/ / Language: Русский / Genre:adv_animal

Параллельная ботаника

Лео Лионни

Книга итальянского писателя Лео Лионни «Параллельная ботаника» рассказывает о вымышленных растениях в реальном мире, таинственных и неуловимых. Несмотря на оттенок мистицизма, разработки Лионни выглядят очень правдоподобно. Рассказы об учёных и экспериментах создают совершенно реалистичное впечатление того, что речь идёт о какой-то малоизвестной, но реальной области знания. А многочисленные рассказы о традициях и легенды, связанные с описанными в книге растениями (разумеется, также вымышленные), делают текст живым и легко читаемым, словно речь идёт о реальных вещах, существах, традициях и событиях. Эта книга не издавалась на русском языке, но для читателей из России ее открыл и перевел Павел Волков (sivatherium.narod.ru). http://fb2.traumlibrary.net

Лео Лионни

Параллельная ботаника

Параллельная ботаника

«В садах воображенья есть жабы во плоти.»

Марианна Мур

Табл. I. Сад параллельных растений

Часть первая. Введение

Общее введение

В древние времена ботаника была частью единственной науки, которая включала всё — от медицины до различных умений в области сельского хозяйства, и практиковалась на равных как философами, так и цирюльниками. В знаменитой Косской медицинской школе (пятый век до н. э.) Гиппократ, а позже Аристотель, заложили основы научного метода. Но был Теофраст, ученик Аристотеля, который первым разработал в зачаточном виде систему рассмотрения растительного мира. Влияние его Historia Plantarum и De Plantarum Causis было распространено на следующие века Диоскоридом, а его отголоски можно встретить повсеместно в средневековых гербариях, составленных монахами-переписчиками в своих монастырских садах, с их скромными маленькими растениями, каждое на своём крохотном клочке земли, как на алтаре, столь же безмолвными и совершенными, как святые во время богослужения, погружёнными в одиночество, которое бросает вызов времени и проходящим сезонам.

После Гуттенберга у растений также появилась новая иконография. Вместо нежной акварели, применявшейся с любовью и терпением, и выражавшей самую сущность лепестков и листьев, мы теперь имеем грубость гравюр на дереве и унылую банальность чернил печатника.

В 1560 году Иеронимус Бок опубликовал книгу, иллюстрированную гравюрами на дереве, в которой он описывал 567 из 6000 видов растений, известных тогда западному миру, впервые включив клубни и грибы.

«Это, — писал он, — не травы, или корни, или цветки, или семена, но просто следствие влажности, которая есть в почве, в деревьях, в гниющей древесине и других разлагающихся веществах. Это из той самой влажности прорастают все клубни и грибы. Это мы можем утверждать, исходя из факта, что все грибы (а особенно те, что используются на наших кухнях) чаще всего произрастают, когда погода влажная и дождливая. Древние в своё время были особенно поражены этим, и считали, что клубни, не рождаясь из семени, должны каким-то образом быть связанными с небом. Порфирий сам показывает это, когда пишет, что „Грибы и клубни называются созданиями Богов, потому что они не растут из семени, подобно другим живым существам“».

Менее чем через столетие после изобретения книгопечатания конкистадоры и капитаны Ост-индских компаний буквально умыли изумленную Европу из ароматного рога изобилия садов и джунглей, которые до тех пор спали за океанами. Тысячи новых растений должны были быть в спешном порядке названы и размещены в пределах примитивной и неэффективной системы классификации.

Этого не было сделано до первой половины восемнадцатого столетия, пока шведский ботаник Линней не создал систему ботанической классификации, которая выглядела окончательной, ботанический реестр, где все растения Земли, ныне известные и будущие, могли быть поименованы, связаны родством, и получить краткое описание. Линней издал свою Systema Naturae и в 1753 году представил бинарную номенклатуру, дающую каждому растению два латинских названия, одно для рода и другое для вида. К настоящему времени не менее чем 300 000 названий растений составляют одну огромную произвольную поэму, которая отмечает записью, упоминает, описывает, возвеличивает и празднует всё, что человек открыл в мире растений.

Всё казалось готовым к появлению новой науки. Освобождённые от своей навязчивой проблемы с классификацией, ботаники начали спрашивать себя, как и почему растения ведут себя так, как есть. Химия, физика и генетика предоставили новые инструменты для исследования, тогда как классификация уступила дорогу этиологии, учению о происхождении. Ботаника, изначально призванная экспериментальными методами установить логические и причинные отношения между морфологической структурой и жизненными функциями растений, стала современной наукой.

Будущее казалось однозначно намеченным: от малого к ещё меньшему, и так ad infinitum. Считалось, что в той точке, хотя это довольно парадоксально, произойдёт внезапное слияние знания, которое объяснило бы всё во вселенной.

Но триумфальной и успокаивающей перспективе программы исследований, постепенно, но неизбежно раскрывающей саму себя на протяжении столетий, было суждено пережить серьёзное потрясение от известий об открытии первых параллельных растений, неизвестного растительного царства, которое, будучи по своей природе произвольным и unforesesable, бросило — и всё ещё бросает вызов не только совсем недавно полученным биологическим знаниям, но также и традиционной структуре логики.

«Эти организмы, — пишет Франко Руссоли, — чья физическая форма иногда бывает вялая, а иногда пористая, в иное время окостеневшая, но хрупкая, разламывающаяся, чтобы явить огромные скопления семян или клубней, которые растут и развиваются в слепой надежде на какую-нибудь жизненную метаморфозу, которые, кажется, борются против мягкой, но непроницаемой оболочки, — эти ненормально развитые существа с заостренными или роговидными выростами, или юбочками, каёмками и краями нитей и пестиков, с сочленениями, которые иногда бывают слизистыми, а иногда хрящеватыми, могли бы с большой степенью вероятности принадлежать к одному из больших семейств флоры джунглей, неоднозначные, дикие и чарующие в своём чудовищном облике. Но они не принадлежат ни к какому виду в природе, и ни одна самая профессиональная прививка не увенчалась бы успехом в попытке вызвать их к жизни.»[1]

Рис. 1 Растение-барашек, или Баранец; с гравюры по дереву шестнадцатого века.

Когда мы думаем о том, что в 1330 году брат Одорико Порденоне с истинно ангельской преданностью делу описал растение, которое родит ни больше, ни меньше, чем ягнят (рис. I), и что не позже, чем в семнадцатом столетии, на пороге первых реальных научных экспериментов, Клод Дуре также говорил о деревьях, которые порождали животных[2], мы не можем удивляться тому, что открытие ботаники, не ограниченной какими-либо известными законами природы, дало жизнь описаниям, которые не всегда соответствуют реальному характеру новых растений с объективной точностью. Как выразился Ромео Тассинелли: «Что мы должны сказать относительно растений, которые погружают свои корни не в знакомую почву нашей планеты, а в бесконечно далёкий перегной наших сновидений, питаясь эфирными соками, не поддающимися измерению? Растения этого царства кажутся сторонними по отношению к хорошо построенной игре естественного отбора и выживания видов. Они не подаются вернейшим и хорошо апробированным методам эксперимента и сопротивляются наиболее элементарным видам прямого наблюдения. Их этиологии, их самой экзистенциальности не может быть назначено никакого места среди вещей нашей планеты. Короче говоря, — заключает он, — мы должны говорить не о растительном царстве, а о растительной анархии.»[3]

Было ясно, что поиск места в пределах линнеевской классификации для растений, которые были возможны, или, в лучшем случае, вероятны, но в любом случае полностью чужды известной нам действительности, представляет собой непреодолимые трудности. Был Франко Руссоли, который обронил выражение «параллельная ботаника», в то же время давая название и определение тому, что могло бы быть наукой само по себе или могло бы просто представлять in toto организмы, которые являются объектом изучения. Но иногда случается, что слова обладают мудростью большей, чем их семантическая насыщенность. С помощью своего подтекста устойчивой «чуждости» слово «параллельный» освободило учёных от кошмара созерцания традиционных классификаций, в сущности разрушенных, а наряду с ними и самого основания современной научной методологии. Поскольку Волотов прав в своём наблюдении, что, если одна из двух наук является параллельной, тогда по определению другая также должна быть [параллельной], мы приходим к мнению, что несколько туманная двусмысленность слова должна быть принята, чтобы обратиться к царству вне установленных границ нашего знания. «Однажды осознав её параллелизм, — говорит Ремо Гавацци, — мы вынуждены сменить точку нашего наблюдения, создавать новые пути для исследования и возможно также новые инструменты для восприятия, если мы должны понять действительность, которая могла бы прежде казаться враждебной нам».[4]

Каждое открытие, даже маленькое, подразумевает переопределение всего, что мы пока с удобством принимали как единственный возможный критерий действительности. Таким образом, открытие этой необычной и вызывающей беспокойство ботаники связано с нарушением иллюзорной последовательности наших предыдущих понятий реальности и нереальности. «Дела во многом обстоят так, — пишет Дулье, — потому что это исходит из тех самых представлений, что эти растения, волшебным образом отчуждённые от процессов роста и разложения, которые борются за главенство в биосфере, тянут свои жизненные соки и таким образом появляются, постоянно защищённые, вне пределов сферы нормального восприятия, связей и ассоциаций памяти, в очертаниях весьма „иных“, неоднозначных, извращённых и находящихся вне нашего кругозора. Мы неспособны воспринять это из-за долго считавшегоя священным представления о действительности, которое прицепляется столь упрямо, подобно вьющемуся и, возможно, ядовитому плющу, к нашей логике».

Жак Дулье, директор Центра Биологических Исследований в Провансе и редактор журнала Pensee, заслужил свою международную репутацию не только из-за своих знаменитых экспериментов в области языка вибраций и эха у организмов, живущих на морском дне, но также и из-за своего детального и оригинального критического анализа Декарта. Возможно, именно тот факт, что он был и биологом, и философом, в первую очередь определил его интенсивный и серьёзный интерес к новой ботанике.

Критикуя идеи, которые, начиная с эпохи Просвещения, удерживались в качестве надёжных основ всей нашей работы в науках, в историческом интервью для Radiodiffusion Francaise Дулье перечислил странные события, которые привели его к интеллектуальному кризису, к его полемической переоценке всех древних смыслов и к формулировке новых методов исследования для изучения явлений, которые «официальная» наука отказалась признавать как действительно существующие.

Его драматическое признание предполагалось как ответ тем лицам во французских интеллектуальных кругах, которые не могли понимать, как биолог его статуса с такой откровенной решимостью мог бы брать на себя риск исследования новых и, по-видимому, эзотерических траекторий, столь полных ловушек и неизбежных подводных камней, когда его репутация как учёного исключительного таланта и благоразумия, казалось, уже гарантировала ему место среди светил науки.

В своём радиоинтервью Дулье рассказал, как вскоре после окончания войны он работал в ботанической биологической лаборатории в Университете Аннапура в Бенгалии. Там он встретил Хамишеда Барибхаи, известного своими исследованиями не только в медицинской ботанике, но также и в литературе на санскрите, и особенно в ведических текстах. Когда они встретились, Барибхаи только что исполнился девяносто один год, но в умственной и физической гибкости он всё ещё мог с лёгкостью сравниться с молодым французским учёным, который в то время был одним из выдающихся талантов в Сорбонне. У них обоих было обыкновение регулярно часто встречаться в «ашраме» на холме, около большого храма, посвященного обезьяньему богу Хануману.[5]

«Однажды в последние дневные часы, в первых лучах долгого заката, когда город был подёрнут красноватым смогом и резким зловонием сожжённого навоза даже до самых холмов, Хамишед Барибхаи сказал мне: «Вы всегда говорите о реальном и нереальном. Если Вы обещаете сохранить это при себе, я покажу Вам новый опыт. Идём со мной». В течение получаса мы шли в направлении реки Амшипат, пока не добрались до края леса из деревьев генсум. Там мы натолкнулись на недавно побелённую грязную хижину. Дверь была заперта на висячий замок. Барибхаи вынул связку ключей из своего кармана и открыл дверь. «Вот ваша действительность» — сказал он с иронической улыбкой. Я был достаточно встревожен тем, что увидел. В полутьме внутри хижины находились два больших белых гиббона. Один растянулся на куче соломы и, кажется, был мёртв. Даже когда мы вошли, он не двинулся. Тем временем другой, не покидая своего места, начал нервно раскачиваться на своих лапах, показывая свои зубы и испуская короткие пронзительные вскрики. «Этот мёртв?» — спросил я, указывая на другую обезьяну, которая всё ещё не показывала ни малейшего признака жизни. «Если этот мёртв, то и другой тоже» — был ответ Барибхаи. Затем он добавил, медленно выговаривая слова: «Вы смотрите только на одну обезьяну». Будучи совершенно привыкшим к шуткам старика, я не отреагировал на это абсурдное утверждение. «Что, как Вы думаете, они делают, эти двое?» — спросил я, пытаясь поддразнить его. Но Барибхаи уже покинул хижину. Я последовал за ним, задаваясь вопросом: чем же, спрашивается, он занимался? Хотя обезьяны были прикованы длинными цепями, я тщательно закрыл за собой дверь.

Рядом с хижиной был длинный узкий огород, не больше, чем дорожка для боулинга[6], полностью окруженный шестифутовой проволочной сеткой, с колючей проволокой на вершине. Это невольно заставило меня подумать о концентрационном лагере для карликов. Внутри сада было три ряда растений, все высотой пятьдесят сантиметров и все совершенно одинаковые. На первый взгляд они были похожи на помидорные кусты, но листья были очень правильными и выглядели довольно вздутыми, похожими на листья некоторых суккулентов. Барибхаи снова вынул свои ключи и открыл ворота. Он вошёл, сорвал три листа с одного из растений с педантичной осторожностью, затем вышел, закрыл ворота, защёлкнул висячий замок, и показывал мне листья. «Вы хотите видеть действительность? Идите со мной и смотрите внимательно». Мы возвратились в хижину. Лежащая обезьяна не двигалась вообще, но другая при виде листьев чрезвычайно заволновалась. Я был немного испуган, сам не знаю, почему, и держался ближе к двери. Барибхаи предложил листья обезьяне, которая молниеносным движением вырвала их из его кулака, а затем села и прислонилась к стене подобно мексиканскому пеону, пережёвывая листья с явным наслаждением. Но, пока она ела, её ужасные жесты становились медленнее, глаза, которые с таким живым интересом следили за каждым нашим движением, начали закрываться, и, покончив с третьим листом, она сползла на землю и легла там на свою постель, как будто ослабела. Но в тот момент, когда она упала, совершенно вялая, другая обезьяна вздрогнула. Она открыла свои глаза, испустила долгий стон, поднялась на ноги и посмотрела вокруг агрессивно и с подозрением. Сначала я не сумел постичь то, что происходило, но тогда я внезапно вспомнил то, что сказал Барибхаи («Вы смотрите только на одну обезьяну»). «Вот ваша действительность, — сказал старый учёный в третий раз, — пошли».

Репортер радио не смог скрыть своего скептицизма, и Дулье продолжил: «Я едва мог держаться на ногах. Мы покинули хижину. Барибхаи закрыл дверь и запер её. Я признаю, что мне нужно было присесть на одну из двух корзин, которые я нашёл у стены хижины. Барибхаи сел на другую, и какое-то время единственным звуком был случайный скрежет цепи. «Что это означает?» — спросил я его наконец, почти шепотом. «Давайте уйдём» — сказал Барибхаи, как будто он не слышал вопроса. «Давайте пойдём прежде, чем стемнеет». Мы шли к ашраму. Небо было теперь пламенно-красным, и в разных местах на равнине под нами уже были зажжены первые лампы. Тогда Барибхаи начал говорить.

«Мой юный друг, — сказал он, — Вы спрашиваете меня, что это означает. Хорошо, если бы я смог рассказать Вам, то я был бы Кришной, Шивой и Вишну, соединёнными в одном лице. Десять лет назад я был в Домшапуре, в штате Орисса, и мой коллега там рассказал мне о странных свойствах некоего растения, Antola enigmatica[7], (вкл. II), которое растёт на склонах горы Тандуба. Пастухи, которые пасут свои стада чёрных коз в тех местах, срывают листья этого растения и жуют их. Однажды я спросил одного из них, почему он жевал листья, и он ответил: „Потому что, когда я закрываю свои глаза, мне кажется, что я стал зеркалом, и в зеркале я вижу себя со стороны“. И тогда я пробовал листья, и через несколько минут увидел самого себя, сидящего передо мной, подобно старому другу, который пришёл, чтобы навестить меня. В ходе последующих экспериментов я обнаружил, что листья Antola содержат вещество, сравнимое с мескалином, называемое метексодин H. B. Я вырастил растения в саду своей лаборатории, экспериментируя с прививками других галлюциногенных растений, вроде Kolipta onirica, и после многих попыток добился успеха в увеличении и изменении психоделических свойств листьев. Растения, которые вы видели в саду у хижины, представляют десять сезонов экспериментальных прививок, десять лет исследования, и я теперь умею производить форму галлюцинации, которую я называю „парараздвоение“. Она проявляется как чувство и действительная уверенность, что тело [пациента] разделилось на два идентичных тела, в то время как сознание остается целым и сравнительно неизменным. Несколько месяцев назад я попробовал это на себе и так испугался, что решил в будущем экспериментировать только на обезьянах. Субъект становится двумя телами с единственным сознанием, которое перемещается, сообразно специфическим обстоятельствам, от одного тела к другому. Когда одно тело „заселяется“ сознанием, другое остаётся инертным и выглядит безжизненным. Но экстраординарность и вызывающее тревогу обстоятельство этого — не галлюцинация, фантастическая сама по себе, а тот факт, что она является заметной для других. Гипотетические объяснения неопределённы, и по отношению к явлению, столь новому и причудливому все они кажутся достаточно применимыми. Возможно, листья, съеденные обезьяной, создают вторичные галлюциногенные эффекты в пределах окружающей области, и потому мы также вовлекаемся в них. В этом случае инертная форма могла бы быть иллюзией с нашей точки зрения. Возможно, мы в некоторых условиях являемся жертвами галлюцинации обезьяны, поскольку, согласно Бахаме, все живые существа — персонажи сна бога Кришны. И кто знает, возможно, явление должно рассматриваться в пределах нашей обычной действительности, как некоторая новая и совершенно неожиданная комбинация впечатлений. В конечном счете, — старик почти обращался к себе, — парараздвоение само по себе — это довольно банальное явление. Важность здесь состоит в том, чтобы экспериментировать ради обнаружения существования новых и осязаемых категорий реальности».

Табл. II Листья Antola enigmatica

Доказательство Дулье может показаться необоснованным, непропорциональным, и, возможно, вне рамок этих очерков. Я подробно процитировал его, потому что думаю, что оно указывает, хотя и косвенно, на кое-какие возможности для нас избежать пут старых противоречий логики; и прежде всего потому, что великий французский биолог, всегда смело открытый для новых опытов, с тех пор посвятил себя почти исключительно изучению параллельной ботаники, решающим образом способствуя определению границ теоретической основы новой науки. В своей книге «Un autre jardin»[8] Дулье вначале задаёт себе вопрос: Что является тем, что отличает параллельные растения от предположительно реальных растений нормальной ботаники?

У него ясно выделены два уровня, или, возможно даже, два типа того, что является реальным, один с одной стороны, и один с другой стороны границы. «На этой стороне, — пишет он, — в нашем обычном саду, выращивают розмарин, можжевельник, папоротники и платаны, совершенно ощутимые и видимые. Для этих растений, отношения которых с нами иллюзорны и никоим образом не изменяют их экзистенциальности, мы — это просто событие, случайность, и наше присутствие, которое нам кажется столь основательным, отягощённым силой притяжения, для них не больше, чем одномоментная пустота в движении сквозь воздух. Реальность — это качество, которое принадлежит им, и помимо неё мы не можем пользоваться никакими правами.

С другой стороны границы, однако, реальность наша. Это — абсолютное состояние всего существования. Растения, которые растут там, реальны, потому что мы хотим, чтобы они были. Если мы находим их нетронутыми в наших воспоминаниях, такими же, какими мы видели их до этого, то это потому, что мы облачили их в образ, который имеется для них у нас, с непрозрачной оболочкой нашего собственного одобрения. Растения, которые растут в том саду, не более и не менее реальны, чем те другие, которые изгибаются и раскачиваются на ветру разума. Их реальность, которой мы наделили их, — это просто другая и отличающаяся реальность».

То, что параллельные растения существуют в контексте реальности, которая, несомненно, является не «каждодневной», очевидно с первого взгляда. Хотя издалека их поразительное «растительноподобие» может обмануть нас тем, что мы вообразим, будто имеем отношение с одним из многих капризов нашей флоры, но вскоре мы понимаем, что растения перед нашими глазами фактически должны полностью принадлежать к другому царству. Неподвижные, неувядающие, изолированные в воображаемой пустоте, они, кажется, отвергают вызов экологического круговорота, который их окружает. Что в основном поражает нас в них — это отсутствие любой материальной, знакомой сущности. Эта «безматериальность» [в оригинале «matterlessness», буквально «признак отсутствия материи» — В. П.] параллельных растений — явление, специфичное для них, и это, возможно, то, что главным образом отличает их от обычных растений вокруг них.

Термин «безматериальность», придуманный Кулемансом и широко используемый и Дулье, и Фиирхаусом, не может быть достаточно подходящим, если говорить о том, что он вносит идею невидимости, которая, за исключением некоторых отклоняющихся от нормы ситуаций, не является всеобщей истиной для параллельной ботаники. Слово «пара-материальность» было бы, возможно более правильным для описания материальности растений, которые обычно характеризуются довольно ощутимым присутствием, иногда почти грубо назойливым, которое делает их объективно воспринимаемыми в разумной степени, как все прочие объекты в природе, даже если их вещество ускользает от химического анализа и презирает все известные законы физики.

Но «безматериальность» предполагает, что очевидное отсутствие поддающейся проверке структуры на клеточном и молекулярном уровне обычно для всех параллельных растений. Конечно, каждый отдельный вид имеет некую собственную аномалию, и они более трудны для определения и намного чаще приводят в замешательство, хотя всегда относятся к некоторой отклоняющейся от нормы сущности, которая отвергает самые основные гравитационные ограничения. Например, есть некоторые растения, которые ясно проявляются на фотографиях, но незаметны невооружённым глазом. Некоторые нарушают традиционные правила перспективы, когда кажутся одинакового размера независимо от того, ближе или дальше они находятся от нас. Другие бесцветны, но в некоторых условиях демонстрируют богатство красок исключительной красоты. Одно из них имеет листья со столь запутанным лабиринтом жилок, что это вызвало вымирание прожорливого насекомого, которое одно время угрожало растительности целого континента.

Параллельные растения делятся на две группы, но это различие не означает различных эволюционных уровней, как в случае с нормальными растениями, которые разделены на высшие и низшие порядки. Напротив, две категории применительно к параллельным растениям проистекают из двух путей, посредством которых растения воспринимаются нами. Растения из первой группы непосредственно различимы с помощью чувств и косвенно с помощью инструментов, тогда как растения из второй, гораздо более таинственные и неуловимые, становятся частью нашего знания только косвенно, через образы, слова или другие символические знаки. Первая группа, конечно, больше и содержит более широко распространённые виды. Как замечал Дулье, эти растения «более параллельны». Недвижные во времени с момента странной мутации, которая вызвала их метаморфоз, они разделяют — и некоторые из них на протяжении тысячелетий — довольно потрёпанную историю реального мира. Но пока вокруг них другие растения растут, размножаются и разлагаются в перегной, параллельные растения сохраняют идентичность своей формы нетронутой, подобно оттискам гравюр.

Если сейчас мы имеем возможность воспринять их, если мы способны наблюдать, измерять и изучать их, то лишь назло тревожащему отсутствию любой распознаваемой материи. Эта «безматериальность», упомянутая выше, могла бы показаться результатом внезапной остановки во времени, которая по причинам, пока ещё неизвестным, как кажется, воздействует на некоторые виды растений на различных стадиях истории растительного царства.

Тогда как другие растения, теперь вымершие, разложились и не оставили никакого дальнейшего свидетельства своей жизни на земле, нежели случайный ископаемый отпечаток или фрагмент окаменевшей коры, параллельные растения, по словам Шпиндера, «окаменелости в себе».[9] И мёртвые, и живые — состояния, оба из которых подразумевали бы нормальное течение времени — они всё равно остаются сами собой, цельными и совершенными в их иллюзорной материальности после тысячелетий неподвижности. Это выглядит так, словно они были внезапно вырваны из времени, лишившиеся сущности и смысла, и оставлены в другом порядке бытия. Подобно памяти, которая берётся из реальности, они сохранили от себя только внешний облик, видимую трёхмерность, лишённую всякой сущности. Большинство этих растений, хотя они и непроницаемы для любых яростных действий природы, разрушается при малейшем контакте с объектом, чуждым их нормальному окружению, распадаясь в пыль и оставляя только химически инертный белый порошок. Их поведение похоже на поведение египетских мумий, которые оставались неповрежденными в течение тысяч лет в своих тёмных могилах, но распадаются на части в первом луче света, оставляя только призрачный налёт человеческой сущности в бинтах. Дулье обращает внимание на то, что эти растения, фактически, подобны мумифицированным растениям, которые странная судьба сочла пригодными для увековечивания не в момент смерти, но в наиболее важный момент их жизни, чтобы сохранить в их нетронутой цельности, всё ещё главными действующими лицами пейзажа, в котором они стоят, процветающие и удачливые.

Растения второй группы также обусловлены ненормальными и часто непостижимыми временными отношениями. Но вместо того, чтобы неизменно оставаться погруженными в постоянный поток внешнего времени, они модулируют своё существование согласно изменяющимся ритмам, которые непредсказуемы для нашего восприятия. Тогда как растения первой группы неподвижны во времени, растения второй группы, химеры предыдущих периодов бытия, движутся, так сказать, вне времени, в искусственном аморфном времени наших собственных поездов, в не поддающейся измерению последовательности внезапных рывков и в равной степени внезапных остановок в прошлом, в будущем, и в более не существующем настоящем. Они — конкретный образ этого капризного невремени, параллельного времени, которое течёт, и в котором мы приучили себя двигаться.

Эта «парахрономия», как назвал это Шпиндер, в противоположность «хроностазису» других параллельных растений, имеет подтекст, который мы только недавно начали понимать. Именно Шпиндер собственной персоной, столкнувшись с явлениями, которые отчётливо переступили границы биологии, предположил, что эти растения могут быть поняты только посредством принципов и методов феноменологии, и, возможно, даже психолингвистики. Связанное с нами тесными психосимбиотическими связями, их присутствие в некотором смысле кажется богаче и «гуще», чем у растений первой группы, потому что они растут в ритме нашего субъективного времени, и в конечном счете принимают форму долгого и замысловатого концептуального процесса. Эти растения, которые по необъяснимым причинам потеряли свою истинную экзистенциальность в какой-то довольно отдалённой точке реального времени, сегодня переоткрываются в богатом событиями ландшафте нашего воображения, где они вновь появляются из истинного отдалённого прошлого, обогащённого двусмысленным настоящим, готовые к тому, чтобы быть изображёнными, описанными и снабжёнными комментариями.

Поэтому «парахрономия» — это ключ к их вдвойне параллельному существованию. Подобно персонам со старых портретов, они повторно родились сегодня, после долгого покоя в забвении, с двойной индивидуальностью: первой, которая живёт в нашем воображении, и другой, ныне независимой, которую мы видим перед собой в её позолоченной рамке, с её собственной действительностью.

В докладе, прочитанном на Антверпенской Конференции 1973 года, Герман Хоэм утверждал: «Все вещи в мире живут в нас, в зеркале нашего сознания. Все наши жесты, даже самые незначительные, связаны каким-либо образом с частью мира вокруг нас, изменяя его форму и обогащая его новым смыслом. Это применимо также к нашему решению разделить параллельные растения на две группы. Это отражает сосуществование внутри нас двух важных стремлений: стремления к ясности и стремления к неопределённости. Можно было бы сказать, что одна группа — это проза параллельной ботаники, тогда как другая — поэзия. Растения первой группы привязаны к языку a posteriori, а второй — рождены из языка, и устные рассуждения — это одно из их предсуществующих состояний. Прежде, чем стать растениями, они являются словами».

Но в номенклатуре, возможно, из-за того, что названия по своей природе коротки, имеет место то, что эти различные отношения между растениями и словами существуют в наибольшей убедительности. Названия растений первой группы отражают солнечную простоту, а также специфические обстоятельства их происхождения и существования. Названия типа «тирил» и «лесные щипчики» являются несомненно описательными, даже при том, что, подобно всем новым словам, они способны порождать вторичные образы и ассоциативные идеи. «Все названия рассказывают историю», говорит Хоэм.

Названия, такие, как «Solea» и «Giraluna», на самом деле предшествуют существованию растений как таковых и, как залог, участвуют в самом их происхождении. Эти названия, которые Жан Ренон называет «machines a faire poesie», являются частью сущности растения, подобно листу, стеблю или цветку.

Хотя параллельная ботаника появилась столь внезапно и заметно на горизонтах науки, прошло десять лет, прежде чем она была официально признана. Но было лишь немногим меньше, чем чудо, что за такое короткое время могло быть собрано и подвергнуто необходимым проверкам и перепроверкам так много информации и свидетельств, и эти контакты могли быть осуществлены на международном уровне между учёными и исследователями, тогда как специализированные лаборатории были основаны лишь в отдельных странах. От первого сенсационного открытия лесных щипчиков в 1963 году до первой Конференции по Параллельной Ботанике в Антверпене в 1970 году было то, что Шпиндер назвал «прорывом параллельных растений». Новости о свежих находках растений и ископаемых остатков, о легендах и историях, связанных с предметом изучения, лились со всех континентов, едва ли бывал выпуск какого-либо научного журнала без какой-то теоретической статьи или бюллетеня новых открытий. Книги, докторские диссертации и даже новые специализированные журналы собирались в библиотеках ботанических и биологических институтов, в то время как в лабораториях продвинулась вперёд работа по улучшению или переделке инструментов, которые нужно было использовать при документировании этой новой флоры, чрезвычайно странной, хрупкой и неуловимой. Антверпенская Конференция, организованная благодаря Корнелису Кулемансу из Бельгийского Королевского Университета, была в некотором смысле спланирована для того, чтобы «определить место» новой науки, объединить множество отдельных усилий в одно целое, заложить теоретическую основу для понимания новых явлений, и если возможно, достигнуть некоторой формы систематизации, хотя бы даже предварительной и временной.

Кулеманс, который по странному совпадению является чемпионом Бельгии по го, был в Японии для Обозрения Игр Зендон[10] в Токио осенью 1963 года. Он встретился с Сугино Киничи, профессором Киотского Университета и также искусным игроком в го, вскоре после войны на конференции по палеоботанике в Париже. Фактически Сугино в тот момент приобщил Кулеманса к игре в го, и, больше никогда не встречаясь, они играли бесконечные матчи по переписке. Кулеманс рассказывает, как одна из этих межконтинентальных игр продолжалась в течение шестнадцати месяцев, и, по его оценке, между 1946 и 1963 годами их игры в го стоили этим двум биологам приблизительно двенадцать тысяч долларов в стоимости переписки, телефонных звонков и телеграмм. Когда они, наконец, вновь встретились в Токио в 1963 году, новости сообщили об открытии лесной пинцет-травы в лесу около Овари, о находке, которая должна была нанести драматический удар по биологическим наукам. Кулеманс сопровождал своего друга в первой экспедиции, и был так поражён пережитым, что он прямо на месте решил полностью посвятить себя новой ботанике. Хотя его работа была и всё ещё находится главным образом в организационной сфере, коллеги Корнелиса Кулеманса считают его первым параллельным ботаником. Жак Дулье в своей заключительной речи на Антверпенской Конференции заметил, что, если бы не было экстраординарной интуиции бельгийского биолога, который по единственному растению сделал заключение о существовании целого нового растительного царства, параллельная ботаника всё ещё оставалась бы неоткрытой.

Идея относительно разделения растений новой ботаники на две группы была формально предложена на конференции самим Кулемансом, и была принята единодушно шестьюдесятью восемью делегатами после чуть больше, чем часа обсуждения. Но когда дело дошло до наименования этих двух групп, положение вещей стало совсем иным: дебаты продолжались почти два дня, а живые и иногда раскольнические речи служили цели лучшего определения различий между этими двумя группами, которые в начальном состоянии эйфории конференции действительно не были очерчены с достаточной ясностью. Названия, предложенные разными выступающими, фактически, не могли избежать описания характеристик растений, к которым они относились, и, таким образом, то, что должно было стать ясным в дискуссии по плану работы первого дня, закончилось тем, что приняло форму долгих дебатов по номенклатуре.

Первое предложение было сделано Шпиндером. Макс Шпиндер, учёный большой интуиции и неистощимой энергии, является профессором городской ботаники в университете Хеммюнгена. Ему принадлежит новая кафедра, основанная по его собственной инициативе для изучения растительной жизни в городской местности. Вполне возможно, что изучение городских растений, вынужденных выживать в наиболее несообразных экологических условиях, было причиной, которая заставила швейцарского ботаника взяться со всё возрастающим интересом за параллельную ботанику. Его лаборатория, вероятно, оборудованная лучше всех в Европе, обеспечила его идеальными условиями, чтобы выполнять фундаментальные исследования в новой науке. Это исследование было подробно документировано в его недавней книге «Parallelbotanik — Forschungen und Hypothesen», выпущенной издательством Hansen Verlag в Цюрихе.

Табл. III Лесная пинцет-трава у основания дерева бен

В своём выступлении на конференции Шпиндер напомнил своим коллегам, что, несмотря на некоторую описательную функцию, название первой группы фактически могло быть совершенно произвольным, тогда как название второй группы должно, подобно названиям её растений, выражать подобное мечте качество, неопределённость, глубокую двусмысленность, характерную для них. В то же время, сказал он, было бы рискованно обременять таксономию столь молодой науки, как параллельная ботаника, номенклатурой, которую последующие открытия или эксперименты могли бы сделать смешной. «Но наперекор этой неразрешимой дилемме, — заключил он, — если мы должны избежать громоздких многословий, где любого слова или знака, даже самого абстрактного, действительно хватило бы, чтобы показать то, к чему мы обращаемся, нам абсолютно необходимо прийти к решению».

Рис. 2. Макс Шпиндер

Понимая, что его коллеги, конечно, предложили бы названия, которые содержат некоторый намек на наиболее существенные качества этих двух групп, сам он предложил для действительно существующих, материальных и видимых растений термин «параверофиты», тогда как для второй группы он предложил название «анверофиты».

Это и было то последнее предложение, которое вызвало дебаты, вскоре выродившиеся из научного и технического уровня до бесполезных лжефилософских измышлений о природе реального и нереального, когда семиотика, феноменология и даже этика были притянуты, чтобы поддержать многообразие мнений.

Одним из наиболее интересных и важных выступлений была речь Жака Дулье. К восхищению и изумлению делегатов, французский биолог процитировал по памяти четыре страницы Декарта, касающихся разделения вещей в мире на res cogitans и res extensa, и обратил внимание на то, как эти две группы, которые нужно назвать, представляют собой ясный и совершенный пример декартовских категорий. Он закончил речь, предложив названия «экстендофиты» и «когитандофиты».

Мы не можем привести здесь полностью все предложения, меняющиеся, как это было, от увековечивающих имена «Шпинденсий» и «Кулеманенсий» к неуклюже намекающим «парабиогенам» и «имагогенам», и от «гелиофитов» и «селенофитов» до «онейрофитов» и «диоденофитов».

В конце второго дня этих абсурдных дебатов Эццио Антинелли из Центра Прикладной Науки в Ломбардо обратил внимание делегатов на статью, которую он написал для Vita Parallela, первого периодического издания в этой области, предназначенного для широкой публики, и повторил своё предположение о том, что все растения, и обычные, и параллельные, должны быть разделены на «существующие» и «индуктивные». «Существующие» растения, сказал он, обнаруживают себя как реальные посредством чувств и научных инструментов. Они, в свою очередь, должны быть подразделены на «жизненные» (например, сосна, морковь, нарцисс) и «паражизненные» (например, тирил, Plumosa, Labirintiana). С другой стороны, «индуктивные» растения — это те, которые «живут в состоянии намерения, ожидая возможности получить форму и цельность от волевого акта с нашей стороны, который опишет их». Иными словами, при признании двух существенно различающихся групп растений в параллельной ботанике, Антинелли захотел обозначить одну из них, используя неоднозначный термин «паражизненный», на пограничной области традиционной ботаники, и выделить растения, которые он называет «индуктивными» и которые он рассматривает как истинно параллельные, в свою собственную категорию.

Австралийский ботаник Джонатан Хэмстон был тем, кто напомнил своим коллегам о предупреждении Шпиндера, и тем самым вернул их к здравому смыслу. Он умолял участников конференции избегать вызывающих воспоминания или описательных названий, или названий со слишком специфичным содержанием, и оставить юную науку с достаточным простором в вопросе терминологии. Он предложил называть две группы растений «альфа» и «бета» в качестве временного решения. Это было встречено и выступающими, и делегатами с видимым облегчением, и на волне, инициированной Дулье и поддержанной Антинелли, это было принято единогласно.

Происхождение

Самые современные теории в области палеоботаники прослеживают происхождение двух ботаник до водных проторастений, предхлорофилльных водорослей Эмбрийской эры, к [изучению] которой у нас, к сожалению, имеется очень немного ключей, да и те практически неразборчивы. Однако у нас есть ископаемые остатки от следующей фазы растительной жизни, когда морская водоросль первой погрузила корни в terra firma, став, таким образом, первоосновой всей растительности на суше. Эти ископаемые остатки были недавно обнаружены в долине Тьефенау и окружающих её горах группой немецких палеонтологов во главе с Йоханном Флекхаусом. Это материальное свидетельство появилось, чтобы раз и навсегда подтвердить тезис, который выдвинул палеонтолог Гюстав Моргентцен из Паленского Университета в 1942 году на Европейской Конференции по истории ботаники в Сморске. Это были дни, когда нацистская армия стояла у ворот Сталинграда, и драматическим событиям войны было суждено затмить научную важность той речи, которая, стоит добавить, была встречена многими делегатами с явным скептицизмом.

Однако недавнее открытие ископаемых из Тьефенау, кажется, устраняет все сомнения в отношении достоверности гипотезы, выдвинутой знаменитым норвежским учёным. Через двадцать лет после того исторического случая они приняты научным сообществом как basic dictum, без которого объяснение, которое мы можем дать сейчас эволюционному «великому замыслу», было бы не больше, чем пробным наброском. В научном приложении, изданном «Сморской газетой» по случаю той памятной конференции, Моргентцен написал краткий популярный отчёт о своей теории, которая теперь известна как теория больших ветров Моргентцена. Он считал, что происхождение растительной жизни на суше должно быть отнесено ко второй половине Эмбрийской эры, когда по причинам, всё ещё неизвестным нам, атмосфера была сильно нарушена обширными ураганами, которые кружились над земным шаром в течение тысяч лет. Континенты были тогда огромными голыми островами, не имеющими ни малейшего признака жизни, а в это время в океанах уже развились многоклеточные организмы, способные самостоятельно передвигаться. На различных глубинах существовали обширные области плавающих водорослей. Эти растения были первыми, кто использовал солнечную энергию непосредственно через действие особого вещества, хлорофилла, и с его помощью преобразовывал воду и двуокись углерода в сахара и крахмалы, необходимые для их жизненных процессов.

Рис. 3. Гюстав Моргентцен

Существовало четыре типа этих водорослей, три окрашенных и один бесцветный. Цветные типы, изменяющиеся структурно, чтобы приспособится к увеличивающейся солёности океанов, дожили до наших времен. Лучше всего известны зелёные водоросли. Их цвет происходит из хлорофилла, который у красных и бурых водорослей замаскирован пигментами других цветов: фикоэритрином и фикоксантином. Но наиболее обычной водорослью на протяжении Талоцена и Эмбрийской эры (табл. IV) была Lepelara, которая считается вымершей на протяжении, по крайней мере, 100 миллионов лет и которая должна рассматриваться как истинный прародитель всей растительной жизни на суше. Lepelara была одноклеточной водорослью, по форме похожей на ложку (название происходит от датского слова «lepel», обозначающего ложку), которая из-за её меньшей тяжести плавала ближе к поверхности воды, чем другие водоросли. Она также получала питание путём фотосинтеза, но с помощью бесцветного и самостоятельно синтезируемого хлорофиллоподобного вещества, называемого атрофилл. Он присутствовал как в ядре, которое находилось в середине округлённой и слегка вздутой части клетки, так и в рудиментарном канале, который протягивался вниз по «хвосту» или «ручке» клетки. Lepelara была самой древней из водорослей, и, как многие организмы, жившие тогда в морях, она была полностью прозрачной. Поскольку она была невидима, крайности борьбы за выживание и даже «самовыраженность» не требовали, чтобы она имела какой-то определённый размер. Были [разновидности] Lepelara, такие же большие, как дубы, а другие такие же маленькие, как лист папоротника «венерин волос». Миллионы этих водорослей свободно плавали близ неподвижной поверхности вод.

Но этот первобытный рай, раскинувшийся подобно необъятных размеров вышивке, украшенной блёстками, под монотонной чередой смены солнца и луны, однажды был затронут внезапным сотрясением. Бриз неизвестного происхождения смёл его, как крыло чайки. Отдельные порывы ветра начали подёргивать рябью поверхность воды, а затем сминать её в волны. Разрозненные шторма и водные потоки оторвали водоросли от воды, швыряя их назад в хаотическом безумии одни на другие. В конечном счёте, множество сильных ураганов столкнулось, вероятно, в области, где теперь находится Саргассово море — и это событие дало начало вращательному движению, которому было суждено в течение тысяч лет стегать моря и всё, что плавает в них, с безумной и неистощимой яростью. Кружащиеся в брызгах разлетевшихся на капли волн, Lepelara были разбросаны по всему миру, захваченные бесконечным циклоном, чтобы упасть обратно в бушующие моря, распасться в воздухе или упасть, в одиночку или группой, на бесплодную почву континентов и больших островов. И вот однажды ярость ураганов утихла, и покой возвратился на землю. Миллионы Lepelara всех размеров, набившиеся в расселины, среди скалистых утёсов, между валунами и в каждой небольшой трещине или складке на поверхности земли, начали медленно умирать, всё ещё влажные от брызг.

Табл. IV Водоросль Lepelara

«Но смотрите, — пишет Моргентцен, — как одна Lepelara, „управляемый случай“ из выражения Тейяра де Шардена, после внезапного мутационного взрыва необъяснимой природы начинает дышать, всасывать, поглощать кислород, водород и минералы из влажной земли, которая частично прикрывает её. Инертная форма начинает медленно разбухать, становиться, быть. Оттенок цвета наполняет её, вначале весьма бледный, затем всё более интенсивный, сгущающийся до странной непрозрачности. Прозрачная водоросль теперь живая и зелёная, готовая принять знак судьбы, жест, который прикажет ей подняться и расти на сухой почве, самому первому растению на всей земле». (Табл. V)

Теория больших ветров не без иронии подверглась критике со стороны некоторых ведущих палеонтологов и биологов того времени. Их сомнения были, возможно, обострены из-за чрезмерного упрощения идей Моргентцена, и лирического тона статьи, который в то время считался признаком дурного вкуса на научной конференции. Но более молодые делегаты приветствовали её как откровение. Среди наиболее восторженных сторонников норвежского учёного был Шпиндер, который посетил курсы Моргентцена в Палене, и которому тогда было лишь тридцать лет. Основываясь на идеях своего учителя, он развил его теорию постоянства формы, в которой попытался показать, что все ныне живущие растения являются в некотором роде производными от основной формы Lepelara. Согласно этой теории, точные аналогии [их] очертаний с таковыми у первоначальной формы, Urform, представляли подтверждение тому, что существовала лишь единственная морфологическая схема, в пределах которой вся земная флора свидетельствует о её эволюционной связи с Lepelara. В поддержку этого Шпиндер написал книгу, включающую и сравнивающую 128 разновидностей растений, которую он иллюстрировал с дотошным реализмом серией рисунков такой красоты, что они одни были бы достаточным обоснованием для книги. Теория была смелой и оригинальной, но, несмотря на вполне достаточную документированность, которую он ей обеспечил, не была убедительной и была встречена не с большим успехом, чем работа, которая вдохновила на её создание. Шпиндер сам недавно отказался от неё как от слишком вольно написанной и как от простого «каприза юности». Но два года назад швейцарский учёный опубликовал подробное исследование находок из Тьефенау, увенчав её наиболее скрупулёзной реконструкцией водоросли Lepelara, теперь признанной как истинный предок всей растительной жизни.

(Табл. VI) Ископаемых из Тьефенау, которые были временно выставлены на обозрение в маленькой комнате в ратуше Хохштадта[11], всего семь. Шесть из них высотой приблизительно двадцать сантиметров, тогда как один образец, так называемая Lepelara Morgentsenii, крупнее, приблизительно семьдесят два сантиметра. Из шести меньших образцов только один несёт полный отпечаток водоросли, в то время как два, к сожалению, в таком плохом состоянии, что их форма может едва быть распознана. L. Morgentsenii расколота на три части, но отпечаток растения полон, за исключением одной незначительной части хвостового отдела (соответствующего ручке «ложки»). Это поистине великолепный экземпляр, примечательный ясностью своих очертаний и точностью своих деталей. Анализ именно этой окаменелости позволил Шпиндеру восстановить анатомию Lepelara в самых мельчайших подробностях. По данным биолога, «протоплазма» Lepelara, которая является её живым веществом, содержалась в довольно толстой и чрезвычайно упругой части её анатомии. Эта мембрана становилась намного тоньше к концу «хвоста», где плазмодесма с исключительно большим отверстием позволяла клетке поглощать кислород, водород и другие питательные элементы путём осмоса. Позже в своей истории Lepelara развила здесь свою первую зачаточную корневую систему.

В отличие от других водорослей, Lepelara имела значительное ядро, заполненное жидкостью, называемой кариолимфа, и здесь хроматиновые нити свиваются в клубок ядрышек; последние также сложены из спирально скрученных нитей, тесно сжатых вместе.

Из самых последних биологических исследований мы узнали, что Lepelara, должна была содержать в своей спирали ДНК не только свой собственный план будущего развития, но полную эволюционную программу растительной жизни на земле. Пьеро Леонарди пишет: «Мы вынуждены думать, что эти протоорганизмы в своём первичном составе имели направленности, которые не были оставлены на милость совершенно случайных обстоятельств, но были скоординированы ab initio с перспективой порождения органичного и взаимозависимого развития всего живого, как растительного, так и животного».[12] Наблюдаемая в свете этого «закона управляемых сложностей» (Тейяр де Шарден), согласно которому все живые организмы ответственны за развитие и равновесие биосферы, Lepelara приобретает важность, которую ни Моргентцен, ни Шпиндер, возможно, не могли вообразить.

Если Lepelara может рассматриваться как предтеча всей растительной жизни на земном шаре, Tirillus, судя по тому, что мы можем заключить из ископаемых остатков, обнаруженных в разных частях света, является почти наверняка первым параллельным растением.

Табл. V Lepelara terrestris

Рис. 4 Жанна Хелен Биньи

Рис. 5 Ясновидящая Фарра Апсалла Хамид

Потрясающее открытие обширного слоя окаменелостей Tirillus около Хам-эль-Доур в Луристанской пустыне было сделано французским палеоботаником Жанной Хелен Биньи, женой знаменитого синдролога Пьера-Поля Биньи, который в течение ряда лет выполнял важное исследование в Сорбонне, в основном в области гидромагнитных излучений биоморфных полей. На фоне этого открытия, которое после открытия Lepelara в Тьефенау является, вне всякого сомнения, наиболее важным событием в ботанической парапалеонтологии столетия, происходит любопытное сплетение научного рвения и личной эксцентричности, которое стоит описать здесь. История, которая в некоторых своих необычных аспектах затрагивает парапсихологию и психолингвистику, была рассказана Рожером Дадином в недавнем номере женского журнала Nous.

Жанна Хелен Биньи, которая, как и её муж, преподаёт в Сорбонне, — учёный, известная как за свою личную эксцентричность, так и за свои важные открытия в палеонтологии, и ещё будучи ассистентом Марселя Деклерка, она достигла определённой известности. Однажды, повинуясь голосу интуиции, она заключила, что в окрестностях Мадлен, в сердце Парижа, должны быть найдены ископаемые остатки крупного Ankylosaurus.

Табл. VI Ископаемая Lepelara из Тьефенау

Молодой палеонтолог, чей дядя Жакоб Шарбин был в то время министром, наделала столько шума, что ей было дано разрешение сделать пробные раскопки под тротуаром, проходящим сбоку от церкви, прямо напротив ресторана Дюваль. Мадам Биньи не нашла окаменелость, но к удивлению всех присутствующих, включая Рожера Дадина, в то время репортёра Figaro de Paris, она раскопала ни больше, ни меньше, чем полный скелет Ceratopsius monoclonius, который теперь выставлен на обозрение в Зале Динозавров Музея Гринье.

С тех пор кроме палеонтологии, которая была областью, где она специализировалась, мадам Биньи начала тайно постигать парапсихологию. Она начала, вначале изредка, а затем часто посещать известную персидскую ясновидящую Фарру Апсалла Хамид, которая могла похвастаться наличием среди своих приверженцев таких людей, как Жан-Роланд Бартан, Реми Антино, Марсель Фуке, и, ходят слухи, даже президент Палаты Депутатов Робер-Мари Атрак. Но с тех пор, как интерес мадам Биньи к параллельной ботанике был пробуждён её подругой Жизмон Паскен, директором лаборатории Jardin des Plantes [Ботанического сада — В. П.], её визиты к прекрасной персидской женщине-медиуму стали более частыми.

Был страшный вечер 14 августа 1971 года, который парижане запомнили из-за сильной бури, которая погрузила все предместья к северу от Сены в полную темноту и привела к остановке всей сети метрополитена, когда Жанна Хелен Биньи, которой овладевали странные предчувствия, сидела за небольшим круглым столом напротив мадам Хамид. Вспышки молнии, приглушённые занавесками, которые бешено развевались в полуоткрытых окнах подобно порванным клочьям парусов, периодически озаряли лица этих двух женщин, заставляя их на мгновение плавать в тяжёлой темноте комнаты. Несмотря на непрерывные раскаты грома, и явно игнорируя потрёпанные нервы своего клиента, медиум непрерывно сыпала словами, бессвязными и не поддающимися пониманию. Её пальцы, унизанные золотыми кольцами, отягощёнными изумрудами и аметистами, слегка поглаживали зловещий предмет, который стоял, прочно воткнувшись своими острыми когтями в толстую красную бархатную скатерть. Это было чучело саламандры, чьи хрустальные глаза, неестественно большие и выпученные, сверкал жизнью в каждой вспышке молнии.

Женщина-учёный напрасно искала какую-либо логическую связь между словами ясновидящей, обрывочными, словно расколотыми раскатами грома, и, в конце концов, покинула апартаменты в состоянии тоски и замешательства. Всё случилось несколько дней спустя, в тишине её рабочего кабинета на Авеню де Арденн, когда те неопределённые и обрывочные фразы внезапно начали всплывать в её сознании, и названия Хам-эль-Доур, Сараб Байнах, и Тихир Эль проявились совершенно ясно и чётко. Мадам Биньи не имела ни малейшего понятия о том, к каким местам или людям могли бы относиться эти названия, и всё же они вошли в её память со всей основательностью вещей из нашего детства, которые мы надолго забыли и затем, бывает, находим в каком-то пыльном старом сундуке.

Целыми днями подряд она искала какое-то объяснение трём названиям, которые явно имели арабское или персидское происхождение. Она обращалась к мадам Хамид несколько раз, но медиум была не в состоянии пролить хоть какой-то свет на их значение; фактически, она отрицала, что когда-либо произносила названия. Но однажды, к своему изумлению, мадам Биньи нашла их случайно в старом путеводителе Блю по Ближнему Востоку.

Сараб Байнах оказался областью в большой пустынной зоне Хам-эль-Доур в восточном Луристане, а Тихир Эль почти точно соответствовал названию деревни в той области, центру оазиса в точке встречи трёх больших караванных маршрутов, которые проходят через пустыню. Поиски в Институте геологии Среднего Востока показали, что именно возле этой деревни иранские археологи в сотрудничестве с командой из Пенсильванского университета обнаружили некрополь, состоящий из чрезвычайно глубоких погребальных шахт, в которых последовательные уровни могил указывали на историческую непрерывность в течение почти четырёх тысячелетий.

Мадам Биньи отправилась в пустыню, убеждённая в том, что она была избрана для того, чтобы сделать сенсационное открытие. Она добралась до места раскопок в Тихир-Эль в конце ноября, и имела там возможность изучить множество очень примитивных артефактов, которые были найдены на нижнем уровне шахты, условно обозначенном буквой F. Среди находок были некоторые обломки известняка, несущие отпечатки, напоминающие протоклинопись знаменитых «табличек Гар», которые были найдены за несколько лет до этого в некрополе Дум Гар Пачинах, лишь в нескольких сотнях километров от Тихир Эль. Но в то время, как археологи, поражённые этой удивительной аналогией, начали указывать на значительную связь между этими двумя захоронениями, мадам Биньи сразу признала несомненно ископаемое происхождение фрагментов. Открытие тех окаменелостей (рис. 6) фактически было поводом, который подтолкнул её к тому, чтобы предпринять исследование, которое привело к открытию знаменитого горизонта, содержащего ископаемые остатки и известного теперь как слой Биньи.

Было выдвинуто много гипотез, призванных объяснить загадку того, почему название пустынной деревни Тихир Эль так близко напоминает название окаменелых растений, найденных под землёй в её окрестностях. Рожер Мосле обратился к этой теме сравнительно недавно, и опубликовал результаты своих исследований в «Обозрении психолингвистики». Главный тезис Мосле касается необычных отношений между параллельным растением и его названием, которое является уникальным в истории семиотики, потому что, как он говорит, в нём отсутствует один из элементов треугольника Боденбаха-Кордобского: имя-вещь-вещь.

Рис. 6 Ископаемые тирилы из слоя Биньи

В каких-то других случаях мы видели, как у некоторых параллельных растений название предшествует физическому существованию растения самого по себе. Согласно Мосле, в случае с тирилом название существует независимо от названной вещи, почти как если бы это была действительность сама по себе, с её собственной сущностью вместо просто символической функции — сама сущность растения была отвергнута. Мосле называет этот процесс «интуитивной кодификацией», и как пример, относящийся к данному вопросу, он приводит название деревни Тихир Эль, основанной во время Дария, когда слой Биньи уже в течение миллионов лет был погребён на глубине, бывшей тогда недоступной.

Доминико Фантеро, бывший ответственным за ряд раскопок в [той] области, высказал возражение, что тирил был известен во время Дария в местах недалеко от Тихир Эль, и потому, вне всяких сомнений, в окрестностях деревни во времена, когда она была основана, существовали поля тирилов. Но Мосле весьма справедливо отмечает, что тирил никогда не был найден перекрывающим его собственные более ранние отложения: «Для тирила было бы невообразимым компромиссом со временем заменить себя самого мёртвого». Он также указывает, что ни название Тихир Эль, ни его вариант Ти-Хирель не имеет никакого смысла на языках и диалектах большей частью кочевых народов, которые жили в различные времена в пустыне Хам-эль-Доур. Также, говорит Мосле, мы не можем ни на мгновение предположить, что название увековечивает память об историческом или божественном персонаже, поскольку во всех местных религиозных верованиях, более ранних, чем время Дария, «запрещено переносить имена царей или богов на обычные вещи земли».

В связи с этим Мосле обращает внимание на ономатокластический указ Актура[13], который запретил использование всех имён собственных людей или мест, за исключением тех, которые использует непосредственно император. Этот указ привёл к таким беспорядкам, что управление империей полностью развалилось. Мосле, между прочим, прибыл в Париж и тщательно опросил медиума мадам Хамид, которая заверила его, что название просто «вылетело у неё изо рта», что она не могла знать о существовании деревни, и что, помимо всего прочего, она никогда не слышала о пустыне Сараб Байнах.

Позже Мосле выяснил, что мадам Хамид даже не была персиянкой, а родилась в Арле, в Провансе, от отца-баска и матери-француженки. В своей юности она выступала на сцене, но с небольшим успехом. Мосле заметил, что на стене её комнаты висит портрет Сары Бернар, и потому он указал на почти невероятное сходство между именем великой актрисы и названием луристанской пустыни Сараб Байнах. В тех заметках он часто приводит это как типичный пример интуитивной кодификации.

В своей статье в «Обозрении психолингвистики» Мосле прослеживает историю названия «тирил» через множество его преобразований, указывая на множество эволюционных пробелов, которые предполагают существование того, что он называет «словесными островами». Он объясняет, что, несмотря на полное отсутствие культурных связей, для некоторых видов вещей эти «острова» вырабатывают аналогичную терминологию, таким образом бросая вызов любому виду отслеживаемой этимологической эволюции. Они скорее подтверждают теорию, что имя существовало раньше и является независимым от любой связи с вещами или идеями. Среди отображений слова «тирил» в большом количестве словесных островов Мосле указывает на крайний случай у табонго из Мого. Не имея ни малейшего понятия о растении, они используют выражение «ti-r-hil» как своего рода обобщенное высказывание, восклицание, которое не имеет никакого указания на что-либо вообще, отличный пример абстрактного ругательства.

Слой Биньи — наиболее важное свидетельство, которое у нас есть в отношении параллельной жизни в доисторическую эпоху. Размер слоя отложений ещё не был точно оценён, но весьма возможно, имеет площадь три или четыре гектара. По странному совпадению, другие ископаемые тирилы показались на свет в разных частях света всего лишь через несколько месяцев после открытия в Тихир Эль. Несмотря на меньшую важность, чем слой Биньи, они, тем не менее, внесли вклад в наше знание о растении, в основном в отношении его очень широкого географического распространения и его выживания в исключительно разнородных геологических и климатических условиях. Очень полезная небольшая книга, изданная Американским Обществом любителей тирилов, «Ископаемые Tirillus», перечисляет и описывает все места, где были найдены ископаемые остатки растений, рассматривая их характерные палеонтологические особенности и приводя список музеев, институтов и частных коллекций, в которых хранятся окаменелости.

Хотя палеонтология предоставила ископаемые свидетельства происхождения растительности на земле и первых параллельных растений, наше знание постепенного или внезапного исчезновения отдельных растений всё ещё довольно отрывочно. Мы знаем, что эти две ботаники — ветви одного и того же исходного «древа», но когда и как произошёл раскол — это на данный момент предмет смутных гипотез, основанных на нескольких в чём-то таинственных открытиях.

28 ноября 1972 года, ровно через год после великой находки в Тихир Эль, Борис Черский и Иоханн фон Ванделунген из Фрайбургского Университета работали недалеко от долины Тьефенау, где они выкопали некоторые окаменелости, которые могли бы представлять стадию развития, непосредственно предшествующую таинственной мутации, посредством которой Tirillus vulgaris стал первым параллельным растением. (Табл. VII) Ископаемые образцы изображают растение, довольно похожее на лук, но которое почти наверняка является тирилом с большим клубневидным корнем. Более крупная из этих двух окаменелостей несёт отпечаток одиночного Tirillus bulbosus, как он сейчас называется, тогда как меньший, знаменитый «Хохштадтский фрагмент», весьма ясно показывает несколько удлинённый клубень, от которого отрастают два обычных тирила.

Открытие одностебельного растения с клубневидным корнем и датировка его Эроценовой эрой в любом случае были бы исключительно интересной темой в научных новостях. Но что сделало открытие абсолютно сенсационным, так это тот факт, что тирилы имеют все особенности параллельных растений, хотя клубни должны быть со всей очевидностью отнесены к ведению обычной ботаники.

Исследования, впоследствии проведённые Шпиндером в области природы клеточной ткани, очертаний отдельных клеток, сохранившихся в виде очень тонкого слоя углерода, равно как анализ остатков волокон целлюлозы, не оставляют сомнений относительно нормального растительноподобия клубней. Но фрагменты тирилов абсолютно идентичны таковым из пустыни Хам-эль-Доур. Они вообще не показывают никаких признаков какого-либо органического характера, и, несмотря на отличное состояние отпечатка, они не оправдывают ожидания даже малейшего проявления, которое могло бы быть отнесено к нормальным жизненным функциям обычного растения. Они совершенно не имеют не только органов, но и любого типа клеточного строения. Их сущность, если можно использовать такой термин, должна была представлять собой неподвижный континуум, даже на субатомном уровне, нечувствительный к импульсам любой природы. Шпиндер не испытывал никаких колебаний, признавая эти две окаменелости палеонтологическим свидетельством момента, когда параллельная и нормальная ботаника пошли своими различными путями.

Однако есть много вопросов, оставшихся без ответа, а именно, какая внутренняя мутация или совокупность внешних факторов могла, возможно, стать причиной такой странной эволюционной аномалии, которой суждено было остаться будоражащей воображение загадкой в течение некоторого времени в будущем. Если мы теперь в состоянии анализировать материю и измерять время даже на самой ранней

Табл. VII Окаменелости клубненосного тирила

заре истории нашей планеты, мы, к сожалению, не обладаем способами анализа не-материи и измерения не-времени. Один из крупных пробелов в знаниях параллельной палеоботаники включает датировку образцов. Тот факт, что, в некотором смысле, растения являются своими собственными окаменелостями, как вполне могло бы показаться, сделал бы более лёгким соотнесение их с конкретными геологическими периодами. Но, к сожалению, это не тот случай. Нормальные окаменелости датируются с помощью исследования объектов, найденных в том же самом окружении и сравнения их с ископаемыми остатками организмов, обитавших по соседству. Но параллельные растения представляют собой случай замещения, метаморфоза, который в момент своего воплощения бесследно стирает предыдущее бытие. Учёные в общем и целом поддерживают гипотезу, что первые параллельные растения появились, плюс-минус несколько миллионов лет, в начале второй половины пост-Фитозойской эры*. Но мы знаем, что растения, которые появились в рамках обычной ботанической комбинации наших предшественников, подверглись параллелизующим мутациям, и даже есть некоторые, кто говорит о процессах десубстанциализации, продолжающихся в этот самый момент. Как мы видим, период времени, на протяжении которого явление имеет место, очень долгий, и в данный момент не позволяет нам делать обобщения.

* В оригинале сказано: «post-Plantain era», что можно перевести приблизительно таким выражением — В. П.

Теоретически, единственным надёжным методом датировки параллельных растений был бы радиоактивный анализ в условиях термической насыщенности, но пока безматериальность растений ставит непреодолимое препятствие [для этого]. Результаты, полученные Борисом Калиновским из тестирования по углероду-16, кажется, дают надежду на то, что в не слишком отдалённом будущем у нас будет надёжная система для датировки всех видов параллельных растений. Успех метода был бы также важным шагом вперёд в изучении нормальной ботаники. В конце концов, параллельное растение — это лишь только переконденсация обычного растения в момент внезапной и завершающей остановки его онтогенеза.

Ископаемые тирилы и находки из Тьефенау — единственные настоящие окаменелости, которыми располагает параллельная ботаника. Они не кажутся многочисленными, но, если подумать о непреодолимом препятствии, которое должна составлять безматериальность для нормальных процессов фоссилизации, их открытие кажется лишь немногим меньше, чем чудо.

Окаменелости параллельных растений были найдены в разных частях света, но, хотя эти объекты несомненно представляют собой большую важность, они не должны рассматриваться настоящими ископаемыми.

На Южном Урале команда русских спелеологов недавно обнаружила важную формацию в пещере в глубине 820 метров.

Она, как считается, богата окаменелостями Эроценовой эры. Согласно заявлению, распространённому палеонтологической лабораторией в Брисконове, где изучаются образцы, они включают две окаменелости лесной пинцет-травы прекрасной степени сохранности. И Моргентцен, и Шпиндер сходятся во мнении, что они являются просто вильчато раздвоенными формами Apsiturum bracconensis, но они отложили любое категорическое суждение до тех пор, пока советское правительство не даст им разрешение непосредственно исследовать экземпляры.

Морфология

Трудности применения традиционных методов исследования к изучению параллельной ботаники проистекают в основном из безматериальности растений. Лишённый в том виде, в каком он есть, любых настоящих органов или тканей, их образ был бы полностью неопределимым, если бы не факт, что параллельная ботаника является, тем не менее, ботаникой, и она также занимается, разве что несколько более отдалённо, многими из наиболее явных особенностей нормальных растений. Эти особенности или качества должны рассматриваться в свете концепции ботаничности («растительноподобия»). Для параллельных растений, которые зачастую не обладают никакой другой реальностью, кроме только лишь внешности, растительноподобие — это единственная вещь, которая позволяет нам распознать и описать их, и, до некоторой степени, изучать их поведение.

Что, в таком случае, мы подразумеваем под растительноподобием?

По своей сути это идеативный гештальт, совокупность тех морфологических характеристик, которые делают растения немедленно распознаваемыми и пригодными для размещения в рамках одного единственного царства. Иными словами, оно состоит из тех распознавательных элементов, которые заставляют нас говорить о предмете «Это растение», или «Это похоже на растение», или даже «Смотрите, какое странное растение!». Это последнее восклицание, кстати, наводит на некоторые мысли относительно того, насколько сильным определительным значением обладают внешние признаки, которые отличают растения от всех других вещей на земле. Но процесс, который кажется столь элементарным, в действительности является довольно сложным. Он включает не только морфологические характеристики растений и наши собственные возможности восприятия, но также и всю совокупность наших сложных и неоднозначных отношений с природой. Растительноподобие — это, фактически, не больше, чем специфический аспект ещё большей концепции органичности, основного качества, присущего всему в природе, которое обычно ставит непосредственную и безошибочно определяемую метку на внешнем облике.

К. Г. Уоддингтон, бывший директор Института генетики животных в Эдинбургском Университете — это один одним из немногих учёных, кто попытался описать формальное различие между произведениями человека и природы, опираясь для наглядности не только на одноклеточное животное Aulonia hexagona, но также и на скульптуры Генри Мура и Барбары Хепворт. В очерке о природе биологической формы он обрисовывает проблему таким образом:

Если некто обнаруживает себя шагающим по берегу какого-то неизвестного моря, покрытому обломками разбитых ракушек, отдельных костей и старых глыб кораллов некоей незнакомой фауны, смешанными с остатками потерпевших крушение странных кораблей, он чувствует, что едва ли смог бы ошибиться, отличая естественное от искусственных объектов. Даже если бурлящие волны довольно сильно разъели их, странные винты, клапаны, радиоприёмники и различное оборудование, даже если оно изготовлено из кости или какого-то другого известкового материала, похожего на раковину, несли бы безошибочно определяемые следы человека-изготовителя, и попытка доказать их естественное происхождение не увенчалась бы успехом. Что же это за признак, которым обладает естественное органическое вещество, а искусственное не обладает? В нём, безусловно, есть нечто, связанное с ростом. Органические формы развиваются. Течение времени — это неотъемлемый компонент их природы.[14]

На первый взгляд фактор роста, упомянутый Уоддингтоном, мог бы показаться веским критерием, но в действительности он не объясняет по-настоящему нашу мгновенную способность различать естественные и сделанные человеком предметы. Рост — это, конечно, жизненный процесс, но он имеет место на протяжении долгих периодов времени, и вовлечённые в него морфологические изменения происходят на субклеточном уровне, невидимые невооружённым глазом. Мы не видим рост, мы просто знаем из предыдущего опыта, хранящегося в наших воспоминаниях, что нечто выросло.

Венгерский биофилософ Кормош Маремш в своём критическом анализе теории Уоддингтона обращает внимание на то, что, если рост фактически является критерием для разделения между природными и созданными человеком вещами, мы бы обнаружили, что трудно объяснить уменьшение. В особенно замечательном отрывке он сравнивает гальку с бильярдным шаром и подчёркивает тот парадокс, что, хотя они оба достигли своей окончательной формы путём постепенного уменьшения объёма и упрощения их первоначальных форм, галька (состоящая из инертного материала) всё ещё остаётся узнаваемой как природный объект, тогда как шар (сделанный из слоновой кости, живого вещества) — вполне очевидно является искусственным предметом.

Чем же тогда является процесс восприятия, посредством которого, ни секунды не колеблясь, мы отличаем естественные вещи от вещей, сделанных человеком? Чем в точности является то качество органичности, которым мы наделяем первое и в чём отказываем второму?

В 1778 году Эбенфасс (The Living Machine) был первым, кто ввёл слово «organisch», когда касался живых организмов. Для немецкого философа термин обладал абсолютно точной функцией: описывать комплекс органов, согласованных гармонично. Но мало помалу, по аналогии с семантическим сдвигом, слово приняло другие и всегда более широкие значения, которые стало всё труднее и труднее определить. В настоящее время мы не думаем дважды о том, чтобы использовать это для описания стиля дома, качества партии товара, формы плавательного бассейна. Но в общем мы могли бы говорить о том, что органичность — это качество, которое характеризует формы природы и которое отсутствует в изделиях человека.

Проблема сравнения природы с искусственно созданным предметом уже была осознана и обсуждалась, хотя довольно поверхностно и всегда в пределах сферы эстетики, многими греческими философами. Но лишь много веков спустя, в эпоху Просвещения, появление элементарных научных технологий позволило ей стать объектом более основательного анализа. То, что она была актуальной темой в начале девятнадцатого века, ясно показывает, хотя лишь косвенно, эскимосская легенда, пересказанная канадским этнологом Филипом Уэллесом (Men and Myths of the Northwest, Vancouver, 1842).

Уэллес, который много лет жил с эскимосами племён инклит и тавайда, описывает легенду как «современную волшебную сказку, вдохновлённую контактом с канадскими торговцами, предлагающими изготовленные фабричным способом товары вроде мячей, стаканов, бус, механических игрушек и даже часов в обмен на шкуры, кость и китовый жир». Легенда была рассказана ему шаманом деревни Фойпу, что у подножия гор Квапуна. Вот она:

Когда бог Канаак пожелал создать жизнь на земле, первыми вещами, которые он изобрёл, были болезнь и смерть, затем папоротники, дуб падуболистный и другие деревья. Потом он сотворил медведя, кита, снежного сверчка, бобра и других животных. В конце концов он изобрел человека и научил его делать вещи, и делать их его собственным способом, несовершенными. И человек делал вещи так, и они служили ему самым лучшим образом. Он сделал каяк похожим на стручок дерева туук, а из костей и волокон растений он сделал рыболовные крючки, гарпуны и сети. Он оделся в шкуры белого волка, а из когтей и зубов медведя он сделал ожерелья и пояса. Но однажды человек обнаружил, что, потирая один камень об другой, он мог подражать песне снежного сверчка; и он делал так. Но один из камней был твёрже другого, и после того, как он тёрся достаточное время, человек понял, что он сделал совершенный шар. Увидев это, человек понял, что он согрешил против бога Канаака; и он испугался. Он повинился и пробовал спрятать шар в дупле дерева, к которому прислонялся, но он выскользнул из его руки и далеко покатился. Человек побежал за ним быстрее и быстрее. Канаак увидел это, но не остановил его. Как наказание он заставил человека бежать за ним, пока он не исчез в бесконечной темноте гор Квапуна.

«И он всё ещё бежит за совершенным шаром» — таков был иронический комментарий Уэллеса, предвосхитив на столетие наше собственное неодобрение индустриально-потребительского общества.

Первым, кто противопоставил понятия природы и искусственности не просто с концептуальных, интеллективных и моральных точек зрения, а в основном с феноменологической точки зрения, был Кормош Маремш. В своём исследовании органичности, «Восприятие и Природа», работе основополагающей важности как для изучения биологии, так и для понимания искусства, путём долгого и скрупулёзного анализа технологии, в которой он прослеживает эволюцию органичности в целом, он приходит к следующему её определению: «непрерывная борьба человека за главенство над хаотичной обречённостью природы с целью сделать её постижимой и просматриваемой». Начиная со дня, когда человек впервые взял камень, чтобы хранить и использовать («первый реальный человеческий жест»), он описывает направление и постепенное преобразование примитивных инструментов и бытовых вещей в промышленно производимую и ориентированную на потребителя технику наших дней. Он видит в развитии изготовленных предметов медленное проникновение языка, который мало помалу меняет их функцию, производя всё более и более абстрактные формы. Тогда как природные объекты не имеют никакой другой функции, нежели существовать в себе, той, которую они выражают морфологически своим единством внешности («самопредставление» Портманна[15]), изготовленные вещи нуждаются в двух факторах эффективности, один из которых механический, а другой символический. «Наравне с механической функциональностью, — пишет Маремш, — человек всегда склонен выбирать для вещей, которые он делает, решение, которое будет самым богатым по информативности, наиболее наполненное смыслом. И таким образом язык предметов подвергся развитию, сравнимому с развитием языка слов: он уже имеет свои собственные грамматику, синтаксис и риторику». И ещё: «История технологии показывает нам постепенное преобразование вещей для использования в объекты обладания, принадлежностей, которые убедительно являются механическими, в ритуально- и абстрактно-лингвистические инструменты».

Если Маремш видит эту эволюцию как результат экономической и политической борьбы, психолог Вольфганг Келлер считает, что он может выделить в ней некоторые психологические причины, свойственные идеативному процессу. Особенно он отмечает то, что называет «геометрическим импульсом», который фактически является названием его недавно изданной книги.[16] Проводя границу различия между инстинктом и импульсом, немецкий психолог пишет: «Хотя некоторые животные обладают зачаточным геометрическим инстинктом, обычно связанным со стандартизованным производством единого объекта (паутина паука, соты), только человек, одарённый воображением, обладает способностью проектировать, проверять, и непреодолимым побуждением выражать вещи в конкретных терминах».

Он продолжает объяснять, что «видение воображаемой вещи — это, как правило, прежде всего, интерполяция, стилизованная и ставшая гештальтом. Её формы появляются в сознании не путём постепенного и систематического дополнения по одной части в каждый момент времени, а одновременным появлением целого. Этот идеативный процесс характеризуется чередованием предположений, которые обязаны достичь высшей точки в выборе формы, которая, в противоположность хаосу реального мира, наилучшим образом представляет чётко распознаваемый порядок, вроде порядка в геометрии.

„Проект“, который является планом, делающим воображаемый объект определённым, тяготеет к выбору из всех придуманных форм ту, которая легче всего воспринимается как гештальт, как организованное геометрическое целое. Эта склонность к геометрии, уже институционализированная в профессии „дизайнера“, ответственна за быстрое появление наиболее абстрактных объектов, всё более и более отличающихся от естественных форм».

Затем Келлер указывает, что геометрический импульс не ограничивается созданием объектов, но также, кажется, подчиняет себе нашу интерпретацию всего вокруг нас, включая природу. Будучи не в состоянии принять хаос, который характерен для свободных форм природы, человек заключает их в тюрьму определимых и измеримых схем, и его собственное тело не является исключением из правила.

Результат целой жизни, посвящённой измерению природы, обширное и исчерпывающе полное издание Д’Арси Томпсона на 1100 страницах «О росте и форме» [17], предоставляет нам все возможные и поддающиеся воображению аспекты математики и геометрии в применении к формам жизни, от роста бельгийских детей до роста сельдей, от изгибов рогов, зубов и когтей до параболы, которую описывает прыгающая блоха, от формы капли воды до расположения листьев на стебле. Проекты, диаграммы, контуры и упрощения преобразовывают живые существа в модели с самой строгой симметрией.

В своей превосходной небольшой книге «Natura e geometria» Альдо Монтю признаётся: «Наблюдение фактов ведёт к инстинктивному противодействию геометрическому упрощению и унификации, что не даёт допущения отдельным событиям — но в действительности имеют место порядок в целом и большая свобода изменений в частностях, и это определяет гармонию всех отношений»[18]. Но затем, не делая допущений для отдельных событий, Монтю продолжает ограничивать и заключать свободные формы раковин, цветов и листьев внутри квадратов, кругов, прямоугольников, треугольников, эллипсов и шестиугольников. Ниже геометрических фигур, однако, фотографии показывают хаотические контуры, случайное распределение пятен, наросты бунтарского вида, прожилки беспорядочного размера и расположения, каждые из которых не только характеризуют индивидуальность, но и включают её sine qua non, тот порывистый беспорядок, который уклоняется от поддающихся измерению обобщений, как это делают природные объекты.

Очевидно, что, когда мы имеем дело с внешностью вещей и нашим восприятием их, диаграммы столь же бесполезны, как и слова. Даже после самого лучшего геометрического анализа или словесного описания образы, которые мы стремимся вызвать к жизни, остаются туманными и нестабильными, склонными к тому, чтобы быть искажёнными малейшим прикосновением интерпретации.

Будучи знакомым с этими трудностями, Маремш поддержал его наблюдения образными примерами теоретических, но реальных ситуаций, из которых посредством прямого сравнения естественных и рукотворных объектов, с величайшей ясностью проявляется смысл органичности.

Признаваясь, что «невозможно научить кого-либо понимать органичность, но, если нам повезёт, мы понимаем её так же естественно, как ходим», венгерский философ привлекает нас непосредственно к пониманию отдельных случаев, в которых ставятся лицом к лицу различные уровни и степени органичности. От изучения примеров, часть которых приводится здесь, концепция органичности приобретает основательность, свободная от ограничивающих крайностей и неверного толкования словесных объяснений.

Взяв теорию Уоддингтона в качестве своей отправной точки, Маремш представляет себя на пляже, глядящим на гальку. Хотя действие воды притупило острые кончики и стёрло какие-то острые грани, формы остаются несомненно органическими и не поддающимися ни малейшему геометрическому определению (рис. 7a). Даже в кучке исключительно правильной гальки, совершенный сферический объект немедленно бросается в глаза как искусственная вещь. Любой ребёнок признал бы бильярдный шар как бильярдный шар, даже если он обработан действием солнца и волн, соли и стачивающего песка (рис. 7b). Так же для нас не будет составлять никакой трудности распознавание гальки среди группы бильярдных шаров (рис. 7c). Но Маремш замечает, что, если бы один из шаров был раздроблен надвое, мы узнали бы его как бильярдный шар только «по ассоциации». Среди гальки этот расколотый шар было бы трудно различить как искусственный объект из-за агрессивной «органичности» излома. «Продолжительное изнашивание, — замечает Маремш, — придаёт человеческим изделиям некоторую степень органичности».

(a)

(b)

(c)

Рис. 7 Из книги «Восприятие и природа» Кормоша Маремша

Рис. 8 Из книги «Восприятие и природа» Кормоша Маремша

Три версии ветки с плодом, висящим на ней (рис. 8), показывают то, что, возможно, является самым известным доводом венгерского философа. Иллюстрации ясно показывают, как красноречиво и органичность, и неорганичность переживают наиболее аномальные обстоятельства. В первом случае ситуация полностью естественна. Хотя невозможно определить вид растения, и хотя это только фрагмент целого растения, ветка, плодоножка и плод, тем не менее, составляют единое целое, которое несомненно обладает органичностью (растительноподобием). Ветка на второй иллюстрации, однако, непосредственно воспринимается как палка, к которой были необъяснимым образом прикреплены настоящая плодоножка и настоящий плод. Третья иллюстрация — это искусственный предмет, который мы истолковываем как стилизованный образ ветки, несущей плод.

Вот (рис. 9) некоторые из знаменитых листьев, на которых, как в вышеприведённом примере, Маремш не только демонстрирует характеристики, которые отмечают органичность вещей природы от неорганичности человеческих изделий, но также ясно демонстрирует некоторых из наиболее типичных признаков растительноподобия. Здесь Маремш иллюстрирует некоторые из существенных пунктов в теории, которую он разрабатывал в своём исследовании «Патология Объекта», особенно в отношении разрушительного действия человека и природы на естественные и искусственные предметы соответственно. Листья в этих примерах немедленно распознаваемы или как органические, или как искусственно созданные объекты (или, как мы обычно говорим, «настоящие» или «ложные»). Из этого ряда иллюстраций наиболее интересны те, которые показывают результаты человеческого воздействия на «настоящие» листьях и воздействия природы на рукотворный лист: обе ситуации, несмотря на их очевидную абсурдность, показывают, насколько легко найти различия между органическими и неорганическими формами.

Кормош Маремш использовал пример бублика, чтобы показать, что, несмотря на значительные изменения в сторону органичности, происходящие под воздействием дрожжей и огня, рукотворный предмет теряет немногое от своего явного человеческого происхождения (рис. 10). Несомненно, имеются случаи, в которых результат воздействия естественных сил оказывается настолько сильным, что стирает исходные формы искусственных объектов, тогда как таким же образом человеческие манипуляции могут завершиться полностью уничтоженной органической формой (как, например, в случае преобразовании сырья).

Рис. 9 Листья Маремша

Рис. 10 Бублик Маремша

Обращаясь к эстетическим проблемам, в которых слово «органический» приобретает особую важность, Маремш даёт нам пример четырёх линий (рис. 11), из которых первая была нарисована человеком механически и со всей очевидностью неорганическая. Вторая линия нарушена фактором органического происхождения (дрожь, ошибка, отказ машины). Третья линия — характерная деталь рисунка американского художника Бена Шана. Многие художественные критики используют термин «органический», чтобы обозначить намерение художника приблизиться к автономной органичности в своём рисунке посредством преднамеренных колебаний, ошибок и дефектов. Это исключительная и очень сложная ситуация, в которой художник выражает наше неоднозначное отношение к природе и фактически намеревается «заменить» природу. На четвёртом рисунке нам показаны линии, образованные трещинами в асфальте тротуара. Согласно Маремшу, эти линии представляют собой «переприобретение почвой под тротуаром органичности, которую человек попытался подавить».

Рис. 11 Линии Маремша

Примеры, приведённые Маремшем, относятся к особенностям формы настолько же, насколько к особенностям текстуры, но, несмотря на остроумную эффективность его метода, они могут дать только частичные ответы на основные вопросы. Когда мы смотрим на иллюстрации, представленные Маремшем, мы часто реагируем или делаем выбор, который не объясним никак иначе, нежели в понятиях знания и опыта, которые накопились в наших воспоминаниях. Ассоциативные связи, прямые или полученные через обучение, которые возникли у нас с миром природы (или людей) в период нашего раннего детства, оставляют нам так много интеллектуальной и полученной через ощущения информации, что они одни позволили бы нам найти свой путь в замысловатом мире, где мы живём.

Но это неадекватно объясняет нашу способность отличать не только естественные вещи от рукотворных, но также и гальку от раковин, птиц от рыб, людей от обезьян и растения от всех других вещей на земле. Хотя наш мир бесконечно сложнее, чем мир животных, мы не можем применять наш дар обобщения просто к нашим человеческим характеристикам. «Не трудно, — заключает Маремш, — почувствовать различие между органичностью естественных вещей и искусственных объектов. Но в то же самое время мы должны допустить, что ни мой пёс Фидель, ни моя коза Каролина не делали когда-либо ошибок».

Взяв работу Маремша за отправную точку, морфолог Адольф Бехмен сделал органичность в ботанике своим главным предметом изучения. «Растительноподобие, — объясняет он, — является ничем иным, как обобщением тех специфических органических качеств, которые растения имеют в общем случае». Он продолжает приводить список таких аспектов, как неподвижность, вертикальность, цвет и текстура, и он очень подробно исследует их природу и смысл в своей книге «Заметки относительно растительной семантики». Бехмен особенно глубоко проводит исследование текстур, которые в некоторых случаях предоставляют ключ к восприятию. Особенно известен его эксперимент с интерпретацией рисунков лимона, описанный в книге и иллюстрированный настоящими фотографиями, использованными в тесте. Эксперимент состоял в обозначении некоего фрукта, представленного на нескольких очень чётких фотографиях. Одна из них была точной цветной репродукцией лимона, видимого сбоку. Другая изображала тот же самый фрукт в чёрно-белом изображении. На третьей лимон был окрашен в оранжевый цвет, а четвёртая изображала апельсин, окрашенный в лимонно-жёлтый цвет. Вполне очевидно, что распознание первой фотографии не представляло никаких трудностей, тогда как чёрно-белый рисунок давал сходные результаты (97 процентов из опрошенных признали его лимоном). Но окрашенный в оранжевый цвет лимон был интерпретирован 86 процентами как апельсин, а окрашенный в цвет лимона апельсин 91 процентом как лимон.

Из этого примечательного случая Бехмен делает вывод, что в ходе нашей оценки растительноподобия мы отдаём приоритет цвету (который может легко обмануть нас), и только в его отсутствии мы обращаем своё внимание на форму и текстуру, которые либо по аналогии, либо по предшествующему опыту определят объект конкретно как лимон, менее конкретно как плод, и в общих чертах как что-то принадлежащее растительному царству.

Эксперименты австрийского морфолога имеют особую важность для понимания параллельной ботаники, которая в огромном большинстве случаев представляет только форму и текстуру как характеристики для идентификации. Его недавнее открытие устраняет вероятность того, что наше непосредственное распознание их как части растительного царства было каким-либо образом обусловлено предыдущим непосредственным опытом. Отсутствие цвета, зачастую тревожные обстоятельства и морфологическая причудливость отдельных частей могли бы сильно затруднить наше понимание этой области. Несмотря на это, растительноподобие целого растения и особенностей его текстуры столь очевидно, что не оставляет сомнений в том, что параллельные растения принадлежат к остальной флоре земли; и только более тщательное их изучение определит их как параллельные.

Среди особых случаев, исследованных Бехменом, есть один особенно интересный, обладающий морфологическими характеристиками как параллельной флоры, так и человеческих артефактов. Это Solea, хранящаяся в небольшом музее в Бэкстоуне, штат Массачусетс. Растение является реконструкцией, датированной концом восемнадцатого столетия и приписанной некоему Франко Касони, итальянскому иммигранту родом из Лигурии, который поселился вместе с семьёй в Бэкстоуне при несколько туманных обстоятельствах. Там он работал как резчик по дереву, зарабатывая хорошую репутацию своей профессии, особенно за декоративную резьбу с цветочными мотивами, которая всё ещё украшает интерьеры белых аристократических зданий небольшого города Новой Англии. Его модель Solea была сделана под руководством ирландского моряка Доминика МакПерри, который утверждал, что видел настоящее растение на острове в архипелаге Карадес. Эта Solea, гипсовой отливкой которой владеет Laboratorio delle Campora, является одной из наиболее хорошо известных нам. Её растительноподобие образцово в том смысле, что оно в совершенстве отражает все наиболее характерные особенности растения: явно выраженную вертикальность, настолько крайнюю неподвижность, что она кажется находящейся вне времени, органическое качество выпуклостей и наростов, даже следы болезни и повреждений (интересный случай парамимезиса) — всё это вносит вклад, несмотря на странное несоответствие термина, в несомненное признание её как параллельного растения, типично лишённого функции или содержания в любом их виде. Хотя фактически она сделана человеком, её наличие — так ясно завершающееся в ней самой — обладает тем таинственным качеством самопредставления, которое Бехмен называет «Selbstsein».

Solea из Бэкстоуна установлена на основании из более тёмной древесины, также, по всей вероятности, работы Касони. Оно очень красноречиво свидетельствует о её рукотворности как скульптуры, и укрепляет мнение о её растительноподобии. Это именно такое добавочное приспособление, какое должно быть, в том смысле, что оно служит дополнением другому предмету чисто в функциональном отношении. Это основание круглое и стоит на трёх шаровидных выпуклостях, чтобы избежать возможного повреждения насекомыми или сыростью, в то же самое время обеспечивая максимум устойчивости. Три концентрических круга, разделённые одинаковым расстоянием, не имея иной функции, кроме сугубо эстетической, придают вещи в целом скромную претензию, которая в контексте провинциального музея сразу характеризует её как «музейный образец». Если Solea не представляет собой ничего иного, кроме самой себя, очертания основания ясно выражают обычные функции рукотворного предмета. Растение и основание вместе представляют собой красноречивый символ конфликта между двумя видами вещей, которые наполняют наш мир.

Органичность ботанического типа является наиболее очевидным и самым общим аспектом параллельной флоры. Отсутствие органов, функций, сущности и роста мешает нам описывать параллельные растения аналитически. Тогда как трактаты по обычной ботанике включают длинные главы об эволюции, цитологии, питании, размножении и росте растений, параллельная ботаника, безматериальная по своей природе, не даёт нам ничего из того, что мы можем анализировать, кроме морфологии. Но, как мы наблюдали в других местах, известные виды немногочисленны, а образцы редки и труднодоступны. По тем же причинам невозможна систематическая морфология, основанная на достаточном количестве отдельных наблюдений, направленных на достижение статистически достоверных результатов. К сожалению, мы вынуждены довольствоваться сообщениями и наблюдениями, зарегистрированными в научных журналах, и даже они единичны и не всегда надёжны.

В отношении размера растений можно немного добавить к тому, что известно ботанике в целом. Что касается нормальных растений, у них наблюдается большое разнообразие даже в пределах одного вида. Вполне естественно, [у параллельных растений] вариации по размерам отсутствуют: в параллельной ботанике рост не происходит, её растения являются результатом постоянной остановки во времени. Размер известных и зарегистрированных растений меняется от размера Ninnola preciosa, которая никогда не превышает три миллиметра в высоту, до Fontanasa Stalinska, которую Муянский описывает как «выше, чем знаменитый дуб в Пушкинском парке». Есть Giraluna высотой десять сантиметров, тогда как самая высокая Giraluna gigas в группе леди Изобель Миддлтон насчитывает почти четыре метры в высоту. Хотя Solea в целом не превышает полтора метра, нам известна Solea argentea (из Амендипура), которая достигает трёх метров. В пределах одной и той же разновидности самая большая разница в размерах отмечена у параллельного ложногриба Protorbis, который варьирует от нескольких сантиметров у индийского P. minor до двадцати двух метров и больше у Protorbis, который сравним по объёму с [холмами] «mesas» в Колорадо и Нью-Мексико.

Табл. VIII Растения кумоде

Один необычный и довольно волнующий случай — это случай с измерениями Anaclea, обнаруженной Камикочи Киомаса из Осакского университета. Примерно в пятнадцати километрах от Нары, древней столицы Японии, известной своими храмами и памятниками, среди которых есть гигантская статуя Будды, называемая Дайбуцу, есть живописная долина, с поверхности которой, подобно большим островам, поднимаются семь холмов, которые отдалённо напоминают расположение и размерность семи холмов Рима. Общее название этих холмов — Кумосан, от растения, называемого кумоде и похожего на мирт (табл. VIII), которое покрывает почти всю их поверхность. Поздней весной кумоде выпускает фиолетовый цветок с семью лепестками, замечательно сладкий запах которых привлекает миллионы пчёл из всех уголков провинции Ямашима. Знаменитый мёд, называемый гокумодемоно, получает свой особый аромат от этих цветов. В церемонии, с которой начинаются живописные празднества Ура Мацури, гокумодемоно переносят наверх в бронзовом сосуде, который датируется восьмым веком, и затем выливают на ноги Дайбуцу под звуки священных гимнов и молитв.

Камикочи, один из наиболее известных японских биологов, родился в Наре. Убеждённый буддист, он каждый год возвращается в Нару на празднества Ура Мацури, и он часто удаляется в тростниковую хижину в долине Хигашитани, около холмов Кумозан, для недели духовных упражнений. Именно во время своего уединения в 1970 году Камикочи сделал своё блестящее открытие. Когда он был на прогулке, его взгляд случайно упал на группу необычных цветов на вершине холма, скрывающихся среди кумоде. От них было около сотни метров до того места, где он стоял. У него не было возможности выяснить их цвет, поскольку они появились как чёрные силуэты на фоне яркого неба, но их форма выглядела очень странной. Он обнаружил, что оценить их размер трудно, потому что, кроме окружающих кумоде, у него не было ничего, с чем их можно сравнить.

Камикочи решил взглянуть на цветы поближе и пошёл к вершине. По пути он понял, что имеет место нечто очень необычное. В отличие от того, что обычно случается, когда мы приближаемся к объекту, который мы видели на расстоянии — который постепенно становится больше, пока мы не приблизимся настолько, чтобы коснуться его, и принимает свои надлежащие размеры — эти растения, казалось, не становились больше, когда биолог приближался к ним. Когда Камикочи достиг вершины, они оказались такими же маленькими, какими они показались на расстоянии сотни метров.

Сперва он склонялся к тому, чтобы приписать это явление долгим часам размышления, которому он предавался перед своей прогулкой. Но, когда он повторил эксперимент, результат был тем же самым. Он сделал это в третий раз, заботясь о том, чтобы ни на миг не терять из виду растения, и после этого он был совершенно уверен, что, хотя он подходил к растениям ближе, их видимый размер нисколько не изменялся.

Несколько недель спустя Камикочи возвратился с несколькими своими учениками, чтобы изучить проблему, которую он назвал «метростазис», и которую он описал в докладе на ботаническом конгрессе, проходившем в Цучимачи в 1974 г. Он говорил, что цветы принадлежали к виду (табл. IX) Anaclea taludensis, и максимальная измеренная высота составляла пятнадцать сантиметров. Они абсолютно чёрные, и нет ни малейшего сомнения, что они принадлежат параллельной ботанике. Их невозможно сорвать, потому что они немедленно испаряются при контакте с рукой или любым другим объектом, который не является частью их нормального экологического окружения.

Камикочи, хотя и признавая, что был неспособен дать удовлетворительное с научной точки зрения объяснение этому явлению, относит его к неподвижности во времени, характерной для параллельных растений, и с этой целью цитирует закон Лейбшмидта, гласящий, что «для каждой неподвижности во времени имеется соответствующая неподвижность в пространстве».

«Тип перспективы, — объясняет он, — который уменьшает изображение отдалённого объекта пропорционально его расстоянию от точки наблюдения, предполагает нормальные пространственно-временные отношения. Изменение в фундаментальных качествах одного из этих двух элементов требует необходимости подразумевать изменение в другом». Если на первый взгляд аргумент Камикочи кажется безукоризненным, это заставляет нас задать себе вопрос, почему получается, что другие параллельные растения не подчиняются тому же самому явлению.

Табл. IX. Anaclea taludensis

Команда неврологов, физиологов и оптиков в Осакском университете теперь работает над проблемой метростазиса. Ни в коем случае не является невозможным то, что какие-то растения могли бы оказывать раздражающее воздействие на человеческое зрение. Гарольд МакЛохан в статье в чикагской «Times» напоминает нам о том, сколь недавно в человеческой истории мы стали принимать простое изображение как действительность. «Для миллионов зрителей, — говорит он, — главные личности нашего времени — атлеты, государственные деятели, популярные певцы и учёные — в большинстве случаев высотой лишь десять дюймов. Мы принимаем их довольно сомнительные размеры без возможности когда-либо проверить их лично».

Цвета растений и их морфологические особенности — часть языка, которым они ведут свой диалог с миром. Именно этими средствами они передают важные сообщения, связанные с самораспознанием и выживанием. Зелёный цвет, характерный для стеблей и листьев, является вторичным эффектом хлорофилла. Он выражает гармоничное функционирование жизненных процессов, за которые в значительной степени ответствен хлорофилл как посредник в питании. Когда эти процессы нарушены патологическим состоянием или приостановлены сезонным увяданием растения, цвет меняется и сигнализирует о том, что происходит.

Функция других цветов, особенно у цветков, является более таинственной. В то время, как зелёный информирует нас о здоровье отдельного растения и потому является простым подтверждением, другие цвета — это обращения, приглашения, вопросы. Они имеют не такое большое отношение к выживанию индивидуума, как к выживанию целого вида. Как выразился Гамильтон: «Для растений, жестокой судьбой лишённых движения, цвета — это тихий язык любви, отчаянной и страстной, язык, который птицы и насекомые, их крылатые посыльные, несут отдалённым от них возлюбленным, также неотвратимо прикреплённым к земле»[19].

Этот английский биолог придерживается мнения, что для параллельных растений, «закреплённых не на земле, а в инертном времени», проблемы выживания не существует. В результате цвет как инструмент или сигнал был бы оправдан только как парамиметическое явление, то есть как уловка в целях маскировки их истинной природы. «Когда это случается, — добавляет он, — мы можем допустить существование исключительной аномалии, потому что параллельные растения лишены всякой жизни, которая существует в потоке времени, и поэтому у них нет никакой потребности в цвете». Замечания Гамильтона, которые сперва кажутся достаточно логичными, содержат два основных недостатка. Для начала, когда он утверждает, что параллельные растения не имеют никакого цвета, потому что они не нуждаются в нём, он со всей очевидностью игнорирует недавний отход от традиционных эволюционных теорий. Портманн обращает наше внимание на факт, что многие природные явления, которые традиционно считались имеющими некоторое функциональное значение по отношению к выживанию, фактически, совершенно ничем не обусловлены и необъяснимы с рациональной позиции. Во-вторых, если правда то, что мы не можем говорить о реальном цвете в случае параллельных растений, отчасти потому что их поверхность — это только внешняя граница внутреннего, то их видимость должна, тем не менее, быть выразимой в терминах теории цветности. Если изменения в степени их непрозрачности и нераспознаваемые нюансы чёрного иногда видны как отсутствие цвета, провал в разноцветном мире, окружающем их, в действительности эти особенности реальны и типичны для параллельных растений, прямо связанные с их способом бытия. Сложно описывать и объяснять эти особенности, потому что они столь же неуловимы и неоднозначны, как сами растения. Жан Паротье пишет: «Тогда как цвета нормальных растений разделяют прямую ясность солнечного света, цвета параллельных растений, кажется, висят в похожей на сон неопределённости ночной тьмы». И далее: «Цвета этих растений стремятся к состоянию ночи. И, насколько трудно найти чистый чёрный даже в самой тёмной ночи, столь же трудно это у параллельных растений».

Гамма оттенков чёрного у параллельных растений меняется от «tete de negre», такого же тёплого и таинственного, как бронзовые скульптуры Родена, до холодного и враждебного чёрного, который Делакруа называет «bois brule». Но у этих различных оттенков чёрного есть странный блеск, который придаёт параллельным растения их удивительно безматериальную и иногда почти призрачную внешность. Это похоже на свет, скользящий по пигментам, вызывая появление и тени, и ярко освещённых участков, размывающих очертания. Поверхность параллельных растений больше, чем на что-либо другое, похожа на патину, находимую на древних бронзовых предметах, которую также трудно описать, но не потому, что она не имеет никакого цвета, а потому, что медленное течение времени смягчило её высокомерную агрессивность, ту самонадеянную самоуверенность, типичную для созданных человеком вещей, пока они новы, и для произведений природы, пока они молоды.

Открытие, которое Теодор Насс сделал случайно, и которое вызвало большой интерес несколько лет назад, показало некоторые таинственные и волнующие аспекты цветовых особенностей параллельных растений, аспекты, которые могут однажды привести нас к более полному пониманию того, что он называет «параллельным чёрным». В течение периода исследования в Laboratorio delle Campora известный швейцарский учёный вставил часть Solea fortius, один из наиболее ценных экземпляров в большой коллекции Кьянти, в блок полиэфимерола, новой пластмассы с пока ещё не объяснёнными свойствами преломления, из-за которого она широко используется для изготовления линз рефрактометров Бунзена. Если полиэфимерол обрезан и установлен под определённым углом, он проявляет свойства, подобные свойствам лазерных лучей. Фактически Насс использовал его, чтобы сделать трёхмерные измерения спирали роста, заметной вокруг Solea, которая, как предполагает Насс, может показывать аналогии со спиралью ДНК.

Когда он заключил часть Solea в куб, он к своему удивлению обнаружил, что внутри пластмассы это растение, в нормальных условиях одно из самых чёрных среди всех параллельных растений, оказалось ярко окрашенным. Насс, будучи совершенно не в состоянии дать логическое объяснение этому явлению, выдвинул гипотезу, что тёмная патина на растении могла фактически быть просто верхним слоем из множества наложенных окрашенных слоёв, своего рода экран, который обычно скрывает пигменты, и через который у нас есть возможность проникнуть при помощи полиэфимерола. Solea, заключённая в центре пластмассового куба, была показана на Выставке Параллельной Ботаники, устроенной совместно с Оффенбахской Конференцией 1973 года, где её загадочное хроматическое поведение привлекло внимание мировой прессы. В интервью для Frankfurter Tagesblat Насс, помимо прочего, указал, что полиэфимерол содержит производное амитокасполитена, редкого и крайне ядовитого вещества. Это неосторожное заявление дало начало расследованию со стороны германских властей, которое всё ещё продолжается. Председатель S.I.M.A., производителей полиэфимерола, дал пресс-конференцию, на которой он заверил журналистов, что были предприняты все должные предосторожности, чтобы защитить здоровье рабочих и штата лаборатории, и что конечный продукт был совершенно инертен и безопасен. Для наглядности он показывал фотографию, где был изображён сам, стоя рядом со своим трёхлетним сыном Йоханном, держащим в своих руках бесформенный кусок полиэфимерола. На второй пресс-конференции Насс заявил, что последующие тесты, проведённые им в области токсичной природы материала, дали полностью отрицательные результаты.

После Оффенбахской Конференции Насс получил грант от Фонда Джеремии Пирелли, который позволил ему продолжить свои эксперименты, включая в них другие параллельные растения, и даже виды обычной ботаники. Первые результаты, хотя и очень изменчивые по степени выраженности, были похожи на те, что получены для Solea fortius. С другой стороны, при испытании нормальных растений явление вообще не имело места. Только одна часть стебля розы сорта «Принцесса Грейс» под пластмассой демонстрировала лёгкий синеватый оттенок, который, согласно Нассу, мог бы быть началом мутации, прелюдией к возможной параллелизации всех роз. Это странное явление, которое теперь известно как окрашивание Насса, ещё не получило удовлетворительного объяснения. Насс проводит свои эксперименты в обстановке высокой секретности, и держится на расстоянии и уклончив даже со своими коллегами по лаборатории. Также не было никакого объяснения тому, как профессор Ванни[20], директор знаменитой итальянской лаборатории, имеющий репутацию благоразумного учёного и педантичного администратора, мог разрешить Нассу экспериментировать на редчайшей и наиболее драгоценной из всей его коллекции Solea, таким образом подвергая её риску полного распада. Возможно, на этот и другие вопросы будут даны ответы на приближающейся конференции по параллельной философии, которая должна проводиться в Токио в 1978 году. Тогда и Насс, и Ванни будут среди выступающих.

Часть вторая. Растения

Tirillus

Подавляющее большинство параллельных растений найдено поодиночке или небольшими группами, которые количеством редко превышают дюжину. Тирилы, как и «лесные щипчики», по своей природе являются общественными и живут плотными группами, которые иногда покрывают большие площади. Особенно много примеров этому найдено в тундрах Земли Акермана, недалеко от пролива Бортова, где бесконечные поля тирилов тянутся, насколько хватает глаз, исчезая лишь в морозной дымке арктического горизонта.

Изо всей параллельной флоры тирил имеет самое широкое и наиболее различающееся (табл. X) географическое распространение. От арктических тундр до Перуанских Анд, от сибирских степей до mesas Паталонии, от Дельты Омара до берегов Залива Добрых Друзей, учёные и путешественники, интересовавшиеся ботаникой, отметили присутствие Tirillus vulgaris и его более аристократичных разновидностей: T. major, T. tigrinus (рис. 12), и T. tihirlus extinctus (ископаемая разновидность).

Его скромная форма, столь же простейшая, как у нашей травы, была известна, начиная с незапамятных времён, и отмечена целых три тысячи лет назад на петроглифах индейцев племени мокви, что жили на реке Фремонт в Юте. Теофраст упоминает его в своей «Сельской беседе», а менонитский манускрипт упоминает тирил как пример совершенной и мирной общественной жизни.

Tirillus vulgaris или обыкновенный тирил — прототип остальных видов, достигающий от 18 до 26 сантиметров в высоту и приблизительно сантиметровой толщины. Он живёт плотными группами, иногда по целых четыре тысячи отдельных растений на квадратном метре. Часто растения собраны вместе так тесно, что в препараллельных условиях больным растениям нет возможности увянуть, и они гибнут в выпрямленном положении, поддерживаемые своими соседями.

В параллельной ботанике тирил — единственный вид, у которого нормальные особи могут быть найдены рядом с окаменевшими или фоссилизированными экземплярами. В Ампу-Чичи в Перу, примерно в девяноста километрах от самого высокого пика Чиму-Пичу, палеоботаник Эдвард Г. Кинсингтон обнаружил целые поля фоссилизированных тирилов, которые, очевидно, погибли от какой-то эпидемии; все находятся в отличном состоянии сохранности, и все в вертикальном положении. «Они похожи на поля спорыньи», пишет австралийский палеонтолог, который, будучи молодым человеком, жил некоторое время в Турине, посещая известные университетские курсы Онофрио Пенниси по миопалеонтологии. Поэтому он был знаком с «пьемонтскими рожками» того времени, хотя фактически это было во время Первой Мировой войны, когда мука была не лучшего качества.

«Чёрный цвет» у тирила находится среди наиболее красочных оттенков всех параллельных растений. В немногих тестах, которые были сделаны с помощью хромометра Ферсена, были получены значения F-колебаний от 82° F. до 112° F., что является довольно значительным диапазоном, если задуматься, что цвет чёрных растений главным образом один и единственный. Эти значения не намного ниже, чем полученные для листьев Frenemona taliensa, наиболее сильно окрашенного изо всех параллельных растений.

Можно задать хороший вопрос: почему мы не обладаем более точными данными относительно цвета растения с таким широким географическим распространением? Этому есть много причин: громоздкость и вес хромометра, не поддающиеся контролю изменения в атмосферном давлении, колебания плотности озонового слоя. Но главной причиной, упомянутой ранее, является невозможность перемещения растений с одного места на другое. Эта трудность имеет место не только для тирилов, но и для всех параллельных растений.

Laboratorio delle Campora провела многочисленные эксперименты по перевозке этих растений, но, к сожалению, ни один из них пока не увенчался успехом. Однако, Марчелло Ванни, директор лаборатории, с помощью Валерио Тарквини в настоящее время совершенствует новый тип герметизируемого оборудования, которое, как он надеется, даст положительные результаты в обозримом будущем.

Что касается препятствий для смены среды обитания, мы должны, возможно, повторить несколько общих наблюдений. Как прямой результат их собственной безматериальности, параллельные растения довольно элегантно поддаются словесному описанию, но решительно враждебны к любому методу документации, который угрожает дублировать то, что в них является просто внешностью, особенно посредством ложной «действительности» вроде фотографии.

Таблица X. Тирилы

Рис. 12 Tirillus tigrinus и Tirillus bifurcatus

Были сделаны многочисленные неудачные попытки сфотографировать явно доступные растения, даже при том, что использовалось наиболее усовершенствованное оборудование, которое, казалось, фактически гарантировало успех. Таким образом, за исключением этих попыток и очень немногих предположительно слепков с натурального объекта, наши главные источники информации, к сожалению — устные сообщения и трёхмерные реконструкции, смоделированные или по памяти, или по рисункам, сделанным с натуры.

В любом случае тирил — это наиболее документированное изо всех параллельных растений. С 1972 года Американское Общество любителей тирилов было проинформировано о целых одиннадцати недавно обнаруженных благодаря экспедициям Кинсингтона и Рожера Ламон-Паки из Института Парабиологии Катараса колониях, шесть из которых в Центральной и Южной Америке. Из остальных три находятся в Африке и две в Сибири.

За исключением T. bifurcatus (рис. 12) из Якрузии и аномальных, автопаразитных экземпляров, найденных Каровским на Аркистанском плато, все известные разновидности тирилов обладают сходными морфологическими особенностями. Если они отличаются от прототипа вида T. vulgaris, то это скорее по поведению, чем по форме. Имеется, и это правда, карликовая разновидность, которая обитает на краю Великого Африканского рифта, около озера Киву в Руанде, но возможно, что мы не можем воспринимать её истинные размеры, и что её поведение подобно поведению Anaclea taludensis, наблюдавшейся и изученной японским биологом Камикочи.

Здесь мы приводим список из четырнадцати разновидностей прототипного Tirillus vulgaris, с указанием места, где они были найдены (перепечатано из ежегодника Американского Общества любителей тирилов).

T. odoratus Мексика Сьерра-Мадре

T. silvador Перу Ампу-Чичи

T. oniricus Эквадор Кордильера Реаль

T. mimeticus Бразилия Карима

T. tigrinus Аргентина Кечуа

T. parasiticus Бразилия Рио Самона

T. tirillus Сибирь Якрузия

T. tundrosus Аляска Хельмутланд

T. major Пацифика Западная Патагония

T. omarensis Азия Дельта Омара

T. tihirlus extinctus Иран Сараб Байнах

T. minimus Руанда Озеро Киву

T. bifurcates Сибирь Якрузия

T. bulbosus Германи яБавария

Tirillus oniricus

T. oniricus был в первый раз обнаружен в Эквадоре американским поэтом Джоном Керри («Одинокий Джон»)[21], который передал информацию своему другу биологу Рожеру Ламону-Паки[22], когда узнал об исследовании, которое последний проводил в области параллельной ботаники. Именно этому французскому учёному мы обязаны всей имеющейся у нас документацией этого странного растения, ставшей плодом долгого и упорного изучения во время экспедиций вдоль Кордильера Реаль. На плато Кукута, у подножия великого вулкана Чимборасо, он нашёл небольшие колонии тирилов, описанных Керри, спрятавшиеся среди бесконечных зарослей Ostunia fluensis (тебохо индейцев яварос). На тебохо созревают чёрные и замечательно треугольные семена, которые индейские дети используют для игры в салари, игры, которая в последние годы стала весьма популярной в Скандинавии в цветном пластмассовом варианте под названием Skaap-Skaap (рис. 13). Ламон-Паки пробовал сфотографировать тирилы из Эквадора с помощью специальной линзы Рэмсена с расстояния одного километра, но, к сожалению, там, где должны быть тирилы, фотография показывает только белое пятно.

Рис. 13 Ostunia fluensis и её семена (сверху) и игра Skaap-Skaap

T. oniricus кажется во всех отношениях нормальным тирилом, не выше и не толще, чем его более обычные и доступные сородичи. Тревожной особенностью этого растения является то, что его образ явно откладывается в каких-то пока неизвестных уголках памяти, где с нерегулярными интервалами ощущается его присутствие. После того, как Ламон-Паки первый раз увидел поле этих тирилов, он пострадал от странного недуга, который в первый раз отнёс на эффект высоты. Он сел на валун, в надежде, что всё пройдёт, но образ растений продолжил возвращаться, наполняя его сознание в почти стробоскопической последовательности, но с непредсказуемыми интервалами. Когда ему удалось направить ход мыслей в сторону других воспоминаний, даже из отдалённого прошлого, всё вновь стало нормальным и странное чувство внезапно исчезло. Постепенно он научился управлять явлением, заставляя себя думать вначале о тирилах, а затем о чём-то ещё, таким образом управляя также ощущением небольшого головокружения, которое всегда сопровождало появление мысленного образа растений.

Невролог Теодор Киндерштайн, известный своими экспериментами с галлюциногенными веществами, в течение некоторого времени работал с Ламоном-Паки. По его мнению, явление похоже на то, которое производит бомбардировка сетчатки лучами пламени, полученного от сжигания токскалина. Похоже, что T. oniricus обладает таким свойством, к счастью, редким в природе, вызванным случайными преломлениями световых волн, которые опосредованно излучаются с его поверхности. Возникающее в результате неустойчивое появление образа в памяти пока не получило удовлетворительного объяснения. Ламон-Паки, который подвергся многочисленным нейроцефальным экспериментам в Неврологическом институте в Лионе, научился не вспоминать про Tirillus oniricus, который он обнаружил, в течение строго предопределённых отрезков времени. В этом ему очень помог индийский гуру Аджит Бараханджи, который дал ему уроки умственной деконцентрации и избирательной блокировки мыслей.

Tirillus mimeticus

Поскольку параллельные растения — в отличие от своих близнецов по эту сторону изгороди (мы вспоминаем незабываемую фразу Дулье) — не отягощены конфликтами и борьбой за существование, трудно понять, как получилось так, что на острове Карима в устье реки Рио де лас Альмас должен существовать тирил, столь совершенно замаскированный, что он невидим во всех смыслах и значениях. Ламон-Паки, обнаруживший T. oniricus в Эквадоре, описывает T. mimeticus как чуть более низкий, чем в среднем для нормальных тирилов (примерно двенадцать сантиметров), но имеющий такой же диаметр. Он постоянен по форме, без аромата, и имеет гладкую поверхность заросли. Он живёт небольшими семейными группам, не более шестнадцати особей, поддерживая постоянное расстояние в три сантиметра до своих ближайших сородичей. Ламон-Паки предоставляет нам эту информацию как чисто логический вывод, потому что растение настолько совершенно замаскировано в его среде обитания из чёрной вулканической гальки, что не заметно обычными визуальными способами.

Рис. 14 Tirillus mimeticus и камни

Ламон-Паки услышал об этом тириле от индейцев Канака, что недалеко от Каримы и единственного всё ещё населённого острова архипелага. Вечером одного летнего дня его повезли на Кариму шаман и несколько молодых индейцев и там показали группу тирилов, которые в красном свете заката должны были демонстрировать какие-то остатки формы. Но биолог ничего не увидел. Благодаря помощи индейцев он подумал, что ему удалось прикоснуться к нескольким растениям, которые очень удивили его в свете известной уязвимости всех параллельных растений к человеческому прикосновению. Он сделал большое количество фотографий, используя различные линзы и типы плёнки, и, в отличие от его фотографических неудач в Эквадоре, результат был в некотором смысле положительным. При увеличении можно ясно увидеть каждую деталь закруглённых камней и того, что должно быть T. mimeticus, хотя пока не представляется возможным отличить одно от другого (рис. 34).

Отвечая Ламону-Паки на вопросы по этой теме, индейцы представили мифологическое объяснение явления. Когда шаман умирает, рассказывали они, его душа живёт в водах эстуария и плывёт под водой к островку Карима. Там она появляется и стоит, невидимая среди камней, наблюдая за действиями его живых родичей. Когда оконо искушён возможностью совершить грех насилия, душа-тирил (Tu’i-sa) выстреливает стрелу, которая ранит виновного, наказывая его лихорадкой, болями и рвотой. Фактически оконо никогда не признаются в полной мере о своих телесных болях, чтобы они не могли показать тайные желания насилия. Заболев, эти миролюбивые индейцы прячутся вне селения и проводят время в молчании, а когда бриз дует в направлении Каримы, они успокаивают мстительные души, делая маленькие лодки из сухих листьев саклама, наполняя их цветными перьями и семенами куфолы, и отпуская плыть к острову тирилов. (табл. XI)

Во время своего последнего посещения острова Карима Ламон-Паки видел маленькую флотилию этих крошечных лодок, приплывшую на пляж. Опасаясь, что волна насилия или эпидемия захлестнула соседний остров, учёный упаковал свои сумки и спешно уехал.

Табл. XI Лодка смирения индейцев оконо, сделанная из листьев

Tirillus parasiticus

Паразитический тирил растёт на мёртвых стволах и ветвях деревьев в некоторых (табл. XII) тропических лесах. Обладая нормальными формой и размером, он отличается от других видов тирила главным образом по построению групп. Растения фактически размещены в одну линию через несколько сантиметров одно от другого, и их число в каждой группе всегда нечётно. Поэтому группы симметричные, и эта особенность часто подчёркивается центральным тирилом, который является более высоким, чем остальные.

Эти тирилы — не настоящие паразиты. Термин «паразит» происходит от греческого para (около) и sitos (еда), и подразумевает эксплуатацию состояний или качеств других ради собственного выживания. Это со всей очевидностью не относится к растениям, чьё существование не зависимо от отношений с другими организмами или с окружающей средой, и чей жизненный цикл, если можно использовать такой термин, происходит в неподвижном времени, которое гарантирует постоянство их физических форм.

Название «паразитический тирил» было использовано для описания этих растений Якобом Шейнбахом из Ганноверского университета, который, конечно, понятия не имел о недоразумених, которые создаст это нечаянное крещение. Шейнбах обнаружил растения во время экспедиции по бразильским лесам в области реки Рио Самона и в письме к своему коллеге Метцену использовал слово «паразит», чтобы упростить то, что в ином случае было бы довольно длинным описанием: «Вчера я видел растение, довольно похожее на спаржу, гладкое и неопределённого тёмного цвета с бронзовыми огоньками. Оно росло, очевидно, на коре упавших стволов и больших мёртвых ветвей. Абсолютно очевидно, что это тип паразитического тирила. Будучи не в состоянии в силу очевидных причин дотронуться до растений, я сделал несколько рисунков, которые послал Джеку для публикации. Эти тирилы выглядят, по-моему, совершенно нормальными, но мой дорогой Метцен, как же мы должны объяснить их присутствие на том, что является субстратом, подверженным главным образом биологическому разложению, на стволе, который в тропическом лесу должен сгнить из-за влажности и повреждения насекомыми по прошествии лишь нескольких месяцев? Что случается, когда параллельное растение, по своей природе безразличное к течению времени, вверяет свою судьбу таким сомнительным условиям? Достоверность всей нашей научной работы за последние пять лет находится в рискованном положении, если мы не сможем найти чёткий ответ на этот волнующий вопрос».

По возвращению из Бразилии, Шейнбах начал серию экспериментов с целью отыскать вероятные связи не только между двумя ботаниками, но и между видами времени, которое столь радикально отличающимися способами обеспечивает условия существования параллельных растений и обычных растений. Эти эксперименты всё ещё идут, но в целом все согласны, что у них мало надежд на успех.

Табл. XII Паразитические тирилы

Tirillus odoratus

Мы знаем, что блеск параллельных растений часто усиливается путём появления на них своего рода воска, бесцветного вещества, известного как эмифиллен. Это вещество обычно не имеет запаха, но исключения из этого правила наблюдаются для некоторых разновидностей Giraluna и разновидности Tirillus odoratus из мексиканской Сьерра Мадре. Индейцы мачоле думают, что эта особбенность ответственна за галлюциногенные свойства, которые недавно были изучены командой невропатологов под руководством Карлоса Манчеса.

T. odoratus найден в горах северной части Сьерра Мадре. Это редкое растение, тем более, что среда его обитания — среди вывернутых корней Olindus presiitanus, дерева, которое явно подвергается угрозе исчезновения повсеместно на американском континенте. Этот тирил весьма небольшого размера, едва когда-либо превышающий двенадцать сантиметров в высоту, и почти чёрный. Поскольку он всегда встречается в тени, он фактически невидим. В первой декаде апреля бесконечно тонкий слой эмифиллена испускает сильный кисло-сладкий запах, который обладает свойствами афродизиака для молодых мачоле, вызывая полную страсти реакцию, которая в настоящее время стала полностью ритуализованной.

Мачоле имеют близкое физическое и культурное сходство с уичоле, которые живут на восточных склонах Сьерра. Считается, что эти два племени были первоначально единой группой, и что они оказались разделёнными военными неудачами во время испанского завоевания. Учиоле известны походом пейотерос, ежегодным ритуалом, цель которого состоит в том, чтобы собрать пейоте, гриб, богатый мескалином[23]. Нет ничего невероятного в том, что поход мачоле для сбора T. odoratus связан своим происхождением с известным походом пейотерос, или наоборот; последний, между прочим, является желанной целью некоторых зарубежных любителей, которые приезжают изо всех уголков мира во время короткого сезона пейоте.

У некоторых учёных есть мнение, что поведение мачоле вообще не проистекает из свойств эмифиллена, а скорее из явления коллективного внушения, восходящего к культурным мотивам, которые наделяют ароматный тирил символической и почти тантрической ценностью. Но Манчес, хотя и допускал, что воск, кажется, не содержит никаких известных галлюциногенных веществ, не только приписывает ему мощный эффект афродизиака, но также считает, что это даёт объяснение особой проблемы, с которой столкнулись исследователи этого растения: я говорю о том факте, что тирилы позволяют собрать и унести себя, хотя бы в течение очень короткого времени каждый год.

Как бы то ни было, в первый день апреля мачоле из рассеянных горных общин, которых едва ли больше, чем сотня, собираются в деревне Таичатльпек, которая состоит из дюжины жалких лачуг, грубо построенных из грязи и тростника — и там начинается поход. Молодые женщины, которые также пришли из других поселений, удаляются в большую церемониальную хижину, известную как чептоль. Этот строго женский дом, который является табу для мужчин, обычно предназначен для женщин в состоянии менструации или незадолго до родов, и молодых девушек племени для церемонии их инициации. Он стоит примерно в трёхста метрах от группы лачуг, которые представляет собой Таичатльпек. По этому случаю молодые девушки украшают чептоль лентами из бумажной ткани разного цвета, а в это время старухи с церемонией, которая продолжается большую часть ночи, закрывают дверь большой хижины и запечатывают её снаружи липкой смолой дерева мантека (масляного дерева). Женщины мачоле остаются запечатанными в чептоле на протяжении трёх дней, во время всего похода тириллерос, и всё это время они не спят и не едят. Они почти непрерывно поют низкими голосами и мажут свои тела маслянистым и приятно пахнущимся соком плода тлак, большая глиняная фляга которого стоит в середине хижины; в иное время она совершенно пуста.

Как только первый тирил найден в тени Olindus, тириллерос начинают своего рода марш-танец, который постепенно ускоряется до лихорадочного ритма и продолжается без остановок на протяжении трёх дней и ночей. Когда растения сорваны, они передаются от одного тириллеро к другому так, чтобы каждый мог глубоко вдохнуть аромат. В полдень на второй день, когда сексуальное волнение достигло пика эротической истерии, мужчины начинают свой поход назад, всё ещё танецуя, распевая песни и призывая бога Актапетля.

Держа тирилы высоко над головами, они собираются перед чептолем. По знаку шамана, который один имеет божественное полномочие нарушить табу, шесть тириллерос, известных как «тлоколес», разрубают непрочные двери ударами мачете, и орда тириллерос устремляется в чептоль. Оргия, которая следует за этим, может длиться столько же, сколько марш, два или три дня. Это было описано Джоном Мистерсом, возможно, единственным путешественником, который присутствовал при этом экстраординарном событии, хотя даже он наблюдал его только через щель в задней стене чептоля.

Мистерс добрался до Таичатльпека случайно, как раз в тот момент, когда тлоколес были на стадии разрушения двери в чептоль. Его сопровождал молодой проводник из числа индейцев уичоль. Воспользовавшись волнением толпы перед помещением, Мистерсу удалось привязать своих лошадей к находившемуся рядом дереву и скрыться вместе со своим молодым проводником у задней части здания. Там они остались на большую часть ночи, но затем убежали на рассвете из страха быть обнаруженными. До заката они могли наблюдать, хотя довольно неопределённо, что происходило внутри, поскольку там не было никакого света, кроме солнечного, который проникал через маленький дверной проём. Позже они могли лишь слышать шум от движений тел, стонов, и время от времени общего восхваления богов.

Молодой индеец племени уичоль, который учился в Индейском деловом центре в Гвадалахаре, позже сумел объяснить этнологу смысл того, чему он стал свидетелем. Он сказал ему, что у мачоле вообще тихая семейная и общественная жизнь, основанная, что довольно удивительно, на единобрачии, но не на патриархальной основе. Функция оргии, вызванной Tirillus odoratus — институционализация полного сексуального промискуитета, и таким образом дети, зачатые в течение тех дней, не могут быть отнесены к определённому отцу. Вместо этого они растут без подавления со стороны отца-хозяина, в любви и заботе всего сообщества. У племени мачоле эта система устранила не только известные состояния психического напряжения, вызванные отношениями отец — сын, но также правами наследования и частной собственности. Это произошло также среди учиоле, но по совершенно иным причинам.

Tirillus silvador

К югу от озера Титикака на плато западных перуанских Кордильер, где вначале рос наш домашний картофель, есть множество растений, которые процветают, несмотря на высоту над уровнем моря, и имеют первостепенную важность для рациона индейцев. Это ока (Oxalis tuberosa), уллюко (Ullucus ttberosus) и квиноа (Chenopodium quinoa). В бесплодных областях на несколько сотен метров выше естественных границ обитания этих растений находятся заросли тирилов разновидности T. silvador, которые из-за их странного поведения на несколько лет привлекли внимание учёных.

В общих чертах эти тирилы из Анд не слишком отличаются от других разновидностей, отмеченных в различных более удалённых областях земли. Будучи в среднем около двадцати сантиметров высотой, они живут прижатыми друг к другу в плотных колониях. Их цвет — это цвет классического тирила: тёмно-серый с бронзовым отблеском. Они не имеют запаха и не сменили своего распространения или среды обитания на памяти человека. Из-за какой-то неизвестной атавистической причины индейцы не трогают их, и даже ламы, проходя мимо них на пути с одного пастбища на другое, ведут себя очень осторожно, чтобы не наступить на них.

Экстраординарная и до настоящего времени необъяснённая особенность этих небольших растений — это то, что ясными ночами в январе и феврале некоторые из них, кажется, испускают пронзительные свистящие звуки, которые совершенно отчётливо слышны на расстоянии двуста или трёхста метров от него. Звук похож на голос певчего сверчка, туземного для Кордильер, и многие индейцы полагают, что сверчки прячутся среди тирилов. Их веру усиливает тот факт, что, подобно песне сверчка, свист тирила прекращается, как только кто-то приближается к месту, откуда он, как кажется, раздаётся. Но эксперименты показали, что сверчок не мог выживать выше 3500 метров над уровнем моря, тогда как тирилы растут на высоте 5000 метров выше уровня моря, или даже выше. Хосе Торрес Ласуэго из университета Халуко, который организовал множество экспедиций в [эту] область, изучил проблему вдоль и поперёк, не будучи в состоянии дать какое-либо надлежащее объяснение. Были исследованы тысячи растений, но ни одно не показало никакой морфологической аномалии, которая могла бы каким-то образом позволить производить звук. Гипотеза «полос дуновения», неустойчивых порывов ветра, которые заставляют некоторые расположенные в нужных местах растения вибрировать, вначале казалась имеющей некоторое правдоподобное основание, но тщательные эксперименты показали, что она столь же необоснованная, как все прочие. Торрес выдвинул идею о том, что некие отдельные растения обладали способностью производить звук, и что это имело определённую защитную функцию, чтобы держать лам на расстоянии. Он действительно замечал, что, когда лама приближается к растениям, подача свистящих звуков усиливается, хотя животные, обходящие заросли тирила по краю, кажется, проявляют большую осторожность, чтобы не наступить на них. Однако позже было обнаружено, что между этими двумя явлениями не было никакой связи. Измеренная длина звуковой волны свиста T. silvador составляет 12000 мелодин (система A.S.I.), хотя нам известно, что лама, подобно другим представителям семейства верблюдов, не может воспринимать колебания длиннее, чем 9,000 мелодин.

Команда Торреса установила ряд мини-микрофонов по краю нескольких зарослей тирила и получила много часов записей, которые, к сожалению, имеют только документальную ценность. Тем не менее, этот способный перуанский учёный сказал, что закончил работу над инструментом, способным установить точное место испускания таинственных свистящих звуков. Он надеется, что это может привести к идентификации растений, являющихся источником звуков, что является обязательным первым шагом к любому адекватному объяснению явления.

У индейцев аймара, коренных обитателей Сьерра, есть многочисленные басни и легенды, в которых эти свистящие тирилы выступают как герои. Одна из них особенно известна повсеместно в Перу в форме корридо (популярная песня), происхождение которой восходит ко временам испанской конкисты. Примерно несколько лет назад слова песни были приписаны Мануэлу Гонсалесу Праде (1848 — 99), поэту, эссеисту и радикальному философу, но музыковед Хосе Мануэль Сегура отследил рукопись, датированную 1830 годом, лишь шестью годами позже сражения при Айякучо (декабрь 1824 г.) в которой капитан Сукре, при помощи Боливара, утвердил независимость Перу от испанской короны. В корридо рассказывается об истории патруля испанских солдат под командой печально знаменитого капитана Малегро, занятого поиском Маноло Перчука, молодого индейца, обвиняемого в том, что он убил дюжину конкистадоров своим качупоте. Молодой человек скрылся в хижине на вершине Сьерра, но его предала ревнивая женщина. Однажды ночью испанский патруль осторожно выдвинулся к хижине, которая оказалась окружённой зарослями T. silvador. Вдруг со всех сторон послышался резкий свист. Испанцы подумали, что они попали в засаду, и бежали. Посчитав, что девушка предала их, они приговорили её к смерти.

Лесная пинцет-трава

Лесная пинцет-трава, подобно тирилам, является общественным растением. Она живёт в тени деревьев маненго в джунглях Индонезии, под Kieselbaume [ «галечное дерево»? (нем.) — В. П.] в Шварцвальде и между корнями деревьев бен в Тецугахараиме, колониями, которые иногда превышают сотню отдельных растений. Самый случайный взгляд на эти растения не оставляет сомнений насчёт того, как они получили своё название. (табл. XIII) Два крыловидных листа, очень похожие на листья лесных щипчиков (разновидности толстянковых), симметрично противопоставлены друг другу в жесте редкостной элегантности. За немногими исключениями, их слегка округлённые кончики всегда отогнуты наружу. Менее примитивная, чем тирилы, сама лесная пинцет-трава, однако, довольно простое растение, которое по форме имеет много общего с нормальными растениями, растущими в подлеске, и ботаники только недавно узнали об их существовании. Как в случае многих других параллельных растений, её нельзя перемещать с одного места на другое. Она превращается в пыль при малейшем контакте с любым объектом, чуждым её нормальному экологическому окружению, и только в нескольких случаях была доказана возможность заключить её в мгновенном высыхающий полиэфимерол. У неё глубокий, унылый чёрный цвет, довольно похожий на цвет тирилов, и в подлеске её очень часто трудно увидеть на фоне теней от стволов деревьев. Иногда этот цвет ослаблен слабыми бронзовыми отблесками благодаря покрову из воска, который покрывает наружную поверхность листьев.

Профессор Учигаки Сутекичи, занимающий пост председателя кафедры социоботаники в Токийском университете, опубликовал множество статей на тему предполагаемого общественного образа жизни лесной пинцет-травы и тирилов, выдвигая идеи, которые сначала могли бы показаться произвольными или даже фантастическими, но которые фактически достойны серьёзного рассмотрения. Учигаки думает, что расселение пинцет-травы в том виде, что мы видим сегодня — это заключительный результат замысловатого ряда манёвров, нацеленных на завоевание территории, и что эти манёвры несут отпечаток самого экстраординарного сходства с ходами в игре го. Он говорит, что лесная пинцет-трава была изначально проростками сложного клубка корней, который был переплетён с корнями дерева бен, огромного цветкового растения, которое растёт только в лесах острова Тецугахараима. Этот клубок корней был вместилищем подземного разума, планирующего и хранящего программу постепенного будущего распространения отпрысков, приводящего программу в действие и управляющего различными её стадиями. Стратегические решения, которые повиновались строгим ортогенетическим законам, но которые имитировали жестокую борьбу за выживание, привели, в конце концов, к своего рода статусу-кво, без победителей или проигравших. Оставив иллюзию самоопределения и оставив своё обманное оружие, отдельные растения закончили [борьбу], живя монотонной жизнью в сообществе, словно состарившиеся ветераны. Именно в отношении этой последней стадии игры Учигаки считает, что он может обнаружить момент мутации в сторону параллельной ботаники. Истощение энергий, которые когда-то обещали вырвать у времени и пространства некоторое количество смысла существования для индивидуума, привело к коллективной неподвижности. Хрупкая система, которая, казалось, получала свои эфемерные состояния из неизбежно ошибочных ответов на бессмысленные вопросы, была, таким образом, заменена бесконечной уверенностью, которую могло обещать только параллельное состояние. Учигаки прослеживает то, что он принял как историю отдельной колонии пинцет-травы, проводя параллель с известной партией игры в го, сыгранной много лет назад двумя знаменитыми чемпионами Шараку и Угоме.

Оригинальный tour de force Учигаки произвёл много волнений в японских научных кругах, но не провалился, вызывая некоторое недоумение среди его западных коллег.

Игра го была ввезена в Японию китайским легатом Иен Та-Яо во времена эпохи Хейрю, а более точно — во времена правления императора Шохеи. Вскоре она была с энтузиазмом принята японской аристократией и со временем стала японской национальной игрой. Го, как считается, является самой древней в мире игрой, изобретение которой обычно приписывают китайскому императору Шу, который правил в начале третьего тысячелетия до Рождества Христова. Говорят, он придумал её, чтобы стимулировать мышление своего старшего сына Винг Вена, но намного более вероятно, что старый монарх, изучая движения иши, пытался придать форму предписаниям культа су-чуань, преданным сторонником которого он был. Согласно доктрине су-чуань, каждое действие в жизни должно осознанно тяготеть к моменту заключительного покоя, так называемого та-хенг, который в ритуальной борьбе, известной как шоу-си, представляет собой окончательную неразрывную взаимную неподвижность борцов, тупик, в котором смирение потенциального победителя находится в совершенном балансе со смирением вероятного побеждённого.

Табл. XIII Лесная пинцет-трава

Состояния та-хенг можно достичь в процессе медитации, называемом чен-чжу-лян, при котором мышление представляется маятником, который качается от вопроса к ответу, а от него, сформулированного как вопрос, к дальнейшему ответу в парализующем ряду выборов приоритетов в каждодневных действиях жизни. Это должно было затенить второй процесс, называемый та-цанг-ши, для чего император Шу, как предполагается, изобрёл правила го, с помощью которых, как считал Учигаки, он мог обнаружить социоботаническую структуру колоний лесной пинцет-травы.

Игра фактически состоит из множества стратегических выборов позиции (моку), цель которых состоит в том, чтобы завоевать территорию на игровом поле го и не дать противнику сделать того же самого. С невероятной целеустремлённостью и терпением Учигаки сравнивал распределение пинцет-травы, найденной Сугино Киничи за несколько лет до этого в лесу Овари, с финальным положением, та-хенг, в игре го, и, проигрывая партию назад, устанавливал каждый ход в игре. Таким образом, после партии игры у него была возможность отследить последовательность, в которой проросли растения группы, и продемонстрировать, что они подчинялись точным правилам, которые были очень похожи на правила го, и развивались, как он и предполагал, фактически одинаково с памятной партией, сыгранной Шараку и Угоме (Рис. 15 и 16).

Настойчивость Учигаки в сравнении между распределением проростков в группе Овари при помощи ходов отдельной партии в го ясно демонстрирует наклонность в сторону мистических и эстетических стремлений, которые весьма чужды западному научному мышлению. В любом случае мы обязаны признать, что идея относительно порождающего клубка корней, который создаёт и исполняет генетические программы, имеет, по крайней мере, качество новизны. Дальнейший вес теории придало соображение, упомянутое Учигаки, о том, что, поскольку растения не могут передвигаться, подобно животным, их выбор местоположения всегда категорический и должен являться результатом стратегии, в которой все акты индивидуальной борьбы имеют конечной целью коллективную неподвижность.

Рис. 15 Позиция та-хенг в партии го, сыгранной Шараку и Угоме

Бронзовое факсимиле группы лесной пинцет-травы из Овари можно увидеть в Императорском Музее Естествознания в Токио. Она является центральным экспонатом в самом большом зале в новом крыле, полностью посвящённом параллельной ботанике. Вокруг него расположено восемь го бан, сделанных из ичо (Salisburia adiantifolia): это низкие столики с ножками, формой имитирующими плод кучинаши. В настоящее время кучинаши — это название Gardenia floribunda, но в японском языке это также означает «безротый» и является предупреждением для зрителей, чтобы они соблюдали тишину, когда идёт игра в го.

Именно в Зале Лесной пинцет-травы Музее в течение нескольких последних лет проводились Национальные чемпионаты по го, и не столь уж редко там можно видеть игроков, одетых в традиционные кимоно, повторяющих ход за ходом партию, которая была сыграна тысячи лет назад под гигантским деревом бен, и которая в заключительной ботанической позиции та-хенг чудесно сохранилась неповреждённой до нашего времени.

Рис. 16 Распространение лесной пинцет-травы в Овари

Tubolara

Я часто упоминал безматериальность параллельных растений, обращая внимание не только к полному отсутствию у них органов, но также к факту, что у них нет никакого настоящего внутреннего содержания. Оскар Хальбштайн распространяет это понятие, типичное для параллельной ботаники, на всё в мире, замечая, что внутренность материальных объектов — это ни что иное, как мысленный образ, идея. Он поясняет, что, когда мы разрезаем что-то пополам, мы открываем не его внутренность, как собираемся это сделать, а скорее две видимых внешности, которые не существовали прежде. Повторяя действие бесконечное количество раз, мы просто произвели бы бесконечный ряд новых внешних поверхностей. Для Хальбштайна внутренняя часть вещей не существует. Это теоретическое построение, гипотеза, которая запретна для нашей проверки.

Внутренность параллельных растений, кроме того, уклоняется даже от теоретического определения. Поскольку мы интересуемся веществом, которое является полностью «другим», которое не может быть найдено в природе, оно буквально не поддаётся осмыслению. Хальбштайн говорит о нём, как о «слепом цвете», но мне кажется вольным и рискованным с научной точки зрения проводить даже самые явные поэтические сравнения с нормальным миром. (табл. XIV)

Туболара, которая водится главным образом на Центральном Плато в Талистане, Индия, ставит проблему внутреннего содержания параллельных растений в новом и достаточно ином свете. Это касается не столько их безматериальности, сколько их формы, не столько цельной внутренности их неоднозначной сущности, сколько пустотелой внешности — которая, в некотором смысле, является внешним пределом внутренности растения.

Табл. XIX Tubolara

Вот, в чём состоит парадокс Tubolara: два внутренних содержания, одно из которых в обычных терминах было бы её веществом, и которое в основном ответственно за её присутствие, является незаметным, тогда как то, что мы обычно были бы склонны считать несуществующим, пустота, которую содержит растение, видимо. Парадокс даже становится ещё больше, когда мы думаем, что пустота внутри трубы, видимая внутренность, имеет очень определённую функцию: она содержит, как фрагмент её собственной среды обитания, часть окружающей среды, в которой находится само растение.

В Тантре туболара представляет сосуществование во времени и пространстве женского и мужского начал.[24] Это лингам (мужской орган) и йони (вульва), и как физический союз мужчины и женщины, она символизирует сущность сотворённых вещей. В храмах Талистана, наряду со статуями Кришны и Вишну, мы часто видим стилизованные образы Tubolara, вырезанные из камня. Перед великим храмом Шалампура есть такой, высотой семь метров, и, поскольку никто никогда не имел возможности посмотреть на него сверху, его много лет принимали за лингам. Лишь недавно несколько рабочих, которые поднялись наверх, чтобы починить крышу храма, были невероятно поражены тем, что столб был полым. В результате этого открытия церемония Калата, которая проводится перед посевом семян и достигает кульминации в художественном оформлении предполагаемого лингама, должна была быть радикально изменена. В конце пуджа руководящий богослужением гуру теперь поднимается по шаткой бамбуковой лестнице и бросает рис и цветы в огромную каменную трубу, самую большую Tubolara в мире.

В джунглях Тампура в северном Раджастане встречается много разновидностей Tubolara, значительно более мелких, чем в Талистане. Для местных жителей она — табу. Рамеш Сиштра думает, что это табу происходит из веры, что темнота внутри растений представляет тёмную ночь смерти, населенную белыми летучими мышами, которые вцепляются в тела мёртвых, чтобы пожирать их внутренности. Этот талантливый индийский этнолог обосновывает свою теорию наблюдением, что тампурская Tubolara является любимым укрытием для Qidoptera fenestralis, крошечной белой ночной бабочки, которая может быть неясно видна трепещущей в темноте растений, превращая их в «иной мир», который не менее угрожающий для тех, кто является таким маленьким.

Camporana

Camporana, или растение-воздушный змей, известно в разных частях света под множеством названий. В Эквадоре оно называется куавенчо, как сокол — герой легенд племени аймол. В Гаити она — лист тайхаке, название африканского происхождения. В Дагомее и Верхней Вольте, где она, должно быть, в изобилии росла до массовых переселений племени окуна (во время которых она стала параллельным растением (табл. XV) оказавшись на грани исчезновения); кампорана известна в мифологии народов фон и корумба под названием тиале.

Кампорана — однолистное растение, состоящее из двух главных частей: окаймлённого покрывалом опахала и ножки. Известны две разновидности, Camporana erecta и C. reclinatus. Первая из них стоит на земле вертикально, поддерживаемая покрывалом вокруг длинного стебля, в то время как вторая лежит на земле подобно опавшим листьям. В обоих случаях центральная жилка листьев — просто продолжение стебля, большой черешок, который пронизывает ножку, разделяется в два или три ответвления и сходит на нет в направлении края листа. В случае C. reclinatus в местах, где листья касаются земли, особенно явно выражены часто появляющиеся наросты, известные как «корневые шишки», которые являются, в сущности, возможными рудиментарными корнями. Ножка Camporana обычно почкообразная и маленькая по сравнению со стеблем. С некоторого расстояния растение иногда напоминает нам церемониальное опахало (flabella), которые обычно помещались с обеих сторон тронов восточных владык, и даже в наши дни находятся сбоку от церемониального кресла Папы Римского. Лист сам по себе тонок только на краях, которые зачастую зазубренные. Он разрастается до значительной толщины к середине, но снова истончается в непосредственной близости от центральной жилки. Джеймс Форбс придерживается мнения, что перед параллелизацией растения вздутия на листе Camporana содержали полную систему внутренних жилок. Согласно этому английскому этнографу, которому мы обязаны многими нашими знаниями о Camporana, маленькие наросты, заметные на листе, свидетельствуют о неудачной попытке системы жилок стать внешней.

Табл. XV Camporana

Общая высота Camporana варьирует от 35 до 190 сантиметров, но образцы C. reclinatus редко превышают метр. Во время экспедиции в Верхней Вольте Форбсу удалось сфотографировать один экземпляр 135 сантиметров высотой, у которого внешние очертания были повреждены. Растению было, по крайней мере, семьсот лет, и от местного племени корумба Форбс слышал несколько легенд, которые, казалось, подтверждали его гипотезу, что оно выполняло тотемистическую функцию.

Особый интерес представляет космогонический миф о тиале, который рассказывает о дереве, которое росло около истока реки Двон. У этого дерева было тридцать семь огромных листьев, и оно принадлежало Леопарду. И не было ничего более драгоценного в целом мире, поскольку Леопарду достаточно было только коснуться одного из листьев своим языком, и чего бы он ни пожелал, появлялось бы по волшебству. Шли годы, и Леопард пожелал Мойбу, змею, которая обёрнута вокруг всех островов, и облака, которые дают дождь, и земляных черепах, и даже Кепле, великого паука. Но Леопард был стар, и однажды он почувствовал приближение смерти. Что он должен был делать со своим деревом? Он пошёл спросить совета у зайца Тока, который мог разговаривать лучше, чем другие животные, из-за раздвоенной губы. «Что мне следует сделать с тиале?» — спросил он. Ток посоветовал Леопарду отдать его своим сыновьям до того, как он умрёт. Но Леопард спросил: «Как я смогу разделить листья между моими двенадцатью сыновьями?» «Убей одного из своих сыновей, или двух, или трёх, — ответил Ток, — пока ты не сможешь разделить листья поровну среди тех, которые останутся». Но Леопард догадался, что это было невозможно: ему не удалось разделить тридцать семь листьев ни на какое число вообще. Он спросил совета у Муравья, но Муравей не смог найти ответа. Он спрашивал и Черепаху, и Змея Твембо, и даже бога Наваки, но никто из них не смог найти ответа. Тогда Леопард пошел к гусенице Цо, и Цо сказала: «Возьми меня к дереву тиале». Она заползла на хвост Леопарду, и была доставлена туда. Она сразу принялась за работу и съела один лист[25], и теперь Леопард смог раздать по три листа каждому из своих сыновей и умереть в мире. Гусеница Цо спустилась к реке Двон и там извергла из себя остатки от листьев тиале. Когда река увидела помёт, она слизнула его маленькой волной, и затем среди вод появилось каноэ, а в каноэ были Квеп и Ламу, и от них пошли все сыны людей племени корумба.

Джеймс Форбс, большой любовью которого была ботаника, но который по профессии был этнографом, сделал интересное наблюдение насчёт этого мифа, который объясняет происхождение тотема тиале. «Это никоим образом не простое совпадение, — говорит он, — что миф основан на главном числе, что является довольно утончённой концепцией. Из всех африканских народов корумба наиболее сведущи в арифметике, что можно увидеть по их игре твам-ха-рд, в которую играют с помощью ста восьми галек, каждая из которых имеет отличное от прочих числовое значение».

Африканская мифология выжила в культах вуду у кланов чернокожих из Центральной Америки и Бразилии. В Гаити и в других местах в Вест-Индии, где мифы Берега Слоновой Кости сохранились в большей чистоте, дерево тайхаке фигурирует как божественный инструмент для создания всех живых существ. Согласно легенде, это огромное дерево стояло на облаке под названием Вайко и приносило плоды, содержащие растения и животных, рыб и птиц, черепах, и также мужчину и женщину. Когда бог Ньямбе закончил творить великий океан и все острова, которые плавают в нём, согласно гаитянской легенде, он потряс тайхаке с огромной силой, и зрелые плоды упали на землю и раскололись, освобождая существ, которые созрели внутри них. Когда все плоды упали, Ньямбе пришло в голову послать ангелов, чтобы посмотреть результаты его работы. Он поместил каждого из них на лист и потряс дерево ещё раз. Листья полетели к земле подобно множеству бабочек. Ангелы удостоверились, что всё было хорошо, но, когда они собирались возвращаться в небеса, люди попросили Ньямбу позволить ангелам остаться с ними. Бог позволил двенадцати ангелам остаться на земле и следить за счастьем людей. Ангелы посадили свои листья черешками в землю, чтобы сохранить их живыми в случае, если Ньямбе когда-нибудь позовёт их обратно на небеса. Когда белые люди пришли с оружием и обратили людей вафонга в рабство, Ньямба призвал ангелов к себе. На горе Вабика в Дагомее есть двенадцать отверстий: они были оставлены ангелами, когда они выдернули листья тайхаке из земли.

В своей книге об африканских мифах, изданной более чем за тридцать лет до открытия параллельной ботаники, Фобениус видит листья тайхаке как огромное однолистное растение, которое фактически существовало в Дагомее, и, вероятно, вымерло в середине семнадцатого столетия, во время самого тяжёлого гнёта французских работорговцев.

Он не мог узнать истинной природы растения, но он догадался о его исключительной важности, и допускал возможным, что версия вуду древнего мифа представляет, по его заключению, разрушение африканских культовых объектов французами. Не будучи уверенным, принимать ли гипотезу настоящего растения или культового объекта, великий германский этнограф неосознанно коснулся края новой ботаники, и даже решился, хотя лишь в этнологическом контексте, признать Camporana africana.

Рис. 17 Бехин брата Джиролимо ди Гусме, с рисунка тех времён

Распределение «корневых шишек» на листьях Camporana изучалась средневековыми алхимиками и чародеями. Это именно из их записок, которые иногда чрезвычайно загадочны, мы узнаём о существовании растения в не столь отдалённые времена. В Зихарми мы читаем: «Все вещи приходят, чтобы пройти, таков их порядок здесь. Фигуры, образованные звёздами и планетами, открывают сокрытые вещи и самые глубокие тайны. Таким же самым образом на покрове листьев бехин есть наросты, которые являются звёздами растения». Чародеи исследовали тысячи и тысячи листьев в надежде на пророческие знаки, и бесконечно блуждали по лесам в поисках легендарных листьев. Брат Джиролимо ди Гусма, алхимик и учитель небесных наук, оставил нам ряд диаграмм, иллюстрирующих пятна леопарда и распределения родинок на человеческом теле. Среди них, однако, есть рисунок листа, который, вне малейшего сомнения, является Camporana (рис. 17). На нём положение наростов показано относительно небес и знаков зодиака. «Тот, кто находит бехин, может изучить свою собственную судьбу», заявляет брат Джиролимо, добавляя, что, соответственно тому, находятся ли наросты справа или слева на листе, они относятся к хорошим и удачным событиям, или к плохим и неудачным. Что достойный монах позабыл сообщить нам — так это то, какая сторона листа является передней, а какая задней, и из-за этого мы никогда не можем чувствовать уверенность, отличая правое от левого. Дальнейшее осложнение состоит в том, что, когда гравюры на дереве были напечатаны с первоначальных рисунков, они были с огромной степенью вероятности зеркально развёрнутыми, хотя мы не уверены на сто процентов насчёт этого. Поэтому может статься так, что в неприятном случае, если кто-нибудь наткнётся на лист бехина в каком-то отдалённом лесу, мы можем, по крайней мере, быть уверенными, что знание его судьбы и будущего может счастливым образом быть отклонено им.

В Jardins Publiques в Уагадугу, столице некогда существовавшей французской колонии в Верхней Вольте, есть удивительная маленькая восьмугольная чугунная консерватория, приписанная Эйфелю. Художественное оформление было добавлено позже, в период art nouveau, и замысловатые цветочные мотивы, столь типичные для этого стиля, переплетаются с настоящими растениями, видимыми через пыльные оконные стёкла.

Табл. XVI Camporana menorea

В этой консерватории есть все виды растений, типичных для внутренних районов Берега Слоновой Кости, а особенно те, которые растут вдоль трёх верхних притоков реки Вольты — Чёрной, Красной и Белой, а также Оти. В одном углу находится группа бронзовых фигур, пожертвованных колонии в 1908 году Жаном Филиппом Одо, губернатором территорий, которые теперь образуют государство Того. Одо, который, подобно многим французским бюрократам того времени, был также натуралистом и довольно хорошим малым поэтом, написал: «anciennes audaces de plantes solitaires / negres botaniques d'herbaires silencieux / noyes dans le temps d'un fleuve phantom.» Слова «древний», «одинокий», «чёрный», «тихий» и «призрачный» образуют вербальную цепочку, которая не оставляет сомнений, что растения, которые он описывал, были параллельными растениями, которые за века до этого процветали по берегам большой африканской реки.

Бронзовых фигур, выставленных в консерватории, всего девять. Пять из них представляют Camporana, обитавшую в этой области и известную туземным племенам как тиале или келетиа. Из остальных четырёх три — растения, относящиеся к нормальной ботанике, но четвёртое не может быть с уверенностью отнесено к тому или иному царству. Некоторые эксперты думают, что это четвёртое растение — Sigurya, но экземпляр не имеет достаточного количества пендулантов, чтобы подтвердить эту гипотезу. В то же самое время растение обладает множеством особенностей, которые были бы решительно неправильны в общем ряду тропических растений. Пять кампоран представляют вертикальные разновидности, известные нам. Две из них — почти два метра высотой и имеют довольно нерегулярное распределение наростов. Одна из них — просто миниатюрный вариант больших, с почти одинаковыми пропорциями. Из остальных двух бронзовых фигур каждая представляет C. menorea, название которой происходит (Табл. XVI) отчасти от её меньшего размера (лат. «minus» — меньше), и отчасти от её явственного сходства с менорой, подсвечником с семью ветвями, используемом в еврейских богослужениях (фактически название ему было дано израильским натуралистом Исмаэлем Бродским)[26]. Другая бронзовая скульптура — типичный экземпляр маленькой Camporana «для Грейс обретённой», окрещённая таким образом сёстрами из миссии в Туогохо из-за её почти сердцевидной формы. Добрые сёстры, которые не думали дважды о заключении компромисса с анимистическими культами местного населения, придумали историю, которая нашла завершение в чуде, совершённом святым Трино из Монтассано, чьи молитвы смогли превратить ядовитое растение, вызвавшее смерть тридцати детей — ужасный фухамек[27] — в безвредное растение, которое силой чуда приняло форму Священного Сердца Иисуса.

Protorbis

Над ложем в стиле ампир в Золочёной Комнате замка Шато Нуильи в Венсене висит большое полотно Жерара Мелье, искусного живописца, двоюродного брата известного кинопроизводителя, который пользовался некоторой славой в художественных кругах Парижа в конце прошлого столетия. Это портрет бабушки ныне здравствующей графини Аман Эйн. Хотя изображение самой леди выписано реалистично, в манере, слегка напоминающей стиль Давида, фон указывает на темперамент, который, возможно, в иные времена истории вкусов мог бы найти отражение в столь лирическом плане. Он представляет широкий вид с суровыми горами, устрашающе громоздящимися под грозовыми облаками. В узких долинах можно увидеть чёрные кипарисы, а на неровном горизонте виден силуэт изломанного дуба.

Но фактически это не пейзаж, как кажется на первый взгляд. Вместо него это натюрморт, куча необычных растительных форм, представляющих собой нечто среднее между грибом и картофелиной, из которых прорастает несколько листьев, похожих на листья петрушки или сельдерея.

Разновидность двусмысленной игры; гамбит, который позволяет зрителю преобразовать пейзаж в натюрморт и vice versa, совершенно застаёт его врасплох: это показывает наследственный дар гения, который, подобно листу невообразимого цвета, распускается время от времени на генеалогическом древе Мелье. Но если бы важность той экстраординарной картины на этом завершилась, мы могли бы иметь основание говорить не более, чем о прихоти одарённого, но несколько причудливого нрава. Её важность лежит в иной плоскости, и лишь недавно мы получили возможность почувствовать её истинную глубину.

Грибы, разбросанные по расстеленной зелёной ткани, которую мы воспринимаем в «пейзаже» как холмистый зелёный луг среди суровых гор, фактически являются некоторым количеством Protorbis foetida, который Мелье, беспокойная душа и неустанный путешественник, привёз с собой из Малой Азии, куда отправился в экспедицию со своим другом биологом Жаном Энтига. Мелье был человеком революционного склада, который не смущался, принимая заказы от более богатых эшелонов парижской буржуазии, людей, которые, не желая даже в минимальной степени принимать любой идеологический порядок, увлекались тем, что посвящали свои вечера некоторым из наиболее эксцентричных членов интеллектуальной элиты. Возможно, часть бремени чувства вины могло бы снять то, что живописец создал этот trompe Voeil, будучи абсолютно уверенным, что растения были настолько редки, что никто никогда не поймёт его акта провокации, который в любом случае имел плохой вкус и небольшое политическое значение.

И так дела обстояли до 1935 года, когда профессор Пьер-Поль Дюмаск, друг детства семейства Нуильи, определил, что фантастический пейзаж — это важная группа параллельных растений. Не полностью ясны ни обстоятельства, ведущие к открытию этих Protorbis в Персии, ни наше знание о том, почему они остались во владении Мелье. Тот факт, что Жан Энтига был заядлым коллекционером работ своего друга, предполагает, что таинственные клубни могли быть переданы живописцу в обмен на одну из его картин. С тех пор мы узнали, что Мелье хранил их в прозрачном ящике вроде аквариума, покрытом листом стекла, наряду с тысячей других бесполезных штуковин, которые он привёз из своих путешествий, и которые лежат кипами и расставлены по полкам и всем другим доступным местам в его студии.

После смерти Мелье его сестра Мелинда унаследовала весь этот bric-a-brac. Дюмаск, вдохновлённый своим открытием значения картины, неутомимо вёл расследования, которые привели его в конечном счёте к сыну Мелинды, доктору в Арбье (Indre-et-Loire), который, в свою очередь, унаследовал эту причудливую коллекцию. Было несложным делом убедить доктора пожертвовать аквариум и его таинственных жителей, которые за все эти годы не выказали ни малейшего признака повреждений, в пользу Лаборатории Параллельной Ботаники Ботанического Сада в Париже, где и Дюмаск, и Жизмон Паскен получили возможность изучить их в на досуге. Результаты их исследований были позже опубликованы в специальном выпуске Журнала Параллельной Ботаники (октябрь 1974) под довольно громким названием «Protorbis — параллельный гриб?»

Если сегодня мы владеем теми основными положениями знаний, которые позволяют нам продолжить наше изучение параллельных явлений, то мы в достаточной степени обязаны этим случайному открытию той картины Мелье. Но более важным в конечном счёте было вдумчивое и терпеливое исследование, которое позволило двум французским учёным определить истинную природу Protorbis, который является, несомненно, в высшей степени аномальным и причудливым. (табл. XVII)

Род Protorbis, в котором P. foetida — лишь одна разновидность, имеет некоторые несомненные черты подобия семейству грибов. Они включают форму, цвет и непрозрачность. Что отличает Protorbis от его кузенов с другой стороны границы — это неправильность его очертаний и исключительная массивность шляпки, которая менее похожа на шляпку гриба, нежели на какой-то огромный чёрный трюфель. Важность Protorbis заключена в отсутствии его точных измерений. Он может иметь любой размер, от бесконечно маленького до бесконечно большого; в этом отношении он напоминает нам первую флору из когда-либо существовавших, которая в своей совершенной прозрачности была абсолютно невидимой и потому никаким образом не подчинялась концепции измерения. Вообще, есть мнение, что фактически Protorbis наряду с тирилом являются одними из самых ранних параллельных растений. Некоторые экземпляры в пустынях Нью-Мексико и Аризоны, согласно Энтигасу, столь же велики, как близлежащие mesas, и действительно часто принимаются за эти холмы с их плоскими вершинами, несмотря на различия в форме и веществе. Protorbis фактически состоит из вещества, которое лишь при поверхностном знакомстве имеет облик камня. Если его стукнуть обычным геологическим молотком, оно испускает высокий металлический звук в полную противоположность своей тяжеловесной и матовой наружности. Безматериальность, которая является атрибутом большей части параллельных растений, в случае с Protorbis должна рассматриваться в ином свете и быть полностью пересмотрена. В смысле материала без всякой проверяемой внутренности, имеющего обычную плотность и лишённого любой измеримой характерной тяжести, мы можем всё ещё говорить о безматериальности или невещественности. Но в то же самое время кто-либо, не сведущий в путях параллельной ботаники, может увидеть или коснуться растения и объявить его — согласно его размеру — большим холмом или по сути бесформенным металлическим предметом.

За исключением P. minor, который немедленно распадается от легчайшего прикосновения руки просто-напросто в щепотку белого порошка, все экземпляры Protorbis могут перевозиться (если размер позволяет), а их сохранение не требует никаких специальных методов или условий окружающей среды.

Табл. XVII Protorbis

Дюмаск составил список из семи разновидностей Protorbis, делящихся в основном по разнице в размерах. Это: колорадский проторбис; P. foetida; P. minor; катачекский проторбис; P.bisecta; P. inopsa и P. torbis. Эта классификация, которая теперь принята всеми учёными, первоначально подвергалась значительной критике. И мне кажется, у критиков была хорошая позиция. Как растение, которое не имеет никаких жёстких измерений, для которого теоретически возможным является любой размер вообще, может быть разделено на семь разновидностей по критерию, основанному прежде всего на размере? За исключением P. minor, представляющего собой особый случай из-за своих уникальных свойств, это произвольное разделение видится скрывающим наиболее существенную особенность вида: путь, которым оно изменяется от одного растения до другого, такой, что каждый индивид — это фактически свой собственный вид, никогда больше не повторяющийся каприз природы.

Более того, форма Protorbis менее постоянна и согласованна, чем у других растений; это факт, который сам по себе делает общее описание более трудным. Такое растение обладает не только индивидуальным размером, но также и своей собственной формой. Некоторые из Protorbis в Колорадо и Нью-Мексико, которые стоят в пустыне плечом к плечу с mesas, имеют стволы почти такой же ширины, как шляпка сама по себе. Они фактически имеют цилиндрическую форму и почти неразличимы среди окружающих холмов. В других случаях, как у Protorbis из Каманчистана, обнаруженного сыном Ковольского, ствол не толще, чем ствол дуба.

У почти всех известных экземпляров шляпка округлённая и гладкая. Фактически она довольно похожа на вершину человеческого черепа, или напоминает шляпку гриба, за исключением её размера и цвета. В тундре Катачека, во время поездки через Сибирь и в окрестностях китайской границы, Дюмаск наткнулся на экземпляр Protorbis с шляпкой, покрытой выростами, похожими на тирилы. С первого взгляда он принял их за паразитические наросты, но более близкое знакомство показало, что они были неотъемлемой частью растения, «почти как будто этой морфологической аномалией он желал выразить протест против своей свинцовой неподвижности, бунт против своей собственной аморфной и тупой внешности, делая отчаянную попытку достичь лёгкости и элегантности воздушных вещей»[28]. В настоящее время известный как катачекский проторбис, он попал в каталог параллельной ботаники как аномальная разновидность, но вполне возможно, что он является единственным известным примером иного вида вообще, только с несколькими незначительными чертами сходства с Protorbis. (табл. XVIII)

Индийский P. minor, который обитает в относительном изобилии в джунглях Яндура и в горах Тампала, не крупнее гриба. Экспедиция Миддлтона первой использовала стеофитирол, чтобы упаковать эти растения, которые обычно не переносят прикосновений. Образцы, которые они привезли, теперь демонстрируются в небольших пластмассовых кубах в Зале параллельной ботаники бирмингемского Музея естествознания. Кто-то может выразить удивление, что Бирмингем, один из главных индустриальных центров Великобритании, и уж конечно никак не Мекка для интеллектуалов, обладает одной из наиболее важных и полных коллекций параллельных растений в мире. Однако, мы должны иметь в виду, что угольные пласты этой местности давно сделали Бирмингем великим сталеплавильным городом, и вполне логично, что экономический интерес к природным ресурсам, которые лежат просто под поверхностью земли, должен привлечь те науки, которые также драматично развивались в течение восемнадцатого и девятнадцатого столетий, и были тесно связаны со стремительным прогрессом технологии во время Индустриальной Революции. Открытие важных отложений, содержащих окаменелости, стимулировало палеонтологические исследования в этой области, а они, в свою очередь, привлекли зоологов, ботаников, и, в конечном счёте, студентов паработаники вроде Уэллса и Джозефа Миддлтона. Культурное развитие города, конечно, не останавливалось, и Бирмингем обзавёлся большим университетом, муниципальной галереей искусств и симфоническим оркестром.

Уже в самом начале многие богатые промышленники были осведомлены о том, что их экономические чудеса, воплотившиеся за счёт рабочего (или, скорее, трудящегося из последних сил) класса, становились причиной усиливающегося негодования, и они поняли, что среди интеллектуальной элиты страны их люди смотрелись без особой симпатии. Поэтому они искали способы приложить свои имена к предприятиям высокого культурного и морального престижа, которые в то же самое время не были слишком удалёнными от сферы их непосредственных интересов.

Идея насчёт важного музея естествознания, специализирующегося на подземных науках, была предложена в 1896 году сэром Освальдом Оттертоном на историческом собрании Угольного Клуба, и несколькими годами позже она стала воплощённой причудой. Щедрые пожертвования были увековечены для благодарной публики на памятных табличках, которые выстроились в ряд у входа в каждый зал. Зал параллельной ботаники первоначально финансировался сэром Джонатаном Ховерли, что должным образом увековечено на солидной плите чёрного мрамора.

Табл. XVIII Катачекский Protorbis

Зал имеет соответствующие размеры, приблизительно десять метров на пять; на одной стороне два больших окна, через которые открывается вид на парк, где деревья всех известных видов, каждое из которых несёт своё имя и название, застыли, словно на покрытой травой сцене в середине ботанической комедии Сэмюэля Бекетта. По сравнению с ними параллельные растения, размещённые вдоль других стен и в трёх центральных витринах, кажется, каким-то волшебным образом нашли своё естественное окружение. Возможно, это имеет место потому, что окружение столь явственно музейное, слегка вне времени и изолированное от заурядной суматохи мира. Выдающимися по размеру являются большие листья Camporana, трёхметровой высоты, которые доминируют в зале в центре длинной стены; модель Giraluna gigas, бронзовая копия самого маленького растения в группе леди Изобель Миддлтон, которая была пожертвована музею Мессенсом, который руководил реконструкцией группы (ныне в Британском Музее); и три так называемых ствола Solea, предоставленные для выставки Laboratorio delle Campora.

Ближняя к входу витрина содержит разнородное собрание важных документов, включая известное письмо от Джакопо делла Баркаччии (пожертвованное итальянским правительством), записи Малгуэны относительно Sigurya, камера с полиэфимерольной линзой, которая позволила Нортону фотографировать Giraluna из Тампалы, и маленькую скульптуру г-жи Арп, которая идентична гипсовой модели Artisia, выставленной рядом с ней. Витрина в дальнем конце содержит фрагменты окаменелостей, конкреций и отпечатков, а также маленькую коллекцию семян, плодов, фрагментов ложнокоры и других парамиметических объектов, пожертвованная сэром Джоном Эверстоном.

Центральная витрина, которая вместительнее, чем другие, содержит такое сокровище, как Protorbis minor из экспедиции Миддлтона. Она оборудована специальной системой освещения, предназначенной для того, чтобы показать трёхмерность растений, поскольку при обычном освещении, закреплённые в своих пластмассовых кубах, они склонны терять то проявление массивности, которое характерно для всех разновидностей Protorbis. Коллекция состоит из двенадцати очень похожих экземпляров, почти все в превосходном состоянии.

Особенно красивый образец — тот, который леди Изобел Миддлтон окрестила «Удачей новичка», потому что он был первым из того, что она нашла. Его общая высота — восемь сантиметров, и шляпка довольно неправильной формы, диаметром приблизительно равна высоте растения. Его чёрный цвет определенно более чёрен, чем цвет любого из других образцов в витрине. Растение создаёт впечатление того, что находится в объятиях черноты, словно ночь, которая однажды скрыла его, всё ещё цепляется за него, словно матовая кожа.

Эта бесконечная чернота Protorbis, и особенно бирмингемского P. minor, стала одной из наиболее интересных и оригинальных особенностей лекции, данной Нортоном в Угольном Клубе и частично опубликованной в ежегодных Протоколах Клуба. По Нортону, чёрный цвет P. minor — это ne plus ultra среди цвета параллельных растений. Чтобы почувствовать его во всей полноте и бросить беглый взгляд на его значение, мы должны пересмотреть в полном объёме наши отношения с внутренней стороной вещей. «Мы не признаём того, — сказал Нортон, — что есть различие между внутренним и внешним ландшафтом, и мы склонны переносить на внутренний мир вещей их освещённую солнцем оболочку как она есть, без изменения, нелепо освещённую несуществующим светом. Таким образом мы воображаем внутренность нашего тела: многоцветный пейзаж, в котором кроваво-красный и желчно-зелёный смешиваются на палитре, и только это является достаточно знакомым. Мы можем только предполагать, что мог бы быть чёрный орган, чтобы понять, что Сатана обладал нами, и что только наиболее сильный сеанс экзорцизма когда-нибудь вернёт свет дня нашим жизненно важным частям. Если любой, кто видит внутреннюю часть вещей как непроницаемую темноту, рискует получить диагноз неизлечимо депрессивного больного, то, пожалуй, наш истинный невроз состоит в отсутствии у нас способности видеть и принимать вещи такими, какие они есть в действительности».

Нортон продолжает рассказ о том, как, будучи в Индии, он научился думать о внутренней стороне вещей, не причиняя насилия их целостности, как он сумел думать о своих собственных наиболее ценных органах, лёгких, сердце и печени, как о чёрной плоти, погружённой в чрезвычайную черноту его тела, и не ощущать дискомфорта от этой мысли. И затем, однажды, он вдруг понял черноту Protorbis. «Достаточно логично, — написал он, — что растения, у которых нет никакой настоящей и характерной сущности, а только экзистенциальный континуум, ограниченный исчерпанием их собственной формы, не должны иметь внешности, подобной внешности других вещей на земле. Внешняя сторона, которую мы видим в их случае — это не своеобразная обёртка, которая содержит, скрывает и защищает несуществующие огни и цвета, а просто видимый предел их внутренней темноты. Они являют себя нам во всей своей полной наготе, точно показывая нам, каковы они в действительности».

Люди народности амишед из Тампалы отлично знакомы с P. minor, который они называют бахан. Английский офицер, присланный в эту область вскоре после Первой Мировой войны, некий майор Джеймс Рональдсон, заинтересовался их этнологическими проблемами и оставил нам документ, дающий информацию о ряде местных легенд, в которых явно фигурирует бахан. В то время ни один европеец никогда не видел растение, и даже Рональдсон был убеждён, что это было вымышленное растение, плод воображения народа. Но много лет спустя он наткнулся на Протоколы Угольного Клуба и без труда идентифицировал растение, описанное Нортоном, как легендарный бахан. Хотя ему к тому времени было около восьмидесяти, майор Рональдсон вошёл в контакт с известным ботаником-фотографом и послал ему свой сборник легенд Тампалы. Они вдвоём встретились у Бенсингтона в Кенте, и фрагменты беседы, которая произошла в саду коттеджа под большой плакучей ивой, к которой майор Рональдсон, неисправимый остряк, любил обращаться как к своей «плачущей вдове», были опубликованы как длинное приложение к Анналам Бирмингемского музея естествознания в 1974 году.

Из легенд, рассказанных Рональдсоном, наиболее интересна та, которая наиболее явно относится к P. minor. Вот она полностью:

НАНДИ И НОЧЬ

Каждый весну бог Кришна имел обыкновение спускаться с гор, чтобы пасти своего телёнка Нанди[29] на зелёных лугах долины Андрапати. Но однажды, хотя солнце горячо сияло в небе, он нашел луга, всё ещё покрытые снегом. Когда настала ночь, Нанди заплакал и сказал Кришне: «Мой господин, я голоден. Заставь снег таять, а траву расти так, чтобы я мог есть, становиться сильным и быть счастливым».

Так Кришна пошёл, чтобы встретиться с Ночью, и сказал ей: «Нанди хочет есть. Заставь снег таять, а траву расти». Но Ночь ответила: «Кришна, я только Ночь. Я не могу растопить снег». Тогда Кришна сказал: «Скажи солнцу, чтобы оно растопило снег». Но Ночь ответила: «Я только Ночь. Я не могу командовать солнцем». Когда Кришна услышал эти слова, он рассердился и сказал: «Тогда я возьму часть тебя, чтобы накормить Нанди, который голоден». И он так и сделал. Он взмахнул своим большим мечом в небе, и кусок Ночи упал и разбился у его ног. Бог Кришна собрал куски и принёс их Нанди. Нанди съел то, что Кришна принёс ему, и, когда он наелся, посмотрел на небо и сказал: «Господин мой Кришна, ты сделал дыру в небесах». И Кришна ответила ему: «Это луна». И Нанди заснул. Когда он проснулся на рассвете, снег растаял и поля были зелены. В течение трёх дней Кришна пас своего телёнка в долине. Затем прилетела птица Вардатур и унесла оттуда Кришну и Нанди. Крошки от куска Ночи остались разбросанными под большими деревьями гененза. Они называются «бахан», и до них нельзя дотрагиваться, потому что они — пища Нанди, священного телёнка Кришны. Если их случайно тронуть рукой, они вернутся обратно на небо и заполнят дыру Ночью, и поэтому луна исчезнет навсегда.

Эта легенда — наиболее чёткое доказательство того, что бахан людей племени амишед — это ни что иное, как Protorbis minor, открытый леди Миддлтон. Упоминание о долине Андрапати и лесе деревьев гененза, описание чёрного-как-ночь цвета растений и их странного избегания прикосновений — всё это не оставляет у нас никаких сомнений в этом. Нам остаётся только выяснить, когда сложилась легенда. Рамеш Драпавати, профессор санскрита в университете Бароды и специалист по «Вадрахане», относит историю в её существующей форме к эпохе Пачина, но не исключает, что она могла бы быть намного старше, датируясь, возможно, даже эпохой Акда. Такая датировка подтвердила бы гипотезу, выдвинутую Мессенсом, согласно которой Protorbis, наряду со скромным тирилом, является одним из первых параллельных растений на земле.

Компактная и простая форма обоих этих видов показывает довольно низкий уровень растительноподобия, который, тем не менее, в своей изумительной неподвижности, заряженной усмирённой яростью, создал прелюдию для растительного царства, которое тысячи лет спустя мягко высветилось на чернозёме нашего сознания.

Часть третья. Эпилог

Дар Таумаса

На протяжении нескольких лет швейцарский биолог Макс Шпиндер собирался на летние каникулы в Эмплос, группу маленьких белых домиков на краю земель Hotel Peleponnesus, высоко на утёсах мыса Антонозиас. Прошлым летом, гуляя под вековыми соснами, он встретил американского археолога Джона Харриса Альтенхауэра, который прибыл в Эмплос, чтобы изучить близлежащие руины храма Кано для принятия решения о том, стоит ли привлекать Крэнстонский университет к интенсивной программе раскопок. Эти два человека, разделяющие любовь к Греции и страсть к исследованию неизвестных миров, скоро стали верными друзьями.

Однажды утром они решили выйти на прогулку по утесам, по тропе, которая ведёт через заросли сосен и миртов и на расстоянии трёх километров от Эмплоса достигает белоснежных фрагментов храма Кано, разбросанных в подлеске под очищающим светом солнца. Они говорили о своей работе, и Шпиндер сожалел о скептицизме, с которым научные круги, и даже некоторые из его собственных коллег, встречали новости, касающиеся фактов, которые были пока ещё необъяснимы, но которые он уже доказал экспериментально. Когда они были на расстоянии броска камнем от руин, Альтенхауэр прервал его, чтобы заметить, что больше двух тысяча лет назад, на этом самом месте, где они гуляли, Гераклит и Теэтет вели известный диалог, увековеченный Платоном.

Взяв своего друга за руку, как будто желая воссоздать сцену, с иронически театральным жестом он продекламировал ключевое предложение диалога: «Но если тебе, о Теэтет, придётся увидеть среди миртов ягоду, белую, словно жемчуг, и угловатую, как куб, отверг бы ты её с презрением и отвращением как ужасную прихоть природы, или взял бы её с радостью и благодарностью, как божественный дар Таумаса?»[30] И в этот момент Шпиндер грубо стряхнул руку Альтенхауэра со своей руки, сошёл с дорожки и стал настойчиво прокладывать путь сквозь плотный подлесок, пока не достиг большого куска белого мрамора, возможно, блока колонны, который лежал, почти целиком скрытый от взглядов примерно в десяти метрах от дорожки. Там он остановился, наклонился и, почти подавив эмоции, позвал своего друга. Когда Альтенхауэр присоединился к нему, взволнованный тем, что же, спрашивается, случилось, Шпиндер указал на два странных чёрных растения не больше двадцати сантиметров высотой, которые стояли вертикально, словно маленькие бронзовые статуи посреди крошечной прогалины, в маленьком круге голой земли среди колючего кустарника.

Дул слабый морской бриз, напоенный ароматами морских водорослей и тимьяна, и самые длинные ветви сосен колыхались, а листья кустарников трепетали; но два маленьких растения оставались совершенно неподвижными, бросая ярко окрашенную и необычно светящуюся тень на обожжённую солнцем глинистую почву. Всё было так, словно лучи солнца чудесным образом проходили сквозь них, как сквозь призму, отбрасывая на землю не тень, а радугу.

Удивление охватило этих двоих мужчин, и некоторое время они стояли там, таращась в беспомощном безмолвии. По опыту Шпиндер знал, что растения распадутся в пыль при первом контакте, поэтому он решил возвратиться в Эмплос и привезти фотографическое оборудование.

Будучи не в состоянии оторвать свои мысли от удивительного видения, свидетелями которого они только что были, они оба шли молча. Внезапно Альтенхауэр остановился. Какая экстраординарная интуиция, спросил он, вела Шпиндера к тем растения, которые были полностью скрыты при взгляде с дорожки? Биолог улыбнулся и сказал: «Я польщён вашим высоким мнением относительно моих способностей, но в то же время я достаточно удивлён вашей бесхитростностью. Вы непременно должны знать, что в этом не было ничего удивительного. Лозоходец верит в движения лозы, но правда здесь в том, что помимо знания он имеет исключительно чувствительную реакцию на некоторые естественные вещи: цвета, запахи, виды почвы, формы растений, все вещи, которые обретают окончательные тонкие черты своей природы из-за присутствия воды под почвой. Словно лягушка с инстинктивным восприятием водоёма на расстоянии нескольких миль, он подсознательно различает разницу оттенков и размера, который были бы неощутимы для нас. И здесь же заключена истина для археолога, который „интуитивно чувствует“ скрытый под землёй храм под совершенно обычным вспаханным полем, и для ботаника, который „интуитивно чувствует“ присутствие параллельного цветка среди тысячи нормальных растений. Они оба считывают знаки, которые мало-помалу, путём постоянной привычки к специализированному наблюдению, выстраиваются на самых глубоких уровнях памяти. Там они лежат в состоянии готовности, ожидая времени, когда специфическая комбинация автоматических аналогий вызовет образы, давно забытые и теперь вспомненные с мгновенной чёткостью».

Открытие на утёсах мыса Антонозиас двух Parensae parumbrosae, которые Шпиндеру благодаря новому патентованному процессу удалось абсолютно успешно переместить в свою лабораторию в Хеммюнген, было публично освещено в самом последнем номере «The American Botanist». Это был первый случай, когда авторитетный орган Американской Ботанической Ассоциации, которая традиционно интересуется только обычной ботаникой, на самом деле открыл свои страницы для явления параллельной ботаники. Свидетельства Альтенхауэра относительно обстоятельств находки, описание самих растений и, прежде всего, явление цветной псевдотени, которая была отлично видна на фотографиях Шпиндера — всё это вызвало большую сенсацию в научных кругах. Даже сегодня, через несколько месяцев после того, как появилась эта новость, средства массовой информации всё ещё посвящают довольно много времени и места этому событию.

Одной из первых газет, обсуждавших эту историю, была греческая ежедневная «Omonia», которая взяла интервью у профессора Спироса Родоканакиса, профессора ботаники в Афинском университете. Этот старый ботаник известен афинянам за свои провокационные нападки на то, что он называет «вторжением причины». Несколько лет назад его ядовитый сарказм не обошёл даже полковников[31], которые по некоторым причинам, лучше известным им самим, предпочли закрыть глаза на яростные нападки на их режим, который профессор начал на страницах «Botanika».

Но яростные споры и противостояния, продолжаемые Родоканакисом, чаще закрывают больше дверей, чем открывают. Он часто невольно становится рупором для тех, кто во имя традиции, мудрости, и своего рода свободы, которая никогда не очерчена достаточно хорошо, упрямо отказывается выпускать густой пар своего собственного душевного status quo. И так же было в случае короткого интервью, которое он дал афинскому ежедневнику.

«Сейчас модно, — сказал он, — клеймить средства массовой информации за дьявольский способ, которым они создают ложные потребности и, соответственно, вносят вклад в распространение маниакальной страсти к потреблению. Но, если экономящие силы электрические прибора и небольшие семейные автомобили могут атрофировать наши мускулы, есть, по моему мнению, гораздо более серьёзные, более реальные и более неминуемые опасности, угрожающие выживанию человека. Распространители так называемой скрытой рекламы — это просто нетерпеливые владельцы магазинов по сравнению с теми, кто от имени культуры и научной информации загрязняет наше сознание и интеллект идеями, у которых не может быть никакой другой цели, нежели положить конец нашей уже хилой способности отличать восприятие от фантазии, реальность от вымысла и правду от лжи. Эти господа цинично продали нам телепатию, альфа-лучи, летающие тарелки, умственную деконцентрацию, иглоукалывание, лох-несское чудовище, вилки, согнутые силой воли, и чёрный ящик. Эти охотники за привидениями в несуществующих лабораториях теперь, кажется, обнаружили в растительном царстве те антропоморфные качества, которые сам человек стремительно теряет: способность чувствовать радость и горе, реальную любовь к искусствам, ненависть к тирании, и даже использование понятного языка. Нам говорят, что мы можем безопасно и тайно нанять камнеломку, чтобы шпионить за нашими неверными супругами. Они поощряют нас играть Унго и kalamatiano, чтобы заставить розы стать более роскошными и ароматным. Они предлагают нам цитировать поэмы Верлена, чтобы оживить увядшую аспидистру в приёмной парижского дантиста. И они уверяют нас, что, если голос Джильолы Чинкетти заставляет герани вянуть, голос Ренаты Тибальди делает их стебли крепче.

И теперь эта великолепная литература по фантастике и фэнтези обогатилась новым шедевром: среди священных руин Кано, где размышлял сам Гераклит, они обнаружили „параллельное“ растение, такое же чёрное, как чернила, которое отбрасывает такую же яркую и многоцветную тень, как окна собора Нотр-Дам. Нам недолго осталось ждать, прежде чем мы услышим, что цикламен был назначен ректором Афинского университета».

Но в запале своей злобы старый ботаник смешивает абсурдное с вероятным, безумие с рассудком, доброе с худым. Его умственная инерция привела к тому, что он просто намешал сборную солянку из неприятия и опровержения, хотя более открытое отношение, более спокойный оптимизм, более щедрое доверие к остальным, конечно, вознаградили бы его творческим счастьем, на которое он даже не рассчитывает. Хотя, возможно, мы едва ли будем удивлены, если открытие параллельной флоры, замечательно загадочной по своему характеру, повысило уровень недоверия, скептицизма, и иногда открытой враждебности со стороны тех, кто со слепой бюрократической покорностью продолжает выращивать старые обычные-или-садовые растения в своих обычных садах. Нам стоит признать, что вслед за совершенно понятной тревогой обаяние таинственных и неясных организмов, внезапно вынырнувших из густой тени джунглей и из туманов легендарных долин, время от времени приводит к поспешной формулировке экзотических теорий и шатких гипотез.

А случай с Parensae parumbrosae символизирует то, что случается на самых современных стадиях параллельной ботаники. Как мы видели в нашем кратком обзоре, исследование происходит во множестве различных направлений, и, хотя мы ещё лишены удобств в виде ясно определённых принципов и фундаментальной поддержки, то, что появляется — это «стиль» метода и исследований, который позволяет нам предсказать общие положения новой научной дисциплины.

Обстоятельства каждый новый находят, увеличивают наш опыт, и вниз на увеличение возможности дальнейших открытий. Специальные методы позволяют нам, наконец, перевозить растения, которые лишь несколько лет назад, казалось, были навсегда приговорены к изгнанию в какое-то тёмное и скрытное место. В лабораториях по всему миру растения, которые в течение тысячелетий находились во взвешенном состоянии между жизнью и смертью, теперь ждут раскрытия тайн их существования.

Чтобы вдруг задаться вопросом о вещах, которые всегда и любым способом обусловливают наше чувственное и умственное поведение, требуются дух изобретательства, новизна методов и свобода интерпретации, которые обычно задушены огромным спудом общепринятых идей, унаследованных как результат нашего традиционного научного образования. Вот почему растёт число молодых учёных, которые, несмотря на противодействие сообщества, отказываются выполнять исследования, результаты которых являются fait accompli, и вместо этого с горячим энтузиазмом отдают себя исследованию неизвестного мира, богатого захватывающими возможностями.

Несмотря на предупреждения здравого смысла и личную выгоду, эти люди посмели выбросить из своего культурного и научного багажа все те официально благословлённые идеи, которые они приобрели, затратив столь огромные усилия, и показали сами себе желание работать с самого начала, изобретать методы, пригодные для проникновения в тайны Природы, чьи законы скрыты в некоей дальней и неизвестной области нашего воображения.

Говорят, что шведский философ Эруд Кроненгаард как-то сказал своему другу: «Есть два вида людей: способные удивляться и неспособные. Я уповаю на бога, чтобы нашу судьбу определяли первые». Это высказывание странно, но отчётливо перекликается с вопросом, который Гераклит задал Теэтету, вопросом, на который учёные, ныне исследующие «другую» реальность по ту сторону границы, уже дали чёткий и решительный ответ.

Выходные данные

ЛЕО ЛИОННИ

ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ БОТАНИКА

Lionni, Leo

Parallel botany.

Translation of La botanica parallela.

Перевод с итальянского ПАТРИКА КРИГА

Русский перевод ПАВЛА ВОЛКОВА

http://sivatherium.narod.ru

Опубликовано в Соединённых Штатах

Alfred A. Knopf, Inc., Нью-Йорк,

и одновременно в Канаде

Random House of Canada Limited, Торонто.

Фотографии Энзо Рагаццини