/ Language: Русский / Genre:children,

Сестры

Лариса Евгеньева


Евгеньева Лариса (Прус Лариса Евгеньевна)

Сестры

Лариса ЕВГЕНЬЕВА

(Лариса Евгеньевна Прус)

Сестры

С тех пор как Эля себя помнила, она постоянно слышала: "Какая милая! Какая красивенькая! Какая симпатичная!"

А соседский старичок до недавнего времени, встречая ее, трепал пухлую Элину щеку и восклицал: "Очаровашка!"

В раннем детстве у Эли был один страшный страх: чтобы не купили брата.

"Если купите брата, - говорила она, топая ногой, - я его отдам злому Бармалею!"

Так продолжалось лет до пяти. Затем Эля бояться перестала и говорила, хитренько жмурясь: "Не ку-упите. Зачем он вам?" - "Конечно, незачем, если у нас есть такая дочурочка-чурочка, доценька-бегемоценька!"

Эля капризно отмахивалась от маминых поцелуев, но если бы мама перестала ее целовать - она бы, конечно, обиделась.

Самое интересное, что сестра у нее таки появилась. Именно тогда, когда она и думать забыла о всяких там братиках-сестричках, о детских своих страхах не вспоминала, а если и вспоминала, то, разумеется, с усмешкой. Самая настоящая сестра, и не какая-то там уа-уа три пятьсот, как называют младенцев, а вполне взрослая девчонка, Элина ровесница.

Все началось с той страшной телеграммы. Эля поздно вернулась с катка и медленно поднималась к себе на этаж в ожидании предстоящей нахлобучки. В конце концов, думала она, пора это поломать! Она уже абсолютно взрослая и имеет полное право гулять хоть до полуночи. Взяли моду - в половине десятого быть дома! Скажи кому - засмеют! "Вот сейчас и поломаю, - решила Эля. - И нечего откладывать".

У Ольги Петровны, Элиной мамы, которая открыла дверь, было заплаканное, опухшее лицо и красные глаза. Но это не меняло дела. Стоило Эле задержаться на какой-нибудь лишний час, как в доме начинались истерики и слезы. Ограбили, зарезали, цыгане увезли! А цыгане, между прочим, выступают теперь в театре "Ромен". Да-с. Поломать, и именно теперь!

- Надя с Колей погибли...

Эля удивленно смотрела на мать, не понимая, о каких Наде и Коле она говорит.

Был один Коля, девятиклассник, у них во дворе, а с девочкой Надей она ходила когда-то в детский сад, но при чем...

- Дядя Коля и тетя Надя.

Мамина родная сестра и ее муж.

Эля подошла к столу и взяла телеграмму. "КОЛЯ И НАДЯ РАЗБИЛИСЬ МАШИНЕ КИРОЧКА ОСТАЛАСЬ ДОМА КАКОЕ СЧАСТЬЕ ПРИЕЗЖАЙТЕ МАМА".

Мама - значит бабушка. Это ясно. Но при чем здесь счастье?

- Ма, при чем тут счастье какое-то?.. И вообще странная телеграмма. Может, кто-то подшутил?

- Ты соображаешь, что ты говоришь?! - выкрикнула сквозь слезы Ольга Петровна.

- А что? У нас в классе Храповицкий, противный такой мальчишка, сплетник ужасный, полкласса перессорил, ну, так ему прислали картиночку такую самодельную - крест, венок и надпись: "Твоя смерть ходит за тобой по пятам. Ищи себе место на кладбище". Ну, Храповицкого знаешь?

- Я ничего не знаю... ничего не понимаю... Какому Храповицкому?

Побросав в сумку какую-то одежду, Ольга Петровна с треском закрыла молнию.

- Ой, мам, ты вообще соображаешь, что ты говоришь? Храповицкого она не знает! Ты ж сама мне все уши им прожужжала: и здоровается он с тобой, и аккуратный, и улыбка у него располагающая! А это такой притворщик, такой зану...

Ольга Петровна толкнула ее в кресло:

- Сядь! И молча сиди! Молча!

Эля замолчала, надувшись. А мать села в кресло напротив и тихо заплакала, вытирая слезы рукой.

Эля услышала, как в прихожей открылась дверь, и в комнату быстро вошел отец.

- Одевайся, такси ждет, - сказал Сергей Львович жене и взял сумку.

- А я? - спросила Эля, прикидывая, что же лучше - поехать и пропустить контрольную по алгебре или остаться совсем одной и...

- Ты остаешься.

Хлопнула входная дверь, потом дверь лифта. Значит, остаться совсем одной.

Эля достала из морозилки пакет замороженной клубники и стала есть по одной ягодке-ледышке, пока не опорожнила весь пакет. Потом до часу ночи она слушала магнитофон, пока не начали стучать в стену соседи. Утром, конечно, проспала и, завтракая прямо из банки с зеленым горошком, подумала, что не такое уж это счастье - остаться совсем одной.

Родители позвонили через день. Голос у матери был усталый и грустно-спокойный.

- Похоронили вчера. Они в гости поехали на своей машине. Занесло на льду на повороте - и прямо под самосвал. Кира тоже хотела с ними поехать, но ее в последнюю минуту дома оставили, у нее горло побаливало. Вот бабушка и написала в телеграмме, что это счастье. Ну, ладно. Как ты там?

- НорМалек.

- Мы приезжаем завтра. С Кирой.

- Ага. Сколько она у нас будет?

- Все время.

- Это как? - не поняла Эля.

Ответил уже отец. Наверное, он тоже слушал.

- Кира теперь будет жить у нас.

- А... а почему у нас? Почему... почему не у бабушки?

- Мы решили, что вместе вам будет лучше. Ведь вы сестры.

- Ага.

Эля молчала, не зная, что сказать еще. Новость была слишком неожиданной.

- Как ты там? Не голодаешь?

- Не-а.

Она уже почти опустошила холодильник, съев две банки консервированного горошка, банку сайры, банку печеночного паштета, и сейчас как раз собиралась открывать какие-то неизвестные консервы с затерявшейся этикеткой.

- Денег хватило?

- Каких еще денег?

- Мы оставили. На столе под вазой.

- Не видела я никаких денег.

В трубку крикнула уже мать:

- Господи! Как можно быть такой беспомощной, такой несообра...

И гудки. Наверное, кончились монеты.

Эля положила трубку и пошла в свою комнату, по дороге выдернув двадцатипятирублевую бумажку из-под вазы. В нижнем ящике письменного стола она нашла альбом, распухший от фотографий, и почти на каждой была Эля - во всех видах. Улыбающаяся, смеющаяся, серьезная, позирующая, стриженная то так, то эдак, гладко причесанная, с челкой, с хвостом...

Ей пришлось долго перебирать фотографии, пока она наконец не нашла вот эту, старую: капризуха лет двух, толстая, курчавая, похожая на негритенка, сидит, выставив голые пятки и бессмысленно глядя перед собой. С обратной стороны надпись: "Дорогим Оле, Сереже и Эленьке от Кирочки".

Значит, сестра. Эту самую Киру она не видела ни разу. Дядя Коля был военным, они часто переезжали, жили то на севере, то, наоборот, на юге... Сестра. Эля положила альбом на место и задумалась, подперев голову рукой. Теперь с ней будет жить сестра. Хорошо это или плохо?

С одной стороны, можно посплетничать и все такое прочее. Будет ей домашняя подружка. Однако с другой - жила она без домашней подружки и еще сто лет проживет. С нее хватит и Зайца, ее школьной подружки Вали Зайцевой. Опять-таки, с одной стороны, оно, конечно, веселее: иногда читаешь, например, что-нибудь смешное до чертиков или комедию какую по телику показывают, так и хочется подтолкнуть кого-нибудь, хохоча. Но пока дотащишься до телефона, пока растолкуешь Зайцу, в чем дело, - вместо смеха получится одно раздражение. А тут сестра прямо под боком! С другой стороны, однако, а вдруг этой самой Кире окажется смешно именно тогда, когда ей самой смеяться вовсе не захочется? Будет тут надоедать со своим хихиканьем. Непонятно, совсем непонятно.

Однако, поразмыслив еще, Эля пришла к окончательному выводу: иметь дома сестру совсем неплохо. Она представила, как заходит сестра, толстая, курчавая, как отваливается у нее челюсть при виде Эли - стройной, с рыжеватыми локонами и васильковыми глазами. А потом Эля берет ее за руку и ведет в свою комнату. И открывает шкаф. А там платьев, платьев! Туфель, босоножек, шлепанцев!.. Эля дарит ей какое-нибудь платье - впрочем, какой смысл, все равно ведь на нее ничего не налезет! Но сестра и так влюбляется в Элю с первой минуты. Так что ее любовь Элю даже немного утомляет. Она носит за Элей школьную сумку, отшивает приставучих мальчишек... Ну, что еще?.. Еще она... Но Эля так и не успела подумать.

В замке повернулся ключ, и в прихожей зазвучали голоса. Они приехали.

Эля смотрела на девчонку, смуглую, худющую и черноглазую, и девчонкин вид совершенно не вязался с тем портретом, который сложился в ее воображении.

- Здравствуйте, - сказала девчонка.

- Привет, - независимо отозвалась Эля.

- Поцелуйтесь, сестрички, - сказала Ольга Петровна, подталкивая Киру к дочери.

Девочки шагнули друг к другу и неловко ткнулись носами. Ну, раз у Эли появилась сестра, значит, хочешь не хочешь, а придется с этим считаться.

Собственно, первое время ее как будто не было вовсе. Эле она совершенно не докучала. Была тихой, молчаливой, задумчивой, часто ходила с красными глазами, хотя Эля не видела, чтобы она плакала. Все это было понятно, и Эля, конечно же, ее жалела: такое горе!

Придя впервые в класс вместе с Кирой, Эля прямиком направилась к Серикову, за которым она сидела, и попросила:

- Слушай, Серый, поменяй квартиру, а?

- Это как? - не понял Сериков.

- Вон сзади свободное местечко, видишь? Рядом с Волнухиной. А здесь мне сестру посадить надо.

- Ага, побегу, - сказал Сериков, не двигаясь с места.

- Интересно, на кого ж он тогда будет каждый урок оборачиваться? ехидно поинтересовался вездесущий Храповицкий.

- Как на кого? На Волнухину.

Сериков побагровел, а Эля переменила тактику.

- Слушай, Серенький, - медовым голоском проговорила она, - я ведь прошу о личном одолжении, понимаешь? Лич-ном. И если ты меня уважаешь... хоть на чуть, ты ведь мне не откажешь, правда?

- Я тебя уважаю, - пробормотал Сериков.

- Знаешь, Серенький, слова - это фук. Фук, понятно тебе? Человек может доказать что-нибудь только делом. Ага.

- Пусть Заяц к Волнухиной идет, - проговорил Сериков, собирая тетради, впрочем не ожидая ответа на свое абсурдное предложение.

Эля и не ответила.

- Давай занимай, - кивнула она Кире, однако Киры рядом не было.

Эля даже руками всплеснула: пока она уламывала Серикова, эта дурочка примостилась рядом с Волнухиной! Усадив наконец Киру впереди себя, Эля вздохнула спокойно: теперь уж никто не скажет, что она мало заботится о сестре.

И даже замкнутый и понурый Кирин вид, можно сказать, не раздражал Элю, хотя она терпеть не могла нытиков и молчунов. Конечно, Кира разговаривала и отвечала на вопросы, но между ней и остальными явственно ощущалась словно бы преграда. Будто она находилась за стеклом прозрачным, но непроницаемым. Впрочем, родители предупредили Элю, чтобы та не относилась к Кире как-то по-особенному, выделяя или подчеркивая свое сочувствие. Главное, не надо быть назойливой. Нужно просто быть собой.

- Ты ведь добрая девочка, правда? - полуутвердительно спросила у нее мать.

- О чем разговор, муттер! - согласно кивнула Эля.

Разумеется, она будет оставаться собой. По правде, она понятия не имела, как надо вести себя в подобных случаях, что нужно: сочувствовать, вздыхать, гладить по голове?.. Поэтому совет матери быть просто собой пришелся как нельзя кстати. Она и была собой. И появление сестры поначалу почти не изменило ее жизнь. Сестра была скучноватой, это верно, зато малообременительной.

Эля может сказать совершенно точно, когда сестра впервые улыбнулась, - так разителен был контраст замкнутого, печального лица и широчайшей улыбки в тридцать два зуба! Это было, когда пришла Заяц. Заяц, пропустив из-за ангины уроки, завалилась, однако же, в кино, а по дороге домой заглянула к Эле - переписать задание и поделиться восторгом по поводу сногсшибательной комедии.

- Так она, значит, раз-раз-раз, а он подбежал, а его вдруг по голове бу-ум! - кричала Элина подружка, корчась на диване от хохота. - А он глазами, знаешь, шнырь-шнырь, ну, умора! А ее раз - и нет, тут вместо нее выскочили те, и пошла потеха! По башке его хрясть! А он весь в торте стоит, прямо кусками с него валится... этот, ну, торт! А тот одной левой его шварк! А этот, ну, который... ну, этот, он уже на люстре качается!.. Комедия, братцы мои, полный завал!

- Это ты полный завал, Заяц, - еле выговорила Эля, тоже валяясь от смеха.

Зайцева тоже хохотала, щуря свои оттянутые к вискам, действительно заячьи какие-то глаза.

- Ладно, чао-какао - и покедова! - вскочив с дивана, помахала она рукой.

- Я тебе дам "покедова"! А фокус-покус? Без фокуса не отпущу! - И Эля закричала голосом распорядителя циркового манежа: - А сейчас - смертельный номер! Фокус-покус! Дрессированный заяц играет на барабане!

Зайцева вся подобралась, насторожилась и, оттопырив локти, быстро-быстро застучала по невидимому барабану. А ее лицо вдруг превратилось в уморительную наивно-глуповатую заячью мордочку.

- Заяц, шагом... арш! - скомандовала Эля.

Выбрасывая вперед плечо и припадая на одну ногу, все с тем же удивленно-глуповатым видом Зайцева замаршировала по комнате.

- Ать! Ать! - командовала Эля. - Заяц, грызи морковку!

Сморщив нос и вздернув верхнюю губу, крепко ухватив воображаемую морковку, Зайцева принялась ее грызть, настороженно косясь по сторонам.

И вдруг они услышали смех. Смеялась Кира, запрокинув голову и чуть не сползая со стула. Она была в комнате все это время, но Эля о ней и думать забыла, настолько тихо и незаметно она себя вела - прямо мебель какая-то, а не человек. Но теперь Эля могла видеть, что ее сестра - вовсе не мебель, мебель не умеет смеяться так громко и заразительно, сверкая зубами. Зайцева тоже смотрела озадаченно: похоже, ее тоже поразила перемена, происшедшая с Кирой.

- Ну, я пошла... Пока, девочки, - наконец сказала она, хотя до сих пор тоже обращалась к одной лишь Эле, как будто, кроме их двоих, в комнате никого не было.

С этой минуты Кира понемногу стала оттаивать. У нее начал проявляться свой характер, и этот характер не всегда радовал Элю. Например, она оказалась упрямой. И все старалась делать по-своему. Даже в мелочах она не желала уступать. Письменные задания, например, не только трудные, но и сущую чепуху, она готовила только с черновиком. По сути, делала двойную работу.

- Я так привыкла, - ответила она на Элино замечание.

- Глупо!

- Мама с папой требовали.

- Но ведь их уже нет, правда?

Кира смотрела в сторону, вся побелев.

- Пардон, прости то есть, - сказала Эля, решив никогда больше не лезть с советами. За твои советы на тебя же волком смотрят.

А однажды утром она проснулась от холода. Форточка была открыта настежь, Кира в майке и трусах, стоя на коврике, делала зарядку.

- Ну, ты даешь! - зевая, поразилась Эля. - Интересно, как это я будильник не услышала?

- А он только через полчаса прозвонит.

- Как же ты встала? Без звонка, что ли?

- Ну да. Я так привыкла.

Она привыкла! Интересно, она собирается каждое утро так ее морозить?

- А я привыкла спать до самого звонка, - с нажимом сказала Эля, - и не трястись от холода, как собачий хвост!

- Вставай, вместе зарядку будем делать. Сразу согреешься!

- Да ты что, сумасшедшая?! Закрой форточку! Я замерзла, тебе говорю!

Шлепая по паркету босыми ногами, Кира взяла одеяло со своей постели и укрыла Элю.

От холода Эля уже не просыпалась. Ее будил звонок, в комнате было свежо, а поверх ее одеяла теперь всегда лежало Кирино. И это был второй случай, когда Эле не удалось настоять на своем.

Кроме того, некоторые занятия, с тех пор как в комнате поселилась сестра, потеряли для Эли всякое удовольствие. Например, по воскресеньям Эля любила, встав попозже, сесть перед зеркалом и заняться собой. Это значило: сначала взять щетку и долго расчесывать волосы, пока они не начнут потрескивать; затем счесать их налево; полюбовавшись, опять направо; перемерить штук пять заколок; потом, приблизив вплотную к зеркалу лицо, внимательно разглядывать: вот здесь, кажется, пятнышко... а здесь морщинка - в ее-то годы! Потом... Впрочем, затем обычно раздавался призыв матери:

- Эля, завтракать!

Но настроение уже успевало установиться на высокой отметке, чтобы не спускаться оттуда целый день. Ну а теперь? Теперь все это выглядело бы, безусловно, глупым. Есть вещи, которые человек может позволить себе только наедине.

Распахивать перед сестрой шкаф и хвалиться нарядами, как когда-то мечталось, у Эли не было ни малейшего желания. Хвалиться интересно тогда, когда восхищаются. Кира восхищаться не будет, Эля в этом была почему-то уверена. Разве что похвалит разик для приличия. О том же, чтобы давать ей поносить свои платья, и речи быть не могло! Эля уже имела удовольствие, хватит. На своем собственном дне рождения.

Эля дала тогда Кире свое красное платье - вполне приличное, но отчего-то нелюбимое. Конечно, Эля видела, что Кире к лицу это платье, однако не настолько же к лицу, чтобы напрочь затмить ее, Элю, чей голубой костюм был во много раз лучше?! И в то время как Кира отплясывала танец за танцем, Эля должна была кусать губы, сидя в углу!

Однако Эля забыла одну деталь: для нее в этой ситуации не было ничего неприятного или неожиданного, просто с появлением Киры все как бы перевернулось другой стороной. Дело в том, что Эля вовсе не считала, будто она должна танцевать со всеми. Наоборот, ее партнерами могли быть очень немногие. Танцевать с Элей имел право красавчик Шамраев, надежда учителей и гордость класса, и чуть-чуть Сериков. С Наренковым, которого всегда приглашали вместе с Шамраевым, поскольку они были неразлейвода, Эля бы танцевать не пошла, да он и сам не осмелился бы ее пригласить. Тем более с Ваксмахером, который приносил потрясающие диски, однако, танцуя, по-бараньи нагибал голову прямо в пол и при каждом шаге наступал на ногу партнерше.

Обычно на праздники к Эле, кроме этих ребят, приходила еще Зайцева, ее Заяц, и близнецы Вера с Аней, жившие этажом ниже. Эля называла их дворовыми подружками. Заяц - школьная, а они - дворовые.

Заяц, как всегда, появилась в школьной форме, а из-под формы выглядывали спортивные шаровары по случаю мороза. Заяц нажимала на бутерброды и пирожные, дула лимонад, в качестве же партнерши была полным нулем: почему-то дорогую Элину подружку сам факт, что она должна танцевать вдвоем с мальчиком, приводил в невероятно смешливое настроение. Она дурачилась, корчила рожи и хохотала как ненормальная.

Аня и Вера тоже почти не танцевали. Попав к Эле, они прилипали к шкафу, рылись, примеряли, восхищались, охали и ахали. Затем приходила очередь всяких безделушек: перстеньков, брошек, разного рода висюлек.

- До чего миленько! Просто чудненько! - по очереди и вместе восхищались близнецы. - Эль, а это как носится? На голове? На шее? Эль, может, тебе что-то не нужно? Или надоело? Так ты подари!

Значит, Заяц и близнецы не танцевали. Эля почти не танцевала, а вот Кира... Улыбающаяся, с раскрасневшимися щеками, она с такой радостной готовностью вскакивала навстречу Ваксмахеру или Наренкову, что можно было подумать, будто ее приглашает какой-нибудь королевич или принц, а не Колька Наренков, у которого вечно мокрые ладони и розовый, словно молодая картофелина, нос!

Вот и получилось, что Эля сидела, кусая губы, - ведь не мог же Шамраев без конца ее приглашать, - а Кира веселилась вовсю, меняя кавалеров.

- Некоторые ведут себя как ванька-встанька, - сузив глаза и демонстративно не глядя в сторону танцующей с Сериковым Киры, заявила Эля.

Однако близнецы, вывалив на диван содержимое Элиной шкатулки, самозабвенно рылись сейчас в побрякушках, пропустив мимо ушей Элины слова.

- Теперь я буду называть тебя ванька-встанька! - насмешливо сказала Эля Кире, которая возвращалась после танца, обмахиваясь ладонью.

- А я тебя - ванька-сядька!

Задохнувшись от неожиданности, Эля так и застыла с открытым ртом. А Заяц, верный ее Заяц, вдруг заржала, пихая в рот кусище торта!

И, моя посуду после такого малоудачного дня рождения, оставившего у нее лишь раздражение и головную боль, Эля подумала: с этим надо кончать. Не совсем кончать - тут уж надо терпеть, ничего не поделаешь, - а хотя бы в некоторой степени. В конце концов, жить в своей комнате одна она имеет право?!

- Ма, - сказала она, - пересели ее в другую комнату!

- Это почему же? - спросила Ольга Петровна.

- Мне надоело.

- Привыкай.

- Если бы у нас была одна комната, я бы привыкала, а так у нас три! Пусть спит в гостиной. На диване.

- Во-первых, гостиная проходная, а во-вторых, там мы смотрим телевизор.

- Ну и что? У нее хороший сон, а телевизор можно перенести ко мне.

- Мудрое решение.

- Очень даже мудрое!..

Не выгорело. Эля досадливо дернула плечом, прислушиваясь к ровному жужжанию пылесоса, которым Кира чистила в гостиной ковер. Пылесос затих, потом зарычал, потом снова затих... А Элю осенило.

- Она же храпит! Не дает мне спать, потому что храпит всю ночь, как этот... как сапожник!

Эля прижала к груди руки и с мольбой посмотрела на мать. Кажется, это вышло у нее неплохо.

- Пожалуйста, не выдумывай.

- Ну клянусь!

Эля осеклась, увидев, что на пороге стоит Кира, но тут же упрямо добавила:

- Ты ночью храпишь, ясно? Я спать не могу.

- Я не знаю... Я дома никогда не храпела, - пробормотала Кира, заливаясь краской.

- То дома, а то здесь. Значит, перемена климата так подействовала.

- Ладно, хватит. Придумаем что-нибудь, - сказала Ольга Петровна. (Эля знала: если мать вот так сводит брови, то лучше отстать.) - А сегодня заткнешь уши ватой.

Назавтра за ужином, когда пили чай, Ольга Петровна поставила на стол литровую банку с зеленоватого цвета вареньем.

- Фейхоа! - в восторге крикнула Эля, втягивая носом божественный запах: чуть лимонный, чуть земляничный, чуть еще какой-то, вовсе небывалый.

Ольга Петровна положила немного варенья в блюдце и поставила перед Кирой, а банку спрятала в буфет.

- Варенье только для Киры, - сказала она. - Оно лечебное.

- Как это лечебное? - не поняла Эля.

- Кира ведь храпит, - значит, у нее воспалено горло. А варенье из фейхоа снимает воспаление и смягчает дыхательные пути.

- Ну так что ж, она будет сама его есть?! - не поверила Эля.

- Конечно.

Эля чуть не расплакалась: фейхоа, ее любимое варенье!

- Можно, я поделюсь с Элей? - вдруг спросила Кира. Она еще не начинала есть.

- Ну уж нет, - сказал Сергей Львович строго, - это не лакомство, а лекарство! Я полгорода обегал, пока его достал.

- А когда папа служил на Кавказе, я ела его сколько угодно... Мне оно даже надоело.

Эля отшвырнула чайную ложку, поплелась в свою комнату и с плачем завалилась на кровать. Конечно, ей оно надоело! А родной дочери не досталось даже пол-ложечки! Ну и ладно... Ну и пусть...

Так продолжалось несколько дней. Кира получала порцию варенья, затем банка пряталась в старый, еще прабабкин, буфет, а дверка буфета закрывалась на ключ. Варенье стремительно убывало. Наконец Эля сдалась.

- Сегодня ты уже не храпела, - буркнула она Кире.

- Тетя Оля, - закричала та, словно невесть чему обрадовавшись, - я уже не храплю!

- Очень хорошо, - сказала Ольга Петровна.

Однако за ужином банка так и не появилась на столе.

- А варенье? - напомнила Эля. - Она ведь уже не храпит!

- О присутствующих не говорят "она", - заметил отец.

- Кира - больше - не - храпит, - раздельно проговорила Эля.

- Ну что ж, значит, варенье будет храниться на всякий случай. Вдруг она снова захрапит?

- Да не захрапит она, не захрапит!

- Эльвира, не думай, что ты безнаказанно можешь водить нас за нос, нахмурившись, проговорила Ольга Петровна.

- Туговато у вас с юмором, предки, - сказала Эля и удалилась к себе вихляющей походочкой. Вот теперь она точно знала: не видать ей варенья, как своих ушей.

И что варенье, когда начались вещи гораздо хуже! Но вот в этом случае Эля как раз и не могла определить, когда оно было, начало. Когда? Не тогда ли, когда Кира сказала "Заяц"? Не Валя, не Зайцева, а именно "Заяц"? Конечно, Зайца называли Зайцем все, кому не лень, и все ж... Надо было пресечь это в самом начале. Но Эля не пресекла. И даже допустила большее: позволила им вместе отправиться за макулатурой. Если бы только она могла знать!..

Из года в год они ходили по этажам, выпрашивая макулатуру. Кому везло, кому нет. А сдавать макулатуру все равно надо было. В этом году у Эли набралась дома неплохая стопка старых журналов и газет. Но только если для нее одной.

- Чего я буду по квартирам валандаться? Как побирушка. Это оттащу, и все.

- А Кира? - спросила Ольга Петровна.

- Пусть с Зайцем топает вдвоем. Заячий папаша собирает газеты на макулатурные книги, ей ни клочка не дает! С Зайцем отправишься, ясно?

- Как хочешь, - согласилась Кира.

Эля тогда даже обрадовалась, дурочка! Вот, дескать, схитрила: оттащила в школу свои газетки, а они пусть там по этажам бродят! С каждым годом выпрашивать макулатуру становилось все труднее: народ пошел сообразительный и упускать свою выгоду вовсе не хотел. И Эля вполне их понимала: кому охота за так отдавать газеты всяким там детишкам, ежели можно было собрать их самолично, связать веревочкой, отправиться на пункт вторсырья и получить талон на "Королеву Марго"! Из этих нудных и утомительных походов - одни вовсе не открывали, другие отмахивались, третьи выносили какой-нибудь разнесчастный клочок - Эля возвращалась злющая-презлющая и долго еще кипела, вспоминая свои бесцельные хождения.

Однако Кира, вопреки ее ожиданиям, возвратилась с макулатурного похода веселенькая. То, что голодная, понятно: Эля и сама после этих хождений готова была слопать обед вместе с кастрюлей. Но веселая?.. Кира, уминая вторую порцию котлет с картошкой, смеясь, рассказывала, какие сегодня случались с ними чудеса. Одна старушка, например, макулатуры у нее не было, но зато она зазвала их к себе в комнату и стала предлагать боа из страусиных перьев!

- Старое-престарое, все облезлое, а она: "Возьмите, детки, на что-нибудь пригодится!" Знаешь, что такое боа?

- Слыхивали, - бросила Эля.

- А в другой квартире мальчик, маленький совсем, никого не было, ну, он и открыл. Мы его спрашиваем, нет ли старых книг каких или журналов, глядим - тащит толстенный такой альбом, там репродукции всякие... Очень красивый! Потом еще. Ну, Заяц обрадовалась. "Вот, - говорит, - сразу норму выполним!" А у меня все-таки сомнения - уж очень красивые альбомы. "Это чьи? - спрашиваю. - Мамины?" - "Мои, - говорит, - они мне надоели". Только мы альбом в сетку - мама его приходит! Ой, что было... Оказывается, этим альбомам цены нет, они еще в прошлом веке выпущены, представляешь? А ему дают иногда картинки в них смотреть, вот он и решил, что это его. Вроде игрушек! А еще было...

- А еще, - брюзгливо перебила ее Эля, - не болтай ногой, когда сидишь за столом, локти тоже надо убрать, и разговаривать с набитым ртом, между прочим, неприлично!

Так Эля и не узнала, что там было еще. Правду говоря, ей стало завидно. У нее почему-то никогда не было таких приключений, даже когда она ходила с Зайцем. Ходила! Ныла все время, шипела на Зайца, как будто та в чем-то была виновата. А затем и вовсе шлепалась на лавочку у очередного дома и заявляла: "Ну ладно, Заяц, ты уж сама как-нибудь, а? Я туточки тебя подожду". А им, видите ли, было весело!

Что еще?.. Ну да, звонки. Все чаще Заяц звонила именно Кире. Ни о чем таком особенном они не говорили. Эля слышала, но все же... И даже тогда она не забила тревогу.

- Это кто, Заяц? - спрашивала она обычно после того, как Кира клала трубку. - Мне ничего не передавала?

- Привет, - односложно отвечала Кира. И не больше.

Теперь уж Эля сомневается: были ли они и в самом деле, эти приветы?..

А в школе, за партами, все связи преимущественно стали идти по диагонали - минуя Элю. Разве не проще Кире было обернуться и взять лишнюю ручку у Эли, у сестры? Нет, обернувшись, она тянула руку наискосок, к Зайцу. Та же Заяц - уж коль пришла тебе в голову какая-нибудь хохмочка, так повернись на сорок пять градусов и поделись с закадычной подругой! Но нет: Заяц привставала, тянулась через парту, брала Киру за голову, притягивала к себе ее ухо, что-то шептала, и они вместе фыркали, давясь от смеха. И лишь когда Эля ревниво говорила: "Ну, что там у тебя?" сказанное, наконец, доходило и к ней. И таких случаев становилось все больше. Можно сказать, они сделались правилом, - а она словно ослепла! Просто это было слишком невероятно.

А заметила, наконец, Эля, когда они уже гуляли под ручку по коридору. Все зашло слишком далеко. Однако нельзя было позволить зайти этому еще дальше.

Проводив взглядом парочку, отправившуюся на большой перемене в буфет, Эля кивком подозвала Серикова.

- Ну как, Серый, на новом месте? - поинтересовалась она. Привыкаешь?

- Привыкаю, - с намеком сказал Сериков. - Только что-то не получается.

- Ну так переезжай обратно.

- Обратно! - хмыкнул Сериков. - Дудки теперь обратно.

- Ничего не дудки. Садись, и всё.

- А твоя сестра? - озадаченно спросил Сериков. Что-то такое он чувствовал странное, какое-то неудобство, но никак не мог сообразить, в чем дело.

- А сестра - туда.

- Она хочет туда? Лады! - Сериков расплылся в улыбке.

- Да не хочет она. Просто ты сам ей скажешь: я, мол, желаю на старое место. Имею полное право. Понял?

- Не.

Элю даже передернуло от возмущения: ну что за тупица! Толкуешь ему, а он как...

- Вот, - сказала она, постучав костяшками пальцев сначала по голове Серикова, а потом по парте. - Один звук. И сейчас не понимаешь?

- Не, - страдая, повторил Сериков.

- Мне надо, - раздельно проговорила Эля, - чтобы она сидела там, а не здесь. Теперь ты понял?

В глазах у Серикова что-то начало проясняться. Он посмотрел на Элю, потом огляделся и наконец понял, в чем заключалась эта странность: возле Эли не было ее тени - Зайца!

- А! Заяц! - почти выкрикнул он.

- Шшш... - дернула его за рукав Эля: к ним, маневрируя, приближался сплетник Храповицкий, притворяясь, что все его перемещения - чистейшая случайность.

- Значит, договорились, - бросила Серикову Эля, выходя из класса.

Однако ни на этой перемене, ни на следующей, ни до конца уроков ровным счетом ничего не произошло. Эля оборачивалась, бросала на Серикова взгляды, сначала гневные, потом просительные, потом умоляющие, - Сериков потел, пыхтел, мучился, краснел... и оставался на своем месте.

- Что-то у меня сумка потяжелела, - сказала Эля, когда прозвенел звонок с последнего урока, и окликнула Серикова: - Поможешь?

Они вышли вместе, Сериков нес ее сумку. Сестричка с Зайцем, разлюбезная парочка, живо умчались вперед и скоро скрылись с глаз - не оглянувшись, не помахав ей рукой! Сериков горбился и понуро вздыхал, но Эля заговорила о школьных делах, о завтрашнем сочинении, и он оживился. Проходя мимо кинотеатра, где начали показывать новый фильм, Эля сказала, что хочет его посмотреть, и они договорились на послезавтра, так что Сериков совсем растаял. И только когда они подошли к ее дому, Эля небрежно спросила, как о деле решенном:

- Значит, завтра перебираешься?

Сериков дернулся, словно ему дали под дых.

- Ну, пока, - махнула ему рукой Эля. - И не опоздай в кино!

- Постой! Я не могу так, я не обещаю, - забормотал Сериков, хватая ее за руку. - Я не могу так с человеком, не могу, ну, убей меня, не могу!

Эля наклонила голову и опустила глаза, ожидая, пока они наполнятся слезами.

- Я не буду убивать тебя, Серенький, - тихо сказала она. Потом медленно подняла глаза, полные слез: - Просто теперь я буду знать: кто-то человек, а я - нет. Я не человек. Вот как.

Дождавшись, пока по щекам скатились две большие слезы, она повернулась и вошла в подъезд.

Назавтра Сериков вбежал в класс перед самым звонком и направился прямо к своей прежней парте. Был он какой-то бледно-желтый, взъерошенный, с темными подглазьями - словно после болезни.

- Ты меня, Кир, извини, пожалуйста, - забормотал он, стараясь не смотреть на Киру, - только вот какое дело: у меня, понимаешь, зрение ни к черту, ну, неважное зрение, так что ты извини... На последней парте, сама понимаешь, особенно если с глазами не того...

- Ой, ну конечно! - всполошилась Кира, бросаясь собирать тетради. Чего ж ты с самого начала не сказал?

- Да так, в общем... н-ну...

- У тебя близорукость, да? Моя бабушка делает такие специальные упражнения для глаз, которые снимают близорукость! Я ей напишу, она тебе пришлет. А сколько у тебя диоптрий?

Глаза у Серикова в панике заметались: похоже, он и слова-то такого не знал - диоптрии.

- Минус два, - еле слышно подсказала Эля.

- Минус двадцать два! - не расслышав, брякнул Сериков.

Кира всплеснула руками:

- Двадцать два-а?! И ты без очков? Что же ты видишь?

- Да так как-то... смутно все. Расплывчато...

- А хочешь, скажу, что он видит?

Возникнув, словно чертик из табакерки, рядом с Элей стоял Храповицкий и ехидно щурил глаз. Сообразительностью он отличался феноменальной: там, где Серикову приходилось разжевывать полчаса, Храповицкому достаточно было одного слова. Или вовсе не надо было слов - довольно и взгляда.

- Ну, так сказать? - наслаждаясь, тянул он. - Сказа-ать?..

- Не надо, - хмурясь, проговорила Эля.

- То-то же, - удовлетворенно кивнул Храповицкий.

Итак, Кира перебралась к Волнухиной.

Ну и что изменилось? Ничегошеньки. Даже стало еще хуже. На перемене они бежали друг к другу с такими лицами, словно не виделись целую вечность.

Наконец Элю прорвало. После того как Заяц на два дня пересела к Кире, когда Волнухина не ходила в школу из-за простуды. Вся кипя, Эля примчалась домой и, не обедая, не переодеваясь, стала ждать Киру. Кира с Зайцем заимели привычку провожать друг друга до дома. Теперь, очевидно, была очередь Киры. Наконец она вошла в комнату.

- Ну и дрянь же ты! - крикнула Эля. - Она ведь моя подруга!

Эля понимала, что ведет себя сейчас по-дурацки: надо было хотя бы объяснить этой предательнице ее поведение, - но больше не могла добавить ни единого слова. Горло словно кто-то сжимал и выкручивал, и Эля чувствовала: скажи она еще хоть слово - она разрыдается.

- Я не знаю... Ты не сердись... Я ведь не нарочно. Просто она мне нравится...

Слова Киры и весь ее смущенный и виноватый вид были такими неожиданными, что Эля даже растерялась. Сделалось как-то спокойнее, и рыдания перестали ее душить.

- Пусть нравится! - крикнула она. - А дружить буду я!

Кира молча пожала плечами.

- Ты ей скажи, что не хочешь с ней дружить. Иначе ты предательница, а не сестра!

- Я не буду это говорить, - твердо сказала Кира.

- А я говорю - скажи!

- Не буду.

Эля сдалась.

- Ну, ладно. Давай дружить втроем. Мы тебя принимаем.

Кира снова пожала плечами.

И все продолжалось, как прежде. Опять на перемене они убежали от нее и шушукались, стоя у окна.

- Так вот ты как! - набросилась Эля на Киру дома. - Мы же договаривались! Обманщица, врунья!

Кира потупилась, и сквозь смуглоту ее щек проступил румянец.

- Ну... я не знаю, - проговорила она тихо, - меня Заяц позвала... хотела мне рассказать...

Заяц! Подумать только, как быстро она наложила лапу на ее Зайца! На ее собственного Зайца!

- Что рассказать? - прокурорским тоном спросила Эля.

Кира замялась.

- Ну? Выкладывай.

- Я не могу. Она ведь только мне рассказала.

- Мы же договорились дружить втроем, - чуть ли не с мольбой проговорила Эля. - Ты же обещала! Обещала, не отпирайся!

- Дружат вдвоем.

- Что-о?! - выкрикнула Эля и умолкла, не зная, что говорить и что делать дальше.

Эта, змея, молча легла на постель лицом к стене. Эля услышала тихое:

- Ты не сердись.

Последней каплей, переполнившей до краев чашу Элиного терпения, был приход Волнухиной.

Мать с отцом уехали погостить на выходные к друзьям на дачу, обещанный классу культпоход в цирк расклеился по болезни учительницы, и воскресенье обещало быть нудным. Поэтому так обрадовалась Эля, когда в прихожей прозвучал неожиданный звонок. Неожиданный, потому что никого не ждала. А не ждала, потому что Заяц появлялась все реже, вместо этого Кира уходила гулять с бывшей Элиной подружкой, а может, шла к ней домой подробности Эле были неизвестны. Только и оставалось Эле, что молча скрипеть зубами. И все равно, приди Заяц в любую минуту, даже самую черную, - примет ее обратно, не попрекнув ни единым словом. Разве что спросит: "Ну, убедилась? Эх, Заяц, Заяц!.. И на кого же ты меня променяла!" Впрочем, нет. Даже этой малости, вполне заслуженной Зайцем, не станет Эля говорить. Она просто ждала и надеялась: вот-вот вернется Заяц и все будет продолжаться по-прежнему, потому что нельзя ведь, в самом деле, всерьез променять ее на кого-то другого!

Прозвенел звонок. Кира пошла открывать, а Эля с вдруг заколотившимся сердцем быстро села в кресло, схватив журнал и сделав отсутствующий вид сейчас она ее вроде не заметит, а потом наконец скажет небрежно: "Ах, это ты... Ну, приветик".

Увидев, что она держит журнал вверх ногами, Эля вдруг его отшвырнула, вскочила с кресла, метнулась к окну и стала смотреть во двор, отогнув штору. Дальнейший сценарий оставался прежним: "Ах, это ты..."

Уже не соображая, что она делает, Эля от окна бросилась к письменному столу: лучше будет притвориться, что она делает уроки. Однако на столе, как назло, не было в этот миг ни единого листика бумаги - не будет же она тупо и по-ослиному глазеть на блестящую полированную поверхность?!

Эля снова вскочила. В голове был полный сумбур: она не понимала, чего ей хочется больше - обдать Зайца ледяной стужей или схватить ее в объятия? Она вообще ничего не понимала.

Поэтому вошедшие девочки застали ее посреди комнаты, стоящую вполоборота к двери в странной, напряженной позе, точно Эля собралась куда-то бежать и вот-вот сорвется с места.

- Это совсем нетрудно, - услышала она, - главное - капля терпения в самом начале. Только не надо пугаться, что ничего не получится... Здравствуй, Эльвира.

Эля рывком обернулась и рядом с Кирой увидела... Волнухину.

- А я договорилась с Женей, что она научит нас вязать, - как ни в чем не бывало заявила Кира. - Она первоклассно вяжет! Представляешь, все свои вещи она вяжет сама!

Волнухина бросила в кресло целлофановый пакет со спицами и нитками и объявила:

- Только, девочки, чур, не торопиться. Сначала научимся вязать самое простое: обыкновенную полоску.

Волнухина появилась у них в классе год назад. Не потому, что поменяла школу, как это обычно бывает: Волнухина осталась на второй год. Но опять-таки не потому, что была лентяйкой - просто она долго болела и уже не смогла догнать своих ребят.

Училась Волнухина хорошо, а друзей у нее не было совсем, и виновата в этом была она сама, если, конечно, можно назвать это виной: все перемены и все свободное время Волнухина проводила с подружками из бывшего своего класса.

Эля не имела ничего против Волнухиной, она, скорее, ей даже нравилась, хотя Элю не приводил в восторг тот факт, что Волнухина одевается не хуже, а, может быть, даже лучше ее: на Волнухиной были яркие и броские вещи, и она часто их меняла. Теперь же оказалось, что все эти кофточки, шапочки, варежки и джемперки Волнухина вязала сама!

Эля ничего не имела против Волнухиной. Но... в этот миг ее захлестнула самая настоящая ярость. Смерив обеих испепеляющим, как ей казалось, взглядом (а на самом деле лишь прижмурясь по-кошачьи), Эля сказала:

- Здравствуй, Волнухина. Приветствую тебя в своем доме.

Слово "своем" Эля подчеркнуто выделила. Она обошла Волнухину, словно пустое место, и вышла, хряснув дверью.

- Что это с ней? - озадаченно проговорила Волнухина.

Эля закрылась в кухне. Ее прямо корчило от злости, хотя где-то там, на самом донышке, шевелилась мысль: а может, приход Волнухиной действительно к лучшему? Пусть она, Кира то есть, берет себе в подружки Волнухину, а Зайца оставит в покое! И не злиться надо, а, наоборот, всячески эту дружбу поощрять!..

Но эта, в общем, совершенно здравая мысль, пискнув, затихла под напором ярости. Ничего Эля не могла с собой поделать, никакие доводы и возможные в будущем блага не могли примирить ее с неожиданным появлением Волнухиной. Явилась! А эта... сестричка... Не предупредить, не спросить разрешения, не обмолвиться хоть бы словом! Вроде так и надо. Вроде Эли и на свете нет. Вроде она здесь не хозяйка.

- Чего не идешь? Мы тебя ждем!

Эля исподлобья посмотрела на вошедшую Киру и притворно-жалким голоском поинтересовалась:

- Вы мне позволите хотя бы здесь посидеть спокойно? В моей кухоньке?

Больше они ее не звали. Волнухина вовсе не торопилась убираться. Часов на кухне не было, и Эле показалось, что она сидела там целую вечность. Дважды она крадучись подбиралась к двери своей комнаты (Ее комната!.. Это звучало теперь как издевка!) и прислушивалась, чем те занимаются. "Те" не скучали - Эля слышала их смех и оживленные голоса. В ней они не нуждались. Пожалуй, в ее комнате они над ней же смеялись. Однако, прислушавшись, Эля убедилась, что о ней и не думали говорить. Это отчего-то разозлило ее еще больше: значит, по-ихнему, она такое ничто, что даже и полслова не стоит?!

Наконец Волнухина ушла. Эля продолжала сидеть в кухне, ожидая, что Кира ее позовет, - ведь нельзя же, в конце концов, выставить на весь день человека, будто сломанную табуретку! О том, что она сидит здесь по собственной воле, Эля вовсе не думала.

Однако Кира не шла. Дальнейшее сидение становилось невыносимым. Эля достала из буфета большую коробку с домашним печеньем и пошла в комнату.

Кира, сидя в кресле, склонилась над вязаньем. Эля увидела, что она действительно связала уже неширокую полоску, как и обещала Волнухина. Не отрывая взгляда от неуверенно шевелящихся спиц, Кира шепотом считала петли.

Эля села на свою кровать и поставила коробку с печеньем на тумбочку, которая стояла между кроватью и креслом. Ее злость не то чтобы прошла она просто не знала, с чего начать. Надо найти такие слова, чтобы они с ходу припечатали эту святошу, которая изображает из себя невесть что, лицемерно потупив глазки.

Как обычно, от волнения у Эли проснулся волчий аппетит, и, таская печенье одно за другим, она в считанные минуты опорожнила чуть ли не всю коробку. Опомнившись наконец, она сварливым голосом спросила:

- А ты почему не берешь?

- Ты ведь не угощаешь, - спокойно ответила Кира.

- Вот еще! Тебя упрашивать надо?

- Не надо. Просто угостить.

Шваркнув коробку так, что она с грохотом покатилась через всю комнату, Эля крикнула:

- Не смей ее сюда водить!

- Почему? - вся подобравшись, не сразу отозвалась Кира.

- Последний раз предупреждаю! Тебе ясно?

- Тетя Оля сказала, что это и мой дом.

- Мало ли что тебе тетя Оля сказала! Это мой дом! И больше ничей! А ты здесь вроде квартирантки, ясно? Или ты будешь вести себя как надо, или... или я не знаю что!

Последние слова Эля выкрикнула со слезами и, бросившись на постель, расплакалась, уткнувшись лицом в подушку. Все получилось не так, как надо. Никого ее слова не припечатали, а вместо этого она еще сама разревелась.

Совершенно не к месту вспомнился дурацкий случай, когда она, Сериков и Шамраев пошли в кино и ребята в шутку заспорили, кому брать билеты. В конце концов решили сыграть в крестик-нолик, и Сериков объявил: "Проигравший плачет!" Разумеется, он хотел сказать "платит", просто смешно оговорился. Но теперь уж действительно - проигравший плачет. То, что она проиграла, было яснее ясного. Молча, упорно и непоколебимо эта тихоня делала свое дело, рыла да рыла свой хитроумный подкоп, который, может, и не виден на поверхности, но зато раз - и порушит в один миг до основания все, на чем вообще держится Элина жизнь в ее собственном доме.

Разве и так все уже не было порушено? И некому пожаловаться. Да и что сказать? "Я ваша доценька-бегемоценька, а ее отдайте злому Бармалею"? Как ни было тошно в этот миг Эле, все же она чуть не рассмеялась.

А той, как видно, все было трын-трава. Разлепив опухшие веки, Эля увидела, как Кира что-то пишет, сидя за столом. Позже она принялась зачем-то бродить по комнате, вроде бы что-то передвигая или переставляя, Эля не видела, потому что снова зажмурилась.

Когда же Эля снова посмотрела, она увидела раскрытый чемодан, стоявший посреди комнаты, почти полный. Тот самый, с которым приехала к ним Кира. Вошла и она сама, переодетая в лыжный костюм, сложила свой халат, спрятала его в чемодан и закрыла крышку.

- Ты... куда?

Эля прекрасно понимала - куда, но ведь надо было что-то сказать!

- К бабушке.

Кира снова вышла и появилась уже в куртке и вязаном колпачке. "Может, на понт берет? - с надеждой подумала Эля. - Хочет, чтобы я у нее в ногах повалялась? Ну, не дождется..."

Однако не похоже было, чтобы Кира брала ее на понт. Наклонившись, она подняла чемодан, сразу перегнувшись на одну сторону, и сказала:

- До свидания.

"Что ж ото будет? - вся похолодев, подумала Эля. - Что ж я им скажу?.. Вечером они приезжают с дачи, войдут, а..."

Что будет дальше, даже думать было страшно.

- Хочешь, я у тебя прощения попрошу? - выдавила Эля.

- Нет. Не хочу.

Забежав вперед, Эля преградила Кире дорогу.

- Улизнула тайком, как свинья!

- Я написала. Твоим и Зайцу. - Кира расстегнула карман куртки и показала уголок конверта. - По дороге брошу.

- Мне же попадет!

- А мне какое дело? - с насмешкой сказала Кира. - Я же квартирантка. Пожила и съехала.

Обойдя Элю, она протиснулась в дверь. Потом в прихожей что-то загрохотало - кажется, она свалила полку для обуви, потом щелкнул замок, и стало тихо.

Наконец Эля была одна.

"Ну и что такого они мне сделают? - успокоила она себя. - Конечно, будут ругаться, будут кричать, чего-нибудь не купят, куда-нибудь не повезут - все это, в конце концов, можно пережить. Не смертельно, успокаивала себя Эля. - Пройдет!" Как переживала она, когда получила по контрольной пару! Прошло. На следующий день как корова языком слизнула. А какая трагедия была, когда в четвертом классе ее забраковали на киностудии! Сами же пригласили, приходила тетенька в школу, искала детей на роли, а потом забраковали! Взяли какую-то страшилу - Эля потом специально ходила смотреть этот фильм, - а ее отшили. Потом Эля даже сама удивлялась: так переживала, а теперь хоть бы хны, в кинотеатре была совершенно спокойной и безразличной. Вот с тех пор она и поняла: все проходит. "И нечего бояться, - сказала она себе. - Они ругать, а ты думай: все проходит".

Рванув заклеенную на зиму дверь, Эля вышла на балкон. Весна была поздняя, но дружная. Сияло солнце, стучала капель, бежали ручьи, и разливались необъятные лужи. Эля смотрела, как там, внизу, бредет через двор Кира. Точнее, не бредет, а топчется - из-за глубоких луж пройти было невозможно, приходилось обходить, возвращаться, снова обходить, опять возвращаться, и в итоге пройден был какой-нибудь метр.

Вот Кира и топталась, да еще с тяжеленным чемоданом. Эля видела, как одной ногой она ухнула в лужу, - наверное, проломился раскисший лед. Но злорадства не было. И надо было как-то пристраиваться жить по-новому, потому что хочешь не хочешь, а Эля уже привыкла к жизни с сестрой.

Кира топталась все там же, кружа между лужами и почти не продвигаясь вперед. Целых два квартала ей еще брести до троллейбуса. Правда, он идет прямо к вокзалу. Возьмет билет и завтра будет у бабушки. Тут в мыслях у Эли словно бы произошла какая-то зацепка: "Возьмет билет". Возьмет значит, купит. За какие деньги, интересно? Последние два рубля из той десятки, что дала ей "на дорожку" бабушка, Кира потратила на Восьмое марта, купив Элиной матери, а своей тете, цветы. Денег у Киры не было ни копейки!

"Меня не касается, - мстительно подумала Эля. - Сама заварила, сама и расхлебывай. Так даже лучше: побродит и домой вернется. С поджатым хвостом! И тогда посмотрим, чья будет сверху". Эля, чуть не рассмеявшись, представила, как Кира важно говорит кассирше: "Один купейный", а потом растерянно ищет, хлопает себя по карманам, и выясняется, что не то что на купейный, но и на плацкартный, и даже на общий денег у нее нету! "А без денег мы билетов не даем!" - сердито говорит ей кассирша. Кира берет свой чемодан, и плетется обратно...

Стоп. Опять какая-то зацепка. И Эле в один миг стало ясно: да ведь знает она, что у нее нет ничегошеньки. И поэтому все будет не так, как придумала сейчас Эля, а совсем по-другому.

Но что значит по-другому?! Не на крышу же она заберется, как мешочница из фильмов про гражданскую войну! Или, как беспризорники когда-то - Эля тоже видела в кино, - забирались под вагоны в какие-то ящики. Вылезали чумазые, с черными носами... Впрочем, сейчас и ящиков-то таких, наверное, нету. И нечего ей придумать, как ни вертись!

То ли от волнения, то ли от холода Элю пробрала дрожь. Не глянув вниз и не желая знать, что там вытворяет эта ненормальная, Эля вернулась в комнату и включила проигрыватель. Все кончено! Гуд бай. Но мысли упрямо лезли и теснились в голове, мелькали какие-то картинки, словно кадрики из фильма: вот Кира на вокзале, вот подходит к поезду... Стоп! Там же проводник! Без билета не пропустит. "Я маму провожаю", - тоненько сказала Кира с картинки и прошла в плацкартный вагон. Конечно! Проще простого соврать, что кого-то провожаешь. К девчонке вообще никаких подозрений. Вот она смотрит, - никого. Забрасывает наверх чемодан, а сама лезет под скамью. Нет, пожалуй, под скамью не годится: туда ставят вещи. Лучше на третью полку, на багажную. Сжаться в комочек и закрыться своим чемоданом.

Громкая музыка, мешая, лезла в уши. Эля выключила проигрыватель. Ну, ладно, что там дальше? Дальше они едут - все уже заняли свои места, проводник проверяет билеты. А еще дальше - Киру раскроют. Обязательно раскроют! Ведь нельзя же всерьез надеяться... Достаточно кому-нибудь повнимательнее глянуть, тому же проводнику, и вот: "А ну, слезай, кто там прячется!" Кира жмется в угол, пытается заслониться чемоданом, но ее все равно стаскивают. Начинают расспрашивать, начинают стыдить, как это принято у взрослых: такая, дескать, большая, а чем занимаешься!

Эля прижала руку к груди - так колотилось ее сердце. Ну нет, на такое позорище она бы ни за что не пошла! А Кира идет. В том, что Кира заберется в поезд любой ценой, Эля не сомневалась: она уже достаточно хорошо знала свою сестру. "Но зачем ей это, зачем? - подумала она. - Почему нельзя сделать по-человечески? Списаться с бабушкой, взять у мамы денег на дорогу?.. Как будто она от кого-то убегает!" Но дело в том, что Кира и вправду убегала, и Эля прекрасно это знала, хоть и не желала признаваться себе самой. Она метнулась на балкон - Киры, конечно, уже не было во дворе, - потом в комнату, набросила пальто, схватила копилку и выбежала из квартиры.

Кошка с зелеными раскосыми глазами, золотым носом и загадочной улыбкой. Эта кошка была для Эли самым близким после Зайца (не считая родителей, конечно) существом, а теперь, когда Зайца, можно сказать, у нее уже нет, - то единственно близким. Только не надо думать, будто Эля была какой-то невероятной скрягой и обожала копилку из-за монет, что в ней звенели. Вовсе не поэтому. Дело в том, что копилку подарила Эле Заяц. На день рождения, еще в третьем классе. Непонятно, что это вдруг взбрело Зайцу в голову. Эля потом узнала: ее подружка утащила копилку у какой-то из многочисленных теток, а их у Зайца было одиннадцать!

Как бы там ни было, копилка, подаренная любимой подругой, сразу перешла в разряд предметов одушевленных. Она никогда не была для Эли куском раскрашенной глины - нет, это было существо хотя и молчаливое, однако полное достоинства и с собственным характером.

Сергей Львович, не одобряя накопительских замашек, хотел копилку куда-нибудь "изолировать", но Эле удалось ее отстоять. Правда, и копить-то она не собиралась. Накопилось, можно сказать случайно: бросали больше "для смеха" по одной монетке, но, поскольку с появлением копилки прошло несколько лет, кошка катастрофически потяжелела, создав при этом целую проблему. Ибо, чтобы достать монетки, ее надо было разбить - другого выхода просто не было. А разбить ее - все равно что Зайца сбросить с балкона. Да и в монетах этих Эля совершенно не нуждалась. А вот теперь они пригодились. Вот только...

Дальше Эля не хотела додумывать. Не могла. Выбежав со двора, она бросилась по улице и, разогнавшись, чуть не налетела сзади на Киру - та ушла совсем недалеко.

Кира шла медленно, сильно перегнувшись и припадая на одну ногу. Ее полосатый колпачок все время сбивался на ухо, и ей приходилось то и дело поправлять его красной, озябшей рукой. Чуть отстав, Эля плелась следом. Надо было догнать, окликнуть, но она не могла отчего-то. Выскочив в спешке в комнатных тапках, Эля заметила это лишь внизу и не захотела возвращаться. Теперь тапки насквозь промокли, а ядовито-розовые помпоны на них, ранее бывшие пушистыми, торчали мокрыми колючками.

Поскользнувшись на снежной жиже, Кира неловко взмахнула рукой и упала. Какая-то женщина помогла ей встать, а Кира, улыбнувшись, поблагодарила. Она еще улыбалась! "Я бы так не смогла, - подумала Эля, - я бы давно уже заревела". И вдруг она представила себя на месте Киры. Даже не представила - ощутила. А если бы она - вот так?

Это было так неожиданно и так пронзительно, что Эля чуть не задохнулась. Вот она бредет с оттягивающим руку чемоданом, скользя на талом снегу, поправляя другой рукой сваливающийся колпачок. Совсем одна. Ей сказали: "Вот твоя сестра", сказали: "Будь как дома", а получилось обманули. Потому что ни сестры теперь, ни дома.

Эля шла прямо по лужам, специально ступая туда, где мокро, словно пытаясь что-то этим искупить. Она видела, как останавливались прохожие, пораженно глядя на нее: такая странная девочка в распахнутом пальто и комнатных тапках, держащая глиняную кошку с раскосыми глазами и золотым носом...

Эля говорила себе: "Сейчас я ее окликну. Скажу. "Ты неплохая девчонка, и я не против, чтобы ты жила у нас, просто все должно быть по-моему, а не по-твоему. Потому что... потому что так должно быть. Нет, не то, - подумала Эля. - Совсем не то. Но как попросить ее? Как?"