/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Билет на вчерашний трамвай

Лидия Раевская

От Ксении Фроловой ушел муж, и все пошло наперекосяк. Пытаясь устроить свою личную жизнь, она постоянно попадает в трагикомичные ситуации, и лишь через несколько лет встречает свою любовь. Но увы, эти отношения сильно отличаются от привычной классической истории. Стоило ли так долго искать?

ru FB Editor v2.0 03 September 2009 http://elkniga.ru be1bda6a-986d-11de-abdf-00a0d1e7a3b4 1.0 Л. Раевская. Билет на вчерашний трамвай Астрель:Литпром Москва 2009 978-5-271-24246-5

Лидия Раевская

Билет на вчерашний трамвай

Пролог

Если жизнь активно предлагает тебе откушать хорошую порцию дерьма, ты, конечно, можешь ее и сожрать. С голодухи-то. Или по привычке. А можешь отказаться и поистязать себя голодом. Пока не найдешь то, что по крайней мере не воняет.

И если ты постоянно покорно заглатываешь странную коричневую субстанцию, не надо винить в этом судьбу и плохую карму, доставшуюся тебе в наследство от дедушки-негодяя, который пиратствовал в Карибском море и вешал на рее пленников.

Просто устрой себе разгрузочный день.

Или год.

Или даже больше.

И внимательно следи, что ты кладешь себе в рот.

Чтобы потом не удивляться странному дурному послевкусию.

Часть первая

«НЕ ПЛАЧЬ, АЛИСА»

«Не плачь, Алиса-а-а-а, ты стала взрослой, праздник наступил, и тебе уже шешнадцать ле-е-ет… » Радио поет, и я пою.

Шаляпинским таким басом. Это я умею. Глотка у меня луженая. А вообще-то я мало что умею. Путного, имеется в виду.

В общем, пою и орудую шваброй, выгребая из-под дивана поочередно две карамельки, резиновую курицу, обгрызанную сушку и идиотскую детскую книжку «Марина и машина».

Хорошо Алисе. (Ну, хоть кому-то хорошо. И то дело.)

Праздник у нее наступил… (У меня тоже. День половой тряпки. Алиса, я в тебе чую родственную душу.)

Взрослой она стала… (Ну, это у всех по-разному бывает, детка. У кого-то День половой тряпки, у кого-то – День половой жизни.)

А я – не Алиса, и с праздником меня явно прокатили, и лет мне двадцать, но последние два месяца я почему-то ощущаю себя подозрительно взрослой, и с половой жизнью это никак не связано?

Роковое предчувствие? Интуиция?

А вот и нет. Все гораздо прозаичнее. Только песен об этом никто и никогда не напишет.

От меня муж ушел. Сдриснул, господи прости. Как водится, по большой любви. Не ко мне, само собой.

А мне оставил на память двухлетнего сына. Единственное, что не забрал. Наверное, учел, что сей предмет принадлежит ему только наполовину и требует пропитания, памперсов и всего прочего дорогостоящего.

Муж – он ведь не дурак, его не в сарае пальцем делали. Ему-то всяко виднее.

Вот и остались мы с Андрюшкой вдвоем.

Прям какой-то терем-теремок, блин.

«Терем-теремок, кто в тереме живет?»

«Я, Ксюшка-квакушка, Андрюшка-мусор-с-пола-пожирушка (шлеп по рукам), и больше никого. Что надо? Ничего? Ну и шагай себе дальше, по тихой грусти!»

И что это я такая нервная стала вдруг? Ну, с кем не бывает-то? Ну, ушел он…

«И пусть кана-а-ает!»

Ага. А все равно обидно.

«… И стучит в окно взрослой жизни первый твой рассвет!» – радостно и многообещающе допело радио и было выключено моей недрогнувшей рукой.

Издевательство в чистом виде. Над бедной моей душонкой.

– Где папа? – завел привычную шарманку Дюша.

– В пиз… В командировке папа, – так же привычно начала, привычно осеклась и привычно закончила мама.

Теперь – мама-одиночка.

– Где? – не унимался сын. Что поделаешь – он очень любопытен для своих двух лет. Неровен час, в меня пошел. Тьфу-тьфу-тьфу, боже упаси.

– Да хрен его знает где. В далекой-далекой командировке. Там, где медведи живут, котики морские, снежные человеки и, надеюсь, людоеды.

Отвечаю на автомате, а сама думы думаю. Все это, конечно, хорошо. Вернее, все это очень нехорошо, но еще хуже то, что жить нам на что-то надо, а папа наш томатным спонсором быть не пожелал.

Работа нужна. Срочно. Работа-работа-работа. А что я умею?

Умею я мало чего, если честно. Первое: могу языком молоть без перерыва. Только кому это надо? Пою вот еще. Басом шаляпинским. Это многих нервирует. Денег мне за это не дадут, я прям чувствую. Что еще? Последний год работаю в детской театральной студии художественным руководителем. За шестьсот девяносто пять рублей в месяц. Это три килограмма колбасы. А еще работала в магазине когда-то. Апельсины-мандарины продавала.

И ананас.

О, этот ананас… (закатываю глаза и пускаю скупую слезу). Он был один, этот ананас. Красивый такой. Шершавый. Я его от пыли тряпкой протирала иногда. Ананас покупали каждый день. По нескольку раз. И всегда дарили мне. А я смущенно улыбалась, напускала в глаза грусти и нечаянной радости и ставила его обратно на полку. И продавала через пять минут заново. Ананас этот в прямом смысле меня кормил. Что там зарплата, которую я всегда получала лишь наполовину из-за постоянных недостач в своем овощном отделе…

Ананас – вот это мощь. Вот это – сила.

Но какая-то определенно отвратительная тетка однажды купила его насовсем. На кой ей сдался мой ананас? Лучше б шапку новую себе купила.

Я проводила ее полным тоски взглядом. Суровый директор магазина дядя Рамиз больше не привезет мне чудо-фрукт. По крайней мере, в ближайшие пару месяцев. Это означало крах моего ананасного бизнеса.

А теперь в магазин я пойти работать не могу. Потому что пришла пора отдавать Андрюшу в ясли. Отводить его туда к восьми утра и забирать после обеда, в час дня. Ну, по первости-то. И он там наверняка разживется свинкой, краснухой, ветрянкой и прочей эпидерси-ей. А продавец, который работает четыре часа в день и с большими перерывами, никому не нужен.

Мы в очередь на эти ясли записались, когда Андрей еще в пеленках лежал и пузыри слюнявые пускал. Я пришла к заведующей сим детским дошкольным учреждением спустя два года, морально готовая к тому, что меня сейчас будут ненавязчиво разводить на взятку. Которой у меня не было. И взять было неоткуда. Поэтому, вместо взятки, я потащила на переговоры свою маму.

Мама – это лучшее средство борьбы против взяточников. Мама – это женщина со взглядом сироты и темпераментом гренадера.

Мама – это очень мощное психическое оружие.

В яслях стоял щемящий душу запах рассольника и «ежиков». Мы с мамой прошли по рыжему потертому линолеуму в кабинет заведующей. Выражение обреченности на наших лицах было частью дьявольского плана.

Заведующая восседала за большим столом, перебирая ворох каких-то бумаг, и на нас внимания не обратила.

– Здравствуйте… – проблеяла я и пихнула маму ногой.

– Дорогая Марина Васильевна, – завела мама жалостливую песнь, – мы вам мальчика в ясельки привести хотели… Он послушненький, умненький, только вот без отца растет, сиротинка…

Заведующая подняла глаза от бумаг и стала с интересом слушать мамин плач Ярославны.

– Нету отца теперь у Андрюши, Марина Васильевна, ушел он… Сами, поди, знаете, какие мужики козлы бывают! Ушел к бабе чужой, мальчику психику покалечил… Вы б послушали, Марина Васильевна, голубушка моя, как ребенок бедный по ночам плачет и папу своего зовет-зовет… А не идет к нему папа, чтоб ему здоровья-то прибавилось… И денег у нас в обрез, с маленьким ребенком Ксению ни на одну приличную работу не берут, сами понимаете. Еле концы с концами сводим…

Тут я всерьез испугалась, что мама перегнет палку и начнет рассказывать, что мы живем в шалаше на улице и питаемся отбросами. Мама – она такая. Она меры не знает.

– Бросил мальчика, жену-красавицу, хозяйку рукодельную… – тут мама меня пнула. Я выдавила мученическую улыбку и втянула живот. На красавицу я все равно не тянула, но сделала все возможное, чтоб Марина Васильевна прониклась. И она прониклась.

– Понятно. Фамилия мальчика? Я встрепенулась:

– Фролов. Андрей Фролов.

– Полных лет сколько?

– Два года.

– На горшок ходит?

– Да, с полутора лет приучили.

– Соска?

– Давно забыл.

– Понятно… – Она снова уткнулась в свои бумаги. Я пожала плечами и опять пнула свое мощное оружие.

– Возьмете мальчишечку, Мариночка Васильевна? – заскулила мама.

– Возьмем, – не глядя на нас, ответила заведующая и вдруг спросила: – А чем вы можете помочь детскому саду?

Ага. Вот оно. Чем я могу помочь? Песнопениями басом? Вряд ли. А денег нет. Вернее, есть, но совсем немножко. И если я сейчас отдам их Марине Васильевне – мы с Дюшесом пойдем побираться по вагонам метро.

Мама открыла рот, чтобы завести песню про голодного внучка, но я ее опередила:

– Вы скажите прямо, что нужно. Я ж намёки плохо понимаю. От меня потому и муж ушел. Что, например, дарят садику другие родители?

Марина Васильевна улыбнулась улыбкой клоуна из кошмарного фильма «Оно».

– Понимаете, э-э-э…

– Ксения Вячеславовна, – подсказала я.

– Ксения Вячеславовна, – продолжила заведующая, – мы будем рады любой помощи. Вот, например, одни родители подарили садику телевизор, другие – итальянские карнизы для штор, еще кто-то…

Ага, а еще золотой рудник, нефтяную скважину и остров в Тихом океане. Щас тебе.

Я невежливо перебила корыстную женщину с мещанскими замашками:

– Три мешка бриллиантов не пожертвую, честное слово. Карнизов у меня нет. А телевизор не отдам, это последняя память о муже. У меня вообще ничего нет, если совсем уж откровенно. Но я могу принести пять мешков игрушек. В хорошем состоянии. И десять пачек бумаги для принтера, если она вам нужна. Больше у меня ничего нет. Правда.

И я посмотрела ей в глаза. Долгим, пронзительным таким взглядом. Это я умею. И даже неплохо.

Марина Васильевна несколько секунд изучала меня, как анализ кала в микроскоп, потом оценила взглядом рыночную стоимость моей одежды и вздохнула:

– Ладно. Приводите ребенка в понедельник, в пятую группу, к половине восьмого утра. До свиданья.

Я пнула маму в третий раз, мы хором завыли: «До свида-а-ания, Марина Васильна-а-а» – и, путаясь в коридорах, вышли на улицу.

Щелкнув зажигалкой, я поднесла язычок пламени к маминой сигарете, потом к своей. Выпустила струйку дыма и, по-птичьи склонив голову, уставилась на родительницу.

– Ну, что? Все нормально? – встрепенулась она.

– Угу. Спасибо тебе.

– Ты мне не спасибо говори. Ты ответь лучше, когда наконец на нормальную работу устроишься. Мы же с папой не миллионеры. Андрюшку-то еще ладно, вытянем… А ты давай или работу себе ищи, или мужика богатого.

Сигарета вдруг загорчила, и я, не выкурив и половины, затушила ее об угол детсадовского здания. Мужика богатого. Хорошо звучит!

Перед глазами сразу возникла картина: иду я по улице, а навстречу мне – богатый мужик. В золотых таких одеждах, во лбу алмаз горит размером с яйцо страуса, так что и лица-то не видно. Да и зачем ему лицо, с таким-то яйцом? То есть с алмазом. И вот он идет, распахнув объятия, мне навстречу, и кричит зычным голосом, как в пустое ведро: «Эгегей, Ксюха, я – твой богатый мужик. Я всегда мечтал встретить на улице мать-одиночку двадцати лет, одетую в тряпки с Черкизовского рынка, посадить ее на белый теплоход Михаил Светлов и увезти в свое королевство. Там она будет жрать бананы, кокосы и ананасы с рябчиками… »

Ананас, блин! Опять я о нем вспомнила. Какой бизнес был, мама дорогая…

Этот ананас нарушил мой романтический настрой, и я ответила:

– Работу ищу. А насчет мужика – это вряд ли. Лучше и не надейся.

Мама вздохнула и махнула рукой. Дескать, действительно, какой мужик на тебя позарится, если от тебя обычный охранник – и то свалил?

Ну, да. Согласна. Так что богатого мужика вычеркиваем из списка.

По дороге домой я купила газету «Из рук в руки» и принялась изучать рубрику «Работа. Вакансии». Обвела карандашом несколько объявлений и уселась за телефон.

Разговор с потенциальными работодателями повторялся каждый раз практически слово в слово:

– Алло, здравствуйте, я по объявлению насчет работы. Это еще актуально?

– Да, приезжайте на собеседование завтра в десять утра по адресу…

– А… Простите, в чем работа заключается?

– Все объяснит менеджер. И отбой.

Ну, клево. Сразу сказать нельзя ? А что, если я попрусь, как дура, в Химки, и мне там скажут: «Будешь с завтрашнего дня выгребные ямы чистить в Пердяевке за пятьсот рублей в год»? Я ж расстроюсь, хоть вам и по барабану, товарищи менеджеры.

Ну да хрен с вами. Завтра так завтра.

Первым я решила посетить массажный салон, где мне обещали «дружный коллектив, интересную работу и бесплатное обучение вкупе с высоким заработком».

Конечно, в двадцать лет быть наивной плохо… Кто ж спорит?

Следующим утром под одобрительными взглядами мамы я торжественно собиралась на собеседование. Красила губы модной малиновой помадой, подчеркивающей мои ненатурально черные волосы, и раздирала сапожной иглой слипшиеся от туши ресницы. Мне очень хотелось понравиться владельцу массажного салона с дружным коллективом, в котором я непременно обрету столь нужный мне высокий заработок.

Телефонный звонок раздался, когда я уже стояла в дверях.

– Белка! – завопили в трубке, и я плюхнулась на кровать, понимая, что сегодня на собеседование точно не попаду. А возможно, и завтра.

– Денис! – завопила я в ответ и почувствовала, что мой титанический труд по креативному окрашиванию ресниц пропадает зря. Правый глаз уже защипало.

Белкой меня называл только он. Денис. Мой лучший друг. Прозвище, преследовавшее меня с первого класса, продолжало жить и после окончания школы. В Денисе.

Пока я выходила замуж, рожала и разводилась, Денис служил в армии, изредка пописывая мне оттуда.

Мне его не хватало. Все эти месяцы. Не хватало его улыбки, странно похожей на мою собственную, его голоса, его присутствия.

Иногда казалось даже, что, будь Динька рядом, – от меня и муж бы не ушел, и в массажный салон идти не пришлось бы… И вот он звонит.

– Ах, ты, свинка моя морская ! Ты где? Откуда звонишь? Я тут с ума чуть не сошла, когда ты мне писать перестал! – кричала я в трубку, размазывая по щекам слезы, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Впервые за последние два месяца.

– Не ори, – смеялся на том конце провода Динька, – я в Москве уже. На вокзале. Еду домой. Ты сегодня свободна?

– Свободна?! Издеваешься?! Да я для тебя всегда свободна! Ой, мамочки…

Слов не хватало почему-то. Только вот это дурацкое, извечное, самовырывающееся «ой, мамочки»…

– Белка, встреть меня у метро, а? Я хотел сразу на рынок поехать, шмотки какие-нибудь прикупить. Поможешь?

– Не вопрос! Во сколько тебя встречать?

– Через час. Короткие гудки.

Наблюдавшая за этой сценой мама поджала губы, но ничего не сказала.

А через час я уже висела на Динькиной шее, целуя его куда попало, и на все вопросы только отмахивалась:

– Потом. Вот сядем, рыльца с тобой нажрем, и Белка расскажет тебе жуткую историю о том, как от нее ушел муж. Ты будешь рыдать, как гиена. Я тебе в лицах все покажу, в костюмах, и совершенно бесплатно.

Поход с Денисом по рынку вымотал меня до предела.

Он дотошно подбирал себе полный гардероб, причем исключительно черного цвета.

Вначале он приобрел черное пальто. Затем джинсы. Естественно, черные. Черные ботинки и черный ремень тоже нашлись быстро.

Против черного свитера я запротестовала.

– Ты что, Черный Плащ? Ты киллер? Или киллер в трауре? С какого перепоя у тебя все шмотки черные? Купи себе хоть одну вещь, допустим, серого цвета! Вон, глянь, какой джемперок симпатичный. Серенький, легкий. Давай примерим?

Диня хотел уже сказать, куда мне пойти со моим мнением, но побоялся. Он ссутулился и, шаркая ногами, обреченно поплелся туда, куда был направлен мой указующий перст.

Сонный продавец, спекулирующий китайским ширпотребом, при нашем появлении оживился и начал нахваливать свой товар. По его словам выходило, что эти парчовые одежды шил сам Версаче за пять минут до своей трагической смерти. И висеть бы этим джинсам и свитерам в Лувре на почетном месте, если б их не спер виртуозно он, Ахмет, владелец торгового места на Петровско-Разумовском рынке, и не выставил на продажу за смешные деньги.

Денис развесил уши, а я сурово потребовала серый свитер сорок восьмого размера. Мол, мне по фигу, кто его там сшил и откуда Ахмет его взял. Кстати, судя по запаху, из подвала вьетнамского общежития. Но Диня непривередлив.

Продавец притаранил требуемую шмотку и, по-паучьи сложив лапки на пузе, стал наблюдать, как я одеваю Дениса.

Динька стоял с видом мученика, только что не стонал.

При взгляде на него сразу вспомнилась секретарша Верочка из «Служебного романа»: «Вся скукожится, как старый сапог, и чешет…»

Динька скукожился и тоже чесал. Яйца. С ожесточением и каким-то скрытым смыслом.

Я треснула его по руке и фальшиво-радостно воскликнула:

– Ах, как тебе идет серый цвет! Ты такой сразу стильный стал!

На самом деле из Диньки стильный мальчик – как из говна пуля, но я пошла на принцип – должна же у него быть хотя бы одна не черная шмотка. В качестве моральной компенсации за два часа, проведенных мною на рынке. Но Денис твердо решил меня обломать:

– Белка, я это носить не стану! Я в нем на педика похож, честное слово!

Я открыла рот, чтобы сказать, что ни один уважающий себя гей никогда не наденет подобное фуфло, но Денис меня опередил:

– Хозяин, дайте точно такой же, только черного цвета. Я твердо решила обидеться.

Но не успела.

– Белка, ты что пить будешь вечером?

Вообще-то я не любительница выпивать. Ну, разве что повод серьезный да компания хорошая. Сегодня был тот самый редкий случай. Поэтому я, не задумываясь, брякнула:

– Коктейль в баночках. «Трофи». Фейхо… Фейхоавовый… Фейху… Тьфу! В общем, я тебе пальцем покажу!

И с умилением стала наблюдать, как счастливый Динька запихивает в пакет растянутый черный свитер, украденный Ахметом специально, чтобы доставить радость демобилизованному солдату.

По смешной, естественно, цене. Да.

За окном было темно. На часы я не смотрела. Мы с Денисом сидели у него на кухне, не зажигая света, и пили. Я – свой коктейль, Денис – водку.

– Диня… – Я размазывала по щекам пьяные слезы-сопли и вытирала их Динькиным рукавом. – Ты меня понимаешь? Кому я теперь нужна, Динь? Кто на меня внимание обратит?

Денис пил водку и не поддавался на провокации. То есть моим состоянием не проникался, а по-мужски гладил меня по голове и о чем-то думал.

– Тебе хорошо, – ныла я, – ты мужик! Ты себе всегда бабу найдешь! А я? А как же теперь я?

Наверное, я ныла очень долго. И водка Диньку уже не спасала. Судя по всему, ему убить меня хотелось… Поэтому он хлопнул меня по плечу, вытер своим рукавом мой сопливый нос и спросил:

– Ты определись: тебе кто нужен? Новый муж или… Ну, ты понимаешь… ты ж симпатичная девочка, тебе без мужика никак…

Динькина тактичность умиляла. Я перестала плакать и хихикнула:

– Девочка? Чтоб у твоих врагов во лбу такая дыра была, господи прости… Ну, какой муж, Динь? Хватит с меня мужей уже. Ты мне лучше скажи: может на меня кто-нибудь позариться? Ну, хотя бы просто для секса?

Денис, вливающий в себя очередную стопку водки, поперхнулся и закашлялся:

– Позариться?! Белка, ты ж у меня баба – о-го-го! – И он потряс в воздухе сжатой в кулак рукой, пару раз задев меня по морде измазанными моими же соплями рукавом. – Да они у тебя все под каблуком сидеть будут! Точно говорю.

Я шмыгнула носом и недоверчиво спросила:

– Правда-правда?

– Зуб даю! Ты что? Щас вот на днях Интернет подключу – и мы тебе знаешь сколько мужиков найдем? Устанешь лопатой разгребать! Давай-ка выпьем, Белка. За тебя. За вот такую классную бабу. Все у тебя будет хорошо! Верь мне. Я поверила.

И нажралась до неприличия.

Танцевала с Динькиным папой на столе ламбаду под марш Мендельсона и на следующее утро опять не поехала на собеседование. Чем изрядно разозлила маму. Но угрызений совести все равно не испытывала.

Потому что вернулся Денис.

И у него скоро будет Интернет.

И я смогу проверить: врал он мне или нет.

Тогда мне очень важно было это знать…

Динька не обманул. Через три дня он позвонил мне и сказал: – Белка, если хочешь – заходи. Будем мужика тебе искать. Чтоб твоя душа успокоилась, и ты меня своими соплями не доставала.

Я пришла.

Денис важно, как Шопен за рояль, уселся за комп, зарегистрировался в каком-то чате под ником «Линда». И активно включился в охоту на мужиков.

В ту кошмарную ночь Диня нарыл мне Роберта Робертовича.

Именно так. Роберт Робертович. И это был не ник. Имя. С отчеством. А ник у него был, как сейчас помню, – Лав Мэн Из Москвы. И не меньше. И писал он Денису-Линде: «Если ты – кракозябра с кривыми ногами и с горбом, иди сразу в пень. Немедленно. Ибо я – копия Антонио Бандероса и весь из себя небожитель. Даже если ты милая симпатичная девчушка, все равно иди в пень. Потому что мне, Антонио-Бандеросу-Принцу-Охрененному-Роберту-Робертовичу, нужна как минимум Мисс Вселенная. И только».

Линда-Диня хрюкнул и отписал Роберту Робертовичу: «Да твоя Мисс Вселенная третьего дня приходила автограф у меня выпрашивать и была послана в место неприличное пенделем пионерским – для скорости, понял? Я вообще баба обалденная, а ты, наверное, гей молдавский».

Роберт Робертович возмутился и потребовал очной встречи.

Все это время я пристально следила за Динькиными пальцами, бегающими по клавиатуре. Когда они зависли в воздухе, я вздрогнула, посмотрела в монитор и спросила:

– И что мне делать? Денис пожал плечами:

– А это уже, Белка, не мое дело. Хочешь – съезди, посмотри на него. Только, смотри, в гости идти не соглашайся.

Я подумала и решила съездить… Мне ж интересно было, дуре.

И вот я стою на станции метро «Цветной бульвар» с газетой «СПИД-инфо» в виде пароля и жду Антонио Бандероса.

Стою и думаю о том, как мне повезло феерически и какой у меня Динечка молодец – накопал мне такого завидного жениха!

Очнуться меня заставил писклявый голос:

– Ты – Линда, да?

Я порывисто обернулась. Волосы мои взметнулись, на щеках заалел румянец, и губы жадно зачавкали: «Роберт… Бандерос… » И тут я его увидела.

Я была готова ко всему. Но не к этому. Передо мной стоял карлик. Почти. Метра полтора. Это если на коньках и в шапке.

Армянин. Судя по всему. На носу бородавка. Очень симпатичная.

Мой взгляд скользнул по длинным, давно немытым волосам, стянутым в хвостик пассиком от презерватива, и трупная зелень пришла на смену моему алому румянцу.

Но это было еще не все. Застегнутый на три нижних пуговицы, на плечах Бандероса гордо висел побитый молью полуперденчик из крысиных писек, который источал запах пота и чего-то еще, такого же вкусного. А сам мачо дышал мне в лицо ароматом трех десятков мертвых хорьков, убитых дустом в момент групповой дефекации.

Я вздрогнула и уронила пароль. А Роберт улыбнулся улыбкой Фредди Крюгера, поднял пароль и пропищал:

– А ты это… Ниче такая… Я думал, хуже будешь. Ну что, пошли гулять, что ли?

Надо было срочно сваливать, но я почему-то впала в ступор и покорно поплелась за Бандеросом-карликом.

На улице стоял октябрь. И лужи. Много луж.

Я шлепала по ним с обреченностью бурлака и думала о том, что мне сегодня определенно не повезло. Лучше бы съездила на собеседование в массажный салон или еще куда-нибудь. И у меня был бы заработок. И мама не смотрела бы на меня как на постояльца, который третий месяц задерживает квартирную плату. Но вместо этого я шла, как бригантина по зеленым волнам, за Робертом. Неизвестно куда.

Я впала в транс настолько, что очнулась только у дерматиновой двери от писка карлика Бандероса:

– А вот тут я живу. Проходи! Ну, прям Карлсон, черт подери!

Тут ко мне внезапно вернулся дар речи, и я завопила:

– Нет! Я это… Мне домой надо! У меня… Молоко убежало! И я в туалет хочу! Очень! Честное слово!

Но Роберт открыл дверь и дал мне увесистого пинка – с какой-то легкой, как мне показалось, сексуальной подоплекой.

Я влетела в помещение и замерла, раззявив рот. Помню, когда-то мне очень нравился клип «Коммунальная квартира» ныне почившей группы «Дюна».

Теперь я увидела квартиру, где он снимался.

Тут бегали дети без трусов с горшками в руках, тетки в бигуди с тазами, какие-то мужики в «семейках»… И никто из них не обратил внимания на то, как я, получив второй поджопник, резво полетела по коридору в голубую даль.

Долетев до каморки Роберта, я отдышалась и поймала себя на том, что потею от страха не меньше этого мини-Бандероса. Хорошо еще, что не больше.

А он по-босяцки пнул облезлую дверь ногой и впустил меня в свои палаты. Точнее, втолкнул.

Я медленно огляделась…

Два пивных ящика. На них лежит матрас. Украденный у больного энурезом. Судя по цвету, виду и запаху. Рядом еще один ящик. На нем доска. Это стол, за ним едят. Такой же стул, на нем сидят. Роскошь. Барокко. Фэн-шуй.

Дверь за моей спиной захлопнулась. А значит, путь назад отрезан. Я шлепнулась на стул (который ящик) и стала покорно ждать армянского надругательства.

Роберт Бандерос важно уселся рядом, шлепнул передо мной фотоальбом и сообщил:

– Это фотографии с нудистского пляжа. Оцени мой член. И страстно задышал.

Я судорожно сглотнула. Похоже, надо мной надругаются прямо сейчас. Возможно, с извращениями. И вероятно, заставят облизывать сизую бородавку. Я икнула, опять вспотела и открыла альбом. Там были сплошные половые органы. Мужские (я все-таки три года замужем побыла). Органы выглядывали из зарослей чего-то дикорастущего. Такую прическу я называла «Тут потерялся и умер Индиана Джонс».

Не зная, какой из этих членов принадлежит Роберту, я на всякий случай сказала:

– Неплохой такой… пенис. Да.

Роберт обнажил в смущенной улыбке коричневые зубы и радостно произнес:

– А теперь выпьем с горя! Где же кружка?

И убежал. А я решила не терять драгоценного времени и попробовала свалить через окно. Но быстро убедилась, что это не так просто, и сникла. Пятый этаж все-таки…

Поэтому я снова настроилась на армянское надругательство.

И оно пришло быстро. Через пять минут. С эмалированной зеленой кружкой, с которой, по-видимому, прошел весь ГУЛАГ его героический дедушка Карен. В кружке плавали опилки и небольшие бревна. Это был чай. Наверное. Ибо перед смертью пробовать яд мне не хотелось. Наверняка он был долгоиграющий. Я бы сначала изошла поносом, соплями и билась в корчах минимум пять часов.

В довесок к яду мне принесли овсяное печенье. Одно. Явно сворованное волосатой рукой Роберта из клетки с попугаем.

Потому что на этом продукте питания отчетливо виднелись следы птичьего клюва.

Паника потихоньку отпустила меня. Раз поят чаем с печеньем, значит, уважают и убивать прямо сейчас не будут. Возможно, я даже отделаюсь непринужденным облизыванием бородавки.

Черт его знает, что меня дернуло встать в полный рост. Жопа затекла или еще что… Но я зачем-то поднялась.

Вероятно, Роберт истолковал это по-своему и испугался, что мне не понравилось угощение или его член. И очень подозрительно затрясся.

На этом месте я почувствовала настоятельную потребность надолго оккупировать туалет, а Роберт рухнул на колени и принялся грызть зубами пряжку моего ремня, бормоча:

– Принцесса моя! Я тебя люблю! Я искал тебя, я ждал тебя! Стань моею!

Мои внутренности затряслись как бараний холодец, и, чтобы скрыть свою панику, я опустила глаза вниз, где в поле моего зрения тут же попали две желтые пятки, торчащие из рваных разноцветных носков.

Это меня скорее всего и спасло. Очнувшись от гипноза, я рванула прочь из каморки, по инерции схватив СПИД-инфо-пароль, и безошибочно пролетела по лабиринту коридоров к входной двери.

Сзади топал по линолеуму желтыми копытами армянский Бандерос, вопя:

– Оставь хоть газету! Я ее еще не читал!

Я кинула ему газету, как кидают кость преследующей тебя собаке, отвлекая ее внимание, вылетела на лестницу, скатилась по ней кубарем и понеслась, не разбирая дороги, черпая уличную жижу своими полусапожками и крестясь на ходу. Я бежала домой.

И давала себе страшную клятву, что это мое первое и последнее свидание с виртуальными персонажами. Что завтра с утра я поеду на собеседование и устроюсь на работу в первое же место, куда меня возьмут. А прежде непременно схожу в церковь и поставлю большую свечку Николаю-угоднику.

О том, что благими намерениями устлана дорога в ад, я узнала гораздо позже.

Следующим утром я снова собиралась на собеседование.

Естественно, не зная куда. Мне же «менеджер все объяснит»!

Чтобы все прошло удачно, я встала с утра с правой ноги, с нее же сделала первый шаг с кровати, вляпалась (очень удачно, на мой взгляд) во что-то неприятное явно органического происхождения (это к прибыли) и вышла из душа в своих «счастливых» красных трусах.

– Наконец-то… – высказалась мама.

– Угу, – ответила я, не желая спугивать потенциальную удачу бытовой склокой, и вышла на улицу.

Выйдя на станции метро «Сокол», я долго ходила вдоль Ленинградского проспекта в поисках нужного мне здания.

Оно нашлось на территории какого-то завода и напоминало котельную, в которой был жестоко убит друг всех детей Фредди Крюгер. Мне стало не по себе.

Нет, я не рисовала в своем воображении небоскреб в сто этажей с зеркальными стеклами. Но котельная явно не являлась предметом моих мечтаний.

Однако выбор у меня был невелик. Проблема заработка стояла остро, как никогда.

Хмурый охранник с лицом серийного убийцы проверил мои документы и повел по тускло освещенным коридорам неизвестно куда. Мы дошли до неприметной двери, и он тут же испарился.

Я глубоко вздохнула и толкнула створку.

За ней обнаружился еще один коридор с тремя выходящими в него дверями. Я постучалась в первую попавшую.

В маленьком кабинете, заставленном какими-то картонными коробками, за письменным столом сидела женщина средних лет. Очень красивая. Но с каким-то тяжелым, по-мужски суровым взглядом.

– Вы на собеседование? По объявлению? – спросила она и вроде как дружелюбно улыбнулась. Однако дружелюбия в ее улыбке было еще меньше, чем во мне – гламура.

– Да, – ответила я и нацепила улыбку, которая говорила: «Вы такая приятная тетенька, что мне уже хочется работать на вас от зари до зари, но если тут надо торговать своим телом или пахать за восемьсот рублей в месяц, то, наверное, мы с вами не подружимся!»

Тетенька не зря показалась мне проницательной. Ее улыбка стала еще шире, а холеные длинные пальцы уже пододвигали мне анкету.

– Чистая формальность, – с улыбкой продолжила она и кончиком ногтя подтолкнула в мою сторону шариковую ручку.

Я начала заполнять анкету. Дойдя до графы «семейное положение», я запнулась и уточнила:

– А если я с мужем не живу, но официально все еще числюсь замужней, – это как назвать?

Женщина снова пристально на меня посмотрела. Выдержала паузу. И ответила:

– Пиши, что не замужем. А жениха мы тебе тут подберем. Я непроизвольно вздрогнула. Но анкету заполнила до конца.

– О, да ты москвичка? – отчего-то удивилась бизнес-леди, заглянув в мою анкету, и посмотрела на меня взглядом, который я, как ни силилась, не смогла истолковать.

– А это плохо? – с вызовом спросила я.

– Это… Да нет, это нормально, – снова поставила меня в тупик тетенька-загадка. И тут же, без перехода представилась: – Меня зовут Ирина. Просто Ирина. Я – директор этой фирмы. Сразу предупреждаю: коллектив у нас большой, но состоит на девяносто процентов из молодых мужчин. Так что постарайся меня не разочаровать.

Разочаровать? Странные намеки.

В голове вихрем пролетела сотня разнообразных мыслей, и я поймала себя на том, что все это мне ужасно не нравится.

Схватить за хвост ни одну мысль так и не удалось. Потому что у меня за спиной распахнулась дверь, и в кабинет вошел молодой человек.

– Привет! – сказал он. Я не поняла, к кому из нас он обращается, но на всякий случай кивнула головой.

– Привет, Илья, – поздоровалась с ним Ирина и повернулась ко мне всем корпусом: – Вот, новенькая к нам пришла. – И она снова как-то многозначительно улыбнулась.

– Новенькая… – с интересом протянул Илья, бесцеремонно разглядывая меня. – Новенькая – это очень хорошо. Я ее к себе возьму, не возражаешь?

– Бери, – выставила перед собой ладони Ирина, мол, дело твое, я не против.

Я почувствовала себя негритянкой на невольничьем рынке. Сейчас, по закону жанра, сюда должен был войти большой, потный, усатый мужик в сомбреро, который привяжет меня к столбу и выпорет плеткой, приговаривая: «Я тебя вышколю, сука такая!»

Куда меня снова занесло, мать моя женщина? Я же и трусы счастливые надела, и в дерьмо какое-то непонятное вляпалась, и встала с правой ноги… Да что ж у меня вечно все через…

– Пойдем со мной, – скомандовал Илья и вышел из кабинета. Я посмотрела на Ирину.

– Иди за Илюшей, он тебе все расскажет. И покажет. Чувствуя спиной пристальный взгляд директора, я поднялась со стула и вышла вслед за Ильей.

И снова оказалась в маленьком коридоре с еще двумя загадочными дверями. Не знаю, что за ними скрывалось, но определенно не кукольный театр – мечта Буратино.

– Вообще-то меня не Ильей зовут, – совершенно неожиданно признался молодой человек, – а Кямраном. По паспорту. Но почему-то мое настоящее имя тут не прижилось. Можешь называть меня как хочешь.

Я пристально смотрела на Кямрана-Илью. На вид ему было не больше двадцати лет. И, если честно, мне вообще никак не хотелось его называть.

– Так чем вы занимаетесь? – наконец задала я самый главный вопрос.

Илья приподнял брови.

– А тебе не объяснили?

На его лицо, словно забрало, опустилась маска важной снисходительности, и он начал краткий курс ликбеза:

– Понятие «сетевой маркетинг» тебе известно?

– Приблизительно.

– Так вот, наша компания занимается продажей очень хорошего лекарства. Я сам лично его принимаю. И тебе советую. «Лактофайбер» – это биологически активная пищевая добавка, состоящая из лактозы и яблочных волокон. Противопоказаний практически не имеет. Выпускается в форме порошка. Она не продается в магазинах, потому что нашей фирме это экономически выгодно – не нужно платить за аренду торговых точек, ведь торговля осуществляется по телефону. Ты, к примеру, какие чувства испытываешь к телефону?

Я удивилась.

– Очень трепетные. Я вообще уважаю технический прогресс, а Белл – это мой кумир. Но замуж за телефонный аппарат не пойду, и не просите.

Илья не оценил моего юмора.

– Многие новички на начальном этапе сталкиваются с такой проблемой, как боязнь телефона. Им трудно впар… сорри, продавать товар, не видя лицо потенциального покупателя. А вести телефонный разговор – целое искусство. Схема продаж очень проста: мы раскидываем по почтовым ящикам рекламные листовки с кратким описанием «Лактофайбера», потенциальные покупатели звонят по многоканальному телефону и попадают на Веру Захаровну. Она принимает первичные звонки, говорит, что в данный момент все операторы заняты, и записывает номер телефона абонента. Твоя задача, получив от нее бумажку с номером, перезвонить клиенту и заставить его купить наш товар. Да, и еще: ты должна позиционировать себя как врач, поняла?

Я внимательно слушала Илью, но, услышав эти слова, даже поперхнулась.

– Какой я врач?! Я даже не в курсе, с какой стороны у человека печень находится!

– А это и не нужно, – отмахнулся Илья. – Достаточно просто сказать клиенту, что ты – врач и разговариваешь с ним из научно-исследовательского центра, а что и как говорить – я тебя научу. Пойдем, покажу, как мы работаем.

И он толкнул одну из дверей.

За ней обнаружилось неожиданно большое помещение, напоминающее больничный коридор. Вдоль стен, разделенные фанерными перегородками, стояли столы. Я насчитала шестнадцать штук. Почти за каждым сидел молодой человек и разговаривал по телефону. Никто не обратил на меня внимания. Я прислушалась.

– Что? Что вы говорите, Анна Витальевна? Соседи вас залили ? А вы в ЖЭК обращались? Право слово, просто безобразие какое-то! – эмоционально вещал в телефонную трубку симпатичный юноша двадцати с небольшим лет, раскачиваясь на стуле и ковыряя в носу шариковой ручкой. – Я вот помню, у меня дочка младшая, когда десятый класс заканчивала…

Тут я скорчила рожу и пихнула Илью, вопросительно скосив глаза на «папашу» семнадцатилетней дочери, которая еще, оказывается, и младшая… Сколько же тогда старшей?

– Алмаз, – тихо шепнул мне Илья, – наш лучший менеджер. У него стоит поучиться. Это как раз то, о чем я тебе говорил: по телефону же не видно, сколько тебе лет, а к взрослым людям доверия больше, чем к молодым соплякам. Так что ты тоже должна строить из себя пятидесятилетнюю матрону, врача-диетолога, например.

Теперь до меня дошел смысл моей будущей работы. Что ж, отличная идея, нечего сказать.

Илья стоял рядом, не двигаясь, и мне не оставалось ничего другого, как слушать дальше.

Справа от меня рыженький подросток весело смеялся в трубку:

– Да я клянусь тебе, Михалыч! Стоять будет – о-го-го! Жену свою загоняешь, как вшивую по бане! Мне самому вот-вот семьдесят стукнет, а я скоро в пятый раз отцом стану! И девки молодые под окнами постоянно торчат – просто отбою нет! Короче, бери – не пожалеешь! Потом еще коньяк мне выкатишь, старый чертяка. Ха-ха-ха!

Мои глаза раскрылись еще больше. Илья похлопал меня по плечу.

– И так тоже можно. У каждого менеджера свой стиль общения. Кто-то два часа выслушивает старушечьи жалобы на маленькую пенсию и котов, которые зассали весь подъезд, кто-то играет роль опытного врача-хирурга, кто-то располагает к себе панибратством… Вариантов уйма. В общем, начнешь – поймешь. Вопросы есть?

Я показала глазами на дверь. Илья кивнул, и мы вышли в коридор.

– Есть, – сказала я. – Во-первых, график.

– Без выходных.

– Не катит. – Я уже давно засекла взгляд Ильи, направленный на мою задницу, и поняла, что есть шанс этим воспользоваться: – У меня ребенок маленький.

– Понял, – огорчился Илья и добавил: – Что-нибудь придумаем. Выходные сделаем. Работать можешь или с восьми утра до четырех дня, или с четырех дня до одиннадцати вечера. Как тебе удобнее. Некоторые ребята у нас в две смены работают и ночуют тут же.

Мог бы и не объяснять. Судя по именам – Кямран, Алмаз – а также по довольно-таки различимому акценту менеджеров, почти все эти «доктора» – уроженцы государств бывшего Союза. Теперь понятно, почему Ирина удивилась, что я москвичка.

Ну, что ж, выбора у меня сейчас нет. Мне нужна работа. Любая. Маме ведь не объяснишь… И я подвела итог:

– Завтра в восемь я приеду. Илья обрадовался:

– А я и не сомневался! Язык у тебя подвешен хорошо. Значит, денег тут поднимешь нормально! Кстати, телефончик не оставишь?

Я обдала его волной презрения и поджала губы.

– Шутка! – заржал он. – Я его и так щас у Ирки из твоей анкеты перекатаю!

На следующее утро я снова показала документы страшному охраннику, попетляла по многочисленным коридорам и вошла в офис.

Менеджеров там сидело немного. Видимо, в первую смену работать было удобно не всем, в том числе и виртуозу Алмазу. Зато рыженький подросток, который вчера в семьдесят лет в пятый раз готовился стать отцом, дружелюбно мне улыбнулся.

– Привет! Новенькая? Откуда?

– Из Москвы, – ответила я, вешая куртку на вешалку. В помещении повисла тишина. Восемь пар глаз уставились на меня так, словно я заявила, что вчера прибыла из Парижа.

– Москвичка… – протянул рыженький. – А что ты тут забыла? Среди нас ни одного местного нет! Мы вот с братом с Запорожья, Кямыч вообще не говорит, откуда приперся. Кстати, ты его отшивай построже, он с Ириной живет. Вера Захаровна – с Башкирии…

Я слушала и удивлялась: надо же, Кямран живет с Ириной. Она же раза в два его старше! Хотя красивая тетка, ничего не скажешь.

– Ирка – баба хорошая, хоть и строгая, – добавил рыжий и понизил голос: – Но ревнивая очень. У нас тут, думаешь, почему девок нет? Кямыч всех перетрахал. Чуть ли не у Ирки на голове! К каждой новенькой клеится. Так что…

– Тебя как зовут-то? – перебила я не в меру общительного подростка.

– Пашка, – как-то испуганно признался он. – А еще тут мой брат старший работает. Он – бригадир.

– Бригадир чего?

– Ну… Бригады!

Я почему-то почувствовала к рыжему Пашке симпатию. Какой-то он был… Настоящий, что ли. Простой.

– То есть, твой брат – бригадир смены? – улыбнулась я.

– Да нет, – широко улыбнулся в ответ рыжий, – у нас тут две бригады. Первой руководит Кямыч, сама понимаешь, – тут Пашка заговорщически мне подмигнул, – а второй – мой брательник Леха, – с гордостью закончил он.

Я с интересом смотрела на него и молчала. Он смутился и затараторил с умильным украинским акцентом:

– Понимаешь, бригады между собой соревнуются – кто больше товара продаст. Видишь на стене доски?

Я оглянулась. Позади меня, по обе стороны от дверного проема, висели на стене две магнитные доски, на которых было написано маркером: «Кямран: 5 заказов» и «Алексей: 6 заказов».

– Ну вот, – продолжал просвещать меня Пашка, – бригада моего брата сейчас выигрывает. Им премию дадут, если Кямыч их не переплюнет. Теперь смотри: разговор с клиентом должен занимать не менее сорока минут. Это обязательно. Если клиент даст отбой раньше, тебя оштрафуют. Можно хоть два часа болтать. Но сорок минут – это минимум. Идем дальше. Время разговора разбивай на проценты. То есть, вначале ты должна поговорить с клиентом о его здоровье, ты же врач все-таки. Ну, спроси у него про давление, температуру, можешь про стул спросить, – тут Пашка хихикнул, – многих бабок хлебом не корми, дай только про свое говно рассказать! Так вот, о здоровье ты с клиентом говоришь около сорока процентов времени. Еще сорок – о семье. Это тоже обязательно. Ну, там, о детях, о собаках, о чем угодно.

Ну и двадцать процентов – конкретно про товар. Я тебе листовку щас дам, ага?

– Ага, – ответила я и попыталась разложить по полочкам полученную инфу. Ни фига не получилось. Надо все записывать. А то башка лопнет.

Пока Пашка искал в своем столе листовку, я еще раз оглянулась по сторонам и поежилась. Какая-то гнусная энергетика была в этом помещении, словно я попала в барак к неграм времен дяди Тома. Как-то тоскливо здесь было. И пахло противно. Сыростью и плесенью. А мне предстояло тут работать.

Вернулся Пашка, сжимая в руке потрепанную бумажку:

– Держи, тут все написано!

– Спасибо.

Я взяла листовку, пробежала глазами текст. Так… «Лактофайбер – биологически активная добавка… Волокна яблок… Лактоза… Стимулирует работу кишечника… Способствует естественному похуданию… Атеросклеротические бляшки рассасываются… Протестирован в госпитале им. Бурденко… » Так это же просто натуральное слабительное!

– Пашк, – позвала я, – а сколько стоит эта дрянь?

– Четыре с половиной тысячи рублей. Я даже поперхнулась.

– Сколько?! И берут?! Пашка кивнул в сторону досок:

– Как видишь.

Хлопнула входная дверь. Мы оглянулись.

– Ксюша, рад тебя видеть! – расплылся улыбкой чеширского кота Кямран. – Тебе не холодно? Может, свитер одолжить?

Я поймала Пашкин взгляд и решительно отказалась. Кямран усмехнулся, но ничего не ответил.

Через полчаса в офисе уже вовсю кипела работа. Пожилая Вера Захаровна каждую минуту поднимала трубку и монотонно произносила:

– К сожалению, в данный момент все врачи заняты. Оставьте свой номер телефона, и вам непременно перезвонят.

Немногочисленные менеджеры по очереди подходили к старушке, брали у нее бумажку с номером телефона и уходили к себе за перегородку, откуда через минуту доносилось:

– Здравствуйте, Зинаида Федоровна! Вас беспокоит врач. Да-да, по поводу «Лактофайбера». Вы мерили сегодня температуру? А давление? А какие лекарства принимали? Да что вы все о цене беспокоитесь? Может, он вам и не нужен совсем! Мне надо знать всё о вас и состоянии вашего организма!

Чума…

Я так не смогу. Не получится у меня! Я смогла.

И через три дня уже несла в трубку:

– Семен Геннадьевич, миленький вы мой, да за ваши заслуги мы вам этот «Лактофайбер» должны просто бесплатно подарить! Конечно, я не могу этого сделать, ведь он очень дорогой. Восемь тысяч рублей. Что вы, что вы, не пугайтесь! Я вам скидку сейчас сделаю. Очень неприятно, конечно, что мне, медику, приходится заниматься коммерцией. Но это, поверьте, не моя вина, да. Вы ветеран? Значит, десять процентов скидываем! Вам больше шестидесяти лет? Еще десять скинем. Ну, и лично от меня, пока никто из руководства не слышит, – еще скидочка. Итого: всего четыре с половиной тысячи! Видите, все не так страшно! А я буду лично курировать вас по телефону и наблюдать за вашим самочувствием.

Есть! У меня получилось! Я начала зарабатывать деньги. Какие-никакие, они меня сейчас очень выручали.

Ирина порой лично заходила к нам в комнату и стояла у меня за спиной, одобрительно кивая.

– Все, Галина Петровна, наш курьер будет у вас через полчаса. Всего вам наилучшего! – Я положила трубку, закрыла глаза и откинулась на спинку стула. – Кямыч, запиши еще один заказ.

Кямран заскрипел за моей спиной маркером по доске, потом подошел и положил руки на мои плечи.

– Молодец, девочка… – вкрадчиво шепнул он, массируя мне шею. – Устала? Покурим? Или в буфет сходим?

– Угу, – кивнула я, – сейчас. Пять минуток посижу только.

– Отдыхай, отдыхай… – как сквозь вату пробился голос Кямыча, и мне на плечи что-то опустилось.

Я открыла глаза: свитер.

Улыбнулась, закуталась в него и обернулась назад, высматривая Пашку. Он тоже качался на стуле, глазея по сторонам.

Я кивнула ему в сторону двери и встала. Мой рыжий друг вышел следом за мной.

– Как ты? – заботливо спросил Пашка на лестнице.

– Честно? Выматывает сильно.

– Правильно. Ты же энергию свою отдаешь. Вот тебя и таращит.

– А ты привык?

– Привык. Знала бы ты, Ксюха, чем мы с Лехой раньше занимались… «Лактофайбер» – это еще фигня.

– А вы только его продаете?

– Не-а. Пояса еще недавно впаривали. Из собачьей шерсти. «Золотой конек» для импотентов… Ты б слышала, как Кямыч его продавал! – Пашка залился смехом. – «Иван Иваныч, я сам пять лет карандаш к члену привязывал, а тут прям можно таз чугунный на него вешать – не свалится!»

На лестницу вышел Валька, курьер. Стрельнул у Пашки сигарету и с грустью сказал:

– Хорошо вам. Сидите тут себе и впариваете дерьмо.

– Ты что, Валек? – хлопнул его по плечу Пашка. Ты ж на зарплате сидишь. А мы с Ксенофонтом – на процентах. Не продадим ничего – и до свиданья. Остались без бабок. Чем ты недоволен?

Валентин глубоко затянулся, с отвращением бросил сигарету на пол и раздавил ее ногой:

– Не могу я тут больше! Вы по телефону разговариваете, а я потом вашим Иван Иванычам фуфло это привожу, которое три копейки стоит. Сам видел в аптеке, что в Центральном «Детском мире», двести рублей! А я в дверь звоню, и мне открывает дедушка, у которого половины органов уж нет и трубка прям из живота свисает, а к ней банка привязана… – У него перехватило дыхание, и он замолчал.

И мы тоже молчали.

Курьер, не спрашивая разрешения, достал из моей пачки новую сигарету, прикурил и продолжил:

– Смотрит на меня, глаза у него слезятся, и говорит: «Вот, сыночек, возьми денежку. Тут аккурат четыре с половиной тысячи рубликов. С книжки снял, на похороны копил. А теперь какие мне похороны с вашим-то чудо-лекарством? Мы еще поживем!» А я стою, пересчитываю деньги и думаю: жить тебе, дедуль, пару дней осталось. И оттого что тебя пронесет с этого «Лактофайбера» перед смертью, легче никому не станет. Лучше б ты себе фруктов купил да вкусненького чего-нибудь. Эх, твою мать…

Валентин замолчал, и мне стало не по себе. Такой скотиной себя почувствовала! Смотрю на Пашку – тоже стоит, глаза в пол опустив. Потом говорит:

– Валь, всех жалеть – жалелки не хватит. Вот меня кто-нибудь пожалел, когда нас с Лехой сначала родная мать в детский дом сдала, а потом вообще продали? В прямом смысле. Мы какому-то мужику дом строили. Бесплатно. Жрали то, что сами найдем. А мне тогда тринадцать лет было. А Ксеньку кто-нибудь жалеет? У нее дома ребенок маленький, его кормить-поить надо. Да таких, как она, должны на руках носить, любить и беречь… – Я удивленно приподняла брови, но Пашка на меня даже не смотрел. – А она тут вот стоит в свитере Кямрановом и думает, как бы еще парочку «Лактофайберов» толкнуть, чтоб сыну фруктов сегодня купить! Кто нас-то пожалеет, а, Валек? Ты о себе подумай, братишка. У тебя тоже дома мама-инвалид…

– Прекрати! – истерично взвизгнул Валентин. – Не лезь не в свое дело! Я куда угодно курьером могу пойти работать, ясно? Могу… вон документы развозить! Или канцелярию какую! И мне не обязательно стариков обманывать!

Пашка сел на корточки и, глядя снизу вверх, тихо спросил:

– У тебя регистрация московская есть? А у мамы твоей? А у сестры? Вот и у меня нет. Потому мы все тут и работаем. Ирке плевать на регистрацию. Она своих всегда отмажет, сам знаешь. Так что никуда ты отсюда не денешься. А нервишки побереги, брат. Они тебе еще пригодятся.

Пашка встал и направился в сторону офиса, бросив мне через плечо:

– Ксюх, я чай пить. Идешь?

Я посмотрела на скрючившегося в углу Валентина и пошла за Пашкой в буфет. Пить чай.

ФАРШ НЕВОЗМОЖНО ПРОВЕРНУТЬ НАЗАД

– Паш, ты чего? – спросила я, глядя, как он медленно размешивает в кружке с чаем давно растаявший рафинад.

– Ты о чем? – Он не смотрел на меня.

– Сам знаешь.

Чайная ложечка звонко стучала о края чашки.

– А что, я не прав? Ты себя в зеркало видела, дурочка? Ты даже не представляешь, какой ты теплый и хороший человечек. Не место тебе тут, за этим облезлым телефоном. Ты – королева. Которая почему-то в это не верит.

Я засмеялась и провела пальцами по Пашкиной щеке.

– Я – мать. В первую очередь. И пока не поставлю на ноги Андрюшку, хотя в данный момент вообще не представляю, как это сделать, – буду и у облезлого телефона сидеть, и где угодно. А вот потом, может, и почувствую себя королевой.

– Ксеньк, – Пашка вдруг посмотрел мне прямо в глаза, – ты по мелочам только себя не разменивай. Не нужны тебе всякие Кямычи и прочее отребье! Ты…

И замолчал. А я протянула ему квадратик шоколадки и сказала:

– Мне никто не нужен. У меня сын есть. Я его люблю. Очень. Настолько, что на прочих разных ничего не остается. А Кямыч мне и подавно не уперся. Веришь?

И улыбнулась.

– Тогда зачем ты у него свитер взяла? – тихо, как-то совсем по-детски спросил Пашка.

– Свитер?! – расхохоталась я. – Ты расстроился из-за свитера?! Паша, ты прелесть… Он мне сам его дал. Вернее…

Я не успела договорить. Сзади раздался голос Ирины:

– Какой знакомый свитерок. Тебе идет, Ксения.

Я медленно обернулась. Ирина смотрела на меня в упор. Как змея. Не мигая.

И я тоже посмотрела ей в глаза. С вызовом. Потому что никакой вины за собой не чувствовала. А в том, что меня обвиняют, не сомневалась.

«Ах ты сука… »

«А ты за своим добром смотри лучше!»

«Думаешь, сможешь быть моей соперницей? Не смеши!»

«Тебе? Соперницей? В чем?»

«Это мое!»

«Вы друг друга стоите!»

«Знаешь, сколько я таких, как ты, тут перевидала?»

«А мне по барабану. Я – не все!»

«Я тебя предупреждала… »

«Старая истеричка с ранним климаксом!»

«Я думала, ты умнее… »

«А я думала, ты головой думаешь, а не… »

Нитка, натянутая как струна, оборвалась.

Ирина моргнула.

«Стареешь, тетя, стареешь».

– А вам работать не пора? – спросила начальница, прищурившись.

– Уже идем! – улыбнулся ей Пашка.

И я с удивлением заметила, что от уголков Ирининых глаз вдруг разбежались лучики-морщинки. Абсолютно искренние. И стало понятно, что она – очень одинокая и очень несчастная.

– Иди, Павлик, тебя Алеша уже обыскался.

На меня она даже не взглянула. Только глаза ее снова стали черными и чужими. Эта метаморфоза меня удивила.

– Пашкин, а у тебя с Иркой что? – спросила я, надеясь, что ошибаюсь.

– Дурочка, – обнял меня рыжий и подтолкнул к выходу. – Ирка мне как мать. Я тебе потом расскажу. Ты на нее не обижайся. Баба она хорошая. Одна, без мужа, двоих детей подняла. В Москву приехала – уличные туалеты мыла. А теперь под ней половина сетевых торговых точек города, вот так… У нее, кроме детей и Кямрана, никого нет. Ты прости ее. Баба – она баба и есть. А Кямычу свитер отдай и рожу кирпичом сделай, поняла?

– Поняла.

Что ж тут непонятного?

Еще через три дня, когда я с фальшивым интересом слушала, как потенциальная клиентка Юлия Матвеевна живописно описывает ощущения, которые причиняет ей запор, в офис вошел субтильный блондин с прической, как у Ди Каприо в роли Джека из «Титаника».

Я скользнула по нему взглядом и продолжила разговор. А когда через час обернулась, блондин все еще сидел в офисе и о чем-то болтал с Кямраном. Я поймала на себе его взгляд и отклонилась на стуле назад – посмотреть, чем занят Пашка.

Мой рыжий друг мрачно ковырялся в носу, и я поняла, что он не в настроении.

Подняла телефонную трубку, набрала Пашкин номер. В его секции раздался звонок, и он сурово ответил:

– Павел Сергеевич слушает.

Я хихикнула и шепотом спросила:

– Слушай, Павел Сергеевич, а кто это с Кямычем сидит?

– А, этот… Это Женька, Иркин сын. Иногда заходит мать навестить. Тут он вроде как замом ее числится, зарплату получает, но по факту дома сидит. Говорят, у него проблемы с наркотой.

– У… Ишь ты… А с виду и не скажешь. Ладно, спасибо. Отбой.

Смешно, ей-богу! Сын и сожитель – ровесники. Представляю, что сказал бы мне мой Андрюшка, если б я в сорок два года ^ вдруг притащила домой его сверстника и сказала:

– Знакомься, сын, это Вася. Он будет жить с нами. Можешь называть его папой.

Мама Стифлера, блин!

Я ухмыльнулась и направилась в сторону выхода – выкурить сигарету и выпить в буфете чашку кофе. Блондин торопливо попрощался с Кямычем и направился за мной.

Я, не оглядываясь, дошла до буфета, подошла к стойке и сказала:

– Один эспрессо, пожалуйста.

– Два. Двойных, – раздался сзади голос. Оборачиваться я не стала.

– Сто двадцать, – отрывисто бросила буфетчица, и на стойку быстро легла пятисотрублевая купюра, которая тут же исчезла в ее цепких пальцах.

– Меценатствуешь, Евгений? – не оборачиваясь, спросила я.

– Просто угощаю, Ксюша, – с нажимом на мое имя ответил сын начальницы.

Я отошла от стойки к столику. Женя сел напротив. Серые глаза смотрели на меня изучающе.

– Ну и как тебе тут?

– Нормально.

– Нравится?

– Безумно. Всю жизнь мечтала впаривать лохам «Лактофай-бер».

– Другого ответа и не ожидал. Ты ведь москвичка?

– Послушай, что ты ко мне привязался? – не выдержала я. – Не хватало Кямрана, теперь еще ты!

Женя улыбнулся одними губами, с холодным интересом скользя по мне глазами. На мой взгляд, слишком бесцеремонно.

Почему-то расхотелось пить кофе. Я поставила чашку на стол, наклонилась к Женькиному лицу и прошипела:

– Рост – метр шестьдесят пять, грудь – второй размер, объем бедер – девяносто четыре сантиметра, татуировка на моем плече означает: «Все мужики – козлы!» по-китайски, волосы на ногах и под мышками отсутствуют, а на рот даже не смотри! Я облегчила тебе задачу? Тогда до свиданья!

И я быстрым шагом отправилась на третий этаж курить. Так и знала, что встречу там Пашку. При виде меня он заулыбался во весь рот и запел:

– Одна на всех, мы за ценой не постои-и-им!

– Отвали! – рявкнула я, и улыбка сползла с его лица.

– Ксюх, ты что?

– Ничего. Ты вот мне только объясни: у меня что, на лбу написано: «Я – одинокая баба, и меня некому отыметь»? Да? Так какого хрена они все… Кямыч… Женя этот, блин… – Тут я не выдержала и пустила слезу.

Пашка прижал меня к себе и погладил по голове.

– Ну, тихо, тихо, маленькая… Тихо… Наплюй.

– Наплюй?! – Я подняла лицо от Пашкиного плеча и посмотрела ему в глаза. – Наплюй, да? На тебя не смотрят, как на мясо! Как на дырку какую-то! На тебя не смотрят так, будто на тебе ценник висит!

– Ксень, успокойся. Прими это как данность. Ну вот почему, например, никто так на нашу Веру Захаровну не смотрит? Потому что она похожа на самку Кинг-Конга. А ты у нас – красавица и королева! Как им еще на тебя смотреть?

Я шмыгнула носом и засмеялась.

– Не трогай Захаровну. Знаешь, что такое женская солидарность?

– Не буду, не буду. Успокоилась? Вот и умничка. Пойдем, поработаем еще часок – и я тебя до метро провожу. Дальше, извини, не могу. У меня регистрации нет.

Я вышла в своем Отрадном и направилась к дому. Настроение было поганое. Мало того, что сегодня ни одного заказа не выгорело, так еще и Женя этот. Почему-то в тот момент я ненавидела его так, словно именно он был причиной всех моих проблем.

Домой идти отчаянно не хотелось.

Там меня ждал сын.

Который непременно спросит: «Мам, а что ты мне принесла?» А я отвечу: «Сегодня – ничего», а потом прижму его к себе и зареву, как дура.

Мне стало очень жаль себя.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи и взялась за ручку подъездной двери.

– Ксюша?

Вздрогнула и обернулась.

За моей спиной стоял Женя и протягивал букет роз.

– Извини. Я вел себя бестактно. Могу я как-то исправить свою оплошность?

Я машинально взяла цветы и спросила:

– Ты что тут делаешь? Он пожал плечами.

– Тебя жду. Адрес твой в анкете посмотрел. Боялся, что не успею приехать раньше тебя.

– Ну, извиняйся тогда. Женька склонил голову набок.

– Подари мне этот вечер. Только один. Прощение надо заслужить делом, а не словами. Согласна?

Я вспомнила сына. Его мордашку. Его пухлые ручонки. Которые сейчас будут гладить меня по щекам. Голосок, который через минуту спросит про подарок, которого у меня нет. И ответила:

– Хорошо. Один вечер. И все.

Может, не будь я тогда такой расстроенной и уставшей, вернула бы ему цветы и пошла домой.

А утром как ни в чем не бывало снова отправилась бы продавать ненавистный «Лактофайбер» и курить с Пашкой на лестнице.

Но фарш невозможно провернуть назад…

Почти три недели мы с Женькой скрывали от окружающих наше близкое знакомство. Как мне казалось, очень удачно скрывали. Пашке-Рыжику так не казалось, но он, разумеется, молчал. И похоже, дулся на меня.

Я приходила на работу, выполняла свои обязанности, а в тех редких случаях, когда Женька заходил к нам в барак, подчеркнуто не обращала на него внимания. Но оказалось, что конспиратор из меня хреновый…

– Ксеня, зайди к Ирине. Она сейчас звонила… – испуганно сказала Вера Захаровна, опустив на рычаг телефонную трубку.

Я встала, прилепила над своим столом стикер с номером телефона очередного страждущего исцеления клиента и по пути заглянула в Пашкин отсек. Он меня не видел, потому что снова изображал старого импотента, который волшебный образом превратился в пахаря-трахаря.

Что ж, придется идти, не спросив дружеского совета.

Я вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь:

– Можно?

– Входи.

Ирина сидела за столом, который на этот раз не был завален бумагами. И коробки отсутствовали.

– Я тебя предупреждала? – тихо, с нескрываемой яростью спросила начальница.

– О чем? – Я решила потянуть время, хотя уже знала, что мне сейчас скажут.

– Я просила тебя не разочаровывать меня! – Ирина повысила голос. И допустила большую ошибку. Терпеть не могу повышенный тон.

– На полтона ниже! – процедила я сквозь зубы, понимая, что сейчас мне тоже придется поорать.

– А ты мне тут не вякай, соска трехрублевая! Я тебя предупреждала, что ты сюда работать пришла, а не рожей торговать! На Кямрана я еще глаза закрывала, но мой сын… Шваль подзаборная!

– Валерьянки выпей, старая истеричка. У тебя климакс. К участковому гинекологу пора на учет вставать, а ты все морщинами своими трясешь над малолетками! Глаза разуй, дура. Кому ты нужна, банан сушеный? Лимитчика какого-то из обезьянника вытащила за пятихатку, отмыла, на работу устроила – вот он тебе жопу и лижет.

Ирину перекосило:

– Мой сын таких, как ты, три вагона перетрахал! И ты ко мне в родню не набивайся! Я вас, сук предприимчивых, за километр вижу! Учти, ни ты, ни твой ублюдок в мою семью никогда не войдут!

И вот тут меня словно дернули за кольцо. Я подлетела к начальнице вплотную и выплюнула в ее искаженное злобой лицо:

– Я своего сына от законного и любимого мужа родила, а не от дворника-алкаша, которому ты давала за московскую прописку! И завали свой ковш, пока я тебе зубной протез не сломала. Женя твой меня не трахает. Это я его трахаю. И буду трахать. Пока мне не надоест. Попробуй запрети ему со мной общаться. Ну? Сказать, куда он тебя пошлет, мамаша хренова?!

– Сука! – завизжала Ирина.

Я сделала шаг назад, заправила за ухо выбившуюся прядь волос и, широко улыбаясь, показала бывшей начальнице средний палец.

В том, что я тут больше не работаю, можно было не сомневаться.

– Чтобы в пять минут собрала свои шмотки и выкатилась отсюда! – крикнула мне вслед Ирина, но я уже закрыла за собой дверь.

В коридоре, что было совершенно предсказуемо, я наткнулась на Женьку.

– Орала?

– Ну, да. Было малость.

– Выгнала?

– Само собой. Сейчас пойду рыдать.

– Иди в офис, я к ней зайду. И он вошел к матери в кабинет.

А я осталась греть уши под дверью.

– Я тебе кислород перекрою! – доносился до меня Иркин голос. – Тебя даже дворником никуда не возьмут, понял! На что ты жить будешь, а? На какие шиши свою марамойку по ресторанам водить? Что, опять строил из себя наследного принца? А может, тебе напомнить, что ты один раз уже поиграл в хозяина Медной горы и у тебя есть дочь семи месяцев?!

– Да подавись ты своими бабками! Я с ней жить хочу! Я тебе ни слова не сказал, когда ты этого полугрузина-полуобезьяну домой притащила! «Знакомься, Женечка, это мой гражданский муж!» Вот и ты заткнись!

Про Женькину дочь я знаю. С ее матерью он не живет, но деньгами поддерживает. А вот Иркины обещания перекрыть сыну кислород мне совсем не улыбаются. Я с сегодняшнего дня безработная. Мало того, что мне теперь мама плешь проест, что надо работу снова искать, так еще и Женьку на горбу своем тащить?! Какого рожна, интересно? Секс – еще не повод, чтоб мужика кормить. Да и кормить-то его, откровенно говоря, не за что. Так, максимум «Доширак» заслужил.

– Ну и вали к своей шалаве! – снова донеслось из кабинета.

– Да пошла ты…

Женька пулей вылетел оттуда, вытер мокрый, вспотевший лоб.

– Ты вещи собрала?

– Нет еще.

– Так не стой столбом! Щас уезжаем отсюда.

– Куда? – поинтересовалась я. – И знаешь, что: еще раз в подобном тоне мне что-то скажешь – пойдешь туда, куда тебя еще никто не посылал, понял?

Он сделал глубокий вдох, тяжело выдохнул:

– К тебе. Извини, я на нервах.

– Я тоже. А почему ко мне? Женька опустил голову и тихо сказал:

– Потому что мне теперь жить негде…

Приехали. А все мое воспитание виновато. Меня учили жалеть бездомных, сирых и убогих, запрещали смеяться над алкашами и даунами и разрешали держать в картонной коробке возле двери больных голубей. И сейчас оно мне здорово подкузьмило, воспитание мое.

– Ладно, жди меня тут.

Я вошла в офис и встала в дверях. Шестнадцать пар глаз уставились на меня, и в ту же секунду секунд из секций донеслось:

– Извините, Марфа Даниловна… Простите, Ефим Иваныч… Прощу прощения, Зинаида Яковлевна… К нам тут главврач зашел… Одну секунду…

Потом повисла гробовая тишина. Даже Вера Захаровна сняла телефонную трубку и положила ее на стол.

Я молчала, сражаясь с подступающими слезами. За две недели я привязалась ко всем. Особенно к Пашке.

Проглотив горький ком, я изобразила улыбку.

– Ну что, давайте прощаться? Народ загудел.

– За что?!

– Ксюх, ты не горячись, успокойся!

– Не расстраивайся, ты ж москвичка!

– Это беспредел!

– Бабские разборки устроили…

Пашкин голос перекрыл весь этот гул:

– Никуда ты не уйдешь! Я сам сейчас к Ирке пойду! Она не может! Она же знает!..

Я поймала его за рукав и крепко к нему прижалась.

– Не надо, Пашк… Я сама тут больше не останусь. Ты знаешь мой телефон, мы друг друга не потеряем. Регистрацию сделаешь – в гости приедешь. Не ходи к Ирине, не надо. Попадешь под горячую руку, а я потом себя винить буду. Мне и так тяжело, поверь. Я к тебе приросла, Рыжик…

Не врала ни капли, не преувеличивала. В мире живут миллиарды людей, и лишь малая их часть – настоящие. И таких видно сразу. Ты их чуешь безошибочно и привязываешься к ним на всю жизнь. А спроси тебя: за что? Почему ты прилип к этому человеку? И растеряешься… Ведь и вправду – почему? А просто так. За то, что понимают тебя без слов. За то, что приходят на помощь, даже если их об этом не просишь. Редкие, драгоценные люди. И ты их любишь. Не отдавая себе отчета – за что…

Я ревела. В голос, не стесняясь. Потому что завтра все будет по-другому. Я не приду сюда в восемь утра и не поцелую эту рыжую макушку. А вернувшись после работы домой, не найду у себя в капюшоне шоколадку. А самое главное – я это понимала – теперь я стану более уязвимой. Потому что рядом не будет настоящего, сильного человека, способного сделать мою жизнь легче и радостнее.

– Ксюшкин, я тебе звонить буду! Каждый день! И по ночам, когда в офисе никого нет. Береги себя, солнышко, малого своего береги, и… – Тут Пашка запнулся. – И с Женькой не связывайся, ради бога. Говно он, малыш. Хотя… я могу и ошибаться. В любом случае, желаю тебе всего самого хорошего.

Я в последний раз поцеловала друга в щеку и ушла не оглядываясь.

Навсегда.

>з «о

I

>3

3

Он

«о

ч

3

"5

*3

й о «о

АЛЛЕРГИЯ

Моя лучшая подруга Лелька Скворцова выходила замуж. По привычке, вероятно. Ибо во второй раз. И снова зимой. Наверное, тоже по привычке.

На сей раз за красивого молдавского партизана Толясика Мунтяну, которого Лелька почему-то нежно величала Бумбасти-ком. Толик был романтичен и куртуазен. У него не было московской прописки, но имелась увесистая мошна, туго набитая в результате разного рода предприятий, в детали которых Лелька не вникала.

Я была на Лелиной свадьбе свидетельницей и поэтому старалась не напиваться. Народ жаждал шуток-прибауток и веселых песнопений, коими я славна, и получал их регулярно, с промежутком в пять минут.

Праздновали скромно, в домашнем кругу.

Мужиков приличных не было, я грустила. И потихоньку подливала себе зелена вина. В надежде убедить себя, что брат жениха со странным именем Марчел, несмотря на три прыща на подбородке и отсутствие передних зубов, очень даже сексуален.

Мне мечталось, что именно на этой, второй Лелькиной свадьбе я найду себе приличного, тихого, ласкового молдаванина, который подарит мне такую же шубу, как у Лельки, и не будет спрашивать, куда подевалась штука баксов из его кошелька рано утром.

Но молдаван на свадьбе, за исключением Марчела, не было.

Как и вообще мужиков. Не считать же мужиками Лелькиного отчима Алексеича, который упился еще в ЗАГСе и был благополучно забыт в машине, и помятого тамаду дядю Митю, по совместительству являвшегося Лелькиным соседом?

А я-то, дура, в такой холод вырядилась в узкое платьице с роскошным декольте, демонстрируя свои совершенно не роскошные груди, еще более не роскошную жопу и квадратные коленки. Между прочим, мою гордость. Единственную.

И в таком виде ехала больше часа на электричке в Зеленоград, околев уже на десятой минуте поездки. Из электрички я вышла неуверенной походкой и с изморосью под носом. Гламура мне это не добавило, а вот желания выжить – очень даже.

Торжественная часть прошла как всегда: Лелька жевала «Дирол» и надувала пузыри в момент судьбоносных вопросов: «Согласны ли вы, Ольга Валерьевна…», жених нервничал и невпопад смеялся, будущая свекровь вытирала слезы оберткой от букета, а я ритмично дергала квадратной коленкой, потому что в электричке успела заработать цистит, и теперь мне ужасно хотелось в туалет.

Дома, понятное дело, было лучше: стол ломился от национальных молдавских блюд и прочих мамалыг, а тамада дядя Митя сиял как таз и сыпал какими-то расистскими анекдотами.

В результате молдавская родня долго терпела, а потом просто тупо побила его в прихожей. В общем, было значительно веселее, чем в ЗАГСе.

Через три часа свадебные страсти достигли накала. Лелькина новоиспеченная свекровь ударилась в воспоминания и принялась пытать невестку на предмет ее образования.

Молодая жена жевала укроп и меланхолично отвечала, что образование у нее уличное, а замуж она вышла исключительно из меркантильных соображений, потому что на улице зима, а мудак Толясик подарил ей шубу и опрометчиво пообещал бриллиантовое кольцо.

Свекровь разгневалась и потребовала, чтобы сын немедленно развелся, но ему нужна была московская прописка. К тому же он спал. И трогательно причмокивал во сне.

>з «о

I

>3

3

Он

«о

ч

3

"5

Помятый тамада дядя Митя коварно подбирался к моему декольте, пытаясь усыпить мою бдительность вопросами: «Милая, а вы помните формулу фосфорной кислоты?», «Барышня, а вы говорите по-английски?» и «Хотите, расскажу анекдот про поручика Ржевского? Право, уморительный!»

Формулу фосфорной кислоты я не знала, даже когда училась в школе, потому что прогуливала уроки химии, английским на уровне «Фак ю» владею в совершенстве, а анекдоты про поручика Ржевского вызывают у меня приступы депрессии.

с* в й о «о

в

Поэтому я ничего не отвечала, и мы с дядей Митей грустно налегали на многочисленные национальные блюда. Понятия не ^ имею, как они называются, но особенно меня порадовал чернослив, начиненный сгущенкой с орехами. Его имелось аж три здоровенных блюда, и я активно сей недеетический продукт истребляла, не печалясь о фигуре. Тамада тоже не отставал.

Я ела чернослив и пьянела от его вкуса настолько, что даже беззубый молдавский мачо Марчел скоро стал казаться мне весьма интересным юношей, и я криво подмигивала ему, пытаясь под столом дотянуться до его промежности ногой, дабы изысканно потыкать ему туфлей в яйца.

Уж не знаю, до чьих яиц я дотянулась, но Марчел резво выскочил из-за свадебного стола и устремился в сторону туалета, прикрывая ладошкой рот.

Я пожала плечами и подложила себе чернослива.

Леля, которая устала слушать нравоучения новой свекрови, подошла ко мне.

– Жрешь, жаба! – вежливо пожелала она мне приятного аппетита.

– Жру, молдавская бабища, – ответила я и сунула в рот еще одну черносливину.

– А понос тебя не проберет? – осведомилась Леля, окидывая взглядом два пустых блюда, стоящих передо мной.

– А тебе жалко, что ли?

– Не-а. Понось на здоровье. Только учти: туалет плотно оккупирован младшим братом Кличко, ага.

Я прислушалась к своим внутренним ощущениям и не почувствовала никакого подвоха, но чернослив на всякий случай отодвинула подальше. Береженого, как говорится, бог бережет.

– Пойдем, покурим, что ли? – без энтузиазма предложила Лелька, тыкая острым носком туфли в старого кота Мудвина, который лежал под столом кверху брюхом, обожравшись ворованной колбасой.

Накинув на плечи шубы, мы вышли на лестничную клетку и задымили.

>з «о

I

>3

3

Он

«о

ч

3

"5

– Ты мне скажи: что там у тебя, с Женькой-то, получилось? – спросила Лелька.

– Ты про какого Женьку? – прикинулась шлангом я. Разговаривать о Женьке не хотелось.

– Сама знаешь, про какого! – фыркнула подруга.

– А ничего хорошего. Прожили мы с ним вместе две недели. Я работу себе новую нашла. Правда, три копейки платят, зато рядом с домом, и отпускают домой пораньше, когда Андрюшку из яслей забрать надо. Ну вот, Ксюша, значит, работает, а Женька дома сидит. Или на весь день куда-то сваливает. Мать моя, сама понимаешь, не в восторге. Каждый день требует, чтоб я или квартиру сняла, или по месту прописки жить ушла. Я ж у бабушки прописана, и квартира мне достанется только по завещанию… А на какие шиши я квартиру сниму, если получаю две тысячи рублей в месяц, а Женька не работает?

– А это вообще не твоя проблема! – повысила голос Лелька. – Он что, суперпринц? Это ему негде жить, а не тебе. Кончай геройствовать. Пусть ищет квартиру, работу, что там

еще…

– Расслабься, я с ним уже расплевалась, – остановила я ее, – и причем, ты будешь ржать, вовсе не из здравого смысла. Прикинь, он у моей мамани занял бабки – и свалил. Но

в й о «о

в

^ она у меня, сама знаешь, недоверчивая, поэтому бабки ему хоть и дала, но взяла в залог его портфель. Правда, заглянуть туда не догадалась. Думала, там ценный веник лежит или золота пять кило.

– А потом, когда он бабки не вернул, обнаружила там три куска хозяйственного мыла и полотенце с надписью «Ноги»? – весело предположила Лелька.

– Хуже, Лель. Нет, ты только прикинь: открывает моя мама Женькин портфель, приговаривая: «Там наверняка его паспорт лежит. Сейчас в милицию позвоню, заявление напишу, чтоб жулика поймали и на двадцать лет посадили», а там…

Скворцова подалась вперед:

– Ну?!

Я выдержала эффектную паузу.

– А там лежат три пары моих трусов!

Секунду Лелька молчала, а потом села на корточки рядом со мной и заскулила:

– Твои трусы?! Он их что, носил? Целовал на ночь? Нюхал их, что ли?!

– А я знаю? Сама в осадок выпала, когда увидела. А уж мамино лицо даже описать не могу… В общем, бабки он вернул только через месяц. Когда за портфелем своим явился. Хотя, нет, не за портфелем. Он явился к моему папе просить моей руки и

сердца.

– О…

– Ого. Прихожу я домой после работы, открываю дверь и вижу картину: на кухне сидит мой батя. Лицом суров, как Александр Карелин перед боем. Молчит. В прихожей стоит моя мама. В слезах. Я тоже стою, ничего не понимаю. Только одно чувствую: в сортир срочно надо, иначе просветления не достигну. Но в сортир я зайти не успела, потому как услышала Женькин голос: «Дядя Слава, я люблю Ксюшу и прошу вас разрешить ей выйти

>3

«о I

>3

3

н

«о

ч

3

"5

*3

й о «о

за меня замуж!» Я сначала думала, что у меня переутомление и глюки. Потом поняла, что ни фига. А тут мама голос подала: «Нет, Слава, не разрешай! Он прохиндей и извращенец!» Меня почему-то никто не спросил, хочу ли я замуж за фетишиста Женю? Ну да ладно. Стою, дальше слушаю. Женька, что характерно, меня не видит. А папа бороду в кулак взял, как Иван Васильич в том фильме, и говорит: «Ксюха – баба взрослая. Я за нее ничего не решаю. Ты у нее спрашивай. А что касается меня… » Тут, Лельк, такая пауза повисла…

– Верю. Папу твоего прям как живого щас вижу…

– Спасибо. Можно подумать, он помер, тьфу-тьфу-тьфу. Ну вот, молчит он, а я трясусь как Паркинсон. Потом папа говорит: «А что касается меня, то если она мне хоть раз на тебя пожалуется, я тебе, сынок, не завидую. Ксюха мне в последний раз жаловалась, когда ей десять лет было. Ее тогда мальчик на физкультуре в живот ударил… В общем, попусту она ко мне не придет, учти. И одного ее слова мне хватит. Ты все понял?» Уж не знаю, что там собирался ответить Женька, но я решила, что мне пора выйти на сцену. И вышла. Как царица грузинская Тамара. И говорю: «Я тут краем уха слышала, что меня замуж зовут. Так вот: замуж я не собираюсь. Там хреново кормят, я помню. И уж тем более не пойду за того, кто у меня трусы тырит. Это неинтеллигентно».

Скворцова прикурила новую сигарету.

– Батя у тебя что надо. Всегда его уважала. Другой бы на его месте еще и в табло бы Женьку накатил.

– Я тоже папу люблю, – кивнула я. – Если бы не он… Но дело не в нем. А в том, что я пришла к тебе на свадьбу с целью жениха найти, а тут только Марчел да дядя Митя какой-то нев-

нятный. И я расстроилась, Ольга Валерьевна. Изрядно, между прочим.

– Да иди ты! – отмахнулась Лелька. – Нашла где жениха искать. Ты это… Пока не рыпайся. Не хватай всякое дерьмо. Я скоро в Отрадное перееду, к тебе поближе, тогда и займемся поисками, хочешь?

– Не хочу, – улыбнулась я. – Ты мне найдешь, пожалуй.

– Найду, – согласилась Лелька. – Во всяком случае, трусы он у тебя переть точно не станет.

И мы пошли пить дальше.

Конечно, я Лельке не все рассказала, справедливо полагая, что за некоторые подробности она меня будет ругать, презирать и долго жалеть. Например, я умолчала о том, как мне пришлось познакомиться с матерью Женькиной дочери.

Я вечно вляпываюсь в идиотские ситуации. Но в такую – еще не приходилось.

– Ксенечка… – Лицо Женьки выражало мировую скорбь и нечеловеческую муку. – Ксенечка, мне очень нужна твоя помощь. Прямо не знаю, что делать…

– Что случилось? – Я отложила в сторону калькулятор, с помощью которого производила нехитрые математические действия, наивно полагая, что на дисплее высветится ответ, как прокормить семью из трех человек, включая безработного Женю, на пятьсот рублей в неделю. Вместо ответа там почему-то выскочило число со знаком минус.

Женька поднял на меня серые глаза, в которых били через край скорбь и мука, и, помявшись, сказал:

– Дочка моя, Лизонька… Она больна очень. Тамарка, мать ее, звонила мне сегодня. Сказала, что Лиза в больнице лежит с жуткой аллергией. Отек спинки у нее.

– Отек Квинке, – машинально поправила я. – Дальше что? Женька похрустел своими длинными пальцами и закончил:

– Деньги на лекарства нужны. Очень. Девочка умереть может. А мне взять негде…

Я тяжело вздохнула.

– А я что – дочь банкира? Ты прекрасно знаешь, сколько я сейчас зарабатываю. Сама вторую неделю с температурой тридцать девять на работу ползаю, чтобы мы все тут с голоду не подохли. И лечусь только аспирином. На другие лекарства денег нет. Чем я могу тебе помочь?

>з «о

I

>3

3

н

«о

Ч 3

"5

Сожитель добавил в глаза тоски и скорби, хотя, казалось бы, куда уж больше-то? И прошептал:

– А у соседей занять не можешь? Мне всего-то полторы тысячи нужно. Я отдам. Буквально через пару дней. Ты ж сама мать, должна понимать, каково, когда твой ребенок болеет, а ты ему помочь не можешь.

Я посмотрела на Женьку в упор.

– А чем ты думал, когда ребенка заделывал, а? Что тебе тупо впишут в паспорт «Смирнова Елизавета Евгеньевна, год рождения двухтысячный» – и на этом все? Думаешь, почему, когда у меня Андрюшка болел, я думала, где заработать, занять, спереть

с* в й о «о

в

^ необходимые на его лечение деньги, но мне и в голову не приходило у кого-то просить? А потому что это мой ребенок. Так вышло, что теперь он только мой. У тебя разве друзей нет, что ты ко мне обращаешься?

Женька покраснел.

– Есть у меня друзья. В Ростове-на-Дону. Я же в Москве год только. Ты ведь знаешь, я с отцом жил, пока мать в Москве устраивалась…

– Отлично. А Тамара что, тоже не москвичка?

– Москвичка…

– Ну вот и отлично. Пусть она и занимает деньги. Я-то тут при чем?

Женька рухнул на диван и закрыл лицо руками.

– Она уже в такие долги влезла… На работе заняла, у друзей, у родственников… Лизонька очень, очень больна. Прямо сейчас я должен поехать в больницу и отвезти полторы тысячи. Ровно столько стоит ампула с лекарством для Лизы… Она умирает, моя доченька…

И я дрогнула. Подошла к детской кроватке, в которой спал мой двухлетний сын, машинально поправила ему одеяльце, погладила по русой головке и молча вышла из комнаты.

Через полминуты я уже звонила в дверь к соседу Севе. Еще через минуту на лестницу выскочила всклокоченная Севкина жена Оксана.

– У вас пожар?

– У нас финансовый кризис. Жуткий. Если можешь, дай на пару дней полторы тысячи, а? Очень надо…

Оксана посмотрела на меня, склонив голову на бок.

– А что случилось, если не секрет? Я опустила глаза:

– Не могу сказать, Оксан. Но через два дня деньги верну, обещаю.

В тот момент я была уверена, что Женька меня не подставит. Соседка еще раз внимательно посмотрела на меня.

– Можешь вернуть через неделю. И вынесла мне деньги.

Я вернулась к себе и протянула Женьке три бумажки по пятьсот рублей.

– Возьми. И езжай в больницу. Деньги надо вернуть через неделю максимум. Сможешь?

Женька подскочил как мячик.

– Ксюх… Спасибо! Ты меня так выручила! Верну через два дня, как обещал! Спасибо, родная моя! Дай Бог тебе здоровья! Я скоро вернусь.

Он не вернулся.

>з «о

I

>3

3

н

«о

Ч 3

"5

Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю… На восьмой день Женькиного отсутствия я пошла к маме на поклон. Просить взаймы. Чтобы вернуть долг Оксане.

Мама взаймы дала, но сурово поинтересовалась, каким образом я ей эти деньги верну.

Хороший вопрос. Я сама не знала. Но ответила, что верну непременно, в самое ближайшее время.

с* в й о «о

в

Голова шла кругом. По моим меркам, долг был огромен. К тому же снова заболел Андрюшка. Нужны были лекарства. А денег не было. Я попросила у начальника месячную зарплату вперед и еще пятьсот рублей в счет следующей. Он посмотрел на ^ мое зареванное лицо, дал мне три тысячи и добавил, что тысячу я могу не возвращать.

Я вернула долг маме, купила Андрюше лекарств и продуктов, а на оставшиеся деньги – три десятка яиц и тридцать пачек бомж-пакетов «Роллтон». На них нам предстояло продержаться еще месяц…

Я сидела в кресле и теребила в руках Андрюшкины шорты, которые несла в ванну постирать, но так и не донесла. Виски ломило, в голове звенело так, что я не сразу услышала телефонный звонок.

– Добрый вечер. Ксению я могу услышать? – раздался незнакомый женский голос:

– Можете.

– Вы Ксения? Очень приятно. Вас Тамара беспокоит. Бывшая супруга Жени. – Теперь в голосе слышался металл.

Я сжала в кулаке Дюшкины шорты и спросила:

– Что-то случилось? Вы знаете, где Женя?

На том конце провода поперхнулись. Секунду помолчали и быстро заговорили:

– Ксень, а он разве не у тебя? Я вторую неделю не могу до него по сотовому дозвониться. Абонент недоступен. Он мне срочно нужен.

Тут уже поперхнулась я.

– У меня?! Вообще-то я думала, что он к тебе вернулся. У вас же Лиза болеет, в больнице лежит. Он у меня две недели назад деньги на лекарства взял, и с тех пор я его не видела.

В трубке молчали.

– Тамара, алло! – окликнула я. – Ты тут?

– Тут. – Голос Томы утратил металл, но теперь я не могла уловить его тон.

>3

«о I

>3

3

Он

«о

ч

3

"5

*3

й о «о

На всякий случай я тоже замолчала. Полминуты мы с ней просто дышали в трубку. Потом Тамара заговорила:

– Вот сволочь, мать его… Он приехал ко мне две недели назад. Привез Лизуну пачку памперсов, чем изрядно меня удивил. Он со дня ее рождения ни копейки, ни тряпочки нам не привозил. Только когда мы из роддома с ней выписывались, Ирина, бабушка наша, чтоб ей, суке старой, здоровьица прибавилось, подарила Лизе плюшевого кота и пустышку-бабочку, а Женька – костюмчик детский. С тех пор Ирку я больше никогда не видела, а Женька приезжал только тогда, когда ему самому были деньги нужны…

– И ты давала? – осторожно поинтересовалась я.

– А ты нет?

Я заткнулась. Тома продолжила:

– Две недели назад он приехал. В глазах слезы, весь трясется. В общем, превзошел самого себя. Спрашиваю его, мол, что случилось? А он мне рассказывает жуткую историю о том, как в него влюбилась старая страшная баба, которая грозила покончить с собой, если он, Женя, не станет с ней жить. Он, естественно, не мог стать причиной чьей-то смерти. И вынужден был пойти к ней в сожители. А у бабы той, по его словам, ребенок-олигофрен. Которому жить полгода осталось. И она Женьку терроризирует, требует денег на лекарства для своего сына…

Каждое сказанное Томкой слово било меня по голове, как обухом топора. «Старая баба… Ребенок-олигофрен… Жить осталось полгода… »

Я одной рукой схватила себя за волосы, намотала их на кулак, а другой плотно прижала к уху телефонную трубку.

– И ты повелась?! И ты поверила, что он говорит правду?! – Я уже не скрывала слез.

– А ты? – всхлипнула Томка. – Ты ему за каким хреном бабки давала?! Тоже поверила, что Лизка при смерти лежит? А ты знаешь, откуда я твой номер узнала? Он же от меня тебе домой один раз звонил и при мне спрашивал: «Ксеня, как там Андрюша? Температура упала? Лекарства нужны? Скажи, что дядя Женя скоро приедет и привезет ему паровозик». И я поверила! Но на всякий случай номер твой записала. Я дала Женьке полторы тысячи, и он пропал! Я надеялась, что он у тебя…

Тут я заревела в голос. Тамарка – тоже.

Я хорошо помнила тот Женькин звонок. И очень удивилась тогда такой странной заботе. Если б знать…

– Дура ты, Ксеня! – плакала в трубку Тамара.

– Ты тоже дура! – ревела я в ответ.

– Что делать будем, а?

– Ничего…

А что тут поделаешь? Сама виновата. Вернее, сами. Наревевшись дуэтом с Томкой, я повесила трубку и вытерла мокрое лицо Андрюшиными шортами. Потом подошла к его кроватке. Сын спал…

Я наклонилась и вцепилась зубами в деревянный бортик детской кроватки. Плечи мои тряслись.

Потом я посмотрела на сына долгим взглядом и вышла в прихожую. На антресолях, я знала, стояла большая коробка с лекарствами…

>3

«о I

>3

3

Он

«о

ч

3

"5

*3

й о «о

Выщелкнув из упаковок тридцать таблеток феназепама, я шмыгнула на кухню. В квартире было тихо. Папа в своей комнате смотрел какой-то фильм, в другой комнате мама с сестрой о чем-то болтали, в третьей спал Андрюшка. Свидетелей не было.

Я включила свет, огляделась в поисках графина с кипяченой водой. С детства не могу пить воду из-под крана, хоть тресни. Графина не было.

Через полминуты я вспомнила, что сама отнесла его в свою комнату, на случай если ночью Андрюшке попить приспичит, и вышла с кухни, держа в ладони тридцать белых пилюль, которые должны были раз и навсегда решить все мои проблемы.

В комнате было тепло, горел ночник.

Я склонилась над детской кроваткой.

Маленький человечек крепко спал, обнимая резинового зайца – мой последний подарок. Захотелось протянуть руку и прикоснуться к его лицу. Протянула. Дюшка вздохнул во сне, отпустил своего зайца и схватил меня за палец.

Стиснув зубы, я пыталась не разреветься.

– Сынок… – шептала я, присев на корточки, – ты не обижайся, маленький… Сил нет, ей-богу… Я старалась, честное слово, старалась… Ну, кто виноват, что у тебя мама такая дура? Ты прости, что меня ненадолго хватило. Переоценила я себя. Не могу я больше, правда. Ты расти, сынок. Расти большим, здоровым и умненьким. Подрастешь – и к тебе папа вернется… Наверное. Должна же у него совесть когда-нибудь проснуться? А еще у тебя дедушка есть. Он – мужик. Настоящий. И ты таким же станешь. Бабушки есть. Аж две штуки. Они для тебя все сдела-

ют. А я – не смогла. Ты не ругай меня, я сама еще ребенок, мне тяжко… Ты прости… Прости… И разревелась.

Перед глазами все сразу затряслось и поплыло. И нос заложило.

Дюшка заворочался во сне, улыбнулся и сунул мой палец себе в рот.

Я крепко стиснула в кулак ладонь с зажатыми в ней колесами и обернулась. За моей спиной, над тускло горящим ночником, висела икона Спасителя. Которую нам дали в церкви, когда мы крестили Андрюшу. Спаситель грустно смотрел на меня и молчал. И я молчала.

И вдруг перестала плакать.

Несколько минут я стояла, выпрямив спину и глядя куда-то сквозь стену, а потом снова склонилась над кроваткой.

– Нет, сынок… Погоди. Мы еще поживем… Кто-то очень сильно обломается. Я не сдохну. Ни хрена я не сдохну. Я выстою. Ты подожди только, ладно? Все у нас с тобой будет хорошо, я тебе обещаю. Ты мне веришь?

Дюшка вздохнул, не открывая глаз, и куснул меня за палец.

В моей руке медленно таяли тридцать таблеток феназепама…

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Помните старый анекдот про еврея, которому посоветовали купить козла?

К чему это я? А к тому, что только купив козла в той ситуации, когда кажется, что уже нет никаких сил бороться с обстоя-

>3

«о I

>3

3

Он

«о g

ч

3

"5

*3

й о «о

тельствами, через месяц ты поймешь, что до его покупки твоя жизнь была раем. И только продав козла, ты обнаруживаешь, что на самом деле все твои проблемы вполне решаемы. Нужно только вовремя совершить эту сделку.

Вычеркнув из своей жизни Женьку, я избавилась от козла, а заодно и от вони.

И тихо, но упрямо стала двигаться вперед.

– Алло? Фирма «Циркон»? Это Елена Матвеевна, из «Улыбки Плюс».

– Здравствуйте, рады вас слышать.

– Это Ксения? Ксения, где наш заказ?

Я скосила глаза на курьера Сережку, который жевал бутерброд с колбасой, вдохновенно рисуя на листке казенной бумаге сиськи. Поймав мой взгляд, он перестал жевать и выразительно постучал пальцем по циферблату наручных часов. Я перехватила телефонную трубку левой рукой, а правой отняла у Сереги нарисованные сиськи.

– Ваш заказ будет у вас через тридцать минут. Курьер уже в пути. И положила трубку.

– Не смотри на меня так. Щас доем – и поеду.

– А как я на тебя смотрю?

– Так, будто я тебе денег должен. Кстати, дай в долг, а? Денежный вопрос в фирме, где мы с Сережкой работали, всегда стоял остро. Получали мы там гроши, а семьи были у всех.

Я покрутила пальцем у виска.

– Сдурел? Когда у меня лишние бабки были? Серега ковырнул в носу.

– Не знаю. Ты ж баба симпатичная… Может, тебе спонсоры подкидывают…

– Не смеши мою жопу, она и так смешная. Мои спонсоры денег на бензин просят, если меня к себе в гости везут, и сигареты стрелять не гнушаются.

– Ну и дура.

– Сам такой. Бери заказ и дуй на «Новослободскую», там уже развонялись.

Я вручила курьеру пакет с заказом и посмотрела на часы. Сидеть предстояло еще долго… Достав из ящика стола миллион раз перечитанную «Американскую трагедию», я погрузилась в нее с головой.

Телефонный звонок выдернул меня из полусонного состояния.

– Фирма «Циркон», Ксения. Здравствуйте.

– Ксюха! – завопил из трубки Сережка. – Мне конец! Я моментально проснулась.

– Ты где? Что случилось? Отвечай!

– Я сижу в кустах, – трагически сообщил Серега, – и воняю. И заказ отвезти не могу.

Ну вот какого черта именно с ним приключается всякая шляпа, а? На прошлой неделе, помнится, по дороге в Бутово, он наступил в лужу и промочил ноги. В мокрых носках посчитал ходить негигиеничным, посему у ближайшего метро купил у бабки пару носков и переодел их где-то в подворотне. А поскольку Сережу Мартынова воспитывала интеллигентная мама-врач, он не смог зашвырнуть промокшие носки в кусты. Поэтому аккуратно свернул их в бублики и положил в пакет с заказом, намереваясь выкинуть в урну где-нибудь по дороге.

Но забыл.

А Ксюша потом долго выслушивала визги Татьяны Петровны из компании «Альфа» по поводу открывшегося у нее рвотного рефлекса после того, как она своими руками извлекла из пакета два мокрых и не слишком чистых мужских носка.

Мартынов, разумеется, сказал, что он не хотел и что все это ерунда, дело, блин, житейское.

Может, оно, конечно, и ерунда, только вот компания «Альфа» с нами больше не работает.

Так что лучше выяснить, во что на этот раз вляпался Сережка, чтобы, на всякий-який, начать искать себе новую работу.

– Что с тобой опять, паразит? – взревела я, и глаза мои налились кровью.

– Я не хотел… Я только подошел… Я только чуть-чуть… – Мартынов явно испугался.

– Куда ты подошел? С какого ты воняешь? Я убью тебя, Мартынов! И мне за это ничего не будет! Кроме Нобелевской премии!

Через две минуты я положила трубку, вытерла вспотевшее лицо и пошарила по столу глазами в поисках газеты «Работа и зарплата», которые каждое утро приносил в офис Сережка. Дело было – труба.

Двадцать два года назад семье Мартыновых показалось, что живут они как-то скучно и невесело. И было принято решение родить Сережу. Ну, чтоб поржать с недельку, для разнообразия.

Родили. Поржали. А он выжил.

Старших Мартыновых давно уже не удивляет способность сына нарываться на неприятности. А меня – удивляет. Хотя, нет. Не удивляет. Бесит.

На этот раз Сережина история выглядела так.

Погожий майский денек наполнял его душу благостью, эйфорией и сексуальными мечтами. Красивые девушки в открытых маечках волновали его воображение. Сережа шел по улице, вдыхая выхлопные газы и размахивая пакетом, в котором лежал заказ для Елены Матвеевны из «Улыбки Плюс».

Он был абсолютно счастлив.

На автобусной остановке он вдруг сообразил, что стоит один-одинешенек. А еще майский ветерок донес до его носа подозрительный запах. Сережа принюхался и вспомнил, что очень похожую вонь он чувствовал, когда у его бабушки Нюры в деревне под крыльцом сдохла кошка.

Сережа отправился на поиски трупа.

Стоящие поодаль люди, зажимая носы, с интересом наблюдали за ним. В том числе и высокая блондинка в розовой футболке, туго обтягивающей грудь. Мартынов шел навстречу страшной опасности и вони ради нее.

Источник миазмов Сергей обнаружил в двух метрах от остановки. При жизни это была довольно крупная овчарка (Сережа поставил себе пятерку за умение идентифицировать породу собаки по останкам недельной давности).

Мартынов торжествующе обернулся, посмотрел на розовую грудь, а потом поднял глаза чуть выше. Ему показалось, или блондинка ободряюще улыбнулась? Дескать, давай, сделай что-нибудь!

Сережку никогда не пугали трудности. К тому же розовая грудь стояла у него перед глазами, заслоняя покойное животное. Это придало ему сил.

Оглянувшись по сторонам, Сережа обнаружил невдалеке от остановки очень удобную палку. Которой можно спихнуть дохлую собаку в канавку. И тогда розовая грудь поднимется еще выше, а ее хозяйка непременно подойдет к Мартынову и спросит, что он делает сегодня вечером. Ведь она совершенно свободна до пятницы, и родители у нее на даче, а Сережа такой герой…

Он наклонился и, одной рукой крепко прижимая к себе пакет с заказом Елены Матвеевны, схватил другой рукой палку и отважно ткнул ею в собаку.

Заглушая бойкое чириканье московских воробьев, раздался взрыв…

– Ксюха, я ж не думал… Я ж людям хотел помочь… Че она лопнула-то, а? Ты приедешь ко мне? А одежду привезешь? – двумя минутами позже ныл супермен-лузер, сидя в кустах за остановкой и провожая тоскливым взглядом розовую грудь, погружающуюся в подошедший автобус.

– Чтоб тебе здоровьица прибавилось, зараза! – ласково пожелала я Мартынову, положила в сумочку «Работу и зарплату», налила из-под крана две двухлитровые бутылки воды и поехала отмывать вонючего героя дня.

ИМЕЮЩИЙ ГЛАЗА ДА УВИДИТ

Чем дольше живешь, тем чаще начинаешь задумываться о том, что совпадений и случайностей не бывает. Есть только твоя собственная жизнь. И выбираешь ее ты сам.

Нет никакого рока. Нет кем-то написанной истории. Есть точка отсчета. От которой, как от катушки ниток, начинается отматываться каждый виток твоей жизни. И только ты сам можешь выбрать цвет и длину нитки, диаметр катушки и скорость ее разматывания. Только от тебя зависит, как жить дальше. Как и то, будет ли эта нить черной и длинной или белой и короткой? Или даже длинной и белой.

Имеющий глаза да увидит.

Телефонный звонок раздался в субботу утром. Зевая, я выползла из комнаты в темную прихожую и сняла трубку.

—Привет, жаба моя, – раздался в трубке Лелькин голос, – ты что сегодня делать будешь?

—Аборт, – сурово ответила я и посмотрела на часы. Конечно, Лелька – моя лучшая подруга, но телефонный звонок в восемь утра, в субботу, я не прощу даже Папе Римскому.

– Ты сдурела?! – завопила Лелька. – Какой еще аборт?! От кого?

—От дяди Кузи с Красной Пресни. Не задавай глупых вопросов в такое время суток – не будет тебе идиотских ответов. Ты что, не могла позвонить попозже?

В комнате загремел игрушками проснувшийся Андрюша. Я поняла, что сегодня мне уже не поспать, и разозлилась еще больше.

– Не злись. Я вообще еще не ложилась. Ик! Пардон, подруга… – икнула в трубку Лелька, и все встало на свои места.

Леля Скворцова по-прежнему жила в Зеленограде и в Москве бывала наездами. Толясик кормил ее завтраками насчет переезда, но дальше этого дело не шло. И Леля негодовала.

Утешало ее лишь одно: Толик периодически отъезжал в командировки на неделю, и Лелька получала возможность навестить друзей. В первую очередь, меня.

Но на этот раз, судя по тому, что она в восемь утра икала в телефонную трубку, первой в списке оказалась не я. И слава богу. Моя мама не приветствовала наши с Лелькой дружеские встречи. Особенно когда я возвращалась домой под утро, и не одна. Я ж не брошу свою подругу, правда?

В общем, что Бог ни делает – все к лучшему.

– Ладно, проехали. Ты где сейчас? – спросила я, прижимая правым плечом трубку к уху, а левой рукой почесала нос. Черт. Просто так по субботам нос не чешется – это все знают. А я-то хотела поваляться вечером с сыном на диване и посмотреть «Том и Джерри». Да уж, благими намерениями…

– Недалеко от тебя. У Генри дома. Знаешь Генри?

– Это кто?

– Да никто. Знакомый чел. Я, когда еще тут жила, в одной компании с ним тусила. Блин, да знаешь ты его!

– Может, и знаю. Где он живет?

– В первом доме, рядом с Алексом.

– Не, не знаю. Ты когда ко мне зайдешь?

– Я? Ик! Пардон еще раз… Вечером.

– Блин, Леля, а зафигом ты тогда звонишь мне в восемь утра, а? – снова разозлилась я.

– Ты что, я все продумала. Если б я позвонила вечером, ты бы могла уже что-нибудь запланировать, а так получается, что я – первая! Я гений?

– Ты жаба, Скворцова. Отвратительная такая жаба.

– Я тоже тебя люблю. Ик! Да что ж это такое? Генри! Налей мне водички ! Ик! Алле, ты еще тут?

– Уже нет. Быстрее говори, у меня Андрюшка встал. Из-за тебя. Во сколько придешь?

– Я это… Щас спать лягу, а как проснусь – позвоню. Идет?

– Договорились. Иди спать.

Продуктивно началась суббота, ничего не скажешь. Размышляя о том, кто такой Генри и почему Лелька его знает, а я – нет, я еще раз энергично почесала нос и пошла на кухню варить сыну кашу.

Скворцова перезвонила через двенадцать часов. По второму разу рассказала, где находится, и пообещала зайти в десять. Зашла, само собой, в полдвенадцатого ночи.

– Ну что? – шепотом спросила она, когда я открыла дверь. – Куда идем?

– Как обычно.

– В «Байк»?

– Угу. Оттуда ближе всего возвращаться домой. Согласна?

– Да мне вообще по фигу.

– Тем более. Подожди пять минут, я уже Дюшку уложила, щас сестре ценные указания дам и выйду.

Оставив Лельку на лестнице, я крысой Шушерой вползла обратно в темную квартиру, неудачно припарковалась возле холодильника, пять секунд постояла, зажмурившись, в ожидании, что сверху на меня что-нибудь свалится, но не дождалась и, облегченно вздохнув, шмыгнула в комнату к младшей сестре.

– Машк, спишь?

– Сплю.

– Машк, я с Лелькой в «Байк» пошла.

– Шалава.

– Машк, если Дюша проснется, дай ему попить, я там чай оставила на столе, в бутылочке. А если заплачет, звони Лельке на сотовый. Номер я положила под бутылочкой. Все поняла?

– Ты – плохая мать. И Лелька твоя – такая же.

– Да. А еще мы шалавы.

– Само собой. Чтоб в три часа была дома, ясно?

– Постараюсь пораньше. Все, я ушла.

Выйдя на лестничную клетку, я обнаружила Лельку возле мусоропровода в состоянии глубокой задумчивости.

– Медитируешь? – спросила я, закрывая ключом дверь.

– Мастурбирую. Странно, что ты не знаешь Генри…

– Тьфу. Нашла о чем думать. Плевать мне на твоего Генри. Слушай, у меня на все про все – три с половиной часа. Так что мастурбируй быстрее, и пошли.

– Я кончила, – тут же ответила Лелька и нажала кнопку лифта.

– Я тоже, – вздохнула я. – Это второй этаж, Оля. Пешочком, пешочком.

«Байком» мы называли кинотеатр «Байконур», рядом с которым я жила и куда изредка выползала на дискотеку. В здании кинотеатра находился небольшой бюджетный клуб, где кружка пива стоила двадцать пять рублей, а двух кружек мне вполне хватало, чтобы мучиться наутро похмельем и провалами в памяти. Я была в «Байке» нечастым гостем, однако почему-то знала в лицо всех завсегдатаев и не путалась в именах часто меняющейся охраны. Лелька там бывала еще реже, но шагнула дальше: это не она знала всю охрану. Это вся охрана знала ее. Что выяснилось прямо у входа.

– Девушка, вы не пройдете, – безапелляционно заявил Лельке квадратный охранник с брутальным шрамом на правой щеке и загородил собой дверной проем.

– Коль, ну ты что? – густо покраснела Лелька, и я сделала сразу два открытия. Первое: подружка явно бывала тут без меня, и второе: называет охранника по имени и краснеет она не просто так.

– Все, Оль. Это не я сказал. Это Степан-менеджер. Хочешь, позову его – сама с ним договаривайся.

Я стояла, хлопая глазами. Не, Лелька стопудово была тут не раз. И не два. А возможно, что и не десять. Вот зараза…

– Давай, зови Степу, Колюнечка! – небрежно бросила она, и я подумала, что Колюнечкой охранник стал неспроста. Красный цвет Лелькиного лица только подтверждал мои догадки.

– Ты когда успела-то, сволочь? – шепотом спросила я неверную жену и нахмурилась.

– Потом расскажу, – отмахнулась Лелька и начала нервно рыться в сумочке.

В холл вышел менеджер клуба Степан, за его спиной маячил брутальный Колюнечка. Лелька захлопнула сумочку и заулыбалась.

– Здравствуй, Степан. А вот Коля…

Степан не улыбался. Он стоял как памятник Александру Матросову. И смотрел на Лелю, не мигая. А потом процедил сквозь зубы:

– Николай выполняет мои инструкции. Я запретил ему пускать тебя в клуб. Что тут непонятного?

Улыбка подруги стала меркнуть:

– Степ… Я тебе слово даю: больше такого не повторится. Честно.

Степан молчал.

– Слушай, Степ… – занервничала Лелька. – С кем не бывает? Да, косяк, знаю… Пьяная была, извини.

Степан молчал.

Тут я кашлянула, и менеджер наконец заметил, что провинившаяся пришла не одна. Я кашлянула еще раз и жалобно посмотрела на Степана. После трех месяцев на диете из бич-пакетов у меня в глазах появилось выражение, как у Котика из «Шрека».

– Степан, пропустите нас, пожалуйста. Мы ненадолго. У нас тут встреча одна запланирована. Очень для меня важная, понимаете? А без Лельки она не состоится… И тогда я… И тогда мне…

Тут Степан моргнул. И я добила его громким стоном:

– Меня там покормить обещали!

Он вздрогнул, внимательно посмотрел на меня и, развернувшись, пошел обратно в глубь клуба, бросив Николаю через плечо:

– Пропусти.

Я выдохнула и посмотрела на Лельку. Она втянула щеки, чтоб не заржать, опустила голову и прошла мимо охранника к кассе. Я двинулась следом.

– Эй, голодающая, тормозни.

Я обернулась. Возле Коли стоял и широко улыбался второй охранник, Кирилл.

– Подойди сюда.

Я подошла.

– Дай руку, – продолжая широко улыбаться, Кирилл шлепнул мне на запястье люминисцентный штамп, говорящий о том, что я уже заплатила за вход и теперь могу выходить на улицу и возвращаться без повторной оплаты.

– Спасибо, – покраснела я.

– Не за что. Будешь уходить – не забудь оставить телефончик, – заржал Кирилл и ущипнул меня за зад.

Я покраснела еще сильнее и понеслась догонять Лельку.

Подругу я обнаружила в туалете возле зеркала. Она сосредоточенно выдавливала прыщик на лбу. Я встала рядом и достала из сумки расческу.

– Не дави, дура. Красное пятно будет, как будто ты кирзачом по морде выхватила.

– Я волосами закрою.

– Да хоть ху… Да хоть чем. Грязь попадет.

– Духами попрыскаю.

– Ты мне зубы не заговаривай. Колись, что ты тут без меня нафестивалила?

Лелька достала из сумки бумажную салфетку, прыснула на нее духами и прижала ко лбу:

– Ничего такого.

– Ага. Поэтому тебя и не пускают.

– Не поэтому. Я тут в гычу кому-то дала. Прям в туалете. Я даже не удивилась.

– А зачем?

Лелька отняла от лица салфетку, зачем-то посмотрела на нее и прижала снова.

– Не помню.

Мне стало интересно.

– Из-за мужика какого-то, что ли? – И тут меня озарило: – Из-за Николая?!

Скворцова скомкала салфетку, швырнула ее мимо корзины для мусора и с вызовом ответила:

– А даже если из-за него, тебе-то какая разница?

Я подняла с пола салфетку, опустила в корзину и, не глядя на Лельку, ответила:

– Никакой. Просто я думала, что мы с тобой подруги. И вышла из туалета.

У барной стойки я вскарабкалась на высокий табурет и хмуро попросила пива. Два пива.

Бармен Зурик не глядя смел со столешницы мой полтинник и шлепнул передо мной две мокрые кружки. Я сунула в первую коктейльную соломинку и, втянув сразу треть содержимого, почмокала губами, пытаясь отгадать, что напоминает мне нежное послевкусие. Отгадала.

– Зурик!

– Что? – обернулся бармен.

– Дай мне ушко.

– Чье?

– Свое.

Зурик наклонился к моему лицу, и я выдохнула в его ухо:

– Чем пиво бодяжили? Стиральным порошком?

Бармен не смутился. Про стиральный порошок он сам рассказал мне пару месяцев назад. И настоятельно рекомендовал это пиво не употреблять. Рекомендация была бы особенно ценной, если б у меня была альтернатива. А ее не было. Потому что на мой полтинник особо не разгуляешься. Так что жестокое похмелье по утрам и привкус стирального порошка во рту стали для меня привычным делом.

– Не-а. В этот раз земляничным шампунем, – спокойно ответил Зурик. – Потом расскажешь, как с него утром себя чуешь, ага?

– Ага, – ответила я и втянула вторую треть содержимого кружки.

Боковым зрением я уловила за плечом какое-то движение и запах Лелькиных духов. Но не обернулась.

– Зурик, пятьдесят водки и лимон. – Подруга шлепнулась рядом и обхватила губами коктейльную трубочку.

– Шампунь «Клубничка», – резюмировала она, допив мое пиво.

– «Земляничный», – поправила я и пододвинула к себе вторую кружку.

– С примесью «Яичного», – не успокаивалась Лелька. – А дурное послевкусие удачно оттеняет слабая нота димедрола. Да, Зурик?

– Не нравится – не пей, – равнодушно ответил бармен и поставил перед Лелькой стопку водки, накрытую долькой лимона.

– Я влюбилась, Ксюх, – вдруг сказала Лелька и залпом вылила в себя водку.

– Поздравляю.

Она сунула в рот лимон, задумчиво пожевала его и добавила:

– Безответно. Зурик, повтори!

– Нажрешься ведь, – буркнула я, глядя на нее исподлобья, – и Степан тебя опять отсюда выпрет. Да и меня тоже, за компанию.

– Не нажрусь, не переживай. Ксюх, я вообще никому не рассказывала, не обижайся.

Я промолчала.

– Ксень, я два месяца сюда езжу каждый день. Только из-за него. А он… – Лелька шмыгнула носом, влила в себя вторую стопку и шумно выдохнула. – А ему по фигу. Абсолютно.

Я повернулась к ней и погладила по плечу.

– А оно тебе надо? Найди себе другого. Лелька уткнулась носом мне в шею и заскулила:

– Не могу! Вот прям свет клином на нем сошелся! Я ему и подарки дарила, и стояла возле него часа по три, а он…

Теперь я погладила Лельку по голове.

– Помнишь, мы с тобой где-то читали: «Я поджидала его в коридоре после занятий – он начал прогуливать лекции, я стала караулить его у подъезда – соседи скинулись на кодовый замок и приказали дворнику стрелять солью в девочку с жоповидным лицом»? Ха-ха-ха!

Но Лелька, вместо того чтобы рассмеяться, почему-то расплакалась. Я почувствовала себя неловко.

– Лель… Лельк, ну хорош, а? Ну ты что? У вас вообще было че?

– Бы-ы-ыло… – проревела Лелька. – Он напился после работы, а я его в гостиницу увезла… Номер там сняла, все как надо… Ночью хорошо было, а утром он на меня даже не посмотрел! А когда я в последний раз в «Байк» пришла, полтинник с меня содрал за то, что у меня вешалки на куртке не было-о-о-о… Ну не сука он, Ксюх?

– Да мерзавец он, Оля, – уверенно ответила я. – Ты посиди тут, ладно? Я щас вернусь.

Я сползла со стула и направилась к выходу. Пиво с димедролом и земляничным шампунем начало действовать, и во мне закипела благородная ярость. Я шла к Коле. К Колюнечке. К мерзкому альфонсу, который не гнушается брать у Лельки подарки, а по утрам делает козьи морды. Я шла его бить.

Но Коли у входа не оказалось. Зато там был добрый Кирилл. Он стоял, привалившись плечом к стене, и о чем-то разговаривал с гардеробщиком.

– Где Коля? – сурово спросила я и посмотрела сначала на гардеробщика, а потом на Кирилла.

– Домой уехал, – хором ответили оба, и Кирилл радостно поинтересовался: – Ты телефончик пришла дать?

– Не совсем. Но насчет дать – это в точку. Кирилл обрадовался еще больше.

– А может, вместо Коли я сойду?

– Запросто. Мне все равно, кому дать. По морде. Пиво тут на редкость мерзкое. От него изжога и агрессия начинается.

Охранник перестал улыбаться.

– А Коля тут при чем?

– А тебе какое дело? Значит, при чем. Он завтра будет? Кирилл заглянул в расписание.

– Будет. С восьми вечера до трех ночи. Ты придешь?

– Обязательно.

Вселив в Кирилла надежду, я вернулась к Лельке. Подруга сидела на том же месте, и пустых рюмок возле нее стояло уже четыре штуки.

– Все в порядке? – спросила меня она и икнула.

– В полнейшем.

– Может, водки со мной, за компанию?

Я на секунду задумалась, а потом махнула рукой:

– Давай!

… А утром проснулась с новым привкусом во рту. «Земляничка», вспомнила я и, приподнявшись на одном локте, посмотрела на себя в зеркало. И водка… Судя по моему лицу – даже в избытке. Лельки рядом не было.

Я дотянулась до телефона и набрала ей на сотовый. Трубку долго не снимали. Я ждала.

– Алле… – Лелькин голос не оставлял сомнений в том, что ей сейчас так же хорошо, как и мне. А возможно, даже еще лучше.

– Ты где? – охрипшим голосом спросила я.

– Я у Генри… Сплю. На раскладушке. И мне плохо…

– Проснешься – позвони, – попросила я и, положив трубку, опять задумалась: кто же такой этот Генри? Что-то не припомню я среди Лелькиных друзей персонажа с таким именем или пого-нялом. Но на любовника он явно не тянет. На раскладушках любовницы обычно не спят. Наверное. Хотя черт их знает? У меня ведь еще ни разу не было любовника.

Я два часа гуляла с сыном, потом варила обед, убирала комнату, гладила Андрюшины рубашки… А день все не кончался. И запах сублимированной земляники преследовал меня повсюду.

Лелька в тот день так и не позвонила. Зато позвонил охранник Кирилл. Которому я вчера оставила свой телефон, а также адрес. Домашний и рабочий. Как я ему себя не оставила – не знаю. Надо у Скворцовой спросить, когда позвонит.

А еще я помнила, что нужно обязательно набить морду Коле-альфонсу. И сделать это сегодня.

Уложив сына спать, я снова подошла к сестре:

– Машк…

– Даже не мечтай. Дома сиди, – отрезала младшая.

– Машк, – не сдавалась я, – мне полчаса нужно. По делу. Я туда – и обратно.

– Знаю я эти твои туда-сюда. Имей в виду: через полчаса я закрою дверь на щеколду. И сиди тогда на лестнице до утра. Все.

Я всегда подозревала, что женская половина семьи меня недолюбливает. Зато мужская – в лице моих папы и сына – с лихвой это компенсируют. Так что баланс соблюден.

Я пулей вылетела на улицу и через пять минут была уже у входа в «Байк». Отдышавшись, я вошла в холл и тут же наткнулась на Кирилла.

– Привет! – обрадовался он. – Ты ко мне?

– Не угадал. К Коле. Кирилл поморщился:

– Ну зачем тебе Коля, а? Я что, хуже? К тому же его нету.

– Как нету?! – заорала я. – Ты мне сам вчера сказал, что он сегодня работает с восьми до трех! Не надо мне втирать, я все помню!

Кирилл странно ухмыльнулся и придвинулся ко мне неприлично близко.

– Все помнишь?

– Да! – в запале крикнула я и осеклась. Потом внимательно посмотрела на Кирилла. На его улыбку. На его руки, которые по-хозяйски легли на мою талию. И простонала: – Только не это…

Охранник широко улыбнулся, а потом заржал:

– А вчера ты говорила совсем другое…

Я беспомощно обернулась и посмотрела на гардеробщика. Тот тоже стоял, улыбаясь во весь рот.

– Где это было? – глухо спросила я, понимая, что вчера настолько низко пала, что в «Байк» больше никогда в жизни не пойду.

В голове тем временем закопошились какие-то смутные воспоминания…

– Там! – хором ответили Кирилл и гардеробщик, показывая пальцем куда-то наверх.

Я зажмурилась:

– Господи… В мебельном магазине, что ли?

Про этот мебельный магазин по «Байку» ходили целые истории. Что, мол, охраняет его по ночам старый алкоголик дядя Ваня, который за бутылку водки пускает туда всех желающих. Кроватей и диванов там хватало.

Я потрясла головой, и память тут же услужливо подсунула мне обрывки вчерашних событий. Черт! Получается…

– Ага! – подтвердил Кирилл и потрепал меня по щеке. – Ксюх, я ж это… Я ж по-серьезному все хочу, правда.

Гардеробщик немедленно испарился. Я молча смотрела на Кирилла.

– Ксень, я знаю, у тебя ребенок… Что ты в разводе…

– Не в разводе я. Он просто ушел.

Зачем я оправдываюсь?..

– Думаешь, вернется? Не надейся. От бабы мужик уйти может. А от сына – никогда. Если ребенка любит, то и от надоевшей жены не уйдет.

Кирилл ударил по самому больному. Всхлипнув, я отвернулась к окну.

На мое плечо легла широкая ладонь.

– Слушай, давай попробуем, а? Я давно за тобой наблюдаю… Ты мне нравишься.

– Тьфу, глупость какая. Я в пятый раз тебя вижу. А вчерашнее вообще не помню. Мне противно.

Ладонь слегка сжала мое плечо.

– Я позвоню тебе через пару дней, можно? В кино сходим, погуляем… В общем, дальше видно будет. Но я серьезно, Ксюш.

Я подняла глаза на потенциального бойфренда и кивнула.

– Позвони.

… И он позвонил. А потом мы пошли в кино. И гуляли до рассвета. И ели мороженое…

А через три месяца у меня скончалась бабушка, оставив мне в наследство отдельную двухкомнатную квартиру.

В которую через сорок дней мы с Кириллом переехали.

Я начала отматывать новую нить от своей катушки жизни…

– Мерзкая баба! – с чувством выплюнул мне в лицо Кирилл, потеряв всяческое терпение. Что немудрено – на втором-то году нашего сожительства.

Сожительство это с самого начала было весьма неудачной затеей. И я пожалела о своем гостеприимстве уже через месяц. Однако, как многие женщины, воспитанные на Домострое, покорно терпела регулярные загулы гражданского супруга, да и побои тоже. Иногда, по особым праздникам, Кирилл снисходительно заменял тумаки на вопли: «Что, сука, рожу воротишь? Где была, отвечай? На работе?! А может, по мужикам таскалась, паскуда? Рожа у тебя больно уж хитрая!» – и тогда я считала, что день заканчивается весьма позитивно.

Я в очередной раз не вовремя купила еще одного козла. Которого теперь не могла продать даже за полцены…

– Сегодня ты ночуешь у Бумбастика! – сурово ответила я своему зайке («зайка» в моих устах, чтоб вы знали – это страшное ругательство) и захлопнула за ним дверь.

Потом села и перевела дух.

Так. Если зайка послушно потрусит к Бумбастику, то через пять минут мне позвонит Лелька и нецензурно пошлет меня куда-нибудь, пожелав покрыться сибирскими язвами и прочей эпидер-сией.

И зайка не подвел. Зайка совершенно точно пришвартовался у Бумбастика… Дзынь!

Я побрела на кухню, на ходу репетируя кричалку, которая должна обезоружить Лельку.

– Алло, Скворцова! – заорала я в трубку. – Моя карамелька пошла к вам в гости! Ты ему дверь не открывай, скажи, чтоб уматывал к себе в Люблино. К бабке.

– Чтоб тебя понос пробрал, ветошь ты старая… – грустно перебила меня Лелька. – Не могла заранее позвонить? Твой нежный сожитель уже сидит с Бумбой на кухне, сожрал у меня кастрюлю щей, ржет страшным смехом, как Регина Дубовицкая, и собрался тут ночевать. Понимаешь? Но-че-вать! А что это значит? Молчи, не отвечай. Мне убить тебя хочется. Это значит, моя дорогая подружка, что я щас беру свою дочь, и мы с ней идем ночевать К ТЕБЕ! Понятно? Я с этими колхозными панками в одной квартире находиться отказываюсь.

Чего-то подобного я и ожидала.

– Иди. Я вам постелю.

– А куда ж ты денешся?

…Очень непросто вставать утром в семь часов, если накануне ты пил алкогольные напитки в компании Оли. И не просто пил, а напивался. Сознательно.

Еще сложнее, чем встать в семь утра, – разбудить двоих четырехлетних детей, накормить их йогуртами, одеть в пятьсот одежек и отбуксировать в детский сад, который находится в… То есть в нескольких автобусных остановках от твоего дома.

Это подвиг, скажу честно.

При этом надо постараться выглядеть трезвой труженицей и порядочной матерью. Чтобы ни дети не пропалили, ни воспитательница.

На Лелю надежды никакой. Она сама никакая. Значит, быть мамой-обезьянкой сегодня придется мне. И тащить двоих киндеров в садик, сохраняя при этом равновесие.

А почему я этому ни разу не удивлена? Не знаете? И я не знаю. Но косить-то надо…

Бужу, кормлю, одеваю детей. Параллельно капаю в глаза визин и закидываю в пасть пачку орбита. Выгляжу, как гуманоид, который всю ночь пил свекольный самогон, сидя в зарослях мяты. Но это лучшее, что я на тот момент могу из себя вылепить.

Запихиваю детей в битком набитый автобус, утрамбовываю их куда-то в угол и, повиснув на поручне, засыпаю…

– Мам… – слышу как сквозь вату голос сына. – Мам, а когда мне можно жениться?

Ну ты спросил, пацан… Маме щас как раз до таких глобальных вопросов…

– Когда хочешь, тогда и женись. Ответила и снова задремала.

– Ма-а-ам… – Сыну явно скучно. С Лелькиной Леркой он бы, может, и поговорил. Только я ей рот шарфом завязала. Не специально, честное слово. Поэтому Лерка молчит, а я отдуваюсь.

– Ну что опять?!

– Знаешь, я на Вике женюсь. На Игнатьевой.

Тут я резко трезвею, потому что вспоминаю девочку Вику Игнатьеву.

Сорок килограммов мяса в рыжих кудрях. Мини-Трахтенберг. Лошадка Анжела. Я Вике по пояс.

– Почему на Вике?! Ты ж на Лиле хотел жениться, ловелас в рейтузах! У Лили папа симпатичный и на джипе! Зачем тебе Вика, господи прости?!

На меня с интересом смотрит весь автобус. Им, поклонникам «Аншлага», смешно! Они видят похмельного гуманоида с двумя детьми, один из которых замотан шарфом по самые брови, а второй зачем-то хочет жениться. И смеются.

А мне не смешно. Мне почему-то сразу представляется, как в мою квартиру, выбив огромной ногой дверь, входит большая рыжая Годзилла и говорит: «А ну-ка, муженек, давай твою мамашку на хрен ликвидируем экспрессом с балкона четвертого этажа. Она у тебя в автобусах пьяная катается, в мужиках не разбирается и вообще похожа на имбецила». И мой сынок, глядя влюбленными глазами на этого Кинг-Конга в юбке, отвечает: «Ну, конечно, Вика Игнатьева, моя жена возлюбленная, мы щас выкинем эту старую обезьяну из нашего семейного гнезда».

И молодожены, улюлюкая, хватают меня за руки за ноги и кидают вниз с балкона…

В ушах у меня явственно стоял хруст моих костей.

– Почему на Вике?! – снова заорала я, наклонившись к сыну, насколько позволяла длина руки, которой я держалась за поручень. Отпустить его я не могла. Хотя автобус уже приближался к нашей остановке. По ходу, я возьму этот поручень с собой…

Сын моргнул. Раз. Другой. А потом вскинул подбородок, и ГРОМКО ответил:

– А ты видала, какие у Вики сиськи?! Больше, чем даже у тебя!

Занавес.

Из автобуса я вылетела пулей, волоча за собой сына и Лерку, а за спиной умирали от хохота пассажиры автобуса. Им смешно…

Когда я вернулась из сада, Лелька уже проснулась.

– Кофе будешь, пьянь? – спрашивает меня, а сама в кофеварку арабику сыплет. Полкило уже насыпала точно.

– Буду. – Я отбираю у Лельки банку с кофе. – На халяву и «Рама» – сливочное масло. Ты хоть посмотри, скока кофе нахре-начила.

– По фигу.. – трет красные глаза Лелька. – Щас попью – и к себе. Сдается мне, наши панки у меня дома погром устроили. Ты на работу попилишь, спать там завалишься, а мне грязищу возить полдня. Из-за тебя, между прочим.

Ага, спать я на работе завалюсь… Очень смешно.

Провожаю Лельку, смотрю на себя в зеркало, вздрагиваю и снова иду в ванну.

Заново умываться, краситься и заливать в глаза визин. Ибо с такой пластилиновой рожей идти на работу просто неприлично.

Дзынь!

Дорогая тетя, как ты исхудала… Кому, блин, не спится в полдевятого утра?!

С закрытыми глазами, потому что рожа в мыле, с пастью, набитой зубной пастой, по стенке ползу на звук телефона.

– Алло! – отвечаю в трубку, и зубная паста разлетается из моего рта по стенам кухни.

– Срочно ко мне!

И короткие гудки. Кто это был вообще? Я даже голос узнать не успела…

На ощупь нахожу полотенце для посуды, вытираю им глаза и смотрю на определитель номера. Лелька.

«Срочно ко мне!» Еще чего! Мне на работу выходить через десять минут. Какого хрена я должна срываться?

Набрала ей. Послушала минут пять длинные гудки. Потом автоматически стерла со стены зубную пасту, бросила полотенце в стиральную машину, схватила сумку и вылетела на улицу, забыв запереть дверь.

…Подругу я нашла на лестничной клетке возле ее квартиры. В ступоре.

– Пришла? – вяло поинтересовалась она и хищно улыбнулась.

– Прибежала даже. Где трупы?

– Какие трупы?

– Не знаю. Но за «Срочно ко мне» ты ответишь. Если трупов нет – я тебя умерщвлю, уж извини. Я же на работу опоздала! Мне теперь всю плешь прогрызут и еще выговор влепят.

Лелька затушила сигарету в банке из-под горошка и кивнула головой в сторону двери.

– Иди.

Я сделала шаг к двери и обернулась.

– А ты?

Она достала из пачки новую сигарету, повертела ее в пальцах, сломала, отправила в банку и ответила:

– Я рядом буду. Иди…

Мне поплохело. Наверное, сейчас я увижу реально жесткое мясо. Зайку своего с топором в контуженной голове, Бумбастика с вилкой в глазу и кишки, свисающие с люстры…

К такому зрелищу следовало бы основательно подготовиться, но мы с Ольгой Валерьевной все выжрали еще вчера. Так что смотреть в глаза смерти придется без подготовки.

Я трижды глубоко вдохнула-выдохнула и вошла в квартиру…

Странно…

Кровищи нет.

Тихо. И относительно чисто. Не считая кучи серпантина и блесток на полу.

Автоматически смотрю на календарь. Февраль. Новый год позади. Какого тогда…

И тут я вошла в комнату. В первую из трех.

В комнате стояла кровать, а на кровати лежала жопа. Абсолютно незнакомая мне жопа.

За плечом материализовалась из воздуха Лелька. Я вопросительно на нее посмотрела.

– Это Бумба… – Она шмыгнула носом и сплюнула на пол. – Ты дальше иди…

Я прикрыла дверь в комнату с Бумбиной жопой и открыла следующую.

– Это чье? – шепотом спросила я у Лельки, глядя на вторую жопу. Снова незнакомую. Куда я попала?!

– Это Стасик Четвертый…

Четвертый. Ха-ха. Неделю назад я гуляла на его свадьбе. Четвертый женился на сестре Бумбастика. Для нее это был уже четвертый брак. Отсюда и погоняло Стасика. Брак был по расчету. Ибо Четвертому требовались бабки на открытие собственного автосервиса, а Алле – узаконенный трахарь. Любить ее бесплатно не хотел никто. Сто килограммов жира – это вам не фиги воробьям показывать.

К слову, Четвертый весил ровно в три раза меньше своей супруги. Поэтому на их свадьбе я даже не пила. М не и так смешно было.

Итак, свершилось то, ради чего я забила на работу и непременно выхвачу люлей от начальства. Но оно того стоило. Я воочию увидела жопу Четвертого! Это же просто праздник какой-то!

С плохо скрываемым желанием кого-нибудь убить я обернулась к Лельке и прошипела:

– У тебя все?

Она не отшатнулась. Наоборот, приблизила свое лицо к моему и выдохнула перегаром:

– У меня – да. А у тебя – нет. Еще третья комната осталась… А главный сюрпрайз ждет тебя даже не в ней… – И она демонически захихикала.

Я без сожаления оторвала взгляд от тощей жопки Четвертого и открыла третью дверь…

На большой кровати, среди смятых простыней и одеял, лежала третья жопа. Смутно знакомая на первый взгляд. На второй, более пристальный, – очень хорошо знакомая. Жопа возлежала в окружении оберток от презервативов, весело блестевших в лучах зимнего солнца.

Я обернулась к Лельке и уточнила:

– Это зайка?

Она утвердительно кивнула:

– Наверное. Я эту жопу впервые вижу. Она тебе знакома?

– Более чем.

– ТОГДА УБЕЙ СУКУ!!! – вдруг завизжала Лелька и кинулась в первую комнату, хватая по пути лыжную палку из прихожей.

Я прислушалась. Судя по Лялькиным крикам, жить Бумбе осталось недолго. Потом я снова посмотрела на своего зайку, тихо подошла к кровати, присела на корточки и задрала свисающую до пола простыню.

Так и есть. Пять использованных гондонов… Ах, ты ж мой пахарь-трахарь… Ах, ты ж мой Казанова контуженный… Ах, ты ж мой гигантский половик…

Я огляделась по сторонам, заметила на столе газету «СПИД-инфо», оторвала от нее клочок, намотала его на пальцы и, с трудом сдерживая сразу несколько позывов, подняла с пола один контрацептив.

Зайка безмятежно спал, не реагируя на предсмертные крики Бумбастика, доносящиеся из соседней комнаты.

Я наклонилась над зайкиной тушкой и потрепала его свободной рукой по щеке.

Зайка открыл глаза и улыбнулся. Через секунду зайкины очи стали похожи на два ночных горшка.

– Ксю-ю-юх… – выдавил зайка, прикрывая руками свои яйца.

– Я не Ксюха, – широко улыбнулась я, – я твой страшный сон, Кира…

С этими словами я шлепнула зайку презервативом по лицу. Праздник жизни начался.

…Через полчаса Лелька пинками загнала два изуродованных лыжными палками тела на кухню.

Тела тихо сидели на табуретках и даже не сопротивлялись.

Я, тяжело дыша, порывалась ткнуть зайке в глаз вилкой. Лелька держала лыжную палку на яйцах Бумбастика и запрещала мне лишать зайку зрения:

– Притормози. Щас я тебе такой прикол покажу… Ты ему глаза потом высосешь!

– Показывай! – скомандовала я, не сводя хищного взгляда с расцарапанного зайкиного лица.

– Сидеть! – рявкнула Лелька, слегка тыкнула в Бумбины гениталии палкой и кивнула куда-то в сторону: – Открой дверь в ванную. А я пока этих Распутиных покараулю, чтоб не сбежали.

Я вышла с кухни и подергала дверь ванной. Странно, но она была заперта. Изнутри. Я вытянула шею и крикнула:

– Лель, а там кто?

– Агния Барто, – буркнула Лелька и громко завопила: – Открывай! Бить не будем, не ссы!

В ванной что-то зашуршало, щелкнул замок, дверь приоткрылась, и в маленькую щелку высунулся чей-то нос.

Я покрепче схватилась за дверную ручку и сильно дернула ее на себя. А я в состоянии аффекта сильная, как Иван Поддубный. За дверью явно не рассчитывали на такой мощный рывок, и к моим ногам выпало женское тело в Лелькином махровом халате.

– Здрасьте, дама… – поздоровалась я с телом. – Вставайте и проходите на кухню. Чай? Кофе? По морде?

– Мне б домой… – жалобно простонало тело и поднялось с пола.

– На такси отправлю, – пообещала я и дала телу несильного пинка. Для скорости.

Завидев свой халат, Лелька завизжала:

– Ну-ка, быстро сняла! Совсем сдурела, что ли?! – И занесла над головой тела лыжную палку.

Тело взвизгнуло и побежало куда-то в глубь квартиры. Я подошла к зайке, присела на корточки и улыбнулась:

– Что, на что-то более приличное денег не хватило? Почем у нас щас опиум для народа? Пятьсот рублей за ночь?

– Штука… – тихо буркнул зайка и зажмурился. Правильно: зрение беречь надо.

– Слыш, Лельк, – отчего-то развеселилась я, – ты смотри, какие у нас мужуки экономные: гондоны «Ванька-встанька» за рупь двадцать мешок, блин, за штуку на троих… Одна на всех – мы за ценой не постоим… Не мужуки, а золото! Все в дом, все в семью…

– Угу, – отозвалась Лелька, которая уже оставила в покое полутруп супруга и деловито шарила по кастрюлям. – Зацени: они тут креветки варили. Морепродуктов захотелось, импотенты? На виагре тоже сэкономили? Ай, молодцы какие!

В кухню на цыпочках, пряча глаза, вошла продажная женщина лет сорока.

– Садись, Дуся, – гостеприимно выдвинула ногой табуретку Лелька. – Садись и рассказывай нам: че вы тут делали, карамельки? Отчего вся моя квартира в серпантине и в гондонах? Вы веселились? Фестивалили? Праздники праздновали?

– Мы танцевали… – тихо ответила жрица любви и присела на краешек табуретки.

– Ай! Танцевали они! Танцоры диско! – Лелька стукнула Бумбастика по голове крышкой от кастрюли и заржала: – Че танцевали-то? Рэп? Хип-хоп? Танец с саблями? Бумбастик-то у нас еще тот танцор…

Мне уже порядком надоела эта пьеса абсурда, да и на работу все-таки, хоть и с опозданием, а подъехать бы надо. Поэтому я быстро спросила, сопроводив свой вопрос торжественным ударом кастрюльной крышкой по зайкиной голове:

– Вот этот брутальный мужчина в рваных трусах принимал участие в твоем растлении, девочка?

– Пять раз, – сразу призналась жертва группового секса и потупилась.

– Угу. Он такой, он может… Вопросов больше не имею. – Я бросила взгляд на Лельку: – А ты?

Скворцова задумчиво посмотрела куда-то в сторону и ответила:

– Вопросов нет. Какие уж тут вопросы? Есть предложение… Интересное.

– Какое?

– Четвертый… – расплылась в странной улыбке подруга и нервно дернула глазом пять раз подряд. – Сдается мне, Алла даже не подозревает, где щас отвисает ее молодой супруг. Исправим это?

Я посмотрела на часы. Хрен с ними, с начальниками… Еще на час опоздаю.

– Исправим.

…Через полчаса мы с Лелькой стоял на улице и курили. К подъезду с визгом подлетел Алкин «мицубиси-паджеро».

– Быстро она… – шепнула я Лельке.

А То!

– А ты через сколько бы прилетела, если б я тебе позвонила и сказала: «А где твой муж? Ах, к дедушке в деревню поехал, лекарств старику отвезти? Ну-ну. Приезжай, щас покажу тебе и деда, и мужа, и лекарства».

Я почесала нос и ничего не ответила.

Из салона машины вылезла огромная женщина в песцовой шубе и, тяжело дыша, подошла к нам.

– Где он?! – взревела она, свирепо вращая глазами.

– Погоди, – притормозила родственницу Лелька, – ты помнишь, в каких трусах твой муж уехал к дедушке?

– Да!!! Сама гладила!

Лелька сплюнула себе под ноги и достала из кармана пакетик с трусами Четвертого.

– В этих?

Невинно так спросила, а сама пакетиком перед Алкиным носом качает, как маятником.

Алла посмотрела на пакетик, вырвала его из Лелькиных рук и ринулась в подъезд.

– Подождем тут, – философски сказала Лелька и, задрав голову, посмотрела на свои окна на пятом этаже. – Щас Алка за нас всю грязную работу сделает…

– Ах ты, козлина! – донесся откуда-то сверху голос Бум-бастиковой сестры. – К дедушке поехал, чмо?! Я тебе щас покажу дедушку, скотина лишайная! Я тебе щас яйца вырву! А-а-а-ы-ы-ы!!!

Этот нечеловеческий вопль вспугнул стаю ворон, сидящих на мусорном баке. Я вздрогнула.

– Лельк, я к тебе больше не пойду. Мне на работу надо. Ты уж там сама потом приберись, ладно? Только сразу домой не иди. Алке под горячую руку попадешься – ведь не выживешь…

– Иди, – махнула рукой Лелька, – я тебе потом позвоню. И я ушла.

…Она позвонила мне только в шесть часов вечера. Из Скли-фа. Куда на двух машинах «Скорой помощи» привезли моего зайку и Бумбастика. Тело Четвертого Алла доставила лично. В багажнике джипа.

А на память о том дне нам с Лелькой осталась алюминиевая кастрюля с вдавленным днищем в форме головы Четвертого.

Еще моя подруга получила в подарок от Бумбастика щенка мопса, которого мы с ней через пару месяцев благополучно забыли где-то на улице. А я не получила ничего. Зайка, в отличие от Бумбы, был редким жмотом. Поэтому я забрала у Лельки ту самую кастрюлю с вдавленным днищем и осталась вполне довольна. Я вообще баба добрая и совершенно бескорыстная.

И это мой большой минус.

Черт. Неудобно. Тесно. Дышать нечем. Под носом машинка лежит игрушечная. Пыльная. И – отпихнуть ее – ну никак… Руки прижаты. Лежу, как обрубок. На хрена я себе с вечера такие вавилоны на башке накрутила и шпильками обтыкала? Думать надо было, думать! Теперь вот лежи, дура, и каждым движением головы загоняй себе эти шпильки прямо в мозг. И откуда тут столько пыли? Вчера вроде пылесосила… Или позавчера? Монопенисуально. Пыли все равно по колено.

«Це ж, детка, подкроватное пространство, ты не забывай. Вот лежишь тут, скрючившись, как заспиртованный эмбрион, и клещом дышишь. Который в этой пыли живет. И спина у тебя затекла. И шпильки эти выпендрежные уже до мозжечка добрались. И сопля под носом засохла, а отковырнуть ты ее не можешь. Нравится? Нет? А какого хрена тогда полезла под кровать? Надо было тебе, Ксения Вячеславовна, тащиться на эту дискотеку? Ты ж знала, что Кирилл сегодня там работает и что ты огребешь по полной за свой визит вежливости. Ах, надо… Ах, жопа тебе твоя подсказала, что твой нежный сожитель, пока ты дома ему трусы стираешь, в этом рассаднике триппера и вагинального кандидоза разврату предается с девками малолетними? Ой-ой-ой! А раньше ты этого не знала, можно подумать!»

Фр-р.

«Знала. Но хотела увидеть. Сама. Собственными глазами. Чтоб руками дотянуться до морды его самодовольной. Чтоб на девку его сисястую посмотреть. И чтоб он разницу между нами увидел. Я же симпатичная баба. У меня и фигура есть. Какая-никакая. Шмотки хоть и не от Гуччи, зато не с Черкизона. Сиськи. Пусть не пятого размера, зато красивые. А она? Сопля эта – она чем лучше? Вот этим своим щенячьим жирком? Вот этими блестками по всей мордочке? Вот этой сумочкой „под крокодила“? Чем? Чем?!»

Фр-р.

«Ну и? Сходила? Увидела? Дотянулась? Разницу он почуял? А то! Вот он тебе по морде-то и накатил без палева! И пинчища отвесил такого, что ты кубарем летела через весь этот кабак-быд-ляк. Хо –хо-хо! Мадам де Гильон с бульоном. Юный следопыт семьдесят девятого года рождения. Тьфу. Чем, спрашиваешь?

А ты ее бы понюхала, соплю-то эту. Ты чем пахнешь? Щас, понятно, дерьмом. Развела под кроватью свинарник… А чем два часа назад пахла? Ах, «Ультрафиолет»… Ах, Пако Рабанн… Ах, извините. А она – она молоком пахнет. Как ребенок. И складочки у нее на шейке, как у карапуза трехмесячного. Ей – шестнадцать лет, поняла? А тебе – на семь лет больше! И пахни ты хоть «Ультрафиолетом», хоть «Шанелью» с «Красной Москвой» – Кирилл будет хотеть ее. А не тебя, тряпка старая. Выкатилась вся в соплях и домой рванула, на ходу захлебываясь кровавой юшкой и слезами горючими. А дома тебе гениальная мысль пришла, Ксеня. Хотя, заметь, я тебе давно говорила, что твоя фамилия не Лобачевский. Вывод? Мысля-то тебе пришла глупая. Но разве ж ты меня когда слушала, а? Ну и за каким фигом ты щас лежишь под кроватью как дура? Тебе холодно, тебе неудобно, у тебя все тело затекло – но ты все лежишь! За каким?!» Фр-р.

«Заткнись. У меня склонность к мазохизму. И было трудное детство. Я когда-то давно, когда чего-то очень боялась, в шкафу закрывалась. Хотя темноты боюсь. Потому что темнота не так пугала, как перспектива быть найденной и наказанной. И я буду тут лежать. Пока он не придет домой. Я хочу знать, куда и кому он будет звонить, когда обнаружит, что меня дома нет. Хоть что-то должно в нем остаться человеческого? Я все прощу. Соплю эту прощу. Морду свою разбитую. Позор свой. Прощу. За один его звонок хоть кому-нибудь с вопросом: „Ксюша не у тебя? Домой пришел – ее нет, трубку на мобиле не берет… Не знаю, где ее искать“».

Вах!

«Да-да-да. Прощай его. Боготвори его. Ты, кстати, триппер уже вылечила? Ай, маладца. Ну, а че теряешься? Пора повышать уровень. Теперь давай меньше чем с сифилисом в КВД и не обращайся. Что? Нету сифилиса? Какая незадача.. Ну, вылези из-под кровати да дождись Кирочку. И все у тебя сразу будет. Еще и гарденеллез в виде бонуса. Поди, плохо? М ать, блин, Тереза…»

Тьфу.

«Тихо. Тихо, сказала. Слышишь? Кирка пришел. Вижу его ботинки. Тихо. Не мешай. Он меня ищет.. Хо-о-о. Ищи-ищи. Думаешь, я тут просто так лежала два часа под кроватью? Не-е-ет. Сейчас посмотрю, какой ты наедине с собой… Давай, ищи меня хорошенько! Я ж убежала на твоих глазах. В никуда, в соплях… Мало ли что со мной могло случиться? Стыдно тебе, поди ? То –то же, сука такая. Ищи лучше, сказала! Тсс.. Звонит. Даже слышу гудки. Вот.»

– Алло… Привет, малыш! Я освободился! Ну, что, я щас за тобой заеду, и ко мне, в Люблино? Почему нет? Что «не могу»? Вчера могла, а сегодня нет? Да. Привезу обратно. Когда? Ну, часика через три.. Гы-гы! Может, через четыре.. Куда меня поцеловать ? М –м-м… Ну, ты знаешь сама.. Все, зайчонок, через пять минут спускайся к подъезду! Люблю-целую..

Фр-фр-фр.

«Ну, с почином тебя, партизан Ни –фига-Ни-Разу-Не-Лоба-чевский. 10:0 в мою пользу. Вылезай и займись уборкой. Давай нос вытру, сопливая ты моя… Тихо. Тихо. Все пройдет… Все-все-все… Все хорошо… Все хорошо… Все».

ЗА ЧТО Я НЕ ЛЮБЛЮ ЗИМУ

Вот за что я не люблю зиму… А я ее за все не люблю, если честно. За холод, за мокрый снег, за пронизывающий до костей ветер и за то, что ее, этой зимы, так много. Она начинается в ноябре и заканчивается к апрелю. Полгода – это слишком долго. Поэтому к зиме я готовлюсь заранее. И в эту подготовку совершенно не входит шопинг по новомодным бутикам с целью прикупить себе парочку манто из щипаной норки. Подготовкой к зиме я называю глобальное утепление своего жилища и складирование в его недрах всяческих припасов. Я уже с ноября начинаю затыкать щели в окнах мокрой газетой и поролоном, вытаскиваю из кладовки обогреватели, а с антресолей – любимые книжки. Вы спросите: что делают любимые книжки на антресолях? Отвечаю: лежат. В коробке, накрытые газетами. Потому что эти книжки настолько мною любимы, что в книжный шкаф их ставить уже неудобно.

Пожелтевшие от времени, растерявшие страницы, лишенные переплетов… Все они доставались мне случайно: переходили по наследству от двоюродных теть, были отрыты мною в школьной библиотеке в коробке с надписью «На списание»… Потом ими вплотную занимался четырехлетний Андрюша.

Любимые книжки извлекаются из коробок только зимой. Потому что нет на свете ничего приятнее, чем сидеть долгими зимними вечерами дома, забравшись с ногами в кресло, и в сотый раз перечитывать «Собачье сердце», «Робинзона Крузо» и «Американскую трагедию».

Кто-то сравнил с любимыми книгами женщин. «Женщины как книги: прочитал одну – берешь новую. Но есть и любимые книги. К которым всегда возвращаешься… »

В один из таких вечеров, в конце декабря, раздался звонок в дверь.

С неохотой оторвавшись от «Унесенных ветром», я пошла открывать.

– Кто? – рявкнула через дверь, не глядя в глазок. Я вообще никогда в него не смотрю.

– Здравствуйте, – раздался с той стороны смутно знакомый голос, – а Ксения дома?

Я щелкнула замком, открыла дверь и с визгом кинулась на шею стоящему на пороге человеку.

– Пашка! Рыжик! Господи, ты как меня нашел ?! Я… У меня… Блин, у меня слов нет! Это самый лучший новогодний подарок из всех, что мне дарили!

– Надеюсь, это были очень дорогие подарки? – спросил Пашка, прижимая меня к себе.

– Бесценные, Пашка! Вернее, бесценный. Потому что он был единственным – рисунок моего Андрюшки. Что ты тут стоишь, как неродной? Давай, проходи скорее, я тебя чаем напою.

В прихожую, волоча за собой пластмассового ослика на веревочке, вышел Андрюшка и с любопытством уставился на незнакомого дядю.

– Папа? – поинтересовался у него мой отпрыск.

– К сожалению, нет, – избавила я Пашку от ответа на неожиданный детский вопрос.

– А кто? – продолжал проявлять любопытство сын. – Дед Мороз?

– Да, – твердо ответил Пашка и присел на корточки. – Я Дед Мороз.

– А почему у тебя бороды нет? И где твоя шуба? – Андрю-ша совершенно точно знал, что должно быть у Деда Мороза.

– Бороду я сбрил, – серьезно ответил Пашка, – а шубой укрыл в лесу зайчиков. Им там холодно было, они под елочкой сидели, замерзали. А теперь им тепло и хорошо.

Андрюша склонил голову на бок и недоверчиво задал четвертый вопрос:

– А подарки где?

Я занервничала. Пашка явно переигрывал. И если он сейчас скажет, что подарки тоже отдал зайчикам, Андрюшка окончательно расстроится. Заплакать, конечно, не заплачет, а вот расстроится – это точно. И я стала потихоньку отползать в сторону кухни, чтобы незаметно достать из шкафчика шоколадного зайца из купленного мною заранее новогоднего подарка и всучить его Пашке. Но заяц не понадобился.

– Подарки, говоришь? – прищурился Пашка. – А вот ты скажи мне сначала: ты хорошо себя вел? Маму слушался? В садике девочек не обижал?

– Да! Да! Нет! – отвечал Дюшка, азартно обшаривая глазами Пашкину куртку и прикидывая, где у Деда Мороза могут быть спрятаны подарки.

– И не капризничал?

– Нет!

– И стишок мне расскажешь, наверное?

– Не-а! – неожиданно ответил мой сын и тут же продолжил: – Я песенку знаю, очень хорошую…

Я нахмурила брови, вспоминая, что это может быть за хорошая песенка.

Пашка совсем по-стариковски крякнул:

– Вот оно что… Ну, пой тогда песенку, внучок. Сын отпустил веревочку от ослика, глубоко вдохнул и громко

запел:

– Еще совсем малюсенькие ножки, еще совсем не ходят по дорожке, и все друзья, увидев, замечают: глаза похожи на папу… – Тут Андрюша запнулся, на секунду задумался и заголосил: – Мой родной сыно-о-ок!

У меня защипало в носу, и я незаметно выскочила на кухню, сделав вид, что занята приготовлением чая. Реакцию Пашки я не видела, но очень хорошо представляла.

– Какие ты хорошие песни знаешь, Андрюша… – раздался Пашкин голос. – Держи подарки, малыш.

В прихожей что-то зашуршало, а потом раздался топот, и на кухню влетел раскрасневшийся Дюшка, сжимая в руках пакетик со сладостями и красную железную машинку.

– Мам! Смотри, что мне Дед Мороз принес!

– А ты спасибо дедушке сказал?

– Ой… Забыл. Щас скажу! – покраснел еще больше сын и умчался обратно. – Мам, – крикнул он через секунду, – а дедушка уже ушел…

Я выронила коробку с чаем.

– Куда?!

– В ванную…

Я наклонилась, подняла с пола коробку и подмела просыпавшуюся заварку. В ванную… Значит, насчет Пашкиной реакции я не ошиблась.

Я уже разлила в три кружки чай, когда он вошел на кухню. С мокрым лицом и волосами.

– Умывался? – спросила, не глядя.

– Освежил лицо.

– Расчувствовался, Дед Мороз?

Пашка протянул руку и развернул меня лицом к себе.

– Откуда в тебе этот цинизм, Ксюш? Я смотрела прямо в его голубые глаза.

– А ты поживи, как я.

– Я понимаю…

– Да ни черта ты не понимаешь! – Я скинула Пашкину руку и наклонилась над своей кружкой. – Я одна живу и тяну Андрюшку, Паш. Я устала. Устала как собака. Я ему за маму и за папу. За папу даже чаще. Потому что мужика вырастить хочу, а не педика. Он у меня уже даже не плачет, когда ему больно, – после того как я как-то пообещала ему купить лифчик пятого размера, если он будет реветь, как девчонка… Сказала, что в садик его в этом лифчике отведу…

Пашка поцеловал меня в макушку и крепко обнял за плечи.

– Ксюша, ты перегибаешь палку, родная… Он же еще маленький…

Я вымученно засмеялась.

– М аленький? Да ни черта подобного! Мы с ним недавно возвращались вечером домой и встретили у подъезда соседку, тетю Люсю. У нее своих внуков нет, а детей она любит. Хорошая такая женщина, милая… Так вот, мы ее встретили, и она Андрюшке говорит: «Дюшенька, может, пойдешь жить ко мне? У меня собачка есть живая, квартира большая, игрушек красивых много. Пусть мамочка твоя отдохнет, одна поживет, она ж работает, устает, а я давно на пенсии…» И мне подмигивает, мол, не обижайся, шучу. Андрюшка так задумался, прям по мордашке вижу: думает всерьез. Живая собачка – это круто. Он молчит, и мы с тетей Люсей молчим. И тут Дюша вкладывает свою руку в мою ладонь и говорит соседке: «Я б пошел… Да кто ж тогда мать мою кормить будет?» Мы с тетей Люсей минуты две в ступоре стояли, не зная: то ли смеяться, то ли плакать… А ты говоришь – маленький еще…

Пашка задумчиво кинул мне в чай два куска рафинада.

– Как обычно? Два?

Я улыбнулась и потерлась щекой о Пашкин рукав.

– Я уже клала сахар, Пашк…

– Дед Мороз! – влетел на кухню Дюшка. – Ты еще у нас посидишь? Не уйдешь?

– Ни за что, – серьезно ответил Пашка. – Ну-ка, иди ко мне быстренько.

Андрюшка вскарабкался Пашке на колени и запустил руку в конфетницу.

– Ну, теперь ты рассказывай: где был, как жил, как нас нашел? – спросила я Пашку, не называя по имени. Ведь Деда Мороза не могут звать Пашкой, правда?

Рыжий скосил глаза на Дюшеса и, старательно подбирая слова, заговорил:

– Ну, как я жил? После того как ты ушла, я недолго у Иры проработал. Нет, ты тут ни при чем. У меня мать заболела сильно. Там, в Запорожье. Мы с Лехой, с братом, подбили все свои бабки и слиняли от Ирки без предупреждения. Ну вот, полгода я с матушкой жил. Болела она тяжко, долго… А весной прошлой умерла… Знаешь, я все время хотел тебе позвонить, но стеснялся. Ты с Женькой жила… Кстати, а что с ним?

Я кивнула на Дюшку и прикрыла глаза. Мол, потом расскажу, не при ребенке же, а ты продолжай, продолжай.

– Мамы не стало – мы с братом продали соседям наш дом да обратно в Москву рванули. Сейчас работаем опять. Не с Иркой. Другое место нашли, хорошее. А вчера я с работы пришел, лег на диван и опять тебя вспомнил.

Я хихикнула.

– Я у тебя ассоциируюсь с диваном?

– Нет, – Пашка, казалось, не заметил подколки. – Я все время тебя вспоминал. А вчера решил позвонить. Мама твоя мне сказала, что ты больше там не живешь. И новый адрес давать не хотела.

Я улыбнулась.

– И тут ты вспомнил, как впаривал людям «Лактофайбер»?

– А что вспоминать? Я до сих пор этим занимаюсь. Только впариваю уже другое барахло. В общем, ты же знаешь: мой язык меня кормит. Через пятнадцать минут я о тебе уже все знал. Вот и пришел без звонка. Мама твоя мне сказала, что ты одна живешь..

– А то. Маме только уши свободные дай. Она тебе многое про меня расскажет, ага.

Пашка пожал плечами.

– Почему так скептически? По-моему, очень милая женщина.

Я сунула в рот конфету и отхлебнула чай.

– Совершенно верно. Она милая. – О маме почему-то говорить не хотелось, и я сменила тему: – Так. По-моему, кому-то уже спать пора. Да?

– Нет, – ответил мой сын с Пашкиных колен. – Я с Дедом Морозом посижу.

– Не посидишь, – я решила проявить твердость. – Ты сейчас пойдешь в ванную, потом ляжешь в кроватку, а я посижу с тобой, пока ты не уснешь. Хорошо?

Дюшка задумался, потом погладил Пашку по лицу, вздохнул и слез с его колен:

– Хорошо.

– У тебя замечательный сын. – Пашка проводил глазами убежавшего в ванную Андрюшу и посмотрел на меня: – Он у тебя вырастет настоящим мужчиной.

– Знаю, – просто ответила я. – Он – моя гордость… Накрывая Андрюшку одеялом, я улыбнулась, вспоминая, как все начиналось…

…Темным осенним промозглым вечером я поняла, что в моем животе поселился сын.

То, что это сын, а не, к примеру, глист, – я поняла сразу.

И очень ответственно стала его взращивать.

Я кормила сына витаминами, пичкала кальцием и мужественно глотала рыбий жир.

Сын не ценил моих усилий и через пять месяцев вспучил мой живот до размеров пляжного мяча. А еще он все время шевелился и икал.

Я торжественно носила в руках живот с сыном и принимала поздравления и мандарины. Которые ела с кожурой и с жеманной улыбкой.

Мы с сыном слушали по вечерам Вивальди и трагично, в такт, икали под «Времена года»…

Через шесть месяцев я поймала себя на том, что облизываю булыжник с водорослями, который извлекла из аквариума. Я этого не хотела – я выполняла приказы сына.

Через семь месяцев я стала килограммами есть сырую гречку. Сын надо мной глумился.

Через восемь месяцев я влезала только в бабушкин халат и в клетчатый комбинезон, который делал меня похожей на жену Карлсона. Сын вырос и не оставил мне выбора.

Через девять месяцев я перестала видеть собственные ноги, время суток определяла по интенсивности икоты сына, ела водоросли, сырую гречку, мандарины с кожурой, активированный уголь, сухую глину, предназначенную для масок от прыщей, жевала сигаретные фильтры и кожуру от бананов.

Я не стригла волосы, потому что баба Рая с первого этажа каркнула, что своими стрижками я укорачиваю сыну жизнь.

Я не поднимала руки над головой, чтоб сын не обмотался пуповиной.

Я никому не давала пить из своей чашки.

Я старательно запихивала в себя свечи с папаверином, чтобы сын не родился раньше времени. Причем запихивала их не туда, куда надо. Подумаешь, ошиблась на пару сантиметров…

Я до крови расчесывала себе живот и всерьез опасалась, что он вот-вот лопнет.

Я купила сыну коляску, кроватку, двадцать две упаковки памперсов, ванночку, подставку в ванночку, зеленку, вату, стерильные салфетки, десять бутылочек, дюжину сосок, штук двадцать пеленок, три одеяла, два матраса, манеж, велосипед, восемь чепчиков, кучу костюмов, пять полотенец, двадцать ползунков разных размеров, распашонки в неисчислимом количестве, шампунь, масло для попы, газоотводную трубочку, отсасыватель соплей, клизму, две грелки, зубную щетку, музыкальную карусель, два мешка погремушек и желтый горшок.

Я возила горшок в коляске по квартире, стирала и гладила с двух сторон все двадцать пеленок, пятнадцать костюмов и далее по списку, а моя мама втихаря звонила психиатру.

Сын должен был родиться в период с 12 июля по 3 августа. Двенадцатого июля я собрала два пакета вещей. В первом лежали тапочки, гель для душа, шампунь, зубная щетка, бумага, ручка, салфетки, расческа, носки, резинка для волос и жетоны для телефона-автомата. Во втором пакете были две пеленки, памперс на три килограмма, распашонка, голубой чепчик, голубой «конверт» с заячьими ушами, кружевной уголок и соска-слоник.

Тринадцатого июля я перетащила пакеты к себе в комнату и поставила возле кровати.

Четырнадцатого июля я купила прогулочную коляску и пере-^ ложила в нее желтый горшок.

Пятнадцатого июля от меня сбежал в другую комнату муж. Шестнадцатого июля я сожрала ударную дозу рыбьего жира и плотно оккупировала туалет еще на два дня.

Девятнадцатого июля мне с утра захотелось плакать. Я ушла в гостиную, села в кресло под торшером, достала из кармана своего необъятного халата «Тетрис» и начала проигрывать, тоненько при этом всхлипывая.

Через час меня нашел папа. Он посмотрел на меня, о чем-то подумал, подергал себя за бороду и тихо вышел.

А еще через час за мной приехала «скорая помощь».

Я уцепилась за мужа и заревела в голос.

Муж посинел и сел мимо стула.

Сын принял решение родиться.

Меня привезли в роддом, взвесили, пощупали, заглянули внутрь практически через все отверстия в моем организме и сказали, что сын родится к полуночи.

На часах было семь часов вечера.

В лифте, поднимающем меня в родблок, я заревела.

Старушка-нянечка, которая меня сопровождала, торжественно пообещала не спать до полуночи и лично отвезти меня и сына в палату.

Я успокоилась.

Меня уложили на жесткую кушетку и оставили одну. Стало скучно.

Сын внутри меня молчал и ничем не намекал на то, что он хочет родиться.

Стрелки больничных часов показывали восемь вечера.

Пришли врачи. Долго читали мою карту. Щупали мой живот. Разговаривали:

– Схватки?

– Слабые.

– Воды отошли?

– Нет еще.

– Стимуляция?

– Подождем. Сама должна.

– Шейка?

– На пять сантиметров.

– А почему не рожаем?! И все посмотрели на меня.

Мне стало стыдно. Да, я приехала сюда рожать. Но я понятия не имею, почему не рожаю! И не смотрите на меня так!

Я икнула и тут почувствовала, как подо мной растекается теплая лужа. Испугалась и заорала:

– Рожаю!!!

Ко мне подошли, пощупали живот, похвалили и ушли. Через минуту пришла акушерка, поменяла мне простынь и села рядом.

– Боишься? – спрашивает, а сама улыбается. Очень смешно. Из нее вода не течет…

– Боюсь, – честно отвечаю. И тут же меня колотить начало, как в ознобе.

– Завтра бегать уж будешь. Колбасой по коридору. Улыбается.

Я рот открыла, чтоб ответить что-то, и тут дыхание перехватило: по всему позвоночнику прошла волна боли, докатилась до коленей и пошла на убыль.

Сын твердо решил родиться до полуночи.

…Через три часа я лежала на мокрой от моего холодного пота кушетке, сквозь багровую пелену боли видя только свои покусанные руки и чьи-то холодные пальцы, убирающие с моего лица прилипшие волосы, и при каждой новой схватке выгибалась дугой.

Кто-то перевернул меня на бок и сделал укол. Стало легче.

Потом я увидела трех девочек-практиканток, которые без интереса смотрели мне куда-то между ног и тихонько переговаривались:

– Порвется…

– Не-а.

– Спорим?

– Не буду.

– Голова лезет…

– Надо Елену Анатольевну позвать… Голова лезет?! Уже?! Где?!

Руки непроизвольно потянулись под живот, но тут же были перехвачены на полпути.

– Ты че? Куда ты руками лезешь? Инфекцию занесешь! Второе дыхание открылось. На выдохе быстро спрашиваю:

– Волосы какого цвета?

– Темные. Плохо видно.

– А глаза? Глаза видно? Сдавленное хихиканье:

– Угу. Еще как.

Пришла врач. Тоже посмотрела. На голову и на часы. Потом протянула мне руку.

– Вставай. Только осторожно, на голову ему не сядь. Боком, боком поднимайся… Вот так… теперь идем… Тихонечко, не упади… Теперь давай лезь на кресло… Ножки вот сюда клади… Вот эти, как будто рычаги, видишь? Хватайся за них двумя руками, подбородок прижми к груди и тужься! Давай! Ну, еще чуть-чуть!

Ничего не вижу уже. Глаза щиплет от пота, волосы в рот лезут. Заколку где-то за кушеткой потеряла. Тужусь так, что позвоночник трещит. Слышу, как трещит.

– Давай, давай еще сильнее! Стоп! Все! Не тужься! Кому сказала – не тужься! Голова вышла, теперь тельце само родиться должно. Дыши, дыши глубже и не тужься, а то порвешься…

Не тужься. Как будто я могу это контролировать. Но – стараюсь. Дышу, как паровоз Черепановых на подъеме. Хлюп.

Такой странный звук… Как будто кусок сырой печенки на пол уронили.

И – пустота внутри. И дышать можно стало. Зажмурилась и почувствовала, что мне на живот что-то положили.

Теплое. Мокрое. Скользкое. И живое. И оно ползет!

Открываю глаза… Тяну руки. Накрываю ладонями маленькое, жидкое, как у лягушонка, тельце…

СЫН… Это МОЙ СЫН!

Животом чувствую, как стучит его маленькое сердечко. Кто-то осторожно убирает мои руки и просит:

– Еще потужься разок, девочка… Делаю все, как просят.

Через полминуты слышу детский крик. Поворачиваю голову вправо: надо мной стоит врач. Лица его не вижу – оно за повязкой. Вижу глаза. Морщинки лучиками разбегаются в стороны:

– Ну, смотри, мамочка, кто у нас тут?

Смотрю во все глаза. Улыбка до крови надрывает сухие, потрескавшиеся губы…

Потерянно смотрю на морщинки-лучики и выдыхаю:

– Сынулька… Все смеются.

Мне осторожно кладут на живот сына. Сын ползет к моей груди и тоненько плачет. Прижимаю к себе родного человечка, боясь его раздавить. Слезы капают на подбородок и на сыновью макушку. Целую его в головку и всхлипываю:

– Сын… Мой сын… Мой сыночек, моя кровиночка, моя радость маленькая… Мой.. Только мой… Самый красивый, самый любимый… Мой Андрюшка!

Имя выскочило само по себе. Почему вдруг Андрюшка? Хотели Никитку…

Но вы посмотрите: какой же он Никитка? Он не похож на Никиту! Это же самый настоящий Андрюшка!

Я ждала тебя, сын. Я очень тебя ждала. У тебя есть дом, малыш. Там есть маленькая кроватка и желтый горшок. Есть коляска и игрушки. Там живут твои папа, бабушка и дедушка. Там теплое одеяльце и ночник-колобок. Тебе понравится там, сын…

На часах – ровно полночь.

Меня на каталке вывозят в коридор и протягивают телефонную трубку.

Прижимаю к уху кусок казенной пластмассы, пахнущей лекарствами, облизываю губы и шепотом туда сообщаю:

– Папа Вова… У нас уже целых полчаса есть сын! Он маленький, красивый, и его зовут Андрюша. Мы ошиблись, папа… Это не Никита. Это Андрюша. Наш сын!

К Пашке на кухню я вернулась только через полчаса.

– Уснул? – шепотом спросил он.

– Похоже, да… – шепотом ответила я.

Телефонный звонок раздался так неожиданно, что мы с Пашкой вздрогнули.

– Блин, кому руки оторвать? – прошипела я, разыскивая трубку радиотелефона. – Одиннадцатый час вечера, между прочим.

Трубка обнаружилась у Пашки под задницей.

– Алло! – по-прежнему шепотом спросила я в трубку.

– Белка, я тебя не разбудил?

Ну, ё-мое… Сегодня просто праздник какой-то! Динька.

– Диня, твою мать! Ты на часы смотришь? У меня только-только Дюшка уснул!

– Блин, прости, не посмотрел… – Диньке явно неудобно. – Слушай, я могу к тебе через полчаса зайти?

– Что-то случилось или соскучился?

– Соскучился.

– Тогда зайди в магазин, возьми «Трофи» фейхоавовый, пару баночек, и дуй ко мне. Кстати, я не одна.

– Ага, – ответил Диня, и тут же осекся: – А с кем ты?

– С мужиком, – серьезно ответила я и посмотрела на Пашку.

Денис пребывал в явном замешательстве:

– Может, я тогда лучше в другой раз зайду?

– Не-а. Именно сейчас. Я очень хочу вас познакомить. Положив трубку, я снова посмотрела на Пашку.

– Не ссать. Щас ко мне зайдет мой самый лучший друг. Считай, брат. Познакомитесь. Только, чур, сидеть тихо.

Пашка улыбнулся.

– Я похож на ссыкло?

– Не-а. Это у меня издержки воспитания просто. Иногда грублю. Наплюй.

Динька пришел через полчаса, минута в минуту. Я увидела его в окно и побежала открывать дверь.

«Трофи» мне доставили на дом, в холодильнике у меня обнаружилась бутылка водки, и вечер встречи начал набирать свои обороты.

…Через полтора часа, обсудив все что только можно, Пашка с Диней принялись за меня.

– Паша, – Диня нагнулся вперед и попытался сфокусировать взгляд на Пашкином веснушчатом лице. – Паша, я ж Белку люблю как родную. У меня ж сердце на части рвется, когда я на нее смотрю… Такая баба – и одна.

– Я готов на ней жениться, Денис! – в запале выкрикнул Пашка, за что получил от меня подзатыльник. После чего снизил тон и продолжил шепотом: – Я б хоть завтра на ней женился! Я ж люблю ее. Я ее уже год люблю…

Я кашлянула, пытаясь намекнуть потенциальному жениху о том, что сижу у него за спиной, но Рыжему, равно как и Денису, это было, похоже, по фигу.

– Ха –ха! – неестественно захохотал Денис. Даром, что в Щукинском учился. – Так она и пойдет за тебя, как же. Я, например, ее десять лет уже знаю. И люблю столько же. Хотя нет. Вру. В школе она была редкостной уродиной и занудой. Ну, года три ее люблю – это точно. Думаешь, я б ее замуж не позвал, если б знал, что у меня хоть один шанс есть? Еще раз – ха-ха. Нет у меня шансов. И у тебя их нет. У тебя их даже меньше, чем у меня. Так что и не мечтай.

Я с интересом слушала этот диалог, делая одно открытие за другим.

– Нет, Денис… – Пашка раскраснелся и нервно тянул себя за ворот свитера. – Ты не понимаешь… Я еще когда мы с ней работали вместе, как все из офиса уходили, руки себе в кровь о стены разбивал. Выл. Плакал даже пару раз. С братом из-за нее ругался насмерть… Леха мне говорил, чтоб я губы не раскатывал, что москвички все твари и что Ксюха уже подцепила себе сынка начальницы… В лицо мне смеялся. А однажды я не выдержал. Сцепились мы с ним крепко… А Ксюха даже ничего не знала. Она прилетала на работу счастливая и со мной уже даже курить не выходила. Да я и не хотел. Знал, что она там, на лестнице, с Женькой целуется… И снова выл ночами. А ты, брат, не понимаешь…

Я сидела тихо как мышь. Даже шевельнуться боялась. Пашка выплескивал сейчас Диньке все, что носил в себе больше года. А я почему-то чувствовала себя сволочью.

Я же знала, вернее, догадывалась… Я по Пашкиным глазам все читала-видела. И мне это нравилось. Нравилось осознавать, что вот он – он меня любит. Просто любит… Нет, я не играла с ним. Но… Поговорить с Пашкой мне не приходило в голову. И вот сейчас он рассказывает все это не Денису, а мне. Сидя ко мне спиной. Не глядя на меня. Но слова его, каждое слово, – сказаны для меня.

– Нет, брат, ты тоже многого не знаешь… – услышала я голос Дениса и перевела взгляд на него. – Думаешь, я не страдал, не переживал? Может, я на стену не лез, может, не выл ночами, но откуда тебе знать, что у меня внутри? Я каждый раз, когда ее вижу, говорю ей: «Господи, когда ж ты себе мужика-то найдешь хорошего?» Заметь, искренне говорю. И в ту же секунду мысль в голове, как удар током: «А я? А как же я? Я не хочу, чтоб ты досталась кому-то другому! Ты на меня внимательнее посмотри, дура!» А она мне всегда отвечает: «А ты меня сам замуж взять не хочешь?» – и смеется, зараза такая. И я, вместо того чтоб заорать: «Да! Да!! ДА!!!» – тут же отвечаю: «Да на фиг ты мне сдалась? Мы ж с тобой похожи, как близнецы. Один и тот же характер. Как мне с тобой жить, с такой стервой? Нет уж, сама себе жениха ищи!». А потом ухожу домой, и ты даже не представляешь, что у меня в голове происходит. И внутри. Где-то вот тут.

Динька прижал к груди сжатый кулак, а я громко кашлянула.

– Извините, что помешала вам деньги прятать, как говорится. Послушайте, я себя чувствую настолько некомфортно, что или прям щас разревусь, или выгоню вас обоих по домам. Устроили тут «Мы делили апельсин, много нас, а он – один». Не умеете пить – пейте молоко!

С этими словами я схватила со стола почти опустошенную бутылку водки, выплеснула остатки в раковину и встала между двумя неудавшимися моими судьбами.

– Ксюх, можно мне у тебя остаться, а? – спросил Динька и виновато посмотрел мне в лицо.

– Нет, – отрезала я. – И Пашки это тоже касается. Сейчас выйдем на лестницу, покурим и разойдемся по домам. Всё. Это не обсуждается. Мне надо побыть одной и о многом подумать, ясно?

– Ясно…

– Тогда встали, собрались, и на лестницу. И побыстрее. …Когда они ушли, я разделась, забралась под одеяло и попыталась собраться с мыслями.

Не получилось.

Я попыталась еще раз, а потом выключила свет, уткнулась лицом в подушку и заревела.

Я ревела, сама не зная, почему.

И чувствовала, что мне от этого становится легче.

А наревевшись, нашарила под подушкой «Унесенных ветром» и сказала сама себе:

– Завтра. Я подумаю об этом завтра. А завтра уже был новый день…

Часть вторая

«У каждого из нас на свете есть места,

Куда приходим мы на миг отъединиться,

Где память – как строка почтового листа

Нам сердце исцелит, когда оно томится…»

И. Тальков

НИКОГДА НЕ ВХОДИ В ОДНУ РЕКУ ДВАЖДЫ

У каждого из нас, где-то глубоко-глубоко внутри, есть сундучок. Маленький такой сундучок. В него мы на протяжении всей жизни осторожно складываем свой первый выпавший молочный зуб, первый синяк на лбу, первую двойку в школе. Потом туда же отправляются первый поцелуй, первая любовь, первые стихи о разбитом сердце.

Проходят годы, а сундучок все пополняется: первая машина, первое слово ребенка, первая потеря близкого человека…

Для чего он нужен, этот сундучок? Почему мы так трепетно охраняем его от чужих глаз?

Наверное, чтобы иногда, услышав знакомую мелодию по радио, незаметно для окружающих нырнуть туда. И вытащить далекий летний день девяносто первого года, лавочку во дворе своего дома, бутылку портвейна «777», в народе – «Три топора», и магнитофон «Весна». И ведь никто не догадается, почему в твоих глазах скользнула легкая, как паутина, тень улыбки. Скользнула – и исчезла.

Вот, наверное, для того он и нужен, этот сундучок.

Когда я была молода и красива, когда целлюлит еще не свисал из моих штанин снизу, когда все носили лосины и джинсы диких, кислотных цветов, а губы красили сиреневой помадой, – меня вожделели все половозрелые жители поселка N, неподалеку от которого мой дед-инвалид получил когда-то свои законные шесть соток.

Мода на ватники и телогрейки, царившая в нашем садоводческом товариществе «Родина», вызывала у меня кислую отрыжку, поэтому местным Жан-Полем Готье стала именно я.

Это я заставила всех девок-дачниц шляться по лесу на каблуках и в кожаных юбках.

Это я пугала мальчиков-дачников мэйкапом в стиле «Авария – дочь мента».

Это я наращивала ресницы, кроша ножницами вату в мамину ленинградскую тушь «Плюнь-намажь».

А еще у меня были джинсовые шорты, как у певицы Сабрины.

Джинсы-трусики. Сильно рваные. Увешанные ключами от пивных банок.

Я была не отразима ни в одной луже, и мой дедушка-ветеран охаживал меня по горбу костылем за то, что с восьми часов вечера и до двух ночи под окнами нашей дачи стоял свист молодецкий, вопли: «Ксюха! Выходи гулять!» и рев мотоциклов, а также за суицид, происходивший под окном дедовской спальни раз в неделю.

Суицид всегда происходил с ушастым мальчиком Петей, которому пора было идти в армию, а он не мог туда пойти, не будучи уверенным, что я буду ждать его оттуда два года.

Я не хотела ждать мальчика Петю. Я вообще никого и ниоткуда ждать не хотела. Я хотела покорять дачу и окрестности джинсовыми трусами и вызывающим макияжем.

Петя впадал в уныние и отчаяние.

И, вооружившись старым бритвенным лезвием «Нева», удрученно пилил себе запястья, сидя в моем саду под облепихой, при этом жалобно напевая:

О, маленькая девочка со взглядом волчицы,

Я тоже когда-то был самоубийцей…

Дед открывал форточку и наугад тыкал в облепиху костылем. И всегда метко. Ибо не зря носил Звезду Героя.

Петя спасался бегством, а через неделю снова пел песни под облепихой.

А я понимала, что Петя меня недостоин, и ждала ЕГО. Того, кто оценит мой мэйкап и шорты по максимальной шкале красоты.

Как-то поздним вечером, нарисовав сиреневой помадой влажную похотливую улыбку и надев майку с Микки Маусом, я с подружкой Полиной пошла к партизанам.

То есть, в город за пивом. Город славился своим пивом и соответственно партизанами.

Мы надеялись получить и то и другое. Желательно бесплатно.

Пиво мы себе купили сами, а вот партизан пришлось поискать. Искали долго. Часа полтора. И все-таки нашли.

Два стриженых затылка сидели на бревне и пили водку. Мне понравился затылок справа. Я подкралась к нему со словами:

– Откройте мне пиво!

Левый затылок уронил пластиковый стаканчик, куда струйкой вливал нектар из мутной бутылки обладатель правого затылка, и зарычал:

– Сука! Я тебе щас череп вскрою без наркоза, нах! Полинка испугалась и тут же спряталась за кустом, где заодно

и пописала. А я не испугалась, потому что знала, что у меня майка с Микки Маусом и помада, очень модная в этом сезоне.

Правый затылок обернулся порывисто. В его движении угадывалось непреодолимое желание выбить мне зуб. А я очаровательно улыбнулась и добавила:

– Пожалуйста…

Затылок, оценив майку и помаду, плюнул мне на новые туфли и вежливо процедил сквозь зубы:

– Давай сюда свою мочу. Открою.

Из-под куста вылезла еще одна бутылка. Затылок посмотрел туда, откуда она вылезла, сморщился, но и ее открыл.

За это время я уже успела оценить затылок в анфас и в профиль, и он мне понравился. Поэтому уходить я не спешила и развязно предложила:

– Мальчики, а вы нас до дома не проводите? Мы дачницы…

Кодовое слово было произнесено. Дачницы. Партизаны всегда делали стойку на это слово. Потому что все они хотели жениться на дачницах и жить в Москве.

Но это оказались неправильные партизаны. Потому что они хором ответили:

– А че вы тут делаете, дачницы? Идите в жопу.

Полинка снова пописала, натянула трусы и двинула в сторону нашего поселка. А я осталась. И с нажимом повторила:

– А нам страшно идти одним. Понятно? Меня зовут Ксеня, я знаю Борьку Лаврова, и меня непременно надо проводить до дома. Ага.

Абориген, вызвавший у меня симпатию и легкое сексуальное возбуждение, сплюнул себе под ноги и трезво ответил:

– Вот пусть Лавров тебя и провожает. Че ты до нас-то домо-талась, чепушила?

Полинки уже и след простыл. Микки Маус померк на моей плоской груди, а помада осталась на горлышке пивной бутылки. Аргументы закончились.

Я развернулась и тут же во что-то вляпалась.

Наклонилась, чтобы вытереть туфлю о траву, и явила миру свою попу в джинсовых трусах.

С тех пор я уверовала в то, что задница – это лучшее, что у меня есть. Потому что тут же почувствовала на ней чьи-то руки, и голос, принадлежащий симпатичному аборигену, вдруг сказал:

– Где, говоришь, ваша дача?

…Его звали Слава. Он работал машинистом электрички, был высок, красив, зеленоглаз и остроумен.

Через неделю я влюбилась в него по уши.

По ночам мы воровали у Славкиного соседа старый «УАЗик» и гоняли на нем по городу.

Мы гуляли по просмоленным шпалам до электродепо и обратно.

Мы ночевали в лесу возле костра. Мы сломали диван у него дома. Он называл меня «куклой». Его мама звала меня «дочей».

Я выкинула сиреневую помаду, шорты-трусы и майку с Микки Маусом.

Я научилась готовить пищу. Меня позвали замуж.

Замуж мне не хотелось ну совершенно. Поэтому я вновь откопала своего Микки Мауса и порношорты, с неподдельным сожалением призналась Славе в том, что на роль жены совсем не подхожу, и первой электричкой вернулась в Москву.

Конечно, сердце у меня – не камень. Конечно, я долго страдала и переживала. Конечно, я писала ему длинные письма, ни разу не получив ответа.

Но потом жизнь пошла своим чередом, я вышла замуж, – разумеется, не за Славу, – у меня родился Андрюшка и, как водится, ушел муж.

Всё как у всех практически.

Но пердящий «УАЗик», теплые шпалы и костер в лесу заняли особое место в моем сундучке. С годами я ныряла в него все чаще, доставала свои воспоминания, облизывала их, протирала от пыли и осторожно укладывала обратно. На лучшую полочку в кладовой своей памяти.

Года два назад мне даже пришла в голову идея написать книгу. Про настоящую любовь. А не про розовые сопли и «его нефритовый стержень нежно проник в розовый бутон Жозефины, и их накрыла волна экстаза». Я сидела на работе и, забив на всех и вся, писала книгу про любовь. Про меня и про Славу. И даже написала, что характерно.

Потом ее читали мои подруги и мамы подруг, все долго ржали и в конце концов потеряли единственный напечатанный экземпляр. Так, не начавшись, погибла моя карьера писательницы.

Семь лет прошло, а мне все чаще хотелось съездить на дачу и зайти в десятый дом на Октябрьской улице. Как будто что-то изменилось бы от того, что я туда припрусь. И я никуда не приезжала. Просто сидела и по-старушечьи копалась в своем сундучке.

И почему-то мне все время казалось, что я пропустила что-то очень важное.

Что уже когда-то давно я уже стояла на развилке у камня с высеченной на нем надписью: «Направо пойдешь – счастье найдешь, налево пойдешь – отымеют, прямо пойдешь – в дерьмо вляпаешься», и смутно подозревала, что пошла я прямо, но по пути свернула налево…

И с каждым годом утверждалась в этой догадке все больше и больше.

До того самого дня, когда в моей квартире раздался телефонный звонок.

– Алло, – сказала я в трубку.

– Ш-ш-ш… – ответила мне трубка.

– Это кто? – предприняла я вторую попытку.

– Ш-ш-ш… – повторила трубка.

– Ну и идите в пень, я вас не слышу, – вежливо сказала я тому, кто шипел, и положила телефон на стол.

Он снова зазвонил через десять секунд.

– Алло!

– Ксень, это ты?

Я осела на стул, как фрекен Бок, у которой сперли плюшки. Несколько секунд помолчала. Икнула. Потом глубоко вдохнула и спросила, зная ответ заранее:

– А это кто?

– А это я. Слушай, Ксень…

Дальше я уже не слушала. Потому что в тот момент над моей головой засиял нимб, ангелы ворвались в мою квартиру и стали хаотично носиться под потолком, играя на фанфарах, баянах, балалайках и губных гармошках.

На меня снизошла Божья благодать, надо думать. Давно пора. Я ее заслужила однозначно. Наконец-то мои молитвы дошли до адресата.

Семь лет, Боже мой. Семь лет прошло… Символичная цифра. Наверное.

– …на «Новослободской» в семь. Сможешь? – закончили в трубке.

Я весело спросила:

– Чего?

– Ты вообще меня слушала? – поинтересовались на том конце провода.

– Нет, – еще веселее ответила я, – а ты что-то сказал?

В трубке помолчали, потом вздохнули и терпеливо повторили:

– Завтра у меня на работе корпоратив. В честь десятилетнего юбилея. Звезды разные приедут, «Блестящие» там… Любишь «Блестящих»?

– Обожаю!

– Ну вот… Каждому сотруднику можно привести с собой одного человека. Я подумал, что этим человеком можешь быть ты…

– Я могу!

– Не перебивай. В общем, завтра в семь на «Новослободской». Я тебя жду. Буду ждать, то есть. Ты придешь?

– Да! Слав, подожди. Ты… Ты что, до сих пор не женат? – спросила я на одном дыхании и зажмурилась.

Пауза.

– Женат. Дочке четыре года. Жена идти не захотела просто. Под потолком предательски сфальшивил на губной гармошке

последний оставшийся ангел и исчез, прихватив с собой мой нимб.

Как обычно. Чудес не бывает.

– Понятно. Я приду, Слав.

– Спасибо, Ксень. Спасибо. И еще… Сердце у меня застучало, ладони вспотели.

– Я очень соскучился, Ксюш.

– Я тоже. Очень. Правда.

– Ну, до завтра, кукла?

И гудки в трубке. Ку-кла, ку-кла, ку-кла…

Подняла голову кверху, пытаясь вкатить слезы обратно в глаза. Ангелов там уже давно не было. Зато обнаружилось пятно на потолке. Формой напоминающее костер. Костер в лесу.

Весь следующий день прошел в лихорадочных сборах.

– Полинка! – орала я в телефон, прижимая правым плечом трубку к уху, а левой рукой с остервенением выщипывая брови. – Слушай, дай мне на один вечер свою рыжую курточку!

– Дубленку, что ли? Сдурела? Сентябрь на дворе, мать. Упреешь ведь.

– Сысоева, у меня на тебя вся надежда. У меня сапоги рыжие есть, сумка есть. Почти рыжая. Ну, в темноте так вообще просто апельсиновая. А куртка у меня красная. Сама понимаешь…

– Ты куда собралась, кляча?

– На сви-дание! – выкрикнула я и выдрала половину правой брови. – Черт!

– А с кем?

– Полин, что ты мне допрос устраиваешь, а?

– А мне интересно, куда ты намылилась в моей дубленке, да еще когда на улице плюс пятнадцать градусов.

– Сысоева, не будь занудой. Твоя куртка мне для имиджу нужна. Под сапоги…

– А сапоги тебе в такую жару зачем?

– Нет, ты патологическая зануда. Зачем-зачем… За шкафом! Ты мою книжку читала?

– Про то, как у тебя в магазине трусы из штанины вывалились?

– Да. То есть, нет. То есть книга не про трусы! Вот ты не романтик, Полин. Там же что главное?

– Смешно было очень.

– Да-да. Только главное что? Любовь. Любовь, Сысоева, родная ты моя… Дай куртку, жмотина, я с Славкой на свидание еду.

– Ах, вот оно что… – протянула Полинка. – Ну, тогда заходи, дам. Еще могу дать зеленый шарф, пудру с блестками и малиновую помаду. Для Славки в самый раз.

– Сысоева… – Я начала злиться. – Он в ста километрах от Москвы живет. Что ты прям какого-то колхозного панка из него делаешь?

– Фролова, у тебя что с чувством юмора стряслось, а? Релакс, детка. Заходи за курткой.

Я выдрала последние три волоска на месте правой брови, посмотрела на себя в зеркало, плюнула в отражение и двинула к Полинке.

Метро «Новослободская». Семь часов вечера. Кручусь у входа, оглядываясь по сторонам, как потерявшаяся собачонка, и нервно почесываю нарисованную прямо на лбу правую бровь.

Не вижу никого. Достаю телефон, набираю номер:

– Ну, ты где?

– У тебя за спиной.

Оборачиваюсь с такой скоростью, что волосы стегают меня по правой щеке, как пощечиной…

Что? Думали, сейчас будет сцена из «Титаника»? Щас. На этом сопли закончились.

За спиной стоит Роман Трахтенберг. Только лысый, без бороды, с сивыми волосами на руках.

Он улыбается, сияя пятью железными зубами, и говорит голосом Славы:

– Кукла моя… Ты совсем не изменилась…

Дорогая тетя, как ты исхудала… Сто десять килограммов жира, покрытые грязным, свалявшимся каракулем, – это мой Славка?!

Куда делись стальные мышцы, о которые я ломала ногти на руках и ногах, когда билась в оргазмических корчах? Где, блин, улыбка в тридцать два собственных зуба?! Где густые русые кудри? Хотя с кудрями понятно. Они теперь везде.

Сейчас, к слову, расскажу, с чем можно сравнить мои ощущения.

Была у меня подруга Ле нка. Девушка чрезвычайно красивая и настолько же темпераментная. Стрекоза из басни дедушки Крылова. Каждый день на тусовках, где много пьют и долго… любят.

И вот как-то просыпается она утром от звонка будильника. На работу идти надо – а Лена нетранспортабельна. И сушняк еще долбит.

Включает она свет, и первое, что видит – это стакан с розовой жидкостью, стоящий на столе у кровати ее младшего брата Лели-ка. Лена хватает стакан и, зажмурив глаза, начинает жадно глотать жидкость. В процессе она понимает, что это какая-то неправильная жидкость и что-то сильно напоминает, но все равно пьет. До дна. И дышит-дышит-дышит. Потом открывает глаза и наталкивается на изумленный взгляд Лелика, который сначала смотрит на сестру, открыв рот, а потом начинает истерически, до икоты, ржать. А отсмеявшись, говорит:

– Ленк, я позавчера на улице поссал и член застудил. Мать мне марганцовки развела и сказала, чтоб я в ней письку полоскал десять раз в день. Сейчас я должен был это сделать в десятый раз… Ха –ха-ха!

Ясен пень, на работу в тот день Ленка не пошла…

В общем, я стояла и понимала, что чувствовала Ленка, выжрав стакан марганцовки, в которой ее брат болт полоскал. Очень хорошо понимала.

Я. Семь. Лет. Жила. Воспоминаниями. О самой. Светлой. И большой. Любви.

В своей, сука, жизни.

Я книгу, книгу, мать твою, написала!

Для чего? Для кого ? О чем? Зачем?!

«Ляпис Трубецкой» правильно поет: «Любовь повернулась ко мне задом… »

Что делать? На лице у меня отпечаталась вся гамма переполнявших меня чувств.

Бывший мой кумир перестал улыбаться и отшатнулся.

Я тоже отпрыгнула и засеменила в сторону метро.

Мой возлюбленный настиг меня в два прыжка и задышал мне в ухо:

– Ну, что? На корпоратив идем или сразу к тебе?

– Нет! – отчеканила я и попыталась вырваться.

– Я скучал! – посуровел Слава.

– Писать хочется! – решила я давить на жалость.

– Дома поссышь! – отрезала пародия на Трахтенберга и сунула меня в такси, продиктовав водиле мой домашний адрес.

Я совершила две попытки свалить из такси на полном ходу. Не вышло.

Перед глазами покачивались волосатые уши Славы, и писать захотелось по-настоящему.

– А как же «Блестящие»? – захныкала я в спину негодяю и стала тереть нарисованную бровь.

– «Блестящие» уже уехали. Корпоратив кончился. Я нажрался, а ночевать мне негде, – ответил толстый аферист и улыбнулся мне всеми пятью зубами.

Ситуация меня совершенно не радовала.

– Ты откуда мой адрес знаешь? – запоздало поинтересовалась я, понимая, что знание только умножит мою скорбь.

– А ты, когда письма мне писала, любезно его на конверте указывала. Забыла?

– Ха! – Я возликовала, радуясь шансу уличить афериста. – Не ври! Я тебе с той квартиры писала, где с родителями жила. А откуда ты новый узнал? Копаешь под меня? Интриги плетешь, зараза? Ну-ка, останови машину.

– Да нужна ты мне, копать еще что-то… – лениво ответил Слава, облизывая передний зуб. – Я домой тебе позвонил. Мама твоя мне твой адрес и сказала. Новый.

Я откинулась на сиденье и скрипнула зубами.

Вот что плохого, спрашивается, я маме своей сделала? Ну, ладно, Пашке адрес сказала, – спасибо ей за это. А этому фуфлыжнику на фига?

– Приехали! – доложила мне жертва Франкенштейна и скомандовала: – Вылезай!

Вылезла. Встала у подъезда, спиной к двери, закрывая собой домофон.

– Ну, что стоим, кого ждем?

Я медленно подняла глаза и покачала головой.

– Ты ко мне не зайдешь…

Моя большая светлая любовь улыбнулась.

– Да ну? Почему это?

– По кочану. Сказала, не зайдешь. И всё. – И тут меня прорвало: – Скотина! Сволочь жирная! Ты… Ты сука, понял? Я тебя любила, урод! Я семь лет жила воспоминаниями ! Я… Я книгу написала, понимаешь?! – Из глаз у меня брызнули слезы. – Я сына хотела твоим именем назвать, упырь волосатый! Я вчера всю ночь не спала, думала о том, как увижу тебя, как обниму, как мы пойдем с тобой гулять по улицам, и я расскажу тебе, как я жила все эти годы без тебя! Я думала, тебе интересно будет узнать! А ты, ты… Ты тварь, Савельев. Ты гнусная мерзкая скотина. Как ты мог?

Я закрыла лицо руками и сползла спиной по двери.

– Ксень… – раздалось над моим ухом, – кукла моя…

– Не смей! Не называй меня так!

– Понял. Ксень, прости дурака… Я ж тоже по-другому хотел… Я и на письма твои не отвечал, потому что знал: отвечу – сорвусь. А у меня семья и дочь… И сегодня хотел по-другому. На концерт тебя сводить, погулять, поговорить…

– Не-на-ви-жу…

– Прости. Я ж никогда пить не умел. Ты помнишь…

Вот только в этот момент я поняла, что рядом – он. Славка. Тот самый, которого я знала семь лет назад. Интонация та же, заискивающая, оправдывающаяся… Поняла, и тут же голову подняла, и глазами с ним встретилась. И увидела его тем двадцатилетним загорелым мальчишкой с зелеными глазами и бровями, сросшимися на переносице.

– Зачем? – только и спросила.

– Не удержался. Захотел увидеть. Сорвался. Глаза в глаза.

Не моргая. Молчим.

Я не выдержала первой:

– Уходи. И больше…

– Понял. Я не позвоню. Обе щаю. Закрыла лицо руками и бросила:

– Не смотри. Просто уходи. Не оборачиваясь.

Рядом хрустнули суставы мощного тела. Слава поднялся с корточек и тихо сказал:

– А дочь у меня Ксенией зовут. Звук удаляющихся шагов.

Я посидела еще минуту и с усилием поднялась.

В тот момент я остро поняла одну непреложную истину: никогда не входи в одну реку дважды.

До тебя не дураки на свете жили. И раз они это сказали – значит, в этом что-то есть.

У меня были воспоминания.

Теперь у меня нет ничего.

Не делайте собственных ошибок. Учитесь на чужих. А еще лучше – на моих. Потому что у меня их как у дурака фантиков.

СУДЬБА И ЗА ПЕЧКОЙ НАЙДЕТ

– Все! Надоело! Хватит! Устала! – выкрикивала в запале Лелька. – Ненавижу!

Я молча распихивала по шкафам упаковки туалетной бумаги и бумажных полотенец, коробки с макаронами и крупой, железные банки с сахаром и целый пакет разноцветных презервативов. Распихивала небрежно, абсолютно точно зная, что через неделю все придется вытаскивать обратно и рассовывать по пакетам и сумкам, которые понурый Бумбастик, подгоняемый криками жены, уныло кряхтя, потащит в багажник своей машины.

К глобальным уходам Лельки от супруга я давно привыкла. Они случались примерно раз в два-три месяца. И всякий раз, с трудом разобрав и разместив все подружкино барахло у меня дома, мы с ней садились за стол, и я с удовольствием выслушивала, почему на этот раз она ушла от Толика навсегда.

Подруга вздохнула.

– Ксюх, ты не переживай, я ненадолго. Щас насчет машины договорюсь – к маме перееду. Так, щас, погоди… – Она залезла себе за шиворот и достала из висящей на шее сумочки мобильник. – Привет, Антон! Да нормально все. Ты как ? Ага, поняла. Слушай, я у тебя пятьсот рублей занимала, помнишь? Говори, куда подойти, – отдам сразу. А то просохатим их сегодня с Ксю-хой как нефиг делать. Куда? Какая «Пятерочка», у нас их тут две. Да там не «Пятерочка», там «Копейка»! Или «Авоська»? Вот навыдумывают названий-то… Где? А, гаражи… Знаю. Мы с Ксюхой подгребем. А ты с кем ? О, передавай ему привет. Ну, жди, скоро будем.

Лелька захлопнула крышку телефона, маниакально протерла его салфеткой и аккуратно убрала в чехол.

– Собирайся, щас к Лысому пойдем.

Гаражи мы нашли быстро. И еще быстрее обнаружили среди них Антона Лысого и товарища Алексаняна, в народе – Але кса.

– По пивку? – тут же предложил нам Лысый.

– А почему бы и нет? – ответили мы и развалились на лавочке.

Погода была хороша. Середина сентября, бабье лето… Я протянула руку и взяла предложенную бутылку пива. Сделала глоток, посмотрела на дорогу.

– Это не к вам чешут на крейсерской скорости? – толкнула я локтем Алексаняна, кивая в сторону дороги, по которой быстрым шагом шел симпатичный парень.

– Где? А, это ж Генри. Не узнала, что ли?

Опять этот Генри! Да почему же все вокруг просто уверены, что я его знаю?

– Всем привет! – поздоровался со всеми Генри и протянул мне руку: – Генри. Рад познакомиться.

– Ксюша, – ответила я. – Это у тебя моя Скворцова периодически на раскладушке ночует?

– Да кто у меня только не ночует, детка. «Детка!». Насмешил.

– Тебе лет-то сколько, Генри?

– Да уж побольше, чем тебе, малыш.

Ненавижу фамильярность. Глаза у меня заметно сузились.

– Ты на вопрос ответь, зая.

– Эй, вы чо, пацаны? – заволновался Алекс. – Попутали что-то? Генри, это ж Ксюха с девятки.

– Я сто лет там не живу, – внесла я ясность в вопрос, – и этого пассажира не знаю.

Лелька с Алексом переглянулись.

– Гонит, – сплюнул под ноги Алексанян.

– Ксюх, вы же вместе у меня бухали, еще когда я у Сашки хату снимала. Не помнишь? – Лелька всерьез задалась целью меня завести. И ей это удалось.

– Да вы что, глумитесь надо мной, что ли? Я вам в десятый раз говорю: я его не знаю! А ты чего молчишь?! – повернулась я к Генри.

– Я ее тоже впервые вижу, – ответил тот и еще раз пристально на меня посмотрел. – Но лицо у нее знакомое…

– Само собой, – подал голос Лысый. – Ты ж у Алекса из альбома Ксюхину фотку спер, еще по весне. За фигом только?

Я медленно повернула голову в сторону Генри.

– А, точно, было дело, спер, – признался он, еле заметно краснея. – А что такого? Ты мне понравилась. Ну, тогда, весной. На фотке. Тебе сколько тогда было?

Я побагровела:

– Козел. Это апрельское фото. Пять месяцев назад. Лель, пошли домой.

– Эй, ну вы куда? – заволновался Алекс. – Так сидим хорошо…

Я развернулась на каблуках и, ни с кем не попрощавшись, направилась к дому.

Шла и ругала себя. Ну, почему у меня такой отвратительный характер, а? Может, мой бывший муж понял это раньше меня? Тогда я больше на него не в обиде. Не может ведь быть, чтобы все мои мужики были козлами? Тогда почему все они козлы? Наверное, потому, что это я такая коза. И именно поэтому у меня такой кризис в личной жизни. Ну ведь не уродина же я, не олигофрен пергидрольный? Значит, дело в моем характере. Надо исправляться. Надо менять себя. Надо.

Вот прям завтра и начну. Прям завтра. Если не забуду.

Ровно в одиннадцать утра я вошла в офис. Еще не успела раздеться, как зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Компания «Циркон», Ксения.

– Сколько сейчас времени, Ксеня? – рявкнул из трубки мой начальник.

– Одиннадцать, Борис Васильевич, – вздохнула я.

– Верно. Одиннадцать. А почему в офисе до сих пор никого нет? Я тебя сто раз просил: приходи вовремя. Не понимаешь по-хорошему, будем по-плохому. Наказывать теперь стану рублем. Всё.

Начальник бросил трубку, а я медленно подошла к вешалке, ^ повесила на нее куртку, мельком посмотрела в зеркало и кисло доложила своему заспанному отражению:

– Всё, Фролова. Неделю пашем без зарплаты. Господи, как же я устала…

Телефон на столе ожил вновь.

– Компания «Циркон», Ксения, – буркнула я на автомате.

– Мартынов пришел? – рявкнул Борис Васильевич.

– Нет.

– Тогда передай ему то, что я сказал тебе. Насчет наказания рублем. Всё, работайте.

Ну, зашибись, лысенький. Приехали. Сейчас придет Сережка и устроит истерику. Будет рассказывать, как в Печатниках какой-то мудак кинулся в метро под поезд и из-за него остановили движение электричек по всей линии. Поэтому Мартынов добирался до работы на перекладных и, естественно, опоздал. А я буду слушать эту историю в сотый раз (кстати, странно, что в Печатниках еще кто-то живет. Если верить Мартынову, все жители этого района уже давно погибли под колесами. Просто целый район Карениных) и вяло реагировать: «А я-то тут при чем, ты Борису об этом расскажи» или: «Иди в пень, Мартынов, меня тоже натянули».

Рублем накажут. Да куда уж больше-то? Мы и так, считай, работаем бесплатно. Уже давным-давно средняя зарплата офисного работника в Москве составляет пятьсот долларов, а мы с Мартыновым пашем за двести. Да и тех не получаем из-за постоянных штрафов. Хотя, если учесть, что я выполняю одновременно обязанности менеджера по продажам, бухгалтера, коммерческого директора и иногда даже курьера – начальство в лице Бориса Васильевича не хило на мне экономит. Серега тоже пашет за десятерых: ведет переговоры с поставщиками, успокаивает особо буйных покупателей, развозит товар по точкам, причем на собственном горбу. На машине Борис Васильевич тоже экономит. Стоит ли говорить, что работников в фирме «Циркон» всего двое: я и Мартынов? Не считая вечно занятого своими делами Бориса Васильевича.

Меня тут держали два обстоятельства: минимальное расстояние от дома до офиса и возможность уходить пораньше, чтобы заскочить за Андрюшкой в садик.

А вот почему не уходит Мартынов – не знаю. Парень, способный впарить ежику трактор за сто тысяч баксов, наверняка нашел бы место в любой уважающей себя фирме. И мне приятно было думать, что Сережка не может оставить меня тут совсем одну – мы с ним работали к тому моменту вместе четыре года и очень сроднились.

Короче, ситуация дошла до абсурда: за такие деньги мне уже совершенно не работалось, а без Сережки я никуда уходить не хотела.

В половине двенадцатого входная дверь распахнулась и влетел запыхавшийся Мартынов, сжимая в руке неизменный пакет с сырыми сосисками – свой завтрак, обед и ужин.

– Борис звонил? – спросил он, швыряя сосиски на подоконник.

– А то… – вяло ответила я. – Сказал, что мы с тобой эту неделю опять пашем бесплатно.

– Это почему? – возмутился Мартынов. – А ты рассказала, что в Печатниках опять какой-то мудак упал под поезд и…

– Рассказала, – перебила я завравшегося друга, – а он ответил, что пусть тебе родственники покойного пособие выплачивают. А еще, что проблемы негров шерифа не волнуют.

– Нет, ну он ох… Прости, Ксень, офигел вконец! У меня семья, между прочим!

– Да какая у тебя семья, Мартынов, что ты врешь? Ты да Ритка твоя. Которая, кстати, тоже работает. А я одна. И у меня сын маленький. Сейчас вон опять сказали в садик тысячу отдать, на Новый год. Где взять – без понятия. Хоть на Ленинградке стой…

Сережка схватил с подоконника пакет с сосисками, вытащил одну, поднес ко рту, но тут же отдернул руку и протянул сосиску мне.

– Будешь?

– Нет, спасибо. Я завтракала.

– Знаю я твои завтраки. Бери, ешь. Я взяла сосиску, откусила.

– Спасибо. Короче, Мартынов, мы с тобой в полном дерьме.

– Это точно. Но ты не переживай, Ксень. У меня идея есть, как бабла поднять немножко. Давно хотел тебе предложить, но боялся, что ты меня Борису сдашь.

Я подавилась сосиской и закашлялась.

– Сдурел, что ли ? Ты меня сколько лет знаешь? Ну да, я могу сказать Борису, что тебя в офисе нет. А что мне говорить, если я понятия не имею, где ты и когда будешь? Когда я тебя сдавала?

Мартынов деловито стукнул меня по спине.

– Прошло?

– Кхе-кхе… Да, вроде. Так что за идея?

Сережка пододвинул стул поближе ко мне и стал объяснять:

– Смотри: мы ведь как работаем? Нам звонят клиенты, делают заказ, потом ты звонишь всем нашим поставщикам и узнаешь, у кого что из заказанных материалов есть, так?

– Ну?

– Потом ты выдаешь мне из кассы бабки, я еду, покупаю товар, приезжаю обратно, отдаю тебе накладные, ты мне делаешь документы для клиентов уже с нашими ценами, и я отвожу заказ покупателям. Так?

– И что?

– Кто нам мешает работать налево? Бориса тут целыми днями нет, никто ничего не узнает. Будем половину клиентов прогонять через «Циркон», чтоб Борис ничего не пропалил, а половину окучивать сами. Вот позвонит тебе щас Светлана Ильинична из «Топаза», закажет товара тысяч на пять-шесть, а по нашим закупочным ценам – это тысячи на три-три с половиной. Я отвезу ей заказ, а навар делим пополам. А?

Я задумалась:

– Погоди, Серег. Что-то я очкую, если честно. А если та же Светлана Ильинична потом позвонит сюда через неделю, а трубку возьмет Борис?

– И чего?

– И ничего. И она ему скажет: «Борис Васильевич, а привезите-ка мне ту штуку, которую мне Сережа в прошлый раз припер». И все, Мартынов.

– И чего «все»? Ну, узнает он. Ну, выпрет нас отсюда. Ты что, много потеряешь? Все равно тебе за работу не платят почти. А так еще неизвестно, узнает Борис или нет. Кстати, я и договориться могу с клиентами. Скажу им, что мы с тобой свою фирму открыли и работаем теперь отдельно от Бориса. Навру, что у нас дешевле брать материалы, чем в «Цирконе», и попрошу, чтоб они Борису ничего не говорили. Типа бизнес и все такое. Ну?

Я раздумывала меньше двух секунд:

– По рукам!

… И «бизнес» наш пошел.

Уже на следующий день я ликовала, засовывая в пустой кошелек три тысячи рублей – мою двухнедельную зарплату, заработанную с помощью Сережки за два часа. Если так дело пойдет дальше – к Новому году я смогу скопить столько, что проживу все праздничные десять дней, не влезая в долги.

Вспомнилось двадцать восьмое декабря прошлого года, когда нам с Мартыновым выдали по пятьсот рублей. Глядя на мое лицо, на котором явственно проступили два слова: «Мыло» и «Веревка», Серега тогда дал мне в долг две тысячи, разрешив отдать, когда смогу. Дай Бог ему здоровья.

А сейчас он дал мне больше: не рыбу, но сеть, которой я ловила рыбу сама.

Домой я шла в самом радужном настроении.

Одной проблемой стало меньше.

Одной большой проблемой.

Оставалась еще одна. Моя личная жизнь. Которая катастрофически не складывалась, что меня очень угнетало.

Но эта проблема должна была разрешиться сама собой. Больше я рисковать не хотела. Раз я – коза и тянусь к козлам, значит, надо сменить тактику и прикинутся шлангом. То есть, другим зверем.

Глядишь, и сработает. И ко мне потянутся более приличные представители фауны.

Во всяком случае, я очень на это надеялась.

В конце ноября, в пятницу вечером, когда я отдала Андрюшку на выходные маме и вернулась домой с единственным желанием лечь спать пораньше, у меня зазвонил телефон. Не глядя на определитель номера, я схватила трубку.

– Да, Лель.

– Так, давай, лови щас такси до детской поликлиники, – распорядилась Скворцова, – а мы тебя с Алексом там встретим. – И отсоединилась.

Я выругалась и набрала ей.

– Лель, давай начистоту. Я никогда тебе не завидовала, хотя есть чему: ты не работаешь уже шесть лет, тебя содержит Бумбастик и ни в чем тебе не отказывает. Ты можешь спать до трех часов дня, а потом бухать до пяти утра. А я так не могу, пойми. Я пашу как трактор, и устаю как столетняя кляча. Не надо вот так звонить и безапелляционно диктовать мне, что делать, ладно?

В трубке молчали.

– Леля, ты меня слышишь?

– Слышу… Ладно, извини. Я не подумала. Просто хотела пригласить тебя в хорошую компанию. Думаю, сегодня пятница, завтра выспишься… Извини.

Я улыбнулась.

– Проехали. А что за компания, кстати?

Спросила и тут же на себя разозлилась. Ну, какая мне разница, что там за компания? Все равно решила спать ложиться.

– Ну, тут я, Анька, Алекс, Егор Войновский, Сашка Толстый и Генри.

Тьфу ты, блин. Я уже бояться этого Генри начинаю. Он меня преследует повсюду.

– Слушай, Лель, я на самом деле устала и наверное все-таки останусь дома…

– Ты из-за Генри, что ли? Брось. Он хороший парень. Кстати, у меня у самой на него виды. Не приедешь – не надо. Мне больше достанется. А передумаешь – звони.

Я бросила телефон на стол, зашла в ванную и приблизила лицо к зеркалу.

Усталые глаза с красными прожилками, серые тени под ними и тонкие морщинки. А что ты хотела, Фролова? Тебе уже двадцать пять…

Я включила воду, намочила ладони и прижала их к щекам.

Постояла так несколько минут, глядя в глаза своему отражению, а потом выключила воду, вернулась в комнату и снова набрала Лелькин номер.

– Через десять минут буду. Встреть меня.

Сидя в салоне такси, я смотрела на пролетающие за окном дома и думала: интересно, в каком из них живет тот, кому я нужна? Очень нужна. И он об этом знает. Только не знает, где меня искать и как меня зовут. Прошел год, как я рассталась с Кириллом, и с тех пор ни одного мало-мальски серьезного романа у меня не сложилось. Наверное, потому что я никуда не ходила и нигде не бывала. Дом – работа, работа – дом… Где мне заводить знакомства? В метро, по пути на службу? «Судьба и за печкой найдет», – любила говорить моя бабушка. Только не сказала, родная моя, где взять ту печку, за которой судьба меня найдет…

Я устала.

Мне двадцать пять лет.

Пять из них я не живу. Барахтаюсь в этой жизни, как в болоте. И перестала ее любить, жизнь эту. Начала ее терпеть. Терпеть и ненавидеть. Я научилась ныть и брюзжать. Завидовать и жаловаться… Когда? Откуда все это пришло? Не знаю. Подруги называют меня сильной.

Сильная…

Разве умение безропотно жрать дерьмо, переваривать его и жрать снова – это сила?

Нет. Сила – это если ты можешь сломать обстоятельства. Изменить их. Заставить работать на тебя. Вот это сила.

А я… Я просто ничтожный человечек. Увязший в самокопании и жалости к самой себе. Мне кажется, что все кругом виноваты в том, что они живут лучше и счастливее меня. А почему? Почему мне так кажется? Разве они украли у меня что-то? Разве увели из-под носа мое счастье? Нет. Они просто построили свое собственное. И это только подтверждает тезис о том, что каждый в этой жизни достоин того, что имеет.

А я пока не имею ничего. И винить я в этом должна только себя.

Начинается процесс самокопания, и все идет по кругу… Устала…

… В одном из окон ничем не примечательной московской девятиэтажки зажегся свет. И стало чуть светлее. Совсем чуть-чуть… Он был неярким, этот свет. Особенно на фоне других московских окон: больших, светлых, предпраздничных. И я не заметила его, пронеслась мимо. Как всегда. А там, за окном, стоял человек. Глубоко затягиваясь сигаретой, он смотрел вниз, на дорогу… По узкой улочке тихо шмыгали машины. Иногда они останавливались на светофоре, и тогда человек с сигаретой, склонив голову на бок, пытался разглядеть, кто сидит в салоне. И это у него не получалось. Слишком высоко находился человек, и слишком темно было на улице…

«Я тебя жду. Уже не ищу, а просто жду. Я устал искать, устал ошибаться и внушать себе, что тебя не существует. Но ты есть. Ты маленькая и хрупкая. И непременно испуганная. У тебя большие глаза и тонкие пальчики, которым всегда холодно. Ты, как потерявшаяся собачонка, крутишься где-то совсем рядом, заглядываешь в глаза прохожим и очень хочешь попасть обратно домой. Туда, где тепло и спокойно, где тебя любят и заботятся о тебе… Я знаю, я чувствую, что ты где-то совсем рядом. Я запах твой слышу. Так пахнет мама, когда вечером приходит с работы: чем-то родным и усталым. И руки болят от невозможности обнять тебя, к себе прижать и прошептать тихо, что все, все, моя хорошая, я рядом, я никуда тебя не отпущу, я уже с тобой. Навсегда… Наверное, ты разочаруешься во мне. С первого же взгляда разочаруешься. Я не похож на принца. На принца, которого ты себе наверняка представляешь как-то иначе. Зато я буду любить тебя. Любить так, как никто и никогда тебя любить не будет. И не потому, что не хочет, а потому что просто не сможет, не умеет… А я стану частью тебя. Чтобы, если понадобится, забрать у тебя твою боль и отдать тебе свое дыхание. Душу отдать, мечты свои… Отдать тебе свое сердце, если твое, маленькое, устанет биться… Ты только посмотри по сторонам повнимательнее, я рядом и я жду. И буду ждать. Потому что точно знаю: ты уже совсем-совсем рядом…»

Человек затушил выкуренную до самого фильтра сигарету, отошел от окна и погасил свет. И стало чуть темнее на улице. Совсем чуть-чуть. Свет окна был неярким, особенно на фоне других окон, но зато он был самым теплым. И в нем можно было согреться.

Минуту назад…

Такси остановилось около детской поликлиники, и я вылезла из теплого салона в промозглый ноябрь.

Лелька и Алекс стояли недалеко от автобусной остановки, и я быстро засеменила в их сторону, пряча лицо от сырого ветра в воротник пальто.

– Приехала? – поцеловала меня в щеку Лелька. – А мы в магазин идем. Что тебе взять?

– Ничего не надо. Я и так еле на ногах стою. Если сейчас каплю выпью – свалюсь, как загнанная лошадь. Я с вами просто посижу.

– Как скажешь. Тогда пошли к Егору, а Алекс пусть сам в магазин сходит. Мне тоже ничего не нужно. У нас своей дури хватает.

Егор Войновский жил совсем рядом с магазином. Уже через минуту я вошла в его однокомнатную квартиру, пропахшую табачным дымом, и начала разглядывать присутствующих. Их оказалось пятеро. Не считая нас с Лелькой. Двое уже спали, поэтому поздоровалась я с тремя:

– Привет, Сашка… Привет, Егор… Привет, Генри… Генри, стоявший до этого ко мне спиной, обернулся:

– Приветик. Какими судьбами?

Я не ответила.

Оглянулась в поисках стула, пододвинула его к себе ногой и села, не снимая пальто.

Зачем я сюда пришла? Чтобы не сидеть дома? Чтобы пропустить очередной традиционный сеанс пятничной жалости к самой себе? Думала, так будет лучше? Странно. А почему ты так думала ? Ты не знаешь Сашу Толстого, Алекса и Войновского? Рассчитывала, что тут будут читать Шекспира в оригинале и Ахматову? Нет. Тогда зачем поехала? Невыносимо же смотреть, как молодые, крепкие и неглупые, очень неглупые ребята настолько на себя плюют.

Алекс. Золотой человечек. Светлая голова и огромное доброе сердце. Алекс никогда не откажет в помощи, в чем бы она ни заключалась. Позвони ему ночью, скажи: «Алекс, приезжай щас в Тулу, забери меня с вокзала, я тут непонятно с какого перепугу валяюсь на лавочке», – и он приедет. Не спрашивая ничего.

Пьет.

Сашка Толстый. Балагур и весельчак. Душа компании. Фантазер и авантюрист. Пьет. Генри…

Я посмотрела на него и закусила губу. Он совершенно не вписывался в эту компанию. Высокий лоб, умные карие глаза и хорошо поставленная речь выдавали неординарного человека. Эрудита. Начитанного. Воспитанного. Что он тут делает?

Пьет.

И я вдруг поднялась с колченогого стула, подошла к Генри, твердо взяла его за руку, держащую рюмку.

– Тебе хватит.

И тут же спохватилась: не все ли мне равно? Пусть пьет. Я его второй раз в жизни вижу. Почему не подошла, например, к Сашке или к Войновскому? Почему именно к Генри? Не знаю.

– Это последняя. Я больше не буду.

Странно. Почему он не сказал: «Отвали, ты мне кто такая?» Я бы так и ответила. На его месте.

Я сделала шаг назад и снова села на стул. Повернув голову влево, наткнулась взглядом на Сашку.

– Что? – спрашиваю с вызовом.

– Ничего. Понравился? Я фыркнула:

– Не-а. Просто не могу смотреть, как такой мальчишка пьет. Сама же мать. Сколько ему вообще?

Сашка задумался.

– Щас скажу. Так, он младше меня на два… Нет, на три… Или на два… В общем, ему щас двадцать три.

Двадцать три. Ребенок еще совсем. Зачем я сюда приехала? Только настроение себе испортила.

Снова наклонилась к Сашке, спрашиваю шепотом:

– Слушай, а Генри – это имя у него такое? Тот улыбнулся во весь рот.

– А еще врет, что не понравился… Нет, это погоняло. А зовут его Димоном.

– Иди в пень… А почему тогда Генри?

– Да вроде бы дед у него то ли генералом, то ли маршалом каким-то был, не помню. В общем, сначала его все называли Генералом, а потом как-то сократилось до Генри.

– Генерал, говоришь… Заметно.

– Что заметно?

– Да ничего. Ты о генетике что знаешь?

– Слушай, Ксюх, ты сюда зачем пришла?

– Веришь, сама не знаю.

– Лучше б не приходила.

Я поднялась со стула, отряхнула пальто и громко сказала:

– Ладно, я пойду. Меня до такси кто-нибудь проводит? И почему-то посмотрела на Генри.

Он еле заметно улыбнулся, подошел ко мне.

– Пойдем, провожу.

Я покраснела, но кивнула.

– Идем.

Мы вышли на улицу.

– Ксюш… – вдруг подал голос провожатый, – а можно к тебе?

– Нельзя, – отрезала я и возмутилась, – ты что, оборзел? Ты ж вон в сопли уже! На кой ты мне нужен? Я вообще тебя знать не знаю.

Генри опустил голову.

– Обратно я все равно не пойду. А дома скучно.

– Ты один живешь, что ли?

– Давно уже. Сестра замуж вышла и уехала к мужу. А мать в Теплом Стане живет, с бабушкой. Хату мне оставила.

Мы дошли до дороги, и я подняла руку, пытаясь поймать такси.

– Дим, давай ты не будешь давить на жалость. У меня жалел-ка давно кончилась. Только для себя, любимой, осталось немножко.

Генри улыбнулся, и я отметила, что у него очень симпатичная улыбка. Какая-то детская, обезоруживающая. Но тут же посмотрела на него другими глазами: пьяный парень, напрашивающийся в гости, мне сейчас совершенно не нужен. И улыбка эта ему не поможет.

– Откуда ты знаешь мое настоящее имя?

Возле меня притормозил автомобиль, и я, приоткрыв дверцу, бросила водителю:

– На Бестужевых, полтинник.

– Садись.

Потом повернулась Генри и улыбнулась в ответ:

– Навожу справки о внуке генерала. Счастливо, Генри.

– Эй, а телефончик? – уже вдогонку раздался вопрос.

– У Лельки возьмешь. Удачи.

Машина тронулась. Я наклонилась и посмотрела в зеркало дальнего вида: на остановке стоял, глядя мне вслед, генеральский внук Дима-Генри.

Посмотрела и снова широко улыбнулась.

Просто так. Без причины.

Потому что захотелось.

ДЕД МОРОЗ

– Алло, привет! Ты че такая гундосая?

– Привет. Болею я. Чего хотел?

– Дай посмотреть че-нить стремное, а? Какую-нибудь кровавую резню бензопилой, чтоб кишки во все стороны и мертвые ниггеры повсюду.

– Заходи. Сейчас рожу мою увидишь – у тебя желание стремные фильмы смотреть на раз отшибет.

– Все так сугубо?

– Еще хуже. Пойдешь ко мне – захвати священника. Я перед смертью исповедоваться хочу.

– Мне исповедуешься. Все, иду уже.

– Э… Захвати мне по дороге сока яблочного и яду крысиного. И того, и другого – по литру.

– По три. Для верности. Все, отбой.

Я болею раз в год. Точно под Новый год. Все начинается с бронхита, который переходит в пневмонию, и я лежу две недели овощем, мечтая умереть.

Лежу и представляю, как это будет…

Моя кожа на лице стала прозрачной, глаза такие голубые-голубые… Волосы длинные, волнами, до пола… Вокруг меня собралась куча родственников и всяких приживалок, и все шепчутся: «Ой, бедненькая… Такая молоденькая еще.. Такая красивая… И умирает… А помочь мы ничем не можем… »

У моего изголовья – седовласый доктор Борменталь. Он тремя пальцами держит мое хрупкое запястье, считает пульс и тревожно хмурит брови. А я тихо так ему шепчу: «Идите домой, доктор… Я знаю, я скоро умру… Идите, отдохните. Вы сделали все, что могли… » – и благодарно прикрываю веки.

Доктор выходит из комнаты, не оглядываясь, а его место занимает Лелька. Она вытирает себе сопли моими длинными волосами и рыдает в голос. Потому что я такая молодая – и вдруг умираю…

А однажды я вдруг приподнимусь на локте, и лицо мое будет покрыто нежным румянцем, и я пылко воскликну: «Прощайте, мои любимые! Я ухожу от вас в лучший из миров! Не плачьте обо мне. Лучше продайте мою квартиру и пробухайте все бабки! Потому что я вас очень люблю!»

И откинусь на высокие подушки бездыханной.

И сразу все начнут рыдать, и платками зеркала занавешивать, и на стол поставят мою фотографию, на которой я улыбаюсь в объектив… Нет. Это дурацкая фотка. Лучше ту, где я в голубой кофточке смотрю вдаль… Да. Точно. Я там хорошо вышла.

И закопают меня под заунывные звуки оркестра, и пьяный музыкант будет невпопад бить в медные тарелки…

Но я не умираю. Я мучаюсь две недели, а потом выздоравливаю.

И наступает Новый год. Болею вторую неделю.

Изредка мне звонят подруги, интересуются степенью моего трупного окоченения. Потом спрашивают, не принести ли мне аспирина, получают отрицательный ответ и уезжают к бойфрен-дам. А я болею дальше…

Но сегодня мне еще не позвонил никто.

Кроме Генри…

Он вообще звонил часто. Но почему-то меня его звонки не раздражали. Нет, я не ждала их и вообще не вспоминала о нем между звонками. Но вдруг поймала себя на том, что не разговаривала по пять часов по телефону с тех пор, как училась в школе.

О чем можно говорить пять часов? А обо всем. Обо всем и ни о чем.

Иногда Генри приходил ко мне в гости и мы пили чай на кухне.

Он рассказывал, как они с Сашкой в детстве угнали у соседа ушастый «запорожец», а я улыбалась и перекусывала зубами нитку, которой пришивала пуговицу к его куртке.

Мне было с ним спокойно. Уютно. Хорошо мне было. Пару раз возникали мысли оставить его у себя на ночь, но я их тут же отгоняла. Я не хотела терять то, что у нас как-то незаметно складывалось.

У Димки были девушки. И немало.

У меня тоже были какие-то связи, из которых, как я надеялась, может со временем вырасти что-то большее, чем просто секс по субботам.

В общем, от добра добра не ищут. Радуйся тому, что имеешь, и не пытайся выкачать из этого больше, чем тебе дают. Жадность еще ни до чего хорошего не доводила.

Дзынь-дзынь!

Открываю дверь.

На пороге стоит сугроб.

– Привет! – говорит сугроб и дышит на меня холодом.

– Привет, – говорю, – ты сок принес?

– Принес, – отвечает сугроб. И добавляет: – А яду нет. Кончился яд. – И без перехода: – Ой, какая ты убогая…

– Спасибо, – поджимаю губы и копаюсь в сугробе в поисках сока.

Сугроб подпрыгивает, фыркает и становится похож на человека, который принес сок и плюшевого Деда Мороза.

– Дай! Дай! – тяну руки и отнимаю игрушку.

– Пошли чай пить, – пинает меня сзади человек-сугроб, и мы идем пить чай…

Дед Мороз стоит на столе, поет и топает ножкой…

На улице – холодно. И дома холодно.

Только под одеялом тепло. И даже жарко.

Я в первый раз за всю последнюю неделю засыпаю спокойно. Я не кашляю, у меня нет температуры, и я прижимаю к себе Деда Мороза.

– Умирать не передумала? – слышу рядом голос и чувствую в нем улыбку.

Улыбаюсь в темноте и делаю вид, что сплю.

ВСЕ У НАС БУДЕТ ХОРОШО

– Ксень, – Генри кинул в чашку два куска рафинада и пододвинул ее ко мне, – останься у меня на ночь в пятницу.

Я отхлебнула горячий чай, сунула в рот конфету и ответила с набитым ртом:

– Ну на фига, Дим? Ты ж знаешь, я на подъем тяжелая. А по пятницам у меня вообще настроения никакого нет.

Генри присел на корточки, положил голову мне на колени и посмотрел в глаза:

– Знаешь, такое ощущение, что я в Бирюлево живу. Пешком же десять минут. А с пятницами мы, кажется, разобрались.

У тебя есть я. Я тебя даже люблю. Иногда. Ну, во всяком случае, делаю вид, что люблю. Не хочется тебя обижать…

– Говнюк.

– Ага. Зато твой. Ты себе завидовать должна. А не жалеть себя. У тебя ж теперь Генри есть. Вдумайся только: сам Дмитрий Николаевич Вербицкий оставил свои великие дела и, вместо того чтобы пить вкусную водку в компании славного своего друга Сашки, сидит у тебя на кухне и уговаривает пойти к нему в гости. Так везет раз в жизни, да и то не каждому.

Я пошуршала фантиком от конфеты.

– Хорошо, я приду. Только пообещай, что в пятницу ты с Сашкой встречаться не будешь.

– А почему?

– Не прикидывайся шлангом! Знаю я эти ваши: «Ну че, Генри, по пивку?» – «Ну, давай, Сашок». А потом…

– А что потом? Потом я…

– Правильно. Начинаешь мне звонить и нести порожняк. А меня это…

– Бесит.

– Выбешивает, да. И ладно бы просто звонил, так ты еще…

– Прихожу к тебе с цветами. Разве плохо?

– Отвратительно. Красные розы неудачно сочетаются с косыми глазами.

– Ты жестока, Ксеня.

– А ты отвратителен, когда пьян, Генри.

– И все равно ты меня любишь.

– Люблю. Только ты мне тут на чувствах не играй. Сегодня люблю, а завтра разлюблю.

– А вот и врешь!

– А вот и нет!

– Придешь в пятницу?

– Приду.

Димка чмокнул меня в коленку и поднялся.

– В ванну идешь? Я тебе там пены напустил, камней каких-то накидал, для антуражу.

Я поставила пустую кружку на стол и протянула Димке

руку.

– Отнеси меня.

Димка легко поднял меня со стула.

– Что, туз перевешивает? Говорил я тебе, не жри конфеты бочками. Так и до парши недалеко.

– Какая еще парша?

– Такая парша. На лишай похожая. Будешь у меня вся такая паршивая…

– Как ты?

– Я – паршивый?!

– Не то слово. Все, я в ванну. Бери табуретку, тащись ко мне, будем сидеть и разговоры разговаривать.

Генри отпустил мою руку и наклонился за табуреткой.

– Слушай, где у тебя выключатель находится? Такое ощущение, что ты три года молчала и только сейчас голос прорезался.

– О-о-о, Вербицкий, знаешь, какой у меня выключатель? Бери стул, дуй в ванную, там и покажу.

– Не, Ксень, это не выключатель. Это, наоборот, включатель. Типичная баба. В технике – ноль полный.

– Зато в другом – ас.

– В смысле – задница?

– Тьфу на тебя, клоун.

– Вот и поговорили.

– Ага. Жду тебя в ванной.

Сидя в теплой воде, строю из мыльной пены пирамидку.

– Дим, – кричу в приоткрытую дверь, – смотри: я похожа на русалочку?

В ванную заходят Генри и табуретка.

– На русалочку? – Димка смотрит на меня с сомнением, а табуретка на меня вообще не смотри. На ней потому что Генри уже сидит. – Не, на русалку ты не похожа.

– А на кого похожа? – Высунув язык, строю вторую пенную пирамидку у себя на голове.

– На престарелую владычицу ванной ты похожа. Пирамидка сползает с моей головы, а Генри хохочет.

– Обломалась, русалочка?

– Тьфу на тебя, дурак. Я все равно красивая.

– Само собой. Зачем мне некрасивая баба? Вот отмоем щас тебя, причешем, накрасим – будешь совсем королевой. – Он вытирает с моего лица пену.

Ловлю губами его пальцы.

– Ты что, Ксень? – отдергивает смущенно руку.

– Ничего. Просто люблю.

– И я тебя люблю. Пристально смотрю ему в глаза.

– Не бросишь?

– Никогда. Буду беречь, охранять. Частью тебя стану…

– Зачем?

– Будет тебе больно – заберу твою боль, будет страшно – и страх заберу, устанешь жить – возьмешь мою жизнь и заживешь по-новой.

– Без тебя?

– Зато с чистого листа. И гораздо лучше. Я тебе дерьмо не подарю, поверь.

– Дурак ты, Генри! – сержусь. – И говоришь ерунду. Тьфу на тебя еще раз.

– Всего уж заплевала. Верблюд.

– Да, я такая. Спинку потрешь?

– Обязательно. Где там наш любимый железный скребочек?

– У Петросяна! Ну, достал уже, Дим…

– Все-все, молчу. Вставай и поворачивайся. Можешь чуть наклониться и закрыть глазки.

– И это у меня нет выключателя?!

– У меня тоже есть, я ж не спорю. Хочешь, покажу?

– Потом покажешь.

– Потом – уже за деньги, Ксенечка.

Встаю в полный рост и швыряю в Генри мочалкой.

– Как ты мне надоел, паразит… Делай уже из меня королеву, как обещал. А то одни слова…

– Эх, как же вы мне надоели, бабы.. Все хотят быть королевами, а Генри-то один. Рук не хватает…

И хохочет в голос.

Обнимаю его мокрыми руками и целую в щеку.

– Ненавижу…

– Любишь, врушка.

– Немножко совсем. Не обольщайся.

– Верю. Я тебя вообще терплю только потому, что ты умеешь борщ варить вкусный.

Прищуриваюсь хитро и затаскиваю Димку к себе в ванную. Прямо в одежде.

А он и не сопротивляется…

В пятницу вечером я собиралась к Генри в гости.

Мы встречались уже полгода, но домой я к нему заходила очень редко. И никогда не оставалась на ночь. Не знаю почему, но мне там было не по себе. Мне не нравилась Димкина чистая, уютная двушка, не нравился подъезд, не нравился лифт… Ничего мне не нравилось.

– Что тебя так плющит? – как-то поинтересовался Генри, когда я заскочила к нему домой после работы, чтобы занести лекарства от простуды.

– Не знаю. Мне тут душно. И как-то не по себе… До вас тут кто жил?

– Никто. Мой папа эту квартиру получил, когда дом только построили. И пожить в ней не успел…

– Почему?

– Умер.

– Прости…

– Ничего. Он под Новый год умер. Тридцатого декабря. Я маленький был, почти ничего не помню уже… Мама бегала по соседям, плакала… В общем, тут он и умер.

– Тогда понятно…

– А ты что, прям чувствуешь, если в квартире что-то не так?

Я посмотрела Диме прямо в лицо и ответила вопросом на вопрос:

– А ты – нет?

Он поднялся с кресла, вышел на кухню, и я услышала, как он щелкнул зажигалкой. Я посидела с минуту и пошла к нему. Генри стоял у окна, свет не горел. Я подошла сзади, прислонилась лбом к его плечу:

– Я что-то не то ляпнула, да? Он выпустил струйку дыма.

– Нет. Просто я тоже ненавижу эту квартиру. Тут отец умер. А потом еще Джерри. Моя собака. Дог. Мама после смерти отца только один раз попыталась вновь создать семью. Жил тут у нас мужик один…. Военный. Ничего был. Хороший. Только недолго они с матерью прожили. Что там, да как – не знаю. Но ушел он. А мне собаку подарил. Джерри у нас девять лет жила. Умерла, когда мне семнадцать было. Впервые плакал навзрыд… В общем, права ты. Нехорошая квартира.

Я осторожно поцеловала Димку в висок.

– А продать ее не думали?

Генри затушил в пепельнице окурок и тут же прикурил новую сигарету.

– Давно хотим. Но еще четыре года ничего нельзя сделать. Я ж от армии кошу. Мне щас паспорт светить нигде нельзя. Выписываться отсюда как буду? Прямо в паспортном столе и заберут. Так что, пока двадцать семь не стукнет, – придется тут жить. Я легонько куснула его за мочку уха.

– А ты… А ты переезжай ко мне. Насовсем. Навсегда… Он медленно повернулся ко мне..

– Зачем я тебе? Я ж никчемный алкоголик…

– Неправда.

– Сама так говоришь. И зарабатываю копейки…

– Ну и что?

– Ты меня выгонишь.

– Обязательно. Но не сейчас.

– Подумай, Ксюш. Хорошо подумай.

Я сделала шаг назад и нажала на выключатель. Генри зажмурился от резкого света, а я посмотрела на него твердым взглядом.

– Уже подумала. Завтра же переезжай. Я тебя тут не оставлю. Он посмотрел на меня, улыбнулся и снова выключил свет…

Димка скучал по дому, я видела. Не любил его, но все равно скучал. В конце концов, от одной ночи у него дома меня не убудет.

Я вытащила из шкафа новую кофточку, тщательно накрасилась, накрутила на голове немыслимые вавилоны и набрала Дим-кин номер.

– Да, моя зайчушечка? – икнули в трубке.

– Пошел ты в пень, Генри! – Я бросила трубку. «Зайчушечка»! «Зайчушечка» – это значит шесть бутылок

пива. Просто «зайка» – это еще пять. Самое худшее – стадия «моя малышка». Это уже пиво и водка, и это уже до воскресенья…

Зазвонил телефон.

– Что? – рявкнула я, одной рукой выдирая из волос шпильки.

– Малыш, ну не ругайся…

– Малыш?! – сделала стойку я. – Так, уже водка в ход пошла?

– Какая водка, Ксеня? Два пива с Сашком, екарный бабай… Я нажала на клавишу сброса звонка. Телефон мелодично

выключился. Я подошла к зеркалу, шмыгнула носом.

Екарный бабай – это хуже, это гораздо хуже «моей малышки»… Бабай – это цветы в четыре часа ночи, это крики под окнами: «Ксюша, прости мудака, я ж тебя люблю, пусти меня домой, очень в тубзик надо!», и это бессонная ночь.

Запищал домашний телефон. Не глядя на определитель, я выдернула его из розетки и полезла в аптечку за валерьянкой. Если я все рассчитала верно – действовать она начнет как раз вовремя.

Плакать было бесполезно. Меня никто не заставлял влюбляться в Генри. Сама такого выбрала.

А какого – такого ? Он запойный? Нет. Тащит вещи из дома? Нет. Приходит домой под утро в бабском халате с яйцом, продетым в нижнюю петлю, и говорит: «Отвали, я за гитарой зашел»? Нет.

Так что тебе не нравится? Кто отводит по утрам в садик Андрюшку? Кто по субботам вылизывает всю мою квартиру? Кто, когда у меня начался артрит, воспалились все суставы и я дуром орала от боли, месяц носил в ванную и в туалет на руках? Кто на горбу таскал меня по врачам?

Кто оббивал пороги больниц, размахивая моим рентгеновским снимком и требуя выписать мне самое действенное лекарство?

Кто поставил меня на ноги, вопреки прогнозам районного ревматолога о том, что инвалидность мне практически обеспечена? Генри.

А его срывы по пятницам я возьму на себя.

Как он когда-то взял на себя мои.

Все у нас будет хорошо. Обязательно будет.

Вот только бы валерьянка поскорее подействовала…

В Москве бушует май. Он размахивает своими ярко-зелеными листьями и пахнет весной. На улицах уже появилась пыль…

Уличная пыль – это первый признак лета. Не замечали?

Иду по улице, гордо выпятив номинально существующую грудь, и смотрю по сторонам: вот грузин Гиви, который продает китайские трусы под железнодорожным мостом у станции метро «Дмитровская», кричит мне: «Привет, Ксюша!», вот знакомая продавщица из табачного киоска, завидев меня, уже протягивает в окошко две пачки «Золотой Явы», а вот чешет на работу Мартынов с неизменными сосисками в прозрачном пакете.

Догоняю Сережку и шлепаю его по плечу.

– Ваши документы?

Мартынов роняет сосиски, оборачивается, видит меня.

– О, приветики! Ты чего такая довольная?

Отрываю целлофановую ленточку с пачки сигарет и улыбаюсь.

– А что, должна быть веская причина? Я весну люблю. Я ж весенняя девочка.

Мартынов подбирает свой пакет с полуфабрикатами и смотрит с недоверием.

– Девочка? Ты себе не польстила?

– Дурак. Нет бы промолчать. Все равно я весну люблю. Мама наверняка подгадала мое зачатие. Знала, что мне приятно будет. Хотя могла бы меня и в мае родить. А то на мой день рождения вечно дождь и дерьмо собачье по улицам размазано. Апрель – это еще не настоящая весна.

Сережка останавливается у ларька, протягивает в окошко полтинник.

– Бутылку пепси и шоколадку вон ту. Иду по весенней улице, жую шоколадку. Жизнь налаживается!

Ровно в шесть вечера я закрыла дверь офиса и вышла на улицу. Подошла к дороге и, в ожидании зеленого человечка на светофоре, набрала номер Генри.

– Привет, а я уже освободилась. Ты где?

– Возле своего дома.

Настроение стремительно начало падать:

– С Сашкой?

– Нет, с Алексом.

– Пьете?

– Ксень, хватит, а? Просто стоим, разговариваем.

– Я ж пойму, Генри. Я ж за километр учую.

– Слушай, что ты как моя мама, а? Сказал: просто общаемся. Тебя у метро встретить?

– Через пятнадцать минут. И убираю телефон в карман.

На светофоре появился зеленый человечек, и я перешла на другую сторону.

За спиной посигналила машина и кто-то крикнул:

– Ксень!

Обернулась. В зеленом «вольво» сидел человек и улыбался.

Человека я опознала сразу. Витя. Виктор Шубин. Когда-то

давным-давно, лет эдак……. ну, не помню, сколько назад, мы с

Витей пытались изобразить что-то вроде бурного романа. Не изобразилось у нас ничего интересного, да и неинтересного тоже было мало. Мне тогда было лет пятнадцать, Шубину – около двадцати, и, кроме прогулок за ручку вокруг моего дома, лично мне больше ничего не было нужно. Желания Вити на тот момент меня интересовали меньше всего. Потом я вышла замуж, Шубин куда-то переехал, и до сегодняшнего дня я вообще о нем не вспоминала.

Я улыбнулась и подошла к машине.

– Боже мой, Витя… Ты что тут делаешь? Шубин кивнул головой в сторону автосервиса:

– Машину забирал. А ты тут что забыла? Я тоже кивнула головой в сторону сервиса.

– Я там работаю. Офис в закутке одном снимаем. Ты как сам-то?

За Витей отчаянно засигналила машина, и он торопливо бросил:

– Стой тут, сейчас я развернусь, подхвачу тебя, съездим, посидим где-нибудь.

И, не дожидаясь моего ответа, лихо рванул с места, оставив за собой столб пыли и дыма. Я снова достала телефон.

– Дим, отбой. Я задержусь.

– Что-то случилось?

– Нет. Просто встретила старого друга. Хочется пообщаться.

– Лихо ты…

– Слушай, давай без глупостей, а? Если бы у меня было на уме что-то неприличное, я бы сказала, что иду по магазинам. Я недолго, Дим. Час-полтора максимум. Если что – звони. Люблю тебя.

– Я тебя тоже. Веди себя хорошо.

– Обещаю.

Убрала телефон, и в ту же секунду ко мне подкатил Шубин.

– Садись!

Я плюхнулась на пассажирское сиденье и подставила ему левую щеку.

– Целуй.

Витя чмокнул меня куда-то в ухо.

– Тут недалеко ресторан неплохой есть. Посидим?

– Посидим. Только недолго. Меня молодой человек дома ждет.

Шубин ухмыльнулся:

– А меня жена и сын. Ты очень торопишься?

– Очень, – отрезала я и пристегнула ремень безопасности. – Ну, мы едем или нет?

– Ну, что скажешь? – спросил Шубин и посмотрел мне в глаза.

Я ковырнула ложечкой мороженое и стала наблюдать, как оно медленно сползает с нее обратно в вазочку.

– Я поговорю с Сережкой.

Шубин расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и вытер рукой шею:

– Ксюш, смотри сама: вы с Сережей все равно не можете охватить сразу все заказы. Потому что боитесь, что вас спалят, так? Предлагаю хороший вариант: я сам сниму офис, проведу туда телефон, создам вам все условия для работы. От вас требуется только клиентская база и собственно работа. Сколько, ты говоришь, у вас навара с одного заказа?

– Тридцать, иногда сорок процентов. Шубин снова нервно вытер шею.

– Ксюш, у меня вы заработаете больше. Я сам займусь рекламой, найдем вам еще клиентов… Вы только работайте. Как думаешь, в ноль когда будем выходить?

Я отодвинула от себя вазочку с растаявшим мороженым и посмотрела Шубину в глаза.

– Вить, я не знаю, сколько бабла ты в нас вложишь. Сколько отдашь за офис, за телефон… Еще нужны курьеры… Но, думаю, месяца через три начнем выходить в ноль, а потом уже пойдет прибыль.. Кстати, а что у нас с зарплатой?

– Что за вопросы, котя моя? Неужели ты думаешь, что я тебя обижу?

– Не думаю. Я уверена просто. Витя неискренне возмутился:

– Разве я давал тебе повод мне не доверять? Я невесело ухмыльнулась:

– А я вообще никому не доверяю. Давно причем. Ничего личного, Вить.

Шубин оттолкнулся от стола, покачался на стуле и негромко позвал официантку:

– Девушка, посчитайте нас.

Я побарабанила пальцами по столу.

– В общем, так: я поговорю завтра с Серегой, а потом перезвоню тебе. Ты уверен, что хочешь этим заниматься? Ты же ничего в этом не понимаешь…

Виктор отодвинул оплаченный счет и серьезно ответил:

– Уверен. Подумай, Ксень, это хорошее деловое предложение. Я посмотрела на него долгим взглядом и кивнула.

– Хорошо. Мы подумаем. Шубин поднялся из-за стола.

– Тебя до метро подкинуть? Не обижайся, мне в другую сторону. До дома не отвезу.

– Спасибо, не нужно. Я пешком постою. Мне думается лучше, когда я иду. Не беспокойся.

Глядя вслед отъезжающей «вольво», я снова набрала Димкин номер.

– Зай, я еду домой.

– Все в порядке?

– Ага. Все ровно. Приеду – расскажу.

– Жду тебя у метро через пятнадцать минут.

– Лучше через полчаса…

Я положила трубку и тут же набрала номер Мартынова:

– Сереж, у тебя есть пара минут? Надо поговорить…

…Через месяц мы с Мартыновым уже въезжали в новый офис на Щукинской.

Шубин не обманул: он нашел большое помещение возле метро, отремонтировал его, завез мебель и офисную технику, нанял водителя и пятерых курьеров.

– Ну вот, тут вы будете работать. За этой дверью у нас будет небольшой склад, вот сюда завтра поставят кулер с водой, чтобы вы чаю-кофе могли попить, прямо через дорогу есть неплохое кафе – туда можно ходить обедать, жалюзи повесят послезавтра, окна открываются на всю катушку, так что обойдетесь без кондиционера.

Мартынов в восхищении ходил по офису, гладил новый принтер и перебирал авторучки в ящике своего стола. Потом повернулся к нам и по-детски улыбнулся:

– Круто!

Шубин выставил перед собой ладони, мол, что ты, что ты, все для вас, а я подмигнула Сережке:

– Ну что, теперь наша очередь? Мартынов посерьезнел.

– Да. В общем, так, Виктор. Мы с Ксюшей отксерили все, что нужно. Вот списки поставщиков, вот телефоны наших клиентов, вот список фирм, с которыми мы когда-то работали, но потом они как-то от нас соскочили… Мы тут отметили тех, кто априори будет работать с нами, и тех, кто скорее всего тоже будет. Остальных надо обрабатывать. И, возможно, придется к ним съездить. Вот образец прайса, который надо размножить в типографии, вот макет его обложки. Тут – приблизительный график планируемой прибыли на ближайший месяц. Если из него не выбьемся – дальше пойдет лучше. Бухгалтерию будет вести Ксеня, у нас своя специфика. Документы и отчетность делаем в «1С». Ну, что еще?

Шубин широко улыбнулся и положил мне руку на плечо. – А еще надо обмыть это дело. Кто за? «За» проголосовали все.

Сижу на работе.

Мартынова нет, документы я подготовила. Жду Шубина. Выкурила уже полпачки сигарет и лениво рисую на листке казенной бумаги Деда Мороза. Своего Деда Мороза. Который стоит у нас с Димкой дома.

Не получается почему-то. Оно и понятно. Художник из меня никакой.

Дзыньк!

Это сообщение пришло. От Генри. С фотографией. Экран телефона маленький, и ничего не понятно. Только текст внизу видно. «Хочу так же… »

Хмурю брови и кручу телефон во все стороны.

«Хочу так же.. »

Что ты хочешь так же?

А-а-а-а… Улыбаюсь хитро и начинаю искать на размытом фото трахающихся собак.

Краснею, но ищу. И не вижу! Домой лечу стрелой. Влетаю и кричу:

– Где? Где там собаки трахаются?! Покажи! Я три часа искала – не нашла!

На кухне у плиты стоит Генри, жарит мясо.

– Какие собаки? – оборачивается.

Достаю свой телефон, сую ему в руки, в ажиотаже кричу: 180

– Фотку ты прислал? «Хочу так же…» – ты написал? Где собаки?!

Большие карие глаза смотрят на меня, как на дуру, нос в еле заметных веснушках морщится, и он хохочет:

– Кто о чем, а вшивый о бане… Дай сюда телефон… Нет, не твой, мой дай… Так… Угу… Сообщения… MMS… Отправленные… Вот! Смотри, извращенка!

Наклоняю голову к экрану и вижу то же фото, только четче и больше: окно машины, зеркало дальнего вида, отражение фотовспышки на стекле. Собак не вижу!

Шмыгаю носом.

– И где собаки?

– Нету собак. И не было. Ты сюда смотри…

Слежу за Димкиным пальцем и вижу, что он уперся в маленькое изображение мужчины, идущего по дороге и толкающего перед собой детскую коляску…

Краснею и, чтобы скрыть смущение, начинаю смеяться.

Генри треплет меня по голове.

– Дурища… У кого чего болит… Улыбается.

А я вижу, что обиделся… Зарываюсь лицом в его шею, шепчу:

– Будет, Вербицкий… Все у нас будет, обещаю…

Шубин нервно ходил по офису и бросал отрывисто, не глядя на нас с Мартыновым:

– График мне кто рисовал? Прибыли кто обещал? Какая вам зарплата?! Мы даже в ноль не выходим!

Сережка забился в угол, а я взяла огонь на себя:

– Витя, я тебе не обещала выход в ноль в первый же месяц. Слишком много трат было. Причем многие напрасные. Я не просила тебя печатать тысячу экземпляров прайсов, да еще в цвете. Хватило бы и двухсот черно-белых. Зачем нам две уборщицы? И вообще, я сама могу убирать помещение два раза в неделю. Зачем пять курьеров? Работы пока мало, хватит и двух. Пойми, мы переехали, сменили телефон и название, мы по десять часов в день обзваниваем все наши фирмы, оставляем новый номер телефона, а потом еще до девяти вечера сами развозим прайсы! Я, между прочим, еще и мордой торгую при этом, как ты велел! Стою, как шлюха с Ленинградки, улыбаюсь, прайсом этим по сиськам своим шлепаю: «Ой, Магомед Юнусович, вы такой красивый мужчина, я вас по телефону таким и представляла! Я так рада, что наконец-то мы в вами познакомились лично.. Вот, возьмите наш новый прайс, там специальные цены, только для вас! Что? Поужинать в полночь? Нет, Магомед Юнусович, я не могу… Позавтракать? Тоже не могу, я на работу рано ухожу. Сами отвезете ? От вашего дома недалеко? Ну что вы, неудобно вас затруднять… » Оно мне надо?! Мне за это не платят, между прочим!

Шубин остановился и тоже повысил голос:

– А за что вам вообще платить? Что это за прибыль такая – тридцать тысяч?! Я за аренду восемнадцать отдаю, за телефон пятерку, уборщице плачу, водителю…

Я посмотрела на съежившегося Мартынова и завопила:

– А какого хрена ты платишь уборщице и водителю, а не нам?!

– А они работают!

– А мы что делаем?! Я с девяти утра тут сижу! Я переговоры веду, я по хачам каким-то мотаюсь, я документы провожу! Бухгалтерию веду, все текущие вопросы разруливаю! Мартынов тоже с телефона не слезает, обзванивает всех, факсов пять километров отослал, до ночи ездит по Москве, прайсы раздает с визитками! Так какого хрена ты поломойкам платишь, а нам – нет? На фиг мы вообще от Бориса уходили? Щас сидели бы себе в своем «Цирконе», который, кстати говоря, от моего дома в трех шагах, и бабки рубили бы без напряга! А здесь – мало того, что мне полтора часа до офиса добираться, так еще работаем на дядю и за бесплатно! Чего ты орешь?!

– А я уже сомневаюсь в том, что ты говорила правду про твои баснословные сорок процентов прибыли!

– Глаза у тебя есть? Цифры видишь? Средняя прибыль – тридцать два процента! Где я тебя обманула? Дай время, Шуб ин! Нам же надо раскрутиться, а ты руки связываешь…

Я устало выдохнула и замолчала, глядя на скрючившегося в углу Мартынова.

– И Сережку мне напугал, упырь. – Я сплюнула в корзину для мусора и зло уставилась на Шубина.

– Даю вам еще месяц, – отрезал Виктор и направился к выходу.

Я крикнула ему вслед:

– Так что у нас с зарплатой? Ответа не последовало.

Мартынов сидел на стуле, как воробей на ветке, и испуганно смотрел на меня. Я щелчком выбила из пачки сигарету, распахнула окно и, глубоко затянувшись, выпустила струю дыма.

– Ксюш… – робко позвал Сережка.

Я полоснула по нему взглядом и снова отвернулась к окну. Мартынов, который знал меня не первый год, замолчал.

Сигарета полностью истлела, я, обжегши себе пальцы, выбросила тлеющий фильтр в форточку и прикурила новую.

– Не ссы, Мартынов, – наконец сказала я, выкурив до половины вторую сигарету, – прорвемся. Я тебя в это дело втянула, я и вытащу.

Сережка встал со стула, подошел ко мне сзади и накрыл ладонью мою руку.

– Ксюх, без зарплаты хреново…

– Еще как, – согласилась я. – Димка только на новую работу вышел, ему через месяц теперь заплатят. Живем только на мои деньги… Да, подкузьмил мне Шубин… Ладно. Я знаю, что ты хочешь сказать.

Обернулась и посмотрела на Сережку. Он недоверчиво спросил:

– А можно?

Я выбросила в форточку второй окурок.

– Нужно. У меня семья. Мне ее кормить надо. И у тебя дома жена. Работаем по старой схеме: два заказа Шубину – один налево, себе в карман. А что делать, Сереженька? Кушать все хотят…

Мартынов постучал по столу кончиками пальцев, а потом попросил:

– Дай мне сигарету…

Некурящий Сережка на моей памяти попросил закурить второй раз… Стало быть, работаем налево. Вот такая логика, блин.

«Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ»

Будильник зазвонил в семь утра. Я сунула руку под подушку, выключила звук и толкнула в бок Димку:

– Вставай, Дюшку в садик отводить… Генри не пошевелился. Я толкнула сильнее.

– Дим, хватит спать, вставай уже!

Тело шевельнулась, и из-под одеяла раздался Димкин голос:

– Зай, я что-то встать не могу… Я разозлилась.

– Тебя что, парализовало после вчерашнего? Говорила тебе: не умеешь пить – пей молоко! Вставай уже, я пошла Дюшку будить.

Димка схватил меня за руку сухой и очень горячей ладонью.

– Ксень, мне плохо…

Я вскочила, включила свет. Генри зажмурился, а я уже спрыгнула с кровати, присела возле него на корточки и дотронулась губами до его лба.

Жар. Сильный.

Градусник нашелся почти сразу, что вообще-то странно. Никогда не могу найти его, когда он нужен. Протянула его Димке и скомандовала:

– Меряй температуру. Я сейчас Андрюшку в сад на такси закину и вернусь. Будем тебя лечить.

В темпе вальса я подняла сына, отволокла сонную тушку в ванную, умыла, натянула шортики и футболку и кинулась в спальню. Димка безучастно лежал под одеялом и тяжело дышал. Я вытащила у него градусник. Тридцать девять и семь. Приехали… Только этого мне сейчас не хватало… Снова опустилась на корточки у кровати, поцеловала Димку в щеку.

– Все будет хорошо, солнышко. Сейчас Дюшу отвезу и вернусь. Полежи тут пока один. Вот тебе две таблетки аспирина, выпей сразу. Я приеду – разотру тебя водкой. Хоть температуру тебе собьем. Не забудь позвонить на работу, предупредить, что заболел.

Генри приподнялся на локте.

– Нет, Ксюш, я пойду на работу. Я только две недели там отработал – какой сейчас больничный? И так ни копейки в дом не приношу…

Я легонько толкнула его обратно на подушку.

– Помнишь, как я ходила на работу со своим артритом? Месяц ходила. Пока не свалилась, как мешок с ветошью. А потом еще четыре месяца овощем лежала. И неизвестно, что бы со мной дальше было, если бы не ты… А врач мне тогда сказал, что, если бы я пришла к нему раньше, а не переносила начало болезни на ногах – он бы меня за две недели вылечил. Так что не наступай на те же грабли. Лечись. Потом может хуже быть.

Я быстро поднялась и, не давая Димке ответить, вышла из комнаты, взяла за руку Дюшку и поехала с ним в садик. Когда я вернулась, Димы дома не оказалось.

Я достала телефон и отправила ему сообщение: «Паразит!» Через полминуты пришел ответ: «Я тебя тоже люблю. Не волнуйся, все будет хорошо».

Телефон разрывался.

– Ксюша? Здравствуй, моя хорошая. Нам бы заказик сделать…

– Здравствуйте, Софья Павловна, давно вас не слышала. Как ваше давление?

– Плохо, Ксюшенька, плохо. Возраст у меня уже такой…

– Ну не надо, Софья Павловна. В сорок лет все еще только начинается.

Смех в трубке.

– Деточка, мне уже пятьдесят семь!

– Да вы что?! – ахаю. – Никогда бы не подумала, честное слово! Так чем я могу помочь? Я про заказ…

– Записывай, детка…

Мартынов сидел напротив, раскладывая стопки прайсов, которые сегодня предстояло развезти по офисам потенциальных клиентов.

Я положила трубку и пододвинула Сережке заказ с листочком.

– Сереж, позвони в «Бонус», выпиши у них материалы и отправь Руслана к Софье. Документы я сейчас напечатаю.

Мартынов подгреб к себе листок.

– Что-то случилось? Ты вся какая-то нервная.

– Угу, – кивнула я. – У меня Димка заболел. Температура высокая, а он на работу ходит как ни в чем не бывало. Третью неделю уже… Лечу его, лечу, таблетками пичкаю, а ему все хуже и хуже Не ест ничего, похудел, глаза больные. Меня не слуша-

ется совсем.

– Врача вызывали?

– Какое там! С утра вскочит, кофе хлебнет, и бегом на работу. Не допросишься к врачу зайти.

Мартынов сунул прайсы в большой пакет и написал на нем «Марьино».

– Поедешь сегодня? – кивнула я на пакет.

– Куда ж я денусь-то? – тяжело вздохнул Серега. – Пока весь район не обойду – спать не лягу. Блин, еще Шубин на меня волком смотрит…

– Забей. Со мной он вообще сквозь зубы разговаривает. Мы входим в график в этом месяце?

Сережка заглянул в свой компьютер.

– Почти входим. Тысяч пять-десять не дотягиваем. Как думаешь, будет орать?

– Будет, конечно. Это ж минимальный график. По нему мы в ноль выйти должны. С нашей минимальной зарплатой в четыреста баксов.

– Не, не получим мы четыреста.

– Ну, от Шубы не получим – сами заработаем. Не дрейфь!

– А как тут не дрейфить? Мы здесь четвертый месяц пашем без зарплаты. Если б не левые заказы – давно б подохли. И вообще, мне молчание Шубы не нравится. По-моему, он хочет тупо отбить свои бабки и выставить нас на улицу.

– Похоже на то. Не переживай, я все улажу. Господи, башка как Дом Советов: семь этажей – и все пустые… Ладно, Мартынов, давай, звони, а я на улицу выйду, перекурить. Устала я…

Ветер гонял по асфальту желтые листья. Вот и осень пришла… Октябрь уже. Лето пролетело незаметно. Да и, правду сказать, сколько его там было-то, лета этого? От силы три жарких недели выдалось. Правда, октябрь на редкость теплый. До сих пор хожу на работу в футболке и в джинсовой куртке.

Щелкнула зажигалкой, прикурила сигарету, поднесла к уху телефон.

– Димуль, ты как там?

– Да как тебе сказать… Никак, зай. Слушай, я, наверное, сегодня к Самородовой зайду. Ты телефон нашей поликлиники знаешь?

– У мамы могу спросить.

– Спроси, пожалуйста. Если Самородова вечером принимает, я зайду. Пусть хоть что-нибудь выпишет. Сил нет уже.

– А я тебе что говорила? Вечно у тебя так: пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

– А у тебя как на работе? – перевел тему Генри. Я бросила окурок в урну и зло ответила:

– Да никак. Шубин уже даже не орет. Это и напрягает. Вчера от него двое людей пришли, забрали у нас из офиса один стол и все нормальные кресла. А нам притащили кухонные табуретки.

– И что думаешь?

– Думаю, сваливать пора, пока нам с Мартыновым пинка под зад не дали. Все идет к тому, что нас со дня на день уволят. М ы ж у Шубы работаем неофициально. Не по трудовой и даже не по договору. Все на словах. Так что потом ничего мы не докажем…

– Не паникуй, Ксень. Ты – умная женщина, разберешься. Все, я пошел работать. Жду от тебя звонка по поводу Самородовой. Целую.

– Целую.

Я посмотрела на пачку «Парламента» в своей руке, глубоко вздохнула и достала новую сигарету…

– Лель, – я нервно ходила по кухне из угла в угол, – у тебя есть знакомый врач? Я всерьез переживаю за Димку. Сама посуди: это ж ни в какие ворота не лезет! Месяц целый у человека высокая температура, и ни насморка, ни кашля, ни-че-го!

– А он был в поликлинике?

– Был, конечно. Анализы, как у космонавта, но в это мне как-то не верится. Скорее всего, они там ничего и не проверяют. Так, всем подряд штамп ставят, что ничего не обнаружено, чтобы возни меньше было, – и все.

– А лекарства прописали какие-нибудь?

– Прописали… «Иммунал», блин! Говорят: «Попей, Дима, это у тебя переутомление. Иммунитетик снизился»

– Попил?

– Поел, блин! Какой ему «Иммунал», если он у меня второй день с кровати не встает! Лицо серое, глаза ввалились, голос пропадать начал… – я не выдержала и заплакала.

– Вызывай «неотложку», дубина!

– Какая «неотложка»?! Ты вспомни, когда я в последний раз ее вызывала к Дюшке! Приехал какой-то идиот и сказал, чтоб я ребенку в нос луковый сок капнула, по половине чайной ложки в каждую ноздрю. Я ж дура, я ж на себе не попробовала…

А Андрюшка у меня чуть не умер потом. Господи, как вспомню… В общем, на фиг эту «неотложку»! Мне нормальный врач нужен. У тебя есть?

– Ну… Марчел ведь врач…

– Какой Марчел?!

– Брат Бумбастика. На свадьбе у нас еще был, забыла? Ты тогда чернослив жрала и под столом ему ногой в яйца тыкала.

– Боже мой, грехи наши тяжкие… Зачем ты мне только напомнила? А он кто по специализации?

– Нейрохирург.

– Ну и за фигом мне нейрохирург?

– Слушай, – психанула Лелька, – ты не уточняла, что тебе нужен специалист, который занимается больными с высокой температурой без кашля, соплей и поноса!

Я плюхнулась на стул.

– Извини, это нервы. Дай мне телефон Марчела, я сама ему позвоню, договорюсь…

– Записывай…

Я тут же набрала номер.

– Марчел? Это Ксения, подруга Оли Скворцовой. Помнишь меня? Слушай, у меня к тебе просьба…

На следующий день я, с трудом одев Димку, поймала такси и запихнула его на заднее сиденье. Сама шлепнулась рядом с водителем и объяснила, как проехать в больницу.

Марчела я отыскала в ординаторской на третьем этаже.

– Вот, – пододвинула к нему Димку и села на стул. Марчел осмотрел его и поинтересовался:

– Вот тут не болит?

– Вообще нигде не болит. Только температура вымотала уже…

– Угу, – снова пробормотал Марчел и подытожил: – Ну, что. Я вам вот так, конечно, ничего не скажу. Пойдем в лабораторию, сейчас анализы сдашь, потом посмотрим.

Я, крепко держа Димку за руку, спустилась вслед за Марчелом в какой-то подвал, и мы пошли по длинному коридору в другой больничный корпус.

Димкина рука заметно дрожала.

– Не бойся, – шепнула я ему тихо.

– Я не боюсь, – еще тише ответил Димка и сильнее сжал мою

руку.

Через полчаса из дверей лаборатории вышла худенькая старушка и направилась к нам с Генри. Мы оба вскочили, и я не удержалась.

– Ну, что у него?

Старушка протянула мне бумажку:

– А я откуда знаю? Это пусть вам доктор скажет – что у него. Но, по-моему, у него рак крови. Одни лейкоциты сплошные. Как вы доехали-то еще? Почему раньше не обратились в больницу? Мальчику всего двадцать четыре, ему бы жить да жить…

Я подхватила сползшего по стенке Генри почти у самого пола и с трудом усадила на больничную банкетку.

– Тихо, тихо, малыш… Успокойся. Все не так, я тебе обещаю. Все не так совсем. – Потом повернулась к старушке и тихо, с яростью сказала: – Как вы можете, а? Вы же медик… Хотя, может, именно поэтому… Кто же такие вещи говорит человеку в лицо? Уйдите, пожалуйста.

Бабка обиженно пожала плечами и нырнула обратно в лабораторию.

Я похлопала Диму по щекам.

– Малыш, ты посиди тут минутку, я щас Марчела разыщу, покажу ему анализы, и он все объяснит. Ну откуда у тебя рак, Димуль? Это же смешно! – Я попыталась изобразить улыбку, но она вышла кривой и жалкой.

Генри посмотрел на меня, судорожно сглотнул и кивнул головой. Я побежала искать Марчела.

Сбивчиво пересказав разговор со старушкой-лаборанткой, я протянула ему бумажку. Марчел откинулся на стуле и пробежал глазами по цифрам.

– А ведь она права, – заметил он спустя долгих полминуты, а я нервно и громко икнула.

– Рак?!

– Не-а, – беспечно ответил Марчел и закурил. – Насчет лейкоцитов, говорю, права. Хреновый анализ. Слушай, давай его прямо сейчас на УЗИ сводим? У нас офигенный врач тут работает, профессор. Он на операции, минут пятнадцать придется подождать. Там и посмотрим, что к чему. Только это не бесплатно, Ксень…

Я пыталась унять дрожь.

– Плевать. Пятьсот рублей хватит?

– Да за глаза.

– Тогда говори, куда нам подходить через пятнадцать минут, а я пойду за Димкой.

– На пятом этаже, кабинет УЗИ. Подойдешь, скажешь, что от меня, и сразу дашь деньги. Все сделает в лучшем виде.

Я рванула обратно в подвал, запуталась в подземных коммуникациях, но все-таки вышла в нужном корпусе.

Димка сидел там, где я его оставила, и, не мигая, смотрел на противоположную стенку. Я упала рядом с ним на банкетку и попыталась отдышаться.

– Димуль, родной мой, ты не бойся, не волнуйся. Я договорилась с врачом: тебе сейчас УЗИ сделают. Все-все посмотрят. Давай вставай, и потихонечку пойдем с тобой к кабинету. Ладно? Пойдем, маленький, пойдем…

Димка медленно, с трудом встал. Я обняла его и посмотрела ему прямо в лицо. Ввалившиеся глаза смотрели на меня со страхом, веснушки на носу совсем поблекли, а сухие, спекшиеся губы приоткрылись:

– Малыш… Я не хочу умирать…

Я крепко стиснула зубы. Прикусила губу, чтобы не разреветься, и постаралась ответить уверенно:

– Ты что, солнышко? Не говори глупостей. Все будет хорошо, верь мне.

– Я умру, Ксюш… – безразлично сказал Генри. – Не трать деньги, поехали домой.

Я вонзила ногти в его плечи и, чувствуя, как у меня задергалась верхняя губа, тихо, но твердо ответила:

– Ты не умрешь. Ты просто не посмеешь это сделать. Я ждала тебя всю жизнь, Вербицкий. Я ревела ночами и грызла подушку. Потому что знала, что ты меня ищешь и не можешь найти. Ты искал меня слишком долго, Дима. Я почти сломалась. Ты успел вовремя. И теперь ты не можешь меня оставить. Как бы тебе этого ни хотелось. Не сможешь. Понял меня?! – вдруг завизжала я и ударила Генри по щеке.

– Понял, – испугался Дима и быстро сказал: – Пойдем на

УЗИ.

Но теперь уже я рухнула на банкетку и закрыла лицо руками. Последние два часа дались мне очень тяжело. Нервы не выдержали.

Дав мне пореветь, Генри, морщась, присел на корточки и положил мне голову на колени.

– Не плачь, Ксюш. Прости меня, дурака, напугал тебя… Да что со мной сделается? Меня же рельсой не перешибешь. Знаешь, мне в тринадцать лет хотели ногу ампутировать… Врач так и сказал. Мне в лицо. Тринадцатилетнему мальчишке… А нога – вот она. Все прошло. И тут мы прорвемся, я обещаю. Вставай, родная, пойдем…

Я медленно поднялась на ноги, вытерла лицо тыльной стороной ладони и всхлипнула:

– Обещай мне, что ты поправишься…

Димка поцеловал меня в мокрую щеку, улыбнулся.

– Даю слово. Пойдем.

Из кабинета УЗИ Димка вышел взволнованным, но не испуганным. Это уже вселяло оптимизм.

– Ну что? – невежливо спросила я у врача и покраснела: – Извините…

– Он в последнее время покидал пределы города? – вопросом на вопрос ответил тот, а я пожала плечами.

– Нет. Ну, может, в ближнее Подмосковье только. По работе.

– А кем он работает?

– Экспедитором. Все время на машине… Ездит иногда в Зеленоград, в Королев, в Подольск… А в чем дело?

Врач посмотрел на бумажку, которую держал в руках, и пояснил:

– У него селезенка размером с футбольный мяч. Значит, вирус в организме какой-то. Учитывая анализ крови, я подозреваю малярию.

Я вытаращила глаза.

– Какая малярия? Вы еще скажите: ящур… Где б он ее подцепил?

Доктор пожал плечами.

– Вам виднее. Я просто сказал то, что есть. По-хорошему, его надо бы в инфекционную больницу положить. Там разберутся.

Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы.

– А… А рака у него нет?

– Вряд ли. Вот вирус есть точно. Так что обратитесь к инфекционистам.

Мы поблагодарили врача и пошли в ординаторскую к Марчелу. Тот лениво тушил окурок в большой железной пепельнице. Увидев нас, он оживился:

– Ну, что Юра сказал?

Я тяжело опустилась на стул и протянула Марчелу снимок.

– Сказал, что надо в инфекционку… Господи, я больше не могу. Я замучилась…

Марчел посмотрел на снимок, на анализ крови, пожевал губами.

– Могу позвонить в инфекционку, пусть сюда за ним приедут…

– Звони.

Через пять минут стало ясно, что сегодня Димку никто никуда не заберет. Машина у инфекционистов освобождалась только через сутки. Я устало обернулась.

– Ну, что? Будешь тут ждать? Генри помотал головой.

– Нет, я домой. Лучше сам завтра сюда приеду, днем. Марчел кивнул.

– Нет проблем. Приезжай часикам к двум, разберемся.

Я встала и протянула брату Бумбастика деньги. Он отвернулся:

– Не надо, Ксюш…

– Надо. Спасибо тебе огромное. Спасибо…

Я положила деньги на стол, взяла Димку за руку, и мы вышли из ординаторской.

– Ну что скажешь? – скалой навис надо мной Шубин, красноречиво тыкая пальцем в монитор моего компьютера.

– Скажу, что ты мудак, Витя, – устало ответила я и повернулась к нему лицом.

– Выбирай выражения, мы тут не одни, – процедил сквозь зубы Виктор и нервно дернул себя за галстук.

– Да пошел ты, Шубин… И без тебя проблем хватает. Что тебе не нравится? Мы работаем тут четвертый месяц и выходим почти в ноль. Чем ты недоволен?

– Чем? А вот этим твоим «почти»! «Почти»! Мне нужен ноль! Полный и абсолютный ноль! Хотя бы. В идеале, вы мне давно должны были уже прибыль приносить!

– В идеале мне надо было тебя послать куда подальше еще в мае и самой открыть фирму.

– Кишка тонка!

– Да уж потолще твоего члена. Шубин взвился до потолка.

– Я тебя предупреждал. Я тебя по-хорошему просил. А ты… Не хочешь по-хорошему, значит, будем по-плохому. Никаких авансов из кассы не брать, завтра в одиннадцать утра чтобы оба были здесь, будем серьезно разговаривать. Всё.

Хлопнув дверью, красный Шубин умчался, а я тупо смотрела на экран монитора и размышляла.

Через полчаса я набрала номер Генри:

– Ну, что там нового?

– Все нормально. И даже хорошо. Марчел сказал, что положит меня к себе в отделение и сам будет меня лечить. Сейчас он меня оформляет, а потом я пойду на рентген, сделаю флюорографию, и еще из меня выкачают кубометр крови для анализов.

– Слава богу…

– Ксюш, ты не волнуйся, теперь я почему-то уверен, что все будет хорошо. Спасибо тебе…

– За что? Когда-то ты вытащил меня, теперь я помогаю тебе.

– Только поэтому?

– Только потому, что люблю.

– Я тебя тоже, малыш.

– Я еще позвоню, котенок. Не скучай. Просто у меня сейчас куча проблем на работе…

– Шубин?

– Угу. Ладно, не заморачивайся. Сама все решу. Целую. 198

Я швырнула телефон на стол и наконец подняла глаза от монитора. Мартынов сидел, вытянувшись в струнку, и молчал. Я криво подмигнула ему.

– Релакс, Сережа. Мама все сделает красиво. Не дрейфь. Мартынов с хрустом сломал карандаш.

– Он нас завтра выпрет, Ксень. Это дураку понятно. Зазвонил рабочий телефон. Я протянула к нему руку и ответила Сережке:

– Не успеет. – После чего сняла трубку. – Компания «Регламент», Ксения.

– Здравствуй, Ксюшенька.

– Здравствуйте, Натан Евгеньевич, как ваше здоровьице? Давно нам не звонили…

День пошел своим чередом.

Не считая того, что голова у меня была забита кучей нерешенных проблем.

В четыре часа дня я выключила свой компьютер, убрала в сумочку сигареты, надела куртку и повернулась к Мартынову.

– Я поехала к Димке в больницу. Шубин сегодня больше не придет. Если позвонит и спросит меня – скажи, что я уехала по своим делам, пусть звонит на мобильный. Или просто пошли его в жопу. Терять тебе уже нечего. Завтра приезжай сюда к десяти утра. Ты мне будешь нужен. Все, комментарии потом. Не опаздывай.

Выйдя из дверей офиса, я зашла в магазин и купила Димке несколько литров сока, фрукты, йогурты и банку красной икры. Сумки получились тяжелыми, и я волоком тащила их до метро, периодически названивая Марчелу – в этот раз я добиралась в больницу своим ходом.

Через час я втащила свои баулы в четырехместную палату. Генри лежал на койке возле двери и выглядел отвратительно. Серое лицо, небритые щеки и ввалившиеся глаза лишь отдаленно напоминали того Димку, которого я знала.

– Здрасьте! – поздоровалась я с тремя забинтованными мумиями по соседству с Димкой.

– Бу-бу-бу! – ответили мумии, а я уже шлепнулась к Генри на кровать.

– Ну, как ты, родной мой? Димка слабо улыбнулся.

– Хорошо… Вот, ты пришла…

– Чего же хорошего? Плакать надо. У вас тут медсестры такие симпатичные, я видела. Я тебе малину не порчу?

Генри выпростал из-под одеяла худую горячую руку, взял мои пальцы и поднес их к своим губам.

– Еще как портишь. Я только по девочкам собрался, а тут ты приперлась. Ксеньк, мне тут страшно… Я домой хочу…

Я наклонилась и поцеловала его в висок:

– Ну вот что ты как маленький, а? Потерпи, солнышко, потерпи немножко. Тебе же надо вылечиться, встать на ножки… Кстати, анализы все сдал?

– Да чего я им уже только не сдал для анализов. Разве что дрочить пока еще не заставляли. Хотя я сам уже и не в состоянии, если только попросить кого.

– Подрочим, если нужно будет. А диагноз? Ну, хотя бы предварительный?

– Пока молчат.

Я вздохнула и стала разбирать сумки.

– Вот, Дим, тут молоко… А здесь фрукты всякие: апельсинчики, яблоки, бананы… Тут соки, в этом пакете, я тебе прям так в тумбочку уберу, а здесь икра красная. Давай бутербродик сделаю?

Генри скривился:

– Не надо… Я вообще ничего есть не могу. Не заставляй, пожалуйста…

Я растерянно вертела в руке стеклянную баночку.

– Ну… Я тебе оставлю тогда тут, хорошо? Захочешь – покушаешь…

Тут я заметила Димкин взгляд. Он смотрел куда-то мимо меня. Я обернулась.

На соседней койке лежал старик с забинтованной головой. На тумбочке возле него стоял граненый стакан с водой и лежал засохший кусок хлеба. Я наклонилась к Димке.

– А это кто?

– Не знаю. Сегодня привезли, как меня. Марчел сказал, его на улице подобрали. Кто-то голову ему пробил.

Я протянула руку обратно к банке и посмотрела на Димку. Он кивнул.

– Я сам тебе хотел предложить…

Вскрыв банку, я щедро намазала икрой кусок свежей булки и подошла к старику.

– Дедулечка, возьмите, пожалуйста, не побрезгуйте. Я мужу привезла, а он ничего не может есть, температура у него высокая.

Старик поднял выцветшие слезящиеся глаза и погладил меня по руке.

– Храни тебя Господь, дочка. И дай Бог мужу твоему здоровьица.

Я присела на его кровать и поправила деду одеяло:

– Дедушка, я вам еще сока сейчас принесу и конфеток положу. Если что будет нужно – попросите вот Диму, он принесет. Выздоравливайте скорее.

Старик слабо сжал сухими пальцами мою руку и тихо, беззвучно заплакал.

Я быстро поднялась, на ходу вынимая из кармана сигареты, вышла из палаты и побежала на лестницу.

Заталкивая вглубь слезы табачным дымом, я стояла у больничного окна и смотрела, как на лужах расходятся круги от дождя. Когда-то я мечтала стать врачом. Хотела лечить и спасать людей. Хорошо, что не стала. Какой из меня врач, если я даже от такой мелочи реву? Интересно, что б со мной было, если бы у меня больной умер?

Я докурила сигарету, затушила окурок в стеклянной банке и пошла в ординаторскую, к Марчелу.

– Привет, – поздоровалась я, входя в прокуренное помещение. – Ничего нового нет?

– Привет, – отозвался доктор. – Пока ничего. Завтра результаты придут – будет ясно.

– Понятно… А какие-то догадки есть?

Марчел внимательно на меня посмотрел и вздохнул:

– Тебе нужны мои догадки или четкий диагноз? Думаешь, тебе будет легче от моих догадок?

По позвоночнику у меня пробежали мурашки, но я взяла себя в руки.

– Наверное, ты прав. Пожалуйста, позвони мне завтра сам. Как только придут результаты. Димке можешь сказать, что хочешь. А мне – правду.

Руки у меня задрожали, я села на стул и посмотрела на Марчела. Он протянул мне пачку сигарет.

– Кури.

Я помотала головой. Марчел убрал пачку обратно в карман:

– Не накручивай себя, Ксень. Я думаю, у него какое-то воспаление. В любом случае, ничего смертельного нет. Можешь спать спокойно. Посмотри на себя: на тебе лица нет. А у тебя еще ребенок дома. О сыне подумай, дело себе найди какое-нибудь. Вязать умеешь?

Я слабо улыбнулась.

– Шарфики только…

– Вот и вяжи Димке шарфики. Красивые вяжи, теплые. В полосочку. Когда будем его выписывать – сама на шею повяжешь. Не переживай только. Все уладится. Это я тебе как доктор говорю. Может, водки хочешь?

– Хочу.

– А вот фиг тебе. Какая сейчас водка? Ты еле на ногах стоишь. Лучше чаю с коньяком сделаю. Обратно когда поедешь?

– Не знаю. Может, через час.

– Отлично. Сейчас бахнешь чаю с конинкой, а потом я договорюсь с шофером, он тебя на машине «скорой помощи» домой отвезет. Поедешь на бибике с красным крестом?

– Да хоть на бобике с решетками. Я действительно с ног валюсь.

– Вот и договорились. Через час я за тобой зайду. Иди к Диме.

Я прикрыла за собой дверь и прошла по коридору до конца. Там, у туалета, в самой крайней палате, лежал Генри.

Маленький, измученный, испуганный и такой любимый…

Ну, почему я не Господь Бог?! Почему я не могу щелкнуть пальцами и поднять Димку на ноги? Почему? Почему?! За что мне все это, а? Ну, ответьте же кто-нибудь! Что вы молчите?! Не слышите? Заняты? Не до меня вам сейчас? А разве я много прошу? Мне ж ничего не нужно, ничегошеньки. Я все могу сделать сама, я со всем справлюсь в одиночку. Только Димку вылечить не могу…

Вы, кто бы вы там ни были, послушайте меня, пожалуйста: поднимите его на ноги, вылечите его, а я вам за это… Отдам все, что попросите. Возьмите у меня половину здоровья, даже половину жизни. Мне не жалко. Все равно ничего хорошего я в этой вашей жизни не видела. Подавитесь ею. Только Димку мне верните. Я же не переживу…

Я сдохну.

Сдохну, проклиная всех вас. Кто бы вы ни были.

В десять утра я вошла в офис и тут же набрала номер Мартынова.

– Ты где, мать твою? Просила же не опаздывать!

– Я уже у метро, не ори. Буду через четыре минуты.

Я подошла к кулеру, налила себе стакан воды, залпом выпила. Потом еще один. Тоже залпом. Руки у меня тряслись, и я облила себе ноги.

Разозлилась.

Кинула одноразовый стаканчик в корзину для мусора и села на стул. За дверью послышались торопливые шаги, и в комнату воровато заглянул Мартынов.

– Все в порядке?

– Ага. Хвоста за собой не заметил? Сережка оглянулся.

– Да вроде нет… А что случилось? Я полезла в сумку за сигаретами.

– А ты не знаешь? За тобой Шуба слежку установил. Сказал, что понял, кто у него бабки тырит. И еще сказал, что тебе пиз… В общем, попал ты, Мартын.

Мартынов расслабился.

– Не смешно. Нас вообще-то сегодня уволить должны… Я прикурила сигарету.

– Не успеет, я ж тебе сказала. Но времени у нас с тобой в обрез. Быстро собирай в сумку все, что нам нужно для дальнейшей работы: прайсы, списки клиентов и поставщиков, ну и что там еще найдешь.

Мартынов уставился на меня.

– И что дальше?

Я выбросила недокуренную сигарету в окно.

– А дальше будем работать сами. Как раньше. Я зарегистрирую фирму, все улажу, найду нам офис… В общем, я тебя в дерьмо втянула – я и вытащу. Согласен со мной работать?

Вместо ответа Мартынов начал быстро запихивать в пакеты папки и бумаги. А я тем временем пододвинула к себе рабочий телефон.

– Алло, Софья Павловна? Это Ксюша. Сонечка Павловна, сегодня уже двадцатое число… Ага, насчет реализации. Сейчас точно скажу: тридцать восемь двести. А, поняла. Нет, я сама подъеду. До свидания.

Положила трубку и тут же набрала еще один номер.

– Натан Евгеньевич? Это Ксюша. Не отрываю вас? Вот и славно. Натан Евгеньевич, как там у вас с оплатой позапрошлого заказа? Можете, да? Ага, сорок шесть четыреста. Документы, конечно, привезу. Задним числом? Нет проблем, сделаем. Где-то через час можно? Нет, я не смогу, Сережа подъедет. Все, договорились. До свиданья.

Я отодвинула телефон и выдернула шнур из розетки. Всё. На сегодня работа закончена.

У двери стоял Мартынов, нагруженный пакетами с документами.

– Ксень, а Шуба тебя не убьет?

Я достала из сумки запечатанный конверт, положила его на стол, окинула взглядом стены и повернулась к Мартынову.

– Замучается пыль глотать. Поехали.

– Куда?!

– На улице нас ждет Руслан, курьер. Отдашь ему пакеты и двигай в Митино, к Натану Евгеньевичу. Возьмешь у него бабки и езжай ко мне домой. Я еду к Софье. Через два часа встретимся у меня. Мобилу отключи. Все понял?

Мартынов кивнул:

– Угу. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Я ухмыльнулась:

– Терять мне уже нечего.

Я ехала в такси, крепко прижимая к себе сумочку с деньгами, и думала о том, что сейчас Шубин сидит за моим столом и читает письмо, которое я писала вчера вечером полтора часа. Начиналось оно красиво: «Виктор, это называется „играть на опережение“. Оставим в стороне детали и посмотрим фактам в глаза: ты собрался закрыть контору, а нас с Сережей кинуть. И, наверное, у тебя это получилось бы, если б я не сделала это на час раньше тебя…»

Я прикрыла глаза и посмотрела на телефон, зажатый в руке. В ту же секунду он зазвонил. Я выдержала десять секунд и нажала кнопку приема.

– Да?

– Я что-то не понял, – послышался голос Шубина, – ты что, сука, на бабло меня кинула?

Я глубоко вдохнула и ответила:

– Как неинтеллигентно, Витя. Даме – и в таком тоне…

– Дама? – завизжал Шубин фальцетом. – Дама? Да ты.. Ты тварь и мразь! Я ж тебя из-под земли достану, суку такую! Ты мне вернешь все до копейки, и еще должна будешь столько же! Ты поняла меня, шваль?

– Зачем из-под земли ? Ты знаешь, где я живу. Приезжай, поговорим. Только выпей сначала валерьянки. До встречи, Витя.

Я положила трубку и тут же набрала номер Димки.

– Димуль, ну что? Новости есть?

– Есть! – Генри заорал так, что у меня зазвенело в ухе. – Есть! У меня воспаление легких! Не рак, не малярия! А всего лишь двустороннее воспаление!

Напряжение, не отпускавшее меня несколько дней, вдруг сдулось, как воздушный шарик.

Я засмеялась и заплакала одновременно.

– Дим, ты как в том анекдоте… Когда из лаборатории выходит мужик с бумажкой и плачет: «Все, это конец. У меня СПИД», за ним второй, тоже в слезах: «Пойду утоплюсь, у меня СПИД», а за ними третий выскакивает, бумажку свою целует: «Ура-ура! Сифилис!»

– Ксень, если б ты только знала, как я боялся…

– Я? Да если б только ты знал, как я боялась. Теперь уже могу тебе признаться: я смертельно боялась потерять тебя…

– Ну все, родная, теперь можешь спать спокойно. Диагноз поставили и меня тут уже начали усердно лечить. Знаешь, температуры уже нет, и я сегодня поел.

Я достала из-под футболки цепочку с крестиком, приложила его к губам.

– Слава тебе, Господи… Ты что-нибудь еще поесть хочешь? Тебе привезти что-нибудь?

– Не надо, Ксюш, не траться. У меня всего полным-полно. Ты сегодня ко мне приедешь?

– Обязательно, солнце. Но попозже. Тут небольшие дела по работе.

– Хорошо. Я буду тебя ждать. И… Я люблю тебя, маленькая.

– Я тебя тоже. До встречи, Димуль.

Таксист остановился у моего дома. Расплатившись, я вышла из машины и набрала номер Руслана.

– Русик, ты где?

– Как договаривались, в кафе у дороги. Ксень, я тут кофе с чебуреком…

– Забей. Щас оплачу. Жди, через минуту буду.

Забрав у Руслана пакеты с документами и оплатив его счет, я протянула ему тысячу рублей.

– Держи. Спасибо за помощь. И вот такой вопрос сразу: будешь у меня работать?

– Спасибо, Ксень. Конечно, буду. Как откроешься – звони, приеду. И ребят еще приведу, если нужно будет.

Дома я бросила пакеты в угол, не снимая обуви, прошла на кухню, открыла морозилку, вытащила оттуда бутылку водки, плеснула себе в кружку и залпом выпила. Потом посмотрела на часы и позвонила Мартынову.

– Ты где?

– Скоро буду.

– Я не спрашивала тебя, когда ты будешь. Я спросила, где ты.

– У метро уже. Буду через пять минут. Шуба звонил?

– Да.

– А…

– Всё. Подробности потом. Жду.

Еще полчаса у меня ушло на разговоры с Сережкой, обсуждение деталей и раскладывание по кучкам денег. Нужно было купить готовую фирму с пакетом документов и бухгалтерским сопровождением и кассовый аппарат, нужны были деньги на аренду офиса и покупку мелкой бэушной офисной техники. После тщательных подсчетов выходило, что денег, взятых у Шубина, нам не хватает.

– Ничего, возьму кредит, – подытожила я и хлопнула Сережку по плечу. – Езжай домой, отдыхай. Завтра я тебе позвоню. А сегодня меня не трогай, мне еще в больницу нужно. Блин, где бы сил взять, а?

Сережка встал, по-братски обнял меня.

– Ксень, я тобой горжусь. Я бы так не смог…

– Смог бы. Если б тебя обстоятельства раком поставили. Дай Бог, чтоб у тебя такого не было. Ну все. Дуй домой.

Закрыв за Мартыновым дверь, я снова плеснула себе водки, выпила, вышла на улицу и поймала такси:

– Метро «Волжская», пятьсот.

– Садись.

На часах было два часа дня. Успеваю.

Я вошла в палату, и наклонилась к Димке за поцелуем.

– Мне уже намного лучше, правда! – Генри отложил в сторону книжку и приподнялся на локтях: – Два раза сегодня ел, температура тридцать семь и три.

Я присела на край койки и взъерошила Димке волосы.

– Это самая приятная новость за весь сегодняшний день. Кстати, я тебе тут чистое белье принесла, папины спортивные штаны и свитер теплый. У вас тут холодно очень.

– Спасибо, Ксюш. Слушай, а ты мне сигарет не купила?

– Купила. Но не отдам, пока не поговорю с Марчелом. Если он скажет, что нельзя, – прости, но не дам.

Димка фыркнул:

– Смешная… Будто я тут сигарету не смогу стрельнуть. Так какая тебе разница?

– Большая. И ты не будешь ни у кого стрелять, если я попрошу. Так, давай переодевайся в чистое, грязное кинь в пакет, я постираю. А я пока пойду к Марчелу схожу.

Обратно я вернулась минут через пятнадцать и протянула Генри пачку сигарет.

– Бери и ничего не спрашивай. Он обрадовался, как ребенок.

– Ой, спасибо! Пойдем, покурим? На лестнице было темно.

– Что там у тебя с работой? – спросил Генри, жадно затянувшись.

– Ничего. Все в порядке.

– С Шубиным своим разобрались?

– Ага. Я его сегодня кинула почти на сто штук.

Генри поперхнулся и долго откашливался. Я молчала.

– Ты?! Кинула?!

– Я. Кинула. Выбора не было.

– А дальше что?

– Дальше откроем с Сережкой свою фирму. Будем работать сами на себя. В жопу всяких Шубиных. Сами с волосами.

Димка затушил окурок, подошел ко мне и вдруг крепко, до боли, обнял.

– Бедная ты моя девочка… – шептал он, целуя мои волосы. – Да что ж ты все одна-то, а? Да еще я, дурак, свалился не вовремя… Знаешь, мне порой так стыдно бывает… Вроде я же мужик… А на деле выходит, что по сравнению с тобой я девка сопливая… Ты у меня очень, очень сильная.

Я легонько оттолкнула Генри и поправила волосы.

– Я тебе сейчас тайну одну открою. Я не сильная. Я – страшное ссыкло. Все, что я в своей жизни сделала, – от страха. А было б у меня все шоколадно – я бы и пальцем не шевельнула, а свалила бы все проблемы на тебя.

Димка посмотрел мне в глаза.

– Так свали.

Я выдержала взгляд.

– И свалю. Ты только из больницы выйди. Генри не моргал.

– И выйду. И много еще чего сделаю. Я наверстаю упущенное, вот увидишь. Знаешь, я пока тут лежал, вдруг подумал, что мог бы умереть, так и не задав тебе самого главного в своей жизни вопроса…

– Какого?

Дима опустил глаза, сделал шаг назад, опустился на колени и негромко спросил:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Я прикрыла ладонью рот и засмеялась: рыцарь в трениках моего папы и в больничных тапках…

Генри стоял на коленях и смотрел на меня. А я вдруг перестала улыбаться и твердо ответила:

– Выйду.

Домой я вернулась в девять часов вечера, и не успела разуться, как зазвонил телефон. Я подняла трубку:

– Да?

– Выходи, я подъехал.

Я посмотрела на экран телефона: Шубин.

Вздохнув, я снова застегнула сапоги и спустилась вниз.

У моего подъезда стоял зеленый «вольво» Шубина. При моем появлении дверцы машины распахнулись, и оттуда вылезли трое крепких ребят. А секундой позже и сам Шубин.

Я подошла к ним, поплотнее запахнула пальто и шумно выдохнула.

– И что дальше? Бить будешь? Бей. Шубин выглядел растерянным.

– Ты дура или прикидываешься? Где остальные?

Я непонимающе нахмурилась.

– Какие остальные? Шубин разозлился.

– Ты мне тут дурочку не включай, овца. Где твои мужики, спрашиваю ? Ну? В подъезде?

Я оглянулась, пожала плечами.

– Ты заработался, Витя. Нет тут никаких мужиков. Димка щас в больнице лежит. Говори быстрее, чего хочешь? У меня ребенок дома не кормленый…

Виктор кивнул своим друзьям, и те залезли обратно в машину. Окна они при этом опустили до упора. Я улыбнулась.

– На разборки приехал?

Витька шумно выдохнул и ослабил узел галстука.

– Только не говори, что ты это одна замутила.

– Одна. Мартынов до последней минуты ничего не знал…

– Да я не про Мартынова. Я от тебя фигею, красавица. Кинула серьезного мужика на бабки и спокойно выходит одна на

улицу.

Я засмеялась.

– Ты – серьезный мужик? Да ты лох и мудак, Шубин. И бизнесмен из тебя хреновый. А то, что я сегодня провернула, – лишнее тому подтверждение. Ну, и что ты со мной сделаешь?

Шубин посмотрел на меня долгим взглядом и махнул рукой.

– Да пошла ты…

Потом сел в машину и уехал. А я осталась стоять на улице.

Ну, почему у меня в жизни все вечно через…

Почему я постоянно влипаю в какое-то дерьмо и долго, болезненно из него вылезаю?

Почему меня даже замуж зовут, стоя передо мной на коленях на заплеванной больничной лестнице?

Замуж.

Я с улыбкой посмотрела на небо.

Сверху лил дождь, и было совершенно непонятно, что за капли стекают у меня по лицу…

…Такое яркое все вокруг… И тихо очень… И тишина эта – звенит… И – голос в тишине:

– Сегодня. Тридцатого. Ноября. Две. Тысячи. Пятого. Года. Ваш. Брак. Зарегистрирован!

Поднимаю лицо кверху и смотрю на потолок. Меня теребят, что-то говорят, а я смотрю на потолок. У меня глаза вдруг стали большие и мокрые. И слезы надо срочно вкатить обратно.

Не вкатываются.

И щеки тоже мокрые стали.

И губы соленые. Димкины.

– Вербицкая, – шепчет мне на ухо, – я тебя люблю… А я смотрю на него, и все такое соленое вокруг…

И красивое.

– Ну что, жаба моя, теперь моя очередь мужиков в яйца тыкать! – пыталась перекричать грохот музыки Лелька. – Только где они все, а?

– Скворцова… – вкрадчиво шепнула я Лельке в ухо, – ты сюда со своим самоваром пришла. Какие тебе еще яйца?

Лелька оглядела стол мутным взглядом и сфокусировала его на Тимуре, своем новом бойфренде, который, собственно, и ускорил ее развод с Бумбастиком.

– Ты про Тимку, что ли? – икнула она. – Да он сам уже в сра-котень, через губу перешагнуть не может. Какой с него прок?

Я отпила шампанского и подставила щеку под очередной поцелуй кого-то из гостей.

– Какой прок? А я откуда знаю? У меня только одна к тебе просьба: не пей до стадии «А в детстве я занималась спортивной гимнастикой».

Лелька захохотала.

– Завидуешь, жаба? Да у меня растяжка – Кабаева обрыда-ется от зависти!

– Верю. Верю, Лель. Ты только никому ее сегодня не показывай, ладно? Дай мне хоть одну свою свадьбу без драк отгулять.

Лелька сморщила нос.

– При чем тут драка?

– А при том. Щас ты начнешь на шпагат садиться, ноги задирать, а Тимку твоего уже самого жрать можно, вместо закуски.

– Это почему?

– А потому что он готов! Громко ржем. Потом я продолжаю:

– Ну вот, Тимка – в сопли, а ты спровоцируешь кого-нибудь из гостей. Он тебя по ошибке схватит за ногу, промахнувшись мимо сисек, а Тимка твой непременно полезет биться. У него ж папа грузин. Значит, парень горячий.

Лелька поднимает голову и громко орет:

– Эй, мне кто-нибудь нальет? Дима… Лешка… Денис… Я не забыла, как вас зовут, черт подери ! О, молодчина! Давай-ка эту вкусную бутылочку сюда! Ай, красавец! И что это мы так зло на меня смотрим? Да-да, это я тебе, грузинский принц. Я пропиваю свою подругу! Не надо меня останавливать, не надо меня тормозить… Я, может, щас напьюсь и плакать начну. Между прочим, это я Ксюху с Димкой познакомила!

Я украдкой смотрю на Генри. Он улыбается.

«Я тебя люблю» – читаю по его губам.

– Я тебя тоже, – отвечаю шепотом.

– Горько! – орет Лелька, и пятнадцать гостей подхватывают: – Горько! Горько!

– У меня уже губы болят, – тихо шепчу Димке на ухо.

– И у меня. Потерпи, родная.

– Обещай, что до завтрашнего дня меня больше не поцелуешь… – трусь носом о его нос.

– Этого не обещаю. Но губы твои оставлю в покое.

«Горько! Горько!» – скандируют гости, а я просто стою, прижавшись губами к Димкиному лицу, и чувствую себя абсолютно счастливой.

Абсолютно.

А еще я думаю о том, что скоро все это веселье, наконец, закончится и мы вернемся к нам домой.

Туда, где на телевизоре живет Дед Мороз. Который умеет петь и топает ножкой… И который нас ждет.

ТЕМНЕЕ ВСЕГО ПЕРЕД РАССВЕТОМ

Вступая в новую жизнь, под новой фамилией, я надеялась обмануть судьбу, шлангом прикинуться… Думала, что навсегда избавилась от привычки вляпываться в идиотские ситуации.

И, как обычно, круто обломалась.

Судьба даже не обратила внимания на то, что козел отпущения, Ксения Фролова, поменяла фамилию и прическу. От судьбы, как говорится, не уйдешь.

– Дюшка! – Я рассерженно швырнула в раковину грязную вилку, и сын, вздрогнув, втянул голову в плечи. – Ты же знаешь, как меня раздражает вот это твое копание в тарелке! Почему салат не ешь?

– Там помидоры… – тихо ответил Андрюша, не глядя на меня. – Я их не ем…

– Хорошо. Не ешь. Давай, я их вытащу из салата. Остальное ты любишь?

– Майонез не люблю… – еще тише ответил сын и снова уронил на пол вилку. – И огурцы там какие-то не такие…

Я швырнула очередную вилку в раковину и завопила:

– Генри!

Димка вошел на кухню с газетой в одной руке и пультом от телевизора – в другой.

– Чего орем? – поинтересовался он и заглянул в раковину: – Состязание по метанию вилок в разгаре? Я – судья, что ли?

– Ты мой муж, – отчеканила я и ткнула в Дюшку пальцем: – Так что помогай. Как мне объяснить этому человеку, что надо есть то, что дают, и что огурцы в салате очень даже такие?

– Какие? – Генри явно надо мной потешался.

– Зеленые, блин! Свежие! С рынка! Не беси ты меня, ради бога. И так нервы ни в борщ, ни в Красную Армию.

Дима отложил газету, вручил мне пульт, пододвинул к столу еще один стул и сел рядом с Дюшей. Сын виновато посмотрел на него и опять склонился над тарелкой.

– Ну что, Андрей Владимирович, бузим?

– Нет. Не едим, – покаялся Дюшес и снова бросил виноватый взгляд на отчима.

Димка забарабанил пальцами по столу, глядя куда-то в сторону. По лицу у него медленно расползалась знакомая улыбка, которая всегда предшествовала какому-то интересному рассказу из его бурной жизни.

– Знаешь, Дюш, мне было лет семнадцать, наверное, – неторопливо начал он, улыбаясь, – и я ненавидел кабачки. Ты кабачки любишь?

– Не-а. Я вообще не люблю овощи. Ну, картошку фри только. И всё.

– Вот. Тогда ты меня поймешь. Кабачки я ненавидел всей душой. Они мне снились, эти кабачки. Все детство снились. А мама моя делала из них икру и каждое лето жарила их тоннами. Я видеть их не мог, веришь?

Дюша кивнул.

– Молодец. В общем, где-то годам к пятнадцати я вырос в редкого засранца.

– Потому что не ел кабачки? – Андрей с интересом посмотрел на Генри, а тот уже повернулся к нему лицом.

– И поэтому тоже. Но больше потому, что злые люди научили меня пить водку.

Я нахмурилась.

– Дим!

Генри, не оборачиваясь, показал мне ладонь. Мол, не лезь, сам все знаю. И, глядя Андрюше в глаза, без улыбки продолжил:

– Это были нехорошие люди, да и водка была невкусной, только я рос без отца, а мама вечно была на работе. Вот и вышло, что я был сам по себе. Я приходил домой под утро, мне трижды ломали нос, все тело было в шрамах… а я почти никогда не мог вспомнить, откуда они появлялись… Я пил, я курил, я постоянно с кем-то дрался. Потом, чуть позднее, меня выперли из института за прогулы, а мне было все равно. Я и поступать-то туда не хотел, меня сестра заставила. В общем,

настал момент, когда я довел свою родню до белого каления, и меня пинками загнали в спортивный лагерь. Знаешь, что такое спортивный лагерь?

Дюша, внимательно смотревший Димке в рот, заморгал.

– Не-а.

– Это такая жо… Блин, это такая мрачная вещь, Дюшес, скажу тебе честно. По-моему, мама с сестрой специально долго выбирали и нашли самый отстойный. В принципе, детский лагерь – это такое место, где нужно отдыхать. Плавать, загорать, играть… Есть еще трудовой лагерь: там дети не только отдыхают, но еще и работают, зарабатывая при этом какие-то денежки. А еще есть лагерь спортивный. Там из дохляков-очкариков за два месяца делают Терминаторов. Типа, занятия спортом, сон на свежем воздухе и обязательные километровые пробежки в шесть часов утра должны сделать из обезьяны человека. А я к тому времени был уже абсолютной обезьяной, поверь. Я приехал в этот лагерь вместе с кучей других мальчиков-засранцев, которые тоже любили пить водку…

– И не ели кабачки? – перебил Димку Андрей.

– И не ели кабачки, само собой. Они вообще почти не ели, только пили… Ну, да речь не о том. В общем, первым делом нам всем выдали черные трусы до колен и какие-то сиротские майки. В этой униформе мы отправились заниматься спортом. Мы бегали, прыгали, подтягивались на турнике, поднимали тяжести. Целый день. С утра и до позднего вечера. На обед никто не пошел, потому что не было сил дойти до столовой, которая еще, как назло, находилась у черта на рогах. То есть довольно далеко от домика, где нам предстояло жить еще два месяца. Мы доползли до своих кроватей и рухнули на них, не раздеваясь. И не успели закрыть глаза, как кто-то заорал на весь лагерь: «Подъем!» И мы снова встали и отправились на пробежку, а потом стали делать все прочие полезные спортивные процедуры. В шесть часов утра. К середине дня жрать хотелось так, что до столовой дошли все. Правда, я оттуда почти сразу и вышел. Угадай, почему?

– Там кормили кабачками? – догадался Андрюша.

– В точку! – обрадовался Генри и потрепал его по голове. – Там кормили кабачками. Вареными, прошу заметить, кабачками. Я не могу тебе передать словами, как этот овощ выглядит в вареном виде. Наверное, так же, как вареный помидор.

Дюша непроизвольно сглотнул и виновато посмотрел на меня. А я продолжала с каменным лицом слушать Димкин рассказ. И он продолжил:

– Я вылетел из столовой пулей, и меня тошнило всю дорогу, пока я плелся до нашего домика. Ты не представляешь, насколько я ненавидел кабачки… А потом снова были спортивные удовольствия, турники-пробежки, отбой в десять вечера и подъем в шесть утра…

Димка замолчал и посмотрел в окно. Мы с Дюшесом тоже молчали. Генри откашлялся и тихо закончил:

– Еще через два дня я ел эти вареные кабачки, не морщась. Я их глотал, не жуя, и просил добавки. Иногда мне даже не отказывали. Через два месяца я вернулся домой… Я вошел в квартиру, прошел на кухню, открыл холодильник и заплакал…

Дюшка посмотрел в свою тарелку, потом поднял голову и попросил у меня вилку.

Я молча протянула ему ее, и мой сын, морщась и давясь, начал запихивать в себя помидоры.

Тут я не выдержала и отняла у него вилку:

– Дюш, если не можешь – не ешь. Не надо. Я тебя не заставляю…

Сын кинул на меня короткий взгляд и упрямо, агрессивно полез в тарелку руками, доставая оттуда ненавистный овощ. Я растерянно посмотрела на Диму.

Он повернулся ко мне лицом и глянул исподлобья.

– Дим…

Димка поднялся со стула и решительно забрал у Дюши тарелку:

– Молодец. Но лучше б ты начал с других овощей. Ты же не все ненавидишь так сильно, как помидоры? Огурцы ешь?

Андрей кивнул.

– Начни с огурцов. Потом попробуй перец болгарский. На помидоры не налегай – хуже будет. Я ж тебе для чего про лагерь рассказал? Кто знает, Дюш, как дальше жизнь сложится? В какой ситуации ты окажешься? Просто будь готов ко всему. А помидоры тебе есть совсем не обязательно…

Генри присел на корточки и прижался головой к Дюшкиному плечу. Сын, всхлипнув, обнял его за шею и прижался щекой. Я кинула в раковину третью грязную вилку, подошла к своим мужчинам и обняла обоих.

И нам не нужно было ничего друг другу говорить.

Каждый в тот момент думал о своем.

Но именно тогда я впервые за долгие годы вдруг поняла, что у меня теперь есть настоящая семья: я, Дюшка и Димка…

Я прижимала к себе двух самых близких и любимых мной людей и незаметно слизывала соленые капли, которые отчего-то капали мне на щеки и губы…

Но тогда я даже не догадывалась, насколько была права насчет того, что судьбу не обманешь.

Даже не догадывалась…

– Зай, я пришел! – крикнул из прихожей Дима, и я выскочила с кухни, вытирая руки о фартук.

– Умничка. Голодный? Полчасика подождешь?

– Подожду. Слушай, я что-то промерз до костей. Я, наверное, в ванной посижу немножко.

Я шлепнула мужа по холодной заднице.

– Иди, тоже погрей ужин.

– Засранка, – улыбнулся Генри, целуя меня в щеку. – Через полчаса, говоришь?

– Угу. Я тебя позову.

Димка зашел в ванную и включил воду. А я жарила котлеты, высунув от усердия язык. Готовка для меня – это символ семейного счастья. А какая у меня семья была? Я, да ты, да мы с тобой. Для Андрюшки я варила маленькую кастрюльку супа и жарила курицу, а сама питалась пельменями и прочими замороженными блинчиками.

С появлением в доме Димки я достала с антресолей бабушкины поваренные книги и с головой ушла в кулинарию.

Дела на нашей фирме с Мартыновым шли хорошо. Даже очень хорошо. Работы было столько, что с ней не справлялись пятеро курьеров. Финансовый кризис отступил. Да и с личной жизнью все вон как вышло… Может, иногда полезно поплакаться кому-то там, наверху? Поныть, попросить, поклянчить… Хотя мне думается, что дело совсем не в этом.

Просто в какой-то момент я дошла до крайней степени отчаяния.

Знаете, какие слова стали для меня самыми важными за всю мою жизнь?

«Темнее всего перед рассветом».

Плохо тебе? Терпеть еще можешь? Терпи.

Совсем плохо? Терпение лопается? Терпи. Из последних сил держись.

Тебе уже никак? Тебе все равно, что с тобой будет завтра? Ты ешь и дышишь только для того, чтоб не затруднять родных хлопотами о твоих похоронах?

А вот теперь можешь расслабиться. Завтра скончается твой незнакомый дядя в Америке и оставит тебе в наследство миллион долларов. А когда ты поедешь за ними, в самолете обязательно встретишь Принцессу. Которая выйдет за тебя замуж, будет тебе верной женой и с радостью пустит по ветру твои миллионы. Но это уже другая история…

В общем, знай: если ты зашел в тупик – завтра обязательно забрезжит свет. Пусть слабый, неясный, но ты его сразу увидишь и пойдешь дальше.

Это совершенно точно.

Я сняла с плиты сковороду, накрыла крышкой и крикнула: – Дим, вылезай!

Потом вымыла всю посуду, накрыла на стол… Наконец кинула взгляд на часы: пятнадцать минут прошло, а Генри все нет. Я постучалась в ванную.

– Ты там не утонул?

Тишина в ответ. И только шум воды. Я стукнула сильнее.

– Генри, с тобой все в порядке? Тишина.

Я занервничала и пощелкала выключателем.

– Ты там уснул, что ли? Вылезай быстро! Тишина. И шум воды.

Мои надпочечники мощно выбросили в кровь тройную порцию адреналина, и я с силой дернула на себя ручку двери.

Тонкий крючок из нержавейки не выдержал, и дверь распахнулась, отбросив меня к стене.

Генри лежал на полу.

Без сознания.

Я подскочила к нему и принялась бить его по щекам, истерично визжа.

Димка очнулся и испуганно посмотрел на меня.

– Ты чего орешь?

Я стояла над ним и голосом, срывающимся на визг, вопила:

– Чего я ору?! Чего ору?! А ты бы не орал, если бы я час не выходила из ванной, а потом ты сломал бы дверь и увидел меня на полу без сознания? Не орал бы?

Генри хлопал глазами.

– Ты сломала дверь? А зачем? Кто был без сознания?

Я перестала орать и внимательно посмотрела на Димку. Что-то в его взгляде мне не понравилось, и я быстро обшарила глазами ванную.

Генри сделал какое-то движение рукой, и я успела его засечь.

– Что там?

– Где?

– Тебе в рифму ответить? Что ты сунул под ванну?

– Сдурела, что ли? Ничего я…

Но я уже наклонилась и заглянула под ванну.

Потом медленно поднялась и повернулась к Димке, держа в руке тонкий инсулиновый шприц и столовую ложку с кусочком мокрой ваты.

Генри молчал.

Я тоже.

Надпочечники снова не пожалели для меня адреналина, и я почувствовала, как меня затрясло. Не своим голосом я выдавила:

– Вон из моего дома.

– Ксень…

– Вон! Вон отсюда, скотина! Вон, наркоман сраный! Ты… Ты сдурел, что ли?! Ты… Ты что творишь, а? Да я тебя… Я ж тебя… – Я визжала как поросенок, я била его по лицу, царапала ногтями, я стучала его ложкой по голове и топала ногами. – Я убью тебя, тварь такая! Ты же сдохнешь, идиот! Я для чего тебя с того света вытаскивала, а? Чтобы ты сам туда полез, причем с радостью? На себя тебе плевать, так хоть бы меня пожалел, сволочь! Вон отсюда!

Димка выскочил из ванной и бросился в комнату. Я вылетела за ним.

– Быстро одевайся! Быстро! И чтобы духу твоего здесь не было! У меня ребенок дома! А ты сюда заразу таскать мне будешь, гад?

Генри быстро напяливал джинсы и свитер, а я все не могла остановиться:

– Знаешь, сколько бабла я угробила на твое лечение? Знаешь, сколько нервов потратила? Для чего? Зачем? Знала бы, что ты такой мудак, – пальцем бы не шевельнула! Пил бы свой «иммунал», пока не подох бы от пневмонии! Сволочь! Ненавижу!

– А я не просил тебя вытаскивать меня, ясно? Сама в больницу отвезла, сама к Марчелу отвела… Я тебя не заставлял!

Я опешила от такой откровенной наглости, а потом заорала с утроенной силой:

– Что?! А кто у меня в ногах валялся, кто ныл: «Ксюша, я не хочу умирать»? Кто? Агния Барто, блин?! Да я сама чуть в клинику неврозов не загремела по тихой грусти! И все из-за тебя!

– И ничего я не валялся!

– Валялся! Еще как валялся!

– И что ты от меня хочешь? Чтобы я тебе спасибо сказал? Спасибо, Ксеня, ты мне очень помогла. Теперь всё?

Я подавилась словами и стала хватать ртом воздух. А потом рухнула в кресло, прижала руки к груди и простонала:

– Ты же умрешь, придурок… Рано или поздно – умрешь ведь…

Генри уже застегивал «молнию» на куртке.

– Да с чего ты взяла, что я наркоман? Баян нашла? И что? Ты меня, между прочим, от бухары закодировала. И что мне делать? Я полгода уже не пью! Мне нужно как-то расслабляться или нет? Подумаешь, попробовал разочек!

– Дима, с разочка все и начинается…

– Ты меня учить будешь? Я сказал, что только попробовал, – и всё. Больше не собираюсь!

– Я тебя нашла в ванной, на полу… Без сознания… А если б меня рядом не было, а?

– Ну и что? Проперделся бы и встал сам.

– Дима, это был передоз?

– Дура ты, – ответил Генри уже из прихожей. – Ты еще передоза никогда не видала.

– А ты видал?! – крикнула я ему вдогонку, но он уже хлопнул дверью.

Я закрыла лицо руками, посидела так с полчаса, потом прошла на кухню и выгребла дрожащими руками все лекарства из аптечки.

Валерьянка кончилась.

Зато не кончилась водка.

Достав из холодильника початую бутылку, я присосалась к бутылочному горлу и сделала два больших глотка, после чего закашлялась и сложилась пополам.

Я стояла на полу, на коленях.

Жалкая, потная, зареванная, слюнявая…

И ревела белугой.

Рассказать о том, что сейчас произошло, я не могла никому. А это значит, что мне опять придется плыть против течения и переть напролом. Одной.

На следующий день я позвонила Димкиной маме.

– Мам, ты мне очень нужна. Можешь приехать?

– Дочка, что случилось? Я по голосу слышу…

– Мам… Я не знаю, как тебе сказать… Я… В общем, это не по телефону. Ты приедешь?

– Только на следующей неделе. Ксень, не тяни нервы: говори, что случилось?

Я собралась с силами и выдохнула в трубку:

– Димка колется.

Надо отдать должное его маме, она не стала переспрашивать.

– Сама видела? – как-то по-деловому спросила она.

– Да. Нашла его у себя в ванной, на полу.

– Отъехал, что ли?

Ее осведомленность меня насторожила:

– Ты что, не удивлена?

В трубке что-то зашуршало, а потом она сказала:

– Я сегодня приеду.

Я положила трубку еще более взволнованной, чем была до звонка. Если я не ошибаюсь, меня ждет интересный рассказ…

– Дочк, – свекровь отводила глаза и гладила мою руку, – дочура моя, я думала, ты знаешь…

– О чем? – Я не сводила с нее глаз.

– Про Димку… Он ведь… Он же пять лет на игле сидел… Я охнула и зажмурилась.

– Как?! Когда?!

– А вот как в институт поступил, так и понеслось… Дружка себе там нашел, Генку. Чтоб ему, заразе, сдохнуть, Господи прости… С ним и начал бахаться. Уж чего мы только не делали: и на юг его сестра возила, и брат с ним уезжал из Москвы, куда подальше, и лечили его, и дома запирали, в туалете… Передозы у него были… Думала, сама умру вместе с ним. Страшно-то как, дочка…

– Страшно… А что ж вы молчали-то столько времени, а? Она прижалась ко мне.

– Прости меня, доченька, прости, дуру старую… Я думала, Димка тебе сам все расскажет. Хотя он уже два года как не кололся. Пил вот, правда…

– А я, дубина, его закодировала… Мама погладила меня по голове.

– А кто ж знал-то, дочк? Давай лучше думать, что дальше делать?

Я посмотрела на свекровь.

– Не знаю, мам. Я вообще ничего теперь не знаю… Мы женаты только четыре месяца, а я уже начала хлебать дерьмо полной ложкой. По-новой… Это какое-то проклятие просто. И что мне делать?

– Поговори с ним. И я поговорю. Может, все образуется, а? Я подняла глаза.

Уверенности в ее взгляде я не обнаружила… Господи, за что?!

– Привет! – услышала я за спиной и обернулась.

Позади меня стояла и улыбалась, играя ямочками на щеках, моя бывшая одноклассница Наташка.

– Привет, Натали! Давно тебя не видела. Как сама, как детишки?

Наташка подошла ближе:

– Да все нормально. Мелкие сейчас в Краснодаре, у моей бабушки, а я дома отдыхаю.

– Работаешь?

– Не-а. Рустам не разрешает. Хотя сам, придурок, три копейки домой приносит. Хорошо еще, мать моя бабла подкидывает.

Наташка была самой тихой и самой скромной девочкой в нашем классе. По-моему, ее даже к доске никогда не вызывали. Потому что Наташка моментально краснела и начинала что-то тихо шептать себе под нос. Когда на нее обращал внимание больше чем один человек, она сразу же теряла дар речи. Эту Наташ-кину особенность знали все, и никто над ней не издевался. Даже учителя относились с пониманием. Сразу после школы она выскочила замуж и родила одного за другим двоих детишек. Мальчика и девочку. Когда я еще жила с родителями, мы с Наташкой частенько вместе гуляли с детьми, а потом наши дороги разбежались.

От общих знакомых я слышала краем уха, что Рустам, Наташ-кин муж, торгует наркотой у нас в районе. Спрашивать об этом подругу мне совершенно не хотелось. И тем не менее я спросила:

– А что, Рустам еще и работает?

Наташка кинула на меня быстрый взгляд и тихо ответила:

– Денег всегда не хватает. Я вскинула брови:

– А что, его… э-э… бизнес разве дохода не приносит? Бывшая одноклассница залилась краской и опустила глаза:

– Какой там бизнес, Ксень? Мы с ним оба давно торчим. Хватает только самим на дозу. А у нас еще дети растут, их кормить нужно.

Я посмотрела на Наташку с ужасом:

– Ефремова, как ты могла? Такая девка была…

– А что я? – фыркнула Наташка. – Твой муженек тоже хорош…

Я вытянулась в струну.

– В смысле?

– Ой, а то ты не знаешь… Думаешь, у кого он белый берет? Я вся как-то сразу сдулась и опустила голову. Ефремова

погладила меня по плечу.

– Ксень, ты что? Не знала? Я скинула ее руку.

– Знала. Но вот что он у тебя берет… Наташка засмеялась.

– Тоже мне, секрет какой! Да у нас с Рустамом весь район отоваривается!

Я посмотрела на нее тяжелым взглядом.

– А ментов не боишься? Смех оборвался.

– А это не мои проблемы. У Рустама свои завязки есть. Я помолчала, а потом спросила:

– Слушай… А Генри… Он часто к тебе заходит?

– Каждый день.

И все вокруг вдруг закружилось и завертелось… В голове эхом отдавался Наташкин голос: «Каждый день»… «Каждый день»…

– Эй, ты чего?! Зависла, что ли?

Я потрясла головой и посмотрела на Ефремову.

– Ничего. Я пойду, ладно? Увидишь Генри – ничего ему про наш разговор не рассказывай, поняла?

– Угу. Ты это… Звони там, если что. Меня передернуло.

– Это вряд ли. Ну, счастливо.

– Дима, Дима, Димочка… – Я плакала и не стеснялась. – Димка, ты что творишь, а? Ты что?

Генри угрюмо сидел на диване, не поднимая глаз.

– Ты понимаешь, что я уже ничего не могу сделать? Ничего!

– Ничего не надо делать. У меня все под контролем. Я вытерла слезы подолом халата и села рядом.

– Контроль? Какой контроль, а? Ты ж уже не человек, Димка… Ты… Ты торчок. Конченый.

– Я не торч! – вдруг завопил он так, что я отпрянула. – Ты торчей видела когда-нибудь? Торчи, Ксюша, это те, кто в помойке около двадцатой больницы роются и использованные баяны оттуда достают! Торчи – это те, кто порошок в талой воде разводят, а иглу тупую о ступеньку затачивают! Вот это – торчи! А я, я нормальный, поняла? У меня все свое! Баян свой, ложка своя, даже пузырек – и то свой! Какой я торч?!

«Генри, а ты помнишь, как однажды семилетний Дюшка пришел из школы в слезах и рассказал, что его избил пятиклассник? Избил и приказал принести на следующий день в школу диск с компьютерной игрой? Я стала возмущаться, хотела позвонить директору, а ты тогда коротко ответил: „Сами разберемся“, и отобрал у меня телефонную трубку… А на следующее утро пошел вместе с Андрюшкой в школу, чтобы отловить того пятиклассника. И ты его отловил. И, схватив за шиворот, сказал, что это он тебе теперь должен диск с игрой, и еще по пятьдесят рублей, каждую пятницу… Ты тогда так напугал того мальчишку, что через неделю он перевелся в другую школу… А помнишь, как наш Дюша подцепил в лесу клеща? Ты его первый нашел у Дюшки в голове и потащил ребенка в поликлинику. Мы пришли уже к самому закрытию, и нас не хотели принимать, а ты ворвался в кабинет врача, что-то ему сказал, и нас сразу приняли… А еще ты заставил доктора позвонить в Солнечногорск и узнать, не было ли там случаев заболеваний энцефалитом, а потом неделю мерил Андрюшке температуру и жутко боялся, что он заболеет… А свадьбу нашу помнишь? Я приехала к ЗАГСу позже тебя и увидела твое пальто еще из машины. Ты обернулся на звук мотора, а я уже дергала ручку дверцы, чтобы поскорее выйти и подбежать к тебе, наплевав на лужи и высокие каблуки. Ты сжимал мое лицо в ладонях и целовал куда попало, а мне впервые в жизни было не жаль праздничного макияжа и тщательно уложенной сложной прически… Ты помнишь, Дима? Помнишь?!» Он ничего не помнил… Я смотрела на него и не видела. Я плакала и не чувствовала слез. Я теряла его и ничего не могла сделать… Я умирала вместе с ним.

«ДАЙ МНЕ ШАНС»

Через месяц мы с Димкой развелись.

Из ЗАГСа я вышла странно спокойная, серьезная и какая-то другая… Может, потому что снова попыталась обмануть судьбу и вернула себе прежнюю фамилию?

Я вышла и позвонила Димке.

– Дим, я забрала свое свидетельство. Ты за своим когда поедешь?

– Не знаю. Они по субботам работают?

– По-моему, да.

– Тогда съезжу в субботу. Мне не горит. Слушай, у тебя какие планы на вечер?

– Да никаких. А что?

– Я приглашаю тебя в кафе. Придешь?

– Приду. Во сколько?

– Я зайду за тобой в семь.

Я отпила вина из своего бокала и подняла глаза на бывшего мужа. Он сидел, не притрагиваясь к еде, и смотрел на меня в упор.

– Ты чего? – спросила и улыбнулась.

– Красивая ты у меня…

Я покраснела.

– Брось. Я ж с этими разводами-нервотрепками похудела на семь килограмм. Красотища просто.

– Не ерничай, Ксень. Сама знаешь, что я прав. Я ж для чего тебя пригласил сегодня?

– Ну, развод наш обмыть, – снова улыбнулась я.

– Нет, Ксюш. Я вот что сказать тебе хотел…

Димка занервничал, сунул в рот сигарету и поискал глазами на столе зажигалку. Я нашла ее первой и поднесла огонь к его сигарете.

– Спасибо. Так вот что я хотел тебе сказать…

И замолчал.

Время шло. Минута прошла. Другая. Третья почти закончилась. И тут Генри заговорил:

– Ксюшка, родная, ты не бросай меня совсем, а? Я же вижу, я тебе уже не нужен, ты себе другого подыскиваешь… Не надо, не торопись. Ты… Ты подожди немного, ладно? Я сам тебя освобожу. И все у тебя сразу сложится.

Я отодвинула от себя тарелку и положила локти на стол.

– Это в каком смысле освободишь? От чего?

– От себя. Подожди, не перебивай. Ты только скажи: у меня еще есть шанс? Ну, хоть один, а?

Я молчала.

Димка схватил новую сигарету и начал мять ее в пальцах.

– Если у меня есть хотя бы маленький шанс – клянусь тебе, я его использую. Я вылечусь. Я пойду учиться в институт. Я найду хорошую работу. И я снова предложу тебе выйти за меня замуж… Не перебивай меня, прошу. Я сделаю это по всем правилам, а не как в тот раз… Я приеду к тебе на белом лимузине, встану у тебя под окном и заору: «Ксюшка! Выходи за меня замуж!» И ты выскочишь на балкон, такая красивая, такая домашняя… А потом у нас появится дочка… Как мы с тобой хотели. Маленькая принцесса с твоими глазами. – Генри сломал в руках сигарету и полез за новой. – У меня есть шанс?

Я, вцепившись в скатерть, смотрела ему в глаза.

Вот он приносит мне Деда Мороза, мы засовываем в него батарейки и смотрим, как тот топает ножкой…

Вот он несет меня на руках в ванную, приговаривая: «Тихо, тихо, маленькая, не плачь… Больно, знаю… Но ты ж у меня сильная, ты потерпишь. Я тебя вытащу, обещаю. Ты у меня обязательно выздоровеешь!»

Вот обнимает меня и Андрюшку и говорит: «Вся наша семейка Адамс в сборе… Я вас люблю».

Вот в шесть утра приезжает с дачи, куда ездил ночью за цветами для первоклассника Андрюшки.

Вот стоит на коленях и спрашивает: «Ты выйдешь за меня замуж?»

Я зажмурилась и затрясла головой.

– Ксень, у меня есть шанс?

Я открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо.

– Есть. Только, пожалуйста, используй его, ладно?

– Клянусь, родная ! Обещаю тебе! И… Я тебя очень люблю. Сильно-сильно стискиваю зубы, и все равно у меня непроизвольно вырывается:

– Я тебя тоже, Димулька…

– Мартынов, сделай доброе дело! Я ходила по офису и грызла ногти.

– Все что хочешь. Что надо?

– Слушай, дело такое… Щекотливое, в общем. У меня Димка пропал.

– В смысле? Вы ж с ним развелись вроде… Извини.

– Развелись, помирились – какая тебе разница? – психанула я, но тут же взяла себя в руки. – В общем, я ему не могу дозвониться со вчерашнего дня. То гудок идет, а он трубку не берет, а теперь вообще абонент не абонент.

– И чего ты хочешь?

– Позвони в милицию, Сереж… Понимаю, просьба идиотская… Но мне не к кому больше обратиться. Позвони и спроси: у них там в обезьяннике Дима Вербицкий не сидит? Представься его братом… Мне звонить как-то неудобно…

Мартынов посмотрел на меня и протянул руку к телефону:

– Говори номер…

Через минуту он уже передавал мне разговор с дежурным.

– Нет у них Димки. Я спросил, куда еще можно позвонить, мне ответили, что в бюро несчастных случаев… – Сережка посмотрел на меня испуганно и поежился: – И телефончик дали. Звонить будешь?

– Буду.

Набираю номер.

– Алло, у меня пропал муж. Вчера еще. Утром ушел на работу и до сих пор не вернулся. Телефон не отвечает… На работу позвонить не могу – номера не знаю. Одет? Черное полупальто, голубые джинсы, белый свитер с горлом, синяя шапочка. Ботинки не помню какие.. Шрамы? Да вроде нет… На ногах если только, много мелких… Татуировок точно нет. Родинки? Да, есть. На правой щеке три родинки, треугольником… Вербицкий Дмитрий Николаевич, восемьдесят первого года рождения. Нет? Да, телефон оставлю. Спасибо.

Я положила трубку и посмотрела на Мартынова. Он обнял меня.

– Ну, что ты раскисла-то? Никуда он не денется, дурочка. Ну, нажрался, может. С кем не бывает-то?

Я шмыгнула носом.

– Думаешь?

– Да уверен просто! Завтра найдется!

Но Дима не нашелся и на следующий день. Я не находила себе места, не зная, куда еще позвонить. Зато позвонили мне. С Димкиной работы.

– Здравствуйте, – поздоровались вежливо, – а Диму можно к телефону?

– Здравствуйте. А кто его спрашивает?

– Это с работы… Второй день не появляется. Он заболел? Я молчала.

– Алло, – заволновались в трубке, – вы меня слышите?

– Слышу, – тихо ответила я. – Дома его нет. Два дня уже. Я сама не знаю, что думать…

– Ну… Вы не волнуйтесь, найдется он, – неуверенно утешили меня на том конце провода. – Обязательно найдется. Передайте только, чтобы он сразу нам перезвонил.

– Хорошо.

– Спасибо, до свидания.

Я положила трубку, закусила губу и сделала то, чего не делала никогда: я позвонила Сашке.

Димкин лучший друг долго не брал трубку. Я ждала.

– Алло! – рявкнул недовольный голос.

– Саш, ты?

– Ну, я. Это кто?

– Это Ксеня Вербицкая, Димкина жена… Слушай, ты Димку давно не видел?

– Дня два уж точно. А что?

Я мешком обвалилась в кресло и заревела.

– Сашк, он пропал… Два дня его никто не видел: ни ты, ни я, ни даже на работе… Матери его даже звонить боюсь, она с ума сойдет. Я в милицию звонила, в бюро несчастных случаев – его нигде нет. Нигде, Саш!

– Тихо, Ксень, не паникуй… Я щас еще ребят наших поспрашиваю. Может, кто видел. И перезвоню тебе.

Сашка бросил трубку, а я набрала номер Димкиной тети.

– Тетя Нина, это Ксеня, здравствуйте.

– Здравствуй, Ксень. Что-то случилось?

– Нет… То есть да… Теть Нин, у меня Димка пропал…

– Как пропал?

– А я знаю? Пропал – и все! Два дня его нигде нету… Он к вам случайно не заходил? – спрашиваю уже на автомате, ни на что не надеясь.

– Заходил конечно. Позавчера. Я вздрогнула.

– А во сколько?!

– Щас точно скажу… Около четырех часов.

– А зачем? Просто в гости?

– Да прям, зайдет он просто в гости. Денег в долг просил… Я застонала.

– Полторы тысячи, да? Тетя Нина удивилась:

– Да… А ты откуда знаешь?

– Это доза, тетя Нина. Это доза. Полторы тысячи… И вы ему дали?

– Дала, конечно. Он мне ведь как сказал: ты, говорит, теть Нин, не волнуйся. Мне, говорит, через час зарплату дадут, и я сразу тебе отдам. Дай мне полторы тысячи, пойду пока кредит оплачу. Ну, я и дала. А что, не надо было?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю……..

– Ксень, а ты матери его не звонила?

– Нет. Боюсь ее напугать… Тетя Нина вздохнула.