/ / Language: Русский / Genre:detective

Танцуя с тигром

Лили Райт

Бесценное сокровище – посмертная маска Монтесумы – утеряно. А затем найдено. Продано и сразу украдено. Теперь разыскивается. Хрупкая беззащитная Анна, дочь известного коллекционера, должна отправиться в загадочную страну за древней реликвией, ведь только она может спасти репутацию отца. Яркий и жаркий колорит Мексики, опасности, подстерегающие на каждом шагу: Анне придется вести переговоры с бандитами, соблазнять влиятельных людей и в конце концов взять судьбу в свои руки. Потому что другие тоже охотятся за маской – и не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить ее.

Лили Райт

Танцуя с тигром

Джону Бахорик, который привез меня в Мексику, а также Лайле, Саре и Мерседес, благодаря которым мне захотелось остаться

Даже в трущобах Мехико до сих пор находят останки павшей Ацтекской империи.

Крэйг Чайлдс. Finders Keepers

© Lili Wright, 2016

© DepositPhotos.com / 3dsparrow, shtonado, обкладинка, 2016

© Hemiro Ltd, видання українською мовою, 2016

© Книжковий Клуб «Клуб Сімейного Дозвілля», переклад та художнє оформлення, 2016

* * *

Пролог

Лопата черного археолога вгрызалась в почву с настойчивостью пылкого любовника. Законченный метамфетаминщик, он копал, постоянно дергаясь, и напевал похабную песенку про женщин и героин. Его тело источало отвратительный терпкий запах. Он чувствовал это, но его не заботили ни собственная вонь, ни влажность воздуха, ни раскрошившиеся зубы, ни то, что его кожа, словно шерстью, была покрыта смешавшейся с потом пылью. Другой бы на его месте жаловался на свои колени, на измученную упорным трудом спину. Жалкие бабы. Обдолбанный, он мог работать часами, не теряя самообладания, не останавливаясь, чтобы перекусить, не пугаясь завываний призраков ацтекских богов. Все, что имело значение в жизни, было давно погребено, сокрыто, утеряно, боялось показать свое истинное лицо, и он это знал. Мало кто имел достаточно смелости и воображения, чтобы ввязываться в раскопки.

Кристофер Мэддокс находился далеко от дома. Американец в Мексике, вышвырнутый из колледжа прямо в грязь, блаженный. Религию можно найти где угодно. Два дня назад его кирка наткнулась на краешек то ли погребальной урны, то ли короны – реликвии, за которую, как он надеялся, ему удастся получить столько, сколько нужно, чтобы отправиться в Гватемалу, где наркотики стоили дешевле манго, где женщины встречали тебя тортильей[1] и сочной козлятиной. Гва-те-ма-ла. Четыре ласкающих слух слога, которые в итоге означали всего лишь гамак да песни. Черный археолог. Так он себя называл. Альтер эго, двойник, тень в лунном свете – герой истории, которая началась, когда неприметный паренек из торгового центра в штате Колорадо откопал мексиканское сокровище, спасшее ему жизнь.

С головы соскользнул налобный фонарик. Он поправил лампочку. От холода капли пота на лбу застыли и в свете фонаря выглядели как корона из бисера. Под землей может случиться многое. Апокалипсис. Асфиксия. Попокатепетль[2]. Обвал в пещере. В любую минуту могут наброситься pinches federales[3]. Он поднял свою старую зубную щетку и, аккуратно счищая пыль, наблюдал, как камни обнажаются перед ним, словно стриптизерша. В мозгу пульсировали мысли о сексе. Мэддокс копал, не задумываясь о времени. Копал, не думая о смерти. Кожа нестерпимо зудела. От волнения, от насекомых, которые, казалось, ползали под кожей наркомана, от дрожи из-за кромешной темноты, от возбуждения перед встречей с находкой.

Краем глаза он заметил тень. На стене пещеры возникла фигура, видение: обветренное лицо его матери мелькнуло на испещренной трещинами породе. Ее рука, вся в пятнах, потянулась к нему, словно пытаясь выдернуть его из этой пропасти. В груди черного археолога что-то взорвалось. Схватив кирку, он стал наносить удары по почве, не заботясь о том, что может сейчас разрушить. Осколки найденного всегда можно заложить цыганам. Он просто хотел получить то, что ему полагалось. Сейчас. Сейчас. Сейчас. Ahora[4]. Da-me-lo[5].

Ангел вздохнул. Дьявол прикусил губу. На поверхности лежала находка. Пятьсот лет ацтекской истории оказались в мародерских руках. Черный археолог качнулся назад, почувствовав головокружение, и затянул «sweet baby Jesus»[6], ведь он больше был не один в этой пещере. На него воззрилось лицо, бирюзовая маска с единственным глазом.

Черный археолог ворвался в Мехико. Проезжая в такси мимо Reforma[7], он подбрасывал маску на коленях, нежно поглаживал это расколотое лицо, безумную плеяду голубого и зеленого. Две змеи сплетались на лбу. Рот искривился в гримасе, которая оголяла сомкнутые зубы, выполненные из белых ракушек. Одного глаза не хватало. Другой не открывался, что означало только одно: маска была посмертной.

Черному археологу хотелось взвыть. Он собирался ворваться в изысканные антикварные магазины в Zona Rosa[8] в ритме сальсы, подняться по мраморным ступеням музея археологии и посмотреть на потрясенные лица чиновников, когда они увидят, что грязный гринго с двадцатью баксами на счету нашел национальное достояние. Но было кое-что, в чем он нуждался больше, чем в признании, деньгах или любви. Доза.

Таксист привез его на конспиративную квартиру. Проклятый мерзкий дом. Пристанище cholos[9] и хулиганов, хранилище денег, вырученных за продажу наркотиков, кладбище для тех приговоренных, которых рубили в салат и бросали в братские могилы разлагаться на ветру. Это место называли безопасным, но вряд ли кто-то здесь мог чувствовать себя в безопасности. У ворот черный археолог сверкнул именным мобильным телефоном, своей единственной вещью, которая имела какую-то ценность. Рейес оплачивал счета. Ему нужна была связь со своими людьми двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. На пороге передней двери Фео, человек-пивная-банка, поигрывал мышцами. Альфонсо, стоя на цыпочках, обутый в кеды, выглядывал из-за его плеча. Тело парня было усеяно татуировками так густо, что он не нуждался в одежде. Выведенное над верхней губой слово издалека выглядело как кривые усы.

Черный археолог вынул свой товар.

Фео перевернул маску, осмотрел ее, презрительно усмехнулся и предложил тысячу долларов.

Археолог разочарованно покачал головой:

– Мне надо вдесятеро больше этого.

– Твое дело копать. А мы решаем, сколько это стоит.

Ярость закипела в крови черного археолога. Придурки, жадные mensos![10] Будто его работа ничего не стоит. История не имеет ценности. А для них важна только очередная поездка к границе с целью сбыть наркотики. Да, он должен был поговорить с кем-то, обладающим IQ.

– Мне нужно поговорить с Рейесом.

Фео бросил на него быстрый взгляд:

– Никто не может поговорить с Рейесом. Никто даже не видится с Рейесом.

Это была правда. За три года, проведенных здесь, черному археологу ни разу не довелось встретиться с этим человеком. Наркобарон постоянно менял местоположение, каждый день появляясь в новом городе, в новом обличье. Пентхаус в Масатлане. Канализационный коллектор в Сьюдад-Хуаресе. Человек тысячи лиц: попрошайка, хипстер, генеральный прокурор. Ходили слухи, что его настоящее лицо похоже на старческую мошонку. За глаза люди называли Рейеса El Pelotas[11]. У него отсутствовала половина правого уха. Рейес был воротилой, Patrón, который считал себя интеллигентом; он коллекционировал антиквариат тоннами, обожал посещать открытие новых галерей и наслаждался розовым шампанским. Он мог появиться на ранчо, купить любую маску; закрыть ювелирный магазин, бросить золотые кольца детям на игрушки. Подобно волшебнику, он мог заставить мужчин исчезнуть, а женщин разрéзать пополам.

– Передайте Рейесу, что у меня для него кое-что есть. Скажите, что это стоит его времени.

Фео ухмыльнулся, предвкушая увлекательное зрелище.

– Ах, ну что же, ладно, проходи. – Он провел археолога по коридору к винтовой лестнице, ведущей внутрь. – Я сообщу Patrón’у, что его любимый пещерный человек сгорает от нетерпения встретиться с ним. Располагайся, чувствуй себя как дома. Выпей.

Археолог остался с Альфонсо ждать в полумраке. Перед самым большим в мире телевизором стояли два повидавших виды дивана, на которых они и расположились. Мэддокс сцепил ладони над маской, которая накрывала его пах, и разглядывал пуленепробиваемые окна. В одной из панелей он заметил три отверстия от выстрелов. Пули были выпущены изнутри.

Альфонсо затянулся сигаретой и почесал подбородок.

– Ты настоящий идиот, в курсе?

– Regalame un tabaco, compa[12].

Альфонсо бросил ему пачку и зажигалку:

– Последняя воля умирающего.

Здесь каждый улыбался, не испытывая никаких эмоций. Звук шагов по ступеням. Два человека. Первый остановился на лестничной площадке. Левая рука расположилась на перилах, правая сжимала в кармане ствол пистолета. Рейес был невысок, приземист. Его массивная грудь медленно поднималась и опускалась, он тяжело дышал. Он был одет в тренировочные брюки и белое пончо. Соломенная шляпа с развевающимися розовыми лентами скрывала большую часть его лица. Дикое сочетание местного колорита. Черному археологу не терпелось посмотреть на ухо, но он пересилил себя и опустил голову.

– Ты хотел со мной поговорить? – Тон Рейеса был ровным, но холодным.

Археолог учтиво кивнул и достал маску. Он гордился своим испанским, знал, как правильно себя преподнести. Скромно и в то же время витиевато.

– Patrón, con todo respeto[13], сегодня я принес вам восхитительное сокровище. На то, чтобы откопать его, у меня ушло два дня.

Ответа не прозвучало. Никто не может поговорить с Рейесом. Никто даже не видится с Рейесом. У археолога пересохло в горле. Он понял свою ошибку.

– Этой маске пятьсот лет, – продолжил он. – Она принадлежит музею. Это обложка «Time Magazine». Эта маска была создана, чтобы превратить могущественного человека в бога.

Рейес уставился на него, словно лицо Мэддокса было охвачено пламенем.

Черный археолог сделал еще одну попытку, на этот раз более прямо.

– За нее легко дадут больше двадцатки, но я возьму десять. Сегодня.

Рейес не смотрел ему в глаза. Сначала археолог подумал, что всему виной его корявый испанский, но потом осознал более унизительную правду: Рейес игнорировал его, потому что он – больной на голову наркоман, который лебезит, чтобы выцыганить денежки на очередную дозу. В груди вскипела черная злоба. В порыве гнева он мог совершить глупость. Голени под джинсами дрожали. Бешено тикали часы, или, быть может, это колотилось его сердце.

Наконец Рейес швырнул пачку песо. Сверток упал, да так и остался лежать, словно мертвый зверь, к которому никто не хотел прикасаться. Альфонсо забрал маску. Черный археолог опустился на колени перед деньгами, понимая, что пересчитывать не стоит.

– А теперь принеси мне следующую, – прорычал Рейес.

Часть первая

Бóльшую часть своей жизни я носила маску. Так делает подавляющее большинство людей. В детстве я закрыла лицо руками, думая, что если не могу увидеть отца, то и сама для него невидима. Когда я поняла, что ошиблась, стала прятаться под масками на Хэллоуин: клоунов, ведьм и Рональда МакДональда. Много лет спустя, посетив Мексику, я осознала, как далеко эта маска может тебя завести. На пыльных улицах деревенские жители превращались то в ягуаров, то в гиен, то в самого черта. Годами мне казалось, что обряд надевания маски – это способ начать с чистого листа, стать кем-то новым, совершенно другим. Теперь я знаю намного больше.

Из неоконченных мемуаров Анны Рэмси, 2012 год

1

Анна

Она оделась в черное. Цвет монахинь и ведьм, цвет самых отдаленных уголков вселенной, где гравитация не оставляет лучу ни единого шанса вырваться из кромешной тьмы, название маленьких ящиков, установленных в самолетах, тех самых, что объясняют причины катастроф. Она выбрала зеленые сережки под цвет глаз, лифчик, который подчеркивал соблазнительное декольте. Застегнула на лодыжках ремешки сандалий, прибавивших к ее росту три дюйма – ровно столько, сколько было нужно, чтобы смотреть прямо в глаза своему жениху.

Она подъехала к музею и позволила парковщику припарковать свою машину. Было так морозно, что выдыхаемый воздух напоминал дым.

– Я ненадолго, – бросила Анна парню, протягивая ему пару баксов. – Поставь у выхода.

Вечеринка была в самом разгаре. В зале с высокими потолками непринужденно вели светские беседы и обменивались последними сплетнями модные гости. Геи в обтягивающих брюках и галстуках цвета спелого мандарина. Бледные нимфетки в мини-юбках из тафты, ковбойских шляпах с небрежно заплетенными косами или в очках Кларка Кента[14] словно пытались доказать, что могут быть красивыми, как бы уродливо ни вырядились. Важные персоны, меценаты, потомки Рокфеллеров и Гуггенхаймов, женщины с именами вроде Тутти и Фрито. Их тонкие волосы были уложены в прически, напоминающие шлем гладиатора, а покрытые пятнами запястья бессильно свисали под тяжестью браслетов.

– Я буду твоим отражением, – мурлыкала в колонках «The Velvet Underground»[15].

Анна взяла с подноса бокал шампанского, провела рукой по платью, разглаживая ткань. На ее пальце сверкнуло помолвочное кольцо. Мимо проплывали знакомые лица. Художники. Знаменитости. Критики. Мужчина, который принуждал ее переспать с ним. Она ответила, что больше не занимается этим. Она была вместе с Дэвидом. Моногамия, добродетель, больше похожая на болезнь. Забавный факт из мира животных: самцы богомола не способны к совокуплению, когда у них есть голова, поэтому половой акт у богомолов начинается с того, что самка откусывает голову своему любовнику. По всей видимости, нечто подобное произошло и с Дэвидом. Он потерял голову на Сентрал-Парк-Уэст, пока его тело трахалось в Виллидж[16].

Шампанское ударило ей в голову. После утреннего сахарного пончика у нее во рту не было ни крошки.

Анна осушила бокал, взяла еще один, затем отправилась на поиски жениха. На стенах висели изображения банок супа «Кэмпбэлл’c», фото Мэрилин Монро, безвкусные черно-белые кадры из фильма «Фабрика». Все дешевое, яркое, кричащее и повторяющееся.

Она нашла его в окружении поклонников в зале Дэмьена Херста – он вел светскую беседу около акулы в формалине. Анна взглянула ему в глаза и ничего не почувствовала. Их три года, проведенные рядом, будто зайцы в шляпе фокусника. Вместо того чтобы влепить ему пощечину или дать волю эмоциям, она ушла в себя и позволила своему лицу засиять безграничной любовью. Она раскрыла ему всю себя, пожалуй, впервые в жизни. Всего несколько часов назад она пошла бы на что угодно, лишь бы сделать его счастливым.

Дэвид отблагодарил ее игривой усмешкой. Круг поклонников разомкнулся, давая ей возможность присоединиться.

Черный, цвет скорби.

Черный, цвет, который ты никогда не сможешь вернуть обратно.

– Анна, – произнес он. – Ты выглядишь…

Она скользнула к нему в объятия и приникла губами к его губам. Это был не просто легкий сердечный поцелуй в честь встречи или воссоединения после долгой разлуки, но полноценное объятие всем телом. Обнаженные руки обвили голову Дэвида, пальцы нежно играли с его короткими волосами, грудь, вздымаясь, терлась о лацканы его пиджака, а низ живота дразняще прижимался к его бедрам, да, в том самом месте. Он замер, смутился, удивленный, но затем привлек ее к себе. Анна вложила в этот поцелуй всю себя, три года безумного влечения и доверия, три года планов на завтра и послезавтра, три года гребаной моногамии. Ее язык медленно проник в его рот в ту секунду, когда ее ладонь скользнула в его нагрудный карман.

Черный, цвет секса.

Черный, цвет пепла, который оставляет после себя всепожирающий огонь.

Она выпустила его из объятий. Дэвид в замешательстве нахмурил лоб. Его губы собрались в букву «о», а длинные пальцы достали изо рта чужеродный предмет, который оказался там после поцелуя. Любознательные гости подступили ближе; их блестящие лица преисполнились похотливым восторгом, когда они увидели, как невозмутимый Дэвид Флэкстон, куратор направления современного искусства в Метрополитен-музее[17], открывает рот и достает оттуда кольцо с бриллиантом. Но еще бóльший фурор произвел его нагрудный карман – оттуда торчала пара бежевых женских трусиков.

2

Садовник

Когда девушка из магазина канцелярских товаров сообщила, что ее семья переезжает в Веракрус, у Хьюго появилось ощущение, будто кровь покидает его тело. Он спросил: «Когда?», и Лола ответила: «Через две недели». Он спросил: «Давно ли ты об этом знаешь?», и Лола ответила: «Я узнала от них только вчера». Хьюго бродил взад-вперед по магазину, затем изо всей силы ударил кулаком по прилавку – потому что она уезжала от него и потому что в Веракруcе каждый мужчина сможет увидеть то, что увидел он, и вдохнуть тот аромат, который вдыхал только он. И то, что сейчас принадлежало лишь ему, может быть украдено любым мужчиной, который заглянет за канцелярскими принадлежностями.

Как хороший пожар, их любовная история началась с бумаги. Хьюго собирался написать двоюродной сестре в Техас, и ему понадобилась та самая тончайшая, тоньше крыла бабочки, бумага, на которой даже самые твердые намерения выглядят как мечты. Он вошел в papelería[18], и стоявшая за прилавком девушка улыбнулась. У него замерло сердце. Она была в желтом платьице с белым бантом, словно школьница, ошеломительно свежая и женственная. На ее руках были тонкие кружевные перчатки без пальцев, которые застегивались на кнопку. Первый посетитель заплатил за ручки, второй попросил сделать копии документов. Дверь со звоном захлопнулась, оставив их вдвоем, Хьюго и девушку, в окружении карандашей, компасов и ручек с невидимыми чернилами.

– Чем я могу помочь вам? – спросила она.

И Хьюго показал ей свою похоть, алую, как персидский ковер. Девушка игриво накрутила прядь волос на палец, намекая мужчине, что она способна дать многое, стоит ему только захотеть. В своих мыслях Хьюго коснулся ее так нежно, как только мог, легонько провел кончиками пальцев по ее молодому бедру. Он был садовником, человеком, который умел обращаться с требовательными цветами. Его вожделение льстило ей, и он это видел. Ей доставляло удовольствие чувствовать себя соблазнительной в глазах незнакомца, пирожным в кондитерской, слишком красивым, чтобы его съесть. Он был мужчиной. Может быть, одно только это оправдывало, почему он так хотел девушку в желтом платье, почему он не спросил, сколько ей лет. Если уж она была достаточно взрослой для работы в papelería, то, значит, вполне могла справляться с деньгами и мужчинами. Хьюго произнес в точности то, что вертелось на языке:

– Я пришел за канцтоварами, но увидел тебя.

Он подумал о своей жене. Ее лицо возникло перед ним в прорвавшемся в магазин луче света, и она глядела на него так укоризненно, что он отвернулся. После этого он больше не думал о ней. Ни тогда, когда льстил девушке, ни тогда, когда нежно коснулся подушечкой пальца внутренней стороны ее руки. Ни тогда, когда он повел ее в подсобное помещение, сунул руку ей между ног и обнаружил, что девушка из магазина канцтоваров ходила на работу влажной и голодной.

Каждый день после обеда Хьюго возвращался. Однажды он тайком взял наушники девушки, послушал песню Ромео Сантоса – «Если я задеру твою юбку, разрешишь ли ты мне»[19] – и сделал собственное «Непристойное предложение». Он поцеловал ее в ухо, запустил пальцы в ее волосы, провел мелом по ее коже, оставив на ней подобие тату. Когда из зала послышался голос покупателя: «Здесь есть кто-нибудь?», он прижал к ее горлу линейку. После того как дверь захлопнулась, девушка засмеялась и лизнула его ладонь. Его желание вспыхнуло, как головка спички. Он хотел взять ее невинность. Он хотел построить для нее пирамиду, которая доставала бы до самого солнца. Он хотел посадить ее в клетку, кормить ее гуавой и вливать в нее свое семя каждый день. Он хотел, чтобы это дитя подарило ему дитя, которое переживет их обоих. Она назвала его Papi[20], беря его в рот. Все-таки она уже не была ребенком. У нее была грудь. Волосы. Ее атласные перчатки были выбраны в тон трусикам. Она была настолько взрослой, что он не мог помочь ей с домашним заданием. Он швырнул книгу по математике обратно на прилавок, поднял подол платья девушки и медленно вошел в нее, шепча:

– Ты маленькая школьница. Вот все, что я знаю.

Но сейчас она уезжала от него. Костяшки его пальцев были разбиты в кровь. Он видел, как люди в ярости били стены, и только сейчас понял, какое это удовольствие. Он снова ударил.

– Basta![21] – воскликнула девушка и потянула его за руку. – У меня есть для тебя кое-что.

Она нагнулась, ища что-то под прилавком. Хьюго рухнул на стул. Девушка уселась ему на колени, узкие джинсы дразнили его бедра. Она протянула ему упакованный подарок. Он развязал ленту, стараясь быть аккуратным и показать себя с лучшей стороны. Это была книга об истории ацтеков. Хьюго видел, что она гордилась этим взрослым подарком, и удивлялся, почему она выбрала именно эту книгу. То ли потому, что он разговаривал на науатль, языке мексиканских науа, своих предков, одного из первых ацтекских племен. А может быть, тем самым ей хотелось сказать ему, что однажды она поступит в университет, станет больше чем просто продавщица, забеременеет в двадцать лет, будет рожать детей и жить в доме с двумя комнатами и металлическими опорами для второго этажа, который никогда не построят. Он переворачивал страницы – Акамапичтли[22], ацтекские воины и жрецы – и чувствовал себя безнадежно слабым перед этими храбрыми мужчинами. Лола погладила его по голове, стараясь утолить мужскую печаль. Натруженная рука Хьюго вцепилась в подол ее платья.

Она прочла вслух:

– Ацтекские жрецы проводили человеческие жертвоприношения в честь каждодневного восхода солнца. Быть принесенным в жертву было высшей честью для смертного, это значило, что его душа станет богом и будет вечно жить в раю. Жрец вводил избранного воина в Великий Храм Теночтитлана, вспарывал ножом его грудную клетку и вырывал бьющееся сердце.

Лола, обвив руками его шею, спросила:

– Если бы тебя принесли в жертву, как долго твое сердце билось бы для меня?

Она флиртовала с ним и выглядела безумно счастливой.

– Вечно, моя желтенькая школьница. Я бы преподнес тебе свое сердце на золотом блюде и после того, как ты меня съела, навечно остался бы жить в тебе.

Удовлетворенная ответом, девушка поцеловала его в ухо и продолжила читать:

– Затем из жертвы готовили блюдо, и каждый, кто отведал плоти, считался защищенным. Голову нанизывали на жердь, чтобы остался только череп, а содранную с трупа кожу жрецы надевали во время религиозных церемоний. Ничего не пропадало зря. Постоянные убийства задабривали богов и гарантировали равновесие во вселенной. На следующее утро небо окрашивалось в розовый цвет, словно в память о крови, пролитой в его честь.

Девушка уронила сандалию на шлейках и пошевелила пальцами на ногах.

– Это как Иисус. Сын Божий умер за наши грехи. Теперь во время таинства причастия мы вкушаем его плоть и кровь.

– Как любовь. – Хьюго заглянул ей под блузку. – Я проливаю свою кровь ради тебя.

У Лолы внутри все похолодело.

– Какую кровь? – насмешливо спросила она. – Какую жертву ты бы принес во имя нашей любви? Ты приходишь сюда и проливаешь себя внутрь меня, а потом идешь домой к своей толстой жене и курам. Если бы ты любил меня, то оставил бы свою уродливую жену, женился бы на мне и наказал бы моего отца, который подглядывает за мной, когда я раздеваюсь.

Хьюго нежно взял ее за подбородок.

– Это неправда. Твой отец – юрист.

– Мой отец – юрист, который подглядывает сквозь щели в дверях.

– Я убью его и украду тебя.

– Тебе нет до меня никакого дела.

Хьюго отвесил ей пощечину. Она схватилась за щеку, но не заплакала. От холодности ее взгляда у него замерло сердце. Он приник лицом к ее груди и вдохнул запах ее тела. Она пересмотрела слишком много мыльных опер. Она играет роль.

– Твой отец и пальцем тебя не коснулся, – произнес Хьюго.

– Его желания не дают ему спать по ночам. Он крадется по коридору, как рысь.

Хьюго казалось, что он отступает, теряя преимущество. Он не хотел ни жениться на девушке, ни вредить ее отцу. Его устраивало текущее положение вещей, каждый идеальный желтый день, и так много раз подряд – ровно, как книги на полке. Он даже полюбил магазин канцтоваров: запах чернил, яркие ручки и блокноты под стеклом. В магазине он снова чувствовал себя мальчиком, только с бонусом в виде секса, того самого вечно недостающего удовольствия, которое каждый мальчик расценивает как награду, едва успев повзрослеть.

– Дай мне время, – попросил он. – Я все улажу.

Но он ничего не уладил. Каждый день на той неделе он приходил домой и отправлялся к своим цветам, а потом набрасывался на еду, словно долгое время голодал. Когда жена спросила, что с ним не так, он ответил, что все в порядке, и тогда она заварила ему чай из трав, росших у них во дворе, и попросила совета у знахарки, которая приготовила любовное снадобье, и побрызгала его носки.

3

Черный археолог

Черный археолог заперся в конспиративной квартире, своем «безопасном месте», и пересчитал деньги, которые бросил ему Рейес. Две тысячи долларов. Оскорбление. Гроши. Плевок в лицо человеку и маске. Живому и мертвому. Он поднял жалюзи и замер, наблюдая, как ночь опускается на город. По всему Мехико матери готовили ужин. Отцы устраивались в своих креслах, как короли на троне. Дети писали карандашом в свои тетради неправильные ответы. Каждый день завершался в темноте.

Он ширнулся последним винтом.

Внезапный первый приход пронизал всю его сущность, сердце словно обдало горячим песком, а сам он наполнился сиянием, которое никогда не смог бы воспроизвести или описать, но, если бы его заставили дать этому имя, то, не задумываясь, назвал бы это любовью. Он упал на колени, прижался щекой к прохладному сиденью унитаза, представляя себе тысячу способов расквитаться с Рейесом: гремучие змеи, краска с повышенным содержанием свинца, проститутки с ядом.

Черный археолог рассмеялся, подумав, что неплохо было бы иметь компанию в голове. Станцевать с ними кадриль. Но все это было бредом наркомана, находившегося под кайфом. Ты не можешь приблизиться к наркобарону. Ты можешь только подохнуть.

Кто, мать его, носит шляпу с розовыми лентами?

Его блаженство омрачала одна маленькая деталь. У него закончились наркотики. Большую часть своего времени он был либо в одном состоянии, либо в совершенно противоположном. В пещере или вне ее. Богатый или нищий. Под кайфом или в ломке. Это составляло Принцип Равновесия Противоположностей по Мэддоксу, маленькую, придуманную им теорию, которая воплощалась в жизни так: его мрачная жизнь в Мексике была лишь внешней частью, поверхностью, обложкой книги, а не самой книгой. В долгосрочной же перспективе имели значение внутренний мир человека, его сердце, разум, душа, сущность. Если его внутреннее «я» оставалось верным себе, то внешняя оболочка могла предаваться сибаритским удовольствиям: женщины, метамфетамин, раскопки.

На самом деле не расслабляться было безответственно. Потому что для этого наступило самое время. Время для гедонизма и излишеств. Время позднее, чтобы успокоиться. Переродиться. Восстать из пепла для второго акта. Третьего. Мудрость была редкой находкой, которая давалась лишь тем, кто попробовал все и сразу.

В ванной монотонно капала вода. Он вслушивался.

Он хотел заполучить маску обратно, но к этому моменту Фео наверняка уже сфотографировал ее и зарегистрировал в их книгах. Черный археолог попытался забыть ту мелочь, которую швырнул Рейес, но стоило ему закрыть глаза, как ему ухмыльнулась посмертная маска, десять миллионов частиц бирюзы, приклеенных к раздробленному лицу человека. Ее единственный глаз словно подначивал: «Кто ты, черт тебя подери? Мужик или собака?»

Из-под двери пробивалась полоса света. Ось времени. Туго натянутая проволока. Стрела. Черный археолог долго смотрел на нее, пока не принял решение.

Он тайком выбрался из конспиративной квартиры, ощущая себя так, будто едет на коньках адреналина. Через десять минут он подошел к киоску по продаже апельсинового сока. Пико все еще был ребенком, но на него уже можно было положиться. Он носил бейсбольную кепку «Хьюстон Астрос», а на шее – золотое распятие. Его лицо напоминало большую тарелку – такое же круглое и… увы, такое же пустое. Оно было усеяно прыщами. Пико был толстым. Еще один ничей güey[23]. Где была его мать? Черный археолог давал ему деньги на леденцы и прочие забавы, но не знал значения испанского слова, последнего в списке рождественских желаний Пико. Мэддокс положил голову на сложенные вместе, как у ангела, ладони.

– У тебя сегодня свидание? – рассмеялся Пико.

– Большие сиськи, – ответил черный археолог, изображая руками грудь.

– Дай мне пару минут. Последи за магазином.

Пико выскочил из-за прилавка и бросился в miscelánea[24], а через некоторое время появился вновь, сияющий, с пузырьком в руках.

– Подожди-ка еще минуту.

Он очистил апельсин и выжал его в кувшин. Пико всегда угощал своих клиентов свежевыжатым соком, словно желая быть уверенным, что все его наркоманы получают свою дозу витамина С. А может быть, с мякотью под ногтями он не вызывал подозрений у полицейских и у своей abuela[25]. Он протянул черному археологу стакан сока и коричневую сумку.

– Дружище, вот тебе бесплатный совет, – произнес Пико. – Прими душ, и тебе не придется накачивать ее дурью, чтобы затащить в постель.

Мэддокс ухмыльнулся волчьей улыбкой:

– А вот мой тебе дружеский совет. Попроси у фармацевта лекарство, чтобы почистить лицо.

– Cabrón[26], – выругался Пико, все еще улыбаясь: ему было приятно, что кто-то обратил внимание на его хреновую внешность.

– Эй, Пико.

– Что?

Черный археолог поклонился. Кровь прилила к его лицу. Он чуть не рухнул, но совладал с собой и удержался на ногах. Гарольд Ллойд, висящий на стрелках гигантских часов[27]. Безопасность прениже всего. Рядовой обыватель. Господин Никто с большой буквы.

– Vaya con Dios[28], – произнес он и в шутку, и всерьез.

– Dios? – переспросил Пико. – Мы сбагрили Господа американцам вместе с Техасом.

– А мы перепродали его китайцам.

Пико пожал плечами. Мексиканцам не хотелось слышать об американских трудностях.

Прихрамывая, черный археолог спускался вниз, его бедра затекли от долгого пребывания в пещере. Хромота появилась у него недавно, но очень шла ему, придавая Мэддоксу образ пирата. Вспотевшие руки оставляли следы на сумке. Он был готов ширнуться в первом попавшемся переулке. Сейчас всегда важнее, чем потом. Его пугали последствия выпитого сока. Апельсины могли быть отравлены по заказу Рейеса.

Он завернул за угол и швырнул чертову чашку в стену. Сок брызнул на штукатурку, как будто взорвалось новое солнце.

Той же ночью он рухнул на кровать на конспиративной квартире. Не то чтобы он мог спать. По дому, словно дым, кружили привидения. Все эти мертвые ребята – неудачники и трусы, убийцы и жулики. Кто скучал по ним? Кто любил их? Кто заботился о них так, что удосужился отделить кости ног от костей рук? В мешочке, который дал ему Пико, лежали десять белых пуль. Сложно быть уверенным в чем-то такого маленького размера. Мэддокс положил их в карман на бедре. Коварный, как Кортес[29], он отправился на разведку.

Тайный дом предназначался для людей Рейеса. Здесь они отдыхали, здесь же хранили наркотики и прятали недавно угнанные автомобили. На первый взгляд это был самый обычный дом: три этажа, гараж на четыре машины, высокий забор от любопытных глаз, трава, жесткая, словно спички. Внутри же складские помещения находились под постоянным наблюдением. Как правило, охранники ютились на первом этаже, обмениваясь SMS’ками, но сегодня играла в покер веселая троица: Фео, Альфонсо и с ними еще какой-то придурок. Когда черный археолог поднялся по ступенькам, мужчины положили карты. На шее у них, словно молчаливые гитары, болтались АК-47. В углу валялась пустая литровая бутылка «Cuervo».

– Señor arqueólogo![30] – крикнул Фео. Его лицо было красным и опухшим. – Принеси нам еще текилы! – Он нерешительно поднял автомат.

Археологу пришло в голову пять вариантов ответа, но вместо этого он спросил:

– Dónde?[31]

Фео указал автоматом на третью дверь:

– В подвале, вместе с призраками. Вали, педик. Заслужи свою подачку.

Черный археолог нащупал выключатель и стал спускаться вниз по лестнице, готовясь увидеть гору трупов, но, к своему удивлению, не обнаружил там ничего, кроме груды садового инструмента, колючей проволоки, корма для собак и бутылок отбеливателя. Возле водонагревателя стоял ящик текилы. Мэддокс постоял пару минут, задумавшись о том, насколько самые трудные вещи подчас просты и насколько трудны на первый взгляд самые простые. Он вспомнил, как когда-то со школьными друзьями прыгал с утеса в Элевен-Майлc, как они вглядывались в пучину волн, как видели два выступа скал под обжигающе ледяной водой, собирались с духом, пока один из них не бросил боевой клич: «Парни, вы хотели бы жить вечно?»

Черный археолог откупорил бутылку текилы, бросил в напиток таблетки, которые дал ему Пико, станцевал хулу[32], держа в руке бутылку и дожидаясь, когда содержимое растворится. Затем он вставил пробку обратно и побежал вверх по лестнице, преодолевая две ступени за раз.

– Caballeros[33], позвольте преподнести вам сей божественный напиток.

Он отвернул колпачок бутылки с взмахом, достойным истинного метрдотеля, и притворился, что сделал глоток.

Фео в недоумении уставился на него:

– Он пьет из нашей бутылки. Что это за обслуживание?

– Пристрели его, – буркнул Альфонсо и поджал татуированную губу.

Фео приставил дуло автомата к груди черного археолога. Опасная игрушка уперлась прямо ему в сердце, грозясь выстрелить. Вечно пересохшее горло Мэддокса вдруг наполнилось слюной. Нельзя спорить с глупостью. Надо подождать, пока она пройдет сама.

Третий парень взял бутылку, сделал глоток и вытер губы.

– Если ты его прихлопнешь, я не буду прикрывать твою задницу. Придется тебе самому объяснять Рейесу, что случилось с его драгоценным землекопом. А не сможешь – отправишься вслед за ним.

Фео посмотрел на панка. У него появился новый враг. Он поднял автомат, так что теперь дуло смотрело прямо в лоб третьему парню. Убивать его он не собирался, но если оружие выстрелит, то пуля не будет потрачена впустую.

– Ты забыл о картах. Твой ход! – рявкнул Фео. – И передай мне бутылку.

Черный археолог ретировался и заперся в ванной, затаившись в ожидании. Он долго рассматривал одинокий кран, цементную затирку, женственные изгибы пьедестала под умывальником. И, помедлив, дал имя тому, что только что совершил: он рискнул жизнью, чтобы поиметь Рейеса. Вот так, или просто он наконец-то решил за себя постоять.

Полчаса спустя он прокрался на цыпочках обратно в холл. Охранники, распластавшись, спали на полу. Он потрогал Фео за мускулистое плечо. Ноль реакции. Черный археолог вошел в первое хранилище и включил налобный фонарик. На полу были сложены брикеты марихуаны, в высоту доставая ему до колена. Неожиданно третий парень пришел в себя и поднял голову. Черный археолог скользнул в темноту и закрыл глаза. Здесь он мог встретить свою смерть, а мог и не встретить. Осознание того, что его жизнь висит на волоске, подействовало на Мэддокса, как стакан воды, выплеснутой в лицо. В задницу Гватемалу. Он должен вернуться домой. Осознать свои ошибки. Отдать матери три тысячи, которые он украл. Погладить ее натруженные ступни.

Он хотел, чтобы третий охранник снова отключился. Словно по команде, человек закрыл глаза и свернулся калачиком. Опять воцарилась тишина.

Дрожащими руками черный археолог открыл вторую дверь. Налобный фонарик вырезал в темноте фигурку, похожую на оригами. В этой комнате были свалены в кучу спортивные сумки, шлемы и оружие. Мэддокс провел пальцами по полкам, забитым реликвиями – вазами, урнами, магическими флейтами. Вещи, проданные им Рейесу, сбрасывались сюда и лежали в беспорядке и без всякого ухода. На кованой золотой маске лежал контейнер из-под курицы гриль на вынос. На горлышке урны эпохи майя балансировала большая бита для разборок между хулиганами. Черный археолог увидел ситуацию свежим взглядом: Рейес заявлял, что он – крупный коллекционер, но без Гонсалеса он не отличил бы собственную голову от задницы.

С нижней полки на него воззрилось знакомое синее лицо. Сукин ты сын, забери меня отсюда.

Черный археолог поднял маску с полки и просчитал следующие шаги. Он отправит фото Гонсалесу. Пусть тот найдет для него покупателя с толстым кошельком. Упоминать эту небольшую заминку с Рейесом совсем не обязательно. Просто сказать Гонсалесу, что Рейес пролетел.

Счастье – маску повстречать, дважды бы ее продать.

Он выбрался из комнаты, служившей хранилищем, и, напевая колыбельную наркоманам, пнул каждого из них ногой. Спите, сладкие малыши. Спите, милые мальчики. Даже самые отъявленные мерзавцы выглядят невинными во время сна. Лица мужчин были масками, которые они надели бы после смерти. Собственные лица, покоящиеся с миром.

Черный археолог скользнул в ароматную ночь Мехико, насвистывая Co-lo-ra-do. В его сумке ухмылялась посмертная маска.

4

Анна

Анна изо всех сил давила на педаль газа. Несмотря на прохладу, она опустила стекла окон.

Голые деревья, каменные стены и классический рок на радио. Каждая песня напоминала ей пьяные медленные танцы в чьем-нибудь подвале. Она не любила. Она не была любима. И в том, и в другом была ее вина.

Она планировала вернуться домой и встретиться в Коннектикуте с отцом. Вдали от городской суеты она соберется с силами. Такой утонченный эвфемизм, чтобы определиться с тем, что, черт побери, делать дальше. Придется рассказать отцу, что она передумала и что ей, в конце концов, нужны деньги. Выяснить, когда и сколько. Она бросит Дэвида и съедет с их общей квартиры. Отменит свадьбу. Отменит медовый месяц. Никакого месяца. Никакого меда. Какой же надо быть идиоткой, чтобы впасть в такую зависимость от него, присосаться к нему, как жирный клещ к собаке.

Она отхлебнула «Хосе Куэрво» из грязного кофейного стакана. В носу тут же почувствовалось блевотное послевкусие текилы. От крайней степени усталости ее скулы посерели. Она почти не спала. После своего умопомрачительного выхода в свет в образе женщины-кошки она провела ночь, свернувшись клубочком на футоне своей подруги по йога-классу Хармоники. Осушая бутылку шардоне и щедро поливая постель слезами, она проверяла входящие сообщения на телефоне в догадках, огорчен Дэвид или чувствует облегчение. Как она могла не заметить происходящего? Ведь была же та ночь после их поездки в Китай, когда он сказал: «Я не чувствую близости между нами». Она сидела рядом с ним и пошутила в ответ: «И насколько же близко я могу к тебе подобраться?» Наверняка его новая помощница Кларисса сумела подобраться невероятно близко. По всей видимости, многие женщины с удовольствием подбирались близко к Дэвиду и его видеокамере. Кем он себя возомнил – Энди Уорхолом?[34]

Ей не стоило позволять себе вздремнуть часок. Она всегда ненавидела эти короткие промежутки дремоты, которые высасывают из тебя последние соки, но в тот момент для нее было важно выглядеть свежей на мероприятии у Дэвида, придать лицу храбрость, а образу – харизму. Если получать удовольствие от чужих страданий – злорадство, то каким словом назвать обиду на успех любимого человека? Мелочность. Нет, предательство. Конечно, она надеялась, что выступление Дэвида произведет фурор в богемных кругах. Она хотела этого для Дэвида, но даже больше – для самой себя и ее отца.

В комнате для гостей было чисто. Анна рухнула на белоснежные простыни. Они были украшены монограммой. ДОФ. Дэвид Оливер Флэкстон. Подарок от его матери. Узость односпальной кровати была ей приятна, Анна словно была гостем в своей собственной жизни: чемоданы собраны, отъезд – завтра. Через час она проснулась, вытянула ноги и пальцем ноги почувствовала что-то мягкое в дальнем конце кровати. Кремовое, с кружевами, сотканное из нежного шелка.

Это было не ее нижнее белье. Эти бежевые, песочные, верблюжьи, желтовато-коричневые, палевые, цвéта молодой кожи, цвéта свежего бисквита, цвéта экрю, телесные трусики бикини c потяни-за-меня лентой на каждом бедре могли бы принадлежать худенькой младшей сестричке Дэвида, да только у него не было сестры, и у Анны тоже ее не было. Возможно, это была гостья. Какая гостья? Такое откровенное белье Анна носила в ту пору, когда спала с едва знакомыми мужчинами. Подобное нижнее белье она носила до Дэвида.

Она подбежала к его шкафу, проверила висевшие там рубашки, порылась в ящике с носками. В поисках чего? Визитки? Еще одних трусиков? Кто покидает квартиру без нижнего белья? Счастливые люди. Люди, которые только что потрахались.

Ноутбук Дэвида лежал на его столе. Анна открыла верхний ящик, где находилась стопка распечатанных паролей, и выбрала один. Имя пользователя Google: DFlakston. Пароль: Plastic. Никогда прежде она такого не делала.

Его папки входящих сообщений были заполнены. Миллион срочных писем об открытии выставки. В подпапке с темой «Личное» были письма от матери. Подпапка «Налоги»? Разный хлам. «Страховка»? Страховка! Отчего бы не заглянуть сюда? Email’ы от Клариссы, его помощницы. С вложениями. Еще пара кликов, и Анна увидела саму Клариссу. Молодую, стройную, со спортивной фигурой и вообще без нижнего белья.

На светофоре у ресторана «Swifty’s» Анна плеснула себе еще текилы. Потом съела маринованное яйцо. Белок. Поддержание водного баланса. Если она будет есть как можно меньше, а пить как можно больше, то вскоре сумеет проскользнуть сквозь замочную скважину в новый мир. Как наиболее тактично отозвать сто пятьдесят приглашений на свадьбу? Или плохие новости уже растеклись в широких кругах самостоятельно, как сточные воды после дождя?

Пробка у торгового центра. «Hardee’s»[35]. Метро. Красный свет. Анна увидела в зеркале свое отражение. Время преобразиться. Забыть об образе преданной невесты, заботливой гусыни, корзины для раздельного сбора мусора. Вернуть старую Анну. Пьющую, курящую, сексуальную шлюху. Если мужчина, который ненавидит женщин, – женоненавистник, то кто тогда женщина, которая ненавидит мужчин?

Умная женщина.

Анна зашла в супермаркет, купила продукты. Весь рацион ее отца состоял из сыра и арахиса, которые остались после Рождества. Она приготовит ему обед. Из пяти групп продуктов. Тканевая салфетка. Отец обязательно оценит ее старания. Подъезжая к его дому по дороге, вымощенной гравием, Анна почувствовала, что ее голова вот-вот взорвется. Обветшалый дом. Очередной провал. Покосившееся крыльцо. Потрескавшаяся краска. Запущенные кусты. Как мог человек, увлеченный искусством, настолько забросить свое жилье? Тонкая пелена снега укрыла дом и двор вокруг него, как будто природа решила задрапировать весь этот беспорядок белой простыней. Когда он распродаст коллекцию, она настоит на том, чтобы покрасить дом и забор.

Она надула пузырь из мятной жвачки, с силой хлопнула дверью машины и прошла по замерзшему двору. Что она скажет отцу? Это он познакомил ее с Дэвидом. Они встретились на благотворительном вечере. Дэвид скрывал отсутствие интереса к маскам. Ее отец скрывал отсутствие интереса к Уорхолу. Довольно скоро Анна стала тем, что их объединило.

Она дошла до крыльца, взялась за перила. Почувствовала тупую боль в груди. Тяжелая пустота опустилась ей на плечи, заполнила легкие, мешая стоять прямо. C достоинством. Когда-то это отличало ее мать. Ее маму. Анна с грустью посмотрела через поле. Отсюда ей была видна сосна, стоявшая вдали.

Анна постучала и толкнула переднюю дверь от себя.

Отец как обычно сидел в любимом кресле. Несмотря на то, что коллекционер Дэниел Рэмси давно ни с кем не встречался, он по-прежнему одевался со вкусом и выглядел так, как будто в любую минуту был готов принять у себя распорядителя музея или прочесть лекцию в уважаемом университете. Плиссированные брюки. Рубашка со стоячим воротничком. Его любимый аляповатый жилет цвета хаки с множеством карманов, которого Анна стыдилась.

Он поднялся, чтобы обнять дочь, и его усталое лицо озарилось улыбкой. Он всегда радовался встрече с ней, отчего Анне было не по себе. Ей следовало бы навещать отца чаще.

– Какой приятный сюрприз.

Анна принюхалась. Сила привычки. После смерти матери отец пил с таким же удовольствием, какое раньше испытывал от появления в его коллекции новых экспонатов. Его коллекция мексиканских масок была признана самой большой в стране. Его страсть к алкоголю ничем ей не уступала. Понадобилась серьезная авария на автомобиле, чтобы убедить его в необходимости лечения от алкогольной зависимости, которое он неохотно посещал. Анна все равно волновалась.

Она оставила продукты на кухне и отправилась в гостиную. Она собиралась рассказать ему обо всем, но слова как будто застряли у нее в горле.

– Как прошло открытие? – наконец спросил отец, откидываясь на спинку кресла. – Я планировал его посетить, ты знаешь.

Анне удалось удержать отца от бокала пунша.

– Толпа клонов Уорхола. Ты бы плевался от отвращения. – Она огляделась. Стены гостиной были испещрены крошечными дырочками, словно расстреляны из дробовика. Единственное напоминание о том, что когда-то здесь висели маски. Она собралась с духом и выдавила из себя: – Помнишь, я говорила, что мне не нужна моя часть денег, что ты можешь вложить их в свое дело? Так вот, скорее всего, они мне все-таки понадобятся.

Отец почесал подбородок, избегая встретиться с ней взглядом.

– Они уже все подписали? – спросила Анна. – Ты никогда не рассказываешь мне новости.

Отец посмотрел в окно отсутствующим взглядом.

– Есть небольшое препятствие, – нерешительно произнес он. – Скажу иначе. Есть две новости. Одна – хорошая, другая – плохая.

Он вел себя очень странно. Анна настороженно уточнила:

– Какая плохая?

– Я хотел бы, чтобы ты прочла это сама.

Он подошел к письменному столу, достал из ящика конверт и протянул Анне письмо от Метрополитен-музея. Анна пропустила вступительные абзацы приветствия и прочла: «К сожалению, музей вынужден приостановить переговоры относительно приобретения коллекции масок Рэмси вследствие вызывающих беспокойство неточностей и несоответствий в документации. Нашему расследованию поможет любая информация о происхождении масок, а особенно документы, подтверждающие продажу. В частности, у нас есть опасения по поводу масок, связанных с Эмилио Луной и Рикардо Родригесом. У этих изделий обнаружены признаки фальсификации, отделки в древнем стиле и искусственной ржавчины. Мы также не уверены в достоверности книги “Танцуя с тигром”, где та же самая ложная информация, которая вызывает у нас опасения, представлена как факт».

У Анны пересохло во рту.

– О чем они говорят? Информация, которая вызывает у них опасения?

– Там приложен второй листок с исследованием.

Список содержал две дюжины пунктов, сопровождаемых цитатами из их книги.

«После изучения образцов дерева и краски наша экспертная группа подтвердила, что маски военачальников, фото которых помещены на тридцать седьмой странице, изготовлены не в начале века. Очевидно, они были созданы в течение последних десяти лет. Вопреки утверждению на сто двадцать второй странице, маски саранчи никогда не использовались в ритуальном танце в городе, именуемом Санта-Катарина. В Мексике существует девять селений с названием Санта-Катарина, но ни в одном из них не проводится “Танец урожая”. Эти рабочие маски являются исключительно декоративными и, вероятно, вырезаны для коммерческого использования».

Анна пробежала глазами по списку. Выходит, не только Метрополитен отказывается приобрести их коллекцию. «Танцуя с тигром», книгу, в создании которой она помогала отцу, обвиняют в недостоверности. В течение десятилетий отец мечтал об издании первого справочника мексиканских масок, но он никогда не закончил бы эту работу, если бы за дело не взялась Анна, оставившая место редактора в независимом издательском доме. В то время она перебивалась на халтурках, проверяя факты, – и за счет Дэвида.

Анна откинулась на спинку стула.

– Не могу в это поверить.

– Для них это возможность хорошо повеселиться, когда новости разлетятся по Сети.

– По Сети?

До Анны не сразу дошло, что позор может быть публичным. И кто тогда станет нанимать факт-чекером[36] человека, который не смог довести до ума собственную книгу?

Отец саркастично усмехнулся:

– Это сочная история для блогеров. Кто-то обвинит нас в мошенничестве. Кто-то будет более тактичен и скажет, что мы просто некомпетентны.

– Ты знаешь о мексиканских масках больше, чем кто-либо другой в этой стране! – вспыхнула Анна.

– Любой может ошибаться.

– Ты много пил.

– Можешь обвинить в моем алкоголизме глобальное потепление. Все кончено. Сейчас во мне столько алкоголя, сколько в той засохшей ветви за окном.

Та засохшая ветвь за окном принадлежала умирающему плющу. Анна посмотрела на дату отправки письма. 5 января 2012 года.

– Оно пришло месяц назад. Ты ответил? Они просят документы. Неужели у тебя ничего нет?

– Только журналы, но ничего официального, что могло бы их удовлетворить, – ответил отец и со стуком поставил стакан. – Почему я должен выполнять их работу? Позволять им отправить доцента по истории искусства в джунгли, чтобы проверять мелочи. Они что, думают, что я покупаю эти маски в сувенирных лавках? – Он перешел на фальцет. – Прошу прощения, сеньор резчик. Вы упаковываете их в подарочную бумагу? Ах да, и будьте любезны, выпишите подробный чек.

– Это моя вина. Я должна была вникнуть в это. Ты не ожидал подделок в народном искусстве, в отличие от антиквариата?

– Искусство подделки так же старо, как и само искусство. Это не твоя вина. Ответственность за эту книгу лежит на мне. Я ничего не рассказывал тебе, потому что не хотел расстраивать.

Отец потянул за рукоять, и подножие его кресла поднялось. Он скрестил руки на животе и прикрыл глаза.

– Мне нужны эти деньги, – произнесла Анна. – Тебе нужны эти деньги. Это твое выходное пособие. – Его спокойствие разъярило ее еще больше, но она старалась держать себя в руках. – Похоже, ты не так уж и огорчен.

– Поначалу я был в ярости, но сейчас все позади.

– Они могут ошибаться. Ты знаком с резчиками, а не они.

– Я предполагаю, что они правы, – ответил отец и приподнялся в кресле, поставив ноги на пол. – Но ты забыла о хорошей новости.

– И какова же хорошая новость? – почти рявкнула Анна. Меньше чем за двадцать четыре часа она потеряла жениха и семейное состояние.

– Вчера я получил занимательный email из Мексики.

Он передал ей ноутбук. На экране была изображена бирюзовая, выполненная в технике мозаики маска с крупными белыми зубами. Одного глаза не хватало. Анна отметила эти детали без энтузиазма.

– Неплохая маска, – равнодушно произнесла она.

– Величественная маска. XV век. Эпохи ацтеков. Только что найдена в Мехико. Она продается. Лоренцо Гонсалес ведет эту сделку…

– Кто нашел эту маску?

– Твиггер[37], – ответил отец и повернулся в кресле.

– Кто?

– Твиггер. Черный археолог-наркоман. Сидит на метамфетамине. Американец.

– Но как этот твой американский твиггер вообще попал в Мехико?

– Думаю, добрался на автобусе.

Анна закатила глаза. Другие дочери так бы не поступали.

Отец грыз дужки очков.

– Этот твиггер довольно знаменит в определенных кругах.

– И чем же он известен?

– Нежным прикосновением. Зорким глазом. Он не археолог, но, несмотря на это, именно ему удалось открыть значительные находки. Он любимец фортуны. Счастливый обладатель шестого чувства. – Отец словно преисполнился покровительственной гордости то ли за себя, то ли за этого землекопа – Анна не сумела понять.

– Конечно, наркотики – его движущая сила. Он зависим. Постоянно нуждается в деньгах, в дозе. Это ужасающе печально, но что мы можем поделать?

– Отправить его в центр реабилитации.

– Я ему не мать.

– Или отец…

– Эти твиггеры вообще удивительные парни, – углубился в историю отец, в голосе которого чувствовалась теплота. – Они работают, как ломовые лошади, выдерживают по нескольку дней без еды. Прочесывают пещеры, не оставляют на находках ни царапины. А этот парень – лучший из лучших. Ну вот. Я пересылаю тебе письмо Гонсалеса.

– Сколько?

– Десять тысяч.

Анна взвыла.

– Это посмертная маска доколумбовой эпохи. Ей пятьсот лет. Мечта коллекционера, и эта мечта может достаться именно мне. Завтра я вылетаю в Мехико, чтобы встретиться с Гонсалесом, затем мы отправимся на встречу с черным археологом. Гонсалес будет курировать сделку. Он дал мне слово…

– И сколько оно стоило?

– Комиссия – две тысячи долларов, и она того стоит. Гонсалес руководил Национальным музеем антропологии в штате Оахака. Еще один специалист, ставший арт-дилером. Сейчас он – главный эксперт по доколумбовой эпохе. То, что он скажет о маске…

– Я знаю. Много раз говорила с ним по телефону. Итак, это хорошая новость? Еще одна маска?

– Я перечислил Гонсалесу залог, – продолжал отец, не обращая внимания на тон Анны. – У нас эксклюзив на сорок восемь часов – до среды. Я плачу черному археологу без всяких посредников, при встрече. Наличными. – Он махнул рукой в сторону спальни, где, по всей видимости, хранились деньги. – Конечно, проще было бы лететь прямо в Мехико, но Гонсалес настаивает на предварительной встрече в Оахаке. Что тут поделаешь.

За окном падал мокрый снег, в сумерках росли рыхлые серые сугробы. В среднем сон длится от пяти до двадцати минут; факт, который Анна где-то вычитала и запомнила. В этом у нее был талант: легко справляться с мелочами и проваливать серьезные дела.

Их книга лежала на кофейном столике. Анна столкнула ее на пол.

– Пойми наконец, Метрополитен не собирается ничего покупать, поэтому еще одна маска ничего не изменит. – Она знала, насколько безжалостно звучат ее слова, но ничего не могла поделать. – Не будет никакого «Дэниел Рэмси» большими золотыми буквами на входе.

Возмущенный, отец выпрямился в кресле, Анна знала, что за этим последует.

– Дело не во мне, – с презрительной холодностью произнес он. – Метрополитен – самый большой музей в Соединенных Штатах. Четыреста галерей. Более пятидесяти галерей, посвященных азиатскому искусству, семьдесят две галереи – европейская живопись. Угадай, сколько помещений посвящены американскому искусству? Две. Это позор, и они об этом знают. Метрополитен – это энциклопедический музей, которому не хватает множества страниц. Некоторые люди, очевидно, незаметны. Искусство некоторых стран не имеет значения.

– Папа, я знаю. – Она слышала эту проповедь миллионы раз. – Они все равно не будут строить галерею ради одной маски.

– Ради этой они построят. – Отец просто сиял. – Ради этой единственной маски откроют галерею Роуз Уайт Рэмси, с участием международной прессы и торжественным приемом по случаю открытия. Наша книга будет переиздана с соответствующими разъяснениями. Изображение маски будут печатать на открытках и футболках. Этот диггер даже не подозревает, что он нашел. Я уверен, что он прекрасный землекоп, эксперт в веществах, распространение которых контролируется законом, но он не искусствовед. – Дэниел Рэмси едва не парил над креслом. – Он выкопал не просто какую-то второразрядную реликвию. Это посмертная маска Монтесумы.

От новой абсурдности Анна и вовсе потеряла дар речи. У отца блестели глаза. Он верил в это. И он хотел, чтобы она тоже поверила. Она подумала, что он, возможно, пьян. Трезвый пьяный, если такое понятие существовало.

– Того Монтесумы? – переспросила она. – Не может быть. – И тут Анна вспомнила о слухах, которые не так давно подвергала сомнению. О Снежном человеке и сосущей кровь чупакабре. – И ты веришь в эту маску, потому что какой-то наркоман прислал тебе письмо?

– Гонсалес прислал мне письмо. Он безоговорочно доверяет этому землекопу.

– Гонсалес, – фыркнула Анна. – Я не верю ни одному из них. И даже если бы это было правдой, как бы ты переправил эту драгоценную реликвию через границу? В трусах?

– Я больше не собираюсь играть по правилам.

– Что это значит?

– Гонсалес даст маске официальное заключение, скажем, что это часть «старой европейской культуры». До 1970 года. До ЮНЕСКО. Да, это обойдется дороже, но черт с ним.

– Значит, он тоже лжец. Я думала, что он уважает…

– …деньги и желает искусству добра. Он хочет, чтобы я приобрел эту маску для «Коллекции Рэмси». Если я не куплю ее, это сделает Мэлоун. И тогда ее больше не увидит никто, кроме его домработницы и ее метелки для уборки пыли. Или Рейес пустит ее на дверную ручку.

Томас Мэлоун был давним конкурентом ее отца, которого Анна никогда не встречала, но ненавидела с раннего детства. Мэлоун был моложе, богаче и жил в Оахаке, любимом городе Дэниела Рэмси. Словом, у того были все причины для зависти. Оскар Рейес Каррильо был мексиканским наркобароном, которого ее отец знал только из-за его репутации, из разговоров шепотом в арт-кругах, где его имя висело в воздухе, как дым.

– Или… – продолжал отец, – ее отправят в музей в Мехико, откуда она будет украдена в течение года.

– Не так уж и плохо.

– Ты знаешь, сколько зарабатывает охранник музея в Мехико? Двести пятьдесят в неделю. И ты думаешь, он кристально чист?

– Так, значит, мы должны украсть эту маску первыми? Вот это американский дух.

– Мы ничего не крадем. – Отец побагровел. – Современное законодательство в сфере культурного наследия игнорирует важную роль коллекционера. Мы – те, кто охраняет искусство. Мы храним его у себя, бережем и защищаем от негодяев. Что сделал Эрнан Кортес, когда Монтесума наградил его золотыми чашами? Переплавил их. Кроме того, ты забываешь, что галерея будет названа не в честь меня. Это будет галерея имени Роуз Уайт Рэмси. Это были деньги твоей матери. Моя работа, но ее деньги. Она любила эти маски так же сильно, как и я.

Любовь. Она оправдывала все. Вот почему он пил. Вот почему он коллекционировал маски. Вот почему не женился во второй раз. Ее родители встретились на аукционе. Мама вела бухгалтерию в мастерской реставраторов, оценивала карнизы и лампы в стиле Тиффани. От антиквариата до масок было недалеко, и она влюбилась в мужчину, который коллекционировал маски. Отец так никогда и не оправился после ее смерти. Не могла с этим смириться и Анна. Ей было всего десять, она была девочкой, маленькой девочкой, которая выросла без мамы. Она возмущалась, слыша, как отец возвышенно описывает личные потери. Преувеличивая свои печали, он попирал право Анны на ее собственные.

– Мама не любила маски. – Голос Анны звучал безжизненно. – Она любила тебя. Она любила Мексику.

У отца задрожали руки.

– Любое большое достижение требует приверженности и преданности. Твоя мама понимала это, как никто другой.

– Ты даже не похоронил ее. – Анна метнула взгляд на спальню. – Вечно находил новые оправдания. О, мои колени. О, моя спина. Есть одна маска, которую я хочу купить… Она так хотела в Мексику.

Отец поднял стакан. Анна настороженно следила. Они ступили на новую территорию. Она не знала, чего ждать и что говорить.

– Пепел, – фыркнул он. – Глупая романтическая идея, которую она записала в своем дневнике, а теперь ты пытаешься склонить меня к этому. – Он подался вперед, глаза его блестели. – Твоей мамы больше нет. Что бы я ни сделал, это не вернет мне ее. Но эта посмертная маска может дать жизнь «Коллекции Рэмси».

Анна схватила ноутбук и бросилась в кухню. Google. Она ударила по клавиатуре.

– Давай-давай! – крикнул ей вслед отец. – Ты не веришь мне. Поищи. Прочитай историю. В «Кодексе Мендоса»[38] есть абсолютно идентичное описание. Змеи, венчающие лоб, наросты. Бирюза и нефрит ценились дороже золота, потому что зеленые камни оберегали их владельца в преисподней. Sitio[39] выбрано идеально. В окрестностях Теночтитлана, в километре на север от Великого Храма, Монтесума мог быть тайно похоронен. Весь Мехико – сплошное кладбище. Мексиканское правительство понятия не имеет, что творится под землей. Возможно, следует раскопать целый город, но на это нет денег. Кого ты предпочитаешь? Живых или мертвых? Настоящее или прошлое? Ты читаешь?

– Читаю.

– Открой Британский музей. У них самая большая коллекция мозаик…

– Я уже там.

Анна собрала волосы в конский хвост.

– Монтесума Второй умер в 1520 году. Его то ли убили испанцы, то ли забили камнями собственные подданные за попытку задобрить Кортеса. Его смерть была неожиданной. Ему было пятьдесят три года. Тело бросили в реку. Никаких упоминаний о маске. Нет, подожди, его слуги вытащили тело и кремировали его… В те времена было принято проводить погребение вместе с посмертной маской, чтобы умерший безопасно отправился в загробный мир, однако никто никогда не находил масок, принадлежавших императору. Коллекционеры искали их на протяжении долгих столетий… Бла-бла-бла. Священный Грааль. О, пожалуйста. Подобное сокровище, будь оно найдено, было бы бесценным.

Анна посмотрела на холодильник. Он был пуст, но, не зная об этом, нельзя было бы предположить, что в нем ничего нет. Внешне он не отличался от полного.

– И сколько сейчас стоит «бесценно»? Какова цена мексиканского Тутанхамона?

Отец закашлялся и что-то сплюнул. Он часто это делал. И дела становились хуже.

– Грубое сравнение. На самом деле я не знаю. Шесть миллионов. Это число вслепую. Но точно не меньше. Я отдал бы тебе эти деньги. Ты была бы свободной. Твои дети ни в чем не нуждались бы.

Анне не было дела до детей. Она думала о Дэвиде. В голове зарождалось подлое, низменное желание.

Отец словно прочел ее мысли.

– Мне хочется увидеть лицо Дэвида на следующем заседании экспертной комиссии, когда он узнает эту новость, – сказал он. – Не думаю, что он высоко ценит то, что мы делаем.

Анна тоже с удовольствием посмотрела бы на это лицо.

Отец снова закашлялся. Он был не в состоянии путешествовать. У него были больные колени. Его испанский всегда оставлял желать лучшего. Он с трудом насыпал зерно в кормушку для птиц и оплачивал счета. Он был слабым человеком с великой страстью или великим человеком со слабой страстью. Она должна была простить его. Она пыталась.

– Это последняя маска. – Его голос почти не долетал до нее. – Последняя маска, которая спасет все остальные. Твоя мама достойна этого.

– Подожди еще минуту. Я не дочитала.

Но она не читала. Она на цыпочках прокралась в спальню отца. На прикроватной тумбе она нашла банковский конверт, в котором похрустывала пачка банкнот. Она положила ее в карман, взяла с полки урну с прахом матери, а из шкафа ее дневник. Урной служила мексиканская talavera[40], расписанная синей и белой глазурью и закрытая пробкой. Анна забрала урну, дневник и конверт на кухню и положила их на обеденный стол. Что дальше?

Отец все еще говорил, и его речь подкупала, голос был почти кающимся:

– Я не буду ничего делать, если ты действительно против. Я не хочу бороться из-за этого. Скажи мне, что ты думаешь. Я доверяю твоему мнению.

Это было больно. Больно, потому что он имел в виду именно то, что сказал. Сейчас он полагался на ее суждение. Этот естественный переход к искренности должен был бы порадовать Анну, но вместо этого она вдруг ощутила странное одиночество. Она подошла к рукомойнику и налила себе стакан воды. Глаза были сухими. Живот болел. В этом рукомойнике ее мама мыла посуду. Она надевала резиновые перчатки. Она подпирала семена авокадо зубочистками и ждала, когда они пустят корни.

– Папа, а где твои маски?

– В подвале. Метрополитен привез их обратно. Двадцать два ящика.

Она услышала боль в его голосе. Отец стал очень сильным после того, как бросил пить, но сколько разочарований он мог вынести?

Анна надавила на переносицу. Ей хотелось быть счастливой женщиной, которая может обрести и любовь, и сокровища, но на улице был февраль, листья с деревьев облетели, а отец хотел вернуться в Мехико, где умерла ее мать, и, возможно, собирался тоже покинуть этот мир именно там. Он любил ее, но полагал, что изучение мексиканского искусства – его высшая цель и призвание, и, вероятно, так оно и было. Анне, слишком взрослой, чтобы играть ребенка, который хочет внимания, было сложно спорить с этим чувством внутренней пустоты.

– Что ты там делаешь? – позвал отец.

– Готовлю тебе обед. – Ей пришла в голову еще одна мысль. – А не находил ли этот твиггер какую-нибудь урну или что-нибудь еще кроме маски? Или там была только она?

– Мне ничего не известно об урне. Думаю, осколки уже могли откопать до него.

Анна нарезала тонкими ломтиками бекон и бросила его на раскаленную сковороду. Тяжелый запах свинины ударил в нос. Он был до боли знаком ей, и оттого душа Анны наполнилась печалью и ностальгией. Каждое воскресенье они с Дэвидом жарили себе бекон, а потом занимались любовью и читали газеты в свете разгоравшегося утреннего солнца.

Она протерла полки на кухне отца влажной губкой. Бледно-серое небо за окном пересекали три вороны. Предзнаменование смерти. На полке лежала буханка белого хлеба. Еще одна дурная примета. Все, что угодно, могло быть предзнаменованием смерти, если думать о ней достаточно долго. Конец срока годности. Морозильная камера. Метла. Совок. Мусор, подлежащий вторичной переработке.

Только пластмасса жила вечно. Пластмасса – счастливый материал.

Когда бекон стал хрустящим, она сделала сэндвич, положила рядом с ним мелкую морковь, гарнир из овощей, богатый витаминами, и поставила тарелку на тахту у ног отца.

– Забудь о Мексике, – сказала Анна, избегая встречаться с ним взглядом. – Посмертная маска – это всего лишь очередная ложь.

И, прежде чем он успел что-либо возразить, она ушла, сославшись на то, что ей пора бежать. И сбежала. С урной, дневником и конвертом.

5

Садовник

Была почти полночь, когда Хьюго опустился на колени у своей клумбы с георгинами, думая о девушке из магазина канцтоваров. По двору кружили светлячки. Как загадочные предупреждения. По всей долине будто взрывались фейерверки, но звука не было – только вспышки света. Собаки выли от тоски. Каждый клубень, который он посадил в эту почву, был ею. Снова и снова он накрывал ее круглые бедра почвой и похлопывал их своей садовой лопаткой, чтобы она оставалась, росла, цвела и раскрывалась перед ним, как делала это каждый день.

Легко было любить двух женщин одновременно, но оставить одну ради другой – невозможно.

Они с Соледад вместе построили свою жизнь. Выросли. Каждый предмет в их доме имел свою историю. Они варили бобы в специальной кастрюле, задергивали занавески, чтобы заняться любовью. Мыли ноги в ведре, смеясь над тем, какими стариками могут выглядеть со стороны, дивясь мозолям, которые принимали такие странные формы, что напоминали ракушки с дальнего пляжа.

– Tu vienes?[41] – В дверях появилась Соледад, тень в рабочем халате. Ее волосы струились по плечам.

– Скоро, – отозвался он. – Нужно посадить еще одну грядку.

– Ты ни в чем не знаешь меры…

Хьюго ударил по заднице свою «любовницу», наудачу подул на почву.

– Я человек, за которого ты вышла замуж.

– И чем я только думала?

Он взмахнул садовой лопаткой, указывая на звезды:

– Надо было тебе выходить замуж за Него.

– За кого?

– За Господа. Представь себе дом. Вилла в Пуэрто-Вальярте.

– Господь живет в Канкуне, – иронично улыбнулась Соледад.

– Со всей толпой туристов?

– Господь мог бы выбросить оттуда всех туристов, чтобы теплая вода принадлежала только ему.

– И почему же он до сих пор этого не сделал?

– Он ждет меня. – Она торжественно сложила ладони.

Хьюго бросил в дверь камешек.

Соледад подпрыгнула.

– А ты в плохом настроении, как я погляжу.

– Это мое настроение. Можно мне иметь настроение?

После минуты тишины последовало обвинение:

– Ты просто притворяешься, что высаживаешь свои георгины.

От удивления Хьюго уронил садовую лопатку и, сидя на корточках, пошатнулся.

– Притворяюсь?

– Ты говоришь, что тебе нужно посадить георгины, но это не то, что ты делаешь на самом деле.

– А что я делаю на самом деле?

– Я не знаю, но если бы знала, то заставила бы тебя остановиться.

– Перестань пытаться выглядеть умной. – Он посмотрел на жену. Не особо красивая женщина – ее младшая сестра Соня была более привлекательной, но при этом вечно всем недовольной, – в самом расцвете сил, она излучала теплоту и нежность, словно подарок самой луны.

– Иди в постель, – сказала она. – Тебе завтра на работу.

Он хлопнул лопаткой по ладони.

– Я работаю и сейчас. Дополнительная работа, как видишь.

Хьюго не сказал жене о том, что наркобарон Оскар Рейес Каррильо предложил ему оплату в сто раз больше его обычной получки за поимку кое-кого в Тепито. Ему и Педро. Обоим. Если дело будет сделано хорошо, Рейес даст им еще работу. Хьюго знал, что Рейес вышел на него, потому что он работал у Томаса Мэлоуна. Однажды Рейес должен был использовать эти связи, но именно сейчас Хьюго совсем не хотелось, чтобы это «однажды» наступило.

– Уже скоро, – сказал он. – Ты готова?

– Я учила английский.

– Мы собираемся поймать gringo de mierda[42].

Соледад пересекла двор, оглядываясь на часовню за спиной. В башне горел красный свет, как и всегда поздней ночью.

– Тсс!

Хьюго отмахнулся от ее беспокойства садовой лопаткой:

– Он не услышит.

Соледад потянула его за руку:

– Пойдем в постель. Ты посадил уже сотню георгинов. Ya basta[43].

Он вырвался.

– Оставь меня в покое, женщина!

– Ты весь дрожишь.

Она побежала в дом, вернулась с одеялом и обернула им плечи мужа. Хотя он и был ей благодарен, но ничего не сказал. Его пальцы были напряжены. Икроножные мышцы невыносимо болели. Он хоронил свою любовницу. Его жена не оценила бы такую жертву.

– Какого цвета будут георгины? – Соледад присела на корточки и зашептала прямо ему в шею. Ее дыхание пахло ромашкой и медом.

– Желтые.

– Желтые, а еще какие?

– Все желтые.

Она вздрогнула, потом обвила его руками, как мать укутывает свое дитя в полотенце после ванны. Он позволил себе быть в ее объятиях. Она заговорила, старательно подбирая слова:

– Если все георгины будут желтыми, наш сад будет самым красивым во всей Оахаке. Расскажи мне еще раз, когда уже?

Он привлек ее к себе и посадил на колено. Вдали квакали лягушки, воспевая дождь.

– Мы на полпути. Может быть, осталось немного больше. – Он потер бровь большим пальцем. – Мы можем пожить у моей двоюродной сестры в Техасе. – Уверенность в одном этом факте делала реальными все окружающие его предположения. – Мы уедем теплой ночью, поедем на автобусе с корзиной tortas[44] и фруктов, пересечем Рио-Гранде на плоту. Хайме постелет нам матрац на полу. Мы будем беззаботно спать на белых простынях, которые нам дадут. Утром я заработаю наш первый доллар. Мы положим его в книгу и передадим нашим детям, когда они поступят в университет и станут докторами наук и юристами, которые везут свои семьи на отдых в Канкун, где Господу принадлежит весь пляж.

Он притянул ее за талию.

– Пречистая позаботится о нас.

Эту же сказку рассказывали во всей долине. Хьюго поднял голову, вглядываясь в звезды, но не мог представить себе ни Бога, ни тем более Богородицу, с любовью глядящую на него сверху вниз. Где-то далеко на кровати свернулась клубочком девушка из магазина канцтоваров, одна ее прелестная ступня упиралась в другую, желтые перчатки лежали на столе. Волосы жены упали ему на шею. Теперь у него перед глазами была только темнота.

6

Домработница

«Santísima Virgen[45], матерь наша, это снова я, Соледад, обращаюсь к тебе. Я знаю, что уже поздно, но я не могу уснуть. Хьюго говорит, что скоро мы отправимся на север. Мне страшно, Virgencita[46]. Я должна радоваться, но я не хочу жить с двоюродной сестрой Хьюго в Техасе. Хайме весь день сопит своим забитым носом, а Алисия позволяет кошкам есть из ее тарелки. Эти родственники не любят нас. Они не хотят, чтобы мы спали у них на полу. Я говорю Хьюго, что хочу уехать на север, чтобы он не бросил меня. Мужчин, которые уезжают на север одни, соблазняют американские потаскухи с мальчишечьими телами, которые поднимают штангу в тренажерном зале. И когда мужчины возвращаются домой, они больше не любят своих жен из родной страны. Я учу английский. Здраствуйти. Как дела? Миня зовут Соледад. Не правда ли, в Соединенных Штатах жить интереснее? Так говорят. Я ненавижу «Sam’s Club»[47], Virgencita. Как ты знаешь, у нас в Оахаке он тоже есть. Башни из коробок с хлопьями, банок с вареньем и ящиков с телевизорами высятся почти до потолка. Я готова жить в коробке, есть из коробки, ездить в коробке и покупать товары в коробке, но как я забеременею без розовой воды от Señora Маньи? В последний раз у меня было так много крови, что я думала, что умираю. Даже пухленькая Летиция снова беременна. После того, как мы занимаемся любовью, я лежу и представляю, что моя матка – это сад. Иногда мне хочется выйти голой в поле и закричать на Господа. Погрозить кулаком в небо. Как привлечь Его внимание? Я боюсь, что у Хьюго есть другая женщина. Он пахнет как-то неправильно и выглядит виновато всякий раз, когда я обнимаю его. Дай мне сил, благословенная Дева. Ты видишь, как мне тяжело. Мои мысли, словно грязное белье в ведре. Иногда я стою около часовни Señor Томаса и прислушиваюсь. Может, те звуки, что я слышу, вовсе ничего не значат. Может, это фильм или мне мерещится, но большой дом словно излучает что-то плохое. Я молюсь, чтобы ни одна из его болезней нас не коснулась».

7

Анна

Анна проезжала мимо пустых полей, открытых навесов и складов. Февраль снаружи. Февраль внутри. Деревья казались скелетами на фоне мрачного серого неба.

Она могла вернуться к Дэвиду.

Она могла вернуться к отцу.

Она могла поехать на запад и мчать, пока не доберется до необитаемой местности, а потом лечь под деревом.

Вместо этого она отхлебнула своего мерзкого коктейля и прокричала, подпевая радио: «Я путешествую по миру и семи морям! Каждый что-то ищет»[48].

Покинув пределы Норвока, она остановилась у сигаретного киоска. Там продавали только блоки. Она купила на сто девяносто девять сигарет больше, чем ей было нужно.

Держа одной рукой руль, другой сигарету, она думала обо всех причинах ненависти к Дэвиду. Она ненавидела его лицо. Его яркие голубые глаза, его широкий лоб, его жеманное самодовольство. То, как он брезгливо отталкивал еду на тарелке, если блюдо не было оформлено надлежащим образом. Его богемных друзей-пустышек с их рассуждениями о ценностях и хорошем вкусе. Его неспособность расслабиться – в руках постоянно кроссворд или немецкий словарь; его непомерно растущие амбиции. Как может лысеющий мужчина быть настолько уверен в своей неотразимости? Она ненавидела его безупречное пуленепробиваемое резюме. Он никогда не продавал мороженое. Никогда не носил пакеты с продуктами. Его первая стажировка в высшей школе была в музее Соломона Гуггенхайма. Оплачиваемая.

Но она безнадежно влюбилась в него. Это было правдой. Она могла вспомнить этот момент с точностью до минуты. В тот вечер он стоял, прислонившись к стене, держал за горлышко бутылку пива и развязно строил Анне глазки. Какими словами это описать? Очаровывал? Потреблял ее. Говорил об Уорхоле.

Он сказал, что ему не нужно объяснять это искусство. Оно и так здесь. На поверхности.

Способна ли ненависть заменить любовь в одно мгновение? Нет, не способна. Ненависть не заменила любовь. Теперь она любила его и ненавидела его. Фрэнсис Скотт Фитцджеральд говорил, что способность удерживать в сознании две противоположные идеи, не теряя при этом другой способности – действовать, есть признак зрелого интеллекта. То есть она теперь – чертов гений. Правда, она, Анна, не действовала. Она пила «Хосе Куэрво». Она раздирала кожу на больших пальцах, и кровь капала на ее ботинки.

К вечеру она вернулась в Бруклин. Хармоника проводила долгий уик-энд в ашраме[49] в Лас-Вегасе. Стикер на холодильнике гласил: «Пошел он на хер! Сосредоточься. Потянись. Экстракт листьев оливы два раза в день. Цем-цем-цем». Анна наполнила ванну и поставила урну рядом с травяным шампунем. С бокалом вина в руке она устроилась в воде и представила мамино лицо, ее пальцы, перебирающие клавиши фортепиано, ее колени. Погналась бы мама за этой посмертной маской? Конечно, погналась бы. Она и так это сделала. Она рискнула жизнью, чтобы помочь отцу, и именно поэтому ее больше не было.

Когда вода в ванне остыла, Анна вытерлась насухо, надела платье. Нижнее белье осталось лежать в шкафу. Она отнесла урну в комнату и поставила ее у компьютера. На веб-сайте об искусстве уже появились фотографии с открытия выставки работ Уорхола. Дэвид позирует вместе с директором Метрополитена. Дэвид позирует с женщиной, подражающей образу Эди Седжвик[50]. Дэвид позирует с Клариссой. Кларисса была младше Анны, ниже ростом, самоуверенная, с широкой улыбкой. Анна изучила лицо Дэвида. Он выглядел счастливым, расслабленным.

Может быть, она всегда в нем ошибалась. Дэвид со своими учеными степенями в «Плющах»[51], летними каникулами в Нантакете, крекерами с перцем, которые он заказывал из-за границы. Предыдущий бойфренд подарил ей на день рождения свитер. Дэвид подарил ей гравюру Афродиты, датированную XVIII веком. Да, он происходил из обеспеченной семьи, но ко всему прочему он упорно трудился, определяя ценность, повышая ее, так что у Анны подкашивались ноги, когда он восхищался и ею. Она была счастлива избавиться от ощущения заурядности, нырнуть в мир маленького черного платья. Правда, ее отец был коллекционером произведений искусства. Но без образования в сфере искусства или послужного списка в музее Дэниел Рэмси был очередным дилетантом, который следует своей интуиции, что одновременно и восхищало, и раздражало Анну.

Анна взяла с полки у Хармоники книгу, написанную ими, и плюхнулась на диван. Эти маски были близки ей, как старые друзья: загорелый мавританец, похотливый negrito[52] из Табаско, маска chivo[53] с настоящими рогами. Любимая маска Анны была проста: вогнутая деревянная пластина, выкрашенная в зеленый, как иголки молодой сосны, цвет, клюв вместо носа, два прямоугольных глаза размером с фишки в игре «Скрэббл» и рот, застывший в взволнованном вдохе. Маска выглядела испуганной, одинокой, словно это и не маска вовсе, а человеческое лицо, искаженное от боли. Казалось, что эта птица, или человек, или птица в человеческом обличье, больше всего на свете хотела улететь прочь, на край земли.

Гнетущая печаль волной захлестнула Анну. Она пересыпа`ла пепел своей матери, просеивая, будто могла найти внутри что-то ценное. Последнюю записку. Мамин голос. Анна открыла журнал, нашла отрывок дневника, который перечитывала много раз, – выдержки из произведения Хуана Рульфо, которые мама переписала на испанском. Еще в средней школе Анна тайком выписала в журнал их перевод. Ей нравилось читать на испанском ради звучания, на английском – ради смысла.

«Я закончила “Pedro Paramo”[54], роман Хуана Рульфо. Увлекательный, но жуткий. Умирающая мать рассказчика берет с него обещание съездить в Комалу, деревню, где она родилась. «…Там ты увидишь все, что я любила, все, что было мило мне в жизни. Мой родимый край. Какие сны мне там снились, какие мечты наполняли тоской мое сердце! Селение наше раскинулось на высоком холме над равниной. Оно все утопает в зелени, и листва его садов манит к себе серебряным звоном, словно копилка, хранящая твои самые заветные воспоминания. Ты придешь туда и скажешь себе: вот место, где мне хотелось бы остаться навеки». Но когда сын возвращается в Комалу, он обнаруживает там только призраков! Я хочу обрести вечный покой в Оахаке. Здесь так много красок, так много жизни. Мертвые не умирают. Они остаются».

Пепел ее матери хранился в шкафу почти два десятка лет, но впервые за все это время Анна осознала грустную правду: если она не отвезет маму в Мексику, этого не сделает никто.

В комнате было темно, лишь узкая полоска света, пробиваясь из-под двери ванной комнаты, делила пол надвое. Ось времени. Туго натянутая проволока. Стрела. Анна долго смотрела на нее, пока не приняла решение.

Открыв электронную почту отца, она скопировала адрес твиггера и открыла Google Maps[55]. Дом № 15 по улице Jardineros находился в Тепито, одном из самых ужасных районов Мехико. Кликнув по ссылке «Изображения», Анна пролистала фотографии рыночных прилавков, полицейских в защитном обмундировании, грубых мужчин с татуировками, выведенными на лбу, словно граффити, нарисованные маркером «Sharpie».

Она полетит в Оахаку, а потом доберется до Мехико ночным автобусом, хотя Государственный департамент настоятельно рекомендует воздержаться от любых ночных поездок по Мексике. Для продолжительных автомобильных поездок рекомендуется иметь при себе следующие вещи: сотовый телефон с зарядным устройством; карты и GPS-навигатор; запасное колесо; аптечку первой помощи; огнетушитель; соединительные кабели; вспышки/отражатели; аварийный набор автомобилиста. Анна рассмеялась, читая этот список. Как будто какие-то вещи могут защитить от людей. Как будто меры предосторожности могут предотвратить трагедию.

Чувствуя непередаваемую легкость, почти внутреннее сияние, она взяла сумку, в которую сложила вещи на неделю. Туда же отправились полевые ботинки, красная губная помада и маленькое черное платье. В боковой кармашек она положила небольшой испанско-английский словарь, налобный фонарик и наушники. Швейцарский армейский нож. Жевательные таблетки Tums. Чем худшей казалась предстоящая поездка, тем лучше она себя чувствовала. Она что-то доказывала, только не могла понять что. Зачем нужен медовый месяц, когда можно съездить в Тепито?

Она решила вступиться за отца. Постоять за саму себя.

Она купит маску Монтесумы. Эта последняя маска спасет все остальные.

А что Дэвид? Отныне и навсегда «Коллекция Рэмси» будет находиться в Метрополитен-музее, а столь милая сердцу Дэвида выставка работ Уорхола через каких-то пару-тройку месяцев отправится в Питтсбург или Тампу, а потом исчезнет, растворится, сотрется из памяти. В Метрополитене время от времени ему придется проходить мимо галереи Рэмси и невольно вспоминать, что он потерял. Кого он потерял. Ее.

Тепито. Википедия гласила, что этот округ получил свое название от местной полиции; нервные полицейские предупреждали своих приятелей: «Если будет опасность, я свистну».

Я свистну для тебя. Te pito[56]. Тепито.

Анна шепотом повторила эти слова. Она собиралась в Тепито, где никто не спасет ее, если она будет молчать. Пальцы забегали по клавишам, набирая email. Она знала, что отец прочтет его только утром.

«Оставайся дома. Я уехала в Мексику. Я привезу маску домой».

8

Черный археолог

Черному археологу снился дождь. Он проснулся, лежа у фонтана в парке Чапультепек, и увидел ботинок полицейского у самого своего носа.

– Váyase andando, patron[57].

Полицейский стукнул его пару раз своей дубинкой. Черный археолог приподнялся и сел, вытянул затекшие ноги. Желудок был полон желчи, она разъедала живот Мэддокса изнутри, как серная кислота. Он подумал о тостах, о нежности двух тонких кусочков сливочного масла, но засомневался, что этого хватит. Что-нибудь получше могло заваляться у него в сумке. Он вспомнил о маске и облился холодным потом, осознав, что мог быть ограблен, но из темноты на него, беспечно ухмыляясь, взглянуло старое синее лицо.

Buenos días, amigo[58]. Чем мы, твою мать, будем завтракать?

Тайник Пико тоже был нетронут. Те же остатки денег, брошенных ему Рейесом, и его мобильник, который пропищал, показывая два новых входящих сообщения. Первое от Гонсалеса: Нашел покупателя. Завтра в два. Tres Perros Feroces, Jardineros, 15. Жди там. $10,000.

Он моргнул, пересчитывая нули.

Второе сообщение. Рейес. Два слова: Ты покойник.

Даже для Принципа Равновесия Противоположностей по Мэддоксу это было слишком. Черный археолог вытащил из сумки Пико то единственное, для чего не нужна была игла или самокрутка. Он посмотрел в кусты. В пространство между кустами. Рейес мог быть где угодно. Он мог торговать крендельками за углом. Мог участвовать в президентской гонке. Черный археолог убирался прочь, стараясь не оставлять следов в пыли. Он крался под домом, чтобы не отбрасывать тени. Худощавый африканец продавал всякое барахло, разложив его на пледе. Черный археолог купил бейсбольную кепку с надписью «I D. F.», Distrito Federal[59]. Мехико. Парень продавал вещи разных оттенков, но в наличии было всего три пары.

– Это все, что у тебя есть?

– Позже будет больше, – ответил продавец. – Сейчас только это.

Черный археолог купил «сейчас только это». Кепку. Солнцезащитные очки. Он пытался стать невидимкой. Под ногами мелькали грибы. На ветру дрожала трава. Небо превратилось в большой синий воздушный шар. Карусель выплюнула белых лошадей. Он сунул руки в карманы, прильнул к земле и подумал: «Меня ищут».

9

Анна

Анна вышла из шаттла аэропорта в Оахаке, изо всех сил стараясь не выглядеть растерянной. Кивая в такт тошнотворному джазу, она крепче сжала в руках рюкзак и сумку, в которой лежала урна с прахом матери, и дождалась, пока водитель автобуса откроет багажное отделение. Она была дезориентирована, измучена несколькими перелетами, внезапной жарой, испанским, хлопотными манипуляциями с прахом матери при прохождении досмотра в аэропортах – достать пепел из урны, положить в пластиковый пакет, отправить через сканер, сложить обратно в урну, вновь осторожно поместить урну в ручную кладь. Когда водитель автобуса наконец достал ее чемодан, Анна зашагала прочь с платформы, в надежде поскорее вдохнуть свежий воздух и взбодриться.

Автобусная станция кишела людьми, сновавшими под открытым небом. По тротуару разлетались обрывки упаковок от сэндвичей и снеков, веточки манго и шелуха орехов кешью. В воздухе висел густой запах жареного попкорна, смешавшийся с сигаретным дымом. На скамейках сидели полные женщины, фигурой напоминавшие солонки и перечницы. Мужчины смотрели на нее голодными глазами. Незнакомцы проходили так близко, что почти касались ее. Она была единственной иностранкой в поле зрения, и мужчины провожали ее такими же взглядами, какими игроки следят за кобылой, на которую сделали ставку; они не отводили глаз от ее вздымающейся груди, и это показалось ей еще более жалким, потому что пышным бюстом она похвастаться отнюдь не могла. Какой-то сухощавый мужик, торговавший жареным арахисом, прошипел güerita[60]. Увидев зеленый огонек такси, Анна ускорила шаг. Тот факт, что она не знала, куда направляется, не умалял ее энтузиазма скорее туда попасть. Кроме того, ей жутко хотелось выпить.

Такси плелось по уродливым окраинам города, мимо бетонных заводов, шинных центров, пустырей, заваленных металлоломом. То тут, то там в заброшенных полях и ямах от барбекю догорал огонь. Казалось невероятным, что мексиканская Мекка народного искусства находилась внутри этой свалки. Оахака. Население: 250 000 человек. Высота над уровнем моря: 1554 метра. Ведущие отрасли: горнодобывающая промышленность, производство строительных материалов, туризм. Туристы стекались в Оахаку, плененные ее мягким климатом, очаровательными колониальными сооружениями, дешевым песо и острым перцем. Они приезжали, чтобы посетить Монте-Альбан, крупное доколумбовское поселение, бывшую столицу cапотекских индейцев[61]. Они наведывались сюда, чтобы приобрести artesanía[62] – оловянные зеркальца, разукрашенные тыквы, вырезанных из дерева фантастических существ, которые назывались alebrijes[63]. Благовоспитанные девушки стремились сюда, чтобы отведать torta de la soltera[64], желтый пирог, который, если есть его каждое воскресенье, поможет выйти замуж даже безнадежной старой деве.

Водитель такси нажал на клаксон – «Pendejo»[65]. Анна ощутила прилив хорошего настроения. Агрессивные таксисты всегда давали ей почувствовать непобедимость, подтверждая ее теорию, что неудача редко настигает тех, кто не стоит на месте. Она достала три таблетки аспирина, проглотила их, не запивая. Когда-то она проверяла информацию о похмелье. Древние римляне завтракали легким барашка и совиными яйцами. Ассирийцы предпочитали измельченные клювы птиц с древесным соком. Она тоже не отказалась бы от гребаного сока.

Анна выпрямилась на сиденье, освежив в памяти свой испанский. Во время путешествий ей всегда нравилось заводить беседу с таксистами, официантками, администраторами. Иногда мужчины принимали такую открытость за промискуитет, но это был тот риск, на который она с готовностью шла. Мимолетные связи были проще и чаще всего приносили даже большее удовлетворение, чем близость.

– Disculpe, señor[66]. Подскажите, в каком направлении находятся районы, где вырезают маски?

Таксист махнул рукой в сторону запада.

– Сан-Хуан-дель-Монте, Санта-Мария и другие, примерно в получасе езды отсюда в сторону гор. Там вы можете купить маски прямо у резчиков.

– А torta de la soltera?

– Panadería[67] El Alba рядом с zócalo[68]. А зачем вам? – Он удивленно вскинул бровь. – Не можете устроить личную жизнь?

– Нет, – ответила Анна. – Просто хочу попробовать пирог.

Таксист ухмыльнулся и полез за мятными леденцами.

Они проехали церковь, магазин канцелярских товаров, лавку под названием «Pollo Loco Loco»[69], в которой подавали жареных цыплят. Анна провела рукой по коробке. Удивительно, но останки матери лежали внутри, уменьшенные до такого размера, что она могла взять их одной рукой.

– Еще вопрос, – сказала она, чуть наклоняясь вперед. – Какое, по-вашему, место самое красивое в Оахаке?

– Туристы очень любят Monte Albán.

Анна постаралась скрыть разочарование. Она надеялась услышать имя тайного места, а не достопримечательности, отмеченной четырьмя звездами в любом туристическом буклете. Водитель провел рукой по воздуху параллельно линии горизонта и пояснил:

– Оттуда, с возвышенности, вы увидите всю долину Оахаки. Поезжайте утром, пока солнце не успело раскалить землю. Надолго вы приехали?

Анна вжалась в разорванную подушку сиденья.

– Пока не знаю. Depende…[70]

Произнеся это слово, она наблюдала за тем, как звук растворяется в воздухе. Мексиканцы безоговорочно принимали тот факт, что любое событие зависит от множества обстоятельств, личных проблем, сложностей и неопределенностей, которые трудно предугадать. Достаточно было сказать depende – слово, которое выручало в любых обстоятельствах и обходило любые препятствия, встающие на пути человека к счастью.

Машина въехала в старую часть города, протискиваясь между парящими над дорогой вечнозелеными жакарандами, проезжая мимо афиши Торгово-промышленной палаты, на которой улыбалась дьявольская маска: Оахака, покажи нам свое истинное лицо. На светофоре загорелся красный, и водитель резко ударил по тормозам. Из окон соседних автомобилей громыхало радио. Диджеи объявляли конкурсы. На стене мотосалона был изображен человеческий скелет в натуральную величину, одетый в шелковый пеньюар, какой обычно носят проститутки, и обутый в туфли на высокой шпильке. Карающая рука кадавра опустилась на головы двух бандитов, преклонивших перед ним колени, как кающиеся псы. Анна достала из сумочки телефон и сделала фотографию.

– Что значит эта картина? О чем она?

– Это Санта-Муэрте. Святая Смерть[71].

– Это я знаю. Но в чем ее смысл?

Водитель огорченно вздохнул и нажал на газ.

– Она – святая покровительница бандитов и наркодилеров. Фреска на стене – шутка. Фантазия. Санта-Муэрте избавит Мексику от narcos[72], отшлепав их, как непослушных детей.

C момента объявления в 2006 году премьером Кальдероном нарковойны в Мексике погибло более шестидесяти тысяч человек. Газеты ежедневно сообщали о зверских расправах. Убийства. Расчлененные трупы. Массовые захоронения. Люди находились в таком отчаянии, что объединялись в народные дружины и сами патрулировали город. Autodefensas[73]. Анна проверила, заблокированы ли двери автомобиля, хотя не особо волновалась по поводу наркодилеров. Причинить боль могут только близкие.

– Как думаете, можно ли все это преодолеть? Что для этого нужно? – спросила она.

Водитель отпустил руль, жестикулируя свободной рукой, чтобы помочь себе объяснить.

– Прежде всего – порядок. Новый президент. Новое правительство. Новая полиция. Надо начать все заново, с честными, уважаемыми людьми, но это никогда не произойдет. У нас всеобъемлющая коррупция, от попрошайки до священника. Скольких честных людей вы знаете?

– С каждым днем все меньше. – Анна проверила мобильный. От Дэвида – ни строчки. Она нащупала на сиденье бутылку с водой, сделала пару глотков и вытерла теплые капли с груди. – Некоторые люди кажутся хорошими, а на самом деле плохие.

Хорошие люди. Плохие люди. Она несла такую чепуху, как в комиксах. Чтобы исправить впечатление и внести некоторую ясность, она добавила:

– Иногда хорошие люди совершают плохие поступки. И… – Она не нашлась, как красиво сказать. И выкрутилась, продолжив: – И наоборот. Удивительно, не правда ли?

– Вам нужна brújula[74].

– Что это?

Водитель изобразил пальцем магнитную стрелку компаса.

Анна рассмеялась:

– Звучит похоже на bruja[75]. Нужна brújula, чтобы указать, кто bruja.

Водитель кивнул с одобрительным eso mero[76].

– Но я все равно не понимаю, – не унималась Анна. – Почему narcotraficantes[77] молятся Санта-Муэрте?

Таксист воздел руки к небу.

– Они считают ее своей матерью, своим божеством. Наверное, Ангел Смерти – лучшее, что можно придумать, когда твоя жизнь летит к чертям. Им нужна ее сила. Ее защита. Она – новая Дева Мария Гваделупская. Иногда лучше быть дрянной девчонкой, чем послушной скромницей.

Их глаза встретились в зеркале заднего вида. Одним взглядом Анна согласилась с его сентенцией и отклонила предложение. Вздохнув с облегчением, таксист откинулся на спинку водительского сиденья и произнес:

– Когда старые религии не работают, человек создает новые.

В лобби отеля работал кондиционер, но толку от него было мало. Полная женщина, развалившись, сидела на обтянутом искусственной кожей диване, и ее огромный зад занимал все пространство, предназначенное для второго человека. Анна поставила чемодан и коробку на пол. Голова раскалывалась от похмелья.

Молодой администратор, который смотрел мыльную оперу, обернулся на звук. Он был самым женственным мексиканцем, какого когда-либо встречала Анна. В его ухе сияло огромное золотое кольцо, воротничок рубашки в точности копировал воротник Питера Пэна, а волосы были подвязаны резинкой в горошек. Казалось невероятным само существование такой птички певчей в этом обществе брутальных мачо. Странно, что до сих пор никто не оборвал ей крылышки, не переломал косточки одним ударом кулака, будь то кулак панка или священника. Администратор обратил к Анне свое мальчишеское лицо.

– Чем могу быть полезен?

– Есть ли у вас номер на одного?

Mariposa[78]. La terraza[79]. Hay una mujer gorda sobre un sofa[80]. Испанский словарь просыпался в ее подсознании, словно бывшие любовники, которые появлялись в одиноких снах. Случалось, Анна даже не могла вспомнить, спала ли она с этим мужчиной или ей просто приснилось. Иногда она думала, что это вообще не имеет значения.

– В номерах есть столы?

Администратор кивнул.

– У вас тихо?

Администратор махнул рукой в сторону лестницы:

– У нас есть номер, окна которого выходят в сад. В нем есть стол и старая печатная машинка.

– Лед?

– В кухне стоит машина. – Парень изучал ее. Обычно женщины не интересуются льдом. Женщины должны интересоваться, есть ли в номере зеркало в полный рост, швейный набор, расписание мессы.

Анна улыбнулась.

– Сколько будет стоить неделя проживания у вас?

Администратор взглянул на Анну с подозрением, будто этот вопрос задавали нечасто и, если бы она была его другом, он не советовал бы ей останавливаться здесь. Ручкой с пером на конце он набрал цифры на калькуляторе. Его губы сжались. Даже с самыми милыми людьми деньги делали такие вещи.

– Три тысячи пятьсот песо.

Анна возразила с деланным разочарованием:

– Это немного дороговато. Я студентка.

Администратор понимающе кивнул. Эту лапшу ему пытались вешать на уши неоднократно. Анна вспомнила единственное самое важное слово на испанском: descuento[81].

– Может быть, сделаете мне скидку, раз уж я планирую остаться на неделю?

Администратор поежился, беспомощно пожав плечами.

– Мой босс прикончит меня. В это время года мы не предоставляем скидки. Es la temporada alta[82].

Анна посмотрела на слепящее солнце, забыв на какой-то миг о том, какое сейчас время года. Часы и минуты в Мексике тянулись, как патока. В воздухе пахло дымом. Через две недели дозреют манго. Песо в очередной раз рухнул по отношению к доллару. Губернатор оказался бандитом. Учителя вышли на акцию протеста. Шеф полиции в Хуаресе был убит выстрелом в голову без единого свидетеля. Такой была Мексика, детка. Каждый год, каждый день были высоким сезоном, если дело касалось американцев.

– Начинается Карнавал? – спросила она, молясь Богу, чтобы администратор не ответил «да».

– Завтра. И продлится всю неделю. – Он провел по губам помадой. – В каждом pueblo[83] пройдут празднества. Шествия и гуляния. Фейерверки. Люди оденутся в сумасшедшие костюмы и будут танцевать. У вас есть автомобиль?

Этот вопрос словно встряхнул Анну. Все это время она думала о деньгах, о масках, о том, будет ли вооружен пистолетом человек, с которым она завтра встречается в Тепито. В сериале, который транслировался по телевизору, плакала молодая блондинка в обтягивающем платье. Наверное, ее жених тоже переспал с Клариссой. Лицо администратора омрачилось состраданием. Казалось, это был подходящий момент, чтобы перейти в наступление.

– Возьмете две восемьсот?

Анна пристально смотрела ему в глаза, пытаясь вынудить его согласиться. Администратор пожал плечами, словно говоря: деньги имеют значение только для мелочных людей. Он протянул ей анкету регистрации. Анна заполнила ее, указав имя и гражданство, уточнила у него, какое сегодня число. Она написала свое имя огромными буквами. Ей нужно было больше места в этом мире. Сейчас, когда она была совсем одна.

– Почему ваш отель называется «Puesta del Sol»[84]? – спросила она. Сэкономив семьсот песо, Анна уже была готова подружиться с ним. – Отсюда видно закат? – Она обернулась, посмотрела через плечо, как будто солнце могло прятаться в подсобке.

Администратор достал пилочку для ногтей.

– Hombre[85], если бы отсюда был виден закат, номера стоили бы от сорока баксов. В Мексике солнце заходит только для богатых.

Внутренний дворик гостиницы был симпатичен примерно настолько, насколько Анна считала привлекательной себя саму: достаточно миловидно, чтобы не прикладывать к этому никаких усилий, достаточно симпатично, чтобы, если все-таки постараться, выглядеть очень красиво, и достаточно обнадеживающе, чтобы не пытаться ничего изменить. Неухоженная герань свисала из старых баночек из-под оливкового масла. Кованые столы и стулья были со вкусом расставлены по двору. Венчал эту композицию находившийся в центре дворика засохший фонтан с херувимом, у которого было сломано крыло.

Туристический путеводитель описывал условия «Puesta del Sol» как «спартанские», но Анна скорее использовала бы выражение «отжившие свой век». Кровать больше напоминала старую коробку из-под овсяных хлопьев. Штукатурка по всей комнате давно потрескалась и была похожа на паутину. Над дверью, словно неся почетный караул, висело распятие. На стене в пластиковой рамке замер плакат с изображением Пирамиды Солнца[86], как будто атакованный теми божествами, которым здесь поклонялись. В воздухе пахло корицей и пылью.

Анна распахнула дверцы шкафа и, не найдя более-менее приличного сейфа, поставила урну с прахом и положила журнал и конверт с деньгами на дальнюю полку. На столе стояла обещанная печатная машинка. Анна поставила лист бумаги и напечатала: «АННА ЗДЕСЬ», потом добавила: «СО СВОЕЙ МАМОЙ». Затем, обессиленная, упала на кровать. Над головой работал потолочный вентилятор, и его лопасти грозились отрезать Анне голову, если она рискнет здесь уснуть. Она села, достала шот текилы, купленный в дьюти-фри, выпила его одним глотком и почувствовала во рту вкус золота и вязкости. Потом встала, чтобы сходить в уборную. Там пахло вишневым освежителем воздуха. На плитке лежала одноразовая бритва. Сток канализации был забит клубком волос.

Трудно было представить, как можно привести себя в порядок в таком месте. Скорее, здесь была возможность испачкаться по-другому.

Она приняла душ. Под тонкой струйкой горячей, как кипяток, воды она подняла ладонями груди, любуясь своим декольте. Ей нравилась ее маленькая грудь. Она позволяла маневрировать. Бежать. Внезапные отъезды были сильной стороной Анны, хотя она собиралась прожить с Дэвидом всю жизнь. Быть может, эта захудалая гостиница была великолепной декорацией для экзорцизма. Пригласить высокого, темноволосого незнакомца из задворок zо`calo и заняться с ним безумным сексом в этом паскудном душе. Он не будет говорить по-английски. Она забудет все глаголы. Только один язык будет для них общим – язык тела. Твердый и влажный. Анна подумала, хватит ли ей былой смелости для таких похождений. Хотелось быть достаточно молодой, чтобы хватило безрассудства, и достаточно зрелой, чтобы поступать разумно.

Анна вытерлась насухо жестким полотенцем, похлопала себя по щекам для придания румянца, надела платье, а потом вынула все вещи из рюкзака, оставив там только блокнот, ручку, бутылку воды, швейцарский армейский нож, карманный испанский разговорник и ключи. Вот так-то лучше. Она прокрутила в голове предстоящие двадцать четыре часа: встретиться с Лоренцо Гонсалесом, добраться ночным автобусом до Мехико, оттуда взять такси до Тепито, купить маску, вернуться в Оахаку с «маргаритой» в руке к завтрашнему вечеру.

Потом она наконец похоронит мать.

В растерянности Анна села на кровать. Казалось, с распятия на нее смотрел злой колдун и наводил порчу. В двух с половиной тысячах километров отсюда, в Нью-Йорке, Дэвид трахал Клариссу, надевшую соблазнительное нижнее белье. Она собирала заметки из журналов об открытии экспозиции в Метрополитене, писала за Дэвида твиты в Twitter, тешила его самолюбие, делала ему минет. Она приготовит ему пасту путанеска. И еще раз отсосет.

Анна пересчитала деньги. Две тысячи для Гонсалеса в первом конверте. Учитывая, что отец уже перевел диггеру две тысячи, она должна наркоману еще восемь. Эту сумму Анна положила во второй конверт. Деньги казались грязными, но чувственными. Как Дэвид. Она снова проверила мобильный. Ноль пропущенных звонков. Ноль входящих сообщений. Она плеснула себе еще половинку шота, выпила залпом. Месть – блюдо, которое лучше всего подавать холодным. Ладно, забудем об этом. Это Мексика. Путешествие за покупкой самой великой находки современности – сокровища доколумбовой эры – началось с первого шага. Анна встала, пошатываясь. Уже на пороге она надвинула на лоб темные очки.

У фонтана c купидоном она остановилась, провела рукой по потертому бортику, где осыпался бетон. Пухлое лицо малыша излучало безмятежность, а его невинность из-за отломанной конечности была скорее комичной. Ангел с одним крылом мог лететь только в одном направлении. Вопрос был в том, насколько быстро.

10

Резчик

Эмилио Луна встал с кровати и почувствовал, что он все еще молод, – хотя натруженные руки ныли, свидетельствуя об обратном. Резчик масок сварил себе кофе, вышел на бетонный дворик своего дома в Сан-Хуан-дель-Монте, городка на холме неподалеку от Оахаки. Его инструменты лежали в груде вчерашних щепок. В воздухе пахло кедром. Эмилио нагнулся, чтобы достать до кончиков пальцев ног, и почти коснулся их. Затем вытянулся, чтобы достать до неба, и это ему почти удалось, затем поправил брюки, сел на пенек, заботливо подложив подушку себе под спину. Выбирая кусок дерева, резчик отмерил привычные тридцать сантиметров и понял, что у него проблемы.

Дерева было слишком мало, и все же ему не хотелось просто выбрасывать брус. Он повертел его в руках, думая, что же с ним делать. Потом набросал идею на картоне. Этому тигру он подарит человеческую усмешку и круглые, как монеты, глаза с замершими зрачками. Острым мачете Эмилио Луна избавил брус от коры, придавая ему форму. Затем положил маску на колени и принялся орудовать над ней клепиком и молоточком. Древесина стала обретать черты лица. Он встал, решив сделать небольшой перерыв, снова коснулся кончиков пальцев ног, а затем вытянулся вверх, почти достав до неба, прошелся по двору и вернулся обратно к маске.

Следующим этапом была шлифовка. Хуанито, парнишка с синдромом Туретта, его обычный помощник в этом деле, куда-то пропал. Его мать была тяжело больна, и Хуанито приходилось заботиться о своих сестрах. Резчик уже давно забыл о неудобстве ошкуривания, о том, как пыль и опилки оседают в ушах и носках. Парень заслужил повышение.

На пороге появилась жена. Он не поднял глаз.

– Voy al mercado[87], – сказала она.

– Sí[88].

– Что-то не так с тигром? Он выглядит очень необычно.

– Да, я знаю, – произнес резчик более пренебрежительным, чем ему того хотелось, тоном. – Я художник. Я творческий человек. И мне не нужно каждый раз делать одно и то же.

Иногда он говорил совершенно обратное.

– Я взяла деньги из подушки, – сказала жена, пожав плечами.

Он кивнул, притворившись, будто не замечает, что она хочет его внимания.

– Я скоро вернусь.

Только после того, как жена повернулась и побрела прочь, Эмилио Луна посмотрел ей вслед: широкие бедра, кривые ноги, поношенное платье-халат. Как он мог жениться на такой старухе? В молодости он представлял себе семейную жизнь тихой, как воскресный пикник, а себя – лежащим в тенистой прохладе эвкалиптового дерева и наслаждающимся сладкими, словно яблоки, поцелуями юной прелестницы.

Конечно, его жена скоро вернется. Куда же ей еще идти?

Эмилио Луна нанес на морду тигра первые полосы и пятна, сразу придав животному обезумевшее выражение, затем покрыл маску лаком и отнес ее в сад сушиться. Утомленный, он плюхнулся в гамак и прислушался к пению птиц в саду.

Час спустя он проснулся. Маска высохла. Он вырезал два отверстия и приложил ее к лицу. Примерять свои изделия не входило у него в привычку, но с этой маской все было по-другому. С обеих сторон под нее пробился тонкий луч света. Эмилио Луна схватил с сушилки свои тренировочные штаны, накинул их на голову и завязал штанины под подбородком. Танцующие на Карнавале повязывали головы шарфами, но эффект был одинаковым. Тьма. Клаустрофобия. Охватившая Эмилио Луну паника напомнила ему тот единственный раз, когда он решился нырнуть под воду с головой.

Резчик бродил взад-вперед по двору, все быстрее и быстрее, ускоряясь по мере того, как в его крови рос адреналин. Он вдыхал то, что только что выдохнул. Вдохнул зверя, выдохнул зверя. Он схватил метлу и ударил по висевшему на сушилке белью. Огромный лифчик жены упал в пыль, резчик подцепил его за бретельку и стал размахивать им над головой, имитируя вертолет, пока вещь не улетела в соседний двор. Эмилио Луна завопил и погнался за кошкой, которая сидела возле охапки дров, напугал ее, и животное перепрыгнуло через стену, спасаясь от безумца. Он рванул ветки кустов, ударил по ничего не подозревавшему гамаку, и тут его взгляд упал на плетеное кресло, беззащитно стоявшее на солнце. Эмилио Луна отдубасил невинную солому от всей души.

Время остановилось. В одно мгновение воцарилась гробовая тишина.

Истощенный, чувствующий головокружение, резчик сорвал с себя маску и рухнул в пострадавшее кресло, очнувшись от сна, который он тут же почти забыл. Кошка прибежала обратно и принялась описывать сумасшедшие восьмерки около его ног. Эмилио Луна глубоко погрузил пальцы в ее шерсть. Безмозглое животное, как же быстро они все забывают.

То ли эта маска обладала странной силой, то ли он просто был слабым стариком, которому стало дурно в жару. Будучи не до конца уверенным в своих ощущениях, одно он знал наверняка: когда жена спросит, как ее бюстгальтер оказался во дворе у соседей, Эмилио Луна свалит вину на кошку.

– Buenas tardes, Emilio Luna[89].

Резчик вздрогнул и поднял голову. Незваные гости редко приходят с хорошими новостями. Так и случилось: через его забор свешивался пьяный человек. Borracho[90] был невысокого роста, лицо его отдавало болезненной желтизной, а щеки давно не знали бритвы. Его выцветшая розовая майка была покрыта серыми чешуйками, как будто он чистил в ней рыбу. Мясистая рука сжимала полупустую бутылку «Короны». Мужчина выглядел довольным от того, что розыгрыш удался.

Эмилио Луна уже вознамерился сказать незнакомцу, чтобы тот убирался прочь, когда гость произнес поразительно трезвым голосом:

– Что же ты не приветствуешь меня сегодня, друг мой?

И вдруг лицо его показалось донельзя знакомым. Целеустремленный взгляд, искорка иронии в глазах. Эмилио Луна вгляделся в помятое лицо и расхохотался:

– А, Patrón! Отлично выглядите.

Было непривычно видеть Рейеса в деревне, хотя тот появлялся там каждый сезон, но неожиданно, как снег на голову, и обменивал хрустящие пачки банкнот на дюжину масок. Эмилио Луне ужасно не нравилось продавать свои работы омерзительному El Pelotas – это было все равно что собственноручно положить единственную любимую дочь в постель к педофилу, – но разве приходилось выбирать? У резчика имелось чувство собственного достоинства, но у него было и брюхо – а еще жена, кошка, осел, полдюжины детей и черт знает сколько внуков, что даже имен всех не запомнишь. Каждый мужчина, женщина и ребенок тянулись к Эмилио Луне с протянутой рукой.

Резчик встал и наспех вытер мозолистые руки. Компромисс был своего рода проявлением мужества.

– Buenas tardes, Patrón, проходите, – поприветствовал он гостя улыбкой и тут же соврал: – Я счастлив, что вы почтили меня своим присутствием в этот замечательный день, в этом забытом богами месте. Я только что доделал маску, которая приведет вас в восторг.

11

Анна

Мускулистая горничная с усеянным серьгами ухом провела Анну к Лоренцо Гонсалесу. Куратор музея был огромным мужчиной, который раздавался вширь почти так же, как и в высоту. Жиденькая бородка с трудом покрывала его дряблые щеки. Он был практически лыс, и его кожа выглядела анемичной, особенно на фоне белой guayabera[91]. Пыльные книги и увядшие растения дополняли унылую картину его рабочего кабинета. На груде бумаги лежала шахматная доска. Он играл сам с собой, то выигрывая, то проигрывая. Единственным признаком современности был календарь с котом Гарфилдом, который улыбался во все зубы.

Гонсалес протянул Анне теплую пухлую ладонь.

– Невероятно счастлив видеть вас здесь после наших приятных телефонных бесед. – Его английский был безупречен. – Присаживайтесь, мисс Рэмси. Ваш отец будет… – Он бросил в ее сторону быстрый взгляд.

– Нет, его здесь нет.

– Он приедет позднее.

Анна покачала головой.

– Он отправил вас в Мексику одну.

– Я сама себя отправила.

– Вы не коллекционируете маски.

Анну раздражало, когда мужчины превращали простые утверждения в вопросы, повышая интонацию в конце предложения, даже называя свое имя, но у Лоренцо Гонсалеса была не менее отвратительная привычка поступать наоборот.

– Я приехала, чтобы купить маску, но я не коллекционер.

Хранитель музея откинулся на спинку кресла и участливо спросил:

– Как там ваш отец? Вся эта история с центурионом была для него полнейшим шоком, надо полагать.

– Вы знаете? Здесь всем об этом известно?

– Всем, – хмыкнул он. – Это же узкий круг. Коллекционеры, исследователи, арт-дилеры, руководители музеев.

Только сейчас Анна поняла, что она была последней, кто об этом узнал.

– Все, чье мнение для него так важно.

– Но ваш отец не сдался. – Гонсалес пожал плечами. – Это хороший знак. Он верит в эту новую маску.

– Он верит, потому что вы верите.

– Я никогда не даю обещаний, пока не подержу вещь в руках, но я хотел, чтобы он получил шанс первым увидеть ее. Хочу делать своих клиентов счастливыми.

– Вы верите этому диггеру?

– Верите… – На лице Гонсалеса на миг показалась улыбка и тут же исчезла. – Поймите меня правильно. Я продаю предметы искусства. Я коллекционирую их. Я читаю. Пишу. – Он махнул рукой в сторону книжных полок. – Я знаком с исследователями из университетов, музеев, различных фондов. Я имею честь быть знакомым с миллиардерами и королями. Я знаю также и бандитов, нелегальных диггеров, контрабандистов. Я не боюсь никого из них. Все они нуждаются в моих услугах. Одним росчерком пера я могу превратить подделку в подлинник, а подлинную реликвию – в подделку. Видите, вы попали в хорошие руки.

Он изучающе посмотрел на нее и добавил:

– Ваша вера в отца очень сильна.

Ее вера – или отсутствие веры – Гонсалеса не касались. Анна решила сменить тему.

– Я собираюсь в Мехико ночным автобусом, – сказала она, надеясь, что Гонсалес предложит подбросить ее до города.

– Я бы забрал вас, но мне сначала нужно заехать в Пуэблу, так что прошу прощения, мы увидимся уже завтра на месте. Возьмите такси на автобусной остановке. Ваш отец должен был поехать с вами. Тепито не место для одинокой женщины.

Ничто так не раззадоривало Анну, как намек на то, что она не справится сама. Похоже, Гонсалес это чувствовал.

– В четыре, – сказала она. – Я буду там. Возьму половину суммы, а вторую часть отдам, когда лично увижу маску.

Хранитель музея покачал головой.

– Для подобных ему людей не существует слова «позже». Если вы не принесете всю сумму сразу, он продаст маску кому-нибудь другому. Таким людям не знакомо терпение. Думаю, вы понимаете почему.

– Но ведь небезопасно брать с собой…

– Если вы хотите безопасности, поезжайте в Zona Rosa и платите там в сто раз больше. Цена этой маски совершенно приемлемая, потому что ваш отец покупает ее первым. Естественно, существуют некоторые риски. – Гонсалес отодвинулся на кресле, создавая больше пространства для своего огромного живота. – Потом привезете мне маску, и я составлю для вас подробный отчет.

– А разве вы до сих пор не…

– Подлинность маски должна быть профессионально установлена, и только затем оценена стоимость. Сделать это по фотографии невозможно. А без документов у вас в руках будет не что иное, как украденная маска.

– Украденная?

– Незаверенная. Неизвестного происхождения. Ракушка, выброшенная океаном на побережье. Ее нельзя будет законно купить или продать. Маске нужна история. И эту историю дам ей я. – Он постукивал ручкой по столу, раздумывая. – Вы чем-то зарабатываете себе на жизнь, мисс Рэмси. Кроме той книги.

– Я – факт-чекер.

– Не понимаю.

– Я проверяю информацию перед тем, как она уходит в печать. Убеждаюсь, что все факты соответствуют действительности.

– Но ваша собственная книга была полна…

– Собственные ошибки заметить труднее всего.

– Как это верно… Факт-чекер. – Арт-дилер смаковал новое для себя слово. – Правда мало когда популярна. Выходит, что вы всегда честны – с семьей, друзьями, в отношениях с партнером.

– Мне приходилось говорить правду, – сказала Анна. – Теперь я стараюсь держать язык за зубами.

Помедлив с минуту, арт-дилер заговорил снова:

– Ваш отец хочет мести.

– Возмещения.

– Вы приехали в Мексику, в Тепито, ради него.

– У меня на то свои причины.

– Профессиональные.

– Профессиональные и личные.

Впервые за все время разговора Гонсалес выглядел удивленным.

– Какие личные причины могут заставить факт-чекера захотеть ацтекскую посмертную маску?

Это был его первый искренний вопрос, но у Анны не было ни малейшего желания отвечать.

Она промолчала. Гонсалес заерзал на стуле, затем, натужно улыбнувшись, произнес:

– Ну что ж, это объясняет все, кроме, пожалуй, моей комиссии.

– Может быть, стоит подождать и посмотреть, как все пройдет завтра?

– Думаю, нет… – Гонсалес притворился, будто всерьез рассматривал такой вариант. – Нет, боюсь, что такие дела нельзя откладывать на потом… Не то чтобы я не доверяю вам, просто мы едва знакомы.

Анна колебалась, спорить ли с ним, но решила поступить проще. Она сунула руку в рюкзак, вынула оттуда конверт и протянула его Гонсалесу. Если что-то пойдет не так, она знает, где он живет.

Анна возвращалась к zócalo, когда в рюкзаке завибрировал мобильный.

– Ты уехала, да?

– Уехала.

– Надеюсь, у тебя есть деньги.

Анна гордилась своим отважным поступком, но сейчас голос отца казался скорее взволнованным, нежели довольным. Она ответила, что деньги есть. Заметил ли он пропажу урны? Очевидно, нет. Она не станет заводить об этом разговор.

– Ты не должна была ехать, – сказал он. В трубке послышался стон старого кресла, заскрипевшего под отцом. Анна напряглась в ожидании звука падающих в стакан кубиков льда. – Я собирался поехать туда сам.

Она заметила следы, ведущие от магазина игрушек к papelería.

– Какой теперь из тебя путешественник, – ответила она. – Я сама здесь разберусь.

– Что за чепуху ты городишь! Завтра же я встречусь с тобой в Мехико.

– Не волнуйся. Я со всем справлюсь. Позвоню тебе, когда маска будет у меня.

– Где ты остановилась?

– В «Puesta del Sol», но…

– Спроси, есть ли у них свободный номер. Я вернусь потом с тобой в Оахаку. Или у тебя две кровати? Мы могли бы немного сэкономить…

– Я повторяю: не смей приезжать в Мехико.

Наверное, он уже успел сложить в чемодан свой любимый жилет цвета хаки, спрей-репеллент против насекомых и парочку аккумуляторов.

– К тому времени, когда ты приедешь, я уже заберу маску. Потом я отправляюсь в отпуск на неделю. Куплю что-нибудь из народного искусства. Позагораю. Все нормально. Завтра я встречаюсь с Гонсалесом. В Тепито.

– Тепито?

Анна улыбнулась:

– Да, такой там адрес.

Google Maps. Клик, клик – она не могла удержаться.

– Пускай твиггер подъедет в офис. Это безопаснее.

– У твиггера есть офис?

– В офис Гонсалеса.

– У Гонсалеса нет офиса в Мехико.

– А может быть, и есть. Этот парень – в каждой бочке затычка. – Отец все еще был не в духе. – Если бы я знал, что ты сорвешься и уедешь вот так, я бы ничего тебе не рассказывал. Твоя мать никогда бы мне не простила.

Ее отец грешил этим слишком часто. Экстраполировал, что Роуз могла бы хотеть, сделать или подумать. Анна мягко ответила ему, что счастлива быть полезной ему, семье.

– Мама поступила бы точно так же. Она нередко так делала.

Его кресло снова заскрипело. Отец встал, и Анна услышала его шаги.

– Ты ведь не идешь на кухню за льдом, правда?

Отец ответил отрицательно.

– Я серьезно. Никакого льда.

– Если тебе так нужно знать, я собираюсь помочиться. Я иду в туалет, так что, когда мы закончим говорить, я буду на восемь шагов ближе.

– Не вздумай принять коктейль в качестве успокоительного. Не надо этих маленьких папиных помощников.

Они говорили о его пристрастии к зеленому змию, используя кодовые слова и черный юмор. Дэниел Рэмси никогда не был мрачным пьяницей, скорее сентиментальным занудой, вечно плаксивым и оправдывающимся человеком, который неустанно восхвалял свою жену, возведя ее в статус святой. Твоя мама понимала меня. Она единственная, кто понимал меня. Анна перестала слушать. Ей хотелось вспоминать маму по-своему, так же, как и забыть те жуткие отцовские дни. Например, утро, когда она обнаружила его лежащим в своем кресле без сознания, в луже мочи.

– Я два года ни капли в рот не беру, – сказал он раздраженно. – Не волнуйся, мы отпразднуем маску всей нашей жизни газировкой и низкокалорийными крекерами «Трисквитс». – В голосе отца послышались нежные нотки: – Позвони мне, когда добудешь ее.

Анна заверила его, что отправит сообщение.

Он вздохнул.

– Я показывала тебе, помнишь? Это очень легко. – Она снова объяснила, как обращаться с мобильным.

В конце разговора он сказал, что любит ее. Анна ответила взаимностью. Обычно они не проявляли друг к другу такой нежности. Вместо того чтобы подбодрить Анну, его слова лишь напомнили ей о том, как она одинока.

Стоявшая около papelería девушка накручивала прядь волос на тонкий палец. Ее кожа была безупречной. Анна попыталась представить себя шестнадцатилетней, все еще невинной, одетой в яркое желтое платье и купающейся в лучах солнечного света, томящейся в предвкушении взрослой жизни.

Вода. Кофе. «Маргарита». Чтобы попасть туда, куда ей хотелось, Анне понадобилось три напитка. Она с новыми силами шла в наступление, немного оклемавшись после турбулентности и трудностей перевода, – собиралась сесть на ночной автобус до Тепито.

За ее столиком в кафе открывался чудесный вид на zócalo. Теперь Анна понимала, чем это местечко так очаровало ее родителей. Благоухающие розовые сады обрамляли сцену. На кованых скамейках джентльмены преклонного возраста сгибали свежие газеты. Манил к себе стоявший на коленях чистильщик обуви. Zócalo – слово, которое перекатывалось на языке, как музыка. За соседним столиком расположилась веселая мексиканская семья, выбравшаяся в город побаловать себя колой. Без сомнения, они примут ее за туристку, женщину, которую волнует только обменный курс да ледяные кубики в коктейле. Откуда им знать, что она прочесала всю Мексику, путешествуя с отцом на дешевых автобусах еще девчонкой, маленькой, посапывавшей во сне проказницей, которая так любила забираться на колени к женщинам.

У кафе взревел и припарковался мотоцикл. Его владелец обвел взглядом кафе, выбрал столик рядом со столиком Анны и расположился за ним. Для мексиканца он был достаточно высок, черты лица выдавали сильного, но несобранного человека. Одетый в джинсы и вылинявшую футболку, он вел себя с той богемной беспечностью, которая так возбуждала Анну и одновременно вызывала у нее отвращение. Длинные, до подбородка, волосы были стянуты резинкой. Вид у мужчины был отсутствующим, как будто его тело прибыло сюда за несколько минут до его мыслей.

Вот он, твой высокий темноволосый незнакомец. Теперь затащи его в душ.

Мужчина заказал эспрессо, поджег сигарету, раскрыл блокнот. Анна притворилась, будто наблюдает за какими-то детьми около собора, запускающими в небо сигаровидные воздушные шары. Он изучал ее. По коже пробежала дрожь, и Анна сделала тщетную попытку сообщить своим видом нет, хотя прекрасно знала, что после второй «маргариты» ответ будет возможно. Целомудрие, как и воздержание, – добродетель, о которой лучше вспомнить завтра.

– Эти дети прекрасны, – произнес мужчина на английском.

Анна обратила внимание на детали: его мимолетную улыбку, футболку, истрепанную ветром, темные круги под глазами. На волосках руки засохла синяя краска. На большом пальце было широкое серебряное кольцо, а на толстой цепочке висел кулон – маленький шарик.

– Я люблю детей только на расстоянии.

– Вы еще не готовы к материнству. Меня однажды просили стать отцом, но я отказался от этого предложения. Каждый должен знать свое место. – Он затушил сигарету. – Вы американка? – Это предположение разозлило Анну. Ей хотелось походить на шведку в хорошие дни. На немку в остальные. – Вы в отпуске, – продолжил мужчина, раскрывая ладони. Он знал ее историю наизусть. – Планируете посетить музеи, Монте-Альбан, купить сувениры у местных детишек?

– Вообще-то, я работаю.

– Работаете? – Он бросил взгляд на ее «маргариту».

– Я пишу книгу о мексиканских масках.

Эта ложь сорвалась с ее губ с невероятной легкостью. Ее отец говорил то же самое в каждом rancho[92], которое они посещали. Прошли годы, а это утверждение звучало лишь немногим менее убедительно, чем прежде.

Мужчина вертел в руках костер[93].

– Книгу о резчиках масок?

– Резчиках, масках, истории народного творчества…

– Вы здесь ради Карнавала. – Мужчина сжал ладони в кулаки. – Охотитесь на тигра?

Анна наклонила голову к плечу.

– Я всегда охочусь на тигров.

Он представился. Сальвадор Флорес. Художник. Его студия находится в трех кварталах от zócalo. Он пригласил ее в гости. Анна подумала, действительно ли он счел ее привлекательной или проделывает этот трюк обаяшки-художника со всеми extranjeras[94], как тот тщедушный аргентинец, которого она встретила в Сан-Мигель-де-Альенде и который пригласил ее посмотреть свои картины в стиле уичоли[95]. Она пришла к нему домой – как она могла быть такой наивной, такой доверчивой? – но картин там не оказалось; были лишь пожелтевшие газетные вырезки о мероприятии, которое прошло лет десять назад. Они поболтали. Он попытался поцеловать ее; в его дыхании смешались ароматы жженого сахара и дыма. Она встала, чтобы уйти, и волновалась, что он насильно заставит ее остаться, но он просто посмотрел ей вслед, как будто она была обычной прохожей.

– Вы приехали за масками именно туда, куда нужно. – Он наклонился. – Известно ли вам, что маска не считается подлинной, пока в ней не станцуют? Романтично, не правда ли? Если вы действительно хотите познакомиться с резчиками, вам стоит нанять гида. Кого-нибудь, кто знает местность, говорит на испанском. Я провожу туры, если вам интересно.

Так вот чего он хотел. Конечно. Анна водила пальцем по лежавшей на столе ложке.

– Я справлюсь сама.

– Вы говорите по-испански?

– Me defiendo[96]. – Я смогу защитить себя. Я выпутаюсь.

– У вас есть машина?

Анна покачала головой.

– Вы прежде были в Оахаке?

– Еще ребенком.

– Без машины, без знания языка, без опыта. М-да… – Он понимающе кивнул. – Значит, вам нужен туристический гид.

Анна почувствовала необходимость защитить свою воображаемую книгу.

– Нет, я ненавижу туристов.

Возражение выглядело смешно, и Анна, раздосадованная, обвинила художника в том, что он вынудил ее искать оправданий. В своем платье в цветочек и «маргаритой», коктейлем, который давно стал клише – избитым, но все таким же вкусным, – она выглядела типичной туристкой. Ей нравилось чувствовать себя путешественницей, а не туристом, но это было сродни тому, как утверждать, что ты духовен, а не религиозен.

– Интересно, как со своим начальным испанским вы собираетесь задавать вопросы о духах их животных, о том, как бог входит в древесину и остается в ней, какое это чувство – исполнять танцы своих праотцов? Или вы планируете просить у всех только «маргариту»?

Он был прав, хотя и вел себя довольно дерзко. Отец Анны часто жаловался именно на это. Резчики масок тушевались, когда речь заходила о бизнесе. Они бормотали что-то невнятное. Некоторые вообще говорили только на языке науатль. Они не доверяли американцам, не разрешали фотографировать себя и свои работы.

Неожиданно у столика Анны появились две девчушки в лохмотьях и предложили купить жевательную резинку. Художник отмахнулся от них:

– No, niñas[97]. Скажите своей маме, что вам пора в школу.

Тут он закусил губу, будто что-то больно ранило его. Анна смягчилась:

– Возможно, вы правы, – сдалась она. – Но прежде чем нанять гида, мне хотелось бы проверить его квалификацию.

Он выпрямился.

– Конечно, без проблем.

– Насколько хорошо вы знаете Сан-Хуан-дель-Монте?

– Я там родился.

– У вас есть автомобиль или только мотоцикл?

– У меня есть автомобиль.

– Вы говорите по-испански?

– Me defiendo.

– Какое место самое красивое в Оахаке?

– Если я стану рассказывать о нем каждому встречному, оно утратит свою прелесть.

– Последний вопрос. Вы знаете Томаса Мэлоуна?

Художник поставил чашку с кофе на стол.

– Томаса Мэлоуна?

– Он коллекционер.

– Никогда не слышал о нем.

Художник махнул рукой официанту, тот принес чек на крошечном подносе. Настроение мужчины резко изменилось, он перестал поддразнивать Анну и выглядел раздраженным. Он не смотрел на нее даже сквозь солнцезащитные очки. Анна удивилась тому, что ее это задело, но тем не менее это было так. Она пригляделась и поняла, что шарик на его шее был маленьким глобусом. Ей захотелось расстегнуть замок цепочки и утащить этот глобус к себе в карман.

– Вы уходите?

– Работа не ждет.

Подтекст был ясен, как день: у него действительно была работа, а у нее – нет. Художник бросил на стол поцарапанную золотую монету в десять песо.

– Подождите, – быстро сказала Анна. – У вас есть визитка? Сейчас я собираюсь в Мехико, но, возможно, позже мне понадобится гид.

– Обычно я работаю только через профессиональные турагентства.

– Но вы только что сказали…

– Обратитесь к Долорес, которая работает на площади. Она дешевле.

– А может быть, я не хочу того, кто дешевле.

Анна уловила его тактический ход – теперь, когда он убедил ее в том, что она нуждается в услугах гида, ему доставляло особое удовольствие отказываться.

– Действительно? В каком отеле вы остановились? – Он коснулся своих висков, изображая мага, который вызывает духов. – Позвольте угадать. «Puesta del Sol»?

Анна развела руками.

– Это довольно милое заведение.

– Моя тетка – dueña[98].

Анна не нашлась что ответить. Заявить, что отель невзрачен, означало неминуемо оскорбить чувства его тетки. Но и защищать его достоинства было довольно глупо.

Художник заметил затруднительное положение, в котором оказалась Анна, и улыбнулся:

– Не волнуйтесь. Я знаю, что оно убогое. Pobrecita[99]. Этот отель – все, что у нее есть.

Отодвигая кресло, он встал и произнес фразу из первой главы учебника испанского:

– Buena suerte con tus aventuras[100].

Анна сразу поняла двусмысленность этого пожелания.

Она швырнула на стол последнюю имевшуюся у нее визитку.

– Тепито будет хорошим приключением.

Он остановился.

– Тепито? В Мехико? Не стоит ехать туда. Там небезопасно.

– Именно поэтому я отправляюсь туда.

Он встретился с ней глазами. Какую бы игру они оба ни вели, Анна только что положила себе в копилку важное очко. Но в этот момент зазвонил его мобильный, и преимущество было упущено.

– Dígame, cariño[101].

Нежно сжимая мобильный, Сальвадор рассеянно махнул на прощание рукой и вышел из кафе. Через несколько секунд двигатель его мотоцикла взревел, закашлялся, как заядлый курильщик, и железный конь исчез за углом; потом неожиданно появился снова, описывая круг. Круг почета. А может быть, Сальвадор просто что-то забыл. Вскоре мотоцикл окончательно скрылся из вида.

Анна с грустью смотрела на опустевший столик. Внутри щемящей болью кольнуло одиночество. Ее охватила ярость. Конечно, она знала, что маска, в которой танцевали, ценилась выше маски для туристов по тем же причинам, что и английский гардероб предпочитали вешалке из IKEA. И потому же, почему старую привязанность ценили больше, чем новое увлечение, – она была редкой.

Она знала, что внутренняя сторона маски была не менее важна, чем лицо: серьезные коллекционеры искали обильную патину, следы носки аксессуара, о чем свидетельствовали грязь и пот танцора. Она могла посетовать на зловредного жука-древогрыза (насекомое, которое повреждало маски, прогрызая в них мелкие поры) и обсудить действенные методы борьбы с этим вредителем. Она могла рассуждать о влиянии африканских масок на творчество Пикассо. Или поговорить о работе Джеймса Энсора под названием «Маски против Смерти» и процитировать наблюдения автора: «Маска означает для меня свежесть цветов, роскошный декор, дикие неожиданные гримасы, очень пронзительные выражения лица и изысканное беспокойство». Она могла бы рассказать о том, что ее жизнь и была тем самым изысканным беспокойством, которое ей никак не удавалось остановить. Она могла бы рассказать ему, что отправилась в Мексику, чтобы развеять прах своей матери и помочь отцу возродиться. Да, она знала эти гребаные глаголы на испанском языке и произнесла бы их, перестань он говорить на английском хотя бы ненадолго.

Анна закурила свою сто девяносто девятую сигарету. Оглянулась по сторонам в поисках более-менее стоящих мужиков, но вокруг были одни чертовы туристы в кепках, копающиеся в своих поясных кошельках. Ну и хрен с ним. Он подумал, что она идиотка, а она и впрямь идиотка, раз позволила ему так о себе подумать.

Телефон завибрировал, и на экране появилось сообщение. Дэвид. Нам нужно поговорить. Выпьем Charley’s.

Анна бросила телефон в сумку экраном вниз. В палатке на углу владелец магазина развешивал мягкие игрушки. Барт Симпсон с выпученными глазами болтался на крючке. Вот таким она оставит Дэвида – беспомощно болтающимся на ветру.

Она махнула рукой официанту.

– Señor, otra margarita, por favor[102].

Конечно, вторая «маргарита» была ошибкой. Ошибкой, которую Анна привыкла совершать. Фирменной ошибкой. Она могла бы взять ее своим вторым именем.

12

Домработница

– Madre María[103], наша матушка и заступница, это Соледад. У меня есть новости. Сегодня утром señor Томас послал меня в английскую библиотеку проверить объявление. Я ненавижу это место. Все американцы смотрят на тебя так, словно ты собираешься украсть у них кошелек. Объявление уже было завешено другими бумагами, так что я снова переклеила его на видное место. Прошло несколько недель, а они все еще не могут найти замену. Если бы señor лучше обращался с señorita Холли, она бы не уволилась. Ревность – вот что это было. Señora очень скучает по Холли, но она слишком горда, чтобы признать это. Вчера из Калифорнии пришла открытка, и это снова сильно огорчило госпожу. Весь день она сновала по саду, обрезала розовые кусты. Она исколола себе все пальцы и дала выход своему гневу на мне. Обидно, потому что Холли была очень милой девушкой и всегда составляла señorа компанию днем. Она надевала ту смешную корону из голубого шарфа и засушенных цветов. Она вешала ее рядом с пальто señorа и надевала перед работой. «Принцесса пожаловали», – говорила она и смеялась. Вчера я увидела, как señorа стоит в коридоре и трогает пустой крючок. Она повесила туда черный зонт, но мы все понимаем, чего ей не хватает.

Но, Virgencita, еще кое-что. Вчера я нашла в кармане штанов Хьюго медальон в форме сердечка. Там не было фотографии. Если я спрошу его об этом, он может соврать или сказать правду, и я не знаю, что из этого хуже. Мое сердце похоже на пустой медальон. Красный свет в часовне горит почти каждую ночь. Я выковыриваю гвоздем отверстие в окне, каждую ночь делаю его немного шире, убедившись, что стекло не треснуло. Поздней ночью señor работает. Что он может делать, я даже не представляю. Слышу только всплески воды и странное гудение. Однажды я увидела его идущим к своей машине с пакетом мусора, но он быстро уехал прочь. И это человек, который не поднимет за собой упавшую салфетку. Здесь происходит что-то странное. У всех рот на замке. У всех свои секреты. Возлюбленная моя Пречистая Дева, остаюсь по-прежнему верной тебе, наблюдательной рабой твоей. Даже во сне я не смыкаю глаз.

13

Садовник

Хьюго смотрел в окно автомобиля на проплывающую мимо деревенскую местность и мечтал о своей желтой девочке. Педро, чистильщик бассейна, вел машину, попивая апельсиновую содовую, и грыз ногти так, будто не ел целую неделю. В салоне пахло кофе, который они выпили вместо завтрака, сигаретами, которыми они заменили себе обед, и красными лакричными палочками, которыми Педро закусывал сигареты. Несмотря на эти неудобства, Хьюго любил такие поездки. Они впервые работали на Рейеса, хотя уже выполнили множество подобных поручений для Томаса Мэлоуна. Хьюго нравилось, что им платили за поездку, за остановку в гостиницах, давали возможность ощутить, что они работают на богатых, прикасаются к тому, чего касаются богатые, привозят им то, чего те жаждут. Ночами во время таких поездок Педро и Хьюго безудержно пили, отпуская своих призраков, оставаясь в стороне от женщин и их суетливости. Они были курьерами, людьми напрокат, мужчинами, которые готовы ехать в Тепито.

Педро ковырял в носу. No hay remedio[104]. Этот парень безнадежен.

– Скажи что-нибудь, – обратился к нему Хьюго. – Твое молчание убивает меня.

– Я сосредоточен на дороге.

Перед ними не было ничего, кроме ровной полосы асфальта, покрытой трещинами и обрамленной видавшими шесть жизней пыльными кактусами.

– Ты не сосредоточен на дороге. Ты ковыряешь в носу и о чем-то думаешь.

– Ты все еще встречаешься с той девчонкой?

Хьюго снова пожалел о том, что раскрыл ему свою тайну.

– Я все еще покупаю много бумаги, – только и смог ответить он.

– Она же ребенок.

– А кто из нас не ребенок?

– Твоя жена знает?

– No, gracias a Dios[105].

– Это ты так думаешь. Она знает. Можешь не сомневаться, – расхохотался Педро. – Женщины могут ничего не говорить, но они всегда все знают.

– Соледад думает, что мы переезжаем на север. Я обещал ей.

– А сам вместо этого тратишь все деньжата на девчонку.

– Она не девчонка, а девушка. Она не дорогая.

– На женские киски всегда приходится потратиться.

– Мне нужно действительно много денег, прежде чем решить, что со всем этим делать.

Педро бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

– Послушай, мой милый Тигр: лучше быть собакой у богача, чем святым у бедняка.

Хьюго улыбнулся, услышав свое старое прозвище.

– Это пословица?

– Запомни ее хорошенько.

– Ты стал таким циничным. А был приятным человеком. Наш маленький ангелочек Педрито. Когда мы были мальчишками, ты плакал над бездомным котом. Когда ты получал плохую оценку, то готов был бросить свою домашнюю работу в арройо[106].Что с тобой стало?

Лицо Педро ожесточилось. Он погладил указательным пальцем нос и ответил:

– Я изменился.

Они припарковались на окраине, заблокировали багажник и отправились пешком мимо tianguis[107], который растянулся на несколько рядов. Там продавали сумки, магнитолы и бонги для курения марихуаны. Бóльшая часть вещей была ворованной или поддельной. Даже электричество, используемое продавцами для крошечных телевизоров, которые показывали футбол или мыльные оперы, тоже было добыто нечестным путем. Хьюго ни разу не бывал в Тепито, но слышал в новостях, что это место сравнивали с Мумбаи. Из тех же новостей он узнал, что люди здесь были настолько бедны и безумны от наркотиков, что поклонялись Санта-Муэрте, Ангелу Смерти. Хотя по телевизору не показали полной картины. Это была разница между 2D и 3D, между просмотром порно и занятием сексом. Худые, как тростинки, женщины продавали поношенную одежду по десять песо. Между стендами с детской порнографией сновали крысы. В воздухе воняло травкой, гашишем и мусором. Огромный баннер над дорогой гласил: БЫТЬ МЕКСИКАНЦЕМ – ЧЕСТЬ, НО БЫТЬ ИЗ ТЕПИТО – ДАР ВСЕВЫШНЕГО.

У этих людей не было ничего, кроме гордости.

Перехват был назначен на четыре. Им нужно было убить где-нибудь еще час, и Педро предложил, а затем стал настаивать, что нужно посетить созданный Энрикетой Ромеро алтарь Санта-Муэрте. Хьюго поначалу сопротивлялся, но потом сдался под его натиском. Необязательно верить в Господа или дьявола, чтобы разволноваться перед встречей с Ангелом Смерти. Это было нечто вроде цирка рядом с домом Ромеро. Хьюго шел вперед, пока не столкнулся с ней лицом к лицу. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть: человеческий скелет, одетый, будто вульгарная нищая невеста, в белое нейлоновое платье. С костлявой шеи свисала связка крестов. Ее череп напомнил ему череп гончей собаки. Глубокие полости глазниц, слишком много зубов.

Вокруг нее кружил целый хоровод несчастных, которые шептали ласковые имена: Белая Леди, Черная Леди, Леди Теней, La Flaca (Худая), Сладкая Смерть. Мужчины, сплошь покрытые шрамами, выдыхали сигаретный дым, плевались текилой и передавали ее прелесть boca a boca[108]. Мачо, одетые в футболки без рукавов, играли мышцами, на которых красовались татуировки Санта-Муэрте. Одна оборванка с размазанной по лицу тушью ползала на коленях, взвалив себе на спину ребенка. Бомжи совали в коробку для пожертвований сложенные в несколько раз чеки, надеясь на благосклонность. Педро застыл на месте, бормоча молитвы как одержимый.

Хьюго схватил его за руку:

– Придурок, она не слышит. Она мертвая. Пойдем.

Чистильщик бассейна перекрестился, поцеловал кончики пальцев.

Пока они пробирались вглубь раскаленного города, к Хьюго вернулось мужество. Педро был прав: лучше быть собакой у богача, чем святым у бедняка. Улицы в Тепито называли в честь профессий: Pintores, Plomeros, Mecánicos[109]. Это показалось Хьюго очень смешным.

«Мама, я переехала в апартаменты на Prostitutas».

Педро вытащил из кармана смятый клочок бумаги.

– Нам нужен дом № 15 на Jardineros. Там какой-то ресторан.

– Садовников. Как я. Это знак.

– Хороший или плохой?

Хьюго пожал плечами:

– Пока пытаюсь понять.

– Соберись. – Педро щелкнул пальцами перед носом Хьюго. – Тебе нужны бабки для девчонки, прекращай страдать херней.

Хьюго не нравился тон Педро. Хьюго был на несколько лет старше маленького Педро из деревушки. Хьюго помог ему устроиться на работу чистильщиком бассейна к Томасу Мэлоуну, а позже – на вторую работу, наемником к Рейесу. Они были друзьями, почти братьями, сводными или двоюродными, или как там еще принято это называть. Они вместе развлекались, вместе ссали в бассейн Мэлоуна, но вот сейчас, в эту минуту, Педро шлепал его по спине, как какой-то толстосум, и говорил:

– Если все пройдет как надо, каждый из нас притащит домой по полштуки.

– Почему так много?

– Разве El Pelotas тебе не говорил?

– Ты называешь его так?

– Не в лицо, конечно же. – Педро вытащил черную маску и приложил ее к своей физиономии. – Что думаешь?

Хьюго нервно рассмеялся:

– Прямо Субкоманданте Маркос[110]. Где твоя трубка?

Педро поднял футболку. За поясом торчал пистолет.

Хьюго выругался.

– Это просто небольшое дельце. Что с тобой?

Педро опустил голову. Жалость. Злоба.

– Парнишка, с которым мы сейчас встретимся, украл эту маску у Рейеса. Мы заберем ее обратно. Рейес в стельку пьян. А этот парень будет хорош, когда будет мертв.

– Откуда Рейес знает, что он здесь?

– Гонсалес.

– Гонсалес должен приехать?

– Гонсалес никогда не приезжает.

– Тебе много известно об этом. Как…

– Рейес рассказал мне. Долго объяснять. Все сложно.

Хьюго положил руку на плечо Педро:

– С каких пор ты общаешься с Рейесом?

– Легко, cabrón. No manches[111]. – Педро избегал встречаться с ним глазами, но на минуту все же посмотрел на Хьюго. – Итак, что нужно сделать. Первая часть проста. Я иду наверх. Ты остаешься на улице. Если что-то выглядит подозрительно, ты подаешь мне сигнал.

– С каких пор ты босс?

– Я никому не босс. – Педро сплюнул через плечо. – Но и никому не осел.

Педро выглядел так, будто весь мир был перед ним виноват. И все же Хьюго был не так удивлен, как думал его партнер. Для Хьюго он всегда был парнем, который умел хлорировать бассейны состоятельных людей. Он никогда не рассматривал Педро как человека с амбициями, но картели предлагали власть, защиту, семью. Существовал только путь вверх, и пути назад не было.

Они прошли молча десять кварталов. Хьюго вел про себя обратный отсчет. Что имел в виду Педро, говоря, что там все сложно?

Мимо них проехал на велосипеде мальчик в пластиковых сандалиях. У него были такие тонкие ножки, что можно было разглядеть коленные чашечки. Хьюго захотелось погнаться за ребенком, предупредить его, сказать, чтобы он уезжал из Тепито и никогда не возвращался обратно.

14

Анна

Она не надевала драгоценностей. У нее не было с собой карты. Это был Мехико, самый большой мегаполис в Западном полушарии, город настолько опасный, что туристы, сядь они не в то такси, могли никогда не добраться до своего отеля. Небо было затянуто похожей на майонез дымкой. Анна нашла taxi de sitio[112] и назвала водителю адрес.

– Тепито? – уточнил таксист. – Там небезопасно.

– Да, – кивнула Анна. – Я знаю.

Такси с ревом пробиралось на север города мимо похожих на коробки жилых домов с балконами, которые едва не упирались друг в друга. Анна видела из окна билборды с пышногрудыми блондинками, которые рекламировали лак для волос и сладкую фруктовую газировку. Вдоль Reforma проносилось движение в десять полос. Сложно было поверить, что когда-то этот мегаполис был всего лишь островком посреди озера. Мехико был построен буквально на месте Теночтитлана, знаменитого ацтекского города, стоявшего на каналах. К 1500 году численность населения Теночтитлана превышала количество жителей Лондона в четыре раза, а что до пресловутого варварства ацтеков, то их культура была более прогрессивной: по ацтекскому календарю год длился триста шестьдесят пять дней, регулярно проводились поэтические представления, на рынках велась оживленная торговля золотом и драгоценными камнями, перьями и специями. В садах выращивалась продукция. По акведукам в город доставлялась питьевая вода. После завоевания Мексики испанцы осушили озера, снесли ацтекские храмы или просто возвели на их месте свои соборы. Сегодня Мехико тонул, как Венеция. Системы водоотведения, линии метрополитена, фундаменты зданий просели и дали трещины. Базилика Пресвятой Девы Гваделупской покосилась так, что к алтарю нужно было подниматься в гору.

«Это метафора», – подумала Анна.

На Матаморос нужно было ехать, никуда не сворачивая. Анна выпрямилась на сиденье и сконцентрировалась. Красные автомобили такси сновали мимо, похожие на кошенилей – насекомых, из которых индийские женщины получали краситель кармин для шерсти. Мягкий ветер, врывавшийся через окно, обдавал Анну пылью. Она не стала разговаривать с водителем. Не здесь.

Дэвид никогда не вляпался бы в подобное дерьмо. Самым опасным его приключением был заказ суши в Питтсбурге.

Анна дважды проверила электронную почту. Она почти не интересовалась фотографией маски. Ее заботила вовсе не вещь, а только последствия, которые та вызовет. Небольшое состояние. Спасенная репутация ее отца. Посвященное матери целое крыло в музее. Унижение бывшего бойфренда. Анна повторяла слова, которые были необходимы для того, чтобы заключить сделку. Máscara[113]. Comprar[114]. Правильный глагол ar. Что она здесь делает, черт возьми? Анна подумала, что неплохо было бы проверить голову. Нет, не просто проверить – просверлить. Так делали древние перуанские целители – сверлили отверстие в черепе больного, высвобождая страдания, заключенные внутри.

Такси повернуло на улицу Jardineros, остановилось на перегонном участке улицы перед производящим жуткое впечатление баром с вывеской TRES PERROS FEROCES. Заведение было закрыто. На ужин? К добру? Стулья были перевернуты и лежали сиденьями на столах. Витрина была заляпана. По сравнению с этим местом такси, с его застарелым запахом сосисок и табачного дыма в салоне, показалось Анне оплотом безопасности и уюта. В пакете у нее лежали пять тысяч долларов. Еще пять – в мешочке под рубашкой. Никакого Гонсалеса.

Она заплатила водителю и попросила его подождать.

– Я сразу же вернусь, и потом мне будет нужно поехать на автобусную станцию.

Таксист сделал странный жест, как будто он стал доверять ей меньше, а уважать больше.

– Как долго ждать?

– Максимум двадцать минут.

Он заглушил двигатель, но не выключил счетчик. Анна вышла из машины. По улице тяжело брела хромая собака медного окраса, за ней шел странствующий торговец, который продавал migas[115]. Из машин, не оборудованных глушителями, доносилась какофония из поп-музыки и хип-хопа. Анна втайне надеялась, что дверь бара окажется запертой, но та легко открылась.

– Aló[116].

Молчание.

На барной стойке валялись разделочная доска и нож, рядом стояли грязные тарелки и пустые пивные бутылки. Ярко-оранжевые стены были разрисованы мультяшными собаками, вооруженными пистолетами. В воздухе воняло блевотиной. Анна на цыпочках двинулась вперед.

– Aló.

Неожиданно распахнулась дверь кухни и за ней показался человек. Анна ожидала увидеть мексиканца, но мужчина был англоамериканцем. С его худых бедер свисали джинсы, скрывающие армейские ботинки. Он выглядел голодным и измученным. Мешки вокруг глаз напоминали пузыри из жевательной резинки. Это был не Гонсалес. Это был его твиггер.

– Soy Anna, de la parte de señor Ramsey. El coleccionista[117].

Он ответил на английском:

– Вы – Дэниел Рэмси?

Анна кивнула. Почти. Он махнул ей рукой, приглашая в кухню, последнее место, куда ей хотелось бы пойти. Она посмотрела в окно. Такси уже и след простыл.

В кухне царил еще более зловонный запах, чем в зале. Раковины из нержавеющей стали и голые полки воняли прокисшим молоком. Три окна с трудом пропускали немного света в помещение. К центру комнаты кто-то перетащил стол и пару стульев. Забрызганная чашка. Засаленный мобильный телефон. Твиггер сел за стол. Это был его кабинет. Выражение лица молодого человека постоянно менялось, как будто он видел странные фильмы и реагировал на кадры, проплывающие перед глазами. Кто знал, что ему мерещилось? Анна читала о метамфетаминщиках. Эти идиоты могли поднять на воздух свои дома. Вместо зубов у них во рту была прогнившая труха. Они были разносчиками заразы. Первоначальная эйфория от дозы быстро перерастала в паранойю и галлюцинации. Наркоман был готов продать родную мать за вмазку.

– Меня прислал Дэниел Рэмси, – сказала Анна, вздохнув с облегчением хотя бы от того, что сделку не нужно было вести на испанском. – Лоренцо Гонсалес еще не приехал? Он должен встретиться с нами.

Мужчина обернулся.

– Его нет.

Анна подавила в себе нетерпение. Она не видела маску, но та могла быть где угодно. В морозилке. В духовом шкафу.

– У меня есть деньги.

Черный археолог встал и направился к раковине; его шаги были такими длинными, будто он забыл, что простые вещи требуют гораздо меньше усилий. Затем без всякой видимой причины он поставил кипятиться кастрюлю, вернулся к столу и подобно камертону стал мерно постукивать пальцами.

– Я не ожидал, что приедет женщина, – наконец сказал он.

Анна произнесла те же самые предложения, которые всю дорогу репетировала на испанском:

– Вы связывались с Дэниелом Рэмси. Он мой отец. Я его дочь. Мы хотели бы купить у вас маску.

– Вы опоздали.

Диггер без конца чесал покрытые струпьями руки. Сидевшие на метамфетамине часто страдали от этой галлюцинации – им казалось, что под кожей шевелятся насекомые. Термиты. Жуки. Муравьи.

– Вообще-то, пришли слишком рано, – поправила его Анна. – У нас опцион до завтра.

– Я уже продал маску.

– Что?

Его голова дернулась.

– Вы опоздали.

Ни в одном из ужасных сценариев, которые рисовала себе Анна по дороге на эту встречу, такого поворота не было.

– У нас был эксклюзив.

Она повторяла это слово, цепляясь за него, как за спасительную соломинку, потом произнесла его на испанском – exclusivo, оно казалось ей более выразительным. Она посмотрела на дверь, но Гонсалеса все еще не было.

Черный археолог зажмурился и тихо произнес:

– Кажется, я потерял счет времени.

– Мы перечислили залог. – Учитывая обстановку, это звучало с безнадежной наивностью.

– У меня нет никаких записей об этом в моих книгах.

Анна оглядела кухню. Здесь не было никаких книг. Не было даже ручки.

– Кто купил эту маску?

– Она все еще здесь. – Снова странные подергивания головой, по всей видимости, еще один рефлекс. – Сзади.

Анна использовала свой самый сахарный голосок:

– Ну, раз уж мы приехали первыми, то я куплю маску прямо сейчас. И вы сразу же получите деньги.

Твиггер ударил кулаком по столу. Анна подпрыгнула от неожиданности. Он шлепнул себя по лицу. Просветление. Перезагрузка. Кажется, это помогло. Он побрел в дальнюю комнату и вернулся оттуда, держа в руках небольшую, размером с тостер, коробку. Створки ее были перевязаны бечевкой.

– У меня есть другое предложение, так что цена выросла, – пробормотал он.

– Насколько?

– На двадцать пять процентов.

Анна согласилась. Парень был не в себе, поэтому, возможно, он не сможет и сосчитать. Она отдаст ему десять тысяч. Где же, черт возьми, Гонсалес? Черный археолог одергивал джинсы. Она смотрела на него, не на коробку. Казалось, он это оценил.

– Хотите посмотреть маску?

Анна сказала, что хочет. Черный археолог поднес палец к губам, словно внутри коробки тихо спал детеныш кролика. Анна осторожно потянула за бечевку.

Миштеки[118] были виртуозами в каменных работах, и глазам Анны открылся настоящий шедевр. Сотни осколков бирюзы были вырезаны, отшлифованы песком, отполированы и приклеены на свои места. Семь зубов маски были изготовлены из переливающейся раковины, аккуратные, как клавиши печатной машинки. Одного глаза не хватало. Возможно, его разбил черный археолог. Неповрежденный глаз из ракушки был обрамлен сусальным золотом; зрачком служил черный овальный камень. Маска была удивительно тяжелой, как будто обладала каким-то метафизическим весом, несла на себе груз человеческой души, ее истории, поисков бессмертия.

До этого момента Анна охотилась за посмертной маской только из-за тех благ, которые мог получить тот, кому принадлежала реликвия, но сейчас она была ошеломлена ее культурной ценностью. Анна вспомнила факты, которые успела изучить. Во время своего восемнадцатилетнего правления Монтесума носил сандалии, украшенные драгоценными камнями, кольцо в носу, великолепный головной убор с четырьмя сотнями мерцающих перьев кетцаля в золотой оправе. (Эта потрясающая реликвия принадлежала Австрии, которая после пяти столетий со скрипом согласилась передать ее «во временное пользование» Мексике.) После смерти Монтесумы преданные своему повелителю слуги положили его посмертную маску около урны с прахом, так чтобы он был готов встретиться с богами. Кто бы мог подумать, что это вечное путешествие прервет в двадцать первом веке наркоман, отчаянно нуждающийся в дозе. Это была неприятная мысль, и Анна поспешно прогнала ее. Она подумала о том, как сильно любит отца, как он будет гордиться маской, как будет взволнован, когда покажет миру эту драгоценную частицу мексиканской истории, которая станет бриллиантом в «Коллекции Рэмси».

Ее отец был прав: эта маска спасет все остальное. Его поездки в Мексику и торги, его поиски в селениях и джунглях, его проблемы с испанским, чтение, исследование, мужество и даже смерть жены – все это привело к решающему моменту. Посмертная маска не сделает Дэниела Рэмси бессмертным, но определенно смягчит жгучую боль утраты.

Анна вытащила деньги. Наступила ее очередь дрожать, пока черный археолог пересчитывал банкноты.

– Мой отец рассказывал мне, что вы великолепный диггер, – сказала она. – Что вы старательно трудитесь и вам можно доверять.

Черный археолог выпятил худую грудь.

– Я знаю, где и что искать.

Анна удивилась, что он до сих пор не сбился со счета. Наркоман тут же подтвердил ее догадку и стал пересчитывать деньги заново. Можно было притвориться, что все происходящее – заурядно. Почти как покупка овощей на фермерском рынке. Анна понемногу привыкала к его лицу. Он напоминал ей мальчика из колледжа, спасателя, который влетел в бассейн с четвертью бака бензина. Этот паренек, считавшийся опытным твиггером, был немногим старше ее. Наркотики приглушили его блеск, но не погасили в нем свет. Ее страх растаял и превратился в симпатию. Дать ему деньги означало потворствовать его зависимости, но Анне нужно было думать об отце. О матери.

– Мы очень благодарны вам за информацию, за предоставленную возможность, – пробормотала она.

Ее прервал громкий хлопок. Автомобиль или пистолет. От ужаса ситуации ее бросило в холодный пот: Мехико, наркоман, такси снаружи не ждет. Маска будто подмигнула, предупреждая. Проваливай отсюда.

– Хорошо, ладно, – пролепетала Анна, пятясь к двери. – Спасибо…

Дверь с грохотом распахнулась. В кухню ворвался мужчина в черной маске, с пистолетом в руках. Теперь они просто застыли все вместе. Двое мужчин, женщина, маска и пистолет.

Человек с пистолетом заговорил первым:

– Dónde está la máscara?[119] – Он смотрел прямо на нее. Затем отвел пистолет в сторону. На его предплечье красовалась татуировка – женщина-русалка. – А это кто такая?

Анна вскинула руку, прикрыв лицо. Как будто была супергероем, который способен ловить пули руками. С тошнотворной ясностью она поняла, что из троих людей, которые собрались в этом дерьмовом ресторане, только один получит то, за чем пришел.

– Другой заинтересованный покупатель, – с гордостью ответил диггер, сияя от радости, словно ему удалось заполучить желанную всеми девчонку.

Вооруженный человек подошел к столу, подвинул деньги пистолетом. На плите выкипала вода.

– Это ее?

– Ее, – ответил черный археолог. – Уже мое.

Мексиканец затолкал деньги в карманы брюк, забрал маску и направил дуло пистолета на Анну, чтобы той не вздумалось возражать. Она проглотила шелуху от орешка, неожиданно попавшую не в то горло. Человек с пистолетом хмыкнул:

– А теперь мое.

На улице жизнь продолжалась. Где-то рядом немецкий турист покупал билет в музей антропологии. Где-то неподалеку молодая мама кормила грудью своего малыша, прикрывшись вязаной rebozo[120].

В целом мире отсюда отец сидел в своем кресле, укрывшись пледом, и смотрел канал «History Channel»[121], а здесь, в «Tres Perros Feroces», вооруженный человек в маске сжимал в руке пистолет. Все происходило в одно и то же время, но только определенные вещи происходили с тобой.

– Я был бы очень благодарен, если бы вы не делали этого, – начал черный археолог. Анна зажмурилась. Обдолбанный придурок бросал вызов человеку в маске, который направил на него оружие. – Мне понадобилось двое суток, чтобы откопать это сокровище, и я заслуживаю…

– Мне поручили убить тебя, – перебил мексиканец.

Глаголом «убить» было слово matar. Он использовал будущее время. Или какую-то хитрую форму сослагательного наклонения. Начало глагола было понятным, а окончание немного сложным для восприятия. И Анна подумала: «Таракан может жить без головы в течение нескольких недель».

Щелкнул курок пистолета. Анна бросилась под стол.

– Hombre. No hagas eso[122], – пролепетал черный археолог. – Не делай этого. Моя мамочка хочет увидеть утром своего сыночка.

– Tu mamá?[123] Где, черт возьми, твоя мать?

Пистолет свободно танцевал в его руках. Би-бип. Би-бип. Би-бип. Автомобильная сигнализация. Затем сирена. Сквозь боковое окно в кухню ворвался луч солнечного света, и ничего не изменилось. Преступник обернулся на шум. Черный археолог бросился к ящику и достал оттуда пистолет. Его лицо вмиг озарилось восторгом, от прежнего раскаяния на нем не осталось и следа.

– Ага, чертов ублюдок, и что ты скажешь теперь? – Черный археолог прицелился. Мальчик с игрушечным самолетиком. – Pistola contra pistola[124].

Анна изо всех сил старалась быть незаметной. Би-бип. Би-бип. Би-бип. Она подумала о матери и помолилась. Не обычная молитва, а так, небрежная мольба о том, чтобы еще немного пожить. Ей было тридцать лет. Она могла прожить еще два раза по тридцать лет. Сначала рявкнул холодильник, за ним послышалась музыка ранчеро, эти плавные переборы аккордеона. И Анна подумала: «Огонь распространяется вверх быстрее, чем вниз».

Вооруженный человек развернулся. Деньги торчали из кармана, маску он зажал под мышкой. Ботинки. Черные. Остроносые. Шаг назад. Еще шаг назад. Затем он исчез.

Черный археолог бросил в ящик пистолет, вылил кипящую воду в раковину. Автомобильная сигнализация наконец заткнулась. Анна встала. Ноги почти не слушались. Она должна была валить отсюда, но пока не понимала, как это сделать.

– Кто это был?

– Какой-то мексиканец.

Только в одном Мехико было двадцать миллионов мексиканцев.

– Да, но какой?

– Другой покупатель.

– Он ничего не покупал.

– Я не ожидал такого дерьма. Вооруженное ограбление. Я должен был пристрелить его.

– И почему вы этого не сделали?

– Мой пистолет не заряжен.

– Вы носите с собой пистолет без пуль?

– Он и так неплохо справился со своей работой. Мы оба все еще живы. – Он потер руку, словно подтверждая этот факт.

– Вы могли бы купить пули. Мы же в этом гребаном Тепито. – Ругательства придавали Анне силы, как будто ее рот превратился в пистолет.

Лицо черного археолога смягчилось и вновь приобрело выражение невинности.

– Думаю, мне никогда не хотелось бы кого-нибудь застрелить.

Гнев Анны достиг точки кипения, и она не стала себя сдерживать.

– Никому не хочется кого-нибудь застрелить! – крикнула она. – Вы должны были купить пули, чтобы защитить себя. Защитить меня. Он забрал маску и мои деньги.

Она говорила об убийстве, как будто что-то могла об этом знать. Та, которая и мухи не обидела.

Черный археолог повысил голос:

– Он забрал мою маску и мои деньги.

– Вы вообще понимаете, что представляет собой эта маска?

– Конечно. Это же я ее выкопал.

– Она принадлежала Монтесуме.

– Кто такой Монтесума?

Анна впилась в него взглядом. Ей хотелось оторвать ему голову.

Черный археолог уловил эту ярость и ушел в глухую оборону:

– Ладно, хрен с ним. Монтесума. А кто это сказал?

– Гонсалес.

– Ерунда, – произнес он и, помолчав, спросил: – А сколько она стоит?

– Бесценна. Ей нет цены. Никто не может даже примерно определить ее стоимость. Этих денег хватило бы на всю жизнь… если бы кто-то не потерял ее так бездарно.

Черный археолог бросил на Анну взгляд, от которого ее сердце застыло в груди. Она вдруг поняла, насколько глупо вела себя: перед ней стоял наркоман, твиггер, которому чудились насекомые под кожей, черный археолог, который держал в руках пистолет с пустым магазином. Этот парень выкурил свою душу, сожрал свое сердце и забыл, на что годится его член. У них был общий враг, но этот псих не собирался помогать ей вернуть деньги, или искать человека с пистолетом, или забрать маску, которая поможет отцу прийти в себя. Наркоман, как и коллекционер, думал только о себе.

– Как вы думаете, кто это мог быть? – вкрадчиво спросила она.

Черный археолог не поднял на нее глаз.

– Он думает, что может перехитрить всех, надев маску, но я знаю эту татуировку. Он подбрасывал меня пару месяцев назад. – Голова черного археолога дернулась. Оправдание. Извинение. Подергивание. – Он работает на извращенца по имени Томас Мэлоун.

Из окна автобуса была видна лишь бескрайняя пустыня. Луноподобная. Заброшенная. Анна потянула свитшот, чтобы прикрыть замерзшие ноги. Нервы были на пределе. Даже безобидные события вокруг казались дурным предзнаменованием.

Существовала тысяча причин ненавидеть себя, но Анна свела их все к одной: Томас Мэлоун увел посмертную маску Монтесумы у нее из-под носа, в точности как и предсказывал отец.

Автобус затормозил и остановился. Проколотая шина или бандиты – у Анны не было сил даже задуматься об этом. В салон вошел поджарый vaquero[125] в ковбойской шляпе, в руках он держал клетку, в которой лежал потерявший сознание цыпленок. Откуда прибыли эти люди и куда они направлялись? Здесь не было автобусных остановок, здесь не было даже нормальной дороги. Просто человек с клеткой в руках, ждущий на обочине. Ковбой сел у прохода, поставив клетку на пол. Маленькая курочка лежала внутри, и голова ее была вся в крови. Перья до невозможности белые. Неприятный запах быстро распространился по салону, подтвердив догадку. Цыпленок не спал. Он был мертв.

Анна была готова разрыдаться. Из-за чего? Из-за мертвого цыпленка? Фермера, держащего мертвого цыпленка? Ее непоколебимость дала течь, как прохудившиеся ботинки. Она потеряла устойчивость, и теперь любая мелочь, которая попадала внутрь, сразу задевала те места, которые болели сильнее всего.

Телефон мигнул, сообщив о входящем сообщении.

Ты полкчила этр дай мне знпть все ли хорошл люблюпапа

Анна вцепилась в телефон, как в молитвенник. Первое сообщение от отца. Он не заботился о знаках препинания или сокращении. Она должна была ответить, но не стала. Она не сможет солгать и не сможет сказать ему правду.

Той ночью Анна бродила взад и вперед по комнате, поглощая запасы из дьюти-фри. Она обещала звонить отцу, но волновалась, что плохие новости отправят его к бару с холодным виски.

Вместо этого она написала сообщение: Доставка задерживается, но все в порядке. Дай мне еще пару дней. Скоро все расскажу!

Лжеца легко отличить по восклицательным знакам.

Она достала из чемодана «Танцуя с тигром». Ей хотелось расслабиться, но все затмил ужас при виде ее имени на титульной странице. Все, что она теперь видела, были ошибки. Ложь, которую ему рассказывали и которую они вместе опубликовали. Она скомкала подушку, уснула и увидела во сне синюю маску, которая звала ее. Не лежи здесь бесцельно. Иди и найди меня.

Она проснулась вся в поту, изнуренная, как выжатый лимон. В окно ярко светило солнце. Книга лежала раскрытой на странице с поддельными масками кузнечиков. В бокале осталось еще немного текилы. У Анны не было особого выбора: либо ехать домой, либо пускаться в погоню за посмертной маской. В трех тысячах километров отсюда, в Коннектикуте, ее отец потягивался в кровати и собирался на кухню за кофе. Его кормушка для птиц, должно быть, уже опустела. Его маски хранились в ящиках в подвале. Старые мужчины, дьяволы и отшельники. «Коллекция Рэмси». В одной маске от возмездия. Чего ради Анна должна была возвращаться? Ни Дэвида. Ни работы. Ни квартиры.

Решений, которые можно было принять, не существовало. Едва ли. Томас Мэлоун похитил маску у Рэмси. Теперь Анна должна украсть ее обратно.

15

Садовник

Они выехали из Тепито, держа путь на юг. Через погрязшие в разрухе задворки Мехико, через местность до того бесцветную и тоскливую, что ее непременно стоило бы поджечь. На коленях у Хьюго покоилась маска из бирюзы, и он думал о том, что каждый камушек – это словно день утекающей жизни, каждая крупинка – словно часть личности, которая только формируется.

Он поднял маску, приложил ее к лицу и уставился через отверстие недостающего глаза.

– Буу!

Педро посмотрел на него не то с раздражением, не то капризно.

– No chingues[126]. Ты ее сломаешь, – сказал он и поставил свой напиток обратно в подстаканник.

– Тебе страшно? – хохотнул Хьюго. – Я видел, как ты молился тому скелету. Ты бормотал молитву быстрее, чем заправский монах.

– Я молюсь всем. Если бы в тебе было хоть что-то человеческое, ты бы тоже молился. Тебе доставляет удовольствие попасть в Тепито без защиты? Это ведь так же, как если бы шлюха не позаботилась о презервативе. Я помолился Санта-Муэрте об удаче в нашем деле. А во что веришь ты?

– Деньги, женщины, перец чили, cerveza[127]. Вещи, которые ты можешь потрогать, которыми можешь наслаждаться.

– Мой Тигр не может уповать на женщин.

– На самом деле я уповаю сразу на двух. – Хьюго прижал рот маски к своему уху. – Посмертная маска говорит: «Я не хочу жить с наркоманами».

– Смышленая маска.

– Мэлоун того и гляди в штаны наложит от всей этой истории. Кто же из них победит? Рейес или Мэлоун?

Педро фыркнул. Ответ был очевиден.

– Narco только думает, что победа за ним, но он никогда не побеждает. Гринго[128] покупает больше. Гринго больше критикует. Гринго платит в баксах. Narcos убивают других narcos, но в конечном счете гринго замочит narco. Я говорю сейчас не о масках. Я говорю о картине в целом.

– А кто убьет гринго?

– Рак.

Они поспорили по поводу cuota[129], платы за пользование автомагистралью, которую мог позволить себе далеко не каждый местный болван.

– Ты не рассказал мне, что происходило внутри, – напомнил Хьюго.

– Неудачник отдал маску обратно. Придурок. Мне даже почти стало жаль его. Рейес поручил мне прихлопнуть его, но я не хочу брать на душу мокруху. Парень слишком занят саморазрушением. Скоро он сам себя добьет. Через месяц-другой он отправится на тот свет с иглой в вене. Если Рейес вдруг спросит, ответишь, что я его застрелил.

Хьюго не мог определиться, что хуже: пообещать убить человека или пообещать убить человека и не сделать этого.

– Мне это не нравится.

– Послушай, – сказал Педро, вздернув подбородок, – если я соберусь кого-то прикончить, то это будет кто-то действительно важный. – С минуту в воздухе висело молчание, словно сопровождая эту торжественную клятву. – Ты голоден? Я знаю неплохое местечко в Пуэбле.

– Мы же не можем оставить маску в машине. – Хьюго не хотел облажаться.

– Брось ее в сумку. Мы возьмем ее с собой.

– Эта маска стоит целое состояние.

– Мой живот стоит целое состояние. – Педро почесал под носом. – Я сам понесу ее. Доверься мне.

Они съели тако[130] с кактусом на рынке под открытым небом. Хьюго облокотился на красный барный стул и пристально разглядывал повариху, у которой была отличная грудь. Маска покоилась в сумке, болтавшейся на плече Педро. Есть горячую еду на ходу было вредно, поэтому Хьюго позволил себе отдохнуть после трудного дня. Скоро он будет дома, с приличной суммой в кармане, и подарит своей желтой девочке ожерелье. Он купил его для нее, такое милое, с медальоном, в который можно вложить фотографию. Он найдет фото, где выглядит не очень старым.

После еще трех тако Педро встал.

– Мне надо отлить.

– Оставь сумку здесь.

– Я не могу оставлять ее вне поля зрения. Я дал слово Рейесу.

Хьюго поднял палец к правому глазу и предупредил:

– Ojos[131].

Педро показал большой палец.

Хьюго подождал десять минут. Потом рассчитался. Подождал еще десять минут и почуял неладное. Педро не отвечал на звонки. Хьюго сходил к туалетам, вернулся к киоску с тако, спросил женщину, не видела ли она человека, с которым он пришел. Та ответила отрицательно. Он обошел рынок по периметру – все эти овощи, которые никто не покупал, – и отправился на близлежащие улицы. В голове все смешалось, разум метался между гневом и мольбой. Педро, hombre, что с тобой произошло? Ты подставил меня или с тобой что-то случилось? Пожалуйста, не делай так, чтобы мне пришлось встретиться с Рейесом без этой pinche[132] маски.

Он вернулся к киоску. Никого. Он вернулся к сортиру. Никого. Это проклятье Тепито, Богом забытого места. Люди окуривают дымом чью-то матерь. Доведенные до отчаяния, люди будут молиться чему угодно. Доведенные до отчаяния, люди помолятся даже камню.

Он обнаружил машину на том же месте, припаркованную у Providencia. Дверь была открыта, руль не заблокирован, ключи лежали под ковриком. Прощальная любезность от друга. Телефон Педро, телефон, за который заплатил Рейес, лежал на сиденье. Мертвая точка.

Хьюго подождал еще час, так, на всякий случай. Как бы ни хотелось сейчас перерезать Педро горло, Хьюго не мог не восторгаться этим маленьким cojones[133]. От мысли, что придется сообщать Рейесу плохие новости, у него забурлило в животе. Он взял в руку камень – серый, ничего особенного, но, возможно, в этом и была вся соль. Садовник не молился с тех пор, как был малышом, худым и болезненным. Тогда он просил Бога послать ему велосипед (никогда не получил), умолял, чтобы дедушка не умирал (дедушка умер), молился, чтобы грязная Лупе, которая жила по соседству, показала ему свои прелести (это желание тоже не сбылось). Все остальное время на божественную благодать он больше не надеялся.

«Благословенный камень божий, Педро подставил меня, и теперь наркобарон охотится за моей задницей. Помоги мне, пожалуйста. Я не знаю, что делать. – Он хотел добавить, что не заслужил этого, но тут же засомневался, правда ли это. Поэтому Хьюго закончил свою молитву словами: – В следующий раз я буду вести себя лучше».

В библейских сказаниях после молитвы Господь всегда посылает знак. С неба падает яркая звезда или расступаются морские воды. Но все, что сейчас видел Хьюго, это граффити на стене, знаки дорожного движения и молчаливый круглый камень в руке.

Рейес прикончит его. Или просто отрубит ему руку.

Он плюхнулся на сиденье автомобиля, вцепился в руль и взвыл.

16

Анна

Администратор надел карнавальные бусы и заправил за правое ухо цветок петунии. Его брови выглядели шире, чем показалось Анне в первую их встречу, а на пальцах было множество колец. «Он на пути к тому, чтобы стать Фридой Кало[134], – подумала Анна. – Еще немного, и он купит себе обезьянку».

Она сказала ему, что ищет семейную пару американцев, живущих в Оахаке, и спросила его совета. Администратор, которого, к слову, звали Рафи, предложил осведомиться в английской библиотеке, что в шести кварталах к западу.

– Все американцы ходят туда, – сказал он. – Там угощают бесплатным кофе.

От былого пышного великолепия английской библиотеки иностранной литературы в Сан-Мигель-де-Альенде, которую Анна помнила с детства, не осталось и следа, но она все еще работала. За зеленым забором с полдесятка посетителей собрались за пластиковыми столами. Шел intercambio[135]. Бедно одетый мужчина лет около пятидесяти диктовал испанские глаголы молодой мексиканке, чья терпеливость была такой же огромной, как и ее грудь. Библиотекарь была истая англичанка, чопорная и строгая. На ее шее красовался шарф лавандового цвета, пурпурные очки для чтения висели на шнурке. Анна объяснила ей, что разыскивает американского коллекционера предметов искусства по имени Томас Мэлоун.

– К сожалению, мы не можем раскрывать частную информацию о наших членах.

– А существует ли какой-нибудь каталог экспатриатов? – спросила Анна.

Женщина сжала в руках корешок романа.

– Только сарафанное радио. Вы могли бы подъехать на следующее собрание членов через пару недель. Я представлю вас.

– Это для моего отца. Он тяжело болен. Они с Томасом Мэлоуном – старые друзья…

Женщина смягчилась. Она указала на доску объявлений, висевшую в углу:

– Недавно они повесили вакансию на той доске. Полагаю, что там указан их адрес. Или хотя бы номер телефона. Пойдите посмотрите.

Доска была усеяна мелкими наклейками. Йога. Обучающие курсы. Глубокий расслабляющий массаж. Квартиры в аренду. Экскурсии на горных велосипедах. Потерянные собаки. Пилатес. Лечение рака травами. Карты Таро. Уборка домов – на этом объявлении не осталось ни одного отрывного листочка. Дальше, рядом с объявлением о поиске барбершоп-квартета[136], способного петь на двух языках, висела написанная от руки карточка:

Для работы над буклетом для галереи искусства

требуется писатель. Обязательное требование —

отличительные навыки письма и редактирования текстов.

Контракт сроком на шесть недель. Оплата 15$ в час.

Томас Мэлоун, 14 Amapolas, 513 6767

Анна улыбнулась сама себе, в голове зарождалась идея. Она вернулась к стойке абонемента.

– Как вы думаете, если объявление до сих пор висит, актуальна ли еще вакансия?

Библиотекарь внимательно оглядела читальный зал.

– Никто не заботится о том, чтобы снять ненужные заметки. Вы ищете работу?

Анна Рэмси не искала работу, но Анна… Анна Букман осталась без гроша в кармане. Да, она бросила редакторское дело. Разошлась с мужем. Начинала жизнь с чистого листа в Мексике.

– Да, – ответила Анна. – Что-то на неполный день.

– Позвоните. Может быть, вам повезет. Совсем недавно они уже размещали это объявление.

– Что вы имеете в виду?

Губы женщины сжались в тонкую твердую линию.

– В Оахаке проблема с обязательствами. Никто не хочет, черт возьми, взрослеть. Даже пенсионеры. Попробуйте следить за сохранностью библиотеки. Мне очень жаль, но я собираюсь в паломническое путешествие в Чичен-Ицу[137], чтобы увидеть солнечное затмение. Мне очень жаль, но я собираюсь на дайвинг в Белиз. Чушь какая. – Она развернула на столе ленту записей. – Девушка, которая первой заняла эту должность, задолжала библиотеке пятьсот песо. С нее довольно Мексики, поэтому она отправилась домой. Предполагаю, получила более выгодное предложение или устала работать на… Просто устала работать. Каждый из них думает: «О, Мексика, я буду купаться в лучах солнечного света. Расслаблюсь, отдохну». Да только тебе надо будет где-то жить. Оплачивать аренду. Найти нормальную квартиру. А не просто порхать, словно бабочка, с места на место.

– А как давно это было? Я о девушке, которая уехала.

– Не знаю. Перед рождественскими праздниками. Но вам все равно стоит позвонить, потому что даже если они и наняли еще кого-то, то к этому времени он тоже вполне мог уволиться и отправиться пить кофе в Чиапас. Или открыть свою школу йоги. Это мечта всех молодых людей – преподавать йогу. – Она постучала пальцами по пробковому коврику. – Жизнь в трико.

– Приветствие солнцу[138], – сказала Анна, подстрекая ее.

Библиотекарь опустила глаза в свою книгу.

– Собака мордой вниз[139]. Будьте любезны.

– Вам нужно будет нанять работницу по дому, – сказала Констанс Мэлоун, наливая выжатый сок лайма в ярко-голубой кувшин. – Кого-то, кому вы сможете доверять, как я – Соледад.

Любуясь пологой Сьерра-Мадре[140], Анна безуспешно пыталась держать под контролем свою зависть. С расположенной в предгорье розовой виллы Мэлоунов открывался великолепный панорамный вид на город, который раскинулся внизу. За высоким, в три метра, забором не было ни календаря, ни тиканья часов, лишь беззаботная размеренная жизнь. Внутренняя обстановка была подобрана со вкусом и покоряла ярким светом, расписанным вручную кафелем и предметами народного искусства. Однако, что показалось Анне странным, она не увидела здесь ни одной маски. Томаса тоже не было. Он опаздывал.

– Соледад действительно чудесная женщина, – согласилась Анна. Домработница, строгого вида женщина в фартуке, встретила ее у дверей. – Возможно, однажды я смогу позволить себе прислугу, но пока я ищу работу, пришлось остановиться в отеле.

– Они убирают, стирают вашу одежду, гладят ваши футболки.

Охлажденная водка лилась медленно, чистая, как слеза. Анна почувствовала новый укол зависти. Дом был большим, но угодья вокруг казались просто необъятными. Каменную террасу окружали сады – роскошное соседство королевских пальм и благоухающих кустов, на которых бутоны раскрывались откровенно, словно возбужденные гениталии. Кроме того, в конце длинного внутреннего дворика находился огромный бассейн – идеальный бирюзовый прямоугольник. С обеих сторон виллы виднелись вспомогательные пристройки. В клетке гордо восседала пара павлинов. Ее отец провел множество долгих вечеров на этой террасе, покупая маски, делясь историями, заливая тоску алкоголем. Самым большим страхом Анны было наткнуться на убийцу из Тепито, но в доме больше никого не было.

– Эта дверь-ширма – моя личная победа, – сказала Констанс. – Томас любит прохладу и настаивает на том, чтобы ночью дом охлаждали кондиционеры, которые ревут, как самолет. Если на лужайке перед домом взорвется бомба, то мы ее не услышим. Утром, когда он уходит, я распахиваю все двери. Впускаю жару, свежий воздух, мух.

Констанс опустилась в кресло из свиной кожи и пригласила Анну присесть на хитроумное изобретение, напоминающее гамак. Анна плюхнулась в него и потянула коктейль через трубочку. Облизнув руку, на которую попал напиток, она пригляделась к хозяйке виллы. Констанс было далеко за сорок. Седеющие волосы были собраны в конский хвост. Вздернутый подбородок выдавал природное упрямство, нос был точеным и ровным – актриса, стареющая с особой грацией. Она скрывала свою подтянутую фигуру под бесформенным платьем с вышивкой, спадавшим до лодыжек, – такие платья местные женщины продавали туристкам, чтобы те могли спрятать жир, сопутствующий среднему возрасту. Как только ты надеваешь muumuus[141], знай: пришло время возвращаться домой.

У Анны прозвенел телефон. Дэвид. Шоу получило хвалебные отзывы. Приезжай домой + отметим.

Анна нахмурилась. На спине выступили капельки пота. Она ненавидела его. Сейчас даже больше, чем когда-либо ранее.

– Я вижу это так: у нас есть деньги, – сменила тему Констанс. – Мексиканцам нужны деньги. Было бы жестоко не делиться ими. Так у нас появился Хьюго. – Она махнула рукой в сторону садовника, который шел по двору. Анна съежилась, потеряв самообладание, но уже в следующее мгновение поняла, что это не убийца из Тепито. Этот мужчина был более худощавым, и у него были красивые руки.

– Еще у нас есть Педро, чистильщик бассейна. Соледад, с которой вы уже познакомились. Учитель испанского. Массажистка. Мы с Томасом, скажу без стеснения, помогаем этому городу держаться на плаву. Вчера я заплатила Хьюго лишнюю сотню песо за то, чтобы он убрал с дороги собачье дерьмо. Каждая дворняжка в этом городке считает своим долгом пробраться к нам в гости и оставить гостинец. Может, Летти тоже хочет почистить это дерьмо. Бедный Хьюго так нуждается в деньгах. Либо он по уши влез в долги, либо завел интрижку на стороне, не знаю, но мы, по крайней мере, относимся к мексиканцам по-человечески. Предыдущая señora заставляла Соледад приносить собственную туалетную бумагу.

Анна напомнила себе, что она больше не Анна Рэмси, факт-чекер, а Анна Букман, безработная иностранка, которая отчаянно нуждается в работе. Анна Букман будет слушать любую чепуху, в каком угодно количестве, лишь бы получить заветное предложение.

Где-то поблизости залаяла собака. Анна оглядела террасу.

– У вас есть домашние животные?

– Марокко и Гондурас. – Констанс указала на скамейку у дома. Анна обернулась, чтобы посмотреть. В тени резвились два йоркширских терьера. – Я отказываюсь ехать в оба эти места, поэтому мы решили назвать собак в их честь. Я сказала Томасу: «Милый, это настолько близко, насколько возможно». – Констанс отхлебнула еще немного напитка и насупилась. Коктейль начинал ей надоедать. – Вы знаете кого-нибудь из местных?

– Нет, но я успела познакомиться с каким-то художником у zócalo. Некий Сальвадор.

– Флорес, – задумчиво произнесла Констанс. – Живописец. Неопрятный. Успеха не достиг. Встречается с хорошенькой девушкой.

Анна широко улыбнулась, сравнивая это описание со своим первым впечатлением.

– Какое совпадение…

– Едва ли. Оахака – город, но, можно сказать, это большая деревня. Все художники изображают на своих картинках одни и те же омерзительные вещи. Сюрреалистические кляксы. Кальмары, инопланетяне, эмбрионы. Либо это, либо скелеты – своего рода дань почтения Посаде[142]. Смерть. Смерть на каждом шагу. Кому хочется думать об этом?

Констанс отогнала назойливую муху и закинула ногу на ногу. Анна мельком бросила взгляд на часы. Томас опаздывал уже на пятнадцать минут. Она указала на скрывавшийся за деревьями коттедж неподалеку.

– Что это?

– Мы сдаем этот небольшой домик Хьюго и Соледад. Они достались нам вместе с домом. Соледад все знает, думает, что ей все принадлежит, но она невероятно полезна, когда что-то идет не так.

– Они женаты? Она кажется старше…

– Да, женаты.

– А вон там что за здание?

– Это часовня, в которой Томас хранит свои маски.

– В часовне? – Анна выпрямилась. – Мне бы хотелось посмотреть.

– Удачи. Он никого не пускает туда, и, поверьте мне, оно и к лучшему. Там царит разруха. С потолка осыпается штукатурка. По полу снуют мыши.

– Я не возражаю. Я бы…

– Она заперта, и у меня нет ключей. Томас называет это место своим святилищем. – Констанс удалось наполнить это слово одновременно сарказмом и статусом. – Мой муж восстанавливает свою веру. Великая Реставрация. Ибо все, что мне известно, это то, что он проводит там каждую ночь, обращая в эту религию белок.

– А какую религию он исповедует?

– Он был пресвитерианцем. Сейчас он просто ремесленничает.

– Как он пришел к коллекционированию масок? Он – антрополог?

– Торговец наркотиками. – Смех Констанс был короток и резок. – Приторговывал ксанаксом[143] в Филадельфии, когда мы встретились на одной пирушке. Люблю рассказывать людям, что влюбилась в своего пушера[144]. Хотите еще? – Констанс указала на пустой стакан.

– Еще один меня окончательно отключит.

– О, прошу вас, отключайтесь сколько угодно. – Констанс взяла кувшин.

Анна протянула ей свой бокал.

– Вы тоже коллекционируете маски? – Это казалось хорошим продолжением разговора.

– До прошлого года я ездила с Томасом в путешествия за покупками. А потом мы отправились в Пацкуаро[145] на День всех мертвых, и это было ужасно. Пришлось провести там всю ночь. Все вокруг были вдрызг пьяными, на лицах – отвратительные маски. Никто не говорил по-английски. Могло произойти все, что угодно, а полиция и пальцем не пошевелила бы. Я сказала Томасу: «Вот и все. Больше никаких путешествий. Мне лучше будет оставаться дома». На случай, если станет жарко, у нас есть бассейн. Если одолеет голод, Соледад что-нибудь приготовит. Если захочется искусства, мы можем заглянуть в книги.

Будто по заказу, в тот же миг появилась Соледад с чипсами и гуакамоле[146]. Домработнице на вид можно было дать как тридцать пять, так и все пятьдесят лет. Три глубокие волнистые линии на лбу выдавали озабоченность и тревогу.

– Соледад, это Анна. Она пришла по поводу работы. – Несмотря на то, что Констанс говорила по-испански, ее акцент убил всю красоту, как если бы розу порубили на кусочки.

Анна встала, чтобы пожать руку Соледад, но Констанс сделала знак, что это необязательно. Соледад кротко улыбнулась, обнажив зубы, некоторые из них были золотыми.

– Señora, qué se le antoja para cenar?[147]

– Разрешение, – раздраженно, как показалось Анне, бросила Констанс. – Они не нарежут хлеба без вашего разрешения. – Она обернулась к Соледад: – Hablamos más tarde. Después[148].

Анна попыталась встретиться взглядом с Соледад, чтобы сообщить ей: «Вскоре мы вместе будем смеяться по поводу señora», но женщина охнула: «La leche»[149] и бросилась на кухню.

– Снова молоко убежало, – сказала Констанс, взглянув на часы. – Каждый день она переваривает горячий шоколад. Говорят, что сбежавшее молоко – плохая примета. Если это правда, то мы все прокляты. – Она свернула газету и принялась ею обмахиваться. – Томас понятия не имеет о том, что здесь происходит. Я сама распоряжаюсь бюджетом, прислугой, сантехником, собаками. Погодите– ка. Это Томас. Он вернулся.

Каждый раз, когда Анна пыталась представить себе Томаса Мэлоуна, перед ней возникал образ ее отца в молодости – бледный, с брюшком, похожий на профессора, – но мужчина, который ступил на изумрудно-зеленый газон, был худощавым и холеным, причем лет на пятнадцать моложе Дэниела Рэмси. На нем были угольно– серые брюки и идеально выглаженная белая рубашка с длинными рукавами, в руке он держал деревянный крест, как клюшку для гольфа. Жесткий взгляд в сочетании с высоким ростом придавал ему вид уверенного в себе человека, с неким пренебрежением посматривающего на все, что его окружает. В то время как движения Констанс были медленными, ее худощавый муж двигался по газону быстро и плавно, как лебедь, не оставляя следов.

– Томас, познакомься с Анной Букман. Она пришла по поводу работы.

Он пожал руку Анны, изучающе глядя на нее, словно принимал решение, взять в аренду или купить. И хотя он не мог знать, что перед ним стоит дочь Дэниела Рэмси, напористость его взгляда взволновала Анну.

Все трое присели.

– Констанс хочет, чтобы я нанял помощника, но я не уверен, что мне это надо, – начал Томас. – Так что привело вас в Оахаку?

Анна поведала заранее подготовленную историю.

– Я пять лет работала в различных журналах. В основном занималась проверкой фактов. Но меня сократили, поэтому я решила уехать в Оахаку, чтобы попрактиковать свой испанский. Начать с чистого листа. Найти работу. – Она старалась говорить так же беззаботно, как предполагала выдуманная биография.

Томас соскреб перочинным ножом грязь с ботинка.

– Дорогой, – кивнула Констанс на крест, – где ты это взял?

– По дороге в Этлу. Там есть крутой поворот, в котором пьяные мексиканцы любят лишать друг друга жизни. Этот маленький крестик привлек мое внимание.

Он воткнул его в землю, словно колышек для крокета.

Анна вздрогнула и поморщилась.

– Вы вытащили крест из могилы? – Она обернулась к Констанс, ища поддержки, но та изучала высоту газона, чтобы, по-видимому, обсудить с Хьюго, как коротко его подстричь. – Разве это не осквернение гробниц?

– Уверен, что вы хорошо разбираетесь в погребальном искусстве, – холодно бросил Томас.

Любезно, как никогда ранее, Анна ответила, что разбирается.

– Как давно вы увлеклись коллекционированием?

– Поначалу я коллекционировал то, что другие люди находили ценным. Теперь я сам создаю ценность тому, что коллекционирую. – Его взгляд скользил по ее коже, будто мужчина намекал, что мог бы оказать подобную услугу и самой Анне.

Она улыбнулась и подумала: «Пошел ты к черту».

– Вы приехали надолго? – осведомился он.

– Это зависит от того, удастся ли мне найти работу.

– В середине марта я планирую первую публичную презентацию своей коллекции. Более ста экспонатов. Маски из дерева и антиквариат. Буклет для галереи будет довольно простым – краткое описание каждой маски. История. Материалы. Размеры. Происхождение. Танцы, ассоциированные с ней. Введение к выставке. Однако мы выбились из графика. Крайний срок отправки буклета в печать неумолимо приближается.

– Сколько масок в вашей коллекции? – спросила Анна, понимая, что это все равно что спрашивать алкоголика, сколько стаканов он опрокинул. Коллекционер всегда будет увиливать от прямого ответа, скромничать, утаивать, лгать.

– Существует три типа масок. Маски, сделанные для туристов, маски, предназначенные для ритуальных танцев, и очень древние маски, которые обращаются на рынке антиквариата. Я начинал коллекционировать вторые, но вскоре переключился на третий тип. В основном я оцениваю, приобретаю, а затем позволяю оценить приобретенное. Не подошедшие экземпляры я отправляю в свою галерею в Эль-Пасо. Любовь и деньги должны работать сообща, не находите?

Анна встретилась с ним взглядом, бросая мужчине вызов: пусть он сделает то, на что намекал. По двору пробежала белка, чей пушистый хвост напомнил Анне веселую кисточку для рисования. Констанс бросила в зверька собачью игрушку и промахнулась.

– Не скромничай, – сказала она. – Ты возишь вещи на границу каждый месяц. Я волнуюсь, потому что дороги здесь просто кишат бандитами, но у Томаса всегда с собой пистолет. Да и у меня тоже. – Она указала на деревянный шкаф. – На случай, если кто-то нежеланный захочет смыться из города. Мой отец родом из Техаса. Оружие – это его игрушки. Милый, расскажи ей про Рейеса, – проворковала Констанс. Ее бледная кожа покрылась некрасивыми пятнами.

– Пошел он в задницу, твой Рейес.

– Кто такой Рейес?

– Оскар Рейес Каррильо, мошенник, – буркнул Томас. – Наркобарон, которому взбрело в голову сунуться в искусство и антиквариат. Пресса, престижный арт-мир Оахаки, любит называть его моим соперником. Нам и вправду часто доводится соперничать за то или иное сокровище. Он любит слать мне насмешливые открытки с изображениями своих последних приобретений. Они не подписаны, но я, черт подери, отлично понимаю, кто их отправитель. Где, кстати, последняя?

Констанс встала, скрылась в доме, вскоре вернулась и протянула Анне грубую открытку с изображением красной глиняной фигурки, наполовину снеговика, наполовину демона.

– Чупикуаро, – сказал Томас. – Символ плодовитости. Пятьсот лет до Рождества Христова. Найдена на археологическом объекте, который в данный момент находится под водой от плотины Солис. В прошлом году им удалось снизить уровень воды настолько, что на поверхности появилась пара церковных башен. За это время предприимчивые дельцы скупили те немногие сокровища, которые там обнаружили. Сопоставимая реликвия недавно была продана на «Сотбис» за сто восемьдесят пять тысяч долларов. В частную коллекцию. «Происхождение неизвестно». В мире искусства никто не знает, откуда что появляется. Вещи просто магическим образом всплывают на поверхность.

Фигурка не произвела на Анну должного впечатления, но страсть, с которой Томас говорил, заслуживала уважения.

– Должно быть, сложно соперничать с гангстером, – произнесла она с невольной симпатией. – У Рейеса большие связи в преступном мире, в то время как вы продолжаете действовать честно и открыто.

Анна протянула ему открытку и украдкой бросила взгляд на молельню. Может быть, Соледад иногда убирается там? Может быть, она забыла закрыть за собой двери?..

– Я много лет вел себя тихо и не привлекал внимания, но Констанс уговорила меня на эту выставку. И как, думаете, ответил великий и могущественный Рейес? Объявил об открытии своей экспозиции в тот же день. Арендовал галерею на другом конце городка и сказал, что покажет свою коллекцию масок. Чтобы Оахака решила сама, кто из нас более серьезный коллекционер. Дата открытия – пятнадцатое марта.

– Берегись мартовских ид[150].

Томас натужно улыбнулся:

– Если кто-то нанесет Рейесу удар в шею, Римом буду править я.

– А в действительности как вам победить?

– Решать критикам и широкой публике, – фыркнул Томас. – Но соревнования не будет.

Констанс нежно погладила его по бедру.

– Знает ли Рейес о том, что у вас есть? – спросила Анна.

– Никто не знает о том, что у меня есть. Или что будет. Публичность никогда не интересовала меня. Это все жена, ей хочется быть в центре внимания.

– Думаю, сейчас настала ваша пора быть отмеченным должным образом.

– Констанс хочет произвести впечатление на своего отца, – пренебрежительно произнес Томас, потягивая коктейль. – Выживший из ума старикашка желает, чтобы его зять достиг чего-то.

– Не волнуйся, дорогой, ты уже кое-что значишь.

Анна улыбалась, улыбалась, улыбалась. Томас Мэлоун зарабатывал очки перед тестем с помощью маски, которую он украл у ее отца.

– Но как я могу написать о коллекции, не видя ее?

– Вы будете работать здесь, а я буду приносить вам маски. Одну за другой…

– Я постоянно говорю Томасу, что этот буклет должен со временем превратиться в книгу, – перебила его Констанс. – Авторитетную книгу о мексиканских масках.

– Неужели до сих пор нет ничего подобного? – невинно, почти беззаботно спросила Анна.

– Было, – ответила Констанс и опустила голову. – Но эта книга превратилась в посмешище…

– Автор был хорошим парнем, – вмешался Томас. – Но много пил. Покупал любое барахло, которое ему подсовывали резчики. Я пытался предостеречь его. Теперь Констанс хочет, чтобы я доказал ее отцу, что могу написать настоящую, достоверную книгу – и победить narco.

Его взгляд скользил по облегающей грудь Анны блузке. Сложно было делать вид, что ничего не происходит. Констанс разглядывала узел электрических проводов на стене соседей. То ли ей была очевидна блудливость мужа, то ли она просто приняла то, что была не в силах изменить.

Томас подытожил свое недовольство:

– Зовите меня просто Супермен.

Это было слишком даже для Констанс.

– О, прошу тебя. Все, что я хотела сказать, это то, что происшедшее с Дэниелом Рэмси – большая возможность для тебя. – С дрожью в руках Констанс встала. Ее работа была окончена. Она взяла в руки кувшин. – У нас закончились напитки.

Захлопнулась дверь-ширма. Выражение лица Томаса сменилось на беззаботно-насмешливое, будто они с Анной знатно подшутили. «Бедная Констанс, – подумала Анна. – Он жесток».

– Так что вы думаете? – спросил Томас. Его намерение было невозможно разгадать.

– Это предложение?

Томас наколол оливку на зубочистку.

– Это предложение. Будьте моим персональным ассистентом.

– Когда я могу приступить к работе?

– Когда будете готовы.

– Я пришла, будучи готовой.

– Я знал.

Анна задумалась, сможет ли она переспать с Томасом Мэлоуном ради того, чтобы попасть в его молельню. Анна Букман медленно провела ладонью по бедру. Факт: официантки, которые пользуются красной помадой, получают больше чаевых.

– Вы предлагаете льготы или бонусы? – поинтересовалась она.

– Вам нужна страховка?

– Однажды у меня была страховка, но от этого мне стало только хуже. – Анна поболтала в стакане тающий лед. – У вас были другие ассистенты или я – первый человек на этой должности?

– Ни с кем не сложилось. Сотрудничество – сложная штука.

– С неправильным партнером – да. Я – идеальный сотрудник.

– Могу ли я ознакомиться с вашими рекомендательными письмами?

– Дайте мне всего лишь минуту, чтобы написать их. – Анна бросила ему вызов, глядя прямо в глаза. Если Томас будет настаивать на рекомендациях, игре конец. Хотя она могла побиться об заклад, что единственным мнением, которое имело для него значение, было его собственное.

– Вы приехали сюда одна, – спросил он, – или некий молодой человек ожидает вас неподалеку?

– У меня нет молодого человека. Здесь.

– Хорошо иметь бойфренда, который живет не здесь. Мужским вниманием, полагаю, вы не обделены.

– Немного увлекаюсь коллекционированием.

Констанс распахнула двери. Ее запястье напряглось под тяжестью полного кувшина. Анна расстегнула блузку, приоткрыв декольте, чтобы вдохнуть больше свежего воздуха. Секс на террасе. Первый.

– Томас, – вздохнула Констанс, опуская кувшин на стол. – Я в каком-то дурмане. Это все чертова жара.

– Вздремни, крошка.

– На самом деле мне уже давно пора, – сказала Анна и поставила свой бокал на стол. – Спасибо вам за все.

Томас встал.

– Ну что ж, встретимся в понедельник…

Ровно в ту же секунду через забор перепрыгнула собака и стрелой бросилась к скамейке.

– Вот она, эта проклятая собачонка… – Констанс обернулась, платье muumuu развевалось, как парус. Она сунула руку в резной шкаф и выхватила оттуда ружье. – Сейчас я ее достану.

Собака сунула морду под лавку и зарычала. Томас и Анна подскочили. Констанс, раскачиваясь всем телом, словно в трансе, навела дуло на Анну. Томас во все горло закричал на жену, но та только крепче сжала ружье. Наконец она прицелилась в собаку.

За дверью-ширмой появилась Соледад, ее лицо было белее мела.

Ружье выстрелило. Анна зажала уши руками. Пуля прошла мимо собаки, но насквозь пробила лейку для полива и остановилась в охапке дров. Собака бросилась обратно, перепрыгнув через стену. Из раны на теле лейки хлестала вода. Констанс поправила muumuu и снова разразилась проклятиями:

– Все, все мне приходится делать здесь самой! – Ее голос становился выше. – Даже чинить то, что должен делать сантехник! Хьюго где-то шлялся весь день…

– Хватит, хватит, милая, это было великолепно. – Томас поднял руки. – Анна, было очень приятно познакомиться с вами. Оставьте свой контактный номер…

Ружье выстрелило во второй раз. В самом центре террасы замертво рухнула белка, истекая кровью. Ее плоть, вмиг вывернутая наружу выстрелом, напоминала человеческую почку или сердце – орган, отсутствие которого несовместимо с жизнью. У Анны звенело в ушах. Вокруг царило молчание. Рассеченный выстрелом воздух вновь понемногу склеивался.

– Томас, – скомандовала Констанс, – брось белку за стену Мендесам.

Томас поджал губы и процедил:

– Хьюго займется этим.

– Его нет, он уехал. Я прошу тебя сделать это.

– Это не их белка.

– Это их белка, их собака, их страна.

И тут Анна все поняла. Констанс была наследницей. Техасские нефтяные доллары. Кое-что. Томас жил на ее содержании. Мужчина-содержанец, который содержал других женщин. Каждый находит кого-то поменьше, чтобы доминировать над ним, как в наборе русских матрешек. Я последняя матрешка. Твердая, цельная. Та, которую нельзя открыть.

Констанс протянула совок для мусора. Томас взял его в руки. Каждый шаг обходился ему невероятно дорого. Он делал это и раньше. Констанс потребовала очередную уступку. Она знала, что Томас не хранил ей верность, и это было ее способом напомнить мужу, у кого в руках оружие и кто приобрел патроны. Трудно было не пожалеть человека, которому приходилось идти на такие компромиссы. Томас опустился на колени перед белкой, и его узкие брюки еще больше натянулись. На белый пластик совка хлынула кровь. В воздухе пахло железом и компостом. На вытянутых руках он поднял кровавое месиво и бросил его через забор. Потом подошел к крану и вымыл совок. Кровь смешалась с водой. Лицо Соледад за дверью исчезло.

– Мои брюки… – Томас повернулся к дому. – Прошу прощения.

Констанс рухнула на стул. Анна опустилась на колени около нее и предложила принести стакан воды. Где-то рядом разорвалась шутиха. Констанс схватила Анну за руку, их пальцы переплелись. От такого интимного жеста Анне стало не по себе. Решив, что женщина свихнулась, Анна тем не менее не хотела отгонять первое впечатление о Констанс, которая была ей симпатична. У них оказалось много общего: неверные мужчины, Мексика, амбиции – и разочарования. Анна могла представить себе Констанс молодой, лет двадцати пяти, в белых кедах, с теннисной ракеткой в руках. Томас ухаживал за ней и добился своего. Констанс была рада, что ее деньги и длинные ноги оказались в руках такого элегантного мужчины.

Констанс прикрыла глаза.

– Знаете, зачем они запускают фейерверки?

Анна ответила, что не знает.

– Каждый взрыв – это воззвание к Богу. Они хотят расколоть небо и разбудить Его. Они хотят, чтобы Бог сделал что-то, но, конечно же, этого никогда не происходит. Бедные люди. В конце всегда налетает ветер и уносит с собой весь дым.

Анна брела по дороге, обходя кучки свежих собачьих экскрементов. Второй раз за эту неделю она едва не лишилась жизни, но от этого была скорее в приподнятом настроении, чем напугана. Посмертная маска находилась в молельне. Совсем скоро она добьется своего и попадет туда. Свернув на главную дорогу, Анна прошла мимо miscelánea, где продавались содовая и чипсы, прошла пустырь, заваленный металлоломом и заброшенными автомобилями, прошла мимо косматого осла, стоявшего неподвижно, прошла мимо abuelita[151], укутанной в черную шаль. Дойдя до стенда с новостями, она услышала третий выстрел.

17

Садовник

Рейес был одет как порнозвезда семидесятых. Фальшивый загар. Мускулистые бедра, обтянутые небесно-голубыми леггинсами. Нейлоновая рубашка, расстегнутая на четыре пуговицы. Белый растрепанный парик, напоминающий листья пальмы. Коварный взгляд блуждал по вещам, лежавшим на столе: ноутбук, мобильный телефон, огнестрельный пистолет, монитор, баночка колы, сигареты, сэндвич с сосиской, от которого несло перцем чили, порножурнал, увядшая роза.

Хьюго рассказывал историю так долго, как только мог, ведь, пока он говорил, у него не отнимали жизнь. Кроме того, история казалась длинной, потому что он как будто уехал в Тепито одним человеком, а вернулся другим. Он превратил рассказ о своей неудаче в притчу о Добре и Зле: праведный Хьюго доверился неправедному Педро, своему другу детства, который обманул Рейеса из-за своей непомерной жадности. Хьюго окончил свое повествование мольбой о прощении.

Рейес поднял руку:

– Le cagaste, pero el problema no es insuperable[152].

Садовник спешно согласился.

– Педро вернется. – Голос Рейеса был хриплым, словно наркобарон орал несколько дней. – Когда наш малыш Педрито вернется, ты нежно попросишь его вернуть маску. Потом ты убьешь его.

Это было и лучше, и хуже, чем ожидал Хьюго. Садовник переминался с ноги на ногу.

– Con todo respeto, patrón, я – посыльный, а не убийца.

– Твоя должность только что изменилась.

– Я даже не знаю, где он сейчас находится. Он может быть в Юкатане, а может и в Хуаресе. – Хьюго широко развел руки, чтобы показать расстояние.

Рейес массировал подбородок. С лица отвалился слой театрального грима и прилип к большому пальцу.

– Помни, что этот парнишка не интеллигент. Это зверек, который передвигается на двух ногах. На дворе февраль. Он живет ради своих fiestas[153]. Он делает то, что делал его отец, что делает каждый pueblo. Когда деревенские мальчики возвращаются домой, к теплой материнской титьке?

Хьюго пнул поддельный персидский ковер. Patrón был жестоким, но не глупым. Он протянул Хьюго маску тигра, вырезанную из дерева.

– Надевай ее на танцы. Резчик сказал, что она таит в себе силу. Ты суеверный? В любом случае возьми еще и мачете.

– Но…

– Тигр должен заслужить свои черные полосы.

– Может быть, кто-то более опытный…

Рейес надул губы, лиловые, как плоть переспевшего фрукта:

– Мне сегодня нужно написать письмо. Загляну-ка я в тот магазин с ручками и бумагой у виадука. У девчонок, которые там работают, такие узкие киски.

– Patrón…

Лицо Рейеса исказилось от ярости, искусственные волосы затряслись.

– Ты и этот гребаный чистильщик бассейна работаете вместе!

– Если бы это было так, меня бы сейчас здесь не было. Я пришел, чтобы все исправить. Из преданности к вам.

Рейес ударил по столу кулаком. Пистолет задрожал. Сосиска перевернулась.

– Если маска не будет лежать на этом столе до конца Карнавала, я вырежу твое сердце, повешу его на дереве и буду любоваться, как слетятся на пир стервятники. А потом оттрахаю твою маленькую подружку, изнасилую твою уродливую жену, убью твою собачонку, поджарю твоего кота, сожгу твой дом, взорву твою колымагу и выброшу твою тушу в Тихий океан, где акулы разорвут тебя на мелкие части, а твои дерьмовые останки будут покоиться на дне морском. Я ничего не забыл? У тебя есть мать? Или она уже умерла от стыда за то, что дала жизнь такому слюнтяю? Гонсалес звонил. Это посмертная маска Монтесумы. Ты знаешь, мать твою, кто это такой? Этот чертов американский наркоман украл ее у меня, а теперь твой дружок-придурок с хлоркой вместо мозгов украл ее у тебя и у меня. Никто не смеет грабить Рейеса. Если, конечно, им хочется еще дышать.

Хьюго смотрел на свои ботинки, не поднимая глаз. Все, что в действительности было у человека, это его сердце и ботинки. Откуда Рейес знал про девочку? Как Рейесу удавалось знать все, появляться везде? Ладони Хьюго сжались в кулаки.

– Я доставлю вам маску до Пепельной среды[154]. Я убью Педро, только не трогайте девочку. Она ни в чем не виновата.

Он боялся смотреть в лицо Рейесу.

Рейес жевал сэндвич. Мужчина постоянно что-то ел. Сколько калорий было необходимо, чтобы позвонить по мобильному, дать указания снести кому-то башку? Рейес дружелюбно махнул пистолетом:

– Как говорят американцы, харошева дня.

Той ночью Хьюго приснилось, будто к нему подошел рыбак. В руке он держал мертвого журавля. Птичий гребень напоминал зеркало, и когда Хьюго заглянул в него, то увидел там, как по темному полю на белохвостых оленях скачут ночные воины. Олени неслись галопом, цокот их копыт напоминал биение сердца. На всадниках были маски воинов: черные дыры вместо рта, черные дыры вместо глаз. Напуганный, Хьюго бросил журавля в сумку и со всех ног побежал домой, но, когда он открыл мешок, чтобы показать это Соледад, птицы уже не было.

Когда Хьюго проснулся ранним утром, это видение не стерлось из памяти, как обычные сны. Он тихо прошел мимо спящей Соледад и направился в кухню. Его охватила жалость к себе. В один миг он лишился маски и лучшего друга. Скоро его оставит девушка. Все, что он делал, он делал во имя любви, а сейчас El Pelotas крепко держал его за яйца. Хьюго поднес зажженную сигарету к кисти и потушил бычок об руку, проверяя, какую боль он сможет вынести. На руке образовался розовый кружок. Самая маленькая планета во Вселенной. Жгучая боль. Он приложил ломтик сливочного масла, который растаял и растекся по ране.

Если один грех ведет к следующему, то как можно вернуться к праведной жизни? Наверное, миру будет лучше без него. Он вслушивался в темноту – какофонию скрипов, шорохов, щебета птиц и шуршания веток. Ночью тебе возвращают плоды того, что ты посеял. Если ты спокоен, тиха и безмятежна ночь. Если ты несчастен, то и ночь твоя полна печали. Природа не особо думала о человеке, ибо не была о нем высокого мнения. С чего бы?

Где же носило Педро с этой pinche маской?

Хьюго подполз к кровати, обнял холодной рукой Соледад за талию. Ему жутко хотелось исповедаться, но список грехов стал слишком громоздким. Я зарабатываю деньги нехорошим способом, я не должен так делать. Я люблю молодую девушку в желтом платье. Я должен убить своего друга детства. Я не понимаю, уходить ли мне от тебя. Насколько же легче было наблюдать, как поднимается и опускается грудь жены в такт ее дыханию, прикасаться к ее ночной рубашке, мягкой, как летний ветерок, вдыхать лавандовый аромат ее кожи. Насколько же проще было сажать в почву луковицы и ждать, когда раскроются желтые бутоны.

В сером утреннем тумане он разглядел силуэт соседского осла, неподвижно стоявшего на привязи. Свобода здесь означает лишь конец веревки.

18

Черный археолог

Черный археолог сидел на детской площадке в парке Чапультепек и наблюдал, как малыши, резвясь, играли в лучах солнечного света. Он нашел себе скамейку под тенистым деревом, похожим на Бенито Хуареса[155], или Панчо Вилью[156], или Оскара Рейеса Каррильо. Сложно было сказать, на кого именно. Вот уже несколько дней он беспробудно пьянствовал. Последний бросок перед возвращением в Колорадо. Его сердце трепетало, вырываясь из груди, но разум был холоден и чист. Он разобрался, как устроена конструкция для лазания, на которой играли дети, запечатлел схему в своей памяти. По возвращении в Дивайд он построит точно такую же для своего племянника. Малыша звали Скотти. Или Люк.

Только посмертная маска не отпускала его обратно. Монтесума? Господи Иисусе. Он не обо всем подумал. Это была его давняя проблема – забыть о том, как обстоят дела. Он потерял маску. Чертова вещица была не в меру болтлива, но они славно поладили. Неодушевленные предметы могут составить приятную компанию, если ты позволишь им подобраться к тебе ближе.

Он проглотил последнюю горсть таблеток.

Однажды он видел фильм про Монтесуму, после чего на скорую руку сварганил о нем отчет для колледжа. Тогда он решил, что если реинкарнация существует, то в следующей жизни он вернется королем ацтеков. У парня был собственный зверинец. Тигры, львы, певчие птицы, попугаи, змеи, извивавшиеся в просторных клетках. Его повара готовили три сотни блюд к каждому приему пищи – лягушек в соусе пимьенто, устриц и летучих муравьев, политых горячим шоколадом и подававшихся в золотых чашечках. И трубка. Всегда гребаная трубка.

Черный археолог отер лицо полой рубашки. Солнце палило беспощадно. Солнце – хулиган с одной порядочной идеей. Мимо сновали бизнесмены, пялясь в экраны мобильных. Фейсбук. Электронная почта. Доброй ночи, твиттер. Он озирался по сторонам в поисках Рейеса. Глядел в оба. Ублюдок мог скрываться где угодно. Деревья что-то говорили, но черный археолог не обращал внимания на их шелест, бормоча: «Я занят. Я мешаю карты».

Давным-давно отец научил его игре в рамми[157]. Арнольд Мэддокс, региональный менеджер компании «Пайкс Пик Сэйвингс энд Лоан», лишил его наследства, впрочем, у него и самого-то за душой не было ничего, кроме захудалого домика да пары болотных сапог. Арнольд оставил жену с детьми. Основал рок-группу под названием «The Wheelies»[158]. Люди создают вещи, а потом не любят то, что создали собственными руками. Ладно, к черту эти размышления. Ты был в ответе за все, что сотворил.

Деревья прошептали: «Он несчастный человек. А у тебя все в порядке. Ты – Монтесума, король ацтеков».

А может, он был просто королем Дивайда. Его родина. Центр известной Вселенной. Кто придумал эту фразу? Он покатился со смеху. К черту! Забудь о Дивайде. Новый Монтесума должен завести свой зверинец прямо здесь, в парке Чапультепек. Схватить того тигра, что прячется в кустах. Спроектировать сады. Купаться в фонтане. Где служанка, которая поможет ему сбросить царственные одежды? Попугаи подняли шум. Карлики подняли бунт. Кортес жаловался по поводу своего креста. Он хотел сделать его чуть выше.

«Забудь про Кортеса, – прошептали деревья. – Эта посмертная маска – твоя. Иди и забери ее. Она была сделана для твоего лица».

На соседней скамейке сидела полная женщина в футболке с котенком. Темнокожая. Рядом играл ребенок, более светлый, чем она. Няня, без сомнения. Бюстгальтер врезался ей в кожу, деля жир на два горба. Пластиковые часы по цвету подходили ленте для волос. Женщины, у которых мало денег, стараются, чтобы аксессуары обязательно были одного цвета. Мальчик бросал песок, и она предостерегающе крикнула ему:

– No, no, Manito![159]

Черный археолог встал, пересел на скамейку рядом с нянькой. Та отодвинулась, поднялась со скамьи и схватила свой телефон, как будто это была батарейка для мозга. Она постучала по часам:

– Ya es la hora[160].

Нянька сунула в рот жевательную резинку. Воздух заполнил искусственный аромат арбуза. Ее сиськи колыхались, как волны. Его член встал, и эрекция была огромной, как сам Мехико. Он хотел, чтобы она взяла его в свой арбузный рот. Люди несли Монтесуме дары. Шоколад. Ящериц на удачу.

Его рука потянулась, чтобы погладить ее по бедру. Тень достигла цели быстрее.

Внезапно внимание черного археолога привлекло что-то темное: трое мужчин, три плохих парня из дешевого би-муви в кожаных куртках, бежали в его сторону. Фео, Альфонсо и еще один головорез. Черный археолог бросился наутек, оттолкнув ребенка так, что тот упал в песок. Чем быстрее он бежал, тем дальше углублялся в неизвестность. Мерзавцы. Он потерял в весе так, что с него падали брюки. Он потерял в весе так, что вот-вот мог взлететь. Он часто летал во сне, парил над деревнями и колокольнями церквей, заглядывал за занавески окон, в дома, где спали дети, черные, как угольки. Он хранил в себе эту магию. Похороненную. Застывшую в ожидании.

Он широко развел руки в стороны. Кеды поднялись в воздух. Он взлетал, поднимался вверх, в дымку, пока не опустил глаза и не увидел внизу пробки у Reforma, снующие, как пчелы около улья, автобусы, кружащиеся glorietas[161], светофоры, висящие, как свисток на шее тренера. Мальчик из Колорадо летел высоко, две мили, три мили, триллион, несметное число миль над землей – в стратосферу, в космос, где не было необходимости дышать. Потом, когда свет от самой дальней звезды в космосе погас, вокруг воцарилась полная темнота.

19

Анна

Обман требовал большей концентрации на деталях, чем Анна думала раньше. И большего количества текилы. Как и весь испанский, ложь легче соскальзывала с хорошо увлажненного языка. К счастью, в поместье Мэлоунов никогда не было проблем с выпивкой. В первый же день ее работы Томас смешал Анне ледяной коктейль, за ним другой, и она покинула дом номер четырнадцать на улице Амаполас порядком навеселе. Томас обладал хорошим чувством юмора. Ему нравилось надевать маски и имитировать животных и людей. Когда к ним присоединилась Констанс, он повторил все имперсонации и для нее, чтобы разрядить обстановку и не допустить супружеской ревности, которая снова могла взорваться при виде того, как он окружает молодую гостью своими чарами. Для безработного Томас был крайне, возмутительно занятым человеком. Принтер был чуть ли не красным от бесконечно распечатываемых заказов, а телефон не смолкал, пока он согласовывал условия доставок DHL. В промежутках между редакторской работой, легким рабочим флиртом, тщательно продуманными шарадами Анна не упускала из виду молельню, которая оставалась запертой.

Мысль о том, что маска находилась на расстоянии вытянутой руки и одновременно была недоступна, приводила Анну в бешенство. Она предполагала, что Томас либо покажет ей свое главное сокровище, либо однажды забудет запереть за собой двери, но тот входил и выходил одинаково: закрывал двери, слушал, как щелкает механизм замка, поворачивал ключ, бросал связку в карман. Будь проклята эта его педантичность! Его паранойя. Оставалась лишь одна надежда: похитить ключи или соблазнить его, чтобы он сам пригласил ее внутрь. От обоих сценариев Анне одинаково хотелось выпить.

Сама работа оказалась несложной. Анна делала снимок каждой маски фотоаппаратом «Полароид», затем печатала небольшие заметки: персонаж, происхождение, художник, материал, размеры, день, когда маска была надета на танцы, и какая-либо доступная информация о самом танце. Некоторые танцы появились еще во времена завоевателей, когда индейцы восстановили ритуалы для привлечения плодородия и подшучивали над испанскими колонистами, – эти маски были окрашены в ярко-розовый цвет, намекая на обгоревшую кожу европейцев. Томас время от времени интересовался мнением Анны, но затем обязательно не соглашался с тем, что она говорила. В результате жаркие споры иногда заканчивались флиртом. Что означала волнистая резьба на масках? Ветер или воду? Что символизировала собой маска из двух лиц? Близнецов или двуличие человека?

– Несомненно, второе, – сказал Томас. – Ацтеки верили в первоначальную двойственность человеческой природы. Не существовало хороших и плохих людей. В каждой душе сочетались добро и зло. Грешники, святые и вся остальная фикция – это чисто европейская выдумка. – Он замолчал, выдерживая драматическую паузу. – Испанцы привезли дьявола в Мексику.

– Я думаю, эта маска олицетворяет вас, – ответила Анна, смеясь. – Двойственность лица коллекционера искусства. Вы делаете вид, будто интересующий вас предмет слишком прост, чтобы купить его подешевле.

– Такую же тактику вы используете в общении с мужчинами.

– Я не знаю, зачем вы наняли меня. – Она произнесла это соблазнительно, не отрывая взгляда от его губ. – Работа с каталогом требует внимательности, но не более того. Она несложная.

– Я ненавижу писать. У меня дислексия.

– Дог – это Бог?

– Именно поэтому я многое не делаю сам.

– Как будет Анна, если прочитать наоборот?

– Неприятность.

Отношения с Томасом развивались со скоростью, растущей в геометрической прогрессии. В понедельник он коснулся ее руки. Во вторник – колена. Каждое утро она подбирала наряд, думая о нем. Та ли блузка, те ли сережки. «Что ты, черт побери, творишь?» – спросила она у своего отражения. «Работаю», – ответило зеркало. Она должна была свести с ума Томаса, соблазнить его и добыть ключ, чтобы украсть маску для своего отца, который займется созданием новой галереи имени Роуз Уайт Рэмси в Метрополитен-музее.

Слишком много вопросов для одной блузки.

Как же далеко она ушла от своих двадцати, когда прятала соблазнительную фигурку в льняные платья мешковатого фасона. Мужчины преследовали ее не потому, что Анна им нравилась, а потому, что она выглядела как девушка, которую, как им казалось, они заслуживали. Поскольку Анна не ставила себе в заслугу собственный внешний вид – она воспринимала себя как заурядную девушку, – внимание мужчин не вызывало у нее доверия. И она была убеждена, что сильный пол будет разочарован, узнай он ее поближе. Она спала с мужчинами, потому что они хотели ее, потому что секс был удовольствием, на которое можно рассчитывать. В какой-то степени она всю жизнь ждала, чтобы сыграть роль Анны Букман, использовать свою внешность так, как ей хотелось. И тогда Томас Мэлоун падет к ее ногам, ведь он – поверхностный мужчина, который любит красивые вещи.

В конце следующего дня, когда солнце только начало опускаться за горизонт, Констанс вышла на крыльцо. Чувствуя, что она страдает от одиночества, Анна осталась поболтать. Минутой спустя Констанс ошиблась и назвала ее чужим именем.

– Холли? – недоуменно произнесла Анна. – А кто это?

Констанс кашлянула, скрывая смущение, потом коротко бросила:

– Работала здесь одна.

– С Соледад?

– У Томаса. – Констанс сунула ноги глубже под стул. – Она была его помощницей. До вас.

Анна попыталась вспомнить, что говорила ей библиотекарь. Что-то про Чиапас.

– Она нашла другую работу?

– С моим мужем иногда бывает трудно сработаться…

– Она уехала из Мексики?

– Вернулась в Калифорнию.

Констанс раздраженно сморщила нос. Одна из собак – Марокко? Или Гондурас? Анна не могла их различить, впрочем, особо и не пыталась – подбежала к ней и принялась ластиться. Констанс мягко прогнала ее ногой.

Что-то пошло не так, но Анна не могла понять, что именно.

– Вы были близки?

– Теперь уже нет. – На лице Констанс появилась презрительная усмешка. – Она прислала парочку открыток, почти как Рейес. Листовки из серии «думаю о вас». – В голосе женщины послышались жесткие нотки, давшие понять, что она преодолела минутную слабость. Она взяла лейку. – Извините. У меня есть еще пара неоконченных дел, которые надо завершить до вечера.

– Я могу помочь вам.

Констанс заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

– Нет, – ответила она. – Не можете.

В четверг Томас предложил отправиться вечером следующего дня в бар, чтобы отметить первую неделю работы. Когда Анна согласилась, он, извинившись, удалился, чтобы сделать важный звонок за границу. День плавно близился к завершению, за соседской стеной ревела бензопила. Констанс уехала за продуктами в супермаркет «Сориана» и забрала машину. Анна помедлила с минуту, а затем, делая вид, что ничего не происходит, направилась к молельне.

Она прошла мимо бассейна, который нуждался в немедленной очистке, и, не видя поблизости ни души, подошла к двери молельни. Висячий замок на ней был старым, к нему нужна была отмычка. Безымянный замок. Она подергала его. Заперто. Она шагнула назад, обошла здание вокруг. С каждой стороны была пара темных окон, которые, казалось, не открывались десятилетиями. С задней стороны окно было одно, большое, круглое. Оно располагалось вверху, и Анна решила, что это как раз над алтарем. За самой молельней земля резко обрывалась и участок был огорожен тонкой проволокой. Внизу, в нищем дворе соседей, который был виден с отвесной скалы, носилась стайка детей. Анна полюбовалась пейзажем и осознала кое-что удивительное. Забор Мэлоунов защищал их территорию с улицы, поворачивал за угол, длился еще десять метров, а затем обрывался. Просто обрывался. В то время как для прохожих эта стена казалась непробиваемой, на самом деле она была лишь ширмой. Если, конечно, идти на риск и прорываться через имение Мендесов и лес. Неужели Мэлоунам не хватило денег? Или насыпь была неустойчива? А может, работников, которые возводили забор, отвлекли на другой объект? Они пообещали вернуться и доделать работу, но так и не сдержали слова? Возможно, со временем об этой бреши просто забыли. Она скрылась за деревьями, которые обеспечивали естественную защиту от всех, кроме тех, кто действительно хотел попасть на территорию Мэлоунов. Как собаки. Как Анна.

Бензопила взревела еще громче. Анна вглядывалась в деревья. Какой мужчина станет утаивать что-то от жены? Каждый, предположила она. Но это был не отдельный ящик и не сексуальные фантазии, а огромное здание, в которое Констанс запрещалось входить. Это было и странно, и печально, словно Томас Мэлоун запер на замок свое сердце или душу, либидо или разум, жадность или величие – какую-то важную часть своей сущности, которую не хотел раскрывать.

На ее плечо опустилась рука. От неожиданности Анна подпрыгнула.

– Ты заблудилась, – громко произнес Томас, стараясь перекричать рев бензопилы.

– Я не услышала, как вы подошли. – Анна демонстративно потерла уши. – Вы напугали меня.

Пила резко выключилась и стихла.

– Что ты делаешь? – спросил Томас.

Анна напустила на себя ангельски невинный вид.

– Гуляю, осматриваюсь. Мне было интересно, какого размера ваш участок. Кто там живет? – Она кивнула в сторону ущелья, надеясь отвлечь Томаса.

– Мексиканцы. Куры.

– А чем они зарабатывают на жизнь?

– Куры?

Она легко и игриво толкнула его в плечо. Он провел ее обратно к дому. Они прошли мимо бассейна, мимо клетки с павлинами. Самец неожиданно расправил свой огромный хвост. Яркие голубые перья развернулись в огромный королевский веер. На нем сиял миллион маленьких черных глаз.

– У тебя странное выражение лица… – сказал Томас. – Ты выглядишь как ребенок, который что-то натворил.

– Натворил? – рассмеялась Анна. – Нет, я просто задумалась.

– О чем же?

– О том, что вы принесете мне завтра и понравится ли оно мне.

Они встретились в секретном кафе. Коллекционер был все тот же и одновременно другой: меньше муж, больше бизнесмен, делец с трофеями по сквошу и платиновыми карточками, мужчина, который пил «Хайнекен» и не заботился о мусоре, мужчина, который платил деньги, чтобы выгуляли его собаку, который летал бизнес-классом, читал «Барронс»[162], участвовал в мини-триатлоне, покупал предметы искусства. Его тело выглядело тонким, зажатым, одиноким в его одежде.

Они сели под свисающим растением-паучником, рядом висела картина, на которой была изображена расчлененная женщина. Из невидимых колонок доносилась песня Луиса Мигеля. Томас жестом подозвал официанта, заказал два шота мескаля, два пива и гуакамоле и взглянул на Анну в ожидании согласия. Она вытащила блокнот. Томас накрыл ее руку своей ладонью. Ручка, которую достала было Анна, замерла.

– Мы постоянно говорим о масках. Расскажи мне немного о себе. Чем тебе нравится заниматься? Я имею в виду, в чем ты особенно хороша?

«Проваливать отношения, – подумала Анна. – Вот в чем я профессионал».

– Я люблю путешествовать.

– Мы можем это устроить, – мягко произнес Томас. – Мне нужно будет съездить в Гуанахуато перед выставкой. После этого ты могла бы помочь мне с новыми приобретениями.

– Приобретениями чего?

– Объектов ценности.

– Только объектов?

На стол поставили напитки. Томас осушил свой шот одним глотком. Анна не уступила ему в этом. В фоне зазвучала песня Шаде. Проклятая Шаде. Всегда. Везде. До сих пор.

Уже немного навеселе, Анна постаралась сказать как можно более практичным тоном:

– А Констанс не хотела бы сделать это с вами? В смысле съездить.

– Констанс ненавидит путешествия, она скучный бухгалтер. – Томас сделал вид, что упоминание о жене его совсем не задело. – Она будет только благодарна, если ты своим зорким глазом приглядишь за ее распущенным муженьком, – почти скороговоркой произнес он.

Росток паучника зацепился за волосы Анны. Томас потянулся за меню, рукав его рубашки завернулся, открыв взгляду татуировку выше запястья. Она исчезла раньше, чем Анна успела разглядеть, что изображено на руке. Он достал очки для чтения. В узкой прямоугольной оправе. Было в его образе что-то милое, какая-то слабость. Анна всегда искала в людях уязвимость. Точка, где легче всего войти в доверие.

Его голос изменился, став почти сентиментальным:

– Ты – идеальная девушка для меня. Я люблю маски. Ты любишь маски. Я пью мескаль. Ты пьешь мескаль. У меня есть деньги. Тебе нужны деньги. Я собираю, а тебе нужно, чтобы тебя… собрали.

– Все эти штучки от мужчин постарше. Мне это нравится, – промурлыкала Анна.

Дневной коктейль встретился с вечерним и танцевал в ее пустом желудке. Анна мысленно вернулась в душ в «Puesta del Sol». Та женщина, ослабевшая и брошенная, казалась ей теперь далеким видением.

– Расскажи мне про Холли. Констанс недавно упомянула ее имя.

– Особо нечего рассказывать. Она работала у нас, а после вернулась домой в Калифорнию. Оахака, она такая. – Коллекционер постучал пальцем по меню. – Выбери что-нибудь себе по вкусу.

Анна покачала головой:

– Все, чего мне хочется, уже со мной.

Он неожиданно прижал пальцы к губам, будто проглотил что-то обжигающее.

– Все в порядке? – спросила Анна.

– В порядке. Просто немного заболела голова. – Он посмотрел на нее с восхищением. – У тебя очень красивые скулы. Человеческий скелет – великолепная скульптура. А что за кулон у тебя на шее?

– Святой Антоний.

– Ты католичка?

– Этот кулон принадлежал моей матери. Это покровитель путешественников. – Анна достала медальон. – Я держусь за него в минуты волнений, переживаний, неприятностей. Не знаю, работает ли это, может, всего лишь самовнушение, но мне страшно снимать его. Я бы верила в какие-то высшие силы, но…

– Ты не можешь. Организованная религия настолько, черт ее побери, консервативна, настолько ограничена. Меня от этого просто…

В этот момент около их стола словно из-под земли выросли четыре сияющих мариачи[163] в черных костюмах с золотыми пуговицами и затянули «Гуантанамеру»[164]. Томас положил на стол чек. Они выпили еще несколько шотов. Томас посмотрел на Анну красноречивым взглядом, который говорил: «Я хотел сделать тебе приятное. Скоро наступит твоя очередь». Музыка была слишком громкой, чтобы пытаться ее перекричать. Анна позволила жгучему мескалю течь по своим жилам, уступая власть тому, кто согласен был взять ее, когда она потеряет контроль над собой. Подшофе она была более сговорчивой, а значит, свидание с большей вероятностью пройдет как надо. Пьяная, она была более остроумной. Более яркой. Один мужчина когда-то сказал ей об этом.

Yo soy un hombre sincero

De donde crecen las palmas[165]

Анна представила себе секс с Томасом. Какое у него тело? Костлявое или мягкое, мягкое или костлявое? Нежный скелет? Будет ли он относиться к ней с тем же покровительственным пренебрежением? Когда представляешь секс, сложно поддерживать разговор. Это все равно что говорить и при этом смотреть кино. Она чувствовала привкус пепла во рту. Гуакамоле остался нетронутым.

Мариачи двинулись к соседнему столику. Анна больше не знала, о чем говорить. Они с Томасом перешли на новый уровень. Дальше светской беседы и взаимного подшучивания. Анна много раз делала это, но не так. Томас прошептал, и этот шепот показался ей заклятием:

– Пойдем со мной, mi flaca[166]. Я хочу тебе кое-что показать.

Он увлек ее за собой по лестнице, ведущей вверх по указателю TERRAZA[167]. Анна шла и следила за своими шагами, вспоминая фильм Хичкока, где герой Джимми Стюарта толкнул женщину с башни. Или она прыгнула сама? Все, что удалось вспомнить, – Ким Новак была мертва[168].

Они вышли на крышу. Он подвел ее к краю. Яркие звезды были разбросаны, как бриллианты на черном небесном ковре. Над далеким собором в легком тумане светились два синих креста. Воздух был мягким, как кожа. Внизу на булыжной мостовой толкались автомобили. Незаконность этой связи только заводила ее сильнее, как это и бывает с плохими вещами. Существовало столько причин, почему это должно было произойти.

Ее мать была мертва. Ее жених изменил ей. Симпатичный художник у zócalo считал ее и ее отца глупыми американцами.

Она жила в городе масок.

Никто не обращал на нее внимания.

Она была не Анной Рэмси. Она была Анной Букман.

Некому было спасти ее. И спасать себя ей было не для кого.

Ей были нужны ключи, чтобы попасть в его молельню. Ей была нужна посмертная маска.

Его движение было быстрым и неожиданным. Он обнял ее за талию, привлек к себе и поцеловал. Его рука скользнула к ней под блузку. Анна почувствовала, как затвердели соски.

– Могу я доверять тебе? – спросил он.

– Я собиралась спросить тебя о том же.

Он нежно провел ногтями по ее спине. Ее руки скользнули по его бедрам в поисках карманов с ключами. Ничего. Уронив руку на ключицу, она коснулась Святого Антония, покровителя путешественников. Покровителя заблудших людей и потерянных вещей. И подумала: «Я напишу книгу этого человека. Я ворвусь в его молельню».

Когда они спустились с чердака, Томас исчез за вращающейся дверью с надписью CABALLEROS. Анна никак не могла найти их столик, пока несколько раз не обошла весь ресторан по кругу и наконец не узнала его пальто. Она села, выпила воды, подождала, когда все вокруг станет на свои места. Постучала пальцем по бокалу. Последние капли мескаля. На языке никакого привкуса. Она сунула руку в карман пальто Томаса и достала связку ключей. Действуя наугад, она сняла с кольца универсальный ключ. Он идеально уместился в ее ладони, и она успела изучить его, думая, какую же дверь он мог отпирать.

20

Садовник

В последний день, когда девушка из магазина канцелярских товаров была с ним, Хьюго снял с нее одежду, отрезал прядь волос и положил в свой кошелек. Он жадно смотрел на ее наготу, словно ища, что еще можно взять. Он разочаровал ее. Он не ушел от жены. Он не отомстил за нее отцу. Он не нашел ни Педро, ни маску. Каждая сюжетная линия этой истории кончалась провалом.

Она спросила его:

– A dónde vas a comprar tu papel?[169]

– Мне больше не нужно никому писать.

– Однажды ты зайдешь в магазин и здесь будет девушка в желтом платье, похожая на меня.

– Никто не похож на тебя. Я приеду в Веракрус и найду тебя.

– Я уезжаю сегодня.

– Я выкуплю тебя обратно.

– Как?

– Я буду покупать бумагу в Веракрусе. Я приеду туда через месяц.

– Я буду ненавидеть тебя каждый день, пока ты не приедешь, – сказала она, и в глазах ее он увидел твердость обсидиана. – Если ты не приедешь, ты станешь для меня чужим и я забуду, как выглядит твое лицо. Я позволю отцу подглядывать за мной в дверную щель, а однажды разрешу ему войти.

Хьюго с силой схватил ее за бедро в надежде оставить на нем свой след, чтобы каждый мужчина мог его узнать.

– Ты стала такой серьезной, моя маленькая школьница. Видишь, как книги портят красивых женщин. Твой отец не таков, как ты о нем говоришь, но я польщен, что ты потрудилась приукрасить. No te preocupes[170]. Через месяц я приеду в Веракрус, и из моих карманов будут литься реки золотых монет. Господь улыбнется нам. Я принесу для тебя великую жертву.

– Что ты знаешь о Господе?

– Ничего, но я учусь. – Хьюго не знал, что он сам имеет в виду под этими словами. Ему просто нравилось, как это звучало.

Следующим утром Хьюго стоял на автобусной остановке недалеко от дома девушки. Небо было чистое, ясное, машины проносились мимо, неся в город заряженных кофе и адреналином пассажиров, которые ежедневно совершали эту поездку из пригорода. Семейный автомобиль, только с мойки, был припаркован на улице. Это был импортный кроссовер с тонированными стеклами, такой, как предпочитают политики-коррупционеры. Было довольно странно, что настолько обеспеченный мужчина позволял своей дочери работать в магазине канцелярских товаров. Хьюго ковырнул кочку носком ботинка. Он никогда не видел ее отца и волновался, не ровесники ли они.

Передняя дверь распахнулась. Мать, приземистая и широкая, как трюфель, грузно села в машину. Затем появились отец с дочерью. Девушка была в желтом платье и кружевных перчатках. Она оделась для него. И хотя отец ничего не знал об их романе, Хьюго почувствовал, что она превратила свой отъезд в представление. Это моя семья. Мы одеты в дорогую одежду. Когда пара обходила автомобиль, исчезнув из поля зрения матери, отец поднял девушку и поцеловал ее в лоб. Она беспомощно помотала ногами в воздухе. Когда хватка мужчины ослабла, девушка спрыгнула на землю. Обезумевшим взглядом отец посмотрел на проезжавшие мимо автомобили, словно в поисках того, кто рискнул бы заступиться за нее. Этот поцелуй был вовсе не отцовским.

Отец был примерно одного с ним возраста. Они могли бы быть братьями.

Отец сел в автомобиль. Девушка наклонилась, чтобы завязать ленты на сандалиях. Ее лицо было красным от слез. Хьюго бросился к ней. Она подняла руку в перчатке. Стой. Когда Хьюго побежал еще быстрее, она быстро села в машину и захлопнула дверь. Кроссовер резко тронулся, обдав Хьюго дорожной пылью. Вокруг щебетали птицы. На деревьях наливались соком апельсины. Через пару часов в церкви пробьют колокола.

Хьюго упал на колени, в животе бурлило от горечи и ненависти к самому себе. Девушка не лгала ему. Он посмотрел на асфальт, который делила на две части желтая линия дорожной разметки. Ось времени. Туго натянутая проволока. Стрела. Хьюго долго смотрел на нее, пока не принял решение.

Он найдет девушку из магазина канцелярских товаров и женится на ней. Она не поступит в университет. Она будет готовить ему ужин и воспитывать его детей – столько, сколько пошлет Всевышний, и ее шкаф будет полон желтых платьев. Каждый день она будет надевать для него новое желтое платье, яркое, как восходящее солнце.

Хьюго встал на ноги. Мимо проносились машины, ослепляя блеском хрома и цветной краски. Светофор переключился. Движение замерло. Он шагнул вперед и застыл как вкопанный. Во второй машине, за треснувшим лобовым стеклом, он увидел лицо мужчины, которого знал с глубокого детства. Педро. Все тот же кретин, машет, черт побери, машет, хвастливо пританцовывая на своем сиденье, прикрывая лицо руками, как naco[171]. Хьюго бросился к нему. Ржавое корыто дерьма сорвалось с места. Хьюго успел добежать до машины, но дверь была заблокирована. Он ударил ногой по бамперу и почувствовал, как колотится сердце. Из носа хлынула кровь.

Рейес снова оказался прав. Педро вернулся.

Той ночью звезды светили необыкновенно ярко. Хьюго стоял во дворе один, держа в руках маску. Много лет назад люди дали ему прозвище Тигр из-за шрамов, которые остались на его животе после отцовских побоев. Большую часть своей жизни Хьюго ненавидел отца, но старика уже давно съели могильные черви, так что теперь это чувство выглядело ребяческим и ненужным.

Висенте был маленьким суровым мужчиной, который работал в campo[172]. Однажды Хьюго спросил его, почему мужчины надевают на Карнавал маски тигров, и отец объяснил ему, что у каждого ацтекского божества был tono[173], животное воплощение. «Как близнец. Твоя вторая половина, худшая». Tono великого бога Тескатлипоки[174] был ягуар, el tigre[175]. Тескатлипока, который сотворил этот мир вместе с благодетельным Кетцалькоатлем[176], пернатым змеем, имел множество имен: Ночной Ветер, Дымящееся Зеркало, Враг Обеих Сторон и Тот, Которым Мы Живем. Так огромна была его мощь и так неустойчив темперамент, что Тескатлипока мог озолотить человека, а через миг – лишить его жизни.

– Точно как твоя мать, – пошутил тогда отец. Он вытер грязные руки о джинсы, оставив на них пятна земли и пота. – Иногда почти ангел. Иногда… нет.

Чтобы задобрить Ночной Ветер, ацтеки возводили в его честь храмы и ежегодно выбирали привлекательного мужчину без единого шрама и недостатка на коже, чтобы олицетворять Тескатлипоку на земле. Целый год мужчине подносили золото и окружали огромной свитой из слуг, пока на главном празднике не подходил его черед отправиться в сопровождении жреца к жертвенному камню. Пятеро жрецов держали его голову, а министр смерти вспарывал ему грудь раскаленным твердым камнем и поднимал все еще бьющееся сердце к солнцу. Плоть его съедали, а голову оставляли сушиться. После этого немедленно выбирали нового Тескатлипоку.

История напугала мальчика. Он никогда бы не съел никого, даже во имя спасения солнца.

– Даже за мороженое? – Отец хлопнул его по коленке.

– Только если за шоколад. – Мальчик понял шутку и улыбнулся. Он редко разговаривал с отцом так доверительно и поэтому сразу перешел к другому вопросу: – Но в Сан-Хуан-дель-Монте Тигра ведь убивают?

Висенте повеселило беспокойство мальчика:

– Нет, Карнавал – это всего лишь празднество, вечеринка. Это может выглядеть так, как будто они убивают Тигра, но мужчина просто катается по земле, а потом встает и идет за кружкой пива. – Он рассмеялся и запустил пальцы в шевелюру сына. – Если тебе от этого станет легче, то знай, что иногда в танцах Тигр убегает. Так бывает и в жизни. Ты делаешь что-то плохое, но об этом известно только Ему. – Он заговорщически указал пальцем на небо и изменился в лице. – Чтобы добро процветало, злу нужно позволить бежать.

Хьюго захлопнул книгу памяти, вспомнив, что ему предстояло сделать: он должен убить человека, чтобы спасти собственную шкуру. Он убьет мужчину, чтобы спасти девочку из магазина канцелярских товаров. Он надел маску тигра. Она подошла так, словно была его вторым лицом.

21

Анна

В два часа ночи улица Амаполас была пуста и имела оттенок сепии. Анна пробиралась к дому Мэлоунов, который находился на холме. Включив налобный фонарик, она вошла в лесополосу за имением семейства Мендес и стала продираться через кусты, прикрывая руками лицо. Больше всего она опасалась разбудить собак. Индейские следопыты могли определить след противника по сломанным веточкам. Любой идиот мог бы найти ее; она оставляла за собой целое шоссе отпечатков ног и притоптанных веток. На горизонте появилась молельня. Она нависала над обрывом. Двухмерная. Мрачная. Анна взобралась на холм, коснулась проволоки, отделявшей участок Мэлоунов.

Зарычала собака.

Вторая ответила ей. Гребаное а капелла. Анна сначала повернулась, чтобы убежать, но передумала, коснулась проволоки и перекинула ногу. Джинсы зацепились за шип. Она застряла, порвав джинсы в районе промежности. Прямо как в «Трех балбесах»[177], только сейчас ей было совсем не до смеха. Если Констанс обнаружит ее здесь, то немедленно достанет свое ружье. Если Томас найдет ее, то вызовет полицию. Если ее учуют собаки, то она станет ужином. Джинсы порвались. На предплечье показалась кровь. Наверное, оцарапана нога. Анна продолжила двигаться вперед.

Вдалеке, в розовом доме, не было света. Даже если собаки и разбудили их, Мэлоуны наверняка останутся в постели и не заподозрят, что так называемый составитель буклета для галереи Томаса сейчас пытается пробраться в молельню с украденным ключом.

Анна думала наверняка, потому что ничего не знала наверняка.

У двери молельни она в последний раз вгляделась в темноту. Деревья. Серп месяца на небе. В бассейне отражались огни сигнализации. Собаки стихли и только иногда подвывали на луну. Она вставила ключ в замок. Он не провернулся. Она всегда испытывала трудности с замками, и каждый подход к двери собственного номера был для нее мучением. Влево, вправо, вынула, вставила, вправо – медленно, влево – с силой. Анна выругалась. Она взяла не тот ключ. Наверняка. Рука болела. Она попыталась еще раз. Нет. Это был ключ от кухни, или от коттеджа Хьюго, или от любовного гнездышка в Пуэрто-Вальярте.

Она могла взломать окно. Она и попробовала сделать это, стукнув ладонью по каждой из рам, но все они были заперты. Неприступны. Она снова выругалась, озираясь в поисках того, кто мог бы ей помочь. Смешная идея. Извините, не могли бы вы помочь мне взломать эту часовню?

Она помолилась своей матери и попытала счастья еще раз. Nada[178].

Полностью провалив задание, Анна собралась уходить через передние двери. Раз уж сорвалось, то можно было идти этим путем, все равно ничего уже не случится. Как бежевые трусики привели к вложению в email-письмо, что привело к видео, что привело к Клариссе, что привело к Сандре и Фионе. Вот так.

Она прошла мимо бассейна, мимо крыльца, кухонной двери-ширмы, за которой впервые не стояла Соледад. У передних ворот Анна подняла засов. Чертов Томас и чертова молельня. Это была ее маска. Не его. Посмертная маска принадлежала Рэмси. У Томаса Мэлоуна было все это. Он ни в чем не нуждался. Ей нужно было как-нибудь выплеснуть свой гнев. Она подобрала камень, размахнулась и бросила его в переднюю дверь. Промазала. Камень не долетел, упав на коврике «Добро пожаловать» как непрошеный гость. У него было столько же возможности попасть в дом, как у Анны – пробраться в часовню. На втором этаже зажегся свет. В окне мелькнул серый силуэт. Он покачивался, как скелет.

Анна спала глубоким сном до десяти утра, затем наконец вытащила себя из постели и отвела к zócalo, где заказала три своих любимых напитка. Если официант и осуждал ее за то, что она пила «маргариту» до обеда, то он был достаточно тактичен, чтобы не показывать это. А может, просто очень хотел чаевых. Zócalo была почти пуста. Дворник убирал вчерашний мусор щеткой на длинной палке. Мужчина толкал перед собой велосипед без руля. Рядом кружил автомобиль с баннером, рассказывающим о преимуществах тоника, который избавлял одновременно от артрита, депрессии, запора и печали.

Uno, dos, tres[179] – один за другим напитки появились на ее столике. Она ехала на автомобиле, переключая передачи. Кофе – педаль акселератора. Вода – тормоз. Текила – сцепление. Первая попытка воровства с треском провалилась, и это означало, что Анне Букман снова придется прильнуть к Томасу Мэлоуну, чтобы обменять не подошедший к замку ключ на верный. Она позвонит ему, когда выпьет все, что стоит на столе.

– Как дела у девушки с масками?

Сальвадор, живописец, пират в драных джинсах и голубой бандане. Анна почувствовала, как разливается тепло внизу живота, и тут же укорила себя за это. Он пришел сюда не потому, что ищет тебя. Живописец жестом спросил: «Не занято?» – и присоединился к ней за столиком. Анна вдохнула пьянящий аромат дыма. Она не могла не сравнивать его с Томасом. Между ними пролегла целая пропасть отличий. Коллекционер. Художник. Аристократ. Богема. Женатый мужчина, который хотел ее. Холостой парень, которому она была безразлична.

– Лучше и представить нельзя, – ответила Анна, с удовольствием подчеркивая, что она смогла справиться без него. – Нашла работу и теперь пишу буклет для галереи одного коллекционера.

– Позвольте мне угадать, – ответил он, снова изображая провидца. – Вы нашли Томаса Мэлоуна.

– Я думала, вы не знакомы.

– Самый большой cabrón в Оахаке.

– Правильно, не стесняйтесь в выражениях.

– Томас Мэлоун – избалованный коллекционер искусства, который швыряет деньгами направо и налево. Забавная история вышла с резчиками. Вы уже видели коллекцию Старого Гринго?

– Несколько экземпляров…

– Конечно нет. Сначала вам нужно будет переспать с ним.

Анна отвернулась и посмотрела вдаль.

– Что? Вы уступили так быстро?

– Разумеется, нет, – поморщилась она.

Официант поставил на столик чашку эспрессо. Сальвадор откинулся на стуле. Анна уловила запах скипидара, исходящий от его плотной хлопковой рубашки.

– Подождите еще месяц, – сказал он. – Он планирует открытие выставки в марте. Эпохальная битва мексиканских масок. Луча Либре[180]. Narco против cabrón. Драгдилер против арт-дилера. Я ставлю на Рейеса. А вообще есть пара книг о масках, с которыми вам было бы полезно ознакомиться. Хотя, конечно, в самой большой книге множество ошибок.

– «Танцуя с тигром», я знаю ее, – уклончиво сказала Анна. – Автор не виноват в тех ошибках. Его обманывали резчики, подсовывая ему неоригинальные маски.

Сальвадор заметил с долей скептицизма:

– Зачем им это делать?

– Деньги.

– Возможно, автор плохо говорил по-испански. Как, кстати, его зовут? Я забыл.

– Я тоже не помню, – ответила Анна. – Но, поверьте, я хорошо знаю эту книгу. Автор доверял резчикам, а те воспользовались его доверием.

– Какие резчики?

– Эмилио Луна. Рикардо Родригес. Целые страницы написаны впустую. Танцы, которые никогда не существовали. Новые маски, которые специально обрабатывались для придания им вида старых. Искусственная ржавчина. Это была игра по-крупному – обманывать американцев. Наверное, они долго над этим смеялись…

– Да, это было бы забавно, – сказал он. – Но я не верю.

Анна пожала плечами.

– Это правда. Пойдите и посмотрите. В книге описываются маски кузнечиков, которые, предположительно, имели место в начале девятнадцатого века, но самим маскам нет и десяти лет. В них танцевали на Танце Урожая в Санта-Катарине, только такого города не существует. Или есть сотни городов с таким названием, однако же ни в одном из них не проходит Танец Урожая.

Сальвадор погасил сигарету.

– Вам все еще нужен гид?

– Мне никогда не нужен был гид.

– В тот день, когда мы встретились, я подумал, что вы просто еще одна туристка, которая пишет глупые рассказы, – сокрушенно произнес художник. – Во вторник в Сан-Хуан-дель-Монте будет проходить карнавальный парад. Вы когда-нибудь видели подобное?

– Карнавал – да, но не в этих местах.

– Тогда я приглашаю вас. Пока будем там, попробуем узнать что-нибудь насчет этой книги. Я готов биться об заклад, что резчики – честные люди, а ваш писатель сам во всем виноват.

Анна замолчала, не в силах поверить в то, что происходит. С ней хотели поспорить о честности ее отца!

– На что спорим?

– Если я проиграю, я подарю вам свою картину, но если я окажусь прав, то вы дадите мне…

– Маску.

– Я собирался просить экземпляр вашей книги.

Анна посмотрела на колени. Она забыла о книге.

– Возможно, придется подождать.

– Ничего страшного. Если вы заплатите за бензин, я готов познакомить вас с мастерами, переводить для вас, прогонять собак и доказать, что художники – честные ребята. Звучит неплохо?

Звучало неплохо. Кто мог объяснить эту химию? Ей нравилось его лицо, его наспех подкатанные рукава, небрежно зашнурованные ботинки. Она вдохнула его аромат – средства для очищения от краски. Немного токсичный, немного терпкий.

– Спасибо, – сказала Анна, имея в виду именно это. Они сделали шаг вперед оттуда, где бы ни находились. – Вы уверены, что хотите этого?

– Если вы пишете о каком-то месте, вы должны хорошо его знать. – Он подождал ответного удара, дав ей шанс подшутить над ним. Когда он понял, что она промолчит, то поддразнил снова: – А теперь, как ваш гид, я хотел бы уточнить. С вами легко?

– В каком плане?

Сальвадор описал рукой в воздухе неопределенную фигуру:

– Каков бы ни был этот наш с вами план.

Телефон завибрировал, на экране появилось сообщение. Отец: ты где.

Она пропустила сообщение от Дэвида, которое пришло немногим раньше. Тот же вопрос: Ты где?

Ей нечего было ответить Дэвиду. Отцу она ничего ответить не могла. Анна бросила телефон в сумку, внимательно посмотрела на художника и сказала правду:

– Некоторым мужчинам кажется, что со мной будет легко. Но они сильно ошибаются.

22

Черный археолог

Черный археолог очнулся на заднем сиденье кроссовера. Руки его были заключены в наручники, в спину упиралось дуло пистолета. В машине с ним ехали трое мексиканцев. Фео, Альфонсо и еще один панк с конспиративной квартиры. Черный археолог попытался осознать, насколько глубоко он вляпался. Он помнил только то, что покупал что-то на точке у Пико, но потом все было как в тумане. Приоткрыв глаза, он увидел, что нос его разбит в кровавое месиво. Футболка была испещрена пятнами запекшейся крови. Ему хотелось многого, но попросил он об одном:

– Un tabaco?[181]

– Por supuesto, mi cariño[182]. – Альфонсо сидел рядом с ним. Это в его руках был пистолет. – Давай я подожгу ее тебе.

– Куда мы едем?

– На встречу с Гонсалесом.

Гонсалес был лучше, чем Рейес. Черный археолог никогда не встречался с Гонсалесом и не видел причин, чтобы встретиться с ним сейчас.

– А где он?

– В Оахаке.

– А зачем наручники?

– Мы не хотим, чтобы ты убежал от нас.

Альфонсо вставил сигарету в рот черному археологу. Первый же затяг принес невиданное блаженство. Часом спустя они приехали в Оахаку. Кроссовер припарковался в приличном районе: это был хороший знак. Альфонсо вытолкнул черного археолога из машины. Четверо мужчин протопали к входной двери, пиная ногами мусор, валявшийся на асфальте.

Альфонсо позвонил в дверь. Фео выглядел, как и всегда, – мышцы были так накачаны, что он не мог прижать руки к телу. На футболке сверкала надпись hecho en Мéxico[183]. Дверь открыла домработница, которая забеспокоилась при виде наручников. Это была полная женщина. Вся ее ушная раковина была усеяна сережками, словно кто-то обезумел с пистолетом для прокола ушей в руках.

– Сеньора Гонсалеса нет, – сказала она, закрывая дверь. – Он уехал в Куэрнаваку.

Фео достал пистолет и оттолкнул женщину.

– Где ванная? Главная ванная?

Домработница указала на лестницу, ведущую на второй этаж. Фео взял ее за подбородок, чтобы убедиться, что она слушает его:

– Мы голодны. Приготовь-ка нам что-нибудь подкрепиться.

Черный археолог попытался привлечь внимание домработницы, дать ей понять, что нужно срочно вызвать полицию, но ее глаза были в сотне миль от него. Ее широкие штаны развевались, пока она бежала в кухню. С хлопком включилась газовая горелка.

Ванная комната была отделана мрамором, огромная ванна, белая плитка. Фео толкнул черного археолога на унитаз. Панк набрал воду в ведра, высыпал туда пакет серой пудры, перемешал вязкое вещество палкой. Фео целился в голову черному археологу. Черный археолог задрожал. Он понял. Они закатают его в цемент и оставят здесь умирать.

Мимо проехал фургончик с мороженым, из его колонок доносилась веселая детская песенка. До ванной добрался аромат свежего попкорна. Это происходило с кем угодно, но не с ним. Этого не могло случиться с ним.

Тот, кто мешал цемент, рявкнул:

– Да помогите же мне, ублюдки.

Фео бросил на мальчишку взгляд, намекая, чтобы тот занялся работой.

Двое стали работать вместе, размешивая и всыпая новые порции. Цемент, вязкий, как тесто, и отвратительно грязный, напоминал своим цветом слоновью кожу. Не то чтобы черный археолог когда-нибудь видел живых слонов, но, будучи мальчиком, он рисовал их и использовал точно такой серый карандаш, чтобы закрасить огромные туловища. В памяти всплывали фрагменты той его жизни. Колорадо. Горы, ранчо, мама. Она хотела, чтобы сын стал бухгалтером, потому что он всегда легко справлялся с цифрами. Математика. Алгебра. Где же его поймал x? Его выгнали из колледжа, и он отправился в Юту, где начал копать и продавать найденное. Две страсти хорошо уживались в нем. После того как он отправился за границу, он попробовал пару наркорейдов в Хуарес, но всегда возвращался к диггерству. Под землей он был настоящим счастливчиком. Он был парнем, который всегда находил что-то значительное, парнем, который не остановится, пока не найдет это. У него была выдержка. Харизма. Все эти слова, оканчивающиеся на а. Америка. Где была его страна, почему она не бросилась ему на помощь?

– Cariño, – сказал Фео, расстегивая наручники. – Твоя ванна готова. Снимай одежду.

– Я сегодня улетаю в Колорадо. Мне нужно успеть на самолет.

– Этот самолет задерживается.

Дрожа, словно в лихорадке, черный археолог расстегнул ремень брюк. Теперь, когда руки были свободны, он мог воспользоваться ладонями.

– Пожалуйста…

Фео направил дуло пистолета на его гениталии.

– Поторопись.

Черный археолог cбросил с себя вещи. Его тело осталось единственным, что у него было. Голый, он залез в ванну. Холодный цемент покрыл ноги до лодыжек. Кому впервые пришло в голову убивать человека таким способом? У человеческого воображения было слишком много времени. Фео достал липкую ленту и заклеил черному археологу рот.

– Садитесь, señor arqueólogo, – сказал Фео. – Расслабьтесь, отдохните.

Фео двинул пистолетом в ребра черному археологу. Оружие щелкнуло, но не выстрелило. Двое остальных принялись замешивать цемент. По их спинам стекали струи пота, рисуя на футболках мокрые стрелы.

Фео отвернулся и, почесывая челюсть, присел на унитаз.

– Ты гребаный идиот. Эта маска стоила целое состояние. Ты думаешь, что Рейес оставит это просто так? Никто не ворует у Рейеса.

Первая горсть цемента покрыла тощие икры черного археолога. Белые ноги, которые когда-то мать мыла жесткой мочалкой. Ноги, которые обвивали женщин, когда он касался губами их шеи. Зуд стал нестерпимым. Чесалась голова, покрытая потом, чесались волосы на разведенных в стороны ногах, чесалось под носом, из которого, как всегда, сочилась жидкость. Он пробормотал что-то, но рот был заклеен скотчем. Он взмолился о милосердии глазами. У него были красивые глаза. Каждая женщина, с которой он спал, говорила ему об этом. Но Фео отвернулся, показав шрам на своей шее. Собака на цепи. Эти мужчины находились не в своих телах.

Было самое время помолиться, но все, что пришло в голову черному археологу, это просьба: «Пристрелите меня прямо сейчас» – концовка шутки, которую он тоже не смог вспомнить. Цемент достиг локтей. Это были не мужчины. Это были псы. Он слышал об обезглавливании, нецензурных выражениях, которые вырезали на трупах, но не о таком. Это было ненормально.

На ум пришла еще более унизительная мысль: его хоронили заживо в ванной не потому, что он украл посмертную маску, а чтобы послать Гонсалесу сообщение. Он больше не был Кристофером Мэддоксом; он был доской для объявлений, человеком-почтовой-открыткой. Даже собственная смерть ему не принадлежала. Его кишки опорожнились. В ушах зазвенело. С подбородка начал капать пот. Он был молодым парнем, одаренным парнем. «Никто другой не может найти вещицы, которые могу найти я».

Он мог бы попытаться убежать, но они убьют его без труда. Он мог бы закричать, но никто не услышит его. Он мог бы подождать, и кто-нибудь, возможно, нашел бы его. Он был сокровищем, глубоко погребенным сокровищем, черным археологом, которому нужен свой черный археолог. Принцип Равновесия Противоположностей по Мэддоксу подводил его во всех отношениях.

Лопата за лопатой.

Закрыв глаза, он снова стал мальчиком на пляже в Северной Каролине. Сестра закапывала его в мягкий мокрый песок. Она сделала небольшую ложбинку и уложила его туда, а затем принялась закапывать. Океанские волны разбивались о берег через равные промежутки времени. Его кожа источала неуловимый аромат кокоса. В волнах резвились песочники. Такой день мог бы длиться целую вечность. Лежавшая в шезлонге мать проверила свой загар, радуясь, что кожа больше не белая, как сметана.

Цемент подступил к горлу.

– Подожди здесь, – сказал Фео. – Мы вернемся после обеда.

23

Анна

Томас Мэлоун вел автомобиль быстро, что Анну не удивило. Гораздо бóльшим сюрпризом для нее стало то, как комфортно и хорошо было ехать в его машине, смотреть, как он переключает передачи, чувствовать дуновение ветерка, врывающегося в открытое окно, стремительно ехать куда-то. Армейские ботинки, летящее платье, красная, как розы на День святого Валентина, помада – она оделась так, чтобы получить то, что хотела. На перекрестке они остановились у дома, выкрашенного в приторно-терракотовый цвет. На стене висела клетка для птиц. Внутри сцепились две канарейки – ужасающий, пронзительно визжащий клубок перьев. Мексика всегда славилась этим: борьба красоты и жестокости.

– Я рад, что ты позвонила, – сказал Томас. – Посмотри назад. Я взял нам коктейли.

На заднем сиденье стояли кулер, термос и две чашки.

– «Маргарита»?

– Para todo mal, mezcal, y para todo bien también[184].

Она наполнила обе чашки, протянула ему одну и почувствовала ледяной холод, поставив свою чашку между бедер, чтобы не пролить.

Они двигались в тесном потоке машин, проехали мимо парка Эль Ллано, где молодые семьи с колясками толпились в очереди за фруктовым льдом. Нормальные люди делали нормальные вещи в воскресной полуденной жаре. Легко было побиться об заклад и выиграть пари, что она была единственной женщиной в Оахаке, которая соблазняла гнусного коллекционера искусства, чтобы украсть посмертную маску эпохи ацтеков.

– Ты уже успела завести друзей? – спросил Томас. – Кроме нас.

Намереваясь использовать ревность для собственной выгоды, Анна ответила:

– Встретила местного художника. Констанс знакома с ним. Сальвадор Флорес. Он пригласил меня на Карнавал в Сан-Хуан-дель-Монте.

Томас бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Я думал, ты сообразительнее.

– Что это значит?

– Он предложил тебе быть гидом, чтобы показать тайные места, известные только ему? Поехать на осле? Купить барахло у его бабки по очень привлекательной цене, только для своих? – фыркнул Томас. – Я не знал, что тебя потянуло на местных.

– Ладно. – Анна сложила руки на коленях. – Довольно. Мне нужно отпроситься с работы во вторник. Хорошо?

Проигнорировав вопрос, Томас поджал губу, как обиженный ребенок:

– Бедный Сальвадор. Он приходит к zócalo и накидывается, словно ястреб, на одинокую девушку, которую видит. Это была ты? Ну, теперь все в прошлом. Я тебя спас. – Коллекционер погладил ее по бедру. – Как забавно. Обычно в его сети попадаются девчонки-школьницы, которые учат здесь глаголы настоящего времени по программе обмена. РРРР, РРРР на мотоцикле.

– Куда мы едем? – холодно спросила Анна.

– Не печалься. Он сбивал с толку самых лучших из них.

– Куда мы едем?

– Тут неподалеку есть местечко, которое мне нравится. Я подумал, мы можем провести там время и поговорить.

– Какого рода местечко?

– Увидишь. Фешенебельным его не назовешь, но я не думал, что тебе нужно что-то сверхмодное.

– Не нужно.

– Хорошая девочка.

Последние его слова разозлили Анну. Как будто это была его работа, его право – оценивать и присваивать ценность, манипулировать ею, одобряя поведение, которого он хотел. Она стала хорошей девочкой только тогда, когда ей заранее понравилось место, куда он уже давно решил ее отвезти. Она хотела сказать: «Ты не можешь решать, что плохое, а что хорошее». Она хотела сказать: «Только то, что ты старше, не означает, что ты обязательно прав». Но Анна Букман заткнулась и держала рот на замке. Ей были нужны ключи.

Когда они выехали на уродливые задворки города, Томас повернул на парковку мятного бункера с вывеской «Ви-Ай-Пи Отель». На фасаде здания танцевали чечетку яркие фламинго в шляпах набекрень, скрывавших коварные глаза этих длинноногих птиц. Томас завернул за угол здания, припарковался прямо перед комнатой номер семь. Затем без единого слова вышел из машины, открыл багажник, достал оттуда портфель и картонную коробку.

– Я привез тебе подарок. – Он помахал коробкой, дразня Анну, увлекая ее за собой в номер. Дверь за ним захлопнулась.

Анна сидела, раздумывая, что делать дальше. «Ви-Ай-Пи Отель» был чем-то вроде дешевого почасового мотеля, частыми постояльцами которого были дальнобойщики и проститутки, политики среднего звена со своими пассиями. Анна не знала, должно ли ей это польстить или привести в смятение. Она понимала, что сглупила, поехав с ним на край города без мысли о том, что он хочет секса, но и сидеть в машине сейчас было не менее глупо – беззащитная, брошенная. Последний чемодан, который ездит по кругу на багажной ленте аэропорта.

Анна плеснула себе остатки «маргариты» из термоса.

К тому моменту, когда она вошла в номер, алкоголь расслабил ее и отогнал опасения. Ей нравилось, как после пары бокалов простые действия становились трудными, а сложные – невообразимыми и, таким образом, снижали ее требования к самой себе до удобоваримого уровня. Ходьба. Беседа. Мелкая кража. Будучи навеселе, она все равно могла справиться со всеми тремя вещами. Ей просто нужна была пара минут наедине с его ключами – вернуть не подошедший, взять другой. Отправь его за льдом. Посмотри в карманах пальто. Пусть он примет душ. Поройся в брюках. Дождись, пока он уснет. Залезь, твою мать, к нему в трусы.

Все еще колеблясь, Анна вошла в скромно обставленную комнатушку. Такая могла быть где угодно. Финикс, Тайпей. Бесстрастность этого места возбудила ее. Они находились в коробке анонимности и безразличия. Все, что здесь происходило, не имело никакого значения. Томас лежал на кровати, закинув ногу на ногу.

– Довольно интересное место для разговора, – сказала Анна.

Она увидела свое отражение в зеркале. Круги под глазами превратились в маленькие мешки беспокойства. Томас уже откупорил литровую бутылку мескаля и налил две стопки.

Он положил на нейлоновую простыню ножницы и подвинул их Анне:

– Открой свой подарок.

Анна оценила коробку. Открыть ее означало принять то, что скрывалось внутри. Кроме того, это значило обладать тем, что он ей преподнес.

– Это совершенно не стоило делать… – Анна всегда говорила это, когда ей дарили подарки.

– Я хотел этого. Открывай. Потом решишь.

«Решу что?» – едва не спросила она.

Анна разрезала ленту. Стенки коробки упали. Со дна коробки на нее смотрела маска чувственной женщины с буйной рыжей гривой и миндальным разрезом глаз. На каждой точеной скуле была золотая муха. Полные губы будто нашептывали какую-то тайну.

– Она прекрасна.

– Я тоже так думаю.

– Кто она?

– Малинче. Владычица Кортеса.

– Предательница? Ну спасибо.

– Та, которая соблазнила конкистадора.

– Самая ненавидимая женщина в Мексике. Переводчица, которая продала всех аборигенов.

– Женщина, которая помогла католицизму восторжествовать над языческой практикой приношения в жертву невинных людей и сделала так, что Дева Мария стала самой любимой и почитаемой святой.

– La chingada[185]. Шлюха. – Анна допила свой мескаль и почувствовала на языке грязь – от слов и алкоголя. – Если я Малинче, то ты Кортес. Он, случайно, не болел сифилисом?

Томас холодно посмотрел на нее.

– Я думал, что женщине с твоим воображением понравится быть Малинче, что ты найдешь способ удивить и очаровать скромного мальчика из Огайо. Готов поспорить, в детстве ты обожала цирк.

Анна поджала губы. Все ли ее желания были столь очевидны?

– Давай смотреть правде в глаза: с художниками с zócalo покончено. – Томас дотронулся до ее плеча. – Надень маску. Удиви меня танцем. Я привез музыку.

Анна удалилась в ванную, пытаясь справиться с головокружением. Ей доводилось заниматься сексом и по более грустным причинам. Неуверенность в себе. Скука. Жалость. Это мог бы быть самый героический секс из всех, что когда-либо у нее был. Самый удовлетворяющий. Она трахнет Томаса Мэлоуна, а потом надерет ему зад. Ровно через год она наденет свое маленькое черное платье и пригласит его на большое открытие галереи имени Роуз Уайт Рэмси в Метрополитен-музее. Она станет жертвой, только если замешкается. Конечно, она знала, что делать с маской Ла Малинче. Каждая женщина знала. Маска была тяжелой, но не до невозможности. Анна посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на нее воззрилась девушка, больше похожая на проститутку из тех, что работали в «Ви-Ай-Пи Отеле».

И она подумала: «В среднем снежинке требуется два часа, чтобы упасть».

Она открыла дверь ванной комнаты. Зазвучала бразильская музыка – карамелизованный поп. От света восковой свечи комната стала плавучей и золотой, стены дрожали. Одетый, Томас прислонился к дальней стене. Браслет упал на его запястье. Каждая их встреча, каждый взгляд и слово, предложение и встречное предложение должны были привести ее сюда. Он хотел, чтобы она станцевала для него маску. И ко всему прочему он знал, что она готова сделать это для него.

Анна танцевала. Решительно, опасно, умело. Она соблазняла его. Она соблазняла себя. Скользя в своих армейских ботинках, она позволила кофте сползти с плеча и безвольно упасть на пол. За кофтой последовало и платье. Когда оно оказалось у ног, Анна погладила свою комбинацию. Она трогала себя. Мужчинам нравилось смотреть на отличия мужского и женского тел. Она не была обнаженной. Она была в костюме. Нагая, но таинственная, она была Анной. Она была Малинче. Шлюхой. Героиней. Пленницей. Мятежницей. Забудь о молельне. Она была, черт побери, новой религией. Ее грудь – божественные облака. Ее киска – пылающий костер.

Анна нашла свой бокал. Томас снова наполнил его.

– Как у меня получается? – Она была пьяна, но ей было безразлично. Она собиралась выйти из этой игры победителем. Увезти домой главный приз.

– Великолепно, – сказал он.

– Ты знаешь, как заканчивается танец.

– Стриптизеры не разговаривают, – прервал ее Томас.

– О да, понимаю, – с напускной серьезностью она произнесла фразу, которую часто говаривал ее учитель испанского: – Con la boca caillita, te ves más bonita[186].

Она запоминала самые смешные вещи.

Томас приложил палец к ее губам:

– Именно.

Анна обернулась, закружилась, полностью отдавая себя во власть музыке. Маска не имела ценности, пока в ней не потанцевали. Может быть, то же самое относилось и к женщинам. Она танцевала. Она разделась. Она осталась только в бюстгальтере и трусиках. Томас все еще был одет.

– Если это стрип-покер, то я, кажется, проигрываю.

– Тсс.

Она увлекла его за собой к кровати, нежно, но настойчиво уложила, села на него верхом и погладила его бедра. Ключей не было. Маска была слишком тяжелой, и она сняла ее. Томас напрягся. Ее губы коснулись его губ, но он не ответил взаимностью. Он не дотронулся до нее. Отдалился. Дистанцировался. Он был тверд, но не там, где это сейчас было нужно.

– Что-то не так? – Она была достаточно уверена, что все делает правильно.

– Было бы лучше заняться этим в часовне.

– Так ты занимаешься этим в часовне?

– В зависимости от обстоятельств.

– Я думала, ты никого туда не пускаешь.

– Однажды. Когда у нас будут отношения.

– Каким словом ты это называешь?

– Интрижка.

Анна встала, нашла свое платье. Потребовались усилия, чтобы сдержать подступающую тошноту. Ее отверг мужчина, которого она не хотела. Оксюморон. Кое-что. Лежа на кровати, она поерзала спиной по его пиджаку, чтобы понять, пусты ли карманы. Ключей не было. Оставался только портфель, который стоял раскрытым на столе. Сквозь жалюзи виднелась красная неоновая вывеска mariscos al cheff[187]. Она чувствовала себя светловолосой женщиной с картины Хоппера – соблазнительной для других, сломленной внутри.

– Ты привез меня в этот замечательный отель, чтобы просто потанцевать? – Анна пыталась понять, что происходит.

– Мы учимся доверять друг другу.

Анна резко обернулась.

– Я доверяю мужчине, который хочет меня. Это я понимаю наверняка. А то, что происходит сейчас, я не понимаю.

– Подождем до часовни. От долгого предвкушения удовольствие становится сильнее. Как у девственниц в первую брачную ночь.

– Девственниц? – Анна оглядела комнату в поисках молодой невинной девы.

– Выражаясь метафорами.

– Девственница не прочь еще выпить. На этот раз чего-то прохладного. Я видела машину со льдом снаружи.

Томас резко встал, пригладил волосы, а потом исчез так быстро, что Анна на секунду задумалась, не бросает ли он ее здесь, но тут же услышала хруст падающего льда. Она нашла связку ключей в кармане его портфеля. Она работала быстро – не подошедший ключ в считаные мгновения оказался в связке. Но какой ключ нужно было снять? Ее внимание привлекла открытка, лежавшая в портфеле, – черно-белая фотография гламурной женщины, чье лицо было вымазано белой пастой. Очередная подколка от Рейеса? Анна перевернула ее и прочла надпись на обратной стороне. «Жюльет в маске из глины»[188] из Музея Гетти[189]. Она посмотрела вниз, на подпись. «С любовью, Холли». Открытка начиналась словами: «Привет вам обоим, увидев эту открытку, я сразу подумала о…»

– Что ты делаешь?

Томас Мэлоун стоял в дверном проеме.

– Ищу сигарету. – Анна зашуршала бумагами, закапывая открытку поглубже. – Ты брал их с собой?

– Ты рылась в моих вещах.

– Искала сигареты. – Анна смотрела ему прямо в глаза, не моргая. – А что? Ты прячешь там какие-то секреты?

– Конечно.

Он протянул Анне ведерко со льдом. Она взяла бутылку. Ни ключа. Ни секса. Провал операции свел на нет легкий дурман алкоголя в ее сознании.

– Надень маску обратно, – попросил Томас. – Она становится тобой.

– Нет, это я становлюсь ею. Ей.

Он сел на кровать и поманил ее рукой:

– Ложись со мной. Я хочу представить нас вместе.

– Мы вместе. Мы были еще ближе.

Он завязал ленты ее маски. Она позволила ему сделать это. Томас лег на кровать, закрыл глаза и стал гладить ее груди через платье. Она легла рядом с ним и наблюдала за его лицом. Его рот растянулся в довольной улыбке. Она, сама от себя не ожидая, была возбуждена.

– Что ты видишь? – спросила она.

– Мы занимаемся любовью в часовне.

– На мне есть маска?

– Конечно.

– Тогда откуда ты знаешь, что это я?

Мимо пронесся полицейский автомобиль, завизжала сирена.

Он не ответил, и Анна пощекотала его за ухом.

– Я хочу, чтобы ты показал мне свою часовню.

– Скоро возьму тебя туда, – промурлыкал он.

– Я не могу больше ждать.

– No veo la hora. Так говорят аргентинцы. «Я не вижу час».

– Я не вижу даже минуту.

Время шло. Время шло, пока они лежали в кровати номера в «Ви-Ай-Пи Отеле», два американца в Мексике. А снаружи на здании висело голубое объявление о наборе персонала, а снаружи мальчик ехал без рук на велосипеде, а снаружи с завода «Кока-Колы» шли сотрудники, сдавшие ночную смену, а снаружи в дверях дома сгорбились две монашки, продававшие сухое сахарное печенье, тридцать песо за пакетик. Они лежали в темноте и молчали. Мужчина, по лицу которого разлилась улыбка, и женщина в маске.

24

Садовник

Хьюго снял маску тигра и почувствовал такую боль, словно по сердцу полоснули ножом. Солнце нещадно обливало его своим светом, наполняя пах ноющим чувством тоски. Один желтый свет напоминал ему о другом. В Сан-Хуан-дель-Монте начался Карнавал, и вдалеке на помосте восседали местные высокопоставленные лица, расфуфыренные, как чучела. Духовой оркестр настраивал свои тихие инструменты под тончайшим тканевым навесом. Каждая травинка, каждое живое существо изнывало от жары. Хьюго подцепил носком кусок засохшей грязи, представляя, как он уже совершил то, ради чего пришел сюда, и удалился на достаточный промежуток времени вперед в своей памяти, но мэр только-только подошел к микрофону, и речь его расцветала, как маковое поле.

Он благодарил всех и каждого в отдельности за то, что посетили Сан-Хуан-дель-Монте, в огромном штате Оахака, в великой Мексиканской республике. Он напомнил всем и каждому в отдельности, что эти танцы возвращают нас к эпохе конкистадоров, когда испанцы принесли индейцам католицизм, а индейцы поддразнивали завоевателей танцами, которые будут исполнены сегодня.

– Да, мои дорогие друзья, мы собираемся здесь, чтобы отпраздновать красоту Мексики, которая живет в гармонии, как одна pueblo, один gente[190].

Голос мэра катился по мощеным дорогам, потом заполнил собой деревню и поднялся над горами, растворившись в облаках, чтобы через несколько месяцев пролиться дождем.

– Обязательно попробуйте тако. И обязательно попробуйте жареную игуану. Но поторопитесь. Танцы вот-вот начнутся.

Хьюго с омерзением отшвырнул сигарету. Стоит ему только взобраться на осла, он не может заставить себя слезть с него.

На спине у Хьюго болталась двухлитровая бутылка из-под газировки, наполненная tepache[191]. Он потянул ее к себе и жадно припал к горлышку. В ноздрях пылали огненно-рыжие демоны. Сладкая кукуруза и коричневый сахар. Он почувствовал легкое опьянение, но сознание оставалось ясным – неосязаемым, воздушным, но все же направленным. Ему никогда прежде не доводилось видеть город пьяным, вывалянным в грязи, как бродячая собака; ломти мяса, что готовились на открытом огне в таком количестве, чтобы прокормить все селение; девушку-подростка, которая держала на руках младенца, и ее пустые карие глаза, напоминавшие ему немытые чашки из-под чая; детей – запачканные вишневой газировкой рты, скучающие лица; туристов – белых, как мыло, приехавших в Мексику, чтобы щелкать своими фотоаппаратами, пропуская именно то, ради чего и приехали; или вот препубертатную Королеву Карнавала в бирюзовом платье из тафты и бумажной короне, которая сидела на своем пластиковом стуле от пива «Корона» и облизывала леденец на палочке.

Хьюго искал глазами единственного человека.

Он ждал так, как его страна ждала процветания, как дети ждали Рождества, как женщины ждали своих мужей с севера, как мужья ждали, когда их повелительницы вернутся в постель, как мексиканцы ждали президента, который не будет воровать, как они ждали шефа полиции, который не будет воровать, как они ждали священника, который не будет воровать. Они ждали с терпеливостью осла, привязанного к колышку на обочине дороги.

Наконец мэр сел. Оркестр заиграл марш. Через бурлящую, обливающуюся потом толпу потек ручеек котов. Хьюго накрыл лицо маской. Каждый тигр танцевал тот же самый танец. Каждый тигр был в такой же маске. Они пригибались к земле, трясли маракасами[192]. Музыка была отрывистой, дрожащей и вгоняла в озноб, будто сам дьявол извлекал из скрипки эти душераздирающие звуки.

Педро было несложно найти.

Тигр узнал походку своего друга, он узнал бы его голые пятки, даже будь они смешаны с сотней чужих. Тигр подкрадывался все ближе и ближе, пока ему не открылся затылок Педро, мягкая впадина на его шее. Симметрия – красота, которую невозможно объяснить.

– Dónde está la máscara?[193]

Педро вздрогнул и обернулся.

– Да, это я, мой старый друг, – прорычал Тигр. – Тако были потрясающими. Где маска?

Педро положил руку на плечо друга.

– Рейес?

Тигр показал ему мачете.

– Ты собираешься убить меня?

– Я не причиню тебе вреда, если ты вернешь мне маску.

Педро резко развернулся. Тигр схватил его за руку, высвободил нож. Еще один тигр, в котором было добрых девяносто килограммов ликера и гордости, навалился на Педро, толкая его прямо брюхом на мачете. Тот попытался увернуться, но лезвие уткнулось в грудь чистильщика бассейнов и вошло по самую рукоятку, перпендикулярно, как будто на карикатуре, – мужчина с ножом в груди. Тело рухнуло на камни. Скрипки взвыли. Танцующие двинулись вниз по улице. Кто станет останавливаться из-за пьяницы? Пусть кто-то другой уберет с дороги эту мерзость.

Тигр представил себе устрашающее лицо Рейеса, кричащего: «Какого черта? Ты должен был забрать маску и только потом убить его». Пот градом катился по его рукам и ногам. Садовник взглянул в облака в ожидании кары небесной, но Всевышний повернулся к нему спиной, отказываясь вмешиваться: еще одна смерть, еще один день. И тигр, убивающий тигра. Qué le vamos a hacer. Что мы можем с этим сделать.

Невесть откуда взявшаяся ракета в форме колоса – комета, неопознанный летающий объект или оружие – со свистом разрезала небо. Это выглядело бессмысленно, но она летела на север, сверкая, извергая искры, как разрывающийся снаряд фейерверка. Тигр закричал, ноги его подкосились. Он указывал на небо. Танцующие поблизости посмотрели вверх, но, ничего не увидев, с отвращением отвернулись. Несколько мгновений спустя таинственная комета исчезла из виду, скрывшись в горах, и небо снова обрело свою безликую синеву.

Тигр пробирался сквозь толпу, толкаясь, падая, подхватывая свои брюки, боясь, что будет схвачен полицейскими, боясь, что Рейес убьет его, но ему удалось достичь края толпы без неприятностей. В груди его пылал огонь, и огнем были охвачены чресла. Тигр зарыдал.

Он убил человека.

Он принес первую жертву на алтарь своей любви.

25

Чистильщик бассейнов

Педро лежал на улице, его стоны растворялись в какофонии Карнавала. Танцующие часто теряли сознание; мертвецки пьяного нужно было поднимать – работа для троих крепких мужчин – и оттаскивать на обочину, как мертвого лося. Какой-то вурдалак перепрыгнул через его истекающий кровью живот. Наконец над ним склонился ягуар, коснулся его залитой кровью груди и закричал, взывая о помощи.

Рука тигра опустилась ему на плечо, отогнав зевак. Произошло что-то ужасное. Расступитесь, я должен посмотреть. В хаосе кружились танцующие, рявкая что-то устами христиан и мавров, не моргая своими деревянными глазами. Мария, пекарь, аккуратно сняла с него маску и объявила, что это Педро, chavo[194], который чистит бассейны, сын Леоноры Родригес, пожилой женщины, которая стояла у ограды.

Sí, soy yo[195]. Я здесь. Не оставляйте меня, я не хочу умирать.

– Он дышит.

– Расстегните его одежду.

Мария сделала небольшое заграждение из своей шали. Мясник взял запястье Педро, чтобы проверить пульс. Они не любили его, но не желали ему смерти. Он давно и долго жил в этом городке, став его неотъемлемой частью: чемпион по игре в нарды, любитель апельсиновой газировки, часть ландшафта. Он не имел права исчезнуть так внезапно. Это было сродни тому, как если бы ты проснулся и обнаружил, что пропал кафедральный собор.

Педро почувствовал, что его подняли. Он снова увидел небо, напоминавшее океан, без которого ему было не выжить. Какая-то женщина произнесла: «Его лицо похоже на прокисшее молоко». Какой-то мужчина сказал: «Он теряет слишком много крови». Дети, наперебой задавая вопросы, тянули за рукав своих матерей, которые кричали: «Apúrate!»[196] – и поскорее уводили ребятню, как будто смерть была заразна.

Его несли по улицам. Разговор вокруг напоминал жужжание озверевших пчел. Кто это сделал? Один мужчина заявил, что это сделал moro[197] в кедах. Другой говорил о тигре, но о каком из них? Энрике Монтойя Гарсиа, дряхлый древний мужичок с ослом, выругался: «El diablo lo hizo»[198]. Дьявол пырнул парнишку ножом и улетел в горы на спине орла.

Педро не мог видеть их, но он слышал их, ощущал их вкус и запах. Остальные органы чувств воспринимали все в диком экстазе.

Они уложили его на ржавую платформу грузовика. Сначала на ложе легла его боль. Он был холодным. Его друзья показывали свои лица, словно принося их ему в дар. Они плакали. Они плачут не обо мне. Они плачут о себе. Они знают, что однажды придет их время умирать, и не могут представить мир без себя, мир, который продолжит карнавальные танцы. Если смерть Иисуса Христа не принесла долгожданного спасения, то что значит жизнь обычного, простого человека?

Mi hijo[199]. Кто сделал это с тобой?

Mamá, будь осторожна. Они придут и за тобой.

Но он больше не мог вспомнить тех, кто желал ему зла. И он подумал: «Я – Педро Родригес Модика, сын Леоноры, человек, который очищает воду». И он подумал: «Нет ребенка, который будет носить мое имя и продолжит мой род». И он подумал: «Я был хорошим мальчиком, но нехорошим мужчиной».

Когда он открыл глаза, он не увидел ни лица матери, ни Пречистой Девы, ни Ангела Смерти – только друзей, которые крестились и молились Господу. С внезапной ясностью он увидел, кто низок душой, а кто мудр, кто приголубит его скорбящую сестру, сунув руку утешения ей под рубашку.

Двигатель грузовика завелся с толчком, дернув машину вперед. Грузовик набирал скорость, мчась сверх topes[200], прочь из города, мимо поста скучавших federales. Педро в последний раз посмотрел на небо. Он умирал. Доктор получил свой диплом в Тихуане. Этот человек не мог вылечить простейший синусит, что уж говорить о воскрешении из мертвых.

26

Анна

Анна бежала за Сальвадором. Она не обращала внимания, на кого натыкается. Она думала только о том, за чью руку держалась. Они не видели убийства и потому не сразу поняли, что что-то произошло, пока люди не начали кричать и не примчались полицейские машины с сиреной и красными мигающими огнями.

На перекрестке Сальвадор остановился, привлек Анну к себе, проклиная весь desmadre[201], обещая выбраться, черт побери, отсюда, hasta la quinta chingada[202], который, как решила Анна, должен быть довольно далеко отсюда. Она прильнула щекой к его груди. Его футболка пахла горько и сладко одновременно. Анна любовалась деревьями. Их крепкие стволы держали ветви, которые не гнулись под тяжестью листьев, укрывших в тени двух человек, а те прижались друг к другу, пытаясь почувствовать себя в безопасности, как эти деревья.

– Я знаю одно место, куда мы можем поехать, – сказал Сальвадор.

На крайней улице города он толкнул металлические белые ворота. На бетонном крыльце сидел седовласый мужчина и обтесывал кусок древесины, который он придерживал голой ногой. Все его тело было покрыто опилками. Очевидно, ему ничего не было известно о том, что произошло на Карнавале.

Мужчина вытер ладони о свой грязный фартук, прежде чем хлопнуть Сальвадора по плечу. Его улыбка была усталой, но добродушной. «Он тяжело трудится, – подумала Анна. – Он одновременно беден и богат».

Сальвадор представил ее.

– Permíteme presentarte a Emilio Luna[203], самого уважаемого резчика масок в Сан-Хуан-дель-Монте.

Анна словно почувствовала удар электрическим током по спине. Эмилио Луна. Человек, который продал ее отцу поддельные маски кузнечиков на многие тысячи долларов. Она ждала негодяя из би-муви[204], а не добродушного гоблина, эльфа, duende[205]. Ладонь резчика легла в ее ладонь и оказалась прохладной и сухой. Он постучал по пластиковому стулу, приглашая Анну присесть.

Испанский полился рекой. Анне удалось выловить несколько существительных: tigre, machete, sangre, cabrón[206]. Она внимательно смотрела в лицо резчику, пытаясь понять, что творится у него внутри. Действительно ли он обманывал ее отца? Если так, то было ли ей, как прежде, до этого дело? Может быть, подобный обман был его единственным способом прокормить большую семью. На бельевой веревке висели постиранные вещи. Джинсы. Огромный бюстгальтер. Повсюду были разбросаны заготовки масок тигра, еще не знавшие кисти с краской. Но кузнечика не было ни одного.

Сальвадор обернулся к ней:

– Я знаю, что ты сейчас сильно напугана, но Эмилио Луна ответит на все твои вопросы. Он готов стать частью твоей книги. Говори громко, он туговат на левое ухо.

Дурацкая книга. Дурацкая ложь. Анна достала блокнот и ручку.

– Хочешь, я буду переводить? – спросил он.

Анна покачала головой. У нее была гордость – и словарь.

Сальвадор подбадривающе произнес:

– Спроси его про маски кузнечиков.

Анна поняла, почему художник защищал репутацию резчика. Они были хорошими друзьями. Это добром не кончится. Дэниел Рэмси был либо болваном, либо лжецом.

– Скажите, сэр, как долго вы занимаетесь своим ремеслом?

– Мой отец был резчиком. Его отец был резчиком. Люди копируют наши работы, но мы были первыми в деревне. Каждую фиесту люди приезжали к моему отцу за масками. «Я хочу старика». «Я хочу тигра». Пока я был ребенком, я только наблюдал и учился.

Мужчина говорил с ней неторопливо, растягивая слова. Она все понимала.

– Что это за дерево? – спросила она.

– Copal[207].

– Где вы его берете?

Мужчина указал рукой в сторону холмов, потом взял маску тигра и зажал ее между бедер. Странным металлическим инструментом и колотушкой он принялся обрабатывать изделие. В этом жесте сквозила очаровательная самоуверенность: он покажет своей американской гостье таинство создания масок. Минутой спустя взору Анны предстало глазное яблоко тигра. Она всегда завидовала людям, которые умеют создавать что-либо своими руками.

– Señor, как вы решаете, что делать следующим?

Он потер текстуру большим пальцем.

– Просто прислушиваешься к дереву. Погружаешься в мечты. – Он коснулся пальцем своего виска. – El Señor te da la inspiración.

Всевышний посылает тебе вдохновение. Анну достало, что Всевышний говорит с кем угодно, кроме нее.

– Вы зарабатываете на перепродаже?

– Я продаю тигров на побережье.

– Только тигров?

– Тигров, мавров, ослов… и людей из города. – Он достал из фартука запыленную фотографию девушки. – Я сделаю маску для нее на ее день рождения.

– А как насчет кузнечиков? – Анна пристально посмотрела на него.

– Кузнечиков? Никаких кузнечиков. Моя единственная работа находится в выставочном зале. – Резчик обернулся к Сальвадору: – Бери ее.

Они встали, позволив пожилому мужчине выйти первым. Сальвадор отодвинул тяжелую занавеску, открыв неосвещенную комнату с двухъярусными кроватями. На них были выложены около двух десятков масок, каждая еще более устрашающая, чем предыдущая. Ведьма, выплевывающая младенца, старик, из глаз которого рос белый мех. Мужчина с раскрасневшимся лицом и опухшими губами, который выглядел так, словно застал жену в постели со своим братом. Зоопарк неудачников. Зверинец проклятых – и ни одного кузнечика. Duende. Duende означал эльфа, но еще этот термин означал искусство столь глубокое, страстное и темное, будто душа художника соприкоснулась со смертью. Тореадор мог иметь duende. Певцу и подавно без него не обойтись.

Сальвадор смотрел на Анну внимательно, как никогда ранее. Он проверял ее, изучал.

– Я всегда думал, как это странно, что такой спокойный человек может создавать настолько ужасающие маски. В детстве я их до смерти боялся. А ты? Тебе не страшно?

Большую часть своего детства Анна провела в страхе: в страхе, что родители разведутся, что папа врежется в дерево или уедет в Мексику и никогда не вернется домой, но в этих масках она не видела своего отца. Она видела лишь себя, внутреннюю грязь своей сущности. Она никогда не расскажет Сальвадору, как плохо ей было до встречи с Дэвидом. Как она спала с мужчинами, которые были ей безразличны. Как она бросала мужчин, которые сходили с ума от любви к ней. Как она напивалась до беспамятства. Это был ее паттерн, ее карнавальный танец.

Анна пригладила волосы ведьмы.

– Нет, – солгала она. – Меня так просто не напугаешь.

Выйдя на улицу, мужчины завели разговор, за которым Анна не могла уследить. Эмилио Луна не делал маски кузнечиков. Анна была в этом уверена. Когда они на миг умолкли, она спросила, далеко ли отсюда живет Рикардо Родригес.

– Он умер, – ответил ей Эмилио Луна. – Но его вдова живет на этой же улице.

– Она продает маски?

– Да, возможно.

– Сеньора Родригес особенная, но не волнуйтесь, – сказал резчик. На испанском especial означало странная. – Она весь день стоит у ограды и молится.

Сальвадор поежился:

– Тебе не стоит идти одной.

Все трое умолкли и прислушались. Вдалеке закричала индюшка. Легкий бриз пошевелил верхушки деревьев. Анна сказала, что вернется через несколько минут.

– Не потеряйся, – ответил Сальвадор. – Иначе твоему гиду придется отправиться на поиски и спасение.

– Я долго ждала, чтобы меня нашли, – улыбнулась она.

Идя по улице в одиночестве, она достала мобильный и увидела два сообщения.

Первое от Дэвида: Ты в Мексике. Что за черт?

Второе от отца: Все удачно?

Он справился с вопросительным знаком.

Просто улаживаю некоторые вещи, – написала она отцу. Насколько ее хватит? Как долго еще она будет блефовать? Анна сделала два шага, представила Дэвида и Клариссу, кровать в комнате для гостей. Он схватила телефон и с яростью набрала: Секс – это самое большое ничто всех времен – Энди Уорхол. Когда она нажала кнопку отправки, то увидела, что сообщение ушло Дэниелу Рэмси.

В своем потрепанном, заношенном платье и с худыми конечностями старуха напоминала ведьму из страшной сказки. Ее бледное лицо обрамляла черная кружевная шаль, а губы шевелились, как хвостик воздушного шарика на ветру. Вцепившись в ограду из мелкой проволочной сетки, она непрестанно что-то бормотала. Увидев Анну, она помахала ей дрожащей рукой.

– Ven. Ven. Se venden máscaras[208].

Во дворе валялись ржавые жестяные банки и плохо пахло. На стуле, согнув хвост в знак вопроса, вытянулся проснувшийся серый кот. В воздухе воняло жженой пластмассой. Анна собрала нервы в кулак.

– Buenas tardes[209].

Анна толкнула дверь в ограде с напускным дружелюбием. Может быть, пожилая женщина страдала деменцией. Слышала ли она новости об убийстве? Слышала ли она вообще когда-либо что-либо?

Старуха поманила ее с нетерпеливым «Sí, sí, ven» к своей лачуге через двор. Анна нырнула под перекладину и вдохнула смрад торфа или фекалий. Когда глаза привыкли к темноте, она поняла, что очутилась во флигеле, завешенном одеялами. С потолка свисали растения. На деревянном ящике лежал пластиковый стульчак от унитаза. Неожиданно появился бульдог и сел рядом с женщиной. С челюстей его обильно капала слюна.

У старухи было пять масок: три тигра, мавр и волк. И ни одного центуриона.

– Qué bonito[210], – пробормотала Анна, хотя они совершенно не были bonito. Она взяла маску тигра, смахнула пыль с его грязной морды. Покрашено было неряшливо. Как печально. Это все, что у нее есть на продажу. Из Анны вышел бы никудышный коллекционер; чем хуже были чьи-то товары, тем больше она вынуждала себя покупать их. Она приводила Дэвида в бешенство, приходя домой с побитыми яблоками и увядшими букетами.

Анна спросила, кто был автором этих масок.

– Mi primo[211]. У меня есть еще одна маска. Особенная. Подожди здесь.

Женщина растворилась во мраке. Анна вздохнула. Ей не стоило приходить сюда. Но едва она успела решить, что купит маску мавра в качестве жеста благотворительности, старуха вернулась и сунула ей в руки тяжелую маску со словами:

– Очень древняя и ценная. Из камня.

Это была посмертная маска.

Этого не могло быть, и все же произошло. Посмертная маска Монтесумы – или великолепнейшая копия. Анна недоверчиво повертела ее в руках. Змеи. Бородавки. Красная внутренняя сторона. Осколки смолы.

Анна посмотрела на старуху, изучая ее лицо. Желтые опухшие глаза. Возможно, она больна гепатитом. Возможно, она сумасшедшая. Насекомые засвистели еще громче. Собака зарычала. Это было уже слишком. Сначала убийство на Карнавале, теперь это. Анна не могла сосредоточиться, подобрать правильные глаголы, решить, что делать дальше.

– Какая красивая, – повторила она, чтобы выиграть время.

Эта маска, должно быть, была репродукцией. Подделкой. Вооруженный человек из Тепито сфотографировал маску Мэлоуна, сделал копию, которая по какому-то безумному стечению обстоятельств оказалась в хибаре этой сумасшедшей старухи-отшельницы в Сан-Хуан-дель-Монте. Наверное, женщина принадлежала к семье жуликов. Теперь Анна не сомневалась, что именно в этой лачуге Дэниел Рэмси отдал все нажитые средства за фальшивки.

– Turquesa. Muy vieja. Cuánto me da?[212]

– Мне очень жаль, – сказала Анна. – No puedo comprarla[213].

Ее отказ вызвал мученический стон. В горле першило и пахло странной смесью базилика и табака.

Анна с трудом сглотнула.

– Mi princesa[214]. Я дам тебе хорошую цену. Полторы тысячи песо.

Анна положила маску на пол.

– Señora, эта маска не является подлинной. – Ее голос звучал кротко, но твердо. – Это репродукция.

Как только Анна произнесла разумную вещь, та тут же потеряла всю силу убеждения. На ее месте расцвело прекрасное видение. Черный археолог ошибался: боевик из Тепито не работал на Мэлоуна. Он работал на себя. Он привез маску сюда, в горы, к этой женщине, которая продавала ее, потому что не знала ее истинную цену. Или потому что она боялась Рейеса. Или отчаянно нуждалась в деньгах. И все это означало, что Анна соблазняла не того мужчину, пыталась вломиться не в ту часовню.

Маска Монтесумы была здесь.

Внутри всколыхнулись амбиции. Желание, сильнее, чем кокаиновая ломка, ядовитый зуд глубоко в горле. Она опустилась на колени, подняла маску. Уцелевший глаз воззрился на нее. Забери меня, пока это не сделал кто-нибудь другой.

Анна достала тысячу песо. Руки дрожали.

– Bueno, señora[215]. Это все деньги, что у меня есть, но если этого недостаточно, то я…

Женщина сгребла деньги в охапку и сунула их в свой пустой лифчик.

– Que Dios te bendiga[216].

Она сняла со стены большой деревянный крест. Анна предположила, что он тоже продается, но старуха поднесла распятие к ее лицу. Она хотела поклониться, но неотшлифованный угол оцарапал ей щеку. Вскрикнув, Анна повернулась и выбежала из лачуги, бросилась через двор мимо неуклюжей свиньи. Со мной здесь случится непоправимое. Оскар Рейес Каррильо выпрыгнет из этой хибары с пистолетом в руках и застрелит меня.

Двор. Дверь. Улица. Грязная дорога. Выбоины. Только сейчас она заставила себя оглянуться. Ведьма вернулась к забору, пальцы табачного цвета тряслись, когда она осеняла себя крестным знамением, горчичные глаза закатились, пока она читала молитву-заклинание, от скорбных слов которой Анне всегда становилось не по себе. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amen[217].

Навстречу Анне по дороге шла невысокая женщина, лицо ее было встревоженным. В одной руке она несла белый лилейник, в другой – мужской кошелек.

Возвращаясь в дом Эмилио Луны, Анна собралась с духом, успокоила дыхание. Разумнее всего будет не рассказывать Сальвадору о маске. Факт: чаще всего люди врут тем, кто им наиболее близок. Еще один факт: в каждом четвертом разговоре обязательно есть элементы лжи. Кроме того, это была не кричащая ложь, а просто отсутствие упоминания. Облегающее черное платье лжи. Бюстгальтер с пуш-апом. Пара сигарет в темном узком переулке. Секс в комнате для гостей. Два человека в одной кровати.

Что случилось с твоей щекой?

Я оцарапалась о розовый куст.

Ты взяла ее?

Кого – ее?

Розу.

Нет.

Значит, в следующий раз. Сальвадор улыбнется. В следующий раз обязательно получится.

Из дома пожилой женщины послышался душераздирающий вопль. Анна продолжала идти, бормоча собственный вид Розария[218], молитвы, выстрелом уносившейся в небо, хлопушки, взывавшей к Богу, который отвечал одним лишь дымом. Теперь у меня есть маска. Маска у меня теперь есть.

Когда Сальвадор привез Анну обратно в гостиницу, он пригласил ее к себе в студию на следующий день. Он был стеснительным, почти странным, пока не поцеловал ее. Поцелуй был нежным, но уверенным, он разлился по всему ее телу, теплый, вязкий, и она подумала: «Простые вещи – самые удивительные». Когда их губы разомкнулись, он приложил ладонь к ее оцарапанной щеке, как будто мог излечить рану.

27

Коллекционер

Дэниел Рэмси пять раз перечитал сообщение Анны, разбирая каждое слово, все четыре – Просто улаживаю некоторые вещи, – и убеждая себя, что это хорошие новости. Ты не можешь уладить, пока не завершишь то, что собрался делать. Слово «просто» было отчасти обнадеживающим. «Просто выписываюсь из гостиницы», к примеру. «Покупаю сувениры». Но Анна ни разу не объявилась и не сказала: «Маска у меня». Она отвечала уклончиво, и оттого ему все больше хотелось поскорее услышать всю историю лично.

Он подошел к окну. Замерзшая земля. Голые деревья. Ветви, потрескивающие на морозе. Скоро Анна вернется домой.

А потом что?

В коллекции Рэмси будет великолепнейший главный экспонат. Слава о нем быстро разлетится по всему свету. Газеты. Всемирная сеть. Посмертная маска Монтесумы Неземного. Позвонит бесстыжий Эддисон Роквелл, будет разыгрывать новую роль, извинится за прошлое недопонимание, пригласит его отобедать у Карлайла. Холодный чай и клаб-сэндвичи на любой вкус. Аристократическое лицо Роквелла как нельзя лучше выразит желание возобновить переговоры о галерее имени Роуз Уайт Рэмси. На сей раз условия будет диктовать Дэниел. Книга выйдет в переиздании, и ошибки будут исправлены. Открытие при участии международной прессы. Симпозиум. Турне с лекциями. Как же ему всего этого хотелось! Господи Иисусе. У него был повод отметить.

Но Анна сказала: «Я имею в виду именно это. Никакого льда».

Она была права. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Может быть, черный археолог захотел больше денег или Рейес, а то и Мэлоун добрались туда раньше. Откуда Мэлоун мог узнать о маске? Он не мог. Откуда Рейес мог узнать о маске? Он просто мог. Мехико – опасное место, а Анна дьявольски красива, как и ее мать. Он не должен был посылать ее – нет, он и не посылал ее, она уехала сама, но все равно… его единственное дитя встречалось с наркоманом, чтобы купить предмет искусства на черном рынке, пока он сидел сиднем в своей гостиной, малодушно представляя пресс-конференции и бокалы пунша. Что же он за отец? Что за чудовище?

Анна сказала: «Я имею в виду именно это. Никакого льда».

Он никогда не был до конца откровенен со своей дочерью. Он провозил маски через таможню контрабандой. У него были свои особые трюки. Вам разрешалось купить только две бутылки алкоголя в дьюти-фри, но он покупал четыре. Когда его останавливали, он начинал упорно пререкаться. К тому моменту, когда таможенники наконец могли конфисковать его «Калуа», очередь за ним вырастала длиною в километр и они просто отмахивались от назойливого туриста. Роуз была мастером перевоплощений, она гениально симулировала обмороки и грипп. Однажды, когда пограничники обыскивали его сумки, он заявил, что собирается открывать мексиканский ресторан и везет декор на стены. Он помахал у них перед носом фальшивым планом, который всегда возил в портфеле. С собой у него также имелись поддельные документы о происхождении, на самый крайний случай. Короче, таможенники искали наркотики, а не предметы искусства. Тем не менее он испытывал такой стресс, что у него каждый раз носом шла кровь. Он часто заходил в бар, чтобы успокоить нервы.

И потом все действительно стало ужасно, но не так, как он себе обычно представлял. Стоял июнь, дождливый сезон, пейзажи были пышными и ярко-зелеными. Он отдыхал в баре отеля «Ла Кампана», набив живот и листая замусоленные страницы журнала, когда в двери ворвался Мануэль Лопес, чье раскрасневшееся лицо местами осталось мертвенно-бледным, и стал настаивать, что señor’а срочно требуют к телефону. Произошел несчастный случай. Ровно в тот же момент зазвенели колокольчики, и он навсегда запомнил этот металлический каскад звуков.

И весь последовавший за этим кошмар. Отвратительная логистика. Останки, да, тело осталось в морге, обложенное белой плиткой, украшенное крестами и изображениями Пречистой, как будто это могло кому-то помочь. И abuela, которая положила свою морщинистую руку на его руку, – как хорошо было тогда ощутить чье-то прикосновение, почувствовать хотя бы самую малую заботу. Обратный рейс, беспамятство, урна, которую он сунул подальше в шкаф, как только отправил Анну в школу, чтобы дочь перестала бродить из комнаты в комнату, трогая мамину одежду, нюхая ее мыло… И ночи, бесконечные ночи без нее… Найти ужин, съесть ужин, убрать после ужина – и все это в ожидании услышать веселый голос, которого больше нет.

Как каждому из них удается жить дальше, если они знают о том, что потеряют?

Просто улаживаю некоторые вещи. И довольно странное второе сообщение, что-то про секс. Что именно? Может, это было то, что люди называют спамом?

Февраль разлился по его телу и врос в каждую клетку.

Птицы ютились у пустой кормушки.

Испорченная книга лежала на кофейном столике.

Красота, которую можно найти в изобразительном искусстве, является одним из немногих настоящих и долговечных плодов во всех областях человеческой деятельности. Жан Пол Гетти[219]. Его книга называлась «Радости коллекционирования»[220], но он был одиноким человеком. Не поддерживавший отношения со своими пятью детьми, он отказывался платить выкуп за своего внука, пока итальянские похитители не прислали ему по почте ухо мальчика. Гетти ничего не хотел бы делать с посмертной маской. Он не любил погребальные предметы, потому что боялся умирать.

Рэмси зашел в спальню. В моменты глубокой печали он брал в руки урну с прахом Роуз и ему становилось легче. Он открыл двери и протянул руку, судорожно ища заветную урну. Полка была пуста. Ее дневника тоже не было на месте.

Анна.

Он рухнул на кровать со страдальческим стоном. Он не был готов потерять ее. Конечно, урна не была Роуз, она была всего лишь символом Роуз, но без осязаемого материального объекта у него оставались только воспоминания. Голоса, которые с каждым днем было все сложнее расслышать.

Ему захотелось выпить. Он разрешил себе это. Один бокал, чтобы успокоить расшатанные нервы, один тост за женщину, которую он любил. Но пить было нечего. Нужно было выходить на улицу. Его «субару» стоял на обочине. Все, что ему нужно было сделать, – это соскрести изморозь с лобового стекла.

Часть вторая

Я хожу повсюду с закрытыми глазами, и на моем лице нарисованы глазные яблоки. На другом конце корта – женщина вовсе без лица.

Денис Джонсон. The Incognito Lounge

1

Черный археолог

Небеса оказались совершенно не такими, как он себе представлял. Никаких зеленеющих полей или прохладных горных озер. Ни секса, ни пива, ни рыбалки. Нет, небеса оставляли ощущение, будто с тебя живьем снимают кожу, и вообще были очень похожи на Мексику. Маленькая комнатушка в доме из шлакобетона, старый плед из ослиной шерсти, служивший занавеской. Его ангелом была коренастая мексиканка с добрым выражением лица, короткой мужской стрижкой, пятью или шестью серьгами в правом ухе, грудью размером с манго. Она сидела на стуле, как доярка. Где-то вдалеке лаяла собака. В воздухе пахло грязью.

Черный археолог закрыл глаза, открыл их, ожидая, что видение исчезнет, но ничего не изменилось. Все его тело нестерпимо болело. Шея, спина, но больше всего – кожа, вернее, то, что от нее осталось. По рукам и ногам текли розовые реки гноя, огибавшие едва засохшие корочки. Он вспомнил цемент. Ванну.

– Где я?

Женщина улыбнулась, но ничего не ответила. Он вызвал с задворок памяти испанский и повторил вопрос.

На этот раз она ответила:

– В моем доме.

– Это небеса?

Женщина рассмеялась:

– Едва ли. Narcos похоронили тебя в ванне. Я приготовила им обед, и они ушли по своим делам. Цемент почти застыл, но ты еще дышал. Я позвала своего брата. Он принес кислоту, и нам удалось откопать тебя. Я ухаживала за твоими ранами. Тебя сильно лихорадило из-за инфекции. Я стараюсь, как могу.

Черный археолог откинулся на подушке, прикрыл глаза. Не быть мертвым само по себе уже много. Более чем достаточно для сегодняшнего дня. Он дрожал всем телом. Он все еще ощущал запах цемента, его прохладную вязкость, видел дорожки пота на футболках бандитов. Слезы увлажнили его веки, а к горлу взметнулась обжигающая желтая лава. Желчь хлынула с его подбородка, пролилась на живот. Он ничего не мог поделать, чтобы остановить ее. Женщина промокнула его губы, вытерла жидкость с груди. Она предложила ему косяк, и он закурил.

2

Анна

К тому времени, когда Анна вернулась в «Puesta del Sol» с посмертной маской, на улице стемнело. В окно бился белый мотылек. На террасе играла в карты семья норвежцев с взъерошенными детьми. Анна опустила жалюзи и поставила маску на письменный столик, будто та нуждалась в свежем воздухе. Когда она разделась, чтобы принять душ, то почувствовала, что за ней наблюдают. Посмертная маска Монтесумы. Зрелище было одновременно волнующим и отвратительным.

Она позвонила отцу – ей не терпелось поделиться хорошими новостями. Он не поднял трубку. Типичная ситуация. В половине случаев он забывал свой мобильный в машине. Не следил за тем, когда разряжается аккумулятор. По той же причине. Лучше дождаться, когда Гонсалес проверит подлинность маски. Идентификация, затем празднование. Больше никаких провалов с кузнечиками.

Анна легла в постель, приложила маску к лицу и притворилась, что мертва. Маска подействовала умиротворяюще. Ее вес приходился на лоб. Она освободила руки. Анне было десять, когда ее мама умерла, и она удивлялась тому, что жизнь продолжалась. Каникулы наступали снова и снова. Цвела сирень. Люди съедали свой обед, женились, вырастали из своих кроссовок. В школе учителя шептали ей на ухо: «Скажи, если тебе что-нибудь понадобится». В чем она должна была нуждаться? В классном кабинете слова пробегали по страницам, не неся с собой никакого смысла. Числа выглядели как китайские иероглифы. Анна вышла в туалет и тщательно изучила свое отражение. Она выглядела так же, как и раньше.

А что же Сальвадор? Завтра она придет к нему в студию. Что он думал о ней – если вообще думал о ней? Как было приятно очутиться в его объятиях тогда, в Сан-Хуан-дель-Монте. Не экзорцизм. Благодать.

В тот же вечер она позвонила Лоренцо Гонсалесу. Трубку взяла его домработница.

– El señor no está aquí[221].

Анна спросила, когда он вернется.

– Завтра, но у него нет свободного времени для встреч.

– Завтра в час будет отлично.

– Нет, мне очень жаль. Он будет занят весь день.

– Спасибо, тогда я приеду завтра к часу. Пожалуйста, сообщите ему, что это касается маски.

Анна повесила трубку, прежде чем домработница успела что-либо возразить. Были и свои плюсы в том, чтобы плохо говорить по-испански.

Анна явилась на работу к Мэлоунам довольно рано, как будто не изменилось ничего, кроме, конечно же, того, что изменилось все. В ее шкафу была спрятана самая ценная реликвия доколумбовой эпохи. Самая ценная из найденных за последние сто лет. Или нет. Пока она не знала этого наверняка, не было смысла разрывать отношения с коллекционером.

Томас ничем не выдал их приключение в мотеле. Ни приветливого взгляда, ни прикосновения, ни похотливого подмигивания. Он поприветствовал ее резким «Добро пожаловать, госпожа Букман. У нас много работы». Каждый раз, если что-то шло не так, он вел себя нарочито нетерпеливо, постоянно напоминая ей о крайних сроках. До открытия оставалось три недели. На типографию требовалось четыре дня. Они успели каталогизировать только третью часть будущей экспозиции. Он расстроился, узнав, что ей нужно уходить в полдень. Их работа часто прерывалась телефонными звонками, которые он совершал в уединении.

К середине утра, после одного из таких исчезновений, Томас вернулся с папками, набитыми бумагами и цветными карточками.

– Раз уж мы отстаем от графика, я подумал, что это, наверное, нам поможет. Это работа, которую делала моя предыдущая ассистентка. Внеси это в свою базу данных.

– Холли не пользовалась компьютером? – Анна отодвинула свой.

– Она предпочитала писать от руки.

– Потому что не любила компьютеры или потому что у нее не было своего?

– И то, и другое.

В записках была обычная информация: персонаж, происхождение, художник, танцы и тому подобное. Почерк Холли был округлым и размашистым. На полях были наброски птиц.

– Я чувствую себя плагиатором, – сказала Анна. – Мы же упомянем ее имя в составителях?

– Я заплатил за работу. Это моя собственность.

– Но вы собираетесь процитировать ее в своем буклете.

– Она попросила не упоминать ее имени. Правда, чем меньше будет разговоров о ней, тем лучше. Это огорчает Констанс. Тяжело привязываться к людям, которые эмоционально нестабильны. Как ты уже могла заметить, Оахака – настоящий магнит для заблудших душ. Наркоманы. Разведенки. Мистики. Безумцы.

– А кем была Холли?

Это остановило его. Кривая усмешка быстро сменила замешательство.

– Либо клептоманкой, либо плохо замаскировавшейся лицемеркой. Но так обычно и бывает. Ветреные люди часто улетают прочь.

– Как птица. – Анна указала на картины.

Он поджал губы.

– Как бы то ни было, я надеюсь, что ты не рассчитывала на авторскую строку. Для всех официальных целей буклет будет подготовлен Лоренцо Гонсалесом, ведущим специалистом по мексиканским маскам и творчеству доколумбовой эпохи.

Анна прищурилась:

– Но тогда что мы…

– Гонсалес подпишет его, но он не может тратить время на его написание. Он очень занятой человек, как ты можешь себе представить.

Анна могла представить – и представляла – всю картину. Грядущая выставка Томаса задумывалась вовсе не ради удовлетворения амбиций техасских родственников. Самым простым способом легализации украденных предметов искусства было представление их широкой публике на выставке, с каталогом, подготовленным уважаемым дилером. И Лоренцо Гонсалес подходил на эту роль как никто другой. После этого мероприятия у ворованных предметов будет официальный документальный след, их постыдное прошлое забудется в суете у фуршетного стола с канапе и prosecco[222]. Ее собственная репутация получила выгоду от такого очищения. Под руку с Дэвидом, в окружении элиты нью-йоркского арт-сообщества, Анна стала уважаемой персоной. Ее сомнительное романтическое прошлое, ее непонятное происхождение были забыты, остался лишь флер загадочности для эстетов.

Томас, извинившись, снова удалился. Анна вздохнула и вернулась к работе. Она хотела уйти прямо сейчас, ей не терпелось узнать, что принесет сегодняшний день. Оценка Гонсалеса. Мастерская Сальвадора. Все могло пройти совершенно великолепно или абсолютно паршиво. Она достала из папки манильский конверт и открыла его. Оттуда выпала фотография молодой женщины. Несмотря на выцветшие краски на пленке «Полароида», женщина была прекрасна. Она была одета в блузу без рукавов, в ушах были серьги в виде перьев. На лице сияла опасная улыбка любительницы путешествий автостопом. Во рту торчала незажженная сигарета. На голове красовалась тиара из цветов и голубого шарфа. Выражение лица было жеманным, дерзким, немного сумасшедшим, немного манящим. На ней точно не было нижнего белья. Она сидела за тем же столом, за которым сейчас сидела Анна, перед ней были рассыпаны разноцветные карточки. Фотография была приклеена к листку бумаги, это была своеобразная анкета, составленная по подобию знакомых Анне пунктов о масках.

Персонаж: Холли Прайс, личный ассистент

Происхождение: Беркли, Канада

Материалы: Плоть и кости

Размеры: Идеальные

Дата танца: Прошлой ночью

Информация о танце: Думаю, ты помнишь

Открытка лежала наверху. «Для твоей коллекции». Очевидно, Анна была не единственным личным помощником, который нарушил правила субординации с Томасом Мэлоуном.

Анна выглянула во двор. Что-то было не так с этим местом. Странная печаль или уныние окутали и дом, и коттедж, стоявший поодаль, и стену, через которую Томас бросил мертвого бельчонка, и бассейн, который давно никто не чистил, и стулья, на которых когда-то сидел и пил ее отец, и кухню, где Соледад жарила бананы на кукурузном масле, и траву, которую Хьюго заботливо подстриг до пяти сантиметров в высоту, и собачье дерьмо, которое он убрал, и запертую на ключ часовню. Удалось ли Холли побывать внутри? Встречались ли они там? Анна поежилась. Ей не хотелось спать с Томасом Мэлоуном, но по какой-то безумной причине – и это сомнение делало ее вменяемой – она не желала быть единственной помощницей, которая с ним не переспит.

У дома Лоренцо Гонсалеса припарковался строительный фургон. Дилер сам подошел к двери, извинился за беспорядок. Он провел Анну в свой кабинет, по пути заявив, что доволен тем, что в Мехико все прошло гладко.

– Вообще-то, нет. – Анна до сих пор была вне себя от ярости. – Я была под дулом пистолета. Где были вы?

Он посмотрел на нее с искренним удивлением и грузно опустился в огромное кресло.

– Как ужасно. У меня были срочные семейные обстоятельства в Пуэбле. Я приношу свои извинения за то, что не смог присутствовать в момент сделки, но маска-то у вас. Что произошло?

– Все разрешилось в самом конце.

Гонсалес достал увеличительное стекло.

– Дайте мне посмотреть.

Она передала ему маску. Дилер исследовал ее поверхность.

– Это либо настоящий антиквариат, либо великолепная репродукция.

Анна закатила глаза. Ей было известно столько же.

– У каждого предмета есть история. Мне потребуется больше времени, чтобы рассказать полную историю этой маски, но поскольку наш друг черный археолог проводил раскопки на археологическом объекте, то это сокровище является собственностью мексиканского правительства. Если обнаружится, что иностранец владеет реликвией, незаконно добытой на территории Мексики, он будет депортирован в течение сорока восьми часов. По закону я должен вызвать полицию.

Он поднял трубку и замолчал.

Анна сразу разгадала этот блеф. Она могла побиться об заклад, что Лоренцо Гонсалес не принес мексиканскому правительству ни пылинки.

Она по-прежнему улыбалась.

– Не думаю, что это будет полезно кому-либо из нас.

Гонсалес откинулся на спинку кресла.

– Оставьте мне маску. Я подготовлю отчет в течение недели.

– Мне нужна информация сегодня.

– Торговаться – не в моих правилах.

– Я не могу оставить у вас маску.

– У меня новая система сигнализации. Ни внутрь, ни наружу даже букашка не проскользнет.

– Не могли бы вы назвать мне хотя бы дату?

Гонсалес посмотрел на нее неодобрительно.

– Я могу работать с фотографиями, если вопрос достаточно серьезный. Но вам придется подъехать ко мне завтра, чтобы я мог подписать документы о верификации маски. Полагаю, двадцать четыре часа вы сможете потерпеть?

Эта услуга была еще одним видом вымогательства, таким, как, к примеру, платные свидетели в суде. В то время как большинство искусствоведов прикладывали усилия, чтобы исследовать и задокументировать все сведения о ценности – ее оригинальное предназначение, смысл захоронения или хранения, происхождение, как только она была добыта (жизнь, смерть, возрождение), – менее щепетильные эксперты стремились использовать свой творческий потенциал с целью выгоды.

Просто поразительно, какое количество обнаруженных реликвий в недавнем времени принадлежали швейцарским коллекционерам, пожелавшим остаться неизвестными. Анна подозревала, к какой границе этических норм был ближе Лоренцо Гонсалес, хотя и не знала наверняка.

Гонсалес поднял карандаш.

– Поймите, даже если я напишу «Посмертная маска Монтесумы Второго наконец-то найдена», ученые сразу же опровергнут мое заявление. Коллекционеры, сгорая от зависти, будут все отрицать. Но мой отчет – это лишь первый шаг. Процесс начинается здесь. С меня. – Гонсалес указал карандашом на свой стол. – Пока я буду работать, могу прочесть вам лекцию по истории. Или вы слишком заняты?

Анна поудобнее расположилась на стуле.

– Этот вид маски, выполненной в мозаичной технике, относят к постклассическому периоду. Большинство масок надевалось во время религиозных обрядов и служений жрецами, но также маски использовались при погребении представителей высшего слоя общества, чтобы обеспечить безопасный переход в загробный мир. У майя было изречение: «Король умирает, но рождается бог». Каждый хочет жить вечно. Вы хотели бы жить вечно?

Анна кивнула. Ей были нужны документы.

– Жрецов и особ королевской знати хоронили с масками, золотом, даже с собаками. Голых собак, шолоитцкуинтли[223], специально убивали, чтобы они препроводили мертвых через реку забвения. Сегодня маски до сих пор используются на праздниках. Карнавал. Семана Санта[224]. День мертвых[225]. Ваш типичный campesino[226] и сам не знает, почему он надевает маску. Fiesta – лишь оправдание, чтобы напиться. Они носят маски, потому что их отцы носили маски и потому что их отцы носили маски, и так далее, и так далее.

Он наклонился к ней.

– Посмотрите на мое лицо. Что вы видите?

Волосы, торчащие из ноздрей. Вéнки под кожей носа. Изнеможение. Она видела все это, но сказала:

– Я вижу образованного человека, который знает очень много об археологии и гордится своей страной.

Гонсалес откинулся назад, хмыкнув:

– Ну да, ну да. Вы видите только то, что я хочу вам показать. Человеческая раса выросла из своего собственного лица. Лицо больше не отвечает своему предназначению.

– А тело?

– Тело не очень хорошо умеет хранить секреты.

Внезапно в доме воцарилась гробовая тишина. Ни домработницы, ни рабочих. Только мерное тиканье настенных часов в прихожей. Анна жалела, что он не открыл шторы. Она подумала о мертвом тигре. Он был обычным человеком, но для себя самого – целым миром. Гонсалес протянул ей маску. От него пахнуло чесноком. Она ясно различала глубокие поры на его лице. Она потянулась через стол и взяла маску, с трудом сдерживаясь, чтобы не вырвать реликвию у него из рук. Плечи задрожали, по спине пробежал холодок.

– Сейчас вы надели маску, – сказал он. – Почему?

Анна стиснула зубы. У нее не было ответа на этот вопрос, но она знала, что Гонсалес знает ответ.

– Потому что, дорогая моя, как и ацтеки, вы – напуганы.

3

Садовник

Хьюго приоткрыл занавеску, служившую входной дверью в дом Педро. Руки его горели. Он стал копаться в вещах, принадлежавших покойному, – в кухне, ванной, кровати, подушках, вьетнамках, презервативах, – поливая себя всеми ругательствами, которые знал. В животе смешались желчь и нервы. Он пытался поставить себя на место человека, которому нужно что-то спрятать.

Выйдя на улицу, он обыскал двор, осмотрел деревья, заросли кустов. Расшифровать мысли скрывшего он не смог. Ничего не найдя, он снова отправился шарить по ящикам в проклятом доме, затем грохнулся на пластиковый стул, стоявший на улице у входа, и закурил. Он с трудом справился с сигаретой. Логистикой огня и пепла.

Cabrón должен был бы продавать маску по-тихому, не привлекая внимания Рейеса. Возможно, он обратился за помощью к своему дяде Берто, музейному дворнику, который успешно воровал никем не замеченные безделушки, но подобные планы были слишком изощренными и требовали много времени на подготовку. Хьюго посмотрел на облака, эти груды белой пустоты. Ударил церковный колокол. Улица была пуста, весь город погрузился в траур. Затем ему в голову пришла разгадка, и звучала она так: «Этот идиот спрятал маску в своей машине».

В доме Педро не было замков, но в автомобиле – были. Простому человеку могла прийти в голову именно такая мысль – спрятать важную вещь в багажнике. Но где, черт побери, была сама машина? Не здесь, хотя именно тут ей положено было находиться. Педро должен был вернуться в Сан-Хуан-дель-Монте тем же утром. Дорожные блоки, выставленные для парада, преградили ему въезд. Чистильщик бассейна не знал, что умрет во время Карнавала и оставит автомобиль припаркованным посреди города, не выполнив такую простую задачу. (Хьюго предпочитал думать, что Педро умер, а не был убит. Не был им убит.) Посмертная маска до сих пор была в автомобиле, загорала под палящим солнцем, ждала, когда ее найдут.

Хьюго уже обнаружил запасной ключ от автомобиля, когда перевернул кувшин. Он забрал его и ушел в город, крадучись и надвинув кепку низко на лоб, чтобы не быть узнанным. Он проработал каждый закоулок, прочесал квартал за кварталом, начав от zócalo и пройдя все соседние площади.

Если он не найдет маску, Рейес убьет его.

Если его арестует полиция, он проведет оставшуюся жизнь в тюрьме.

Желтая девочка, сотканная из лучей желтого солнца. Все, что я делаю, я делаю ради тебя.

Из миллионов седанов ему нужен был один-единственный. Голубой «форд». Потрескавшиеся сиденья. Они должны изобрести машину и назвать ее твоим именем. Хьюго. Я здесь, кретин, жарюсь в этой стальной коробке. Или, что еще лучше, женский сексуальный голос. Papito, я вся горю. Распахни мои двери.

В восьми кварталах от zócalo он обнаружил машину Педро, стоявшую в тени деревьев. Со своим «везением» Хьюго был готов к тому, что она заведется и поедет, как только он подойдет к ней ближе. Он вставил ключ в замок. Дверь открылась. Он проверил раскаленные сиденья, заглянул под них, открыл багажник, порылся в мусоре, оставленном покойным в положенном для этого месте: вентилятор, запасное колесо, соединительные кабели, чтобы запускать двигатель от чужого аккумулятора, кальян для курения марихуаны. Ничего. Он успокоил себя, проверил еще раз. Больше ничего. Он ударил кулаком по крыше. Оставил вмятину. Гром прокатился по его внутренностям. Он посмотрел на небо в поисках причины, почему Всевышний никогда не заботился о нем. Солнце не перестанет светить. Деревьям на все наплевать. Наверное, стоило помолиться Санта-Муэрте. На чьей стороне была эта сука?

Вернувшись обратно в дом Педро, Хьюго перевернул ящики, разбросал все вещи. В голове роились мысли, мечты смешивались с тревогой, беспокойство растворялось в воспоминаниях, воспоминания тонули в приметах про тигров и пистолеты. Он видел, как отец девочки поднимает подол ее желтого платья. Он видел, как Санта-Муэрте соблазняет его немного дохнуть дымом в лицо матери. Он видел Соледад, стоявшую в дверях. Ты только притворяешься, что садишь георгины. Он видел горящую комету, рассыпавшуюся на искры. Он видел, как Педро поглощает тако и показывает большой палец.

Где была эта pinche маска?

Все находилось где-то, даже если для кого-то оно было утеряно.

На горлышко жестяной банки от оранж-соды села муха.

Хьюго пнул ногой пустой стул. Дом Педро привел его в уныние. Burro[227] так никогда и не научился заботиться о себе. Всю свою жизнь он нуждался в мамочке. Над его кроватью висела фотография сеньоры Леоноры Модики де Родригес, оболочки от женщины, живого скелета. Старуха улыбалась так, будто знала секреты, которые собиралась унести с собой в могилу. Хьюго посмеялся над его глупостью. Ублюдок. Он никогда не был невоспитанным человеком, но сейчас он уже был не тем, что раньше. Конечно, мексиканец, который хочет что-то спрятать, отдаст это своей матери.

Хьюго поднял опрокинутый стул и поставил его на место.

В забегаловке на углу он заказал мескаль, бросив две монеты на барную стойку. Его нож был чистым. Его сердце было чистым. Он был прозрачной водой, омывавшей древние скалы. Он перекрестился, подтянул джинсы и сел в автобус, идущий в горы.

4

Коллекционер

Он сидел в баре и пил колу. Он мог себе это позволить. Он потерял жену. Годами он пил, чтобы утолить эту боль, но Роуз не возвращалась. Он смирился с этим. Просто улаживаю некоторые вещи. Три часа. Жалюзи пропускали свет, разрезая его на узкие горизонтальные полоски. Что пожелаете? В бутылках плескались мистика и теплота. Дэниел Рэмси что-то сказал. То ли он сказал «мартини с водкой», то ли попросил колу безо льда. Он подумал и о том, и о другом, а сказал одно. Его руки тряслись. Он взял зубочистку, поковырял в зубах, достал застрявшее изо рта и почистил арахис в чистую пепельницу. Вдалеке женщина в узком сером костюме пила сельтерскую воду. Она раз за разом складывала числа в одном столбце и хмурилась. Он вспомнил «Ла Кампана», как он расслаблялся с бокалом «Кампари», когда в двери ворвался Мануэль Лопес, крича, что señor’а зовут к телефону. Зазвенели колокольчики. С сеньорой Рэмси произошел несчастный случай. Дэниел не двинулся с места. Он осушил свой бокал. Мануэль был почти в слезах, тянул его за руку. Сеньор, пожалуйста. Пойдемте сейчас. Он оттолкнул мексиканца. Я слышу тебя. Не подгоняй меня. Его тошнило. Алкоголь немного спасал. Он наклонил бокал и постучал по стеклу, чтобы поймать последнюю каплю. На лицо упали кубики льда. Он заказал еще один. Как и сейчас, он заказал еще один. Кола или водка. Одно слово может изменить твою жизнь. Ты прыгаешь. Ты споришь. Ты женишься. Ты уходишь. Ты пьешь. Ты спрашиваешь. Ты покупаешь. Ты прикасаешься. Ты помнишь. Ты говоришь «да». Ты говоришь «нет». Ты говоришь: «У меня будет то, что есть у тебя». Ты говоришь: «Еще один, пожалуйста». Ты говоришь: «Я покупаю». Ты говоришь: «Я не был так счастлив с тех пор, как умерла моя жена». Ты говоришь: «Еще раз». Ты говоришь: «Как хорошо иметь друзей».

Ты говоришь: «Моя дочь в Мексике просто улаживает некоторые вещи».

Ты говоришь: «Я должен поехать туда и найти ее».

5

Черный археолог

Черный археолог провел в постели весь день. Это был самый умиротворенный день на его памяти, но и самый печальный. Поскольку он больше не был идиотом и не был под кайфом, он понимал, что все это сияющее ощущение прекрасного, правильность каждого движения, красота каждого момента были всего лишь продуктом наркотических галлюцинаций. Он понимал, что единственным способом заставить это особенное солнце снова светить было лишь одно – закурить еще, хотя он также знал – потому что больше не был идиотом и не был под кайфом, – что погоня за этим просветлением убьет его. Несправедливость этой головоломки переворачивала все его естество. Однажды достигнув пределов человеческого экстаза, разве можно было согласиться на меньшее?

Ему повезло остаться в живых, и поэтому он пытался не жалеть себя и не искать новых способов достать наркотики. Эта женщина поила его куриным бульоном и перевязывала его раны. Он не спрашивал, почему она помогает ему, так как боялся, что она перестанет это делать. Муж ее не приходил. Равно как и дети. И соседи. Ее звали Мари, сокращенно от Марисоль. Каждые несколько часов она заваривала ему травяной чай из того, что напоминало хвойные иголки. Он уже перестал спрашивать, как это называется. Какое-то индийское снадобье с хрен-пойми-каким именем.

В конце концов любопытство взяло верх и он спросил, почему она ему помогает.

– Por qué me estás ayudando?[228]

Она сидела на своем стуле. Твердость осанки придавала ее лицу еще большую уверенность.

– Это мое покаяние. Ради Великого поста.

– Что ты совершила?

Мари покачала головой:

– Я не помню.

– Я верну тебе долг.

– Мне не нужны деньги от продажи наркотиков.

– Ты хочешь секса?

– С тобой? – Этот вопрос позабавил ее. – Они заплатили мне за молчание, но я положила эти деньги тебе в кошелек. Они понадобятся тебе, чтобы начать жизнь с чистого листа.

– Тогда чем я могу отблагодарить тебя?

Мари огляделась по сторонам.

– Что-то для моей святыни, может быть. Ты должен благодарить Деву Марию за то, что спасла твою жизнь.

Черный археолог закрыл глаза, желая, чтобы она попросила вместо этого новый телевизор.

– Для твоей святыни… что? Какой-нибудь ладан?

– Burro. Ладан стоит десять песо. Это во столько ты оцениваешь свою жизнь? – Впервые он видел ее разгневанной.

– Мне бы хотелось больше марихуаны, – ответил он в надежде, что формальное название будет звучать более по– медицински.

– Ты принимаешь слишком много наркотиков.

– Травка – это ж вообще ни о чем.

– У тебя все на лбу написано. Я читаю тебя, как раскрытую книгу.

– Еще немножко травки, mamá.

– Я тебе не mamá. – Женщина потянулась за косяком. – Я твоя тетя-лесбиянка. Пей свой чай.

На следующее утро Мари подняла его, настаивая, что ему нужен свежий воздух. До тех пор черный археолог покидал свою комнату, только чтобы сходить в туалет. Хотя было еще довольно рано, зной уже разливался волнами по двору. Он пошатнулся, сжал ее руку, пытаясь держаться бодро. Она взяла ведро с абрикосами и помогла черному археологу дойти до забора.

Его взору открылся сад такой магической красоты, что он не сразу поверил, что видит его наяву. Дикие орхидеи, уздечки лозы, папоротники размером с жирафов, апельсины, кормушки для птиц, коралловые цветы – уголок тропических лесов Амазонки в мексиканском квартале, где обитал средний класс. Эта картина напомнила ему детские рисунки, когда учителя говорили школьникам, чтобы те не оставляли на листе бумаги пустых участков.

– Мне пора на работу, – сказала Мари. – Посиди здесь немного.

Черному археологу не хотелось оставаться в одиночестве.

– Что я буду здесь делать?

Мари указала на скамейку:

– Отдыхать.

Она оставила его. Он сел на скамейку, чихнул. Перегной. Лилии. Целые облака чертовой пыльцы. Идеальное место для змей. Он не привык находиться на природе и не мог определить, нравится ему это или нет. Но спустя некоторое время он расслабился и уже не пытался возвыситься над тем, что его окружало. Он рассмотрел все растения по порядку. Апельсиновые деревья. Кактусы, похожие на фейерверки. Десятки видов цветов, названий которых он не знал. В дальнем конце сада стояла святыня Мари – каменная статуя Богородицы высотой в метр, с распростертыми руками, благословляющая агнцев, нет, стадо, сад, да что угодно. С церковных свечей капал белый воск.

Мимо его лица промелькнуло что-то серое. Господи помилуй, колибри. Птичка опустилась на трубку с красным сахарным сиропом. Его отец рассказывал ему о колибри. Мелкие птички. Хрупкие. Некоторые из них весят меньше пенни. Машут крыльями, как сумасшедшие, чтобы удержаться на одном месте. Ищут цветочную сладость. Ему было знакомо это чувство. Душа его преисполнилась печали, когда он наблюдал за тем, как проклятая птица опыляет цветы. Глупая маленькая птичка, которую он мог бы убить одним ударом кулака.

Ему не хватало ощущения кайфа. Он скучал по этому состоянию больше, чем скучал по отцу, матери и давней подружке, вместе взятым. Он родился хорошим, но потом что-то произошло. Бремя неудач, провалы, а теперь… Что он мог сделать теперь? Откопать себя? Вернуть обратно все хорошее? Растить себя подобно тому, как растят сад? Каждый день сажать новое семя.

Он раскрыл абрикос и, держа его сочную плоть в ладони, попытался представить себя деревом. Ветвистым. Крепким. Но птичка сосредоточилась на красном сиропе. Она погружала в него свой клюв размером с иголку и жадно пила. Я здесь, маленькая птичка с настоящим фруктом. Может быть, он должен был спеть. Рука начинала уставать. Он разломал абрикос надвое, развел руки, удерживая равновесие. Он был в тридцати секундах от того, чтобы почувствовать себя идиотом, в тридцати секундах от того, чтобы прыгнуть через забор и броситься искать Пико. Между пальцами струился сок. Птичка не прилетит. Может, колибри не нравятся абрикосы. Может, стоит купить птичке чертову кока-колу. Нет, кретин. Просто стой здесь. Жди. Привыкай ждать хорошего.

В этой тишине, в ожидании птички, которая так и не прилетела, черный археолог понял, что он должен дать Мари для ее святыни – самое святое, что у него было, – но ему понадобится каждый грамм хитрости и мужества, а может, даже молитва, чтобы защитить это. Мари была права: его жизнь стоит намного больше, чем ладан.

Человек, которого исключили из колледжа в Дивайде, штат Колорадо, был сокровищем мирового масштаба.

6

Анна

Посетить мастерскую Сальвадора поначалу показалось Анне хорошей идеей, но сейчас, когда она стояла у дверей студии, ее визит показался ей глупым и самонадеянным. Что, если его приглашение было всего лишь жестом вежливости? Возможно, убийство создало иллюзию интимности, от которой не осталось и следа. Что, если ей жутко не понравятся его картины? Ее подруга Элис когда-то пошутила, сказав, что самый опасный момент в отношениях наступает, когда партнер предлагает почитать тебе свои стихи. Ладно, она справится. Будет любезна, будет задавать вопросы в надежде, что он примет любопытство за положительную оценку. Она найдет пристойную картину и уделит ей все свое внимание.

Дверь открылась. Сальвадор выглядел взъерошенным. Он чмокнул ее в щеку, и она почувствовала укол легкой щетины. Она уловила аромат ванили с легким привкусом скипидара.

– Я рад, что ты пришла, но немного нервничаю. Когда я показываю кому-то свое искусство, то всегда волнуюсь, достаточно ли оно хорошее.

– Может быть, и недостаточно, – сказала Анна. – Шучу. Я уверена, что…

Она пригнулась, входя. Он провел ее через террасу, вымощенную разбитыми кирпичами. Это уже что-то да значило.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Очень устал. Мне не удалось уснуть. Весь вчерашний день я размышлял о том, что мог планировать на сегодня мертвый тигр. Я хотел бы сделать это вместо него, но не знаю, что именно.

– Ты дружишь со всеми этими людьми? – Анна показала на апартаменты в саду. Перед глазами рисовались картины полуночных вечеринок с философами и соблазнительными скульпторами.

– Не особо. С парочкой. Закрой глаза.

Сальвадор помог ей подняться по оставшимся ступенькам, затем убрал руку. Никаких мертвых младенцев. Сальвадор Флорес писал натюрморты. Тарелки, чаши и кувшины. Зелень свежего горошка. Желтое масло. Картины несли оттенок фемининности; нет, поправила себя Анна, в них было что-то уютное, домашнее. Изгиб ложки. Кружка за белой гардиной. Упрощенное. Естественное. «Утро, – решила Анна. – Его картины напоминают об утре, даже если смотришь на них днем».

Она села на пол перед наполовину написанной картиной: красная чаша и небесно-голубой кувшин. Они пара. Формирующаяся семья. Чаша беременна. Кувшин гордится чашей. Он чувствует себя сильным, будучи рядом с ней. Они не касаются друг друга, но они вместе. Чаша думает. Ждет. Она готова пригодиться.

– Мне хотелось бы очутиться внутри твоих работ.

Сальвадор сел рядом с ней.

– Очутиться? – Он не знал этого глагола.

– Пробраться в твои картины и жить там, внутри. – Анна показала на пальцах.

– Échame más flores.

На этот раз наступил ее черед смущаться.

Он положил ладонь на ее колено.

– Бросьте мне больше цветов. Ты говоришь приятные вещи, и я прошу большего. Как твоя щека?

– Лучше. – Анна указала подбородком на картину. – Это описывает твой период взросления? – Она пыталась сдержать в себе чувство обиды. Счастливое детство сделает невозможной даже дружбу.

– Нет, скорее вот это. – Он показал ей палитру, беспорядочное смешение красок, преждевременных стартов, возможностей.

– У тебя большая семья?

– Она только кажется большой. Мой брат пришелся бы тебе по душе. Он интереснее, чем я, и симпатичнее. Даже наша мама любит его больше. Когда мы были маленькими, я так завидовал Энрике, что однажды взял una honda[229], – он изобразил рогатку, – и выстрелил ему камнем в глаз.

Анна не удержалась от улыбки.

– С ним все в порядке?

– Не очень. Он не может правильно оценить расстояние. Он красивый мужчина с испорченным глазом. – Сальвадор неуверенно улыбнулся. – Женщины носятся с ним, как с ребенком, и ему это нравится.

Анна накрыла глаз ладонью.

– Он похож на пирата? – спросила она и рассмеялась. – В одну из наших встреч ты мне тоже его напомнил.

– Я? – задумчиво произнес он. – Энрике живет в Гватемале, но говорит, что, когда ему исполнится сорок лет, он вернется в Мексику, найдет жену, станет papi и осчастливит нашу маму. Ты хочешь завести семью? А, я забыл. Ты не любишь детей.

– Я люблю детей издалека. – Анна поставила ботинки рядом. – Есть ли у тебя вещица из спальни?

– Что-что?

– Вещица из спальни. Художники прячут свои лучшие работы в спальне, потому что они не продаются.

– Если я повешу свои работы в спальне, то никогда не усну. Среди ночи я буду вставать и хвататься за кисть, чтобы что-то поменять.

– Ты перфекционист?

– Нет. Я просто ненавижу большую часть своего творчества.

– Это безумие.

– Вполне возможно, – согласился он. – Тебе нравится то, что ты пишешь?

– На самом деле я не пишу. – Она поймала себя. Он полагал, что она пишет книгу. – Я только начинаю писать для себя. До этого я в основном занималась исправлением чужих ошибок. Я была факт-чекером. Я проверяла факты.

– Факты. – Он скептически покачал головой. – Никогда не доверял фактам.

Анна почувствовала дикое желание спорить. Без всякой на то причины.

– А во что же ты веришь? В науку? Религию? Лотерею?

– В детей.

– Но у тебя их нет.

– Легче всего верить в то, чего у тебя нет.

Он положил ее руку на свое бедро. Они сидели, прислонившись к стене. Картины не двигались. Все было недвижимо, кроме птиц за окном. Они не видели птиц, но могли слышать их пение. Лучи солнца пробивались через окно и падали на лицо Анны. Они сидели так долго-долго и ничего не говорили.

Сальвадор сказал, что есть два места, куда ему хотелось бы сводить ее, если у нее, конечно, будет время. Анна сказала, что оно у нее есть. Они сели в его серый седан. На зеркале заднего вида болтались образы Девы Марии и Че Гевары. Пречистая и мятежник. Прежде чем повернуть ключ в замке зажигания, он коснулся обоих образов. Они поехали в сторону холмов.

– Мы выросли в бедности. Куриной нищете. Campo[230] бедности, которая более безнадежна, чем американская бедность.

– Но сейчас…

– Понемногу мой отец пробивался. Я был первым в семье, кто поступил в университет. Мои родители считают, что, занимаясь живописью, я растрачиваю зря свое образование. Они не верят, что я могу заработать себе на жизнь. Думают, что я продаю наркотики.

– А на самом деле?

– Только по выходным, – улыбнулся он. – Я стараюсь жить по средствам, но это сложно. Я с детства был ненасытным мальчишкой. И до сих пор борюсь с этим. Желанием обладать вещами.

– Какими вещами?

– Искусство. Одежда. Еда. Не знаю. Это не вещи. Это безопасность вещей.

– Но твоя семья была счастлива…

– Так счастлива, как привыкли показывать в ваших телешоу… Но да, мы росли в любви. Мы чувствовали себя частью чего-то – этой большой семьи. Двоюродные братья. Тетки. Не одиноки, не брошены. Не голодны.

Когда Анна ничего на это не ответила, он спросил:

– А что? Ты была одинока?

– Немного, – ответила Анна. – Зато у нас было много вещей.

Десять минут спустя Сальвадор остановился у белой церкви. Снаружи было жарко, но когда они вошли, то почувствовали прохладу. Они сели на скамью в среднем ряду. Он показал на фреску – размытое изображение человеческого лица, круглое, как баскетбольный мяч, и выразительное, как он же. Вокруг его головы был намотан шерстяной шарф, как у карикатурного персонажа с зубной болью. Его рот был грязным.

– Тебе нравится?

Анна пожала плечами.

– Довольно грубо. Народное искусство? Оно немного не соответствует формальности церкви. Пара хихикающих подростков делала фотографии на фоне фрески. Мальчик почесал под мышками.

– Изображение Иисуса было сделано в районе тридцатых годов, – прошептал Сальвадор. – Профессор искусств передал его церкви. – Он достал из кармана открытку. Классическое изображение Христа. Мягкое выражение лица. Терновый венец. Штукатурка откололась в нескольких местах, оставив рваные осколки белого цвета. – Вот как это должно было бы выглядеть.

Анна сравнила открытку и живопись. Никакого сходства.

– Что произошло?

– Одна пожилая женщина восстановила ее.

– Она художница?

– Верующая.

– Ух ты. – Анна подавила в себе смешок. – Это самая ужасная реставрация из всех, которые я когда-либо видела. Даже я справилась бы лучше.

– Так обычно люди и говорят. Самая ужасная реставрация всех времен. Un fracaso[231]. Старуха говорит, что получила разрешение у священника. Он это отрицает. Они собираются привлечь специалистов, чтобы те сказали, можно ли восстановить это или нет. Это изображение называют Ecce Homo[232]. Се человек. Но теперь люди называют его Ecce Mono[233]. Се обезьяна.

Анна громко расхохоталась.

– Предметы искусства все чаще пропадают из церквей, – сказал Сальвадор. – Грабители вырезают картины прямо из рамок. Они крадут статуи. Они ограбили даже сокровищницу с дарами. Наркобароны поняли, что на антиквариате тоже можно заработать хорошие деньги. Правительство платит сторожам недостаточно. А ведь нужно заботиться об искусстве… – Он умолк, подбирая слова. – Как называют мальчика, который стережет овец?

– Пастух?

– Нам нужно больше пастухов.

Анна покраснела. Он не знал о маске, и она страстно захотела рассказать ему. Исповедаться. Здесь, в церкви, перед обезьянкой Иисусом.

– Время от времени, конечно, случаются и приятные новости, – продолжил он. – Несколько лет назад вдова американского стоматолога вернула мексиканскому правительству восемь тысяч предметов. Годами ее супруг скупал искусство доколумбовой эпохи на черном рынке. Некоторые предметы откапывались отбойным молотком. Он отреставрировал их, склеив зубным клеем.

Сальвадор невесело улыбнулся.

– Мы разрушаем множество вещей своим прикосновением. – Он поднял руку, потом передумал и снова опустил ее на колени. – И начинаем с того, что любим больше всего.

Они приехали в следующую деревню и припарковались. Они шли мимо оливковых деревьев, мусорных баков, огромного логотипа «Кока-Колы», гласившего TOMA LO BUENO. Сальвадор привел ее к круглому участку земли, свободному от растительности и окруженному невысокой каменной стеной. Амфитеатр. Нет, древняя арена для боя быков. Город под ними выглядел как картинка с рождественской открытки – уютно и умиротворенно. Ни фейерверков. Ни собак. Ни дыма. Сальвадор достал плед, бутылку красного вина и сыр.

– Это самое красивое место, которое я знаю в Оахаке. Помнишь, ты спрашивала меня? Когда я был маленьким, здесь тренировались novilleros[234]. Я пробовал создать собственный музей. Я собирал наконечники стрел и перья. Когда-то я предложил Энрике заплатить за просмотр своей коллекции, но он избил меня и забрал то, что ему понравилось. Я беспокоился, что если не буду собирать эти вещи, то они навсегда исчезнут. Мне не хотелось ступать на землю, потому что я боялся раздавить муравья или примять цветок. Потом моя семья отправилась в путешествие в Монтеррей. Нам пришлось провести в машине три дня. Когда я увидел, как огромна пустыня, то расплакался. Что стоили мои усилия, если мир вокруг был таким большим? – Он пожал плечами и предложил Анне ломтик сыра. – А сейчас парни приводят своих девушек в… – Он неопределенно повертел рукой.

– Поэтому мы здесь, – повторила его жест Анна.

– Depende[235]. – Он пожал плечами и весело улыбнулся.

Солнце опускалось за горизонт. Теплые оранжевые пятна света усыпали небо, как шрамы. От вина у Анны внутри потеплело и стало мягко. В игривом настроении она увлекла за собой Сальвадора, бросив его к ногам, ее пальцы превратились в рога, а копыта рыли землю. Тореро ущипнул быка за вздернутый нос, взмахнул перед ним полой красного плаща. Отважный бык бросился в атаку, и тореро закружился со зверем, оставляя следы в дорожной пыли. Пуговицы на его рубашке мерцали, как блестки на traje de luces[236]. Вместе они танцевали свой танец под падающим солнцем, и толпа ревела, и женщины бросали на арену розы, и оркестр играл, и королева улыбалась, пряча улыбку за черным веером, под черной кружевной мантильей. Матадор не мог причинить вреда храброму животному. Он положил Анну на землю, вытер пыль с ее брови и приник головой к тяжело и часто вздымающейся груди. Мужчина, влюбленный в женщину, называет ее mi cielo[237]. Мой рай. Мое небо. В тот момент небо показалось раем и рай казался близким, как никогда прежде.

7

Садовник

Старуху было несложно отыскать. Одетая в черное платье и черный шарф, она вцепилась в проволоку забора скрюченными пальцами. Во дворе было грязно. Полно мусора. Мимо пробежала свинья, вся в кукурузных ошметках. Хьюго надел маску. Когда он открыл металлические ворота, женщина бросилась ему навстречу.

– Que Dios te bendiga y te guarde[238].

– Где маска?

Он увидел, как рождается ложь, сорвавшаяся с ее уст:

– Какая маска?

Он схватил ее за плечи и тряхнул. И тут же поразился ее хрупкости. Она была уже наполовину мертва.

– Не играй со мной, старая женщина. Твой малыш Педро украл у меня маску. У Рейеса.

Женщина выругалась, и в глазах ее запылал огонь:

– Он был хорошим мальчиком!

– Маску, женщина.

– Ты слишком поздно пришел, – прошипела она, брызгая слюной. – Она была проклята. Я вымыла руки после нее. Ты убил моего мальчика. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros pecadores…[239]

Тигр бросился в ее лачугу, курятник, задний двор. Он рубил кустарники своим мачете. Он устал искать понапрасну.

Ничего не найдя, он снова схватил за плечи старую ведьму.

– В последний раз спрашиваю тебя. Где маска?

– Я продала ее американке.

– Какой американке?

– Той, которая водится с младшим Флоресом. – К женщине подбежала собака, и она погладила ее длинные уши. – Он был невинным мальчиком, который совершил ошибку. Мальчиком, которому нужна была мама. Я сразу избавилась от этой вещи. Он ничего мне не говорил. Я сама обо всем догадалась.

Тигр не мог больше слушать. Он с силой толкнул ее, прочь от себя, и старуха упала навзничь. Она ударилась головой об угол курятника и распласталась без единого слова, раскинув руки и ноги, как поломанный воздушный змей. Тигр опустился на колени рядом с ней. В мимолетном порыве нежности он приложил ладонь к ее лбу. Вернись, старушка, я не такой плохой, каким кажусь. А затем подумал: «Мне нужно позвать доктора», – но не двинулся с места.

Он смотрел, как она умирала. Она умирала, пока он смотрел на нее.

Он поднес палец к ее носу, чтобы убедиться наверняка. Смрад, исходивший от него самого, заглушил вонь свиньи и щелочи. Пес заскулил и стал рыть мордой под бедром своей хозяйки. По небу пролетела ворона.

Он встал и развел костер.

Ацтеки сжигали мертвых, чтобы ускорить их путешествие в загробный мир. Он был многим обязан этой старухе. Еще неделю назад он бы открестился от этого задания, но сейчас он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Когда языки пламени взвились вверх, он оттащил тело женщины в огонь. Она была почти невесома. Ее черное платье надулось, как парашют, в восходящем потоке воздуха. Он увидел, как дух покидает тело старухи. Ее стенающий голос укутал его самого, будто саван. Мои любимые сыновья, все мы однажды умрем.

Той ночью Хьюго приснилось, что он – ацтекский палач, который работает в Храме Огня. Он чувствовал насыщенный соленый вкус крови во рту, и его руки болели от тяжести каменного ножа. Поднялся шторм. Ветер гнул деревья. Дьявольски вспыхнув, тихая молния ударила в храм. Величественное здание дрогнуло и утонуло в огне. В огне, из огня он воззвал к Всевышнему.

Хьюго вскочил, рубашка насквозь промокла от пота. Соледад не проснулась. На подкашивающихся ногах он пошел в кухню, открыл книгу по истории ацтеков. Падению Ацтекской империи и смерти Монтесумы предшествовало восемь предзнаменований.

Ацтекский рыбак поймал журавля с зеркалом на лбу.

Сердце Хьюго забилось быстрее. Ночью, после того как Рейес дал ему маску тигра, он увидел рыбака, в руках которого был журавль.

Комета в виде кóлоса пролетела по небу, рассыпав искры на город.

Стенающий плач женщины.

Бесшумная молния, которая разрушила храм.

От страха у него сперло в груди. Он видел комету в форме кóлоса на Карнавале. Старуха выла на ветру. В сегодняшнем сне он увидел молнию, которая разрушила Храм Огня. Следующие четыре были незнакомыми.

Кипящее озеро.

Комета в ночном небе.

Двухголовое существо.

Горящий храм.

Хьюго посмотрел на чайник, затем на духовку. Каждый предмет, казалось, мог измениться. «У меня видения. Я схожу с ума», – подумал он.

Спустя какое-то время он вышел на улицу, бросился на влажную траву, посмотрел на звезды – тысячи мерцающих копий, пронзивших черную плоть ночного неба. Многие месяцы его мысли были заняты только девочкой из магазина канцелярских товаров, но сейчас он встретился с новой опасностью. Четыре предзнаменования. Еще четыре осталось до падения империи. Но какой империи? Неужели цена за его грехи – его собственный разум? Неужели духи требовали возвращения посмертной маски? Он хотел спросить Соледад, но, будучи один на один со своими видениями, своей болезнью, понимал, что вынужден следовать за маской, куда бы она его ни вела. Глядя в ночное небо, Хьюго сжал руки в кулаки и ждал следующего послания от мертвых.

8

Домработница

– Santísima Virgen, es tarde otra vez[240], но я не могу уснуть. Хьюго говорит, что скоро мы отправимся на cевер. Я не хочу уезжать. Я мечтаю жить в Реаль-де-Каторсе. Реаль – святой город, город призраков. Уичоли говорили, что древние духи живут в горах. Они употребляли пейот[241] и ходили в пустыню со своими подношениями. Католики отправляются в паломничество в приходские церкви, чтобы поклониться cвятому Франциску Ассизскому, чудотворному El Charritо[242], который исцеляет больных и увечных. Горный воздух настолько чистый, что может очистить твой организм за один день. Хотя я была там летом лишь однажды, когда мне было восемь лет, я до сих пор помню красоты этой земли. Тогда мы вышли за город, взобрались высоко, на руины, и я представляла себе, как давным-давно мужчины добывали здесь серебро, как со временем пышный город наполнился лавочниками и ремесленниками. А сейчас от этого всего остались лишь полуразрушенные стены и ду´хи, которые никак не обретут покой. Мы, дети, сидели внутри останков каменного дома – только стены, крыши уже не было. Конча сказала, что ему было триста лет. Я легла на спину в траве, и небо было ослепительно-голубым, и бутоны опунции были похожи на розовые сережки, и дерево, напоминавшее женщину, колыхалось на ветру.

Эти горы казались мне раем, и каждая обертка от конфеты была драгоценностью с короны самой королевы. Все лето я собирала мусор, чтобы сделать коллажи. Принцессы и драконы. В конце лета мать выбросила все мое творчество, сказав, что мы не можем забрать это с собой, и я расплакалась, спасла свои работы и принесла их тебе. Mamá рассердилась на меня – hija[243], нельзя приносить Пречистой Деве мусор, – но я знала, что тебе понравится. Ты помнишь? У святых должна быть долгая, вечная память.

И еще. (Ты все еще слушаешь меня?) В Реаль-де-Каторсе мы повсюду видели кресты. Кактусы росли в виде крестов, и деревья были похожи на кресты, и электрические провода перекрещивались, и мы, дети, лежали в горах, раскинув руки, пока все вокруг не начинало расплываться перед глазами, а мы не тонули в солнце. Прекрасные дети в форме крестов. Ты можешь видеть нас, возлюбленная Пресвятая Дева? Я все еще та девочка.

Теперь я хочу родить собственного ребенка. (Я стараюсь быть терпеливой.) Если у меня будет девочка, я назову ее Азурой, чтобы напоминать себе о том чувстве, когда ты стоишь на вершине горы в Реаль-де-Каторсе и слышишь, как звенят колокольчики на шеях у коз, почти как колокола в воскресное утро; и о том, как я лазила по земле в поисках драгоценного мусора, крышечки от бутылки или желтой конфетной обертки, которая застряла в колючках, в ожидании, что кто-то придет и спасет ее.

9 Девочка из магазина канцелярских товаров

Ей нравилась новая спальня в Веракрусе, с постером Ромеро Сантоса на стене и большой круглой подушкой цвета шартрез, наполненной полистиролом. Ночью ее покой охраняло большое эвкалиптовое дерево, которое стояло у окна, словно страж. Утром солнце осветило ее постельное белье с Бетти Буп[244]. У девочки не было школьных друзей. Она приехала в середине учебного года, и компании уже сформировались. Девочки, которые дружили между собой, торговали кулонами со своих браслетов, делились друг с другом мятной жвачкой, спали друг у друга дома и сплетничали о сексе.

Во время уроков мальчики пялились на ее грудь, но она не собиралась сутулиться. Пусть представляют себе все, что никогда не получат. Она носила кружевные перчатки и узкие, обтягивающие джинсы. А по особым случаям – желтое платье. В обед она ела одна, и хотя ее учительница математики, сеньора Баррето, кивком приглашала ее за свой стол, девочка делала вид, что не понимает этого жеста доброты.

Каждый день после школы она убиралась в комнате, раскладывала свитера по цветам, выстраивала в ряд расчески и щетки. Перед отъездом мать умоляла ее выбросить чучела, но она отказалась, и теперь утки, утконосы и щенки стояли рядом с учебником по алгебре, тампонами и Библией, которую она никогда не открывала. Она скучала по Хьюго. Она не любила его, но ей не хватало его внимания. Его вожделение доставляло ей удовольствие. Если он действительно хотел ее, он сделает то, о чем она попросит. Он обещал приехать через тридцать дней. Она выйдет за него замуж, если он купит ей кольцо.

Однажды вечером за ужином родители ссорились из-за денег. В воздухе ощущалось напряжение, в нем словно витал запах неприязни. Мать подала куриный суп. Отец ужинал в майке. Его левая рука всегда сжимала кружку пива. Мать сказала: «Зачем ты тратишь так много денег на химчистку? Надевай свои рубашки хотя бы по два раза. Вешай их на плечики, и они не помнутся. Я ношу свои кофты по три раза и стираю их руками, а ты выбрасываешь деньги на ветер». Отец ответил: «Мужчина должен выглядеть деловым, в противном случае он не вызовет доверия». Мать сказала: «Это тщеславие». Отец ответил: «Ты тоже должна иметь достойный внешний вид».

Девочка из магазина канцелярских товаров отнесла тарелку в кухню и оставила ее в раковине под водой. Она вернулась в свою комнату, легла на кровать и принялась разглядывать панели на потолке, под которыми были скрыты трубы. Когда в дверь постучали, она поспешно села на краю кровати и опустила на плитку голые ступни, стараясь не наступить на стык. Отец закрыл дверь и сел рядом с ней. Его штанина касалась ее бедра. От него пахло одеколоном с ароматом апельсинов в шоколадной глазури. Ее одеяло сморщилось под его весом. Он положил ладонь ей на колено. Кожа побелела под его рукой. Она задрожала. Он выглядел как лунатик – человек, который гуляет во сне. Он прошептал:

– Моя маленькая девочка. Как ты прекрасна.

10

Анна

В закрытом для постороннего наблюдения доме Лоренцо Гонсалеса Анне казалось, что она в сотнях и тысячах километров от суетливых улиц Оахаки, банкоматов и туристических автобусов, продавцов мексиканской репы хикама и манго. Она надеялась, что дилер произнесет свой вердикт, едва она войдет к нему, но вместо этого он прочел ей витиеватую лекцию о репатриации реликвий, о том, как «ресурсные страны» вроде Италии, Греции и Турции с завидным постоянством боролись с хищной практикой «коллекционерских стран», у которых были деньги и желание расширять музейные коллекции. Учитывая все судебные тяжбы, крупнейшие музеи вывозили больше предметов искусства, чем приобретали. Рассказывая о попытках «ресурсных стран» вернуть потерянное искусство, Гонсалес дал понять, как велико его презрение к этому тонко замаскированному национализму.

– Может быть, греческие музеи теперь должны показывать только искусство Греции? – взмахнул он рукой. – Может быть, Метрополитен-музей должен раздать всю коллекцию и ограничиться только исконно американским искусством? Поощряет ли международный арт-рынок незаконных археологов? Возможно, но это ремесло возникло с тех пор, как человек изобрел лопату. В одной только Мексике одиннадцать тысяч мест для археологических раскопок. Приставить к ним охрану? Удачи.

Его кумиром был телекоммуникационный магнат Карлос Слим.

– Самый богатый человек в мире. Его состояние оценивается в семьдесят четыре миллиарда долларов. Строит собственный музей «Сумайя», названный в честь его жены. Конечно, у него есть Ороско[245], Тамайо[246], но он покупает Ван Гога, Матисса, собирает самую большую коллекцию скульптур Родена за пределами Франции. Почему европейское искусство? Потому что по большей части мексиканцы не могут позволить себе поездку в Европу. И поэтому он привозит искусство к ним. – Гонсалес покачал головой, вдохновленный. – И что он получает вместо благодарности? Пресса катается на нем, как на осле. Называет его коллекцию второсортной. Они высмеивают здание. Слишком светлое, слишком блестящее. Naco[247]. Они настолько завидуют ему, что могут только брызгать слюной.

Анна не сводила глаз с посмертной маски. Ей не нравилось, что вещь лежала на столе.

Гонсалес взял газету, постучал по ней средним пальцем:

– Еще один музей ограбили. В штате Сан-Луис-Потоси. Там не было сигнализации. Украдено три картины Диего Риверы[248]. Одна – масло. Две другие – акварель. Ночной сторож тоже пропал.

– Это ужасно…

– А теперь из ниоткуда появляется эта маска, как гром среди ясного неба. Есть такое выражение, да? – Анна кивнула. – Долгое время ходили слухи, что посмертная маска Монтесумы Второго была изготовлена для него в тот день, когда он вступил во власть. – Его голос дрогнул. – Если она настоящая, то эта маска может представлять собой потрясающую археологическую находку… Мы могли бы продать ее Карлосу Слиму для того, чтобы она была выставлена на входе в «Сумайю». Он мог бы поставить ее рядом с «Мыслителем»[249].

Анна почувствовала всплеск адреналина в крови. Опасный, вызывающий тошноту. Пора была всему встать на свои места.

Гонсалес прикрыл глаза:

– Но, к сожалению, боюсь, что ваша маска не является таким сокровищем.

Его слова словно отвесили Анне звонкую пощечину.

– Это неплохая маленькая репродукция, – хихикнул он. – В целом довольно грамотно выполненная. – Он показал карандашом. – Посмотрите на эту плоскостность носа, на затычки для ушей. Эта линия красных камней символизирует кровопускание – все признаки королевской семьи. Эти шишки – кабошоны – неограненные драгоценные камни. Хорошая работа. Но у настоящей реликвии доколумбовой эпохи камни и клей были бы намного старше, кедр более ссохшимся. Посмотрите на отверстия. Слишком маленькие и редкие. Эта маска может ввести в заблуждение аматоров, возможно, нескольких коллекционеров. Я куплю ее, чтобы показывать своим студентам-археологам. Посмотрим, будут ли они терять голову, встретив подобное сокровище.

– Вы уверены?

Он вытащил из кошелька банкноту в пятьсот песо и протянул ее Анне:

– Пойдите сегодня вечером и купите себе хороший ужин у zócalo.

Анна даже не взглянула на деньги.

– Мы заплатили, мы потеряли четырнадцать тысяч долларов из-за этой маски. Что случилось с нашим депозитом?

– Я отправил…

– Он не получил их.

Дилер отвел глаза.

– Я прилетела сюда, потому что вы сказали моему отцу, что маска подлинная. – Она хотела, чтобы он сознался в пособничестве.

Гонсалес нахмурился:

– Я сказал вашему отцу, что не могу подтвердить подлинность маски, пока не увижу ее собственными глазами. Вам я сказал то же самое. Подобные мероприятия всегда рискованны.

– И вы все равно забираете комиссию.

– Две тысячи долларов? – фыркнул дилер. – Раз уж мы разговариваем начистоту, я расскажу вам, как все происходило. Этот диггер прислал мне на электронную почту фотографию маски. Он был взволнован и хотел продать ее немедленно. Я подумал: «Если она подлинная, то это маска века». Честно говоря, вашему отцу нужно открытие именно такого значения, чтобы восстановить свое доброе имя. Я написал ему. Он пришел в восторг, заявив, что это точно посмертная маска Монтесумы. Хотя и с оговорками, но я все же согласился быть посредником при этой сделке за плату, меньшую, чем обычная стоимость моих услуг, потому что я тепло и с уважением отношусь к вашему отцу.

Возмущение Анны развеялось. Это была новая версия той же паршивой истории. Мексиканцы обвели ее отца вокруг пальца. Или он сам ввязался в эту историю, а потом втянул и ее.

– Существовала ли вообще посмертная маска Монтесумы? – спросила она.

Гонсалес переплел пальцы за затылком, словно показывая, что они добрались до его любимой части истории.

– Я мечтатель. Я продолжаю верить в существование маски. – Он сделал паузу, уставившись куда-то пустым взглядом. – И когда ее найдут, я планирую получить комиссию.

– То есть эта маска ничего не стоит?

– Необязательно. – Его улыбка была доброжелательной, заговорщической. – Репродукция может принести своему владельцу столько же удовольствия, сколько и оригинал.

– Готова держать пари, что за приемлемую цену вы подтвердите ее подлинность. – Ее инсинуация была обидной, но Анна больше не заботилась об этом.

Гонсалес изо всех сил постарался выглядеть возмущенным.

– Несмотря на то, что думают американцы, не все мексиканцы продаются, мисс Рэмси. – Помедлив и смягчив тон, он добавил: – Энтузиазм вашего отца – его завидное качество. Большинство коллекционеров отмахнулись от легенды. Я рад, что ваш отец от нее не отказался.

Все равно что-то не складывалось.

– Но зачем тогда бандиту из Тепито понадобилось влезать в передрягу, чтобы забрать ничего не стоящую маску? Какой смысл?

– Наверное, он работает на Рейеса, – пожав плечами, ответил Гонсалес. – Мы не знаем, что за сцена мести разворачивалась перед вами. Здесь даже мелкие споры решаются с пистолетами. Ты должен мне денег. Получай пулю в живот. Ты косо на меня посмотрел. Получай еще одну пулю. Я не зову Рейеса. Впрочем, никому и не нужно звать Рейеса. Рейес всегда появляется сам.

– Но он не застрелил черного археолога – или меня, – он просто забрал маску.

Дилер опустил голову.

– Простите, что, сам того не желая, втянул вас в эти разборки. Я не должен был звонить вашему отцу, а он не должен был посылать сюда вас. Заберите эти ничтожные деньги в качестве извинения. Я повешу маску в своем кабинете как напоминание о том, что нельзя использовать свое влияние в гнусных целях.

Он протянул ей деньги. Анна не шевельнулась.

Он сочувственно вздохнул.

– Если позволите, от меня вам совет: поезжайте домой. Здесь опасно находиться. Носить с собой маску, которая выглядит почти как подлинная, так же небезопасно, как и носить оригинал. В Мексике политиков убивают на рассвете, с panzas[250], полными тамале[251] и мескаля. Их телохранители подходят, чтобы удостовериться, что пуля достигла цели. Улицы многолюдны, но свидетелей никогда нет. Арт-мир не менее жесток.

Анна сунула маску в пакет. Она была подавлена. Она испытывала жажду.

Гонсалес провел ее до дверей.

– Будьте осторожны, – предупредил он. – Каждый день бесценные творения искусства разрушают чьи-то нерадивые руки. Мне не хотелось бы, чтобы вы стали одной из тех вещей.

Анна шла по городу, чувствуя отвращение ко всему. Ничтожная маска болталась в рюкзаке у нее за спиной, как звенящее напоминание о ее собственной глупости. Она никогда не замечала за собой склонности к фетишизму, но, если дело касалось бесценного шедевра, готова была броситься в омут с головой, несмотря на опасность. В погоне за маской она чувствовала свою значимость. Без этого она была обыкновенной туристкой, как те отвратительные группы, идущие сейчас впереди, словно покорные бараны в своих бермудских шортах, за гидом, который опирался на зонт-трость.

«Перечное масло может попасть вам в глаза, поэтому наденьте перчатки…» Гастрономический тур. Есть рот – можешь путешествовать. «Конечно, более крупные вы можете нафаршировать… Что? Да, вы можете положить внутрь poblano[252]. Они приятные и точно придутся по вкусу вашей бабушке. Как я говорил ранее, ancho[253], pasilla[254] и guajillo[255] образуют святую троицу моле[256]».

Святая троица моле. Почему туристы так невероятно раздражали ее? Какая-то искривленная форма самоненавистничества. Зеркало? Отражение собственной глупости?

Анна прокладывала себе дорогу локтями, направляясь к zócalo и повторяя фразы, необходимые, чтобы заказать три любимых напитка. В уже привычном для нее кафе она заметила что-то настораживающее и замерла. Сальвадор сидел с обворожительной женщиной. Та была одета в обтягивающие джинсы, босоножки на высоком каблуке. На шее красовался шелковый шарф. Ее темные волосы блестели, как отполированный камень. Типичная участница конкурсов красоты. Мисс Венесуэла. Парочка держалась за руки. За обе руки. Четыре руки на столе – слезливая сцена из теленовеллы. Женщина плакала. Сальвадор приговаривал: «Нет, нет», уверяя ее и гладя по руке. Только слабоумный понял бы эту сцену по-другому. Мужчина молил возлюбленную о прощении.

Анна резко повернулась. По спине градом катился пот. Она с трудом понимала, на что надеяться.

Она бродила по улице, переходя из магазина в магазин, брала в руки вещи, которые не хотела. Возмущение понемногу переросло в отчаяние. Какой же наивной она была! Я думал, ты сообразительнее. На самом деле нет. Не была. А может быть, это просто недоразумение? Может, эта женщина приходилась ему другом или какой-нибудь безутешной бывшей? Может, Сальвадор считал своей богиней Анну? Ему нравишься ты. Он все объяснит. Просто дай ему шанс.

Чуть позже она отправилась к Сальвадору домой. Факт-чекер. Женщина с попранным достоинством. Она позвонила в дверь и ждала. Ему понадобилась минута, чтобы оставить квартиру, пройти через внутренний дворик, дойти до входа, который вел на улицу. Наконец гигантская дверь потихоньку отворилась. Увидев ее, Сальвадор так быстро изменился в лице – от радостного до раздраженного, – что Анна засомневалась, была ли вообще эта радость. На плече его висел темно-синий женский пиджак.

– Я была поблизости и решила зайти.

– Я рад, – недовольно поморщился он.

Он лгал. Он не был рад.

– Не хочешь выпить кофе? – спросила Анна, уже отступая от первоначального плана. Она не будет спрашивать о женщине.

Он старался не смотреть ей в глаза.

– Мне жаль, я не могу сейчас.

– У тебя гости? – кивнула Анна на пиджак.

– Кое-что произошло. Я буду недоступен некоторое время.

Анна обливалась потом. Она ненавидела его.

– Я позвоню тебе, – пообещал он.

Он никогда не позвонит ей.

– Ладно, – сказала она, делая шаг назад. – Buena suerte con tus aventuras[257].

Его плечи упали.

– Это не то.

– Да, – согласилась Анна. – Возможно, это не то.

В туристическом агентстве «Buen Viaje» Анна забронировала билет на рейс домой. В понедельник. Четыре дня. У нее оставались выходные на то, чтобы придумать, как быть с прахом матери. Она уже свыклась с идеей развеять ее останки. Жизнь была разбросанной. Жизнь по сути своей была сумасшедшей неразберихой смешанных частиц.

Она должна была позвонить отцу, но ей не хватало смелости убить его мечту. Она поблефует еще немного, напишет ему пару сообщений, а потом приедет домой и сообщит плохие новости лично. Она достала телефон. Одно голосовое сообщение. Одно текстовое. Она открыла первым голосовое. Волосы на шее покалывали кожу. В тысяче километрах от него она услышала, и почувствовала запах, и ощутила вкус, и прикоснулась, и увидела пространство, где находился ее отец. Соль. Лайм. Пиво. Лед. Его голос был чрезмерно сентиментален.

«Привет, Анна. Это твой папа. Слушай, я надеюсь, еще не поздно. Не приезжай пока домой. Я еду к тебе. К черту колени. Я понял, что мы никогда не обсуждали таможню. Если тебя остановят, ты должна знать, что говорить. Я всем займусь. Господи Иисусе, как же здесь громко. Ты еще слышишь меня? Твоя мама обычно проносила маски через таможенный пункт, и она говорила офицерам… – Послышался его смех. – Она была удивительной женщиной, единственным человеком, который на самом деле понимал меня».

Анна уронила телефон. Она пропустила следующие несколько предложений, но это уже ничего не значило.

«Я буду ждать тебя у “Санрайз”. Ладно. Буду заканчивать. Это был твой папа. Спасибо. Ты чудесная дочь. Будь осторожна. Ладно. Пока».

Идя домой, Анна закурила сигарету, вдохнула бледно-зеленый дым. Она потеряла им счет. В «Пуэсте» она налила себе мескаль, легла и долго смотрела на работающий вентилятор под потолком. Ее отец снова пил. Как же глупа она была, поверив, что он может измениться. Что она может измениться. Он никогда не сможет добраться до Мексики.

Она вспомнила о текстовом сообщении. Дэвид. ФЛОРИСТ ТРЕБУЕТ АВАНС. ПОСОВЕТУЙ, КАК БЫТЬ.