/ Language: Русский / Genre:sf,humor, / Series: Сага о Ри

Моя профессия ураган

ЛюдаИИгорь Тимуриды

Что происходит, когда ты очнулась в тюрьме и у тебя амнезия? Наверное, ничего хорошего. А если при этом тебя должны казнить через десять минут… (философско-юмористический фантастический боевик о творчестве и любви)

Люда и Игорь Тимуриды

МОЯ ПРОФЕССИЯ УРАГАН

(философско-юмористический фантастический боевик о творчестве и любви)

Глава 1

Кто я? Я мечусь, как волк в клетке. Я ничего не помню, не знаю, не вижу, я плаваю высоко и смеюсь там, но где-то далеко внизу чуждый звук режет голову.

Кто-то шепчет над моей головой. "Она все еще в беспамятстве?" Не трогайте меня! — кричу я изо всей силы, но они не слышат. Господи, как неохота возвращаться! "Тетя Анэ, тетя Анэ, куда девать это?" — спрашивает кто-то.

Ощущение такое, что с меня живой снимают этим кожу. Будто весь мозг мой обнажен, и этот противный голосок бьет меня по нервам. И я кричу и корчусь от боли. Но они не видят. И еще какой-то пронзительный шум, свист… "Тетя Анэ, тетя Анэ, куда мне поставить это?" — хнычет все тот же голос. Мучители мои родные, как же я вас ненавижу! Проснись, проснись, — шепчет инстинкт…

Тетя Анэ, тетя Анэ, куда… Грохот…

— Заткни ее себе туда, где не светит солнце! — рявкает тетя Анэ. Которую, наконец, тоже достали. От этой грубости я и очнулась…

Чудовищный порыв ураганного ветра с треском распахивает громадные железные ставни до полу и врывается внутрь. Ау! Вокруг суетятся люди, пытаясь спрятаться от тяжелого, вжимающего в стенку ветра, плотность которого такова, что трудно дышать. Мимо меня что-то летит, но я не обращаю внимания. Я понимаю, что не чей-то крик, но именно ураган пробудил мое сознание. Словно было в этой мощи стихии что-то родное, что-то родственное моей душе, на что она хоть чуточку откликнулась. И начала пробуждаться от чудовищной спячки разума, от ослепляющего горя, ввергнувшего мой ум и тело в безумие. Не знаю, откуда пришло это понимание — вспыхнуло и все. Я просто привычно приняла его как всегда. Может оттого, что до меня дошло, что я не лежала в постели, а сидела прямо, невероятно прямо и строго, сидела напряженно, удивительно ровным углом на кровати, отключенная от всего происходящего. И напряженно бездумно глядела в пространство перед собой. Я даже словно успела уловить остатки ускользающего безумия, смятенной и жалостной концентрации на чем-то этой девочки, словно я продолжала стремиться сохранить гордый внешний вид, даже когда обстоятельства давно уже кончились.

Я таких видела когда-то в психушке.

Или, может быть, это была работа моего неуемного воображения, нарисовавшего тут же печальный образ? Как клочья туч и тумана безумья девочки развеиваются ветром моего сознания? А я просто проснулась, и просто ничего не помню спросонья, дурной сон? Кто я?

Тоненькие, детские, нет — девичьи, худые руки… Словно и не мои. Все тело словно после болезни… Девчонка… В стекло передо мной отражалась сильно переболевшая девушка лет четырнадцати…

Одновременно с возвратом соображения, вспыхнуло острое ощущение опасности, исходящее от людей. Мысль заработала как безумная, прокачивая варианты, пытаясь за что-то ухватиться. Одного молниеносного и внешне случайного взгляда было достаточно, чтобы запечатлеть все… выделить… две женщины в монашеских рясах… Какая-то странность… От них просто пахло смертью. Так, за дверью еще… Но к ним обращались… И даже уважительно… Может, я просто брежу?

Где я, что со мной? Сознание тщетно ловило любые намеки, пытаясь уловить намек на спасение. Силясь тщетно сложить, что к чему. Откуда-то мгновенно всплыли в памяти чьи-то слова. Кто-то говорил их кому-то когда-то при мне: "Несчастная девочка, чистая и любящая, так и не понявшая, что сошла с ума, и трогательно, с по-детски непоколебимой надеждой бросавшаяся навстречу каждому, словно ожидая кого-то… Кого? Невозможно было смотреть на нее без слез, ибо это беззащитное сердце не сознавало своего безумия. Это было особо больно, ибо она сохранила всю свою сердечность и трогательную нежность, все очарование своей души, отражающейся в глазах, но полностью утратила связь с действительностью.

У нее не было даже своего мира, как у обычных сумасшедших — какой-то хаотический сумбур, отсутствие взаимосвязей, словно обломок великого прошлого, беспомощность и неожиданность, неспособность связывать простейшие вещи. Так и не дождавшись Того, кого она ждала, она все больше погружается в прострацию и сохнет на глазах. Смерть ее уже близка… Она давно уже ничего не слышит…

Бедное, бедное прекрасное дитя…"

Почему-то тренированная память запечатлела их дословно; словно какой-то верный и оставшийся в одиночестве без меня бодрствовать страж сознания, верно служивший до конца даже когда хозяин погиб, запечатлел их дословно… И сейчас сдал мне вахту…

С трудом я поняла, что это когда-то говорили, наверное, обо мне самой. Я вся была как лихорадочная струна. Кто я? Где я? Как мне это запомнилось?

Почудились ли мне, что это тогда говорила старая монахиня? Нет — настоятельница? Я ее помнила? Словно часть моего безумного сознания, бодрствующая и тогда, когда я погибала в безумстве и не соображала, теперь передавала мне эстафету сохраненной жизни, сообщая, что со мной произошло.

Все это промелькнуло в моем сознании в считанные секунды, пока я одновременно жадно вдыхала ураган и ничего не могла с собой поделать; вдыхала, не в силах сопротивляться желанию насладиться стихией; словно живую воду, алчно впитывая его каждой порой своего тела, каждой частицей своего сознания. Подставляя ему каждую пору, каждую клеточку своего лица. Боясь упустить его хоть глоток.

Почему-то ураган приносил моей душе силу и спокойствие, развеивал безумие, словно я сама была ураганом. Ураган, мой маленький ураган — кто-то когда-то называл меня этим словом, когда я еще была любима и по глупости беззаботно счастлива. Я тогда еще не знала, как это все ужасно кончится.

Мой маленький ураган. Именно безумие и чудовищная неугомонность стихии разбудило во мне мою душу по какому-то таинственному закону созвучия. В неукротимой мощи стихии я узнала родное и близкое себе; я узнала себя. Так сумасшедший, однажды случайно попав куда-то, узнает близкое место, а может изображение себя в юности, и пробуждается к разуму. То же произошло и со мной.

Чем сильней безумствовал ураган, чем больше суетились и были напуганы окружающие, тем спокойнее и сильнее делалась я. Среди ужаса я ощущала возврат в себе несломимого, стального стрежня мужества, словно выплывшего из укутавшей его туманной дымки безумия и урагана… Ко мне возвращалось закаленное долгими трудами бесстрашие, очищалась от наносного, скрывшего меня дурмана, крепкая воля, настоянная победами над собой… В душу возвращалась решимость, вечная моя буйная жажда бороться и побеждать, мгновенно решать самой, а не следовать покорно чужим приказам. Я вспомнила, что всегда любила бури и грозы, всегда совалась в самый центр опасности, — в них мое детское "я" выявлялось в полной своей силе, буйстве и широте. И я рвалась в центр опасности еще ужаснее, чтобы больше насладиться несказуемым исступлением и освежающей жутью стихий, дававших радость прикоснуться к бесконечному.

…Обстановочка, извините, была что надо. Шум, ветер, свист, мечущиеся монахини, разбросанные по сторонам и не знающие, что делать в первую очередь, да еще вдобавок полубезумная я, наверно, с раскрасневшимся от возбуждения лицом, чувствующая себя в родной стихии среди этого безумия. Как рыба в воде, бывшая долгое время на суше и широко и безнадежно разевавшая рот, и вот, чудесным подарком судьбы, наконец сброшенная в воду. Наконец попавшая в свою родную стихию и задышавшая. Пока все суетятся, кричат, попав во враждебную стихию, машут руками, я под шумок набираюсь сил и… Туда сюда плавниками, и адью! Я, наверно, смотрела на это исступление большими от радости глазами…

Но ум на самом деле так же неистово работал, ища выход из положения. В такт урагану, под который я настраивала свою душу, в котором я очищала от наносного свою потерянную индивидуальность. Хуже, что я ничего не помнила о себе. Из обрывков разговоров пришло понимание, что я важная гостья… Но эти монахини… я б не допустила их за свою спину… И что-то, какой-то сумасшедший инстинкт, говорило мне, что прояви я сознательность, и они попытаются меня немедленно убить. Открыто и нагло…

— Кто я?

Хорошо хоть, что еще уловила остатки глуповатого безумия, с которым я глядела прямо, и даже моего теперешнего ума хватило не менять позу и имитировать это туповатое равнодушие. Точнее, это произошло автоматически, повинуясь привычному боевому инстинкту… Слава Богу, что когда-то меня считали неплохой актрисой.

— Актрисой?!?

Стоп. Крутим снова эту мысль. Это уже что-то… Нет! К сожалению, все так же и осталось смутно, даже ничего не мелькнуло, только эти две еще приблизились.

Ума хватило не дернуться, но я захолодела… Почему-то, как только оказывалась вне поля зрения одной, я тут же попадала в поле зрения другой… Хотя обе действовали абсолютно самостоятельно, среди других монахинь, не выделяясь и помогая им, каждая занятая своими делами… Все было естественно и случайно, все действия были без всякой искусственности, они занимались делами, просто оказываясь среди своих действий так — то подавая по чужой просьбе, то уворачиваясь от бьющихся вещей, — что я попадала в прострел другой… Ни одной натяжки и подделки, все определено причинами… Я захолодела. Никто и не заметил бы… Но иногда за секунду естественных действий происходило до двух смен вахты… Я закусила губы до боли… О Боже, они чувствуют страх! Нет, я сумасшедшая, это слишком естественно. Ибо тут, среди урагана, им нужно было все время делать слишком много непредусмотренных движений… Они обе были заняты в разных углах по уши, в сотрудничестве с другими монахинями, и потому не могли общаться и рассчитывать, просто не могли это делать. Это точно сумасшествие, я даже вспотела… Все было нормально и законно… но от этой невозможной синхронности меня почему-то бросило в озноб… О Боже, помоги, нет!

…Я слишком часто видела такие вещи вблизи с детства, чтобы ошибаться…

Но монахини относились к ним даже с уважением. Они спрашивали совета и иногда разрешения, даже смеялись иногда шуткам этих двух, хотя был ураган. Я подумала даже, что это случайность, хотя не двинулась ни одной мышцей, продолжая даже те движения глаз, что были раньше… Ведь обстановка не несла ничего подозрительного — обычная суета в монастыре во время урагана, все движения естественны, никто не подкрадывается, все заняты делом. Все было нормально… и у меня было такое дурное чувство, как я себя не уверяла, что я раскачиваюсь на краю пропасти, где любое неверное мое движение — смерть.

Только послушав, сколько раз к ним обращались, я немного успокоилась. Трудно было ничего не заподозрить за столько раз и среди стольких людей… Их же именно монахини особенно не любят и распознают…

— …Взяли! — монахини вытащили в коридор какой-то шкаф.

Я, наверное, просто сумасшедшая.

Почти синхронно этих двоих о чем-то попросили их товарки монахини в разных углах комнаты… В голове возникали какие-то странные мысли, сознание путалось, простые вещи понимались с трудом. Я подумала, все это причуды больного мозга. Чего я взъелась на них… Сумасшедший и накачанный наркотиками и не такое увидит и представит… Я почти была спокойна… очень спокойна… как-то глубоко спокойна так, что хладнокровие разлилось по жилам… как всегда бывало перед жестокой дракой… когда они оказались возле меня, сдвигая шкаф, а кроме них осталось лишь несколько человек… Я почему-то стала как-то по страшному холодно спокойна. И в голове остались только пустота и ситуация, и больше ничего… А ведь я уже почти убедила себя, что мне все это чудится и я просто сумасшедшая, у которой мания… Почему-то я по-прежнему играла сумасшедшую… Может, это у меня в крови… Я внутри улыбалась, готовая приписать галлюцинации или самообману то, что я по-прежнему нагло была в поле зрения хотя бы одной монахини… Нормальные, обычные монахини…

Они сдвигали рядом шкаф, повернувшись ко мне спинами. Ну вот, а я-то навоображала!!!

Я испытала небывалое облегчение…

Только сознание почему-то вцепилось в их спины и одежду… Неотрывно вцепилось, я даже замерла… Словно это не я смотрю и не верю, а я еще благодушествую отдельно, не желая расставаться с такой хорошей иллюзией, и не желая поверить самому страшному… Я еще ничего не понимала, только сердце почему-то противно ухнуло… Спины, мышцы… Ну, чего в них? Только взгляд почему-то ухватился за них, за обычные спины как сумасшедший…

Сам взгляд ухватился, я не могла их оторвать!

Внимание!!!!! Они не монахини!

Боже мой…

Это ряженые!!!

Боже мой, боже мой…

И это…

Я покачнулась. Только бы удержаться и не выдать себя… Господи помоги!

Внутри у меня все взорвалось… Если б могла закричать, то закричала бы это, но рот словно зажало каким-то инстинктом. Это не монахини!!! Молчи!!! Это не монахини!!! Молчи…

Это…

О Боже!

Это тэйвонтуэ!!!

И я уже труп, просто еще это не поняла…

Глава 2

Никто не знает, когда они появились. Говорят — они наследники Древних.

Говорят, они собаки. Говорят, они не люди. Но это сказки. Кому это знать, как не мне. Они такие же люди, как все. Тэйвонту, Псы телохранители, хранящие абсолютную верность своему господину, волки в человеческом обличье, готовые бездумно выполнить любой его приказ, выращиваемые с младенчества в особом уголке Дивенора в беспощадных тренировках и таких же беспощадных приказах…

Безжалостные слуги знати и страшное молниеносные убийцы, живое оружие… На самом деле, эти люди правят страной. Смерть с улыбкой, — как называют их люди.

Я качалась.

Это смерть!!!

Все во мне качалось… Лишь теперь, я поняла, что меня в них поразило… Обе имели чудовищную четкость движений, которую почти не скрывали в этой суете…

Ведь, по сути, с того момента, как я очнулась, прошло не так много секунд.

Просто интенсивность процессов во мне накручивалась как бешенная, потому что я чувствовала, что "делать" надо мгновенно, сразу и сейчас, поскольку другого случая мне не представится…

А они были рядом — тронь меня рукой, и я мертва… И в упор все трудней было играть в эту дурочку и так легко проколоться… Тем более, когда в тебя внимательно вглядываются почти в упор, а внутри тебя все рвется, непокорное еще до конца сейчас железной воле… Словно после тяжелого сна, когда тело будто еще самостоятельно…

Она обернулась, словно что-то почувствовав…

Какой у нее тяжелый, внимательный взгляд, такой безжалостный, куда же я раньше-то смотрела!!!

Тэйвонту в одиночку мог убить голыми руками вооруженный отряд, даже не поперхнувшись… Они убивали даже закованного в тяжелые доспехи воина или рыцаря одним ударом голой руки… Я слишком часто видела, как ленивого, словно безобидного движения было достаточно, чтоб убить даже накачанного человека…

Я сглотнула слюну, когда они этого не видели…

По качеству тренировки это уже не были люди… Это была живая смерть, ее слуги!!!

Опасность вытеснила все из головы… Осторожно! Играй естественней! Настоящие монахини может бы, и порадовались, очнись я, но у этих другой интерес…

Почему-то я знала, что при малейшем подозрении на то, что я уже не сумасшедшая, я буду молниеносно и беспощадно убита любой из них любой ценой. Я могла поручиться за это своей профессиональной честью… Я слишком часто видела тех, кто готов к убийству и собирается сделать это… Они пульсировали напряженностью… Но они были здесь открыто? Кто их сюда пустил? Что они пообещали монастырю?! Я кожей почувствовала, что если проколюсь в какой-то мелочи и они заподозрят игру, я умру мгновенно и беспощадно… Тем более, что рука одной лежала уже на моем плече, отодвигая меня в сторону, чтоб можно было пронести шкаф… Ее рука была в мертвой зоне даже для мастера… Все во мне напряглось так, что я даже не знаю, как это выдержала…

Боже!!!!!!!

Ух, жива… Отошли, стали рядом… Такое бешенное, ликующее облегчение, что меня не убили… Мне стыдно за свое тело… Сердце колотилось как безумное…

Ах, это вошли другие…

Боже, кто я?!? Почему я ничего не помню, абсолютно ничего, мысль тяжелая и пустая… Я даже не могу сообразить, что делать… Я не помнила абсолютно ничего… Абсолютно не за что уцепиться, усилия воли не давали никакого результата, и даже уже вспыхнувшее куда-то проваливалось… По своей воле, сознательно, я упиралась в стенку… Мысли путались… Нет, это не спасители душ, эти монахини — мастера смерти, хоть и другой школы, чем моя…

Отошли еще дальше… Какое страшное облегчение я пережила, когда поняла, что жива — это нельзя описать… Сердце бьется, кажется, в висках… Ах, да, на меня смотрят люди… Я и не поняла, как они вошли. Так, и эти монахини помогают…

И тэйвонту мгновенно свернули бы мне шею… я была уверена… разумеется, так, чтоб внешне все выглядело благопристойно…

Внимание против воли притягивалось к ним, хотя я упорно, глотая слюну, пыталась на них не смотреть, ибо это могло меня выдать. Тэйвонту чувствуют осознанный взгляд… Но, словно преступник, притягиваемый неодолимым магнетизмом виселицы, я все равно их видела… Они сами и казнили, были и топором и палачом… "Старшая" монахиня была на вид стройней, подтянутей и моложе "младшей". Которая к ней, кстати, всегда почтительно обращалась.

Безошибочно можно определить командира звена, они не меняются… Как же я их ненавидела в детстве, когда впервые стала командиром диры… Ряса ее была элегантно перетянута так, что она даже в этом балахоне нагло смотрелась лучше, чем в платье, а движения ее и ее другой "подруги" — четкие, необычайно красивые и стремительные. Нет, они не меняются — такие наглые! Хоть бы маскировались еще… Я облилась холодным потом, когда поняла, что они снова идут ко мне…

Они словно плыли над землей во время урагана, легендарные убийцы и телохранители, тэйвонту, гроза и ужас Дивенора, Псы короля… Псы, да-да,

Псы… Что нужно тут Властителям Дивенора? Псы ведь не только охраняли, но и выполняли любое щекотливое задание Властителя… Что ему тут нужно, в забытом монастыре, ведь монастыри экстерриториальны!?!

У меня была истерика.

Почему-то мне показалось, что под рясой обычной монахини у них обоих было оружие. Странное напряжение и безумие сыграло со мной глупую шутку… Девочка словно отметила все оружие просто на уровне инстинкта, запечатлев его в сознании, — словно и не я бездумно знала, сколько у них оружия и что от них можно ждать… Даже не думая об этом… Это уже инстинкт без сознательных рассуждений и обдумываний… Все это просто возникло в уме, и все. А может это сумасшествие? Или напряжение всех сил при опасности? Кто я? Почему я здесь? Я еще не могла проснуться… Но мне казалось, словно я просто знала, сколько у них оружия, и какого. По самым ничтожным признакам угадывая его под рясой по кончикам проявившихся за долгий период времени случайных линий. Я просто сложила в уме уже автоматически всю выявившуюся для меня в работе от соприкосновения с рясой стандартную униформу тэйвонту и оружие тэйвонту под рясой, как опытный охранник может назвать даже тип спрятанного в одежде ножа.

Синтезировав в уме каждую обрисовавшуюся при натяжении рясы линию, и словно видя оружие под ней. Хотя в каждый отдельный период времени для него лишь на долю мгновения слабо прорисовывалась то одна, а то иная черта или ничего никому не говорящая точка — но соединенное вместе долгим навыком наблюдательности, оно было просто четкой видимостью спрятанного объекта. Я словно книгу по словам и буквам прочитала; чем дальше, тем яснее. Я просто "видела" оружие под рясой все отчетливее. Не воображала, а словно видела под непроницаемой рясой, как будто она была прозрачной. Это тоже была долгая тренировка.

Я видела это как бессознательный синтез высшей наблюдательности за весь период наблюдения, — я видела четко их тела, их эти униформы из специальной ткани, с их классическим распределением оружия под рясой, — хоть это и было невозможным… Кто же я? Каждый отдельный момент заподозрить и увидеть оружие было невозможно, ибо лишь на мгновение случайно вспухала ряса, не давая в конкретный мгновенный момент абсолютно никакой зацепки уму… Но тренированное наблюдать сознание охватывало и синтезировало автоматически полную картину во времени, охватывая ее словно всю. Словно я одной мыслью охватила весь отрывок фильма наблюдений в одно мгновение, наложив все точки, просто проявив… Так, прочитав несколько страниц, мы бессознательно понимаем, о чем речь в книге. И чем больше прочитаем, — тем лучше, а не наоборот, хотя одни охватывают раздельные слова, другие — страницы. Но и при раздельных словах каждое последующее слово дополняло предыдущее уже бессознательно, будто я их читала, выявляя все их стороны наблюдательностью, привыкнув разворачивать человека словно книгу.

Мне показалось, что я бы показалась монахиням таким же чудовищем, как и эти тэйвонту.

О Господи, они были уже рядом! Во мне вспыхнуло безумное ощущение опасности и все во мне взвилось… И мне приходилось силой удерживать себя на месте… Не дать им раньше времени понять, что я уже очнулась и все знаю!!! Но это было не так легко… Тело протестовало, чтоб подпускать их ближе… Глупый атавизм вообще порывался бежать прочь сломя голову от них… Такое спокойствие в центре и такой разнобой, своя реакция тела… Словно отдельно от меня, бежать ногами… Еле я их удержала… Оружие еще выпуклее и рельефнее словно проступило на их теле от их движения, и нагло кричало мне в глаза… Хотя нетренированный глаз, как ни смотрел, ничего бы не увидел, ибо у него эти выступы не очистились бы в произведение.

…Мелькнула мысль, что в этом я, как профессионал, не ошибаюсь. Другим краем сознания я одновременно отметила и это, надеясь в будущем извлечь из этого какую-то пользу о себе… Когда проснусь. Но сейчас… Сознание работало как сумасшедшее, ища, ища, бешено ища лазейки для спасения… Черт возьми, почему их еще и назвали телохранителями.

Какие-то они холодные были, привыкшие убивать, эти "охранники"!!!

Все вышли…

— Чурка безмозглая, — зло сказала рядом со мной "младшая", остановившись рядом со мной и кладя руку мне на плечо. Я вздрогнула, равнодушно поглядев мимо ее, дергаясь. О боже, какое облегчение, когда я поняла, что она не убивает меня — ей надо было бы лишь мгновение для этого.

— Сколько нам из-за нее здесь куковать! Когда ты уже сдохнешь! — зло сказала мне старшая. — Вот уж навязали работку — присматривать… Как ее нам перенести?

— Оставить здесь нельзя, — шквал лишь крепчает… — заметила младшая.

— А может… — сразу одновременно сказали обе и как-то сразу оборвали это.

Как-то воровато подозрительно переглянувшись, словно их обоих осенила какая-то гадкая мысль, и теперь они ее пробуют на вкус. Немного боясь ее.

— Несчастный случай?!? — подавляя нетерпеливую дрожь, спросила та женщина-охранник, что постарше. Она была возбуждена.

— Все равно ведь нам приказали ее мгновенно убить, если она очнется… — оправдываясь перед собой за свои мысли, сказала младшая. Или пытаясь оправдать то, что собиралась совершить. Так сказать, придать всему законный вид. — Любым способом и ни с чем ни считаясь, ни на какие приличия не обращая внимания! — со значением процитировала она, очевидно, чьи-то слова.

Внешне они являли собой мирную картинку двух людей, напряженно обсуждавших, как меня перенести и показывавших на окно. Жестикуляция, движения, все обмануло бы и меня саму, если б я сама не слышала их разговор. Который нравился мне все меньше и меньше.

Я же испытывала облегчение. По крайней мере, меня не собирались убивать тут же.

— Она сама себя убьет! — взмолилась одна из них.

Похоже, мысль эта была слишком дерзкой даже для них, и чтоб ее принять, им надо было высказать ее вслух. Не подозревая, перед кем они ее высказывают…

Словно нечто заставляло их раскрыть свои замыслы.

— А ты представляешь, какие волны бунта может вызвать это, если кто заподозрит… (Я напряглась — почему?) А так она сама уже почти сдохла и скоро умрет, — медленно сказала старшая. Словно пытаясь образумить младшего товарища. Но, по-моему, мысль ее захватила. Мне показалось, что она хотела, чтоб ее убедили… — Умрет и сама. Без всякого подозрения. Чисто. И все останутся чистыми и довольными, с чистой совестью. Это же идеальный вариант, а мы его нарушим! Мало того, ее безумие всем на руку, иначе из нее сделали бы героя. Да и приказа нет… Хотя отряд зачем-то прибыл…

— Так пусть она умрет сама! — горячо зашептала ей младшая. — Сама выбросится в пропасть — вон как почти всю стенку вышибло, как бушует… Ну? — она моляще посмотрела на старшую. — Мы только сломаем ей шею…

— Но нам приказали ее разрубить. (В голове у меня все помутилось — что это значит?!?) Она дора, без контроля оставить опасно… Хотя погоди… Но ведь ты помнишь, что было с ее матерью, Маэ, Убийцей? Хоть она и не была тэйвонту? Она очнулась, беременная, в могиле, сумела раскопать ее и вылезти на поверхность.

И выжить! И родилось Это… А что вытворял ее отец! Проклятая семейка!

Так, я знаю теперь, как звали мою мать, и она, похоже, была убийцей, — промелькнула бешеная мысль. Что ж, это хороший холодный душ против "милой девочки". В голове путалось, я что-то их не понимала… А эти две "монашенки" разговаривают, разговаривают, подкидывая различные сведения… Точно "небывалая" идея заставила их болтать без перерыва, чтоб скрыть внутреннюю неуверенность.

— А жених? То вообще чудо! Она и так была редкой гадостью, разрушительным ураганом, так нашла себе ужас. Одна гадость другую притягивает… "Мой маленький ураган"… — мерзко и ехидно процедила она.

— Ее, впрочем, разобьет о камни и так изуродует, что и мама не узнает.

Впрочем, мы же сломаем ей шею, — продолжала рассуждать старшая. — Случайный перелом при падении с такой высоты не редкость…

Такой высоты? Что это значит? Я насторожилась. Но ведь "окно" вот… Я на него так рассчитывала. Я заволновалась.

— К тому же к утру ее так изуродует о камни… Если останется что после падения.

— А потом, мы можем ее и разрубить. После похорон. Ничто не должно никого насторожить до них. Сжечь! Потом быстро сжечь тело! — возбужденно выкрикнула она. — По традиции… И не надо разрубать! Даже дора из пепла не восстанет.

Все будут довольны. Шея, мне кажется, будет достаточным контролем, учтя все последующее, и что внизу камни и ледяное бушующее море. Там и здоровому хана.

Под водой даже тэйвонту не оживет. К утру от нее будут клочья мяса. И мы первые, крича, побежим ее искать. И никто ничего не заподозрит… — быстро говорила она, потирая руки. — Надо только посоветоваться с Хай, как сделать, чтоб монахини все сами увидели, и потом бы божились, что она сама… Хай мастак на такие штуки. Подожди, я сейчас… Осторожно, она воспитана Радомом и у нее почему-то наш знак люты, хотя этого не должно было быть…

— Принеси веревку, — крикнула вслед младшая.

Зачем ей нужна веревка?!?

Глава 3

Несколько секунд бедный разум мой пробуксовывал и был полностью дезорганизован. Я даже не поняла, что меня могут убить прямо сейчас… А потом в пропасть на глазах у всех выбросится другая загримированная девушка, страхуемая веревкой. Она исчезнет в окне, а я полечу дальше. И когда монахини подбегут к окну, они увидят уже мой падающий труп, выкинутый из окна внизу. Я побледнела. Еще бы, услышать такое! Мелькнула даже паническая мысль, может действительно я сумасшедшая? Я не могла вспомнить сама себя! Мысли неслись, как кони. Более того — я совершенно ничего не помнила, как не старалась.

Дурацкий сон. И это вызвало шок моего ментального аппарата. Люди ведь на самом деле вовсе не вспоминают, кто они такие — они это просто всегда знают. Нет — осознают. В том чувстве, которое не имеет времени и протяженности, как молния мысли-чувства. И тут я в чувстве оказалась отрезана от воспоминаний своего "я", внутри что-то бродило, но не превращалось в образы. Это было унизительно беспомощно для меня. Но я не сдавалась, закусив губы до крови…

И, хотя сознание напрягалось в поисках выхода, оно ничего не могло родить.

Ничего!!! Я словно сама была отрезана от самой себя…

Я чуть не закричала от отчаяния: кто я?

Но, слава богу, умишка хватило этого не делать.

Я испытывала странное состояние… Я словно раздвоилась на две части. Одна билась в яростном и упорном бессилии, стремясь умом найти выход, но изнутри я была какой-то хладнокровной, точно спокойствие пронизывало собой все…

Спокойной, стальной и хладнокровной. Странным образом внутреннее спокойствие сочеталось с исступлением сознания… Это надо было почувствовать, чтоб передать хоть отчасти.

Я подумала. Точно, это был не покой, а такое страшное напряжение, когда поверхность просто замерла от чудовищного напряжения всех сил, точно зеркало отражая любой внешний звук… Словно такое напряжение духа, которое делает невозможным суетливость, говоря всему мелкому — ша! И все не в силах ослушаться перед этой мощью… Моя иступленная работа сознания словно имела в духе непоколебимую основу…

Я была какой-то слишком спокойной внутри… И взирала на опасность, от которой сейчас крутилось мое внешнее сознание, точно раздуваемое этой холодной и беспощадной силой изнутри, с какой-то глупой снисходительностью… Я раздвоена… Я больна…

Монахини, повизгивая, пытались вытащить из комнаты загнанные ветром в угол дорогие вещи, расчищая проход, чтоб меня можно было вынести отсюда. Тем более что их путь пролегал мимо окна. Вот еще две скрылись за углом, остальных скрыл большой шкаф. Все было мокрое от дождя, хлеставшего все внутри… Иногда он бил меня по носу и я фыркала…

— Она дора… — тихо сказала сама себе "младшая". И только тут я поняла, что слышу их, несмотря на шум ветра. А может, просто читаю по губам и почти незаметным движениям горла. — Ее воспитывали с детства…

Временами ветер был настолько нестерпим, что душил меня. Дышать можно было, лишь свернувшись клубочком, отвернувшись от ветра и закрывая себя. Я, задыхаясь, кашляла. Никогда бы и не предположила такое. Видимо, страшная сила ветра вызывала небывалое давление.

Но, все равно при всем этом, при почти невозможности бытия здесь, на сердце было очень легко. Вопреки урагану, вопреки моей страшной ситуации-ловушке и безвыходному положению, вопреки тому, что дело казалось безнадежным, мне было очень легко и спокойно. Я была обезоружена внутри потерей памяти, совершенно безоружна внешне и еще и беспомощно тщетна в своих яростных атаках сознания на ситуацию, но я смеялась. Точно кто изнутри с иронией и улыбкой наблюдал всю эту кутерьму изнутри, казавшуюся ему комичной и не требующей какого-то особого труда и усилий…

А ведь на самом деле я должна была собирать себя всю с дьявольским упорством, чтоб просто нормально думать и удержать распадавшиеся и убегавшие мысли, безуметь от одного усилия остаться нормальной и снова не скатиться в пропасть безумия! Просто на самом деле я это даже не замечала, настолько напряжение всех сил до безумия было привычно для себя. Я привыкла ломать свою слабость с презрительной улыбкой, ничем не выдавая внешне, с улыбкой посылая себя и своих солдат, уставших и окровавленных самый ад боя, будто все это нипочем, я бодрая, презрительная и свежая, берите пример с меня…

Эта полная напряженность всех сил, в сочетании с почти невозможностью выдержать все это; в сочетании с крайним напряжением, с просто чудовищностью необходимости ежесекундно преодолевать и ломать себя, вжимать до ничтожной крошечки в кулак всю свою волю, чтобы просто жить, чтобы побеждать, — была мне легка! И естественна. Все это, когда каждый шаг дается с чудовищным усилием, когда трудно просто дышать, — все это вызывало ощущение чего-то родного и хорошо знакомого. Точно вся жизнь такая была — яростная работа до конца, когда все уже упали, когда все вымотаны и остались далеко сзади, когда плевать уже на все — на здоровье, на боль, на жизнь, на все — и осталось лишь желание достичь… Борьба словно была моей стихией, повседневной жизнью, и повседневная жизнь — подвигом, а подвиг, подвиг — обычностью каждого дня. Я шалела от наслаждения и восторга, от боя и борьбы, от сражения с самой природой, с хаосом, с космосом, со стихиями, ласково шевеля плавниками…

Словно я возвращалась в детство.

Младшая тоже куда-то вышла, оставив меня одну.

Она тоже вышла!!!

С треском разлетелось окно.

Я безумствовала и открыто наслаждалась этим безумством, этим бешеным ветром, подставляя бешено хлещущим струям свое лицо!

…Но все же, наверное, остаток здравого смысла заставлял меня возвращаться к сегодняшнему дню. Не к этой бушующей, одуряющей, пьянящей меня смуте, которая затягивала меня, как маленькую девочку первое свидание, обещающее дюжину самых сладких предвкушений, а возвращаться к тому, как удрать отсюда, пока мне самой не сделали ноги… Сломав для страховки шею.

Она удрала, — скажут обо мне.

Тщетно кружила мыслью около — ничего не приходило в голову.

Надо было решать крайне быстро. Только вот чем решать? Чем решать не было…

Когда у тебя нет памяти, у тебя нет себя. Нет сознания. Я разрывалась на части… Одна, безумная, хотела просто наслаждаться, другая бешено пыталась давить мысль… Что делать, куда кидаться? Даже голова заболела от безуспешных усилий. В голову ничего не приходило, и от этого было дурно… Я пыталась упорно найти выход, упираясь в ощущение слабости ума и бессилия… Я закусила губы от своего бессилия… И все пыталась думать из последних сил… Я упорно сражалась и сражалась сама с собой, точно с тяжестью дурного сна при пробуждении…

Мне было хорошо, когда ураган ломал все, но надо было думать.

Я всегда ненавидела чувство бессилия и безумела от него, делая все возможное, чтоб победить… И сражалась теперь особо яростно со слабостью, заставляя себя качать сквозь сознание обстоятельства…

Я в монастыре, я в монастыре, я в монастыре… Меня хотят убить.

Но… Пока я напрягала свое сознание, я все так же тупо сидела, как глупая овца, не в силах подняться, и ждала, пока придут убийцы.

Сейчас они вернутся… И уже ничего не сделаешь…

Так протекли минуты, но я ничего не придумала… Да и голова, честно сказать, была какой-то тяжелой… Тяжелой для думания, легкой для безумства… Я рассмеялась в лицо ветру…

В конце концов…

Так уперто сидеть — это точно накличешь смерть… Иногда отход — это лучшее наступление, та же атака, если ты заманиваешь врага в ловушку… Вообще, отступление это мерзкое слово, я знаю только одно слово — атака! Всегда атака!

Когда ты уходишь, чтобы зайти в тыл, это все равно атака. Если ты не сломан, если ты полон решимости сражаться, то для тебя все будет — атака! Я хладнокровно переключила мозг, страшно хладнокровно, будто все вокруг и не грозило мне смертью… Злые могут подумать, что я просто не выдержала этой глухой и тягостной стены безумия и безмыслия… В общем, плюнула и решила отключиться, позволив себе хоть немножко удовольствия.

Но на самом деле после периода интенсивной мозговой атаки, долгой концентрации сознания на предмете, иногда полезно и переключиться. Дать поработать подсознанию. И тогда ответ придет неожиданно и в момент, когда ты не ожидаешь.

Так всегда бывает, если ты творец. Иногда нужно отпустить себя и дать волю чувству, чтоб чувство могло выявиться сквозь твой собственный ум. Когда ты вынашиваешь мышлением в подсознании мысль, ты первое время просто изучаешь, не получая результата, а именно засевая и напрягая сознание интенсивным, напряженным мышлением. В какой-то момент, если ты много творишь, если у тебя проблема, сознание само прикажет тебе переключиться…

Почему-то в этот момент пришло воспоминание. Но из самого раннего детства, словно выбитое откуда-то из памяти. Где я переживала сходное чувство. Я словно со стороны увидела израненного, обессиленного мужчину тэйвонту, который затравленно озирался назад, пробираясь по лесу. Он еле шел, цепляясь за деревья. Но стремился уйти как можно дальше. Как ни странно, я была маленькая, я была у него на груди — в специальной сеточке — тэйвонту, приставленные для воспитания и охраны знатных детей, в путешествиях носят их на груди как амулет, ибо тэйвонту это обычно воин от двух до двух с половиной метров в высоту и полтора метра в плечах. Ребенок висит в сбруе со свободными ручками и ножками, и видит все, что видит тэйвонту. Мало того — он участвует вместе с тэйвонту даже в боях, ибо громадному бойцу ребенок особо не мешает. Так, с полного постоянного наблюдения младенцев смерти и боев, начинается воспитание у тэйвонту. С младенчества приставляемые к какому-нибудь принцу как телохранители и воспитатели, тэйвонту выращивают его тоже как тэйвонту, разговаривают уже с маленьким, а он в сеточке, со свободными ручками и ножками висит и шевелит ими, наблюдая все окружающее. Тэйвонту — обязательно и мастер воспитатель, они умеют воспитывать из детей тэйвонту. Для громадного мастера тэйвонту ребенок не мешает даже в страшном бою — он действительно как амулет.

…Только на этот раз на груди у него была крошечная я. Не знаю, как и откуда я понимала, что за нами охотятся — только я не особенно волновалась, хоть и не умела ходить… Этот непрерывный бой сопровождал меня с самого рождения, и у меня самой, хоть мне было всего месяц, было несколько ран, бережно перевязанных.

— Черные тэйвонту… — хрипел он, словно обращаясь ко мне. — Дочка, черные тэйвонту.

Может показаться странным, но я вспомнила, что всегда помнила свое самое раннее детство — а вот более поздние годы проваливались. Я все еще помню чудовищную беспомощность первых месяцев детства. Вокруг шел бой, и я, откуда-то понимая, чем это угрожает, бешено хотела повзрослеть, впитывая в себя яростные схватки тэйвонту, в которых я была непосредственным участником, ибо была на груди то одного, то другого бойца. И мне часто попадало. Несколько раз я была ранена. Хотя бойца со мной обычно закрывали лучше, чем короля.

Почему-то мне казалось, что больше всего непонятные они хотят убить именно меня. Но, странно, я тогда воспринимала этот непрерывный бой, отчего-то начавшийся с самого моего рождения, как само собой разумеющееся. Это был мир, в который я пришла, и я не подвергала его сомнению. Тут дерутся всегда, дни и ночи напролет, дерутся в безумии схваток и смертей, значит, и я должна драться. Только с бешеной остротой и болью я, маленькая, ощущала свою неспособность сражаться вместе со всеми рука к руке и чувствовала себя обузой.

Только тэйвонту, йоги и их воспитанники помнят свое младенчество. Но я тоже помню. Я помню унизительное ощущение бессилия и яростное безумное желание овладеть всем. Я даже постоянно подражала окружающим на груди. Но и когда я осознала свое телесное бессилие, из моей души не вырвалось ни одной жалобы, ни одного плача и ни одного стона. Странный ребенок, я не плакала никогда. Я сама сцепляла рот. Израненная, я сжимала маленькие губы до тонких линий. Но я помню, что эмоциональная жизнь моя была особенно интенсивна в младенчестве.

Это был просто ураган любви и благодарности к взрослым. Любовь к матери захлестывала меня, когда она, суровая и усталая от боя, все же находила силы покормить меня, если удавалось хоть ненадолго оторваться. Я любила всю свою "семью", как ее понимала — два могучих бойца тэйвонту, беспрекословно подчинявшихся матери, и сама мать, такая хрупкая, суровая, презрительная и прекрасная для меня. Я яростно хотела быть такой как она. Хотела быть и когда она откидывала волосы, и когда хладнокровно убивала атакующих широкой полосой врагов, холодно встречая чудовищную лавину. Они встречали ее втроем. Всего трое. Четверо со мной. Мы все устали до смерти, кроме меня. Нас атаковали.

Лица тэйвонту были черные. Но мать была бодра и ободряла их, улыбаясь. Я чувствовала, как ей тяжело, ибо чуяла ее мысли, но она улыбалась. И во мне разгоралось бешенное, неудержимое желание быть такой, как она. И я навсегда стала такой, как она, в память о ней. Я запечатлевала в памяти каждое ее движение, повторяя их в уме до невозможности, параллельно с восприятием боя и не отрываясь глазами от обстановки. Я наслаждалась могучим духом хрупкой матери. Я даже привыкла голодать подолгу, ибо знала, что в бою мне все равно не дадут материнской груди.

Кричать, к тому же, было бесполезно, ибо в самом начале мне просто заткнули рот большой рукой, и я только злилась, задыхаясь.

Почему-то это тогда обидело меня больше всего, что мне просто не сказали. Не знаю, откуда пришло это понимание, но я откуда-то знала, что любой шум, когда мы оторвались от врага, был бы смертельным — я просто чувствовала взрослых. Я отражала их мысли, как стекло, хоть еще не так думала сама. А в бою, когда вокруг стояла матерщина, я пыталась повторять слова и действия своего тэйвонту своими ручками на груди, пытаясь визжать боевой клич и непонятные короткие высказывания, вырывавшиеся у окружающих. И мне было не до плача — на него реагировали, просто затыкая мне рот.

Мне всегда было не до плача.

Как ни странно — я многое понимала. Но на уровне мгновенных озарений. Я не мыслила — я приковывала свое внимание, полное, абсолютное, к проблеме, полностью забывая все. И получала мгновенное озарение смысла. Так же открывались мне картины моего прошлого воплощения. Но сейчас я помню себя младенцем. Я часами заворожено приковывала свой ум к действиям людей, пытаясь предугадать действия противника до того, как они случатся, пытаясь разгадать, куда попадет стрела или удар меча, что сделает атаковавший меня враг. Как ответит мой тэйвонту, ведь я находилась в центре боя у него на груди. Я не анализировала. Я просто приковывала внимание к проблеме. И она рождалась сама вне моего понимания. Как обманчива простота детского ума, отличающегося страшной глубиной, которую взрослые ограничивают игрушками! Я напряженно слушала слова всех, пытаясь разгадать их мысли и значения слов и повторять их, чтоб меня поняли. Иногда я просто вспыхивала яростью, когда тэйвонту не выполнял мой приказ, который я хотела выразить. Хоть это было глупо для ребенка, но я себя чувствовала не ребенком, особенно в минуты озарений. Язык я учила среди такого мата, когда нас пытались взять почти в непрерывных схватках, что у многих бы позеленели уши, услышь они это. Ругань у меня до сих пор связана с яростью и меня тянет убивать…

Это был мой мир, и я просто с самого младенчества приноровлялась к нему и другого не знала. И искала в нем радости, была счастлива и развлекала сама себя на груди бойца, когда бой слишком затягивался. Я просто жила, не думая, и не зная, что можно иначе. Мой идеал, впечатанный импритингово в память, был боец, и мне просто надо было им стать, и аппарат моего "я" хладнокровно подстраивался. Как дети усваивают родной язык, так я учила бой вместо языка.

Мой родной бой… Я помню и счастливые моменты — моменты передышки, усталая ласка матери и ее счастливые глаза, смотрящие на меня; первые попытки взять нож и бросить его; первый выстрел из крошечного арбалетика тэйвонту, с мощной пружиной и тремя вбитыми стрелами, убивавшими всадника; и первая победа над врагом, когда я, сняв с груди тэйвонту арбалетик, когда он не мог врезать мне по рукам, во время боя убила атаковавшего его врага и была ужасно счастлива.

Особенно когда меня похвалили — похвалы тэйвонту, воспринимаемых мной вроде как родных братьев, я очень ценила. Мои первые победы врезались мне в память навсегда — на них создавалась моя вера в себя.

Я помню, как изменилось и осветилось улыбкой лицо моего бойца, когда я спасла его во время страшного боя от второго напавшего черного тэйвонту.

— Будет толк, из нее, я говорю, будет толк… — счастливо сказал он. — Вырастет настоящая Властительница!

Глава 4

Я вернулась в настоящее.

Должна родиться мысль. Должна… Я уперлась. Я просто приковала свое внимание к проблеме, не пытаясь рассуждать, как когда-то в детстве. Ты закрутил психическую энергию, и она должна поработать… Мысль, творчество именно вынашивается… Без всякого ожидания, напряжением сознания. Не рассуждать, не конструировать, а направить внимание, чувство, сознание… Ты вращаешь мысль, наслаивая на нее, как на чувство, этот ком чувств… Усиливаешь осознавание проблемы, чувство, пока не осознаешь все в одной точке, не охватишь мыслью…

Не знающие этот секрет хмуро сидят себе, заставляя себя что-то кропать, соединять и конструировать, думая, что это творчество…

А на самом деле усилие напряженного мышления должны получить небольшую отсрочку, чтобы стать мыслью, именно дать время подсознанию на вынашивание мысли… Результат рождается не сразу, а они этого не понимают, пытаясь сразу получить результат, соединяя логикой, и сконструировать что-то фальшивое…

Если ты снова и снова возвращаешься к этой мысли, вынашивая эту мысль, спирально, то рано или поздно ты получишь озарение результата, подлинное живое творчество, рожденное духом, гармоничное с чувством задачей, которую ты хотел передать, а не произвольное, пустое для тебя… И ты будешь знать, что это настоящее творчество, и оно прекрасно… В идеале тебя просто озаряет.

Творчество разбивается на стадии, где первая — "напряженное мышление". Вторая — "инкубация" или работа подсознания, то есть просто вынашивание мысли, которое и есть напряженное мышление или долгая концентрация на проблеме без требования результата. Третья — "озарение" или, на самом деле, единая мысль-чувство, охватывающая явление, мыслечувство, в котором мы охватываем явление. Озарение это мысль. И четвертая стадия творчества — "воплощение" или перевод мгновенного мыслечувства в словесные или нотные структуры или иная детализация-воплощение чувства. Это охватывающее чувство мгновенно, оно есть чувство, оно в чувстве охватывает и понимает сразу все, соединяет в точке чувства тысячи причин, и передать его в картине, книге, просто последовательными словами, чтоб понял другой или же ты сам, когда чувство уйдет — это последняя стадия. Озарение есть мысль, просто мысль есть чувство.

Творчество есть вынашивание мысли. Просто результирующая мысль как чувство просто рождается напряжением Сознания. Напряженное мышление на самом деле не есть первая стадия — все творчество есть безумно напряженное мышление, вынашивание мысли. Просто рождение принципиально новой мысли оттянуто, как прыжком, это просто особенность мышления. Мысль порождает мысль. Но сама мысль есть Озарение, охват всего в точке, и смысл, и чувство. Она есть все, есть мгновение, когда охватывается все, тысячи признаков, причин, целей, намерений, как единой целое… Моцарт часто говорил, что он слышит всю симфонию в единое безвременное мгновение, охватывая ее всю мгновенно в чувстве… А симфония — это сотни тысяч нот и партии десятков, а то и сотен инструментов, причем последовательно звучащих. Такое слышание в точке симфоний, переживание всей жизни в одной точке перед смертью — все это одно из самых ярких выявлений природы мысли, которая синтезирует в чувстве тысячи причин и явлений, охватывая их одним мгновенным чувством.

Ведь, в самом деле — не словами же мыслим! Слова пусты без сознания, но мы этого иногда даже не замечаем… Только когда смотрим в книгу и видим там фигу, когда усталые… Слова только педалируют мысль, мы ими закручиваем сознание, чтобы получить определенное чувство сознания, сформировать его, ибо на самом деле слова — часть сознания, на которое наслоено некоторое сознание… Это словно выступающие снаружи грани кристалла, не существующие без него, как дырка без бублика. Каждое слово — это часто синтез всего сознания в целом, только с определенной грани… И, манипулируя словами, мы только пытаемся вызвать определенное модулированное мыслечувство из сознания.

Но если это мыслечувство новое, никогда не пережитое, не созданное организмом, то нам надо долго мыслить, чтобы вызвать в себе соответственную словам мысль.

Как целое. Одно из главных правил духовного роста — на пять минут чтения десять минут размышления. То есть, на пять минут чтения серьезной литературы давать не менее десятка часов напряжения сознания, напряженного мышления, вращая эти слова в сознании, концентрируясь на них, наполняя их сознанием, осознавая, вынашивая мысль, пока она родиться… Но и этого мало — нужно раскачивать, вращать в Сознании ее до тех пор, пока она не достигнет такой интенсивности, что охватит все твое сознание; усиливать как чувство, пока она не захватит и перестроит все внутреннее сознание целиком в соответствии с этим новым накоплением, ибо в сознании — едином чувстве — на самом деле многое взаимосвязано и нити от одного понятия идут к другому и не существуют без него. Нужно словно вызвать на эту точку все свои накопления, все свое

Сознание, чтоб мысль, впитав твое Сознание, стала таким образом тобой, вошла в твою индивидуальность навсегда, когда ты вошел-прошел через нее. Тогда можно сказать, что ты знаешь. Тогда ты не будешь вспоминать в минуту опасности, куда бежать и делать противоположное знанию!

Многие не понимают, что значит учиться. Для них "выучить" — пустое слово, навевающее тоску, ибо никто не знает в действительности, что это такое и с чем его едят. И как сделать так, чтоб знания стали чувством, стали незаметными, как родной язык, чтоб их не надо было вспоминать.

Они не знают, что подлинное знание вынашивается мышлением. Также, как и результат любого творчества, ибо новая мысль, полностью охватывающая явление в чувстве, и потому уже знающая все, рождается точно так же, как и совершенно новая мысль. Знание вынашивается мышлением — в этом секрет счастья великих творцов. Оно не учится. И такое познание радостно, ибо мысль — чувство. Чем больше мышления, чувства, тем интенсивней вынашивание знания, тем крепче оно.

Оно вынашивается до тех пор, пока вся модель явления не будет охватываться одной мыслью. То есть пока в одном чувстве тебе не будет доступно все знание.

И такое знание будет подлинным, оно будет неотъемлемым от нас, ибо на самом деле наша индивидуальность — это наше сознание. А наше сознание — это чувство.

И выношенная мысль и есть наша индивидуальность, ибо она есть сознание. То чувство, которое и составляет основу нашего "я", охватываю все нашу жизнь одной нашей мыслью в чувстве. Впрочем, в отличие от того, что они охватывают мыслью (чувством), у них и будет меняться личность в данный момент. Тогда как вся подлинная индивидуальность охватывает всю нашу жизнь, все мысли, переживания, ощущения, чувства в чувстве. Такой парадокс.

Чтобы выносить знание, чтобы оно стало таким, как родная речь, надо мыслить.

Пока модель, охват всего знания в одной мысли, охват одним чувством не будет сформирован, это еще не знание. Память мешает мыслить, знание как мысль уже входит в мысль, ибо оно есть сознание.

Нужно вращать в сердце мысль, будто горный бурный поток, который втачивает камень в расщелину, пока знание не войдет внутрь сознание на уровень чувства, пока не станет чувствознанием. Это первый закон учебы, и, самое интересное, при напряженном мышлении учеба становится не только радостной, но и живой, насыщенной чувством сердца, творчеством. Подлинная учеба — это умение перелить знание в чувство и наполнить им сердце… Чтоб ты уже действовал не думая, как, не думая, ты поворачиваешь домой. Когда ты просто будешь без рассуждений и вспоминаний знать, что это твой папа, или поворачивать бездумно налево, ибо там твоя дверь — это подлинное знание. Почему-то всегда, если ты вдруг на вопрос: "это твой папа?", ты ответишь: "не знаю", "дайте вспомнить" или "сейчас подумаю" — то люди прореагируют всегда одинаково. Не болен ли ты мальчик? — спросят негодяи. — Может, тебя надо связать? Но если ты ответишь так учителю, то никто не скажет тебе прямо, что ты болен… Я единственная, кто прямо тебе это скажет в лицо. Если ты вспоминаешь "знание", ты болен, мальчик! Заткни себе это "я выучил"…

Примитивно, но пока накопление не стало чувством внутри сознания, пока оно не выношено мыслью, пока мы мышлением не выносили внутри себя структуру сознания, расширившего его так, что всегда, думая, мы уже без рассуждений будем применять это накопление, до тех пор это не будет настоящим знанием.

Так и творчество — оно с познанием один и тот же процесс. Нужно запомнить четыреххвостку "напряженное мышление" — "инкубация" — "озарение" — "выражение" и запомнить, что все творчество является вынашиванием мысли.

Ты должен выносить напряженным мышлением (точнее сказать напряжением сознания, интенсивностью сознания) мысль, в которой в чувстве, как в лепестке лотоса, уже есть все твое произведение, в мгновенном озарении мысли охваченное чувством со всех сторон. Правда, "озарение" — как свидетельствуют все великие люди, — это только начало. В дальнейшем ты должен не только длить это чувство сколько угодно, но и мыслить в этом чувстве чувством… Моцарт рассказывал, как он буквально вдалбливал в себя понравившиеся мелодии, как они постепенно срастались напряжением мысли и концентрацией на них сознания. "Я, — писал он, — сочиняя в уме музыку, разгораюсь все более и более, и, наконец, дохожу до такого состояния, когда мне чудится, что я слышу всю симфонию от начала и до конца сразу, одновременно, в один миг!.. Эти минуты — самые счастливые в моей жизни".

Улыбнись! Ты должен слышать всю симфонию в один момент столько времени, сколько тебе надо…

Глава 5

Сколько я не сидела, я ничего не высидела. Только квохтать осталось. Мне ничего не пришло в голову… А секунды текли… Медленные секунды моей оставшейся жизни. А я так же тупо сидела… И даже не понимала, собственно, что я в монастыре во время урагана. Но было ощущение приблизившейся опасности и гибели. Поняв это, я снова напряглась, пытаясь осознать ситуацию. Что мне делать!?! Я стала метаться…

Но снова вспыхнула, видимо по аналогии, разорванная мыслью сцена детских воспоминаний…

Тэйвонту уходил от висевшей на хвосте погони, шатаясь, один! И я знала каким-то инстинктом, что смертельная опасность приблизилась вплотную. Мама и еще один тэйвонту куда-то исчезли. Опасность же стала нестерпимой. Даже по сравнению с моей "обычной" жизнью и обычной постоянной опасностью. Маленькое сердечко мое билось бешено, ручка сжимала арбалетик тэйвонту, оставленный мне.

Почему-то я не боялась. Но в глазах у тэйвонту были слезы, когда он взглянул на меня, и это меня "добило". Сама я плакала всего несколько раз, но я знала, даже в этом крошечном возрасте откуда-то, что тэйвонту не плачут никогда.

Нас преследовали не обычные бойцы, а дожуты. Черные тэйвонту, правоверные оборотни. Мы только что отбились от троих, и это был безумный бой мастеров. Но шестым чувством я ощущала, что сил у моего тэйвонту больше не было, а по голосам преследователей безошибочно, не считая, определила, что преследуют нас пятьдесят три. Просто знала мгновенно сама, не знаю как. И откуда-то знала, что это тоже тэйвонту, но черные тэйвонту. И на этот раз нам не было даже шанса.

Я почему-то ощущала чувства Дина, моего тэйвонту, будто всплески, доносившиеся до меня. Ему не было жаль умирать. А только жаль, что он не выполнил долг. Он не знал, жива ли Маэ — нас рассекли и оттеснили, будто волков, эти черные ужасные бойцы в бою. И это тоже ему болело… Его забота была в том, что он не сумел защитить меня, и он остро переживал этот позор, зная, что в лучшем случае, я умру вместе с ним. О худшем не хотелось думать.

Ум его лихорадочно работал, ощупывая все окружающее в поисках хоть малейшего выхода. Даже оставленная одна здесь, в лесу, я все равно погибла бы в свои считанные месяцы.

Голоса приближались… Дин, будучи не в силах уйти от мчавшихся сверхбойцов, поцеловал меня… Как ни странно, но я улыбнулась ему, хоть была не просто крошечной, а еще совсем несмышленым младенцем.

Я видела все глазами и мыслью Дина, слившись с ним.

Взгляд Дина упал на волчью нору… Обострившийся за месяц битвы слух мой знал, что там кто-то есть и сопит в пять голов, причем четыре маленькие, и они боятся…

И тут я вздрогнула.

— Волки! — неверяще прошептал Дин. — Волки!!!

Я ощутила импульс счастья идущий от Дина.

— Волки!!!

Я потянулась к нему, поняв, что он что-то придумал, и мы спасены, но он не обратил на меня внимания, и мгновенно был возле норы.

Я и опомниться не успела, как он снял меня с груди и положил меня в нору, так, чтоб это не было видно сверху, но и чтоб волчица не цапнула сдуру. Изнутри слышалось глухое рычание.

И исчез, прошептав, — Савири, прощай, я попытаюсь их увести от тебя…

Я как сейчас помню эти его слова… Хотя я не могла их помнить и понимать…

И не знаю как, но я поняла. И на глазах у меня, крошечного младенца, были слезы…

Я слышала, как он уходил… Слух мой обострился, а они не смогли даже предположить, что он оставит меня здесь… Некоторые сверхбойцы-дожуты, прошедшие здесь, не обратили на нору никакого внимания, ибо слышали там волчицу и пять волчат — а в этом они не ошибались. Прийти в голову, что пятый — это я, им просто не могло, ибо волчица была на месте. Тем более что тэйвонту все уходил и уходил от них. Я слышала, как там то и дело вспыхивал бой. Он подымался куда-то в горы…

В каком-то озарении я чувствовала его мысли на расстоянии и знала, что он на ходу смастерил куклу, завернув ее полностью и повесив на грудь, будто это была я. И что ему все труднее уходить и сражаться, и он держится только тем, что его честь не могла позволить, чтоб обман открылся и меня нашли…

А потом я вдруг словно его увидела его же глазами, — стоявшим на краю пропасти, внизу которой мчался могучий горный поток… Выхода у него не было… Его зажали, и без того уставшего, на узком пятачке.

И я скорей почувствовала его презрительную улыбку врагам, когда он, израненный и полумертвый, сжавшись, будто хотел защитить ребенка при ударе собой о воду, хладнокровно шагнул в пропасть…

— Савитри, прощай, — словно дуновение ветра донесло до меня его шепот. — Я люблю тебя, Савитри!

И я беззвучно плакала о нем, вздрагивая, сжав губы, хотя крошечный младенец не мог этого сделать…

…Не знаю, сколько я проплакала, словно омертвев от горя… Знаю только, что в какой-то момент очнулась, поняв, что мои слезы кто-то вылизывает, пытаясь успокоить. И я отчаянно прижалась к ней, вцепившись в нее ручками, не в силах, ибо горе мое, хоть сердце было крошечным, было настоящее. Я знала — Дин умер.

И сделал это ради меня. Одной из его мыслей было, чтоб я никуда не вылазила отсюда, пока навсегда не уйдут банды и тэйвонту.

Я не сразу поняла, что та, кто успокаивает меня, плачущую, — волчица. Вернее — тогда я этого и не поняла до конца — просто воспринимала ее и все.

Волчица, словно поняв опасность, утащила меня в глубину норы и вылизала всю, что я перестала пахнуть. И, словно понимая, затерла телом, вылезши следы.

Может, это вышло случайно.

Дальше воспоминания мои разорвались… Я откуда-то знала, что пробыла с волками меньше месяца… Я видела только обрывки, как пью молоко волчицы, как рычу, как мать переносит меня с другими волчатами в другое место. Потому что там было слишком много рыскавших людей… Я прекрасно понимала волчат и чувствовала себя полноправным членом семьи… Я играла и боролась с волчатами… Я никогда потом не боялась диких животных. И волчица учила меня охотиться, как и всех… И я бегала на четвереньках за короткий срок со скоростью волчонка или щенка, способная так же гонять неустанно, как и они. К тому же маленькие мышцы мои, тренируемые тэйвонту, были так же сильны, как у волчат, а не как у младенца. Пол месяца, проведенных с волками — в детстве большой срок.

Я видела обрывки воспоминаний, как моя настоящая мать, — все так же уходящая с одним оставшимся в живых Ханом, от врагов, но уже постаревшая, сдавшая и почерневшая от горя, но все же выжившая — как мать нашла меня. Вернее, как я сама выползла к ней, уловив ее голос и запах и что-то вспомнив.

Я вылезла, рыча, прямо на них. Я до сих пор помню их глаза!

Боже, что это было!

Мать и плакала и смеялась, прижимая меня к себя, когда поняла, что это я, так что Хан сказал, что она сошла с ума. Пытаясь меня отобрать… Но она просто не могла успокоиться, выцеловывая мое пахнувшее псиной лицо, и смеясь, когда я рычала… Я помню, я была облита слезами, и подкидываема, и прижимаема крепко к себе… Они наткнулись на нас случайно, ибо это была совсем иная часть местности, за полсотни километров от той точки, где меня оставили, уже в глуши, где не ступала человеческая нога. Они оторвались на этот раз надолго…

Я еще помню, что волчица не хотела отпускать меня наружу, и держала за кожу, рыча и желая меня оттягать за глупое желание… А потом бросилась на мать, пытаясь отобрать меня. Но тэйвонту, словив ее, как щенка за шкирку, хорошо оттягал ее. Но не убил, потому что я кричала ужасно…

Впрочем, об этом вскоре все забыли в жестокой круговерти дней. Я перестала рычать и произнесла в два месяца и пять дней первое слово, и оно было — мама.

Правда, Хан подозрительно отвернулся с непонятной ухмылкой, когда моя мама радостно ему сказала, что это слово было первое. Правда, о том, какое слово было первое, он наотрез отказался говорить. Вокруг стоял такой мат. Чего в шуме боя с отбросами не почудится? Впрочем, Хан проговорился, что это было нечто короткое, вроде — "бей!".

Было не до волков, ибо охота на нас вдруг вспыхнула с новой силой уже в иной части Дивенора, когда мы думали, что ушли. Я перестала рычать и скалиться на Хана, разве когда злилась. И все забыли об этом — теперь с мамой было несколько других бойцов. Правда, я об этом им все же иногда напоминала, характерным жестом обнажая зубы в злости и ярости, а один раз завыв в ответ на далекий волчий вой. Мама только вздрогнула, но Хан, ее тэйвонту, сказал, что это пройдет. Зато я после волчьей стажировки хорошо бегала на четвереньках, и умело пряталась и затаивалась во время боя сама. И отлично вынюхивала свежие следы. Мама ругалась, а Хан и несколько тэйвонту и люты, которые были теперь с матерью, хохотали надо мной во все горло. Я злилась, ибо не понимала, почему надо мной хохочут. И называют оборотнем. Хоть все тэйвонту в принципе подобное могут. Вынюхивать след… Помню, как раз, услышав далекий волчий вой, я так заволновалась, потянув маму за собой в сторону, что взрослые все же послушались меня. Ибо волки передали, что идет большой отряд людей с севера, передали воем, как всегда общаются между собой все пары волков…

И бои, бои, непрерывные бои, где уже никто не удивлялся, что я сама стреляю и уворачиваюсь от стрел в три месяца, ибо меня убили бы уже на первом месяце, если б я не научилась отдергивать головку, когда другие еще не могли ее держать! Все казалось возможным в этом невозможном аде, и день жизни в бою шел за год младенческого покоя. Все, кто выжил полмесяца, могли считаться стариками. Я выжила полгода. Впрочем, особые методы тэйвонту, направленные на то, чтобы использовать все возможности младенческого роста, влияли на это… А ведь дети в это время шутя осваивают языки, любые мастерства, любые знания и умения на внутреннем уровне, такие как мгновенный счет…

Воспоминания резко оборвались… Впрочем, мелькнувшие картины на самом деле заняли всего несколько секунд, вспыхнув такой чередой картин, как многие перед гибелью вдруг видят в одно мгновение всю свою жизнь… Такие люди обычно рассказывают, как в момент гибели словно вся жизнь их оказывается в одной точке, одном мыслечувстве, когда вдруг странным образом оживает инерция всех мыслей, всех направлений мысли словно в одной плоскости здесь и сейчас, вместе со своими чувствами, жизнью, восприятиями, детскими мыслями… Они не последовательны, эти воспоминания, а здесь и сейчас все…

Мысль моя вернулась к настоящему. Вернее, я даже не сразу поняла, где нахожусь, разрываясь, точно между сном и бодрствованием в дурной подавленности и тяги, когда ты вроде сумасшедшей, и не можешь управлять собой — мысли путаются, и реальность не приходит. С трудом я поняла, что меня ждет смертельная опасность там.

Я осторожно оглянулась.

Ураган, они скоро будут здесь!

Глава 6

Какой-то ужас охватил меня, когда я поняла, что тэйвонту собираются меня убить, а я до сих пор сижу одна, и ничего не сделала. Время словно растянулось для меня, и я даже в ужасе не знала, сколько я так просидела… Может секунду, а может час — я не верила времени. Ибо, когда я погружалась в мысль, я его не знала. Я могла пережить жизнь за секунду и лишь раскрыть небольшую мысль за час. Прошлое не требовало времени, построение мысли его не знало, и отмечался только сдвиг мысли.

Я чуть не завыла, ощущая какую-то тяжесть в уме. Сейчас сюда придут враги, и они…

Ураган безумствовал, вырывая окна, но кроме меня тут больше никого не было…

Я огляделась, твердо дав себе слово встать…

Точно какая-то злая сила удерживала меня и не давала мне сосредоточиться на настоящем.

Я встаю, уверяла я себя… Я встаю… Я напрягла все силы внимания… Пытаясь вспомнить, как победить тэйвонту…

И снова впала в размышления, которые почти сомкнулись на той точке, где разорвались — словно они текли где-то отдельно от меня.

…Я, наверное, сумасшедшая, если думаю о такой чепухе перед смертью — наконец подумала я. Словно кто-то начало моей новой беспамятной жизни решил предварить знаниями о том, как надо мыслить. Знания словно вливались в меня рекой.

Впрочем, я, наконец, поняла, что все пронеслось почти мгновенно и неожиданно.

Хотя в принципе могло занять и часы, когда я отключалась в полусон.

Но я обнаружила часы, которые раньше не осознавала, хотя они висели передо мной. И поняла, что прошло лишь сорок секунд, когда убийца тэйвонту вышла, а мысль вообще не заняла времени.

Откуда это во мне?! — вспыхнула мысль во мне. И также мгновенно я словила себя на том, что уже просто наслаждаюсь ураганом, выбросив, как ребенок, тревожащую меня мысль из головы. О том, что надо искать пути спасения…

Я любовалась ураганом…

И не могла себя заставить думать в нужном направлении — мысли сходили с рельс и виляли в непонятных мне направлениях. А когда я хотела вспомнить о деле, то вдруг понимала, что я теперь прикована к стрелке вниманием, с замиранием сердца ощущая, как она движется, без всякой иной мысли во мне. Секунды текли, а я только вздрагивала от этого без малейшего смысла…

Как только я переключалась мыслью на другое, я прямо переключалась на ураган.

Наконец, я поняла, что еще не совсем владею собой, так и не вырвавшись из стягивающего жгута безумия. А может и все "воспоминания" были галлюцинациями, навеянными разговором о моей маме?

Я снова не заметила, как переключилась на наслаждение ураганом. И сидела с открытым ртом, жадно вдыхая его…

Безумие, безумие, безумие…

А может, это то единственное, что осталось мне перед смертью? — наконец здраво подумала я. — В конце концов, я хочу просто бездумно любоваться ураганом! Я хочу! Соблазн был таким нестерпимым, таким невинным, таким сладостным, что я не выдержала. И бросилась в это наслаждение как в омут. Как можно думать о какой-то чепухе, какой-то смерти, когда эти облака такие красивые?!? Может быть, это позволит мне хоть как-то отвлечься и что-то придет в голову — оправдывалась каким-то краешком перед собой я.

Но это было вранье. Наглое вранье себе…

Что я могла сделать, если ничего не приходило? Вообще? Даже кто я такая? И как брать ложку? Единственное решение — отвлечься и попробовать снова… Главное, поставить своему подсознанию цель мощной интенсивностью сознания. Если раскручивать эту неясную цель уже как ответ через свое сознание, наращивая ее, вращая в своем сознании, как кристалл в растворе, у тебя нет сил… Если сознание отказывается работать — смени пластинку, но мигом вернись, как почувствуешь интенсивность… И вкладывай, вкладывай, упорно вкладывай в эту цель живую воду сознания, поливая им этот росток, растя мысль прикосновением сознания, заставляя этот новосформированный центр сознания внутри работать самому… Гений это упорство мысли в избранном направлении…

…Отсюда, из угла, куда меня закатил и вжимал в стенку буйный ветер, мне была видна только крошечная часть ураганного неба. Видимая сквозь безумно метавшиеся и грозившие сорваться на меня железные тяжелые ставни, из угла казавшиеся почти игрушечными, настолько легко ветерок играл пудовыми железяками. Но я хотела видеть всю картину! Значит, мне надо было поближе к окну. Чтобы видеть весь ураган! Бушующие просторы, когда приоткрывается космичность природы. Когда кажется, что вся вселенная рушится на тебя. А ты противостоишь всему миру. Ты побеждаешь его. Ты жадно вдыхаешь безумие урагана. И для всего этого мне всего-то надо было подобраться ближе к краю.

Но черта с два! Ветер отжимал и откатывал меня, словно перышко, сбивая с ног.

Обозленная на несправедливость, что, имея пирожок совсем под носом, я была не в силах его укусить, я начала кидать в ветер попавшиеся под руку предметы, завизжав от злости. Но он, словно в насмешку, швырял их в меня обратно, так что мне здорово попало.

Не в силах выносить ощущение своего бессилия, и буквально шалея от ощущения того, что я не сумела нечто-то сделать, я начала выискивать способы подобраться ближе к окну. На этот раз я была разумной. Вжимаясь в пол, в каждую трещинку, я поползла навстречу урагану, вцепляясь, буквально вонзаясь руками в каждую неровность, каждую трещину. Я преодолевала сантиметр за сантиметром, меня отбрасывало, но я была упряма. И начинала снова. И, наконец, подобралась уже к самой цели, вцепившись в край.

Да, зрелище было чудовищным, и меня не разочаровало. Я буквально захлебнулась от восторга. Я смеялась, подставив лицо ветру! Я плакала! Я была несказанно, самозабвенно счастлива!

Клочья облаков бешено крутились, как в калейдоскопе. Лежа на полу, отчаянно вцепившись в ощеренный выбитыми камнями край, раскачиваемая ветром из стороны в сторону, я изо всех сил закидывала голову к небу. Иногда мелькало солнце, но оно казалось мне скорей безумным, чем нормальным. Особенно красивыми были бешеные скрещения молний при живом солнце. Рев, свист, шум, треск ломающейся левой башни — все радовало меня… Отсюда открывался такой простор!

Но какая-то совершенно бестактная и похабная часть моего "я" все же спросила — это все хорошо, но как же отсюда выбираться? И вдруг меня озарило. Это же выход! Почему я не поинтересовалась, куда он идет? Тупица!

Ураган бушевал.

Впрочем, другая часть моего "я" с таким самоопределением была решительно не согласна. И совсем не собиралась отказываться от праздника урагана, который так редко бывают в жизни. Но я быстро сломала ее сопротивление.

Вот он ведь выход! Какая я дура. Сколько там у этого замка может быть этажей!

Осталось совсем немного до свободы. А там ищи меня свищи! В дурмане я совсем забыла про милых дам, ушедших совещаться. Теперь уже сосредоточенно и быстро я подтянулась на руках к краю выломанной стенки, и внимательно глянула вниз.

И глухо ахнула.

Низа не было.

Точнее теоретически он был, конечно. Где-то там, внизу. Но его не было видно за той мокрой пеленой из мелкого режущего дождя и снега, вернее их противной смеси, которая появилась совсем недавно и уже талантливо и трудолюбиво забивала дыхание совершенно, проникая прямо в легкие. Глупая надежда исчезла, как дым вместе с упавшим в пропасть сердцем. Это был не замок. Это был монастырь. И я знала, где он. Ибо он был единственный в Дивеноре, который стоял на каменном пике высотой около двухсот семидесяти метров. И был маяком, устремленной в небо пикой возвышаясь над морем. Выхода не было, потому что подо мной была пропасть… Глубиной минимум в двести пятьдесят метров. Над которой нависала, выступая за скалу, жилая часть монастыря.

Ее специально вынесли над почти вертикальной скалой с этой стороны, чтобы создавалось ощущение, что она парит в воздухе. Чтобы люди могли молиться и любоваться бесконечностью — так часто думала я. Ибо вид отсюда открывался поистине безграничный…

Надежды не было никакой…

Это был остров.

Даже не будь тут никого, спуститься в ураган с обдуваемого пика значило стать птичкой, сиганувшей с несколько сотен метров и подхваченной ураганом.

Но если пик и возвышался над морем, то это не значит, что внизу было море.

Выступающая каким-то чудом из океана скала была окружена несколькими рядами каменных рифов, буруны которых надолго отбивали охоту продолжать знакомство с островом случайных мореходов. Провести лодку сквозь полосу прибоя, не разбившись и не будучи разорванным на бурлящих камнях (если вплавь), могли только специально обученный монахи, хранившие свой секрет, и то в полный штиль в ясный солнечный день в момент прилива и только в определенные часы определенных дней. Здесь погибли тысячи беглецов… Пересечь пояс каменных бурунов даже теоретически было невозможно. Даже вплавь. Во всяком случае, о таком никогда не говорили, а желающих было много. Дело в том, что из уединения, напрочь отрезанного от грешного мира, монастырь за века превратился в религиозную тюрьму, куда отправляли неугодных под видом пострига. Узкая одиночная келья с видом на окно, которую невозможно было покидать — вот и все, что оставалось узнику. Здесь были два монастыря по разным краям пика — сейчас оба женские. Где коротали дни в упоительной молитве бывшие жены, неугодные сестры-наследницы состояний, а иногда даже и потенциальные королевы. Вместе, конечно, с искренно верующими. Своими сочувствующими. Иначе они тут сошли бы с ума.

Обслуживали монастырь несколько грозного вида аскетов-воинов. Которые и перевозили на остров-скалу вновь прибывших и припасы с небольшого голого островка в метрах трехсот от самой скалы. Который затоплялся приливом. Этот островок был притчей во языцах для несчастных. Каменный, он был абсолютно гол и отлично просматривался с башни. Именно на нем высаживали незадачливых искателей Бога и выкладывали привезенные припасы. Сами монахи ни с кем не контактировали. Ибо забирали людей, только когда корабли уплывали. А было это раз в год.

Уплыть на корабле тайно было совершенно невозможно.

Привезенных людей монахи доставляли во внутренний грот, где их потом забирали монахини. Так аскеты не контактировали и с монахинями. Из грота пещерный ход вел прямо на южную, более пологую сторону скалы. Откуда, прямо по стене и подымали на веревках вновь прибывших и продукты. То есть постоянного хода не было. Попавший сюда навек оказывался отрезанным от мира. И мог выйти отсюда только одним путем — ногами вперед. И с песней. Монахинь. Они всегда пели покойнику отходную.

Частые грозы и хитроумно выдолбленные в скалах резервуары с водой обеспечивали монашенок питьем в достаточном количестве. Мало того, несколько террас на вершине позволяли даже выращивать овощи и злаки. Тем более, что по закону, монахи и ели мало — кусочек хлеба там, фрукт какой-нибудь и вода. Не к чему думать о мирском. Надо о душе заботиться. А если продуктов не хватало, то старшая настоятельница объявляла долгий пост. До следующего года.

Впрочем, аскеты периодически передавали дамам выловленную рыбу, которую ели в сушеном и соленом виде…

Такой была жизнь. Море, море вокруг, зато хорошая, одна из самых лучших и самых древних религиозных библиотек. Но даже если захочешь выпрыгнуть в море, то все равно попадешь на камни… Рыбкой… Только одна сторона скалы волнорезом выходила в море, но над ней как раз и не было никаких зданий. Вот таким был этот веселый монастырь.

Впрочем, насколько я знаю, люди в нем не печалились, а вели интенсивную духовную и научную жизнь, которая здесь, лишенная начисто соблазнов, просто кипела.

От отчаянья я застонала, опустив голову. Мне-то долгой и интенсивной духовной жизни никто не обещал! Теперь голова болела, а тут еще этот давящий ветер забивает легкие всякой дрянью. Снова я оглядывала замок, ища хоть какой-то зацепки и запоминая каждую мелочь. Впрочем, я запомнила все с первого раза.

Просто осматривала еще и еще раз, надеясь — может, что-то и пропустила в этой пляске.

Я находилась на самом нижнем балконе, который висел почти в воздухе, выступая метров на десять над вертикальной скалой. Причем механически я отметила, что он был "невысок", в смысле того, что обрывался он в никуда всего на четыре метра ниже от меня. Имеется в виду, что мой балкон над пропастью был нижний, им как раз и заканчивался выступ монастыря. Почему-то сознание радостно вцепилось в это, будто это несло за собой какую-то надежду.

Инстинкт работал…

Так в голове сумасшедшего иногда происходят ложные выводы, когда из факта, что бутылка упала, вдруг получается, что наступит зима; это выводится с полной убежденностью и полным незамечанием несоответствия, произвольности логического звена; так, попав в безвыходную ситуацию, человек сдает, и некоторые вещи обретают вдруг несвойственную им значимость, когда человек не замечает, что это самообман и за ними пустота; так обреченный на смерть, лишенный всякой надежды, начинает вдруг радоваться людским шагам, улыбаясь и смеясь, твердо убежденный, что вот идут спасители, а не палач. Так вещи приобретают ложный смысл, и безумец вдруг хватается за змею, потрясая ей как знаменем и знамением, непоколебимо уверенный, что это доктор пришел. Впрочем, таких еще можно лечить, но когда лишенные распознавания люди радуются пустым властолюбцам как соломинке и спасению, тогда трудно, ибо эту болезнь не видно.

Но я до этой стадии пока не дошла, и доктора нигде не видела. Зато упорно изучала скалу во время случайных просветов дождя, а также расположение всех бурунов и камней внизу, восстанавливая обрывки картин в сознании. Боец моего уровня мог сложить в сознании целую картину того, что происходит за его спиной, просто через искаженные отражения картины в бликах чужих доспехов во время боя. Видя абсолютно нормально, что происходит сзади его по сотням маленьких кусочков в тусклых отражениях доспехов. Ибо он был так тренирован, что по частям будто бы автоматически складывал всю картину сзади, будто это было цельное зеркало, а не разорванные искаженные отражения… Он так был тренирован, что он уже не комбинировал их, он просто "видел" в воображении в тысячах зеркал. Хотя для этого требовалась дьявольская тренировка…

А уж составить точную карту через разрывы облаков, было вообще раз плюнуть — это даже не замечали — просто видели сквозь туман и все. Все кусочки виделись такому человеку вместе, лишь накладываясь… Это было нужно любому бойцу, когда нужно было по ничтожным ухваченным взглядом частям мгновенно построить в уме всю карту захватываемого здания или портрет мельком виденного сквозь толпу преследуемого человека…

Изучала я долго и упорно, забыв все, где я и почему. Сработала привычка… только стоило начать, и сознание тут же втянулось в терпеливое привычное наблюдение… Это было сильней меня… За это время можно было обойти замок вдоль и поперек и так естественно убить полк солдат, что бы никто и не заподозрил, что их кто-то убил. А не только такую дурочку, как я.

Успокоилась я только тогда, когда вся скала со своими неровностями лежала передо мной в уме, как на ладони, словно она была часть меня, и я ее просто видела внутри всегда. И пока все буруны, рифы и рифики не стали знакомы мне как свои пять пальцев, что я б там и ночью не заблудилась.

Ну что ж, пора вернуться назад и попытаться проникнуть в замок, — подумала я. — Может что-то там удастся найти. Я уже хотела отпустить руки и дать ветру скатить себя в угол, как какое-то неясное тревожное чувство помешало мне это сделать. Я подчинилась ему так же привычно, как всегда. Только позже я сообразила это "как всегда". Это было уже что-то, показывающее, что у меня выработался инстинкт на опасность. Из этого можно было кое-что извлечь. Но сейчас я просто подчинилась ему, оставив анализы на потом.

Медленно-медленно я повернула голову и захолодела. Я встретилась почти в упор с пронзительными глазами младшей охранницы…

Глава 7

Видимо, она уже давно с интересом наблюдала за мной. Боже, какая я дура! Вот действительно сумасшедшая! А может, я сумасшедшей и осталась и всегда так себя веду, только забываю прошлое?

Более того, она сумела почти незаметно, несмотря на ураган подобраться почти впритык ко мне.

— Ну что, насмотрелась? — ласково спросила охранница. По-моему, ее звали Нира, как я поняла из разговоров. — Не долго тебе терпеть осталось!

Она хотела ухватиться за мою ногу. Не знаю, какой они там план придумали.

Может бороться со мной на краю пропасти, на глазах у всех удерживая меня от падения, чтоб я, несчастная и глупая, потом вырвалась из спасительных объятий и сама кинулась в пропасть…

Это можно… если хорошо ударить…

Почти автоматически я заехала, лягнув ногой, ей сандалией прямо в лицо. Даже если она и хотела, она б не смогла защититься, поскольку нельзя было отпустить руки. Ураган сорвал ее и отбросил к стене. Ветер довольно основательно приложил ее голову о стенку. Вот, не надо отрывать руки от пола, когда ползешь навстречу урагану, — мстительно подумала я. Будет тебе наука.

— Ах, сволочь! — выплюнула она. — Ну, погоди!

Тут я заметила, что в этом большом зале кроме нее еще три простых монахини.

— А вы чего стоите?! — злобно закричала она им, словно это они были виноваты. — Немедленно позовите Сару и Анэ. Вы что, не видите, что она хочет выброситься в пропасть!!! Живо, быстрее, быстрее!!!

— Ах ты с…!!! — подумала я. — Вот, значит, что ты мне придумала! Да и я сама подставилась, как дурочка.

Как только монахини выскочили в дверь, "охранница", — какое издевательское слово для ее миссии, — выхватила из одежды небольшой арбалетик и вскинула его на меня.

Среагировала я совершенно бездумно и мгновенно, с силой толкнув ногой один из тяжелых кусков стены на тэйвонтуэ, и автоматически перекатившись по полу вдоль края, перехватив руки и повиснув уже в стороне. Чудовищный напор подхватил глыбу, словно в замедленной съемке бросив ее на женщину, так что она была вынуждена откатиться в сторону.

Стрела все равно прошла там, где секунду назад была моя голова. Вбитая бесконечными беспощадными тренировками и боями реакция все же спасла меня…

У нее была отличная реакция, поскольку, перекатившись по стене, она снова выстрелила. Очевидно, это была двустрельная или даже трехстрельная дожутская или аэнская штучка тэйвонту. Помню, в детстве у меня тоже была похожая.

Скольких я тогда из нее убила…

На вскинутую второй раз руку я среагировала также бездумно. Правая рука моя разжалась, и ураган мгновенно сам развернул меня. Напор ветра видимо сбил и ослабил стрелу, так что она только слегка задела меня, пробив одежду…

Благословение моим учителям, если б не их беспощадность требований и тренировок, мой скальп сегодня бы лишился меня!

Дальнейшее все происходило словно вообще без участия моего сознания — я наблюдала это словно со стороны в вдруг резко замедлившемся времени.

Тэйвонтуэ, а это была она, все еще перекатывалась по стене, уходя от того большого камня. Она не могла просто рвануть прочь, потому что ветер вжимал ее в стену и она все равно была бы вжата в стену плечом, и трение о стену сбило бы скорость ухода, а то и вообще дезорганизовало бы ее; а потом ее задел бы летящий камень, бывший уже близко. Расстояние было уже слишком маленьким.

Потому она двигалась змеиными перекатами, как мягкое колесо, после выстрела вжавшись лицом в стенку.

Я предчувствовала, что она станет стрелять еще раз, когда перекатиться, и задохнулась от возмущения. Странно, при этом я была абсолютно спокойной. Время словно замедлилось, и видела все словно четкими медленными сменами фрагментов.

Рука моя словно сама собой нащупала шаткий камешек в разломе, я бессознательно дернулась, вырвав его. И, словно продолжая движение, метнула его в жертву, подгадав с ветром. Жертву… Послав камень как раз, когда она оказалась спиной ко мне… Так, что она даже не почуяла броска, даже со своей дьявольской реакцией… У меня было такое ощущение, что это бросила не я, бросила точно, словно заранее зная, куда он попадет. Словно небольшой простой камень вдруг стал орудием смерти, и я уже заранее знала, как он ее убьет, и я вдруг даже сама похолодела от этого нежданного превращения. Это было так тягостно, будто ты увидела нечто нечистое и неприятное в себе, такой хорошей бедной девочке.

Он ударил ее, когда она была лицом к стене, и она ничего не видела, спасаясь от предыдущего громадного булыжника, сорванного мной, как раз шлепнувшего в стену и отскочившего на нее. Ничего страшного он, мой маленький камешек, конечно, причинить ей не мог. Даже приглушить толком. Но она как-то вдруг неестественно обмякла и остановилась в своих действиях, уткнувшись лицом в стенку, будто жалуясь ей в чем-то…

И тогда я прыгнула на нее, поддержанная ветром, так что вбила ее еще раз в стену, стараясь оглушить. Я знала, что если это тэйвонтуэ, то эта задача безнадежна для обычного человека. Но у меня не было иного выхода. Странно, но она даже не сопротивлялась… О Боже! Что за черт! Мгновенно развернув ее, я увидела ее удивленные и будто в чем-то обиженные, широко раскрывшиеся глаза, будто уставившиеся в одну точку, застывшие… Столько всего в одно мгновение…

Она была мертва…

На мои ладони, державшие ее голову, словно играя, разметались ее нежные локоны, и нежно защекотали по тыльной стороне руки, весело развиваясь на ветру.

Не понимая, что делаю, я снова развернула ее почему-то обмякшее и какое-то беззащитное от смерти тело, словно все еще удивляясь ее непонятному поведению, и тупо уставилась на красное пятно на нежной шее, в области шейных позвонков.

Почти невозможно просто так убить тэйвонту. А я уже видела по форменной одежде под рясой, что это тэйвонту. Это воины, это не просто люди, воспитанные в жестоких тренировках, — они прошли страшный по своей жестокости естественный отбор — по слухам большая часть детей, взятые в замок Ухон, просто не доживают до совершеннолетия. А те, кто выжил — теоретически неуязвимы. Даже нашпигованные стрелами, как колбаса, они продолжают сражаться. Стальной каркас мышц закрывает жизненно важные органы, в том числе и шею. Даже если ударить по ней палкой, тэйвонту бессознательно напряжет мышцы и сломается палка, а не шея.

Острым углом брошенный камешек попал ей в шейной позвонок в одну единственную точку. И перебил его…

Ты сама погибла той смертью, которой хотела убить меня — подумала я, вглядываясь в беззащитное лицо, обрамленное нимбом непокорных вихров.

Почему-то мне казалось, что я когда-то ее знала как одну семью, и она меня любила. Бред какой-то. Какой она была? Из-за чего она пыталась убить меня?

Я сидела, печально глядя на нее и поглаживая ее волосы, а ветер трепал их, и в ее лице мне чудился какой-то упрек…

Наконец, какие-то ворвавшиеся далекие голоса донесли до меня истину, что я сумасшедшая. Раз в такой обстановке медлю. Похоже, дверь завалило обвалившейся стенкой, и они пытались открыть ее…

Лихорадочно я стала переодевать труп в свою одежду, предварительно внимательно осмотрев его на наличие каких-либо отличительных примет, сравнивая с собой.

Если такие были, или были сильные отличия от меня, я орудовала камнем.

Уничтожая их…

Мы были с ней одного роста и одинаково сложены, словно сестры. Даже лица у нас были похожи, как показало найденное в ее одежде зеркальце. Женщина всегда остается женщиной, даже если она воин. Только глаза и форма носа были немного другие. Мои глаза намного больше и другого цвета…

Ее форма сидела на мне, как влитая. Конечно, завязки пришлось перешнуровать, кое-что подчистить, кое-где подрезать и перетянуть тканью, но в общем все хорошо, прекрасная маркиза. Оружие удобно распределялось в ней, и я вдруг почувствовала, что мне это ощущение привычно. Только в моей форме некоторые карманы располагались иначе.

Стоп. Это я обдумаю на досуге. Когда будет свободное время. Вокруг пояса была обмотана несколькими рядами очень тонкая, но абсолютно надежная веревка тэйвонту. Ее было не так много — метров тридцать.

Еще раз поглядев на убитую, я сняла с себя и надела на нее свои украшения — ожерелье и перстень. По ним меня и опознают. Остались отличия лица и рук.

— Прости, — сказала ей я и обрушила на ее голову тяжелый камень. Работала я споро и профессионально. Скоро остались одни мои черты лица, а на нее стало невозможно смотреть.

Странно, думала я, как удивительно оборачивается иногда случайность. Никогда не надо унывать. Импульсивно брошенный больной девочкой камень убил тэйвонтуэ, попал, перекрутившись в воздухе, да еще в условиях бешенства урагана, острым углом точно в шейный позвонок тэйвонту. Поистине, с нами Бог! Одна случайность из ста. А с тэйвонту, могущей увернуться от выпущенной с пяти шагов арбалетной стрелы — одна из тысячи. Не только попасть, но и убить! Такое везение есть поистине чудесное вмешательство.

Я была рада, что не убивала ее специально. Что так получилось по воле случая.

Поистине, велик Бог! — как гласит тут надпись над окном.

Но чем больше я об этом случая думала, тем все большее страшное подозрение и неприятная тревога рождались во мне…

Я не хочу!!! — почти завыла я от переживания. — Я бедная несчастная девочка, чистая, ласковая и любящая… Я хорошая девочка, я никогда не была плохой! У меня доброе сердце!

Видишь, — успокаивающе сказала я себе, как кукле, раз это камешек, значит, это не может быть оружие, и я, значит, просто ненормальная сумасшедшая.

— Дора, это хорошая и добрая девушка… — поняла я. Раз она меня так называла.

Но скачущие мысли не совсем сдавались и чуть-чуть нервировали меня. В противоположность я стала мечтательно думать, какая я хорошая и трогательная девочка, с надеждой кидавшаяся навстречу каждому встречному. Кого-то ждала!

Это было приятно.

Я чуть не закричала от этих, сводивших меня с ума мыслей. Наверно я снова больна, ибо дурацкие и злые, нехорошие мысли становятся навязчивыми. Я не убийца! Я хорошая!!!

Я стала зато думать, что я сделала, что сюда попала… Этот монастырь был лучшей тюрьмой мира… Наверное, я просто была ревностной святой монахиней, добровольно ушедшей от мира… — довольно подумала я. — А то, что ко мне приставили в нем охрану из нескольких тэйвонту, хотя рядом с одним среди чистого поля и развязанный ты был как в железной тюрьме и цепях без возможности вырваться, говорило о том, что меня берегли за мою святость, которую признали даже тэйвонту…

Целый отряд приехал для ликвидации… поклониться, то есть, и защищать меня…

За дверью я уловила встревоженные голоса тэйвонтуэ, к которым прибавились мужские голоса. Мужики в женском монастыре!?

Что там? Боже так трудно услышать…

Словно услышав меня, ураган на секунду примолк. И, прежде чем он возобновился с еще большей силой, я отчетливо услышала веселый молодой голос:

— Неужели девять тэйвонту не справятся с одной дверью?

И дальше все одновременно, перебивая друг друга:

— Десять. Ты забыл меня.

— Ты тай…

— Там ничего не слышно. Нира не могла не откликнуться. О Боже! Может, ее завалило!

— Радом дал приказ короля ее убить… — бубнил чей-то голос. — Наконец-то переборол себя!

— Мы так и знали, что вы не справитесь, потому и пришли на помощь…

— Ничего подобного, мы и сами бы все сделали так, что и комар носа не подточил бы… И уже все подготовили… Словно знали…

Дальше я уже не слышала. Ибо ураган забушевал так, что даже мой слух (мой?) не ловил голоса за дверью.

Впрочем, шум ломаемой двери я услышала.

О Боже, что мне делать! — заметалась я. Были бы там просто монахини, я попыталась бы их обмануть. Это наверняка удалось бы. Двоих тэйвонтуэ я попыталась бы убить по очереди исподтишка, пользуясь чужой одеждой, лицом в мелу и сходством. Может, что-то бы и получилось. Особенно, когда я бы сыграла трагедию, рассчитанную на монахинь, что пленницу завалило, и сумела бы приблизиться к тэйвонтуэ в упор. Арбалет снова заряжен. Это я сделала, даже не заметив как.

Но десять тэйвонту обмануть просто невозможно. Десять тэйвонту!!! С таким количеством можно брать города! Даже у короля их пять!

И их не обмануть… Никогда…

Просто я даже не знаю или не помню их. Кто-то обязательно заподозрит неладное.

К тому же они возбуждены. Почему я не отвечала? А голос? Я слышала тэйвонтуэ недостаточно, чтоб имитировать ее не перед простыми людьми, а опытными телохранителями, тренированными на распознавание людей. Особенно затесавшихся убийц. В конце концов, существует даже такое понятие, как запах человека, который могут уловить. И пока труп хорошо не выкупается в море и разбухнет, ни о какой подмене перед тэйвонту даже тут не может идти речи.

— Что же делать, Господи!

Устав бессмысленно метаться как сумасшедшая — в конце концов, это просто было позорно для меня — я уселась возле трупа. По крайней мере, я умру достойно.

…От невольного предвкушения будущей драки у меня запульсировала в висках кровь и даже потекли слюнки. Как это драться насмерть с десятью тэйвонту? Я еще не пробовала! Среди урагана?! — с восторгом от невиданной еще опасности подумала я.

Нет, я точно сумасшедшая — обессилено опустила я голову на грудь. Это мысли нехорошей девочки. Тут такой расклад, а я предвкушаю разные картинки будущей бешеной драки. Как у юной девочки перед первой свиданкой текут слюнки.

Напор урагана стал таков, что буквально вжимал меня в стенку. Но странно, я как-то привыкла уже к урагану, как к домашнему псу, и совсем не замечала. Хотя каждое движение давалось мне с трудом. Плохо то, что к стенке притискивает так, что по ней почти можно ходить вертикально…

Что! Что я сказала?!?

ХОДИТЬ!

И тут меня словно огнем пробило до самых костей!

"Как ходить"!!! Ходить по вертикальной стене, прижимаемая к ней ураганом. Я взметнулась. Боже мой!!! Как ходить! Да сила, с которой сейчас встречный ураган будет вжимать любой предмет в стенку, куда больше, чем сила тяжести. В иные моменты, поистине, раза в два. А это значит, что вертикальной стенки не существует! Ибо равнодействующая сил направлена вовсе не вниз параллельно стене. Она представляет собой сейчас пологий склон даже не в сорок пять, а в тридцать градусов, по которому можно если даже не сойти, то вполне спокойно сбежать, обладая моей координацией и подготовкой. Стоп. Эту мысль в копилку.

Это не меня сегодняшней мысль. Это говорит кто-то жесткий, бесстрашный и непоколебимый, как сталь, кого боялись до дрожи… А до отвесной стены можно дотянуться на веревке, спустившись с балкона ниже выступа — ведь ураган не просто качнет веревку к стене, а вожмет в стену все, что было на веревке. А зачем даже веревка? Матерь божья! Ведь и балкон сейчас тот же повернутый склон, просто расположенный странным образом. Как в невесомости, когда теряется низ и верх. И я ходила по потолку. Боже мой, как болит голова! Куда мысли скачут! Ходила по потолку, подумать только! Но склон мой сейчас существует, склон то! Нет отвесной стены. Ведь с балкона можно просто спрыгнуть на "отвесную" скалу! Просто спрыгнуть — что там каких-то пять метров! Впрочем, веревку хорошо для страховки взять, вдруг ветер ослабнет при прыжке. А это чревато.

А скалу я изучила, как свои пять пальцев. Ну и план! Только сумасшедшая могла придумать его!

Я пыталась остаться внешне спокойной, уверяя себя вести себя как взрослая, но не выдержала. Это ж какой риск! От приятного возбуждения меня лихорадило. Я аж заплясала от удовольствия, а потом чуть не запела во весь голос. Но вовремя спохватилась — хороша же я буду перед тэйвонту. Драка с тэйвонту была забыта и оставлена. Какая чепуха и мелкость замысла против этого! Боже мой! Ведь если эта штука удастся… Ничего равного еще никто не выкидывал и не испытывал в моем Дивеноре! От радости у меня загорелись глаза, и я лихорадочно принялась за работу.

Тэйвонту ломали дверь. Я аж затряслась, представив, что тэйвонту могут вмешаться и помешать испытать такую замечательную штуку. Позднее я поняла, что была порядочно "не в себе". Я вела себя словно ребенок. Нервы были слишком взвинчены, и эмоции напряжены болезнью. Только сумасшедшая могла решиться на такую штуку. И то, если ей выбирать между полетом и смертным боем с десятью обозленными гибелью товарища тэйвонту, боем на полное поражение. Наверное, это бешенство урагана кипятило и лихорадило мою кровь. Я всегда была даже от простых гроз немножечко не в себе. Ритм, безумие урагана передались и мне. Это если не считать того, что я уже и до этого была порядочно безумна…

Дверь, в которую били тэйвонту, порядочно вздрагивала. Я работала очень быстро. В этот раз к "окну" я добралась куда быстрее, чем прошлый раз. После тщательного поиска я зацепила веревку за жалюзи и по ней вернулась за трупом.

Предварительно проверив, ничего ли не осталось подозрительного. С собой я забрала и те камни, которыми попало Нире, и сбросила их в пропасть. А то тэйвонту в самом буквальном смысле могут унюхать кровь и орудие убийства. Если и не сейчас, то после урагана при тщательном расследовании точно. Вспомнив, что одна стрела ударилась в стенку, я нашла и ее. И даже затерла камнем след стрелы о камень…

Душа моя ликовала! Перекинув по-новому веревку через штырь отлетевших жалюзей так, чтоб ее можно было вытянуть отсюда (я накинула ее с обеих сторон) я еще раз проверила прочность штыря на вес и тщательно осмотрела замок вверх — нет ли чьей головы. Нет. Я взглянула вниз, но низ скрывали потоки снега, смешанного с дождем, бившего камнями и песком по лицу, работавшего как пресс.

Зато ничего не видно…

И бесстрашно шагнула в сошедшую с ума пропасть…

Глава 8

Ничего. Я шла по ней. По отвесной стене. Правда, как говорят, при помощи веревки. Читаю стену со словарем… Но я держалась даже на вертикальной плоскости балкона! Правда, иногда ветер чуть ослабевал, и тогда мне становилось плохо, но тут я страховалась веревкой. Ниру я пока захватила с собой, поскольку пусти ее тут, и она могла зацепиться при таком ветре где-то за скалу. А мне почему-то хотелось, чтоб она попала в воду. А не на скалы, бедняжка. Она может зацепиться за скалу и не разбухнуть…

Быстро передвигаясь по вертикальной стене замка, прижимаемая к ней ураганом, я приблизилась к нижнему краю замка и быстро прыгнула на саму основную скалу вместе с трупом на плечах, страхуясь веревкой. Теперь даже из окон замка меня никто не мог видеть, ибо он нависал козырьком надо мной. Осваиваясь, я быстро придвинулась на веревке к краю пика и выпустила Ниру. Ураган подхватил ее с моих рук.

— Прощай! Ты стала мной. Плохо, что я не знаю своего имени. Я бы дала его тебе.

Я почему-то разговаривала с ней как живой, расхаживая по вертикали, страхуясь натянутой веревкой. Вот… Вроде поняла, что к чему. Я всегда быстро училась.

Впрочем, затягивать нельзя. Не дай бог тэйвонту что-то заподозрят. Ураган держал меня достаточно на поверхности.

Ну что ж, пора. Начинается бег в пропасть. В предвкушении бешеной минуты ноздри мои раздувались, но вместо страха сердце, как всегда, почему-то охватывало полное, холодное, пьянящее спокойствие. Куда-то ушел ужас и страх.

Не оставалось ничего, кроме цели. Все остальное ушло на второй план, отодвинулось. Нерушимое, абсолютное спокойствие заполнило меня до самых кончиков пальцев…

Ну, с Богом! Пошли! Вытягивая веревку (один конец я отпустила, и она не держала) и чуть пользуясь ее скользящим сопротивлением о паз, я, все убыстряясь, двинулась вниз…

Если б кто-то в этот момент взглянул вниз, он подумал бы, что сошел с ума.

Бешенными, чудовищными скачками, нереальными, словно сон, среди урагана по скале двигалась легкая тень, бежал человек по вертикали. Дора.

Человек? Тень? — Ужас!

Почему-то тело мое яростно отвечало на мысль холодной, даже абсолютной хирургической точностью, подчиняясь любым приказам обостренного до невозможности сознания. Все стало как-то легко. Может, я умирала? Приказы сознания шли непрерывно, реагируя со скоростью молнии и меняющейся обстановки.

Будто обстановка и моя реакция были зеркальные танцоры. Мысль была слита с движением, а часто движение опережало и мысль. Передо мной осталась лишь дорога, осталась на всем белом свете лишь одна дорога, внезапно меняющаяся и требующая мгновенных решений. Я куда-то ушла… Я дорога? И ничего, кроме этой бешено кружащей дороги. Дороги вниз? Вверх? Все силы, духовные и физические, были нагнетены до предела и сосредоточены лишь на этом пути. И всех его миллионах непрерывно меняющихся условиях. Все остальное ощущалось сейчас приглушенно, как бы в другой вселенной, где-то далеко, но в то же время остро и тонко. Я словно переместилась в иной, сказочный мир, где были только точные прыжки, мгновенная реакция, уходы, перекаты, повороты, мгновенные рывки, приседы, где важным и приносящим удовлетворение казалась только точность мышц и мгновенность реакции. Я отключилась. Я реагировала бессознательно. Легко.

Напряженно. Освобождено. Я не думала. Я давно не думала. Я сама была мыслью, ситуацией, мгновенно отражающейся во мне точным ударом, холодным движением. Я жила ими! Было какое-то безразличие ко всему, кроме того, что лежало передо мной. И в то же время восторг и наслаждение своей ловкостью, беспощадной точностью движений, опасностью, самим процессом мгновенного принятия смертельно опасных решений. Восторг перед бешеным напряжением, когда не знаешь, что тебя ждет за поворотом, за следующим мгновением времени и необходимость вспышкой тут же найти выход…

Я, наверное, навсегда запомнила этот бег в бездну, бег по вертикали… Это ощущение полета… Когда легко, ликуя, как сказочная могучая фея, сбегала по могучему пику.

Впрочем, это были эмоции. На самом деле, под поверхностной шапкой, внутри, там, где был стальной стержень духа, я была тогда безжалостной и холодной, расчетливой как машина. Каждое движение было просчитано. И вовсе не легко я бежала — давящий воздух был вязким, как водяной поток. И при этом удивительно коварным и непостоянным, зыбким и предательским, на который нельзя было спокойно опереться, ибо он мог опасть в одну секунду. И ты летел в пропасть.

А как вам прыжки над "землей", в которых твоя скорость ускоряется, а не падает? Хорошо, хоть плотность воздуха была такова, что замедляла полет. Но приходилось быть гибким и подвижным как ртуть, мгновенно дергаясь в разные нужные направления, иначе ты мог просто покатиться вниз, закрученный бешеным ураганом, и, набирая скорость, стать шальным снарядом.

И при этом я не бежала прямо, а делала зигзаги, двигаясь под углами, ибо надо было сбить скорость и ослабить силу притяжения бездны, и при этом оббегать различные "овраги", "ямы", "пропасти" — скала оказалась вовсе не такой гладкой и ровной, как полигон.

И восторг, безумный восторг, захлестывавший поверхность железного холодного и хладнокровного бойца внутри… Впрочем, мне казалось, что именно это проявление словно самостоятельного холодного и мощного мужества, и вызывало бешенство радости в моем "я". Эта диалектика создавала безумное колесо радости и восторга, радости мощи, мужеству и своим хладнокровным силам…

Меня бросало порывами на скалу и острые камни, я иногда угрожающе надолго зависала в воздухе, чуть ураган слабел, и прыжки по вертикали приобретали характер открытого падения, становясь чудовищно длинными. Слава Богу, дважды обошлось. И тогда приходилось гасить скорость, резко сбивая направление на перпендикулярное. И молить Бога, чтоб не соскользнула нога. Иначе… Ведь бежал ты все время под углом к поверхности. Иначе смерть…

Какое-то озарение настигло меня… Ну и пусть я умру! Я не боялась! Я почему-то смеялась…

Сознание, казалось, само ловило малейшие извивы и опоры для ног, малейшие подозрения и изменения, чтобы отреагировать мгновенно. Часто я ловила себя, что предугадывала их неведомо каким образом, и действовала до того, как они произошли… Но страха не было. Страх смерти отсутствовал абсолютно. (Впрочем, когда это я боялась?) Вместо него было чувство единения со всем миром, какое-то кристальное, пульсирующее внутри ощущение чистоты и озарения.

Озарения мужеством. Которое словно было основой вселенной… И которая радовалась ему во мне, веселой и бесстрашной дерзости, как улыбаются первым шагам малого ребенка… Она меня поддерживала!!! Было ощущение что Вселенная, как живая, помогала мне.

Я была холодна, расчетлива и бесстрашна; я была упоена и совершенно поглощена битвой. Я была счастлива…

Я пожинала сладкие плоды тренировок…

Все это заняло слишком много времени, чтоб описать, но на самом деле заняло считанные десятки секунд. Сколько надо, чтоб пробежать три сотни метров?

Причем гигантскими прыжками? Это просто время затянулось для меня, даря ощущения длительности и полноты жизни.

…Вязкая патока, а не воздух. На самом деле ураган требовал всей силы ног и рук, чтобы бежать под его давлением, как пьяная под переменными течениями воды, словно перебираясь вброд через реку. Задачка ужас, и хорошо еще (вторая часть дико об этом жалела, но я засунула сумасшедшую подальше) что сей мерзан длился недолго.

Да, лишь секундами исчислялся этот спуск, когда я "выбежала" по дуге на усмотренный сверху мыс, где тридцатиметровой высоты скала в единственном месте выдавалась недалеко в море. Меня могут спросить — а для чего было огород городить, если скала замка все равно окружена острыми непроходимыми рифами, над которыми неистовствует прибой, кроша перекатывающимися камнями все живое и неживое? Все равно ведь завтра меня нашли бы, живую или мертвую? Просто шалила от распиравшей энергии жизни?

Но нет! В бешеный, нереальный план мой, родившийся в одно мгновение в дурацкой голове, как вспышка молнии, входила одна вообще сумасшедшая идея.

Которую и могла выполнить, как я поняла потом, только сумасшедшая. Край скалы лишь в одной стороне выходил прямо в море мысом и обрывался навесом на высоте тридцать метров уже почти не над кольцом рифов… Почти над морем… Я тщательно отметила это еще тогда, когда еще были тэйвонту. План мой состоял в том, чтобы набрать как можно большую горизонтальную, а не вертикальную скорость бега. Да и сам изгиб скалы там благоприятствовал такому переводу из вертикального бега в горизонтальное, благо скала кончалась полукругом. Точно шар с горки…

А дальше? Что дальше? Неужели я намеревалась перелететь с разбегу почти пятьдесят метров рифовых нагромождений? Как не разгоняйся, а твой, сестра, конец, будет таков, что не захочется с тобой под венец…

Да, собиралась!!! Я действительно собиралась пролететь это расстояние! Но… отдавшись урагану! Будто любимому мужчине, бросившись с размаху в его объятия… Он-то, ураган, никуда не делся! Он срывал в воздух дома и нес булыжники, как пушинки!

А что такое для урагана я? Та же пушинка! И те тридцать метров свободного полета со скалы в море вниз, при урагане превращались в добрых сотню метров горизонтально… Тем же инстинктом, которым я знала еще до выстрела, куда полетит стрела или куда ударит отскочивший камень; или как разлетятся детские шарики при щелчке, я знала точку, куда донесет меня этот ураган. Впрочем, она непрерывно блуждала, в зависимости от силы ветра…

В большинстве вероятных случаев эта точка уже была за зоной рифов!

А в худшем…

А в худшем у меня будет время для молитвы…

Я буду смеяться перед смертью — я унесла с собой врага!

Почему-то когда взгляд мой снова попал на окна моей темницы, я взвилась от возмущения…

Но было не до этого. С ураганом случилось форменное безумие. Он стал бушевать так, что мне стало не до посторонних мыслей. Чудовищные шквалы вжимали меня в скалу, то бросали в полет…

Мимо проносились камни и куски стен, и приходилось уворачиваться еще и от них.

Хорошо еще, что большую часть пронесло мимо или сдуло в пропасть. Будь я в комнате, я бы уже была мертва. Ветер полностью сорвал тот выносной этаж, будто вырвал дом из земли. В такой мешанине, которую я наблюдала краем глаза в стороне, выжить было бы нелепо…

Нет, я не была бессердечным и не сострадательным к чужой беде чудовищем. Я посочувствовала их трагедии. Я была обыкновенным смертником, как раз делавшим бешеный поворот и на всей скорости выходившая на прямую прыжка, где путь кончался обрывом. Ноги мои работали как бешенные, но с чудовищной ювелирной точностью и мощью. Ибо на этой последней стадии любой срыв ноги, скольжение, проскок — и я кончила бы свои дни на камнях. Сознание мое словно впивалось в местность, вычленяя стойкие точки, куда бы ступить. Расчет должен был быть абсолютным. Ошибка не прощалась. Права на слабость или неточность не было.

Напряжение было бешенное. Я словно бежала по самой грани смерти… Но мной трепала эйфория и волосы мои развевал ветер…

Слава Богу, что я, сколько могла, изучила скалу, так что видела ее в уме как живую, и теперь ясно представляла себе, даже не задумываясь, где нахожусь.

Но вот он обрыв… И будет ясно, есть ли там ветер…

…Двадцать метров.

Передо мной открылась картина бушующей стихии… Ибо если ветра за скалой нет, и скала заслоняет ураган, давая мертвое пространство… я попаду на камни со всего размаху…

…Десять метров.

Я видела уже обрыв и кипящее море вокруг острых камней… Тонкое зрелище, скажу вам…

…Пять метров.

Я полностью собралась. Все тело напряглось для решающего прыжка. Глаза словно сами нащупали толчковую площадку… Ноги словно сами замельтешили перед прыжком, уменьшив размах шага, но бешено увеличив скорость перебора перед прыжком. Мне уже стало все равно, есть ли там ветер. Я полностью сосредоточилась на задаче, решив — будь что будет, выкрутимся!

…Два.

Как-то сама, словно отдельно от меня произошла подстройка шага под толчковую ногу. Скорость бега была бешенная. Меня словно вжимало в скалу тройной силой тяжести. Ветер уже дул мне в спину… Мне надо было выпрыгнуть подальше, чтоб не задеть мертвую зону и быть подхваченной ветром… Я рванула изо всех сил.

…Один метр.

Я вышла на финальный толчок правой… Сознание стало острым до безумия… Все в мире перестало существовать…

…Ноль!

Середина ступни словно сама легла аккурат на грань пропасти, использовав ее как дополнительную опору. Сие пришло само собой, ибо слишком велика была скорость, чтобы нога в прыжке уже не соскользнула. Но и потребовало абсолютной точности.

Дора — так они называли меня.

Я выстрелила собой, словно ракета. Я бешено распрямилась, толкаясь всей своей силой от обрыва. Пружина, отчаянно закручиваемая последние минуты, выпрямилась, выстрелив мною в небо. Я взвилась, вытянувшись как стрела!!!

Сердце ликовало.

Сделано!!!!! Тело, выдрессированное жестокими нескончаемыми усталыми тренировками, не подвело в момент испытаний… Я достойна своей степени…

Я в воздухе!!!!!!!

Я дора.

Глава 9

…Ничем не передать этой освобожденности полета, после бешеного бега, бешеной напряженности каждой мышцы… Это надо пережить самому. Счастье этой минуты летящего покоя, когда тело, вытянувшись стрункой, само рассекает упругий воздух, летя с трамплина, захватило меня всю… Счастье — когда ты, отдыхая, замерев, после чудовищных сверхволевых усилий… нежишься в потоках ветра безумного урагана… это ничем не описать. Это надо испытать. Экстаз, боль, потрясение, безумное наслаждение… Как и бешеную радость облегчения, избавления охватившую меня… Это был экстаз, бешенство, ураган чувства. Когда тело подхватил безумный плотный ветер, я сама слилась с ураганом…

Я недооценила ураган. Я прошла почти семьсот метров, один раз будучи даже взметена порывом ветра метров на сто пятьдесят ввысь. Шквал подхватил меня…

Почти, как мне казалось отсюда, на уровень моей прежней тюрьмы. Но я почему-то оценивала высоту с точностью до сантиметра… Ветер нежно ласкал усталое тело, будто заботливый любовник.

…Я поняла, что переживают птицы. Ощущение счастья полета над бездной, когда гибель казалась такой реальной впереди, я не забуду никогда. Я купалась в этих смешанных, освежающих, холодных потоках, отдаваясь им всем разгоряченным бегом телом с жадностью обделенной любовницы…

Ради этого стоило жить! Клянусь, я б сама забралась на эту башню, как в детстве, если б знала, что так будет. Такой жестокой, отчаянной, насыщенной полноты бытия, резких смен, я не переживала никогда!

Почему-то именно сейчас, в полете, у меня снова мгновенно промелькнули странные картины каких-то разорванных воспоминаний раннего детства в голове.

Первый всплеск это был какой-то странный человек со шрамом на руке. На которого я, совсем маленькая, (мне, очевидно, около года), смотрела снизу вверх, затаив дыхание. Это был могучий и необычайно прекрасный воин-тэйвонту.

Не погибший Дин и не мой Хан. Это был точно тэйвонту. Он разговаривал с моей матерью и принял от нее приказ. От него веяло чистотой и честью. Заметив, что я впилась в него глазами, и, крошечная, заворожено смотрю на него, он, засмеявшись, наклонился и ладонью взъерошил непокорные волосы на моей головке.

Я, нахмурив личико, недовольно отшатнулась. И от этого его касания и ласки по маленькому сердечишку разлилось такое тепло, словно я отдала его ему навсегда.

Кто-то пошутил, что Радом еще не женат, — может невеста растет, раз такое внимание? Принцесса есть принцесса! Но красавец только заливисто засмеялся этому вместе со всеми.

Вырасту — он будет мой — так же естественно, будто смеялась, вдруг вполне разумно поклялась я.

Это воспоминание вдруг сменилось прямо противоположным. И противоречившим первому, учитывая, что тэйвонту беспощадно убивали всех бандитов. Я увидела картину, в которой мне уже было около пяти лет.

— …Мне нужна девка, — пьяно сказал громила. Я, маленькая, стояла перед ужасного вида мужчиной, а за моей спиной побледнел до цвета мела человек.

…Я поняла, что действие воспоминания происходит среди праздничного сборища бандитов какой-то столицы. Туда собрались абсолютно все сливки криминального мира. Чуть позже я поняла, что это Аэна. И что громила — это глава оборотного мира столицы Аэны, контролирующий весь криминальный мир. Взрослая, сейчас, я откуда-то знала, что эта маленькая пятилетняя девочка, несмотря на свои года, пережила столько горя и столько страшного ужаса в жизни, что этих событий хватило бы на десять обывательских жизней. Она видела больше смертей, чем большинство видело просто людей за свою жизнь, она потеряла мать и сама лишь чудом осталась жива, и на нее охотились сотни людей в другой стране. И потому у ребенка был тяжелый и суровый взор громадных печальных глаз, который редко кто выдерживал, и от которого людей бросало в холод. Да и стальные, хоть и крошечные мышцы, которые не было видно под платьицем, были скорей как у люты, детей тэйвонтуэ, чем как у обычного человека. Я почувствовала, что маленькая девочка на самом деле прошла несколько сотен тысяч жестоких боев… И крошечные руки закалены страшными нечеловеческими обстоятельствами, которые ей просто пришлось пережить и выстоять; особенно если учесть, что она преимущественно всегда стреляла из крошечного, специального аэнского арбалета на три стрелы… Всегда первая.

— Она убийца, — сказал мой хозяин твердо.

— Мне нужна девка, я ее хочу, — капризно сказал главарь, слово которого было здесь законом. Он начинал гневаться. Он был почти полубог в своей власти над людскими душами. Он не привык, чтоб ему не повиновались. Он был пьян.

Я, маленькая, молча поклонилась до самого пола. Словно от шока или радости.

Именно там был нож, который я незаметно сбросила со стола, когда все ели. Тот человек за мной был белый как стенка. Меня трепала ярость. Я же говорила ему, что не стоит меня туда брать, тем более что при входе меня все равно разоружили, так что мне нечем будет его защитить. Но этот человек глуп.

Я увидела, как мой хозяин боится. Откровенно боится меня, и того, что я могла натворить. Он единственный видел меня в деле — я появилась здесь недавно.

— Нет! Она убийца!!! — яростно закричал он. — Черный, ты идиот!!!

Но Черный, король бандитов, его "успокоил":

— Я ее обломаю… — сказал он пьяно.

…Рука моя легла на нож…

Раз! Он потянул меня к себе, гогоча. Что ж, я не была против… Наоборот, я еще и подалась ему навстречу… С силой… Один взмах… И…

…И я успела увидеть его глаза! Как он уставился на свой распоротый коротким страшным взмахом живот, из которого вылезали кишки! Боже, как он уставился!

Никто этого еще не понял. У него было семь профессионалов телохранителей, двое из которых были на уровне тэйвонту. Я, маленькая, подпрыгнув, ударом снизу вверх дуге как раз полоснула одного из самых опасных, который до этого напряженно смотрел в зал, по сонной артерии. Он слишком был занят собравшимися бандитами, которых было в этом зале почти две тысячи… И разоружить всех из них, и быть уверенным в этом, не было никакой возможности… А свести счеты с Черным хотели бы слишком многие.

— Крач, ты чего? — сказал его напарник, поворачиваясь, но было поздно. Тот же мой нож коротким взмахом вошел ему прямо в глаз на развороте, с глухим звуком, пролетев всего полметра. В упор. Двое самых опасных охранников были мертвы.

Еще пять телохранителей и две тысячи бандитов и главарей, каждый из которых счел бы своим долгом отплатить за оскорбление, нанесенное авторитету, остались в живых.

Они ахнули…

— Ах ты ж сука! — закричали ближайшие.

— Я же говорил!!! Спасайтесь! — завизжал от страха мой хозяин, кидаясь прочь.

— Сейчас она убивать будет!!!!

Они сначала отшатнулись от меня, но потом захохотали и ринулись за мной.

— Ну, мы ее тут все быстро… — без страха сказали они.

Но мгновенная отсрочка, когда они отшатнулись, дала мне секунду форы. Сознание мгновенно подсказало решение, и я среагировала автоматически. Еще попав сюда, я уже продумала сорок семь способов, как буду выбираться отсюда. Мне еще помогало, что люди не только не боятся пятилетнего ребенка, но и не опасаются его. Никто же не знал, что я уже имела степень тай, пройдя испытания замка

Ухон в четыре года, и став самым младшим тай за тысячелетие, во что люди просто не верили, и что я прошла испытания Тивокан, маскируясь под мальчишку, став самым юным командиром дожутов младшего отряда за все время существования дожутов. И что в школе бойцов Аэны, которые почти равны тэйвонту, где я пробыла полгода, скрываясь от преследователей, мне было уже в принципе нечему учиться, хотя я перенимала абсолютно все.

Это была их фатальная ошибка. Перед ними стоял фактически взрослый тэйвонту, умеющий убивать.

…Они еще только срывались, а я уже ринулась прочь, но не к двери сквозь людей, а к громадной сорокаведерной бочке местного семидесятиградусного рому, который делали маленькие косые люди. И опрокинула ее рывком прямо на них, успев увернуться сама. Я была очень маленькая, потому им меня было трудно ловить… Они отчаянно заругались, выкупанные с головы до ног. Волна рома докатилась до самого края. Лучший ром, о Боже, — ругались они и пытались меня поймать между бочек, но я отчаянно металась, опрокидывая только что открытые для праздника бочки с крепкими напитками. Спиртной дух стоял, что у меня голова закружилась.

Они отчаянно ругались — праздник был наполовину испорчен, а вино вылито. Зато появилось незапланированное развлечение. С фейерверком в конце.

Шестеро самых лучших бойцов с обнаженными мечами непонятно как оказались впереди и закрыли выход, к которому я подбиралась.

…В конце концов, получилось так, что мне некуда было бежать — я, после отчаянного рывка от них, переворотов и сотни ударов ножом в незащищенные места, — оказалась между отчаянно ругающейся толпой и настороженными бойцами у двери. Оказалась в одиночестве у всех на виду.

Да, я оказалась на возвышенности. Видная всем, ибо меня освещали светильники рядом на стене.

И это было все. Сзади были тысячи людей и кровь, минимум сотня трупов и две сотни исполосованных ножом раненных, — удар мой был мгновенен. Впереди — лучшие бойцы подземной Аэны. И я их знала по слухам. Непобедимые убийцы… Они с интересом ждали, что ж я буду делать в такой ситуации без оружия. Двое взводили арбалеты. Ведь последний нож свой я всадила в здоровенного быдла, который пытался стянуть меня с этого возвышения у стены, у которой я оказалась. И тот упал, утащив нож за собой.

Они смеялись…

…Вырвавшись, наконец, на возвышение, куда я прорывалась, я остановилась. Я отчаянно дышала, запыхавшись и устав так, будто сотню километров пробежала изо всей силы… Сорвав с себя промокшую в вине курточку, я почему-то гадливо швырнула ее вниз. Почему? Я никогда не делала ничего без смысла…

Подсвечник на стене отражался почти в восьмидесятиградусном роме, который толстым слоем плескался на полу в подвале. Ведь я зачем-то опрокинула без смысла на пол сотни бочек, как ругались они, словно пытаясь хоть так им нагадить перед смертью. Гаденыш! Все они были мокрые. В спирту. К тому же вдоль стен, как я знала, стояли завезенные бочки с чистым спиртом.

Сотня человек убитыми — неплохой результат…

Они там, похоже, разглядели, что натворил ребенок, казавшийся, просто убегавший и уворачивавшийся от больших дядей, что почему-то потом падали и не вставали, чего в суматохе другим не было видно. И глухо ругались, пытаясь прорваться вперед, ибо передние что-то не спешили, уверенные в том, что мне уже не уйти. Кто-то даже начал скидать одежду, ожидая потехи.

В принципе, прошли лишь мгновения…

Все они ждали. Спереди и сзади. Прорваться безоружной сквозь мечи тех, что у дверей, было просто невозможно. У них, знаете ли, профессиональная реакция.

А впереди — две тысячи человек… Глумливо и гадко смеющихся…

Нет, на двести уже меньше…

Один из шести стоявших у дверей, с мягкой, кошачьей реакцией воина высшего посвящения, видно профессионал высшей пробы, стоял чуть сзади. Он был опасен.

С гадливой усмешечкой наблюдая за мной, и заинтересованно ожидая, что же я буду делать с ним. И как буду пробиваться сквозь них. Усмешка застыла на словно вырезанном из камня хладнокровном лице. Он не сомневался, что я что-то предприму, но откровенно скалился этому. Маленькая девочка против пятерых лучших бойцов. Ну-ну. Я словила его насмешливый презрительный взгляд, словно говорящий — ну давай, пробуй.

А в следующий миг его усмешка испарилась с позеленевшего лица, сменившись ужасом…

Все остальное произошло, как в замедленном кино.

…Отдышавшись, я, подпрыгнув, равнодушно сорвала со стены большой подсвечник, на котором было десятка полтора жирных, горящих, трудно гасящихся свеч… Даже если их бросают… И равнодушно, нет, просто хладнокровно швырнула его им под ноги…

Они не знали, почему меня боялись больше моей мамы…

Бросила огоньку…

Казалось, что тут такого…

Я никогда не забуду, какие стали у них лица, только что перекошенные похабными гримасами, когда маленький ребенок, равнодушно повернувшись, будто делал какое-то хозяйственное и привычное для него рутинное дело, хладнокровно швырнул им подсвечник. В спирт. Без эмоций, ничего… Просто и деловито, будто выполняла привычный урок. Я швырнула его туда, где под ногами сотен мокрых от спирта людей, среди крови и грязи, плескался почти чистый мгновенно вспыхнувший спирт…

Живые факелы…

Как они смотрели на него, этот маленький факел, когда он летел… Будущие живые свечи глядели на свечи из жира как парализованные… Я сострадательно усмехнулась. Ведь я автоматически рассчитала так, чтоб никто не мог дорваться до него, прежде чем он упадет и все вспыхнет…

Но я уже, не оглядываясь, сама рвала прочь изо всех своих сил. Подальше, подальше от этих бочек, стоявших вдоль стен друг на друге. Прямиком к пяти бойцам у дверей. Рвала открыто, даже не пытаясь схватить что-то по дороге в качестве оружия…

Вы спросите — как же я выбралась? Как прорвалась сквозь пять лучших мечей

Аэны? Я решила покончить самоубийством? Или это было сумасшествие? Ведь у них профессиональная реакция?

Не думаю. Потому что когда я, наконец, достигла дверей, возле них уже никого не было. На что я, собственно и инстинктивно рассчитывала — на их, знаете ли, "профессиональную реакцию". Просто смотаются первыми… Но это юмор. Просто они смотались. До них дошло первыми, что это значит, когда факел падает в спирт в замкнутом помещении! Где и так паров достаточно… И не понятно, почему до сих пор все еще не взорвалось.

В общем — их точно ветром сдуло. Бандиты — трусы — в первую очередь думают о своей шкуре, иначе они не были бы бандитами.

Самый опытный из них кинулся первым…

Впрочем, я тут же ударилась о спину самого последнего из этих пяти. Который только брал разгон в коридоре… У него была плохая реакция. Я наткнулась на него, почти бездумным жестом профессиональной воровки выхватив нож у него из-за пояса спрятанный нож. И также мгновенно всадив его ему в спину под лопатку, подпрыгнув и перекинув в другую руку. Уже другим профессиональным жестом.

Только судорожный всхлип сзади возвестил, что он уже умер.

Ну и рвала же я оттуда! Наверно побила все мировые рекорды!

Следующего я убила броском на бегу, метнув ему тот же нож в приблизившуюся спину. Не приближаясь, ибо это был профессионал, и он мог сам бессознательно отмахнуться от меня ножом на бешеном бегу от смерти. Так я в течение секунды убила еще двоих, выхватывая нож из спины падающего тела прямо на ходу и тут же бросая его. В бросках и стрельбе у меня было очень мало соперников, ибо маленький ребенок инстинктивно тренировал их в первую очередь, понимая, что перед стрелой стираются отличия ребенка и взрослого бойца…

Позади в судорогах билось четыре их лучших воина.

Не при каких условиях не обращай спину к смерти — злорадно подумала я, вспомнив первую заповедь аэнского воина.

Тот самый аэнский воин высшей касты удирал быстрей всех. Я все-таки поймала его еще один взгляд. Потрясенный. Ребенок все же заслужил признание профессионала. Он повернул голову при повороте, сворачивая в изгиб коридора, как раз, когда я на бегу вырывала нож из тела последнего воина. И все понял.

Боже, какие у него были глаза! Я могла поклясться, что в них мелькнуло самое меньшее это уважение, смешанное с благоговением мастера перед недостижимым мастерством гения. Ха! Конечно мое тщеславие. Только в конец тщеславная и разбалованная девочка могла увидеть в предпоследнем взгляде человека столько.

На самом деле, перед тем как снова метнуть клинок, я видела только мелькнувшие на мгновение глаза. И "выстрелила" клинок только тогда, когда оказалась полностью вне его поля зрения, когда он резко крутанул головой обратно, чтоб не наткнуться на стену. Причем бросила так, чтоб сам бросок невозможно было выделить опытным взглядом из обычного движения тела и рук. Коротким броском, и прикрыв замах выносом своего тела на бегу от даже периферийной области его зрения. Нож вылетел невидимо для него. Сама я, например, была натренирована видеть разве что не затылком, осознавая не только полукруг, а даже чуть больше — почти весь оборот из-за периодических естественных колебаний головы.

Ведь на самом деле можно элементарными упражнениями развить способность сразу видеть и осознавать все вокруг, а не только в одной точке, читать сразу одним взглядом не книжный, а целый газетный лист не по диагонали. А целым.

Нормально. Для этого надо только развить свое сознание, чтоб оно охватывало не слово, а целую страницу смысла. Развить наблюдательность, чтоб с одного взгляда сказать тысячи признаков и особенностей явления. Это — сознание. И внимание. Тогда ты видишь не один предмет, а все вокруг. Если же сознание слабо, то можно постепенно накопить навык, постепенно расширяя его область.

Навык вроде намытого долгой капелью каменного сталактита в пещере — сознание маленькое, но благодаря навыку оно расширило постепенно свою сеть. В других делах человек останется почти таким же, но к определенному делу он создает точно заводь на ручье. Он может это достичь, наслаивая многими усилиями пусть даже свои слабые мысли, но на одном деле.

Мой нож вошел ему точно в сухожилие ноги. Я не хотела рисковать и пустила нож по низу, чтоб он его наверняка не видел. Падая, он автоматически развернулся, в свою очередь пытаясь метнуть нож в упор, но опоздал. Я, сделав рывок, в прыжке уже просто приземлилась по очереди ногами на сгиб одной и локоть другой его руки, точно просто пробежав дальше, не обращая внимания на такую плохую дорожку. И третьим движением ноги, снятой с локтя точно попав на его подбородок, и без того развернутый в его собственном развороте головы на меня.

Точно пробежавшись по нему. Я и не по таким трупам бегала. От резкого удара ногой в подбородок у него в шее что-то хрустнуло, так что больше он никаких попыток не предпринимал, так и улегшись с нелепо выгнутой шеей.

Показалось мне или нет, что в его глазах не было страха, а лишь восхищение победившим профессионалом? Пятилетним… Девочкой со взглядом волчицы?

На все это, когда я вылетела наружу, ушло около одной целой секунды.

Впереди улепетывал шестой, о котором я совершенно забыла, и два телохранителя с моим хозяином. Которые, как я вскоре узнала, задержали его на выходе, и побежали, только увидев меня. Почему? Как удрал этот шестой, что я его так и не видела?

Я не стала бежать прямо, а, механически швырнув нож в убегавшего, резко повернула на девяносто градусов, взлетев на парапет, и прыгнула в воду… Ибо это был замок, окруженный по сторонам рекой, через которую шел мост. И где никто не знал, что в подвале замка шла настоящая темная оргия.

Взрыв настиг меня в полете. Я увидела краешком глаза, как легко приподнялась и взлетела в воздух верхняя половина замка, брызнув пламенем и обломками во все стороны из трещин, а из покинутого мною выхода точно ударил сноп белого света… Гром и рвущийся очередью треск настиг меня уже в момент вхождения в воду…

Довольно болезненный был, кстати, о воду удар, хотя я и вытянулась и напряглась вертикальной стрункой, имея в этом деле немалый печальный опыт. Но взрыв чуть отклонил меня…

Дошла я в этом деле почти до дна, а потом сидела там, под водой, как можно дольше. Слегка подплыв под мост и ожидая там пока пройдет гроза. Я справедливо опасалась, что наружи, хоть туда и рвалась моя душа из глотки, идет каменный град из больших кусков. Хладнокровно предполагая при этом, что и мост вполне может разрушиться. Но я была абсолютно хладнокровна и деловита — я не знала страха. Потому под мостом и под водой я добралась почти до берега, наблюдая под водой в сумрачном свете, как в воду рушатся громадные куски башен, трупы и камни, и медленно тонут. В воде они не могли причинить такого страшного вреда, как если б долбанули на суше. Я не заплывала далеко под мост — метра на два.

Так что я могла отшатнуться, если он рухнет — впрочем, я была возле опоры…

Переждав столько, сколько нужно, по моему мнению, камням, чтобы они перестали летать, я вынырнула и, оглянувшись, отдышалась. И быстро поплыла подальше от этого притона… Убедившись предварительно, что камни больше не летают…

Мой "хозяин" все же остался жив, хотя его здорово приложило о стенку далекой постройки взрывной волной. Но ненадолго.

От полученных ран он вскоре умер, в бреду перед смертью называя меня то демоном, то дьяволом, то самим адским посланцем. Ну… такая путаница и непоследовательность ведь не может быть истиной, ведь правда? — спрашивала я людей. Его злостная клевета и сумасшествие, меня, ребенка, очень огорчали и обижали.

Шестого убегающего лучшего бойца раздавило далеко откинутым при взрыве громадным куском башни… Его превратило в отбивную…

А из всех двух тысяч сливок криминального мира столицы остался в живых только один калека. И то чудом. И он то и рассказал всем, что произошло. Но, само собой, его злой клевете также никто не поверил… Потому что набежавшие на взрыв и пожар люди меня не видели. Мало ли что выдумает нехороший человек по злобе… Она девочка работящая, хорошая, спокойная…

Глава 10

Воспоминания, промелькнувшие в мозгу, резко оборвались. Я так и не узнала свое имя. К тому же воспоминания текли без поглощения личности, на этот раз не мешая мне привычно наблюдать за происходящим в воздухе. Ибо все это мелькнуло в считанные мгновения — ведь ураган все еще нес меня в воздухе. Привычное умение раздваивать внимание и всегда быть на страже, что бы я не делала, будто меня было две, сделало так, что одна моя часть была на страже и готовилась принять удар о воду, когда этот полет кончится.

Подумав, я поняла, что это просто был бред. Ибо пятилетний ребенок-киллер, девочка со следами беспощадных тренировок на теле, это был абсурд. К тому же сейчас я вовсе не чувствовала себя железной и такой непоколебимой, изможденной горем и преследованием, убитой. Ведь я наслаждалась полетом в урагане!

Тяжелое воспоминание лишь ненамного омрачило счастье моего полета. К тому же воспоминание о красавце тэйвонту было сладко тревожным.

Я прошла в урагане еще пятьсот метров. Хоть, говорят, ураган может нести предметы часами — были такие случаи. И мне хотелось парить, как вольная птица, наконец-то вырвавшаяся на свободу.

Но у всего есть конец. Особенно у невинных удовольствий. Увы, я имела слишком малую парусность для своего веса, и постепенно, особенно в мертвых точках между стыкающимися потоками, скользила вниз.

Скользила, как я теперь с ужасающей ясностью поняла, в ледяную зимнюю воду, в которой нормальный человек держится до разрыва сердца около пяти минут…

Раньше я об этом как-то не задумалась.

Это я осознала только в этот момент — до этого это не волновало…

Сумасшедшая!

Ум лихорадочно работал… Море меня не пугало… Что ж, дам очередной бой, на этот раз холоду… Сдохну, но в бою… Но сотни километров в бушующем море в ледяной воде заставляли сцепить зубы и качать сквозь сознание все варианты возможностей, хоть и это было бессмысленно… Но я была так воспитана жизнью, что для меня не было слова невозможно, и в самом безнадежном положении я прежде всего спокойно оглядывалась. Смешно — но я просто не знала такого слова — безнадежно. Кто-то научил меня, что каждое положение имеет решение, а безнадежность скрыта только в человеке. Трудно передать это чувство, когда у тебя нет той привычки умственного тупика, который люди называют безнадежностью, поскольку для них нет известного им решения — они просто заранее тупеют. Ведь в том, где они не видят возможностей, есть тысячи возможностей новых нешаблонных решений. Ибо любая возможность — это построение нашего Сознания и мастерства — сама по себе она не существует. И то, что для одного гибель, для тэйвонту — опасное развлечение.

Взгляд попал на рясу погибшей тэйвонтуэ на мне… Решение сформировалось в тот самый момент, как он на нее попал, а руки уже действовали… Раньше, чем я сообразила, я уже действовала и мгновенно разодрала эту ткань из плотного добротного материала. Ведь ураган! А потом быстро растянула полученный плат, как аэродинамическое маленькое крыло белки летяги между руками и ногами, намотав концы ее на них. Все сделав мгновенно, жестко и четко, как только смысл идеи кристаллизовался в голове. А чего мне было еще терять? Может, я переживала последние минуты!!!

И, собственно, так оно и было бы, не будь я это я.

Мне казалось, что пролетел день. А, в сущности, прошло только несколько секунд с начала полета со скалы…

Монахиня-летяга — мелькнула циничная мысль… Ряса… Но это не помогало… Я стремительно снижалась…

Глядя словно со стороны на то, как мгновенно, продуманно и точно были проделаны мной сложнейшие операции разрыва рясы и мгновенного изготовления крыла, и получен хороший, качественный результат, словно я век занималась этим, я холодно думала при снижении: кто я? Разве можно так думать, решать и действовать, как делала я? Так представить в воображении все, как надо делать, вплоть до мелочей и тут же реализовать? Я больная? Слишком отточено было мастерство, точно меня тренировали с детства на абсолютное повиновение тела абсолютно любому импульсу воли…

Бушующий ад океана стремительно, мгновенно приближался… Я хладнокровно перегруппировалась, готовясь встретить удар, войдя в пенную разрыхленную верхушку волны, где было разорвано поверхностное натяжение, и где я могла не погибнуть на такой скорости, стрелой вонзившись в воду… Но крыло не свернула, холодно и спокойно готовясь сделать это в последний момент…

Я слишком часто ходила по краю смерти за свою жизнь, чтоб как-то реагировать на нее кроме как хладнокровным и профессиональным равнодушным выскальзыванием из ловушки и мгновенной контратакой.

Это была моя жизнь. Решение опасностей было привычкой… Волна внизу выросла мгновенно… На самом деле, это время растянулось в быстрых четких движениях, а не я долго падала в разрыве урагана…

Но снова случай пришел на помощь.

Чудовищный порыв ветра взметнул меня снова ввысь с распростертой подобно крыльям и натянутой на руках и ногах крепкой рясой. Он поймал меня над самой водой. Точно маленький планер, белку-летягу.

Конечно, ураган не сам взметнул, а мне пришлось так изогнуться, чтобы поймать и почувствовать даже этот порыв… Сам он бы он, без моего действия, только вбил бы меня в воду, нарушив стрелку при вхождении в море… Воспользоваться этим случаем мог только абсолютно хладнокровный тэйвонту, мастер своего тела, постоянно бывший настороже и постоянно напряженный сознанием…

Только мастер сознанием и мастерством может вычленить из хаоса мелькнувшую возможность и связать ее своим сознанием со своим сознанием… Ибо именно наша воля связывает обстоятельства в построение. Удача без головы просто не существует! Удача без мастерства — точно дом без камней.

Ураган впрочем, понес бы почти всякого, кто сделал бы это крыло, ибо сила его была такова, что он просто держал в воздухе и самого тупого обывателя…

…Какое-то время я овладевала нехитрым инструментом. Несколько раз я срывалась в воздушную пропасть во время мгновенных замираний урагана, и я отчаянно кувыркалась вниз с громадной высоты, но каждый раз все обходилось…

Ураган вновь ударял с бешеной силой и взметал меня, вернее то крыло, в которое превратилось мое тело вместе с рясой, вновь в высоту. А я отчаянно училась им управлять, ибо жизнь научила меня, что только мастерство делает невозможное.

Оно спасает человека там, где профану кажется это абсолютно невозможным, и строит твердыни-возможности спасения на таком шатком песке, что люди диву даются. Ибо профану даже в голову не придет, что с такими ничтожными средствами и так, можно сделать то, что шутя делает мастер. Для него это абсолютно невозможно. И он уверен, что это фантастика, что это нельзя сделать с этой чепуховой вещицей так, ибо он этого не может!!! Он не умеет плавать, тонет на мелководье, и потому говорит, что люди не могут плавать целыми днями в бушующем море. Вот почему я всегда упорно училась любому мастерству до умопомрачения, даже если в этом не было никакой нужды… И с дьявольским терпением напрягала сознание, бешено вникая в каждое свое движение, вкладывая в него всю душу, и повторяя его уперто снова и снова…

И бешеный ураган!!! И меня разрывало от ликования, ярости битвы и восторга!!!!

А может, мне все это чудилось? Может, все это уже был бред в холодной воде?

Галлюцинации сумасшедшего? Тело, координация которого была взращена бесчисленными боями и вбита в плоть безостановочными тренировками, сочеталось с моим почти бессознательным умением учиться. Сочеталось с накопленным почти бесконечным числом овладений самыми разными навыками и умениями. Сколько себя помню, всегда была одержима желанием учиться и овладевать любыми неизвестными мне искусствами и умениями, даже в детстве подражая до умопомрачения, пока не могла повторить в точности…

Тупое, беззастенчивое упрямство, которому отдавалось все время, доводя движение до совершенства, а себя до бессознательности, приводило многих в ужас. Зато через годы я уже усваивала все почти мгновенно, мне достаточно было просто увидеть это. Любой навык, любое действие, любое оружие, прием, танец.

Ремесло или мастерство… У всего есть оборотная сторона, и у тупоумия тоже, которую хорошо знать…

Пришлось экспериментировать на грани фола, рискуя разбиться о воду. Но через какое-то время, я даже сама не вспомнила когда, я довольно неплохо освоила возможности нехитрого крыла. Я даже могла взмывать, изгибаясь особой волной, заставляя ураган подымать меня выше, выше; поворачивать, лишь шевельнув раскинутыми руками, мгновенно круто уходить в стороны, нырять вниз, закручиваться в штопор. Хорошо хоть ткань рясы была крепкая. Навечно делали!

Крыло было так себе… А я пела от восторга… Оно явно не шедевр… но для урагана такой силы этого оказалось достаточно, чтоб держаться в воздухе. Хотя бы какое-то время. По крайней мере я уже не чувствовала себя в воздухе беспомощной. И скоро уже могла не бояться даже обрывов ветра, подчиняя ураган…

Боже, что это со мной сделало! Полученная власть над ураганом поистине свела меня с ума… Подобного не было со мной с двухмесячного возраста. Я так и не поняла потом, где кончалась реальность и начинался бред. И был ли он. И была ли реальность…

Я заливисто смеялась и плакала от радости и полноты жизни!!!

Не знаю, сколько так прошло. Я всегда училась очень быстро, представляя в уме полностью, как я это делаю. Сначала в воображении полностью создавалась модель явления, которое я должна была воплотить. До мельчайших деталей и наблюдений.

Это воображение позволяло мне, как опытному актеру, не только входить мгновенно в роль незнакомого человека, чего так часто требовала жизнь, но и, тем же процессом наблюдения, почти мгновенно повторять навык. Тем более, что тело было привычно следовать за мыслью, как актера. Или мастера тэйвонту.

Ты наблюдаешь, потому ты знаешь все нюансы реально, ибо ты отметила и построила их в воображении… А тренированное тело привычно повторило это наяву словно и без твоей воли… Ты словно имитируешь образ, который действует в твоем воображении — мысль лишь ненадолго опережает тело… Так хорошо играть, когда есть внутренний образ, модель… Ибо чтоб сыграть построенный на наблюдениях образ, например слепого, им нужно крутить в воображении легко. А повторить телом словно за мыслью — легко — здесь не надо играть, ты просто имитируешь… За воображением. И никаких смешков твоих, неловкости, ибо ты сосредоточена на образе. И играть легко, ибо ты знаешь, что играть… Но для этого нужно много наблюдать… Ибо не так легко засечь все эти особенности поведения человека или приема… Чтобы сыграть, они должны уже быть в тебе…

Это людям только кажется, что все понятно и ясно — на самом деле тысячи наблюдений и особенностей движения были упущены. Но, когда они есть, когда уже есть модель в мысли, тогда играть очень легко. Многие не понимают, что чтоб сыграть слепого, сначала надо пронаблюдать все его особенности и уметь в воображении легко строить его поведение в любой ситуации. Без этого наблюдения и потом — построения движения в воображении чуть опережая движение тела — как сыграешь, как повторишь?

Как ни странно, сумев сделать это точно в воображении, проделать навык руками — это уже легко. Особенно при умении воплощать любое движение воображения. С опытом ты уже делаешь это автоматически и бездумно, просто понаблюдав человека… Ты учишься всему мгновенно, ибо в воображении уже есть образ.

И снова мелькнула неприятная мысль — кто я? Зачем мне мгновенно перевоплощаться и имитировать чужих слуг? Но я уже знала, что все неприятные мысли — это просто галлюцинации, и не очень ими огорчалась. Я простая сумасшедшая. Я хорошая. И все будет хорошо, меня найдут, успокоят.

Взмывая в особо мощных потоках как можно выше, я потом сходила с ума, как трехмесячный щенок. Боже, что я вытворяла! Если это бред, то он был очень крутым, красивым и интенсивным…

Я медленно крутилась в воздухе, будто медленно переворачиваясь по песку или нежась в воде, взмахивая руками, ложась то на левую, то на правую сторону, выписывала виражи, входя то в одну, то в другую сторону; то взмывала в развороте вправо и вверх, то проваливалась вниз туда, куда была направлена моя ведущая рука; то шла даже навстречу ветру, устремляясь, как на горке, вниз. А в самом низу резко взмывала вверх… И с каждым мгновением, проведенным в воздухе, движения мои становились все совершенней, тренированное к мельчайшим нюансам тело мгновенно ухватывало желаемое, и вскоре я могла уже висеть в воздухе лишь пошевеливая чуточку руками, предпринимая почти незаметные для глаза изменения тела. Или проводила такую сложную и непонятную со стороны последовательность действий, что получала совершенно нереальное желаемое, которое аж никак нельзя было предположить, глядя на действия. Так действует мастерство — результат не очевидно вытекает из последовательности действий, он рождается из их синтеза. Я не могла отделить, где кончается реальность и начинается сон. Я вслушивалась всем сердцем в свои движения и особенности воздуха и откликалась на них. Ураган словно исчез, хотя я была на его переднем крае и внизу сокрушались дома и деревья… Одно я знаю — мне казалось, я никогда еще не была так счастлива. Впрочем, мне всегда так казалось… Я задавалась себе вопросом: почему же я раньше никогда не летала? Бедная девочка, я не могла сообразить, что это ураган дает подъемную силу этому хлипкому приспособлению. Мне же казалось, что я абсолютно подчинила воздух, могла планировать куда угодно, зависнуть в любой точке — с высоты восемьсот метров, конечно же, казалось, что я не двигаюсь; идти в любом направлении. Я просто снова сдвинулась по фазе.

Не знаю, сколько часов я провела в воздухе, цепляясь за передний фронт урагана, будто на доске балансировала на волне, как я любила в детстве делать сутками, мчась через океан… Может, это было даже двадцать минут. А может и сутки… Время для меня словно остановилось. Я упивалась им, лениво шевеля "крыльями"… То есть, разворачивая свое крыло или мягко изгибаясь в потоке, так, что мягко выполняла любые фигуры… Снова и снова…

Потом, анализируя мои воспоминания с одним ученым, мы пришли к обоюдному выводу, что это даже могло быть. Что сверхсложнейшие виражи, спирали, зигзаги и медленные фигуры могли быть правдой. Точнее сказать было нельзя, поскольку мое воображение с детства воспитано как точное, то есть оно закладывает в себя все познанные законы и особенности совершенно автоматически, как счетчик совершенно бездумно точно считает число камней в стенке или суперсложный корень. То есть, если сопротивление воздуха в воображении таким крыльям было таким, то оно таким и было. Если я указывала, что выстреленая стрела при таком положении арбалета и таких порывах ветра с дождем ударит точно в эту точку и пробьет ровно настолько, то так оно и было. И ни на миллиметр меньше. Если я, взглянув на колеблющуюся бочку, знала, что там двести семнадцать литров воды, то можете быть уверенными — это точно. Я не рассчитывала карты в игре — я просто знала это, как почти бездумно могла извлечь любой корень из любого числа или автоматически угадать сектор, в котором остановится механическая рулетка… Обычная тренировка внутреннего аппарата, ничего более. Как в детстве я ее любила! Надо доводить любую учебу до умения сознания, чтоб не рассудок считал, а при одном взгляде ты уже знала, сколько там литров или кирпичей, как взглянув на сверхсложнейшую комбинацию миллионов признаков, ты уже знаешь, что это Джино, соседский мальчишка, и что он тебя сейчас дернет за косу — говорил мне в детстве наставник. То есть надо создать в своем сознании работающую структуру, чтоб она считала. Конечно, для этого придется много посчитать, понаблюдать, проанализировать — миллионы, нет — миллиарды решенных задач… Не накапливать бессмысленные сведения в сознании, но вооружать себя мастерством, когда художник просто знает, какую краску положить…

Да, опытный сапожник или портной с одного взгляда снимает мерку с клиента на башмаки или на платье, даже не коснувшись его…

Ну не сумасшедшая ли я?

Заложив вираж, я круто скользила к земле, играя с ветром, как играют молодые птицы, резко сбивая направление то в одну, то в другую сторону и бездумно наслаждаясь покорностью стихии. Я делала это снова и снова, но не разочаровывалась повторением, ибо оно меня не могло разочаровывать. Я просто с детства не знала такого слова — разочарование. С тех пор как научилась сосредоточиваться, по-моему. Мне почему-то казалось, что разочарование для дураков, и просто значит неумение погрузиться всем сердцем в дело или мастерство. А меня тогда невозможно оторвать от дела… Ибо я погружаюсь в действие с каждым разом все глубже, всем умом и сердцем, осознаю его все полнее, делаю все нежнее… Но меня почему-то боятся… Но ведь я только все довожу до совершенства? Только вот пределов ему не знаю…

Меня, правда, обвиняли из-за этого во всяком. Так создавались глупые суеверия, на основе чужой глупости… В дьявола я никогда не верила. Да! Если так получилось, что родители назвали тебя именем местного бога. И все из-за того пустякового факта, что родилась я в зимнее солнцестояние. Когда ночь начинает переходить в день. Когда все нормальные люди празднуют рождество. А на меня в этот день напали и пытались убить еще не родившуюся. Вместе с матерью. Точнее наоборот. Маэ вместе со мной. И напавшие слишком хорошо знали, почему. И родилась я среди невиданного по беспощадности смертного боя. И что стала кое-кому поперек глотки самим фактом своего бытия, так что меня в первый год пытались убить столько раз, сколько дней в году. И что первыми моими няньками были бойцы, учившие меня в коротких передышках между нападениями врага. И первыми погремушками — ножи и миниатюрный арбалет. И что даже мама научилась стрелять не думая и не прекращая кормить меня.

Да, мало кто может похвастаться, что родители дали ему по святцам имя богини победы!

Глава 11

…Только когда сила урагана начала спадать и я стала стремительно снижаться, не смотря ни на какие усилия, до меня дошло, что что-то не то. Потому что впереди действительно приближалось что-то твердое. Земля. Которую я уже полчаса видела впереди себя горизонте. И, как полная болванка, не обращала внимания.

Сумасшедшая дура!!!! Это была земля!!!

Вообще, все это походило скорей на сон.

Ураган стремительно угасал…

…Только уж очень препротивный сон в конце. Когда я поняла, что нырнуть в океан, как предполагалось давно, не удастся никаким образом. Осталось только взять выше и надеяться на богиню победы, находчивость и холодное самообладание, с детства выручавшее меня среди всяких шалостей. А их случалось не мало. Так уж получалось, что шальная девчонка чувствовала себя как дома лишь ходя по краю пропасти или выкидывая такие фокусы, от которых тихо седели родители. И никто не мог ее винить — тот мир, который она встретила младенцем как родной, был адом непрерывного боя. И она просто восприняла его как родной… И без полного напряжения всех своих сил, или хотя бы духа, жизнь казалась пресной.

…Даже моего ненормального умишка хватило понять, что посадка на землю будет очень жесткой, даже если я проявлю все свои накопленные тренировкой навыки.

Мастерство… И пиши маме…

Странно, но чувство опасности вновь вернуло мне рассудок. Сознание стало холодным и спокойным, как зачищенный до блеска кусок стали. Да, я падала. Но быть растерянной и испуганной не желала категорически. Руки были готовы исполнить любой приказ, мгновенно, молниеносно, даже самый дикий и отчаянный.

— Воды мне, воды! — внутренне чуть не закричала я. Желательно, моря… Но, увы, неожиданно появившееся озеро бывает только в сказках. Даже пруда, а не то что лимана, я тут не видела. Но сдаваться я не желала. Возможность есть всегда. И то, что для дурака конец, для умного мягкая посадка. Надо только ее увидеть, вычленить из хаоса и совершить соответственные действия, в результате которых она появится. Мозг работал на пределе, качая сотни возможностей в секунду. Но все они были нереальны, зато земля стремительно приближалась.

Только согнутые ветром деревья указывали мне дорогу.

О Боже! Согнутые деревья! — чуть не ужалила меня мысль. Никогда не сдавайся, спасение может прийти в самом конце — еще раз подтвердила себе я свое кредо.

Дальше тело уже работало в автоматическом режиме, получая приказы уже не от рассудка, а от взятой в захват цели, которой стало само мое сознание. На несколько секунд личность отключилась, осталась только живая реакция, вернее сознательная ситуация, ставшая целью. И моделированная ею. Почти бездумно, насколько сумела точно, я развернулась на молодое и гибкое, но высокое дерево с тонким стволом, и врезалась в его верхушку. Глаза закрылись, голова вжалась, чтобы удар ветвей не повредил шею и жизненно важные органы, руки сами точно легли на тонкий ствол — раз увиденного еще до тарана было достаточно, чтоб сработать выйти на цель им абсолютно точно даже с завязанными глазами. Дерево стремительно накренилось, опасно изгибаясь луком, гася удар. Я молниеносно перекинула ноги вперед и вверх, теперь правда уже вниз, ибо молодое деревцо уже смотрело вершиной вниз, и как кошка мягко насторожив все свои мышцы, спружинившими ногами встретила удар о землю, профессионально гася инерцию всеми доступными мне способами… Сначала сжимаясь и приседая… А потом, когда таз почти коснулся земли, покатившись по земле, перенаправив ее (инерцию) вбок, то есть заваливаясь, опрокинувшись, на одно колено и клубочком покатившись по земле. Пустив ее по кругу. Вместо ляпа с одним общим центром тяжести, получая последовательное косое гашение ускорения каждого сегмента тела, и, мягко перекатываясь на выгнутое тело, переводя энергию удара во вращательную, круговую силу инерции.

Так малыш, на бегу, споткнувшись, вместо того, чтоб ляпнуться головой вниз, вдруг изгибается дугой и мягко перекатывается дугой на руки, выпрямляя их, даже не выпустив из второй руки мороженое…

Только я гасила инерцию в кувырках, переведя ее в центробежную силу…

…Перекатившись несколько десятков раз как раскрученный бешеный волчок, я, даже не замедлив вращения, оказалась на ногах, спокойно пойдя дальше, будто так оно и было. Впрочем, "спокойно" — это было явное издевательство. Все тело болело, как будто на мне неделю возили камни. Кто-то бы сказал, что синяки и ушибы мне обеспечены в оптовых масштабах, но я откуда-то знала, что их скорей всего не будет — это было профессиональное. Бойца так тренируют с раннего детства, что железный мышечный каркас почти не уязвим для обычных тупых ударов при правильном состоянии мышц. Больно — да. Есть немного. А серьезных повреждений — увы. Кожа становится такой гладкой, что я ходила голой среди колючего кустарника и ничего — колючки не причиняли мне вреда. Они просто скользили, не царапая… Ты становишься как кошка, как пьяный или лунатик — падение не причиняет тебе сильного ущерба. Так истеричек бьют молотом или железными дубинками по животу, а они только кричат — еще!

Я выкрутилась и на этот раз… Хорошо училась! На душе ощущение, словно сдала, наконец, экзамен в замке Ухон, полив его обильным потом… Плохо тебе в ученье, так зато в бою другим плохо — аксиома полководца. А сколько я плакала ночами маленькая, когда мышцы раскалывались от боли и усталости… Но утром упрямо шла на штурм…

Впрочем, если сказать честно, то я прокатилась по грязи. Мокрой, но мягкой.

Ленива я! Видел бы меня наставник! Получила бы так, что не забыла! Потому что бессознательно выбрала, покатившись, такой путь, где погрязнее. То есть упруго, кротко, незлобиво. Нет бы закалить волю! Я успокоила совесть и все еще стоявшего в ней на стреме тренера соображением, что в грязи площадь соприкосновения была больше, где мягкая грязь что тебе стартовый жидкостный демпфер…

Но с головы до ног черна — огорченно подумала я. Заляпана. Как поросенок. И довольна… Нет! Как дьявол. Вот черт, воистину! Увидь меня сейчас, не обойдешься без изгнания черта.

Ветер еще дул тот… Я шла и размышляла себе, насвистывая, что вот воистину ведь чудеса. Чудеса, да и только. Даже вспоминать неохота. Опять из такой переделки сухой вышла. Сказать кому — не поверит ведь. И правильно. И не надо мне, чтобы верили. А то опять охотиться начнут. Я простая набожная женщина, вот шла, упала, потеряла память. Какое мне дело до какого-то замка за полтысячи километров?

Разве я вру? Кто ж будет про полеты слушать? Назовут тронутой. Еще и побьют за то, что неправду сказываю. Разве замок не сон? Я ж себе не враг! А людям баять правду буду.

— Ох, и устала ж я, если честно сказать…

Глава 12

Не знаю, сколько я так брела…

Ураган постепенно переходил в обычный слякотный и ветреный дождь со снегом, плюс немного порывов со шквалами…

Стало прохладно…

Лес в округе был начисто переломан ураганом. Прямо жуть. Остатки урагана, хлеставшие мне дождем в спину словно бичи, срывали с деревьев последние фиговые листочки, оставляя стволы совершенно обнаженными. Я прислушалась к этой мысли. Как стихи.

Я поэт! — решила я.

Но все-таки, кто я в действительности? Чудесная версия, что я — это "бедное, бедное прекрасное дитя", "беззащитное сердце", "несчастная девочка, чистая и любящая", как ни хотелось бы мне верить в нее больше всего, как не было это так трогательно и приятно мне, как каждой женщине, разлетелась вдрызг.

Способность хладнокровно убить маленьким камешком бойца профессионала, мой бег в бездну, профессиональная реакция убийцы, бешеное наслаждение ураганом не вязалось с хорошей девочкой. А уж то, как я вела себя, абсолютно наплевав на необычность ситуации и опасность, обнаружив, что ураган может нести меня, вместо того, чтоб плакать, смирно умирать себе и жаловаться богу, как это бы сделала "милая девочка", вообще навевало на меня грустные подозрения. Может у нас семейный бизнес. Мама убийца, папа зверь, жених чудовище?

Но, Боже, как мне хотелось верить в эту душещипательную сказку!!! Быть беззащитным ребенком, защищать которого с радостью бросится первый же рыцарь, закутывающий дрожащую меня в теплый плащ!!! А я буду только трогательно смотреть на него оленьими глазами. Воображение не на шутку разыгралось. Как хотелось бы быть такой!!! Есть же такие счастливицы!!! Но милая девочка, с снисходительным презрением убившая вооруженного тэйвонту голыми руками была поистине чудовищем.

Стоп. А может быть, это говорили даже не обо мне? Может тэйвонтуэ и была той несчастной, "с по-детски непоколебимой надеждой бросившаяся навстречу" мне, а я ее взяла и приложила? Ку-ку… И бедная сумасшедшая девочка тэйвонтуэ ту-ту… Как? Хороша? Но что-то помешало мне принять эту версию. Арбалетные стрелы как-то не вязались с детской надеждой.

Вечно этот противный интеллект все нарушит!

И тут совершенно здравая мысль, как мне показалось, поразила меня. Я аж распрямилась от радости. Может, ничего этого не было?! Может, все это был бред сумасшедшей? А есть откуда-то сбежавшая несчастная девочка, которая все еще бредит, бедная, съежившаяся под ветром, вымазюканная в грязи, как слепой котенок трогательно тыкается во все, не в силах даже сообразить кто она…

Я даже приободрилась от этой мысли, автоматически оправив форму и выскочивший при падении кинжал. Мелькнула мысль, что надо будет потренироваться вынимать оружие и привыкнуть к немного странному расположению гнезд метательных ножей.

Не привыкнув откладывать исполнение своих приказов в долгий ящик, иначе я уже давно бы уже отправилась прямиком к боссу, я принялась тренироваться прямо на ходу. Короткими, четкими движениями вгоняя клинки в находившееся на моем пути деревья, бросая прямо из формы одним движением руки, без специального замаха.

Чеканная молниеносность мгновенно сменяющихся поз, словно я двигалась короткими невидимыми рывками, фиксируя только конечное положение окончания броска, согрели меня. Я вошла в ритм, словно в танец позиций, и минут двадцать, двигаясь вперед и вырывая из деревьев ножи такими же невидимыми движениями, тренировала себя, привыкая к одежде и расположению чужого оружия, учась вкладывать и доставать его совершенно бессознательно. Нужно было добиться нормального состояния, когда ты просто бросаешь, абсолютно не задумываясь, где оно у тебя лежит просто при простом осознании цели. Все остальное — выемка клинка из гнезда формы, то, где это гнездо находится, просто не должно для меня существовать. Я ведь даже не отдаю себе приказов.

Это нонсенс. Я просто вижу конкретное решение ситуации, и это значит, что я уже нанесла удар. И враг мертв… Все остальное словно свернулось внутри. Я не думаю, когда кушаю — я ем.

Даже читая книгу и механически беря ягоды из вазочки, мы ведь не рассуждаем, когда ягоды кушаем. Просто увидел, взял и съел. И точка… Это чувство вне сознания внутри, достаточно увидеть вазочку… А кто много рассуждает, тот голоден.

Училась я быстро, и скоро форма села на мне как своя. Своя вторая кожа, естественно. Оружие стало просто моим телом, продолжением моего тела и сознания, которым я пользовалась совершенно бессознательно, как руками. Какая в сущности разница — пронизывают ли нервы в принципе такую же глупую и тупую клеточную плоть, или же сознание охватывает это явление и предмет, вместив его в себя — и там и там работают те же мускулы. Просто сложные приемы и схемы поведения стали как бы моими нервами и органами, свернувшись в сознании. Как всегда бывает с навыками сознания — они становятся нашим телом. На которое оно опирается в своем бытии. Это тело может быть совершенно бесконечным. У меня.

Наконец, я пошла к тому дереву в стороне, где остался мой последний клинок. Я положила руку на чудесную рукоятку профессионального клинка. Вогнанный по самую рукоятку броском без замаха точно в той точке, куда я наметила с двадцати метров, он являл собой чудо оружейного искусства. Аж сердце затрепетало. Хотя я в совершенстве разглядела его за то крошечное время, когда бросала, сейчас я просто им залюбовалась. Интересно, где она его достала. В

Аэне? А почему на нем выгравировано ее собственное имя — Нира? Собственный мастер тэйвонту?

И тут до меня дошло. Клинок! Форма! Нира!

Значит… Значит… Не было никакого бреда! Не было беззащитной, кроткой девушки.

Почему-то это ударило меня так, что я чуть снова не поплыла, заледенев душой.

Минуты три я тупо смотрела на эту рукоятку и чуть не заревела в слух — моя душа была разбита! Я никто! Я не хорошая девочка!

Успокоиться я не смогла. Неудивительно. Наверно сказалась усталость последних часов. Нервы мои были как расстроенная гитара. Способная на свои собственные действия и звучащая от каждого звука. Обида на весь мир захватила меня. Меня обманули, так обманули! (Почему-то в этом сладком состоянии я совершенно забыла, что обманула сама себя). Горю моему не было предела. Словно маленькая девочка, которую поманили пряником, а потом отобрали, я отчаянно заревела.

Содрав с себя ненавистную форму, я утопила ее в реке с клинками в качестве грузила, будто избавившись от нее я могла избавиться от себя и вернуть себя к детскому состоянию. Совершенно автоматически отметив ориентиры при этом, так что смогла бы воспользоваться в случае нужды в любой момент. Но это я не заметила.

Я вошла в ледяную, стылую осеннюю воду и добросовестно вымылась от грязи, продолжая плакать. Прежде всего голову, почему-то не обращая внимания на холод. Будто такие разницы температур были ничто для моего закаленного железного тела. Я драяла себя и ревела, размазывая слезы по лицу.

Увидев плывущую по реке связку одежды, зацепившуюся за одно из бревен, очевидно, так всю и сорванную порывом ветра вместе с бельевой веревкой и хорошими прищепками, я хладнокровно переоделась в чужую довольно приличную женскую одежду, словно сорванную с принцессы. И с ненавистью утопила оставшуюся у меня черную рясу.

А потом пошла, куда глаза глядят, потому что не было у меня на земле места, где я была бы милой девочкой, (хотя сейчас, после болезни у меня было худенькое детское тело), а не беспощадным бойцом. Вместо того чтоб обойти встающие препятствия, я, как каждая нормальная женщина, упрямо продиралась сквозь густой кустарник, не разбирая дороги.

А слезы все капали и капали, все катясь по лицу. Я ничего, ничего не видела.

Пока не наткнулась на чью-то громадную грудь, сбив его на землю в своем упрямом движении и плаче.

— Дьявол!!! — выругался чей-то мужской голос, яростно пытаясь остановить меня.

И процедил сквозь зубы, тщетно стараясь удержаться на ногах и удержать меня на месте. — Не могу я вам чем-то помочь, леди!?!

Глава 13

Мы упали вместе.

Я тоже, но сверху, споткнувшись, ничего не видя от застилавших глаза слез, прямо на него… Лицом прямо ему в грудь. Лишь отчаяннее отчаянно зарыдав…

— Я не добрая девочка! — со слезами сказала я.

— Я это вижу… — мрачно сказал незнакомец, подымая меня и пытаясь отчистить от грязи свой прекрасный черный плащ. Странный плащ.

— И не леди…

— Я тоже это заметил!

— Но я леди! — оскорблено вспыхнула я.

— Это пока еще не видно, — спокойно сказал тот.

— Видно! — топнула я ногой, но меня только подхватили на руки.

— Ты кто? — уже спокойнее спросил мужчина, вытирая слезы, немного злясь и держа меня в руках. Не давая снова свалить его. Я видела, что он спокойный, рассудительный. — И откуда? Из какого города?

— Не знаю, — ответила я, всхлипывая. Его голос был так красив и снова напоминал о том, что меня никто просто не полюбит как простую девочку. — Йа п-потеряла память.

— Вот как, — как-то по-другому, более серьезно сказал он, внимательно вглядываясь в меня сверху. Поскольку я просто прижалась к груди, то он не мог увидеть ничего, кроме косы. Он попытался оторвать мое лицо от своей груди, но я только сильней прижалась к нему и разрыдалась снова.

— Ну, успокойтесь же, леди! — мягко сказал он, начиная сердиться, пытаясь вытереть мои слезы. — Со мной вас не грозит абсолютно ничего. А если вы пережили ураган…

— Это был такой ужас! — пожаловалась я, вспомнив, какое разочарование пережила.

— Ураган кончился… — успокаивающе сказал он, словно ребенку, заворачивая меня в плащ. — А я как раз доставлю вас к людям… Не волнуйтесь, у меня нет обычая есть маленьких девочек!

— Я не маленькая! — оскорблено сказала я.

Мне показалось, что на руке у него мелькнул шрам странной формы, который, мне показалось, я уже видела… Но я так и не вспомнила, где я видела такой шрам…

— Я верю… — почему-то он как-то странно прижал меня к груди.

Зарюмсанная, дрожащая, холодная я, потеряв над собой контроль, еще отчаянней прижалась к его большой груди, подняв на него глаза. Тыкаясь в нее, как щенок.

И разревелась еще безысходнее и неутешней…

— Ну, чего? Все уже прошло… Мы скоро выйдем к людям… — будто дебильному ребенку осторожно говорил он. Я почему-то навсегда запомнила каждое слово. И почему-то снова разревелась.

— Не реви! — отпустил он меня с рук, угрожая, что мне придется идти самой рядом с ним.

Но это было все равно, что раздувать пламя. Я плакала горько и отчаянно… От своей дурной женской судьбы и невозможности мечты… Надо же женщине когда-то выплакаться один раз от своей собачьей жизни… Лица я его не видела. Но безошибочно чувствовала его благородство, честь и чистоту, звучавшую в его голосе. Распознавать людей моя профессия. И ухватилась крепче, шмыгнув…

Я дрожала… Холодно было ужасно! Он это понял. Я и не заметила, как, отчаявшись что-то со мной сделать, меня снова подхватили на руки и закутали в плащ…

В общем, это был кошмар, когда меня ссаживали с рук и снова на них брали. Я его довела. Но, мне кажется, он имел какое-то отношение к воспитанию детей.

…Я слышала стук его сердца, и это успокаивало и укачивало меня. Хотелось идти так вечно! Не знаю, долго ли мы шли, скорей всего нет, потому что я так желала, чтоб мы никогда не останавливались… Пусть так и будет все время, — шмыгнув носом, все еще вздрагивая грудью, подумала я.

Когда он меня укутывал, на руке я увидела странный шрам, от которого на сердце стало чуть тревожно. И вместе с тем тепло. Я попыталась вспомнить, где я его уже видела, но так и не смогла — я снова все забыла. Только смутно помнила, что ураган вызывал у меня какие-то воспоминания, которые я тут же забыла.

Впрочем, сам ураган уже казался почти сном. И исчез так же быстро, как сон, который тут же забываешь. Хоть ты, казалось, его недавно помнил и так ярко пережил. Похоже, сама яркость переживаний поспособствовала этому.

Но в его руках было так надежно, тепло, уютно… Меня жалели, гладили непокорные вихры и ласкали, словно маленького потерявшегося ребенка…

— Рассказывай все, что помнишь! — тихо попросил он. — Я найду, где это…

— Я ничего не помню… — сквозь сон медленно пробормотала я. — Ни кто я, ни откуда. Смешно? Я летала… — серьезно сказала я. — А потом мылась.

— Тогда рассказывай, что думаешь, раз ничего не помнишь… Это поможет мне быстрей вернуть тебя туда, откуда забрал тебя ураган…

— А может мне это вовсе не хочется… — пробормотала я, крепче обнимая его за шею и сопя. Даже слезы высохли. Почему на сердце так тепло? Почему хочется, чтоб меня несли вечно? Почему мне не хочется отрываться от этой крепкой мускулистой шеи?

— Говори все, что приходит в голову… — пробормотал как-то странно он.

— Был когда-то такой Моцарт… — послушно начала бормотать я. — Я даже не знаю, где и когда. Смешное имя, правда? Когда он мыслил, он охватывал всю симфонию в одной мысли, в одном мгновении, в одном чувстве, как в озарении, когда он слышал "всю симфонию от начала и до конца сразу, одновременно, в один миг!" Это я помню, но не помню, кто учил меня мыслить. Озарение — только первая стадия мысли, это мысль, это первая стадия всеохватывающего мгновенного чувства… — сонно потерлась я. — Смешно, но я не помню, кто меня учил мыслить. В дальнейшем ты должна мгновенное чувство длить вечно, то есть держать его в сознании столько, сколько потребуется, охватывая миллионы признаком в едином охвате вне времени. Все аскеты испытывают это чувство

Великого Единства постоянно. Это чувство одновременного охвата всего — начало мышления… Как только я пришла в себя и очнулась, я сразу начала думать, как надо мыслить, а не как спасаться, что надо охватить умом все признаки, ну не глупо ли…

Я замолчала, ибо человек стоял, и почему-то крепко прижимал меня к себе. Я слышала, как бешено колотится его сердце. Было так тепло, и мысль снова вернулась к охвату мыслью всего в один миг. Наконец, он снова пошел, но шел как пьяный.

— …Мысль, чувство не имеет ни времени, ни последовательности… — бормотала я сквозь сон. — Когда преступнику вместо казни разрезать в мозгу связи между полушариями, он полностью теряет чувство времени и последовательности. Для него и прошлое, и будущее — все здесь и сейчас, он все видит сейчас… Мысль охватывает все миллионы признаков в один миг… Озарение творцов — собственно и есть мысль, охватившая все признаки, цели, чувства, детали… Даже обучение есть охват явления самостоятельной мыслью — ты пытаешься "осознать", почувствовать явление, пока не сможешь мыслить о нем самостоятельно, воспроизвести его в мысли, создать мысль внутри. Люди пока не понимают, что мысль и "думание" это разные вещи. Я тебя так ждала, а ты не пришел… Есть старая шутка: "У меня есть мысль, и я ее думаю", — но это очень точное описание, — буркнула я, крепче обхватив человека. Крестьяне не понимают, что мысль как чувство живет отдельно от слов, иначе, что мы вынашиваем думанием?

Мысль как чувство может жить в сознании, даже когда мы кушаем, играем, моемся, целуемся… Чувство не мешает думать словами… Оно накапливается… Именно чувство не мешает думать, делать дела, в голове одновременно могут быть несколько чувств… — по-детски сказала я. — И я тебя люблю…

Он застыл.

— Понятно, что за стадией озарения в чувстве, — быстро сказала я, — его еще надо записать нотами, нарисовать, написать роман словами… Перевести его из цельной в продольную плоскость слов. Некоторые чудесные литературные жемчужины были выношены в уме дословно целыми повестями, то есть просто взяты и потом просто записаны, когда уже было все выношено дословно… Большинство подлинно гениальных картин были выношены художниками в сознании и лишь потом перенесены на холст. Правда, для этого пришлось тоже думать, как это передать… Но, конечно, охватывать сознанием десятки тысяч признаков детализировано — это уже люди, развившие в себе Мысль и Сознание до больших высот. Другие разворачивают мысль постепенно, по частям, вынашивая отдельно каждую часть большой картины и записывая ее, многократно возвращаясь и переделывая… Тем более что стадия воплощения — во многих искусствах требует для передачи мысли средствами искусства еще много мысли и напряженной соответственно работы сознания.

Впрочем, есть уникумы, как Моцарт, которые вынашивают все до мелочей и уже сразу знают, что и как передадут и воплотят, какие сочетания инструментов или красок и как положить, как словами передать определенную сцену или поворот чувства, чтоб сильней было воздействие на зрителя… Мастерство включается в мысль… Впрочем, не существует механического мастерства, ибо каждое новое произведение это и рождение нового способа передачи… Особенно это знают настоящие художники… Ибо передать человека, так чтоб его ощутили живого на портрете, это надо столько промучиться и продумать! Механическая передача объекта не передает его для нашего сознания таким, как он есть… А ты такой красивый…

Он опять почему-то споткнулся, но я только честно передавала свою мысль.

— И ту женщину, которую мы воспринимаем, и ее портрет — это две разные вещи.

Ибо для нас слишком много мыслечувства наслоено на этот ее образ, чтоб просто образ был женщиной. Ты так давно не видел меня! А дать даже просто синтез чувства, — я не говорю о прекрасном и влекущем синтезе сознания в мгновенном чувстве, который мы даже не замечаем, а лишь отмечаем подспудно — это уже задача мастера.

Он явно почему-то спотыкался и злился. И был очень весел и сердит.

— В отличие от слов чувство может охватывать все — краски, звуки, формы, пульсации, чувства, как у актеров, даже сами слова… Мыслить красками, звуками, формами… Но в любом случае, — чувство надо воплотить и развернуть в привычной форме, — уже совсем сонно бормотала я, — я так боялась, а ты все не приходил. Ведь передавать свое мысленное творчество телепатией люди еще не научились… А я звала, звала… Хоть это вопрос времени… Разворачивание мгновенного мыслечувства в последовательное, словно поперек — это четвертая стадия… Воплотить средствами искусства выношенную мысль… Напряженное мышление — вынашивание мысли — озарение мысли — воплощение мысли. И все эти стадии на самом деле есть Вынашивание Мысли напряженным мышлением, или даже напряжением Сознания, ибо как назвать внимание, осознавание, вдумывание, концентрацию живой интенсивности сознания на чем-то, лелеяние зачатков мысли и т. д.? Я добрая и хорошая девочка…

Я просто уснула, ибо он меня не слушал. Только запустила крепче руки вокруг. Я сумасшедшая, это хорошо или плохо? Опять теплая мысль вернулась к чувству, охватывающему все явление, как в озарении, в одной точке, вне времени. И это была Мысль!

— Но в любом случае чувство стоит в основе как Знания, так и творчества, — пробормотала я. — И чувство это не простое, а мыслечувство, чувство это Мысль!

Синтез — если точно! Бабушка говорила, что ты болван, и никогда не женишься, но ведь ты не болван… Озарение — если романтически, — продолжила я. — Посмотри на меня… Но ученые подтвердили, что за этой стадией озарения идет стадия овладения Сознанием уже на уровне чувства, когда все сливается вместе — и чувство-сознание и форма. То есть наше чувство уже детализировано, как у Моцарта, мы просто мыслим синтезом в деталях, то есть одновременно и осознаем, и воображаем (если картина и множество признаков) и формулируем. А мне надоело быть одной… То есть сознание может видеть в мгновенном единовременном озарении каждую деталь одновременно, сознавая их синтез, видеть все стороны явления, видеть его самого, где форма и сущность неотделимы…

— Это уже настоящее хамство… — хмуро пробормотал он почему-то. Странный человек. Он же сам просил говорить, что думаю.

— Чтоб выработать в себе подобную Мысль, — продолжила, начиная шмыгать, я, — для начала надо мыслить над пятью минутами чтения десять часов в день размышления, как гласит одно из древних золотых правил… На пять минут чтения — десять часов размышления. Обучаемся мы только мышлением, ибо лишь мышлением вырабатываем настоящую мысль… Долго и упорно, вызывая в себе чувство. Лучше думать над произведениями великих гениев. Ибо словами объяснить это трудно. А, начав, человек инстинктивно будет потихоньку раскручивать свое мышление…

Раскручивать чувство, раскручивать мысль. Чувство живет всегда в человеке.

Именно это называется знаниями, ибо при сходной ситуации знание активизируется как чувство, и мы знаем дорогу домой, и просто идем по ней и о ней не думаем… Ибо ему сначала надо потихоньку почувствовать подлинное сознание, ухватиться за него, раскрутить, овладеть, перейти на уровень чувства, потом мыслить уже детализировано в мгновенном чувстве, охватывая детализировано молниеносной мыслью периоды истории. Это как сахар — его надо попробовать.

Жениться, это счастье… И, к тому же, это не сразу приходит. Потому самый лучший совет развития мысли — меньше читай больше размышляй! Добросовестность мысли и никакой мистики… Не зря все религиозные книги говорят, что ты должен найти в себе Разум, который есть ты сам, но бесконечно мощнее, умнее, глубже и насыщеннее тебя. Ибо управление любым процессом тела в миллиарды раз сложнее самых сложных часов, которые делают местные мастера… Вот почему говорится о Вратах, в которые надо войти, а не о накоплении с нуля… И у тебя на руке шрам… Я не помню, откуда он и откуда я это знаю… Он кажется цельным, но, на самом деле, если посмотреть ночью, то те, кто видят ночью, увидят в нем светящегося красным дракона… Под водой ты увидишь страшную сильную тень дракона… А если посмотреть в лунном свете, намочив его девичьими слезами, то дракон будет добрым и двуглавым… Почему ты бросил меня на растерзание, Любимый!? — я вдруг залилась беспросветными слезами, не выдержав. — Ты не знаешь, что я сумасшедшая…

Мне показалось, что он выпростал мокрую от слез руку в лунном свете и ахнул.

А потом вдруг притянул меня к себе, пытаясь рассмотреть мое лицо, целуя. Но я не дала, все так же, плача, притянув его лицо к себе руками. И мы застыли так, молча, в этом поцелуе, когда я плакала…

И тогда я поняла, что я сплю…

Проснулась я почему-то с мокрыми от слез глазами. Я поняла, что меня разбудили, но не могла унять слез. Как и с трудом понимала, где реальность, а где правда.

— Сейчас будем дома… — как-то глухо сказал голос, пробуждая меня. Он просто завораживал меня своим мягким, простым и чистым голосом. Казалось, он не может сделать ничего плохого, от него просто веяло страшной силой. Зачем он пробуждал меня оттуда, где было так хорошо? Мои мысли опережали чьи-то мысли, еще не закончившиеся словами, его слова словно продолжали мои мысли, словно мы творили какую-то гармонию…

Меня потрясли.

— Очнись! — мрачно сказал он. — И не реви. Я разберусь.

Я очнулась и оказалась в другой, не менее приятной сказке. Я была все еще на руках…

— Я могу тебе еще что-то рассказать? — предложила я. — Что я думаю. Ты…

Я все равно плакала.

— Нет, не надо, — почему-то быстро сказал он. — Откуда ты знаешь, что мой шрам не шрам, а это особая татуировка? Я сам это не знал до сегодняшнего дня…

— Я не помню… — с болью сказала я, пытаясь вспомнить, недоумевающе смотря на него. Что он говорит? Я смотрела испуганно и непонимающе. — Я что, что-то бормотала, да? — пролепетала я. Я ничего, ничего не понимала.

— Не думай и спи… — резко сказал он.

Но я снова плакала и плакала. И не понимала почему. Наоборот, каждое его неловкое объятие или попытка утешить вызывали у меня пароксизм истерики.

— Спи! — приказал он. — И ничего не бойся вообще.

— Но что… — недоуменно залепетала я, но только крепче обняли, как я не рыдала.

Иногда неожиданно так бывает. Я поверила ему сразу и безоговорочно, и просто доверилась его рукам, как жила. Мне казалось, что я уже знала его запах, и что это уже было. Что я была на руках. Как сейчас. Поудобнее устроившись на них. И я, наоборот, снова незаметно заснула, укачанная его сильными и нежными руками…

— У нас были дети? — вдруг тихо спросил он сквозь сон, когда убедился, что я уснула. Или это мне приснилось.

Я забилась в истерике. Я заметалась в кошмаре сна, крича и вырываясь. Я почему-то кричала. Кто-то меня успокаивал. Я не помню.

Я не помню, что было.

Глава 14

Я совершенно не помню, что было. Было и горько, и все почему-то сладко ныло, когда меня касались его сильные руки… Никогда такого не было… Я спала.

Глупости, конечно, но они были мне приятны… И сквозь сон успокоено шмыгнула… Он что-то втолковывал, будто малому и глупому дитяти, точно успокаивая перед чем-то и чувствуя, что его голос меня успокаивает. Но я не слушала… Просто наслаждалась им… И тепло разливалось по сердцу.

Не знаю, сколько я проспала в блаженной неге… И, почему-то, отчаянно, отчаянно ревела во сне.

— Все хорошо… — очнулась я от его слов. Он осторожно вытирал мои слезы, все еще бывшие на щеке. Или это были капли дождя, попавшие на мое отчего-то счастливое детское лицо? Мне казалось, что я вернулась в детство, что я дома, и что сейчас войдет мама…

— Я принес Вас к себе домой, пока к Вам не вернется память… — сказал он. — Уже видна наша заимка, вернее ее ориентиры… Здесь за Вами присмотрят и вылечат… Нечего бояться урагана. Вам восстановят память и вернут отцу.

Я вздохнула. Я ничего не понимала, что произошло. Он говорил так, будто ничего не было, я не кричала и не билась, и я просто проспала у него на руках. Ни мыслей, ни кошмара. Просто уснула, когда он взял меня на руки, а теперь проснулась от страха. Это был просто сон. К тому же он мгновенно исчезал, как всякий сон, и я почти ничего уже не могла вспомнить — ни что я с ним делала во сне, ни… Ужасно…

— Да ты уснула! А я тебя разбудил. Не спишь? — он осторожно прижал меня к себе, встряхивая. — Вот и хорошо… Мы уже почти дома… Не плачь…

Что-то выглядело в его поведении странным.

— После того, как мы встретились, ты уснула… — уловив мой взгляд, сказал он. — Тебе, наверное, приснился какой-то кошмар? Урагана больше нет, никого больше нет, я защищу тебя, я найду, кто ты, только не реви!

Когда хочешь кого-то успокоить, явно не стоит говорить — "не плачь" — это издевательство. Ибо даже если у него еще сухие глаза, и он совершенно не собирался плакать, стоит "посочувствовать" ему — не плачь, ну не плачь.

Достаточно просто спросить: ты не плачешь? Этого обычно хватает. У тебя против воли покатятся проклятые нелепые слезы, ты разрыдаешься против желания.

Так и его успокоение оказало прямо взрывчатый эффект на мои расшатанные полусумасшедшие и самостоятельные чувства. Я по-глупому, как противный капризный ребенок, снова заплакала и заныла, не в силах остановиться. Хоть и пыталась, сознавая идиотскую глупость своего поведения. Я сейчас была почти как младенец. Что хочет — не знает, и возможности сказать об этом не имеет, разве только слезами.

Смех и горе, кто бы подумал! Но я не могла контролировать свое поведение, как не издевательски это звучало. Это была не я, а какой-то ребенок… И всю глупость и бестактностью своего поведения я не понимала. Я даже не сознавала этого.

Я снова тщетно беззащитно прижималась к нему, потеряв всякий контроль, инстинктивно ища у него помощи и защиты. Я не могла себя заставить. Руки сами тянулись к нему и гладили его волосы автоматически, будто всегда так делали, забыв, что так нельзя вести себя с незнакомыми людьми. Они вели себя автоматически, выскальзывая из-под контроля. Я забыла даже, что я встретила этого человека впервые всего два часа назад. Я пыталась это все прекратить, честно. Отчаянно сжимая руки в кулаки, сжимая в линию вздрагивающие открывающиеся губы, кусая их, пытаясь прекратить рев, но не тут-то было…

Сколько раз я потом, улыбаясь, вспоминала эту сцену. В тот раз я единственный раз за всю свою прошедшую жизнь плакала по настоящему. Искренне. Сама не зная почему… Еле сдерживая рвущиеся рыдания. Нервы… Они совсем расшатались, и вела себя я совсем некрасиво, противно и выглядела заревано… Противный малый ребенок. Изо всей силы вцепившись в него руками, обильно смачивая слезами.

Наверное, он имел дело с детьми… Ибо постепенно, я даже сама не заметила как, меня успокоили и даже развеселили. Я была полностью счастлива. На десятом небе блаженства… Я заливисто смеялась у него на руках, когда он слегка щекотал меня или пытался развеселить детской невинной шуткой… Этот человек явно имел дело с малышами и знал, как ладить с испуганным ребенком… Пусть этот ребенок — уже почти девушка.

Я широко вздохнула, прижавшись к нему, вытирая о его грудь последние все еще чуть катящиеся сами по себе слезы. И недоверчивая улыбка и слезы… Не знаю почему, но мне захотелось петь…

Я и сама не поняла, что уже пою… Со мной это иногда случалось в минуту большой радости… Мысль и ее исполнение у меня почему-то не отделяются перерывом… Почему-то вспомнилось, как кто-то из близких говорил мне, что мы, женщины, поем, когда любим… Я снова с ним, и меня не разлучат годы! И что я часто начинаю незаметно для себя петь, когда сердечко мое вдруг набухает прорвавшейся любовью, задыхаясь от любви, верности и преданности. Как птица весной. И звенит тонким хрусталем моего голоса.

Почему-то я немного испугалась таких дурацких мыслей, но меня всю полностью захватила песня, рассеяв все. И я уже забыв про все пела, привычно переливаясь душой вместе с песней… Став песней… И все ушло прочь… Все осталось где-то далеко…

Полудетский голос у меня оказался очень прозрачным, высоким и чистым, как хрустальный звон… И в то же время мог легко брать любую ноту в диапазоне четырех октав… Поглощенная легко взмывшим в небо пением, выпевая и насыщая теплом и сердцем, нет — кристальным, искрящимся прохладным духом каждую ноту — так я ощущала, я даже не обращала внимания, что пою… А пела я странную старинную аэнскую песню…

— Мой друг, — пела я, — я даю тебе свою руку! Я даю тебе мою любовь, всю любовь моего сердца, самое драгоценное, что у меня есть — она дороже мне всех сокровищ; я даю тебе себя саму раньше всех наставлений и заповедей. Ну а ты отдаешь ли себя? Свое сердце? Пойдешь ли вместе со мной в дорогу? Будем ли мы с тобой вместе неразлучны до последнего дня нашей жизни?

Я честно клянусь, что поглощенная словно неоткуда взявшейся во мне песней, я даже не сразу поняла, что пою, и кому пою… Что он незнакомец. Я не хотела!!!

И очнулась, только когда поняла, что он, затаив дыхание, стоит со мной на руках и прислушивается к моему пению…

Я покраснела до корней волос и оборвала песню…

— Вот ты какая… — заворожено сказал тот же голос. Я краешком глаза стрельнула в него и уткнулась ему в грудь, пряча заалевшее лицо. Я чуть снова не заплакала от стыда. Как он был красив!

— Я… я… забылась… Я не такая… — сквозь нахлынувшие слезы, запинаясь, еле выговорила я. Так опозориться перед незнакомым человеком! Что он обо мне подумает!

— Ну вот, мы снова заревели! — огорченно сказал он. — А я уже думал, что ты райская птица…

— Вы… вы не думайте обо мне плохо… — ревя и поднимая вверх заплаканное лицо, сказала я. Но увидела только осторожно закрывший от снова хлынувшего дождя меня плащ и его подбородок, ибо он смотрел на небо… — Я не хотела… Я забылась… Я забыла, что я не сама… — путалась и пыталась объяснить я…

— Я не для вас пела!

Он рассердился.

Я только хуже заревела.

— И сверху дождь, и под плащом дождь, — весело сказал этот красивый голос… — И если ты будешь так реветь, я вытру тебе слезы платком, — пригрозил он. — Не бойся, я ничего не слышал…

— Ага, — шмыгнула носом я. — Разве что глух на два уха…

Но, испугавшись угрозы, слегка затихла, оставив рев и только всхлипывая…

И потихоньку снова задремала, во сне незаметно крепко обхватив его за шею и лишь иногда пуская слезу… Для порядка… Чтоб он не очень задавался и успокаивался…

Я то снова встревожено и напряженно просыпалась, слушала стук его сердца, вдыхая его запах кожи и волос и еще каких-то трав, то, утешаемая его голосом, дрожа, снова погружалась в странную, охватившую меня, непривычную мне полудрему и слабость. Я прижималась к нему, как к опоре и защите… И мне почему-то казалось, что так начинается наше счастье…

Только, мне кажется, что мы дошли что-то очень быстро… Четыре часа — так мало!!!

Но как ни длится счастье, оно кончается. Мы, наконец, вышли из леса… И, судя по всему, уже попали в дом… И меня осторожно поставили на ноги. Как пугливая птица, я осторожно оглянулась, не решаясь выпустить из рук своего спасителя и грозясь снова заплакать.

— Ну-ну, — добродушно сказал он, — если вы собираетесь опять меня заплакать, то я, пожалуй, надену лучшую рубаху. Смелее! — приободрил он меня.

Я крепко стала на землю, все так же держа одной рукой его на всякий случай за шею, внимательно осматриваясь, не грозит ли мне из темных углов невинных уютных стен этого крошечного замка, какая-либо страшная опасность…

Людей я совершенно почему-то не боялась. Выросшая в таком месте, где абсолютная честь и уважение к женщине были таким же незыблемым законом природы, как ежедневный восход солнца, я скорей бы поверила в то, что мир обрушился, чем в плохое отношение взрослого. В моем мире женщина или девушка, идя через темный лес, увидев ночью незнакомого мужчину, доверчиво догоняла его, радуясь, что не будет идти одна и не будет так страшно. Мужчина, рыцарь, всегда охранит от диких зверей и прочих опасностей. Чисто мифических, честно говоря. Почитание женщины и чести, утверждение святости любви и священного таинства брака, охраняли женщин лучше десятка наемных телохранителей. Ибо не существовало доступных женщин, этого дьявольского проявления, а значит и самой возможности для распущенности и проявления блуда. При этом распущенность мужчины была бесчестием. Грязные мысли были позором, подлость и грязь — подлостью и грязью, а не донжуанством. Уже то, что он на это способен отталкивало от него людей похуже копошащихся паразитов и резкого отвратительного запаха. Нечистоплотность в отношениях с женщиной граничит с подлостью. У нас так называемый "разврат" был тем, чем он и являлся — бесчестием и неблагородством, полной деградацией до самого грубого скотства, вещью, совершенно невозможной для мужчины. Противоестественной и позорной.

Даже предположить о том, что например дядя Жэн или муж Анэ способен наедине причинить что-то девушке или женщине, являлось бы для них чудовищным оскорблением и глумом, смываемым кровью…

Одна священность понятия Любви между мужчиной и женщиной делала это просто немыслимым. Так же, как не приходило в голову нормальным людям, что в страсти есть что-то грязное. Ибо, осененная любовью, она была пламенением и возвышением тела, певучим жаром чистой энергии и пробуждением мощной силы в нас, несущей чистую радость близости и любви, человечности, настоящего блаженства и экстаза. Экстаза от каждой минуты бытия рядом с любимой.

— Ну, леди, смелее! — сказал мой избавитель, осторожно, словно чтоб не задеть меня, бывшую впереди его, открывая дверь. — А то придется всю жизнь вам быть в моих объятиях, если будете так бояться!

Я шмыгнула носом и улыбнулась.

— Теперь-то вам ничего не грозит, даже ураган, чего волноваться… Добро пожаловать в наш дом, здесь вы под защитой нашей чести, даже если б вас преследовали. Пусть наш дом и моя семья будет вам родным очагом и защитой, пока вы отойдете и вспомните, кто вы и откуда. Вас всегда защитят и приветят в этом жилище, пока вы не найдете свое. Мои дети и воспитанники защитят вас.

Я улыбалась. Впереди у нас было все только прекрасное…

С этими словами он распахнул дверь. Я заглянула в нее. От ужаса у меня просто отнялись руки и по груди расползлись ледяные когти. Надо же, как по глупому погибнуть. Это был хороший дом.

Тэйвонту, Псы короля, беспощадные бойцы и пожизненные телохранители знати, попадали в тренировочный монастырь с младенчества и жили одной большой семьей как братья и сестры до того, как становились тай, то есть прошедшим испытания, и давали клятву какому-то принцу. Они всегда всем рады были помочь, только вот люди их боялись как огня. Их базы были в избытке разбросаны по всей стране.

Это был очень хороший дом. По дивенорски Сюитэ.

В доме были тэйвонту.

Это был их дом.

По дивенорски база тэйвонту называлась Сюитэ — место дьявола…

Глава 15

С минуту я бездумно и молча пятилась назад, пытаясь сдвинуть своего спутника, не видя полной безнадежности и бессмысленности этого предприятия. В любую секунду мог раздаться арбалетный выстрел в упор или в затылок, и я бы беспомощно скорчилась со стрелой в голове на полу как ребенок…

На меня с удивлением и интересом уставились пять пар гляделок молоденьких тай, среди которых было две девчонки, и один старый тэйвонту, очевидно их тренер.

— Мастер Радом, вы уже вернулись с монастыря? — раздались юные голоса.

— Кто это?

— Ты поймал раненного олененка? — это доверчиво спросил совсем малыш.

— Господи, какие глаза! — сказала юная тэйвонтуэ. — Хочу такие же!

— Кого ты привел? — спросил старый воин.

А я все пятилась и пятилась назад, будто видела перед собой ужей, а не милые дружелюбные мордашки совсем юных тай, словно вырезанные из стали. Себя я сейчас не контролировала. Все мои чувства были на лице, как на ладони.

Не к месту вспомнилось, что все тэйвонту живут будто настоящие братья и сестры словно одна большая семья. И не просто считают, а так и относятся к друг другу, сильней, чем кровные родственники, ибо уже маленькие люты — дети которых забирают из приютов в монастырь Ухон — совершенно естественно считают, что это их семья. Братство и взаимопомощь не просто культивировалось среди будущих бойцов-профессионалов, оно просто внедрялось, врезалось намертво в их головы всем уставом и способом жизни в Ухон. Иначе они не могли бы абсолютно рассчитывать на руку друга в бою.

Они должны были быть абсолютно уверены в соседе по строю, чуять его мысли, действовать синхронно с ним — на этой фантастической спаянности, недоступном другим взаимодействии друг с другом во многом основывалось преимущество тэйвонту в большом бою. Кто не видел этой их чудовищной согласованности, будто они представляют собой один разум и словно единое тело, в котором каждая клеточка действует согласованно с каждой другой, будто вся сотня тэйвонту представляет из себя одно особое орудие, тот не может этого даже представить.

Будто невидимые нити связывают их, они, не глядя, чувствуют другого и его действия в бою как самого себя. Вернее, они уже приучены видеть, но ощущать уже бессознательно действие другого словно это ты сам, уже не думая и не рассуждая об этом, а только имея его в поле зрения. Или сознания. И действовать с ним синхронно. Им не надо было рассуждать — достаточно было быть в поле его зрения, вообще в периферии, чтоб они были с друг с другом одно в бою так же бессознательно пригнаны… Не говоря о том, что пригнанные с детства, они приучены чувствовать мысли и направления чувств и намерений другого, без слов угадывать его план, по одному слову восстанавливать соседскую мысль. Все это своровано было из древнего великого Учения, остатком которого и является их в некоторой мере выродившийся монастырь. Может, поэтому он и выжил? В результате особой дисциплины все тэйвонту одного выпуска становятся как бы пригнанными умом к своему боевому напарнику, словно представляя один большой ум. Потому в бою фактически совершенно непобедимы.

Только Даррин бил их, да и то, потому что его армия еще спаянней и тренированней.

Откуда у меня эти мысли? Значит, я знала тэйвонту?

За честь свою как женщина я могла бы тут не опасаться, особенно среди юных монахов и монахинь. Случись что со мной, обвиненный тэйвонту покончил бы с собой. А на монастырь Ухон пало бы пятно несмываемого позора. По крайней мере, в их глазах…

— Она боится нас! — восторженно воскликнул младший из детей монахов.

Я все еще упорно пятилась, как упертая овца, потихонечку двигая стоявшего за мной мастера Радома как шкаф к двери. Тот только медленно скользил к двери. Я двигалась, будто мой разум немного тронулся и отключился. Впрочем, почему немного? Тю-тю…

— Что ей такого наговорили о нас, что она работает ногами, как тягловой мул при вспашке? — тряхнув кудрями, спросила в пространство та девушка тай, которая справа.

— Живьем младенцев кушаем, небось? — мечтательно предположил сидевший рядом парнишка.

— А лицо зареванное!

— Шкуру, небось, с молоденьких девочек снимаем и делаем перчатки, — веселились юноши. Один из них похвалялся передо мной своей кожаной перчаткой, махая ей перед моим носом туда-сюда.

— Кровь пьем? Я больше, клянусь, ничего не могу придумать…

— У тебя нет фантазии! Какой ты воин! Ууу… — приставив ладони к ушам, младший сделал страшное лицо, завыв. Старый тэйвонту сильно ударил его по затылку.

— Ооо… За что?! — возмутился тот, охнув.

— Не пугай дитя, — спокойно сказал тот.

Я против воли поджала губы, но от этого стала, наверное, выглядеть еще симпатичнее.

— Ей от силы шестнадцать лет, — профессионально оценила мой возраст тэйвонтуэ.

— Совсем девочка… И лицо растерянное, замурзанное и испуганное. А глаза громадные, напуганные и нечеловечески бездонные, как у маленькой феи.

Мастер Радом, принесший меня, не стал толкаться со мной или пытаться перетолкать меня, а просто опять подхватил на руки. Но моя голова, очевидно, просто перегрелась на ветру. Совершенно неожиданно я отчаянно и безутешно разрыдалась от горя у него на руках за такую издевку судьбы. За то, что все оказалось не так, за то, что скоро умру, за вдрызг разрушенную очередную иллюзию. Я попала в руки к своим палачам. В голове все совершенно перемешалось. Если они заподозрят…

— Ну, опять… — недовольно сказал мастер Радом. Мастер — это главный над тэйвонту. Глава карающего и военного органа в Дивеноре.

Постояв так немножечко, и, дожидаясь, пока я успокоюсь, мастер Радом, внес меня в комнату через порог и прямо со мной на руках сел у огня, как с ребенком.

Показалось мне это, или нет, что по лицу молодой тэйвонтуэ мелькнула тень ревности. Даже сквозь слезы я пренебрежительно на мгновение оскалила в ее сторону зубы.

— Она притворяется! — воскликнула тэйвонтуэ.

— Не думаю, — хладнокровно ответил старый тэйвонту. — Просто дитя тешит, что ты возревновала ее к настоятелю.

Та отвернула голову, фыркнув.

Я с силой втянула воздух, на секунду передохнув от рева, не слезая с рук.

— Беда и только… Она все плачет…

— Так это просто, — ей слезы вытереть рядном, а девку — выпороть, — сказала хладнокровно тэйвонтуэ. — Чтоб неповадно было наших мужиков дурить…

Я только расплакалась сильней…

Господи, какая я дура несусветная. Мало того, что удрала от одних тэйвонту, чтоб кинутся прямо в руки другого, да еще и мастера, так еще и реву, как паровоз, и не могу успокоиться. Один случай на миллиард, что такое могло произойти. Но со мной, видать, все может случиться…

Меня успокоили, вытерли, обогрели, накормили разными вкуснятинами, развлекали…

Никто не задавал никаких вопросов, просто рассматривали меня.

— Так зачем ты ее притащил? — недовольно спросила тэйвонтуэ. — И зачем ты вернулся? Чтобы познакомить нас с этой дурнушкой, которую ты уже час все время держишь на руках?

— Она потеряла память, — хладнокровно ответил Радом. — Не помнит кто она и откуда. Это — правда. Я это вижу по излому излучений.

И только тут все обратили на меня снова особое внимание. И хорошо. Плакать, когда на тебя не обращают внимания — неприлично.

— И когда я ее встретил, безутешно рыдала как сумасшедшая девочка, — продолжал

Радом, — не видя ничего и першись прямо в замок Хайда. Прямо в руки этому работорговцу и его бандитской своре, известной склонностью к женщинам.

Все ахнули. Я подняла глаза и попыталась что-то сказать с полным от разной сладкой еды ртом.

— И к тому же чувствую у нее слабую степень умственного помешательства…

Я ахнула, подавившись едой, которую, частично успокоившись, отчаянно прямо таки поглощала тарелками, сидя прямо у него на коленях… Еще бы — сутки минимум не евши, да еще переволновавшись.

— Ну, спасибо, — наконец сказала я, закашлявшись и пережевав, наконец, еду. Я этого не забуду. Но с коленей как сидела, так и не слезла. А просто хладнокровно принялась дальше за еду. Была настолько голодна, что очередное предательство "моего мужчины" меня не тронуло. Я иного от него уже не ожидала.

Я даже слегка откинулась назад, чтобы почувствовать его мощную мускулатуру грудной клетки и что он никуда не делся.

Зато с тэйвонтуэ произошла поразительная перемена. Она засуетилась вокруг меня.

— Ах, милочка, как же ты так… Видно испугалась урагана, да? Ударило ее! А я-то думаю! Бедная, бедная маленькая сумасшедшая! — она покачала головой.

Я ее чуть не прикончила, даже есть перестала, раскрыв рот. Ах, милочка! Змея ты этакая! Глянула на нее так, что убить была готова.

— Девочки, девочки, не ссорьтесь! — тут же вмешался старый тэйвонту.

— Она сейчас ее убьет! — ахнул самый маленький из присутствующих. — Конечно, это фигурально выражаясь, но вид! — весело удивился он.

— Успокоилась? — наклонился ко мне Радом. Просунув руки мне под мышками, он потрогал кончиками пальцев мои глаза. — Не будешь больше плакать?

— Буду! — твердо ответила я.

— Вот видишь! — сказал он. — Ничего страшного в тэйвонту нет…

Я глубоко вздохнула, искоса оглядев сидящих за столом. И вправду — сама не зная как, я уже с ними подружилась. Немножечко. Но участие их было искренним — я могла бы за это прозакладывать голову. А в определении помыслов людей я пока не ошибаюсь — профессия такая. У них охранять, у меня…

— Я оставлю тебя на их попечение, пока ты будешь вспоминать. Они же тебя и охранят. Мне же надо срочно ехать по делам, — быстро добавил он, предвосхищая ответ на мой вопрос.

— Возьми меня с собой! — вдруг попросила я, не обращая внимания на ошалевших от такой наглости тэйвонту. Какое-то непахшее неуловимое чувство предупреждало не оставаться здесь среди этих тэйвонту. Пахло еле скрытой опасностью. Старик тэйвонту почему-то нервничал.

Радом задумался. Я почувствовала, как напряглись его руки у меня на теле.

Почему-то я потянулась к ним — так хорошо стало…

— Она же сумасшедшая и ничего не понимает! — почему-то гневно сказал молодой тэйвонту.

— Радом, ты тоже тронулся? — рявкнул старый.

— Я могу посадить тебя на колени… — со значением проговорила ему та самая кобра, что так сочувствовала мне. Милочка!

— Не, — с сожалением покачал головой Радом, не обращая на них внимания. — Не могу… Нужно срочно ехать в монастырь на скале, по солнечному телеграфу передали что-то недоброе, — это все говорил он мне.

Он попытался повернуть мое лицо к своему, но я обиженно отвернулась, гордо задрав голову — не надо нам вас таких! Знать вас не хочу, раз так.

Я чувством почуяла, как он заколебался, и нажала на него, чтоб он меня забрал, ненароком подавшись назад, чтоб теснее прильнуть к нему спиной.

— Радом! — предупреждающе сказал старый тэйвонту. — Ты настоятель! Как же ты будешь смотреть в глаза воспитанникам, если возьмешь с собой эту…

Я так посмотрела в глаза ему, что если этот старикан не умер, то это не моя вина. Я же задушить его почему-то была готова бесплатно. Чего не сделаешь для людей!

Мой явно боролся с искушением, но победил его.

— Отвечаете за нее головой, — сказал он молодым. — Я оставляю ее на вас. Рики, ты старший, — обратился он к старому тэйвонту, — досмотри, чтоб не было никаких эксцессов, и помоги ей вспомнить. Надо выяснить, кто она. Если же это невозможно — помогите ей вернуться в нормальную жизнь, научите всему заново и доставьте в замок Ухон в целости и сохранности. Покажи ее лучшим врачам и специалистам из наших. Может, кто узнает, а кто и сумеет помочь. Но пока она не будет здорова и здраво вести себя, полностью отвечая за себя, ее ни в коем случае не отпускайте.

Я глухо заворчала, ну точно волк. Тэйвонту резко вскинули на меня глаза, вдруг неожиданно как-то вздрогнув, и вовсе по иному, как-то тревожно горестно всматриваясь, будто вдруг показалось, что это кто-то близкий хочет обмануть тебя, подшутив, иль давно ушедший брат чудится в другом человеке, но Радом не обратил на это никакого внимания.

А я не обратила внимания на это, ибо мысль была поражена другим:

— Ни в коем случае не отпускайте, — отдалось эхом в моем мозгу последнее предложение.

— Задание понятно? — спросил он, и в голосе почувствовалась сталь, как-то совсем не соответствующая строгости момента. Я насторожилась. Мне все это очень не понравилось. Похоже, им приказали вовсе не то, что я услышала.

Те по военному кивнули, склонив головы в знак усвоения приказа.

— Похищение детей карается смертью, — запинаясь, проговорила я сдавленным голосом. Разве что не пропищала от такого оборота. Такой поворот меня убил.

— Вот мы и караем, — повеселела тэйвонтуэ. — Мы и есть органы.

Я только что прикусила язык, что коротко не сказала, какие. Разве что девочкам это знать рано…

Радом осторожно пересадил меня на руки соседнему тэйвонту и хотел попрощаться со мной, но я холодно отвернула голову, неотрывно смотря в чудом сохранившееся окно. Будто там было для меня нечто интересное. Ураган совсем кончился.

Подозрительно вздрагивая плечами.

Радом недолго постоял возле меня, а потом резко повернулся и быстро вышел, будто разрывая какие-то путы, точно боялся передумать. Я даже не повернула головы.

За ним вышел старый тэйвонту и девушка. Он там им дал какие-то указания.

— Юурга, — позвал оттуда он. — Иди сюда.

Небольшого роста девушка, но в отличие от своей подруги какая-то серьезная и молчаливая, с большими серьезными глазами, охотно встала и вышла в коридор.

— Юурга, я воспитал тебя, могу я попросить тебя?

— Конечно, — та даже вытянулась в струнку от такой просьбы, смешанной обиды и охотной готовности выполнить приказ. Было видно, что она любит его больше чем отца и рада хоть чем-то услужить ему и порадовать его.

— Я не могу тебе приказать это. Ты можешь отказаться, и не поставлю тебе это в вину, — как-то неожиданно тепло сказал Радом, — но я прошу тебя — побудь это время, пока я не вернусь, ее тэйвонту по настоящему. Сбереги ее, пока я не приду. Дай ей временный обет тэйвонту, чтоб никто не мог отослать тебя от нее или пользуясь старшинством приказать причинить ей какое зло. Или сказать не мешать ему. Чтоб ее защита была твоя честь. Чтоб ты была полностью ни от кого независима, охраняя ее, или даже уча и помогая ей. Хорошо?

— Да, отец, — тихо сказала она. И было видно, что она выполнит сказанное всем сердцем. Не в службу, а в охотку. Легко и радостно. — Только тебе достаточно было просто сказать, — попеняла она ему. — А то ты обижаешь меня, думая, что я не выполню твое слово. Неужели мы такие плохие дети и тэйвонту?

— Очень даже хорошие, — хорошо рассмеялся Радом и притянул ее к себе. Я почему-то возревновала. — Только я не могу пользоваться властью в личных целях, иначе потеряю Право. Ты сделаешь? Я все-таки злоупотреблю своей властью и даю тебе на это разрешение.

— Так-так, — сказал старый тэйвонту. — Злоупотребление властью настоятеля в особо личных целях в особо крупных размерах.

— Не такая уж она и крупная, — ухмыльнулась более старшая тэйвонтуэ, милочка, глянув на меня. Но и она, по-моему, не могла на него обижаться, только была чуть печальна.

— Неужели на мужчин так действуют такие простые женские штуки, как надуманная беззащитность как у ребенка, слезы, глупость, страх, просьба о помощи? — печально спросила она. — Немного болезненной придурковатости? (я болезненно зашипела, буквально вытянувшись в ее сторону и чуть не пронзала ее глазами, не в силах соображать что-то иное.) Пару штучек, чтоб тебя пожалели, как красивого ребенка, что чуть повредился в уме? Чтоб заныло сердечишко мужчины от твоей беззащитности и трогательного сумасшествия — бедная девочка, она даже сама не соображает, что сошла с ума? И все — готово! Бери сердце мужчины голыми руками…

Радом, которого мне отсюда не было видно, только насмешливо фыркнул…

…Пока они болтали, Юурга подошла ко мне. Не знаю чего, но мне на сердце вдруг стало тепло от ее присутствия.

— Я тебя знаю? — растеряно спросила я, слушая в пол уха.

Та только покачала головой, хорошо улыбнувшись. И отмахнулась — не мешай слушать. Я тоже прислушалась… Взъярилась и обиделась… Что говорила и предполагала ее подруга тэйвонтуэ обо мне, та "кобра"! Нет, это надо было слышать!

Она пыталась вслух определить, почему это не любовь!!!

— …Это родительский инстинкт, — подсказал ей самый младший через дверь, объясняя, почему это мужчины свихнулись.

Я увидела, как посветлело лицо тэйвонтуэ, совсем самой еще девушки.

— Точно! — сказала она. Слышали бы вы, как это было сказано! Будто это обесценивало мои победы. Словно у Радома не симпатия, а просто проблеск обостренного отцовского чувства. А я чурка, а не женщина. И облегчение, что на моем месте могла быть любая калека. Так я ее поняла. А я так себе, маленькое нечто, от чего зря только расстраиваются и к которому мужчины питают чисто отцовское чувство… Родительский инстинкт. Непонятно почему, но это меня совершенно взбесило.

— Не ревнуй, Шоа, — сердечно попросил Радом, поцеловав ее в лоб. — Я вырастил тебя.

— Может, поэтому ты и не обращаешь внимания, — печально сказала она. — Служащие тэйвонту твоего возраста все пялятся… Потому что служили вне замка… И они вроде как чужие для моего выпуска, чужие и незнакомые, потому они могут увидеть в нас пару… Зачем ты не служишь?

— Тогда б ты тоже на него не обращала внимания… — ухмыльнулся один из тай.

— Не могу понять — тэйвонтуэ все красивые, стройные, мужественные, бесстрашные, умные. А защитный инстинкт сработал — и человек уже видит только глуповатую простушку, в которой ума и грации, как у утки… Никак не могу себе представить, как я б залезла и уселась на колени к Радому! — растеряно сказала она.

Вот поэтому на них сижу я, а ты сидишь в углу, — мстительно подумала я.

Раздался хохот. Смеялись все, даже самый маленький.

Я растеряно заметалась, озираясь по сторонам. Неужели я, потеряв контроль над собой, сказала это вслух? Судя по их широким улыбкам и добрым насмешливым взглядам на меня, я это ляпнула.

— Слыхал, Радом, — злорадно сказала Шоа, — она просто наглая кокетка!

Но тот только от чего-то радостно рассмеявшись, растрепал ей волосы. И по военному четко вышел, повторив свои указания.

— Я вас догоню после, — только и сказал он.

— Что происходит! — растеряно сказала Шоа ему вслед. — За всю жизнь после гибели Эльфа, той девчонки, я его таким не видела и не помню, — и покачала головой. — Неужели? Это чтобы Радом?!? И кошку эту?

И тут я не выдержала. Кошку не выдержала! Хватит с меня и того, что я смотрела, как она вешается на моего мужчину! Первое попавшееся под руку полетело ей в голову, совершенно не соображая, что делает.

К сожалению, это оказалось куриное яйцо в вазочке, которое почему-то (я не виновата, клянусь!) лежало там сырым и тухлым. Просто говорят, что сырые яйца пить полезно. Вот и положил там кто-то, чтоб молодые атлеты ели полезно.

Правильно и рационально питались. И питались они им с удовольствием, правильно и рационально кивая, наверно месяцев пять. Нет, точно, ситуация — не придумаешь — возможность одна на миллион. Я точно какая-то совсем порченная.

Надо же было именно этому случиться. Сумасшедшая!

…Все затряслись от хохота. Соперница была разбита. Вернее разбилось яйцо, прямо о ее голову. А вид это, скажем, прямо такой, как мозги наружу. Тем более, что от неожиданности и ароматического шока она грохнулась в обморок и лежала там, ну прямо труп. Закрыв глаза, которые сверху залило, и только щупая рукой и механически поднося ее к носу. Нюхая.

Ах, стерва, она еще этим и наслаждается!

Глава 15

Меня так же, на руках, вытащили из домика, потому что дышать там было точно невозможно. И посадили на дерево, трясясь от хохота. Нет, на своих двоих я почти сегодня не ходила. Мальчишка младшенький совсем согнулся от смеха. Уже, казалось, и перестать бы пора, а они все сгибаются и трясутся. Кто-то и хочет встать, но не может — ноги трясутся. И все на друг друга поглядывают.

Корчатся. Нет бы пойти посмотреть — что с девочкой. Запашок то — врага выкуривать. Голова даже кружится. Отсюда слышно.

Я же невинно сидела себе на колоде и болтала ногами, не доставая земли.

— Вы пошли бы, помогли ей, — вежливо сказала я.

— Ах ты ж! — махнули на меня рукой, не в силах сделать ни одного движения, обессилев от смеха.

Наконец внутри дома что-то завыло, что вызвало очередной пароксизм отчаянного смеха. Потом там послышался какой-то звон, рев, и все просто поумирали. Так и ползали по земле, как мертвые, так и ползали… Даже старикан.

Я недоуменно смотрела на них, но они не отвечали.

Один парнишка хотел сказать, но никак не мог. Тряска мешала. Все захлебывался и подавливался.

— А где же вы жить то будете, — сказала я, взбираясь с ногами на колоду. Они в ответ задрыгали ногами и руками еще больше.

Поглядев на небо, куда они будто бы указывали, я с сомнением поглядела на них.

Там нельзя долго удержаться, это я знала по опыту.

Потом меня вдруг осенило. А чего бы, пока они корчатся, просто не уйти?

Осторожно, повернувшись на живот, я спустила ноги с колоды и храбро направилась в дом. Вонь стояла ужасная. Действительно можно было потерять сознание. Тэйвонтуэ была в подплытии и отчаянно драила себе волосы в ведре, пытаясь соскребти их с кожей.

Я была девочкой воспитанной, понимала, что ей сейчас будет неприятно видеть кого-либо, особенно когда она немного не в форме — она, милочка, сейчас есть нечто среднее между огородным пугалом и пьяной лошадью, и ей нехорошо, — мама всегда говорила: в таких случаях поступай корректно — и потому не стала мешать ей, тактично пройдя мимо ее в другую комнату и открыв окно. Слишком уж тут сильный запах!

На меня не обратили внимания.

Ну что ж, я не гордая! Слава Богу, тут было не слишком высоко и я осторожно — ну кто скажет, что я не пай девочка? — очень осторожно слезла вниз, а потом довольно отряхнула руки и платье.

— Ну и куда мы собрались? — спросил противный голос меня сверху. Я оглянулась и увидела то самое пугало, свешивающееся из окна. Только оно, продравши глаза, торжествующе смотрело на меня. От злости я швырнула в нее первым попавшимся кирпичом.

На этот раз та среагировала мгновенно — была научена горьким опытом. И мигом присела. Несколько даже поспешно и испуганно. И только потом осторожно выглянула из окна, боясь второго камня.

И не напрасно — ибо еле успела тут же нырнуть опять.

— Иди сюда, тебе не мешало бы помыться, — сладким миролюбивым голосом, будто между нами ничего не случилось, коварно позвала ее я. Ибо я уже увидела, что окно выходит прямо на реку в небольшой залив, куда дом был вписан в скалу так, что тут не было ходу кроме как из него — то есть залив был полностью скрыт и тэйвонту меня не могли видеть с другой стороны дома. А главное — в небольшой пещерке я усмотрела корму типичной каноэ тэйвонту, которую очевидно упрятали туда перед ураганом.

Та, выглянув, недоверчиво посмотрела на меня. Но потом, как я и ожидала, вместо этого скрылась внутри дома — быстро промыть глаза или схватить полотенце с оружием. Потому что нарываться на такого ненормального человека, как я, когда у тебя глаза слезятся и ты голая, без оружия — это гиблое дело.

Она не приняла приглашение всерьез, как я и хотела. Мне ведь нужна была отсрочка!

Буквально считанные секунды мне понадобилось, чтобы вытащить и столкнуть в воду обе легенькие узкие лодчонки с веслом в каждой внутри — их больше не оказалось в пещере. Первую толкнув посильнее, а во вторую прыгнув сама. Какое блаженство — лодочка скользила по поверхности воды будто сама, я лишь помогала ей легчайшим двусторонним веслом. К тому же ветер слегка дул мне в спину, да и течение здесь было быстрое.

В несколько гребков догнав вторую лодку, я накинула на ее нос лежавшую в лодке веревку. Я, должно быть, знала эти юркие молниеносные лодчонки, потому что управляя ей, почти в считанные секунды я вынеслась на середину довольно широкой, в полкилометра, реки. Что, кстати, требовало немало координации и труда. Сделанная из особого материала, тайну которого отчаянно хранили тэйвонту, и долго скользившая от малейшего легчайшего толчка веслом, лодочка просто разворачивалась и даже кувыркалась в руках неумехи от своей поразительной скользящести. Даже просто стоять на ней и не шататься было бы невозможно. Зато в опытных руках тренированного тэйвонту она развивала просто фантастическую скорость — намного быстрей человеческого бега по земле. Будто на коньках скользишь! Легко, весело, стремительно! Только это требовало координации и особого, специального умения, превращающее эту непослушную юрку в стрелку, как умение музыканта превращает обычный, совсем не красивый рояль с отдельными чепуховыми нотами, где неумеха не свяжет и простой мелодии, в феерическое чудо небывалой музыки.

Я, должно быть, в прошлом мастерски владела лодкой, совершенно бездумно упиваясь ее послушностью, потому что отчаянный, негодующий вопль шестерых глоток достиг меня, только когда я была уже возле противоположного берега.

Я подумала.

— Передавайте привет Радомууу! — решив, что невежливо уходить не попрощавшись, изо всех сил крикнула я.

— …Убью гадинууу! — донеслось до меня эхо.

На том берегу прямо выли от негодования — еще бы, облапошить так сразу шестерых тэйвонту, — это ж всем анекдотам анекдот. Причем в первые же минуты, как я оказалась на их поручении. Так легко, будто это лохи, а не люди. Их же имена легендарными в Ухон станут. Куры в селах от смеха передохнут, и яйца нести откажутся…

Чтобы хоть как-то ответить на их грязные инсинуации и предположения о моих родителях, которых они якобы знали, временами доносимые до меня ветром, я, забрав предварительно весло и все снасти, хладнокровно на глубине перевернула вторую лодку, толчком отправив ее под воду. Без сомнения, они ее найдут. И заставят достаточно понырять самых крепких и молодых, ища ее. Удачи и теплого ветра. Может они и в проруби купаются? Но даже если им улыбнется удача, это будет не раньше, чем завтра. Или послезавтра. Потому что найти ее при таком придонном течении, как тут — проблематично. Тем более, что она не сразу утонет, а будет болтаться где-то посредине между поверхностью и дном, в течении. Ищи! Река широкая, река глубокая! Я человек широких взглядов…

Это вызвало взрыв негодования, слышимый даже здесь.

Но меня это не взволновало. Волновало другое. Во время, пока меня успокаивали, я слышала, что где-то здесь есть протока, ведущая к озеру. Очень большому озеру. Совсем маленькое, как море — почти в полсотни километров в ширину и две сотни в длину. Только пресное. С бесчисленными островками, правда. И там, в зарослях камыша, в бесчисленных затоках, можно спрятать целую армию, и никто не найдет. Даже отряд тэйвонту — ибо это прочесать не пять сотен километров берега, а миллион, ибо берега как такового нет — там заросли. Попробуй, пройди, попробуй найди. Если по реке меня можно постараться перехватить, переплыви вплавь и отправляй дозоры по берегу на конях, то дай добраться до озера на лодке, только меня и видели. Во-первых, — его не объедешь на коне. И даже если сделаешь — это не один день займет. Во-вторых, его не переплывешь вплавь. В-третьих — площадь поиска возрастает стократно, а в поиске, надо сказать, тэйвонту асы, каких поискать. И это немаловажно. А я на этой лодочке намеревалась поставить примитивный парус и сделать это озеро поперек за два часа, от силы четыре часа… И ищи-свищи…

Что было хорошо с этой стороны, так это то, что река делала тут крутой поворот от тэйвонту, и дальше разветвлялась множеством проток по этой стороне, открывая бесчисленное количество островков, покрытых кустарником и камышами.

Рай для беглеца, и только. Ищи меня товарищи, ищи…

— …Получишь… — донесся до меня обрывок очень далекого крика. Надо сказать, я не забывала оглядываться. Никто не может сказать, что я неблагодарная — я не забывала друзей ни на минуту. Постоянно оглядываясь, не двинул ли кто за мной хотя бы просто вплавь. Надо прямо сказать, что вода была просто ледяная. Я еще, когда мылась, это почувствовала. Видимо ночью даже были заморозки, а ветер пригнал исключительно холодный фронт с севера — я помню, дождь был в замке вперемешку со снегом. Хотя для тэйвонту это ничто. Но одно дело ничто, а другое — переплыть полкилометра. По крайней мере, последний раз я видела все шесть фигурок — никто за мной не поплыл.

Холодновато — я поежилась. Убежала я в чем была, даже не захватила теплый плащ Радома. А выловленная из воды одежда за это время еще толком не просохла.

Впрочем, о чем это я… Моросящий дождь и брызги даже из сухофруктов сделали бы филе. Но холодновато. Еще Радома сюда бы — размечталась я. Мы б распределили обязанности. Он бы правил и греб, а я сидела бы, закутавшись в теплый плащ… Хорошо!

Как ни странно, но протоку я все же нашла, хоть и назвали меня дурочкой.

Какой-то чудак плыл посреди реки, сидя на двух бревнах. Предположительно, как я посмотрела, от разрушенного ураганом дома. Это в такую то погоду! Скрепляя их своими ногами и отчаянно стуча зубами. То есть они ничем не были скреплены, кроме его ног. Я подивилася такому ненадежному способу передвижения. Зато не перевернешься, как на одном бревне. Два бревна не дают кувыркаться в воду и не вертятся, как одно. Я все подробно расспросила у него, и он рассказал, где эта протока и каковы ее приметы. И даже показал рукой. Поскольку течение кружило бревна, то ему пришлось порядочно потренироваться, прежде чем у него получилось точное…

Я поблагодарила его и сказала, что за мной гонятся убийцы, которые не оставляют свидетелей. Потому, лучше бы он молчал о том, что когда-либо видел меня. А еще лучше — правил бы к берегу и занычкался бы в кусты куда подальше.

И сидел бы, не высовываясь пару дней.

— Я с-согласен с вами. И об-бязательно так сд-делаю, — заикаясь от холода и стука зубовного, пробормотал он. — Об-бязательно сделаю! — уверял меня он. — Только не могли бы вы помочь мне… д-добраться до берега? — сказал он дрожа.

Почему-то мне показалось, что он опасен. И что он удивлен чем-то.

— А как тебя в эту лодчонку засунуть? — вздохнула я, только тут отметив, что, пожалуй, для путешественника он одет слишком бедно — одни панталоны. И синенький сам, как офицерский мундир. Сморщенный, маленький вроде. Нет, это только показалось. Я даже не заметила раньше, насколько он был неподвижен и тупо смотрел на происходящее. Я все-таки дура.

— Поб-быстрее!

Я кинула ему веревку и сказала привязаться. Я сейчас его добуксирую до берега.

— Выдержишь ты несколько минут в холодной воде? — спросила я.

Язык у него слишком замерз, чтобы ответить.

— Впрочем, я его могу оставить на этих бревнах, — подумала вслух я.

— Выд-держу! — загорелся мужеством тот.

Но руки у него были слишком задубелые, чтоб завязать веревку. Пришлось мне, осторожно подъехав, самой обвязать его под мышками.

И тут то я и попалась. Совершенно неожиданно для меня, он ударил меня под дых.

Не просто столкнув, а буквально выкинув меня ударом в солнечное сплетение из лодки. Так что она даже не пошатнулась. А у меня внутри ад с довесочком…

Мммм… Я очнулась уже в ледяной воде. Собственно потому и очнулась. И, вынырнула на поверхность. Просто чудо, что меня не убило этим ударом. И даже начала потихоньку подгребать к бревнам, приходя в себя. И только и видела, как сам он, удивительно ловко впрыгнул в лодку, вскочив на бревна, и был таков.

Лишь сейчас я обратила внимание, что у него неплохая фигура и железная, рельефная мускулатура. Мощное тело и лицо подростка, просто изуродованное холодом и вседозволенностью, потому я и приняла его за взрослого…

— Ты тай?! — выплюнула я вместе с водой. Не знаю, чего было больше — злобы или недоумения. Мне предстояло счастливое будущее.

Но он промолчал.

— Ублюдок, — просипела я вслед, с трудом держась на поверхности и ловя расплывавшиеся и упорно не дававшиеся в руки бревна. — Хоть бы весло оставил.

Какое счастье, что у меня в лодке два весла!

— Зачем тебе? — удивился он. — Разве ты не утонула?

Отличный вопрос!

— Править, — выплюнула я. — Плотом!

Руки и ноги действительно отнимались.

У него была совесть! Дивенорского изготовления — подумала я. Ибо, подумав и увидев, что в лодке два весла, он, минуту порассуждав и поняв, что мне на бревне его не догнать, швырнул мне второе, как копье. Прямо мне в голову.

Смилостивился! Я еле успела нырнуть, иначе была бы мне хана уже точно. Боже, какие люди хорошие!

— Спасибо! — молвила я. С трудом вынырнув из ледяной воды. Я никогда не была неблагодарной. Сделали же мне доброе дело. Прояви благодарность! Я и проявляла.

Собственно, я поняла, почему он так дрожал. Если б не моя закалка, я б уже камнем пошла на дно. Хорошо! Ах! Ощущения от воды в первый момент было такое, словно тебя по голове веслом ударили. А во второй момент, будто тебе под кожу загнали сотню иголок. А в третий момент, что ноги отнимаются у тебя за грехи твои. Я только теперь поняла, почему тэйвонту не бросились просто плыть за мной вслед хотя бы из вредности.

Оно-то, может, кто-то и бросился, да его вредность быстро скончалась самым естественным образом. Может, даже с самим злоносителем.

— Может, веревку дашь? — обнаглела я. — Она там, внизу.

— В обмен на курточку, — подумав, совсем обнаглел тот. Хам!

— По рукам! — сказала я, забравшись на бревно и усаживаясь на нем. — Плыви сюда.

— Дудки, — сказал он. — А вдруг ты сама того? Тэйвонту? Хотя я тебя не помню.

— Чего ж ты ведешь себя, как болван? Неужели ты надеешься уйти от мести тэйвонту?

— Что-то непохожа ты на тай! — сказал он, наглея. По-моему, у него возникли какие-то не совсем чистые мысли, поскольку он стал странно на меня смотреть. — Кидай курточку и штаны, я кину веревку. Одновременно! Хорошо?

Он толкнул свою лодку к бревну. Это была его ошибка. Он, видимо, не учел, как легка лодка. А может, просто мышцы замерзли и действовали неловко. Потому что лодка словно скользнула на меня.

Я среагировала совершенно бессознательно и молниеносно, словно это даже была не я. Весло само легло в руку и крутанулось вокруг меня по спине веером. Левая нога, словно самостоятельная боевая единица, нащупав бревно, скользнула на него. И оказалась поджатой на бревне, тщательно упершись в него и словно сама проверив упор. Рука легла на конец весла… Ах, он уже был близко и отчаянно балансировал, пытаясь устоять на нетвердых еще от холода ногах… Ап! Сильно толкнувшись от бревна, я в прыжке пустила рукой длинное весло по широкой дуге, достав пытающегося остановить лодку негодяя правым концом весла в висок.

Тютелька в тютельку. Ударив молниеносно с такой силой о височную кость, что конец весла разлетелся на кусочки от силы удара.

Я глухо выругалась. Что за притча? Поди узнай, попала или нет? Я бы предпочла брызнувшие мозги. Тем более, что у меня осталось только пол весла…

Я прошипела слово про лысого попугая… Нехорошая я девочка!

Ибо он упал не за борт, как я хотела, а прямо в дернувшуюся в сторону от его падения лодку, и та теперь по инерции была уже далеко. И теперь, даже бывши трупом, он направил ее от меня. Даже то весло, что осталось у него, балансировало на бортах, оставшись там. Если неудача, так неудача.

Вот весело — попробуй ее догони в такой водичке!

Пришлось заняться плотом.

Выловив выпущенную им веревку и с трудом скрутив два бревна — сначала обвязав одно, а потом подтянув его к другому и избежав так ситуации, когда они разбегаются к черту — я, став на импровизированный узкий плот, начала довольно быстро подгребать остатком своего весла к удалявшейся лодке.

Просто проплыть без плота кололось — слишком уж холодно. Да и природная страховка взяла верх — оказаться в воде, когда он будет в лодке с веслом, было бы не лучшим вариантом. Один шанс на миллион, но мне не понравилось лопнувшее весло — из-за него я не совсем была уверена в убийстве. Хоть страховалась больше для успокоения своих наставников…

…Я совсем растерялась, когда совсем недалеко от меня труп вдруг ожил. И, даже не оглянувшись на меня, молча быстро-быстро погреб прочь от меня, отчаянно бросившись наутек. Пригибаясь, точно бешено боялся выстрела или броска ножа в спину. Только метров через сто он метнул назад испуганный взгляд, и заработал веслом еще сильнее и нервнее, испуганно глядя на меня, будто на дьявола.

Я оторопело смотрела, как он уплывает, не в силах опомниться. И с недоумением снова и снова вспоминала, как он просто встал и погреб прочь. Это был шок!

Получил по голове, встал и поплыл. Это было неестественно. Что-то было не так!

Ну и сумбур!

Ах, да! Даже какое-то разочарование промелькнуло во мне, когда я его не прикончила с одного удара. Хотя, подумав об этом, я повеселела. Не такая уж я страшная! Я хорошая…

Но почему-то я бессознательно подняла весло и внимательно осмотрела его разбитый конец профессиональным жестом. Привыкла, знаете, за жизнь, разбираться в своих ошибках. И глухо сказала пару слов про тэйвонту. И их родителей. Весло прогнило! Профессиональная честь во мне была оскорблена.

Прокрутив в памяти всю картину до мелочей, я увидела, что оно просто рассыпалось при ударе. Потому-то он после этого вдруг бодро встал и поплыл изо всей силы… Быстро-быстро… Подлецы! Как же убивать таким веслом? Я поняла, что надо было нанести удар ребром весла по солнечной артерии на шее, перебив ее. Профессиональное чутье меня не обмануло. И этот простенький профессиональный анализ вселил в меня мужество.

Но не это меня беспокоило… Что-то здесь было не то… Другое…

Я ломала голову, несомая течением. Где-то я уже видела этот профиль, этот характерный рисунок лица. Может, иной бы и не заметил, но с детства врезанная жизнью привычка к тотальной наблюдательности и анализу, выделила какие-то тревожные черты… Я как-то даже зациклилась на этом, механически выгнав плот на русло наибольшего течения…

Где же я видела это лицо? И не дальше, чем сегодня, ибо до этого я никого не видела. Или не помнила…

Шаткий, узенький плот разворачивало, и я, замерев на нем, будто напряженная скульптура, только иногда механически поправляла его редкими гребками.

Где же я лицо его видела?

Радом? Нет. Юурга? Нет. Нира? Нет…

Кто еще может быть — сканировала и отчаянно сравнивала в памяти эти черты.

Шоа? — немного похожа… Но нет. Это не то, что тревожит меня. Чисто поверхностное чувство. Или это опять "дежа вю", как было с Радомом?

Мальчишка Гай? Нет. Старик Рик? Нет.

Но я видела его точно сегодня! Или вчера? Напряжение во мне все нарастало. От собственного бессилия на свою память, по сумасшествию так подводящую меня, я чуть не кусала локти от неприятного чувства своего бессилия. Ох, как я не любила его!!! Я лучше сдохну в бою и в непрестанных попытках достижения, чем буду его испытывать.

Молодой тэйвонту? Нет. Его смешливый сосед с именем Ли?

Я задумалась… Нет!

Кого же я видела? Боже, где-то горячо. Я чувствую.

Может Нира? Ее подруга? Монахини? Я вызывала в памяти каждую черточку их лиц, запечатленную наблюдательностью, выдрессированной упорной тренировкой. — Не то, все не то…

Я даже засмеялась. Я всех представила. Кроме них в комнате было лишь зеркало.

Почему-то меня затрепала непонятная лихорадка, а руки вспотели. Сразу стало жарко… Может портрет? Я даже почувствовала, как рукам стало жарко… Это было близко, очень близко и я была отчаянно взвинчена. Где же я могла увидеть его…

Зеркало?

О Боже!

Я почувствовала, как руки мои похолодели, а сердце противно сжалось, от ощущения чего-то непоправимого.

Зеркало!

В изнеможении я отшатнулась, как от удара, и внезапно поняла, кого он мне напоминал. Поняла полностью, до конца, даже своим умом. Поняла ясно и без уклонов… Неуловимое сходство, но все же полный набор рисунка.

Профессиональный глаз уловил крошечные общие линии, черты, утончения лица, рук, ног, сходство которых не могло быть случайным…

Это была я.

Это была я.

Холод пошел у меня по спине.

Глава 16

Отупев от такого открытия, я бездумно смотрела в пространство, как до этого глядел он. Неуправляемый плот сам собой вынесло аккурат на стремнину.

Может, это он приказал меня убить? — мелькнула мысль. Мой брат.

Сгоряча от такого открытия, я пыталась догнать и достать близкого и родного…

Нет-нет, вовсе не затем, чтоб сделать с ним то, что я хотела! А из теоретических предполагаемых родственных чувств. И надежды хоть пытками вытянуть кто я такая. Потому вкалывала веслом как бешеная, даже высохла…

Лишь бы догнать… Го-го-го… Ищи ветра в поле. На плоту! Я его даже не видела даже в качестве математической точки. На горизонте. А узкий плот вовсе не был таким послушным. Через двадцать минут гонки без цели я приостановилась… Тем более что плот нужно было подкорректировать, чтоб он стал послушным.

Хотя я все всегда делаю хорошо с первого раза, не допуская халтуры, даже когда спешу, но сейчас я перевязала плот более тщательно. Тогда, когда надо было подплыть к убитому, я его просто затянула с одного раза. Теперь же, когда можно было позволить немного времени, я так стянула эти бревна, подогнав их формой, сучками, что они представляли собой одно маневренное целое. Жестоко стянув его веревкой… По которому я могла спокойно ходить и гнать куда угодно. Плот получился послушным — во всяком случае, для меня. Односторонним веслом как раз удобно и править таким…

Впрочем, соврала, что все делаю тщательно — вот оно, весло, говорит противное.

Первый раз схалтурила. Ударила не тем концом весла. Не осмотрела его тщательно перед боем, не оценила степень крепости…

Пребывание в холодной воде порядочно остудило мой пыл. Я просто вспомнила, что там, куда он уплыл, — к главному руслу реки, — скорей всего уже скачут по берегу на конях тэйвонту. Ища у селян лодку. Если, конечно, не махнули на меня рукой. Или кто-то уже переплыл и на эту сторону? Но тут было слишком много русел и островов, чтоб уследить.

Я вовсе не злорадная, но мне доставило большое удовольствие думать, что на братца моего сейчас охотится шестеро тэйвонту, которых он отвлек их своей лодкой. И что, судя по его отношению к тэйвонту, ему скоро будет очень весело, особенно если тэйвонту по привычке прищучат его неожиданно, из засады, как они любят. Подключив к этому всех встретившихся тренирующихся бойцов. Ведь он при этом будет сопротивляться! Эта мысль доставила мне истинное удовольствие. Ведь он сейчас работал на меня так, как лучше не придумаешь. Такую комбинацию — только в сказках можно разработать! Да и то, если найти дурака, готового пожертвовать за тебя головой. Он — отличная приманка, направляющая на ложный след. И лицо похоже на меня, а боец тэйвонту может имитировать кого угодно.

Они будут его брать, даже когда убедятся, что он мужчина… Просто, чтоб выяснить, где я… Приманка… А за такое ему так всыплют! Особенно когда он будет сражаться. А он будет, я в этом была уверена! Я его целовать была бы готова! Истинно брат! Такое самопожертвование ради сестры! Ведь за пользование своей лодкой тэйвонту могли бы и убить нечаянно! Тем более, когда поймут, за кем гнались. А потом будут думать, что сделали…

Ау братец, ау!

У меня как-то по дурацки все оборачивается — каждый раз, когда у других было бы все худо, у меня от пакостей только наоборот все решается к лучшему…

Но собственный план мой пока летел к черту. Хотя обернулся с одной стороны — лучше не надо. Потому что лодка утянет на себя, возможно, всех. А братец — может утянет кого-то даже на тот свет.

Жаль кобру — бессознательно подумала я. А потом тщательно выругала себя — какая же я злорадная и вредная!

— Единственное его крупное отличие от меня — это мои громадные глаза, — подумала я, ибо уже видела в зеркале. — Они у меня от мамы. А у него они обычные. От Ханы… — пискнул противный голос. Я его задушила. В зародыше. К собственным недостаткам я жестокая до беспощадности. Все во мне как-то не по-человечески…

Сначала я просто гребла, не зная куда.

Но как-то так получилось, что я расклеилась, не видя цели, к которой стремится. Так со мной и дальше бывало. Не люблю неопределенности и пустоты.

Мысли как-то сами перекинулись на брата.

Задумавшись, я и не заметила, как плот, предоставленный сам себе, на излучине этого ответвления сам ткнулся в песок одного из бесчисленных заросших островков. Впрочем, непонятно почему я могла назвать их точное количество — тех, которых я сегодня видела и абсолютно точное их расположение со всеми приметами. Я могла рисовать карту с точностью до нескольких метров пройденного пути. Хотя думала о другом… Что за притча? Точно в глубине сознания долгим упражнением был создан самостоятельный страж, который работал без вмешательства рассудка. Как мы ходим не замечая. Такой же выработанный навык, но только в сознании, работающий себе так же незаметно, как живот переваривает пищу и дает нам энергию — безо всякого видимого вмешательства рассудка. Я почему-то вспомнила, что обучением в нашей стране называлась такая выработка "навыка" сознания, что навык словно сливался с сознанием, становился твоим "телом", твоим сознанием. Изнутри. То есть, доводили это как обычно до логического конца, когда ты считала мгновенно, даже не задумываясь, как ты делаешь, вычисляла формулы, использовала любые знания уже вложенными в твою мысль, как сознание. Это не была дрессировка. Эта выработка была расширением сознания, просто упражнение навыка ума, применение в сознании формул, доводился до той естественной стадии каждого навыка, когда как чтение или язык, они сворачиваются в тебе, и ты особо не думаешь, когда применяешь их, ибо они есть уже ты. Ты знаешь, что это Иванэ не думая. Ты решаешь задачу, просто взглянув. Знание стало чувством, или сознанием. Навык не бросался на полпути, как в других странах в их школах. Где люди не претворяли знание в свое сознание, в чувство, которым наполняли свою мысль, а полагались на память. Которой абсолютно не умели пользоваться. Ведь знания в памяти — это пустое, это сухие кости, которые не обогащают, а наоборот загромождают твой ум. Нужно довести знание до того момента, когда оно претворится в чувство и будет уже внутри твоего я, применяясь в каждой мысли бессознательно. Тьфу — правильней будет сознательно, с чувством, но без рассуждения и вспоминания. Ты сразу осознаешь, а не вспоминаешь, не заставляешь себя через слова в памяти заново моделировать сознание данного текста… Ибо каждый текст через слова вызывает изнутри аппарата сознание… Нечто, текст в памяти — он словно отягощает тебя, он снаружи тебя. Он не помогает в бою. Даже знание этих островов должно превратиться в чувство, чтобы ты тут плавал как в своем дому, с закрытыми глазами, не думая. А для этого нужна мысль, длительно сосредоточенная на объекте внимания. Она вынашивает чувство. Ибо это она вырабатывает структуру сознания. Слитую с ним и с действием. С собой. Потому и неразделимо оно. Если хочешь выработать настоящее знания, ты должен мыслить, мыслить, мыслить, вращать предмет в сознании до тех пор, пока не выносишь чувствознание. Точно так, как поэт вынашивает стих. Это придет после определенной задержки, если вы вложили достаточно мысли…

Я как-то почувствовала, что у меня есть много таких "сторожей", подчиненных сознания, точнее, подчиненных сознанию как навык… и могущих работать самостоятельно или же наполняться моим я и действовать полностью как часть сознания. Выработанных упорным трудом, тренировкой, мышлением, опытом, реальной работой в реальных ситуациях. Все это не было чудом, а было мое сознание, моя плоть и кровь. И, можно сказать, пот. Пользуясь своим узким сознанием, я расширяла его самое, наслаивая его в качестве навыка. Если йоги, возвышаясь сознанием, наполнялись духом и становились способными охватывать сотни явлений единовременно в одно мгновение в одном чувстве, то я, видимо не обладая этим, использовала свое обычное сознание, чтобы наслоить его мысль и умение в определенных направлениях и навыках. И тем тоже могла охватывать целые структуры, охватывать целые периоды одной мыслью — это называлось знанием. И умением. А внутреннее знание вырабатывается не учебой, а именно сосредоточенной, наполненной пространственной безличной мыслью. Как художник или музыкант вынашивает новую картину напряженным мышлением, так точно сознание по тому же процессу вынашивает знание. То есть новый кусочек сознания внутри себя…

Все эти и многие другие истины были настолько вбиты в меня, что их не смогла затронуть даже тотальная амнезия.

Не поняв даже как оказавшись на острове, лежа в траве и заложив руки за голову, я поняла, что я устала. Я вообще замечала перерывы осознания, видимо сумасшествие еще полностью не ушло. И надо отдохнуть. А может и поспать. И продумать план спасения, замаскировавшись. Потому что плыть без плана — это значит попасть в руки тэйвонту и вообще делать разные глупости.

Но план надо было не просто сконструировать, а тоже выносить, как тот стих, чтоб он был настоящий, самый лучший…

Попотев, я вытащила плот на берег. Так, чтоб его не было видно из протоки, но можно было легко столкнуть в случае чего. А сама, раздевшись, переплыла на соседний островок. Взяв с собой лишь весло. Не столько для того, чтоб плавать с ним без лодки, сколько как оружие. Хотя и дурное. И там устроилась так, чтоб можно было наблюдать за протокой. Вообще-то черт вынес меня туда, где самое сильное течение выходило на многочисленные мели и камни при повороте.

Я решила сладко поспать. В общем, обдумать план…

Ясно было, что плыть на плоту через озеро в пятьдесят километров поперек и еще более вдоль, это бредовая идея. Ибо ты побелеешь, пока их проплывешь на плоту.

Махая лопаточкой… Тем более, под ветром. Тот, кто не гонял плот через большую реку, тебя не поймет. Тебя после этого можно будет повесить на веревочку и выкрутить. Хотя именно я вполне была на это способна и даже вполне собиралась это сделать. В принципе — чепуха. И не такое преодолевали. Но именно эта способность и готовность дернуть на таком фигенпугеле через ледяное озеро меня во мне и смущала. Совсем ли я нормальна, как говорится?

Впрочем, если честно, смущало меня только то, что на плоту будет трудновато уйти от любой лодки или корабля, а заметить его на глади моря можно даже с десятка километров, если забраться повыше на дерево или гору. Но это уже самокритика. И тогда — бери меня тепленькую. Об остальном я просто не думала.

Не думай о своем положении, мысли о движении из него, — бывало, говорил мой тренер. Что не нужно, то не годно.

Я даже не заметила, как уснула. Разбудил меня какой-то глухой шорох на плесе.

Точно ткнулось что-то в песок. Я осторожно открыла глаза и ахнула от удивления. Вот уж чудо из чудес! Никогда бы не поверила. Буквально в сорока метрах от меня течение вынесло на мель утопленную мной самой лодку и било волной, шкрябая ее о камни.

Почти не думая, я кинулась к ней с веслом. Одним рывком вылив воду, приподняв.

Только теперь я сообразила, что лодку вынесло течением как раз в то место, где была я, где вынесло меня, и что я ее затопила уже напротив данного русла, а сам плот мой, когда я задумалась, потащило как раз по наибольшему течению.

Видимо, как я и предполагала, лодка так и не достигла дна, из-за своего легкого, пористого материала. И просто дрейфовала за мной на глубине. Тем более, что из-за известных событий и встречного ветра на плоту я недалеко ушла.

Я спустила ее на воду и хотела уже сама прыгнуть в нее, как сгорбленно застыла, поднимая руки и не делая резких движений…

— Не двигайся! — холодно сказал жесткий голос.

Все-все, я повинуюсь! Только не стреляйте, — говорила я, услышав хладнокровный приказ. Руки мои подрагивали.

Я снова так по-глупому погибла…

Глава 17

Меня покачнуло ветром.

— …Стоять! — снова прозвучал этот жестокий голос, когда я слегка дрогнула. Я поежилась — в любой момент мне могли выдать стрелу под черепушку. Я ж даже не знаю сколько их!

Вот теперь-то я на своей шкуре поняла, стоя спиной к врагу с поднятыми руками, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Дура стоеросовая! Я ж должна была догадаться, что сюда тэйвонту придут искать лодку. Они же реку знают как ноги жены. Сто раз облазили. Позднее я узнала, что сюда выносит весь мусор и ценности, и тэйвонту собирают тут большой "урожай" всяких бревен, лодок и вещей, продавая их потом местным жителям.

— Набегались? — спросили меня кусты с ближайшего острова голосом старого тэйвонту. — А теперь медленно отойди от лодки, а то я всажу в тебя арбалетную стрелу.

Я замерла. А потом медленно повернулась, чтобы увидеть противную физиономию на островке за пятьдесят метров. Далеко. Больше никого не было. Видимо не успел добраться до меня, и поспешил, увидев, как пытаюсь сесть в лодку. Спеша навстречу больной девочке с арбалетом в руках. Тэйвонтуйское лекарство…

Он был мокрый и взъерошенный. Боже, как я не догадалась, что он попробует перехватить лодку именно здесь, где сильное течение, его фарватер вдруг при повороте реки выходит на мели… — все еще ругала я себя. Старик, он решился даже переплыть ледяную реку вплавь, очевидно, доскакав сюда на коне. Да, арбалет прицельно бьет и на сто метров…

— Да не может быть, что она! — услышала я молодой голос. — Я же своими глазами видел лодку на главном фарватере! Все наши туда поскакали…

— А она тут, — хладнокровно сказал старый Рик. — Ну, давай… — махнул он мне.

И не вздумай шутить с тэйвонту. Небось, вспомнила, кто мы такие?

Я послушно сделала шаг от лодки на скользкий камень. Какая ошибка! Налетевший порыв шквала шатнул меня вбок, я поскользнулась ногой и несколько мгновений пыталась удержаться, валясь на спину, и отчаянно махая руками, пытаясь сохранить равновесие… Тэйвонту даже бросился мне на помощь, уронив арбалет… А я потом, визгнув от неожиданности, с треском ляпнулась на спину прямо в лодку, так что перебирающие ноги мелькнули в воздухе. Вместе с веслом.

И заорала от боли. Ай! Искренне. Не забыв сильно толкнуться ногой при падении.

Так что лодку сорвало моей инерцией падения назад с мели, и она стрелой вылетела на стремнину…

Боже, как он завопил! Вы видели: я упала — а он вопил. Человека по живому резали ножом, а он, представьте себе, сопротивлялся. Это я так представила, не видя. Я наверно спать не буду. Не выдержав, он засуетился, а потом все-таки бросился за мной в ледяную воду, грозя застрелить из арбалета.

Идиот, он не понял, что, попав в воду, он получит мертвую для стрел зону. Ибо будет плыть ниже уровня берега и лодки. И лодочка чуть будет закрывать меня. А парнишка только продирался через колючий кустарник и еще не видел меня. Чуть приподнимая руку, я заработала веслом…

Какое счастье, что тут столько островков. Как только меня скрыл островок с кустами от прямого простреливания, я замахала веслом так, как велел мне Бог.

Что расстояние мигом увеличилось до сотни метров, причем я рулила так, чтоб все время оставаться вне зоны прострела его. А потом и молодого тэйвонту, который, наконец, выскочил на берег. Но я уже тю-тю. Двести метров это конечно для арбалета не расстояние, но попробуй попасть, когда я гоняю лодку туда-сюда, еще и качая тело. Сбивая ее в случае выстрела в сторону. Все-таки тренированному глазу стрелу хорошо видно. Это притом, что постоянно прячусь за островки и кусты. Впрочем, еще через несколько сотен метров такая проблема полностью отпала, и я заработала в полную силу. Аж водяная пыль пошла!

Вдогонку я слышала яростные, душераздирающие крики. Боже мой! Бедный тэйвонту.

За последние несколько часов его второй раз оставили в дураках. Это же его душа не выдержит.

Минут тридцать я гнала как бешеная, пока не вышла на канал, координаты которого мне соврал мой добрый братец. Ибо я сама канал вычислила. По некоторым признакам. Там на берегу были типичные тэйвонтуйские знаки, обозначающие — озеро там. Может, видели — они часто в лесах выложены. Хоть незнающий даже не обратит внимания… Непонятно только зачем. Ибо они обладали абсолютной тренированной памятью, выдрессированной наблюдательностью и буквально фантастической оттренированной ориентировкой на местности. Ему достаточно было один раз в жизни увидеть карту, чтоб потом провести лодку здесь с закрытыми глазами.

Но, по зрелом размышлении, я поняла, что каждую весну рельеф островков в пойме реки менялся. И это была просто забота о тех, кто будет искать данную базу.

Или другую.

Впрочем, теперь я не плыла открыто. А по возможности прикрывалась островками, все же избегая подходить к ним близко. И тщательно наблюдала их.

Приходилось опасаться и мелей, и порогов, и камней. Но лодка была послушной и легенькой, я — внимательной и быстрой, и ловкой. И проходила даже сквозь нагромождения камней прямо в лодке, извиваясь как змея и выписывая невиданные кренделя. Мне это даже стало нравиться. Возвращалось чувство полного единения с лодкой, когда та стала просто продолжением мысли, и я уже просто глядела вперед, а лодка в паре с телом словно сама выписывала безумные кренделя, развороты и па…

Безумно обожаю всякое совершенство, всякое пытание своих сил, всякую добрую битву! И как хорошо, что никому не надо бить морду!

Озеро оказалось не таким, как я себе его представляла. Но — понравилось.

Потому что по нему катились большие волны. Я уже предчувствовала потеху. На такой лодчонке пересечь такое озеро!

Ха, я пересекла бы океан!

Если, конечно, за мной и там гоняли бы тэйвонту. С добрыми, сострадательными намерениями вылечить.

Доктор тэйвонту! Хи-хи-хи…

Добрые, карательные намерения…

Я, тщательно осмотрелась по сторонам, запоминая и восстанавливая в сознании картину, какое отношение озеро имеет к солнцу. Вычисляя правильное направление движения относительно планеты, чтоб ночью двигаться по звездам, а днем по солнцу, если не будет видно берега и вращая в уме эту картинку до тех пор, пока просто глядя на солнце я могла указывать направление движения. Это самое, перпендикулярное. Не хватало только плыть вдоль двести километров, или же кружить по кругу. Как всегда случается с заблудившимися простыми людьми — чаще всего они ходят по кругу большого диаметра — таково свойство человеческой психики, но этого не подозревают.

Почему-то мне пришло в голову, что я, даже не видя солнца, ощущаю направление.

Может как пчелы? Которые, по разнице поляризованного света различных частей неба, невидимой для не тренированных людей, прекрасно ориентируются, когда солнце и за тучами…

Но Бог его знает, мне казалось, что я просто чувствую направление на север и на юг, без всякого света, как это часто случается с бывалыми охотниками и тренированными разведчиками-бойцами, готовившимися для забрасывания в эту страну. Как ощущают чувством направление перелетные птицы, словно бы умея определять протяжение магнитных линий…

Впрочем, такая малость для человека, чья кровь почти насыщена железом, вполне была возможна. Я попыталась припомнить, как меня на это тренировали, но не смогла. Слишком давно это было. Я не задумываясь абсолютно и бездумно ориентировалась на местности уже с самого детства, просто зная куда идти и бессознательно воспринимая приметы. Как читающий человек бессознательно воспринимает буквы, говорящие ему, словно не видя их, а только смысл.

Внимательность, внимательность, жгучий опыт щенка, просто брошенного в воду, чтоб учился на жизни, и долгая тренировка.

Я просто бездумно впитывала окружающее, сосредоточившись.

Наконец, полностью сориентировавшись, я расправила плечи, вдохнула воздух, будто очнулась и весело бросила лодку прямиком в безбрежное море… Не к берегу рвясь, как все трусливые люди, а наоборот. На хрупкой скорлупке в стихию без конца и края и даже просто видимой цели… От земли!!!

Просто туда, в бушующую неизвестность, опасность и грозящую смерть, в кажущийся бесконечным и усталым путь, ведь другого берега вовсе не было видно.

Не могу передать этого чувства, когда ты в штормовую ночь на маленькой лодчонке отправляешься в океан, напрямик, туда, до конца, перпендикулярно к берегу уходя в наступающую темноту…

Но от самого этого движения наперекор, против течения, все во мне ликовало и торжествовало… Ну сумасшедшая и только…

Как я пожалела, что нет паруса. И что была такой глупой, что даже не сохранила его в этой лодке. Сейчас бы установить этот тэйвонтуйский треугольник и гони по волнам, как на буере. Такой лодке себе с парусом, но на коньках. На которой мы, сидя вдвоем, гоняли по замерзшей реке, захлебываясь от визга. Собственно визжала от счастья я, он же на всей скорости хладнокровно бросал буер из стороны в сторону манипулируя парусом, обходя торосы, расщелины, полыньи.

Резко, мгновенно разворачивая почти на девяносто градусов, проходя змейкой между такими нагромождениями, что сердце охало… И мгновенно решая возникающую обстановку почти на грани фола, невероятного, казалось бы невозможного решения той проблемы, решение которой, казалось, отсутствовало…

Но его чудовищное сознание находило мгновенный выход из почти не решаемых ситуаций, говоря — он есть. Хотя в это никто бы не поверил. А он верил и решал — спокойно, хладнокровно, обыденно. Как всегда. И душа холодела от этой уверенности, словно кромсающей мир… Когда силою ума и ловкости выход оказывался абсолютно всегда, где его не было и не могло быть. И снова чудовищное разряжение напряжения, и взрыв восторга. Когда впереди перед тобой полынья, а сбоку торосы и узкий ход, а впереди путь в никуда, а остановиться невозможно… А он ложит буер в резкий зигзаг, туда-сюда, словно бы упершись на мгновение наклоненным коньком вперед… Так что буер словно взлетает, выпущенный, словно толкаясь ото льда, и перелетает проклятую полынью, цепляясь за торос, который он проходит под углом почти вертикально, пользуясь инерцией бешеной скорости, вместо того, чтоб ударится об нее и рухнуть в ледяную воду под лед. А ведь торос чуть пологий. И на остатке скорости мы все же переваливаемся через вершину тороса, резко опрокинув буер уже в ту, безопасную сторону за полыньей, и катимся, вывалившись из лодки, в обнимку вниз по льду, хохоча во все горло… Так я училась. Так я жила. Не решить ситуацию невозможно, какой бы она не была. Ведь решение это наслоение сознания, находчивости, ловкости и мужества, которыми мы извлекаем его из небытия. Его ведь до этого не было. Решения не существует как такового. Оно есть наше действие. Оно именно построение сознания, а не обстоятельства. Потому оно есть всегда. Одному смерть в безнадежности, а другому прямо мед те же события. Они для него вовсе даже не препятствия, и даже не равнодушное обстоятельство, а нужнейшие кирпичи здания, ибо он так повернул их сознанием, что они для него — фундамент и взлет. Его Сознание, мыслечувство, синтез, насыщенный целью, просто видит удачу уже простым взглядом. Самих по себе препятствий не существует, есть только обстоятельства, которые равнодушны, как кирпичи. И только отношение сознания и его находчивость делают их подспорьем и стенами здания ума. И потому выход всегда есть, только надо больше сознания, ума, знаний ловкости. И иначе невозможно… Мастерство решает все. Иначе быть бы нам мокрыми и угрюмыми. А может и совсем холодными.

И я с детства несокрушимо знаю, что неразрешимых ситуаций нет. Впрочем, что знаю? Чепуха! Это входило в меня с лучами солнца и влажным воздухом моря. Я вдыхала его с первыми моими рассветами. Я в этом росла, любила, смеялась. Это убеждение такая же часть мира, как я сама, и мир не представляю без него…

Постепенно я втянулась в ритм. От ударов веслом лодчонка скользила, будто я конькобежец, и было чудесное ощущение легкости. Мелкие, еще неторопливые волны не мешали мне, когда я взлетала на них, а потом скатывалась вниз, стрелкой опережая волну и набирая скорость не только веслом, а и оттого, что съезжала на этих горках. Постепенно ветер крепчал, но я уже не замечала его. Я полностью ушла в это буйство, довольно скоро начав уже бессознательно ловить ветер спиной и использовать его в этом действии как классное подспорье и опору. Когда ты всю жизнь учишься каждую минуту и отдаешь полное внимание к каждому своему действию, стремясь к совершенству каждого своего проявления, то, благодаря накопленному опыту и инстинкту, вскоре ты учишься уже автоматически, словно само собой. Нужна лишь полная, абсолютная погруженность в творимое и желание сделать как лучше…

Я почти бессознательно пробовала заставить волну нести меня, нащупывая ее особенности. Сначала я просто не рассекала медленные волны, а взбиралась на гребень с помощью весла, выюливая (поднимаясь вверх мелкими резкими зигзагами, как лыжник или корабль против ветра, работая веслом) и скатывалась с них вперед, как с горки. Но, так как ветер крепчал, волны становились все круче и круче, умение держать волну росло. Подсознание самостоятельно впитывало все движения, которые я могла нащупать и которые могли пригодиться. И потому вскоре я попробовала оседлать волну. Первый раз, второй раз… десятый… сотый… Уперто, снова и снова я учила лодчонку подчиняться не столько веслу, сколько, малейшему движению своих ног и тела, зажав ее ногами, сдвинутыми вокруг бруса внутри, чтоб можно было тэйвонту не просто стоять, а именно держать ими лодку. Почему-то на память приходила лыжная доска, которой, как подсказывала память, я отлично владела, как и горными лыжами.

Все женщины-воины, тэйвонтуэ Дивенора имели абсолютно железные мышцы ног и бедер. И вовсе не только потому, что это было орудие убийства. И поднятую в ударе в лицо ногу, боковом или прямом, нужно было держать с грузом на конце в таком положении сутками. А потому что они ездили на конях коленями вниз и положив голени на спину коня, пятки к хребту. Словно поджав колени. Чтоб ноги не были кривые, как у ковбоев. И ездили абсолютно без седел, зажимая спину коня железными коленями. И хватка коленями должна была быть не просто железной, а титановой, и не на минуту, не на две, и не на час, а многие сутки совершенно бессознательно. Чтоб вообще не думать о ней, впившись в спину коня коленями, как клещ. Потому что в бою, когда только сражения длились сутками, а походы месяцами, от этого зависела больше чем жизнь. Ведь тэйвонтуэ не сидели в бою на конях смирно. А полосовали во все стороны до земли мечом, не касаясь повода руками, а управляя умными, дрессированными, специально воспитанными для боя животными лишь нажатиями больших пальцев ног.

Чего только не делали разные школы, чтоб воспитать эту хватку! И висели днями на турнике, зажимая коленями груз в несколько раз больше своего веса и не давая ему упасть. И днями удерживали согнутыми коленями мощную дугу лука, а кто постарше, чудовищно упругую и упорную стальную дугу из особой упругой аэнской стали, используемой для пружин. Внутренние мышцы бедер были железными в самом буквальном смысле — они могли смять ими самый толстый железный стержень. Так же тренировались внешние мышцы бедер, но уже для удара и гармоничного развития и вида женских ног. И, надо признать, подобной красоты кроме тэйвонтуэ не имел никто, разве что известные гаэтаны. Которых тоже тренировали, как наемных убийц, несмотря на профессию. Так что тело формою становилось точеным и совершенным.

Пришло время, когда я удержалась на волне. Удержалась намного больше минуты.

Удержалась не доской, а маленькой юркой лодчонкой! И неожиданно стала на ней во весь рост. Над морем. Я оседлала волну!

Еще шли часы за часами тренировки, но то были счастливые часы. Я упивалась не только ездой посреди безбрежного океана воды на хрупкой юркой лодчонке, но и властью тела над стихией. Я безумствовала. Я осваивала эту лодчонку, превращая ее в абсолютно ногам послушные "лыжи". Я могла, чуть подпрыгнув, мгновенно развернуть ее в любом направлении. И так сотни резких, молниеносных раз за считанные секунды, что рывки и развороты были почти незаметны. И не только…

Даже без волн я, кажется, смогла бы плыть без весла, двигаясь мелкими зигзагами, и резкими разворотами и толкаясь от воды лодчонкой, будто лыжами или коньками, и взбираясь на холмы волн такими полупрыжками с разворотами без всякого весла. Наоборот — в этом водяном хаосе кипящей воды и пены, сталкивающихся волн, оно только мешало, и служило лишь иногда для страховки или мгновенного разгона.

Несмотря на то, что валы достигли чудовищной высоты, я тренировала снова и снова каждое найденное движение или маневр до полного совершенства. И лишь когда отдыхала, седлала большую волну и позволяла ей нести себя к далекому берегу туда, где сходилось тучи и вода.

Но вот странность — само стояние на волне, когда я почувствовала его, вдруг открылось мне неожиданно легко. Словно я уже это умела. Трудность представило только особенности управления лодкой на волне, а саму волну я почему-то чувствовала как свою руку. Но как я не напрягала память, я ничего не смогла вспомнить. Кроме какой-то смутной картинки, где я, совсем маленькая, с разгону прямо с доской вылетаю на песок, и, пробежав по инерции, ляпаюсь, холодная, на кого-то родного и близкого, разомлевшего под горячим солнцем, оглушительно визжа…

Но в Дивеноре нет теплого моря! А океаны холодные и ледовитые! А те, что есть, полны сотнями видами всякой сверхопаснейшей для человека живности, считающей его вкуснейшей едой, как сам Дивенор полон всякими гадами. И забитые, невежественные крестьяне даже боятся подходить к ним. Все хорошие моря уже давно отделились, как Славина или Аэна!

Боже, где же это прошло мое детство?!?

Как не напрягала я память, я так и не смогла вспомнить, на каком языке я визжала.

Но неожиданно вспомнила зато, что доску я освоила так, будто это были мои ноги. Теперь я осваивала лодку, а умение чувствовать волну словно уже было в какой-то мере из прошлого опыта. Но хрупкая лодчонка оказалась куда удобней, маневренней, быстрее, чувствительней доски, хотя и где-то в миллион раз ее сложнее. И увлекательнее! В миллионы раз. Потому что по своей юркости и маневренности давала именно человеку, имеющий гигантский опыт и ловкость, именно невиданную власть над океаном! Истинно, я начинала чувствовать себя в нем как рыба в воде. Даже среди хаоса волн. Хотя тот, кто не имел гигантских накоплений тренировок, навыков, реакции, умений управления собой и лодкой, то есть накоплений сознания, никаких преимуществ бы не увидел и счел бы это издевательством. И это было правильно. Потому что именно накопления Сознания, именно Умения и Мастерство, и давали это преимущество! Именно Мастерство, Ум и Знания словно преображало обстоятельство, а не нечто физическое, и делали тебя сверхчеловеком, рождая из обстоятельств новое сочетание. Ибо оно было в мастерстве. А кто ленился всю жизнь, ожидая "добрых" обстоятельств, и не накопил умений, знаний, тренировок, тот утонет даже в луже…

Глава 17

Я совершенно не заметила, как настигла парусник, который шел в ту же сторону, что и я, но под другим углом к ветру. Он отчаянно боролся с гигантскими волнами, захлестывавшими и бросавшими его. Я догоняла его по другому курсу, идя со скоростью волны. Но ему приходилось худо! Я как раз подошла, когда громадная волна накрыла его с головой, и он еле вынырнул.

Показалось мне это или нет, что из разломанной в одном месте волной постройки мелькнула фигурка ребенка? И тут же скрылась между волн в месиве кипящих пропастей?

Заинтересованная, я прямо по гребню волны, которая меня несла, скользнула на тот уровень, и, через секунду, когда волна прошла над тем местом, просто выхватила из воды резким жестом ребенка. Ибо волна прошла как раз над этим местом, и, то есть, сама подняла его ко мне. Маленького, ошеломленного… Я чуть не ударилась даже в него лодочкой…

С ребенком в руке, ибо во второй было весло, управлять лодкой стало заметно трудней, и та все норовила соскользнуть. Но я как-то приноровилась, прижав его к груди.

Ребенок был жив, потому что железно уцепился мне в грудь. И даже мешал мне работать, потому что жадно, ненасытно вглядывался в мое лицо, принимая, очевидно, за какое-то сказочное существо или подводную королеву… Я чуть улыбнулась ему, в основном глазами, и слегка прижала к себе, стараясь перелить в него хоть частицу своего мужества и тепла сердца. У него засияли глаза, и он вжался в меня еще сильнее.

Я видела, как на заднюю палубу выскочила фигурка, и с горестным воплем, донесшимся даже сквозь ветер, уставилась в воду. Несмотря на шторм, паруса были приспущены, и корабль начал готовиться к развороту.

Волна как раз проходила аккурат через корабль, а я — около его бортов. Как они загалдели и шарахнулись, увидев меня, несущуюся над морем!

Ах, какие у них были глаза!

Я без слов швырнула ребенка стоявшему у борта капитану, совершенно забыв, что эти несчастные люди, скорей всего, не обладают нормальной человеческой реакцией и ловкостью.

Но ребенка поймал не капитан, а неожиданно вынырнувший из темноты тэйвонту, прокричавший мне что-то нелестное.

Я только хмыкнула, несясь какое-то время на волне рядом со шхуной… Потом она осталась позади…

Я видела, как снова взвились паруса.

— Вам помочь? — изо всех сил, подведя ближе шхуну, крикнул, сложив руки рупором, капитан.

— Мне?!? — удивилась, а потом и оскорбилась до глубины души я. Это та драная тыквенная половинка нуждалась в помощи, а не я. Мне было весело среди этого шума, ветра, гама…

Я, поблагодарив на мгновение глазами, холодно покачала головой и отослала его прочь жестом руки.

Жест получился таким царственным, и в то же время для меня обычным, что я сама немного ошалела. Кто же я?

Но тут, оттеснив капитана, вмешался вернувшийся тэйвонту. Он, очевидно, занес ребенка в каюту и там сдал его на руки.

— А ну немедленно сюда!! — рявкнул он приказным тоном.

Я, усмехнувшись, покачала головой.

— Я приказываю, тай! Я тебя старше! Разбаловал вас Радом!

Я ахнула, поняв, что он принял меня за одну из своих подчиненных тэйвонтуэ.

Старшие тэйвонту ведь часто, охраняя принца где-то на окраине Дивенора, не знали всю молодежь замка Ухон. А лодка тэйвонту, да и мое поведение, говорили за себя. Младшие же тэйвонту должны были беспрекословно подчиняться старшему.

Я сложила руки рупором и прокричала в них изо всей силы три оригинальные слова так, что даже на корабле услышали сквозь этот тарарам:

— Пошел ты к черту!

Не тут-то было. Тэйвонту схватил арбалет.

— Немедленно, слышишь, немедленно иди на корабль, а то я подстрелю тебя!

— Пошел вон! — яростно закричала я. — Почему я должна менять свое безопасное и спокойное положение на шаткое и неопределенное положение вашей хилой та-та-та скорлупки?!?

Но тэйвонту вскинул арбалет.

Не став ждать, я резко развернула лодку и слетела назад с гребня волны, как скатилась с нее. А потом, делая бешенные резкие мгновенные развороты, зажав лодку ногами, и чуть подпрыгивая вместе с ней, будто на горных коротких лыжах спускалась по трассе, пропустив бешено несущийся под парусами корабль мимо себя, пошла против волн, будто на лыжах под углом с разгону преодолевая обычные холмы. Естественно, правда, пытаясь удержаться и не дать захлестнуть лодку… Молниеносными, мгновенными зигзагами взлетая на них и спускаясь по холмам сзади, абсолютно как на лыжной трассе по пересеченной местности, только среди кипящего ада… Не спустивший паруса корабль мгновенно был далеко. И я даже помахала ему рукой… Идущие навстречу волны заменяли мне силу притяжения, разгоняющую лыжника. Правда, только ослепительная реакция и бешеный каскад молниеносных поворотов, извивов, прыжков, не давал мне мгновенно перевернуться или тут же захлестнуть эту скорлупку обжигающей, неистовой, ледяной водой. Но от этого мне было только наслаждение острее…

Ах, как приходилось буквально "юлить" лодкой буквально сотней мелких жестких разворотов за секунду, чтобы взобраться на следующую часто почти отвесную "гору"! Какое наслаждение, какое бешеное изощрение всех сил в каждую секунду, какая сплошная веселая смертельная опасность каждое мгновение со всех сторон!

Вода была и правду ледяная и клокочущая… Мне вместе с лодкой приходилось делать такие виражи и перевороты в воздухе, что голова моя оказывалась внизу а ноги с лодкой вертикально вверху, взлетая, взвиваясь, по закручивающейся волне изнутри, и я делала полный переворот, как в колесе, перелетая вокруг своей головы, чтобы бешено зарыскать приземлившись на воду… Я бешено крутилась во все стороны не вертикально, как на ровной воде, а в самом буквальном смысле, словно потеряв в этом аду представление где низ, а где верх. Половину времени я вообще проводила горизонтально, то есть параллельно горизонту, разворачивая лодку и упираясь в тело волны, выюливая среди сталкивающихся громадных волн.

Из абсолютно не решаемых мгновенно сменяющихся, фантастических, бездонных, клокочущих ситуаций. Выписывая самые фантастические, мгновенно сменяющиеся, будто по хлопку, пируэты и перевороты во все стороны, взмывая, клонясь, ныряя вниз. Мир кружился вокруг меня. И я сама кружилась, как в колесе, в волне, стоя вертикально в лодке и так и кружась вместе с ней… Меня кружило вертикальную, словно впаянную в корму… Ах, что за чудо! Куда там буеру!!!

А вода ледяная. Оказаться в ней даже без шторма — смерть.

Но я только заливисто, радостно, самозабвенно смеялась, подставляя растрепанное лицо навстречу ветру, перед тем как снова ухнуть, скользя, с очередной взятой горы по крутому заднему склону в разверзающуюся между ними бездонную пропасть… Лицо мое раскраснелось, глаза сияли…

Со стремительно удаляющегося корабля, люди, сбившись на задней палубе, ошеломленно глядели на это, широко раскрыв глаза… Тэйвонту был в шоке.

Только когда корабль был далеко, я поймала громадную волну, идущую под углом к его курсу, и, виртуозно развернувшись на вершине, оседлала ее, словно упершись в нее. И пошла по прежнему курсу, только широко расходясь с кораблем под углом. Мне его было хорошо видно с громадной, клокочущей вершины. Ведь я фактически стояла — нет, неслась! — над волнами в отличие терзаемого ими корабля.

Но не тут-то было.

Корабль резко развернулся и пошел со мной на сближение.

Я увидела, что тэйвонту сам отдает жесткие короткие распоряжение, взяв управление на себя. Они все умели!

Я хотела на волне опередить его и пройти мимо, и он ее уже не догнал бы меня.

Попробуй, догони волну! Я была немного быстрее. Но не учла все коварство и знания тэйвонту. Под его руководством корабль пошел почти в два раза быстрее, но не сразу, а тогда когда я достаточно прошла вперед. И тогда он, вдруг показал зубы и сумел сблизиться, подойдя к точке встречи немного опередив меня. Ведь он был впереди…

И противно ухмылялся, отдавая приказания.

Я мгновенно развернулась и пошла против волн и ветра опять.

Он среагировал также мгновенно, но с опозданием, поскольку это корабль и надо было сменить паруса. И не побоялся ж рисковать им! Впрочем, что ему, он тэйвонту. А корабль чужой. Хоть и все обязаны повиноваться ему.

Корабль пошел галсами против ветра.

— А ну на корабль! — Скомандовал тэйвонту, настигая. — Брысь!

Реакция моя была, само собой, нулевая.

— Я сейчас прикончу тебя за неповиновение старшему! — взбешенно гаркнул он, махая своим небольшим арбалетом. — Тай, я что сказал!

Я полностью проигнорировала его крики, стараясь уйти в сторону, чтоб потом резко обойти корабль и сесть на волну. И, еле успела уклониться от все же прошившей мою одежду арбалетной железной стрелки. Сработала не я, сработал вбитый в меня с детства инстинкт на опасность, бросивший меня в сторону.

— Следующий раз будет в голову! — пообещал, рыча, он, быстро перезаряжая арбалет. — Кто твой воспитатель, я ему оторву голову! Я узнаю, кто из них покрывает такие выбрыки!! — неистовствовал он. — Живо на корабль! Шутки кончены!

Уворачиваться от волн и стрел одновременно было не так приятно. К тому же, он настигал. Увидев, как по его крику сбежалась с заряженными арбалетами команда, подавая их ему, я снисходительно крикнула:

— Ладно! Лови!

И, поймав большую волну, я в прыжке, развернувшись прямо на встающем передо мной передней стенке вала, прямо с ее верхушки резко бросила лодку прямо на палубу словно ринувшегося вдруг теперь навстречу корабля. Намеренно постаравшись, чтобы попасть точно на этого гада, раз он так хочет.

Лодка сбила гада с ног и потому не разбилась о палубу вдребезги, совершив спокойную мягкую посадку. На его упавшее тело. Я спокойно вышла. Он охнул и отчаянно заматерился, лежа.

— Какой-то ты странный тэйвонту, — сказала я, сжалившись. Склоняясь над ним и внимательно его разглядывая. В упор. С каким-то детским глуповатым недоумением, будто птичку. — Мам, а она не летает!

— Разве тэйвонту ругаются?

Он ясно ответил мне на этот вопрос тремя выразительными словами. Так сказать все ясно, без слов.

И попытался подняться.

— Что плохо? — соболезнуя, сочувственно спросила я. Мол, я тоже знаю, как бывает плохо, когда лежишь.

Это вызвало опять взрыв негодования.

Я примирительным жестом подала ему руку, помогая подняться.

Он еле встал.

— Куда направлялась? — хмуро спросил он, держа меня за запястье.

Я пожала плечами. Откуда я знаю, в самом деле?

— Я гуляю…

Он, взглянув на дико бушующее озеро, сдавленно ахнул и чуть меня не убил за такие слова.

— Тебя хоть раз пороли?!?

— Не знаю, я не помню, — хладнокровно ляпнула я.

— Все бывает когда-то в первый раз! — пообещал он, вынимая с петель ремень одной рукой.

Я поняла, что буду в первый раз выпорота.

Я заметалась.

Он ухмылялся.

— Совсем постарел, — неожиданно пожаловался он невпопад. — Лицо твое знакомо, а имя не помню… В первый раз это… Как тебя зовут, тай?

И потом добавил ни к селу ни к городу:

— Хорошо выпорю! Тебе ж надо запомнить это… Чтоб неповадно было больше…

Так рисковать головой, дочка!

Он потащил меня туда, где палуба пошире…

Не надо было ему поворачиваться ко мне спиной. Ох, не надо. Иначе не натерпелся он такого позору. Среди такого шума что услышишь? Ничего плохого я ему не сделала.

Просто, не помня себя от унижения и возмущения, я свободной рукой схватила первую попавшуюся деревяшку, катавшуюся по палубе, и треснула ею его по затылку так, что та разлетелась. Деревяшка, а не голова, конечно. Голову тэйвонту так легко не растарабанишь. Это оказалось многострадальное весло.

Но и его вроде оказалось достаточно. Ибо он рухнул и выпустил меня.

Осмотревшись, я заметила бухту линя и, мгновенно схватив веревку, тщательно и жестко связала его, стянув его руки в локтях его же ремнем. Хорошо связала!

Для тэйвонту специально была разработана техника, ибо они в считанные минуты, а иногда и секунды избавлялись от веревок. Часто просто разрывая их.

— Ты думаешь, что ты творишь? — завопил он, очнувшись и выплевывая изо рта кусок тряпки. — Я ж тебя найду! Да йа!.. Да я!.. Да тут… Я не один… Я расскажу… Я расспрошу…

— Мммм…

Я хладнокровно заткнула ему рот тряпкой. Надеюсь, что ей давно не мыли пол. А вообще мне все равно. Ему же надо запомнить это.

Он мычал и вращал глазами, пытаясь сделать их совершенно страшными.

Но из-за кляпа его гримасы выглядели так потешно и невинно, что я захлопала в ладоши и засмеялась.

— Еще! — попросила я. — Пожалуйста!

Аааа! Что с ним случилось! Что с ним случилось!

Он мимикой показал, что выспросит всех и обязательно меня найдет. Ухон не велик.

— А ты скажи, скажи им, что не помнишь моего имени, — трудолюбиво посоветовала я, выдергивая еще одну веревку из кучи. — И обязательно расскажи всем, как плохо я с тобой поступила. В деталях… — мечтательно сказала я.

— Мммм! Мммм! — завопил он.

Мы как раз проходили мимо островка. Еще не доплыв до него. Я, оторвав весло со шлюпки, мгновенно спустила лодку, жестко зажав ее ногами и держась за борт. И поставила ее на воду, приноровившись к волнам и подгибаясь под них, то подымая, то опуская рыскавшую лодку под волну. А потом, полностью перенеся на нее свой вес, схватила перегнутого через палубу тэйвонту и бросила между своих ног себе в лодчонку. И оттолкнулась от корабля к островку. Волны сами в считанные секунды вынесли довольно потяжелевшую и уже захлестываемую волнами лодку на песчаный берег. Я только слегка помогала…

Я кинула тэйвонту, оттащив подальше в кусты на середину острова, чтоб его не затопило. И, даже, вынув из-за пазухи у него нож, бросила его рядом. Чтоб он мог его взять зубами, когда освободится от тряпки. От силы пять минут, и он ее выплюнет.

Видите, как я была милосердна!

— Пишите маме! — весело я крикнула ему уже издалека.

Перетащив по воде лодку на другую сторону, где не было волн, я запрыгнула в нее, отправившись вслед за кораблем. Который был уже далеко…

Когда я уже порядочно отмахала от острова, я услышала дикий рев оскорбленного в своих лучших чувствах ишака…

— Иа… Иа… Иа… Да я!..

Глава 18

Этот самый корабль повстречался на моем пути снова. По-моему, он где-то у островков залатывал течь, полученную во время бури, вот и получилось. К тому времени ветер уже почти утих, волны были в пределах нормы. Видимо шквал, бывший одним из прощальных приветов урагана, исчерпал себя. Хуже всего — пошел встречный ветер и встречные волны. Хотя скорости и легкости лодчонки с веслом мне пока хватало. С веслом я еще и умудрялась скатываться с больших волн, как с горок.

— Куда идем? — спросила я капитана, подогнав лодку ближе.

Тот назвал город. Я слышала, что он находится в излучине реки, и только.

— А дальше? Опиши мне свой маршрут! — потребовала я. Так можно было выяснить, где и что находится.

Он, на радость, оказался словоохотлив. А может быть приказ тай, почти взрослой тэйвонту, подействовал. Тэйвонту население боялось, а их просьбы выполняло в порядке государственной обязанности. Мягко высказанный приказ, иными словами… Правда, те этим не злоупотребляли.

— Вы, госпожа, куда? — дружелюбно спросил он.

Я кивнула на берег.

Тот кивнул — понял сразу, мол.

— Хотите, подвезу? — осторожно спросил он. — Ветер начинается встречный.

Намучаетесь! Да тут, кстати, одна дама и один маленький джентльмен желали бы выразить свою благодарность, — смутился он. — И я тоже! Это мой внук!

— Э, пустое, — махнула рукой я. — На моем месте каждый поступил также, не задумываясь…

Как бы не так, — мерзко подумала я. — Подавляющее количество местного люда даже не обратило бы внимания на страдания какого-то ребенка, как они ежедневно совершенно спокойно проходят мимо голодных малышей, юных бродяг, проституток, калек. Социальная атрофия совести — диагноз. Подлость, переадресованная строю.

То есть, мол, чего я могу поделать — строй такой. А я хороший. Когда такая переадресация своей подлости и равнодушия становится массовой, это называется строем. А на самом деле они как были подлецами, так и остались. И строй ничего не снимает. К тому же большинство из них горло выцарапает при смене обычаев.

— Я могу высадить вас возле берега, — предложил капитан. — Сейчас мое судно вовсе не "хилая ля-ля-ля скорлупка", просто нас потрепал ураган.

Я заалела. Оказывается, капитан все слышал. Впрочем, что там слышать, если я рявкнула так, что, наверное, уши пообрывались.

Подумав, я согласилась.

— Да, мне надо отоспаться, — сказала я. — Вы разбудите меня?

— Нет вопросов! — отрапортовал капитан.

Подогнав несколькими взмахами весла лодчонку к самому борту, я, подождав волну, ухватилась за борт и легко перекинула через себя ноги с лодчонкой на борт. Даже умудрилась не ударить ее.

Капитан только покачал головой.

— Мне бы таких матросов! — сказал он.

— Кстати, у меня ваше весло, — сказала я. — Надеюсь, вы не будете за это в обиде.

— Да, я заметил. А мы-то думали, как оно могло оторваться, ведь оно приковано цепью!

— Никаких проблем! — засмеялась я. — Место крепления скорей всего прогнило…

— Оно, вообще-то, фамильная реликвия, — осторожно сказал капитан. — Им, по преданию, греб сам великий Король.

— О, прошу простить! — сказала я. — То-то, я думаю, почему оно такое неудобное, — я еще раз внимательно разглядела весло.

— Я дам вам самое лучшее из наших весел, — поспешил оправдаться капитан. — У меня как раз есть легенькое, как перышко, как раз словно предназначенное для этой лодочки.

— У меня нечем заплатить, — сказала я. — Нет, впрочем, постойте, — я пошарила по карманам, и в одном месте, там, где мне что-то мешало, нашла большую золотую монету.

Я с облегчением протянула ее ему.

— Да что вы! — оскорбился капитан. — Да чтобы я взял с вас деньги! Да я у вас повек в долгу и рад отплатить хоть чем-то. К тому же весло мне досталось так, случайно, и оно мне не нужно, ибо нет лодчонки, а за эту монету можно купить весь мой груз.

— Если вещь того стоит, какая разница, сколько оно стоит, — философски заметила я. Но монету спрятала. Может пригодится?

— Узнаю тэйвонту, — уважительно сказал капитан.

Я улыбнулась.

Но потом вдруг вспомнила, что монеты там раньше не было. Это я точно помнила, ибо проверила карманы, когда одевала одежду. Я таких ошибок не допускаю. Зато именно там однажды оказалась рука Радома, вызвав у меня ощущения, близкие к теплому сну. Я почувствовала себя одновременно чуть обиженной, что все оказалось не по настоящему. И вместе с тем теплое чувство благодарности шевельнулось во мне к Радому — как нежно и тактично, чтобы не оскорбить меня и не отяготить неискренностью наши отношения и заставить меня быть чем-то обязанным ему, он без слов и просьб вооружил меня деньгами, думая, что я не вспомню, откуда у меня они! А они б ни в коей мере не помешали потерявшейся девочке среди безумного и злого мира.

— Радом… — шепнула я.

— …Да, — шутливо сказал капитан, — по преданию этим веслом может править только наследник великих героев, королевской крови, иначе простой человек погибнет.

Он улыбнулся, словно приглашая посмеяться с ним. Конечно, он улыбался. Какой из шаловливой девчонки тай, ведущей себя так мальчишески, великий Герой? И посмотрел на меня.

Но, внимательно взглянув, вдруг замолк.

— Проходите, пожалуйста, ваша светлость, — поспешно сказал он, униженно кланяясь. — Всегда вам рады…

Я как-то не обратила внимания на это. Мало ли что с людьми случается в холодный вечер.

— Немного устала, — сказала я.

Увидев выделенное мне место, я без задних ног рухнула на него, как была, даже в насквозь промокшем, даже чуточку обледенелом платье после многочасового стояния в холодной воде и на ледяном ветру.

— Ей богу, кто будет будить меня, — убью! — пообещала я и мгновенно провалилась в мертвый, беспробудный сон.

Капитан, как он говорил потом, так и застыл, глядя, как я мгновенно уснула на полуслове, даже с приоткрытым ртом.

— Ну и ну! — сказал он. — Чуточку устала!?!

Сквозь сон я почувствовала, как кто-то нежно взял меня на руки. Я бессознательно, той частью сознания, которая была оставлена стражем, приготовилась убить его, вогнав пальцы в глаза, даже не просыпаясь, как меня остановил знакомый аромат.

— Радом, — сказала я сонно одними губами, и только теснее прижалась к нему, полностью погрузившись в сон на его руках.

Я, кажется, мелко дрожала и была чуть в ознобе…

Я почувствовала, как с меня осторожно сняли мокрую ледяную одежду. А потом тщательно растерли руками все тело. По-моему, ромом. Но я почему-то не обращала на это никакого внимания и беспросветно спала, не желая просыпаться и подыматься из глубокого, тяжелого, сладкого, затягивающего омута сна. Слишком уж я устала…

Только далекой периферией своего сознания я ловила отчасти происходящее и тут же забывала, погружаясь в сон еще глубже.

Я не боялась рук Радома, поскольку они были сейчас скорей отеческие, без задних помыслов. Впрочем, надо сказать честно, я вообще их не боялась. Потом на меня надели сухую, принесенную кем-то одежду. Я так и не проснулась, накинув что-то на голову и подложив руки под нее, чтоб мне не мешали спать.

Впрочем, я не особо гневалась. Движение шершавых рук было скорей приятно и я согласилась оставить их в своем сне. Даже навсегда отныне. Как естественную и хорошую вновь обретенную часть сна. Спать было хорошо и приятно и сну они совсем не мешали. Наоборот, они оказались словно на своем месте, и я была до этого их немного лишена. Мне это даже показалось странным, ведь всю свою юную жизнь я спала сама без них.

Радому пришлось отдавать приказания, так и держа меня спящую, поскольку, когда он собирался отойти, то не тут-то было. Я бессознательно потянулась за ним, не отпуская его от себя, но не просыпаясь. Оказалось, что мои руки намертво железно вцепились в его одежду на груди. И никто не смог их разжать.

— Я ее знаю, — тихо сказал он капитану, видно, объясняя свое поведение. Точнее было бы сказать — мое, и исключительно бесстыдное.

— Счастливчик!

Были быстро отданы какие-то тихие приказания, во время которых меня укачивали на руках, не отходя от меня.

Кто-то возмущался, зачем поворачивать, она же на другой берег плыла…

Мне влили какой-то горькой настойки на спирту, которую я чуть не выплюнула. Но и это меня не пробудило. Да этого, видно, и не предполагалось, когда насильно поили этой водкой…

— От простуды… — это, по-моему, капитан приговаривал.

Я спала…

Последнее, что еще хоть как-то отложилось в памяти, что Радом лег рядом со мной, все еще немного вздрагивающей, согревая меня своим горячим мощным телом, сказав, что ему тоже надо отдохнуть, и указав, когда разбудить его. Уткнувшись лицом ему в грудь, я довольно скоро, с присущей мне наглостью замкнула железно кольцо своих рук вокруг его шеи. Тренированный захват девичьих рук, лопнула скорей бы кожа рук, чем они разжались…

И больше ничего не помню.

Я спала…

Уткнувшись лицом Радому в грудь, а потом закатившись под мышку. Спала сладко и крепко, крепко и спокойно, непоколебимо веруя в свою звезду и ничего не боясь…

Глава 19

Когда я открыла глаза, комната не качалась. И вообще, по-моему, светило солнце. И где капитан?

— Приплыли? — сонно спросила я.

— Приплыли, — радостно подтвердила вошедшая Юурга. С минуту я тупо смотрела на нее. Потом на комнату… Потом обратила внимания на свой плащ, в который была закутана за обедом и в котором спала сейчас… Секунд тридцать глядела… Я поняла, что весь побег мне просто приснился… И истерически захохотала…

— Ты чего? — встревожено спросила Юурга.

— Да, ничего… — махнула я рукой. Смахивая выступившие от ненормального смеха слезы. Боже, как я обманулась! — Какой сон мне приснился! — хохотала я как дура. Правда, вспомнив концовку сна, я отчаянно покраснела. Вот уж не подумала, что мне снятся такие странные сны! И чтобы поскорей сбить эти мысли, пока меня в них не заподозрили, я спросила. — Значит, я уснула тогда за столом? Прямо на руках у Радома? Или у других? А где Радом? Уже ушел?

Юурга только обеспокоено в недоумении глядела на меня.

Я непонимающе посмотрела на нее.

Вошла кобра. Я, глядя на нее, сама себе заулыбалась. Хотя она была в очень приличной косыночке. Я себе такую же хочу!

— Чему лыбишься? — хмуро спросила та.

Я лукаво промолчала. Знала бы она, как в своем сне я ей ловко отомстила, какой я была ловкой и способной!

Шоа — кобра, Шоа — кобра… — запела я.

Не рифмуется!

— Я тебе во сне такую пакость сделала! — закружившись и закинув голову, сказала я. — Такую!

— Какую еще пакость?! Какую еще пакость задумала эта кошка?!? — чуть не вскричала кобра, едва не завыв, и мигом бросилась к Юурге, схватив ее и требуя от нее ответа. — И так мало ей, чего устроила?!?

— Ты чего? — отступила я. — Бешенная, да? Что я тебе такого сделала?

Вошедший мальчишка Гай одновременно спросил всех с порога:

— Чем это старик Намиро, приезжавший с Радомом, был так взбешен? Что за остров, с которого его забрали?

Он гордо пытался меня в упор не замечать. И не смотреть.

Но я не смогла ответить, потому что подверглась яростной атаке.

— Что я тебе сделала?! — буквально завыла от бешенства Шоа, и сорвала с головы косыночку, обнажив наголо обритую, как голый зад, или женское колено, голову.

Забыв про всякую осторожность и вежливость, я, будто была одна и Шоа не было, отчаянно затряслась от смеха. И никакое сознание, что это неприлично, что Шоа здесь рядом и это может дурно на ней сказаться, не могло на меня повлиять.

— Ой, простите… — повторяла я, трясясь от хохота. — Ой, простите…

Увидев, что я просто нагло плачу от смеха в ее присутствии, будто перед мартышкой, вместо того, чтоб проявлять все видимые признаки раскаяния, кобра просто взбесилась. Юурга еле сумела удержать ее, а то было бы полно трупов.

— Извините! — сказала я Шоа. — Я просто не могу сдержаться…

Я имела в виду, что смех истерический и не контролируемый, а вообще я ей сочувствую, даже очень сочувствую, но та почему-то вообще озверела. И Юурга должна была отбрасывать ее боевые атаки.

— Я ее убью! — завопила она, как резаный павиан.

— Что происходит? — спросил ворвавшийся Рики. Хмурый, между прочим, до чертиков. — Она опять что-то затевает?

— Я видеть ее не могу, — буркнула Шоа.

— Что я затеваю? — спросила я не несущим ничего хорошего звонким напряженным голосом.

— А кто натравил нас на Хана!?! — не выдержал и сорвался, гаркнув, уже старый тэйвонту. — Ну?! Вспомнила?! Кто пытался его прикончить, а отвечали мы? Почему я ребят должен был из королевской темницы вытаскивать, еще и самому уверять судью в своей лояльности, что меня чуть самого не казнили да не посадили?!?

Я против воли снова задохнулась от смеха.

— А кто он такой, этот Хан? — наконец выговорила я.

Но мне не ответили и замолчали. Ибо слишком равнодушно я спросила. И слишком острый интерес к нему у меня почувствовался.

— Вы бы мне рассказали про все, — попросила я. — А то я плохо помню, что было.

После того, как я уснула, — с сомнением проговорила я, разглядывая одежду на себе. — Между прочим, этот Хан сам виноват, — ребячливо заметила я. — Он первый начал! Я пыталась его спасти!

— Да-да, он рассказал! Пыталась связать и утопить!

Я снова присела от смеха.

— Ммм… Вот как здесь реагируют и платят за стремление спасти! — выдавила через силу я. — Я же его обвязать под руками хотела, когда он сам не смог. А что он за птица? — невинно улыбнулась я. И потерла виски. — Не помню. Ей богу ничего не помню! Кто он?

Они все замолчали, разглядывая меня. Но я сама разглядывала то, что было под плащом. Хм… На этот раз простенькая одежонка. Естественно, я повернулась к свету, то есть головой к окну. Да и смущать людей видом бренного тела не надо.

Не надо жертв…

— Ты смотри! — жестко сказал старый тэйвонту. — Если б не непонятная слепота к тебе Радома (я невольно вдохнула с силой воздух и грудь у меня невольно поднялась) то я б, не поглядев на пол, разговаривал бы с тобой по другому.

— Радом хочет на мне жениться? — мечтательно глядя в окно, спросила я. — Когда?

От такой моей наглости они отетерели.

— Ты! — задохнулась кобра. — Ты! Ты!

— Я! — сказала я. И даже для верности похлопала себя рукой. — Конечно я, а кто же еще? Разве тут есть кто-то другой такой? Или Радому жениться на ком-то, кто будет ему всю жизнь напоминать лысую голую задницу? — клянусь, я дипломатично сказала, не упомянув никого конкретно.

Нет, не надо было мне дразнить зверя. Теперь ее держали уже трое, а я, по своей полной испорченности, ездила по земле, катаясь от смеха. Глядя, как дергается полностью лысая эта самая, что сзади, но с глазами, женская голова, только без бровей. Абсолютно все волосы были выбриты, даже ресницы…

— Половинка! Половинка от задницы! — наконец, выплюнула я совершенно невоспитанно, по хамски обидев бедное чудовище, истерически визжа от смеха. — И смотрит!

Вошедшие трое незнакомых мне тэйвонту просто ползали по полу от этой картины.

Мой истерический визг основательно разогревал их всех. Картинка от этого становилась только выпуклее и живее… Я их заводила получше будильника все сильнее и сильнее.

— Выведите ее!!! — истерически заорал мальчишка Гай.

— Что тут происходит?!? — ворвались еще двое уже известных мне тэйвонту.

— Мммм… Мммм… ЦИРК! — через силу выдохнула я, не в силах говорить. Просто трясясь и плача. — Хар-роший… См-мотрите…

Они отетерело смотрели на происходящее.

— Боже, как хорошо… — наконец сказала я. — Никогда так не развлекалась!

Это вызвало совсем неожидаемую реакцию. Их всех перекосило и затрясло так, что я после этого вообще не смогла говорить. Только лежала и тихонько повизгивала, вздрагивая.

Наконец, старый тэйвонту ударом "успокоил" кобру, вырубив ее вообще. И быстро связал ее. Потом хмуро обернулся, пытаясь не глядеть на меня. Отчего лицо у него вздрагивало?

— Эту привел Радом и приказал доставить ее в замок, — коротко сказал он трем новым тэйвонту, подняв меня. — Выведите ее отсюда. Сам он отправился в монастырь, потому что думает, что во время урагана там могли возникнуть серьезные проблемы. Он же Ту сам воспитывал когда-то.

Я насторожилась.

— А к-к-то он т-такой этот Радом? — заикаясь спросила я. — Я ничего не помню… И кто эта Та? — попыталась тщетно задержаться я.

— Иди, иди, — меня без всяких церемоний новые пришельцы вытолкали из комнаты, как я не пыталась вернуться.

Но меня толкнули так, что я сама пошла вперед, и быстро по инерции вышла на улицу через двери. Очевидно, старые вместе с прихожей были заблокированы или вообще заделаны по причине их неудобовоняемости. Потому что я вышла аккурат в знакомую мне бухточку, где как раз из большого каноэ высаживались несколько незнакомых мне тэйвонту. Я лучезарно улыбнулась им.

— Привет! — сказала я.

— Привет! — весело ответили мне, пожирая меня глазами.

— Вы не дадите каноэ на пять минут, мне надо догнать Радома, а наше он забрал?

— Нет проблем! — хорошо улыбнулись мне все трое.

Не став разводить долгие церемонии, ведь это бестактно, словно я ломаюсь, я воспользовалась разрешением, прыгнув в лодку, одновременно, все еще смеясь, ловко выхватив весло у него из руки. Вообще, когда их много, они лучше обманываются, потому что думают, что сосед-то вот знает! Одним движением я по тэйвонтуйски оттолкнулась от берега.

— Кто ты, прелестное дитя? — крикнул вдогонку старший из них, глядя вслед завороженными глазами. Ведь очень много принцесс воспитывалось своими тэйвонту, да и у тэйвонтуэ были дети, которых они воспитывали как тэйвонту, если не желали отдавать своих детей в Ухон. Так что меня вполне могли не знать…

Но я только загадочно потрусила волосами, обернувшись к старшему и лукаво улыбнувшись ему — мол, не скажу. Я — прекрасная незнакомка, очаровательное видение. Впрочем, очаровательное видение бешено работало веслом, сохраняя, правда, красоту и гармонию, но разгоняя лодку до невозможности, как стрелу.

Благо вчера у меня накопился достаточный опыт, и я просто чувствовала воду и лодку. Лодочка была лишь чуть больше, чем вчера. И как они умудрились доплыть на ней трое?!

— Аааааааааа!!! — было такое ощущение, что кого-то режут.

На этот раз я не стала оборачиваться. И чего смотреть?

— Ааааааааааа!!! — было такое чувство, будто режут уже сразу нескольких.

Нет!!!

Но это был обман. Никого не резали. И я стойко не смотрела назад.

— Аааааааааааа!!! — это у них по кусочкам вырывали зубы.

Я все-таки обернулась. По доброте своей душевной. Нет ли там беды?

Да, душевная трагэдыя все-таки случилась: кто-то истерически катался по земле, кто-то визжал, кто-то грозился и прыгал, часть, схватившись за боки, нагло ржала во все горло, несмотря на то, что были виноваты, и "не пробиваясь" никакой отчаянной руганью Рика.

— Привет Радомууу! — опять крикнула я, соблюдая традицию.

Но только на этот раз я не стала слушать, что донесло мне бессовестное эхо, отключив восприятие. Не люблю элементарную ругань.

Да и неприлично хорошей девочке слушать такие слова…

Глава 19

Плывя, я колотила в голове полученную информацию, как желток колотушкой.

Кое-что для меня самой было в новинку.

Когда я выходила из комнаты, я слышала, как мальчишка Гай доказывал тем своим пятерым:

— Нет, я вам говорю! Она профессионал высшего класса! Когда Радом ее принес, она ни разу не показала ему свое лицо! И делала это так, что никто не заподозрил вообще ничего.

— Да ну… — протянул неверящий голос.

— Я специально спросил Радома, когда он уже уплывал на корабле! Что ну! И он сам ахнул, когда понял, что в лицо, проведя с ней два дня, он ее не видел. И не представляет даже, какая она, какие у нее глаза — ему все это было как-то все равно. И это тэйвонту мастеру!!! Которому достаточно мелькнуть один раз в периферии зрения, чтоб тебя навсегда запомнили и идентифицировали. И за два дня проведенные с ней на руках она ни разу не попала лицом в его поле зрения!

Чтоб так работать, да еще и в доме, где множество отражений и несколько зеркал, да еще по отношению к тэйвонту, это уже должно быть не просто мастерство, а настоящий гений! Ей богу! Такое развитие мастерства, когда уже просто отдается приказ подсознанию, а оно уже строго анализирует и выполняет, ибо сверхсложнейшие расчеты, а она при этом ни разу не сфальшивила. Да и невозможно это почти для человека сделать сознательно! А профиль у нее от холода чуть опух, да еще она его чуть изменяла…

Дальше я уже не слышала, так как рвала прочь на всех парах. Но Гаю спасибо!

Огромное спасибо! Своей интересной байкой он на мгновение задержал новоприбывших тэйвонту, которым стало интересно. К тому же выход выходил в замкнутый внутренний дворик, лодок других (я так поняла) — не было. Никто ж не мог предположить, что в это время причалят три следующих молодых осла…

Но, надо сказать, я сама только теперь осознала особенность своего поведения.

Радом действительно не видел моего лица. А я его — несколько раз. Но так, приблизив, например, лицо к зеркалу вплотную, чтоб я его видела, а обратно он этого сделать не мог. Или сквозь тоненькую щель в двери. И т. д. То есть у меня всегда был широкий, а у него маленький узкий обзор, не дававший никаких моих особенностей, даже цвета кожи…

Гай был точен. Но он еще не знал того, что уже знала я. Рик сказал, что "Ту сам воспитывал когда-то". Радом был мой тренер! А может и отец, и мамка — все вместе. Ведь в монастырь поступают в основном сироты. И я неосознанно сделала все возможное, чтоб он меня не опознал!

Этот вывод меня оглушил немного.

Кто же я такая?

И действительно ли меня не узнал Радом? Он же был мой тренер, как сказал Рик!

Он сам воспитывал Ту. Или я не Та?

Но я, к стыду моему, как не старалась, не могла его припомнить. И мне было стыдно. Что же между нами произошло? За что меня упрятали в монастырь? А ему явно подчистили память? Отчего я сошла с ума?

— …Ты знаешь, от нее такой чистотой веет, — смущенно говорила тогда Юурга

Шоа, успокаивая ее, когда я уже гребла прочь, толкнувшись от берега в лодке. И я слышала ее далекий, но удивительно четкий голос, каким-то чудом акустики усиливавшийся именно в этом месте на воде из окна. Так бывает. Помню, я словно наяву увидела застенчивую улыбку Юурги. А Шоа возмущалась. А может они подошли или подходили к окну? — вспоминала я.

— …Даже когда она на коленях у Радома сидела, — продолжала Юурга обо мне, — словно ни одной женской и тем более нечистой мысли не было и не могло быть. Я смотрела в глаза — вообще как ребенок. Обожание и только. Точно даже все это, что она Радома обнимает — как игра, а внутри она глубже, строже, чище до невозможности, кристально чистая и совсем другая, словно какой-то могучий и нерушимый стержень мощи и чистоты там, что снисходительно смотрит на ее саму и не даст переступить большее. Ты не права — у нее внутри на самом деле нерушимый стержень чести, через который она никогда не переступит… И никогда не сделает ничего, что могло бы хоть немного нарушить незыблемую и непоколебимую честь, словно это сама основа ее души… Словно мастерство, которое уже незаметно для ее самой, и сделает так само. Вопреки даже внешней ее игре все так повернет, что честь не нарушится… И не потому что она хочет жить так, а потому что душа ее — уже честь, стержень духа, на котором она живет и дышит… И без которого она просто бы тут же умерла, будто вырвали сердце…

Дальше ее интересные выводы были нагло оборваны грубыми и невежественными воплями, нарушившими гармонию… И Юурга замолчала и не сказала больше ничего интересного… Хотя к лести я, кстати, полностью равнодушна.

И теперь я, опираясь на ощущение себя, пыталась понять — кто я?

Я отчаянно крутила в голове все, что узнала о себе и что помнила сама…

Крутила до тихого помешательства, ибо вспомнить себя было жизненно важно. Если хозяева Дивенора, тэйвонту, охранники, сверхбойцы и палачи пытались меня убить, то чем быстрее я это сделаю, тем лучше для меня. А то, как бы мне не оказаться казненной так и не зная — за что?!?

Шутки с тэйвонту шутить — гиблое дело. Устроят на тебя охоту, подключат сотни сверхбойцов, и станут твои бедные пяточки гореть синим пламенем. Потому я думала, думала, думала… Не пыталась логически конструировать из кубиков домик, а пыталась осознать известное мне, вкладывая в мысль энергию сознания.

Много вопросов возникало.

— Кто такой Хан?

— Почему за нападение на него Рики и тэйвонту чуть не посадили в тюрьму и не казнили, ведь тэйвонту, как дипломаты, пользовались неприкосновенностью?

Только Радом судил их?

— Почему меня надо было убить тайно?

— Почему меня потянуло к Радому?

— Почему Радом не узнал меня?

— Или узнал?

— Почему меня не узнали тэйвонту, хотя было известно, что раз увидев лицо, они помнят его всю жизнь? Некоторые старые тэйвонту помнили почти всех жителей

Дивенора, а это миллионы. А уж выдающихся, бойцов, воинов, даже простых солдат — непременно. При боевых действиях специально устраивали знакомство вновь прибывших тэйвонту с армией. Выстраивали армию, а тэйвонту часами шли вдоль нее. И потом безошибочно могли вычленить шпиона, или сказать, чего стоит тот или иной боец, откуда он, кого и куда можно поставить, кто местный кто нет. Не просто отдел кадров, нет — они знали всю армию до атома, все ее возможности, буквально чувствовали, даже чуяли ее сердцем. Как живую силу. Кого и куда направить и что из этого будет. Тэйвонту в армии был отец и бог родной — он знал всех по имени, знал и помнил подробности его жизни, знал чего можно ждать от каждого бойца, как он может повести себя в бою. Проведя с армией пяток лет, прикомандированный к военачальнику тэйвонту ощущал армию как свои руки. Потому тэйвонту так ценились, а не только из-за того, что были несравненными охранниками. Просто даже не подпускавшими чужого. Не говоря уже о чудовищном, удивительном мастерстве и реакции, лихая слава о котором катилась далеко за пределами Дивенора. Раскатать пятьдесят обычных воинов в рукопашном бою — было для него раз плюнуть. Такой охранник заменял не просто свиту охраны, а был несказуемо надежней. А два или три — как было при каждом принце, делал покушение почти нереальным. Безнадежным… Тем более, что сами принцы были воспитанниками тэйвонту и почти не отличались от них реакцией…

Впрочем, тэйвонту мне никогда не мешали…

Надо сказать, концы не сходились, но я не форсировала события и не старалась насильственно притыкать их, как к быку хвосты, а просто вращала в голове все известные мне данные со всеми мелочами.

В решении сложного вопроса всегда нужно не обессиливающее дерганье к логике, туда-сюда, рассудок, а концентрация мысли и сознания на вопросе. Тогда, во-первых: а) Мышление радостно. б) Используется не поверхностный слой рассудка, а весь аппарат сознания. Концентрацией внимания мы закручиваем его на проблеме, и мы так постепенно вынашиваем мысль, рождая не логическое рассуждение, а подлинное понимание. в) Решение все равно приходит для нас в совершенно другое время, потом, когда мы уже как бы перестали думать над вопросом.

Таким образом, мы можем действительно обдумывать, осмысливать проблему, то есть проникать в нее глубоко, а не поверхностно бавиться с костями умозаключений, ибо концентрируя сознание и вращая в уме проблему, мы наполняем ее смыслом. Вращать проблему в сердце-чувстве нужно до тех пор, пока все ее аспекты, все известные знания по ней не станут нам настолько близки, как наша мама, лицо которой мы узнаем не рассуждая. Вращая проблему в голове и сердце, мы не просто так действуем — мы наполняем ее сознанием, подлинно мыслим.

Внимание — это действие. Так гласит кодекс. Это действие Сознания, когда мы очувствуем проблему, насыщаем ее сознанием, вращаем в уме, создаем и растим мысль. Или чувство. Гений есть терпение мысли в некотором направлении, или же непрестанное внимание на ней. Пока мысль не дорастет до охвата проблемы.

Концентрируя внимание на проблеме, гении становились гениями.

Да и после этого не следует прекращать вкладывать в растущую мысль энергию сознания. Так мы создаем некий фокус в своем собственном сознании-чувстве, который как бы переформирует все наше сознание, все наше чувство в соответствии с напряженной мыслью. Мы разворачиваем на утвержденную энергией внимания мысль весь наш опыт, все наше настоящее знание, которое мы просто знаем, и все.

И потом возможны два варианта, когда сознание уже полностью реально охватывает проблему в едином мыслечувстве.

Или мы вынашиваем совершенно новую модель, совершенно новое решение и тем совершаем прорыв в области мысли. Мы переплавляем в сознании легион человеческого опыта, ищем, познаем, пока не рождается совершенно новое сочетание…

Или же — вариант самый примитивный — решение оказывается уже известным, заложенным в данных, и мы его просто разворачиваем и осознаем…

Последний вариант как раз и относится к бытовым или логическим задачам, где не требуется рождать новый синтез мира, новое мощное претворение всех знаний человечества, а только восстановить истинную картину происшедшего…

Логика это на самом деле вульгарное, облегченное использование опыта, манипулирование рассудком, без создания каждый раз нового синтеза-чувства сознания для каждой проблемы. Она есть накопление всего опыта человека и механическое использование его. Это здорово облегчает, но, на самом деле, это очень обессиливает и высушивает человека. Поскольку сердце молчит и сознание не наполняется чувством. Логика мертва. Это неприятно. Это механическое и без волшебной амриты сознания-чувства, потому все в нас этому ругается. Хотя мыслить, то есть осознавать, можно почти вечно без малейшей усталости и с радостью. Ибо чувство (сознание, мысль) дает наполнение жизни…

Великие ученые, в отличие, от дураков, не рассуждают — они мыслят!

Стоп.

За мной гонятся ползамка Ухон, а я где-то в облаках витаю. Если меня догонят, то, возможно, следующие полжизни я, в лучшем случае, буду мыслить в какой-то камере в монастыре.

Не желаем!

Я фанат мысли, но не настолько же!

И, в конце концов, много думать можно и в тюрьме… Да!

Глава 20

Само собой, я понимала, что тэйвонту сейчас полностью блокируют реку. Я не сомневалась, что уже найдены лодки, хотя, периодически бросая взгляд назад, я их не увидела. Даже если их нет, в этом случае они будут найдены. В крайнем случае, кобра родит лично, постарается, но реку в щипцы возьмут. И будут вылущивать меня как больной зуб из местности.

Потому на этот раз, как только скрылась из виду тэйвонту в одном из рукавов, как можно быстрей через лазейки проток я выбралась сразу на другой берег.

Вообще-то я хотела утопить лодку, а сама бегом вверх по реке, но тут сам случай помог. Табун! Табун лошадей! Я увидела лошадиный табун!

— Сколько стоит лошадушка? — спросила я у табунщика. Он помялся и назвал такую цену!

— Если возьмешь, конечно, — почему-то тихо добавил он. Его спутник покачал головой.

— А ты лодку видишь? — спросила я замогильным голосом, не обещавшего ему ничего хорошего и вечного.

— О, так бы сразу и сказали, что вы тай! Как не дать тэйвонту! Милым стражам! — бешено засуетился тот. — Знаем, знаем, за рекой живем! — приговаривал он.

Похоже, местные жители были не прочь задобрить тэйвонту жертвоприношением, как раньше закладывали одно животное грозным идолам стихий, пытаясь умилостивить их.

— Есть ли у вас кони, у которых какие-то проблемы, но они нормально скачут? — почему-то спросила я. И сама же себя обругала — что за идиотский вопрос.

У того лицо горестно исказилось.

— Вон, посмотри какой жеребец…

Я бросила взгляд и даже присела. Вот это конь… Только страшный, могучий, бешенный. Глаза безумные, лютые… И дело даже не в глазах, и не в породе — он не был из видных тонконогих скакунов. Не был и из тяжеловозов… Дело даже не в этом… От коня, от его мышц почему-то веяло такой неистовой, сокрушающей, бешеной силой, что я даже содрогнулась…

— Никто не знает, сволочь, откуда прибился, — горько сказал табунщик. — Ну и наплакались же мы с ним. Он боевой конь! Или жеребенок боевого коня. Но только хитрый, мерзавец. Табун мутит! Десять лучших жеребцов изуродовал. Всех кобыл перекрыл, теперь вместо нашей известной породы черт знает что с приветом родится — чуть не плакал этот человек. — Его убить пытались, так он близко не дается, стрелы знает и ныряет вниз. Или же сволочь, за породистых коней прячется. Скольких покалечили! Да он сам на стрелявших охотится — уже двадцать человек, охотившихся за ним, сам убил. А большая опасность — уходит из стада, и пойди его найди в мелкой воде и густых зарослях шельды. А потом снова…

— Собак бьет только так копытами, — пожаловался подъехавший егерь. — Сволочь! — выплюнул он.

— Ты думаешь, почему мы здесь? — печально спросил табунщик. — Табун гоним? Да мы его поймать хотим! Разор и только. Уже в конюшнях бы пусть стояли! Он же сам ни секунды на месте не стоит, и табун гоняет по всем направлениям, как бешенный. Уже даже самых мирных коней драться научил. Ты к кобыле, а она тебя, как боевой конь давит и убивает копытами!

— Гадина! — сплюнул егерь. — Сколько ковбоев, пытавшихся его усмирить, покалечил. Никто даже и не считает. Убьют его рано или поздно, да поздно. Это хорошо, еле табун нашли, сам на вас вышел, — он подобострастно улыбнулся, — а то и его не сыскать. Отмашет где-то за сотню-другую километров и ищи по Дивенору.

— Пятерых тэйвонту сбросил — больше никто и не пытается. Лучшие из лучших наших конюхов еще до сих пор не выздоровели.

Все. Услышав такое, я стала невменяемой. Эти несчастные люди не знали, что мне нельзя говорить такое, что кто-то чего-то не может, ибо я сама от этого зверею и становлюсь не восприимчивой ни к какому голосу здравого смысла. Знали бы они, чего вызовут их угрозы и устрашения, так десять раз поостереглись говорить бы мне такое. Сказали бы, что он шелковый и руки лижет, еще и предложили бы подержать, пока сяду… Лишь бы ушла прочь.

— Продаете мне его? — ухмыльнулась я. Говоря, я свивала в лассо тончайшую и крепчайшую веревку тэйвонту, бывшую в лодке…

— Да я сам десять раз заплатил бы постолько, лишь бы его кто-то взял! — выкрикнул табунщик. Правда, приняв это за шутку.

— Ну, смотри, — сказала я, нагло снимая с чьего-то привязанного коня уздечку. — Чтоб слово не меняли… С тебя десять раз по столько… Нет, — я подумала, что слишком много требовать еще и к коню неприлично, и сказала:

— Пять…

Мгновенно вынеся лодку на берег бегом и кинув ее в заросли в метрах за сто от воды, я нырнула в траву.

Сначала табунщик с егерем недоуменно переглядывались, когда я несла лодку, думая — не больная ли я, — а когда я направилась к табуну, ахнули.

— Ты что сдурела?! Куда?! Стой!!! Он убьет тебя! — выплюнул, как из арбалета, егерь, до которого наконец, дошло.

— Стой сумасшедшая девчонка!

Они еще что-то вопили, ругались, молили, даже плакали, но я не развернулась.

— Там же взрослые тэйвонту не справились! — заклинали меня вдогонку. — Ты больная, ты сумасшедшая, ты…

По крайней мере, они отвлекли на себя внимание, поскольку я вовсе пока не пыталась добраться до вожака. А я, внезапно вылетев из травы, прыжком сбила на землю отбившегося немного от стада изумительно белого, тонкого жеребенка.

Вернее, это была она. В линиях которой явно угадывались черты безумного папаши и одной из самых красивых, тонконогих, даже нежных кобыл стада. Которую, как я заметила, "хозяин" особо баловал и даже сейчас тыкался ей носом в плечо.

Сноровки моей еле хватило и на это, то есть, чтоб незаметно подобраться к жеребенку и сбить его на землю. Тем более что я при этом была занята — устроила такой спектакль! На десять театров хватит!

Дело в том, что я одновременно голосом имитировала нападение волчьей стаи, что я умела с детства. И заставила несчастного лошадиного ребенка, пережав горло и нанеся пару болезненных ударов этой дочери достойных родителей, вопить от ужаса и страха так, что встрепенулся весь разбредшийся табун. Прямо смертный крик. Ну, еще раз! — рыкнула я, имитируя щелканье волчьих зубов. Громче.

А мне нравится. Дура я буду, если папочка, собак убивающий в мгновение ока точными ударами копыт, не будет тут как тут. Он же обязан защитить свой табун!

А он это сделает. Потому что я оттащила тонко визжавшего жеребенка в кусты, чтоб меня не было видно, а сама громко выла и рычала. И снаружи слышен был волчий вой и грызня. Я имитирую звуки очень точно, особенно волчий вой.

Нельзя сказать, что я особо коней обманывала. Потому что глаза мои к тому моменту пылали пламенем не хуже волчьего.

Как он вынесся на меня! Даже слыша его приближение, я еле успела уклониться!

Дьявол! Настоящий дьявол! Он даже достал меня копытом, слава Богу, когда я уклонилась.

Не обращая внимания на кровь, я тут же накинула мгновенным броском на него удавку, и рывком затянула ее. Он еще, собственно, не успел разобраться, с кем имеет дело. Потому что в следующую секунду я была уже на нем, вцепившись в него таким железным клещом, что он даже визгнул. Особенно, когда я обрушила на его голову порядочную каменюку, не полагаясь на кулак.

Впрочем, это мы, наверно, уже проходили.

Только тут-то он и понял, что охота шла именно на него.

Господи, как он взъярился! Какой это был вопль! Дикий всплеск безумного ржания взвившегося на дыбы коня наверно покрыл десятки километров вокруг. Его бешеные удары ног в воздух задели даже несчастного поднявшегося малыша, и тот отчаянно завизжал и заплакал. Хорошо, хоть это чуть утихомирило его отца. Которому я уже успела самым жестоким образом одеть уздечку в ноздри, пока он бессмысленно бесился. Все-таки бывшая профессиональная воровка работает. Качество гарантировано!

И откуда это я знаю? — тут же мелькнула мысль.

Поняв это, конь ринулся прочь. Что он начал вытворять, чтоб меня сбросить, как изгибался, пытаясь достать и укусить! А потом, испробовав очевидно самые простые способы, рванул прямо через самый колючий кустарник, гад. Вот только не учел, что моему тэйвонтуйскому плащу мастера Радома, сделанному из специально обработанной кожи может даже таких вот лихих парней, все это по барабану. Прежние-то тэйвонту, наверное, выходили на это дело в простой тренировочной одежде, за что и могли поплатиться…

Ха! Только моя бешеная реакция меня и спасла. Мчась среди кустов, долго мчась, пока не показались деревья, мчась так яростно, что колючие ветки хлестали по глазам, и приходилось их прятать, этот убийца внезапно прыгнул вверх так, что толстая ветка дерева прошла аккурат сразу после его взметнувшейся вверх шеи, то есть он прыгнул сразу под веткой. Даже до нее, но дьявольски рассчитав прыжок. Так что толстая ветка чуть не смела меня с крупа, притом на бешеной скорости и силе прыжка.

Так вот значит, как ты сбивал тэйвонту, подумала я, еле успев нырнуть вместе с ногами на сторону, вцепившись в гриву. Но мигом дернулась обратно, ибо он без перехода сразу попытался с размаху ударить меня о следующее дерево. И все — каюк бы мне в лучшем случае. Это точно.

Был бы на моем месте седок мужчина, а не я, сидевшая поджав колени, сжав его треугольниками ног и потому успевшая убрать ноги полностью, я бы раздробила еще первым ударом ветки хотя бы кости ноги, если не таза. Не говоря уже о том, что было бы, если бы эта ветка на такой скорости попала мне в голову или смела бы меня, как орех, заложенный между молотом и наковальней.

А так тогда ветка здорово прошлась по его собственному хребту. Но раны, похоже, как у бывалого воина, лишь взъярили его.

Он тут же попробовал ту же штуку, но это был лишь отвлекающий маневр, потому что умудрился сразу, пока я еще ошеломлена, прыгнуть спиной на дерево, намереваясь смять меня. Чудо, а не конь!

Я еле успела уйти и в свою очередь лупануть его между ушей камнем. Последнее его произведение так взъярило меня, что я страшно затянула удавку до такой степени, что он опустился на колени.

И так стоял, хрипя…

Незачем мучить бедное животное, — подумала я, — которое законно борется за свою свободу. Оно же не виновато! Таких свободолюбцев я убивала не думая, мой друг — жалея. Они всегда или карьеристы, которые надеются легче урвать в новом маленьком мирке власть, поэтические привилегии, или дураки и обманутые… Или же сумасшедшие и фанатики, готовые из-за очередного ничтожного языка, которых-то рождаются и умирают бесследно тысячи и миллионы за каких-то сто тысяч лет, убивать людей и вносить очередные ненужные разъединения и границы в человечество. Нет, не подумайте, что я сторонница одного языка — я считаю, что каждый народ должен выявиться как можно ярче. И что вообще, каждый должен знать все языки мира, ведь ты являешься наследником всех накоплений планеты, а не мелким шароварным ублюдком, всю жизнь варящимся в своем соку. Чем больше людей говорит на одном языке, тем шире аудитория поэта, тем больше пользы приносит творчество гения… И знать все языки, развив упражнениями присущую каждому память, которая, как показывают многочисленные исследования, помнит абсолютно все, что прошло через сознание, не так трудно. Наоборот — даже легко и радостно, ибо ты открываешь для себя новые пласты.

Под гипнозом человек может прочитать даже случайно виденный лист газеты в такой-то день в детстве, даже если он тогда не умел даже говорить. И все подтвердится. Но многие ли упражняют хотя бы память, хотя все отовсюду вопиет к ним, и все поголовно тэйвонту имеют абсолютную память? Не говоря уже о сознании!

…Нет, все-таки я ему дала передышку зря. Потому что он, даже не вставая, принялся кататься по земле, пытаясь раздавить, сбросить, достать копытом отпрыгнувшую в сторону благодетельницу, укусить меня.

Ну, нет, на этот раз демократия умерла, не дав своих плодов. Быстро слетев со спины и уворачиваясь от копыт, которыми он аккомпанировал своим действиям, я мгновенно пропустила веревку под выступавший над землей порядочной толщины корень. И притянула ее, пока он еще не вскочил с земли. А пытался же, сволочь, сразу даже броситься на меня и убивать зубами и копытами…

Я притянула удавку так, чтоб он был вплотную к корню и не мог пошевелить головой. И чем сильней он рвался, тем сильнее она затягивалась. Он хрипел так полчаса, рыл бешено ногами землю, пока хоть чуточку присмирел. Да и то, наверно, оттого что сдох. Мне пришлось чуть потравить веревку у него на шее.

Боже, как яростно пытался он укусить мою руку, когда очнулся! Он шипел, плевался, мне даже почудилось нечто похожее на ругательство. Впрочем, я видела дрессированных коней, которые выговаривали добрый десяток матерных слов… Так всему и всегда можно научиться, даже если ты конь.

Но я не била его, а только гладила его, вкладывая в каждое поглаживание всю нежность сердца. Сначала он только клацал зубами и жалобно мычал. Но я гладила и гладила его, чесала за ушами, обнимала его голову, прижимая к сердцу, тихо пела ему, смотрела ему в глаза, что-то говорила или ласково выговаривала ему.

Не знаю, сколько это длилось, когда он, жалобно визгнул, и в первый раз спокойно обнюхал мою руку. И поднял на меня свои большие и совсем сейчас не злые глаза. Потом вдруг обнюхал меня еще и еще, начиная волноваться, будто что-то узнавая, и вдруг призывно заржал ко мне. Я отетерела, когда он потерся мордой о мою руку. И снова призывно заржал, призывно-призывно, будто хотел что-то сказать.

— Что ты хочешь мне сказать, дурашка? — печально спросила я, почесав его за ушами. — Если я сама не знаю, кто я?

Но теперь он наоборот жадно тянулся к моим ласкам, и даже требовал их.

— Ну вот, так всегда, — пожурила я его. — Сначала кусаим, а потом подлазим под руку, да?

Механически сунув руку в карман, я нащупала в ней кусок хлеба, совершенно бездумно сворованный, когда я выходила из комнаты. Укусив сама, я, пожалев, что мало, дала остальное ему. Он охотно съел и даже крошки слизал с руки.

И преданно посмотрел на меня, потом на мои руки.

Я нагло положила руку ему прямо в зубы. Но он только игриво куснул ее.

И совершенно нагло ткнулся носом в мои карманы — я уже основательно отпустила его.

Я сама их проверила. Может, еще что-то по привычке своровала? Есть очень хочется! Или Радом чего положил?

К сожалению, в верхних ничего не было — только несколько метательных ножей, которые я, рассмотрев и дав понюхать коню, вогнала в их пазы обратно. Потом были два ключа странной формы, которые я осмотрела, а этот негодяй потребовал обнюхать. Ничего приятного.

Чего только человек не носит в карманах. Крошечная аптечка с специальными мазями тэйвонту, за секрет которых заплатили бы миллионы, для заживления ран, и немного противоядий… Нитка с иголкой для зашития ран…

Кошелек с деньгами… (чем он расплатится? — огорченно подумала я, представив его на корабле, где он столько наобещал), детский портретик крошечной большеглазой девчонки с перебитым носиком — я внимательно осмотрела ее. Может это мой портрет он носит? Но нет… Нос у меня целый. И слишком она маленькая.

Слово Эльф и какой-то год… Я бережно спрятала ее в карман.

Потом пошарила еще.

И в верхнем наружном кармане неожиданно обнаружила два небольших пакетика конфет — клюква в шоколаде и сахаре и пастилки. Мои любимые в детстве.

Я даже захлопала в ладоши от восторга, подпрыгнув.

— Радом! — радостно сказала я. Я сразу поняла, кому они предназначались. От того, что он занятый, все же нашел время и купил в селе, где садился на корабль, конфеты для меня, у меня стало тепло на душе.

О, этот негодник тоже сразу понял, для кого эти конфеты не предназначались, потому что не замедлил попытаться цапнуть у меня их из руки. Но не тут-то было!

— Не балуй! — сказала я. — Не тебе купили!

Он ответил обиженным ржанием.

Я развернула пастилку. Он потянулся за ней. Я не дала. Он опять потянулся. Я опять убрала ее из-под самого носа. Опять-опять…

Мы начали играть. Наконец я откусила половинку, а половинку отдала ему. Потом сразу откусила вторую. А половинку не дала. Стала подразнивать. Потом дала.

Потом опять. Мы оба фыркали…

Потом пастилки были торжественно съедены, и я раскрыла пакет с клюквой.

— Ты не будешь это есть, — сказала я.

Как бы не так. Он только презрительно фыркнул. А когда я все-таки дала ему, тщательно вылизал мою ладонь. Они ему очень понравились!

— Коням нельзя! — кричала я.

Слово "нельзя" не понимаем! — так и говорила его лукавая морда.

Постепенно мы так расшалились, что и съев конфеты, стали бороться. Он игриво кусал меня слегка где попало, пытался повалить, прижать к верхней частью туловища к земле, лизнуть в замурзанное сладким, когда я ела клюкву с рук, лицо. Я смеялась и визжала как ребенок, пытаясь опрокинуть его самого. Я самозабвенно снова пыталась повалить или передавить, а то даже пересилить его, упершись носами, а он — меня, а я со смехом вставала. Иногда он начинал просто щипать меня под мышками или за пятки, а я просто умирала от смеха и сдавленного визга. Я все забыла.

Но, надо сказать, что как бы мы не играли, шнур оставался все так же протянут под корень. Так что полностью приподняться и причинить серьезный вред он мне бы не смог. Дружба дружбой, но я могла вполне предполагать, что он может даже специально играть со мной, чтоб вырваться, просто применив к человеку такую ответную ласковую тактику. А потом бац, и прикончил. В это, конечно, я не верила, но, наигравшись и съев всю еду, он вполне мог удрать к своим.

Наконец, раскрасневшаяся, совершенно запыхавшаяся от возни, я встала и начала поправлять растрепанные волосы и одежду.

— Не, и не проси, — сказала я. — Я уже не могу играть. Пора и драпать отсюда, пока дураки меня на реке ищут.

Тут я в первый раз подняла глаза вокруг и обомлела. Все тэйвонту сидели вокруг меня ровным кружочком, и, чуть приоткрыв рты, внимательно смотрели на происходящее.

Глава 21

Так мне, дуре, и надо — надо же, как попалась!

Я взвилась как ужаленная с криком "Хэйоооо!" и одновременным хлопком в ладоши.

Всего-то мне и надо было, что выпустить из рук веревку…

Ну не любила лошадка людей за что-то!

Ей даже не понадобилось времени, чтоб перестраиваться, она прямо с земли начала свои штуки.

Ох, и попало же двоим тэйвонту, которые действительно долго перестраивались! А я уже взвилась на коня и шибанула его пятками под бедра — мол, беги — крича во все горло:

— Убегайте быстрей! Он бешенный! Я его задержу!

Знала, знала я, как лучше распалить коня.

Видимо, тэйвонту когда-то его сильно достали, потому что он не сразу рванул прочь, как я его дергала, а только когда достал еще минимум четверых копытами.

Хорошо достал! Я еле его удержала, чтоб он не прибил Юургу. Так он опустил ноги на старика Рики. Какое дурное имя для пожилого уважаемого тэйвонту!

— Бегите скорей! — разносился мой детский голос. — Я его держу!!

Но это я уже кричала, мчась дико через густейшие заросли колючейшего кустарника. Как он умудрялся мчаться среди деревьев, мгновенно прыгая из стороны в сторону — деревья же сплошняком — это было почти чудо. Надо отдать ему должное — как только я оказалась в седле, он, на самом деле, ринулся почти сразу, просто устранил возможные препятствия на пути. Я зря на него возвела напраслину. И ушло у него на все про все, чтобы ринутся прочь — всего секунда.

Надо сказать честно — крики криками — но все три метательных клинка плотно сидели в тех, кто пытался выхватывать оружие или ножи для броска. О чем я искренне жалела. У меня совсем не осталось никакого оружия! Двоим я перебила броском сухожилия в локте, а одному подрезала руку в плече. Так что они болтались просто так.

Еще одному я попала тем камнем, которым раньше попадало коню, если он заносился, по затылку. Не надо думать жестокое, я видела издалека мельком, как он пытался подняться. Не надо было вынимать арбалет.

Только вот Шоа не повезло. Я могу ручаться, что у нее во все лицо идет отпечаток моего ботинка. Я нечаянно! Не надо было на меня бросаться, когда я на мечущемся коне, да еще ногами машу, пытаюсь удержаться. Может еще кому-то попало под дых или по голове, так что их скрутило, я не виновата. Надо внимательно следить за происходящим. И не соваться под горячую руку, когда человек усмиряет коня.

Ох, и рвали же мы! Но, надо сказать, противолучно-арбалетными маневрами он владел в совершенстве. Не только прыгал, приседал, выбирал низинки или места, защищенные деревьями, но и направления менял почти постоянно и непредсказуемо.

Да и стрелы словно чувствовал.

Да, конь выложился весь. Но меня он нельзя сказать, чтобы особо слушался — считал, скорее, нерадивым ребенком и поступал так, как считал лучше. Если я поворачивала его налево, он поворачивал направо. Впрочем, конь, он не сообразил, что приноровиться к такой манере управления я сумела очень быстро и правила наоборот. Надо же щадить конскую гордость. Но, надо сказать, местность он знал лучше, да и практика отрываться у него была что надо.

В плаще у меня запутались две стрелки из миниатюрных арбалетиков, какие носит с собой почти каждый тэйвонту. Вообще сам плащ это было чудо технологии — в нем была специальная аэнская невесомая сетка — новомодное изобретение аэнцев — которая выдержала бы даже тяжелую арбалетную стрелу, но не в упор и не смягчив силу удара. Просто не пустив ее вглубь тела, оставив внешнюю рану. Я просто слышала, как об этом говорил прибывший на каноэ тэйвонту, разглядывая мой плащ. Может оттого, что на мне был плащ Радома, мне так легко и поверили…

Стоил он баснословную суму и Радом его не покупал — это был подарок. Я слышала — это изобретение каких-то беженцев из какой-то развитой страны, раздавленной Дивенором.

Одну из таких разрисованных стрелок я видела у Гая. Ну, мальчишка, погоди, ты у меня получишь! Даром, что удрал, как только конь начал брыкать. Это, значит, так меня охраняют от опасностей!

Конь был ранен. Не стрелка, а порядочная стрела распорола его кожу и вышла навылет. Я успела ее даже перехватить тогда, прежде чем мы оторвались. Хотя погоня за нами была нешуточная. Во-первых, тэйвонту на короткие дистанции догоняет обычную лошадь, а на длинные может бежать, что тебе конь сутками.

Во-вторых, они поймали несколько лучших лошадей из оставленного вожаком стада.

И пустились на них. А те тонконогие!

Я сразу выдавила всю кровь из его раны. Прямо на ходу. Хорошо хоть, она была поверхностной. И как при змеином укусе вытянула всю кровь из раны на спине, отплевывая. Я обнюхала стрелу — она, похоже, была травленной. Всего секунду размышлений и обнюхивания Радомовского арсенала аптечки — он был мне знаком откуда-то — и я по интуиции выдернула противоядие и заставила коня съесть его вместе с травой, остановившись, несмотря на погоню. Тот словно понял, что это надо, хотя и фыркнул.

То ли это был боевой конь, которого приучают к основным ядам, то ли его уже стреляли ядами, и он сам выработал в себе реакцию, то ли сработала моя деятельность и аптечное противоядие, но последствий почти не было.

Зато нас стали догонять тэйвонту на конях. Тут была ровная местность, а догонявшие кони были тонконогие, специально выведенные скоростные скакуны.

Кобылы. Из собственного стада моего коня! Какой позор!

Моему коню, вожаку, это очень не понравилось. Когда они были близко, он что-то ржанул, и все кобылы как одна на полном скаку внезапно остановились, взбрыкнув задом, чтоб седока швырнуть в полет. Трое из не ожидавших такой пакости тэйвонту вылетели из седел и были добиты копытами прямо в полете. Еще один удержался за гриву, но слетел на бок и был с размаху ударен кобылой о дерево.

Еще один конь, на котором седок удержался, просто кувыркнулся с ним на всем ходу и раздавил его о землю, а подоспевшая освободившаяся кобылка добила его копытом. Я даже поежилась — чего-чего, а такого фокуса даже я не предполагала.

Что было, испробуй милый друг его на мне и не удуши я его раньше, я не захотела и думать. Последний тэйвонту был сбит точно таким же фокусом с веткой через кусты, от которого чуть не пострадала я.

Признаться, милые кобылки сразу перестали мне нравиться.

Нет, не хочу я ездить на профессиональных убийцах, в считанные минуты разделавших пять тэйвонту. Смотреть — куда ни шло. А вот кататься и скакать на ней — уволь. Не желаем мы! И все. Такое вот мистическое необъяснимое желание.

Тэйвонту, даже уходя в "несознанку", закрывали голову и умудрялись прятать хребет и шею.

Наверное, я все-таки сострадательная, потому что, понаблюдав, как их разделывают кони, свистнула коней. Мой конь, словно поняв, наконец, чего я хочу, ржанул, и те мгновенно оставили тэйвонту.

Странно, но я почти никого из этих тэйвонту не видела раньше. И не питала к ним зла. Но, с непонятной яростью я сама обрушила коня на одного одетого в черное гиганта. Которого ударили о дерево, о потом забили две кобылы сразу. Не знаю, почему я на него напала. Если, чтобы остановить моего монстра, приходилось долго разъяснять ему, и он долго "не понимал", чего от него требуют, то тут он понял с полуслова. И обрушился на него так бешено и внезапно, что тот даже не успел дернуться. Но я поняла, что тэйвонту был не только в сознании, но и готов к бою. Но это ему не помогло… И действовал мой негодяй гораздо более охотно. В считанные секунды тело черного гиганта превратили в мясо. А живуч он был! О Господи! Даже когда голова его лопнула под копытами, а ребра все сломаны, он еще дергался и пытался сопротивляться.

Та же судьба постигла еще одного тэйвонту в черном и одного старого тэйвонту, которого я не знала. Точно гадливость и ярость вспыхивала во мне, словно это были предатели, а не люди.

Мгновенно слетев на землю с коня, я, забрав у черного гиганта прекрасный аэнский меч, отделила ему его же мечом голову и сердце. Это была не жестокость, а элементарная предосторожность — без этого некоторые тэйвонту могли ожить даже сами через какое-то время. Процессы регенерации у них были бешенные, а раны они затягивали сами прямо на глазах, точно не люди. Но это была лишь специальная упорная тренировка психического аппарата человека с самого детства. Которая была выработана без малого тысячами поколений сверхбойцов. Ничего в ней не было сверхъестественного — у нас так мог каждый ребенок. А после вмешательства хирургов тэйвонту с их упомрачительной техникой ожили бы все эти тэйвонту.

Так же поступила я и с остальными в черной одежде. Аккуратно и точно. Я даже сама не понимала, почему так действую, точно это были уже не люди, что не должны были жить.

Почему-то я не задумывалась об этом — это было не убийство, это была казнь.

Которую я должна была выполнить по своему долгу.

Впрочем, я поняла, что находиться между милых кобылиц не желательно, ибо они попытались лягнуть и меня на земле, и мигом взлетела на коня, забрав оружие у трупов. Хорошее оружие! Два меча мне приглянулись так, что я решила их оставить себе.

И поскакала прочь, пока одурманенные кровью кобылицы не стали глушить и остальных. Впрочем, да и голоса некоторых тэйвонту приближались.

Как мы помчались! Интересное я заметила — когда я сидела на вожаке, кобылицы слушались и моих приказов. Впрочем, они слушались меня и на земле, только одна, позлобней и моложе, все норовила ударить меня. Но на коне и она меня слушалась. Вот уж действительно — я на коне!

Только сейчас я отметила, что кобылицы, как и я, удивительно большеглазые даже по сравнению с обычными конями. Нет, не то, что б я раньше это не отметила — я все заметила, как и особенности породы, просто то, что я тоже большеглазая мне пришло в голову только сейчас. Если он принял меня за кобылицу, только особой формы, и лишь поэтому подчинился, клянусь, я его убью! — почему-то взъярилась я.

Впрочем, он почувствовал мое настроение и гнев на него и виновато поднял глаза — что он сделал не так?

Гнев мой исчез, и я погладила его морду. Но начала постепенно приучать слушаться узды и малейших намеков пальцев ног. Тем более что чем больше он скакал бешено, тем больше подчинялся мне, не желая тратить силы на препирательство. Я не возражала. Меня никто не преследовал. Видимо картинка, оставленная сзади была достаточно впечатляющей для оставшихся калек.

Оставался вопрос, что делать с табунчиком. Ибо со мной скакали самые красивые кобылицы табуна, выбранные тэйвонту. И косо на меня посматривали.

Из говора тэйвонту и табунщиков я поняла, что данная порода называлась Савири и была выведена одним сумасшедшим, беззаветно и безответно влюбленным в погибшую в прошлой войне в молодую дивенорско-славинскую воительницу королеву.

Какая трогательная и печальная легенда! — подумала я. Погибшую властительницу звали Савитри. Очень распространенное и популярное сейчас имя. И теплое такое!

На сердце от этого имени стало тепло, точно позвал меня кто хороший…

Может воительница и хороша была в легендах.

Но только ездить на таких кобылах-бойцах — ни-ни… Большеглазые ласковые убийцы это слишком… Это не по мне!

Единственное, что меня опечалило, это то, что с обезглавленными трупами тэйвонту в черном безвозвратно исчез образ девчонки, которую все носили на руках. И никто уже в него не поверит и меня уже там никто не посадит на руки, если я туда попаду, а разве что на цепи, на замки или в наручники и к стене приковать.

А жаль.

Разве только Радом остался у меня. А где его найти?

Ищи-свищи. Разве что вернуться и, спрятавшись на крыше этого санатория для калек, где меня никто и не подумает искать, дождаться его возвращения с острова? Он же обещал меня забрать!

Но, подумав, я решила, что ему скорей всего передадут то, что произошло устно и в другом месте. Да и встречаться с ним сразу после того, как ему все расскажут и покажут, мне, честно говоря, расхотелось. Возьмет ли он меня тогда на руки? А не возьмет ли он ремень и хорошенько всыплет за то, что натворила?

Ну, немножко мне было от этого нехорошо.

Глава 23

Я безумно тосковала отчего-то по Радому. Так, что плакала иногда… Когда было свободное время. Хотя это было глупо делать по человеку, которого ты совершенно не знаешь и видела два раза. А если быть точнее — один раз и один спала. Не по-женски, конечно, по-детски, свернувшись клубком на груди или забившись под мышку.

Дней через пять мы всем свои отрядом догнали какого-то молоденького воина на загнанном коне… Совершенно неожиданно догнали…

Хоть бы он за нами гнался! Так я его сама нагнала!

— Ты кто?!? — нагло спросил он.

— Пош-шел вон! — вежливо рявкнула я в ответ, ибо мой Дар, как я назвала своего нового коня, понес. Ему явно захотелось эту несчастную кобылу… Впрочем, это, наверное, был конь. Как и всадник… А может, просто вид всадника Дара раздражал. Да, имя Дар к моему коню явно не подходило.

— Ой! — сказал воин, прикрыв рукой рот.

— Ты! — крикнула в ярости я, тщетно пытаясь удержать коня от страшной боевой атаки, а воин, как ни в чем не бывало, глядел на меня и даже не думал спасаться на дерево. — Идиот!!!

Он раскрыл рот. Его перекосило, как обезьяну.

— Живо на дерево!!! — отчаянно завизжала я.

Но было уже поздно — одним страшным мгновенным ударом в ногу всадника копытом Дар раздробил ее в колене и сбил коня на землю, сломав ему хребет…

Только потому, что я страшно завизжала и рванула Дара, копыто его сразу не приложилось к голове этого воина и промахнулось на несколько сантиметров…

Несколько минут стояла страшная ругань — я бешенно материлась, сыпля ударами по коням, рвя Дара и ногами сбивая с траектории прямо с седла Дара кобылиц, которые пытались убить его и уже сломали ему руку… Я и сама не знаю, как я смогла отбить этого дурака среди этого мата, ржания, ругани, кутерьмы.

— Ежики-мурежики квашенные! — бешено тонко кричала я. — Елики-ролики драные, папа ваш зеленый! Дролики-молики ерфиндер твой пуп!

Я аж устала от своей ругани и безуспешных попыток отогнать коней словами, хоть выкручивай.

Только мои сильные удары в морду лошадям, заставившие их хоть на минуту забывать от злобной ненависти помогли мне спасти его, хоть большинство кобылиц не обращали на мои удары никакого внимания, пытаясь достать его…

— Брось оружие, идиот, это же боевые кони! — заорала я, все же успев выхватить его из этого месива копыт… А потом, перекинув с трудом его через седло, погнала Дара во весь опор и заставила их гнать пол часа, пока мои любимые лошади чуть не выдохлись…

Чтоб он не дергался, страшный удар кулаком ему по затылку начисто выключил его. Его активность приводила лошадей в бешенство, и мне надо было оберечь его…

Но, странное дело, он выключился и больше не включался, как я потом его, положив в такое место, где кони не могли достать, не хлестала по щекам…

Слишком страшные ранения, наверное, — подумала я.

Вот уж я везучая! — злобно думала я, скача. — Как ни одно, так другое! И так тэйвонту за мной охотятся, так я еще и раненого на шею подцепила.

Делать нечего — пришлось ухаживать. Совесть не позволяла бросить труп. Который еще дышал немного… Я немного разбиралась в положении больных (живой, мертвый) и, поскольку он был в коме, то я сомневалась, что кто-нибудь из крестьян (которых, кстати, не было на добрых пятьдесят километров) ему поможет. Ему нужен был аэнский знахарь…

Потому, отчаянно плюясь, проклиная дурака, оказавшегося у меня на дороге (в такой глуши!), я потащилась по направлению к городу… Сделав, естественно, телу шины, то есть, примотав его к найденной развилке (вырубленной вражеским мечом, естественно) намертво… Меня забавляло положение будущего трупа — он словно бы скалился, улыбаясь… От того, что не смог бы пошевелиться, если б хотел. Только рожа и торчала. Из обкрученных кусков ткани и веревок. Для крепости привязки, естественно, для лучшего соприкосновения с шиной… Я же не садист!

Четыре дня мы мчались как бешенные, петляя, запутывая следы, долго идя по следам обычных табунов, возвращаясь по своим собственным следам, то заходя в реки и идя по берегу, то переплывая их, то скача уже по моей воле по обычной дороге. Конь мой, которого я назвала Дар, привык откликаться на свое имя и постепенно, как и кобылы, подчиняться мне. Им я тоже придумала удивительно нежные имена, и как раз в ритм-структуру тех нежных особенностей ржания, которыми Дар подзывал их. Может, потому они и приняли их настолько охотно.

Наблюсти их собственные взаимоотношения для профессионала, привыкшего все наблюдать, анализировать, распознавать и выделять самые крошечные отличия уже почти автоматически, особенно, если он внимательно наблюдал за ними, не составило никакого труда. Недаром, в народе считают, что Герой понимает язык животных. Чаще всего, конечно, просто читают мысли и сопоставляют их с особенностями ржания или щебета, но и для этого уже нужна просто дьявольская отточенная наблюдательность, и привычка выделять миллионы признаков там, где для непрофессионала все ржание на одно ухо. Но на то он и грач, чтоб его убил и съел первый же бродячий киллер.

Ничто не стоит потратить первый десяток лет в детстве на развитие наблюдательности, то есть сознания. Ибо наблюдательность есть осознание виденного и слышанного. Ничего не стоит тренировать наблюдательность до тех пор, пока она не станет своим собственным сознанием, то есть навыком-стражем сознания, его собственной частью. А не привычкой воли. Между прочим уже простой год постоянной тренировки наблюдательности дает такие чудовищные результаты, что человек начинает чувствовать себя сверхчеловеком. Не говоря уже о самом примитивном, о том, что у него этим вырабатывается почти абсолютная память. Ибо, привыкнув все наблюдать, ему скоро надо будет учиться забывать. Ибо он будет помнить даже случайно увиденный книжный листок до буковки. Ибо для сознания все равно — увидеть ли с одного взгляда двести особенностей предмета или двести букв листа. Ибо, наблюдая, мы развиваем в первую очередь сознание, то есть способность в один момент, сразу, в единстве, охватывать несколько признаков сразу. А не один. Потом десятков, сотен, тысяч, миллионов, как у тэйвонту — главное начало. Дальше откроются такие вещи, о которых человек даже и не подозревает. Мало кто знает, что подсознание самого обычного горожанина анализирует за один взгляд около миллиарда признаков… И вот этот миллиард — это даже не предел, ибо это количество постоянно нарастает с опытом… Это то, что уже может охватить сознание, надо только постепенно это выявить…

Расширение сознания, то есть умение охватывать сразу множество признаков умом одновременно, позволит ему легко расправиться с такими вещами, которые он раньше считал невозможным изучить и тем в свою очередь расширит свое сознание.

А учитывая то, что наблюдательность, то есть приложение сознания, это тренировка и внимания, то… То дальше все покатится как снежный ком. Не даром тэйвонту тренировке наблюдательности посвящают минимум час в день до самого выпуска… И их боятся… Иногда даже не считают за людей…

После четырех дней на коне раненному стало хуже.

Мне пришлось везти его крайне медленно. Чтобы не вытрясти дерзкий дух из бренного тела… Кони, это ж не пролетка. Вообще-то я могла его бы домчать за несколько часов… Если б знала куда…

И, если б его тогда не пришлось на полпути выкинуть, оттого, что он начнет пованивать. То есть как в сказке. Про волка, козу и капусту. Повезешь быстрей, и тогда вообще не надо вести, лучше сразу закопать. Живьем, чтоб не мучить.

Чтоб не мучился, если мы с ним поскачем…

Приходилось теперь очень часто останавливать, ибо повреждения были, видно, очень сильны… И он временами готовился отдать дух… И я ему это облегчала… Я лечила его как могла, но не могла вылечить. К мертвому кони привыкли довольно быстро… Особенно, после того, как за полчаса тщетных попыток на первой остановке убедились, как только я отошла, что им его не достать копытами. Это оттого, что мне понравилось вешать "колоду" (раненного с шиной) на деревья, ибо на земле его живо облегчили бы от страданий. Не меньше двадцати минут они все становились на дыбы, махая копытами, пока не выдохлись, прыгали, бедные, вверх, пытаясь схватить зубами — в общем, упражнялись все, кто как мог… Я развлекалась в стороне, не вмешиваясь, ибо знала, что тщетность попыток успокаивает бренное тело, а упражнение тренирует прыжки…

Почему они его так ненавидели — я не знала. Может, он их когда-то достал. А может быть, такова была реакция на человека.

Сама же я спала или прямо "в седле" на Даре, (чье имя тоже было подобрано на основе обращений), пока он пасся, уткнувшись ему в гриву лицом и крепче захватив его руками, или же устраивая кровать на деревьях. Во-первых, внизу были комары, волки и прочие гады и насекомые. А во-вторых, я совершенно не хотела проснуться с раздавленной копытом головой. Мало ли что лошадям присниться!

Если Дару я больше доверяла, то из его кобыл я не доверяла даже Белочке — самой красивой белой кобылице. Настолько тонкой и нежной, что захватывало дух.

Она мне нравилась, ибо чем-то была удивительно похожа на меня. Но не надо было обманываться! Горе тому, кто посчитает эту божественную красоту беззащитной и посягнет на ее свободу. После Дара я не знала потом бойца умелей и находчивей.

И беспощадней.

Мне стоило дьявольского труда приучить недотрогу к себе. Что я только с ней не делала. И ластилась, и за ушами чесала, и даже фыркала!

— Ты же такая хорошая и нежная! — чуть не плакала я. — Почему же ты такая стерва!

Никогда я так не унижалась, так не ухаживала ни за каким животным! Столько забот! Разве что блох не вычесывала, с руки ягодами кормила. И полный ноль!

Оно осталось таким же неблагодарным… Я навсегда запомнила этот урок, что только любовь и восхищение в чем-то способны вызвать любовь, и никакие заботы, никакое физическое питание не способно вызвать ничего, кроме привычки.

Привычки к твоим заботам, когда наглое животное лишь все больше наглеет, считая заботу саму собой разумеющимся и требуя себе еще ее больше. Наглая тварь! Бессердечное животное! Я чуть ее не укусила от злости!

Впрочем, ее с Даром дочка, тот крошечный белый жеребенок, на которого я напала, привязался ко мне. Вернее я его сразу взяла себе и занималась им — его было гораздо легче приучать…

Я по вечерам нашла время и объездила почти их всех, кроме нескольких самых вредных кобылиц… Надо сказать, развлечение это было еще похуже, чем с Даром, ибо они такие штуки выкидывали! Но реакция их была куда хуже, чем у Дара… И они очень быстро отучались шутить со мной шутки, а потом и полюбили… Правда, коронный номер — перевернуться, ляпнувшись на спину всадником на всем скаку, а потом забить его копытами, мне крайне не нравился — на мне его испытали все кроме Дара… Ну и получили же! Так что визжали! Я объезжала осторожно одну кобылу за два дня…

Но мне хотелось, чтобы Белочка не смирилась, подчинившись как вожаку стаи, а именно полюбила меня… Правда, Дар ревновал меня к ней. И требовал пересесть на себя. Правда, непонятно было, он ревнует к тому, что я на ней езжу, или к тому, что я вообще на ней езжу. Или в обе стороны сразу.

Но спать теперь приходилось точно на деревьях! Впрочем, нельзя сказать, что спала я подобно дятлу на жердочке, усевшись на ней словно на коне и сонно куняя. Не совсем же я дура и горожанка!

Отпустив коней пастись, я обычно, как тэйвонту на отдыхе, мгновенно взбиралась на дерево до хорошей развилки на вершине. И устраивалась на ней, делая гнездо тэйвонту на вершине. Никакого труда или опасности для тренированного цепкого тела, железных рук и координированных мышц, особенно если проделаешь это тысячи раз, вообще не составляет. Впрочем, ожиревший шутник непременно сравнил бы бойца тэйвонту с обезьяной. Они, эти обыватели, даже не обратили бы внимания, что мышцы у той же обезьяны тоньше, чем у него, а вес близкий.

Значит обыватель сам дурак! Впрочем, что обезьяна. Что только правоверный "не может"! Не умеет! Ибо он обыватель! Бегает он медленней своего щенка, мышцы которого в десять раз меньше, чем его собственные. И даже медленней неповоротливого мишки или вообще сонного крокодила. Плавает медленней рыбы, о мышцах которой и говорить стыдно. Хотя ее можно руками ловить! Видит горожанин хуже орла, хотя аппарат зрения абсолютно схож и даже бывалый охотник часто видит лучше птицы и днем и ночью. А не то, что тэйвонту, видящий на любые расстояния, откуда еще доходит свет.

Ибо мало кто знает, что глаз самого обычного человека различает отдельный квант света. То есть теоретически ничто не мешает ему видеть на любых расстояниях. И что только программа распознавания, образованная на опыте и с помощью обратной связи, когда мы ощупываем предметы, делает то, что мы плохо видим вдали или крошечные предметы. Ведь те самые кванты, что попадают в микроскоп, попадают и в наш глаз — они идут от атомов. И те самые кванты, что попадают в трубу или телескоп, попадают и в наш глаз. И что у ювелиров или ковачей иногда спонтанно вырабатывается микроскопическое зрение. И что известны случаи спонтанного обретения микроскопического и телескопического зрения без всякого изменения аппарата глаза — просто сознание должно по-иному обработать уже попавшее в глаз. И что специальные программы по фотографии распознают даже то, что на ней невидимо так же, будто навели телескоп, а вовсе не увеличили. А что бывает при тренировке!

Люди бесятся, когда йоги говорят им, что иногда Они имеют абсолютное зрение.

То есть видят и синтезируют образ на любых расстояниях, откуда еще не рассеивается свет, что тебе телескоп. И видят любые микрообъекты, от которых еще идут лучи! И Йоги или астрономы древности были куда мощней любых телескопов. Ибо степень их увеличения теоретически была бесконечной… Не только потому, что они улавливают любой свет! Но еще потому, что Йог синтезирует картину, а не фотографирует ее. Он может синтезировать ее непрерывно за десятки лет, все более углубляясь в информацию… Впрочем, каждый синтезирует реальность… Откройте один глаз, а, потом закрыв, другой.

Вы увидите, что изображения разные. Но как только вы открыли оба глаза — вы получили одно. Или если вы низко наклонитесь над книгой, вы можете увидеть странную картину мутирующих букв, когда они становятся странными иероглифами, в которых накладываются разные признаки. Но если вы поведете глазами, вы, скорей всего теперь увидите обычную картинку. Йог же синтезирует изображение не за секунду, а иногда за час, за день, за год, за десять лет наблюдения — это его Синтез, как простое зрение. Потому бессознательно анализируя и синтезируя информацию широкого спектра и долгого времени, Йог, часами или днями наблюдающий объект, может видеть простыми своими глазами такие объекты, о которых и понятия ученые не имеют. Он видит объекты, которые даже в идеально построенный телескоп сотни метров зеркал увидеть было бы невозможно, ибо это информационный анализ. Ибо кванты, идущие от атома, это те же кванты, которые мы видим от макро тела.

Тренировка телескопического зрения проста. С одной стороны это зрительное воображение удаленных известных объектов, когда ты представляешь его в воображении до мелочей, причем лучше с открытыми глазами, глядя на него, будто ты видишь. Второе — это обратная связь — ведь ребенок распознает лучше то, что он может ощупать руками, проверить. Потому рисунки паралитиков часто отличаются отсутствием размерности, когда разные предметы по размеру изображаются одинаковыми. И потому прооперированные и прозревшие слепые с детства, как это ни странно, видят здания и деревья только на высоту руки, хотя ничто не мешает им видеть. Это парадокс, но у них нет модели в сознании, поэтому она это не распознает. Ибо то, что мы видим — это модель Сознания, это просто Сознание, Синтез. Именно синтез нашего опыта, когда Сознание помещает "я" само в себе, как во сне. Я движется в себе. Хотя одновременно это распознанный внешний мир — такая диалектика. Если со стола, где есть прозревший слепой, поднять за ниточку ложку, то она для него исчезнет. Ибо у него нет построенной модели, что происходит с предметами, когда они поднимаются в пространство и он не может дотянуться до них рукой и ощупать — у него совершенно иной мир, хотя он прозрел и видит как человек. Впрочем, интересно, что кошки тоже могут в упор не видеть, именно не видеть некоторых принципиально незнакомых им предметов. И третья особенность тренировки, после обратной связи (старший тэйвонту примитивно больно лупит люты, тут же нанося удар, если тот неправильно увидел, заменяя собой обратную связь) это выявление подсознания, бессловесного разума, хокасина. Того, который охватывает явления в одном мгновении озарения без последовательности в мыслечувстве, которое, как ни странно, можно удерживать в этом охвате, хоть оно и не последовательно, а едино в своем охвате тысяч признаков — оно есть и аппарат, и его приказ — закон организма. Ибо именно подсознание должно построить модель. Именно оно должно смоделировать навык. Потому йоги, как и тэйвонту, так быстро обучаются всему с первого раза — у них сознание просто слито с внутренним аппаратом.

Ужасно, когда мне надоело впустую заниматься Белочкой и получать в ответ он нее фырканье и попытки укусить, и я оставила ее и занялась более благодарным и любящим Даром, она сама стала приходить и требовать, осторожно кусая меня за руку и тяня меня за собой. Чтоб я на ней каталась, ее ласкала, и вообще, занималась только ей. А когда я все-таки садилась на Дара, она злобно фыркала и пыталась меня укусить, а потом дулась — мол, не подходи… И приходилось тратить много времени, утешая ее обиду…

Если хочешь быть любимой, сделай так, чтоб в тебе нуждались, а не навязывайся сама — усвоила я.

Хуже всего, что они меня ревновали друг к другу, и кто бы говорил, Белочка больше.

— Зверюги мои, не могу же я разорваться, — говорила я им ворчливо, почесывая сразу обоих за ушами…

Что они со мной творили, когда я не откликалась на их внимание! Один раз, задремав на берегу реки на солнышке, отпустив их пастись, пока доходяга отходил, я проснулась оттого, что эти негодяи, ухватив зубами за носки обуви, тащили меня в разные стороны.

— И что это вы со мной делаете? — строго спросила я, проснувшись.

Они в отместку только фыркнули и оба затащили меня в воду, так что я и одуматься не успела. Я только ахнула.

— Ах, вы ж, негодяи! — вскричала я. И давай брызгать на них прямо в глаза, бья по воде. — Я вам покажу!

Другой раз, когда они мне надоели, и я стукнула их по носу, желая хоть немного отоспаться, они в отместку, охватили губами мою косу, и так оттягали меня за волосы — только держись!

И вообще, когда Белочке казалось, что я ей занимаюсь мало, она подходила ко мне и щипала меня подмышками, особенно если я валялась в траве… А уж когда она опускалась рядом со мной и мы начинали возиться все трое! Шуму, визгу, ржания, смеху было столько, что мы, наверное, распугивали зверей на всей округе…

А купаться они любили, пожалуй, даже больше меня… Я не могла не смеяться до упаду, когда они оба пытались утопить меня, и, как я не отбивалась от них, брызгая им в морду, только смешливо фыркали, пытаясь меня поймать в воде…

Впрочем, особое удовольствие мне было гонять по каменным почти отвесным насыпям и утесам на Даре с его нечеловечески изумительной реакцией, рассчитывая путь так, чтоб у него было место, куда поставить стопы… Или же брать препятствия один за другим, шугая даже через его же кобыл! Мощный он был и реакция безумная — я однажды проскакала во весь опор на узкой тропинке над обрывом, мгновенно заставляя его подчиняться мельчайшим моим командам даже тогда, когда он сам не успевал сообразить…

Глава 24

Все это было бы прекрасно, если бы в один день я не проснулась, разморенная на солнышке бабьего лета, прямо днем, оттого, что меня грубо ткнули носком.

— Белочка, отстать! — сонно отмахнулась я, привыкнув, что они меня тыкают.

Но меня ткнули еще сильней. И вот тогда-то я и проснулась оттого, что надо мной стоял тэйвонту, и тыкал меня носком ботинка под ребра. Ни лошадей, ни фига вокруг не было и близко…

— Ты кто? — недоуменно спросил он.

Я похлопала ресницами, пытаясь отогнать чудное видение. Рассчитывая, если я сильней проснусь, то этот мерзкий кошмар двухметрового роста сам исчезнет.

Но он не исчезал!

— Что за гадость мне снится? — сонно вопросила я, пытаясь протереть глаза.

Гадость не исчезла, зато появилось острое и реальное ощущение удара сапога по ребрам.

— Ты кто? — наконец, вскакивая, как Ванька-встанька, выплюнула я.

— Гадость… — честно сказал он. Нет, он сказал протяжно и удивленно, даже вопрошающе, вот так: — Гадость?!?

Я ахнула.

— Гадость? — переспросила я, потрусив в кошмаре головой и уже забыв, что я сама сказала только что. Боже, какой кошмар!

Я даже не сразу поняла, что это он не отвечал мне, а удивленно и недоуменно, ошарашенный такой моей наглостью, словно повторил мое оскорбление, от шока не восприняв новый вопрос. А словно пробуя старое на вкус — гадость?

Но в голове все еще плыло, сон еще тянулся за мной и, спросонок я это не сразу поняла, и потому растеряно ляпнула:

— Это что, имя?!?

Теперь он стоял и смотрел на меня, широко раскрыв глаза и даже засунув кулак в пасть, как деревенский дурачок. Интересно, видел ли он раньше такую дуру?

Как назло, был жаркий день, плащ Радома висел себе на дереве вместе с оружием, а я тут загорала, выкупавшись, хоть вода была и холодной…

Тэйвонту же еще раз внимательно осмотрел меня и изменился в лице, вскрикнув:

— О Боже! Ты же…

Я никак не могла прийти в себя, ибо нити сна тяготили мозг, и я не могла от него избавиться. Было так отвратительно чувствовать себя беспомощной… А он уже невидимым жестом выхватил оружие, вскидывая его на меня…

Я так и не узнала, кто я, ибо налетевший Дар, блаженствовавший где-то в пойме, сбил его чудовищным ударом копыта в хребет, а вторым попав по голове. Хотя я сказала себе, что я дура. Я еле успела откатиться, чтоб не попасть и самой в эту веселую молотилку…

Почему-то сверхбойцы-тэйвонту, когда даже видят коня без всадника, удивительно легкомысленно к нему относятся. У них ведь — реакция! И это вместо того, чтоб подумать, что и у коней бывают кони уникумы — насвистывая, размышляла я.

Ощущение своей беспомощности перед вооруженным воином потрясло меня… Это было настолько невыносимо, что я не двигалась…

Впрочем, сразу после атаки, видя, что я все еще стою, Дар нетерпеливо укусил меня — как маленького ребенка — чтоб я взбиралась на него быстрей. Он даже недовольно фыркнул. Он-то знает, что тэйвонту всегда охотятся стаями…

В общем, я захватила с собой для порядка еще и раненного тэйвонту… Да, я подумала, что это отличная маскировка, когда девушка везет двух раненных тэйвонту к врачу? По крайней мере, тело нужно было скинуть подальше от места схватки, чтоб идущие по следам не разобрались, что там произошло. Да и Дару пора привыкать к людям…

В эти дни я, кажется, изучала страну со стороны ее самых затерянных уголков, по которым водил меня Дар, глуши, где не пахнет людьми, обильных пастбищ и хорошей травы. Увы, эта пища не по мне. Впрочем, ягод местами хватало, я не прихотливая. А несколько раз набрала поздних плодов полный мешок, в который превратила часть своей одежды.

Насколько я могла судить, мы двигались по большому кругу, но пока все удалялись от точки, где были тэйвонту.

Пережитая беспомощность перед громадным лбом полностью изменила меня. Меня хотели убить! Причем — просто так, даже не объясняя! Я словно проснулась и поняла, где я живу… Этот нищий мир — я все-таки видела издалека крестьян с их примитивными орудиями, церквушки, знать, бандитов, власть кулака… Да и обрывки разговоров кое-что мне дали…

Потому день мой теперь изменился кардинально. Он был разбит на зоны и полностью посвящен тренировкам ума и тела, рукопашного боя и кулачных ударов…

Мир, где тебя могут убить просто так (какая дикость!), где тебя вообще могут убить! — мне не нравился. Очень не нравился. Точно так же не нравилось, что я не помню, как я сюда попала…

С энтузиазмом неофита, у которого на хвосте висит стая мастеров, я взялась за тренировки… Было бы что учить… Как ни странно оказалось, что тренироваться я все-таки все еще умела… Воля, терпение, ярость — все это было во мне, как и психологические методы облегчения и ускорения тренинга…

Я вспомнила весь бой, который провела Юурга, защищая меня от Шоа, а также действия остальных. И вычленила из него все удары, блоки, приемы, вращая его в голове, как фильму.

Дело в том, что, сработав тогда в кризисной ситуации, я восстановила броски ножей почти автоматически, точно повторяя свои собственные движения и словно заново натренировав их, повторив несколько тысяч раз. Тело вспомнило и ножи, и навык метания. И все. Ничего более сложного пока в голове не было. Руками и ногами я владела пока как балерина, которая может сделать любое движение, раз увидев, но это не мастерство. Хотя тело легко подчинялось мне. Впрочем — легко — понятие относительное. После болезни мне надо было подчинять и тело — я была, как я поняла, слишком еще беспомощна перед людьми…

И начались изматывающие, изнурительные тренировки, в которых единственным, кто заставлял, была я сама…

Хоть я и овладевала любыми навыками, в первый раз или нет, быстро.

У меня был сильный стимул! Одно дело — тренироваться, когда опасность неочевидна… Просто так… Чтоб быть сильным… А совсем другое — тренироваться, когда за тобой по пятам идет смерть. Когда каждую минуту это тебе может понадобиться. А ты не знаешь, успеешь ли ты хоть немного сделать что-то до этого. Говорят, что в критических ситуациях, когда на тебя идет охота, все способности обостряются… А сейчас это ощущение охоты на тебя я буквально ощущала кожей. И, боялась, что не успею…

Ощущение беспомощности меня бесило и подгоняло, когда мной одолевала слабость.

Я всегда ненавидела слабость, и больше всего в себе. И всегда работала как одержимая, изнемогая, но не сдаваясь. Бешено, безумно, неотступно, штурмуя здесь и сейчас, овладевая этим здесь и сейчас. Я задыхалась от усталости, захлебывалась потом, но овладевала приемом не потом, а здесь, до кровавого пота. Обычно люди думают — ах, когда-то достигнем, когда-то будет хорошо, не понимая, что вся мощь ярости должна быть до безумия направлена на совершенство того, что ты делаешь сейчас, тех деталей, и ты в этих мелочах должна умереть, но достигнуть дьявольского совершенства.

Возьмите, к примеру, рисунки карандашом великих художников, когда они еще учились в школе, не приступив в красках. Вы будете поражены их дьявольским упорством и тем, сколько труда нужно было вложить, чтоб достигнуть такого совершенства! Сравните их со слабыми, манерными рисунками их одноклассников, оставивших достижение на потом. И вам станет ясно, проследив путь, сколько потребовалось труда и энергии, чтоб так рисовать. Именно в этих мелочах, которыми надо было овладеть, в этих шагах видна вся вложенная энергия, вся ярость, все бешенство устремления к достижению здесь и сейчас, не откладывая на потом. Именно потому они и достигали, что сражались здесь и сейчас, именно здесь, в каждой мелочи здесь и сейчас достигая совершенства, беря, а не думая, что когда-то достигнешь. Я задыхалась, злилась, приковывала к нему ум, но не отпускала явление, пока его не достигала…

Как только какое-то чувство в настоящем совпадало с тем, что уже было в прошлом, во мне точно вспыхивало воспоминание… На этот раз это тоже было раннее детство. Я уверена — меньше пяти лет…

Я почему-то была в кругу тэйвонту… Маленькая… И, похоже, я была с Радомом.

Только этот Радом был моложе, а в висках не было седины.

Я была странная — маленькая, неразговорчивая, суровая, словно отрешенная от окружающих. Холодное, ничего не отражающее маленькое лицо, молча сидящая в стороне девочка. Ни во что не вмешивающаяся, но все наблюдающая…

Я только что провела бой с уже почти взрослой тай и "убила" ее. В смысле, конечно, что провела смертельный удар ножом, но лишь уколола, наметив его, но сдержала руку…

Они были в шоке.

— Этого не может быть! — нервно говорила тай, пытаясь подняться и останавливая кровь из раны. Она все-таки была слишком глубокая.

— Ты б лучше тренировался как она, — холодно сказал Радом.

Я спокойно сидела, ничего не отвечая и спрятавшись за Радома. У меня было какое-то предубеждение против тэйвонту, хотя Радома я любила. Он забрал меня, раненную, после побега, из села, где ко мне плохо относились — мастер имел право забирать любых детей, а тем более беспризорных и подкидышей в замок

Ухон, где из них делали тэйвонту. И теперь он непрерывно учил меня. Я же почти холодно перенимала у него все, что он мог мне дать, неохотно, как пугливый крошечный олененок, откликаясь на ласку. Он же был просто в восторге, как я тренируюсь. Но ему не пришлось переживать того, что мне… И он не знал, что это не первая школа тэйвонту, которая меня тренировала — мне пришлось уже удрать от дожутов, которые в бою были сильнее… И хоть я их ненавидела, но годы, проведенные в их замке, оказали свое влияние — я относилась к белым тэйвонту чуть презрительно и настороженно. Но Радом ничего этого не знал, и восторгался мной, как тренер своей ученицей.

Вообще-то все тэйвонту тренировались все время, но то, как тренировалась я, их убивало. Сначала они все рядом. Я, маленькая, тренируюсь наравне со всеми.

Потом часть отсеялась. Я все на площадке. Упорно, отчаянно, закусив губы, до крови…

Уходит время, уже вечер. И неуклонно редеют ряды тренирующихся. Нас уже остается трое. А я все кручу и кручу ту же деталь или прием с тем же абсолютным остервенением, нет — абсолютным сосредоточением, ожесточением и упорством, хоть и валюсь с ног. Но вот поднялась, сосредоточилась, и снова вкладываю абсолютно всю волю.

Напомню — мне всего пять лет. И они странно глядят на меня, не выдерживая взгляда моих суровых и взрослых глаз.

…Потом остаюсь только я и Радом — все уже ушли. Я раскрасневшаяся, мокрая, в стареньком рабочем костюме, который на меня велик. Он взят у одной из люты, а я стремлюсь, чтобы было абсолютно точно отработан каждый поворот, каждая мимолетная фаза приема, каждая крошечная деталь. Я добивалась не просто совершенства, а абсолютного совершенства каждой отдельной мелочи, каждой составной приема, оттачивая те буквы и слова, из которых складывается речь, до невозможности. Чтоб в бою я могла спокойно говорить, не думая о буквах и словах. Читать стихи. Уже Радом отправился ужинать, а я все кручу. Тупое, самозабвенное упорство, когда все остальное словно исчезает кроме цели. Только цель значит для меня больше всего, ум концентрируется на ней, как на некой сверхзначимости, и накручивается все больше и больше, хотя сил уже давно нет, и мне грозит смерть от измождения. Но это ничего уже не значит, кроме достижения цели.

Полотенце в седьмой раз мокрое от пота — его приходится выкручивать и вешать, чтоб просохло, пока я тренируюсь… Все еще тренируюсь, хоть уже никого нет, кроме меня и вернувшегося усталого Радома.

Не получилось? В чем же дело? Надо понять причину. Еще раз. И снова неудача. И я в сотый раз снова анализирую и вызываю в сознании движение, в тысячный раз прокручивая его и в уме и наяву. Опять неудача? Что-то не то? Вот снова…

Иногда даже в конце говорю себе: нет, сегодня не выйдет, устала. Покорно склоняюсь к полотенцу, прохожу. И вот: дай-ка я еще раз попробую. Последний.

И опять что-то не получается, что-то не дает покоя — нет совершенства.

Уже вслух говорю тонким голосом:

— Довольно, не могу больше. Не выйдет. Трудно даже ходить… Ну еще раз, последний.

И так до тех пор, пока не получится, не выйдет, до кровавого пота.

Говорят, что я безжалостна к себе. Но, по моему, безжалостен тот боец, который в бою окажется хуже противника. Вот уже беспощаден к себе, дурак!

Радому приходилось просто утаскивать меня с площадки. А потом мыть и с ложечки кормить, потому что я сразу валилась спать. А я валяюсь без сил, в тумане усталости слушая разговор тэйвонту и заставляя себя напрягать внимание и наблюдательность даже сейчас, оценивая все окружающее, несмотря на боль и усталость.

— …Это не человек, а крошечный дьявол, — воскликнула тэйвонтуэ. — Как можно быть настолько беспощадной к себе?

— Зато не ты ей, а она тебе заехала сегодня ногой в морду, — хладнокровно заметил Радом. — Да, она гений боя, как в музыке или рисовании. Но это не само приходит, как не становятся сами по себе гениальными художниками или композиторами. Она прежде всего гений тренировки… Я вообще заметил, что довольные ученики во всех искусствах всегда манерны — нашла пошиб, внешний вид приема, и на нем успокоилась… Особенно художники… И не отточила его до остроты меча. Получается — и хватит… Не гений, а так — посредственность. Ибо посредственность это халтура. Это не достигшее высшего выражение, остановленное на пол пути до победы. И сколько их, не достигших подлинного, великого Мастерства! Мне много пришлось видеть учеников — и их самая большая ошибка была в том, что они все говорили — "потом" — они все отдаляли трудность задачи, как бы закрывая глаза и волю на то, что именно надо было сейчас, тут же атаковать, взять, победить… Не переносить на потом, а именно сейчас достигнуть. Кровью! Учитесь достигать совершенства в малом, достигать сейчас, не откладывая на потом… Посмотрите Эльфа даже в самом начале работы, первичные задания — и вы увидите, как серьезно и строго относится она к движению. И потому сейчас она берет на прием даже меня. А ее только что разученный самый простецкий, неважный поворот?! Чтобы двигаться так в самом простом черновом движении, нужно ах как серьезно поработать! Видела б ты, как она настойчиво делала она самые простые упражнения… Нельзя думать, что талант — вышел на ринг в первый раз и тут же победил сотню бойцов — так не бывает. Даже композитор знает, что невозможно в первый раз в жизни сесть за клавир — и раз — сыграл сразу симфонию. Он на крови и поте держится, подлинный гений. Умении достигать совершенства сейчас, каждую малость доводить до бешенства четкости, яркости, красоты… Именно достигать совершенства в каждом малом, крошечном шаге, не откладывая на потом…

— Только из дьявольского, сатанинского внимания к мелочам и сатанинского же упорства он и вырастает, да? — обиделась тэйвонтуэ. — По-моему, она этим очаровывает тебя, Радом!

— Еще как! — воскликнул тот. — Я еще не встречал подобного ученика, кроме погибшей Савитри, который бы так вытягивал из меня абсолютно все мелочи, знания и детали. Она в чем-то напоминает мне ее. Те же бесовские глаза и невыразимое упорство во всем, за что берется. Савитри тоже пробивалась к мастерству с такой неистовой яростью, что, казалось, в жизни не было ничего, к чему она не могла бы протянуть руку… Ты не заметила — за время, то что она с нами, она овладела тремя посторонними ремеслами у случайных крестьян?

— И украла целых пятнадцать пакетов сладостей, — холодно заметил старший брат Радома, сидевший рядом…

Я слушала это все абсолютно равнодушно, будто это и не ко мне относилось, занятая своими мыслями. К тому же Радом был весь мой. Ну не прилипает ко мне самомнение, — слишком всегда занята и стремлюсь вперед…

— А ты как думаешь? — спросила меня тэйвонтуэ, пробуждая меня ото сна и запуская в мои волосы свои руки; думая, очевидно, задеть мое самодовольство и показать, какая я липовая скромница и маленькая задавака.

Но я, как ни странно, ответила вдумчиво и совершенно серьезно, словно это и не малая девочка говорила, а умудренный сединой старец. Каждое слово я продумывала, и потому говорила медленно:

— Когда бы, в какой комбинации мне бы не приходилось участвовать, я всегда стремилась осмыслить движения, составляющие ее. И чем прием и взаимодействие труднее, сложнее, тем большее значение я придаю отдельным деталям техники. Я их оттачиваю до солнечной яркости и прозрачности, до твердости алмаза, который режет сталь… Делая комбинацию или прием в сотый или даже тысячный раз, я всегда мысленно готовлюсь к этой комбинации или приему. Никогда не делаю механически. Я считаю наиболее важным владеть техникой комбинации так, чтоб свободно выражать существо этой комбинации, сосредотачиваться только на ее смысле, но уже не видеть техники. Более того — свободно выражать свои чувства, — ухмыльнулась я. — Я не механически делаю прием, как не механически говорю словами — слово, хоть и бездумно выскакивающее наполнено мыслью и чувством.

Так и в схватке — я довожу все детали до такого совершенства, чтоб на мою ответственность остались только чувство. Чувство схватки, решение ситуации в чувстве, которым я безрассудно наполняю технику, будто это сами выскакивающие слова.

— Какой трюизм, — фыркнула тэйвонтуэ. — Это же гимн методу тэйвонту, который преподаем в самой начальной школе для люты!

Ее одернули, указав, что я как раз и есть люты… Тэйвонту с интересом собрались вокруг крошки, которой была я, прижавшись со спины к Радому и греясь от него, и, лежа на животах с интересом вглядывались в меня.

— Трюизм не трюизм, но ты проиграла… — равнодушно сказала я, ничуть не задетая ее тоном. — А знания… Мы, знаешь, к ним совершенно по-разному относимся, когда слышим впервые, или когда уже снова приходим к ним от своего опыта. Совершенно иное восприятие. Я делаю совершенство деталей невозможным, так что они внедряются в мое сознание, становясь его частью, как слова. Я наполняю их чувством, я думаю ими не думая. Они не механичны, они цельны, они слиты с чувством сознания настолько, что иногда даже не представляешь, как может быть иначе, как не представляют люди иногда мышления вне слов. Только я внедряю свои движения в сознание сознательно, когда я думаю ситуацию. Потому ты и не можешь уследить мой удар, — я неожиданно хладнокровно шлепнула ей тыльной стороной ладони по носу, и даже Радом рядом не успел перехватить меня, — поскольку я делаю его со стремительностью своей мысли. В бою ты не можешь почувствовать его своей интуицией или чтением мысли, как у своего напарника, с которым вы сработались умом, потому что у меня нет намерения его делать.

Только увидеть. А по совершенству движений я выше и скорей из-за изнурительных точеных тренировок — вот и победа.

Старшие тэйвонту зааплодировали.

— Но где же тут гений? Это простое ремесло! — удивилась она. Ее, похоже, даже не удивляло, что она говорит с ребенком. Но, похоже, ее не оставляло желание доказать, что я просто запомнила эти слова, как все люты, обладающие полной памятью из-за тренировок, но сама я плохо в них разбираюсь.

Я улыбнулась.

— "Гений" в том, что у меня все от сердца: я как чувствую, так и движусь. И это, когда уже ничто не мешает мне воплощать голос сердца, когда на пути его нет преград благодаря слитости техники с чувством, и называется гением.

Безумным мастерством мы строим дорогу голосу сердца. В том и мастер, чтоб уметь воплощать его… Гений в том, чтобы говорить голосом сердца. Надо достигнуть не только уровня, на котором ты уже знаешь слова, а надо, чтобы оно само заговорило. И вот именно в вибрациях на уровне сердца, которые не так легко вызвать, на этом более высоком уровне огненном мыслечувства и проявляется гений! Нелегко достичь сознания в сердце. Охвата всего в сердце. В отличие от ремесла… — спокойно сказала я.

Все почему-то потрясенно раскрыли рты, да так и застыли, смотря на маленького ребенка, которого Радом поспешно закрыл от чужих взглядов…

Такое вот глупое и смешное воспоминание.

Глава 25

С чувством глубокого удовлетворения я заехала в следующий гораздо больший город… Ведь я сегодня наверняка избавлюсь от своих тел… Я даже решила рискнуть… Я решила взять Дара, положив поперек его сразу раненного тэйвонту… А потом вернуться, и закинуть ему второго раненого…

Лекари здесь были… Не аэнский лекарь, как мне обещали, но… На безрыбье и рак рыба…

Я так была уверена, что найду лекаря только так, и, наконец, избавлюсь от тянувшего меня на дно балласта…

Я оставила тэйвонту у врача, напугав его до икоты, ибо он принял меня за тай, и ответственность, которую он в таком случае нес бы за пациента, его не вдохновила…

— Почему бы вам не отдать его тэйвонту местного князя? — заикаясь, спросил он.

— Где я их найду! — выругалась я, ибо Дар не давал себя привязывать. И вообще, разломал изгородь к черту.

— А я вам покажу!

— Мне нужен аэнский лекарь! — рявкнула я ему разозлено. — Я тебе покажу!!

— Не надо, не надо, я сам…

— Я сама справлюсь, — тихим, не обещающим ничего хорошего голосом пообещала ему я. — Ты его берешь? — рявкнула я, увидя, что уже вытворяет на улице Дар.

— Но я не аэнец!!! — исторгнул крик души он.

— Какая разница! — гаркнула я. — Ты что, совсем больной и надо мной издеваешься?

Я, бросив дурака, кинулась на улицу, когда Дар аккурат покончил с привязью, забором и подвернувшейся стеной… Лекарь кинулся за мной, ахнув и вырячив глаза на то, что натворила в его дворе лошадь…

Я сумела остановить Дара, когда он собирался кончить не только изгородь, но и окруживших его конюхов…

— Держи! — кинула я с коня тело раннего на руки врачу, иначе тэйвонту упал бы под копыта. Врач еле успел увернуться.

От брошенного тэйвонту…

Раненный, конечно, ляпнулся аккурат там, где он до этого стоял… Я отчаянно заругалась… Перепуганный врач в шоке пообещал похоронить его бесплатно…

— Я вернусь через полчаса, — пообещала я, — если он не встанет, я не знаю, что я сделаю!

Он что-то вопил сзади, но я не обращала внимания, развернув коня.

— Но я вообще не лекарь, — донесся до меня завывающий безнадежный вопль, — я мумифицирую трупы!

С чувством выполненного долга я ехала по улице. Осталось только пристроить еще одного…

На всякий случай я заглянула прямо через окошко на лошади в старый храм. В них иногда были лекари. Сквозь мутное стекло, к сожалению, мне было видно только стеллу, посвященную королям. Это был настоящий древний храм, тысячелетий пять.

Дурные бесконечные списки королей Дивенора на всю стену. Я и разобрать ничего через стекло не смогла, только королевские семьи успела, разве что мне показалось, что эти самые королевские семьи были уродливыми. В списках детей королевских семей не было ни одного женского имени за все пять тысячелетий…

Словно у них ни разу ни родилось девочки, прямо смешно. Я специально проверила, заглядывая в стекло. Я просто глянула на них и вдруг почему-то осознала это, и это очень меня рассмешило. Вверху над списком королей было сложено из алмазов древнее правило передачи власти, которое гласило, что править должна девочка, если она есть в семье. Это были подлинные слова

Дорджиа, основателя этой религии. Имелись в виду наследники. Я уже знала, что в Дивеноре княжествами правят в основном женщины Властительницы, но всей страной — мужчина король. Глупость, почему они не изменили правило за столько лет, пусть это и слова их Основателя? Я еще смотрела…

К сожалению, подошедший юный послушник сказал, что лекаря у них нет, Храм это старый, нерушимый, как и великий Храм, из наследия Древних, он не разрушается, и сюда потому никого не пускают…

— Жаль… — сказала я. Мне нужно было пристроить раненого именно к аэнцу, моих знаний местного люда уже хватало, чтобы понять, что в остальных случаях его ждет ужасная смерть от заражения крови… Я еще не пришла в себя от того случая, когда мне сказали, что Дивенор стоит на трех китах, и это так же верно, как то, что Первосвященник — непогрешим.

— Простите, — сдавленно сказала я, — но ведь тэйвонту говорят… — клянусь, я говорила со всем дружелюбием. И улыбаясь! И не понимаю, почему он так отреагировал!

— Извините, я православный!!! — поспешил рявкнуть тот. Мол, чтобы человек не тратил зря сил, мол, все равно ему ничего не поможет; чтоб другому не было бы неловко — ведь тот все равно не воспримет, тупо глядя на темный угол.

— А это что, заразно? — злорадно удивилась я тогда, вскакивая на коня. Но впечатление осталось до сих пор… И я опасалась выяснить что-то еще познавательное.

Наконец, я спрыгнула возле базара, твердо намереваясь посетить виденную мной при поисках лекаря книжную лавку-раскладку… Второй воин, справедливо рассудила я, как подвешенный к дереву никуда не убежит, тем более от такого врача… Неизвестно, правда, было, надо ли в таком его состоянии врач. Тем более обычный дивенорский врач… Если тэйвонту, аэнцы и славинские лекари, как я уже знала, лечили по настоящему, то обычные дивенорские врачи больше молитвами… И из их рук больные совершенно законно переходили к другим молитвенникам, чтоб их отпевали… Все законно, а главное — честно — ведь, по сути, священники имеют больше прав на молитвы…

Дара я на этот раз привязала к дереву… И утихомирила его, дав ему целую сладкую булку, вытащенную, точно у фокусника из кармана… Проходил один такой мимо сломанного Даром у лекаря забора… Мне тоже надо показаться аэнскому лекарю — может, микстуру какую покажет?

Я-то его привязала, и даже надвинула шляпу на лоб, автоматически слегка прижмуривая глаза, чтобы они были обыкновенными… Но не успела я пройти несколько шагов, как в толпе я сама натолкнулась на тэйвонту в белой форме:

— Привет! — удивленно сказал он, натолкнувшись на меня и подняв голову от своих мрачных мыслей. Увидев меня, он просиял и обрадовался, беря меня, как свою знакомую, за руку. — Вот это сюрприз! Какими ветрами?

Я сделала отвлеченный жест. Сюрприз был взаимным.

— А мама где?

Я кивнула в сторону. Стараясь не выдать то, что я не помню даже его, а не только где его какая-то мама.

— Она с тобой? Ты так похожа на отца! Сколько лет я тебя не видел!

— Много! — я закашлялась от поднявшейся пыли. Так легче было изменить голос…

Но, похоже, ему мои подтверждения вообще не требовались.

— Радом тоже с вами? Как он мог дать тебе свой плащ? — покачал головой он, разглядывая мою одежду. — Совсем безответственный. На него же было столько покушений! Я же предупреждал его, что на него охотятся!

Из магазинчика вышел еще один тэйвонту, нагруженный продуктами.

— Мээн, смотри, кто к нам приехал! — таинственно сказал мой тэйвонту.

Тот вгляделся в меня и ахнул.

— Беда не ходит одна, — поняла я.

— Неплохо! — хмыкнул он. — Вы на праздник? И ты, Ника?

Я кивнула, стараясь не зарываться.

— А где Хана?

Я фыркнула, насмешливо глядя на него. И вызывающе рассматривала его одежду.

Которая была перекроена под последнюю, наверное, столичную моду. Франт и фат.

Он был блондин. Сравнительно худенький…

— Чего это она? — вызывающе дернув головой в мою сторону, спросил тот у первого тэйвонту.

— Считает нас шпионами! — хмыкнул старший. — Не желаете заезжать к нам? — понимающе осведомился он.

Я смущенно отвела взгляд…

— Конспираторы! — высказал свое мнение возмущенный Мээн.

Я, ухмыльнувшись, надвинула на лоб шляпу, чтоб меня не было видно.

— Ты бы лучше плащ Радома сняла, — ехидно посоветовал старший тэйвонту. — А то прячешь голову в песок… выставив хм… и довольна!

Я проигнорировала это "хм", хотя мне показалось, что это, кажется, довольно неприлично…

— Я хочу видеть твою мать! Где вы остановились? — сказал первый.

Я нахмурилась.

— Какая же ты стала… — наклонился ко мне Мээн.

Я пропустила его слова мимо ушей.

— Спарэ, можно я покажу ей город? — заискивающе спросил он у старшего звена.

Тот покачал головой, а потом обратился ко мне.

— Если ты не знаешь, захочет ли твоя мать увидеть своего воспитанника, не лучше ли пойти к ней и спросить ее это? — рассерженно спросил он. — Или ты заехала в город без спроса?

Я поспешно кивнула.

— Мы подождем и смиримся с ее решением, хотя она всегда лучше решала все проблемы, чем Радом! — окончательно решил он. — Если не появишься через пол часа, значит так и будет, — он вздохнул. — Беги! — хлопнул он меня по заду. — Скажи, что у меня срочный вопрос… Мне надо переговорить с кем-то мудрым…

Я не смогла сдержать радость таким разумным выбором. Меня не надо было подталкивать. Кто-то кашлял возле меня. С сожалением бросив взгляд на книжную лавку, я нырнула в толпу, сделала круг, и через мгновение уже была на Даре…

Который уже буянил… И вокруг которого был подозрительно возбужденный народ и подозрительно опрокинутая пролетка… Он же пытался дотянуться копытом до окружающих, которые совсем по-глупому хотели быть убитыми.

— Вот это конь! — зачарованно говорил какой-то князь…

— В сторону! — рявкнула я.

Услышав меня, Дар хрипло ржанул и встал на дыбы. Любопытных отнесло в стороны словно взрывом…

— Девочка, он бешенный! — мчась ко мне по проулку и вытаскивая оружие, провопил один из воинов…

— Спрячь оружие, болван, это боевой конь!!! — изо всех сил рявкнула я, взвившись на Дара и ударом ножа обрубив постромки, пытаясь его успокоить. Ибо

Дар явно занесся в своей ненависти к людям… Мне еле удалось направить его в другую сторону, поставив на дыбы, а потом бросить в прыжке через большой забор базара… Он перемахнул через него, но злобно фыркнул, явно недовольный, что ему не дали расправиться с насмешниками…

С ходу я перемахнула через чью-то подводу, забор, опять забор… Только сзади я увидела ошеломленное лицо одного из тэйвонту, который выбежал посмотреть, что происходит… Крик, женский визг, паника, разбегающиеся в разные стороны люди… Увидев меня, более молодой показал мне большой палец — класс конь!

Я пожала плечами. Если тэйвонту это нравится… То я, конечно, не против. Лишь бы не гнались…

Только через несколько километров мне удалось, наконец, скрутить Дара… Он был, кстати, очень недоволен… Далеко позади еще продолжался шум, и он порывался туда обернуться…

По крайней мере, мимо местного храма я проехала медленно, осторожно пробираясь через толпу прихожан и пытаясь никого не задавить…

— Ах, — я облегченно выдохнула, поняв, что город и люди остались позади. Я скинула паршивую шляпу, освободив лицо, подставив его солнышку. Приехать в город на Даре это был глупый эксперимент. Хорошо, что хоть обошлось, — расслабленно подумала я. Дар послушно трусил по улочке, изображая из себя коня. Послушного, ездового, — в общем, средство передвижения. Я даже поверила, что больше с ним проблем не будет.

И тут идущий навстречу священник с той стороны города, до которой аж никак не могли донестись слухи про панику, вдруг остановил на мне взгляд и придушенно ахнул…

Никто не успел ничего понять, как этот странный, больше похожий на воина своими вкрадчивыми кошачьими движениями, за которыми чувствовалась звериная тренированная мощь, священник, со сдавленным криком кинулся на меня, выхватывая оружие, спрятанное в рясе…

Нож сорвался у меня из рукава ему навстречу словно самостоятельное существо.

Быстрей, чем я сумела опомниться.

И все!

Только безошибочный удар копытом Дара показал, что там раньше стоял человек…

— Если б не ряса, я б подумала, что это тэйвонту, — подумала я, оглядываясь на размозженный труп. Чем-то нехорошим повеяло от него. Дар убил его копытом. И, наконец, довольный, помчался дальше, разгоняя людей к черту и уже не обращая на меня внимания. Мол, он был прав, а я маленькая и несмышленая… По его мнению, он явно терпел и сдерживался больше, чем следует… И это терпение следует вознаградить… Вот он и оторвался по полной программе… Причем законно…

Священник-воин, видимо, думал, что конь обычный, или вообще не обратил на него внимания, ибо бросился прямо под поднятое копыто Дару, чем тот хладнокровно воспользовался, так что голова того лопнула. Впрочем, Дар мог его и не бить, ибо как только тот вскрикнул, я, не думая, тут же всадила ему в горло нож. А может и до того. Как тем троим.

Мне пришлось сматывать отсюда удочки на всей скорости, ибо все это видели сотни людей; хоть я и раньше нельзя сказать, чтоб я не спешила…

Вообще, на людях, Дар вел себя отвратительно. Норовил убивать людей, а когда за мной погналась стража, развернулся и не успокоился, пока не загнал их на крыши и деревья. Мне пришлось здорово попотеть, чтоб они не кинули копьями или не выстрелили из арбалета, пресекая их поползновения.

— Ну, знаете, это никуда не годится! — возмущенно подумала я. Рисковать мной ради ничтожного удовольствия раздавить какого-то червяка! Четыре ножа, отобранных у черных потеряла! Да и тэйвонту не сели мне на хвост только чудом…

Мы вырвались из города во весь опор, опасаясь погони. Пойди теперь докажи, что священник у меня вызывал чувство гадливости. Да и первый напал! Честное слово!

Я, клянусь, уловила его агрессивное намерение, прежде чем бросила нож…

Забрав того воина, которого надо было сдать аэнцу, но сейчас сняв его с "креста" и перекинув через седло тело, я несколько дней выжимала из кобыл все, что можно, пересаживаясь с одной на другую. Жаль, конечно, воина, но погибни я, никто не стал бы искать никакого аэнца, — подумала я… Да и вообще — его никто бы не нашел его там… Хотя совесть мою что-то тревожило… Я решила бросить его первому же крестьянину, дав ему денег, чтоб он довез его до города на подводе в покое и мире, и сдал дурня аэнцу… Тем более что денег у меня отчего-то прибавилось…

Дар быстро отдыхал. Вообще-то он мог бы скакать целый день с такой ношей и сам, но зачем палить коня? Когда их много и разные?

Не то, чтобы я очень опасалась, что меня догонят. Я смелая. Я, может, опасалась за то, что будет с невинными людьми, которые меня догонят…

Да и неприятно это — всякое бывает.

К тому же мне очень не хотелось, чтобы это были тэйвонту, которые меня видели…

Мы мчались бешено.

Нет, не удирала, конечно, ведь я скакала вперед к цели, не правда ли!

Кони привыкли ко мне. Очень даже милые лошадки, если не сориться. Я объездила уже половину из них. Хотя я бы не сказала, чтоб им слишком нравилось это занятие. Зато Дара и Белочку я тренировала во всю. Откликаться на мой неслышный свист. Находить меня по запаху. Прыгать через такие препятствия и барьеры, от которых нормальный конь загнулся бы. Переходить пропасть (сначала ручей) по перекинутому бревну. Повиноваться даже не уколам пальцев или нажатиям сандалий, а моим мысленным импульсам. Мало кто знает, что животные чутки к мыслям хозяина. И если воля-мысль оператора сильна, то иногда он может при тренировке и распознавании составлять с хозяином единое целое. Без слов.

Ты просто передаешь ему мощный образ желаемого. В мгновенном чувстве. Вроде заостренном на острие. Эта мысль, это чувство охвата всех деталей словно укол, если воля направлена. Всякий раз, когда Дар угадывал мою мысль, я щедро награждала и ласкала его. Надо сказать, ему самому нравилось подчиняться мне и выполнять мои мысленные приказы, становясь как бы моим продолжением. Белочка вскоре начала ревновать его ко мне. В смысле, что я ему уделяю больше внимания, чем ей, а вовсе не как кобыла. Поверьте.

Надо сказать, что я сумасшедшая. Потому что по непонятной причине такая тоска меня каждый день одолевала по Радому, и такая непонятная тяга к нему, что я подолгу плакала по нему втихомолку каждый день. Иногда я не выдерживала, и, когда никого не было, распустив рубашку на грудях, подолгу звала его во весь голос: Рааадооом! Рааадооом!

И тогда мой жалобный голос разносился на многие километры. Я даже не знаю, что думали при этом, если кто слышал. Да, и, признаться, мне это было абсолютно все равно. Мне всегда было наплевать на чужие перешептывания. Делай что нужно, и пусть все говорят что угодно — так говорил тренер.

Но в целом я не чувствовала времени — я упорно работала в реальной жизни…

Меня не волновало, сколько прошло времени, сколько дней — я его (время) не воспринимала… Мне было важно только достижение, и вот в критериях достижения я и воспринимала время — все остальное, сколько бы тренировки не длились, просто куда-то проваливались… Это моя черта — полное, абсолютное сосредоточение мне заменяет время… В этом сосредоточении времени нет, сколько бы ты не тренировалась или не