цене специалисты...

— Не пойдет он на это, — усомнился Марк Левин. Он всегда отличался трезвым, практичным умом, его трудно было вывести из себя, вовлечь в «дело», в которое он не верил на сто процентов. «Из Марка будет большой человек», — любил говорить Князь, и уже только за такую высокую оценку Марк готов был идти за ним в огонь и воду.

Артем продолжал:

— Еще Жарков хорошо разбирается в электронике и в радиотехнике. Он знает маги всех классов и фирм. И дома у них коллекция книг и камешков.

Они стояли у яркого подъезда огромной гостиницы, стеклянные двери-вертушки работали безостановочно: люди входили, выходили, смеялись, весело переговаривались.

В центре города позднее время почти не чувствовалось, было много света и тихих, каких-то скользящих красок, Подходили и мягко катили дальше троллейбусы, машины, до ночи не иссякал людской поток. Только очень поздно жизнь здесь ненадолго замирала, чтобы через считанные часы вспыхнуть с новой силой. И ночь здесь была звонкая, настоянная на звуках.

Сегодня у Князя был неделовой вечер. «Фирма» отдыхала. По правде сказать, деловые вечера теперь выгадали все реже — уж очень бдительными стали дружинники, иногда неожиданно вмешивались прохожие, догадавшись о торге, стыдили:

— И не совестно честь и достоинство менять на тряпки?

Компаньоны вяло отругивались.

— Значит, Инесса не знает, кто такой этот Жарков? — как бы подвел итог методичный Марк Левин.

— Она ведь нам кое-что должна, не так ли? — спросил Артем.

— Да, девочка в долгах как в шелках, — подтвердил Марк.

— Вот и пусть потрудится...

МИР ОБРЕТАЕТ РЕАЛЬНОСТЬ

Туман рассеивался чаще, и тогда все вокруг становилось светлым, предметы приобретали очертания, а мир — реальность.

Андрей теперь точно знал, что он лежит в больнице, его голова туго перебинтована, и становится больно, если пытаться ее повернуть. Он видел только белый-белый потолок, еще часть комнаты слева и справа от себя — ровно столько, сколько можно увидеть, оставаясь неподвижным.

Андрей неожиданно для себя обнаружил способность приспосабливаться к неподвижности.

Иногда над ним склонялась девушка в белой шапочке, под которую были упрятаны волосы. Она давала ему какие-то таблетки, с ложечки поила микстурами, кормила, влажными салфетками протирала губы, глаза — все, что не было закрыто бинтами.

— Меня зовут Аня, — сказала она весело, когда Андрей стал воспринимать окружающий мир.

Андрей пошевелил губами, но ответить ей так и не смог. Он прикрыл и снова открыл глаза в знак того, что слышит ее и понимает.

— Вот и отлично, — обрадовалась Аня. — И не надо стараться разговаривать, вам нельзя. Я сейчас позову Людмилу Григорьевну.

Андрей слышал, как вошла женщина, которую Аня называла почтительно Людмилой Григорьевной, и обрадовался — мир вокруг него становился понятнее.

Очень мешал неясный шум в голове, он был ровным и постоянным. Андрей пробовал пошевелить ногами и руками — это удалось, только руки-ноги казались чужими, тяжелыми. И часто путались мысли, обрывались, едва возникнув.

Поэтому он и обрадовался, когда впервые подумал четко: «Вот вошла Людмила Григорьевна».

Людмила Григорьевна тоже обрадовалась, когда увидела, что Андрей ее понимает. Она сказала удовлетворенно:

— Ну вот, наши дела пошли на поправку. Я ваш лечащий врач, и меня надо слушаться. Вы уже, очевидно, сообразили, что находитесь в больнице. Не скрою, вам было плохо, но сейчас гораздо лучше. Вы и сами это чувствуете, не так ли?

Андрей сомкнул веки.

— Прекрасно, — профессионально бодро продолжала Людмила Григорьевна. — Мы надеемся, что через несколько дней вы сможете уже немного говорить. Совсем немного... Вы смогли бы и сейчас сказать несколько слов, но на это уйдут силы, которые необходимы для другого — перебороть болезнь. Поэтому не старайтесь что-то спрашивать. Привыкните к мысли, что вы тяжелобольной и вам обязательно необходимо выздороветь. Я ясно говорю?

Андрей снова сомкнул веки.

— Очень хорошо. Лежите, отдыхайте, полный покой, я еще раз подчеркиваю — абсолютный покой.

Она помолчала и добавила:

— Я знаю, вас волнует, что же произошло, как вы очутились у нас?.. На вас неожиданно напали, очевидно, хулиганы. А теперь думайте только о том, как побыстрее подняться...

Она отдала распоряжения Ане, какие-то лекарства отменила, другие назначила.

Когда врач ушла, Аня сделала ему укол, от которого шум в голове уменьшился, но захотелось спать, глаза буквально слипались.

Аня сказала:

— Я сейчас возьму вашу руку, вот взяла, чувствуете? Молодец... Чуть ее сдвигаю, вот здесь шнур. Если вам станет хуже или что-нибудь понадобится, вы его потяните, и я услышу звонок или увижу светящийся сигнал. А теперь попробуйте самостоятельно... Отлично, все получилось... Я ухожу, а вы спите.

Аня выключила свет, и в комнате стало темно. Но теперь темнота не тревожила Андрея, он знал, как она возникла, и поэтому отнесся к ней спокойно.

КРЕДИТ БЕЗ ОБЕСПЕЧЕНИЯ

Инна работала в той же больнице, в которую доставили Андрея Крылова. Она приходила к восьми утра, занималась с несколькими группами больных лечебной гимнастикой. Продолжительность занятий зависела от того, чем болен человек. Иногда десять минут, иногда пятнадцать-двадцать. К трем часам она уже свободна. Дальше начиналась другая жизнь, для себя. Работа была для Инны обременительной повинностью, и она обычно ждала окончания рабочего дня со страстным нетерпением, ибо именно тогда, как любила говорить близким друзьям, начинала дышать.

В это утро, как и всегда, она сделала зарядку, приняла теплый душ. Инна очень следила за своей внешностью, ибо считала, что только серенькие дурочки надеются на случай, — удачу ловят за хвост и держат покрепче. Надо уметь постоянно быть в форме, обворожительно улыбаться, и придавать глазам таинственный блеск. Инна со знанием дела подбирала для себя косметику, но не злоупотребляла ею, так как интуитивно чувствовала, что секреты обаяния заключены не в яркой помаде и подсиненных глазах — зрелые мужчины не любят то, от чего порою в восторге мальчики.

«Мальчиков» она презирала — что они могли предложить ей, кроме примитивного остроумия и темноватых подъездов?

И она решила иметь дело только с солидными людьми. Подружкам — когда они еще у нее были — обстоятельно объясняла, что в современный век нельзя терять время на бытовые мелочи — пусть об этом позаботятся другие, надо только уметь их найти и приставить к себе. Ей казался серьезным, положительным и немного романтичным бывший муж — он так красиво говорил! И обещал если не золотые горы, то серебряные — это точно. Приехал из своей Сызрани якобы по приглашению работать в театре, где его ждали, вот только должны были избавиться от бездарного исполнителя главных ролей. И тогда... Выглядел он импозантно, взгляд у него был бархатный, внимательный. На свидания никогда не приходил без цветов. Миленький букетик фиалок весной, первая в сезоне роза — дорого не то, что дорого, а внимание... Инну называл своей звездой надежды, а любовь к ней — небесной. У Инны сладко щемило сердце, она уже видела себя в мечтах женой блистательного актера, может быть, даже народного. Премьеры, гастроли, банкеты, поездки за рубеж... Она всегда рядом с ним, помогает ему советами, у нее ведь безукоризненный вкус и такт.

Он был старше ее на двенадцать лет, и это тоже льстило. Не чета юнцам, вертевшимся возле Инны в баре «Вечернем». Там они и познакомились, он туда случайно зашел, потому что надоели шумные рестораны, захотелось отрешиться от забот, побыть среди молодежи. В своем театре он пользовался успехом именно у молодых зрителей — так он объяснял потом. Очевидно, впопыхах забыл сказать, что театр был самодеятельный, маленький, и, как потом выяснила дотошная Инна, ее герой был вынужден спешно покинуть его из-за постоянных склок и влюбчивости в молоденьких актрис.

В баре он подошел к ней, очень просто представился и сказал:

— Почему вы здесь? Вам надлежит быть на старинной даче, возлежать у камина на пушистых шкурах, смотреть на огонь и читать стихи раннего Блока...

Это было неожиданно, забавно и приятно.

Если существует любовь с первого взгляда, то в данном случае, как потом бесшабашно шутила Инна, была любовь с первой фразы. Она так никогда и не узнала, что фраза принадлежала не ему, он ее присвоил, как и многое другое.

Вскоре они расписались. У Инны была однокомнатная квартирка, доставшаяся в наследство от бабушки. Бабушка души не чаяла во внучке и, чуя близкую смерть, предложила прописать у себя. Родители Инны охотно согласились, им было ясно, что дни бабушки сочтены, и не хотелось, чтобы ее квартира перешла в чужие руки, тем более что дома у них была теснота. К тому времени Инна уже работала и сумела оформить прописку. Повод был благородный — уход за престарелой родственницей.

Муж не торопился с устройством на работу. По его словам выходило, что в театре его обманули, кругом одни интриги.

Он целые вечера рассуждал о том, как пробивают себе дорогу ремесленники от искусства, а талантливые остаются годами в тени. «Но ты еще увидишь счастливые дни», — иногда говорил он Инне.

На ее зарплату прожить было невозможно. Вначале немного помогали родители, но отец, человек решительный, в один далеко не прекрасный вечер сказал, что все это порядком поднадоело: «Я не обязан кормить тунеядца».

Инна боялась, что материальные трудности могут охладить пылкого актера и он покинет ее. Это было бы трагедией — у нее еще не прошла первая влюбленность. Она одалживала у приятелей. Отнесла в комиссионку кое-что из старинных вещей, которые бережно хранила покойная бабушка. Даже в трудные военные годы бабушка сберегла то, что досталось ей от матери по наследству. Это были ни бог весть какие ценности, но все же...

Когда Инна появилась в комиссионке в четвертый или пятый раз, директор Борис Маркович меланхолично заметил:

— Я вам удивляюсь: такие девушки, как вы, не должны носить из дома, наоборот, им должны приносить...

К тому времени мечты о премьерах, гастролях и о роли умной спутницы таланта уже рассеялись, казались до смешного наивными. Любовь, если она и была, прошла, и один вид возлежащего на тахте мужа вызывал приступы ярости, сначала тихой, а потом все более громкой.

На туманные намеки Бориса Марковича Инна вначале никак не реагировала. А долги росли, вместе с ними росла и безнадежность. И однажды Инна постучалась в дверь его кабинета — решила показать старинную брошь, которую приемщица оценила в копейки.

Борису Марковичу было под сорок. Чтобы не возникало никаких недоразумений, он сразу же предупредил:

— Я женат, и у меня двое очаровательных детей. По природе своей я хороший семьянин, родственные чувства во мне очень развиты, но, знаете, иногда хочется отвлечься от всего. У художников это называется тягой к прекрасному, у нас, деловых людей, снятием стрессовых ситуаций, а вообще хорошо, когда можно приоткрыть форточку и проветрить сердце. От притока кислорода оно молодеет.

Терпение Инны лопнуло, и она без жалости и сожаления выгнала неудавшегося актера. Тем более что он не особенно сопротивлялся: подвернулось выгодное знакомство, женщина не первой свежести, но с хорошей квартирой и деньгами. Когда Инна потребовала, чтобы он убрался вместе со своим чемоданом, обещаниями и враньем, актер сыграл в духе модных итальянских фильмов. Он при Инне хладнокровно набрал номер телефона, нежно проворковал:

— Как ты себя чувствуешь, любимая, сегодня премерзкая погода, у тебя, не дай бог, не поднялось давление? — И только после этого сказал, почти натурально задыхаясь от волнения: — Я решился... Ты не возражаешь, если я переберусь к тебе, дорогая?

Выслушав ответ, он с пафосом воскликнул:

— Нет и нет! Я все взвесил! Только рядом с тобой я способен пробить себе дорогу! Твоя любовь дает мне крылья! Дорогая, все ясно, как и то, что эти минуты вселяют в меня новые надежды...

В эти минуты Инна уже вышвыривала его чемодан на лестничную площадку...

Актер ушел, не сказав даже «спасибо» на прощание. Так уходили герои пьес, в которых он играл.

Борис Маркович взял на себя текущие расходы, но оплатить прежние долги отказался:

— Миленькая, я всегда платил только за то, что приобретаю...

Он был необременителен и удобен, не жадничал, иногда даже позволял себе размах, хотя и осуждал мотовство. Инне было с ним странно, понадобилось время, чтобы она освоилась с отведенной ей ролью в жизни влиятельного завмага.

Борис Маркович любил респектабельность. Носил строгие двубортные классические костюмы преимущественно густо-серого цвета, жилеты, однотонные рубашки, индийские запонки со сверкающими камешками. Густые черные волосы его делил ровный пробор, глаза всегда внимательны и озабочены — взгляд серьезного, знающего себе цену человека.

Он иногда брал Инну на встречи с деловыми партнерами, которые проходили в отдельных кабинетах дорогих ресторанов. Партнеры были тоже со своими подругами. Все они очень походили друг на друга. Мужчины говорили о каких-то своих делах, а девицы скучали, обменивались сплетнями, судачили о туалетах и косметике, хвастались подарками, бросали друг на друга оценивающие взгляды.

По случайно услышанным репликам, обрывкам разговоров Инна довольно быстро сообразила, что заведование магазином отнюдь не главный источник доходов Бориса Марковича. Эта должность открывала доступ к другим родникам благ, и Борис Маркович приникал к ним жадно, умело и осторожно.

Именно тогда Инна изучила рестораны, освоила манеру чувствовать себя непринужденно, быть своей в разношерстной публике, по вечерам заполняющей просторные залы. Она могла по внешнему виду, по десяткам едва уловимых оттенков определить, кто чего стоит. В мире Бориса Марковича все имело свою цену. Сама Инна со своими внешними данными котировалась довольно высоко, и Борис Маркович гордился этим. Он дарил Инне красивые туалеты, дефицитные вещи, но категорически, как она ни просила, отказался оплатить ее прежние долги:

— Я плачу только за себя, — не уставал он напоминать.

Разжалобить, растрогать Бориса Марковича было невозможно.

Боренька, как звала его Инна, так тщательно следивший за своим гардеробом и манерами, всегда был несколько вульгарен. Он любил, сытно закусив, откинуться в кресле, похлопывая себя по пухленькому животику. Инна как-то сказала ему о том, что надо быть интеллигентом во всем, а не только в выборе костюма.

— Иннуля, не говори глупостей, — спокойненько ответил Борис Маркович. — Неинтеллигентно, слопав ужин, не заплатить за него. А все остальное относится к разряду милых чудачеств.

И Инна лишь сдержанно улыбнулась: слишком явным был намек на то, что за ее ужин платят другие. Она понимала, что рано или поздно все это кончится. Тем более что в голосе Бориса Марковича появились пугливые нотки, он теперь избегал ресторанов, реже встречался с друзьями.

Вечера с Борисом Марковичем потеряли для Инны былую привлекательность. Он вроде бы укрывался у нее в квартирке, Инна не могла только понять от кого.

В тот день Борис Маркович позвонил Инне, что постарается заглянуть на часок. Инна накрыла стол, как он любил, поставила бутылку молдавского коньяка и чешское пиво: Борис Маркович всегда запивал коньяк пивом. Он объяснял это тем, что в юности у него не было ни того, ни другого, и когда он заработал свои первые деньги, то поставил перед собой пиво и коньяк — это оказалось восхитительно. Приятели называли это «смесь Б. М.»,. втихомолку посмеивались над Борисом. Инне это казалось пределом вульгарности, но пиво она всегда держала в холодильнике, а коньяк — в домашнем баре с подсветкой.

Борис Маркович пришел грустным, и даже любимая смесь не подняла у него настроения. Потом раздался телефонный звонок. Борис Маркович кого-то выслушал, бережно и отрешенно спокойно положил трубку.

— Иннуля, — сказал он, — я ухожу. Вот тебе на первое время. — Борис Маркович протянул пачку денег.

— Я тебе надоела? — спросила Инна.

— Нет, что ты. Все гораздо сложнее. Я тебя всегда буду помнить... А ты меня скоро забудешь... — добавил после паузы.

Борису Марковичу дали десять лет. Он сообщил, что хотел бы ее увидеть, на свидание Инна не поехала. Иногда она умела поступать очень решительно. Предстояло снова устраивать свою жизнь.

Один из знакомых Бориса Марковича, случайно уцелевший после ареста шайки спекулянтов и расхитителей, пытался заполучить ее, так сказать, в наследство. Но с Инны было достаточно. Она уже твердо знала, как опасны такие связи и чем они заканчиваются. Она снова хотела замуж, безразлично за кого, лишь бы удачно.

На деньги Бориса Марковича она съездила на юг — отдохнуть и рассеяться. Поездка получилась унылой, приходилось считать каждый рубль, курортный сезон уже закончился, в ресторанах и на пляжах было пусто. Шли надоедливые дожди, на сердце легла печаль. Она надеялась встретить здесь если не принца, то перспективного человека, который помог бы ей отвлечься от тоскливых мыслей, а заодно и продержаться какое-то время на поверхности. Днями она валялась на кровати в комнатке, которую сняла у отставника-домовладельца, а вечерами добросовестно «прочесывала» бульвары, парк, кинотеатры. На рестораны денег не хватало. Ей не везло — познакомилась с шахтером из Караганды, с кубанским механизатором, рыбаком-дальневосточником. Это все было не то, знакомства без будущего. Парни приглашали ее в бары, зазывали в рестораны, и она не отказывалась — в таких местах легче знакомиться, и Инна сразу же осматривала столики: а вдруг?.. Но был не сезон, отдыхали сердечники, инфарктники, гипертоники, которым нельзя на юг в жару, и их бдительно стерегли полнеющие, но зоркие супруги.

Механизатор так влюбился в нее, что предложил руку и сердце. Инна смеялась:

— Ты представляешь меня в роли доярки или какой-нибудь телятницы?

— Нет, — честно сказал парень. И вдруг неожиданно добавил: — Жаль. Хотел тебе помочь выкарабкаться, но, видно, тля уже основательно разъела...

— Что-что? Какая еще тля?

— Есть такой вредитель, точит растения, пьет из них соки.

— Да что ты себе навоображал?

— Хоть ты и скрытная, молчишь, но я ведь вижу... Мой тебе совет — попробуй жить иначе...

— А иди ты... — вяло ругнулась Инна. — Нашелся советчик...

Но что-то царапнуло по сердцу: неужели она смотрится так, что даже этот загорелый не от южного — от степного — солнца, неуклюжий, медлительный парень пожалел ее?

Она глянула на себя в зеркало: все такие же большие наивные глаза, гладкая, матовая кожа, милая прическа — Инна долго подбирала ее под выражение глаз, — она смотрелась на высший балл. И все же...

«Ничего, когда-нибудь и мне пофартит, — утешала Инна себя. — Надо только сделать удачный шаг. Один-единственный. И тогда поставлю крест на всем, что было».

Ей, однако, упорно не везло.

Когда Инна возвратилась с южных берегов, ее ожидал неприятный сюрприз: Князев и его компаньоны потребовали возвратить долг. Инна плакала, просила подождать, обещала все-все до капельки отдать при первой же возможности. Но Князь был неумолим — немедленно. Его «фирме» требовался наличный капитал.

Денег у Инны не было, и взять их было не у кого. Князь это хорошо знал.

Инна пригласила его к себе домой, изящно и со вкусом сервировала стол — так не старалась даже для Бориса Марковича. Князь охотно выпил рюмку-две коньяка, но не раскис, упруго поднялся с тахты и, надевая плащ, напомнил:

— У тебя есть три дня.

— Может, останешься? — без надежды спросила Инна, скромно потупив глаза. Она принимала гостя в шикарном бархатном халатике, который был ей очень к лицу.

— После толстого Бореньки? — насмешливо спросил Князь.

Он ее презирал, и она это видела. Впереди была безнадежность.

Деньги Инна не смогла раздобыть, продавать наряды не решилась, ибо это было все равно что воину лишиться своего оружия. Да и не хватило бы денег, ибо тряпки дорого покупаются, но сбываются дешево. Она по-настоящему почувствовала себя несчастной, всеми забытой. Даже бывшим подругам до нее не было никакого дела — иные вышли замуж и радостно сообщали, как они счастливы, другие учились или работали, тараторили о своих планах. Да и растеряла она подруг за время, когда была близка с Борисом Марковичем, — он не поощрял ее знакомства, мало ли о чем она будет болтать с девицами, а одно неосторожное слово может стоить очень дорого. Не помогла Борису Марковичу осторожность...

Ночами ее подушка мокла от слез. Это был кошмар, и, как от него избавиться, она не знала.

Через три дня у подъезда ее встретил Князь с компанией. Они стояли, покуривая, руки в карманах, равнодушные физиономии.

Было темно и пустынно, да и не помогли бы ей случайные прохожие — она это знала.

— Мы сами бить тебя не будем, — объяснил ей меланхолично Князь. — Попросим сделать это Мишку Шкета и его братию. Они это умеют. Думаю, за несколько монет охотно окажут нам эту любезность... А у нас другая специализация.

Князь не пропускал ни одного зарубежного фильма из жизни гангстеров, бандитов, мошенников, ловких авантюристов. Иногда кое-что перенимал из западного опыта, в частности, манеру изъясняться вежливо, но непреклонно.

Он всегда старался быть суперпарнем, Князь.

Инна заплакала. Они равнодушно смотрели, как голубоватые слезы-горошинки катятся по ее щекам. Плакала Инна беззвучно — слезы лились, смывая краску с век и ресниц, и ничего она не могла поделать, чтобы остановить их, хотя и понимала, какой жалкой и пришибленной выглядит сейчас.

— Вы можете меня даже убить, — всхлипнула Инна, — от этого ничего не изменится, денег у меня нет...

— Ладно, курочка, — сказал Князь, — мы еще побеседуем на темы, представляющие взаимный интерес. А пока успокойся, крошка.

И они ушли.

Инна нашла силы подняться к себе в квартиру, но даже валерьянка не принесла успокоения.

Потом Князь позвонил и приказал отнести кое-что по адресу, который не следовало записывать — только запомнить. Инна стала носить свертки, пакеты, кейсы. Там, куда их приносила, тоже получала другие свертки, пакеты, коробки. Среди постоянных партнеров Князя был таксист по прозвищу Сеня Губа. Инна в условленном месте садилась к нему в машину и получала для Князя «посылки». Сеня Губа считал Инну красивой девочкой, но ее уже трудно было подловить на дешевую приманку.

Чтобы не было неясностей, она сразу предупредила Сеню Губу, чтобы он не старался — у нее другие планы. Сеня не обиделся, заявил, что подождет.

Князь ей сказал, что свой долг она может и отработать. У него «фирма», чистая прибыль распределяется по труду и уму. Если Инна будет работать на «фирму», она сможет постепенно гасить долг и еще кое-что иметь на повседневные расходы. Инне вначале казалось невероятным счастьем, что нашелся такой простой выход. «Работа» была простой — привезти, отвезти, встретиться, передать записку, позвонить по телефону.

Случалось и так, что Князь поручал ей с кем-то познакомиться, а потом будто случайно познакомить и его. Иногда это были молодые иностранные туристы. Инне не составляло труда где-нибудь в холле гостиницы перекинуться парочкой слов с веселыми парнями, для которых поездка в «эту Россию» представлялась сплошным приключением. Инна была яркой, броской девочкой, на нее обращали внимание. Потом следовало приглашение встретиться вечерком, и она от него не отказывалась. Князь «случайно» возникал где-нибудь поблизости...

Инна добросовестно работала на Князя. Бывший муж-актер вдолбил, что вокруг одна мерзость и интриги, а Борис Маркович приучил жить не по средствам. Кажется, все это подтверждалось. Она была даже благодарна Князю за то, что тот не проявлял к ней никакого интереса, только «по делу».

Так тянулись дни, из которых ни один не запоминался — катились серыми комочками.

Князь ее ценил. Как-то он мимоходом заметил, что долг приближается к концу. О том, какие его «деловые» поручения выполняет Инна, не было известно и ближайшим компаньонам. Князь не любил трепаться, каждый знал только то, без чего в «деле» не обойтись.

Нельзя сказать, что Инна не видела некоторый уголовный оттенок в действиях Князя и своих собственных. Но как когда-то с Борисом Марковичем, так и сейчас думалось о том, что все это временно, вот выпутается из денежных затруднений, и тогда...

Каждый день она ожидала какого-нибудь маленького чуда, на каждое новое знакомство смотрела с надеждой, а вдруг... Но ничего не случалось, и она почти безошибочно определяла, что́ ей через полчаса после знакомства предложит какой-нибудь парень, с которым свели ее деловые интересы Князя.

— Она из породы умных дурочек, — сказал о ней как-то Князь.

Артем был не совсем прав, ибо жизнь не обидела Инну ни привлекательностью, ни цепким умом. Сложись у нее по-другому последние годы, может быть, и не было бы той пустоты, которую она всерьез принимала за исключительность своей натуры.

Родителям всегда не было до нее дела. Вечно занятый отец, инженер на небольшом заводике, все вечера просиживал у телевизора. Мать тоже работала и возвращалась домой, нагруженная тяжелыми сумками. В сумках были сахар, масло, печенье, фрукты, крупы и еще многое другое. Мать была сестрой-хозяйкой в больнице и часто упрекала отца в том, что тянет на своих плечах всю семью. Это была рослая женщина, с широкой костью, крупными полными губами, выпиравшими скулами. В больнице ее все, даже главный врач, побаивались, а родственники больных не скупились на подарки. Из хрустальных ваз и вазочек она уже вполне могла бы оформить небольшую, но ценную выставку.

Сумки с продуктами являлись существенным дополнением к семейному бюджету. Отец знал происхождение этих продуктов, порою морщился, но с аппетитом уничтожал завтраки и ужины.

Мать говорила, что такая семейка — это тяжелый крест. Несла она его крикливо, порою впадала в истерики, и тогда отец, махнув на все рукой, уходил к приятелям играть в преферанс. Он отмалчивался, предпочитал ни во что не вмешиваться, в доме «мужчиной» была мать.

Впервые на стометровку Инна вышла с закадычной подружкой в седьмом классе. Ее «выход» для обитателей стометровки прошел незамеченным — длинноногая, голенастая девчонка в чищеном-перечищеном форменном школьном платьице, в стоптанных туфельках, а в глазах — испуг и ожидание. За год девочка неожиданно вытянулась, похорошела, и во взгляде у нее появились уверенность, превосходство, она отвоевала дома право возвращаться вначале в девять вечера, потом в одиннадцать, потом когда хотела.

Стометровка воспитывала ее постепенно, последовательно, настойчиво. Конечно, само по себе хождение на вечернюю улицу не было чем-то из ряда вон выходящим, там собирались разные ребята. Но когда это становилось душевной потребностью и ради того, чтобы с шиком пройтись по асфальтовой полосе под холодным светом рекламных вывесок, забывались все дела — тогда стометровка уже навязывала свои нравы. Избавиться от них было тяжело.

Впоследствии Инна возненавидела эту вечернюю улицу, смутно догадываясь, что на стометровке начались ее неудачи. Хорошо, хоть хватило ума не бросить какую ни на есть, а работу.

В больнице все дни были удивительно однообразными, они катились по строго составленному расписанию. И в этот день, как и всегда, время тянулось медленно, Инна нетерпеливо поглядывала на часы — скоро три, конец рабочего дня. Оставался еще один больной, у него был облегченный лечебный комплекс для рук и ног, чтобы не застыли, не атрофировались мышцы. Инна должна была заставлять его двигаться, даже прикрикнула, а он капризничал.

Пришла подруга, она закончила занятия со своей группой.

— Знаешь, — сказала она, — мой инфарктник с таким удивлением смотрит на руки-ноги, будто не верит, что они его слушаются.

— Сколько ему? — без интереса спросила Инна.

— За пятьдесят. Или около того...

— Ничего, выкарабкается, они живучие, эти старички...

— Этот совсем не старый, во всяком случае, выглядит моложе своих лет. Доктор наук, профессор. У него такая добрая, беспомощная улыбка...

— Не наш вариант, дорогая. Наверное, супруга уже прибегала?

— Ага. Такая толстая, в очках, прическа — ужас.

Супруга профессора ей явно не понравилась.

Инна улыбнулась так, будто знала все на свете:

— Вот видишь... Таких жены из рук не выпускают. Профессор... Жены стерегут их так же бдительно, как раньше феодалы стерегли свои доходные владения.

У Инны прошло то время, когда она на каждого нового больного, конечно, не особенно тяжелого, смотрела с некоторой надеждой.

Подруга поспешно переодевалась, по ходу сообщая последние больничные новости:

— А в 420-ю недавно положили молодого. Журналиста. Очень тяжелого. К нему никого не пускают. Боятся, что не выкарабкается.

— Что у него? — вяло, от нечего делать, спросила Инна. Чужая боль не трогала.

— Не знаю. Какое-то происшествие. Уже дважды приезжал следователь, но Людмила Григорьевна не разрешила даже ему...

— Тогда действительно серьезно.

Инна подсинила веки, сантиметр за сантиметром ощупала взглядом в зеркальце кожу — нет ли морщинок. Это ведь страшно, когда теряешь форму.

— Еще бы, — торопилась сообщить все, что сама знала, подруга, — врачи говорили, — безнадежно. Его «Скорая» доставила с дикой раной на голове. Чем-то так угостили, что уже неделю без сознания.

— Вытянут, — равнодушно сказала Инна. — Если сразу концы не отдал — будет жить.

— И знаешь, — тараторила подруга, — неженатый даже.

— Неужели еще есть такие? — удивилась Инна, спрятав зеркальце в сумочку.

— Да, да. К нему одна девица пыталась пробиться, из породы деятельниц на общее благо.

— А врач что?

— Людмила Григорьевна разрешила только в дверь заглянуть. Даже неловко получилось, она спросила девицу: «Вы Нина?», а та вспыхнула, жалобно так пробормотала: «Нет...»

— А при чем здесь Нина?

— Он ее все время в бреду поминает.

— Вот видишь, уже две претендентки, а ты хочешь стать третьей, смотри, потеряешься в толпе.

— Ой, какая ты! — засмущалась подруга.

Инна, проходя больничным коридором, мимоходом заглянула в 420-ю. Больной лежал неподвижно, с закрытыми глазами. И несмотря на то, что боль заострила, чуть изменила черты лица, Инна узнала его сразу: это был парень, которого как-то вечером показал ей на Оборонной Князь. Артем тогда еще злобно проговорил: «Ищет здесь то, что не терял, вынюхивает...»

Подошла Аня, строго сказала Инне:

— В палату нельзя.

— Мне с ним скоро заниматься гимнастикой, — объяснила Инна.

— Вряд ли, — сокрушенно ответила Аня. — Он в тяжелом состоянии.

В больнице случалось всякое. Больных привозили, лечили, и многие, счастливые и радостные, с ошеломленной от ощущения собственной полноценности улыбкой, долго прощались с врачами, сестрами, нянечками, благодарили их, неловко преподносили роскошные букеты цветов, уезжали домой. Но бывали случаи, когда врачи хмурились, избегали вопросов больных и в коридоре отделения устанавливалась глухая тишина, ибо медицина, как иногда говорила Людмила Григорьевна, была той отраслью народного хозяйства, которая не дает никаких гарантий.

Инну все это мало волновало — чужая смерть не трогала, чужой огонь не жег.

«ПЯТАКОВЫЕ» СТРАСТИ

Было одно место на нашей Оборонной, которое аборигены называли «пятачком».

Если кто-нибудь из посторонних, незнакомых с бытом Оборонки, попадал на эту улицу в субботу, он удивлялся толпе молодых людей неподалеку от комиссионки. Все они были с пакетами, сумками, портфелями. Длинные волосы, часто слипшиеся, всклокоченные, потертые джинсы, «фирменные» заношенные сорочки, куртки, плащи служили как бы опознавательными знаками — «я свой — опасаться нечего». «Своего» можно было определить и по другим признакам — равнодушие и скука на лице, но острый, всегда обеспокоенный взгляд, суетливые движения, ожидание.

Они стояли поодиночке или группами, часто вместе со своими «фирменными» девочками, гордо выставляющими напоказ чужие обноски с яркими «лейбл» — этикетками. Девочки терпеливо ждали, пока их приятели проворачивали свои дела. Иногда у них в руках тоже были сумки. В сумках и пакетах находились образцы «товаров».

Девочки тоже были «товаром» — по подружкам оценивался юный делец. Они были очень раскрепощенными, эти девочки, и гордыми — посторонним лишнего не позволяли и если уж меняли приятелей, что иногда случалось, то только на более удачливых.

Здесь торговали и меняли. Джинсы на джинсы, жевательную резинку на шариковые ручки, часы на транзисторы, всякий «импорт» на другой «импорт». Были копеечные сделки, случались покупки на сотни рублей.

Одних влекла сюда нажива, других — странная атмосфера «пятачка», щекотавшая нервы, сулившая неожиданности.

Особенно любили приезжих. Этих легче было обвести: они не знали рыночных цен, не очень разбирались в «товаре» — им можно было всучить вместо джинсов «Вранглер» какую-нибудь подделку под них. Случалось, что и надували — безжалостно и хитро. В глухом подъезде тупиковой улочки получали деньги и мгновенно скрывались с «товаром».

«Жертва» не знала, что предпринять — заявить в милицию, но на кого?

Их трудно было задержать — как доказать, что часы на чьей-то руке предназначены для продажи, что это не подарок мамы в день рождения (окончания школы) и т. д.? С какой стати тревожить девицу, которая спокойно стоит с сумкой, никого не трогает, очень вежливо говорит: «Простите, пожалуйста, я не знала, что здесь нельзя стоять...» И тут же интересовалась: «А почему нельзя? Я ведь никому не мешаю!»

Девицы были не только раскрепощенные, но и опытные, принцессы «пятачка», умеющие играть так, что приводили в удивление даже многоопытных сержантов милиции.

Здесь была группка постоянных юных «бизнесменов», а вокруг них вертелись остальные. Каждый знал всех, и все знали каждого. Мирок, скрытый от нормальных людей. Впрочем, это они считали всех остальных чокнутыми, лабухами, а себя — элитой, понимающей толк в жизни. Жаль только, развернуться не дают... Говорят, на Западе предприимчивость поощряется, а здесь...

Представления о Западе складывались у них по случайным побасенкам и по тем же джинсам.

Милицейский патруль время от времени разгонял «пятак», наиболее настырных и примелькавшихся приводили в опорные пункты охраны порядка, стыдили, читали мораль. А больше что сделаешь? Потому что не было ничего противозаконного в факте того, что на «пятачке» стоит юнец с сумочкой в руке.

Несколько раз об этих сборищах писала вечерняя газета. Принимались меры, усиливалось патрулирование милиции. Но разве могли милиционеры вычистить всю грязь, которая налипла на «пятачок», излечить нравственную патологию, которая рождалась десятками поступков и проступков? Да и только ли ее это было дело, милиции, несущей ответственность прежде всего за общественный порядок в огромном городе?

Порою люди, споткнувшись о «пятачок», раздражались, вспыхивали, и тут же сами себя утешали: таких вот, со старческими личиками, с пораженной совестью, единицы, а нормальных ребят сотни тысяч и миллионы. Но, как однажды сказал профессор Жарков по другому поводу, соотношение положительного и отрицательного не отражает степени возможного зла...

Каждую субботу к десяти на «пятачке» появлялся Артем Князев. Он одевался для таких случаев неброско. Его серые глаза смотрели на все происходившее равнодушно, он редко загорался и еще реже поддавался азарту. «Пятачок» воспитал в нем холодный, трезвый расчет. Его знали и побаивались: обладал хваткой, острым умом, связями в «деловом» мире и тренированной мускулатурой.

Если пришел Князь, значит, и все его «компаньоны» уже где-то поблизости. Они вертелись, узнавали, прикидывали, находили нужных людей. А Князь стоял в сторонке. У него в руках никогда ничего не было, он не хотел рисковать ни собою, ни «товаром».

Клиентов, особенно иногородних, часто сюда доставлял на своем такси Сеня Губа. Его постоянная стоянка находилась у трех вокзалов, и по пути в гостиницу или к родственникам пассажиры расспрашивали у словоохотливого водителя, где и что можно «достать». Сеня называл магазины, универмаги. Но тут же предупреждал, что там далеко не все бывает. Сеня был психологом и сразу выделял из общей массы пассажиров мужичков с деньгами — северян, сибиряков, дальневосточников. Те не жались, если надо было переплатить полсотни за понравившуюся вещь. Сеня руководствовался не только «географическим» принципом, ибо знал, что и из других районов прибывают «бобры».

Сеня называл адрес «пятачка», иногда доставлял туда пассажиров, высаживая неподалеку, — он не хотел, чтобы его машина здесь примелькалась. Осторожность и еще раз осторожность, постоянно напоминал Десятник. Береженый сам себя бережет получше бога, говаривал Геннадий Степанович. На «пятачке» Геннадий Степанович вообще не появлялся. Сеня Губа был с ним полностью согласен. От удачных сделок ему шли проценты. Проценты превращались в яркие клетчатые костюмы и диких расцветок сорочки.

Так и жил этот маленький мирок, словно призрак, возникавший в субботние дни. Были на «пятачке» свои заправилы, дельцы с широким размахом, почти никогда не появлявшиеся здесь. Лично ничего не покупавшие и не продававшие. Князь был «весомее» многих, но первая роль и ему не под силу. Он только надеялся, что со временем, потеснив конкурентов, выбьется в число тех, кто все дела проворачивал чужими руками. А пока лишь изредка действовал самостоятельно. Обычно ему приказывали и он выполнял.

Место же у комиссионки было выбрано потому, что можно было перехватить кое-что у тех, кто хотел сдать вещи в магазин на комиссию, и потом пустить их с соответствующей надбавкой в спекулятивный оборот. Еще оно было удобным, так как находилось и рядом с людной улицей, и вроде бы в тупичке. Стороны «пятачка» образовывали комиссионный магазин и приткнувшееся к нему ветхое строение — в нем никто не жил и его собирались снести, — пустырь — на нем рыли котлован под фундамент, железнодорожные линии, где формировались составы, и, наконец, мост над железнодорожной магистралью, по которому день и ночь шел поток машин, а пешеходов было мало. Получался как бы замкнутый квадрат. Милицейские машины могли появиться только со стороны Оборонной, и их замечали издалека.

Была обычная суббота. Первые завсегдатаи «пятачка» начали подтягиваться где-то к девяти. Они покуривали, обменивались новостями, ждали покупателей. К десяти здесь уже стало тесно и кто-то что-то продал, потом прошел слух, что какой-то жмурик приволок в комиссионку «Грюндиг», но цены ему не знает — Марку Левину удалось его перехватить. Марку завидовали. Милицейский патруль вблизи не появлялся, но Князь и другие опытные, поднаторевшие на спекуляциях юные дельцы чувствовали какое-то смутное беспокойство. Князь даже скомандовал своим, чтобы смывались, а сам с беспокойством осматривался, оглядывался, чуть ли не нюхал воздух. К нему подошла Ела Анчишкина, зашептала:

— Князь, тут один предлагает блок резинки...

Предложение было выгодное: в блоке двадцать пачек, в пачке десять пластинок, каждая из них шла за целковый. В другое время Князь обязательно послал бы с Елкой Ника Сыроежкина, пусть приценится, прикинет, попробует на ощупь дурачка, который сбывает «товар» полновесным блоком. Но сейчас он досадливо отмахнулся от Елы, не было делового азарта, что-то тошнотворно пугающее подступало к сердцу.

Вдали на мосту мелькнула оранжевая машина, и Князь настороженно всмотрелся — не милиция ли?

— Спасибо, Елка, — сказал Князь, — но сейчас не требуется.

Еле Артем Князев нравился, и она это не скрывала, наоборот, подчеркивала свою готовность услужить, быть рядом. Такой заметный парень! Ей бы все девчонки со стометровки завидовали.

Мишка Мушкет приблизился неторопливо, вразвалочку, руки в карманах замызганной куртки.

— Привет!

— Чао.

— Дело сделано, Князь, — сказал Мишка. — Гони монету.

Артем передал ему, оглядевшись предварительно вокруг, засаленные, захватанные, мятые бумажки.

— Чисто?

— Порядок. — Мишка сунул деньги в карман. Подумал, предложил: — Есть дубленка. Италия.

— Не надо, — ответил Князь. — Сейчас весна, спрос упал.

— На хорошую вещь спрос всегда, — резонно возразил Мишка.

— Не беру. — твердо стоял на своем Князь. Он хорошо знал Мушкета и понимал, что не в Италии куплена дубленка.

— Как хочешь, — равнодушно сказал Мишка. — Другие найдутся.

— Вот и ладушки.

— Кстати, у шкуры вполне законная биография.

— Не заливай, — ухмыльнулся Князь. — Хозяин, вероятно, до сих пор очухаться не может, примочки к темечку прикладывает?

— Э нет, — твердо сказал Мишка, — такие штучки не для меня.

— Ладно, ладно! А с тем делом все в норме?

— Не нервничай, — успокоил Мушкет. — Сработано по высшему разряду. Когда Мишель берется за дело, рекламаций не поступает. Девочка теперь долго будет шелковой...

К своей персоне Мишка относился с большим уважением. И брат не раз говорил: если сам себя не уважаешь, кто тебя вообще уважать будет?

Деньги Князь, считал Мишка, выдал ему ни за что: тоже мне заботы — пугнуть Инессу.

— Что-то мне сегодня не по себе, — поделился тревогой Князь.

— И у меня на душе смурно, — сказал и Мишка. — Слиняем?

— Лучше всего, — согласился Князь.

Он дал знак своим «компаньонам» и, не оглядываясь, деловым шагом двинулся на Оборонную. Главное, всегда быть уверенным в себе. Если есть сомнения, прячь подальше в тайники души, опусти их на самое донышко. Пусть не видят даже самые близкие друзья. Иначе они тоже начнут сомневаться в тебе, а потом попытаются надуть, обвести. Нет, с Князем такие штучки не проходят. Жизнь выигрывает умный.

Вслед за Артемом тихо испарился со своими приближенными и Мишка Мушкет.

А через несколько минут на «пятачок» нагрянул комсомольский оперативный отряд. Парни из оперотряда всегда действовали решительно и сноровисто. Командовала ими девушка в строгом синем костюме с комсомольским значком на лацкане пиджака. Ребята в отряде были с автомобильного завода, и у них вся эта публика вызывала брезгливость. Учись, если хочешь, работай — везде висят объявления «Требуются....» — так нет же, спекулируют, хитрят, лоботрясничают. Какой-го малый, одетый в три джинсовые куртки сразу, завопил:

— Не имеете права, я никого не трогал...

— Тебе жарко, — почти ласково сказал ему парень с красной повязкой. — Полезно немного остыть. А права у нас есть — не волнуйся.

На плечи джинсового мальчика легли тяжелые рабочие руки. Публика с «пятачка» разбегалась в разные подворотни, не заботясь о соблюдении достоинства. Оперативный отряд очистил «пятачок» быстро и умело. До инцидентов дело не дошло — комсомольцев побаивались...

...Вечером Артем встретился с Инной. Это была деловая встреча, рамки их отношений четко определились еще в то крупное объяснение по поводу безнадежных долгов Инны. Теперь и Инна не желала, чтобы у них было по-другому. Вот отработает долг — и квиты... Она сама себе не захотела бы признаться в том, что последние недели заставили ее кое-что переоценить. У Романа такой чистый взгляд... Оказывается, можно жить не так, как живут ее, Инны, приятели. Можно не возить свертки по странным адресам и не бояться, что попадешься с ними. Можно не пробираться в гостиницы, где останавливаются иностранцы и где каждая горничная смотрит на тебя с презрением, а швейцары без особого стеснения бросают вслед крепкие словечки. Можно распоряжаться собою, как вздумается, а не бегать по чьим-то квартирам, где наталкиваешься на такие же настороженные взгляды, как, наверное, и у тебя самой. Можно не ублажать наглых парней, нужных Князю... Многое можно, если бы не эта нелепая ситуация, в которую она попала.

Поручение Князя познакомиться с Романом Жарковым она восприняла без особого восторга. Еще один... И Роман ей вначале, издали, не понравился: нескладный, плечи широкие, а ноги длинные, по волосам расческа плачет, одет в стандарт, по улице идет — ни на кого не глядит. Именно на улице ей и показал Князь Романа.

— Вот того, с сумкой, видишь? Он и есть. Займись.

Инна отыскала взглядом парня, торопливо вышагивавшего по кромке тротуара.

Роман возвращался с тренировки, и на плече у него болталась спортивная сумка. Инна наметанным глазом сразу определила: парнишка вроде и ничего, если внимательно присмотреться.

— Да зачем он тебе нужен? — удивилась Инна. — Какой-то работяга... Теленок!

— ПТУ заканчивает...

— Тем более.

— Дорогая Инесса, не твое это дело, — отрезал Князь. Но, увидев, как замелькали в коричневых глазах Инны злые огоньки, объяснил: — Это он с виду такой, А если всерьез — перспективный парнишка.

Инна внимательнее посмотрела на Романа. Холодновато, а он без шапки. Длинный, идет — маячит среди прохожих. Дорогу уступает, не прет как бульдозер. Все-таки зачем он нужен Князю? Ведь Артем ничего не делает просто так, у него свои расчеты и прикидки.

— Артем, не крути, объясни, что тебе от этого длинного потребовалось?

Князь словно и не услышал ее вопроса, гнул свое:

— Он занимается боксом в автозаводском Дворце спорта. Ты ведь там тоже мячиком швыряешься?

— Если ты имеешь в виду теннис, то да. — Инна в тот вечер выходила из себя по пустякам, на душе было тошно, новое поручение Князя не нравилось. Что она, гулящая девка?

— Не кипи, — посоветовал Князь. — От избытка пара даже котлы лопаются. Чтоб через месяц водила длинное дитя, как бычка на веревочке. Поняла? — В голосе Артема послышались неприятные нотки, словно кто-то поскреб по железу чем-то острым.

Инна опустила голову.

— Ясно.

Кажется, совсем недавно был этот разговор. И в то же время как давно! «Приручить» Романа не составило особого труда. Он явно не встречался еще ни с одной девушкой, которая заинтересовала бы его всерьез, был доверчивым и очень тактичным. И еще резко отличался от ребят, с которыми раньше Инна имела дело. Не давал рукам волю, не пытался затолкать в подъезд. Узнав, что она живет одна, не набивался в гости. С ним было спокойно. Не надо было изворачиваться, если не хотелось встретиться или приходило время прощаться. Достаточно сказать: «Мне пора». Или наоборот: «Я сегодня вечером занята».

— Роман, милый, мне пора...

— Жаль, но ничего, ведь еще увидимся?

— Ой, обязательно, лишь бы вы этого пожелали...

Инна вскоре поняла, что идет такая покладистость не от бесхарактерности или вялости. У Романа были свои прочные взгляды на жизнь и отношения с другими людьми, в которых значительное место занимало уважение к своим товарищам, и он их твердо придерживался. Инна видела и то, как иногда его карие глаза светлели, и уже знала — сердится, хотя внешне это и не очень заметно. Или эта нелепая старомодная привычка вести ее под руку — так прогуливались по бульварам далекие предки. А сейчас разве так ходят?

— Обнимите меня, — попросила она однажды Романа, когда они гуляли по Сиреневому бульвару. — Разве не видите, я замерзла.

Роман с радостной готовностью положил ей руку на плечо, они молча прошли несколько шагов, а потом он вдруг сказал: «Извините, все уставились на нас, неудобно как-то...»

Она тогда очень обиделась.

Инна не могла не видеть, как хорошо сочетаются в Романе мягкость и доброта с твердостью характера. Из него обещал получиться настоящий мужчина. И она начала понимать тех своих бывших одноклассниц, которые пренебрегали броскими, щеголеватыми, стильно одетыми, всегда оживленными и остроумными личностями и выбирали таких, как Роман, — надежных, сильных. Инна исправно играла свою роль «обольстительницы» и сама не заметила, когда ей стало с Романом интересно и она уже с нетерпением ждала его звонков.

Правда, иногда тревожила мысль, что все это по «заказу», не всерьез: завтра скажет Князь: «Хватит!» — и все кончится. Всего этого, конечно, она не могла сказать Князю, тот сразу поставил бы ее на место. Или придумал какую-нибудь пакость, на которые был большой мастер. Вот хотя бы эта демонстративная встреча у «Интуриста»: Артем хотел убедиться, что Роман ее слушается и идет с нею даже туда, куда обычно не ходок. А сегодня что ему снова понадобилось, Князю?

— Как у тебя с этим длинным? — спросил Артем.

Господи, неужели снова надо отчитываться?

— Все нормально.

— Пригласила бы его к себе домой.

— А зачем?

— Вот теперь мы какие! — насмешливо протянул Князь. — Гордые, недоступные! Не волнуйся, я события не тороплю, особенно в сфере личных отношений. Там и так все развивается по законам, предписанным природой. — Князь любил блеснуть интеллектом. — Ты его пригласи к себе, а потом нанеси ответный визит.

«Подонок, — вяло подумала Инна. — Интеллигентный подонок». И тут же ее словно что-то толкнуло в сердце: «А я кто?» Хотелось себя успокоить: «Я не такая...» Но, увы, спокойствие не приходило, было так тревожно, что хотелось бежать куда глаза глядят.

Они сидели в кафе в полуподвальном этаже большого кинотеатра. Здесь у Артема был знакомый швейцар и всегда находился свободный столик. Инна не любила это кафе, здесь собиралась «уцененная», как сказал бы Роман, публика.

— Так как, сможешь? — спросил Артем.

— Все не так просто. Он не из тех, кто поддается горячей обработке.

— Значит, мало жара, — в тон ей сказал Князь. — Подбавь, ты это можешь.

— И все-таки, зачем он тебе нужен? Роман явно не из твоей компании...

— Не суйся не в свои дела, уже предупреждал...

— Да почему ты со мной так разговариваешь? — в конце концов возмутилась Инна. — Пойди... Принеси... Обработай... Что я тебе, прислуга? Может, мне совсем не хочется «увлекать» твоего Жаркова?

Князь внимательно посмотрел на нее, присвистнул:

— Уж не втюрилась ли? С вами это бывает...

Сказать ему вот так сразу: «Ты почти угадал и не лезь мне в душу, не топчись по ней, и так не осталось живого места». Сказать? А потом встретит Мишка Шкет, уже ведь встречал позавчера на бульваре, цедил сквозь зубы: «Ты-ы, девочка, говорят, коготки рвешь, чистенькая будешь, да? А мы тебя под сиреневый кустик в грязь положим, а?» И приятели его гоготали, когда она испуганно и жалко лепетала: «Да что вы, ребята, с чего вдруг?»

— А с ничего, — равнодушно цедил Мишка. — Смотри, ты-ы...

В кафе сновали девочки и мальчики, возраст которых трудно определить: уже не подростки, но еще не взрослые, молодые лица и тусклые глаза, броская одежонка и ранние морщинки, упругая походка и безвольно висящие руки. Инна глянула на девчонку, пришедшую с толстячком, похожим на Бориса Марковича. Совсем молоденькая, а глаза намалевала, расширила, явно атропин закапала, ресницы наклеила, торчат пиками. И вдруг ей захотелось крикнуть этой девочке-девице: «Беги отсюда, дурочка!»

Но она не крикнула, не предостерегла, только отрешенно подумала: «Что это со мной? Не хватало только этого...»

— Инесса, — жестко сказал Артем. — Прекрати. Ты знаешь: наша фирма не терпит предательства. Да и нет у тебя другой дорожки, только с нами.

Князь выстучал костяшками пальцев по столу бравурный марш, у него было сегодня плохое настроение.

— С твоими Ником, Жоржем, Марком? — раздраженно, с истерическими нотками в голосе спросила Инна. — С этими сопливыми «бизнесменами», от которых на версту несет дешевкой? Ты как-то сказал: «Толстый Борис Маркович...» С иронией изрек... Так, к твоему сведению, в бумажнике толстого Бориса Марковича меньше трех сотенных никогда не лежало. Знаешь, по его словам, как должен выглядеть идеальный муж? Приносить жене минимум две зарплаты, проводить дома выходные и иметь подругу, которая не раздражала бы супругу... Но это в шутку, а если всерьез, то он проворачивал сделки не чета вашим копеечным делам...

— И погорел, — равнодушно констатировал Артем.

— Все вы погорите, — зло ответила Инна.

— Ну ты, не каркай! — не на шутку перепугался Князь. Как и многие из его круга, был он суеверным до колик в печени, верил в приметы, а больше всего — в свое чутье.

— А чего? Только дым пойдет...

Инна говорила громко, и на них стали оглядываться — в этом кафе любили всевозможные происшествия. Она нарочно повысила голос, может быть, так быстрее закончится этот никчемный вечер и можно будет пойти домой, отсидеться в четырех стенах, забыть и Князя, и всех остальных. В последние дни изредка приходила в голову шальная мысль: уехать бы куда-нибудь, начать с белого листа... Она даже как бы наяву видела красивый голубой экспресс и себя с элегантным чемоданчиком, в бордовом плащике и модных сапожках, бросающей прощальные взгляды на уплывающие громады зданий...

— Заткнись, Инка, — угрожающе сказал Артем, — И не блажи. Жарков нам нужен, и ты принесешь его на тарелочке свеженького, тепленького, останется только разделать... Но это уже будут не твои заботы.

От окрика Инна сникла, стала маленькой и жалкой. Она снова увидела себя как бы со стороны: загнанное в угол существо с испуганными глазами, с тоской, подступившей откуда-то изнутри и пригнувшей плечи, в вытертой замшевой юбчонке, чуть прикрывающей длинные ноги.

А что, если и в самом деле уехать? Пусть провалятся они сквозь землю на десять метров — Князь, Шкет и другие.

— У тебя есть какие-то сомнения, Инесса? — спросил Князь.

Инна натянула юбку на колени, покорно сказала:

— Да ладно тебе. Что-то я не в форме сегодня, но это пройдет.

Князь удовлетворенно кивнул:

— Давно бы так. А насчет Ника и других ты, между прочим, права. Все это мелкая рыбешка. Акулы плавают на глубине. — Артем слышал эту фразу в одном из фильмов, она показалась необычайно весомой. Он продолжал: — Есть один мужик почище твоего толстого Бореньки. Он тебя видел и считает, что ты можешь работать по экстра-классу.

— Благодарю за высокую оценку моих данных, — церемонно наклонила голову Инна. — Но мне мужики всех мастей порядком поднадоели.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал Артем. — И когда он тебя позовет, побежишь как миленькая — об этом уж я позабочусь.

Инна устала. «Какой все-таки глупый сегодня вечер, — подумала она. — Непонятно, зачем Князь сюда привел? Он ведь деловой, на пустые трали-вали вечер разменивать не будет».

— А еще хотела я тебя спросить, — Инна говорила таким небрежным тоном, что Князь чуть не поймался на эту небрежность, — сколько ты отвалил Шкету за то, чтобы он меня на днях прекрасным вечером встретил на бульваре и обрисовал перспективу: полежать в грязи под кустиком?

Князь, задумчиво потягивавший сухое вино из фужера, поперхнулся.

— Ты, Инка, спятила?

— Нет, это у тебя что-то в голове не в ту сторону завертелось. Я ведь по-честному работаю. Так зачем же эти приемчики из пошлых кинофильмов?

— Я спрошу у Мушкета...

— Не надо, все и так ясно. Только, — угрожающе процедила Инна, — в следующий раз я обо всем расскажу Роману, и он не со Шкетом покалякает по душам, а с тобой. Понял? А ты знаешь: против Романа не выстоишь, и Ник, Жорик, Марк, твои «фирмачи» тебе не помощники, они ведь жмурики. Стянуть, что плохо лежит, это пожалуйста, но против удара в челюсть...

— Видно, действительно на тебя сегодня накатило. — Князь, когда желал, умел держать себя в руках.

Он щелкнул пальцами, остановил проходившую мимо официантку:

— Галочка, посчитай.

Когда они шли к выходу, Инна сказала:

— К нам в больницу одного журналиста привезли на «Скорой». Еле дышит. Сестры шепчутся, что его хотели убить, ударили обрезком трубы.

— Бывает, — после паузы ответил Артем.

Инна посмотрела на Артема — вроде бы спокоен, даже равнодушен.

— Это тот парень, которого ты мне показывал на Оборонной...

— Забудь об этом! — резко сказал Артем. — Не вздумай кому-нибудь ляпнуть! Иначе и за тобой «Скорая» может прикатить... А журналиста твоего я знать не знаю...

Инна шла Сиреневым бульваром домой, и поздний вечер был теплым, светлым. Воздух казался чистым до озноба, лишь изредка в него вдруг врывались горьковатые струи.

ХОРОШО, КОГДА НЕБО СИНЕЕ

Андрей чувствовал, как часто его накачивали лекарствами, и тогда боль отступала, снова приходило полузабытье, все вокруг плыло, становилось легким. «Потерпите, миленький», — ласково говорила Аня, и он терпел даже тогда, когда меняли повязку на голове и боль становилась невыносимой, а темнота вокруг — осязаемой плотности. Он знал, что во время перевязок в палате находится еще одна сестра, старшая, Аня ей помогала.

Когда они приходили вдвоем, Андрей пытался сжаться, как бы собирал в кулак все свои силы: сейчас его голову будут ворочать, трогать, и тогда ярко вспыхнет боль, так ярко, что все вокруг потемнеет.

«Осторожнее, Виктория Леонидовна, — скажет Аня. И спросит: — Вы готовы?» — «Да, Анечка, давайте начинать, — ответит Виктория Леонидовна, судя по голосу, пожилая и добрая. — Не тяните за бинт так сильно», — посоветует Виктория Леонидовна. «Хорошо, — согласится Аня. — Он и так натерпелся».

— У этого лейтенанта крепкая воля, — сказала однажды Виктория Леонидовна. — Он обязательно выкарабкается, вот увидишь.

В тот день Андрею стало немного лучше, он не только слышал, но и отчетливо понимал весь разговор, будто сам в нем участвовал.

Аня звякнула чем-то металлическим, потом только ответила Виктории Леонидовне:

— Вы знаете, я даже не слышала, чтобы он стонал.

— Молодец, — одобрила Виктория Леонидовна. — А я думала, что мужчины уже перевелись. В войну, помню, в операционную иного принесут — ничего живого в нем нет, кровь, мясо, кости наружу, только по глазам и видно, что еще тянет. Его режут, осколки выдергивают, зашивают почти без наркоза, с лекарствами было туго, он чернеет от боли, а молчит! Это были настоящие ребята! А сейчас... Одного привезли, операция пустяковая, лекарства — какие нам в войну и не снились, а он всю ночь проплакал, даже завещание на ту штуку, которая с кассетами, наговаривал.

— На диктофон, — подсказала Аня.

— Вот-вот, на этот самый диктофон... Отвыкли сейчас мужики от настоящей боли.

— В газетах пишут: берегите мужчин!

— Женщины, наверное, и пишут такое, особенно если сами хороших мужиков не видели.

Они посмеялись, и Андрей подумал: разговаривают, будто меня и нет. Но ему было приятно, что хвалят за выдержку, он сам терпеть не мог слюнтяев.

— А ведь могли и прикончить парня. — Виктория Леонидовна заканчивала бинтовать голову.

— Даже подумать страшно! — тихо сказала Аня. — И никто не знает, за что! Зверье какое-то!

— Давай не будем, Анечка, об этом.

— Он не слышит, Виктория Леонидовна.

— А вдруг...

Потом снова навалилось забытье, Аня и Виктория Леонидовна ушли в сон, и он засомневался, были ли они на самом деле.

Однажды во время перевязки Аня неловко что-то зацепила у него на голове, и боль полоснула бритвой, сжала в комок сердце. «Осторожнее, черт возьми!» — неожиданно для самого себя сказал Андрей.

— Батюшки, заговорил! — обрадованно вскрикнула Виктория Леонидовна. — Ну, молодец, лейтенант!

— Я не лейтенант, — отчетливо, но с большим трудом выговаривая каждый слог, произнес Андрей.

— Да знаем мы, кто ты, не волнуйся. Это я на фронте так каждого раненого называла. Рядовому приятно, что его за офицера принимают, а генерал попадется — так тоже не в обиде, рад, что молодо выглядит.

— У вас добрые руки. — Андрею захотелось сказать пожилой медсестре что-нибудь приятное.

— Это они такие потому, что боль чужую чувствуют. Поверишь, когда раненого перевязываешь, лучше бы самой больно было, сил нет видеть, как вы маетесь.

Виктория Леонидовна говорила много, без устали, и это не раздражало Андрея. Он вдруг почувствовал неимоверное облегчение, будто одолел крутой подъем и впереди была ровная дорога. Позвал:

— Аня!

— Я здесь!

Попросил:

— Наклонитесь ко мне, чтобы я смог вас увидеть. Я ведь теперь смогу вас видеть?

— Хорош мужичок! — продолжала радоваться Виктория Леонидовна. — Не успел очухаться, еле дышит, а уже на девиц пялится.

Андрей увидел огромные василькового цвета глаза, высокий лоб, желтые, как кленовый лист осенью, волосы, чуть выбившиеся из-под белой накрахмаленной шапочки. Аня улыбалась, и ему понравилось ее лицо — спокойное, участливое, доброе.

— Лежите спокойно, больной, — строго сказала Аня, а сама почти счастливо засмеялась. — Вам нельзя волноваться, иначе станет хуже.

— Она правду говорит, — вмешалась и Виктория Леонидовна. — Будешь лежать смирно, парень, через несколько дней сможешь уже ей в любви объясниться. Анечка у нас красавица.

— Ой, ну что вы, Виктория Леонидовна!

— А чего? — шутила пожилая медсестра. — Я мужиков знаю, вот тебя увидел, и ему снова жить захотелось. Правду я говорю?

— Правду, — сказал Андрей.

— А теперь лежи и молчи. Пожалуй, Аня, надо ему ввести...

Андрей услышал мудреное название лекарства, потом понял, что ему сделали укол, через несколько минут веки стали тяжелеть и глаза закрылись сами собой. Он спал глубоко, долго, и ничто не мешало его сну.

Виктория Леонидовна оказалась права: через несколько дней Андрей уже мог разговаривать. С огромным удовольствием он повернул голову и увидел окно, а за ним чистое небо, по которому плыли, сталкиваясь друг с другом, легкие, похожие на паруса бригантин облака.

— Хорошо, когда небо синее.

Андрей это сказал самому себе.

Откуда-то из глубин памяти выплыли слова Ани о том, что надо потянуть за шнурок и тогда она придет. Андрей легко его нащупал, он был расположен так, что руку почти не пришлось сгибать.

Впервые боли не было. Мысль работала четко и ясно. «Сейчас я потяну за этот шнурок, и придет Аня», — подумал Андрей.

И вскоре он услышал: открылась дверь, мягкие легкие шаги по паркету — скрипнули досочки.

— Добрый день, Андрей Павлович, — сказала Аня. — Как вы себя чувствуете? У вас, я вижу, большой прогресс.

— Все хорошо, Аня. — Андрей еще с трудом подбирал слова, какие-то из них забылись, другие произносились глухо и невнятно. Он попросил: — Сядьте, пожалуйста, со мной рядом. Мне теперь можно с вами разговаривать?

— Немножко можно.

— Я в больнице, это я давно понял... Еще когда первый раз очнулся... Но почему я здесь?

— Вам объяснят.

— Меня доставила «Скорая»?

— Да.

— Откуда?

— Потерпите, вам все скажет врач, Людмила Григорьевна.

Андрей окинул медленным взглядом палату, увидел цветы — астры, розы, гвоздики.

— Почему у меня столько цветов?

— Цветы принесли ваши товарищи.

— Ко мне приходили? — спросил Андрей.

— Очень многие. И с работы, и с автозавода, и еще какие-то ребята.

— Интересное кино... Но ведь я никого не видел...

— И не могли видеть. К вам никого не пускали.

— Нет, извините, мне помнится, я однажды видел какую-то девушку, только не смог рассмотреть ее, было темно, совсем темно, она молчала. Или мне это почудилось?

— К вам приходила девушка, она сказала, что ваша невеста, и главврач разрешил.

— Теперь буду думать, кто это — моя невеста?

Аня не ответила, наверное, не определила сразу, как отнестись к словам Андрея. Если у человека есть невеста, то он ее, конечно, знает.

И Андрей помолчал, разговаривать было все еще тяжеловато. Боль, которая раньше терзала голову, переместилась в грудь, и дышать было трудно, остро покалывало слева, там, где сердце.

— Какая погода сейчас на улице? — Он видел за окном голубое небо и спросил, чтобы проверить себя, убедиться, что правильно воспринимает окружающий мир, все его краски.

— Очень хорошая. Солнышко, светло, скоро золотая осень. — Аня разговаривала с Андреем и одновременно поправляла ему постель, ловко, не трогая головы, взбила подушку, переставила в нужном порядке лекарства на столике.

— Разве сейчас осень? — удивился Андрей. — Я хорошо помню, был летний вечер, тепло, я шел без плаща, и здорово красиво все было вокруг...

— Не волнуйтесь, Андрей, — предупредила серьезно Аня. — Самое главное лекарство для вас сейчас — спокойствие. Осень еще только приближается, так что все в порядке. — Она разговаривала с ним как с маленьким.

— Сколько же я лежу у вас в больнице?

— Больше месяца.

— И все время вот так — пластом?

— Вам было неважно, Андрей, я говорю об этом потому, что худшее уже позади. Скоро все будет в норме. Вы хорошо идете на поправку.

Андрей чуть не взмолился:

— Анечка, скажите, пожалуйста, как все это со мной случилось?

— Вы очень много говорите. — Сестра явно уклонялась от ответа. — На это уходят силы, а они необходимы вам для быстрейшего выздоровления... Ведь вы хотите поправиться?

— Нет, Анечка, так не пойдет. Я хочу знать...

— Вам обязательно скажут. На все свое время. Лечащий врач объяснит... А мы, сестры, — схитрила Аня, — сами всего не знаем. А теперь хватит разговоров, вам надо передохнуть, слишком много для одного раза.

Потом пришла Людмила Григорьевна, выслушала сердце, расспросила о самочувствии и снова: «Лежите спокойно, от этого все сейчас зависит». Андрею же, наоборот, казалось, что он мог бы свободно подняться и хотя бы сесть. Он так отвык от движений, что малейшая возможность протянуть руку, что-то пощупать, просто чуть перевернуться со спины на бок доставляла большую радость.

Когда ему впервые разрешили позавтракать сидя, за столиком у изголовья кровати, он был почти счастлив.

— Попробуйте встать, — предложила однажды Аня.

— Вы серьезно? — даже не поверил Андрей.

— Вполне. Людмила Григорьевна разрешила. Положите руку мне на плечо. Вот так, правильно. Дайте я вас поддержу. Стоите? Какой вы молодец!

Андрей глупо улыбался от счастья. Он шагнул и едва не упал — все вокруг завертелось, пол закачался.

— Мы так не договаривались! — Аня усадила его на койку. — Ходить вы сможете через несколько дней. И то вначале несколько шагов.

Но уже на следующий день, выбрав момент, когда Аня отлучилась, Андрей добрался до окна.

— Вас должен повидать один человек, — сказала Людмила Григорьевна во время утреннего обхода.

— С работы? — заволновался Андрей. — Или вы разрешили моим знакомым?

— Вскоре они смогут уже к вам приходить, ваши друзья. Аня, наверное, говорила: на работе у вас все в порядке, каждый день звонят, расспрашивают. А редактор даже грозил дойти до министра, если не разрешат вас проведать или, не дай бог, вам станет хуже.

Людмила Григорьевна улыбнулась. Заулыбался и Андрей. Теперь все ему казалось симпатичным, даже палата более уютной, чем всегда.

Врач поколебалась, словно не знала, как Андрей воспримет ее дальнейшие слова.

— Тот человек, которому мы разрешили свидание с вами на пять минут, — следователь.

— Зачем я ему понадобился?

— Вы к нам в больницу поступили с очень тяжелой травмой черепа. Я не буду перечислять вам, Андрей Павлович, специальное наименование того, что мы у вас обнаружили, — ни к чему это сейчас, когда вы уже твердо держитесь за жизнь. Просто скажу: от падения, даже самого неожиданного и сильного, такие травмы не бывают.

— Понятно. — Андрей прилег на кровать, долго сидеть он еще не мог, предательская слабость обволакивала тело и подступала легкая тошнота.

— Вам сделали очень сложную операцию. И когда вы будете чувствовать себя достаточно хорошо, сможете поблагодарить профессора Алаторцева — это он спас вам жизнь. Вы, как говорят, родились в сорочке, Андрей Павлович. Когда вас доставили сюда, к нам, на счастье, в больнице находился профессор Алаторцев. А если бы он отсутствовал, разыскивать и вызывать его уже не было бы времени.

— Спасибо за откровенность, Людмила Григорьевна. А что случилось, если бы не нашли профессора?

— Тогда операцию делала бы я. И ваши шансы уменьшились бы, ибо мне еще далеко до Юрия Васильевича.

Андрей с любопытством взглянул на женщину, которая откровенно, без тени рисовки могла признать профессиональное превосходство другого человека. «К сожалению, в журналистике такое случается редко, — подумал он. — Там все сплошняком таланты, а читать, извините, часто нечего».

— Чувствуете ли вы себя достаточно хорошо, чтобы очень кратко побеседовать со следователем? — снова спросила Людмила Григорьевна.

— Да.

Следователь пришел на следующий день. Он был пожилым, но очень жизнерадостным мужчиной, в несколько мешковатом костюме, с помятым галстуком. Со следователями Андрею еще не приходилось сталкиваться, и у него было о них стандартное представление, сформированное приключенческими книгами, фильмами, телепередачами «Следствие ведут знатоки». Сейчас перед ним сидел не волевой герой, не энергичный тонкий знаток, источающий интеллект и энергию, перед ним был человек, привыкший выполнять свою работу не торопясь и добросовестно. Андрей знал этот тип людей, ему не раз приходилось о них писать. И ведь как-то так оказываюсь, что именно они лучше других знают дело. «Надежен, как железо, — подумал Андрей и тут же себя поправил: — Нет, железо ржавчина разъедает, а этот по-человечески надежен». Один из своих очерков он так и назвал: «Формула прочности».

— Панкратов, — представился следователь. — Ревмир Иванович.

— Ревмир? — переспросил Андрей. — Первый раз слышу такое имя.

— Это потому, что вы родились намного позже меня, Я, между прочим, в двадцатых... Ревмир расшифровывается очень просто: революция и мир. У меня есть знакомая, которую зовут Электрика... С именем Ким вы, наверное, сталкивались, оно и сейчас в употреблении.

— Да, — кивнул Андрей, — и у нас есть свой Ким.

— Теперь только такие глубокие старики, как я, все еще носят странные имена.

— Не странные, а красивые, — вполне искренне поправил Андрей. — Очень романтические.

— Хорошо это вы сказали. Спасибо. А теперь после знакомства приступим к нашим общим делам.

Так начался их первый разговор.

— Вы помните, что произошло в подъезде?

— Я помню все до того момента, когда мне показалось, будто пошатнулись стены и обрушился потолок... Даже подумалось: «Уж не землетрясение ли?» — ответил Андрей.

— А дальше?

— Все. Очнулся я уже здесь. Недавно.

— Вам что-то показалось подозрительным? Может быть, за вами следили?

— Нет, я ничего не заметил.

— У вас были личные враги? Я имею в виду не недругов, они есть у каждого нормального человека. Я говорю о врагах, способных пойти на тяжелое преступление.

— Нет.

— Вы подумайте. Это очень важно.

Какие у Андрея могли быть личные враги? Вся жизнь в разъездах, кочевая, журналистская. Все время в редакции, с утра до ночи. Изредка скромное застолье с друзьями, чаще у кого-нибудь на кухне. И всегда беготня по редакционным заданиям, кого-то надо перехватить, побывать на месте события, опередить своих коллег из других газет. В этой маете даже семьей не успел обзавестись, считал, что превыше всего дело. И к отцу, жившему в Ярославле, выбирался только по большим праздникам.

Он помолчал и снова твердо повторил:

— Нет у меня личных врагов.

— Тогда кому надо было с вами расправиться?

— А что со мной приключилось? Ведь мне так толком никто ничего и не сказал.

Ревмир Иванович глянул на Андрея, словно решая, сказать или нет. Андрей постарался выдержать его взгляд: мол, вы же видите, я уже почти здоров.

— Вас, Андрей, ударили обрезком трубы по голове... — Следователь достал сигарету, размял ее и аккуратно затолкал обратно в пачку. Объяснил: — Я знаю, что вы курите, точнее, курили. Не буду искушать без нужды.

Он говорил неторопливо и в то же время почти не делал пауз, так как врач предупредил, что время строго ограничено.

— Вы ничего не можете вспомнить? Может быть, вы не сразу потеряли сознание, сопротивлялись? Хоть что-то должно остаться в памяти.

— Да нет же! — запротестовал Андрей. — Я ничего не успел. И даже не видел тех, кто, как вы сказали, ударил меня. Было как землетрясение, — повторил он.

— Посмотрите бумажник, все ли здесь в наличии?

Ревмир Иванович протянул Андрею бумажник из тонкой, мягкой кожи — подарок коллеги. Андрей увидел редакционное удостоверение, паспорт, свои визитные карточки, две десятирублевки, четвертинки бумаги с номерами телефонов — он любил записывать телефоны не в блокноте, а вот так — на листке бумаги.

Увидеть свою вещь из той, почему-то казавшейся далекой, жизни Андрею было приятно.

— Кажется, все на месте.

— Мы так и думали — грабеж исключается.

— Что же тогда?

— Вот это и пытаемся выяснить. Видите ли, на лестничной клетке мы обнаружили следы борьбы... Причем достаточно ожесточенной. К сожалению, в одной из квартир было пусто, все на работе, а в другой включили телевизор, передавали фигурное катание, и они ничего не слышали. В подъезде было совершенно пусто. Есть и еще одна любопытная деталь: «Скорую помощь» по телефону-автомату вызвала девушка, она точно указала номер дома, подъезд и этаж. Потом позвонила нам...

Следователь все объяснял обстоятельно.

— Девушка была очень взволнована, она кричала, что вас убили. Мы приехали почти вместе со «Скорой». Конечно, рано или поздно на вас натолкнулись бы жильцы подъезда, но важны были даже не часы — минуты. Так что считайте, та девушка спасла вам жизнь...

— Она назвала себя?

— В том-то и дело, что нет. Как только убедилась, что вызов принят, сразу повесила трубку.

— И спасибо некому сказать... Загадочная история, — протянул Андрей.

— Вам она дорого обошлась, — откликнулся Ревмир Иванович. — Врачам было непросто привести вашу голову в порядок. А у нас, Андрей Павлович, все это квалифицируется как покушение на убийство. Вот так-то. Сегодня, так сказать, предварительная встреча. Я пришел просить вас вспомнить все, даже самые незначительные подробности последних месяцев. Иначе преступление останется нераскрытым и следующей жертве может повезти меньше, чем вам.

— Я, конечно, постараюсь, — пообещал Андрей.

— Условились.

— И все-таки я не понимаю, кто мог на меня броситься.

— Отыщем, Андрей Павлович.

— Хотел бы я посмотреть на этого типа.

— Законное желание, — без тени улыбки кивнул Ревмир Иванович. — И мы поможем вам его осуществить.

— А обрезок трубы? — Андрей подумал, что, может быть, это и есть ключ к тайне.

— Он был во дворе, в баке для мусора. Сейчас вы спросите, есть ли на нем отпечатки пальцев, и я вам отвечу, что нынче каждый ребенок знает из популярных телепередач: преступники в таких случаях надевают перчатки.

Андрей засмеялся.

— Я постараюсь все припомнить, — снова сказал он.

— Вернитесь в свое прошлое. Начните с того времени, когда возвратились из Африки. Вы ведь были там в командировке?

— В краткой поездке, всего на десять дней. А потом дней пять отписывался: материал опубликовали, он понравился. А я начал искать новую тему. Не очень просто найти такое, что интересно автору и полезно газете. Уже совсем решил поехать на БАМ, в Усть-Куте я был, когда там шел первый поезд, хотелось посмотреть, как все изменилось. И тут меня вызвал главный редактор. Это было ранней весной. Я хорошо помню, да, была ранняя весна, наша газета уже начала вовсю печатать заметки о севе в южных районах, и появились до смешного традиционные сообщения, что в Сочи зацвел миндаль...

ТЕМА С ОСТРЫМИ ГРАНЯМИ

— Есть одна тема, Андрей, — сказал редактор. — Она не в русле того, что ты обычно пишешь, но, может, это и к лучшему — посмотришь на нее свежим взглядом.

В кабинете редактора было тихо, а в редакционных коридорах и кабинетах в это время вовсю кипели страсти — скоро подписывать номер в свет, все торопились, наверстывая минуты.

Но это уже была доводка, шлифовка номера, все главные материалы вычитаны, и именно в эти часы редактор любил приглашать к себе специальных корреспондентов для разговоров о будущих материалах. Прилив редакционной энергии уже пронесся через его кабинет и сейчас пенил волны в типографии и других службах.

Редактора редко звали по имени-отчеству, обычно кратко: Главный — Главный сказал, распорядился, утвердил...

В последнее время, по наблюдениям Андрея, в журналистике появилось немало специалистов экстра-класса, умеющих автоматически выбирать нужные шрифты, ставить рубрики и линейки, но привносящих в газетную строку такой холод, что становилось не по себе. Главный в редакции Андрея еще не растерял умения не высчитывать, а увлекаться.

— Вот, старик, почитай-ка письмецо. Это отклик на статью о диких нравах в иных местах отдыха молодежи. Помнишь ее? «Гниль»...

Андрей помнил статью-размышление молодого журналиста, порою чрезмерно азартного и бескомпромиссного. Речь шла о молодежном кафе. Судя по письму, порядки там царили странные. Группа завсегдатаев устраивала драки, вовлекая в их орбиту случайно попавших посетителей, держала в страхе других ребят, спекулировала по малости. В угоду им худосочный оркестрик, исполнив для приличия одну-две популярные мелодии из кинофильмов, переходил на пошлый, но громоподобный репертуар, когда уже не слышишь музыки, а только видишь разгоряченные, потные лица и дергающиеся ноги. Официантки крайне неохотно принимали заказ на салаты, зато быстро несли вина и коньяки. Порою завсегдатаи что-то не могли поделить и тогда для дальнейших объяснений выходили на свежий воздух. Возвращались не все, иные с синяками, с разодранными рубашками. Причинами потасовок почти всегда были девчонки — здесь считалось в норме пригласить на танец незнакомую девушку, и, если она, как здесь говорили, «ежилась» или за нее вступался парень, который с ней пришел, вот тогда все и начиналось...

На редколлегии тогда спорили — стоит ли писать об этом. Решили — надо, хотя и не очень приятно, грустные факты.

«Для кого существуют такие кафе? Кто там хозяин — кучка распоясавшихся хулиганов или все-таки те, кому надлежит быть хозяином? Какая мораль здесь проповедуется?»

— спрашивал автор статьи.

И еще он писал:

«Я знаю, найдется немало людей, которые будут упрекать меня в том, что я пишу о нетипичном явлении, и главным будет такой аргумент — у нас растет здоровая, умная, грамотная молодежь. Кто спорит с этим? Однако кто не знает и того, что к постоянно повторяющимся случайностям в конце концов привыкают?»

Читательская почта после публикации оказалась большой. Отклики были разные. И такие, которые предвидел автор:

«Не умеете замечать хорошее в жизни, стремитесь очернить действительность...»

И другие письма были:

«Своевременное выступление, надоели всепрощенчество, снисходительность — они к добру не приводят».

Конечно, не обошлось без крайних выводов.

Большинство читателей сходились на мысли, что явление обозначено правильно, и с «потусторонней моралью», как говорилось в одном из писем, необходимо решительно бороться. Но то письмо, которое протянул Андрею редактор, выпадало из общей почты, было необычным. Выписанные ровным, круглым почерком старательной ученицы строки таили в себе тревогу. И опытные сотрудники в отделе писем немедленно и квалифицированно выудили его из общего потока.

«Я да и вся наша компания не читаем газет. И этот номер со статьей вашего корреспондента попался нам случайно — завернули в него бутылку портвейна. Когда употребляли вино на подоконнике в подъезде, кто-то обратил внимание на заголовок и сказал: «Детишки, это про нас...» Прочитали — и действительно, будто наше кафе и наша компашка описаны. Что вы хотите от этих ребят? Одеваются не так, как предки? Волосы длиннее, чем у этих серых, которые вкалывают до темноты в глазах? А кто установил, во что надо одеваться и какой длины должны быть волосики на темечке? Мы не маленькие, мы давно уже взрослые. Что хотим, то и делаем. Видишь парня в «вельветах», в кожаночке, посмотришь, как он все это таскает на себе, и сразу определишь: свой или чужой. Это как опознавательные знаки, понятные только посвященным. А ребята, которых вы в своей статье пытаетесь пропесочить, правильно живут. С такими весело, они открыто делают то, что хотят. Девчонку поучил за то, что не хотела с ним танцевать? А чего, спрашивается, притопала на танцы? Не хочешь — дома с мамочкой сиди. У нас в баре «Вечернем» тоже так бывает: строишь из себя бог знает что — пожалуйте на выход, поговорим. Когда-то, когда я была совсем маленькой, все люди казались мне добрыми и умными. А потом убедилась, что подлецов и в нашем просвещенном веке вполне достаточно. Потому мы и держимся друг за друга. Когда вместе, можно других прижать, а если одна — тебя прижмут. В редакции никогда не писала, но сейчас решила, потому что надоели вы все со своими сладенькими поучениями. К сему подписываюсь — Анжелика».

Письмо было написано быстро, судя по тексту, без особых размышлений, оно как всплеск воды в озере после брошенного камня.

Обратный адрес не обозначен. А почему Анжелика, понятно — в эти дни как раз шел кинофильм «Анжелика — маркиза ангелов» и у кинотеатров стояли длинные очереди.

— Обрати внимание — Анжелика, — иронически сказал Главный. — Читал?

— А чего, похождения дочери барона Сансе де Монтелу впечатляют.

— Значит, прочитал, раз даже это запомнил — барон Сансе де Монтелу...

— В вашей редакции, товарищ Главный, вкалывают интеллигентные люди.

— Не заводись, это ты умеешь. Лучше — твое мнение о письме.

— Если взялась за ручку, решила писать, спорить — значит, думает, пытается понять.

— Пожалей бедняжку, — пошутил редактор, — а она, если не понравишься, скажет тебе: пожалуйте на выход, поговорим. И будут ждать тебя трое плечистых ребятишек с узкими лобиками.

— Почему обязательно с узкими?

— Все они на одно лицо. Это как болезнь. Было время — челки на глаза навешивали, потом наголо брились, затем — патлы до плеч...

— А помнишь, когда серия фильмов о Тарзане появилась, мы все по деревьям лазили и истошно вопили — жуть...

— Особенно в парке вечером, как заорешь — все парочки на скамейках вскакивают, — засмеялся редактор.

Андрей тоже улыбнулся:

— Ты эти фильмы раньше смотрел, я позже — их долго крутили, ты раньше по деревьям прыгал, я позже, ты теперь редактор, а я, слава богу, всего лишь репортер.

— Тоже философ, — развеселился редактор. — Мол, переболеют, повзрослеют...

Он вдруг помрачнел, стал казаться старше своих лет.

«Достается редактору, — подумал Андрей, — газету хочет делать поинтереснее, а иные темы — с острыми гранями, можно и в кровь порезаться».

— И все-таки многое идет от возраста, — осторожно сказал Андрей.

— Если бы все было так просто, тогда и говорить не о чем. Боюсь, это не возрастное, с годами не проходит, разрастается. Хотя, безусловно, фактор возраста имеет быть. Но... Такую вот Анжелику и ее компанию «деловые» людишки к рукам прибирают, воспитывают по-своему, глядишь — сегодня в кафе сидит, а завтра в колонии для несовершеннолетних. Стали мы, к сожалению, забывать простую истину, которую наши отцы, партийцы из особой стали, всегда помнили: воспитательная работа не терпит пустоты. Человек — самая великая из всех ценностей, и прибрать ее к рукам охотники всегда найдутся.

— Ты тоже упрощаешь, — возразил Андрей. — Необязательно из завсегдатаев кафе набирается пополнение для колоний. И от проступка до преступления дистанция огромного размера. Посмотри, сколько вокруг прекрасных ребят. И у них необязательно стрижка под нолик, — ехидно добавил он. — Просто «трудный» возраст...

— Кто-то первый начал писать про так называемый «трудный» возраст, — рассердился редактор. — Сейчас любой пятнадцатилетний верзила тебя двинет, ты его за шиворот, а он, если удачно прихватил, вопить начинает: «Не троньте, у меня «трудный» возраст!»

— Еще говорят: переходный возраст, — ехидно заметил. Андрей.

— Вот-вот. А от чего к чему переход? От детства к юности, из юности — в зрелость! Самая прекрасная пора. Это ведь как ранним весенним утром: уже заря занялась, вполнеба сияет, и хочется идти к ней, притронуться рукой, прикоснуться сердцем, душу в ней выкупать.

— Заря — огонь... Можно обжечься...

— Ох, Андрей Павлович, — вздохнул редактор, — старым ты стал, очень правильным и каким-то рассудочным. Конечно же, когда к огню прикасаешься, можно и сгореть, и ожоги такие заработать, что на всю жизнь шрамы. Но огонь и очищает, закаляет. Так?

— В этом ты прав.

— То-то.

Главный любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Андрей снова перечитал письмо «Анжелики». За напускной бравадой, цинизмом напоказ теплилось что-то искреннее.

— Хотел бы я на нее глянуть, — сказал Андрей.

— Так давай, за чем же дело? — Редактор, видимо, ждал именно этих слов от Андрея. — Там и адресок указан. Бар «Вечерний», это ведь совсем недалеко от нас.

— Я много раз проходил мимо, туда всегда очередь.

Редактор тоже неоднократно видел неоновую рекламу бара. Кто знал, что там кипят такие страсти? Он настойчиво посоветовал:

— Только вот что: никаких поспешных выводов и действий. Тема очень и очень непростая. Как объяснить, откуда берется вся эта шушера? У многих людей особое беспокойство вызывает преступность среди молодежи. И их можно понять — огромное дело всей своей жизни они хотят передать в надежные руки. Наконец, у всех сидят в печенках инциденты в подъездах, драки во дворах, в темных закоулках. Как объяснить причины всего этого? Допустим, в начале двадцатых годов все лежало на поверхности: тяжелое наследие гражданской войны, голод, разруха, безработица, беспризорность. А сейчас? Жизнь даже сравнивать нельзя с теми годами. Ясность цели, открытые пути... Почему же иной парень или девчонка не идет в театр, а забивается в подъезд? А у другого соседствуют эрудиция и бездушие, любовь к музыке и нравственная пустота?

— И я хотел бы знать это, — сказал Андрей.

— Значит, берешься за тему, — : отметил редактор. Он посоветовал: — Почитай специальные работы, они имеются, не одни мы такие умные, многие давно уже ищут более эффективные пути влияния на личность взрослеющего человека именно сегодня, в век бурный и стремительный. Свяжись с энтузиастами воспитания — их тоже немало. Я скажу, чтобы тебе подготовили читательскую почту.

— Что-то многовато для одной статьи...

— А кто тебе сказал, что нужна одна статья? Кому польза от разрозненных газетных выступлений? Нужна серия материалов, бьющих в одну точку, может быть, документальная повесть. Я советовался с умными людьми, они предлагают даже специальную рубрику: «Журналист исследует проблему». Звучит солидно, а?

Андрей согласился:

— Замыслы действительно серьезные.

Новое редакционное задание привлекало. Материал мог получиться актуальным. Дело даже не в том, что на эту тему приходило много писем. Андрею и самому хотелось понять мир, от которого его отделял возраст в каких-нибудь десять лет, но где жизнь порою катилась по непонятным ему законам.

Вот так все и началось, с вечерней беседы в редакторском кабинете.

Андрей еще недолго посидел у себя, попытался «добить» последнюю из статей о командировке в Африку — не очень получалось, настроение было странным. Он по автомату набрал Киев, но там, куда он звонил, никто не ответил. «Ну, погоди, — сказал в пространство Андрей. — Вот я сейчас тоже поеду развлекаться». Полистал записную книжку, но по одним телефонам было звонить уже поздно, по другим — еще рано.

Дома он сварил крепкий кофе и снова сел за письменный стол — нельзя давать сердцу почувствовать слабину, иначе оно поведет себя как капризный механизм, чего доброго, еще начнет диктовать свою волю.

«Завтра же пойду в бар «Вечерний», — решил он. — И найду Анжелику».

На следующий день Андрей завертелся, закружился в редакционной толкучке и отложил визит в кафе «на потом».

Через два дня миленькая секретарша отдела писем Олечка принесла ему коричневую папку — в ней были подобраны письма на темы «подросток и улица», «подросток и свободное время», «подросток и взрослые» — словом, обо всем том, о чем шел разговор с редактором.

Андрей понял, что ему вежливо намекают — пора, мол, браться за выполнение редакционного задания.

ДВА ПИСЬМА НА ОДНУ ТЕМУ ИЗ КОРИЧНЕВОЙ ПАПКИ

«Мне 17 лет. Учусь в медучилище. Комсорг группы. Чем привлекает меня улица? Прежде всего общением. Примерно с 7-го класса мы (обычно человек 15—18) по вечерам стали собираться на улице. Играли в нами же придуманные игры, пели, спорили обо всем на свете. Улица стала для меня просто необходимой. Дома меня оберегали от всего, родители даже ссорились шепотом в другой комнате.

На улице я начала понимать, что такое жизнь. Чтобы улица не влияла на ребят плохо, родителям и другим взрослым надо самим выйти вечерами на улицу. Именно так в самое нужное для меня время поступили мои родители. Они предложили ездить за город, в поход, на рыбалку. Конечно, они не делали за нас то, что мы могли делать сами (варить обеды, ставить палатки), а просто что-то предлагали дельное.

Человека, особенно подростка, нельзя лишать улицы! Потому что потом, когда подросток вырывается из-под родительской опеки, он просто пьянеет от свободы и кидается от одной компании к другой, а порой и к той, которая не только петь, но и пить научит. Светлана К.».

«Мне 16 лет. Я ученица девятого класса. Учусь хорошо. На улицу никогда не хожу. А раньше ходила часто. Но потом мне стали просто физически противны те, кто там обитает. Ребята стремятся выпить, ругаются даже при девушках, дико хохочут на всю улицу, говорят пошлости, дают волю рукам. И всегда разговоры об одном и том же: где-то была драка, кто-то с кем-то зароманил, хорошо гульнули на чьем-то дне рождения.

Я однажды высказала свое мнение по поводу одного советского ансамбля, сказала, что песни в его исполнении мне очень понравились. А в ответ услышала: «Ты просто отстаешь от моды». Им подавай зарубежную эстраду. Заучивают слова, не зная их перевода, бьют по струнам, орут песни на разных языках, не понимая их смысла. И это они считают самым модным и современным? Ну скажите, разве нормальному человеку захочется слушать эту никому не нужную долгоиграющую пластинку?

Я не ставлю себя выше других, поймите меня правильно, но не могу найти общего языка с девчонками и ребятами, проводящими все время на улице. Мне не о чем с ними говорить: их интересы — модные диски, глупые анекдоты. Я предпочитаю другое... Многие говорят: «Там весело». Может быть. Но чем такая веселость, лучше скучная серьезность. Оля М.».

В СТРАННОМ ПОЛУМРАКЕ ТРЕВОЖНЫЕ ОГНИ...

С первой попытки в бар «Вечерний» Андрей не попал. Он безропотно простоял в очереди два-три часа, услышал много нового для себя. Но когда до заветной двери оставалось совсем немного, швейцар объявил, что сегодня свободных мест не будет. Неудачники, беззлобно поругавшись, разошлись. Андрей потоптался еще недолго и тоже побрел домой. Он был «совой», любил работать по ночам и сейчас с удовольствием думал о том, как положит перед собою листы чистой бумаги, выпьет крепкого кофе — вечер был зябкий — и попытается набросать контуры очередного творения. Трудился он над своими очерками неспешно, основательно, не любил журналистского трюкачества и того, что именовалось модным термином «фрагментарность».

Две фразы с вопросительными знаками появились на листках:

1. О чем говорят в очереди в молодежное кафе?

2. Почему можно простоять весь вечер и в это самое кафе так и не попасть?..

В следующий раз Андрей, наученный опытом, поступил разумнее. Он позвонил директору бара. Его не хотели соединять, но магические слова «вас беспокоят из газеты» и на этот раз безотказно сработали. Ничего не объясняя, Андрей попросил зарезервировать для него столик. «Я хотел бы провести вечер в баре, о котором много слышал». — «Сошлитесь на меня, — сказал директор, — столик вам будет. К сожалению, не смогу познакомиться с вами, так как у меня вечер уже забит...» Вот и хорошо, обрадовался про себя Андрей, вести светские беседы не входило в его намерения.

У него не было никакого плана, он не знал, с чего начнет знакомство с завсегдатаями бара, как будет искать таинственную «Анжелику».

Как всегда, у отделанных под «старину» дверей бара «Вечернего» вилась очередь. В ней твердо знали, кто за кем, и потому не лезли вперед, не напирали, здесь не было ни суеты, ни той дерганности, когда очередь формируется стихийно. Здесь был порядок, и он удивлял больше бестолковости. Потребовалось время, чтобы потом, через много дней, Андрей понял, на чем он держится. Ребята болтали со своими подружками, увеселяя их шуточками, иные отрешенно помалкивали, подняв воротники небрежно распахнутых плащей. Андрей постучал в дверь.

— И вы надеетесь, что эти врата откроются? — спросила его девушка, стоявшая неподалеку.

— Обязательно, я знаю заклинание, — уверенно ответил Андрей.

— В случае удачи возьмите меня с собой. Я девушка честная, имейте это в виду.

— Очень приятно слышать, — шутливо склонил голову Андрей.

Выглянул швейцар, и Андрей, назвав имя-отчество директора, сказал, что для него оставлен столик. Он продемонстрировал свою визитную карточку. На швейцара она произвела впечатление: судя по всему, местная публика обходилась без визиток. Швейцар посторонился.

— Идемте, — пригласил Андрей девушку, так смело набившуюся в спутницы. — Люблю честных девушек, — добавил он.

— Это у меня такая поговорка. Наверное, сейчас она была не очень к месту.

— Самокритика бывает полезной. — Андрей галантно пропустил девушку вперед.

— Уже и здесь успела, Елка, — проворчал швейцар, водворяя на место массивный крюк.

Андрей повернулся к девушке:

— О, я вижу, вас прекрасно знают! Пользуетесь популярностью? — Спросил: — Как дальше будем развлекаться: вместе или порознь?

— Если вы за — вместе. А мальчикам я скажу...

— Каким мальчикам и что вы скажете?

— Чтобы к вам не приставали. Они не любят, когда наши девушки появляются с незнакомыми ребятами.

— Строгие у вас нравы. — Андрею невольно вспомнился репортаж своего коллеги. Тот писал о чем-то подобном.

Столик оказался в углу, Андрей отыскал его по табличке «занято». Он был удобным: как бы в стороне, но оттуда виден весь зал.

Бар небольшой, человек на сорок-пятьдесят. Стойка с вертящимися стульями. Кофеварка, ряды бутылок: Андрей обратил внимание на иностранные этикетки. Елка, перехватив его удивленный взгляд, объяснила: «Бутафория. Для респектабельности. «Белая лошадь» в это стойло никогда не заглядывала».

Она чувствовала себя свободно. Андрей удивился этой ее черте — ведь познакомились каких-нибудь несколько минут назад.

За столиками сидели в основном очень молодые люди. Небрежно распахнутые сорочки, пестрые галстуки со сдвинутым узлом, пиджаки на спинках стульев. На пластиковых квадратах — коктейли с соломинками, недорогое вино, конфеты, кофе.

Играл кассетник «Весна», музыка звучала приглушенно, несколько пар топтались посреди зала. Это был медленный танец, и парни без особого стеснения прижимали к себе партнерш. Танцевавшие умело лавировали среди столиков, стараясь ничего не опрокинуть.

Свет был неярким, розовато-голубым, не резал глаза. Массивная, под бронзу, люстра погашена, зал освещали боковые бра и ряд разноцветных лампочек над стойкой, за которой сноровисто трудилась плотная девица в длинном вечернем платье.

Ела уже от входа приветливо махнула ей рукой.

— В случае чего я скажу ребятишкам, что это я вас пригласила. Так что не удивляйтесь, мы с вами старые друзья.

— В таком случае меня кличут Андреем.

— Усвоила, — сказала девушка. — Если это правда.

— А с какой стати мне вас обманывать? — удивился Андрей.

— Некоторые предпочитают короткометражки.

— Что?

— Вечер себе в подарок, а дальше — ищи...

Андрей счел своевременным сменить тему:

— Ваше имя я уже знаю.

— Конечно, швейцар Ваныч меня назвал.

— Правильно. Что будем есть-пить?

— Я на мели, предупреждаю честно. — Ела глянула в маленькое зеркальце, чуть поправила волосы.

— Нет проблем, — уверенно заявил Андрей. — Я только сегодня получил гонорар.

— Значит, журналист.

— Точно.

Во взгляде Елы прорезался интерес, журналист — престижная профессия.

— Здесь нет официанток, — предупредила она. — Так что потопали к Надьке.

— Кто это?

— Барменша, вон та, которая в рыжем парике и длинном платье. Она раньше в системе «Интуриста» работала, ее оттуда вытряхнули, на чем-то прихватили, — мимоходом объяснила Ела.

Они подошли к стойке, Андрей взял меню, протянул спутнице:

— Выбирайте.

— Чао, Наденька, — ласковым голосочком протянула Ела.

— Салютик с приветиком, — неожиданным басом отозвалась барменша.

— Что ты нам посоветуешь?

— Берите «шампань-коблер», кажется, сегодня он получается.

— Два, — согласилась Ела и повела глазами на Андрея — как он отнесется.

— Один, — сказал Андрей, — и коньяк, пятьдесят, еще конфеты, потом будет кофе.

Ела заказ одобрила, сказала вполголоса:

— Продолжайте в таком же духе.

Барменша Надя приготовила какую-то смесь, поставила коньяк и конфеты на стойку. Съязвила, впрочем, беззлобно:

— Вот, Елка, ты и возвысилась — сидишь за директорским столиком.

— Вперед по лестнице, ведущей куда: вверх, вниз, к успеху? Куда, Андрей?

— Посмотрим.

Разговор шел в каком-то телеграфном стиле, Андрей пытался настроить себя на соответствующую волну, это пока не удавалось.

Ела, блаженствуя, тянула коктейль. Андрей выпил свой коньяк, принялся за конфеты. На них обращали внимание.

«Что это еще за тип причалил?» — услышал Андрей реплику из-за соседнего столика.

Ела ее тоже слышала и объяснила:

— Мы сидим за столиком, который у директора в резерве. Потому и называется директорским. Для его личных гостей и важных персон... И пусть очередь в полкилометра — этот столик будет свободным. Директор очень любит себя и своих друзей.

— Как директорская ложа в театре. — Андрей аккуратно свертывал обертки от конфет в плоские квадратики.

— Для малолетнего сыночка фантики собираете? — спросила Ела.

— Не женат.

— Ого! Редкая по нынешним временам птица.

— Отчего же?

— Обычно врут, что развелся, обманулся, разочаровался, разлюбил, что там еще?

— Но я действительно...

— Верю. Впрочем, это детали жизни, несущественные к тому же.

Ела небрежно откинулась на спинку стула, рассеянно смотрела в зал, с кем-то поздоровалась, кому-то кивнула. Ей нравилось, что на них обращают внимание.

— Здесь как на сцене, — сказал Андрей.

— Сто лет не была в театре.

— Почему же? — удивился Андрей. — Сейчас много премьер.

— Разве я похожа на тех, кто простаивает у театральных касс часами, чтобы заполучить билетик?

— Нет, — вполне искренне согласился он.

Он бросил украдкой взгляд на свою неожиданную знакомую. Ела была симпатичной девчонкой со вздернутым носиком, миндалевидными глазами. Она была бы даже красивой, если бы не «чересчур». Чересчур много «штукатурки» на лице, чересчур широкая из дешевой ткани юбка-клеш, чересчур яркая брошь на блузе с чересчур большим вырезом. И чересчур много свободных движений — этакая нарочитая бойкость.

— Закончили осмотр? — спокойно, будто речь шла о какой-то вещи, спросила Ела. — Ну и как, удовлетворяю?

— Извините меня, пожалуйста, — смутился Андрей. — Я не хотел вас обидеть.

— И не думаю обижаться. Вы имеете право.

— Почему? — заинтересовался Андрей.

— Вы привели меня сюда, угощаете, должны же что-то за это иметь.

— Как все просто!

— А зачем усложнять? — Ела достала из сумочки пачку сигарет, умело щелкнула по донышку, выбила одну, толкнула пачку по столу Андрею.

— Здесь не курят, — сказал он. Везде висели таблички со смешными надписями: «Благодарим вас за го, что вы у нас не курите».

— Какой странный! — Ела с удивлением взглянула на-Андрея. — Вы что, не видите?

В баре густо плавал сизый дым. Он поднимался к потолку и там светлел, растворяясь в углах. Пепельницы заменяли блюдца.

— Тогда мои, — предложил Андрей, доставая пачку «Мальборо» и зажигалку.

И вновь во взгляде Елы мелькнуло одобрение. «Интересно, сколько она отрабатывала такой вот томный, со смутным обещанием взгляд — под стандартных кинозвездочек?» — Андрей не мог воспринимать все, что видел, всерьез; ему казалось, что попал на репетицию какого-то пародийного спектакля.

— Американские сигареты да еще плюс «Ронсон»!

— Сигареты, допустим, наши, производятся по лицензиям американской фирмы. А «Ронсон» действительно зарубежный.

— Полсотни? — деловито спросила Ела.

— Нет, я купил зажигалку в Париже.

— Даже так?

— Какой идиот будет платить бешеные деньги за зажигалку, только потому, что она ронсоновская?

— Находятся... Кстати, почему вы взяли коньяк, а не «шампань-коблер», как я предлагала?

— Видите ли, Ела, я люблю все натуральное. То, что здесь носит наименование очень приятного коктейля, на самом деле бурда, в которую влито слишком много дешевого крепленого вина. Это видно с первого взгляда.

— У вас высокие запросы, — с улыбкой сказала Ела. — Хотела бы я когда-нибудь выпить настоящий «шампань-коблер» где-нибудь в Париже...

— За чем же дело стало? Есть «Интурист», Бюро международного молодежного туризма «Спутник»...

Ела удивленно повела тонко нарисованной бровью.

— Вы или наивный, или блаженненький...

— Ни тот, ни другой, — отрезал Андрей. — У меня десятки приятелей побывали в разных странах. И это не только журналисты, а слесари, токари, машинистки, служащие, актеры.

— Везет вам на друзей. А у меня только один знакомый отправился в далекое путешествие — на Север. И то не по своей воле... Вы можете и мне коньяк заказать? Еще кредитоспособны?

Бокал у Елы давно уже был пуст.

— Простите, — спохватился Андрей. — Я мигом.

Барменша Надя с видимым удовольствием налила два коньяка. Здесь его просили нечасто, стоил он дорого, а Надя помнила времена, когда стояла за стойкой в солидном заведении, где предпочитали дорогие вина и спрашивали французский коньяк. «Рассчитаюсь за все сразу», — предупредил Андрей. Надя кивнула. Новый клиент внушал доверие. Спросила:

— Вам нравится у нас? Ведь вы впервые здесь?

— Еще не определился, — вполне искренне ответил Андрей.

Пока он делал заказ, к Еле подошел парень, который явно верховодил в компании ребят, расположившихся за столиком в дальнем углу. Андрей заметил их раньше — уж очень небрежно развалились на стульях, бесцеремонно тащили девушек танцевать, сами выбирали кассеты для «Весны», и Надя не возражала, когда они вторгались в ее пространство. Литые спины, батники без морщин...

Парень вполголоса поговорил с Елкой, она ему что-то объяснила, угостила сигаретой из пачки Андрея, поднесла зажигалку. Был он невысок ростом, коренаст, спутавшиеся волосы падали на плечи.

— Добрый вечер, — подошел Андрей.

Знакомый Елы небрежно кивнул, взглянув на Андрея. Взгляд у него был скользящий, цепкий, так смотрят, когда прикидывают, как бы получше ударить. Собираясь в бар, Андрей экипировался соответствующим образом. Он отлично представлял себе вкусы завсегдатаев «Вечернего».

Судя по всему, объяснение Елы с приятелем закончилось мирно, она даже решила познакомить их.

— Мишель, — протянул парень руку, но как-то навыворот ладонью, явно копируя героев ковбойских фильмов.

Андрей покрепче сжал руку Мишеля, тот не сморщился, не дернулся, чувствовалось, что силенка у него имеется.

— Коньяк? — спросил Андрей. И показал барменше Наде двумя пальцами, что ему требуется.

Мишель опрокинул рюмку сразу, до дна и какое-то время сидел, полуприкрыв глаза.

— Да, это коньяк, — сказал, — Надька нюхом чует знатоков и выдает им чистый продукт, без примесей. Ну ладно, я потопал, веселитесь, детки.

Чуть косолапя, Мишель ушел в свой угол.

Андрей не стал расспрашивать Елу, кто это. Не утерпит, сама скажет. Так и получилось.

— Мишель Мушкет, раньше был просто Мишкой Шкетом... А теперь видите, какая у него братия?

«Братия» Мушкета шумела, попивая винцо, пускала под потолок струйки сигаретного дыма.

— Видно сразу, не монастырская, — - пошутил Андрей. — Ела, а что, если нам потанцевать?

— Сбацаем, — поднялась со стула Ела.

Андрею стоило немалого труда приспособиться к бешеному ритму, который предложила ему партнерша. Ела не слушала музыку, она, кажется, считала делом чести обгонять ритм. Она вертелась, крутилась, подпрыгивала, выбрасывала ноги, изгибалась в стремительном танце, названия которого Андрей не знал. Ела не танцевала, а именно «бацала» что-то свое, импровизируя на ходу, вовлекая Андрея в состязание на выносливость. Волосы бились по плечам девушки, взлетали над головой, она явно демонстрировала все свое умение, и другие танцующие чуть отодвинулись, расчищая пространство, — здесь имелись свои представления о вежливости. Андрей с большим напряжением выдержал это соревнование. Выручило то, что своевременно понял: в таких танцах партнерше нет никакого дела до него, не надо соблюдать правила, выделывай, что надумается, лишь бы поэнергичнее, побыстрее.

Музыка была стремительной, и Андрей не мог понять, что играется — наверное, какая-нибудь кустарная запись.

Ела упала на стул, одобрительно заметила!

— А вы ничего... Я думала — скиснете.

— Что мы танцевали? — поинтересовался Андрей.

— Без разницы. Разве дело в названии? Здесь некоторые ребята классно танцуют. Видите, вон там, направо от стойки, сидит девица? Ну да, вот эта, блондинистая с коричневыми глазами... Это Инка... А с нею длинный парень, Артем Князев, или, проще, Князь. Так они могут такое оторвать, что ахнешь. Удивляюсь, как их сюда занесло. Инка последнее время редко заходит, у нее, говорят, любовь. И Князь тоже гость нечастый, на то он и Князь...

— Чем же занимается ваш Князь в обычной жизни?

— А это вы его спросите. Знаете песенку: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу?

— Суровые у вас здесь нравы, — снова повторил Андрей.

— Наоборот, самые простые, каждый занимается чем хочет. Лишь бы другому на мозоль не наступал.

— Я не сделал этой глупости?

— Вроде бы нет, иначе кто-нибудь из Мишкиных друзей обязательно сшиб бы вас с ног, когда танцевали. А жаль, у вас шикарная курточка.

— И что дальше? — Андрею все это казалось забавным.

— Потом просто: догадливые сразу испаряются, а тех, кто начинает собачиться, — учат.

— Каким способом?

— Самыми разными.

— Допустим, я сроду был несообразительным мальчиком.

— Один против пятерых? — Ела пожала плечами. — Неразумно. Вы же видите, здесь Мишка заправляет. Он побаивается только Князя и то потому, что Князь, если почувствует, что проигрывает, уйдет, но отомстит обязательно. У него своя «фирма», и его ребятишки тоже умеют отвесить, не крохоборничая, по первое число.

— Очень образный у вас язык, — сказал Андрей, — хоть записывай афоризмы.

Ела кокетливо повела глазами, стараясь, чтобы этот парень, неизвестно каким ветром занесенный в их бар, увидел, какие у нее длинные ресницы.

За столиком Мишеля один из его приятелей дурашливо запел: «В хмуром полумраке печальные огни...»

— Прекрати, — услышал Андрей раздраженный окрик Мишеля.

Парень на полуслове оборвал подвывание.

«Нет, — подумал с тревогой Андрей, — во всем этом мало забавного. Скорее наоборот. Даже совсем наоборот».

— А вот там, — продолжала болтать Ела, — сидит со своим новым другом Анна Юрьевна, директор магазина «Фрукты — овощи»:

— И чего ей здесь надо? — Андрей лениво потянулся за сигаретой. Он начал понемногу усваивать стиль Елы. — Директорам магазинов положено по ресторанам гулять. Так, во всяком случае, пишут в детективных романах.

— Вот, — съязвила Ела, — Инкин бывший дружок, тоже директор, именно так и поступал. А сейчас он кто? Помогает стране перевыполнять план по лесозаготовкам...

— Понятно...

— Анна Юрьевна, проще Анюта, видно, притопала сюда от скуки. А может, Мишель ей заранее столик заказал, он у нее в грузчиках числится.

Ела «знакомила» Андрея с завсегдатаями бара, давая иронические, злые характеристики.

Вечер принес Андрею много неожиданностей. И почему эту штуку назвали баром? Кто, по каким соображениям взял чужеземное словечко и попытался пересадить его на нашу землю? А заодно со словечком и нравы... Нет, конечно, дело не в этом: «кафе» ведь тоже слово не из русского языка. И бары в городе есть такие, куда приятно зайти. Но откуда взялся именно такой бар, где даже в полумраке, в бледноватом свете немногих бра отчетливо виден мусор?

Андрей вспомнил, как горячо их газета ратовала за открытие в городе новых кафе, баров, других заведений вечерней службы быта, где можно было бы с удовольствием провести время. Но одно дело — добиться открытия «точек», другое — создать в них добрую атмосферу, чтобы человеку, пришедшему на огонек, было хорошо, он мог поговорить с друзьями, потанцевать, а не задыхаться в клубах табачного дыма и не ожидать, что с минуты на минуту на него набросятся драчливые аборигены.

— Здесь всегда такая публика? — спросил Андрей Елу.

— Не нравится? Могу утешить: нет, только по субботам. В будние вечера — случайные посетители, а вот в субботу — весь наш цвет.

— Избранные, так сказать, приходят сюда отвлечься от бренных забот?

— А вы не смейтесь. У каждого дел по горло. Вы думаете, Анюте из магазина легко свести концы с концами, не запутаться, так сказать, чтобы в любую минуту все в ажуре: ни недостачи, ни излишка, но себе и другим положить несколько красненьких?

«А она далеко не дурочка, — отметил Андрей. — Наблюдательна, зла, но без истеричности».

— Слушайте, Ела, скажите, вам нравится такая жизнь? Если я влез в запретную тему, ради бога извините...

— А кто мне может предложить другую? Добренький дядя? Его у меня нет! Вы? Так вы скоро исчезнете с моего горизонта — как только в этой симпатичной берлоге погаснут огни. Мою жизнь рисует Мишель Мушкет.

— Это в каком смысле?

— В прямом. Здесь почти каждый при ком-то. Я стараюсь ладить с Князем и другими, но имею честь числиться в свите Мишеля. Видите, как я с вами откровенна? Очень уж хорошо вы всему удивляетесь...

Она кокетливо сморщила носик, хлопнула длинными ресницами. Видно, у нее это уже стало привычкой — «показывать» себя, хотя получалось это смешно и наивно.

— Мне и в самом деле многое внове, — сказал Андрей, — но ведь я не турист и, имейте в виду, человек далеко не равнодушный.

— Значит, будете сейчас читать мне мораль. — Ела разгладила складки на юбке, с видом прилежной школьницы устроилась на краешке стула — руки на круглых коленках. — Начинайте, меня уже давно никто не воспитывал.

— Да нет же, зачем? Сейчас будем пить кофе.

— Значит, урок морали отменяется? Тогда мне кофе глясе. Это которое с мороженым.

— Знаю, — улыбнулся Андрей. — «Гляс» — на французском означает именно лед, «глясе» — холодный, ледяной.

Ела не без удивления посмотрела на Андрея. Сказала:

— Вам надо познакомиться с новым приятелем Инессы — он свободно шпарит на этом самом французском.

— Он здесь? — спросил Андрей.

— Нет, Инесса сюда его не водит. Он совсем другой породы. Из тех, для которых белое — это белое, черное — это черное и никаких промежуточных оттенков не существует. Ну ничего, его скоро тоже обломают. Здесь и не таким рога сковыривали...

Они еще недолго поболтали о том о сем. Ела легко подхватывала любую тему, старалась, чтобы ее новому знакомому не было скучно.

— Мне пора, — сказал Андрей.

Ела поднялась вместе с ним.

— Может, останетесь?

— Я сегодня немного тороплюсь, хочу поработать...

— Это правда, что вы, журналисты и писатели, пишете только после слоновьих доз спиртного?

— Басни, конечно, — поморщился Андрей. — Пока я пройдусь по бульвару, мои пятьдесят грамм коньяка окончательно унесет весенний ветерок.

Его обидел этот вопрос, к сожалению, бытует такое обывательское представление о труде, в который надо вложить душу и сердце. Ела это поняла и сказала, будто извинилась:

— Пьющим вас не назовешь... Это видно сразу. Я уйду с вами, так принято, иначе еще подумают, что вы мне отставку дали, а о своем авторитете я забочусь. Да и лавочка скоро закроется.

Под взглядами завсегдатаев они пробирались между столиками к Наде-барменше.

— Почему вы мне ничего не предлагаете? — неожиданно капризно спросила Ела.

— Что именно? — удивился Андрей.

— Поехать к вам, ко мне или к моей подруге, которая «случайно» в это время отсутствует, или к вашему другу — послушать музыку, как выражаются интеллигентные молодые люди. Мало ли вариантов...

— И все они вам известны?

— Во всяком случае, со многими из них меня пытались познакомить. Но, как все знают, моя любимая поговорка: держите меня, я девушка честная...

Андрей не смог разобрать, естественной или напускной была эта бравада. Он был отнюдь не пай-мальчиком, кое-что в жизни видел, но такая «простота нравов» изумляла и тревожила. Конечно, он понимал, что из ста девушек, которым он в первый вечер знакомства предложил бы нечто подобное, девяносто девять рассерчали бы, разобиделись, а то, чего доброго, и прекратили знакомство. Но вот есть, оказывается, и «раскрепощенные»...

Он попытался что-либо прочесть во взгляде Елы, но она отводила глаза.

— Все мои друзья в это время уже дома, а у вас нет подруг, сдающих комнаты напрокат, — сухо сказал Андрей. — И этот развязный тон вам совсем не к лицу. Вы лучше, чем хотите казаться.

Ела демонстративно чмокнула Андрея в щеку.

— Вы и в самом деле хороший, — сказала, — я уж думала, что такие перевелись, вымерли, как динозавры. Нет, оказывается, есть еще отдельные экземпляры. Извините, но здесь часто бывает так: угостят тебя коктейлем и через пять минут уже договариваются, где бы матрац найти.

— Гадость! — возмутился Андрей. Когда он сердился, лоб пересекала глубокая складка, взгляд становился тяжелым.

— Кому что нравится... — глухо сказала Ела. — Но, пожалуй, хватит об этом, обстановочка прояснилась...

Андрей попрощался с Надей, небрежно облокотившейся о стойку. Барменша обворожительно улыбалась, наметанным взглядом определив, сколько Андрей накинул «сверх».

— Заходите, — пригласила гостеприимно.

— В следующую субботу, — уточнил Андрей.

— Я скажу Ванычу, — пообещала Надя.

— А я займу столик, — сказала Ела. — Идет? — Она запомнила словечко, которое часто, к месту и не очень, употреблял Андрей.

КОЕ-ЧТО ОБ АРИФМЕТИКЕ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Роман еще утром предупредил Лину, что у них сегодня будет гостья.

— Эта длинноногая Инка? — холодно спросила сестра. Она со звоном опустила на подставку сковородку с яичницей. Приготовление завтраков было обязанностью Лины. — Ешь, набирайся сил...

— Вульгарная ты какая-то стала, Лина, — поморщился Роман. — Вот и вчера вечером снова на стометровке асфальт шлифовала. Что тебя туда гонит?

— У меня переходный возраст. Я вступила в трудную пору созревания, превращения из девочки в девушку. Возможны нежелательные эксцессы... — Лина явно кому-то подражала.

— Ну вот, опять. — Роман отложил вилку, внимательно посмотрел на сестру. — Вместо того чтобы молоть чушь, объяснила бы по-человечески, глядишь, и я смог бы тебе в чем-то помочь.

— Это не чушь, а избранные места из лекции, которую нам читали в школе. Мальчишкам — про алкоголизм, а нам — про «созревание»... «Девочки, вы обязаны быть особенно внимательны в этот период к себе, не поддаваться искушениям, не искать простейших выходов для эмоциональной разрядки».

Лина говорила размеренно, тихим проникновенным голосом, воздев глаза к потолку, прижав руки к груди.

— И кто же лектор? — насторожился Роман.

— Наша классная: «Сегодня мы будем говорить с вами о вещах очень интимных. Все равно вы скоро все узнаете...» А мы давно уже все знаем, не маленькие.

«Даму Н.», Нелли Николаевну, призвать, что ли, на помощь? — растерянно подумал Роман. — Пусть бы поговорила с нею, наверное, есть вещи, о которых такие пигалицы могут беседовать только с женщинами». Он представил на мгновение «даму Н.» и отказался от этой мысли — понесет всякую чушь, еще обозлит сестренку.

— Вот что, — решительно сказал, — не знаю, что вам наговорили на вашей лекции, но, если ты будешь дурачиться, я тебя за милую душу выдеру папиным ремнем. Кстати, в жизни есть действительно немало проблем, к которым следует относиться серьезно.

— И говорить о них тоже надо серьезно, а не вот так, возбужденной скороговоркой. Она ведь чуть не давилась «интимностью».

— В этом ты права. Но ведь у тебя и свой ум есть.

— Ох, Ромка, Ромка, какой ты глупый. Конечно, я все понимаю. Но послушала бы наша классная, о чем девчонки на переменках говорят, ее бы удар хватил. А она все кудахчет, сюсюкает: «Девочки, девочки...»

— Хватит на эту тему. — . Роману окончательно расхотелось завтракать. Он помялся, подыскивая нужные слова, не смог найти: кто знает, как разговаривать с этими девчонками? Был бы парень, совсем другое дело. Все-таки, чуть помолчав, Роман сказал, стараясь, чтобы его слова звучали убедительно: — Главный советчик в таких вопросах — здравый смысл. Если его нет, никакие лекции не помогут.

— Я понимаю...

— Так зачем паясничаешь? О тебе заботу проявляют...

— Не так же настырно, Роман, — жалобно сказала Лина. — После той «лекции» нам на переменке друг на друга смотреть не хотелось. А мальчишки, те даже всерьез заинтересовались, сколько «градусов» в каком вине. Может, еще и попробовать на вкус захотят. Тем более что некоторые уже пробовали раньше.

— А в общем-то беседа была полезная?

— Конечно, какие-то вещи объяснить нужно, но как — я и сама не знаю.

Они торопливо пили кофе, время поджимало, Лина спешила в школу, Роман — на завод. Он поглядывал на часы, стрелки двигались сегодня что-то излишне быстро. Роман понимал, надо бы еще поговорить с сестрой, какая-то она вся взбудораженная, ершистая. Лина догадалась, о чем думает брат, сказала:

— Не переживай, Ромка, я ведь все-все знаю. И здравого смысла у меня хватает, и разумения того, как следует жизнь начинать. Так что успокойся.

Ну вот, сперва напугала, а теперь успокаивает...

— Да нет, Линок, я и не волнуюсь особенно. Ты ведь у меня самая лучшая из всех сестренок, просто ты растешь, а мамы нет рядом. Она бы все объяснила, поставила на свои места.

Когда мама рядом и можно каждый день с нею поговорить, когда только от одного ее присутствия становится спокойнее — ее как-то и не замечают. С нею просто хорошо, но ведь так и должно быть?

Роман вспомнил маму с нежностью, все-таки он был не очень внимателен к ней, иногда даже сердился, если она, по его мнению, забывала, что он уже взрослый, пыталась расспросить о настроении, заставляла надевать теплую куртку, когда на улице солнышко. Один из приятелей Романа называл свою мать по имени: «Альбина, я двинул в киношку». Его родителей это умиляло, друзей дома восхищало: как это по-современному, такой самостоятельный мальчик... Роман не смог бы так даже во имя того, чтобы кому-то показаться раскованным, раскрепощенным и каким-то еще — всяких слов на этот случай набиралось достаточно. Когда он сказал об этом приятелю, тот только удивился: подумаешь, предрассудки... «А я бы, — сказал Роман, — возродил старый обычай обращаться к родителям на «вы». Он и в самом деле так считал и иногда втихомолку жалел, что не художник, не может нарисовать свою маму такой, какой видел ее каждый день — озабоченной, усталой, беззаветно преданной отцу, в постоянных волнениях за своих больных, за своих детей, очень счастливой от того, что есть о ком заботиться и за кого волноваться.

Подумав обо всем этом, Роман ласково сказал сестренке:

— Линок, ты бы подождала со своими фокусами, пока родители возвратятся. Не беспокойся, успеешь «созреть» и при них. А если сложно, тогда представь, как отцу с матерью там достается.

Лина по-взрослому рассудительно сказала:

— Конечно, ведь они работать уехали, а не под африканским солнышком греться. — И язвительно добавила: — Была бы здесь мама, она бы твою Инку под микроскопом изучила... Тоже мне, принцесса на горошине... Ой, смотри, Роман, Инесса еще та штучка, все на стометровке об этом говорят. Ты о толстом Бореньке когда-нибудь слышал?

— Нет, — решительно оборвал сестру Роман, — и слышать ничего не хочу. Тем более от тебя. И не сомневаюсь, мама все бы поняла, даже то, что мне и самому пока неясно.

— Мое дело тебя предупредить.

— Двинули. — Роман подхватил спортивную сумку.

Они вместе вышли к углу Оборонной. Дальше он добирался до завода на метро, школа Лины находилась буквально в нескольких шагах, две остановки троллейбусом.

С тех пор как уехали родители, это стало почти ритуалом — по утрам вместе выходить из дому. Лина всячески старалась приноровиться к размашистому шагу брата. Иногда это ей удавалось. Наверное, потому, что Роман замечал ее усилия и шел медленнее. Их обгоняли одноклассницы Лины, здоровались на бегу: «Привет!» — почти все подрастающее население Оборонной училось в одной школе.

Оборонную в эти часы заполняет рабочий люд — кто на завод, кто в школу, кто в свои учреждения. Автобусы, троллейбусы только успевали мягко откатывать от остановок.

Роман и Лина недолго постояли на углу.

— Когда изволит прибыть твоя принцесса? — спросила Лина.

— В восемь. — Роман приказал себе не реагировать на булавочные уколы сестры.

— А ты, как всегда, дома в половине восьмого?

— Раньше не могу.

— Тогда до вечера.

Эта смена показалась Роману необыкновенно длинной. Он всегда работал с азартом, не позволяя себе перерывов, только изредка перебрасываясь короткими репликами с напарниками. Шли голубые машины, любимого Романом цвета, и ставить на них моторы было одно удовольствие. В первые дни работы на конвейере к концу смены у него безумно ныли плечи, спина, руки обвисали, словно отдали металлу всю свою силу. Но потом появилось умение, сноровка, Роман научился чувствовать, где требовалась сила, а где рабочая смекалка. И еще он понял цену каждой минуты, твердо убедился, что работать надо на максимуме возможностей. Он хотел быть настоящим рабочим и со спокойным презрением относился к тем ребятам, которые пришли на завод, чтобы «нагнать» стаж для поступления в институты. Это казалось нелепым: если хочешь работать — работай, а от принудиловки толку мало. У него даже был по этому поводу разговор с одним из таких «временных».

— Ты куда документы будешь подавать?

— На геологический, в МГУ.

— Зачем же пришел на автомобильный завод? У нас ведь геологией и не пахнет.

— А куда мне было подаваться? Выбирали завод покрупнее — для приемной комиссии это имеет значение.

— Да разве мало каждый сезон геологических партий уходит в поле? Махнул бы в Тюмень, там нефть, посмотрел бы геологию в натуре...

— В Сибирь? Ты что, блажной?

У этого паренька была довольно дорогая коллекция минералов, в разные годы купленных заботливыми родителями или подаренных друзьями семьи. Вот, наверное, на ней и закольцевались все представления о будущей профессии. Зная, что отец Романа крупный ученый-геолог, он пытался с ним подружиться, паренька приучили дорожить «нужными» связями.

Таких легковесных Роман не одобрял. Ему казалось, что они сами себя обкрадывают.

Роману и в эту смену работалось хорошо. Под равномерный ритм конвейера приятно думалось о том, что учеба позади, практика помаленьку идет, она оказалась самостоятельной работой — вначале на станке, а теперь на конвейере.

Все знают, что у конвейера характер не из спокойных. Он катит машины терпеливо, в точно рассчитанные секунды, но может и внезапно остановиться — тогда на линии стоит непривычная тишина и слышны встревоженные голоса.

Остановка конвейера — чрезвычайное происшествие. Хорошо еще, если на десятки секунд... Роман помнит случай, когда эта бесконечная лента замерла на десять минут, и тогда причины неполадок изучала специальная комиссия. Такие происшествия сбивали не только ритм — настроение всем, кто обслуживал эту главную артерию завода.

На конвейере все рассчитано до секунды. Здесь, как и в любом деле, есть операции простые, есть сложные — это только непосвященным кажется работа у ленты одинаково монотонной. Вместе со своими напарниками Роман устанавливал на уже прошедшие солидный отрезок конвейерного пути машины моторы. Но он с завистью посматривал в конец ленты, где машины заправляли, за руль садились водители, запускали моторы и новенькие, нарядные, сверкающие свежим лаком машинки проскакивали контрольные отрезки пути. Роман хотел овладеть и этой специальностью. Вот поработает на сборке и перейдет к испытателям...

Сегодня конвейер стелился ленточкой, как говорили опытные мастера. И настроение у Романа от этого было спокойное, хотя казалось, что время не движется, затерялось где-то в шуме, лязге, грохоте сборочного.

Он с нетерпением дождался конца смены, на бегу махнул рукой приятелям: опаздываю.

Дома Романа ждал сюрприз. В гостиной был аккуратно, со вкусом сервирован стол. Лина постаралась, поставила на стол немного сыра, колбасы, нарезанной аккуратными ломтиками ветчины. В вазе фрукты. На столике в кухне она оставила чай, конфеты, сахар, пирожные. Сестра приготовила все так, как мама, когда ожидала супругов Стариковых или других друзей дома. Даже рюмки, фужеры, вилки, ножи, салфетки не забыла. «Спасибо, сестренка», — обрадовался Роман.

На столе на видном месте лежала записка:

«Я ушла в гости к Зойке. Телефон ее в случае чего в моей записной книжке в портфеле. «Боржоми» в холодильнике, остальное — в папином баре. Я вернусь ровно в 23.00».

Время было подчеркнуто дважды: мол, Роман, не увлекайся.

Роман набрал телефон Зои. Ответила ее мама:

— Девочки ушли в кино, смотреть что-то вроде «Следователь по прозвищу Шериф», да, да, кажется, именно это, извините, у современных фильмов такие странные названия... Линочка предупредила, что вы будете звонить, и просила передать, чтобы не волновались. Вы не беспокойтесь, девочки уже большие, ничего с ними не случится. Это нам, их мамам, надо волноваться. Ах да, вы ведь заменяете Линочке маму — она у вас в Африке? Вчера в программе «Время» говорили, что там идут какие-то бои, я не поняла только, кто против кого воюет, в этом так трудно разобраться... Не волнуйтесь, наши девочки совсем еще дети. Вернутся из кино, попьют у нас чаю, и Линочка побежит домой... Мы ведь рядом... Как вы там справляетесь без родителей? Линочка говорит, что все нормально...

У мамы Зои был мягкий, очень домашний голос, она говорила без пауз, и Роман понял, что, если не вмешается его величество случай, монолог будет бесконечным. Случай вмешался — раздался звонок в прихожей.

— Простите, — перебил Роман Зоину маму, — у нас звонят, пришли знакомые.

— Зоя и Лина столько о вас рассказывали, что я горю желанием познакомиться. Когда будет время, приходите к нам чай пить...

Снова позвонили — длинно, настойчиво. «Проклятая тактичность, она меня до добра не доведет», — с тоской подумал Роман. Наконец он решился:

— Спасибо, обязательно приду, до свидания, — все это Роман выпалил одним духом и сразу положил трубку. Звонок трезвонил уже сердито и раздраженно.

— Иду! — крикнул Роман и широко распахнул дверь.

— Я на вас даже не обижаюсь, — сказала Инна. — Вас могло не быть дома, вот что меня испугало.

В глазах ее и вправду еще не остыл испуг.

— Скажите же, что вы меня ждали и рады мне,

— Я вас ждал.

— Очень?

— Очень-очень.

— И день тянулся медленно?

— Полз черепахой Тортиллой.

— Почему Тортиллой?

— Она мудрая и знала чуть больше, чем остальные. Проходите, Инна. Разрешите ваш плащ.

— Какое чудесное зеркало! Можно, я на минутку задержусь возле него?

— Конечно. Но вы и так красивы.

— Наконец-то я услышала от вас комплимент.

Инна поправляла прическу, а Роман топтался вокруг нее. Понимал, что выглядит нелепо, но он так и не приучил себя вести с Инной свободно.

Гостья причесывалась долго, она тоже чувствовала себя несколько смущенной. Пожаловалась:

— На улице липкая погода — что-то с неба сыплется, будто там облака полощут.

Они прошли в гостиную. Инна быстрым взглядом окинула просторную комнату. Дорогая мебель, множество книг, какие-то камни под стеклом, фарфор и хрусталь в серванте, редкой красоты вазы, ковры на полу... Инна вспомнила квартиру Бориса Марковича, где однажды побывала, когда супруга с чадами отбыла на курорт: пустоватые комнаты, скромная, даже убогая обстановка. А ведь толстый Боренька ворочал десятками тысяч. Он откровенно объяснил, что боится, как бы его не взяли на заметку. Ворованные деньги были ему не в радость.

В этой же квартире ничего не прятали.

— Можно посмотреть другие комнаты? — спросила Инна.

— Конечно, за исключением той, где живет сестренка.

— Лина?

— Вы ее знаете?

— Слышала, — уклончиво сказала Инна.

Она с уважением осмотрела книги в кабинете Жаркова-старшего: стеллажи укрыли все стены. В комнатке Романа возмущенно всплеснула руками: «Боже мой, во что превратил миленькую комнату...» Здесь действительно было сложно разобраться, что к чему: все пространство занимали инструменты, какие-то детали, модели, куски труб, мотки проволоки и еще многое другое, что Роман накапливал годами. Гордостью Романа была собранная собственноручно коротковолновая любительская радиостанция, но именно на нее Инна меньше всего обратила внимания.

Осмотр квартиры она производила с видимым интересом.

— Хотела бы я когда-нибудь так жить, — сказала задумчиво. Быстро сообразила неуместность своих слов и попыталась поправиться: — Только не думайте ничего такого, Роман. Я не завидую, просто мне нравятся красивые вещи. Вот, например, в каждой комнате картины. Я вижу, это оригинальные работы. Но ведь они очень дорого стоят...

— У отца и мамы много друзей-художников, не случайных приятелей, а настоящих товарищей. Потом, отец из каждой командировки привозил что-то, что в его представлении символизировало страну. Видите, например, вот этого Будду? Отец приобрел его в городе Киото, в Японии, там много храмов и пагод. А вот этого танцующего жреца с барабаном, похожего на дьявола, ему подарили кубинские друзья. Эти маски из Нигерии... Многие из зарубежных командировок привозят шмотки и прочие атрибуты материального благосостояния. Отец на все наличные приобретает только то, что, как он говорят, доставляет ему эстетическое удовольствие.

— Понятно. — Инна иронически хмыкнула. — Когда можно не думать, во что одеться, тогда наслаждаются искусством.

— Не надо так, — попросил Роман. — Вам это не к лицу.

— Простите...

Инна смутилась, но на мгновение, не более.

— Сколько же лет ваш отец собирал такую коллекцию книг?

— Всю жизнь, — серьезно объяснил Роман. — Видите, какие здесь удивительные издания? Когда я смотрю на эти книги, я начинаю понимать, почему отец с легким презрением относится к так называемым книголюбам, которые хапают любую подвернувшуюся под руку книгу.

— Не у всех одинаковые возможности.

— Боюсь показаться вам снобом, но всем и не надо собирать книги. Просто кое-кто решил, что это выгодное вложение капитала.

— А разве не так? Здесь, наверное, книг на десятки тысяч рублей. — Инна указала на книжные стеллажи.

— Об этом у нас с папой никогда не было разговора. Но я знаю, что он уже решил передать свое собрание в дар библиотеке Института литературы.

— Просто так? — поразилась Инна. — Собирал, собирал — и отдать?

— Он собирал книги для людей. Отец любит повторять, что книга живет только тогда, когда ее читают.

Инна подошла к полкам с минералами. Глаза у нее разбежались, заискрились, она раскраснелась от изумления.

— Неужели такое возможно? — спросила она Романа почему-то шепотом.

— Что именно? — не понял Роман.

— Такие камни... Ведь это можно увидеть только в музеях! Какая у вас счастливая мама — она может каждый день любоваться чудом!

Роман улыбнулся:

— Мама ворчит, что ей приходится каждый день вытирать пыль. А мама у меня действительно счастливая — она очень любит отца и не раз ходила с ним на край света.

— Я думаю, — хмыкнула Инна, — за таким мужичком пойдешь и на край света.

Роман не нашелся, что ответить, ему показалось странным оживление Инны, он сам давно уже привык к «камешкам-самоцветикам», как говорил отец, и они вызывали в нем интерес только цветом, формой, гранями, причудливой игрой света.

— Что это за удивительный шар? — Инна заинтересовалась шаром из кристаллов горного хрусталя. Она даже попыталась посмотреться в него и стихла, изумленная необычайной прозрачностью и чистотой камня.

— Не смотритесь, а то увидите свою судьбу, — засмеялся Роман. — Точно такими шарами пользовались предсказатели в Древней Греции и Риме. Индусы называли их «читающими».

— Откуда он у вас?

— Не у меня — у отца, — поправил Роман. — Это очень хорошая история. Хотите, расскажу?

— Ой, конечно! — Инна повернулась к Роману, вся внимание, она умела быть такой — увлеченной, принимающей близко к сердцу каждое слово своего собеседника.

— Отец много лет работал на Урале. Он открыл там какие-то крупные месторождения очень нужных стране полезных ископаемых. А когда пришло время уезжать, его товарищи решили сделать ему подарок. Один из них — гранильщик, первоклассный мастер, — несколько месяцев потратил на то, чтобы кусок кварца без единого изъяна превратить в совершенный шарик-чудо.

— Он холодный? — спросила Инна.

— А вы попробуйте. Приложите к щеке. Чувствуете ощущение прохлады? Это значит, что хрусталь настоящий, все, что изготовлено из стекла, такого ощущения не дает...

Инне не хотелось расставаться с хрустальным шаром, она держала его у щеки, и казалось, неведомые токи наполняют ее тело, делают его легким, невесомым, рождают ощущение счастья.

— Странно себя чувствуешь, правда? — заметил ее состояние Роман.

— Будто прикасаешься к чему-то неземному, — тихо подтвердила девушка.

— Недаром в древности шарами из хрусталя врачевали раны и разжигали жертвенники.

— Ой, Роман, — Инна наконец положила шар на специальную подставку, — у вас не квартира, а собрание чудес. Скажите, — вдруг деловито поинтересовалась она, — сколько может стоить этот шарик?

Роман только руками развел — так его удивил этот резкий переход от восторженной изумленности к земной прозе.

— Не знаю. Но вряд ли у него есть вообще цена.

— У всего есть своя цена, — твердо сказала Инна.

— Понимаете, такие штуки не продаются. Они необычайная редкость...

— Я бы вам советовала, — вдруг сказала Инна, — как-то позаботиться об охране своей квартиры. Здесь слишком много соблазнов.

Она сказала это и испугалась, опустила глаза. Вдруг вспомнились настойчивые требования Князя подружиться с Романом, побывать у Жарковых на квартире. Так ли уж интересует «фирму» Князя французский язык Романа? Ведь Артем, великий психолог, не может не видеть, что Роман абсолютно бесполезен для «фирмы», никогда не будет он возиться с мелкими спекулянтами, заниматься фарцовкой, куплей-продажей, толкаться на «пятачке».

— О чем задумались? — спросил Роман.

— Так, о своем...

Инна снова оживилась, весело сказала:

— У вас чудесно! Я не знала, что в рядовой московской квартире может быть свой маленький «Алмазный фонд». Роман, почему же вы не приглашаете свою гостью к столу?

— Прошу вас. — Роман галантно отодвинул стул. — Вы какую музыку любите? Сейчас поставлю.

Он с треском вогнал в «Грюндиг» кассету, поколдовал с клавишами.

— А выпить? — спросила Инна. — Неужели в этом доме не найдется приличной выпивки?

— Вообще-то у нас дома не пьют, но в баре всегда есть запас для гостей. Надеюсь, отец меня не осудит.

— Что вы все отец да отец... Вымахали под потолок, а из пеленочек так и не выкарабкались...

— Я очень люблю своего отца, — как само собой разумеющееся сказал Роман.

— А меня? — Инна даже отодвинулась от стола, будто всю себя показывая Роману.

— Знаете... — сказал Роман. — Мне кажется...

— Не продолжайте, — весело перебила его Инна. — Когда молодым людям только кажется, лучше сразу ставить на совместном будущем крестик. Наливайте, мой милый друг.

— Мне кажется, — упрямо продолжил Роман, — что я не давал вам повода для сомнений.

Инна выпила, чуть прикрыв глаза,

— Еще, — попросила, приподняв рюмку.

Они говорили много и о разном, Инна была оживленной, глаза у нее загадочно мерцали, и Роману вдруг нестерпимо захотелось сказать ей что-нибудь очень доброе, ласковое. Но нужные слова не находились, и он смущенно молчал, лишь короткими фразами поддерживая разговор.

— Выключите верхний свет, — попросила Инна, — при бра будет уютнее. Вы знаете, для чего придумали бра? Чтобы тихим сумраком отделить реальное от желаемого. Не очень понятно? Вам следует выпить, и все станет проще.

— Мне не хочется. И так хорошо. Может, и вам не надо столько? — предостерег он.

— Надо, мой стеснительный рыцарь, надо.

— Вам не идет...

— В самом деле? А Борис Маркович говорил, что у меня это красиво получается. Вы знаете, кто такой Борис Маркович?

— Нет, и не хочу знать. — У Романа начало портиться настроение.

— Это было недавно, это было та-ак давно...

— Я же сказал — не хочу слышать. В истории есть такой термин: до исторической эры. Там было много неясного, на заре человеческой жизни. Так вот, будем считать, что у вас тоже была такая эра — до меня...

— Вы благородны, Роман, это сейчас редкость. А я хотела вам все-все начистоту.

Роману был неприятен этот разговор. Что за странная манера — то слова о себе не проронит, то хочет исповедоваться?.. Но чужие секреты — нелегкая ноша. Они могут лечь увесистым камнем на тонкую ткань отношений человека к человеку. И кто знает, как пройдет такое испытание на прочность? Конечно, у Инны есть свое прошлое, но какое ему, Роману, до него дело? Да и не любил Роман копаться в тайнах, принадлежащих другим. Отец всегда говорил, что один из необходимейших элементов порядочности — умение не лезть в чужую жизнь.

— А кассета, между прочим, отбарабанила свое, — напомнила Инна.

Роман, задумавшись, не заметил, что кассетник замолчал.

— Сейчас мы поставим нечто из современного репертуара, — бодро сказал он.

Музыка была странной — бурной, волнующей, грозно спокойной, до невероятности просторной. Она заполнила собой всю комнату, и Роман сам себе показался маленьким, беспомощным перед ее необъятностью.

Инна равнодушно прислушалась:

— Что-то незнакомое...

— Опера «Иисус Христос».

— Вы что, тоже в религию ударяетесь?

— Связи между этой оперой и религией весьма относительные. Кстати, почему «тоже»?

— Был у меня один знакомый чудик — помешался на иконах. Мог часами о них рассказывать.

— Хорошее увлечение, — серьезно сказал Роман. — Ведь многие из старых икон — настоящие шедевры живописи. А почему вы так странно говорите о своем приятеле? Вы что, поссорились?

— А вы уже ревнуете? — Инна улыбнулась.

— Нет, что вы! Раз вы со мной, значит, у меня нет оснований для ревности.

— Вы, как всегда, правы. А мой приятель... Он сейчас далеко-далеко, где кочуют туманы...

— Уехал с искусствоведческой экспедицией? На русском Севере, говорят, есть еще заповедные места, сохранились изделия народных умельцев.

Инна с удивлением посмотрела на Романа.

— Нет, вы все-таки какой-то странный...

Роман вскочил со стула, зашагал по комнате.

— Да нет, обычный, а вот вы, Инна, вся в каких-то недомолвках, оговорках, всюду вам видятся сложности. Простите, что я это говорю. Но иногда трудно вас понять — будто говорим на разных языках.

— Но ведь вы, кажется, владеете французским? Значит, на чужом языке вам объясняться не в диковинку? — пошутила Инна.

— Даже зная буквальное значение каждого слова, можно не понимать собеседника.

Инна тяжело вздохнула. Оживление постепенно сходило с нее, она реже и не так вызывающе смеялась, под глазами четче обозначились полутени. Девушка удобно устроилась в кресле, зябко сжалась. Роману показалась она одинокой, усталой, увядшей, будто на холодных ветрах. Он принес материнский пушистый платок, набросил Инне на плечи. Она закуталась в теплую шаль, благодарно улыбнулась Роману.

— Ой, спасибо, никогда не чувствовала себя так уютно.

— Так что с вашим любителем древних шедевров? — напомнил Роман.

— «Пятерка» за спекуляцию... В свободное вечернее время читает лекции таким же неудачникам, как и он сам.

— То есть заключенным?

— И так их называют. Я предпочитаю вот это — неудачники. Они попались, им не повезло.

— Старая, затасканная песенка, — перебил Роман. — Воруют, мол, десятки, а «горят» единицы... Есть другая арифметика...

— Не будем спорить, — устало сказала Инна. — Тем более что вы, кажется, правы. — Она вспомнила что-то, дрогнувшим голосом сказала: — Вместе с Борисом Марковичем замели всю его компанию, от «тузов» до «шестерок». А «художник» уж на что был чутким, пугливым, а попался на горячем — торговал икону иностранцу.

— Отвратительно! — возмутился Роман. — Обкрадывать собственную страну! Ведь оригинальные древние иконы — народное достояние!

— С ним романила моя подружка. Золотой был мальчик, только прижимистый.

— Уж не вы ли были той подругой? — настороженно спросил Роман. — Впрочем, не хотите, не говорите.

— Да нет, тогда у меня был Борис Маркович...

— Провались он сквозь землю, ваш Борис Маркович! — со злостью сказал Роман. — О чем бы ни говорили — обя-за-тельно на него выйдем.

Его и в самом деле начал раздражать этот неведомый Борис Маркович, которого Лина называла еще толстым Боренькой. Что за птица такая? И кем он приходится Инне?

— А он провалился уже, — спокойно ответила Инна. — На полную «десятку» провалился.

— Понятно.

— Ничего вам, Роман, не понятно. Никогда вы не знали той жизни, в которой он варился, и дай вам бог — желаю от чистого сердца — не узнать. Пошло там все и мерзко. А меня он, между прочим, подобрал, когда я в петлю хотела лезть. Как кошку подобрал, подкормил и даже дал возможность красивой шерсткой обзавестись.

Музыка звучала чуть слышно. Тоскующая Магдалина бередила сердце.

— Выключите, — попросила Инна. — Поставьте Высоцкого.

Роман замешкался, и она почти закричала на него:

— Смените музыку, пусть крутится то, что сердце не жалит — рвет на части!

— Ну уж... — скептически протянул Роман. Но кассету сменил, и хрипловатый сильный голос певца под высокое напряжение гитарных струн ворвался в туманы прошлого, рассеял их.

— Это то, что я люблю! — Инна снова оживилась. — Вот, Роман, и здесь мы — разные.

— Так это же хорошо!

— До поры.

Звонок у телефона был низкий, успокаивающий. Роман долго подбирал такой тембр — чтобы не раздражал, не сбрасывал своей внезапностью со стула.

Роман извинился перед Инной, взял трубку.

— Как вы там, воркуете? — В голосе Лины слышалась насмешка.

— Линок, не будь занудой.

— Ты уже окончательно морально разложился или только к тому дело идет?

— Линка!

— Звоню из автомата, кино закончилось, следователя по прозвищу Шериф убили... Я зайду к Зойке, попьем чаю.

— Приходи домой.

— Нет уж... Я дала тебе время до 23.00. Не беспокойся, еще рано, мы с Зойкой поболтаем, не забудь, что кофе в буфете, печенье там же, сахар в голубенькой сахарнице. Привет твоей пассии.

Инна отчужденно смотрела в окно, его легкие, колеблющиеся на ветерке шторы отделяли комнату от огромного мира.

— А у меня никогда не было старшего брата, — сказала Инна.

Роман промолчал.

— Иногда мне очень хотелось, чтобы у меня был умный, сильный, добрый старший брат. Пусть бы он даже изредка поколачивал меня, но защищал. И чтобы все на стометровке знали его и шептались: «Не трогайте Инку, а то за ее братом не заржавеет...»

— Давайте пить кофе! — предложил Роман. — Или, может, вы хотите чаю?

— Да, уютный ваши предки мирок соорудили! — Инна держалась спокойно, но в голосе злость, раздражение, нервная крикливость. — Картинки, книжки, столовое серебро, умная музыка, светская беседа... Чаю я не хочу! А знаете, чего хотелось бы, мой сдержанный рыцарь? Чтобы вы как следует выпили, были со мной грубым, поволокли бы меня туда, куда положено таскать таких, как я, а если бы вздумала собачиться, стукнули для острастки, чтобы твердо знала — твое место на половике и когда тебя приглашают в кровать, то должна благодарить, а не брыкаться.

Инна налила себе, выпила, глянула остро на Романа: мол, вот я такая и другой быть не хочу.

Роман растерялся перед потоком злых, обидных слов. Он не думал, что Инна может быть такой — циничной, вульгарной. Она даже подурнела.

— И не сомневайтесь, мой дружочек, я не буду долго строить из себя недотрогу... Все на стометровке знают, что к числу неприступных крепостей я не отношусь. Кроме того, вы мне просто нравитесь. А почему бы нет? Высокий, симпатичный, уравновешенный, положительный, сдержанный, перспективный, у вас — «колеса», у меня — «берлога», могло бы получиться, а? Нет, конечно, ненадолго, но кто заглядывает вперед? Кому это надо — думать, что будет потом? Я бы к вам свои руки приложила, научила одеваться как следует, а не во что придется, познакомила бы со стоящими людьми — смотришь, образовались бы, а данные у вас есть, на фоне других вы смотритесь. Не теряйте, мой дружочек, времени... А то скоро придет благовоспитанная сестрица Лина...

Роман резко поставил на стол чашку, расплескав кофе, отодвинулся от Инны. Сдерживая злость, стараясь быть спокойным, сказал:

— Вам что, доставляет удовольствие говорить гадости? Тогда продолжайте в том же духе, я терпеливый, все выслушаю. Но если завтра вам будет стыдно — не я виноват...

— Ничего-то вы не понимаете, — устало сказала Инна. Возбуждение прошло, она снова сникла.

— Не понимаю. — Роман смотрел исподлобья, ему не нравилось ни настроение Инны, ни странные ее слова. — Не могу понять, за что вы на весь мир обиделись? Допустим, в чем-то когда-то ошиблись, такое случается... Но не значит же это, что все дороги перекрыты? Вы успели и квартирным уютом попрекнуть и в грязном меня заподозрить — пригласил, мол, девушку, когда дома никого нет... Не такой уж я наивный, чтобы не догадаться, о чем вы подумали. Правильно?

— Да нет, Рома, это я со злости...

— А в квартире у нас действительно хорошо. Отец и мать всю жизнь работали, кстати, всяким, сервантикам-трельяжикам особого значения не придавали. И не раз — мы с Линкой тому свидетели — они весь этот уют бросали и мчались в геологические партии. Мне всегда казалось, что для них жизнь там, а здесь привал, место для передышки.

— Вы очень любите своих родителей.

— Люблю и горжусь ими, — запальчиво продолжал Роман. — Знаете, как они умеют работать? Для них, когда увлекаются по-настоящему, ничего, кроме работы, не существует. Может быть, еще мы с Линой... И, наверное, правильно, что их труд хорошо оплачивается, и смогли они приобрести любимые книги, красивую мебель и прочие предметы, составляющие уют. За свой труд они имеют право отдохнуть спокойно.

— Роман, не горячитесь, я пошутила, не знаю, что это на меня накатило.

Не могла же Инна объяснить ему, что это напряжение последних дней, всякие каверзы Артема Князева, предчувствие того, что поездки по его поручениям добром не кончатся, заставили ее забыться, позволить выплеснуться наружу раздражению. В самом деле, при чем здесь этот мальчик?

— Хватит, Рома, на эту тему, — повторила она.

— Нет, Инна, раз начали, давайте продолжим. Бывает ведь так, что человек жизнь прожил, а вспомнить нечего. Оглянется назад — пустота. Сплошняком вечера с преферансом или с приятелями-доминошниками — тут дело в склонностях. Или попойки и подсчеты, кто сколько употребил...

— Теперь вы злитесь, Роман. — Инна взяла из пачки сигарету, закурила, протянула пачку Роману: — Попробуйте.

— Не курю. — Роман положил сигареты на стол, задержал руку Инны в своей. С той же непривычной для себя обозленностью, с которой говорил раньше, продолжал: — Такие вот преферансисты-доминошники склонны на жизнь жаловаться: и того нет, и это не так, и вот сосед машину купил, а тут на «пузырек» не хватает. Преферансисты — это я образно... Мало ли кто на что жизнь убивает! Мне их нисколечко не жалко. Сами виноваты. А мой отец, сколько я себя помню, всегда работал. И с азартом, с неистовостью, и труд был для него не бременем, а удовольствием, радостью. Я ночью случайно проснусь, а у него в кабинете свет, сидит пишет.

— Да кто он такой, ваш отец?

— Профессор Жарков... Вам эта фамилия ничего не скажет, а тем, кто хоть как-то связан с геологией, очень многое. Вон на той отдельной полке — его труды. Они переведены на пятнадцать иностранных языков, по ним учатся студенты чуть ли не в половине стран мира.

— То-то к вам Князь так прилепился... — протянула Инна.

— Какой князь? — не понял Роман.

— Не обращайте внимания, — спохватилась девушка, — это я совсем про другое, про свое.

— Ну ладно, — начал остывать Роман. — Не понимаю, чего я вдруг расхвастался своим отцом? Но только знаю твердо, — снова загорячился он, — в нашей стране человек всего может добиться. Если сильно этого хочет и умеет потрудиться. А на блюдечке готовенькую симпатичную жизнь никто не преподнесет.

— Вы, как всегда, правы, умный мой рыцарь. — Инна снова была такой, как всегда — насмешливой, уверенной в себе. — Эти истины я усвоила с первого класса. Правда, потом были и другие уроки, но не будем о них говорить. Во всяком случае, сегодня. Уже ведь поздно.

И в самом деле, старинные часы ударили одиннадцать раз.

— Счастливый вы, — с тоской проговорила Инна. — Про своего родителя вот так, по-доброму... А мой, как вы точно выразились, жизнь в пульку проиграл.

— Простите, я не знал, — растерялся Роман.

— Ничего, мой тактичный рыцарь, ничего... Вот мне и пора. Сейчас придет ваша сестра. — Инна стала собираться, подошла к зеркалу, поправила волосы, чуть тронула губы помадой. — Спасибо вам за этот странный вечер. Я собиралась многое вам сказать, но почему-то завелась, ничего не успела, понесло меня по каким-то рытвинам и ухабам... Вы еще захотите со мной встретиться? — жалобно спросила она. — После всего, что я наговорила о себе?

«Что-то с ней все-таки происходит, — подумал Роман. — Хотелось бы знать, что, но как спросить? И ведь не скажет...»

Ему и невдомек, что были минуты, когда Инне хотелось все-все ему рассказать, может быть, даже разреветься у него на плече, вымолвить: «Помоги мне! Запуталась — на душе грязно и тяжело...» Но минуты эти прошли, Инна холодновато, трезво подумала: «Князь не отвяжется, да и нет выхода. Или — или...» Не опора ей добрый, внимательный Роман, куда ему против Князя, Мушкета, против их ребятишек, привыкших кидаться впятером на одного. Да и что понимает этот парень в жизни? Оранжерейное растение, хотя, надо признать, не из хрупких.

— Инна, я вам позвоню, — волнуясь, сказал Роман. — Они стояли в прихожей, Инна уже надела плащ, Роман положил ей руки на плечи, попытался заглянуть в глаза. Он привлек ее к себе, и она торопливо, будто долго-долго ждала этого, подставила губы для поцелуя.

Волосы ее пахли жасмином.

Звонок резко вывел их из мгновенного забытья, Инна отпрянула, поспешно схватила сумочку.

— У вашей сестры что, своего ключа нет? — почему-то шепотом спросила она.

— Есть, конечно.

— Вежливая девочка...

С Линой она поздоровалась слишком оживленно и приветливо.

— Вы уже уходите? — великосветским тоном поинтересовалась Лина.

— Да, пора. Поздновато, а завтра с утра на работу.

— Жаль, что я должна была пойти к подруге. Мне так хотелось с вами поболтать. Роман не очень заставил вас скучать? Вы знаете, у меня такое впечатление, что мой брат не умеет обращаться с красивыми девушками. — Лина трещала без умолку и не удержалась от булавочного укола.

Инна смиренно согласилась.

— Вы, Линочка, правы. До свидания. Конечно, мы теперь будем чаще встречаться. А брата не ругайте — он у вас очень хороший. До свидания. Не провожайте меня, Роман!..

Последнее слово осталось за нею. Роман строго посмотрел на сестру:

— Линка, где мой широкий ремень?

— Ты не заметил, у нее уже появились морщинки под глазами? — не обращая внимания на его слова, ехидно спросила сестра. — А так ничего — стильная девочка...

— Где все-таки мой ремень? — всерьез закипел Роман.

— ...Из тех, которых называют фирменными...

Роман буквально задохнулся от гнева. Он круто повернулся, ушел в свою комнату, хлопнув дверью. Услышал, как, кому-то явно подражая, Лина вдогонку язвительно бросила:

— Они тут вина распивали, а грязную посуду мне мыть...

ПАДЕНИЕ В ТЕМНОТУ

Андрей из болезни выкарабкивался трудно. Его каждый день осматривала, слушала, буквально ощупывала Людмила Григорьевна. Анечка стояла рядом, всегда готовая выполнить любое поручение врача. Они потом надолго останутся в памяти Андрея вот так: склонившаяся над ним Людмила Григорьевна и застывшая в стремительной готовности что-то делать, подать, принести Анечка.

Людмила Григорьевна была всегда ровной, приветливой, жизнерадостной, и только когда думала, что Андрей ее не видит, по лицу у нее всплесками мелькали тени неудовольствия.

Настоящие мучения доставляли перевязки. Тогда на помощь Анечке прибывала Виктория Леонидовна.

— Жив, лейтенант? — весело спрашивала она, звякая какими-то ножничками, щипчиками, склянками.

— Тяну, товарищ медсестра, — пытался браво отшутиться Андрей, а в глазах у него стояла кромешная тьма.

— Осторожнее, Виктория Леонидовна, ему же больно, — жалобно просила Анечка.

— Нравится парень? — Виктория Леонидовна сноровисто обрабатывала края раны. — Не волнуйся, вылечим тебе жениха. А что больно, мужчинам положено хоть раз в жизни настоящую боль изведать, на то они и мужчины. Вот ты выйдешь замуж...

— Ой, что вы такое говорите! — заливалась румянцем Анечка. — И не собираюсь...

— Выйдешь, куда денешься... А знаешь, откуда это пошло «быть замужем»? Быть за мужем, понятно? — Последнюю фразу Виктория Леонидовна произнесла, четко разделяя слова. — И как же ты за ним, сердешным, будешь, если он кисейная барышня и его первый же мороз к земле прибьет?

Андрей был благодарен Виктории Леонидовне за то, что она была охоча до разговоров — боль терпелась легче, он изо всех сил старался не уронить себя в глазах фронтовой медсестры.

— Терпи, лейтенант, — подбадривала Виктория Леонидовна. — Жизнь того стоит, чтобы за нее побороться. Согласен?

— Еще как! — Андрею казалось, что он сказал это громко и весело.

— Скоро Анечку на танцы пригласишь... Не забудешь?

Анечка улыбалась, и в палате становилось светлее — так казалось Андрею.

Потом случился день, когда Андрею стало совсем неважно. К вечеру разболелась рана — укол не помог, Андрей повернулся лицом к стене, сжал зубы, стараясь не стонать. Боль разливалась по всему телу, ноюще отдавалась в сердце. Андрей уже хотел было потянуть за шнур сигнала, позвать сестру, но решил еще потерпеть, авось пройдет. А потом стало совсем тяжко, и Андрей, уже проваливаясь в темноту, все-таки дотянулся до шнурка.

Очнулся он оттого, что снова было больно. «Хорошо, — неожиданно обрадовался он, — раз болит, значит, живу». И тут же устыдился этой мысли, разве можно о таком думать? В палате были и Людмила Григорьевна, и Виктория Леонидовна, и Анечка, еще какие-то врачи.

— Пришел в себя, — услышал он голос Людмилы Григорьевны.

— Хорошо, — сказал кто-то, голос Андрею был незнакомым. — Продолжайте, как условились. Оставьте в палате сестру, пусть дежурит у койки. Если станет хуже, немедленно вызывайте нас. В любом случае мы через час-два наведаемся.

Незнакомые врачи ушли. Позже Андрей узнал, что вбежавшая в палату на тревожный сигнал Анечка сразу же вызвала бригаду из реанимационного отделения.

У изголовья кровати стояла капельница, прозрачная трубка заканчивалась иглой, ее приклеили лейкопластырем к руке, там, где синела вена.

— Напугали вы нас, Андрей Павлович, — сказала Людмила Григорьевна. — Молчите, молчите, все уже хорошо. Сейчас мы условимся, кто с вами побудет до утра. Смена Ани кончилась, к сожалению.

— Можно мне не уходить? — умоляюще попросила Анечка. — Я не устала, нисколечко. Только домой позвоню, предупрежу.

— Хорошо, — согласилась врач. — Так даже лучше, вы знаете больного. Андрей Павлович, — предупредила она, — никаких движений и разговоров, абсолютный покой. Аня, проследите за этим. И чуть что — зовите дежурного врача. Если станет хуже — звоните мне домой. Идемте, Виктория Леонидовна, кажется, наш журналист и на этот раз выдержал.

— Гады какие! — зло сказала Виктория Леонидовна.

— Кто? — не поняла Людмила Григорьевна.

— Те, кто его по голове шарахнул. Это ведь надо — не война, не бой, а парень который день по краю могилы ходит...

— Тише, — попросила врач, — вообще не стоит про это — он нас слышит...

— Ну и пусть слышит. Злее будет.

— Нам, врачам, особенно в «неотложке», в хирургии бывает очень тревожно. Не так давно девушку привезли... Какие-то двое избивали старика в переулке, она закричала, заступилась и сама получила удар ножом под сердце. Как же назвать того, кто бьет ножом, железкой, чем там еще, человека? Иногда говорят — заблудившийся... Так заблудившийся — это тот, кто дорогу потерял и старается отыскать ее... А вот такие, которые на жизнь руку поднимают, — они враги...

Андрей навсегда запомнит разговор врача и медсестры, услышанный сквозь, казалось, невыносимую боль.

Через несколько дней ему снова стало полегче. Зашел Ревмир Иванович, вместо приветствия осуждающе покачал головой:

— Говорят, вы тут фокусы выкидываете... Так, пожалуйста, поосторожнее...

Андрей засмеялся:

— Мне тоже такие фокусы, как вы выражаетесь, ни к чему. — И серьезно пообещал: — Впредь постараюсь вас не подводить.

— Вот, вот, а то без вас мы преступников не поймаем, останется нераскрытым преступление.

— Статистику испортите? — осведомился Андрей.

Ревмир Иванович понял, на что намекает Андрей.

— Далась вам, журналистам, эта статистика! Да милиция, можно сказать, кровно заинтересована в раскрытии любого, даже самого мелкого, преступления. Мы-то не раз видели, как безнаказанность рождает трагедии, Ну-с, об этом еще будет время поговорить, давайте продолжим нашу беседу о событиях минувшего лета. Что было после вечера в баре «Вечернем»?

— Да ничего особенного, — сказал Андрей. — Я продолжал собирать материал для серии задуманных статей. В ту субботу, в которую условился встретиться с Елой, с утра побывал на «пятачке». Еще это место называют комком.

— Как, как? — переспросил Ревмир Иванович. — Переведите, пожалуйста, этот термин на понятный непосвященному язык.

— «Пятачок», где толпится вся эта спекулянтская мелюзга, называют еще комком, от слова «ком», «комок». Они действительно со стороны напоминают копошащийся, постоянно меняющий форму, то разрастающийся, то сжимающийся ком. И должен вам сказать, что грязи заверчено в его оболочку хоть отбавляй...

А ЧТО ВСЕ-ТАКИ НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ?

Андрей пришел на «пятачок» часам к одиннадцати. Юные дельцы, равнодушные, внешне безразличные, какие-то мятые, стояли группками по трое-четверо. Некоторые со свертками, с модными полиэтиленовыми пакетами-сумками. Андрей быстро понял суть скрытых от внешнего взгляда взаимоотношений, определявших жизнь на «пятачке». Он оделся специально для такого случая, завсегдатаи «пятачка» наметанным взглядом оценили и джинсы и пиджачок. Андрей присел на ступеньки подъезда дома, у которого вертелась вся эта куча мала, подумал: «Вот радость жильцам!», достал пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой.

— Угости, — попросил паренек, пристроившийся рядом с ним. И, прикурив, указал на зажигалку:

— Штатская?

Андрей понял, что тот интересуется, не американская ли зажигалка.

— Япония, — ответил лаконично.

— Тридцать?

— Сам отдал полсотни. Машинка на пьезокристаллах.

Оценка Елы пригодилась, Андрей припомнил, что именно эту сумму назвала его знакомая. Паренек с уважением глянул на Андрея. Развитие деловой беседы прервало появление Елы.

— Приветик! — Она явно обрадовалась Андрею. — Что ищешь? Может, помогу?

Ела была в деловом настроении, источала энергию, готовность бежать, улаживать, устраивать. Вдруг ее охватило подозрение:

— Слушай, а ты не... — Она замялась, видно, грубить не хотела, а мягкое словечко не находилось.

— Не... — засмеялся Андрей. — Не покупаю и не продаю.

Ела по-своему поняла последние слова и, удовлетворенно кивнув, пристроилась рядом, пожаловалась:

— Устала, как собачонка. Князь гоняет, то ему отнеси, то принеси.

— Много работы?

— Какая там работа, — пренебрежительно махнула рукой Ела. — Копеечная. Это Князь из себя президента «фирмы» строит. А так — настоящих клиентов сегодня нет.

— Почему? — вяло поинтересовался Андрей. Он быстро усвоил принятую здесь манеру говорить вяло, без интонаций, будто это невесть какой труд — произнести слово.

— Конец квартала, в магазинах товаров полно, план перевыполняют.

— Смотри ты... Надо и здесь, оказывается, знать уровень спроса и предложения...

— Еще как! — подтвердила Ела. И снова спросила: — Так чего причалил к «пятаку»?

— Тебя искал!

— Ну-у? — искренне удивилась Ела. — Так ведь договаривались вечером. Или передумал? Вариант покрасивше подвернулся?

— Красивее, ты хочешь сказать?

— Покрасивше, так мы говорим, а ты как хочешь.

— Ладно, не царапайся, я пришел предупредить, что опоздаю на часок. Не обижайся — задержусь по делам. Так что снизойди...

По «пятачку» двигался Мишка Мушкет в сопровождении двух оруженосцев.

— Чао, — признал он Андрея. — Изучаете быт и нравы, гражданин журналист?

Глаза у Мишки недобро блеснули. На «пятачке» не любили незваных гостей.

— А чего здесь интересного? — лениво протянул Андрей. — Мне случалось в Париже бывать на Блошином рынке, имеется аналогичное местечко и в Нью-Йорке, называется Яшкин-стрит. Вот где размах! Иной простак шубку из синтетики приобретет — дешевая, блестит и сверкает, в упаковочке будь здоров, а не успел до дома донести — она уже полезла между пальцами. Большие там специалисты по части объегоривания.

— Умеют... — восхитился Мишка. — Конечно, масштаб здесь не парижский. — Он окинул взглядом овальное, сжатое со всех сторон пространство «пятачка», которое явно считал своими владениями. — Но деловому человеку достаточно для разворота. Ты, к примеру, потянешь на все семьсот.

— Прости, не понял.

Ела засмеялась:

— Это значит, Андрей, не попадайся деткам в темном переулке...

— Зачем же так грубо? — Мишке явно льстило, что его побаиваются, считают грозой вечерних потасовок. — А может, мы с журналистом по-доброму столкуемся?

— Нет, Миша, — сказал Андрей. — Мне эти тряпки не даром достались. Это только на ваших «пятачках» рождается художественный свист: за кордоном джинсы — почти в подарок, «сейка» — пенсы и так далее. На Западе торгаши ой как считать могут и даром ничего не выдают. Красивую вещь они и в самом деле сработать умеют, но сдерут за нее три шкуры.

Мишель присел рядом на ступеньки крыльца.

— Ну-ка, расскажи, — попросил он. — Из наших за рубежами никто не бывал.

— Про Запад у нас много хороших, честных книг написано. И иностранных авторов издают.

— Неужто думаешь, что я читаю этих сочинителей? — весело оскалился Мишка.

— А неужели нет? — удивился Андрей. Он старался, чтобы слова звучали искренне. Конечно, предполагать, что Мишель проводит вечера в читальном зале юношеской библиотеки, было бы по меньшей мере наивно. Ела правильно сказала: с этими приятелями в вечерней темноте лучше не встречаться. Но попадают же ему в руки газеты, журналы, книги? Что-нибудь остается в голове после хороших кинофильмов, телевизионных передач?

— Бумага нам нужна на обертки. — Мишка сплюнул, угодил одному из дружков на штиблет, тот не зароптал.

— Брось, Мишель, придурка строить, — сказала Ела. И объяснила Андрею: — Он читает все подряд про автомашины, только скрывает почему-то.

— Елочка, схлопочешь, — предупредил Мишель. И понятно было, что не шутит.

— Неужели ты можешь девушку ударить? — искренне изумился Андрей. И, не давая Мишке времени на ответ, сказал: — Ладно, расскажу про командировки в другой раз. — Андрей поднялся. — У меня на двенадцать деловое свидание.

Он повернулся к Еле:

— Значит, все остается по-прежнему, только на час позже. Идет?

— О чем вы? — поинтересовался Мишка.

— Да мы с Елкой договаривались встретиться сегодня в баре «Вечернем».

— Кадришь Елочку? Давай, не возражаю, девочка она смышленая.

Елка покраснела, в глазах неожиданно блеснули слезы. Она хотела что-то сказать, но сдержала себя.

— Ела мой старый друг, — сказал как можно равнодушнее Андрей. — А почему двум давним друзьям не посидеть на досуге в баре?

— Я тоже там буду, — предупредил Мишель.

Андрей предложил:

— Миша, давай так: вы с Елкой садитесь за один столик и ждите меня. Рождается интересная идея: проведем вечер вместе. Если, конечно, нет других планов.

Ела невольно надула губы.

— Это значит — ни два ни полтора.

— Пригласи и ты свою девушку, — предложил Андрей Мишке, сообразив, что имеет в виду Ела.

— Еще чего! — презрительно процедил Мишель.

— Они у нас гордые, — сказала Ела. — Предпочитают по-мужски сурово и просто — пузырек на троих. А девицы нужны на случай отнеси-принеси.

— Что это сегодня с нею? — удивился Мишель. — Последний раз, Елка, предупреждаю.

— Ладно, — вмешался Андрей. — Выясняйте отношения, а я потопал.

В бюро пропусков автомобильного завода его ждал паренек из комитета комсомола. «Пошли», — лаконично предложил он, когда Андрей представился.

Завод трудился и в субботу. Андрей с удовольствием вслушивался в его рабочее дыхание, уступал дорогу автопогрузчикам, мототележкам, читал призывы на кумаче: «Десятую пятилетку — досрочно!», «Даешь встречный план!», «Научно-техническому прогрессу — рабочую поддержку!» Они прошли через сборочный цех, и журналист попросил своего спутника остановиться на минутку: было очень интересно смотреть, как жестяной каркас на глазах превращается в элегантную, сверкающую никелем и лаком машину. Завораживала слаженная работа сборщиков. Ни одного лишнего движения, безукоризненный расчет, точность, сноровка... И еще успевают пошутить, улыбнуться, обменяться заводскими новостями. У конвейера трудились молодые люди, лишь изредка встречался рабочий постарше. Было шумно, стучали пневмомолотки, глухо звенели электродрели, слышались веселые голоса. Андрей вглядывался в их лица — спокойная уверенность, деловитость — лица людей с хорошим настроением. Он поневоле вспомнил «пятачок», равнодушные физиономии его завсегдатаев. Было странно думать, что от «пятачка» до завода всего три остановки троллейбусом — и совершенно разные миры. Каждый сам по себе, а вот пересекаются ли их пути?

— Давай, пошли, — потянул за руку Андрея сопровождающий, стараясь перекричать шум сборки. — Коновалов ждет. А он любит точность.

Андрей спросил:

— А разве комитет комсомола не в заводоуправлении?

— Был раньше там. Потом решили перебраться поближе к производству, в сборочный цех.

— Но ведь шумно, грохот стоит, да и удобно ли?

— Мы к шуму привыкли, да и комнатенки наши в стороне от главной нитки — там потише. А удобно очень — в любую свободную минутку ребята могут забежать в комитет, посоветоваться, поговорить, просто чаю попить. Это хорошо, когда у человека есть куда бежать, — философски добавил паренек.

Андрею по журналистским делам часто приходилось бывать в комитетах комсомола — и заводских, и колхозных, и в больших многотысячных комсомольских организациях, и в маленьких, действующих в каком-нибудь затерявшемся в тайге зверосовхозе. И всегда он входил в комсомольские комитеты с волнением, светлым чувством. Это праздничное настроение возникло много лет назад, когда ему, совсем еще мальчишке, в скромном райкомовском кабинетике вручали комсомольский билет. Их семья жила тогда в небольшом поселке — отца, кадрового рабочего, направили в МТС.

Секретарь райкома подвел Андрея к знамени районной организации — знамя было «неуставным»: комсомольский значок, название их поселка и слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» вышиты вручную, нитками разного цвета, ткань полотнища от времени потеряла яркость, поблекла, в нескольких местах была пробита пулями. «Узнаешь?» — спросил секретарь. Андрей кивнул. Как к святыне притронулся он к прохладному шелку. Все ребята в поселке знали историю этого знамени подпольной комсомольской организации в годы войны. Девчонку, которая вышивала шелк разноцветными нитками — какие тогда только нашлись в домах, выдал предатель, и гитлеровцы повесили ее на площади райцентра. Организацию разгромили, почти все ребята погибли. Секретарь райкома комсомола остался в живых по счастливой случайности — накануне арестов ушел на связь к партизанам. А знамя фашисты так и не нашли, оно передавалось из рук в руки и в самый первый день освобождения поселка развернуло свои тугие алые крылья над деревянным домиком, в котором до войны находился райком комсомола.

— Ты отныне под этим знаменем, — строго сказал секретарь райкома, и Андрей снова кивнул: да, он отныне и навсегда под этим опаленным пороховым дымом, впитавшим в себя память об отважных знаменем.

Годы прошли, комсомол рекомендовал Андрея в партию, он получил партийный билет, но трепетное, волнующее воспоминание о самых первых шагах в комсомольской жизни осталось навсегда.

Андрей считал комитет комсомола чем-то вроде своего второго дома, куда можно прийти в любой момент и по любому делу.

Секретарь автозаводского комитета комсомола Коновалов оказался щупленьким, худеньким парнишкой. Он указал Андрею на стул, а сам продолжал азартно спорить с кем-то по телефону. «Ну, смотри, Жаворонков, — сказал он наконец невидимому собеседнику. — Если завтра твои орлы не дадут полновесные сто процентов нормы, ты у нас попляшешь». Секретарь положил трубку, объяснил Андрею словно давнему знакомому:

— Участок у Жаворонкова третий день лихорадит.

Кто такой Жаворонков, Андрей не знал, но, наверное, действительно дела на его участке шли не ахти, раз в комитете комсомола встревожены.

Коновалов поправил очки, вопросительно взглянул на Андрея:

— Из газеты? Тот Андрей Крылов, который все больше про международные дела пишет? Ты? Что это тебя занесло после Африки на наш завод? В порядке экзотики?

«Ты» в устах секретаря комитета комсомола звучало необидно, по-свойски. Коновалов иронически улыбался, будто хотел сказать: знаем мы вас, газетчиков, приедете на минуту, а потом такое напишете, что перед людьми стыдно.

— Угадал, — подтвердил Андрей. — Только насчет Африки ты напрасно. Там, как тебе должно быть известно, местами жарко.

— Ладно, не обижайся, это в порядке шутки. У нас тоже интересные места есть, например, моторный цех. В Африке насмотрелся, как пальмы растут, а тут увидишь, как моторы рождаются, можно сказать, сердце машины. В моторном отличные ребята работают. Познакомит их тебя с ними наш второй секретарь.

— Пригласите Тоню, — крикнул он в приемную.

Вошла девушка в строгом синем костюме, до хруста накрахмаленной белой блузке. Волосы ее были гладко зачесаны назад, темные глаза смотрели внимательно и спокойно. «Синий чулок», — подумал Андрей, протягивая руку.

— Антонина Привалова, — представилась девушка.

— Журналиста ты знаешь заочно — он личность известная в кругах читателей, — сказал Коновалов.

— Читала его очерки, — лаконично подтвердила Привалова. Разговаривала она строгим деловым тоном.

«Господи, — подумалось Андрею, — где они только выкапывают таких вот закованных в доспехи спокойствия девиц? Молодежь нынче шустрая, острая, любит раскованность и в одежде, и в мыслях, а такие вот только и умеют, что насупленно нависать над трибуной».

Он был несправедлив, нельзя судить о человеке по первому взгляду, но тихая неприязнь к чопорности, которая воспиталась у Андрея за годы кочевой журналистской жизни, перевешивала все здравые мысли.

— После знойной Африки Андрей Павлович решил пообщаться с нашей действительностью, — балагурил Коновалов, видно, не принимая всерьез визит журналиста. Андрей пока терпел его колкости. — Покажи, Тоня, нашему гостю комсомольско-молодежные бригады моторного, познакомь с ребятами, может, и возникнет сюжетец... Будем надеяться, товарищ Крылов напишет о нас так, что себя все-таки узнаем.

— Я писать о заводе не собираюсь, — перебил его Андрей.

— То есть как? Зачем тогда пришел? — удивился Коновалов, а Тоня впервые с интересом взглянула на Андрея.

— А вот так...

— Тогда, значит, личное дело, — сказал иронически Коновалов. — Машину отремонтировать или приобрести?

— У меня «Волга». Вы их не производите, как известно.

— Непонятно.

— Чего непонятного? О вашем знаменитом заводе уже только в этом году сто очерков опубликовано, стряпать сто первый у меня нет никакого желания. — Андрей решил все-таки чуть осадить Коновалова, так стремительно распланировавшего ему все — куда идти, о чем писать и что.

— Тогда объясни, пожалуйста. — Секретарь перешел наконец на серьезный тон.

— С этого надо было начинать...

Андрей подробно рассказал о том, как и почему он оказался в баре «Вечернем» и на «пятачке». Он говорил о молодых людях, которые убивают там время, о тине мелкой спекуляции, в которой ой как хорошо себя чувствуют пройдохи, мошенники и полууголовные личности. Он умел говорить ярко, а сейчас речь шла о том, что задевало, и рассказ у него получился образный, по нему можно было легко представить и атмосферу бара, и душный мирок «пятачка» в закоулках Оборонной.

— Ты-то сам в баре «Вечернем» бывал? — неожиданно спросил Андрей Коновалова,

— Нет...

— А твои члены комитета?

— Вряд ли, — сокрушенно признался секретарь.

— Но почему? — наседал Андрей. — Ведь это совсем рядом — несколько остановок троллейбусом. Вы производите для страны прекрасные машины — честь вам и слава. Спроси тебя, какая бригада на сколько процентов план вчера выполнила, — ты на память скажешь, не глядя в сводку. У вас здесь чудесный мир труда, новейшей техники. А в двух шагах островки гнилья... Мне случалось бывать в тайге — идешь по просторной поляне, глаз радуется солнечным бликам, красивым деревьям, траве... И вдруг проваливаешься в болотную грязь, едва прикрытую мхом, иногда даже с яркими цветами на кочках... И не знающему дорогу трудно выбраться из болота, пусть оно даже крохотных размеров...

— Не горячись, Андрей Павлович. — Коновалов теперь был серьезным. Стало понятным, зачем пожаловал к ним на завод журналист из молодежной газеты, и дело у него оказалось не пустячное.

— Не горячись, — повторил он. — Конечно, ты прав — подчас у нас на первом месте машины. А что поделаешь, если они нужны стране? Но между машинами и людьми связи самые непосредственные. Мы тебе покажем модель будущего года. Красавица... По опыту знаем, когда появятся первые машины новой серии, подле них будут толпы собираться, осматривать, сравнивать. И нам важно, чтобы сравнения были в нашу пользу, а не какой-нибудь западной малолитражки. Так что мы по-своему вторгаемся в мир нравственных отношений. Но ты прав, мы обязаны быть внимательными и к тому, что происходит вне территории завода, после рабочих смен. Машины мы ведь действительно строим для людей... Наш оперативный комсомольский отряд уже несколько раз прочесывал этот злосчастный «пятачок», да толку мало...

— Стоит нам уйти, как они собираются снова, — подтвердила Тоня.

— Кстати, — сказал Коновалов, — мы Тоню не зря все-таки позвали, она у нас в комитете комсомола занимается вопросами воспитательной работы, такие вот проблемы в ее ведении. И в руководство оперативным отрядом от комитета входит.

«Лучше бы на такие проблемы парня, да чтоб покрепче, — подумал Андрей. — Ну что она может, эта девица? Лекцию прочитать, «по душам» побеседовать? Лекции дело хорошее, если их слушать хотят... Попробуй усади за парту того же Мишку Мушкета! Да он со своими приятелями любого лектора свистом в угол загонит...»

— Ты, Андрей Павлович, не настраивайся на скептический лад, — будто угадал его мысли Коновалов. — Тоня Привалова, прежде чем заняться вопросами воспитания, на конвейере пять лет простояла. Так что рабочую идеологию она, можно сказать, усваивала из первоисточников, правда, Тонечка?

Привалова покраснела, и Андрей увидел, что смущение ей к лицу. Но глаза у нее оставались все такими же строгими.

— Потом — заочно институт, и все это время комсорг одного из самых беспокойных цехов...

— Не расхваливай, Коновалов, — перебила холодновато Тоня, — мы не на смотринах, а я не невеста.

— Кстати, Тоня не замужем, хотя соискателей руки и сердца хоть отбавляй.

— Перестань, — все-таки оттаяла Тоня. — Давай о деле.

В голосе у нее появились властные нотки, и стало понятно, что эта девушка умеет и командовать, и потребовать выполнения своих распоряжений. Она чуть, самую малость, смягчила тон и сразу стала очень привлекательной: и смущение и улыбка явно красили, ее, она это знала и, может, поэтому из всех сил старалась казаться неприступно строгой. Андрею захотелось сравнить ее глаза с васильками. «У нее были глаза как васильки ранним летом, когда они только начали впитывать голубень неба и горячие лучи солнца, а волосы напоминали спелую рожь, и на этом золотом фоне глаза казались очень беспокойными, глубокими» — слова сами складывались в очерковые фразы, но Андрей отмахнулся от них — штамп, стандарт, и сосредоточился на том, о чем говорил Коновалов.

— Значит, для тебя не новость то, о чем нам так страстно повествует Андрей Павлович? — спросил секретарь у Тони.

— «Пятачок» давно уже вызывает у нас тревогу. Что касается бара «Вечернего», то мы им не занимались, не видели связи с «пятачком».

— Прикрыть «пятачок» пробовали? — поинтересовался Коновалов.

— А что толку? Найдут другое место в каком-нибудь тупике...

— Что же, так пусть и толкутся, гниют в своем «комке»? — Голос у Коновалова вдруг стал резким, твердым.

«Оказывается, этот очкарик с характером», — отметил про себя Андрей. Признаться, вначале секретарь не произвел на него впечатления: какой-то щуплый, узкоплечий, непрестанно балагурит. Впрочем, внешность бывает обманчивой, это Андрей усвоил хорошо, встречаясь по журналистским делам с самыми разными людьми.

— Сделаем так, — решил Коновалов. — Вопрос — на заседание комитета комсомола. Посоветуемся с ребятами, как лучше подступиться. Готовишь ты, Антонина, и твои сектора. Тебя, Андрей Павлович, мы пригласим на заседание, поделишься, как говорится, живыми впечатлениями. На комитете разработаем широкий план мероприятий, чтобы рвануть этот бурьян с корнем. Но начинать будем уже сейчас, время в таких случаях дорого.

Коновалов посмотрел на листки настольного календаря, что-то прикинул.

— Давай-ка, Антонина, пригласим сегодня на восемнадцать ноль-ноль командира оперативного отряда и его активистов.

Он сокрушенно развел руками:

— Хотел с женой в кино пойти — в кои-то веки... Снова не получится. Говорят, «Клеопатра» мировой фильм, ты случайно не видел? — спросил Коновалов у Андрея. Глаза у него азартно заискрились, он стал похожим на мальчишку, и было понятно, что секретарь очень желал бы посмотреть «Клеопатру», но работа у него такая — немеренная, не разлинованная по часам, и жене предстоит скучать и в этот вечер, ничего не поделаешь. А сколько их уже было, таких вот вечеров, которые твердо обещал провести дома, в семье, но невесть откуда появлялось неотложное дело, и все планы летели вверх тормашками? Секретарь все больше нравился Андрею не показной, для корреспондента, а естественной, выработанной длительной самотренировкой, деловитостью, и он спросил у Коновалова:

— Ты что заканчивал?

— Бауманский. А ты, наверное, МГУ? Факультет журналистики?

— Нет, я по образованию международник.

— Я после Бауманки получил назначение на этот завод. Увлекался ЭВМ, а здесь центр управления даже не по последнему слову, а по завтрашнему уровню оборудован. Два года проработал на производстве — и в комитет...

— Отказывался?

Коновалов засмеялся: