/ / Language: Русский / Genre:adventure, / Series: Луи Жаколио. Собрание сочинений в 4 томах

Собрание сочинений. В 4х т. Том 1. В дебрях Индии

Луи Жаколио

В первый том Собрания сочинений известного французского мастера приключенческого жанра Луи Жаколио (1837–1890) входит роман «В дебрях Индии».

Луи Жаколио

В дебрях Индии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Озеро Пантер

I

Адамов пик. — Прибытие парохода. — Озеро Пантер. — Сердар. — Восстание сипаев.

СМУТНО, ЕЩЕ ПРИ ПЕРВЫХ ПРОБЛЕСКАХ начинающегося дня вырисовываются перед нами неясные очертания безбрежной поверхности Индийского океана, тихие и спокойные волны которого еле отливают мелкой зыбью под дуновением свежего утреннего ветерка. Древний Тапробан, Цейлон, волшебный остров, Страна Наслаждений — Тео-Тенассерим, как зовут его бирманцы, — просыпается постепенно, по мере того как дневной свет заливает его гигантские пики, покрытые вечной растительностью, тенистые долины, служащие убежищем крупным хищникам, и берега, изрезанные красивыми бухтами и окаймленные кокосовыми пальмами с огромными, раскрытыми в виде султана листьями.

По всем тропинкам, соединяющим внутреннюю часть острова с городом Пуант-де-Галль, движется толпа сингалов[1] обоего пола, которые несут на голове фрукты, овощи, циновки, глиняную посуду, шкуры тигров и пантер и другие изделия местного производства, спеша предложить все это многочисленным путешественникам, приезда которых ждут сегодня на прибывающих из Европы судах.

Это было в первых числах мая 1858 года, в самый разгар восстания индусов против британского владычества, а потому три парохода с солдатами, офицерами, чиновниками гражданского ведомства и иностранными волонтерами, а с ними вместе и «Эриманта», французский корабль почтового ведомства, о прибытии которых было возвещено еще накануне, ждали у входа в фарватер, когда восход солнца позволит им войти в единственный узкий канал, ведущий к порту.

В нескольких милях от берега, на одном из высоких плато Соманта-Кунта, покрытом девственными непроходимыми лесами, на берегу маленького озера с чистой и прозрачной водой, известного у туземцев под названием озера Пантер, стояли два человека, опираясь на карабины, и с живым интересом наблюдали за прибытием пароходов. Поодаль от них стоял здоровенный индус из племени маратхов[2] с огромными усами и жесткими густыми бровями и с помощью малабарского[3] метиса, юноши лет двадцати, разводил костер для приготовления завтрака.

Маратх был человеком в расцвете сил, лет около тридцати пяти, высокого роста, красивого сложения, с умным и энергичным лицом; он сохранил все признаки воинственной и победоносной расы, которая три четверти столетия выдерживала натиск Ост-Индской компании. Он унаследовал ненависть предков к притеснителям своего народа и не мог слушать разговоры об англичанах без злобной улыбки и бессильного гнева, что придавало его лицу выражение необыкновенной жестокости.

Можно представить, с каким упоением выслушал он известие о восстании, которое должно было нанести смертельный удар британскому владычеству, восстании, которому он и сам способствовал всеми своими силами с того самого дня, когда Нана-Сахиб отдал приказание ввести в Дели войска сипаев[4] и восстановил затем царское достоинство старого наваба,[5] потомка Аурангзеба — Великого Могола.

При первом же известии о восстании он поспешил к своему господину и просил у него разрешения присоединиться к армии Нана, осаждавшей Лакхнау, но тот ответил ему:

— Нет, Нариндра! — (так звали маратха). — Мне нужны твои услуги; к тому же тебе и без этого представится много случаев удовлетворить свою ненависть к англичанам. Мы сами будем скоро под стенами Лакхнау.

Нариндра остался и не раскаялся в своем повиновении.

Молодой малабарец, помогавший ему в кулинарных занятиях, носил имя Ковинда-Сами, но по принятому здесь обычаю это имя сократили, и все называли его Сами или просто «метис». Он исполнял обязанности доверенного слуги своего господина, мы бы сказали лакея, не считайся это звание в джунглях Индостана слишком мало заслуживающим уважения.

Два человека, которые стояли у последних уступов Адамова пика на высоте 2000 метров над уровнем моря и наблюдали за тем, как французские и английские суда, казавшиеся на таком расстоянии лишь малозаметными точками на голубом фоне неба, входили в порт Пуант-де-Галль, заслуживают еще более подробного описания, так как на них-то главным образом и сосредоточивается весь интерес этого повествования.

Несмотря на бронзовый загар, покрывший их лица в результате долгого пребывания под тропическим солнцем и говоривший о жизни, полной всевозможных приключений и треволнений, в них с первого взгляда можно было признать людей, принадлежащих к белой расе. Старший, на вид лет сорока, был значительно выше среднего роста; хорошо сложенный, сильный и мускулистый, он непринужденно и с чисто военной выправкой носил классический костюм охотников и исследователей, путешествующих в беспредельных лесах Азии и Америки или в пустынях Африки: панталоны, штиблеты до колен, охотничью блузу и пояс, за которым торчали револьверы и охотничий нож. На голове у него была надета одна из тех касок «солас», которые делаются из сердцевины алоэ и окружаются волнами из белой кисеи с целью ослабить слишком резкое действие солнечных лучей.

Лицо этого человека с тонкими аристократическими чертами, мягкими шелковистыми усами, закрученными кверху, темно-синими глазами и красивым ртом освещалось слегка насмешливой улыбкой. Это лицо, носившее отпечаток редкой решимости, невольно заставляло вспомнить тип французского кавалерийского офицера, ставшего популярным благодаря карандашу Детайля.

Наш герой действительно принадлежал к этой нации и, надо полагать, служил когда-то в армии. Изящные манеры, забота о своей внешности несмотря на жизнь, полную приключений, изысканные выражения, которыми изобиловала его речь, — все указывало на то, что он не принадлежал к числу тех вульгарных авантюристов, которые бегут к чужеземным берегам из-за недоразумений с правосудием собственной страны… Но каково было его прошлое? Что делал он до своего появления в Индии? Никто из нас не бросает свою семью, друзей и отечество, не имея на то серьезных причин и не надеясь вернуться обратно. И когда собственно он появился в этой стране лотоса? Никто не мог бы ответить на эти вопросы, даже его товарищ, с которым мы скоро познакомимся.

Вот уже много лет он бороздит полуостров Индостан, остров Цейлон и мыс Кумари, вершины Гималаев и берега Инда, границы Китая и Тибета вместе со своим верным Нариндрой, в помощь которому он взял молодого Сами еще в то время, когда его товарищ не явился к нему, чтобы разделить с ним его таинственную жизнь среди джунглей. Даже в часы грусти и уныния, когда человек спешит открыть своему близкому другу все, чем переполнено его сердце, ни единым словом не обмолвился он о том, что относилось к давно прошедшей его жизни и к причинам, побудившим его покинуть свое отечество.

Даже имя его оставалось неизвестным: он не давал себе никакого — ни вымышленного, ни настоящего. Индусы звали его Белатти-Срахдана, буквально — чужеземец, бродящий по джунглям. Для своих слуг он был просто Сахиб или Сердар, то есть Господин или Командир.

Что касается его товарища, с которым он случайно встретился у крепостного вала в Бомбее, где в это время расстреливали сипаев с их женами и детьми, и с которым сошелся благодаря одной и той же жажде мщения англичанам, то он коротко сказал ему, когда они представлялись друг другу:

— В детстве меня звали Фредериком. Зовите меня Фред в память об этом счастливом времени.

— All right! Очень хорошо, мистер Фред! — отвечал ему его собеседник.

Вот и все, что узнал последний от своего нового друга. Зато сам он до мельчайших подробностей рассказал ему свою историю.

Боб Барнет — так звали его — родился в Балтиморе в старинной американской семье и, истый янки, испробовал целый ряд занятий, не стесняя себя при этом никакими предрассудками. В молодости он был пастухом, затем дантистом, школьным учителем, журналистом, адвокатом, политиком и, наконец, поступил волонтером в армию генерала Скотта во время войны с Мексикой в 1846 году, откуда вернулся с эполетами полковника федеральной армии.

Выйдя в отставку после заключения мира, он отправился в Индию и предложил свои услуги радже Ауда,[6] армия которого была в подчинении у французских генералов Алляра, Мартена и Вентюра. Раджа, с отменной любезностью принимавший всех иностранных офицеров, назначил его главным начальником артиллерии, наградив его чином генерала, дворцом, имением и рабами. Перед ним уже открывалась перспектива богатства и почестей, когда лорд Гэлузи, вице-король Индии, презрев все законы справедливости и права, конфисковал земли аудского раджи под тем лживым предлогом, что «бедный государь не умеет управлять своим королевством, и неурядицы, царящие в его государстве, служат дурным примером пограничным с ним владениям английской Ост-Индской компании».

Вот подлинные слова наглого и безнравственного декрета, освятившего это возмутительное насилие.

Раджа, не желая напрасно проливать кровь подданных, отказался от своих прав на престол и, выразив с благородным негодованием протест против грабежа, отправился в Калькутту, где был заключен вместе со своей семьей во дворце на берегу Ганга, причем ему пригрозили, что навсегда лишат его пенсии, если он позволит себе хотя бы малейшую попытку к возвращению своих прав.

Генералу Бобу Барнету приказано было удалиться в двадцать четыре часа не только из дворца и столицы, но и вообще из Ауда под угрозой быть расстрелянным за измену, как ему сказал офицер, доставивший приказ.

С этого дня янки жил одной только надеждой на мщение, а потому восстание сипаев, в котором он играл, как мы увидим позже, весьма выдающуюся роль, явилось как нельзя более кстати, дав ему возможность удовлетворить свою жажду мести.

Боб был как в физическом, так и в нравственном отношении разительной противоположностью своего товарища. Толстый, с громадным туловищем, короткими ногами, головой, не пропорциональной его росту, он был истым представителем того англосаксонского типа, который послужил поводом к названию всей нации общим именем Джона Буля, то есть Джона-быка. Этот вульгарный тип часто встречается среди мясников Лондона; за полтораста лет он мало-помалу сгладился у англо-американских потомков первых пенсильванских колонистов. Но по странному влиянию наследственности он снова и во всем своем совершенстве восстановился у Боба.

Насколько его товарищ, даже в момент самой страшной опасности, был спокоен, хладнокровен и рассудителен, настолько бывший генерал аудского раджи был вспыльчив, жесток и безрассуден. Сколько раз в течение девяти месяцев, когда они как уполномоченные бывшего императора Дели участвовали в партизанской войне против англичан, Боб подвергал их всех опасности быть убитыми! Только благодаря хладнокровию и мужеству Сердара маленький отряд избегал этой опасности.

В момент опасности Боб не отступал ни на один шаг; храбрый до безрассудства, он всегда был сторонником самых отчаянных планов и, надо сказать, иногда добивался полного успеха несмотря на очевидное безумие своих предложений, так как враг не мог представить себе, чтобы кто-либо отважился на такой поступок.

Так, в одну прекрасную ночь Фред, Нариндра и он, переодетые мали и дорванами, то есть слугами, исполняющими самые отталкивающие обязанности, похитили из английской казармы в Читтуру целое сокровище, состоявшее приблизительно из полутора миллиона золотых монет в двадцать шиллингов с изображением ее величества.

Распределив между собой обязанности, они должны были раз десять пройти взад и вперед мимо часовых, которые приняли их за настоящих слуг в лагере.

Этот поступок, как и сотни других, еще более удивительных, обеспечил им легендарную популярность во всей Индии не только среди англичан, но и среди туземцев. Вот почему губернаторы Калькутты, Бомбея и Мадраса, единственных городов, которые еще признавали британское владычество из-за своего положения морских портов, оценили их головы в двести пятьдесят тысяч франков, что составляло чуть ли не целое озеро рупий на местные деньги; четыре пятых этой суммы предназначалось за поимку одного только Белатти-Срахданы — чужеземца, бродящего по джунглям, тогда как Боб и Нариндра оценивались оба в пятьдесят тысяч франков.

Этот способ, возникший еще во времена варварства и сделавшийся обычным у английских властей, которые отрекались затем от агентов, сослуживших им службу, привлек к поимке авантюристов целую толпу негодяев, которым, однако, не удавалось еще обмануть их бдительности. Индусские воры и грабители, одни только способные согласиться на такое гнусное дело, не отличаются особым мужеством, а потому никто из них не решался встретиться с карабином Сердара, который одним выстрелом убивал ласточку во время полета и никогда не делал промаха на любом расстоянии от предмета, в который он метил.

Но Фреду и его другу предстояло в скором времени иметь дело с врагами более опасными, если не по храбрости, то по численности и ловкости; туземные шпионы донесли им, что полковник Лоуренс, начальник бомбейской полиции, выпустил из тюрьмы целую сотню колодников, осужденных за принадлежность их к касте тхугов, или душителей, поклонников богини Кали; он обещал не только полную свободу, но также и вознаграждение тем, кто доставит живыми или мертвыми Сердара и его постоянных спутников.

Эта угроза, представлявшая опасность несравненно более ужасную, чем все, что угрожало им до сих пор, не особенно испугала, по-видимому, наших храбрых авантюристов, которые даже оставили в лагере, расположенном в известном только им одним месте в Гатских горах Малабара, небольшой отряд в двадцать пять человек, отобранных Нариндрой среди старых его сослуживцев. Сердар расставался с отрядом только в редких случаях, когда отправлялся для совершения одного из тех безумных подвигов, которые приводили в восторг туземцев и вызывали мистический ужас у англичан. Удары наносились внезапно и в тот момент, когда враги ожидали совсем в другом месте. Фреду и его товарищу необходимо было иметь редкую смелость, чтобы решиться пройти одним всю восточную часть Индостана и проникнуть на Цейлон, не принимавший еще участия в восстании сипаев, где рано или поздно известие об их прибытии должно было дойти до сведения властей Канди.

Проявление такой отваги было относительно легким на столь большой территории, как Индостан, где Срахдана всегда мог рассчитывать на содействие жителей даже в тех редких округах, которые оставались верными правительству, так как эта революция была борьбой не только «за религию», но и «за национальность», а потому каждый индус более или менее открыто выражал свое сочувствие Нана-Сахибу и бывшему императору Дели. Но здесь, на Цейлоне, жители которого, все буддисты, враждовали со своими братьями-индусами «из-за религиозных предрассудков», Сердар мог быть уверен, что он не только не получит поддержки, но что, напротив, его будут преследовать, как дикого зверя, стоит только губернатору острова указать на него сингалам как на легкую и выгодную добычу.

Одним словом, все заставляло предполагать, что маленький отряд неминуемо станет объектом поисков, и одного этого факта будет уже достаточно для того, чтобы понять важность миссии, которую взял на себя Сердар, готовый без колебаний пожертвовать для нее своей жизнью и жизнью своих товарищей.

Они были под стенами осажденного Нана-Сахибом Лакхнау, этого последнего оплота англичан в Бенгалии, когда однажды вечером в палатку Срахданы вошел сиркар[7] и передал ему листок высохшего лотоса, на котором были начертаны какие-то знаки, понятые, вероятно, Сердаром, так как он немедленно встал и, не говоря ни слова, вышел вслед за посланным.

Два часа спустя он вернулся обратно, озабоченный и задумчивый, и заперся вместе с Нариндрой, чтобы приготовиться к отъезду. На рассвете он отправился к Бобу, командовавшему отрядом артиллерии, и хотел проститься с ним, однако тот воскликнул: не клялись ли мы друг другу никогда не расставаться и делить вместе горе, тяготы, опасности, радости и удовольствия? И вот Фред нарушает данное слово, хочет один заниматься своим делом, но Боб не понимает этого, он последует за ним против его желания, раз это нужно. К тому же присутствие его у Лакхнау, который Нана решил погубить голодом, не нужно… В туземном лагере и без него есть достаточное количество европейских офицеров, которые с радостью готовы заменить его.

Грубый по натуре, но способный на преданность, доходящую до самозабвения, янки привязался к Фреду всей душой и страдал, видя, что ему не отвечают тем же.

Когда он с разгоревшимся лицом, заикаясь почти на каждом слове под влиянием сильного волнения, закончил бесконечный ряд своих доводов, Фред протянул ему руку и ласково сказал:

— Мой милый Боб, я подвергаю свою жизнь опасности из-за двух весьма важных вещей; на мне лежит две обязанности — долга и мести, для исполнения которых я ждал благоприятной минуты в течение целых двадцати лет. Я не имею права рисковать в этом случае твоей жизнью.

— Я отдаю ее тебе, — с жаром прервал его янки. — Я привык сражаться рядом с тобой и жить твоей жизнью. Скажи, что я буду делать без тебя?

— Будь по-твоему… Едем вместе и будем по-прежнему делить с тобой плохое и хорошее. Поклянись мне только, что ты ни при каких обстоятельствах не спросишь меня ни о чем до той минуты, когда мне позволено будет открыть тебе тайну, которая принадлежит не одному мне, и объяснить тебе причины, руководящие моими поступками.

Боб хотел лишь сопровождать своего друга и ничего больше не желал. Какое ему было дело до причин, побуждавших его действовать таким образом? Он весело дал Фреду требуемое от него слово и тотчас же побежал готовиться к отъезду.

Это было в то время, когда они расстались с маленьким отрядом маратхов, который форсированным маршем отправился к Гатским горам на Малабарском берегу, чтобы сбить с толку шпионов полковника Лоуренса и ввести англичан в заблуждение относительно своих настоящих намерений.

Маратхи, находившиеся под начальством Будры-Велладжа, назначенного Великим Моголом Дели субадаром[8] Декана, скрылись в пещерах Карли, близ знаменитых подземелий Эллора, и ждали того часа, когда наступит время играть предназначенную им роль. Маленький же отряд, который мы встретили вблизи озера Пантер на вершине Соманта-Кунта, направился к Цейлону под предводительством Сердара, который повел его через непроходимые леса Траванкора и Малайялама.

Он так искусно управлял своей экспедицией, что они добрались до самого сердца Цейлона, а между тем англичане вовсе не подозревали о приближении своих самых смертельных и ловких врагов.

План Сердара — наше положение повествователя позволяет нам, несмотря на молчание последнего, до некоторой степени открыть его — был в той же мере грандиозен, в какой и патриотичен. Гениальный авантюрист мечтал отомстить от лица Дюплекса[9] и Франции англичанам за все их измены и, восстановив французское владычество в Индии, прогнать оттуда ее притеснителей. Восстала пока одна только Бенгалия, но стоило всем южным провинциям, входившим в состав прежнего Декана, последовать примеру их северных братьев — и британскому владычеству наступил бы конец. Ничего не было легче, чем добиться этого, поскольку французы оставили в сердцах всех индусов восточной части полуострова такие воспоминания, что стоило дать малейший знак из Пондишери, и все они как один восстали бы и изменили красным мундирам. Все раджи и потомки царственных семейств, опрошенные втайне, дали слово стать во главе восстания, как только им пришлют несколько французских офицеров с трехцветным знаменем для управления их войсками.

Однако в силу утвердившихся дружеских отношений между Францией и Англией трудно было ожидать, что губернатор Пондишери исполнит желание, выраженное раджами Юга, и примет участие в общей стычке. Но вопрос этот мало смущал Сердара.

Этот удивительный человек — не какой-нибудь выдуманный нами миф, но действительно существовавшая личность. Ему не хватило лишь малого, чтобы вернуть Франции эту чудесную страну; он составил смелый план, по которому власть в Пондишери на сорок восемь часов переходила в его руки. Этого короткого срока было совершенно достаточно для того, чтобы поднять восстание и взорвать корабль, спешивший в Индию с сокровищами Альбиона.

Истощенная войной с Крымом, не имея лишних войск в Европе и располагая всего четырьмя тысячами солдат в Калькутте для подавления восстания в Бенгалии, Англия в течение семимесячной смуты не нашла возможности послать подкрепления горсти солдат, преимущественно ирландцев, которые бились исключительно за честь своего знамени, без всякой надежды победить двести тысяч сипаев старой армии Индии, восставших по одному слову Нана-Сахиба. Союз Юга с Севером должен был нанести окончательное поражение, и было очевидно всем и каждому, что англичане, изгнанные из трех портов — Калькутты, Бомбея и Мадраса, которые одни только еще держались на их стороне, должны были навсегда отказаться от мысли завоевать обратно Индию, на этот раз безусловно потерянную для них.

Три парохода, которые собирались войти сегодня утром в порт Пуант-де-Галль всего на каких-нибудь двадцать четыре часа, чтобы возобновить запас угля и провизии, привезли с собой не более тысячи восьмисот солдат; но англичане в то же время пригласили с ними лучшего своего офицера, генерала Хейвлока, своего крымского героя, который собирался с помощью этого небольшого отряда снять осаду с Лакхнау и сдерживать натиск бунтовщиков в ожидании более сильных подкреплений.

Нана-Сахиб и Сердар, хорошо осведомленные об этом, проводили между собой очень длинные и секретные совещания; они не скрывали от себя, что английский генерал, прославившийся своей смелостью и искусством, мог с помощью гарнизонов Мадраса и Калькутты выставить около шести тысяч солдат старой линейной армии и что сипаи, несмотря на превосходство своих сил, не устоят в открытом поле против мужества и дисциплины европейских солдат.

Нана только сейчас понял, какую ошибку они сделали, не предприняв на другой же день после начавшейся революции осаду Мадраса и Калькутты, как это советовал ему Сердар; но теперь было уже поздно, так как эти города были в настоящее время хорошо укреплены и могли несколько месяцев противостоять осаде. В это самое время Сердар и составил свой смелый план похищения генерала Хейвлока, который один только был в силах вести предполагаемую кампанию.

При мысли о возможности захватить в свои руки английского генерала по лицу Сердара пробегала странная улыбка, в которой опытный наблюдатель сразу уловил бы глубоко скрытое чувство личной ненависти. Однако эта улыбка мелькала, как мимолетная молния, и вряд ли можно было бы основывать какое-либо предположение на этом факте, не появляйся всякий раз, когда произносилось имя Хейвлока, то же самое характерное выражение, которое на несколько секунд искажало его обычно спокойное и серьезное лицо.

Надо полагать, что в прошлом этих двух людей связывало какое-то событие, которое поставило их лицом к лицу и теперь должно было снова натравить друг на друга. Нет ничего удивительного, если невольно вырвавшиеся у Сердара слова о мести, которой он ждал в течение долгих лет, были намеком на это таинственное соперничество.

Абсолютное молчание о придуманном им плане во всяком случае было обязательным, а потому понятно, что Фред, несмотря на всю свою дружбу с Бобом, которого он в хорошем расположении духа называл генералом, не мог доверить ему столь важной тайны, тем более что Боб представлял собой живое олицетворение болтливости.

В его жизни также была своя ненависть, о которой он рассказывал всякому встречному и при всяком удобном случае, и если враг его до сих пор еще ничего не знал об этом, то янки был здесь не виноват. Каждый раз, когда с ним случалось что-нибудь неприятное, он потрясал в воздухе кулаком и кричал голосом, который казался скорее смешным, чем страшным:

— Проклятый Максвелл, ты поплатишься мне за это!

Максвеллом звали офицера, который по распоряжению высших властей проник во дворец генерала Боба Барнета и сообщил ему о приказании немедленно, не унося с собой ни одной рупии, покинуть дворец под угрозой быть расстрелянным.

И Боб, который вел там праздную жизнь среди благоухания цветов и наслаждений сераля, лишь изредка, как начальник артиллерии, осматривая крепостные пушки времен Людовика XIV, поклялся отомстить Максвеллу.

По привычке, свойственной одной из его бесчисленных профессий, поскольку в течение своей полной приключений жизни ему приходилось заниматься также и коммерцией, он мысленно вел нечто вроде двойной бухгалтерии, в которой все свои злоключения списывал на счет Максвелла, обещая подвести баланс в первый же раз, как только случай снова столкнет его с этим офицером.

Солнце тем временем поднималось все выше и выше над горизонтом, заливая своими золотисто-огненными лучами беспредельную равнину Индийского океана и роскошную растительность острова. Вид, открывающийся с вершин Адамова пика на целый ряд плато, капризные волнообразные изменения почвы и долины, покрытые тамариндами, огневиками — растениями с огненно-красными цветами, тюльпанными деревьями с желтыми цветами, баньянами (индийскими фикусами), манговыми и цитрусовыми деревьями, представлял собой такое живописное и восхитительное зрелище, какое трудно встретить еще где-либо в мире. Но нашим авантюристам некогда было просветлять свои души соприкосновением с великим зрелищем природы: суда, величественно проходившие в это время по фарватеру, поглощали все их внимание. Они наблюдали за тем, как суда, осторожно обойдя песчаные мели, направились к Королевскому форту и бросили наконец якорь близ самого форта в двух или трех кабельтовых от берега. После нескольких минут молчаливого наблюдения Сердар положил бинокль обратно в футляр и, обращаясь к своему другу, сказал:

— Пароходы наконец у пристани; через четыре или пять часов должен прибыть наш курьер. Как приятно получать время от времени известия из Европы!

— Говори только за себя, — отвечал Боб, — ты получаешь воистину министерскую корреспонденцию; я же, черт возьми, с тех пор как нахожусь в этой стране, не получил еще ни одного клочка бумаги от своих прежних друзей. Когда я стал генералом аудского раджи, то написал папаше Барнету и сообщил ему о своем повышении, но старик, всегда предсказывавший мне, что из меня ничего хорошего не выйдет, прислал мне сухой ответ в две строчки, что он не любит мистификаций… Вот единственное известие, полученное мною от моей почтенной семьи.

— Только бы Ауджали встретил Раму-Модели, — продолжал Сердар с задумчивым видом, не обращая внимания на болтовню своего друга.

— Ты напрасно послал его одного, — отвечал Боб, — я предупреждал тебя.

— Я не мог отправить ни Нариндру, ни Сами; они не знают Пуант-де-Галля, а так как тамильский и сингальский — единственные языки, на которых говорят на Цейлоне, — им незнакомы, они не могли бы разузнать о жилище Рамы.

— А Ауджали? — со смехом прервал его Боб.

— Ауджали два года до начала войны прожил у меня вместе с Рамой-Модели и сумеет его найти. Можешь быть уверен в его сообразительности. Я ему, впрочем, вручил письмо, достаточно объясняющее все, на тот случай, если бы Рама не понял по виду курьера, что оно адресовано ему. В том же пакете находится целая серия корреспонденций, адресованных европейским офицерам в армии Нана, которые не могут иначе получить никаких известий во время войны с Англией, ибо у повстанцев не имеется ни одного порта, посредством которого они могли бы сообщаться с заграницей.

— Достаточно малейшего подозрения, чтобы твой друг Рама был повешен на крепостном валу.

— Рама не боится ни англичан, ни смерти…

— Полно, — сказал Боб несколько ворчливым тоном, — не станешь же ты уверять меня, что ты исключительно из любви к ремеслу сельского почтальона заставил нас пройти форсированным маршем всю Индию, чтобы стоять теперь ради каких-то наблюдений на верхушке Адамова пика?

— Вот ты снова нарушил свою клятву, — грубо ответил ему Сердар, — зачем задаешь такие вопросы, если знаешь, что я не могу и не хочу тебе отвечать?

— Ну, не сердись, — сказал Боб, протягивая ему руку, — я ничего больше не буду спрашивать и с закрытыми глазами буду следовать за тобой… Только не забудь позвать меня, когда понадобится наносить удары или получать их.

— Я знаю, что могу рассчитывать на твою преданность, — с искренним волнением отвечал ему Сердар. — Не бойся, ты понадобишься мне, вероятно, раньше, чем я желал бы этого.

Он взял бинокль и вновь занялся наблюдением.

Так всегда кончались эти споры.

Тем временем Нариндра и Сами приготовили кофе и рисовые лепешки — простая и умеренная пища, составлявшая обычно первый завтрак.

— И дрянной же корм! — ворчал Боб Барнет, глотая легкие лепешки, которые на местном наречии назывались аппис и были так же легки, как маленькие крокетки в форме ракушки, которые продают в Париже разносчики. — God bless me![10] — любимое выражение генерала — надо по меньшей мере триста семьдесят таких пилюль… я рассчитал… чтобы насытить порядочного человека… и при этом ни одной капельки виски, чтобы согреть желудок. И подумать только, что у меня в подвале моего аудского дворца все было заставлено первосортными винами, старым виски, бутылками двадцатилетнего джина, — и их выпили за мое здоровье, не пригласив даже меня, эти сатанинские красные мундиры!.. Не заберись мы еще на эту сахарную голову, а останься на равнине, мы могли бы найти у туземцев птицу и аррак!..[11] Еще один день рисовых лепешек и чистой воды, потому что кофе есть не что иное, как вода, подкрашенная цветом «дебета» синьора Максвелла… Не беспокойтесь, капитан, все будет полностью уплачено вам; мы одним ударом подведем баланс наших счетов…

Продолжая таким образом ругаться и проклинать, честный янки поглощал целые горы, пирамиды апписов к великому удивлению Нариндры и Сами, которые не успевали готовить их. Но все в этом мире имеет свои границы, даже аппетит янки, и Боб Барнет кончил тем, что насытился. Он проглотил затем кружку кофе вместимостью четыре-пять литров, подслащенного тростниковым сиропом в сообразном этому количеству размере, и, громко крякнув два-три раза, сказал с видимым удовольствием, что теперь «ему гораздо лучше».

Странная раса эти англо-саксонцы! Еда — это потребность всякого живого существа, которой оно не может лишить себя. Но странный феномен! В то время как жители юга — французы, итальянцы, испанцы и так далее — нуждаются в умеренности, чтобы вполне владеть всеми своими умственными способностями, у народов севера — германцев, скандинавов, англо-саксонцев — мозг действует только тогда, когда у них желудок плотно набит несколькими слоями съестных припасов. Знаменитый Боб Барнет был истым представителем этой расы, тяжелой и сонной натощак; человек дела просыпался в нем только тогда, когда он успевал удовлетворить свои животные потребности.

Покончив с завтраком, он взял карабин и, обернувшись к своему другу, сказал:

— Пойду на охоту, Фред!

Сердар нахмурил брови при этих словах, которые, видимо, раздражали его.

— Мы окружены врагами, быть может, шпионами! Будет лучше, если ты останешься здесь.

— У тебя много проектов, и они занимают тебя… ну, а мне что делать?

— Ты ведь знаешь, что твоя голова оценена…

— Да, в двадцать пять тысяч, ни больше ни меньше, как и голова Нариндры.

— Дело не в цене, а в том, чтобы сохранить ее в той же мере, как если бы англичане предлагали за нее целый миллион; ты знаешь также, что мы принимаем участие в весьма важном предприятии, от которого зависит судьба восстания, а вместе с тем и миллионов людей. Неужели ты не можешь пожертвовать минутным развлечением ради такого важного предприятия? Обещаю тебе, что мы сегодня же ночью вернемся на материк, а ты знаешь, что там у тебя будет масса возможностей пустить в ход свой карабин…

— Ты всегда прав, — отвечал Боб покорным тоном, — я останусь. Будь у меня удочка и веревочка, я поудил бы в озере.

Генерал произнес эти слова с такой комичной серьезностью, что Фред не мог удержаться от улыбки; он почувствовал некоторое сожаление, что отказывает своему другу в удовольствии, и сказал ему, немного поколебавшись:

— Если ты обещаешь мне не отходить далеко от той маленькой долины, что позади нас, в самой пустынной части горы, то, пожалуй, ты не подвергнешь нас опасности, поохотившись там часика два; я боюсь только, что ты, увлеченный своею страстью к таким развлечениям…

— Клянусь, что не перейду за указанные тобой границы, — перебил его Барнет, с трудом скрывая свою радость.

— Что же, иди, если тебе так хочется, — отвечал Сердар, уже сожалея о своей слабости, — помни только свое обещание! Будь осторожен и не пропадай больше двух-трех часов… Ты мне понадобишься, когда вернется Ауджали.

Не успел еще Фред закончить своей фразы, как Барнет вне себя от радости скрылся позади плотной стены тамариндов и бурао, цепкие и сильные побеги которых спускались густой чащей в долину, указанную ему другом.

Было, надо полагать, часов одиннадцать утра; яркое солнце золотило верхушки больших лесов, которые шли этажами по капризным, волнообразным уступам Соманта-Кунта; озеро Пантер, прозрачность которого не нарушалась ни малейшим дуновением ветерка, сверкало, как огромное зеркало, под ослепительными лучами солнца; исполинские цветы огневиков и тюльпанных деревьев медленно колыхали свои крепкие черешки, как бы ища под листьями защиты от дневного жара; палящий зной, не смягченный никаким облачком, лился с небесного свода, заставляя птиц прятаться под ветками, а диких зверей — в глубине своих логовищ и призывая к покою все, что жило и дышало под этой тропической широтой.

Нариндра и Сами, не отягощая себя мыслями ни о гремучих змеях, ни о кобрах, вытянулись под карликовыми пальмами и предались всем сладостям отдохновения; тишина нарушалась только ясным серебристым звуком карабина с литым из стали дулом, который время от времени пускал в ход Барнет.

Всякий раз, когда этот звук, приглушенный буйной растительностью, которая преграждала путь воздушным волнам, достигал слуха Сердара, последний не мог удержаться от нетерпеливого движения; сидя под тенью баньянов, он продолжал наблюдать за горой с таким видом, как будто был чем-то серьезно озабочен.

Время от времени он складывал руки и, пользуясь ими, как акустическим рогом, внимательно прислушивался к шуму, который доносился из нижних долин со стороны Пуант-де-Галля. Можно было подумать, что он ждет условного знака, так как, послушав более или менее продолжительное время, он с лихорадочным нетерпением брал бинокль и внимательно изучал каждую складку земли, каждый участок лесной чащи, издавая под конец вздох самого глубокого разочарования.

Оставив свой наблюдательный пост, он задумался, и мысли его блуждали среди грандиозных планов, которые должны были удовлетворить два чувства, наполнявших всю его жизнь, — патриотизм и ненависть к извечным врагам Франции.

Это был один из тех людей, которых природа отлила из чистейшей бронзы и которые доказывали наглядным образом, что страсть к великим деяниям и героическая преданность не представляют собой всего лишь отвлеченных идей. Даже не зная его прошлого, можно было смело утверждать, что он не был способен на какие-либо низкие и бесчестные поступки, несмотря на то что перенес много испытаний.

Вот уже десять лет как он колесил по всей Индии, возмущаясь на каждом шагу алчностью британцев, которые душили эту прекрасную страну всякого рода поборами, какие только могут быть придуманы торгашами, облагали бедных индусов податями, превышающими их доход, вытесняли местное хлопчатобумажное и шелкоткацкое производство, издавая деспотические приказы в пользу мануфактур Манчестера и Ливерпуля. С хладнокровием и жестокостью они способствовали исчезновению сорока миллионов парий[12] чрезмерным вывозом риса, их единственной пищи, что таким образом периодически вызывало голод, который уносил миллионы жизней. Англичане не исправляли и не очищали в тех местах, где жили эти несчастные, пруды и оросительные каналы, без которых все гибнет во время засухи… И вот он, которого бедные наиры Декана звали Сердаром, а райоты Бенгалии — Сахибом, принял близко к сердцу судьбу этих несчастных и после десяти лет терпеливых страданий сошелся со всеми кастами, завоевал доверие тех и других, пользуясь повсюду религиозными предрассудками, внушив раджам надежду вернуть обратно отнятые троны. Таким образом ему удалось с помощью Нана-Сахиба организовать обширный заговор, в котором несмотря на миллионы заговорщиков не участвовало ни одного изменника. В условленный день по данному знаку восстали сразу двести тысяч сипаев без всякого о том ведома со стороны английского правительства, захваченного врасплох и не приготовившегося к защите. Поразительный пример, единственный в истории целого народа, когда за несколько лет вперед он уже знал условные слова и час, назначенный для свержения ига притеснителей, причем ни один из этих людей не выдал доверенной ему тайны.

Вот почему не без затаенной, но вполне законной гордости вспоминал Сердар свое прошлое. Дели, Агра, Бенарес, Лахор, Хайдарабад были уже взяты; Лакхнау должен был сдаться на днях; последние силы англичан заперлись в Калькутте и не смели выйти оттуда. Теперь ему осталось только закончить свое дело, подняв все племена восточной оконечности Индостана, прежде чем Англия успеет прислать достаточное подкрепление для ведения кампании. И вот для этого важного предприятия, которое должно было привести к окончательному торжеству восстания, прошел он Индию и весь остров Цейлон, избегая проезжих дорог и хоженых тропинок, чуть не каждый день сражаясь со слонами или дикими зверями, во владения которых он вторгался.

Никогда и никому не понять, сколько нужно было иметь настойчивости, энергии и героического мужества этим четырем человекам, чтобы перейти через Гатские горы Малабарского берега, пробраться сквозь болотистые леса Тринкомали и девственные леса Соманта-Кунта, в буквальном смысле слова кишевшие слонами, носорогами, ягуарами, черными пантерами, не говоря уже об ужасных ящерах, гавиалах и крокодилах, которые населяют озера и пруды сингальских долин.

Придя накануне к месту нынешней своей стоянки, они всю ночь вынуждены были поддерживать огонь костра на берегу озера Пантер, чтобы удержать от нападения диких зверей, которые все время бродили вокруг, злобно ворча, и удалялись только с первыми проблесками дня.

Они были уверены, что окончательно сбили с толку английские власти, которые, зная участие, принимаемое Сердаром в восстании, прекрасно понимали, как важно отделаться от такого противника, а потому неминуемо должны были принять все меры, чтобы этого достигнуть.

II

Ауджали. — Серьезные известия. — Боб Барнет. — Рама-Модели — заклинатель. — Долина Трупов.

ДЕНЬ БЛИЗИЛСЯ К ВЕЧЕРУ, И СОЛНЦЕ КЛОНИЛОСЬ к горизонту, а Боб Барнет, который ушел четыре-пять часов тому назад, все еще не возвращался; он даже не подавал никаких признаков жизни, и давно уже не были слышны выстрелы его карабина. По крайней мере в двенадцатый раз занимал Сердар свой наблюдательный пост, и все так же безуспешно. Он горько упрекал себя, что позволил уйти своему товарищу, который вопреки данному слову зашел, вероятно, гораздо дальше, чем позволяла осторожность; вдруг его мысли были нарушены отдаленным криком, напоминающим звук охотничьей трубы, который донесся к нему из нижних долин, со стороны Пуант-де-Галля.

Обрадовавшись он сделал невольное движение навстречу и стал ждать, затаив дыхание, так как звук этот был настолько слаб, что походил на ропот моря, донесенный только что подувшим ветерком.

Не прошло и минуты, как тот же звук повторился снова.

— Нариндра! — крикнул Сердар вне себя от восторга.

— Что случилось, Сахиб? — спросил поспешно прибежавший к нему маратх.

— Слушай! — сказал Сердар.

Нариндра прислушался в свою очередь. Крики повторялись с равными промежутками, но не становились очень громкими из-за далекого расстояния, на котором находился кричавший.

— Ну? — спросил Сердар с оттенком нетерпения в голосе.

— Это Ауджали, Сахиб, — отвечал маратх, — я прекрасно узнаю его голос, хотя он находится еще очень далеко от нас.

— Ответь ему! Пусть знает, что мы его слышим.

Маратх вынул из-за пояса огромный свисток из чеканного серебра и извлек из него три таких долгих и пронзительных свиста, что их можно было слышать за несколько миль оттуда.

— Ветер дует нам навстречу, — сказал Нариндра, — не знаю, дойдет ли до него этот сигнал, а между тем я был бы удивлен, если бы он не услышал его. Слух у Ауджали тоньше нашего.

В ту же минуту как бы в подтверждение его слов тот же призыв повторился три раза и с такой силой, которая указывала, что крикнувший имел ясное и определенное намерение дать знать друзьям о своем прибытии. Надо полагать, что кричавший несся с безумной скоростью, так как, судя по большой силе голоса, пространство, отделявшее его от озера Пантер, значительно уменьшилось.

— До чего умен! — сказал про себя Сердар. — Этот Ауджали действительно необыкновенное создание.

Оба стояли и внимательно присматривались к той части долины, откуда легче было взобраться на гору, но густая листва бурао, покрытая ползучими лианами и другими паразитами, была так непроницаема, что не было никакой возможности рассмотреть нового посетителя…

— А что если он ничего не принесет? — осмелился спросить Нариндра, взволнованный в той же степени, что и его господин, почти все тайны которого он знал.

— Невозможно! — отвечал Сердар. — Ты, видно, не знаешь Ауджали, раз так клевещешь на него. Он не вернулся бы, не отыскав Раму-Модели, даже если бы ему пришлось искать его целую неделю.

Скоро оба наблюдателя заметили в двух- или трехстах метрах ниже того места, где они стояли, сильное движение веток и листвы, как будто вновь прибывший насильно пролагал себе дорогу, выбирая более короткий путь среди непроходимых сплетений растительности. Немного погодя из чащи бамбуков, росших на окраине плато, вынырнул великолепный черный слон колоссальных размеров.

Это был тот, кого ждали.

— Ауджали! — воскликнул Сердар.

Благородное животное отвечало тихим и ласковым возгласом, сопровождая его движением ушей, что служило у него знаком величайшего удовольствия. Весело подошел слон к своему господину и поставил на землю у его ног одну из тех корзин из листьев кокосовой пальмы, в которых индусы носят на рынок плоды и овощи. Корзина, принесенная Ауджали, была наполнена свежими плодами манго и бананами.

Сердар, не теряя времени на то, чтобы отвечать на ласки умного животного, высыпал фрукты на траву и не мог удержаться от вскрика радости, заметив на дне корзины толстый пакет, тщательно перевязанный волокнами кокосовой пальмы. Разорвать эти волокна было делом одной секунды; в пакете оказалось значительное количество писем, адресованных на имя иностранных авантюристов, которые предложили свою шпагу Нана-Сахибу. Эти письма были отложены в сторону. Кроме них там находились еще большой конверт, запечатанный несколькими печатями из красного воска, и один поменьше, без марки, но с надписью на тамильском наречии: «Salam Srahdana!», то есть «Привет тебе, скиталец джунглей!», сделанной на скорую руку карандашом.

В последнем находился, вероятно, ответ Рамы-Модели, цейлонского корреспондента Сердара, на письмо, переданное ему от своего господина умным Ауджали. Но Сердар, как ни интересовался последним, поспешно пробежал содержание большого конверта и воскликнул с торжеством:

— Нариндра! Мы можем ехать в Пондишери, успех моего плана обеспечен. Недели через две весь юг Индостана сбросит с себя ненавистное иго британского льва и на всем полушарии не будет ни одного красного мундира.

— Правду ли говоришь, Сахиб? — спросил маратх, голос которого дрожал от волнения. — Да услышит тебя Шива! Да будет благословен день мести! Эти низкие иноземцы сожгли наши дома, изрубили наших жен и детей; ни одного камня не оставили они на могилах предков и землю лотоса превратили в пустыню, чтобы легче было подчинить ее себе. Но из праха мертвых возродятся герои, когда крик смерти, угрожающий англичанам, пронесется от мыса Кумари до берегов Ганга.

Глаза Нариндры горели, ноздри его раздувались, кулак поднялся в знак угрозы, когда он говорил эти слова… он весь преобразился. В еще течение нескольких минут лицо его сохраняло жестокое и мстительное выражение, которое индусы-скульпторы придают своему богу войны в старых пагодах, посвященных служению Шиве.

После этого взрыва чувств, одинаково воодушевлявших обоих, Сердар вскрыл письмо, которое Рама-Модели адресовал ему.

После первых же строчек он вздрогнул. Вот содержание этого интересного письма:

Срахдана-Сахибу

Рама-Модели, сын Чандра-Модели, дает знать следующее:

С большим огненным кораблем франгисов[13] приехал молодой человек твоего племени и говорит, что у него есть поручение к тебе.

«Ты отправишься, когда приедешь в Страну Цветов, — сказал ему тот, кто его посылает, — в жилище известного всем добродетельным людям Рамы-Модели; он один скажет тебе, где ты можешь встретить Сердара».

Сегодня вечером до восхода луны Рама-Модели, чтобы отклонить всякие подозрения, сам приведет к Срахдане-Сахибу молодого француза.

Будь настороже, Сердар! Леопарды почуяли дичь. Они разбежались по равнине, а от равнины недалеко и до горы.

Привет Срахдане-Сахибу.

Рама-Модели

Сын Чандра-Модели сказал все, что полезно.

Письмо это привело Сердара в странное недоумение. Кто был этот молодой человек, нарочно приехавший к нему из Европы с каким-то поручением? Только одно лицо в Париже знало его отношение к Раме-Модели; это лицо вело активную деятельность в Европе по делу о восстании индусов и переписывалось с Нана-Сахибом и Сердаром. Это был Роберваль, бывший консул Франции в Калькутте, где он познакомился с Сердаром и с самого начала был поверенным его планов; восторженный патриот, он ни перед чем не отступал, чтобы помочь их успеху, и мы скоро увидим, какое участие он принимал в деле, которое впоследствии войдет в историю под названием «заговора в Пондишери».

Незнакомец был, по всей вероятности, послан им, но с какой целью? Сердар никак не мог догадаться; но больше всего его удивляло, что в письме, сопровождавшем присылку важных документов, не было сделано ни малейшего намека на это неожиданное посещение.

Как бы там ни было, но до разгадки тайны оставалось несколько часов, и незачем поэтому было ломать себе голову над разрешением вопроса, ответ на который окажется, весьма вероятно, не таким, как он предполагал.

К чувству удовлетворения, которое он испытывал при мысли, что может считать свои планы удавшимися, прибавилось недовольство, превращавшееся постепенно, по мере того как проходили часы, в мучительную тревогу. Что сталось с Бобом Барнетом? Ушел около одиннадцати часов утра и не только не вернулся, но вот уже сколько времени не подает никаких признаков жизни. Карабин его смолк внезапно — обстоятельство, весьма важное для генерала; страстный охотник, неутомимый пешеход, он был не способен поддаваться усталости, хотя бы даже на минуту, в силу опасности, сопряженной с отдыхом в такой стране, где каждый пучок травы скрывал змею, а каждый куст — пантеру или тигра.

С другой стороны, молчание его никак нельзя было объяснить отсутствием дичи: всевозможные животные — зайцы, фазаны, дикие индейки, олени, вепри, буйволы, не говоря уже о хищниках, — буквально кишели в горных долинах, где никто не нарушал их покоя. Сингалы, будучи индуистами, не охотятся; лишь немногие из них ставят ловушки и устраивают засады вблизи источников, куда ходят на водопой черные пантеры, которых на Цейлоне такое множество, что правительство вынуждено было назначить премию за истребление этих хищников. Боб, таким образом, не должен был иметь недостатка в объектах для охоты, и если его карабин молчал, то оставалось предположить одно из двух: или с ним приключилось какое-нибудь несчастье, что было вполне возможно, или увлеченный своей пылкой натурой он все углублялся в чащу, не думая о времени, а затем при виде солнца, склоняющегося к горизонту, оставил свой карабин в покое, чтобы ничто не отвлекло его от намерения вернуться поскорее обратно. Во всяком случае, он не должен был забывать того сильного беспокойства, которое причинил своему другу.

Взволнованный, нечувствительный к безмолвным просьбам честного Ауджали, который грустно ходил за ним, напрасно ожидая благодарности за исполненное им с таким успехом поручение, Сердар шагал по берегу озера, внимательно прислушиваясь к каждому звуку и присматриваясь к каждой неровности почвы в долине в ожидании, что вот сейчас что-нибудь опровергнет его предчувствие и даст ему знать о возвращении друга.

Новый персонаж, который только что появился на сцене и который в этом повествовании играет, пожалуй, даже более важную роль, чем его хозяин, — слон Ауджали — не в первый раз оказывал такие услуги. Сколько раз уже в самых затруднительных случаях Сердар был обязан своим спасением хладнокровию и необыкновенному уму благородного животного.

Редкие качества, которыми природа одарила этого колосса, настоящего царя животных не только по своему росту и силе, но и по развитию умственных способностей, настолько замечательны, что мы не можем не описать его более подробно. Всякий знает, что слоны в Индии используются для таких работ, к которым неспособны другие спутники человека и которые требуют известной степени разума и личной ответственности. Они поливают поля и понимают, когда нужно остановиться, чтобы не залить растения, порученные их попечению. Они валят высокоствольный лес в одиночку или вдвоем, очищают его от веток, переносят по часто непроходимым дорогам и складывают их в самом образцовом порядке. Нет ни одного путешественника, который не видел бы в Коломбо, как они укладывают на набережной огромные стволы тикового дерева, которое идет на постройку судов и без машин не может быть сдвинуто с места. Они помогают грузить и разгружать суда, в совершенстве заменяя подъемные краны и без всякого труда опуская и поднимая самые большие тяжести; они оказывают незаменимые услуги кирпичникам, горшечникам, токарям, кузнецам и другим ремесленникам, заменяя собой недостающую им силу пара. Древние раджи формировали из них полки, которыми командовали туземные начальники, и пользовались ими во время войны. Англичане дрессировали их для артиллерии, и трудно представить себе более странное зрелище, чем вид этих животных, маневрирующих с поразительной точностью и ловкостью.

Они заменяют собой курьеров для передачи депеш, покрывая громадные пространства под управлением карнака,[14] которого они защищают от любого нападения, и никакая сила не заставит их отдать вверенных им чемоданов.

Однажды у слона, шедшего из Тричинополи в Хайдарабад, которые отстоят друг от друга на расстояние в двести миль, на полпути умер от холеры карнак; не позволяя никому тронуть его, слон взял труп и чемодан с депешами и тридцать шесть часов спустя вручил последний почтмейстеру главной линии, а тело карнака отнес обратно к его жилищу, где передал жене покойного, которая могла таким образом схоронить мужа по обычаю, принятому в ее касте.

Этот факт, как и сотни других, сделался легендарным в Индии и известен всему миру. Столь же кроткий и обходительный, сколь и могущественный, добрый и одновременно сильный, слон становится на плантациях самым близким другом детей своих хозяев, с которыми он играет и водит их на прогулку, окружая их самыми ревнивыми и бдительными заботами.

Но что больше всего поражает в этом удивительном животном и больше других существ на земле приближает его к человеку, так это то, что слон не ограничивается одной лишь механической работой, не понимая, что он делает, а, напротив, отдает себе полный отчет в могущих возникнуть случайных затруднениях и до известной степени умеет устранять их.

Привязанность его к хозяину превосходит все, что только можно себе представить; она доходит до того, что этот колосс, для которого не существует принуждения, переносит от него, не жалуясь, самое варварское обращение, самое бесчеловечное и незаслуженное наказание. В индийской литературе встречаются целые поэмы, посвященные восхвалению качеств и подвигов этого животного. Наконец, Пулеар, воплощение Вишну, защитник земледельцев и покровитель полей и наследства, изображается в виде божества с головой слона.

Ауджали был подарен Сердару за оказанную им услугу раджой из Барода. Он был замечательно выдрессирован начальником королевских слонов и уже в течение пяти лет принимал участие во всех событиях полной приключений жизни своего хозяина.

Солнце между тем быстро склонялось к западу и не более как через полчаса должно было исчезнуть за горизонтом, унося с собой свет и тепло к другому полушарию; тени увеличивались с каждой минутой, постепенно покрывая долины и леса теми неопределенными оттенками, которые предшествуют наступлению ночи в этих странах, почти лишенных сумерек…

А Боб Барнет не возвращался! Двадцать раз уже собирался Сердар отправиться на его поиски, но Нариндра всякий раз почтительно напоминал ему, что он несет ответственность за важные события, и эта ответственность не позволяет ему рисковать своей жизнью; к тому же уже не в первый раз случается такая история с Бобом, который исчезал на сорок восемь часов в Гатских горах Малабара и в Траванкоре, а затем преспокойно с улыбкой возвращался назад, тогда как все уже начинали думать, что его растерзали хищные звери или задушили тхуги.

— Мне кажется, — продолжал маратх, и слова эти успокоили Сердара, — что генерал не в силах был выносить дольше отсутствия виски. Обойдя гору, чтобы мы не заметили его, он отправился в Пуант-де-Галль, откуда завтра, свежий и довольный, вернется к нам на рассвете.

— Я, пожалуй, не прочь бы поверить твоим рассуждениям, — сказал Сердар, — потому что порывы такого рода в привычках бедного Боба, не знай он наверняка, что мы уезжаем сегодняшней ночью.

— Он, вероятно, забыл, Сахиб!

— Да хранит тебя небо! Неужели же Барнет мог забыть и то, что пребывание в Пуант-де-Галле опасно для нас? Что-то говорит мне, что о нас уже донесли английским властям Мадраса и Бомбея.

— Возможно, Сахиб! Но тебе известно, что обстоятельства такого рода не очень беспокоят генерала.

— Не нас одних мучают, однако, все эти тяжелые предположения. Взгляни на Ауджали! Вот уже несколько минут как он выказывает все признаки глубочайшего беспокойства: глухо фыркает, шевелит ушами, качает хоботом вверх и вниз, как бы собираясь схватить невидимого врага. И заметь… он не спускает глаз с нижних долин, куда Боб отправился на охоту.

— Ночь приближается, Сахиб! В этот час все хищники выходят из своих логовищ. Сюда, быть может, доходят их испарения, они раздражают и волнуют Ауджали.

— Весьма возможно… но разве ты не замечаешь, что он то и дело порывается броситься вперед и все в одном и том же направлении? Нет, в долине положительно что-то происходит.

— Может быть еще и другая опасность, Сахиб!

— Какая?

— Тебе известно, Сахиб, что английские шпионы, которые шли по нашим пятам через Бунделькханд и Мейвар и которых мы сбили с нашего следа, скрывшись в подземельях Эллора, принадлежат к касте поклонников Кали.

— Да, известно… кончай!

— Насколько мне помнится, в тот вечер, когда они шныряли вокруг нашего лагеря, Ауджали проявлял все признаки того, что он чует их присутствие.

— Как? Неужели ты думаешь, что душители напали на наш след?

— Не знаю, Сахиб! Тебе известно так же хорошо, как и мне, что эти люди появляются и действуют только ночью, в тени.

— В безлунные ночи особенно.

— И всегда неожиданно; если это так, то нам незачем искать причин и беспокоиться о волнении Ауджали, мы будем знать, с кем имеем дело.

— Быть может, ты прав, но я слишком хорошо изучил нрав Ауджали, чтобы не заметить разницы в том, как он себя ведет, когда его беспокоят испарения людей, а когда — хищных животных. Так вот, чем больше я наблюдаю за слоном, тем больше прихожу к заключению, что не хищные животные беспокоят его в эту минуту, а люди…

— В таком случае да хранит Шива Боба Барнета! Весьма возможно, что они устроили ему засаду.

— Если ты так думаешь, Нариндра, то почему мы не спешим к нему на помощь? Я никогда не прощу себе, если оставлю его на произвол судьбы.

— Интересы целых миллионов индусов, которые ждут слова Сердара для своего освобождения и слепо верят в него, выше интересов друга, — мрачно отвечал маратх. — Когда Сердар увидит Раму-Модели, когда он узнает, зачем молодой франгис приехал из Европы, презрев море и англичан, чтобы говорить с ним, тогда Нариндра первый скажет Сердару: теперь идем спасать генерала!

— Луна скоро взойдет, и Рама-Модели, должно быть, уже недалеко.

— Добрые духи, которые заботятся о судьбе людей, внушили мне сейчас одну мысль, и я хочу привести ее в исполнение.

— Говори, Нариндра! Ты знаешь, я люблю слушать твои советы.

— Ауджали уже столько раз доказывал свою сметливость. Не пошлет ли его Сердар на поиски генерала?

Слова эти были настоящим лучом света.

— Как я не подумал об этом раньше! — воскликнул Сердар. — Такая экспедиция, конечно, ему вполне по силам, он столько раз совершал несравненно более удивительные дела.

Подозвав к себе слона, он указал ему на долину, погруженную в ночную тень, и сказал на тамильском языке, все оттенки которого были ему прекрасно знакомы:

— Audjali, ingue ро! Aya Barnett conda! (Ауджали, иди и приведи хозяина Барнета!)

Слон издал тихий возглас удовольствия, как бы желая показать, что он понял, и, несмотря на темноту, бросился вперед с такой быстротой, что лошадь даже галопом не могла бы его догнать.

В течение нескольких минут по шуму и треску кустарников, молодых пальм и бурао, которые колосс ломал на своем пути, можно было следить за направлением его хода по лощине. Два или три раза донеслось издали сердитое ворчание ягуаров и пантер, покой которых был нарушен проходившим мимо них гигантом. Мало-помалу все стихло и среди ночного мрака воцарилась прежняя тишина.

Трудно представить себе что-либо более величественное, чем первые часы ночи в джунглях Цейлона; в это время большие хищники из семейства кошачьих, которые весь день спокойно спят в глубине чащи, выходят из своих логовищ на поиски добычи для себя и своих детенышей. Медленно ползут они, затаив дыхание, чтобы захватить врасплох добычу, подбираясь к берлогам вепрей, к кустарникам, где прячутся олени, которые весь день бегали по лесу, а теперь ночью отдыхают и становятся легкой добычей плотоядных; тысячи шакалов, постоянных спутников ужасных хищников, за счет которых они питаются, оглашают воздух своим воем и тем невольно дают знать людям и животным, что им нужно быть настороже.

Нариндра зажег костер из сухого дерева, собранного молодым Сами в течение дня, что удерживало хищников, бродивших кругом, на почтительном отдалении от лагеря. Погруженный в свои мысли, Сердар сидел у костра вместе со своими товарищами и держал наготове карабин, как вдруг на опушке леса показались очертания какого-то человека.

— Кто там? — крикнул Сердар, прицеливаясь.

— Это я, Рама-Модели, — ответил вновь пришедший.

— В добрый час!

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Ты один?

— Нет! Но я оставил своего молодого спутника внизу, в Башне Раджей… было бы неосторожно вести его сюда. Я встретил, поднимаясь сюда, пять или шесть черных пантер, которые с ворчанием ползли по той дороге, где я шел. Не очень-то приятно иметь дело с этими животными, когда они голодны.

— Неужели ты не боялся за себя?

— Сердар забывает, что я заговорщик пантер, — с гордостью отвечал Рама-Модели.

— Верно, — сказал Сердар с улыбкой, которая показывала, что он не особенно верит этому.

— И затем, разве я не должен был прийти сюда!

— Ты мог бы в своем письме назначить мне место для свидания; я воспользовался бы ночной тьмой, чтобы спуститься на равнину.

— Ты, я вижу, не знаешь, что происходит.

— Что ты хочешь сказать?

— Английские власти Большой Земли дали знать правительству Цейлона о твоем прибытии сюда, и тхуги ищут тебя. Никто в точности не знает, где ты находишься, знают только, что ты скрываешься в лощинах Соманта-Кунта.

— Быть не может!

— Не имей я даже надобности представить тебе молодого франгиса, я все равно пришел бы.

— Благодарю тебя, Рама-Модели!

— Не друг ли ты наших братьев, не надежда ли старого Индостана!.. Какая неосторожность! Погасите костер!

— Он находится за пригорком и никто не может видеть его из Пуант-де-Галля.

— Гора кишит шпионами. Ты хочешь предупредить их о нашем присутствии?

— Пусть будет по-твоему! Нариндра, погаси!

— Он, кстати, больше и не понадобится, вы все пойдете со мной в Башню Раджей. Лучше и в то же время хуже места нельзя было выбрать; лучше потому, что оно забито черными пантерами — отсюда название озера — и ни один сингалец не рискнет идти сюда; хуже потому, что завтра гора будет оцеплена тремя батальонами сингальских сипаев и нам невозможно будет бежать; склоны здесь так круты, что им достаточно будет охранять только те долины, откуда можно подняться на гору и куда можно спуститься, и у вас будет отрезана всякая возможность к побегу.

— Что ты говоришь?

— То, что мне рассказал сам сиркар губернатора… сегодня вечером он нарочно поспешил ко мне, чтобы сказать об этом.

— А как насчет Башни Раджей? Дорого можно продать в ней свою жизнь?

— Нечего и думать о борьбе! Сегодня же ночью вы отправитесь в леса Анурадхапура, где никто не посмеет преследовать вас. Там такие ущелья, что два решительных человека могут остановить целую армию. Оттуда вы доберетесь до болот Тринкомали!..

— Этим самым путем мы пришли сюда.

— Дорога туда, следовательно, вам известна, и вы легко доберетесь до мыса Кумари на Большой Земле. Только там вы будете в безопасности среди наших. А когда назначен великий день?

— После нашего прибытия в Пондишери, я уже получил все необходимое от нашего корреспондента из Европы.

— Оставаться мне на Цейлоне, следовательно, бесполезно. Я последую за тобой и буду сражаться бок о бок с твоими.

— Итак, ты ничего не добился от бывших принцев этой страны?

— Ничего! Они получают пенсию от англичан и ведут никчемную и праздную жизнь, пользуясь золотом чужеземцев, вернее, жалкими остатками тех богатств, которые были украдены у них завоевателями и часть которых, угодно было оставить в их пользу.

— Как! Даже Синга-Раджа, семейные воспоминания которого так тесно связаны с легендарными преданиями большого острова, что он носит название его предков — Сингала? Он, который боролся до последней минуты…

— Он в таком же унынии, как и другие. Тебе известно, конечно, древнее предание буддистов, что Страна Цветов до тех пор только будет независима, пока гору Курунегала, самую высокую на острове, не прорежет огненная колесница. И вот, когда англичане провели железную дорогу из Коломбо в Канди, они воспользовались этой легендой и провели туннель через гору; предсказание священных книг, таким образом, исполнилось, и последний потомок древней династии Салер-Сурья-Ванса подчинился английскому губернатору. Ты видишь теперь, что нет надежды на то, чтобы народ действовал заодно с нами до тех пор, пока мы не вернемся сюда освободителями. А теперь я поведу вас к Башне Раджей, где нас ждет молодой путешественник вместе с моим братом Шива-Томби-Модели.

— Известно ли тебе, что нужно этому незнакомцу от меня?

— Об этом между нами не было сказано ни одного слова!

— Хорошо… мы следуем за тобой. Еще одно слово! Боб Барнет ушел сегодня утром на охоту в долины востока и еще не вернулся. Я боюсь, что с ним приключилось что-нибудь или что он, поддавшись искушению пройти в Пуант-де-Галль, был там арестован.

— Могу тебе поручиться, что Сахиб не был в Пуант-де-Галле. Тебе известно, что город состоит из набережной и двух параллельных улиц, а потому чужеземец не может остаться там незамеченным.

— В обычное время, но не во время наплыва пассажиров, которых там теперь много…

— Ты ошибаешься. Ни один солдат с трех английских пароходов не сошел еще на землю. Что касается французского пакетбота, то на нем только одна восьмая часть — французы, остальные же все офицеры индийской армии, которым не хватило места на судах с солдатами. Барнет, я уверен, не уходил с горы, а долина, куда он отправился охотиться, не оставляет сомнений в причине его исчезновения.

— Что ты говоришь? — пробормотал Сердар сдавленным от волнения голосом.

— Ее называют «Sava Telam», то есть долина Трупов, по причине того, что там находится множество костей людей и буйволов. Немногие охотники могут похвастаться тем, что вернулись оттуда целыми и невредимыми.

— Неужели мы должны оставить надежду?

— Не знаю… в этом месте обычно собираются все черные пантеры этой горы; они не терпят там ни тигров, ни ягуаров. В противоположность тому, что говорят о жестокости этих животных те, кто их не знает, они трогают человека только в том случае, когда голодны или ранены. Пусть Нариндра и Сами останутся здесь, чтобы предупредить твоего друга, если он вернется, что мы в Башне Раджей. Если же после окончания нашего разговора с молодым путешественником он еще не вернется, то мы отправимся его искать… Мы должны еще до рассвета быть далеко отсюда. С первыми проблесками дня, как я тебе уже говорил, оба склона Соманта-Кунта будут окружены кордоном войска.

— Скорей же! Я сгораю от нетерпения узнать причины странного визита ко мне… Ты не боишься, что с Нариндрой и Сами что-нибудь случится во время нашего отсутствия?

— Взгляни: луна только что взошла… полнолуние, и она светит ярко. Даю слово, что ни одна пантера не посмеет взойти на плато при таком ярком свете.

III

Башня Раджей. — Таинственный посланник. — Эдуард Кемпбелл. — Резня в Хардвар-Сикри. — Просьба о спасении. — Сын Дианы де Монморен.

ПОСОВЕТОВАВ ОСТАВШИМСЯ ИНДУСАМ БЫТЬ осторожными и поспать, Сердар догнал Раму-Модели, который опередил его и уже спускался по лощине, противоположной той, по которой ушел Боб Барнет. Индус шел тем легким и ровным шагом, каким обычно ходили представители его племени, не оставляя после себя следов.

Менее чем через час они прибыли к Башне Раджей.

На Цейлоне, как и во всей Индии, по распоряжению прежних властителей страны в пустынных местах, населенных хищными зверями, были выстроены кирпичные четырехугольные башни, служившие убежищем для путешественников, которые заблудились или были застигнуты ночью в этих опасных дебрях. Отсюда происходит название Башни Раджей, данное им местными жителями. В прежние времена в этих зданиях всегда можно было найти запас риса, постоянно пополняемый щедротами властителей, а также все необходимые кухонные принадлежности и циновки для спанья; но англичане положили конец подобным филантропическим затеям, и от этих караван-сараев, где бедняки не только могли отдохнуть от усталости, но и подкрепить свои силы вкусной пищей, не осталось ничего, кроме четырех стен. Так исчезло большинство древних благотворительных учреждений, порожденных законами гостеприимства, столь почитаемыми на Востоке… Брать все и ничего не давать взамен значит, по мнению англичан, дарить народу благодеяния цивилизации.

Первый этаж башни был освещен факелом из дерева бурао, настолько смолистого, что маленькая ветка его могла гореть, не угасая, в течение нескольких часов подряд и давала достаточно света. Посреди единственной комнаты башни стоял молодой человек лет двадцати, в котором по внешнему виду сразу можно было признать англичанина. Он ждал вместе с братом Рамой-Модели прибытия Сердара.

Национальность молодого человека не ускользнула от проницательного взора Сердара. Он сразу понял, что предстоит весьма важный и серьезный разговор, который не должен быть известен индусам, сопровождавшим его. Вот почему, не дожидаясь, когда его представят, он поспешил спросить англичанина, говорит ли он по-французски.

— Почти так же хорошо, как и на своем родном языке, — отвечал молодой человек по-французски.

— Мой вопрос может показаться вам странным, — продолжал Сердар, — но Индия ведет в данный момент войну против вашего отечества; обе стороны совершают неслыханные жестокости, которые внушают отвращение всему человечеству, но, к несчастью, я должен признать, что ваши соотечественники первыми подали сигнал к этому, расстреливая картечью женщин, стариков, грудных детей, целые семьи сипаев, которые перешли на сторону восставших. Еще недавно майор Кемпбелл, комендант Хардвар-Сикри, маленькой крепости в Верхней Бенгалии, осада которой близится к концу, сделал вылазку незадолго до блокады войсками Нана-Сахиба и хладнокровно приказал уничтожить всех пленников, захваченных им среди мирных жителей соседних деревень. Вы должны понять, следовательно, почему я не хочу, чтобы ваша национальность была известна моим друзьям индусам, потерявшим своего отца во время этой резни… Но что с вами… Вы бледнеете!..

Сердар не успел больше ничего сказать и бросился к молодому человеку, который был, по-видимому, готов упасть в обморок. Но эта минутная слабость была непродолжительна; англичанин, собрав всю свою силу воли, выпрямился и поблагодарил своего собеседника:

— Ничего, — сказал он… — Долгий путь в гору… Затем зной, к которому я не привык… Все это до того утомило меня, что мне показалось, будто я падаю в обморок.

Рама-Модели принес свежей воды из соседнего источника, и молодой человек с жадностью выпил несколько глотков. Хотя он и говорил, что чувствует себя хорошо, однако растерянный взгляд и разгоревшееся лицо явственно свидетельствовали о том, что он еще не оправился от полученного потрясения.

Сказанные молодым человеком слова не ввели Сердара в заблуждение, и он вежливо попросил извинить ему слова, оскорбительные, быть может, для национального самолюбия англичанина, но сказанные им исключительно из желания быть ему полезным.

— Факты, рассказанные мною, известны всем, — сказал он, — они будут принадлежать истории. Я обязан был упомянуть вам о них, чтобы вы поняли необходимость хранить в тайне свою национальность.

— Меня предупреждали об этом, — отвечал молодой англичанин таким горестным тоном, что сердце Сердара дрогнуло. — Не зная еще грустного факта смерти отца Рамы-Модели, который губит все мои надежды, я оставил последнего при убеждении, что я француз. Мать моя, впрочем, принадлежит к этой нации.

— Говорите, я слушаю вас, — сказал Сердар, в высшей степени заинтригованный этими словами.

— Увы! Я сильно опасаюсь, что преодолел эти две тысячи миль только для того, чтобы убедиться, что вы ничего не можете сделать для меня.

Он остановился на минуту, подавленный охватившим его волнением, но тотчас же продолжал:

— Достаточно одного слова, чтобы вы все поняли: меня зовут Эдуард Кемпбелл, я сын коменданта Хардвара.

Внезапный удар молнии поразил бы Сердара меньше, чем это неожиданное сообщение, и выражение благосклонного интереса, которое было на его лице, мгновенно исчезло.

— Что нужно от меня сыну майора Кемпбелла? — медленно и с расстановкой спросил он.

— Англия отказывается защищать Верхнюю Бенгалию, — пролепетал молодой человек так тихо, что Сердар еле расслышал его. — Крепость Хардвар должна скоро объявить о капитуляции. Я знаю, какая страшная участь ждет гарнизон, и явился поэтому просить вас, как просят милости у Бога, как можно просить единственного человека, который пользуется теперь властью в Индии, спасти моего несчастного отца.

И, с жаром произнеся эти слова, сын майора упал на колени перед Сердаром. И среди тишины, наступившей за этим разговором, раздались надрывающие душу рыдания. Молодой человек плакал… он чувствовал, что его отец осужден.

Сердар едва не ответил громким криком негодования на просьбу спасти человека, который так позорно запятнал себя кровью Индии, что даже наиболее патриотически настроенные газеты Лондона не пытались защищать его. Две тысячи человек, словно стадо баранов пригнанных на эспланаду Хардвара и подставленных под картечь двух артиллерийских батарей, которые стреляли до тех пор, пока не замер последний жалобный вздох, представились ему в эту минуту… Он увидел перед собой кровавые призраки, требующие мести или по крайней мере правосудия, и, вспомнив палача, едва не осыпал жестокими словами его невинного сына.

Страшная это была трагедия в Хардвар-Сикри и, несмотря на безумство, до которого дошли англичане, требовавшие в эти злосчастные дни избиения индусов целыми толпами, многие члены парламента навсегда заслужили себе уважение тем, что добивались наказания виновных. Два селения, в которых жили преимущественно отцы, матери и семьи сипаев, виновных в том, что они прибегли к оружию для поддержания восстановленного трона своего прежнего властителя в Дели, были окружены небольшим гарнизоном Хардвара, и старики, жены, молодые люди, дети были расстреляны за то, что их отцы, сыновья и мужья примкнули к восстанию. Свидетели, присутствовавшие при этом, рассказывают, что в то время как капитан Максвелл командовал расстрелом, гробовое молчание, царившее кругом, нарушалось только плачем грудных детей, лежащих возле своих матерей.

Понятно, что преступление подобного рода не могло не вызвать негодования и жажды мести во всех кастах Индии. Все, у кого кто-либо из родных попал в эту ужасную бойню, дали клятву убивать всякого англичанина, который попадется им в руки. Догадайся только в эту минуту Рама-Модели, что перед ним сын коменданта Хардвара, — и молодого человека не спасли бы ни присутствие Сердара, ни юношеский возраст.

Нана-Сахиб сразу после ужасной трагедии направил главный корпус войска для осады крепости, и теперь с минуты на минуту все ждали, когда голод заставит ее сдаться.

Тронутый молодостью и глубоким горем своего собеседника, Сердар не хотел усугублять его отчаяния лишними жестокими словами.

— Будьте уверены, — сказал он после нескольких минут размышления, — что пожелай я даже удовлетворить вашу просьбу, и тогда мне было бы невозможно избавить коменданта Хардвара от правосудия индусов. Здесь не помогут ни власть, ни влияние самого Нана-Сахиба.

— Ах, если бы вы знали моего отца, — произнес молодой человек, заливаясь слезами, — если бы вы знали, как он добр и человечен, вы не обвинили бы его в таком бессовестном поступке.

— Не я обвиняю его, а вся Индия, все те, кто присутствовал при этой ужасной трагедии. К тому же отец ваш был старшим комендантом, и ничто не могло произойти без его приказания… Факты свидетельствуют против него.

— Я чувствую, что бесполезно убеждать вас и просить.

И, подняв руки к небу, несчастный воскликнул:

— О, бедная Мэри, милая сестра моя!.. Что скажешь ты, когда узнаешь, что наш отец погиб безвозвратно.

Эти слова были произнесены с выражением такого глубокого горя и отчаяния, что Сердар почувствовал себя растроганным до слез; но он не хотел и не мог ничего сделать, а потому ограничился только тем, что пожал плечами.

Рама-Модели не понимал ни одного слова по-французски, но название города Хардвара, несколько раз повторяемое во время разговора, в высшей степени возбудило его любопытство. Он с напряженным вниманием следил за обоими собеседниками, надеясь по лицам узнать тайну их разговора. Он был далек от того, чтобы подозревать об истинном смысле происходящей перед ним сцены, хотя отчаянный вид молодого человека заставлял его догадываться о важном ее значении; настоящий смысл открылся ему гораздо позже, когда Сердар нашел возможным рассказать ему обо всем, не подвергая никого опасности.

Оборот, с самого начала принятый разговором, отдалил ответ на вопрос, который так заинтриговал Сердара. В предыдущем разговоре молодой англичанин никак не мог найти случая сообщить Сердару, как и каким образом он прибыл сюда, а потом, разумеется, должен был вернуться к этому, прощаясь с ним.

— Мне теперь ничего больше не остается, — сказал он, — как передать вам небольшую вещицу, доверенную мне нашим общим другом. Она должна была привести меня к вам в том случае, если бы вы отказались меня принять.

— Вы говорите, вероятно, о господине Робервале, — прервал его Сердар. — Действительно, нет другой рекомендации, которая имела бы равное значение для меня. Надо полагать, вы не объяснили ему цели вашего посещения, иначе он сам понял бы его бесполезность.

— Я не знаю человека, о котором вы говорите. Друга, который посоветовал мне прибегнуть к вам как к единственному лицу, способному спасти моего отца, зовут сэр Джон Ингрэм. Он член английского парламента.

Наступила очередь молодого человека удивляться эффекту, произведенному его словами. Не успел он произнести это имя, как Сердар побледнел и в течение нескольких минут не мог под влиянием сильного волнения произнести ни одного слова. Но жизнь, полная приключений, которую он вел в течение стольких лет, научила его управлять своими чувствами, а потому он вскоре вернул себе обычное хладнокровие.

— Сэр Джон Ингрэм! — повторил он несколько раз. — Да, имя это слишком глубоко запечатлелось в моем сердце, чтобы я забыл его.

Затем на несколько минут он погрузился в далекое прошлое, пробуждавшее в нем, по-видимому, тяжелые воспоминания. Лоб его покрылся каплями пота, и время от времени он вытирал его лихорадочно дрожащей рукой.

Смущенный, испуганный переменой в лице своего собеседника, молодой англичанин не смел говорить и ждал, когда Сердар продолжит начатый разговор.

Скоро последний поднял голову и сказал:

— Простите, пожалуйста! Вы еще слишком молоды и не понимаете, что значит в несколько минут пережить прошлое, полное страданий и тяжелых испытаний… но все прошло, и мы можем продолжать… Вы сказали, что вам поручили передать мне…

— Одну вещь, — отвечал Эдуард Кемпбелл, подавая ему маленький сафьяновый мешочек.

Сердар поспешно открыл его и, внимательно осмотрев то, что в нем было, сказал тихо, как бы про себя:

— Я так и думал!

В ящичке находилась половина лорнета, а внизу под ним пергаментная ленточка и на ней одно слово, написанное знакомой ему рукой «Memento!», что означает «Помни!»

— Эдуард Кемпбелл, — торжественным голосом сказал Сердар, — поблагодарите сэра Джона Ингрэма за то, что ему пришла в голову мысль пробудить священное воспоминание… воспоминание, ради которого я ни в чем не могу ему отказать. Клянусь честью, что я сделаю все, что только в человеческих силах, чтобы спасти вашего отца.

Безумный крик радости был ответом на эти слова, и молодой англичанин бросился к ногам Сердара, смеясь, плача, жестикулируя, как безумный, и целуя его колени.

— Полно, успокойтесь, — сказал Сердар, подымая его, — приберегите вашу благодарность для сэра Джона Ингрэма. Только ему одному вы будете обязаны жизнью своего отца, если мне удастся спасти его. Я возвращаю свой долг и не желаю никакой благодарности от вас. Я, напротив, должен благодарить вас за то, что вы доставили мне случай расплатиться. Позже вы поймете мои слова, теперь же я ничего больше не могу вам сказать. Слушайте меня внимательно. Вы отправитесь со мной, потому что вам в руки я передам свой выкуп, то есть вашего отца.

— Я не один. Моя младшая сестра Мэри была так мужественна, что решилась сопровождать меня и теперь ждет на французском пакетботе.

— Тем лучше… чем больше будет наш караван, тем легче скроем мы наши намерения. Вы должны в точности следовать всем моим инструкциям. Возвращайтесь на «Эриманту», которая завтра продолжит свой путь к Пондишери, подождите меня в этом городе, куда я прибуду самое позднее недели через две. Никто не должен подозревать, что вы родственники коменданта Хардвара, поэтому вы должны назваться именем вашей матери, француженки, — так, кажется, вы сказали?

— Это уже сделано… Сэр Джон, наш покровитель, прекрасно понял, что мы не можем пробраться в Индию в самый разгар восстания ни под видом англичан, ни под видом детей майора Кемпбелла, который благодаря последним событиям приобрел незаслуженную, я в этом уверен, репутацию. Мы записались поэтому в книге для пассажиров «Эриманты» под именем нашей матери.

— Которую зовут?

— Де Монмор-Монморен.

— Вы сын Дианы де Монмор-Монморен! — воскликнул Сердар, прижав руку к груди, как бы опасаясь, что сердце его разорвется.

— Нашу мать действительно зовут Дианой… Откуда вам это известно?

— Не спрашивайте меня, умоляю вас… Я не могу отвечать вам.

Подняв затем руки к небу, он с невыразимым восторгом воскликнул:

— О, провидение! Тот, кто отрицает тебя, никогда не имел случая познать мудрость твоих непостижимых велений.

Повернувшись затем к молодому человеку, он долго и пристально смотрел на него.

— Как он походит на нее, — говорил он себе, — да, это ее черты, ее прелестный рот, большие нежные глаза, открытое и чистое выражение лица, на котором никогда не промелькнуло и тени дурной мысли… А я ничего не знал!.. Вот уже двадцать лет как я покинул Францию… всеми проклинаемый… изгнанный, как прокаженный… Ах! Я уверен, что она никогда не обвиняла меня… И у нее уже такие большие дети! Сколько тебе лет, Эдуард?

— Восемнадцать.

— А твоей сестре? — продолжал Сердар, не замечая, что он говорит «ты» молодому человеку. В голосе его теперь было слышно столько нежности, что последнего это не оскорбило.

— Мэри нет еще и четырнадцати лет.

— Да, верно… Ты говорил мне, кажется, что отец не способен на такие вещи, как избиение в Хардваре? Теперь я верю тебе, я слишком хорошо знаю Диану и ее благородные чувства, она не согласилась бы сделаться женой человека, способного на такую жестокость. Я не только спасу твоего отца, но возьму его под свою защиту; я докажу его невиновность перед лицом всех людей, а когда Срахдана говорит: «Это так!», никто не осмелится опровергать его слова… Благодарю Тебя, мой Боже! Твое милосердие и справедливость будут мне наградой за тяжелые часы испытаний.

Только что пережитые волнения слишком сильно подействовали на Сердара; ему необходимо было успокоиться, подышать свежим воздухом, и он вышел, не обращая внимания на зловещие завывания шакалов и рычание пантер, которые время от времени раздавались поблизости от башни, и принялся ходить взад и вперед по небольшому лужку перед самым зданием, погрузившись в воспоминания и совершенно забыв об опасности. Эти размышления были прерваны Рамой-Модели, который подошел к Сердару и, притронувшись к его руке, почтительно, но твердым голосом сказал:

— Сахиб, часы бегут, время не ждет, Боб Барнет нуждается, быть может, в нашей помощи. Здесь, в горах, мы не можем оставаться до утра, иначе нас окружат со всех сторон. Следует немедленно принять какое-то решение, мы не можем терять ни минуты.

— Ты прав, Рама, — отвечал Сердар, — долг прежде всего. Какой у меня сегодня необыкновенный день! Позже ты все узнаешь, я ничего не хочу скрывать от своего лучшего и преданнейшего друга.

Они вошли в башню, и Сердар передал молодому англичанину свои последние инструкции. Но как изменился тон его речи! Это был нежный и любящий голос близкого человека.

Решено было, что молодой Шива-Томби, брат Рамы, должен сопровождать Эдуарда в качестве спутника и проводника и не расставаться с ним. Повторив ему несколько раз, чтобы он самым тщательным образом заботился о брате и сестре во время переезда с Цейлона в Пондишери, Сердар, поглощенный важными планами, которым он посвятил свою жизнь, объявил мнимому графу Эдуарду де Монмор-Монморену, что им пора расстаться.

Вместо того, чтобы пожать ему руку как человеку, с которым он только что познакомился, Сердар протянул ему обе руки, и молодой человек с жаром бросился в его объятия.

— До свидания, дитя мое! — сказал авантюрист растроганным голосом. — До свидания в Пондишери…

Сердар и Рама-Модели проводили Эдуарда и Шиву-Томби до первых возделанных полей, чтобы защитить их в случае неожиданного нападения. Дойдя до большой дороги из Пуант-де-Галля в Канди, где больше нечего было бояться встреч с хищниками, они простились с ними и поспешно направились к озеру Пантер, чтобы оттуда вместе с Нариндрой и Сами идти на поиски генерала.

IV

Судьба Барнета. — Охота в джунглях. — Грот. — Нападение носорога. — Бесполезные призывы. — Битва Ауджали в джунглях. — Спасен!

ПОКА СЕРДАР И РАМА-МОДЕЛИ, НИСКОЛЬКО не беспокоясь об опасных гостях, с которыми они могли встретиться, взбираются по крутым склонам Соманта-Кунта, мы вернемся немного назад, чтобы узнать, какие важные обстоятельства могли столь долго удерживать Боба Барнета вдали от его друзей.

Как ни был беззаботен генерал, он все же не мог причинить столько беспокойства другим, и мы вскоре увидим, что без чужой помощи он не сумел бы выйти из того положения, в которое он, сам того не желая, поставил себя.

Получив от Сердара разрешение поохотиться несколько часов, он отправился с твердым намерением не преследовать таких крупных животных, как буйволы, вепри, олени, которые могли завлечь его очень далеко, а убить только пару-другую индюшек, чтобы внести некоторое разнообразие в ежедневное меню, которое, как известно, состояло из рисовых лепешек и кофе, подслащенного тростниковым сиропом. Пища такого рода, говорил генерал, пригодна только для птиц или индусов.

Будучи опытным охотником, которому достаточно войти в джунгли, чтобы по расположению местности, а также качеству и обилию растительности понять, с какой дичью ему придется иметь дело, он тотчас же обратил внимание на расстилавшийся перед ним ковер водяных мхов и тростников, которые всегда указывают на присутствие болота. Со свойственной ему проницательностью он тотчас же сказал себе, что раз это болото, то здесь, следовательно, не может не обитать водяная дичь; довольный пришедшим ему в голову рассуждением, он мысленно представил себе полдюжины чирков и столько же жирных бекасов, приготовленных на вертеле для ужина.

Этот сладкий гастрономический мираж нетрудно было превратить в действительность, так как среди болот Цейлона живет и питается много всякой крылатой дичи. Никто из туземных жителей не охотится на нее и не ест ее мяса, а потому немудрено, что она очень быстро размножается, так что достаточно нескольких выстрелов, чтобы добыть желаемое ее количество.

Увидев великолепного зайца, имевшего неосторожность вынырнуть из чащи в каких-нибудь тридцати шагах, Боб Барнет уложил его на землю с быстротой молнии и, положив в сумку, продолжал путь к намеченному им месту в глубине долины. В начале пути он то и дело встречал небольшие плато, которые значительно облегчали ему путь, но мало-помалу спуск становился все более и более крутым, и ему пришлось оставить в покое свой карабин, чтобы с помощью веток кустарников и стеблей бамбука удержаться от более быстрого, чем он желал, спуска в глубину долины. Насколько он мог видеть, перед ним расстилались огромные пространства лесов с густой листвой, которые шли волнообразно соответственно волнообразной поверхности почвы. Эти леса тянулись вплоть до прохода к Анурадхапуре, который заканчивался на востоке чем-то вроде цирка, окруженного недоступными лощинами.

Этот бассейн, который образует продолговатый параллелограмм, имеет ширину не более четырех-пяти миль, но тянется в длину на шестнадцать миль от Соманта-Кунта до развалин города Анурадхапуры, выстроенного у самого выхода этого огромного углубления земли, которое представляет собой как бы целое море зелени, окруженное почти вертикальными горами. Выйти из него можно было только через проход, о котором мы говорили, так как лощина, выбранная Барнетом для спуска, проходила по очень крутому склону.

Можно было подумать, будто природа преднамеренно устроила здесь убежище для хищных зверей, чтобы они могли жить и развиваться там, где человек не мог нарушить их покой. Вот почему здесь всегда было любимым местом пребывания тигров, леопардов, черных пантер; отсюда взбирались они ночью по крутым склонам и рассыпались группами по окрестностям, чтобы взять дань со стад туземцев, когда почему-либо им не благоприятствовала охота на оленей, вепрей и таких мелких животных, как зайцы, дикие козы и так далее. Здесь водились также большие стада диких слонов, владения которых тянулись до озера Кенделле в провинции Тринкомали. Можно было здесь встретить несколько пар больших индийских носорогов, предки которых жили по всей Азии в конце третичной эпохи; в настоящее время они вымирают, но не в результате охоты на них человека, а из-за изменившихся условий жизни. Однако в то время ничто не мешало им свободно жить и размножаться в джунглях и уединенных местах Индии и Цейлона.

Это было то самое место, относительно которого никто не мог похвастаться, что прошел его вдоль и поперек, и откуда, по словам Рамы-Модели, не вернулся ни один охотник; именно сюда отправился Барнет ради своего любимого развлечения. После двух часов невероятных усилий и упражнений, достойных акробата, генерал спустился наконец в глубину долины.

— God blass me! — воскликнул он, подняв голову, чтобы рассмотреть пройденный им путь. — Как же я поднимусь теперь наверх?

Но он недолго думал над этим и поспешил к болоту, которое заметил еще с вершины плато. Болото было окружено ротангом и бамбуком, что давало ему возможность пробраться туда, не обратив на себя внимания болотных жителей.

Первый взгляд, брошенный им сквозь листву растений, привел его в неописуемый восторг… Стаи чирков, ржанок, водяных курочек забавлялись в воде и щипали болотную траву, не подозревая о его присутствии… Но… какая радость для гурмана! В одном из уголков болота спокойно отдыхала довольная своей сытостью стая исполинских уток, которых за их вкусное, сочное мясо прозвали в Индии брахманскими утками.

Дрожа от волнения, как охотник-новичок, Боб Барнет поспешил зарядить свой карабин дробью номер 3, считая ее достаточной ввиду небольшого расстояния, не более тридцати-сорока метров от того места, где находились его жертвы. Примостившись на земле таким образом, чтобы можно было стрелять в горизонтальном направлении, он прицелился в самую гущу стаи. Из воды виднелись только головы и шеи уток, которые были настолько неподвижны, что их можно было принять за верхушки кольев, погруженных в тину.

Он выстрелил и — удивительная вещь! — птицы, никогда, вероятно, не слышавшие ружейного выстрела и принявшие его за гром, который часто бывает на Цейлоне, где редкие день проходит без грозы, ни на секунду не поднялись с болота, чтобы искать себе убежище в другом месте, а повернули головы сначала в одну, а затем в другую сторону, не выказывая при этом особенного беспокойства.

Совсем по-иному они отреагировали, когда Барнет, раздвинув листву, чтобы посмотреть на результаты своего выстрела, показался вдруг на берегу болота. Оглушительный шум крыльев и разных голосов встретил его появление, и все птицы, как большие, так и малые, мгновенно поднялись в воздух и перелетели за сто метров от того места, где они сидели перед этим.

Боб торжествовал: после их отлета на поверхности воды плавали семь трупов брахманских уток, а три раненых птицы барахтались в траве, куда они еле добрались после тщетных попыток улететь. Добить раненых и поднять убитых было делом нескольких минут, так как болото не было глубоко в этом месте. Заяц и десять исполинских уток представляли порядочный груз для Барнета. Он боялся, что не будет в состоянии подняться на Соманта-Кунта со всей этой дичью, а потому испустил глубокий вздох сожаления при мысли о том, что вынужден будет оставить часть этих прекрасных птиц. Тут у него мелькнула неожиданная мысль: солнце стояло еще очень высоко на горизонте, а гимнастические упражнения, которым он предавался недавно, развили в нем сильный аппетит; желудок его давным-давно уже позабыл об утренних рисовых лепешках. Он сообразил, что, поджарив хотя бы две из этих превосходных уток, он сразу же отправит их в свой желудок и будет избавлен от печальной необходимости или бросить их здесь, или нести на своих плечах.

Не успела у Барнета мелькнуть эта мысль, как он тотчас же принялся за ее исполнение. Прежде всего он занялся выбором места, вполне соответствующего такой деликатной гастрономической операции. Связав с помощью сухой лианы убитую им дичь, он отправился вдоль подошвы горы, пока не увидел наконец нечто вроде грота, который тянулся между двумя скалами, точно выточенными рукой человека. Барнет вошел в грот и сделал несколько шагов вперед, не выпуская из рук карабина, чтобы удостовериться, не служит ли этот грот дневным убежищем какой-нибудь пантере; потолок на протяжении двадцати метров имел одинаковую высоту, а затем сразу опускался, и грот заканчивался узким туннелем высотой в один метр и длиной четыре-пять метров.

Когда глаза привыкли к темноте, он убедился, что в гроте нет ни одного животного; хищные звери обычно предпочитают кусты среди чащи леса и избегают пустынных убежищ в скалах. Он вернулся ко входу в грот и, приготовив костер из сухих веток, разжег его, а затем ощипал и выпотрошил уток, которые показались ему наиболее нежными и молодыми. Проткнув их деревянным прутом, он повесил птиц над огнем на двух палках из бурао с вилообразными концами.

Утки, всю жизнь потреблявшие обильную пишу, были покрыты порядочным слоем жира цвета свежего масла, так что на них приятно было смотреть. Они медленно румянились над огнем под наблюдением Барнета, который внимательно следил за ними, облизываясь в ожидании вкусного обеда. В первый раз с тех пор как знаменитый генерал ступил на остров Цейлон, он намеревался есть, как подобает христианину, и забыть на время воздушные лепешки — плоды кулинарного искусства Нариндры.

Но вот наступил важный момент, который искусный повар должен уловить с быстротой молнии, чтобы не дать огню испортить свое произведение, и Барнет, успевший сорвать по дороге несколько лимонов, принялся с наслаждением выжимать сок из них на кожицу уток, которая стала мало-помалу покрываться маленькими пузырьками, без которых, по словам Бриллья-Саварена, нет удачного жаркого. Вдруг со стороны леса послышался необычайный шум, который сразу отвлек внимание Барнета от совершаемой им операции. Было ясно, что сухие ветки и кустарники ломаются и трещат под чьими-то тяжелыми шагами.

Но прежде чем Барнет успел подумать о том, что ему делать, шум послышался еще ближе, и огромный носорог показался между двумя скалами, которые вели ко входу в грот, где генерал устроился с целью избежать сквозного ветра, чтобы тот, раздувая огонь, не мешал ему заниматься своей операцией.

Эта предосторожность, служившая доказательством его редкого кулинарного искусства, погубила его; стоя на краю небольшой площадки, предшествующей гроту, он не мог никуда бежать, когда показалось страшное животное.

Но авантюрист был храбр и уже сотни раз имел случай доказать свою отвагу, а потому, несмотря на дрожь ужаса, пробежавшую по всему его телу при этом внезапном появлении, нисколько не потерял головы. Результатом этого хладнокровия была мысль о том, что его ждет неминуемая гибель.

Он поспешно бросился к карабину, лежавшему в нескольких шагах от него, и, с быстротой молнии заменив заряд дроби конической пулей, кинулся к гроту и в два прыжка очутился внутри него.

Носорог был удивлен не меньше Барнета, увидев незнакомое существо, которое преграждало ему путь в его собственное жилище; он колебался несколько секунд, не зная, на что ему решиться, и вдруг, испустив оглушительный рев и опустив вниз голову, бросился вперед. Но Боб Барнет, заранее предвидевший эту атаку, поспешил к узкому туннелю, которым заканчивался грот и куда не мог проникнуть его колоссальных размеров враг. Вынужденный, к несчастью, пробираться туда ползком, он уронил свой карабин и не успел поднять его, как враг был уже рядом. Добравшись до глубины туннеля, он обернулся и не смог сдержать крик ужаса: голова свирепого животного, почти целиком проникнувшая в отверстие, находилась всего в пятидесяти сантиметрах от него, а у него не было другого оружия, кроме револьвера, которым он не решался воспользоваться.

Носорог — самое глупое животное в мире. Просунув свою голову в углубление, он никак не мог понять, что его тело не в состоянии туда пройти, и несколько часов подряд оставался в том же положении, пытаясь протиснуться в туннель и беснуясь оттого, что не может ухватить добычу, находящуюся так близко возле него.

Боб мог бы положить конец этому, сделав несколько выстрелов из револьвера, который по своему калибру должен был произвести на носорога известное действие, но не успел он этого подумать, как в ту же минуту снова опустил оружие. Ему сразу пришло в голову, что пуля, безвредная для всех частей тела колосса, могла убить его на месте, проникнув через глаз в область мозга, и как же ужасно тогда будет его положение! Попав в засаду в узкий туннель, где он едва мог повернуться из-за проникшей туда огромной массы в несколько тонн, которую он не в силах будет вытолкнуть обратно, он вынужден будет ждать голодной смерти, окруженный гнилыми испарениями разлагающегося тела. Настоящее же положение давало ему некоторый шанс на спасение, и даже довольно верный: носорог мог устать, да, наконец, и голод, укрощающий самых свирепых животных, должен был рано или поздно выгнать его на пастбище.

Барнет находился в таком положении, когда даже самые храбрые теряют голову. Согнувшийся вдвое в этом каменном убежище, оглушенный ревом бессильной злобы колоссального противника, он задыхался, кроме того, от тошнотворного запаха, который при каждом вздохе животного заполнял узкое пространство.

Надо сознаться, однако, что энергичный янки с редким героизмом переносил постигшую его судьбу. Когда он убедился в том, что стены его тюрьмы настолько прочны, что могут противостоять всем усилиям атакующего, к нему вернулось его обычное присутствие духа, и надежда снова поселилась в его сердце. Он слишком хорошо знал Сердара и других своих спутников и был уверен, что они явятся к нему на помощь.

Случись это происшествие часом позже, когда он, подкрепившись, готовился бы к обратному путешествию, он мог бы по крайней мере воспользоваться приготовленным вкусным обедом, но злому року угодно было лишить его даже этого гастрономического утешения. Он не мог, разумеется, спокойно думать о двух утках, которых он так прекрасно зажарил и не успел съесть.

— Ах, капитан Максвелл! Капитан Максвелл! — бормотал время от времени храбрый генерал. — Еще один пункт на дебете… Боюсь, что при встрече со мной вы никогда не будете в состоянии расплатиться по моему счету.

И он продолжал мысленно подводить итоги своей бухгалтерской книги.

— Плюс… две утки, поджаренные в самый раз — результаты моей охоты, погибшие по вине господина Максвелла… Плюс несколько часов в глубине этой дыры с носорогом за спиной… по вине того же лица… Что ж, я нисколько не преувеличиваю, — говорил Боб Барнет, продолжая свои рассуждения, которым он мог предаваться на свободе. — Не возьми этот негодяй Максвелл в плен аудского раджу и не выгони он меня при этом из дворца, не было бы и восстания для восстановления раджи; не будь восстания, я не поступил бы на службу к Нана-Сахибу и Сердару из ненависти к англичанам; не поступи я на службу…

Бесполезно приводить дальше это бесконечное сплетение рассуждений относительно случившихся с ним несчастий, в которых великий начальник артиллерии раджи обвинял английского капитана, ненавистного ему человека. Когда он узнал, что в Хардвар-Сикри находится офицер с тем же именем (Максвеллы столь же распространены в Англии, как Дюраны и Бернары во Франции), который командует артиллерией, он воскликнул:

— Это мой молодчик, наверное!.. Только он может совершать такие подлости.

И даже не моргнув глазом, хотя дело совсем не относилось к нему, он прибавил и это к своему счету.

Носорог тем временем устал от принятого им неудобного положения и удалился на середину грота, где, вытянувшись во всю длину и положив морду между передними ногами, продолжал наблюдать за своим пленником.

Это существо, наделенное маленьким мозгом и почти совсем лишенное памяти, отличается удивительно изменчивым нравом, часто переходя от безумного, слепого гнева к полной апатии, а потому не было бы ничего удивительного, если бы он вдруг встал и пошел пастись в джунглях, не думая больше о враге, которого он час тому назад преследовал с таким ожесточением.

Но этой драме не была суждена столь мирная развязка. Наступила ночь, не принеся никаких изменений в положении обоих противников; в гроте царила полная тьма, и хотя Боб Барнет ясно слышал ровный храп колосса, он не смел воспользоваться его сном для побега, ибо в случае неудачи его ждала верная смерть. Он, пожалуй, не прочь был бы рискнуть, не будь уверен, что не пройдет и ночи, как к нему уже явятся на помощь, и что во всяком случае враг его, наделенный значительным аппетитом, как все животные этого рода, выйдет с пробуждением дня на пастбище.

Взошла луна и осветила своими бледными лучами вход в пещеру; в ту же минуту носорог вдруг поднялся, выказывая все признаки страшного беспокойства, и принялся ходить взад и вперед с видимым волнением, стараясь удержать одолевавшую его зевоту, которая у этого животного всегда служит предвестником сильного взрыва гнева. Барнет с удивлением спрашивал себя о причине такой внезапной перемены, когда на довольно близком расстоянии от грота раздался вдруг громкий и звучный крик, на который носорог отвечал злобным ворчанием, не выходя из грота. Кто был этот новый враг, который навел на него такой страх, что он боялся выйти из грота и вступить с ним в бой?

Новый крик, полный гнева, на этот раз раздался почти у самого входа, и в бледных лучах луны, пробивавшихся среди двух скал перед входом в пещеру, показались очертания посланника Сердара.

Барнет, придвинувшийся к самому краю туннеля, который служил ему убежищем, сразу узнал его.

— Ко мне, Ауджали, ко мне! — крикнул он.

Услышав звуки знакомого голоса, слон бросился в грот, подняв кверху хобот и испуская воинственные крики. Он направился прямо к носорогу, который ждал его, съежившись в углу, не вызывая на бой, но и не убегая от него. Страшное зрелище представляли эти животные, полные одинаковой злобы и ярости.

Когда Ауджали подошел к носорогу, последний опустил голову и бросился в сторону, чтобы избежать натиска могущественного противника, но затем с необычайной быстротой повернулся к нему, пробуя всадить ему в живот свой ужасный рог. Слон-новичок попался бы на это, но Ауджали был старый боец, которого начальник королевских дрессировщиков в Майсуре обучил всевозможным видам спорта и борьбы; сколько раз уже на больших празднествах, устраиваемых раджой, мерился он силами с животными такого же рода, как и сегодняшний его враг, а потому ему прекрасно был известен единственный способ, к которому всегда прибегает носорог. Он с такой же быстротой, как и его противник, сделал пол-оборота и повернулся к нему своей неуязвимой грудью, пытаясь схватить его хоботом за рог, но носорог ловко увернулся от него и, повернув направо, попробовал снова нанести ему удар в живот. Это погубило его… Слон, повернув в противоположную сторону и не стараясь больше схватить его за рога, нанес ему такой сильный удар задними ногами, что тот отскочил к скалам и растянулся там. Не успел еще побежденный подняться, как Ауджали подбежал к нему и клыками пригвоздил его к земле. Рассвирепев окончательно, он топтал ногами его тело, ломал кости, разрывал мясо и кожу своего врага, пока последний не превратился в безжизненную и бесформенную массу.

Боб Барнет, вышедший наконец из своей тюрьмы, пробовал успокоить его ласковыми словами; это удалось ему только после продолжительных усилий, до того было возбуждено битвой это обычно доброе и приветливое животное. Слон совершил новый подвиг, и не из самых ничтожных, который должен был пополнить длинный список услуг, оказанных этим благородным животным своим хозяевам или, вернее, друзьям… Последнее выражение мы находим вполне уместным, ибо человек во всем мире не найдет более преданного и верного себе существа, чем слон.

V

Ночное видение. — Ужас Сами. — Засада. — Английский шпион. — Пленники. — Военный суд. — Таинственное предупреждение. — Приговорены к повешению. — Последние часы Барнета. — Общество Духов Вод. — Завещание янки.

НЕ ПРОШЛО И ЧАСУ, КАК БОБ БАРНЕТ, сидя на шее Ауджали, для которого взбираться на самые крутые склоны было детской забавой, въезжал на плато озера Пантер в ту самую минуту, когда туда же подходили Сердар и Рама-Модели. У Сердара не хватило духу делать упреки своему другу после того, как он выслушал рассказ Боба; он был слишком счастлив, что вернулся его друг, которого он считал потерянным, и что Ауджали проявил столько смекалки в этом приключении.

— Теперь, когда мы снова вместе, — сказал он своим товарищам, — и нас ничто больше не задерживает здесь, мы должны подумать о том, чтобы не попасть в западню, которую англичане собираются нам расставить, о чем, к счастью, вовремя предупредили Раму.

— Что случилось? — спросил Барнет.

— То, чего мы должны были ждать, — ответил Сердар. — Английские власти Калькутты донесли о нас губернатору Цейлона, и последний собирается оцепить нас завтра на рассвете туземными войсками. Он очень ошибается, надеясь так легко захватить нас.

В эту минуту молодой Сами испустил крик ужаса; он стоял как окаменелый, с испуганным взглядом, протянув руки в сторону кустарников, которые росли по склону лощины, и не мог произнести ни единого слова, а между тем он был храбрый малый, иначе Сердар не принял бы его к себе.

— Что там такое? — спросил Сердар, более удивленный, чем встревоженный.

— Ну же, говори! — сказал Нариндра, тряся его за плечо.

— Там… там… ракшаса… — еле пролепетал бедняга.

В Индии, где вера в привидения и призраки умерших мешает спать ночью людям низкой касты, как правило, очень суеверным, ракшаса играет почти такую же роль, какую играл в средние века волк-оборотень в деревнях Франции. Но так как индусы имеют гораздо более богатое воображение, то ракшаса во много раз превосходит своего западного собрата; он не только бродит каждую ночь, нарушая покой людей, но принимает образы самых фантастических чудовищ и животных и крадет для своего пропитания трупы умерших. Кроме того, он может менять свое тело на тело другого человека, принуждая его бродить по джунглям в образе шакала, волка, змеи, а сам в это время, чтобы отдохнуть от бродячей жизни, принимает вид своей жертвы и селится в жилище несчастного вместе с его женой и детьми.

Верования эти разделяются всеми индусами, и лишь немногие представители высших классов достаточно благоразумны, чтобы отказаться от этого суеверия.

— Ракшаса существует только в твоем бедном мозгу, — отвечал Нариндра, направляясь к чаще кустов и деревьев, указанных Сами.

Маратх, будучи человеком трезвого рассудка и сильной воли, благодаря постоянному общению с Сердаром успел избавиться от глупых суеверий своей страны. Обойдя кусты и тщательно осмотрев все крутом, он вернулся через несколько минут и сказал:

— Там ничего нет… Тебе хочется спать, мой бедный Сами, ты вздремнул, и тебе что-нибудь привиделось во сне.

— Я не спал, Нариндра, — отвечал твердым, уверенным тоном молодой человек. — Сахиб рассказывал мастеру Барнету, что губернатор Цейлона хочет оцепить горы своими сипаями, когда ветки вон того кустарника раздвинулись и чудовищная голова, покрытая белыми полосами, показалась передо мной так же ясно, как я вижу тебя, Нариндра… Я не мог удержать крика, который ты услышал, и голова так же быстро исчезла, как и появилась.

Сердар стоял задумавшись и не произнес ни слова во время этого разговора.

— Не покрывают ли белыми полосами свое лицо в некоторых случаях поклонники Кали, богини крови? — спросил он Раму-Модели, внимательно выслушав объяснение Сами.

— Да, покрывают, — ответил заговорщик пантер дрожащим голосом, потому что он, подобно своим соотечественникам, верил в привидения.

— В таком случае, — продолжал Сердар, не замечая, по-видимому, волнения Рамы, — если Сами видел действительно такую фигуру в кустах, это наверное был один из этих негодяев, которые только одни из всех индусов согласились предать своих братьев и служить англичанам в качестве шпионов.

— Сахиб ошибается. Никто из них не посмеет так близко подойти к Срахдане, особенно в такое время, когда луна освещает это плато, где светло, как днем… Сами видел ракшасу… Вот! Вот! — продолжал Рама сдавленным от страха голосом. — Смотри туда… Вон там!

Все глаза обратились в ту сторону, куда указывал Рама, и вскоре заметили среди группы карликовых пальм, находившихся в пятидесяти метрах от них, на покатости плато странную фигуру, всю испещренную белыми полосами, выделывающую разные гримасы и как бы с вызовом поглядывающую на авантюристов.

Сердар с быстротой молнии прицелился и, выстрелив, спокойно опустил свой карабин и сказал:

— Человек это или дьявол, но он получил то, что ему следует.

Несмотря на то, что страх приковал его к месту, Рама не мог удержаться от жеста, выражающего недоверие, и шепнул на ухо Сами, который стоял, прижавшись к нему:

— Это ракшаса, и пули не повредят ему.

В это время Нариндра, который бросился посмотреть, в чем дело, крикнул с яростью и в то же время разочарованием:

— Опять ничего!

— Быть не может! — воскликнул Сердар, переставший понимать что-либо, И он в сопровождении Боба Барнета бросился к маратху, который бегал по соседним рощам, забыв об осторожности.

Было полнолуние. Свет луны заливал всю верхушку Соманта-Кунта, и на том склоне, который был обращен к Пуант-де-Галлю, их не могли заметить с Королевского форта, но достаточно было небольшой зрительной трубки, чтобы с точностью определить место, где они находились.

— Плохо кончится все это, — вздохнул Рама, который вместе с молодым Сами предусмотрительно укрылся под Ауджали. — Стрелять в ракшасу! Никто, даже самый могущественный человек в мире не должен шутить со злыми духами.

В ту минуту, когда двое белых и Нариндра собирались уже бросить свои поиски, они заметили вдруг, как из чащи бамбуков в каких-нибудь двадцати шагах от них выскочил голый туземец и побежал по направлению к равнине. Нариндра, увидевший его раньше других, бросился, не спрашивая ничьего совета, преследовать беглеца; спутники его пустились в свою очередь ему на помощь.

Это был, очевидно, шпион, а потому, с одной стороны, следовало захватить его и постараться добыть от него необходимые сведения относительно планов англичан; с другой же, пожалуй, напрасно было терять драгоценное время, чтобы получить лишь подтверждение того, что стало уже известно от Рамы-Модели. Эти мысли сразу пробежали в голове Сердара, но все случилось так быстро, что он, несмотря на свою обычную осторожность, не успел обдумать, какое решение будет более благоразумным.

Из-за этих колебаний он слишком поздно заметил ошибку Нариндры, чтобы исправить ее.

Последний поспешил отрезать путь беглецу и направить его в сторону своих спутников. Внимательный наблюдатель скоро заметил бы, что беглец, по-видимому, сам способствовал успеху этого плана. Он вдруг перестал спускаться по прямой линии, где ничто ему не преграждало путь, и, добежав до одного из нижних плато, описал нечто вроде полукруга, что привело его к тому месту, где множество кустарников, бамбуков и карликовых пальм должны были только мешать его быстрому бегу. Не успел он добежать до центра плато, как споткнулся и тяжело грохнулся на землю.

Нариндра, уже почти настигший туземца, торжествующе вскрикнул и, бросившись к нему, прижал его к земле в ожидании прихода своих спутников… Но в тот момент, когда те подбежали к нему, сцена сразу изменилась: из каждой рощицы, из каждой группы пальм, из-за каждого кустарника по знаку, данному пронзительным свистом, выступил сипай-сингал, вооруженный ружьем со штыком, и наши авантюристы, которые были без оружия — они оставили свои карабины на верхнем плато, — в одну минуту увидели себя окруженными отрядом в триста человек.

— Сдавайтесь, господа! — сказал английский офицер, стоявший посреди железного круга, образованного скрещенными штыками. — Вы сами видите, что сопротивление бесполезно.

Потеряв от удивления дар речи, обескураженные тем, что позволили заманить себя в такую ловушку, Сердар и его товарищи вынуждены были сознаться в своем бессилии.

— Кто из вас двоих тот, которого зовут Сердаром? — продолжал офицер, обращаясь к белым.

Сердару ничего не оставалось делать, как сыграть роль, достойную его, то есть продемонстрировать мужество, равное его репутации. Он сделал несколько шагов к офицеру и просто сказал ему:

— Этим именем меня привыкли звать индусы.

Англичанин несколько минут смотрел на него с любопытством, смешанным с удивлением, так как подвиги этого человека создали ему легендарную славу даже среди врагов.

— Вы мой пленник, — сказал он наконец, — дайте мне слово, что вы, находясь под моим надзором, не будете пытаться бежать, и я постараюсь смягчить данные мне суровые инструкции.

— А в случае отказа?

— Я буду вынужден приказать, чтобы вам связали руки.

— Хорошо, я даю вам слово.

— Прошу того же слова и у вас, — продолжал офицер, обращаясь к Бобу Барнету, — хотя не имею чести вас знать.

— Американский полковник Боб Барнет, — отвечал последний с гордостью, — бывший генерал на службе аудского раджи. Даю вам также слово.

— Хорошо, — сказал офицер, отвешивая поклон, — как и ваш товарищ, вы не будете связаны, находясь среди наших сипаев.

Что касается Нариндры, то по знаку командира отряда к нему подошли четыре человека и, обвязав индуса веревками, как колбасу, прикрепили его к длинной бамбуковой палке и в таком виде подняли его себе на плечи. По данному офицером знаку весь отряд двинулся по направлению к Пуант-де-Галлю, куда прибыл почти перед самым рассветом.

Пленников заключили в тюрьму Королевского форта и объявили им, что через несколько минут должно состояться заседание военного суда, на котором их будут судить. Преступление их очевидно: участие в бунте и измена королевской власти, а потому на основании закона об осадном положении, действующего с самого начала восстания в Индии и на Цейлоне, они подлежали суду, учрежденному для разбора дел, изъятых из общего судопроизводства. Этот закон повелевал судить и приводить в исполнение какой бы то ни было приговор в течение первых двух часов после его вынесения. Кроме того, закон гласил, что в случае необходимости «достаточно трех простых солдат под председательством одного старшего, чтобы состоялось заседание суда, имеющего право решать вопрос жизни или смерти каждого индуса, будь он бунтовщик или соучастник».

Таким-то образом Англия, устроив эту жестокую игру или, вернее, гнусное подобие правосудия, не постыдилась заявить, что ни один индус не был казнен без предварительного суда. Когда позже английские войска одержали победу и солдаты, утомленные резней, останавливались, чтобы сосчитать трупы, они устраивали затем военный суд и произносили приговор, которым узаконивали только что проведенную резню, присуждая к смерти двести или триста несчастных, уже переставших существовать.

Трудно довести до большего совершенства любовь к закону. Не думайте, пожалуйста, что мы преувеличиваем; эти факты и еще сотни других подтверждены самыми безупречными авторитетами: «в течение двух лет, уже по окончании революции, англичане наводняли кровью всю Индию, избивая стариков, женщин и детей с сознательным намерением оставить такие страшные воспоминания, чтобы раз и навсегда отбить у индусов охоту стремиться к восстановлению своей независимости».

Каким ужасным зверем может сделаться англо-саксонец, когда он боится что-нибудь потерять, — а он боялся на этот раз потерять Индию!

И подумать только, что эти люди в своих газетах осуждали французских солдат за жестокость в Тонкине[15] и других местах… Никогда французская армия не согласилась бы, даже в течение двадцати четырех часов после подавления восстания, выступать в роли палача, которую английская армия исполняла два года.

Пусть мирно покоится в пыли родной почвы прах сотен тысяч индусов! По ту сторону Афганистана постепенно надвигаются на быстрых лошадках донские и уральские казаки. Киргизские наездники и кочевники Туркестана проходят выучку под знаменами белого царя, и не пройдет и четверти столетия, как правосудие Божие, следующее за нашествием русских, отомстит за мертвых и покарает убийц.

Сердару не решились, однако, нанести оскорбление в лице суда из трех солдат, по уши начиненных виски; военный суд, перед которым он предстал вместе со своими спутниками через четверть часа после своего прибытия в Пуант-де-Галль, состоял из председательствующего генерала и ассистентов-офицеров: приговор был вынесен заранее, их судили только для проформы. Боб Барнет как американец протестовал против суда, учрежденного для дел, изъятых из общего судопроизводства, и потребовал, чтобы его выпустили на поруки. Ему фыркнули в лицо и объяснили, что такое военный суд… Он не впал в уныние и принялся доказывать свою неподсудность, прося отсрочки на две недели, чтобы иметь время…

— Бежать? — перебил его любивший пошутить генерал.

— Не упущу случая! — отвечал Барнет при общем смехе присутствующих.

Он потребовал затем адвоката, ему отказали; потребовал чтения протокола, ему сказали, что нашли бесполезным писать его; напомнил, что он иностранец, потребовал своего консула, испробовал, одним словом, все обходы судейской процедуры, с которыми познакомился в бытность свою ходатаем по делам, заставляя этим судей надрываться от смеха, и достиг лишь того, что его вместе с товарищами присудили к смертной казни через повешение на восходе солнца.

Чтобы не расстреливать, их судили как лиц гражданского ведомства, обвиненных в заговоре против государственного строя. По окончании суда им объявили, что ввиду скорости, с какой солнце восходит в этой стране, им остается всего десять минут для того, чтобы приготовиться дать отчет о своей жизни перед верховным судьей.

Сердар с улыбкой выслушал приговор, как будто это его совсем не касалось.

Когда осужденных привели в тюрьму, Боб Барнет продолжал суетиться по-прежнему. Он потребовал завтрак, который ему тотчас же подали и который он съел со своим обычным аппетитом. Затем он написал пять или шесть писем: одно Барнету-отцу, которого уведомлял, что по случаю восстания он лишился генеральского чина и будет повешен через семь с половиной минут; второе — капитану Максвеллу, сообщая ему, что к великому сожалению ему удастся свести с ним счеты только в долине Иосафата в день Страшного суда; отрезал пять или шесть прядей волос, разложил их по конвертам и передал одному из сторожей, чтобы тот немедленно снес их на почту.

Сердар тем временем спокойно ходил взад и вперед по камере, когда через решетчатое окно к ногам его упала крошечная записка; он поднял ее и быстро пробежал глазами. В ней было всего несколько слов:

Не бойся, ми здесь!

Духи Вод

Радостная улыбка осветила его лицо, но он сейчас же прогнал ее, не желая, чтобы кто-нибудь заметил это.

Название «Духи Вод» присвоили себе члены многочисленного тайного общества, приверженцы которого были рассыпаны по всей Индии и Цейлону и целью которого было стремление к ниспровержению власти чужеземцев в древней стране брахманов. Благодаря деятельности этого общества проявилось то единодушие, с которым в один и тот же день и час перешли индусы на сторону революции. Сердар был душой и руководителем этого общества еще до начала восстания и не переставал возглавлять его даже и теперь, хотя с осуществлением великого заговора узы, соединявшие всех членов, ослабели, ибо для успеха дела уже больше не нужно было проводить тайные собрания.

У них не было, разумеется, приверженцев среди местного населения — сингалов, так как между ними и членами общества существовала рознь на почве религиозной ненависти, возникшей после проведения буддистских реформ; но на Цейлоне имеется известное количество малабарских колонистов, составляющих третью часть всех жителей. Все они живут в городах, имеют профессии купцов, банкиров, судовладельцев, золотых и серебряных дел мастеров, кузнецов, токарей, резчиков, горшечников и так далее, а потому все города и преимущественно Пуант-де-Галль, Коломбо, Джафна почти исключительно населены индусами Малабарского и Коромандельского берегов.

Все они принадлежали к обществу Духов Вод, и вот что произошло после ареста Сердара и его двух спутников. Молодой Сами и Рама-Модели наблюдали за арестом с верхнего плато Соманта-Кунта, где они притаились в чаще бурао, готовясь каждую минуту бежать на спине Ауджали к долине Анурадхапура, если бы сингальские сипаи вздумали подняться на верхние склоны горы. Но потому ли, что об их присутствии не было известно, или их аресту придавали мало значения, офицер, командующий отрядом, удовольствовался, как мы видели, арестом главных пленников, которых поймали благодаря хитрой уловке шпионов.

Как только отряд скрылся из виду, Рама-Модели взобрался вместе с Сами на спину Ауджали и погнал его со всей скоростью, на какую тот был способен, к Пуант-де-Галлю, держась лощины, которая была известна ему одному и шла по горе, сокращая спуск наполовину.

Он прибыл в город раньше отряда и тотчас же созвал к себе в дом группу друзей; он сообщил им, какой опасности подвергается Сердар, принесший столько неоценимых услуг их общему делу, а затем предложил провести совещание, чтобы выработать основы плана для спасения Сердара и его товарищей.

В Пуант-де-Галле находилось восемьсот членов общества, которых решили немедленно уведомить о случившемся, поручив каждому из присутствующих передать это известие своим знакомым, чтобы те передали следующим. При таком количестве послов достигнуть цели можно было менее чем за полчаса.

План, предложенный Рамой-Модели своим друзьям, был принят ими с восторгом, и все они тотчас же рассыпались по городу, чтобы предупредить всех членов общества и исполнить первую часть плана. Что касается второй, то мы вскоре увидим, каким образом скомбинировал ее заговорщик пантер, чтобы добиться легкого и быстрого успеха. Быстрого особенно, так как пушки Королевского форта, находившиеся в двадцати пяти шагах от эспланады, где должна была совершиться казнь, всегда стояли с открытым и начиненным картечью жерлом с самого начала восстания сипаев-индусов.

Что касается записки, полученной Сердаром, то ее передал сторож Тхава, приятель Рамы-Модели, бросив в камеру заключенных.

Как только Сердар прочитал ее, первой его мыслью было сообщить об этом генералу, но тот был настолько поглощен исполнением таких классических в данной ситуации обязанностей, как написание писем родным и друзьям, составление завещания, распределение прядей волос и других маленьких подарков на память, — священные обычаи, от которых осужденные на смерть никогда не отступают, — что боялся, помешав ему в этих интересных занятиях, вызвать какое-нибудь восклицание с его стороны и тем внушить подозрение относительно планов, затеваемых для их спасения.

Честный Барнет писал с таким спокойствием, что беспристрастный свидетель этой странной сцены, где комизм так тесно соединялся с драматизмом, что их нельзя было отделить друг от друга, возымел бы самое лестное мнение относительно его мужества. Янки решил пожертвовать своей жизнью и умереть, как джентльмен, не забыв ни одного из обычаев, установленных бесконечным рядом осужденных. Особенно замечательным было его завещание: он не имел решительно никакого имущества, но как уйти из этого мира, не сделав никакого завещания!

Барнет взял последний лист бумаги и написал:

Это мое завещание.

Сегодня я, находясь в здравом уме и твердой памяти, готовясь насильственно умереть по вине негодяя Максвелла — да будет на нем проклятие Божие — завещаю своей семье…

Смущенный, он остановился на этом слове.

— Что мне завещать своей семье, Фред?

— Свои последние мысли, — отвечал, улыбаясь, Сердар.

— Правда ведь, а я не подумал об этом.

И он продолжал:

Завещаю своей семье мои последние мысли и четыре пряди волос, приложенные здесь. Передаю младшему брату своему Уильяму Барнету все мои права на дворцы, рабов и огромные богатства, конфискованные у меня англичанами в аудском королевстве, и разрешаю делать с ними все, что он пожелает.

Я умираю американцем, как и родился им; я прощаю всех, кого ненавидел в этом мире, за исключением этого негодяя Максвелла, без которого я, наверное, достиг бы глубокой старости.

Барнет прочитал завещание вслух.

— Все, не правда ли, Фред?

— Превосходно! — отвечал Сердар, который вопреки всей торжественности этой минуты еле сдерживался, чтобы не засмеяться.

Боб Барнет, довольный его одобрением, подписал завещание и запечатал, а затем встал и позвал одного из стражей, которому и вручил запечатанный конверт.

В эту минуту в камеру вошел офицер, командующий взводом солдат, которые должны были вести осужденных к месту казни, и объявил, что наступила роковая минута.

— Нам забыли дать стаканчик виски и последнюю сигару, господин офицер, — сказал Боб с чувством собственного достоинства. — Неужели вам неизвестны эти традиции?

Офицер немедленно распорядился, чтобы ему дали то, о чем он просил.

Боб залпом выпил стакан виски и закурил сигару.

— Идем, — сказал он, — я готов.

Такое удивительное и истинно американское мужество поразило всех свидетелей этой сцены. Честный Барнет считал, что следует позировать для истории, и он позировал.

VI

Планы побега. — Последняя сигара. — Шествие на казнь. — Сожаление Барнета. — Спасены слоном.

МЫ ДОЛЖНЫ СКАЗАТЬ, ЧТО СЕРДАР НЕ СМОТРЕЛ на предстоящую трагедию с таким хладнокровием, как Барнет, придававший всему комическую окраску. Накануне Сердар спокойно встретился бы со смертью, хотя и сожалел бы, что не может довести до конца дело, которому он посвятил всю свою жизнь. Да разве его голова не служила ставкой в той игре, которую он играл и проиграл теперь?.. Но после встречи с молодым Эдуардом Кемпбеллом он сделался совсем другим человеком. Что же это были за воспоминания, веселые или грустные, которые заставляли его с таким отчаянием цепляться за жизнь, чего раньше он не испытывал?.. Какие таинственные узы привязанности, родства, быть может, могли соединить его с матерью молодого англичанина, чтобы в несколько секунд, при одном лишь воспоминании о ней, жгучая ненависть, переполнявшая его сердце, вдруг исчезла под наплывом нежного чувства?

Да, действительно, имя Дианы де Монмор было каким-то могущественным талисманом, если ненавистное ему до сих пор имя Кемпбелла, которое он произносил не иначе как с презрением, до того изменилось в его глазах, что он даже не сомневался в его невинности. «Диана не могла бы соединить свою судьбу с человеком, способным на такие преступления!» — сказал он себе, и этого было достаточно, чтобы усомниться в виновности этого человека, хотя во время избиения он был старшим комендантом крепости Хардвар-Сикри.

И теперь у него не было никакой другой цели, никакой другой мысли, кроме желания бежать при помощи своих друзей, чтобы спасти того, кого еще вчера он готов был расстрелять без всякой пощады.

Дверь тюрьмы раскрылась, и осужденные вышли, высоко подняв голову и не испытывая, по-видимому, ни малейшего волнения. Барнет курил с наслаждением, бормоча про себя:

— Удивительно, право! Последняя сигара всегда кажется самой хорошей!

Сердар окинул быстрым взглядом толпу, и лицо его осветилось едва заметной мимолетной улыбкой. Туземные сингалы, живущие в Пуант-де-Галле, были буквально затоплены волнами малабарцев, которые пришли сюда вместе со своими семьями. Все случилось так быстро, что туземные жители, живущие в деревнях, не успели прибыть в город. Эспланада, на которой выстроили эшафот с тремя виселицами, находилась всего в трехстах метрах от тюрьмы, и два батальона солдат-сипаев, составлявших весь гарнизон города, с трудом удерживали напиравшую к месту казни толпу.

Три английских парохода, прибывших накануне, были сплошь забиты зрителями, а все их реи буквально облеплены человеческими телами. Все это общество, видимо, старалось разместиться таким образом, чтобы ничего не упустить из предстоящего зрелища, тем более что суда стояли на якоре всего в кабельтове от берега. На французском пакетботе было зато совсем пусто, и флаг его был спущен.

— God bless me! — воскликнул Барнет, заметив, какое небольшое пространство отделяет его от места казни. — Я не успею докурить своей сигары.

Пленники не были связаны… но где же было им бежать, когда они со всех сторон были окружены сипаями?.. Им даже разрешили идти вольным шагом.

В ту минуту, когда они выходили из тюрьмы, кто-то шепнул Сердару на ухо:

— Идите медленно, мы готовы.

Он попробовал угадать, кто мог шепнуть ему эти слова, но вокруг никого не было, кроме бесстрастных сипаев.

Двигаясь вперед, Сердар к великому своему удовольствию заметил, что женщины и дети попадаются реже и эшафот окружен одними только мужчинами.

Не понимая еще, какой план задуман его друзьями, он все же догадывался, что такое распределение малабарцев должно в значительной степени облегчить его исполнение.

На террасе губернаторского дворца собралось множество офицеров, чиновников и дам в нарядных туалетах, которые, несмотря на ранний утренний час, жаждали видеть смерть знаменитого Сердара, подвиги которого занимали всю Индию.

Генерал Хейвлок, похищение которого было задумано Сердаром и должно было совершиться в Мадрасе, сидел рядом с губернатором и держал бинокль, чтобы лучше рассмотреть противника, с которым он приехал сражаться и который должен был окончить свою жизнь на виселице, как обыкновенный преступник.

Несколько англичан, прибывших из своих вилл, распорядились, чтобы кареты их стояли по возможности ближе к линии сипаев, желая вполне насладиться приятным зрелищем. Великолепный белый слон, покрытый богатой попоной, с охотничьим хаудахом[16] и карнаком на спине, стоял возле них, подготовленный, разумеется, для охоты на черную пантеру, куда приехавшие англичане собирались отправиться по окончании казни. Таково было, по крайней мере, всеобщее предположение, объясняющее присутствие красивого животного.

Продолжая идти к месту казни, Сердар всматривался в лица и заметил, что большинство смотрят на него с ободряющим видом, а между тем никто не двигается с места, и он начинал уже спрашивать себя, не парализованы ли намерения его друзей воинственной обстановкой, созданной по распоряжению губернатора. Тщетно присматриваясь к расстоянию, отделяющему его от эшафота, он все же не мог понять, почему спасители его медлят и ждут, пока пленники приблизятся к эспланаде с находящимися на ней двумя батальонами сипаев.

По мере того как уменьшалось расстояние до виселицы, тревога все больше и больше сжимала его сердце, лицо покрывалось каплями холодного пота, лицо начинало судорожно подергиваться, и ему приходилось употреблять всю свою силу воли, чтобы идти спокойно… В мужестве его не могло быть никакого сомнения, но он не хотел умирать теперь… Погибни он во время бесчисленных стычек с англичанами, это было бы естественным явлением войны… Вот уже двадцать лет как завеса прошлого скрыла его воспоминания, но сейчас… не лежит ли на нем обязанность великого долга?.. Переживет ли Диана смерть своих детей? Виновен или невиновен этот человек, он должен его спасти. Не налагает ли на него эту законную обязанность прошлое?.. И этот железный человек, который во всякое другое время шел бы на казнь, как на последний подвиг, видя теперь свою беспомощность, чувствовал, что ноги его дрожат, а глаза заволакиваются слезами, тогда как Барнет, продолжая курить сигару, посылал в лицо сипаям, пораженным его дерзким видом, душистые клубы дыма.

Нариндра был фаталист; по его мнению, «что должно случиться, то случится»; он даже не упрекал себя в том, что неосторожное преследование его было причиной гибели его друзей: это было написано в книге судеб, и ее предначертание сбылось, а потому он никого не обвинял и не позировал перед смертью, как Барнет.

Еще несколько шагов, и железный крут, образованный штыками сипаев, должен был сомкнуться за пленниками, когда тот же голос снова шепнул на ухо Сердару:

— Пусть Сердар предупредит своих друзей! Прыгайте на слона и бегите к горе!

Сердар обвел взглядом вокруг… вблизи него не было ни одного малабарца, который мог бы сказать ему это. Неужели кто-нибудь из сипаев был подкуплен? Но он не стал долго останавливаться на этой мысли и поспешно повторил Бобу по-французски только что услышанные слова, уверенный, что никто из присутствующих не поймет его.

Это сообщение произвело страшное впечатление на янки… Лицо его побагровело от внезапного прилива крови к мозгу, и в течение нескольких секунд можно было подумать, что с ним случится апоплексический удар.

— Спокойствие и хладнокровие! — сказал ему Сердар.

Оставалось всего несколько шагов до того места, где стоял слон, мимо которого должны были непременно пройти пленники, когда тот, как бы по внезапному капризу, стал на дыбы, брыкнул ногами и двинулся назад, а затем, поравнявшись с пленниками, упал вдруг на колени. Пленникам ничего больше не оставалось, как прыгнуть в хаудах, и чтобы облегчить им эту операцию, толпа малабарцев, густо сплотившаяся в этом месте, хлынула влево, как бы испуганная слоном, испуская громкие крики и увлекая за собой пикет сипаев в противоположную от пленников сторону.

— Вперед, Индия и Франция! Ко мне, Нариндра! — крикнул Сердар тем же громовым голосом, каким он призывал к битве, и одним прыжком очутился в хаудахе, куда за ним тотчас же последовали Барнет и Нариндра.

— Ложитесь! Ложитесь! — крикнул им карнак, голос которого они сразу узнали.

Это был Рама-Модели, так же ловко переодетый, как и великолепный слон Ауджали, темную кожу которого смазали сначала соком манго, служившим первоначальным грунтом для дальнейшей окраски с помощью извести.

Следуя словам карнака, все трое бросились на дно хаудаха. Ауджали не надо было подзадоривать, он сам пустился галопом по направлению к горе. И странная вещь! Толпа, как будто заранее кем-то предупрежденная, расступилась, стараясь не мешать его движению.

Все это случилось так просто и с такой быстротой, что сипаи, оглушенные криками толпы и пробовавшие проложить себе путь сквозь напиравшие на них толпы людей, не заметили исчезновения пленников. Они не могли видеть их, потому что те успели лечь на дно хаудаха прежде, чем поднялся слон.

Всем, кто не был предупрежден или не был близким свидетелем этой сцены, казалось, что слон бежит к горе по приказанию своего карнака. Вот почему малабарцы, народ вообще веселого и насмешливого нрава, не могли удержаться от взрыва громкого хохота, когда услышали приказание английского офицера, командовавшего взводом сипаев, вести скорее пленников на эспланаду.

Зато с террасы губернатора были видны все детали замечательного приключения, поэтому можно представить себе гнев губернатора и волнение всех окружавших его.

Под влиянием первого впечатления губернатор хотел немедленно отдать приказ стрелять в толпу, участвовавшую, очевидно, в этом смелом побеге, но тут же понял его бесполезность. Желая, однако, чем-нибудь вознаградить себя, он бросился в свой кабинет, где у него был телеграфный аппарат, соединенный с аппаратом Королевского форта, и отдал приказание стрелять без передышки по слону, который благодаря особому расположению горы в течение получаса представлял собой прекрасную мишень для пушечных выстрелов.

Единственная лощина, как мы уже видели, прорезанная небольшими плато на известном расстоянии друг от друга, давала возможность подняться по почти отвесному склону Соманта-Кунта, и теперь, когда об их присутствии на Цейлоне должны были, разумеется, дать знать по всему острову и разослать вооруженные отряды по всем его направлениям, в распоряжении беглецов оставалось только одно: поспешно бежать в джунгли Анурадхапура, где Боб едва не погиб при встрече с носорогом.

Спустя несколько минут после отданного губернатором приказания крепостная пушка загремела с остервенением, покрывая дальнобойными снарядами склоны горы, так как расстояние до нее было слишком велико, чтобы картечь попадала в цель.

Толпа с жадным любопытством следила за первыми выстрелами: всем было хорошо видно, с какой головокружительной быстротой подымался слон в гору, взбираясь с необыкновенной ловкостью по самым крутым извилинам. Всех интересовал исход этой странной дуэли; но дело в том, что английские артиллеристы, несмотря на всю свою ловкость, не могли попасть в цель, так как у них были старые пушки, которые действовали в Индии еще во времена Дюплекса и затем в течение трех четвертей столетия спокойно спали на укреплениях форта Пуант-де-Галля.

Выстрелы достигали горы, но уклонялись в сторону из-за того, что цель отстояла на расстоянии ста пятидесяти — двухсот метров; это немало способствовало ликованию малабарцев, радующихся побегу своего легендарного героя. С того момента, когда пушка оказалась ненужной, дальнейшее применение ее становилось смешным, и не прошло и четверти часа, как губернатор приказал прекратить стрельбу.

Так закончился смелый побег Сердара, бесспорно «исторический» эпизод великого восстания 1857 года, рассказы о котором переполняли в течение двух месяцев все журналы и газеты Индийского океана, от Пондишери до Маврикия и от Калькутты до Сингапура. Старинные колонисты, — ибо и это приключение теперь уже старо, — вспоминая иногда прошлое, никогда не забывают рассказать вновь приехавшим забавную историю губернатора, который ничего лучшего не придумал, как стрелять из пушки в пленников, спасенных своим слоном и бежавших на нем от подножия самой виселицы.

Часа через два беглецы были в безопасности в обширном бассейне девственных непроходимых лесов и торфяных топких болот, который называется джунглями Анурадхапура. Они могли быть уверены, что англичане не последуют туда за ними, так как в этих недоступных лабиринтах, кишащих хищниками, четыре решительных человека могли постепенно уничтожить все отряды, высланные на их поимку.

Несмотря на то, что они были спасены в данный момент, положение их ни в коем случае нельзя было назвать блестящим; они не могли вечно оставаться в джунглях, и в тот день, когда вздумали бы выйти оттуда, неминуемо попали бы в руки своих противников, которым достаточно было стоять у двух единственных проходов, чтобы помешать им выйти из этих ужасных дебрей. В этом случае беглецам ничего не оставалось бы, как, забыв всякую осторожность, сделать попытку силой прорваться через отряд неприятеля.

Так действительно и поступил губернатор Цейлона, побуждаемый к этому генералом Хейвлоком и вице-королем Индии, потребовавшими, чтобы он не выпускал из рук человека, который был руководителем всего восстания и приехал на Цейлон с единственной целью доставить новые неприятности своим врагам.

Они рассчитывали на то, что Нана-Сахиб, лишенный поддержки Сердара, не замедлит совершить какую-нибудь важную ошибку, которая будет способствовать подавлению восстания и отдаст его самого в руки англичан.

Поэтому можно смело сказать, что Сердар никогда еще не находился в таком отчаянном положении, как теперь.

VII

Сэр Уильям Браун и Кишнайя-душитель. — Зловещий союз. — Цена крови. — Таинственное предостережение. — Два старых врага. — Отъезд в Пондишери Эдуарда и Мэри.

ЭТО ПРОИСШЕСТВИЕ ДОВЕЛО ГУБЕРНАТОРА до невероятного бешенства, так как на радостях он тотчас телеграфировал по всем направлениям, что знаменитый Сердар в его власти, а теперь должен был сознаться, что упустил его. После этого сэр Уильям Браун, правительственный губернатор Цейлона (остров этот не входил в состав владений Ост-Индской компании), шагал взад и вперед по своему кабинету, погруженный в самые неприятные размышления, когда слуга доложил ему, что какой-то индус просит принять его.

Губернатор хотел прогнать его, но сиркар сказал:

— Это тот самый шпион, который сегодня ночью заманил пленников в засаду.

Эти слова заставили губернатора взять свои слова обратно, и он приказал ввести туземца. Войдя в комнату, последний бросился ниц на ковер, отдавая губернатору честь шактанга, или «повержения к стопам», которая воздается только раджам и брахманам более высокого чина.

— Что тебе нужно от меня? — спросил сэр Уильям, когда тот поднялся.

— Кишнайя, сын Анандраи, предал уже раз Сердара, — отвечал он, — не его вина, если сипаи выпустили его из рук.

— Надеюсь, что ты не только для этого хотел меня видеть?

— Нет, сахиб! Предавший в первый раз врага может предать его и во второй. Но так как дельце на этот раз будет потруднее, то все зависит от…

— От оплаты за твои услуги, — перебил его губернатор с оттенком нетерпения в голосе.

— Сахиб отгадал мою мысль.

— Ты отменный негодяй… Ну-с, посмотрим! Мне некогда терять время на разговоры с тобой. Как скоро доставишь ты нам снова Сердара?

— С товарищами?

— Все равно… мне лично важен один начальник. Имей только в виду! Если я снова соглашусь на сделку с тобой, то лишь для того, чтобы все сразу было покончено… Терпением мы ничего не достигнем.

По лицу индуса пробежала улыбка недоверия, замеченная губернатором.

— Ты не веришь моим словам? — сказал последний.

— Сердара не так просто захватить, — отвечал индус.

— Я приказал как можно тщательнее охранять проходы, и ему нельзя будет выбраться из джунглей. Он будет там так же бессилен, как и у нас в плену; задача состоит в том, чтобы он не смог присоединиться к бунтовщикам на юге Индии до тех пор, пока генерал Хейвлок не подавит восстание. Не знаю, впрочем, зачем я теряю время в разговорах с тобой о вещах, которые тебя не касаются.

— Жду твоих повелений, сахиб!

— Через какое время можешь ты доставить Сердара в Пуант-де-Галль?

— Мертвым или живым?

— О! Я не желаю больше повторения утренней сцены! К тому же с тех пор как военный суд приговорил его к смертной казни, ты только исполнишь этот приговор.

— Понимаю. Мне нужно восемь дней для исполнения такого поручения.

— Срок вполне разумный, и мне, следовательно, недолго придется ждать расплаты. Остается назначить цену, которую ты сочтешь нужным потребовать для возмещения всевозможных затруднений и опасностей, которым ты подвергаешься.

— О! Опасности! — воскликнул негодяй презрительным тоном.

— И ты считаешь себя в силах помериться с таким человеком? Велика у тебя, однако, самонадеянность, нечего сказать! Если хочешь знать мое истинное мнение, то я заключаю с тобой сделку лишь потому, что в случае удачи ты окажешь нам большую услугу; на самом же деле я так мало верю в успех, что и двух пенни не дал бы за твою шкуру. Сегодня утром, например, не будь там моих сипаев, ты не увидел бы восхода солнца. Итак, сколько ты просишь?

— Известна ли сахибу цена, предложенная Бенгальским президентством?

— Да, восемьдесят тысяч рупий… двести тысяч франков. Мы не так богаты, как Индия, и эта премия…

— Пусть сахиб успокоится, я не прошу денег… Я прошу только разрешить мне и моим потомкам носить трость с золотым набалдашником.

— Ты честолюбив, Кишнайя!

Трость с золотым набалдашником имеет в Индии такое же значение, как орден Почетного легиона во Франции; она дается за серьезные заслуги, и лица, получившие ее, очень ею гордятся и не расстаются с этим отличием, как со своей тенью. Это местный орден, и в той же мере, в какой степени ордена Почетного легиона узнаются по банту, степени трости узнаются по ее длине: вместо «кавалер, офицер, командир» и так далее здесь говорят «маленькая трость, средняя трость, большая трость с золотым набалдашником».

В этой стране, где социальные отличия имеют такую силу, нет ни одного индуса, который не согласился бы отдать половину своего состояния за право прогуляться с такой тростью. В сущности, я не нахожу особенного различия между тростью с золотым набалдашником и бантом; и то и другое — не что иное, как пустая погремушка человеческого тщеславия, над которой все смеются и которой все добиваются. Раз мы находим смешным одно, почему не смеяться над другим?

В прежнее время властители Габона на берегу Африки украшали своих заслуженных офицеров крышками от жестянок из-под сардин. Когда об этом узнали в Европе, то там все надрывались со смеху, не замечая, что единственное различие между орденами властителей Габона и украшенными бриллиантами орденами наших властителей Европы заключается в том, что последние можно заложить в ломбард, тогда как за первые ничего не дадут под залог. Если вы, читатель, можете мне указать какое-либо другое различие между этими предметами, я буду очень рад узнать его. А пока вы его найдете, король мыса Лопес будет продолжать в той же степени гордиться своей крышкой от банки из-под сардин, в какой македонский король — своей бриллиантовой звездой.

Ничего, следовательно, нет удивительного в том, что шпион Кишнайя предпочел деньгам трость с золотым набалдашником, которая считалась высочайшим отличием, какое только можно было присудить человеку в его стране. Я, быть может, удивлю вас, если скажу, что французские губернаторы в Пондишери, унаследовавшие право прежних раджей давать эту награду, так скупы на этот счет, что при населении в полмиллиона жителей вы найдете только двух-трех индусов, получивших право носить трость с золотым набалдашником, тогда как на то же количество населения во Франции вы найдете более двухсот кавалеров ордена Почетного легиона.

Как видите теперь, Кишнайя требовал очень высокой награды, такой высокой, что сэр Уильям даже колебался несколько минут, назначить ему ее или нет. Но арест Сердара заслуживал такой награды, и постыдная сделка была заключена.

В последующие за этим восемь дней шпион должен был доставить Сердара живым или мертвым.

— Сколько сипаев дать тебе в твое распоряжение? — спросил его губернатор.

— Мне никого не нужно — отвечал негодяй с гордостью, — я отослал прочь даже людей своей касты, которые сопровождали меня. Я смогу справиться с этим, только если буду один… совершенно один.

— Твое дело. Если ты преуспеешь в этом деле, то, могу тебя заверить, помимо обещанного отличия правительство королевы сумеет вознаградить тебя за твою услугу.

И, сказав это, сэр Уильям встал со своего места, показывая, что аудиенция закончена. Туземец повторил шактангу, род приветствия, означающего на индусском языке «повержение к стопам шести», потому что в таком положении прикасаются к полу или земле две ступни ног, два колена и два локтя.

— Еще одно слово, сахиб, — сказал Кишнайя, поднимаясь, — я могу добиться успеха только в том случае, если оба прохода в долину Трупов будут тщательно оберегаться солдатами, которые не должны выпускать оттуда Сердара и его товарищей.

— Я, кажется, уже говорил тебе, что им не позволят выйти оттуда.

Туземец удалился, опьяненный радостью и гордостью. Предводитель касты душителей в Бунделькханде и Мейваре, он был схвачен однажды в окрестностях Бомбея в ту минуту, когда вместе с членами своей секты приносил кровавую жертву богине Кали, и приговорен со многими из своих товарищей к пожизненной каторге. Когда началось великое восстание в Бенгалии, он предложил свои услуги губернатору Бомбея, который отказался сначала от них из боязни, что негодяи воспользуются своей свободой и подговорят весь юг Индостана, то есть весь древний Декан, принадлежавший Франции при Дюплексе, перейти на сторону восставших; но скоро подвиги Сердара и быстрые успехи последнего на юге вынудили его прибегнуть к крайним мерам, и он вступил в переговоры с Кишнайей, выпустив его и его приверженцев на свободу. Предводитель душителей бросился по следам авантюриста; день изо дня преследуя его, он донес англичанам об отряде маратхов, оставленном Сердаром в пещерах Эллора, и, наконец, появившись вслед за ним на острове Цейлон, устроил ему засаду, притом настолько удачную, что без энергии Рамы-Модели, так быстро организовавшего побег, англичане навсегда избавились бы от своего самого ловкого и непримиримого врага.

Кишнайя не принадлежал, как видите, к числу обычных преступников, которыми можно пренебрегать; способный на самые отважные поступки, как и большинство людей его касты, он отличался, кроме того, бесспорным мужеством и поразительной ловкостью. Изучивший до тонкости все хитрости, которыми в течение целых столетий пользовались его соплеменники, чтобы завлечь свои жертвы в расставленные ими западни, он был самым ужасным противником, какого только могли придумать для Сердара, особенно после пробудившейся в нем надежды вернуться в свое селение с самым высшим знаком отличия, какой только мог быть дарован туземцу.

Выйдя от губернатора, Кишнайя медленным шагом направился к базару, наводненному в эту минуту огромным количеством солдат и офицеров, прибывших накануне с пароходами, и, проходя мимо малабарца, предлагавшего покупателям меха ягуаров и черных пантер, которые так дорого ценятся на Цейлоне, сделал ему едва заметный знак, после чего как ни в чем не бывало продолжал идти дальше.

Продавец тотчас же подозвал мальчика, стоявшего подле него, и, поручив ему товар, догнал Кишнайю, а затем оба скоро затерялись среди извилистых улиц туземного города.

Веллаен, продавец мехов пантеры, лучше всех сингалов, за исключением Рамы-Модели, знал опасную долину, где Сердар и его товарищи вынуждены были искать себе убежище. Впоследствии мы узнаем, какие узы общих интересов связывали этих двух людей.

В шесть часов вечера, незадолго до захода солнца, сэр Уильям Браун возвращался со своей обычной прогулки по живописной дороге в Коломбо, окруженный адъютантами и взводом уланов-телохранителей, когда перед его каретой очутился вдруг полуголый туземец, размахивающий конвертом Губернатор сделал знак одному из офицеров, чтобы он взял этот конверт, принятый им за петицию. Сломав печать, он быстро пробежал написанное и, побледнев от гнева, приподнялся в карете и крикнул:

— Догнать этого человека… арестовать его… не дать ему бежать!

Люди, окружавшие его, бросились вперед, рассыпавшись по всем кустам и пытаясь отыскать туземца, который мгновенно скрылся из виду, но вряд ли успел спрятаться где-нибудь. Напрасно, однако, офицеры, солдаты, служители шныряли по окрестностям на расстоянии полумили кругом; все вернулись один за другим, не найдя ни малейших следов таинственного посланника.

Вот что было написано в письме, так поразившем губернатора:

Сэру Уильяму Брауну,

королевскому губернатору Цейлона,

посвященные члены

Общества Духов Вод

шлют свой привет!

Когда солнце восемь раз опустится позади горизонта, душа сахиба-губернатора предстанет перед мрачным Судьей мертвых, а тело его будет брошено на съедение вонючим шакалам.

Пандит Саеб, Судья Духов Вод

Год тому назад, почти в тот же день, получил такое же письмо губернатор Бенгалии, который затем в назначенное ему время пал под ударами фанатиков в самый разгар празднества.

Не было еще случая, чтобы приговор, вынесенный знаменитым тайным обществом какому-нибудь английскому чиновнику, не был приведен в исполнение; никакие предосторожности не спасали намеченные жертвы от ожидающей их участи и, что бывает довольно редко, общественное мнение и даже мнение самих европейцев находило приговор этот справедливым. Надо сказать, что таинственное общество, назначавшее для исполнения своих решений фанатиков, которые не отступали даже перед страхом пытки, только в исключительных случаях пользовалось своей ужасной властью. Главная цель этого общества заключалась в том, чтобы защищать бедных индусов от гнусного произвола некоторых правителей внутри страны, которые пользовались огромным расстоянием, иногда в пятьсот — шестьсот миль, отделявшим их от центрального управления, и эксплуатировали население своей территории самым бессовестным образом, не останавливаясь ни перед каким видом преступлений. Таким образом, когда это общество приговаривало к смерти какого-нибудь чиновника, можно было с достоверностью сказать, что последний не только изменял долгу своей службы и был взяточником, но и совершал такие гнусные поступки, как насилие над женщинами и уничтожение тел своих жертв, за которые в Европе он не избежал бы эшафота.

Одним словом, роль, которую общество играло в течение почти целого столетия, была такова, что честный Колбрук, судья Верховной судебной палаты в Калькутте, сказал о нем: «Правосудие нашло в этом обществе помощника, который способствует тому, чтобы некоторые чиновники не забывали, что они имеют честь быть в Индии представителями цивилизованной нации».

И действительно, оно выносило смертный приговор только в крайних случаях, когда долгий ряд преступлений переполнял чашу всякого терпения.

До сих пор это общество никогда не занималось политикой; стоило ему захотеть, и оно могло поднять весь Декан, но оно желало удержать за собой роль судьи. Один только раз общество изменило своим принципам, приговорив к смерти губернатора Бенгалии, который побудил лорда Гэлузи завладеть аудским королевством, а теперь осудило на смерть сэра Уильяма за его гнусный договор с Кишнайей.

В тот час, когда жизни героя, посвятившего себя борьбе за независимость Индии, грозила измена, общество выступило на его защиту. Сэр Уильям Браун вернулся в свой дворец в состоянии неописуемого волнения; он немедленно послал за начальником полиции и, объяснив свое положение, просил у него совета, как ему поступить.

— Желаете ли вы, ваше превосходительство, чтобы я говорил с вами без всяких обиняков? — спросил начальник полиции после некоторого размышления.

— Я требую этого.

— В таком случае я должен высказать свое глубокое убеждение, что вашему превосходительству остается жить всего восемь дней.

— Неужели же вы не можете найти никаких средств, чтобы защитить меня от фанатиков?

— Никаких… члены этого общества находятся среди представителей всех классов, и я не поручусь, что тот, которому приказано убить вас, не может оказаться вашим собственным слугой, верно служащим вам в течение долгих лет. У вас, по-моему, остается только два выхода, и они гораздо важнее всех предосторожностей, которые я мог бы посоветовать вам.

— Какие же это выходы?

— Первый заключается в том, чтобы уложить свои вещи и навсегда покинуть Индию, как поступают в настоящее время все чиновники, получившие уведомление о таком приговоре. Последний превратится таким образом в изгнание, и могу заверить вас, что центральное управление со своей стороны много раз уже выражало свое одобрение такого рода предосторожностям.

— Это годится только для чиновников более низкого разряда, имя которых неизвестно, У которых нет ни состояния, ни общественного положения, ни связей, но губернатор Цейлона, один из самых видных сановников королевства, член Королевского совета, не может бежать, как обыкновенный чиновник. Поступив таким образом, я сделаюсь посмешищем всей Англии.

— Можно под предлогом болезни…

— Довольно! Второй выход?

— Он проще… отказаться от договора, заключенного с Кишнайей.

— Чтобы эти люди сказали, что сэр Уильям Браун уступил их угрозам… Никогда, сударь! Бывают случаи, когда человек не может уступить из трусости и должен умереть на своем посту. Я не удерживаю вас больше, сударь!

— Можете быть уверены, ваше превосходительство, что я приму все зависящие от меня меры для вашей безопасности.

— Исполняйте ваш долг, сударь, я буду исполнять свой.

Несколько часов спустя после этого разговора губернатор получил через неизвестного посыльного второе письмо, содержащее в себе всего только одну фразу:

Не может бить бесчестья в том, чтобы отказаться от бесчестной сделки.

Это второе послание довело до крайних границ удивление и волнение сэра Уильяма. Итак, таинственные судьи уже знали о его разговоре с директором полиции; ясно, что они осуждали бесчестную войну с применением всяких засад, измены, захвата врасплох, которую готовились вести с Сердаром, а также низкое сообщничество губернатора Цейлона с негодяем Кишнайей, каторжником, который всего какой-нибудь месяц назад ходил с ядром на ноге в бомбейской тюрьме.

Но сэр Уильям Браун был англичанином; он верил, что никакой поступок, даже самый низкий, не может обесчестить человека, когда дело идет о службе… А так как сохранение владений Индии было вопросом жизни и смерти для Англии, он дал себе клятву не уступать.

И к тому же не в собственных ли его руках были все средства для защиты? Он пользовался безграничной властью. Индусские сикеры, наемные убийцы, убивают всегда кинжалом — кто мешал ему надеть кольчугу? Он мог также ввиду исключительных обстоятельств отобрать сотню солдат из тех, которые отправлялись в Калькутту, и поручить им охрану своего дворца.

Генерал Хейвлок со своей стороны советовал ему не уступать и сам отобрал отряд телохранителей среди высадившихся солдат; в тот же вечер все служители-индусы были заменены солдатами шотландского полка.

Отношения обеих сторон начинали обостряться. Получалось нечто вроде дуэли, в которой каждая сторона ставила на карту свою жизнь… Кто же должен был выйти из нее победителем? Сердар или сэр Уильям Браун?

Но эта борьба была бы еще ожесточеннее, имей оба противника возможность встретиться и узнать друг друга, ибо в прошлом у них было нечто такое, что дало повод к жгучей ненависти, которую может погасить лишь кровь одного из противников. Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, но жажда мести оставалась по-прежнему неутолимой, как и в тот день, когда один умирающий собрал свои последние силы, чтобы доползти до них и укротить их ярость, когда только клятва, вырванная у них человеком в его предсмертный час, разлучила их… Но они дали слово встретиться друг с другом и разрешить этот спор. Несмотря на то, что в силу обстоятельств они находились вдали друг от друга и почти на целую четверть столетия потеряли один другого из виду, они так хорошо помнили, что принадлежат друг другу, что поклялись никогда не жениться с исключительной целью не причинить кому-либо горе в тот день, когда встретятся в последний раз… Но судьба людей подвержена случайностям. Не отыскивая друг друга, они вдруг очутились под одним и тем же небом и вступили в борьбу, не узнав друг друга… Еще ужаснее будет встреча в тот час, когда она состоится!

Тем временем «Эриманта», простоявшая тридцать шесть часов в гавани Пуант-де-Галля в ожидании почты из Китая, готовилась покинуть Цейлон, чтобы продолжать свой путь по Бенгальскому заливу. Собравшись на корме, пассажиры в последний раз любовались чудным зрелищем, равного которому нет в мире.

Несколько в стороне от них стояла небольшая группа из трех человек, которые тихо разговаривали между собой, с тревогой поглядывая время от времени на крутые склоны, покрытые роскошной растительностью, где выстрелы из пушек преследовали слона Ауджали. Группу составляли Эдуард Кемпбелл со своей прелестной сестрой Мэри и Шива-Томби-Модели, брат Рамы, который, выполняя данный ему приказ, сопровождал молодых людей в Пондишери.

Все трое говорили, само собой разумеется, об утреннем происшествии и об отчаянии Эдуарда и Мэри, когда они увидели Сердара, идущего на казнь. Напрасно Шива-Томби старался успокоить их, уверяя, что его брат наверняка все уже подготовил для побега пленников; слезы их высохли и они успокоились только тогда, когда увидели, что Ауджали скрылся наконец по ту сторону Соманта-Кунта.

— Не бойтесь, — сказал им молодой индус, — вряд ли кто-нибудь теперь их поймает. Мой брат много лет подряд жил в джунглях, отыскивая берлоги пантер, у которых он отнимал детенышей, а затем дрессировал их и продавал фокусникам. Он знает там все ущелья и проходы, и пока все будут уверены, что Сердар и его товарищи окружены со всех сторон, они успеют перебраться через пролив и присоединятся к нам.

Эти слова успокоили молодых людей, которые в своих мечтах видели уже отца спасенным благодаря Сердару.

Уже отдан был приказ, чтобы все посторонние лица на борту отправлялись по своим лодкам, когда некий Макуа, подъехавший к пакетботу в своей пироге, в три прыжка взобрался на палубу и подал Шива-Томби один из тех пальмовых листьев, которые на тамильском наречии зовутся олле. Туземцы царапают на их нежной кожице буквы с помощью тоненького шила.

— От твоего брата, — сказал он и затем, так как пакетбот двинулся в путь, по планширу спустился в море и вплавь добрался до своей пироги.

На олле оказалось несколько слов, на скорую руку написанных Рамой-Модели:

Через две недели будем в Пондишери.

Уверенность, с которой написаны были, по-видимому, эти слова, вселила еще большую радость в молодых людей, которые были не в состоянии оторвать свои взоры от вершин, где они в последний раз видели того, кого они теперь называли не иначе как спасителем своего отца.

Выйдя из фарватера, пакетбот некоторое время шел вдоль восточной оконечности острова, где течение способствует более быстрому движению судов к берегу Индостана. Скоро глазам путешественников открылся восточный склон Соманта-Кунта, по которому Барнет спустился в долину; судно так близко шло здесь от берега, что невооруженным глазом можно было рассмотреть малейшие уступы скал и прямые, стройные стволы бурао. Повсюду виднелись огневики с ярко-красными цветами, индийские фикусы с толстыми ветками и темной зеленью, тамаринды, покрытые лианами разнообразных оттенков, и вьющиеся розы, самым невообразимым образом перемешавшие в живописном беспорядке свои ветви и цветы. Лощина затем как бы вдруг прерывалась, скрываясь за утесами, которые стояли на первом плане и представляли собой последние укрепления большой долины, куда отправились искать убежища Сердар и его товарищи.

— Они там… за этой высокой цепью скал, — сказал Шива-Томби своим молодым друзьям. Он протянул туда руку и вдруг остановился, охваченный сильным волнением…

На последнем плато, в нижней части которого лощина углублялась в долину Трупов, на фоне одного из утесов вырисовывались четыре человека, размахивавшие белыми накидками своих касок и смотревшие в сторону парохода. А позади них, как бы завершая собой картину и удостоверяя личности находившихся впереди него людей, стоял колоссальный Ауджали, который держал хоботом громадную ветку, сплошь покрытую цветами, и размахивал ею в воздухе.

— Вот они! — сказал Шива-Томби-Модели, успевший наконец побороть свое первое волнение. — Они хотят проститься с нами.

Это было грандиозное и в высшей степени поэтическое зрелище; все пассажиры «Эриманты», столпившиеся вдоль абордажных сеток, смотрели с большим любопытством на эту живописную и странную группу, которая казалась вылитой из бронзы в обрамлении дикой и величественной природы.

Пакетбот шел теперь полным ходом; одни виды с головокружительной быстротой сменялись другими, и четыре действующих лица, оживлявших эти уединенные места, скоро скрылись за уступом горы. Они выстрелили из карабинов и в один голос крикнули изо всех сил «ура», которое слабым эхом донеслось волнами к трем молодым путешественникам.

«Эриманта» тем временем повернула в другую сторону и на всех парах пошла в Бенгальский залив. Страна Цветов все больше и больше расплывалась, сливаясь с туманом западного горизонта.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Долина Трупов

I

Отъезд. — Ночи в джунглях. — Грот носорога. — Видение Барнета. — Совет. — Поиски проходов.

КОГДА ПАРОХОД, С КОТОРЫМ ОНИ ПРИШЛИ проститься, исчез из виду, авантюристы поспешили спуститься обратно в джунгли, так как на том плато, где они находились, их легко мог заметить отряд сипаев, которым губернатор приказал оберегать верхний горный проход и которые вот уже несколько часов, как заняли назначенный им пост.

По миновании грозной опасности первой заботой их было добыть себе пищу, ибо, ввиду быстроты событий, произошедших со вчерашнего дня, они не имели времени пополнить свою провизию и отыскать убежища на ночь, где бы могли быть в безопасности от хищных зверей и с тем вместе обсудить план действий, от которого зависело их существование. На этот раз дело шло не о борьбе с одинаковыми шансами на успех и неудачу и с силами, равными силам противников: они были одни против целого гарнизона и нескольких тысяч туземцев, которых неминуемо должен был поднять против них соблазн награды. В таком неравном бою нечего было надеяться исправить на другой день неудачи, случившиеся накануне: оставалось или победить, или умереть.

На стороне их было, или они думали, что было, одно лишь преимущество, заключавшееся в том, что они могли располагать собой в данный момент, чтобы приготовиться встретить врага, не опасаясь быть захваченными врасплох и окруженными в долине, где они нашли себе убежище, ибо они не могли вступить в борьбу даже с самым маленьким отрядом, не рискуя завязнуть в торфяных топях, или сделаться добычей кайманов в болотах, или ягуаров и пантер в чаще лесов, или быть захваченными горстью людей в джунглях.

В беседах о разных опасностях и затруднениях, с которыми им придется бороться, им даже и не пришла в голову самая ужасная, грозившая им опасность; мы говорим о торге, заключенном между Кишнайей и сэром Уильямом Брауном, так как важный факт этот оставался им неизвестным.

Агенты Рамы-Модели успели все-таки предупредить о присутствии в горах значительного количества шпионов, и сам он говорил уже об этом Сердару еще раньше, чем засада на Соманта-Кунта подтвердила их участие в преследовании. Никто из авантюристов не думал, однако, чтобы кто-нибудь из этих шпионов устоял против их карабинов.

Первую заботу их о пище разрешить было не трудно: дичи, как мы уже видели, было здесь такое количество, что им нечего было бояться голода; к тому же в болотах находилось множество иньяма, который мог прекрасно заменить собою хлеб и рисовые лепешки, отсутствие которых знаменитый Барнет совсем не чувствовал. Что касается фруктов, то одних бананов там было столько, что ими можно было бы прокормить целую армию, запертую в этой долине. Манго, эти почти исключительно сингалезские фрукты, попадались на каждом шагу, гуайявы росли там кустарниками. Вообще вы могли встретить там представителей всех тропических фруктов.

Что касается жилья, самой необходимой вещи в этом опасном месте, то Рама-Модели не прочь был указать на грот, свидетеля подвигов Ауджали и генерала, но он боялся, что труп носорога заразил это место. Кроме этого грота ему были известны еще несколько других, хотя менее обширных, но все же удобных для того, чтобы служить временным убежищем.

Важный вопрос о дальнейшем плане действий авантюристы могли спокойно и внимательно обсудить лишь после того, когда им удастся подкрепить свои силы, истощенные последними треволнениями и бессонными ночами.

Маленькая группа шла вдоль подошвы горы, придерживаясь дороги, по которой шел накануне Барнет, и честный янки рассказывал в это время своим друзьям все перипетии своего приключения с носорогом, о котором он не успел даже упомянуть в виду событий, так быстро следовавших друг за другом. Оставаясь без пищи почти целые сутки, он не мог без сокрушения говорить о двух жирных, толстых утках, дожаренных как раз впору, которых ему пришлось бросить, благодаря несчастной встрече; но болото, где жили эти чудные пернатые, было недалеко, и он дал себе слово вознаградить себя за потерю.

— Если только мы найдем их на том же месте, — отвечал Рама, которому он только одному сообщал о своих намерениях, потому что Сердар, погруженный в мысли, шел во главе отряда, как человек, которому некогда терять времени.

— Как ты думаешь? — отвечал Боб, — что я обеспокоил их и заставил изменить свои привычки и переменить место жительства?

— Нет, но тебе должно быть известно, что в джунглях столько же шакалов, сколько веток на бамбуке; труп носорога, убитого Ауджали, привлек их сюда, вероятно, целые тысячи и они целый день наслаждались его мясом. Носорог питается растениями и никогда не беспокоит водяных птиц, ну, а эти хождения шакалов взад и вперед встревожили их. Успокойся, однако, недостатка в этом здесь не будет и завтра на озере Каллоо, которое тянется на несколько миль, мы сделаем порядочный запас чирков и брахманских уток, если только Сердар даст нам на это время.

— Почему так?

— Ты знаешь Сахиба так же хорошо, как и я… достаточно видеть его походку, чтобы предположить, что он не даст нам времени на охоту.

Продолжая идти, Сердар срывал время от времени находившийся ближе к нему банан и тут же на полном ходу съедал его. Нариндра и Сами, следовавшие по его пятам, молча делали то же самое.

— Они ужинают, — сказал Рама, — и нам не худо будет последовать их примеру. Я начинаю думать, что кроме этого мы ничего больше не будем есть сегодня.

— Не понимаю, право, как вы все созданы! С одной горстью риса и двумя-тремя фруктами вы целыми днями при жгучих лучах солнца идете все одним и тем же шагом; мне же для этого необходима более существенная пища.

В эту минуту среди кустарников зашевелился обеспокоенный шумом шагов молодой олень, у которого не выросли еще рога. Барнет мгновенно прицелился и выстрелил, положив животное сразу на месте. Барнет подбежал к нему, связал ему сухой лианой все четыре ноги и передал Ауджали, который охотно взялся за эту легкую ношу.

— Вот мой обед, — сказал генерал, потирая руки, — к черту едоков бананов!

Сердар даже не обернулся. Маленький отряд приближался тем временем к болотистому озеру, где Барнет так счастливо охотился. На всем пространстве, которое было доступно взорам, нигде, ни на поверхности воды, ни в траве на берегу, не было видно ни одной даже головки чирка или утки.

Предположения рамы оправдались. Но маленький отряд ждал еще неожиданный сюрприз другого совсем рода: на расстоянии пятисот метров от грота, где должны были находиться останки носорога, вся земля была истоптана, точно тут в течение многих месяцев подряд толклось стадо баранов.

— Счастлив будешь ты, — сказал Рама-Модели своему путнику, — если найдешь хотя бы только рог твоего носорога… видишь, шакалы были здесь.

— Неужели ты думаешь, что в такое короткое время они сожрали весь труп?

— День и ночь!.. Они за это время могли бы съесть в десять раз больше… можешь быть уверен. Когда ты узнаешь, что по вечерам с захода и до восхода солнца по улицам Пуант-де-Галля разгуливают тысячи шакалов, то поймешь, сколько их здесь.

— Ты прав… я помню, что в Бенгалии, на улице Шандернагора эти животные съели за три часа целую лошадь, сломавшую себе ногу и оставленную там своим хозяином. Но ты сначала думал, как и я, что мы найдем жертву Ауджали в гроте, и сожалел поэтому, что она помешает нам поместиться там на ночь.

— Середины здесь никогда не бывает; шакалы, сколько бы их ни было, всегда все вместе совершают свои экспедиции и могли сегодня попасть случайно на противоположную сторону джунглей. Я и говорил так, потому что хорошо знаю их нравы. Труп животного мог остаться или нетронутым, или его не должно было остаться и следов, и я вижу теперь, что последнее предположение было верным. С другой стороны носорог этот мог жить в паре, и тогда переживший его, самец или самка, защищал бы тело своего спутника. Ты понимаешь, что в таком случае нам было бы опасно, несмотря даже на присутствие Ауджали, селиться в таком соседстве.

— Ты, видно, хорошо знаком с привычками обитателей джунглей?

— Все детство свое провел я в этом месте. Мой отец, принадлежавший подобно мне к касте укротителей пантер, поселился на Цейлоне, привлеченный сюда рассказами о долине Трупов, и здесь мы охотились на тигра, ягуара, пантеру, чтобы получить премию от правительства, или же брали детенышей, которых затем продавали факирам и фокусникам. Бывали годы, когда мы их набирали до двухсот, и все-таки здесь найдутся такие еще места, откуда, если туда проникнет кто-нибудь, вряд ли выйдет живым, — столько там встречается хищников даже днем.

— Какое опасное существование! Как это вас тут не съели еще?

— Мы забирали детенышей во время отсутствия матерей, да иначе и нельзя. Помню, как один раз мы уложили в мешок трех маленьких черных пантер, так недель около двух, и вдруг услыхали, что мать самым нежным ворчанием дает знать о своем возвращении. Детеныши отвечали ей из мешка… Времени терять нельзя было, иначе мы погибли бы. Мы стояли у самого баньяна; отец сделал мне знак, — и мы взобрались на дерево. Мы не бросили нашей добычи, но детеныши почуяли мать и принялись мяукать и ворочаться, как чертенята, в мешке; мать услыхала их крики и скоро заметила нас, несмотря на то, что нас трудно было рассмотреть среди густой листвы. Она прыгнула к дереву. Мы взобрались на ветки повыше; она за нами, и пропасть бы мне, не успей отец с необыкновенной ловкостью отрубить ей одну из передних лап. Она свалилась сначала с дерева, но у нее хватило силы взобраться опять назад. Подвигалась она, однако, очень медленно и отец отрубил ей вторую лапу. На этот раз у нее не хватило сил лезть наверх, но она стояла на задних лапах, прислонившись к дереву, где были ее малютки, и сердито ворчала. Мы вынуждены были подождать несколько часов, пока потеря крови не сделала ее безвредной, но она по-прежнему упорно держалась у дерева, с которого мы спустились по одной из нижних веток, не смея спуститься по стволу. Когда она увидела, что мы бежим от нее, она собрала последние силы и бросилась за нами, несмотря на искалеченные лапы. Но на полпути к нам она упала и отец ударом топора по голове кончил ее страдания.

— У вас не было ружья?

— Ни один туземец в то время не мог иметь ружья на Цейлоне.

— Как же вы охотились на взрослых?

— Мы рыли ямы в местах, куда ходит много этих животных, и покрывали их ветками, а потом, когда они ловились туда, мы убивали их копьями. Здесь в джунглях найдется тысячи две таких ям, вырытых отцом и мною за эти двадцать лет.

— Вы с ним только одни занимались этим ремеслом на Цейлоне? — спросил Барнет, в высшей степени заинтересованный этим разговором.

— Да, одни, и поэтому нас прозвали раджами джунглей. Почти все сингалы держат у себя поля, живут там и обрабатывают их. Земля плодородная, и они живут счастливо и в полном изобилии. Такая жизнь не делает человека мужественным, и ни один из них не посмеет провести даже одной ночи в этих джунглях, которые они прозвали долиной Трупов, хотя никто из них не подвергал себя здесь смертельной опасности и тут немного найдется человеческих останков… Отец мой уже умер, оставив нам с братом небольшое состояние, и я бросил свое ремесло, которым опасно заниматься одному, а мой младший брат не в силах вынести лишения и опасности такой жизни.

— Не во время ли избиения в Хардвар-Сикри погиб твой отец?

— Да, — отвечал индус, и глаза его сверкнули мрачной ненавистью, — он хотел окончить свои дни в родном городе и нашел там гнусный конец, ибо что может быть подлее, чем убить старика семидесяти пяти лет? Ни один из его родных не участвовал в восстании, и я примкнул к нему только после этого отвратительного дела… Ничто не может извинить такого преступления. Есть два человека на свете, которых я поклялся убить; это майор Кемпбелл, старший комендант Хардвара, и капитан Максвелл, который командовал этим ужасным избиением. Если бы Сердар не приехал на Цейлон, где ему нужны были мои услуги, я был бы в эту минуту среди индусов, осаждающих крепость, чтобы сдержать свою клятву, и брат был бы со мной. Как только мы ступим на большую землю, я сейчас же поспешу туда. Сердар обещал замолвить за меня слово Нана-Сахибу, чтобы двух этих людей выдали мне.

— Разделим их между собой, — живо перебил его Барнет, — Максвелла отдай мне; у нас с ним старые счеты, и я хочу предложить ему хорошую дуэль по-американски: карабин в руке, револьвер и охотничий нож у пояса — и вперед!

— Нет! С такими людьми не может быть дуэли, — сказал Рама с мрачным видом, — только медленной смертью среди ужасных мучений могут они искупить свои преступления.

— Постой! Постой, Рама! — запальчиво отвечал Боб, — мои счеты с ним старше твоих и начались за два года до восстания, когда этот негодяй выгнал меня из моего дворца в Ауде, а потому преимущество на моей стороне; впрочем, ты можешь быть уверен, что я не пощажу его, и если случайно, что, по-моему, невозможно, он убьет меня, то у меня останется утешение, что ты отомстишь за меня… Согласен, не правда ли? Уступишь мне Максвелла?

В эту минуту послышался голос Сердара, звавшего Раму, что избавило последнего от ответа на затруднительный для него вопрос генерала.

Ауджали вдруг бросился вперед и исчез за скалой.

— Мы пришли, не так ли? — спросил Сердар охотника за пантерами. — Это, кажется, тот самый грот, о котором ты говорил и откуда наш друг Боб еле выбрался.

— Это он, я узнаю его, — воскликнул генерал.

— Мне кажется, Сахиб, — отвечал Рама, — мы можем там поселиться на все время, какое ты найдешь нужным. Если я не ошибаюсь, шакалы вычистили все наше помещение.

Предположения охотника сбылись во всех отношениях; в троте не осталось ни малейших следов носорога. Животные стащили в кусты все до последней косточки, до рога включительно; там оставались только следы вчерашней битвы на почве, глубоко взрытой ногами двух колоссов. Ауджали был, видимо, поражен исчезновением своего врага и глухо ворчал, поглядывая на джунгли и как бы воображая, что тот вернется назад и вновь начнет битву.

Сердар решил отдохнуть в гроте до следующего утра с тем, чтобы на рассвете обсудить дальнейший образ действий; он попросил каждого из своих спутников обдумать хорошенько за эти несколько часов, как лучше поступить, чтобы терять как можно меньше времени на бесполезные споры.

Ауджали было приказано лечь поперек отверстия грота и оберегать сон своих товарищей, чтобы никому не нужно было дежурить по очереди. Одного присутствия слона было достаточно, чтобы держать хищников на далеком расстоянии. Сделав все эти распоряжения, Сердар собрал охапку сухих листьев, положил их в углу и улегся на них. В течение целой недели с тех пор как он прибыл на остров, этот энергичный человек не спал ни одного часа и если и держался на ногах, то лишь благодаря железной силе воли.

Нариндра и Сами тотчас же последовали его примеру, так как оба эти индуса разделяли с ним все его заботы; спустя несколько минут они уснули, что было слышно по их ровному спокойному дыханию.

У Барнета были свои собственные идеи относительно гигиены; он был убежден, что не следует ложиться спать с пустым желудком, а потому развел костер из сухого дерева и начал ту же операцию, что и накануне, причем ему помогал Рама, поддавшийся его увещеваниям. На этот раз уток на примитивном вертеле заменил молодой олень, и наши лакомки признались друг другу, что это еще лучше. «Утки отдают иногда болотом, что не всем может прийтись по вкусу», — прибавил Боб, утешая себя.

Какую странную ночь провели авантюристы в джунглях под двойной защитой скал и честного Ауджали! Едва успело зайти солнце, как со всех сторон мрачной долины поднялся странный и дикий концерт: тявканье шакалов, ворчанье ягуаров и пантер, жалобные крики крокодилов, могучие переклички диких слонов друг с другом раздавались до самого утра, иногда в нескольких шагах от спящих, которые бессознательно воспринимали эти звуки во сне, и им снились фантастические битвы, в которых сипаи и шпионы смешались в страшной сумятице со всеми дикими зверями в мире.

Всякий раз, когда эти крики раздавались поблизости от грота, слон глухо ворчал, не оставляя, однако, доверенного ему хозяином поста. Незадолго до восхода луны он начал выказывать все признаки сильнейшего гнева; молодой Сами, который только что проснулся, тихонько встал и подошел к нему, чтобы успокоить его. Ему показалось, что между скалами впереди грота проскользнула какая-то тень с очертаниями человеческой фигуры, которая удалялась ползком, и он хотел было сообщить об этом Нариндре, но видение это так быстро промелькнуло мимо него, что он подумал, что ошибся, и решил молчать, опасаясь быть осмеянным… Он стоял так целый час, стараясь проникнуть взором сквозь густую тьму, которая набрасывала непроницаемый покров на все предметы, и прислушиваясь к каждому шуму, доходившему извне… Но ему не удалось ни увидеть, ни услышать ничего такого, что подтвердило бы его видение, и он занял прежнее место рядом с маратхом.

На рассвете Сердар был уже на ногах и разбудил всех; это был час, назначенный им для совета, и он тотчас же без всяких предисловий открыл его.

— Вам известен, — начал он просто, — тот единственный вопрос, который нам необходимо решить: как выйти из долины, два доступных прохода которой бдительно охраняются силами, настолько превосходящими наши, что мы не можем вступить с ними в открытый бой, а между тем мы во что бы то ни стало должны выйти отсюда! Вчера я большую часть дня думал об этом и в конце концов остановился на одной мысли, которая кажется мне наиболее исполнимой; когда вы все изложите мне свои мнения, тогда и я скажу вам, имеет ли мое предложение преимущество перед вашими. Первое слово предоставляется обыкновенно самому молодому. Твоя очередь, Сами, сообщи же нам результаты своих размышлений.

— Я только бедный слуга, Сахиб, и какой совет могу дать в свои годы? Я взобрался бы на Ауджали и под защитой хаудаха попробовал бы пробраться через северный проход, который ближе всего к берегу Индостана, в одну из следующих ночей, до восхода луны.

— Это было бы недурно, будь оттуда всего несколько миль до Манарского залива, где крейсирует Шейх-Тоффель на своей шхуне и ждет, чтобы свезти нас в Индию. Но по выходе из долины мы должны будем пробежать шестьдесят миль до оконечности острова, и это во враждебной стране, вооруженной против нас. Не следует забывать, что все деревенские жители-сингалы — наши заклятые враги, которых англичане уверили, что в случае торжества революции индусы немедленно завладеют Цейлоном, чтобы силой заставить туземцев принять брахманизм… Впрочем, если ничего не придумаем лучше, попробуем и это. Твоя очередь, Нариндра!

— Я думаю, Сахиб, что нам следует расстаться и сегодня же вечером попробовать поодиночке пробраться через южный проход, хорошо всем нам известный, потому что это тот самый, по которому мы спускались сюда. В темноте мы можем пробраться ползком и тем легче, что местами он покрыт лесом, за которым легко скрыться; сипаи же не будут его особенно сторожить, потому что ждут, что мы выберемся через северный проход. Один за другим мы спустимся в Пуант-де-Галль, где найдем убежище у малабарцев, наших приверженцев, которые предоставят нам возможность перебраться на большую землю. Сами, которого никто не знает в Пуант-де-Галле, может остаться здесь дня на два-три вместе с Рамой-Модели, которого никто не подозревает в том, что он с нами, поскольку он был переодет. Они оба приведут потом Ауджали, которому тем временем вернется его черный цвет, так что никто из сипаев у прохода не признает его за слона, способствовавшего нашему побегу. Сами и Рама свободно пройдут мимо них как люди, только что охотившиеся в джунглях, чему поверят ввиду прежнего ремесла укротителя пантер, и никто не удивится, что они провели несколько дней в долине… Я сказал.

— Превосходный проект, — сказал Сердар, — и мы решим, быть может, принять его, только с некоторым изменением, о котором я вам скажу, если мы ни на чем другом не остановимся… Тебе слово, Рама!

— Я, собственно, присоединяюсь к плану Нариндры, но я всего лишь обыкновенный укротитель пантер; мне хорошо знакомы все хитрости животных в джунглях, но мозг мой не способен на какие бы то ни было соображения.

— В таком случае никого больше не остается кроме тебя, мой милый Боб, — сказал Сердар, лукаво улыбаясь, так как слишком мало верил в изворотливость ума своего старого товарища.

— Ага! Да, это именно я и говорил, — отвечал Барнет с видом человека, который моментально все соображает, — вот наступает моя очередь… Гм! главное в том… гм! выйти отсюда… и поскорей… гм! гм! ибо ясно, как день, что если нам не удастся выйти отсюда… гм!.. то без сомнения, что… что… вы наконец понимаете меня и… God bless me! Мое мнение, что не тем пятидесяти босоножкам, которые там наверху, черт возьми, помешать нам выйти отсюда… вот мое мнение!

— И ты тысячу раз прав, мой милый генерал, — сказал ему Сердар с невозмутимой важностью, — мы должны выйти и мы выйдем… тысяча чертей! Посмотрим, как это нам помешают.

И он отвернулся, чтобы не рассмеяться в лицо своему другу. Барнет сидел с важным видом, уверенный в том, что он дал самый лучший совет. Впоследствии, когда он рассказывал об этом происшествии, он всегда заканчивал его следующими словами: «наконец благодаря смелому плану, предложенному мною, нам удалось выбраться из этого положения».

Вернув себе снова серьезный вид, Сердар продолжал:

— Лучший проект не тот, который влечет за собой меньше опасностей, а тот, который даст нам возможность скорее попасть в Пондишери.

— Браво! — крикнул Барнет. — Таково и мое мнение.

Сердар продолжал:

— Проект Нариндры будет и моим, если только мы сделаем в нем небольшое изменение; вместо того, чтобы идти ночью в Пуант-де-Галль поодиночке, предположив, что Сами и Рама не вызовут никакого подозрения своим присутствием, мы отправимся днем, под самым носом у сипаев. Нариндра, Боб и я спрячемся на дне хаудаха, тогда как Сами и Рама займут свои обычные места, — Рама на месте господина, Сами на шее как карнак. Нет повода предполагать, что солдаты вздумают осматривать хаудах внутри, и мы найдем, как говорит Нариндра, убежище у малабарцев… Но когда и каким образом уедем мы из Пуант-де-Галля, неторгового города, куда заходят одни пакетботы? Попасть на тот, который возит почту на Индостанский берег, весьма трудно из-за существующего там строгого надзора; попробовать, однако, можно, если уехавший вчера пакетбот вернется через месяц… Между тем необходимо, чтобы на всем юге революция через месяц была в полном разгаре и чтобы мы шли бы по Бенгальской дороге к Лакхнау и Хардвар-Сикри, куда нас зовут важные дела.

Голос Сердара при последних словах слегка понизился и внезапное волнение, которое он не в силах был сразу подавить, овладело им при мысли об антагонизме, который мог возникнуть между ним и Рамой-Модели по поводу майора Кемпбелла, которого индус считал убийцей своего отца. Он прекрасно знал, как велико в Индии почтение к отцу, и был уверен, что индус никогда не откажется от мести, чтобы не опозорить свою семью до третьего поколения. Вскоре, однако, он оправился и продолжал:

— Проект этот лучший из всех, имей мы только возможность предупредить об этом Шейх-Тоффеля, капитана «Дианы», которая крейсирует в Манарском заливе в ожидании нашего возвращения. Тем не менее мы вынуждены будем принять его… Я хотел бы остановиться на нем, если попытка, которую я решил предпринять, не приведет нас ни к какому результату. В этом отношении один только Рама может дать нам необходимые сведения, а потому я обращаюсь специально к нему.

— Я слушаю тебя, Сахиб.

— Все держатся того мнения, будто для выхода из этой долины существует всего только два прохода; мне же кажется невероятным, чтобы здесь не нашлось ни одного места, где бы решительный человек с помощью скал, деревьев, кустарников не мог забраться на самую вершину склонов, которые кончаются на той стороне утесами у самого моря. Что ты скажешь об этом?

— И я раз двадцать говорил себе то же самое, Сахиб, — отвечал Рама. — Я помню, что в детстве я часто карабкался по скалам, отыскивая гнезда горлиц, но не помню, чтобы мне когда-либо удавалось вскарабкаться на самую верхушку.

— Ты считаешь это невозможным?

— Нет! Утверждать ничего не могу, так как никто еще не пробовал этого. Та сторона, что обращена к морю, состоит из крутых и необитаемых утесов, а потому опасный подъем, который можно было бы сделать по уступам со стороны долины, не привел бы ни к чему.

— Да, но для нас это было бы спасением; стоит только выйти из долины, как начинается спуск к морю. Там среди кокосовых и пальмовых лесов, которыми покрыты склоны, мы могли бы, следуя вдоль берега, причем никто не подозревал бы нашего присутствия, добраться до Манарского залива, где нас ждет шхуна, и мы будем уже плыть в Пондишери, тогда как все будут думать, что мы еще в долине Трупов.

— Мысль у тебя чудесная, Сахиб, — сказал Рама после нескольких минут размышления. — Я также согласен с тобой, что нам следует немедленно отправиться на поиски места, откуда нам легче будет взобраться наверх.

— God bless me! Хорошо сказано! Идем сейчас… подымаемся… карабкаемся… черт возьми!.. Быстрота и натиск!.. Вот мое мнение… следуйте ему, оно превосходно! — воскликнул Барнет.

— Лучший способ действовать быстро, как советует генерал, — продолжал Рама, — это разделить между собой склон горы на участки, чтобы они отстояли на известном расстоянии один от другого. Каждый исследует свой участок, а затем вернется в назначенное для свидания место и сообщит о результате. Бояться заблудиться в этом случае нельзя, ибо все мы будем ходить взад и вперед у подошвы горы.

— Умно придумано, Рама, и нам теперь ничего больше не остается, как отправиться в путь. Но прежде всего, как ты говоришь, мы должны назначить место свидания, куда все должны вернуться сегодня вечером по крайней мере за час до захода солнца. Отдохнув хорошенько ночью, мы завтра утром снова двинемся на поиски.

— Расстояние, которое отделяет нас от склонов в сторону океана, не так велико, чтобы мы не могли оставить за собой этот грот, где мы всегда можем отдохнуть и расположиться поудобнее. Мы можем оставить в нем Ауджали, который будет несколько стеснять нас в наших поисках.

Предложение Рамы было принято единогласно, и Сердар, желая избавить Боба, отличавшегося плотным сложением, от слишком утомительной для него прогулки, которая вряд ли могла привести к какому-либо результату, выразил свое мнение, что Ауджали может сделать какую-нибудь ошибку или заблудиться в джунглях, преследуя, например, тигра, а потому он находит нужным, чтобы один из них согласился «пожертвовать» собой и остался со слоном.

Мысль эта была принята, и решили бросить жребий… Но как обычно бывает в таких случаях, судьба и здесь была снисходительна: жребий пал на Барнета, который великодушно заявил, что готов принести эту жертву для общего блага.

Но в глубине души он ликовал… Ему предоставлялась возможность целый день заниматься поварским искусством, сколько хочешь… Болото было недалеко, и на его долю наверняка достанется хотя бы несколько из тех чудесных уток, которых он хотел во что бы то ни стало попробовать: это желание упорно преследовало его, превратилось в настоящую болезнь… Недаром же, в самом деле, наслаждался он тогда целый час их чудесным ароматом! Он не был таким уж тонким гурманом, но как и все его соотечественники, отличался пылом и упорством как в больших, так и в малых вещах. Шло ли дело об утке или об игре жизнью в какой-нибудь экспедиции, он и в том, и в другом случае действовал с одинаковым увлечением, чтобы затем, когда его желание было удовлетворено, забыть навсегда даже о том, что его вызвало. В настоящее время, после стольких месяцев жизни, полной приключений, неслыханной усталости и безумного героизма, он чувствовал необходимость хотя бы в течение двадцати часов быть самому себе хозяином, пожить сибаритом в джунглях, ничего не делая, греясь на солнышке и наслаждаясь брахманской уткой… Чего вы хотите? И великие люди имеют свои слабости.

II

Экскурсия в долину Трупов. — Разведка. — Сердар один в лесу. — Мечты о прошлом. — Настороже. — Таинственные звуки. — Тревога. — В западне. — Напрасный призыв. — Кобры. — Ужасное положение. — Рассуждения Барнета. — Опять Ауджали. — Спасение.

СОВЕТ ДЛИЛСЯ НЕ БОЛЕЕ ДЕСЯТИ МИНУТ, и не успели джунгли проснуться при первых проблесках света, как четыре человека во главе с Сердаром направились по той же дороге, по которой они пришли накануне. Одного часа было достаточно, чтобы добраться до оконечности долины, ширина которой в этом месте не превышала трех километров; они скоро прошли это короткое расстояние и достигли подножия крутого подъема, который по ту сторону переходил в утесы, кончавшиеся у самого моря.

Долина, как мы уже говорили, тянулась с юга на север на протяжении пятнадцати-шестнадцати миль. По мнению Рамы, хорошо знакомого с этой местностью, найти проход можно было только в первой трети этого пространства, ибо две другие трети занимали крутые, почти отвесные скалы, совершенно лишенные растительности.

Сердар, который был лучшим ходоком в Индии, выбрал себе последние пять километров, а его товарищи разделили между собой остальное пространство.

Все снова отправились в путь; и в конце пятого километра Сами остановился и начал свои исследования в обратном порядке. По мере того, как они подвигались в своих изысканиях, они приближались к гроту, где все должны были встретиться вечером. На десятом километре остановился Нариндра, на пятнадцатом Рама, а Сердар продолжал остальной путь.

Этот ловкий способ, придуманный для исследования местности, имел то преимущество, что позволял всем четырем находиться в постоянном общении друг с другом. Прежде чем расстаться, они решили, что первый, кто доберется до верхушки склона, даст знать об этом выстрелом из карабина, что тотчас же повторит ближайший к нему из спутников. Так как выстрел довольно хорошо слышен на расстоянии пяти километров, то все таким образом узнают об успехе их товарища, и немедленно примкнут к нему.

В том случае, если кому-нибудь из них будет угрожать какая-либо опасность он должен выстрелить два раза из карабина; повторенные тем же способом, эти выстрелы призывали остальных к нему на помощь. Мы скоро увидим, какие важные последствия имела такая предосторожность.

Расставшись с Рамой, Сердар продолжал свой путь тем легким и быстрым шагом, который присущ людям, привыкшим проходить большие расстояния. Осматривая нижнюю часть горы, где растительность была еще не так роскошна, как дальше, он вынужден был делать длинные обходы вокруг густой чащи кактусов и алоэ, через которые он не мог пробраться, или болотных топей, дающих о себе знать короткой и тощей травой.

Тишина невольно побуждала к мечтательности. Прошло несколько минут, и Сердар, совершенно забывший, где он находится, перенесся мало-помалу к счастливым дням своего детства, которые протекли в старинном замке в Бургундии, принадлежавшем его роду со времени царствования Карла Смелого… Мысленно он снова видел перед собой феодальные башни, омываемые водой широких рвов, где жили миллионы лягушек, к монотонному кваканью которых он так любил прислушиваться по вечерам; подъемный мост, цепи которого служили ему трапециями; парадный двор, выложенный каменными плитами; витые лестницы и высокие залы, украшенные портретами предков — богатырей, закованных в железо, одни из которых пали при Азенкуре, где герцог сопровождал короля вместе с баронами, другие при Грансоне или под стенами Иерусалима. С каким благоговением он слушал, как дедушка с седыми волосами рассказывал ему о подвигах предков! Затем — это была следующая эпоха — полковники короля, мушкетеры, маршалы, капитаны, полковники французской гвардии; потом зал, украшенный в современном вкусе, портрет деда, который вместе с историей семьи знакомил его и с историей Франции: он был генерал дивизии, потерял руку при Ватерлоо… Он припоминал далее, что слушал не один… белокурая головка, ангельское и мечтательное личико девочки, моложе его на пять-шесть лет… Девочка говорила нежным голоском, когда дедушка останавливался:

— Еще, дедушка!.. Еще!

Как давно все это было!.. И глаза Сердара наполнились слезами, горькими и сладкими в одно и то же время. Жизнь открывалась перед ним, такая прекрасная и беззаботная! Продолжая делать обзор своей прошлой жизни, он вспомнил, как радовался, надев свои первые эполеты, с каким пылом и отвагой отправлялся в Крым… Но тут лицо его покрылось смертельной бледностью… перед ним предстала катастрофа, разбившая его жизнь. И он едва не разразился рыданиями, как это случалось с ним всякий раз, когда в нем просыпалось это ужасное воспоминание, но тут он вдруг поскользнулся и по самую грудь очутился в тине. Сердар испустил крик отчаяния, считая себя погибшим и чувствуя, что продолжает погружаться в трясину. Падая, он успел удержать карабин в руках, и это спасло его; он почувствовал, держась за него, что два конца карабина, дуло и приклад, лежат на твердой земле и не погружаются вместе с ним. Он выпрямился, поднялся на руках, пользуясь карабином, как точкой опоры, но медленно, постепенно, чтобы не сломать его, и вот наконец после тысячи предосторожностей ему удалось поставить сначала одно колено на твердую землю, затем другое… Своим спасением он был обязан простой случайности: топь начиналась чем-то вроде узкого канала, и карабин его вместо того, чтобы погрузиться с ним, лег поперек отверстия канала. Он понял, что в таком месте, где смерть ждет тебя на каждом шагу, не следует убаюкивать себя мечтами о прошлом, а нужно прислушиваться к каждому звуку и быть всегда наготове.

Часть своей одежды он очистил, вымыв ее в соседнем ручейке; полчаса спустя все высохло на солнце и он снова продолжал свой путь.

В ту минуту, когда Сердар двинулся вперед, вдруг послышался какой-то шум справа от него, в густой роще гуайявы у подошвы горы. Он зарядил карабин и стоял несколько минут неподвижно, ожидая, что вот-вот выйдет из чащи тигр, так как пантеры и другие крупные представители кошачьей породы не выходят днем из своих убежищ; никто однако, не показывался, и он ускоренным шагом двинулся дальше, чтобы наверстать потерянное время. Но этот непонятный шум все же заставил его несколько задуматься, а так как он знал, что ягуар, побуждаемый голодом, нападает иногда неожиданно, то как-то невольно обернулся назад, пройдя уже шагов пятьдесят. В эту минуту он находился на небольшой лужайке среди леса, совершенно залитой солнцем; в нескольких шагах от него листва деревьев была так густа, что солнце совсем не проникало сквозь нее; на расстоянии каких-нибудь ста метров все смешивалось среди полутеней, которые придают всем предметам вследствие неясных и неопределенных очертаний самые фантастические образы. Так, на том месте, по которому он шел всего каких-нибудь десять минут тому назад, ему привиделось нечто вроде человеческого силуэта, который стоял у куста и пристально смотрел на него…

Кто мог осмелиться прийти сюда один, в эту опасную долину? Нет, это не что иное, как оптический обман! Он закрыл глаза, как это делаем мы всегда, чтобы убедиться, реально ли то, что мы видим, а когда снова открыл их, то странный образ уже совершенно исчез.

— Обычная игра света и теней! — пробормотал он. — Она часто вызывает такие явления. Если из ярко освещенного места посмотреть сразу в темное, перед глазами проходит как бы облако, которое изменяет вид самых простых предметов. Мне хочется, однако, выяснить, в чем тут дело, никакие предосторожности не могут быть здесь лишними.

И он вернулся назад с целью убедиться, что кустарник, у которого происходила эта игра теней, не заключает в себе ничего подозрительного. Но ему оказалось ненужным идти туда для разрешения своего недоразумения; едва сделал он несколько шагов в том направлении, как из-за группы гуайяв выскочил туземец бронзового цвета (таковы все жители Коромандельского берега) и пустился бежать в самую чашу джунглей. Сердар тотчас же бросился его преследовать: два раза прицеливался он и два раза помешал ему ствол дерева, прикрывший собой негодяя.

Сердар понял, что, продолжая таким образом, он даст своему противнику возможность убежать; он решил отказаться от карабина и пустить в ход быстроту. Интересы его безопасности его требовали, чтобы он захватил туземца, который, весьма вероятно, был шпионом, предвестником более сильного отряда… Таковы были, по крайней мере, мысли, мелькнувшие в его голове.

Он скоро заметил, что быстро выигрывает пространство: две-три минуты такой скорости — и беглец будет в его власти. Но вот последний сделал легкий крюк в сторону, как бы желая изменить направление, но тотчас же пустился бежать по тому же направлению, по которому бежал до сих пор и которое вело его к большим болотам, сообщающимся с озером Каллоо… Следовать за ним, не имея необходимых сведений о тех местах, было положительно невозможно. Сердар употреблял сверхчеловеческие усилия, чтобы догнать его: он не бежал больше, а прыгал через кустики и кактусы, как тигр, преследующий свою добычу; в одно мгновение ока расстояние уменьшилось с поразительной быстротой… противник его ослабевал… Он уже совсем настигал его, когда вдруг, добежав до того места, где тот сделал поворот, почувствовал, что почва проваливается под его ногами, и вслед за этим исчез в яме для пантер глубиной в шесть-семь метров.

Сотрясение было так сильно, что он потерял сознание. Кишнайя, вождь душителей, сдержал слово: жизнь Сердара находилась в его руках, и тот, имя которого заставляло дрожать англичан, был его пленником. Опьяненный радостью успеха, шпион три раза падал ниц среди джунглей, благодаря богиню Кали за помощь, оказанную ему; затем он медленно направился к яме, задерживая дыхание и стараясь не делать ни малейшего шума. Время от времени он останавливался, прислушиваясь, не раздается ли оттуда крик или жалоба, затем продолжал идти с прежней осторожностью.

Но вот он подошел к яме; там царила глубокая тишина, и не будь с одной стороны нарушена симметрия веток, трав и сухих листьев — верный признак, что поимка удалась, Кишнайя, суеверный, как все индусы, подумал бы, что его пленник был лишь плодом игры воображения.

Большая часть веток и кустов, прикрывавших яму, остались нетронутыми, и это обстоятельство благоприятствовало пленнику, не позволяя видеть снаружи то, что делалось внутри. К тому же яма была вырыта таким образом, что диаметр ее верхней части был меньше диаметра всей ямы, и звери никак не могли добраться до ее краев, вследствие чего еще труднее было видеть, что происходило на ее дне.

Обморок Сердара продолжался недолго, и он, придя в себя, сразу понял адскую хитрость своего противника, а также и то, что он погиб, если не будет отвечать хитростью на хитрость.

Читатель понял, конечно, что Кишнайе понадобилось всего лишь подновить и покрыть ветвями одну из старых ям, вырытых Рамой-Модели и его отцом для охоты. На это ему достаточно было одного часа работы, а этот час он сэкономил, пробежав напрямик через джунгли вместе с заклинателем змей Веллаеном, который служил ему проводником. Оба они еще со вчерашнего дня бродили вокруг грота, где ночевали авантюристы, и, спрятавшись в нескольких шагах от него в густой чаще, присутствовали при совете, откуда узнали о намерениях своих противников.

Веллаен, отличающийся поразительной трусостью, боялся карабина и, не желая рисковать собой, в продолжение всей предыдущей сцены отсиживался в соседней чаще. Уверившись в том, что ему нечего бояться, он покинул свое убежище и присоединился к товарищу, но последний сделал ему знак рукой остаться позади и не мешать ему в его наблюдениях.

К счастью, Сердар, падая, не потерял ни револьвера, ни карабина; патронташ и охотничий нож также остались у него за поясом. Придя в себя после падения, он прежде всего забрался в угол ямы, закрытый частью ветвей, которые не свалились под его тяжестью: это моментально скрыло его от врага.

Не тратя время на размышления о чем-нибудь, Сердар поднял карабин и, направив дуло к отверстию, нажал курок: раздался выстрел, разнесшийся гулом по всему лесу, и он с удовольствием прислушивался, как звук громким эхом раскатился по окружающим скалам. Это было явным знаком того, что друзья его услышат и не преминут прийти ему на помощь. За первым последовал второй выстрел — условный, как вы помните, знак на случай опасности.

Кишнайя был до того поражен первым выстрелом, что не мог удержаться от крика; он сделал быстрый прыжок в сторону, чтобы спрятаться, забывая при этом, что пленник не мог целиться в него, потому что не видел его; после второго он понял все: негодяй был сметлив.

— Это сигнал, — сказал он себе, — через час все трое прибегут сюда; надо подумать, что делать.

Уверенный в том, что пленник не будет в состоянии выбраться из ямы один, он бросился к полумертвому от страха Веллаену, который, забрался ползком в кустарники, как только услышал выстрел, вообразив, что наступил его последний час.

— Эй ты, трус, — крикнул ему Кишнайя, — вставай; тебе нечего бояться, что пули рикошетом попадут в тебя из ямы. Иди сюда, мне нужны твои услуги; отойдем в сторону, нет никакой надобности, чтобы Срахдана слышал то, что я хочу сказать тебе.

Сообщники удалились на пятьдесят шагов от того места, где они стояли перед этим, и Кишнайя сказал:

— Два выстрела из карабина, которые ты сейчас слышал, предназначены для того, чтобы предупредить товарищей Сердара, что он нуждается в их помощи. Они скоро будут здесь, и тогда нам не останется ничего другого, как вернуться в Пуант-де-Галль и объявить губернатору, что наше предприятие не удалось. Необходимо, чтобы наш пленник умер раньше, чем придут друзья освободить его. А так как ни ты, ни я не имеем такого роста, чтобы спуститься в яму и вступить в поединок с нашим противником, то следует другим способом убить его, не подвергая себя опасности.

— Нельзя ли воспользоваться принесенными копьями?

— Не будь это Сердар, можно было бы попробовать, особенно если бы мы имели дело с таким трусом, как ты, который дрожал бы всем телом в этой яме и сидел бы там полумертвый от страха… надо придумать что-нибудь другое.

— Нашел! — воскликнул Веллаен, и по лицу его пробежала жестокая улыбка. — Видишь… Вокруг нас десятками насчитываются гнезда карриасов.

— Ты не собираешься, надеюсь, заставить муравьев съесть нашего пленника?

— Нет… но ты знаешь, конечно, что в гнездах красных муравьев всегда можно найти две-три кобры, которые питают пристрастие к извилистым ходам этих гнезд… Что ты скажешь, если мы бросим нашему пленнику с полдюжины этих прекрасных животных?

— Я нахожу, что тебе пришла самая счастливая мысль, какая только может прийти человеку в таких обстоятельствах. Не бойся… Тебе хорошо заплатят… Ведь твое ремесло заговаривать змей, и для тебя пустая игрушка приложить его к делу. Принес ты все, что нужно для этого?

— И вогу, и мешок здесь со мной.

— Начинай же! Никогда еще не было время так дорого, как теперь.

Веллаен вынул свой вогу — род маленького свистка из тростника, который употребляется всеми заклинателями, и, приблизившись к гнезду карриасов, встал на колени у одного из бесчисленных отверстий, которые, по его мнению, служили входом и выходом для змей. Но прежде всего он снял с себя всю одежду, чтобы ничем себя не стеснять. Стоя на коленях и устремив глаза на одно из отверстий, он затянул монотонную и странную песнь, предназначенную для того, чтобы умолить лесных духов быть благосклонными к его заговору.

— Скорее! Не тяни! — крикнул ему Кишнайя, умиравший от нетерпения и страха.

Но Веллаен, увлеченный своим делом, был настолько равнодушен ко всему окружающему, как будто для него ничего больше не существовало, и английский шпион вынужден был выслушать до конца воззвание к духам. Веллаен взял затем свой свисток и извлек из него нечто вроде меланхоличного щебетания, поразительно сходного с щебетанием бенгальского зяблика. Надо полагать, что заклинатели змей обязаны успехом своей странной профессии именно этому совершенному подражанию.

Много раз уже высказывались сомнений по поводу правдивости рассказов путешественников на этот счет; некоторые называли даже шарлатанами таких заклинателей, утверждая, что они всегда держат у себя известное количество прирученных и выдрессированных змей, которые идут на призыв хозяина и которыми они пользуются всякий раз, когда их просят на деле доказать свое искусство заговаривать. Но они поступают несправедливо, смешивая две совершенно различные профессии: в Индии есть факиры и фокусники — часто и то и другое вместе, — которые живут тем, что показывают разные фокусы, особенно с прирученными змеями, и настоящие заклинатели, которые наделены властью привлекать к себе змей, подражая пению некоторых птичек, которыми те любят лакомиться. Мы лично меньше верим влиянию мелодии, чем влиянию желудка, и нет ничего естественнее того факта, что змеи спешат на щебетанье птички, составляющей их любимое кушанье.

Веллаен был действительно опытный и ловкий заклинатель; не прошло и десяти минут, как пять великолепных змей сидели уже у него в мешке, и он мог рассчитывать на все полдюжины.

Прошло уже полчаса с тех пор, как Сердар попал в западню, приготовленную для него Кишнайей; неподвижный, со стесненным от тревоги сердцем, считал он минуты, с нетерпением ожидая, когда к нему придут на помощь, и удивленный в то же время царящей кругом мертвой тишиной; он никак не мог понять, почему противник его остается в бездействии и не покушается на его жизнь. Рассуждая таким образом об опасности своего положения, он пришел к заключению, что негодяй нарочно завлек его в эту западню, чтобы в случае удачи немедленно известить об этом сипаев, которые охраняют южный проход. Затем они явятся сюда, чтобы расстрелять его, не дав ему даже возможности защищаться. Эта страшная перспектива вызвала у него приступ бессильной ярости, выразившейся в нервном припадке, после которого к нему вновь вернулись присущее ему хладнокровие и мужество.

Он принялся через каждые пять минут стрелять из карабина, чтобы указать своим товарищам направление, которого они должны держаться, спеша к нему на помощь. Ничто так не угнетало несчастного, как страшное, грозное молчание, окружавшее его. Особенно беспокоила его одна мысль: если враг захочет прибегнуть к огню, то достаточно будет охапки сухих веток, чтобы погубить его самым жестоким и варварским способом; он и не подозревал, что Кишнайя уже думал об этом, но вынужден был отказаться от этого плана, так как ни у него, ни у Веллаена не было необходимых материалов. Они так быстро собрались в путь, что забыли взять, что нужно. Что касается первобытного способа добывания огня посредством трения двух сухих кусков дерева, то пришлось отказаться от него; они находились в данный момент на низменном месте, покрытом болотами на протяжении нескольких миль кругом, и все куски дерева, собранные ими, были так пропитаны сыростью, что из них нельзя было извлечь огня.

Время шло, не внося никаких изменений в положение Сердара, когда ему послышались чьи-то шаги, приближавшиеся к его тюрьме; чья-то тень затем на несколько минут преградила доступ света через отверстие, которое он сам сделал, раздвинув ветки во время своего падения… Что случилось? Это не могли быть его друзья, они криком дали бы ему знать о себе! Они позвали бы его! А тут ничего!.. Ничего кроме этой безмолвной и грозной тени. Не наступил ли момент нападения и не решили ли его враги наконец показать ему свою силу?

Он не имел больше времени продолжать свои предположения… Свет показался в отверстии, и в ту же минуту какая-то бесформенная масса, похожая на сверток лиан, переплетающихся между собой, упала на дно ямы.

Волосы его поднялись на голове и кровь застыла в жилах! Широко раскрыв глаза, немой от ужаса, смотрел он на упавший сверток, в котором он узнал десяток кобр. Змеи густо сплелись клубком и издавали уже зловещее шипенье.

Сердар был человек энергичный; он не мог только сразу подавить присущее всем чувство отвращения, но едва проходило у него первое волнение, как он легко и быстро подавлял его и ясный, трезвый ум его тотчас же снова начинал работать, указывая ему наиболее практичный способ действия. Так поступил он и в этом случае; другой на его месте не устоял бы против искушения ударить карабином в свернувшийся клубок, и ему, действительно, в первый момент пришло было в голову сделать это, но он немедленно отстранил от себя эту мысль: карабин его, заряженный пулей, мог бы насквозь прострелить только одно из этих опасных пресмыкающихся, но остальные, услышав выстрел, немедленно набросились бы на него, а так как человек после одного только укуса кобры погибает через десять минут, то после такого количества укусов смерть наступила бы в одну минуту.

Он остановился на единственно правильном решении, к которому в подобном случае заставляет прибегать опыт: оставаться в полной неподвижности, так как эта змея нападает на человека и животных лишь тогда, когда ее рассердят.

Тогда началась сцена, от которой могли поседеть волосы даже у самого храброго: Сердар сидел, забившись в угол и наблюдая за тем, как кобры мало-помалу отделялись друг от друга и, продолжая шипеть, расползались в разные стороны с очевидным намерением отыскать выход. Некоторые направились прямо к нему, и несчастному пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие; одно-единственное движение могло указать ужасным животным, что перед ними живое существо, — и он погиб; но этим не кончилась еще пытка, которую ему пришлось вынести. Когда кобра не спит в глубине своей норы под мхом или под кучей листьев, она очень любит обвиваться вокруг древесного ствола и, удерживаясь спиральными кольцами нижней части своего тела, раскачивает верхнюю часть его, открывая широко свою пасть, зевая, шипя и надувая свои липкие щеки, а затем движением, напоминающим жест желающего дать пощечину, выпускает изо рта клубы тошнотворных и зловонных испарений.

Первая из них, приблизившись к Сердару, выказала очевидное намерение внимательно рассмотреть странный предмет, находившийся перед ней; она обвилась вокруг его ног, вползла на колени, скользнула вдоль тела с каким-то зловещим шипением, медленно подобралась к лицу и шее. Теплота последней видимо, понравилась ей; она свернулась там клубком, свесив голову на грудь несчастного, и осталась в таком положении. За ней последовала вторая… третья, и, наконец, все, так как им, по-видимому, не нравилась сырость ямы, и они были счастливы, найдя место, где могли понежиться. Они разместились на ногах, на руках, на теле, превратившись в отвратительные браслеты или пояса; толкая по временам друг друга, они раздражались, шипели, подымая кверху голову, как бы собираясь съесть друг друга, причем изо рта у них капала слюна, падая на лицо, шею и руки их жертвы… Одна из кобр, шаря головой в его одежде, нашла отверстие и забралась к нему на грудь; приятная теплота этого места ей понравилась, и она расположилась там на покой… Нет, это было слишком! Вся энергия Сердара пропала… он потерял сознание, но к счастью для него остался в таком же положении благодаря стенкам ямы, и кобры, все более и более довольные, продолжали двигаться, шипеть, забавляться на бесчувственном теле Сердара…

Что же делали в это время другие участники описываемой драмы? И неужели несчастный должен был умереть, не дождавшись помощи от своих друзей?

Кишнайя и его сообщник сидели в кустах и не понимали, почему в яме по-прежнему так тихо; они ждали шума борьбы, криков и проклятий, а между тем там царила такая же тишина, как и до появления туда змей.

Заклинатель Веллаен был уверен в том, что Сердар со своей стороны также воззвал к духам-покровителям, которые защитили его так, что ни он, ни Кишнайя не заметили этого. Но последний, менее суеверный, поскольку был умнее, пожал плечами в ответ на это и осмеял сначала своего товарища, но затем сам мало-помалу поддался тому же суеверию, и оба стали спрашивать друг друга, не лучше ли будет пойти и снять ветки, прикрывающие отверстие ямы, чтобы убедиться в этом. Но боязнь карабина взяла верх над суеверием, и они решили терпеливо ждать окончания приключения.

Из предосторожности злодеи спрятались в самой густой чаще на тот случай, если спутники Сердара придут к нему на помощь. Они поспешат, само собою разумеется, говорил Кишнайя, поскорее спасти его, и не станут заниматься поисками виновников покушения на его жизнь.

В молчании спутников Сердара не было ничего необыкновенного; события сложились таким образом, что предосторожности, принятые для общей безопасности, дали совсем не те результаты, на которые они были рассчитаны. Дойдя до участка, предназначенного каждому из них для исследования, Сами, Нариндра и Рама немедленно приступили к поискам, и первый из них вспомнил данное ему поручение еще раньше, чем Сердар добрался до своего участка.

Случаю угодно было дать молодому Сами возможность найти проход почти у самой середины своего участка и именно в таком месте, где с первого взгляда никто и не догадался бы об его существовании. Позади группы почти отвесных скал тянулся целый ряд обломков утесов, похожих на ступеньки лестницы, вытесанные каким-то гигантом; достаточно было небольших усилий, чтобы не утомляясь взобраться по ним до самой вершины. Когда молодой индус, достигнув гребня горы, увидел перед собой обширную равнину Индийского океана, он не мог удержать громкого восклицания торжества: здесь был залог не только спасения их всех, но и успеха великих проектов Сердара… Не медля ни минуты, подал он условленный сигнал, и выстрел его карабина, перекатываясь эхом с одной скалы на другую, прогнал мириады птиц, гнездившихся здесь по уступам скал; вслед за своим выстрелом он услышал ответный выстрел Нариндры, который в свою очередь, выполняя условие, дал знать Раме.

Укротитель пантер добросовестно повторил тот же маневр, но Сердар в это время уже попал в приготовленную для него засаду, а так как он, преследуя Кишнайю, пробежал почти милю в глубь долины, то густая листва настолько ослабила движение звуковых волн, что звук выстрела не достиг его. Те же результаты дали и выстрелы из ямы: они тем менее могли достигнуть ушей его товарищей, что последние после данного ими сигнала поспешили, как и было условлено, собраться вместе.

Когда через час после этого события три туземца сошлись снова, они сначала не очень беспокоились о молчании Сердара, зная, что он должен быть на расстояние по крайней мере целого часа пути от них. К тому же этот сигнал он мог получить в то время, когда находился на самом высоком месте горы, и в таком случае не мог ответить раньше чем сойдет оттуда.

Но часы проходили за часами, а Сердар не возвращался к товарищам, беспокойство которых перешло в ужас, когда солнце начало склоняться к горизонту; они стали подозревать, что с их вождем приключилось какое-нибудь несчастье… Но какое? Неужели он сделался добычей диких зверей? Или попал в какое-нибудь топкое болото, которое никогда не возвращает своей добычи? Никто не мог ответить на эти вопросы, и Нариндра предложил наконец Раме вдвоем идти на поиски Сердара, а Сами оставаться на месте.

Оба поспешно отправились на поиски, подымаясь вдоль горы, как они делали это утром. Постепенно они прошли участки, предназначенные для исследования, пока не добрались до того, где должен был находиться Сердар, но ничего не нашли, что могло бы дать им надлежащее указание.

Напрасно кричали они чуть не до потери голоса и стреляли из карабинов через каждые пять минут; им отвечало только эхо. Давно уже наступила ночь, мрачная, непроницаемая, какая бывает под экватором перед восходом луны, а они все еще шарили в джунглях, приходя в отчаяние и отказываясь верить своему несчастью.

Наконец они сказали себе, что Сердар также открыл, вероятно, какой-нибудь проход и, быть может, избрал для обратного пути вершину гор до участка, предназначенного Сами, и там спустился до того места, где находился последний… Такое предположение было крайне маловероятно, но утопающий хватается и за соломинку. Форсированным маршем вернулись они к тому месту, где их ждал Сами, но и тут ничего не узнали нового. Удрученные, они все трое направились все трое обратно к гроту, откуда с таким воодушевлением выходили на поиски прохода сегодня утром.

Больше не могло быть сомнения: Сердар погиб или от пули шпиона, изменника, подкупленного англичанами, или в зубах одной из тех черных пантер, которые так часто встречаются в этом месте. Один только молодой Сами с непоколебимой верой в звезду своего хозяина качал головой и на все рассуждения своих товарищей отвечал:

— Срахдану Сахиба не так просто убить!

Напрасно доказывал ему Рама, что Сердар не мог оставаться в это время в джунглях.

— Мы же сидим здесь, — отвечал метис с улыбкой непоколебимого убеждения.

— Но мы здесь потому, что ищем его.

— Пусть так! — отвечал Сами, которого никто не мог разубедить, — но тот, кому неизвестно, что нас задерживает здесь, мистер Барнету, например, очевидно, в эту минуту так же объясняет наше отсутствие, как мы отсутствие Сердара. Не правда ли? Ну, а мы не знаем дел Сердара и не можем ничего сказать.

— И в подтверждение этого он снова повторил свою любимую фразу:

— Срахдану Сахиба не так просто убить!

Затем после минутного размышления Сами прибавил:

— Я даже убежден — дружественные духи сказали мне это, — что Сердар вернется к нам.

Сын священника пагод Сами мог по пальцам перечислить всю иерархию дэвов — низших духов, которые по поручению богов руководят людьми, и питал абсолютное доверие к тем внушениям, которые он приписывал им.

Что же делал Боб, пока происходили эти драматические сцены в джунглях?

После ухода друзей он начал с того, что комфортабельно позавтракал остатками молодого оленя, убитого им накануне; несколько сорванных им стручков индийского перца придали мясу прекрасный вкус, а большой корень иньяма послужил ему приятной заменой хлеба. Одна или две бутылочных тыквы, наполненных пальмовым соком, который начинал уже бродить, украсили это пиршество, закончившееся фруктами, которые Потель и Шаб купили бы на вес золота для своего магазина; затем он закурил трубку и, развалившись под тенью большого тамаринда, защищавшего его от жгучих лучей солнца, предался наслаждениям отдыха и мечтаниям, отложив до вечера охоту на уток, о которых он не забывал ни на минуту.

В довершение этого блаженства небо, словно желая сделать этот день полностью счастливым, послало ему самые очаровательные сны. Покончив счеты с Максвеллом посредством американской дуэли, о которой заговорила вся пресса мира, он после торжества революции получил обратно все свои чины и привилегии, а также все богатства, конфискованные англичанами. Он возвратился в свой дворец, куда вошел по телам двух или трех факиров, которые, лежа ниц на земле, служили ему вместо ковра, выражая этим почтение к его могуществу. Этого мало; из рук самого наваба Дели он получил орден великого офицера зонтика и титул субадара Декана, который соответствует маршалу Франции. Заваленный по горло разными почестями, он призвал к себе своего младшего брата Уильяма Барнета, которого очень любил, потому что никогда его не видел, чтобы передать ему свои бесчисленные привилегии. Он уже составлял заговор вместе с начальником черных евнухов, чтобы задушить старого наваба Дели согласно требованию всего населения, которое желало провозгласить императором его, Барнета, когда вдруг проснулся.

Он испустил глубокий вздох удовольствия.

— Какое счастье, что это был сон! — сказал он и снова вздохнул, хотя на этот раз с сожалением. — Слишком канальскую штуку задумал я… Это, правда, по-восточному… Местного, так сказать, оттенка… Затем я приказал сделать чучело из этого дьявольского черного евнуха, чтобы не позволить ему, как он смеет делать чучела из своих владык… И помешать сделать со мной то же самое… Впрочем, если поразмыслить хорошенько, — продолжал он, потягиваясь и зевая во весь рот, — мне собственно, кажется, что я не задушил бы старого наваба вопреки всем традициям и местному колориту, потому что уважаю традиции предков… Жаль все-таки, что в роде Барнетов не было до сих пор ни одного царствующего лица, это, так сказать, дало бы ему известный лоск в Америке… Вот бы удивился папаша Барнет, который всегда предсказывал, что из меня ничего хорошего не выйдет и что я кончу виселицей!.. Да, два дня тому назад я едва не попал на нее… Жаль, что мне не удалось отрезать от нее хоть маленького кусочка веревки, это, говорят, приносит счастье… А я еще уведомил семью о своей смерти… Хорошо еще, что это не будет тяжелым ударом для них… У Барнетов сердце вообще крепкое, и нечего бояться, что кто-нибудь из них умрет, получив утку, которую я послал им, потому дело было серьезное и без слона Сердара… Кстати об утке!.. Вот если бы убить одну-две… Думаю, что на этот раз мне удастся спокойно съесть их; не всякий же раз насядет на тебя носорог, да и Ауджали со мной.

Продолжая говорить, с собой, он взял карабин и направился к озеру Каллоо, которое ему утром указал Рама-Модели. Озеро это находилось посреди самой чащи джунглей, напротив грота. Побуждаемый своей страстью к охоте, Боб смело углубился в чащу. Он шел уже около получаса между карликовыми пальмами и кустарниками, переплетенными между собой всевозможными лианами, сквозь которые не мог бы пробраться без помощи Ауджали, вырывавшего хоботом кусты с такой же легкостью, с какой мы срываем пучки травы, когда услышал вдруг издали выстрел, а за ним почти сразу же второй…

— Стой! — сказал он. — Никак это карабин Сердара, только у нас с ним карабины с дулом из литой стали; я слишком хорошо знаю их звонкий и серебристый звук, чтобы ошибиться. Что ему там понадобилось? Впрочем, линия направления, по которому я иду, прорезывает долину вплоть до того места горы, где наши спутники исследуют местность. Надо полагать в таком случае, что долина в этом месте расположена не на особенно низком уровне, если я мог услышать карабин.

Ауджали остановился сразу, как только услышал выстрелы; он поводил хоботом по воздуху, пыхтел, как кузнечные мехи, и уши его, раскрытые веером, двигались взад и вперед, хлопая его по лбу, а маленькие, умные глазки были вопросительно устремлены в пространство.

— Подумаешь, право, что он также признал карабин своего хозяина, — сказал Барнет, заинтригованный поведением животного. — Что же, удивительного тут ничего нет, он часто слышал этот звук, который так отличается от других, и естественно, что он научился распознавать его…

Прошло несколько минут и оба, не слыша больше выстрелов, продолжали свой путь. Боб, как все охотники и военные, привык определять расстояние по слуху, и рассчитал, что выстрел из карабина был сделан на расстоянии двух или двух с половиной миль от него, т. е. около трех или четырех километров.

Вдали виднелись уже болота, окружавшие озеро со всех сторон, когда те же самые выстрелы послышались пять или шесть раз, по одному разу через минуту; на этот раз они слышались еще ближе, а потому тем более трудно было ошибиться в том, что это был карабин Сердара.

— О! О! — воскликнул Барнет, — тут, по-моему, пахнет битвой! Обычно выстрелы даже в самом разгаре охоты не следуют так быстро друг за другом… Биться без Боба Барнета! Ну, нет! Этого я не допущу. Инвалидом, что ли, я стал, скажите пожалуйста? Когда вам угодно исполнять обязанности геометров-землемеров, искать проход в горах, это не мое дело, и Барнет предпочитает тогда заняться кухней. Когда же нужно наносить и получать удары, то не предупредить об этом Барнета — значит не соблюдать самые элементарные правила приличия… Посмотрим, что там такое… Ну-с, друг мой Ауджали, вперед!

Выстрелы, послышавшиеся еще несколько раз, указали путникам направление, которого им следовало держаться. Скоро, однако, наступила полная тишина, и Барнет, не имея больше возможности чем-либо руководствоваться, шел наудачу прямо перед собой. Но дорога, и без того уже затруднительная, сделалась совсем непроходимой из-за болот. Теперь это были не огромные лужи, более или менее тинистые, которые попадались ему на дороге и вынуждали его делая большие обходы, но непрерывный ряд лагун, сообщавшихся с озером, в которых вода доходила ему до живота, что очень утомляло его, поскольку он вынужден был держать постоянно на весу свои патронташи и карабин. В то время как он, чувствуя непреодолимое отвращение к такого рода путешествию, спрашивал себя, не взобраться ли ему на шею Ауджали, послышался вдруг еще один выстрел из карабина и на этот раз еще ближе. Не успел он приступить к исполнению своего намерения, как слон, испустив громкий крик беспокойства, смешанного с радостью, бросился вперед, не заботясь о Барнете, который остался в болоте и не знал, идти ли ему вперед или вернуться назад.

— Ауджали! Ауджали! Назад, Ауджали! — кричал бедняга. — Ах ты, негодяй! Ты поплатишься мне за это.

Но Ауджали, глухой ко всем его мольбам, бежал вперед, подымая вокруг себя целый водоворот брызг и воды. Слон очень любил Барнета, у которого всегда были наготове какие-нибудь лакомства для него, но если благодарность не удержала Ауджали, то тем менее могли удержать его угрозы.

Какие едва уловимые звуки, доступные только одному этому животному, наделенному самым тонким слухом из всех животных существ, донеслись к нему? Какие испарения поразили его обоняние, если он мог остаться глухим к голосу своего друга Боба и оставить его в положении настолько же опасном, насколько и комичном?.. В пятистах метрах от Барнета на поверхности озера плавал огромный аллигатор, который немедленно нырнул под воду, как только заметил Ауджали, но затем снова показался в нескольких шагах от генерала… Пропасть бы Барнету, заметь его аллигатор раньше, чем ему удалось выбраться обратно на твердую землю.

Как бы там ни было, но Ауджали благодаря совершенному развитию своих органов чувств, о которых мы не можем составить себе надлежащего понятия, знал прекрасно, куда идет… Он шел, куда призывал его долг — на помощь своему хозяину… И никакие силы в мире не могли удержать его благородного порыва.

Казалось бы, разветвление Каллоо у конца болот должно было остановить Ауджали, но он, недолго думая, переплыл его и вышел на твердую, сухую землю, где мог бежать быстрее. Он бросился вперед и менее чем в пять минут добрался до той части джунглей, где скрывались Кишнайя и Веллаен, которые пустились бежать во весь дух, выказывая все признаки величайшего страха; они по-прежнему наблюдали за агонией своей жертвы и, увидев Ауджали, приняли его за дикого слона и поспешили скрыться от него.

В ту же минуту слон остановился, пораженный испарениями, которые он почуял в воздухе; он понял, что хозяин его недалеко, и, руководствуясь тонким чутьем, направился прямо к яме.

У этого животного так хорошо развиты обоняние и слух, что в Индии специально проводили опыты, результатам которых, пожалуй, не поверили бы, не будь они подтверждены серьезными авторитетами. Слон отыскивает своего хозяина, который находится на расстоянии двух-трех миль и притом в месте, совершенно ему неизвестном, если только, само собой разумеется, оттуда дует ветер. Он также слышит на неизмеримых расстояниях малейший шум и понимает, откуда он происходит. Подбежав к тому месту, где находился Сердар, в течение пяти или шести часов испытывавший невыразимые муки, Ауджали понял, что пришел к настоящему месту и, подойдя к отверстию ямы, издал целый ряд особых криков, которые входили в его лексикон и в которых слышались нежность, удивление и гнев.

Почему же гнев примешивался к чувству радости, которое он хотел выразить? А потому, что его чутье, дававшее ему знать о присутствии хозяина, доносило до него в то же время испарение змей: это и приводило его в бешенство.

Сердар, давно уже пришедший в сознание после своего обморока, начинал терять всякую надежду, а потому, услышав голос слона, не мог удержаться от крика восторга, забыв даже, как опасно раздражать кобр, — крика дикого, сумасшедшего восторга, вырвавшегося у него со всей силой легких, крика, какой могут испускать только люди, видевшие смерть лицом к лицу и понявшие вдруг, что жизнь, которую они считали безвозвратно потерянной, снова возвращается к ним.

— Ауджали! Ауджали! Мой честный Ауджали! — воскликнул несчастный.

А слон по-прежнему тихо ворчал, выражая своему хозяину радость, что нашел его.

— Кто тут еще вместе с тобой, мой честный Ауджали? — спрашивал Сердар.

И он по очереди стал звать Барнета, Нариндру и двух остальных туземцев.

В эту минуту слон схватил крышу из ветвей, лежавшую на яме, и сбросил ее вон. Свет моментально залил всю яму, и Сердар тут только понял, увидев Ауджали у краев своей тюрьмы, почему призывы его не получали никакого ответа; он понял также с ужасом, от которого сжалось его сердце, что спасение его, возможное при помощи товарищей, которым оно обошлось бы без большого труда, было невозможно при помощи одного слона.

Главная задача заключалась теперь в том, чтобы помешать последнему сделать какую-нибудь неосторожность, так как вид змей, когда осветилась яма, вызвал у него настоящий приступ гнева. Слон не боится укуса кобры; толщина кожи защищает его от действия яда, о чем он, весьма вероятно, знает. Тем не менее достаточно одного вида самой маленькой змеи, чтобы привести его в бешенство.

А между тем то, чего так боялся Сердар, как раз способствовало его избавлению от неудобных и опасных гостей, которые поселились на нем. Увидев Ауджали, который ходил взад и вперед вокруг ямы, ворча и стуча ногами по земле, кобры заволновались и, осторожно отделившись от тех мест, которые они занимали, тем самым избавили несчастную жертву от ужасного положения, в котором они держали ее в течение нескольких часов. Оставив в покое Сердара, они зашипели, надули щеки воздухом и, свернувшись спиралью, пробовали прыгнуть вон из ямы. Но несмотря на то, что они подымались на воздух с быстротой стрелы, они достигали только половины пространства, отделявшего их от врага, который возбуждал их гнев.

Змея принадлежит к числу созданий, стоящих на одной из самых низких ступеней развития, она положительно глупа, не может оценить препятствия, которые встречаются на ее пути, и не приноравливается к ним. Она целыми часами будет биться о скалу, через которую хочет перейти, или пробовать пролезть в отверстие гнезда карриасов, слишком узкое для нее.

Судьба сжалилась на этот раз над долгими страданиями Сердара и объединилась с Ауджали для его спасения. Бегая вокруг тюрьмы, где был его хозяин, он случайно столкнул в яму одну из бамбуковых палок, которые служили поддержкой для веток и листьев, прикрывавших отверстие ямы; палка, к счастью, упала таким образом, что образовала собой нечто вроде моста, идущего от дна ямы до ее внешних краев.

Не успел конец палки коснуться земли, как одна из кобр ринулась к ней с быстротой молнии и, свернувшись спиралью вокруг нее, так быстро выползла по палке из ямы, что Ауджали при всей своей ловкости не успел схватить ее. Других ждала иная участь: по крайней мере половине этих вредных животных он сломал хоботом позвоночный хребет и швырнул их на землю, где они судорожно извивались, будучи не в силах сдвинуться с места.

Когда последний враг его исчез из ямы, Сердар испустил громкий крик торжества… Он был спасен!

— Спасен! Спасен! — кричал он в экстазе. — Спасен! Благодарю тебя, боже! Ты не допустил, чтобы я умер, не завершив начатого мною дела. Теперь мы померяемся с вами, сэр Уильям Браун! Клянусь, я отплачу вам за те невыразимые муки, которыми я обязан вам, а что касается до орудий вашей мести, они не выйдут живыми отсюда.

Тот же самый бамбук, который помог кобрам выбраться из ямы, сделался и его орудием освобождения. Он вышел, однако, не сразу, а спустя несколько минут; реакция организма была так сильна, что ноги его дрожали и нервные судороги сковали его члены. Проявления такой слабости никогда не продолжались у него долго, а нетерпение быть на свободе побуждало его скорее употребить всевозможные для этого средства. Схватив бамбуковую палку, он почти перпендикулярно установил ее в яме и затем с ловкостью акробата взобрался по ней наверх.

Видя своего хозяина здоровым и невредимым, Ауджали не знал, чем выразить ему свою радость; он старался издавать самые нежные трубные звуки, которыми природа наделила его вместо голоса, шевелил огромными ушами и делал тысячи прыжков, не свойственных его степенной наружности.

— Тише, Ауджали, тише! Надо спешить… нам предстоит трудное дело сегодня ночью.

III

Возвращение Сердара в грот. — Планы мести. — Преследование шпиона. — Ночное бдение в горах. — Покушение. — Кишнайя и Веллаен. — Месть.

ДОЛИНА НАЧИНАЛА ПОКРЫВАТЬСЯ МРАЧНЫМИ тенями заходящего солнца, которое давно уже перешло за уровень высоких гор, окружавших джунгли. Это было именно то время, когда Рама и Нариндра с отчаянием в душе искали своего друга гораздо выше тех мест, где происходили только что описанные события; далекое расстояние, а вместе с тем и густая растительность мешали Сердару слышать их призывы и выстрелы их карабинов.

— Идем, Ауджали! — сказал Сердар, усаживаясь на шею животного. — Скорее к проходу, дитя мое!

И он направил слона в направлении, по которому сам шел сегодня утром, так как у подошвы горы растительность была редкая, низкая и потому не затрудняла движений слона. Трудно описать радость Сердара, наполнявшую его сердце в эту минуту. Полный надежд на будущее и слегка зараженный суеверием, как все люди, долго жившие на Востоке, он смотрел на свое чудесное избавление из приготовленной ловушки как на несомненный знак успеха в своих будущих предприятиях. Прежде всего он хотел совершить акт правосудия и отомстить человеку, согласившемуся быть агентом губернатора Пуант-де-Галля в этой подлой засаде. Вряд ли этот негодяй успел добраться до прохода, и наверное удастся захватить его, что было только вопросом времени и быстроты, после чего Сердар присоединится к друзьям, которые должны быть сильно обеспокоены его участью.

Сердару, как видите, не было известно, что туземец, преследовавший его, был не один, а вместе с сообщником, но решение его нисколько не изменилось бы, будь это даже ему известно; он решил во что бы то ни стало доказать губернатору Цейлона, что Сердаром не так-то легко завладеть, а если он решал что-нибудь, то приводил это в исполнение, даже если его план был так же безумен и отважен, как тот, который он задумал сейчас.

Поезжай Сердар до конца в том направлении, по которому ехал, он встретил бы непременно Сами, дежурившего у подошвы горы, но проход, к которому он направлялся, был не совсем в глубине долины, и к тому же он выигрывал около трех километров, т. е. полутора миль, прорезывая джунгли на расстоянии примерно восьмисот метров, прежде чем повернуть в ту сторону, где находился молодой индус.

— Так! — сказал он, внимательно всматриваясь в свет, видневшийся еще на вершинах гор, чтобы дать себе точный отчет о наступлении ночи. — У меня еще двадцать минут времени — это больше, чем нужно, чтобы добраться до середины горы.

И он погнал вперед Ауджали, который с легкостью, поразительной для его колоссальной туши, взбирался на гору по каменистым и скалистым склонам, скользким от дождя.

Сердар предвидел, что подосланный к нему шпион, посланный против него не останется в долине Трупов после своей неудачи; чтобы не быть застигнутым его товарищами или им самим, он будет, конечно, скрываться в самой густой чаще джунглей, и только ночью решится выйти оттуда, чтобы добраться до прохода и вернуться в Пуант-де-Галль. Дело теперь заключалось в том, чтобы добраться прежде него до того места, где он предполагает скрыться. Эта часть программы Сердара была выполнена им с успехом, и он самым комфортабельным образом расположился на маленьком плато, откуда вместе со своими товарищами посылал последний привет «Эриманте», уносившей молодого Эдуарда Кемпбелла в Пондишери.

Скрытый в тени огромного баньяна, Ауджали стоял напротив прохода таким образом, что никто не мог пройти мимо, не натолкнувшись на этого колосса. Приняв все эти предосторожности, Сердар сел на камень подле самого слона, скрываясь под одной с ним тенью; он знал, что глаза привыкают мало-помалу к темноте, а потому без этой предосторожности шпион может увидеть его раньше, чем он сам его заметит. Как бы ни было незначительно пространство, разделявшее их в тот момент, его было достаточно, чтобы дать индусу возможность пустить в ход быстроту своих ног, а в последнем случае Сердар не был уверен, что одержит победу. Но среди ночной тьмы, сгущенной еще тенью индийского фикуса, этого не надо было бояться.

Довольный тем, что может отвечать на утреннюю западню вечерней западней, и предвкушая наслаждение мести, хозяин Ауджали сидел, ни о чем почти не думая, в ожидании своего врага.

Негодяи, испуганные появлением Ауджали, бросились бежать, как мы уже сказали, потому что приняли его за дикого слона. Первой их заботой было скорее защититься и они ничего не нашли лучше, как взобраться на дерево, которое скрывало бы их и защищало от опасного животного. Сидя среди густой листвы, они присутствовали при всех перипетиях спасения их жертвы и каково же было их удивление, когда они увидели, что слон, принятый ими за жителя джунглей, способствовал освобождению пленника. После благополучного отбытия последнего на спине Ауджали они решили покинуть свой наблюдательный пост и поделиться друг с другом своими впечатлениями.

— Ну-с! — начал первый Кишнайя. — Здорово нас одурачили.

— Вот тебе, — отвечал Веллаен, — и тысяча рупий награды, которые ты мне обещал… убежали они теперь на спине этого проклятого слона.

— А я, думаешь, ничего не теряю здесь, не говоря о репутации, которой нанесен будет смертельный удар? Я вижу также, как моя трость с золотым набалдашником догоняет твою тысячу рупий.

— Нельзя ли как-нибудь начать снова? Восемь дней, назначенные тебе сэром Уильямом Брауном для поимки Сердара, еще не прошли, и мы можем быть удачливее во второй раз.

— Простись с этой надеждой, мой бедный Веллаен! Ты знаешь, что говорят обычно в наших деревнях на Малабарском берегу: «Одну и ту же ворону не ловят два раза подряд одним и тем же куском мяса». Так-то, мой милый! Ту же пословицу мы можем применить и здесь.

— Знаю это, Кишнайя! Но отсюда не следует, что одну и ту же ворону нельзя поймать на другой кусок мяса.

— Да, понимаю прекрасно… но признаюсь тебе, мой бедный Веллаен, что в голове у меня совсем пусто. Я воспользовался всем что имел лучшим из того, в своем мешке, и, должен признаться, случаю угодно было, чтобы все довольно хорошо удавалось мне. Теперь же в моем распоряжении остались лишь хитрости, годные только для таких ничтожных людей, как ты, но они не пригодны для Сердара, который будет теперь еще больше прежнего настороже.

— Ты не относился так презрительно к моей помощи сегодня утром, когда я предложил тебе прибегнуть к кобрам.

— Что ж, я не отрицаю того, что каждому из нас может хоть раз в жизни прийти в голову счастливая мысль, — сказал Кишнайя, смеясь, — но мне кажется, что с тобой этого не случится…

— Можешь смеяться надо мной, сколько тебе угодно. Это не мешает мне сказать, что заключи я договор с губернатором, я не признался бы так скоро в своей неудаче.

— Ну, поступай так, как будто ты на моем месте; придумай что-нибудь хорошее, исполнимое, и я обещаю не только помогать тебе всеми своими силами, но еще удвоить вознаграждение, которое тебе обещал.

Веллаен задумался и спустя несколько минут лицо его просияло.

Вчера вечером, — отвечал он, — не пробирались ли мы ползком к гроту, где Сердар спал со своими товарищами? Кто помешает нам сделать то же сегодня вечером? Затем мы проскользнем или, вернее, ты проскользнешь ползком в самый грот и убьешь его кинжалом, пока он будет спать.

— Вот видишь, мой бедный Веллаен, ты поступил неверно; вместо того, чтобы закончить свою первую мысль, которая предназначал нам обоим одну и ту же роль — вместе проскользнуть в грот — ты поспешил избавить себя от этого, предоставив мне одному подвергать себя опасности…

— Я не принадлежу к касте душителей, известных своей смелостью. Я, как тебе известно, простой заклинатель змей, продавец тигровых шкур, и мужество не свойственно моему ремеслу.

— Мы душим, но не убиваем кинжалом, — отвечал Кишнайя, находившийся в несколько шутливом расположении духа.

— Не убивай тогда, а задуши, — отвечал Веллаен, опровергая его доводы. Негодяй не мог так легко отказаться от надежды получить тысячу рупий, представлявших целое состояние для него.

— Кончим шутки, — сказал тогда Кишнайя сухим тоном, — и подумаем лучше, куда нам скрыться от опасности. Можешь быть уверен, что Сердар и его товарищи обшарят джунгли по всем направлениям, и если мы по какому-нибудь несчастному случаю не выберемся отсюда сегодня вечером, то завтра наверное будет поздно.

— Пусть будет по-твоему! Если не хочешь попытаться еще раз, то нам ничего, действительно, не остается больше, как вернуться в Пуант-де-Галль.

В эту минуту Рама и Нариндра спускались в долину после бесплодных поисков, оглашая лес своими криками и выстрелами из карабинов.

— Слышал? — сказал Кишнайя своему сообщнику. — Через час они соединятся, и у нас не хватит ловкости убежать от них. Они теперь спешат к гроту, где Сердар, я сам слышал это утром, назначил им собраться. Видишь ли, прежде чем что-нибудь предпринять против нас, им нужно свидеться друг с другом и знать, что мы не только существуем, но и что мы являемся причиной опасности, которой подвергался их друг. Это дает нам всего два часа отсрочки, и мы скорее должны воспользоваться ими.

Не желая попасть в руки товарищей Сердара, которые обходили пешком южную оконечность долины, предатели медленно направились в сторону прохода, чтобы прибыть туда только к ночи. Когда они добрались до первых уступов горы, прошел уже час с тех пор, как Сердар ждал их; подымаясь по склонам, ведущим к верхнему проходу, они старались делать поменьше шуму, опасаясь пробудить бдительность своих врагов, если те, паче чаяния, запоздали в джунглях. Веллаен просил сообщника пустить его вперед, потому что в большинстве случаев здесь нельзя было идти рядом.

— Ступай, трус! — отвечал ему Кишнайя. — Ты боишься, что нас будут преследовать, и хочешь, чтобы первые удары достались мне.

Веллаен оставил без внимания этот новый сарказм своего достойного друга, поспешив воспользоваться данным ему разрешением.

Им понадобилось не более получаса, чтобы добраться до места, где Сердар поджидал того, кого он называл и не иначе, как «английским шпионом».

Ночь была тихая и безмолвная; ни малейшее дуновение ветра не шевелило листья деревьев, и не будь оба сообщника босиком, шум их шагов по камням давно уже предупредил бы Сердара об их приближении. В эту минуту в соседней роще послышался обычный в это время крик гелло, жалобный и заунывный, который всегда наводит таинственный ужас на индусов, потому что эта зловещая птица предвещает близкую смерть тому, кто ее слышит с левой стороны от себя, — а роща, откуда слышался этот крик, находилась по левую сторону от ночных путешественников. Веллаен сразу остановился.

— Что случилось? — шепотом спросил его Кишнайя. — Почему ты не идешь дальше?

— Ты не слышал?

— Что?

— Крик гелло?

— Неужели нам ложиться посреди горы из-за того только, что этой зловещей птице угодно было нарушить молчание ночи своим отвратительным криком? В таком случае пропусти меня вперед, мне не особенно нравится долго оставаться здесь.

Веллаен, возвращенный к действительности этими словами, не пожелал идти назад, убежденный в том, что в случае нападения им нечего бояться, чтобы на них набросились спереди, и с новым жаром пустился дальше. Можно было подумать, что страх придает ему крылья; моментально опередил он на двадцать-тридцать шагов своего спутника, который продолжал идти все тем же ровным шагом, не замедляя и не ускоряя его.

Сами того не зная, они приближались к роковому месту. Еще несколько шагов, и зловещее пророчество гелло должно исполниться… Сердар уже замечает едва заметную тень, которая увеличивается… удлиняется… Притаившись в своем углу с охотничьим ножом в руке, готовый броситься на врага, ждет он с лихорадочным нетерпением… хотя в честной и великодушной душе этого человека минутами возникает сомнение в том, имеет ли он право убивать человека, притаившись в засаде? Человек этот, правда, искал его смерти, и утром он имел полное и законное право защищаться против него, но теперь, когда все прошло, имеет ли он право сам, собственной рукой совершить над ним правосудие?

Правосудие! Какая горькая насмешка! Кому же передаст он этого убийцу для заслуженного возмездия?

Правосудие! Какая это случайная, изменчивая и относительная вещь! Не оно ли также преследует и его, не оно ли вооружило против него руку негодяя, избрало для него род смерти, самый ужасный, какой только можно придумать?.. Не это ли правосудие будет петь похвалы человеку, который из тщеславия изменил своим соотечественникам и обещал доставить мертвым или живым первого борца за независимость своей страны, одного из вождей индусской революции? И не на его ли стороне должно быть правосудие? Не английское правосудие, разумеется, но правосудие совести по отношению к каждому человеку, который всегда имеет право защиты, когда находится в такой среде, где правительственное правосудие не защищает его.

И если он пощадит этого человека, кто поручится, что сам он не падет завтра под его ударами, и не только он, но и его товарищи? Полно! Долой эту смешную чувствительность, это ложное великодушие: не должен ли быть в эту минуту настоящим судьей тот, кто едва не погиб от руки приближающегося теперь негодяя? Нечего медлить, туземец уже в пяти шагах от него… Пожалуй, прыгнет назад, убежит от него!

Сердар бросился вперед… Раздался страшный крик, один-единственный, потому что охотничий нож по самую рукоятку вошел в тело негодяя, который с пронзенным насквозь сердцем упал как бык, убитый на бойне, и остался недвижим… Он был мертв!

Сердар был смущен, поражен… В первый раз убивал он человека при таких обстоятельствах, но безопасность его товарищей требовала этого, и он скоро успокоился. Заставив Ауджали схватить хоботом труп, он взобрался к нему на спину и приказал ему бежать через проход со всей возможной для него скоростью.

А между тем отряд сипаев по-прежнему занимал свой пост. Что же задумал Сердар? Одно из героических безумств, которые сделали его имя популярным на всем Индостанском полуострове. Он хотел бросить к ногам сэра Уильяма Брауна, губернатора Цейлона, труп того, кого он считал шпионом, посланным заманить его в западню, где он едва не погиб. Не зная в лицо Кишнайю, которого он видел ночью, и то мельком, у озера Пантер, он и не подозревал, что принял заклинателя змей за предводителя душителей, тень за добычу, и что несчастный, которого он убил, был только одним из самых ничтожных орудий его врага.

Веллаен, однако, получил давно уже заслуженное им наказание за множество совершенных им преступлений. Он был сообщником Кишнайи и его приверженцев, которые продавали ему шкуры тигров и пантер, убитых ими в лесах Малабарского берега, за что он со своей стороны доставлял им несовершеннолетних девочек и мальчиков, которых в известное время года приносили в жертву на алтарь богини крови и убийства, грозный Кали.

Негодяй похищал их тайком, заманивая сначала к себе, где поил одурманивающим питьем, от которого те засыпали на все время, необходимое ему. В таком виде он прятал их на дно повозки под шкуры ягуаров или тигров и направлялся в джунгли, где отдавал их тхугам, получая взамен глиняную посуду, сандал, корицу и меха, — все то, чем душители, живущие в лесах, вели торговлю.

Сердар избавил, следовательно, мир от чудовища, такого же опасного и преступного, как и Кишнайя; не принадлежа к касте душителей и не имея даже права, как последние, оправдываться своими религиозными убеждениями, он совершал страшные злодеяния исключительно с корыстными целями.

Как бы там ни было, но Сердар не подозревал, что собирается бросить к ногам губернатора труп человека, которого тот не знает, тогда как Кишнайя, скрывшись в самой густой чаще леса, благословлял небо за ошибку, спасшую ему жизнь.

Доехав до вершины прохода у озера Пантер, где расположился лагерем отряд сипаев, Сердар пустил слона галопом. Луна еще не всходила, и ночная тьма была так глубока, что ничего нельзя было различить в двух шагах от себя; кроме часовых, весь отряд спал глубоким сном. На призыв часовых, однако, все солдаты вскочили моментально, схватились за оружие и выстроились. Ауджали пустился прямо на них, и Сердар, не отвечая на приказание офицера, который не видел даже, к кому обращается, прорвался сквозь цепь солдат и крикнул на тамильском наречии, на котором он говорил, как туземец:

— Сердар убит! Приказ губернатора! Я везу его труп!

И он пролетел так быстро, что никто из отряда, пораженного его словами, не осмелился остановить его.

IV

Пуант-де-Галль. — Вечер у губернатора. — Смелый визит. — Таинственное письмо. — Сэр Уильям Браун. — Труп. — Дуэль без свидетелей. — Смертельно раненый.

СПУСТЯ ЧАС ОН БЫЛ В ПУАНТ-ДЕ-ГАЛЛЕ. В этот вечер было празднество у губернатора. Дворец был освещен, как во время какого-нибудь общественного торжества, и все общество из Канди, Коломбо и разных поселений, обитаемых колонистами, явилось по приглашению сэра Уильяма Брауна, который давал большой обед, а затем бал в честь генерала Хейвлока, собиравшегося принять командование над армией Индии.

Обед уже кончился, и все приглашенные собрались в залах, чтобы присутствовать на приеме в честь туземных вождей и раджей, который назначен был перед началом бала. Площадь перед самым дворцом была заполнена туземцами обоего пола, привлеченными любопытным зрелищем красных шитых золотом мундиров английских офицеров, а также богатыми костюмами навабов и раджей; музыканты губернаторской гвардии играли время от времени «God save the Queen Rule Britannia»,[17] а также, к великому удовольствию толпы, пьесы на мотивы из сингальских песен.

Со стороны садов, находившихся напротив крепостных укреплений, не было зато никого. Все службы и большая часть великолепного дворца выходившая в сад, были совершенно пусты. В этой части здания находились жилые комнаты, а в нижнем этаже — кабинет самого губернатора. С этой-то стороны Сердар и направился к дворцу. Приехав в Пуант-де-Галль, он слегка привязал Ауджали к одной из кокосовых пальм, которых очень много росло на улицах, с единственной целью приказать ему, чтобы он ни на шаг не уходил оттуда. Затем, увидев кули, который спал, завернувшись в парусину, у дверей своей будки, подошел к нему и разбудил его со словами:

— Хочешь заработать рупию?

Кули мгновенно вскочил на ноги.

— Сколько ты хочешь за парусину, в которой ты спал?

— Две рупии! Я заплатил столько.

— Получай!.. Заверни тело этого человека в парусину, положи на плечи и следуй за мной!

Кули повиновался, дрожа всем телом; у незнакомца был такой властный голос, что он не посмел противиться ему. Оба окольными улицами направились к дому губернатора.

Пройдя садами, Сердар без всякого затруднения прошел ко дворцу и по нескольким ступенькам поднялся на первый этаж; не встретив никого на дороге, он дошел до комнаты, по меблировке которой узнал кабинет сэра Уильяма. Все слуги были заняты приемом посетителей и угощением их разного рода напитками. Он приказал положить труп в угол, заставил его двумя креслами и, вырвав листок из записной книжки, наскоро написал на нем несколько слов:

Сэра Уильяма просят пожаловать в свой кабинет одного по весьма важному и серьезному делу.

Подписи не было.

— Возьми! — сказал он кули. — Взойди на верхний этаж, передай это первому слуге, которого ты встретишь, и скажи, чтобы он немедленно отнес это губернатору. Когда исполнишь свое поручение, вернись получить заработанные рупии, и ты свободен.

Пять минут спустя кули вернулся обратно, получил плату и поспешно скрылся, видимо, испуганный тем, что имел, как ему казалось, дело с каким-то злым духом. Да он и в самом деле был почти убежден в том, что встретил самого проклятого ракшасу, а потому, выйдя на освещенную эспланаду, долго вертел в руках полученные им рупии, сомневаясь в их доброкачественности.

Сердару недолго пришлось ждать сэра Уильяма Брауна. Прием высоких раджей и сингальских вождей был окончен и начинался уже бал, когда один из сиркаров дворца приблизился к своему господину и передал ему маленькую записку, которую он получил от кули. Заинтригованный лаконизмом этого послания и отсутствием подписи, губернатор спросил у слуги, кто передал ему эту записку, но не мог добиться от него объяснения. Предупредив тогда одного из своих адъютантов, что ему необходимо отлучится на несколько минут и чтобы о нем не беспокоились, он поспешно спустился в свой кабинет и очутился там лицом к лицу с Сердаром, который стоял, небрежно опираясь на свой карабин.

Сэр Уильям Браун не присутствовал на заседании военного суда, который накануне приговорил Сердара к смертной казни; он видел последнего только с террасы своего дворца, когда со своими товарищами шел к месту казни. Этого было слишком мало, чтобы он мог запомнить черты авантюриста.

В душе губернатора поднялось глухое раздражение, когда он увидел бесцеремонное отношение этого незнакомца, который не только осмелился вытребовать его в кабинет, но еще явился к нему в таком небрежном и простом костюме.

Сердар был одет в обычный костюм охотника.

— С кем имею честь говорить? — спросил губернатор тоном, ясно указывающим на его неудовольствие. — Что значит эта шутка?

— Я не имею намерения шутить, сэр Уильям Браун, — холодно ответил ему Сердар, — и когда вы узнаете, кто я, вы поймете, что шутки не в моем вкусе.

Сердар держал себя с достоинством; в нем чувствовался аристократ, несмотря на простую одежду. Врожденное достоинство производит всегда большое впечатление на англичан, которые ценят человека, умеющего занять подобающее ему место, даже в том случае, если к поступкам его примешивается значительная доза высокомерия. Решительный тон и манеры Сердара оказали на сэра Уильяма Брауна должное действие, и на этот раз он иначе отвечал ему.

— Прошу извинить, это выражение невольно сорвалось у меня; но здесь я представитель ее величества королевы, нашей милостивой повелительницы, и потому вправе требовать уважения к должности, занимаемой мною. Признайтесь поэтому, что ваш способ добиться аудиенции у губернатора Цейлона и представиться ему не соответствует принятому в этом случае этикету.

— Я нисколько не отрицаю, господин губернатор, странности моих поступков, — отвечал Сердар, который в течение уже нескольких минут с зловещим выражением всматривался в своего собеседника, — и я только по необходимости, поверьте мне, избрал наиболее верный и, как видите, наиболее удачный способ пройти к вам. Не осмелься я нарушить традиционные обычаи, о которых вы говорите, пожалуй, получился бы результат, несколько иной, чем тот, которого я добился теперь. Одно слово скажет вам больше, чем все другие объяснения: я тот, которого туземцы зовут Срахдана, а англичане, ваши соотечественники…

— Сердар! — воскликнул сэр Уильям вне себя от изумления. — Сердар здесь… у меня!.. А! Вы дорого поплатитесь мне за эту дерзость…

И он подбежал к ручке звонка, висевшей над письменным столом.

— Он перерезан в передней, — холодно заметил Сердар, — я забавлялся этим в ожидании вашего прихода… и к тому же, — продолжал он, направляя на сэра Уильяма дуло своего револьвера, — у меня здесь есть нечто, чем я могу удержать вас на месте. Если вы вздумаете злоупотребить властью занимаемого вами положения, я со своей стороны злоупотребляю властью, которую мне дает это оружие, а в таком случае наши силы не будут равны.

— Да это засада!..

— Нет, просто объяснение, и в подтверждение этого я разрешаю вам открыть ящик вашего письменного стола, к которому вы, видимо, хотите подойти, и взять оттуда револьвер. Таким образом неравенство сил, о котором я говорил, будет устранено, и вы, быть может, согласитесь поговорить просто и серьезно, как это подобает двум джентльменам. К тому же, чем больше я всматриваюсь в ваше лицо, тем больше нахожу в вас нечто знакомое, что заставляет меня думать, что мы встречались с вами когда-то… О! Это было, вероятно, давно, очень давно… я отличаюсь замечательной памятью на лица и уверен, что видел вас, хотя не могу припомнить место, где мы с вами встречались.

— Удивительный вы человек! — воскликнул сэр Уильям, отходя от письменного стола, откуда он действительно хотел достать оружие. Видя, что его намерение разгадано, он не захотел показывать, что боится своего странного посетителя.

— Вы имеете в виду, конечно, мои поступки? — спросил Сердар. — По-моему, я такой же человек, как и другие… Мое поведение самое обычное, поверьте мне. Вместо того, чтобы вести со мной открытую, честную борьбу, вы два раза устраиваете мне засаду, которой мне удалось избежать благодаря не зависящим от вас обстоятельствам… Так вот, я пришел к вам с целью открыто предупредить вас, что держу вашу жизнь в своих руках, что мне достаточно сделать один знак, произнести одно слово, чтобы через двадцать четыре часа вы перестали существовать… И если вы по-прежнему будете оценивать мою голову на вес золота, натравливать на меня подкупленных убийц, то я, клянусь честью дворянина, сделаю этот знак, произнесу это слово…

— Вы дворянин? — с удивлением воскликнул сэр Уильям.

— Точно так, — отвечал Сердар, — и принадлежу к такому же знатному роду, как и вы, хотя не знаю ваших предков.

— Мы считали до сих пор, — отвечал губернатор, пораженный этими словами и достоинством, с каким они были сказаны, — что имеем дело с самым обыкновенным авантюристом, с которым мы и поступали сообразно этому, но могу вас заверить, что с сегодняшнего же дня будет отменено приказание — по крайней мере, на Цейлоне, ибо власть моя не распространяется на материк, — которое оценивает вашу голову в известную сумму. Что касается Кишнайи, то ему будет дано знать, что все сказанное между нами не имеет больше значения.

Поступая таким образом, губернатор находился, вероятно, под влиянием приятного впечатления, какое Сердар обычно производил на всех, кто видел его близко и говорил с ним: быть может, он вспомнил приговор, произнесенный над ним членами общества Духов Вод и думал, что его великодушное поведение заставит изменить исполнение приговора, произнесенного над ним.

— Человек, о котором вы говорите, не в состоянии больше получить уведомление о перемене ваших намерений.

— Я имею возможность связаться с ним, когда пожелаю, и сегодня же вечером…

Он не успел закончить, так как Сердар отставил кресла, скрывавшие труп того, кого он все время принимал за предводителя тхугов, и, указав на него, сказал:

— Можете сейчас передать ему свое поручение. Вот он!

Сэр Уильям вскрикнул от ужаса при виде трупа туземца.

— Вот, — продолжал авантюрист, — что делает Сердар с изменниками и негодяями, которых посылают против него.

— Как! Вы осмелились принести сюда тело вашей жертвы, сюда, в мой дворец? Нет, это уж слишком!

— Вашего сообщника, хотите вы сказать, вашей правой руки, почти вашего друга, — сказал Сердар, который начинал выходить из себя при воспоминании о пытках, перенесенных в яме.

— Это поступок, не достойный джентльмена, а вы так хвастались этим званием, — отвечал губернатор, бледнея от злобы и забывая всякую осторожность. — Выйдите вон и благодарите небо за чувство деликатности, побуждающее меня поступить таким образом, ибо из уважения к своим гостям, к дворцу губернатора я не желаю устраивать здесь никакого скандала. Еще раз повторяю: уходите вон отсюда… Уходите поскорее и избавьте меня от этого гнусного зрелища, иначе я не отвечаю за себя.

— Полноте, не разыгрывайте комедию негодования, — продолжал Сердар полным презрения тоном. — Неужели вы думаете, что мне неизвестны условия постыдного договора, заключенного вами. Я только потому принес вам труп вашего сообщника, что вы требовали от него представить вам через неделю мой труп.

— Эй! Кто-нибудь! — крикнул сэр Уильям сдавленным от бешенства голосом.

— Ни слова больше, — сказал авантюрист, делая шаг вперед, — или даю честное слово, что я прострелю вам голову.

Приблизившись к губернатору, Сердар вместе с тем придвинулся к камину, на котором стоял портрет молодого офицера во весь рост, в мундире конной гвардии. Увидев его, он сразу остановился, и глаза, перебегавшие с портрета на губернатора и наоборот, приняли ужасный вид; лицо его покрылось смертельной бледностью; рука судорожно сжимала дуло карабина, а вся фигура выражала признаки такого волнения, что сэр Уильям, пораженный этим, сразу успокоился, несмотря на свое раздражение, достигшее самой высокой степени.

Сердар был, по-видимому, близок к обмороку; крупные капли пота покрыли его лоб, и голосом, сдавленным от волнения, в котором нельзя было бы ясно различить ни гнева, ни бешенства, ни нежности, спросил своего собеседника:

— Не портрет ли это вашего родственника? Вы удивительно походите друг на друга, если не считать разницу лет.

— Нет, это мой портрет… Да какое вам дело до этого?

— Ваш? Ваш!!

— Да, сделанный лет двадцать тому назад, когда я был капитаном конной гвардии… Я слишком добр, однако, что отвечаю на эти вопросы… Я не желаю больше повторения предыдущей смешной сцены, а потому в последний раз прошу вас не выводить меня из терпения и не напоминать мне, что я должен был бы приказом арестовать вас как приговоренного к смертной казни военным судом… Потрудитесь уйти!

— Он! Это он! — бормотал Сердар про себя. — Я нахожу его вдруг здесь!

Затем он крикнул с неожиданным и таким ужасным взрывом гнева, что губернатор с испугом отскочил от него:

— Чарльз Уильям Тревельян, узнаешь ли ты меня?

Губернатор вздрогнул под влиянием неожиданно мелькнувшей у него догадки.

— Откуда вам известно имя, которое у меня было, когда я был младшим в семье? — спросил он.

— Откуда? — ответил Сердар сквозь зубы и с налитыми кровью глазами, как у тигра, готового броситься на свою жертву. — Откуда? Чарльз Уильям Тревельян, неужели ты забыл Фредерика де Монмор-Монморена?

— Фредерик де Монморен! — взревел сэр Уильям и, не прибавив больше ни слова, бросился к письменному столу, открыл один из ящиков, вынул револьвер и, повернувшись к своему противнику, сказал ему просто и с хладнокровием, в котором слышалось нечто ужасное:

— Вот уже двадцать лет, как я жду ваших приказаний, господин де Монморен!

— Наконец! — воскликнул Сердар. — Наконец!

И спокойно, не тратя времени на разговоры, они стали лицом друг к другу в двух противоположных концах длинного и громадного кабинета.

— Двадцать шагов! — сказал губернатор.

— Очень хорошо! — отвечал Сердар. — Начинает, кто хочет.

— Принимаю! И стреляет, как хочет.

— Согласен! Обмен в двенадцать пуль.

— Можно еще лучше… Пока не кончится смертью.

— Верю, что лучше… А сигнал?

— Сосчитаем оба до трех и начнем.

И оба начали считать:

— Один! Два! Три!

Едва было произнесено последнее слово, как раздался выстрел. Это выстрелил сэр Уильям, и его пуля пробила каску Сердара, проскользнув над его черепом; полдюйма ниже — и голова его была бы прострелена. Сердар, который стоял неподвижно, держа наготове карабин и не спуская упорного взгляда с противника, ограничился тем, что прицелился в него.

Сэр Уильям выстрелил во второй раз, и пуля, пролетев мимо, задела прядь волос на виске его противника.

Сердар не моргнул даже глазом.

Сэр Уильям замечательно ловко владел боевым пистолетом и попадал в цель восемь раз из десяти; но владение револьвером — вещь более тонкая.

Сердар нашел, что он довольно великодушничал.

— Это суд божий, сэр Уильям! — сказал он своему противнику. — Я уступил вам две пули, чтобы уравнять наши шансы… Теперь моя очередь!

И в ту же минуту он спустил курок… Раздался выстрел, и губернатор грохнулся на пол, не испустив даже крика. Сердар подбежал к нему… Пуля попала в левую сторону груди, и кровь текла ручьем из раны; он взял его за руку, которая безжизненно упала на пол.

— Умер! — сказал он грустным голосом, в котором не было больше ни капли гнева. — Правосудие свершилось! Я прощаю ему все зло, какое он мне причинил: загубленную молодость, погибшую честь, все! Я все прощаю ему!

В то время, как эта необычная сцена происходила на нижнем этаже, совершенно пустом, на втором музыканты продолжали играть самые веселые танцы, и жена и дочери губернатора веселились и танцевали…

Сердар вспомнил, что пора подумать о безопасности; он взял карабин, поставленный им в угол, вышел поспешно в сад и скоро добрался до Ауджали, который не тронулся с того места, где он его оставил. Два часа спустя, проехав через проход беспрепятственно, так как приказание задерживать касалось только выезжавших из долины, а не въезжавших туда, он в одиннадцать часов вечера прибыл к гроту носорога, где товарищи встретили его с такой радостью, какую трудно себе представить. Никто больше не надеялся его увидеть после такого долгого и необъяснимого отсутствия; один Сами торжествовал и, танцуя от восторга, повторял свою любимую фразу:

— Срахдану-Сахиба не так просто убить!

V

Возвращение Сердара. — Исчезновение Барнета. — Поиски генерала. — Болота Каллоо. — Лес, залитый водой. — Крокодилы. — Преследование. — Прошлое Барнета. — Странное убежище. — Ночь на верхушке кокосовой пальмы. — Опять Кишнайя. — «Диана».

СЕРДАР БЫЛ ОЧЕНЬ ОГОРЧЕН, КОГДА ПО приезде узнал, что Боба Барнета не нашли в гроте. Но Нариндра и товарищи не были сначала так встревожены; не найдя в то же время и Ауджали, они решили, что храбрый генерал отправился вместе со слоном на свои обычные поиски приключений. Когда же они увидели, что Сердар приехал на Ауджали, то после радостных излияний они начали с тревогой спрашивать:

— А Боб Барнет? А генерал? — потому что все любили этого странного чудака, доброго, как ребенок.

Несмотря на усталость и волнения, которые он испытал в течение этого дня, Сердар объявил, что не будет отдыхать ни минуты, пока не найдет своего старого друга. Невозможно предположить, чтобы он ушел из джунглей, а в этой долине, полной неожиданных сюрпризов, он мог быть захвачен ночью, когда охотился в болотах или в лесу, и не решился вернуться, опасаясь заблудиться в чаще и завязнуть в какой-нибудь торфяной топи. Всем же четырем, да еще вместе с Ауджали, нечего бояться опасности, да к тому же скоро взойдет луна, и при ее свете будет так же легко ориентироваться, как днем.

Закусив хорошенько, так как Сердар, который ничего не ел с самого утра, чувствовал в этом непреодолимую потребность, маленький отряд двинулся по направлению к болотам Каллоо.

— Лишь там мы его и найдем, если только он еще в этом мире, — сказал Рама, — еще перед нашим уходом он спрашивал меня, как пройти к большим болотам, где он мог найти большое количество водяной дичи. Там особенно много брахманских уток, с которыми он не имел еще случая познакомиться так близко, как бы ему этого хотелось.

Пока друзья спешат к нему на помощь, мы опередим их и посмотрим, какие обстоятельства способствовали тому, что Барнет, который, правда, не был олицетворением точности, не вернулся еще до часу ночи, хотя он отправился в два часа пополудни, чтобы сделать небольшую прогулку вокруг болота.

Когда Ауджали покинул его и бросился на помощь к своему хозяину, Боб, которому вода доходила уже до плеч, нашел это положение малоудобным и решил не предпринимать больше попыток перебраться на другой берег. То, что было возможно при содействии Ауджали, казалось ему безрассудным, когда он оказался предоставлен собственным силам, и он повернул назад; но вода не оставляет следов, а болото не было похоже на обычное болото: это был скорее лес, подвергшийся наводнению, где, по-видимому, собрались все тропические деревья, которые любят воду. Место, где он находился, было заполнено кокосовыми пальмами с высокими и стройными стволами, верхушки которых, находившиеся на расстоянии двадцати-тридцати метров от земли были украшены огромным султаном из листьев и пучков плодов.

Но если эта растительность, которой нравится принимать ножную ванну в один-два метра глубины, придает живописный вид всему ландшафту, вместе с тем она ограничивает кругозор, не давая зрению точки опоры для распознавания отдаленных предметов. А поскольку ничто так не походит друг на друга, как одна кокосовая пальма на другую, несчастный кончил тем, что вертелся на одном месте, не смея ни двинуться вперед, ни вернуться назад из боязни встретить глубокое место, где он мог с головой провалиться в воду. Несмотря на все старания, он никак не мог признать берега, с которого пришел сюда.

Здесь было, кроме того, нечто, еще более затрудняющее его положение; он пока не догадывался об этом, но скоро должен был заметить. Вы помните, вероятно, что в тот момент, когда уходил Ауджали, два или три крокодила плавали вдали, отыскивая себе пищу. Они не успели до сих пор заметить добычу, которая так легко могла достаться им, иначе бедному генералу пришлось бы проститься со всеми мечтами о реставрации. Но если крокодил не отличается особенно острым зрением, то обоняние у него до того тонкое, что дает ему возможность на расстоянии нескольких километров узнать о присутствии добычи. Вот почему в то время, как Барнет отыскивал наиболее удобное место, чтобы добраться до твердой земли, три крокодила с длинными мордами старались изо всех сил помешать этому. Крокодилам это стоило также немалых затруднений, потому что ветер, доносивший к ним весьма аппетитные испарения, дул не постоянно, а с промежутками, во время которых они двигались наудачу, что очень благоприятствовало Барнету, ничего не подозревавшему.

Скоро, однако, проклятый ветер задул в одну сторону, так что крокодилы могли теперь идти прямо к своей жертве. К счастью, Боб вовремя заметил их приближение и таким образом имел достаточно времени поразмыслить об угрожавшей ему опасности. Нечего было медлить! Только деревья могли предоставить ему надежное убежище, где он мог укрыться от ужасных преследователей, заранее уже предвкушавших наслаждение полакомиться им. Только теперь генерал понял, какую пользу сослужили ему бесчисленные профессии, которыми он владел до своего поступления на военную службу.

Еще до того, как он стал заниматься благородной профессией адвоката, он увлекался ремеслом паяца, которое также нередко служит началом самой блестящей карьеры. Не выходя за пределы нашего повествования, мы можем привести один факт, который относится к нашему герою и дает еще более полное представление о его жизни, полной треволнений; дело в том, что старинная профессия паяца и была главной причиной всех успехов Барнета при дворе аудского раджи.

Когда он явился туда, гордый своим чином американского полковника, но без пенсии и работы, ибо этот почетный титул дается министром той страны так же легко, как если бы он дарил пару сапог, старый раджа, с утра зевавший от скуки, спросил его:

— Что ты умеешь делать?

— Ваше величество, я командовал артиллерийским полком во время войны с Мексикой.

— И вы били англичан?

— Ваше величество, Мексика не в Англии, и я…

— Если ты не умеешь бить англичан, зачем ты явился сюда?

Несчастный раджа никого не видел в мире, кроме англичан. Дело в том, что его добрые друзья в Калькутте заставили его распустить армию, набранную французскими генералами Алляром, Лафоном, Вентюра и Мартеном, разрешив ему иметь при себе только пятьсот человек гвардии, и посадили ему на шею резидента, который кричал на несчастного раджу всякий раз, когда тот приказывал своим солдатам чистить ружья или менять пуговицы на гетрах.

— Ваше величество, — отвечал Боб с важным видом, — если желаете, то и англичан можно бить точно так же, как и других; назначьте меня генералиссимусом ваших войск, разрешите мне набрать две тысячи человек в вашем государстве и откройте мне неограниченный кредит, чтобы купить обмундирование, пушки…

— Молчи! Если резидент услышит твои слова, он арестует меня на две недели, и мне придется истратить целый миллион рупий, чтобы умилостивить его. Не знаешь ли ты чего-нибудь более забавного? Видишь, мне скучно, мой великий визирь высох от тоски, все время играя со мной в шахматы; впрочем, этим только и ограничиваются его обязанности первого министра. Мой великий черный евнух также скучает; профессия его приходит в упадок… Весь двор мой скучает, наконец… Развесели нас — и ты будешь желанным гостем.

Это было лучом света для Барнета, который вспомнил свою старинную профессию и пробормотал сквозь зубы:

— Погоди ты, обезьяна, я тебя развеселю, тебя и твоих… Эй! Внимание!

Он попросил одного из присутствующих дать ему на время старый тюрбан, разложил его в виде ковра и, слегка поклонившись радже, галантно положил руку на сердце и сказал:

— Милостивые государыни и милостивые государи, честь имею…

И он завершил свое приветствие тремя ужаснейшими прыжками, которые заслужили ему всеобщее одобрение, а затем развернул перед ними весь свой репертуар.

Откинув голову назад и вытянув шею, он стал подражать разным звукам: крикам животных и звукам кларнета, пению бенгальского зяблика и гармоничным звукам охотничьего рога, пению петуха и хрюканью домашнего вепря, закончив эту первую часть соло на тромбоне. Когда же Барнет бросился на пол и, скрестив руки и втянув голову в плечи, чтобы придать себе вид лягушки, принялся небольшими скачками прыгать по полу, приговаривая: ква! ква! ква! — никто больше не мог удержаться, и раджа первый подал пример, катаясь по полу и задыхаясь от приступа безумного смеха.

Свое представление Боб закончил эквилибристикой и фиглярством, которые завершали его успехи и увеличили его состояние: заняв у присутствующих несколько перстней, украшенных бриллиантами, он показал несколько фокусов и забыл потом отдать их, а так как раджа не потребовал обратно своего бриллианта в двадцать тысяч экю, то никто не осмелился требовать своих. Боб в этот день заработал около полумиллиона… После этого никто больше не надевал перстней во время его представлений.

В тот же вечер он был назначен генералом, командиром артиллерии и т. д. Остальное известно… Но неизвестно только то — я хочу сохранить это для истории, — что Барнет был главной причиной падения раджи, своего благодетеля… Приняв всерьез свое назначение, он каждый день осматривал полдюжины старых пушек, которые уже спали на укреплениях и были опасны только для тех несчастных, которые вздумали бы стрелять из них. Несмотря на это, резидент дал знать лорду Гэлузи в Калькутту, что раджа готовит заговор, приводит в порядок укрепления, усиливает артиллерию и пригласил на службу американского генерала. Предлог был прекрасный, и государство раджи было немедленно конфисковано. Бедный Боб никогда не подозревал, что он был невольной причиной события, разрушившего и его собственные надежды.

Вы понимаете теперь, что для Барнета, имевшего такое прошлое, было пустой забавой взобраться на первую кокосовую пальму, находившуюся возле него. В ту минуту, когда три крокодила, уверенных в своей добыче, уже посматривали исподлобья друг на друга, мысленно измеряя, конечно, ту часть добычи, которая придется на долю каждого из них, Барнет помирил их, грациозно поднявшись по стволу с помощью рук и колен и унося в воздух ужин трех компаньонов; разочарованные неудачей, последние затеяли между собой самую ожесточенную драку, а Барнет тем временем благополучно добрался до безопасного места на верхушке кокосовой пальмы.

Поместившись поудобнее среди листьев и плодов, где у него были готовы и прибор, и съестные припасы, он мог ждать с философским спокойствием, пока товарищи придут к нему на помощь. Ночь застала его в таком положении; но так как он крепко привязал себя к дереву охотничьим поясом, то ему нечего было опасаться, что во время сна он может упасть со своего ложа. Напротив, ему ничто не мешало устроиться поудобнее и спать; мысли его, перенесшиеся с высот на грешную землю, блуждали по ней некоторое время, пока он по своему обыкновению не переселился в страну мечтаний и самых невероятных приключений. Отправившись к туркам для защиты Босфора от нападения китайцев, наводнивших всю Европу, он достиг высоких почестей, что вполне соответствовало его положению на верхушке кокосовой пальмы, когда зависть врагов, как всегда, подорвала его благополучие. Далее ему приснилось, что его приговорили к посажению на кол — тоже действие кокосовой пальмы, — когда вдруг он внезапно проснулся и, не будь прикреплен поясом, на этот раз уже точно слетел бы с высоты тридцати метров.

Внезапно вокруг него раздались выстрелы из карабинов, а за ними крики, о происхождении которых он сразу догадался: «Боб!.. Барнет! Генерал! Где вы?»

— Здесь, друзья мои, здесь! — поспешил ответить добродушный Боб.

— Где это? — спросил голос Сердара.

Было полнолуние, и свет луны ясно освещал весь ландшафт.

— Здесь, наверху! — крикнул Барнет. — Третья кокосовая пальма, вправо от Ауджали.

Громкий хохот приветствовал этот оригинальный способ указывать свое местоположение; друзья соединились вместе, и радость снова наполнила их сердца.

Барнет спустился с кокосовой пальмы скорее, чем взобрался на нее, и был принят на спину Ауджали, где его товарищи расположились с того момента, как вошли в болото. Как только слон понял, что все отправляются на поиски Барнета, он сам повел Сердара и его трех товарищей к тому месту, где покинул его, чтобы идти на помощь к своему хозяину.

Теперь друзья вместе возвращались к гроту, рассказывая друг другу все, что случилось в течение дня. Один только Сердар молчал; он дал лишь несколько необходимых объяснений по поводу своего посещения сингальского города. Он не хотел рассказывать о своем приключении и дуэли с губернатором без свидетелей, ибо в таком случае он вынужден был бы посвятить своих товарищей в главные эпизоды своей молодости… А в его жизни была тайна, которую он хотел бы унести с собой в могилу; никто не должен был знать, каким образом Фредерик де Монмор-Монморен, который был родом из знатнейшей бургундской семьи, сделался авантюристом Сердаром. Единственного человека в Индии, которому была известна эта тайна, он убил сегодня вечером… или по крайней мере думал, что убил. От пули в сердце не воскресают, а он метил туда.

Авантюрист спокойно провел ночь в гроте, не беспокоясь и не заботясь ни о чем: Ауджали охранял их, и его присутствия достаточно было, чтобы не подпустить к ним ни одного врага, будь то животное или человек.

На рассвете Сердар разбудил своих спутников и дал знак к немедленному отъезду. Ему не терпелось видеть поскорее проход, открытый Сами: это давало им возможность покинуть долину Трупов, не вступая ни в какую борьбу; там было спасение и возможность в назначенное время быть в Пондишери, где Сердара ждали новые обязанности; оттуда легче было идти скорее на помощь майору Кемпбеллу, который держался еще в крепости Хардвар-Сикри, вряд ли способной выдержать осаду более двух недель. Необходимо было, чтобы Сердар прибыл в лагерь индусов раньше сдачи города, ибо в противном случае никакая сила не могла бы спасти от руки фанатиков ни одного из осажденных. Ни популярность Сердара, ни престиж Нана-Сахиба не могли бы вырвать из рук солдат и особенно жителей этих людей, запятнавших себя убийством старцев, женщин и детей. Гнусное избиение в Хардваре до того возбудило индусов, что они признали бы изменником любого своего предводителя, который вздумал бы избавить негодяев от справедливой мести.

Сердар, больше других озлобленный против человека, которому приписывали ответственность за это варварское деяние, не мог просить своих людей за того, кого он еще совсем недавно называл мясником Хардвара; он мог лишь содействовать побегу майора и рассчитывать только на слепое подчинение двух людей, Нариндры и Сами, преданность которых не рассуждала; он мог требовать от них какой угодно жертвы, и они не позволили бы себе ни малейшего возражения. Господин сказал — этого для них было довольно, чтобы повиноваться.

Они не знали другой воли, кроме его воли, другой привязанности, кроме его привязанности, другой ненависти, кроме его ненависти. Это была, одним словом, преданность Ауджали — и Сердар решил воспользоваться всеми тремя.

Что касается Рамы, то, как мы уже сказали, Сердар ни на минуту не мог допустить мысли, что здесь можно ожидать хотя бы нейтралитета. Дело шло об убийстве его отца, а по закону индусов тот, кто не мстит за смерть отца, «должен быть изгнан из общества порядочных людей, и душа его после смерти тысячи раз будет возрождаться в теле самых отвратительных животных».

Как видите, полная противоположность христианскому милосердию, тогда как суть учения и там, и здесь состоит в прощении всех обид. Соблюдение этого закона представляет чистую формальность на Востоке, но только ли на Востоке.

Как бы там ни было, но в борьбе, к которой готовился Сердар, он был одинок, а потому недостаток силы ему приходилось пополнять хитростью; ему необходимо было время для того, чтобы распределить свои батареи, придумать способ связаться с майором и, наконец, найти верное убежище для майора после его побега. Вы понимаете теперь, с каким лихорадочным нетерпением спешил он уехать; каждый проходивший день уменьшал шансы на спасение несчастного, за которого он в этот час готов был с радостью отдать свою жизнь, чтобы наполнить благодарностью сердце единственного существа, которое еще напоминало ему счастливые и беззаботные часы детства, навсегда канувшие в вечность.

В ту минуту, когда маленький отряд покидал грот, куда он больше не собирался возвращаться, и направлялся по дороге к проходу, найденному молодым Сами, кусты над гротом тихонько раздвинулись, и между ними показалось существо, безобразное до отвращения, которое долго следило глазами за удаляющимся караваном, как бы выслеживая дорогу, по которой он направлялся.

Когда скрылись из виду Барнет и Рама, как всегда, замыкавшие шествие, поскольку они были соединены узами дружбы, основанной на ненависти к капитану Максвеллу, кусты раздвинулись, и оттуда вышел индус, совершенно голый, благодаря чему его тело сливалось в тени леса с окружающими его предметами. Он поспешно спустился со скалы, за которой прятался, и, скрываясь в джунглях, пошел параллельно той дороге, по которой шли наши авантюристы. Это был Кишнайя, глава душителей, который накануне каким-то чудом избежал мести Сердара и теперь шел по его следам. Какие планы были у него? Не хотел ли он снова приняться за свое гнусное ремесло в надежде получить награду, обещанную губернатором Цейлона… или поступками его руководило какое-либо более важное побуждение?.. Мы это, вероятно, скоро узнаем, потому что смерть его сообщника Веллаена побудила его перебраться на Большую землю, чтобы присоединиться к своим, ждавшим его в лесах Тривандерама… Быть может он хочет убедиться в том, что и Сердар также покидает Цейлон и отправляется на Коромандельский берег?

Первый час дороги прошел в молчании, как это бывает всегда, когда отряд путешественников отправляется в путь до наступления дня. Тело и душа сливаются с окружающей их природой; птицы спят еще среди листвы, куда едва начинают проникать смутные проблески рассвета, этих сумерек утра; влажная свежесть исходит от травы и листвы деревьев; легкая дымка, испаряющаяся из ночной росы, придает всему ландшафту неясный оттенок, смешивая предметы, как будто они прикрыты легкой газовой вуалью. Все идут, точно погруженные в сладкую дремоту, которую первый солнечный луч рассеет вместе с утренним туманом.

Мало-помалу все проснулось под теплым дуновением дня; стаи маленьких сингальских попугайчиков крикливыми голосами приветствуют появление солнца и с оглушительными «тира-тира» несутся к полям дикого сахарного тростника в джунглях, рассаживаясь на ветках больших тамариндов; гиббоны прыгают с ветки на ветку, гоняясь друг за другом и выделывая самые изумительные акробатические фокусы, тогда как ара и какаду летают над листвой фикусов и тамариндов. Одним словом, в джунглях начинается жизнь всего их безобидного населения: птиц, мух, бенгальских зябликов, соловьев, разноцветных попугаев, белок и обезьян, тогда как хищники, утомленные своими ночными похождениями и драками, пресыщенные мясом и кровью, прячутся в самую густую чашу, откуда они не выходят раньше сумерек.

Эта полная жизни и одушевленная природа, освещенная золотистыми лучами солнца, с лазурным небом, зеленью, цветами и радостными криками несколько изменила направление мыслей Сердара. Как ни привык он к богатствам природы в джунглях, возвышенная душа его никогда не оставалась бесчувственной к ним, и сердце его начало постепенно успокаиваться, несмотря на тяжелые заботы.

— Ну-с, дитя мое, — сказал он, ласково и дружески обращаясь к Сами, после того как несколько минут прислушивался к пробуждению природы и утреннему концерту обитателей леса, — тебе удалось наконец открыть удобный проход среди уступов склона?

— Да, Сахиб! — отвечал молодой индус, чувствовавший себя необыкновенно счастливым всякий раз, когда господин его говорил с ним таким ласковым тоном, — я без всякого труда прошел его до самого конца. Целая масса скал, которые совершенно закрывают верхнюю часть горы, помешала вам видеть, когда вы стояли у ее подошвы, что туда легко пробраться.

— А ты не заметил, легко ли будет идти вдоль гребня по направлению к северу?

— Да, Сахиб! Верхушки идут там одинаково ровно везде, где я мог видеть.

— Вот это прекрасно, дитя мое, и ты оказал нам большую услугу, за которую я сумею вознаградить тебя. Чего ты желаешь?.. Нет ли чего-нибудь такого, о чем ты хотел бы попросить? Я наперед согласен на все, что в моей власти.

— О, Сахиб! Если бы я смел…

— Говори!

— Я желаю, чтобы Сахиб оставил меня у себя на всю жизнь, как и Нариндру.

— Милый мой Сами! Я только выигрываю от твоей просьбы… Будь уверен, я хорошо понимаю, чего стоит такая привязанность, как ваша, и никогда не разлучусь с вами.

— Вот и проход, Сахиб! Там, напротив тебя! — сказал Сами, счастливый тем, что первый может указать его своему господину.

Все остановились; Барнет и Рама, немного отставшие, скоро также присоединились к ним. Оба по своему обыкновению были заняты спором относительно изменника и негодяя Максвелла, а так как Боб, несмотря на все свое красноречие, никак не мог добиться от Рамы прав на первенство, то вечный спор почти никогда не прекращался.

— Полно, Барнет! Вперед, мой старый товарищ! — сказал Сердар. — Ты должен быть счастлив, что покидаешь наконец долину, которая два раза едва не сделалась роковой для тебя.

— Эх! — отвечал генерал с философским видом. — Жизнь и смерть — это две ступени одного и того же.

Боб примыкал одно время к «армии спасения» и научился говорить там напыщенные фразы.

Менее чем за полчаса взобрались они на гору и могли любоваться чудным зрелищем Индийского океана в ту минуту, когда выходящее солнце рассыпало по волнам золотистые и свои пурпуровые лучи.

Вдруг Сами громко вскрикнул от удивления.

— Сахиб! Смотри, Сахиб! Шхуна Шейх-Тоффеля!

Сердар, бледный от волнения, обернулся в сторону, противоположную той, куда смотрел, привлеченный игрой солнечных лучей на поверхности воды. Он увидел красивую шхуну, которая находилась всего в двух милях от берега и шла к нему с распущенными парусами. Он взял свой морской бинокль и направил его на маленькое судно.

— Барнет! Друзья мои! — воскликнул он. — Какое неожиданное счастье!.. «Диана» крейсирует там для нас.

— Ты уверен в этом? — спросил Боб, внимательно рассматривая судно со своей стороны. — Мне кажется, что очертания «Дианы» должны быть более стройными, элегантными…

— Это происходит оттого, что она слишком близко к нам, и мы смотрим на нее с возвышенного пункта, а потому очертания судна вместо того, чтобы вырисовываться на горизонте, выступают на фоне морских волн. В таком положении любое судно кажется более приземистым и теряет элегантный вид. Но я готов держать пари, что это «Диана»… Ты забываешь, что я распоряжался ее постройкой и мне знакомы малейшие ее подробности. Видишь там резной бушприт, который кончается лирой, и каюту на задней части? Встречный ветер мешает «Диане» приблизиться к берегу, и она вынуждена лавировать; когда она повернет на другой галс, мы увидим всю ее заднюю часть и надпись золотыми буквами — и тогда всякие сомнения улетучатся.

Предсказание Сердара не замедлило исполниться; шхуна держалась ближе по ветру в трех милях от берега. Находясь уже против уступов скал, где стоял наш отряд, она с необыкновенной грацией и легкостью и в то же время быстро переменила галс, что служило доказательством ловкости капитана и дисциплины экипажа. По прошествии десяти минут задняя часть ее находилась как раз напротив того места, где стоял маленький отряд, наблюдавший за ней с вершины скалы, и все могли свободно прочесть надпись, сделанную готическими буквами: «Диана».

Все пять человек, воодушевленные видом шхуны, три раза крикнули «ура» и замахали шляпами; но на борту судна не было видно никакого движения, которое показывало бы, что их заметили, и шхуна с такой же быстротой понеслась к западу, с какой она совершала свои повороты к берегу.

— Подождем до возвращения, — сказал Сердар, — эти маневры приблизят ее к нам, и на этот раз только несчастный случай может помешать тому, чтобы там не обратили внимание на выстрелы из наших карабинов. В настоящее же время, судя по той кривой, какую она описывает, нам придется ждать самое большее полчаса, и мы недурно сделаем, если употребим это время на поиски более покатого склона, откуда легче было бы спуститься к берегу.

Несмотря на то, что вся эта сторона горы состояла из скалистых уступов и утесов, она представляла меньше затруднений для спуска, чем внутренний склон, и авантюристы нашли то, что им было нужно, гораздо раньше, чем судно закончило свои маневры. Сердар воспользовался этим временем и срезал длинную ветку бурао, к концу которой прикрепил вуаль от каски и тюрбан Нариндры, приготовив нечто вроде знамени для обмена сигналами.

Сделав снова надлежащий поворот по ветру, шхуна повторила тот же маневр, за которым с таким любопытством следили еще раньше Сердар и его товарищи, и затем двинулись к водам, омывающим остров, с поразительной быстротой, которая увеличивалась постепенно усиливающимся ветром.

Задолго до того, как «Диана» очутилась напротив того места, где находился маленький отряд, Нариндра взобрался по приказанию Сердара на один из более высоких утесов и принялся размахивать импровизированным флагом; минут через десять после этого на борту шхуны стало заметно сильное оживление: люди бегали, суетились, и скоро Сердар, хорошо знакомый со всеми морскими сигналами, увидел на верхушке большой мачты голубой вымпел с поперечными черными полосами, за которым непосредственно последовал белый, усеянный красными полумесяцами. Сердар понял это так:

— Если вы те, тогда я жду, дайте мне знать тремя выстрелами и покажите флаг.

Три выстрела из карабина были сделаны немедленно, и Нариндра, чтобы дополнить ответ, положил на землю ветку бурао, которой он размахивал в сторону шхуны.

Быстрота, с которой капитан «Дианы» получил ответ на свои сигналы, вполне доказала ему, что он не был жертвой какой-нибудь мистификации и что ему нечего бояться засады, а это было весьма важно при том положении, которое занимала «Диана» как представительница целого флота восставших индусов. Владельцем ее был не кто иной, как Сердар, который несколько месяцев подряд пользовался ею и ездил на ней за военными припасами; он закупал их в голландских колониях на острове Ява, а потому все английские торговые суда, встречавшие ее в Батавии,[18] прекрасно знали, что она возит военную контрабанду. Один фрегат и три авизо[19] постоянно крейсировали, отыскивая ее у берегов Короманделя и Малабара.

Но это прекрасная шхуна, построенная в Америке известным инженером, которому Сердар открыл тайну ее назначения, не боялась самых больших судов английского флота. Она не только проходила по двадцать два узла в час, но американский инженер, составивший ее план и следивший за ее постройкой, позаботился о том, чтобы она могла защищаться от любого нападения, каковы бы ни были силы ее противника. Никому не известный изобретатель, он утверждал, будто ему удалось найти способ парализовать силу самых больших броненосцев и дать маленьким судам возможность в десять минут отправить их ко дну. Не имея, однако, никаких денежных средств на изготовление модели своего изобретения, на которой он мог бы провести необходимые ему опыты, он не смог бороться с апатией, бездеятельностью и завистью разных бюро изобретений, куда его посылали, а потому, посетив напрасно все морские власти Европы, с отчаянием вернулся в свое отечество, истратив все деньги до последнего пенни. Случай столкнул его с Сердаром, который приехал в Нью-Йорк для постройки «Дианы»; инженер предложил ему свое руководство строительством шхуны и пообещал вооружить ее изобретенной им таинственной машиной.

Сердар согласился и поставил условием, чтобы «Диана» могла одинаково хорошо двигаться с помощью как парусов, так и пара и принимать по желанию вид обычного судна, плавающего у берегов.

Когда шхуна была построена, инженер посвятил ее владельца в тайну устройства разрушительной машины. Сердар был поражен: менее чем в десять секунд она могла уничтожить самый могучий броненосец. Вот почему до настоящего времени он отказывался пользоваться ею, предпочитая с помощью необыкновенной быстроты движения скрываться от крейсеров, что было нетрудно при скорости двадцать два узла в час.

Для того чтобы капитан Шейх-Тоффель, который командовал судном в его отсутствие, не вздумал пустить в ход эту машину во время битвы с английским судном, он не открыл ему тайны, хранимой в недрах «Дианы». В ее передней части находилась каюта, обшитая броней снаружи и внутри, ключ от которой хранился у Сердара и куда никто не входил кроме него. Там-то и скрывались машина и механизм, необходимый для ее управления.

Когда маленькое судно было закончено, инженер и Сердар отправились в одно прекрасное утро в пробное путешествие на несколько часов; они вышли в открытое море, и в тот момент, когда судно проходило мимо подводного рифа, который омывался океаном в течение целых столетий и был вдвое больше самого большого из судов, инженер с помощью машины выпустил в него разрывной снаряд. Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв, и, когда дым рассеялся, от рифа не осталось больше и следа.

Вот почему Сердар дал клятву никогда не пользоваться этой машиной, даже против английских судов, за исключением разве того случая, когда к этому его побудит необходимость и интересы безопасности. Он не мог допустить вынести мысль о возможности отправить на верную смерть столько людей, среди которых могли быть и отцы многочисленных семейств.

Он очень строго хранил свою тайну, и Шейх-Тоффель оставался все время при том убеждении, что он управляет обычным, хотя и хорошим судном, быстрым на ходу, но не способным нанести вред кому бы то ни было.

VI

Адмирал флота султана маскатского. — Мариус Барбассон из Марселя, прозванный Шейх-Тоффелем. — Странствования провансальца. — На пути в Пондишери.

ЛЮБОПЫТНОЙ ЛИЧНОСТЬЮ БЫЛ ЭТОТ Шейх-Тоффель, которого можно принять за мусульманина из Индии, судя по его арабскому имени. Пора нам познакомиться с ним. Мы будем весьма удивлены, когда взойдем на судно и услышим, как он командует им.

Что касается имени, то оно было действительно арабское; что касается религии, то он был и вправду мусульманин. Но тут-то и начинается самое странное в его биографии; хотя он носил арабское имя и был мусульманином, он не был ни арабом, ни индусом, ни турком, так как был сыном покойного Цезаря-Гектора Барбассона, продавца блоков и корабельных канатов на набережной Жольет в Марселе, и жены его Онорины-Амбаль Данеан, как сказано в официальном акте.

Он получил при рождении имя Проспера-Мариуса Барбассона-Данеана в отличие от потомков другой ветви — Барбассонов-Тука, которые пренебрегали торговлей и предпочитали карьеру таможенных чиновников и морских жандармов.

Молодой Мариус Барбассон с самого нежного возраста выказывал абсолютное пренебрежение ко всем мудрым советам своего отца и учителей местной школы. Благодаря стараниям ветви Барбассонов-Тука его определили в Марсельский коллеж, где в течение десяти лет он питался бобами, получал в наказание штрафные уроки и гордо носил титул «короля бездельников», единогласно присужденный ему товарищами. По окончании им курса сей почтенный коллеж, который никогда и никому из местных жителей не отказывал в степени бакалавра, чтобы не бесчестить Прованса, объявил очень вежливо, что должен на этот раз сделать исключение, которое и пало на Мариуса Барбассона. Следствием этого было то, что Барбассон-отец, держа в руке огромный пучок своего товара, предложил сыну выбор между морской жандармерией, прибежищем Барбассонов-Тука, и торговлей блоками и канатами, на что Мариус Барбассон отвечал, что, с одной стороны, он хочет сохранить свою свободу, а с другой — не чувствует никакого влечения к торговле своих предков. Барбассон-отец поднял тогда пучок веревок и осыпал целым градом побоев безобидную часть тела Мариуса Барбассона, который немедленно выбежал за дверь и не возвращался больше.

Он отправился в плавание, но не как ученик морской службы, а в качестве поваренка, и постепенно прошел все степени кулинарного искусства, исполняя в то же время обязанности сначала юнги, а затем матроса, внесенного в морские списки. Девять лет служил он государству и получил степень квартирмейстера при штурвале и путевом компасе, т. е. рулевого, что соответствует военному капралу, затем перешел на коммерческое судно и кончил тем, что бежал в Маскат[20] в тот момент, когда султан страдал ужасной зубной болью и никто не мог вырвать ему зуб. Мариус Барбассон явился к нему и удачно удалил коренной зуб: это была первая проба, ибо до того он ничего не вырывал, кроме гвоздей с помощью обыкновенных клещей, воспользовавшись ими и в этом случае… Вы не найдете провансальца, который не сумеет сразу вырвать зуб щипцами!..

Зуб положил начало карьере Барбассона. — «Сделайся мусульманином, — сказал ему султан, — и я назначу тебя великим адмиралом своего флота». — И Барбассон стал мусульманином.

Мулла, произведя над ним традиционную операцию, необходимую для того, чтобы сделаться последователем пророка, дал ему имя Шейх-Тоффеля — имя, которое с тех пор навсегда осталось за ним.

Когда султан умер, Шейх-Тоффель, не понравившийся его преемнику, вынужден был бежать. Он отправился в Бомбей, где встретился с Сердаром, который дал ему место капитана на «Диане» как очень хорошему моряку, изучившему до тонкости все морские маневры во время службы на военных и коммерческих судах. Вот уже год, как он командовал шхуной, и Сердар не мог нахвалиться его пониманием дела и сметливостью, которую он снова сегодня доказал, покинув Малабарский пролив и явившись к южному берегу острова, тогда как ему приказано было все время крейсировать у северного.

Некоторое сходство его жизни, полной приключений, с жизнью Барнета соединило этих двух людей узами тесной дружбы. Вот почему Барбассон-Шейх-Тоффель часто говаривал своему другу Бобу с тем неподражаемым акцентом, от которого он никогда не мог отвыкнуть:

— Ах, Барнет! Как бы я желал иметь сына, чтобы женить его на дочери, которую тебе следовало бы иметь. Моя мечта — соединить наши семьи.

Оба были холостяки, но это не мешало Бобу отвечать:

— God blesse me! Какая счастливая мысль! Это можно устроить.

Любопытные типы, как видите. Когда они бывали вместе на шхуне, то только очень и очень серьезные заботы могли помешать Сердару забыть в их обществе все тревоги и печали.

Вернувшись после вторичных маневров к острову, «Диана» остановилась и выслала к берегу шлюпку, где тотчас же заняли места все пять спутников. Ауджали последовал за ними вплавь. Когда шлюпка пристала к шхуне, колосс сам поместился под тали, на которых его с помощью крепкого каната подняли на борт. По окончании этой операции Сердар обменялся приветствиями со всем экипажем и затем попросил Шейх-Тоффеля объяснить ему неожиданное прибытие «Дианы», которое так сильно заинтриговало его.

— Каким образом случилось, что вы вместо того, чтобы крейсировать у северной части острова, очутились у южной и как раз в ту минуту, когда мы прибыли к берегу?

— Очень просто, командир, — он всегда называл этим титулом Сердара, — очень просто. Вы должны помнить, что на ваше путешествие на Цейлон я всегда смотрел как на величайшее безумие, и никогда не одобрял его, простите меня за откровенность. И вот я сказал себе: так же верно, как дважды два четыре, что на их следы нападут и будут травить, как диких зверей.

— Так все действительно и случилось.

— Гм! Я был прав… а так как мне прекрасно известно топографическое расположение острова, то я сказал себе: смотри в оба, Шейх-Тоффель! Невозможно, чтобы друзья сели на шхуну в Манарском заливе. Им нет другого способа бежать, как скрыться в горах и джунглях на юге, где никто не осмелится их преследовать. Я и решил полавировать с южной стороны острова, надеясь мимоходом захватить вас.

— Что и случилось.

— И что доказывает, что я всегда прав. Не так ли, Барнет?

— Вы прямо-таки спасли нас, любезный капитан, — сказал Сердар. — Меня, признаться, мучили сомнения относительно удачи нашего путешествия по северным деревням, которые населены сингалами, нашими смертельными врагами.

— Главное, чтобы вы были здоровы и невредимы. Теперь, когда мы снова все вместе, в какую сторону поворачивать «Диану»?

— Вы знаете… на Коромандельский берег. Мы едем в Пондишери.

Огонь был уже разведен, чтобы идти под парами, так как дул встречный ветер.

— Готовься! Вперед!.. — крикнул Шейх-Тоффель. — Держи против ветра!

И «Диана», сделав оборот, отклонилась от первоначального курса, повернув против ветра, и на всех парах понеслась по направлению к индо-французскому городу.

Сердар готовился разыграть там великую партию, результатом которой в случае удачи должно было быть изгнание англичан из Индии и восстановление во всем его величии владычества Франции в этой стране. Голова его, само собой разумеется, была залогом этого предприятия, которое должно было закончиться похищением генерала Хейвлока; но он ни минуты не задумывался над этим, к жизни его привязывали лишь те обязанности, которые он дал себе слово исполнить. Из всех спутников его только Нариндра и Рама были посвящены в тайну; он боялся, что Барнет может проболтаться, и решил сообщить ему об этом в самую последнюю минуту, когда ему придется исполнять предназначенную ему роль. Что касается Шейха-Тоффеля-Барбассона, то он не так давно знал этого провансальца, чтобы иметь возможность составить себе правильное суждение об его внутренних качествах. Он мог не устоять против сильного искушения быть озолоченным с головы до ног англичанами, и так как все участие его в этом деле ограничивалось только тем, что он сообразно приказаниям Сердара должен был крейсировать на «Диане» в водах Пондишери, то Сердар не находил нужным подвергать его бесполезному испытанию. Никогда не следует без особо серьезных причин ставить человека в затруднительное положение, заставляя его выбирать между совестью и золотом; в большинстве случаев совесть стушевывается…

Погода стояла великолепная; поверхность моря была гладкая, как зеркало; все показывало, что «Диана» будет в Пондишери на другой день вечером, перед заходом солнца.

VII

Франция в Индии и восстание сипаев. — План Сердара. — Распределение ролей. — На рейде в Пондишери — Прием. — Комическое положение. — Узнали. — Страшная неудача. — Покушение на самоубийство. — Поддельная депеша. — Королевский отъезд.

ПОСЛЕ ТОГО КАК ФРАНЦИЯ ВЛАДЕЛА положительно всем Деканом со всем его населением в восемьдесят миллионов человек, тогда как Англия не имела в Индии ни одного дюйма земли, у нее в настоящее время остались в этой стране, живущей еще подвигами Дюплекса, Лабурдонне, маркиза Бюсси, Лалли-Толландаля, лишь второстепенные владения, которые греются на солнышке под отеческим покровительством ее знамени. Владения эти следующие: Пондишери и Карикал на Коромандельском берегу, Янам в Ориссе, Маэ на Малабарском берегу и несколько незначительных колоний в Бенгалии. Но по договору 1815 года французы не имеют права заниматься приготовлением опия, добычей соли и воздвигать укрепления в Пондишери; словом, французы живут во владениях у англичан, и дают им это чувствовать.

С самого начала великого восстания сипаев весь юг Индостана ждал с нетерпением сигнала Франции, чтобы примкнуть к этому восстанию; жители Пондишери поддерживали связи со всеми раджами, лишенными трона, и со всеми теми, кому англичане, назначив резидента, оставили лишь призрак власти. Все было готово. Губернатору достаточно было сказать одно-единственное слово: «Вперед!» — и все восемьдесят миллионов человек взялись бы за оружие с криком: «Да здравствует Франция!»

Полк морской пехоты, составлявший в то время гарнизон Пондишери, мог снабдить туземные войска достаточным количеством офицеров; офицеры высших чинов заняли места главнокомандующих, капитаны — бригадных генералов, поручики и подпоручики — полковников, прапорщики, командиры и все солдаты — капитанов. Не подумайте, что я повествую вам о вымышленном заговоре; он действительно существовал, если не удался, то по самым ничтожным причинам.

Но прошло семь месяцев со времени начала революции, а губернатор все еще не давал сигнала, ожидаемого с таким нетерпением. Де Рив-Нуармон, как звали губернатора, был человеком необыкновенной доброты и безупречной честности, но слабохарактерным и нерешительным. Он не мог своим авторитетом способствовать такому грандиозному плану, успех которого покрыл бы его неувядаемой славой, а неудача привела бы к расстрелу. В делах подобного рода не ждут ничьей поддержки и одобрения, а довольствуются в случае удачи одним успехом задуманного плана.

Нет сомнения в том, что французский губернатор, ставший во главе восстания в Декане и прогнавший англичан из Индии в ту минуту, когда Англия, истощенная войной в Крыму, не была в состоянии собрать даже двух тысяч солдат для отсылки их в Индию, получил бы во Франции всеобщую поддержку за свою смелость; правительство последней вынуждено было бы подчиниться ему и не только простить его, но выразить ему свое одобрение, поддержать его… Но для этого надо было добиться успеха, и без разрешения — да что я говорю? — несмотря на строгое запрещение со стороны своего правительства очертя голову принять участие в общей смуте.

Не таков был де Рив-Нуармон, чтобы исполнить подобную роль, зато человек более энергичный ни минуты не задумался бы на его месте. А между тем внешне простой, но весьма важный по существу факт должен был указать ему, как следует поступить и каким образом в случае успеха отнесется к нему высшая инстанция.

Когда все раджи и другие влиятельные лица обратились к честному де Нуармону с просьбой разрешить им начать восстание от имени Франции, он немедленно сообщил об этом в Париж, прибавив от себя лично, что он был бы очень рад исполнить просьбу раджей и всех индусов, ибо Франции трудно будет найти другой более удобный случай, чтобы отомстить англичанам.

Всякое правительство, желающее избежать конфликта, отозвало бы обратно губернатора за выражение такого мнения и вынесло бы ему порицание. Но господина де Рив-Нуармона не отозвали и даже не высказали ему ни одного слова упрека. Все дело ограничилось официальным письмом, в котором его уведомляли, что в данный момент не могут дать хода его просьбе ввиду мирных отношений между нациями, которые вместе проливали кровь в Крыму.

Человек энергичный истолковал бы на его месте значение этого письма следующим образом: «вы сделали нам официальный запрос, и мы отвечаем вам официально; но если вам удастся вернуть нам Индию без всякого вмешательства с нашей стороны, мы будем очень этому рады».

Но де Нуармон, повторяю, не был человеком энергичным; он буквально понял письмо и, не дав себе труда вникнуть в смысл, заключенный между строк, успокоился и бездействовал, не обращая внимания на мольбы французов Пондишери, которые никак не могли понять, почему они не решаются взять обратно присвоенное себе англичанами. Эти обстоятельства послужили Сердару основой для его плана, который был задуман очень ловко и не удался только по чистой случайности.

Пора, однако, посвятить читателя в тот смелый проект, к исполнению которого наш герой должен приступить через несколько часов. Сердар не ошибся и понял истинный смысл письма, о котором мы говорили выше и о котором он узнал благодаря своим связям в городе.

Он понял, что в этом письме этом скрывается безмолвное одобрение и, уверенный в том, что де Нуармон не двинется с места, возымел смелую мысль заменить его на двадцать четыре часа и сделать то, на что не решался боязливый губернатор. С этой целью он сообщил обо всем бывшему консулу, своему корреспонденту в Париже, который в равной мере ненавидел англичан; тот пришел в неистовый восторг от блестящей идеи своего друга и немедленно прислал ему все необходимое для исполнения его плана. Благодаря своим связям в морском министерстве ему удалось похитить один из бланков с напечатанным текстом и печатями из пергамента и воска; ему оставалось только поставить имя лица, на чье имя дан этот документ, и заполнить пропущенные места. Получив этот официальный документ, где стояло вымышленное имя, Сердар мог приступить к своей роли, для чего требовалась смелость, а в последней у него недостатка не было. Он заказал у хорошего мусульманского портного два французских генеральских мундира: один мундир дивизионного генерала для себя и мундир генерала артиллерийской бригады для Барнета, который должен был исполнять роль его адъютанта.

Теперь вы сами видите, какое значение имело для Сердара его путешествие на Цейлон, где он должен был получить все необходимое для исполнения своей роли, привезенное на французском пакетботе и присланное на имя Рамы-Модели. Другого пути в Индию у него не было. Англичане держали в своих руках все приморские порты, а со времени восстания все письма, присылаемые на Индостанский полуостров и адресованные не на имя англичан, распечатывались по приказанию вице-короля Калькутты прежде, чем достигали своего назначения. Так же обстояло дело и в Пондишери; достаточно было малейшей неосторожности, чтобы провалить задуманный заговор.

У Сердара сильно билось сердце в тот вечер, когда «Диана» вступала в воды Пондишери. Он приказал Барбассону бросить якорь позади Колеронской отмели, где он хотел провести ночь, чтобы затем выйти на берег при полном свете дня и благодаря энтузиазму, который неминуемо вызовет его приезд среди туземного и французского населения, избежать слишком тщательного осмотра привезенных им с собой вещей.

Еще несколько дней тому назад он дал знать через доверенных лазутчиков всем раджам на юге, чтобы они явились в Пондишери к назначенному им числу; он дал им понять, что к этому времени из Франции будут получены очень важные известия, которые должны изменить весь ход событий и повернуть их навстречу желаниям индусов. В самую последнюю минуту Сердар задумался над тем, хорошо ли он поступает относительно Шейх-Тоффеля-Барбассона, оставляя его в полном неведении о предстоящих событиях, и не оттолкнет ли он этим его от себя. К тому же в данный момент нечего было опасаться измены. Даже в том случае, если капитан «Дианы» способен был продать тайну англичанам, он не успел бы еще подумать об этом, а следовательно, и привести в исполнение.

Мы считаем нужным, однако, сказать, что знаменитый представитель ветви Барбассон-Данеанов не был способен на такую подлость: он имел все качества и все недостатки своих земляков, но никогда не согласился бы съесть кусок хлеба, добытый изменой, и в той же мере любил свое отечество, как ненавидел англичан. Поведение его во время описанного выше происшествия служит достаточным доказательством, что на него всегда и во всем можно было положиться.

Когда наступила ночь и кончился обед, Сердар просил его остаться с ним, так как он имеет нечто очень важное сообщить ему.

— Минуточку для небольшой ревизии, командир! — отвечал Барбассон. — Ночь уже наступила, и мне необходимо лично самому убедиться, зажжены ли сигнальные огни во избежание столкновения с другими судами. Я очень мало доверяю своим негодяям: у них, как у бешеных лошадей, всегда надо крепко держать вожжи.

Своими негодяями Барбассон называл экипаж шхуны, состоящий из пятнадцати человек разных национальностей; суровый моряк управлял ими с помощью пучка веревок, памятуя принципы воспитания, насажденные Барбассоном-отцом. Экипаж «Дианы» представлял собой сборище пиратов и самых отчаянных мошенников, взятых с берегов Аравии: здесь были арабы, негры из Массауа, малайцы с острова Явы, два или три малабарца и один китаец — настоящие висельники, с которыми он расправлялся с помощью кулаков за малейшую провинность, говоря, что «так следует!»

Оба машиниста, истые американцы, когда не находились на службе, всегда были пьяны.

Все на подбор, как видите. Барбассон не считал нужным иметь помощника, говоря, что при свойственной ему горячности никогда не поладит с ним.

Он обошел палубу, изрыгая проклятия и ругаясь напропалую, что составляло у него непременный ритуал, особенно после обеда, — он утверждал, что это помогает пищеварению, — и, раздав направо и налево достаточное количество ударов ногой и кулаком, объявил, что он доволен состоянием шхуны, после чего сошел вниз, чтобы присоединиться к Сердару.

— Командир, я к вашим услугам. Три сторожевых огня горят блистательно, машина отдыхает, но стоит под парами на всякий случай. Один только американец пьян и на всем мостике нет ни одного кусочка троса… образцовое судно, право!

Он налил себе большой стакан коньяку и сел. Индусы сидели по своему обычаю на циновках, постланных на полу, а Барнет глубокомысленно занимался приготовлением грога из рома, который он предпочитал всем другим напиткам. Перед Сердаром стоял стакан чистой воды; он никогда не пил ничего кроме этого.

Находясь в каком-либо обществе, обратите внимание на человека, пьющего воду: это всегда знак превосходства. Потребители алкоголя не потому пьют его, что он приятно раздражает их вкус, — некоторым вода нравится не меньше других напитков — они просто стремятся к возбуждению своего мозга, что ускоряет его работу и дает их духовной жизни такой подъем, какого она не достигла бы без него. Потребитель воды не нуждается в возбудителях, мозг его работает сам по себе. Наполеон пил только подкрашенную воду, Бисмарк же пил, как ландскнехт. Первый был великим человеком и не нуждался в возбудителях для работы своей всеобъемлющей мысли; второму необходим был алкоголь для пробуждения своих умственных способностей.

Потребитель алкоголя часто бывает только пьяницей, потребитель воды почти всегда представляет собой значительную личность.

Когда Сердар кончил изложение своего плана с той горячностью и жаром, какая характеризовала все его поступки, капитан «Дианы» стукнул изо всей силы по столу и произнес свою любимую семейную поговорку:

— Клянусь бородой Барбассонов! Как говорил мой почтенный отец, вот идея, достойная Цезаря, который, как вам известно, был почти провансальцем!.. Провели на этот раз англичан! Ага, мошенники! Отберем теперь сразу у них все денежки, украденные у нас. Ах, командир! — продолжал он, все более и более разгорячаясь, — позвольте мне поцеловать вас. Клянусь честью, я никого еще не целовал под наплывом такого энтузиазма.

И Барбассон-Шейх-Тоффель бросился обнимать Сердара, который весьма благосклонно отнесся к этому выражению чисто южного восторга.

— Я был несправедлив к нему, — думал он, обнимая провансальца.

Барнет был также в восторге, но держал себя сосредоточенно; чем больше он бывал возбужден, тем меньше говорил. В голове генерала мысли всегда находились в хаотичном движении; теперь они с такой быстротой следовали друг за другом, что он не в состоянии был ухватить ни одной из них.

— Слушайте теперь внимательно, господа, — сказал Сердар, — мне необходимо распределить ваши роли. Завтра мы оставим нашу стоянку в десять часов утра. Вы, Шейх-Тоффель, проведете шхуну к Пондишери, чтобы она стояла напротив города и по возможности ближе к берегу, туда, где открытый рейд. Затем с помощью различных цветов на вымпеле вы дадите следующий сигнал:

«Новый губернатор Пондишери, прибывший вместе с артиллерийским генералом».

Затем мы подождем, чтобы узнать, какой эффект это произведет. По общепринятому правилу губернатор должен явиться с приветственным визитом к своему преемнику; мы увидим тогда, будет ли иметь успех эта комедия. Все заставляет меня думать, что успех будет на моей стороне и что двадцать четыре часа спустя вся французская территория и весь Декан восстанут. Мы с Барнетом отправимся для организации индусских армий, одну из которых отправим в Калькутту, а другую в Мадрас; тем временем Бомбей мы поручим полковнику, командующему французскими войсками в Пондишери, и назначим его генералом. «Диана» же сегодня вечером снимется с якоря, чтобы отвезти господина де Рив-Нуармона со всей его семьей в Пуант-де-Галль, где он займет место на китайском пакетботе, который отправляется в Суэц, и прибудет в Цейлон дня через три. Исполнив это важное поручение, вы вернетесь обратно, Барбассон, чтобы принять командование над Пондишери, которое я передам вам на время нашего отсутствия. Что касается тебя, мой милый Барнет, не забывай, что для полного успеха нашего плана ты не должен произносить ни единого слова перед французскими властями, ибо твой ужасный американский акцент немедленно возбудит у них подозрение, а от подозрения до уверенности всего только один шаг.

— Не бойтесь, командир, генерал не будет говорить; я буду подле него и даю честное слово Барбассона, что заставлю его проглотить даже свой язык. Если ему предложат какой-нибудь вопрос, я скажу, что он оглох при взятии Севастополя и буду отвечать за него.

— Мысль недурна… к тому же принудительная мера, которой подвергнется наш друг, будет непродолжительна. Что касается наших друзей индусов, то мы нарядим их в богатые костюмы, которыми я уже снабдил их, и выдадим их перед населением Пондишери за богатых навабов с Малабарского берега, севших к нам в Цейлоне вместо почетной свиты. Наш приезд на этой шхуне легко объяснить: по независящим от нас обстоятельствам мы пропустили отъезд французского пакетбота и сели на английское судно из Индокитая, а так из-за этого нам пришлось бы недели три ждать возвращения «Эриманты», отправившейся сюда по делам службы, мы воспользовались шхуной капитана Барбассона, который случайно находился в Пуант-де-Галле. Я, кажется, ничего не упустил из виду, и мы можем отправиться на отдых, чтобы завтра быть бодрыми и прилично сыграть эту важную и сложную партию.

После этих слов все разошлись, но Сердар, говоривший об отдыхе только для других, взошел на мостик и, облокотившись на планшир, долго стоял в задумчивости… Накануне битвы он не мог спать.

На следующий день все его предписания были исполнены буквально. В десять часов утра «Диана» снялась с якоря и двинулась вперед; в одиннадцать часов она была на рейде в Пондишери, где остановилась и, сделав выстрел, из пушки, выкинула французский флаг. Затем она произвела салют в одиннадцать выстрелов, которые привели в волнение все население города. Кого приветствовали с таким почетом? После одиннадцатого выстрела — Барбассон позаботился о том, чтобы салют длился несколько минут, — весь город был уже на Шаброльской набережной, с тревогой ожидая выяснения этой тайны.

И вот на большой мачте показался вымпел с разноцветными рисунками, которые должны были означать фразу, сказанную Барбассону накануне Сердаром: «Новый губернатор Пондишери… и т. д.».

Еще не был поднят последний вымпел, заканчивающий фразу, как капитан порта, которого все узнали по костюму, — «Диана» находилась всего в трехстах метрах от берега — пустился бежать ко дворцу губернатора.

Толпа увеличивалась с минуты на минуту с такой быстротой, что абсолютно негде было повернуться; среди европейцев находились и туземцы в пестрых костюмах, из которых одни блестели золотом и серебром, другие сверкали на солнце бриллиантами и разноцветными драгоценными камнями.

Не прошло и четверти часа, как показался губернатор в парадном мундире и в карете, запряженной парой лошадей, в сопровождении адъютантов, военного комиссара и генерального прокурора. Сойдя на землю, все они заняли места в шелинге, большой шлюпке губернатора с двадцатью гребцами. Вслед за этим загремела единственная в порте пушка, служившая для разных сигналов, возвращая салют в одиннадцать выстрелов, которые были сделаны шхуной в честь губернатора де Рив-Нуармона. Судно без всяких затруднений вышло из порта; погода была прекрасная, и море было так же спокойно и лазурно, как и небо, которое отражалось в нем.

Сердар в мундире генерала, сопровождаемый Барнетом, который гордо выступал в своем новом одеянии, стоял почти у самого входа на борт в ожидании визита своего предшественника. Между тем шелинга, искусно управляемая гребцами макуа, быстро неслась по воде, и не прошло еще и пяти минут, как она уже пристала к лестнице, спущенной с борта «Дианы». Господин де Нуармон легко и быстро поднялся по ее ступенькам, а за ним вся его свита. Сердар ждал его, спустившись на несколько ступенек. Оба пожали друг другу руку.

— Де Лавуенан, дивизионный генерал. Прошу извинить, что представляюсь сам, — сказал Сердар, — но вы не дали мне времени послать вам визитную карточку.

— Очень рады видеть вас, любезный генерал. Я поспешил пожать вам руку и вместе с тем заверить вас, что я с большим удовольствием встречаю ваш приезд в Пондишери на мое место. Я ждал нового назначения; последняя почта, полученная мной пять-шесть дней тому назад, уже дала это почувствовать; и все же, повторяю, я очень рад. Положение мое становится здесь очень трудным, и я каждую минуту опасаюсь, как бы не свершилось что-нибудь безрассудное и непоправимое.

— Мне все это прекрасно известно; министр очень долго беседовал со мной. Положение ваше очень щекотливое, и там думают, что военный человек скорее сумеет успокоить нетерпеливых.

Они вошли в гостиную и продолжали разговаривать, оставив свиту на палубе.

— Вполне разделяю ваше мнение, любезный генерал, и министерство, если оно действительно хотело сделать огласку неизбежной, ничего лучше не могло придумать, чем назначить на мое место военного человека. Все подумают, как и я, что этим оно хочет поощрить восстание в Декане. Но у вас, разумеется, есть тайные инструкции, и вы должны лучше меня знать, как поступить.

— Мне нечего скрывать от вас, мой любезный губернатор, — отвечал Сердар, решив вдруг сразу нанести удар. — Когда я говорил об успокоении нетерпеливых, я подразумевал удовлетворение того, о чем они просят: мне приказано сегодня же разослать прокламации, призывающие к оружию весь юг Индии.

— Но ведь это война с Англией!

— Правительство решилось на это. Вы сами говорите в вашем последнем донесении, которое я прочел целиком, что мы никогда больше не найдем такого удобного случая, чтобы снова завоевать в Индии положение, которое мы потеряли из-за вероломства Англии. Эта смелая попытка должна увенчаться успехом, потому что на нашей стороне все раджи, лишенные трона.

— На вас возложена прекрасная миссия, и можете быть вполне уверены, я без малейшей зависти смотрю на нее. Я человек не военный, и мне не могли поручить такое важное предприятие; я сейчас же немедленно передам вам свои полномочия и уеду отсюда. Раз война объявлена, английские крейсеры тотчас же примутся преследовать наши пакетботы, и тогда нелегко будет вернуться во Францию. Французский пароход из Индокитая прибудет в Пуант-де-Галль дня через два, но я уеду сегодня же вечером, если только меня с семьей примут на шхуну, на которой вы приехали. Событие это не так скоро станет всем известным, а дней через десять мы будем в Красном море и без всяких затруднений прибудем в Египет. Тогда, если я даже проеду через Сирию, я уверен, что вернусь во Францию, не попав в руки англичан.

— Могу заверить вас, что хозяин этой шхуны будет счастлив предложить вам свои услуги.

— Поспешим же на берег, генерал! Ваше сообщение так важно, что мне нельзя терять ни минуты, если я не желаю оставаться в Пондишери в роли частного лица все время, пока будет длиться война Франции с Англией, а я должен признаться вам, что мое здоровье, пошатнувшееся от здешнего климата, требует воздуха родины.

В то время, как этот разговор происходил в гостиной, на палубе разыгрывалась презабавная сцена. Военный комиссар, считавший, что долг вежливости требует от него вступить в разговор с артиллерийским генералом из свиты нового губернатора, подошел к Барнету, который в своем застегнутом на все пуговицы и затянутом мундире походил на бульдога из-за своей короткой шеи и крупной головы, и спросил его:

— А что, генерал, вы очень страдали от морской болезни?

— Гм! Гм! — отвечал Барнет, хорошо помнивший, что ему сказал Сердар.

Но Барбассон, бывший настороже, быстро приблизился к военному комиссару и обратился к нему, стараясь говорить как можно более вежливо:

— Э… видите ли, вы можете из пушек стрелять вокруг него, он ничего не услышит, потому что глух, как котел.

Молодые офицеры и адъютанты, стоявших на палубе, с трудом удерживались от смеха; не имея, однако, никакого желания следовать за губернатором в отставке и заметив, кроме того, что незнакомый генерал как будто недоволен, они успели кое-как овладеть собой. Возвращение обоих губернаторов на палубу окончательно избавило офицеров от пытки смотреть на Барнета, который бешено вращал глазами, желая придать себе важный вид перед лицом подчиненных, вынужденных из уважения к нему стоять неподвижно на своем месте. Обратный переезд к берегу совершился так же легко, и шествие направилось к дворцу губернатора, где тотчас же начался официальный прием, так как новый губернатор объявил, что не чувствует никакой усталости.

Депутация всех раджей юга явилась поздравить его с приездом и заявить о своей преданности Франции.

— Принимаю ваши поздравления как представитель своей страны, — твердым голосом отвечал Сердар, — мне скоро придется обратиться не только к вашей преданности, но и к вашему мужеству: наступает время освобождения всей Индии.

При этих словах трепет пробежал по телу присутствующих и из их груди вырвались громкие, продолжительные крики: «Да здравствует Франция! Да здравствует губернатор!»

— Смерть англичанам! — крикнул один из офицеров туземного отряда телохранителей при дворце.

Казалось, будто все только и ждали этого сигнала, ибо крик этот, повторенный несколько раз со страшным взрывом энтузиазма, услышали снаружи, и в ту же минуту десять тысяч человек на площади, на улицах, даже на набережной подхватили: «Смерть англичанам!» И по всему городу с быстротой молнии разнеслась весть, что война объявлена.

Минута, действительно полная величия! Присутствующие на приеме раджи и офицеры обнажили свои шпаги и, потрясая ими перед обоими губернаторами, клялись умереть за независимость Индии и славу отечества. Сердце в груди Сердара билось так, что, казалось, готово было разорваться на части. Наконец наступил тот момент, которого он так жаждал в течение долгих дней: план его удался благодаря его смелости, в руках его были Пондишери и полк морской пехоты, командиры которого во главе с полковником Лурдоне только что представились ему… им овладело такое сильное волнение в этот торжественный час, что он едва не упал в обморок; перед ним, как во сне, быстро мелькнуло трехцветное знамя Франции, за которое он раз двадцать уже жертвовал своей жизнью… И это знамя победоносно развевалось над всем Индостаном. Он один отомстил за всех героев, ставших жертвой английского золота, от Дюплекса до Лалли, часть которых умерла в Бастилии, а часть на эшафоте только за то, что они слишком любили свое отечество.

Увы! Бедный Сердар! Торжество его было непродолжительно; он не заметил, что в ту минуту, когда ему представили полковника Лурдоне, последний не мог сдержать выражение сильного удивления, которое еще больше возросло, когда глаза его обратились на Барнета, одетого в мундир артиллерийского покроя.

По окончании представления полковник немедленно удалился на огромную веранду дворца, чтобы там на свободе подумать о том, что он видел, и о том, что повелевал ему свершить долг чести. Дело в том, что он всего пять дней тому назад приехал из Франции на пакетботе «Эриманта» и был в Пуант-де-Галле, когда пароход останавливался там в день осуждения и побега Сердара и его товарищей. Он слышал рассказы о подвигах Сердара и почувствовал необычайное влечение к этой легендарной личности, а потому поспешил на берег, чтобы видеть его, желая втайне способствовать его побегу, если бы для этого представился благоприятный случай.

Ему удалось попасть на то место, мимо которого Сердар, Барнет и Нариндра шли на смертную казнь, и это дало ему возможность вполне рассмотреть их… Можете вообразить себе его удивление, когда он очутился перед героем восстания в Индии, одетым в мундир французского генерала и играющим роль нового губернатора Пондишери. Сначала он подумал, что это один из тех странных случаев сходства, которые встречаются иногда и весьма возможны; когда же вслед за этим он узнал Барнета, а затем и Нариндру, сомнения его окончательно рассеялись.

Полковник сразу понял, какие патриотические побуждения заставили этих людей прибегнуть к такому способу действий, но он чувствовал, что не вправе потворствовать этой авантюре. Он вполне разумно рассуждал, что эти люди не имеют права бросать Францию на тот путь, к которому правительство ее не подготовилось, а потому ввиду тех непредвиденных осложнений, которые подобное событие должно было вызвать во всей Европе, он, французский полковник, не имеет права не выполнить того, чего требуют от него честь и долг его службы.

Он решил действовать спокойно и без всякого скандала; он знал, что полк никому не будет повиноваться кроме него и у него будет еще время действовать, когда это окажется необходимым.

В эту минуту Барнет, совсем задыхавшийся в своем мундире, вышел на веранду, чтобы подышать на свободе. Полковник поспешил воспользоваться этим случаем, чтобы рассеять свои сомнения и прибавить последнее доказательство к тем, которые он уже имел. Он подошел к Барнету и сказал ему.

— Что, любезный генерал, видимо, в гостиных очень гостиных?

Барнет смутился; ему так хотелось ответить, поговорить о чем-нибудь, ибо невольное безмолвие угнетало его; но в то же время он понимал, что дьявольский акцент его совсем неприличен для французского генерала, а потому, вспомнив придуманный Барбассоном предлог, он кивнул и показал полковнику на свои уши, желая этим дать понять, что он не слышит. Но Лурдоне не так-то легко поверил этому и продолжал, смеясь:

— Держу пари, генерал, что несмотря на страшную жару здесь, вам было, пожалуй, еще жарче в тот день, когда в Пуант-де-Галле вы с веревкой на шее и в сопровождении ваших товарищей шли на виселицу.

Услышав эти слова, Барнет едва не упал от апоплексического удара и в течение нескольких секунд не мог произнести ни слова; ничего нет удивительного, если на этот раз у него все пересохло в горле и язык отказывался служить ему. Когда наконец он мало-помалу почувствовал себя в силах говорить, он отвечал:

— Что вы хотите сказать, полковник?.. Повешена… веревка на шее… я не понимаю.

— Полноте! Вот и глухота ваша прошла, и мне кажется, что мы сейчас поймем друг друга. Я стоял подле того места, где вели на казнь вас, Сердара и еще одного туземца; я узнал всех вас троих, и вы понимаете, конечно, что с одной стороны вы не можете разуверить меня, а с другой стороны я не имею права позволить вам разыграть эту комедию до конца.

— Неужели вы думаете, черт возьми, что она очень забавляет меня!

— Хорошо, по крайней мере, что вы не желаете унижаться до лжи.

— Я во сто раз больше предпочитаю свой охотничий костюм этой шерстяной кирасе, в которой я задыхаюсь, а так как вы угадали нашу тайну, то я сейчас же предупрежу об этом своего, друга и мы не будем долго надоедать вам своим обществом… Вам лучше было бы молчать; во всяком случае, вы таким способом возвратили бы Индию Франции и при этом вас никто не обвинил бы в обмане.

— Вы, быть может, правы, но мне, видите ли, придется идти во главе своего полка, а это налагает на меня ответственность и не позволяет поэтому молчать. Идите и скажите вашему другу — я сам не хочу его видеть, так как питаю слишком большое уважение к его характеру и героическому поведению в Индии с самых первых дней революции и не в силах одним ударом разбить хладнокровно все его иллюзии — скажите, что я даю ему до вечера десять часов времени, чтобы удалиться с французской территории, и что по истечении этого срока я расскажу губернатору о комедии, жертвой которой он едва не сделался… До свидания! Это мое последнее слово, но не забудьте засвидетельствовать ему мое уважение.

Барнет вырвал листок из записной книжки и написал на нем несколько слов:

Найди какой-нибудь предлог, чтобы поскорее закончить эту бесполезную комедию… все открыто… приходи ко мне, ты все узнаешь.

Пять минут спустя испуганный Сердар прибежал к своему другу:

— Что случилось? — спросил он.

— А случилось то, что полковник морской пехоты, которого тебе представили, был в Пуант-де-Галле в день нашего побега и узнал всех нас троих.

— Роковая случайность!

— Видишь ли, у одного человека может встретиться двойник, но у троих сразу — это уж слишком.

— Ты не пытался отрицать этого?

— Отрицать! Ты, кажется, с ума сошел. Тебе следовало оставить на шхуне меня и Нариндру и твое дело пошло бы, как по маслу. Но все мы трое здесь, а пять дней тому назад нас видели вместе и при таких обстоятельствах, когда лицо человека легко запоминается!..

— Послушай, Барнет, я решился на все. Потерпеть крушение у самой цели, когда все предвещало успех, это невозможно, я теряю голову! Все здесь верят моему назначению… Я прикажу арестовать полковника, ссылаясь на тайное предписание, и…

— Полно! Ты не только теряешь голову, ты ее уже потерял… Кто же исполнит твое приказание?

— Правда твоя, — сказал Сердар с отчаянием, — но видеть, как рушатся мечты о мести и славе отечества!.. О, Барнет! Я проклят судьбой и не знаю, что удерживает меня от того, чтобы не покончить сейчас же с жизнью…

Сердар схватил револьвер и рука его поднялась… Поднялась к голове. Барнет вскрикнул, бросился к нему и вырвал у него из рук смертоносное оружие: минута промедления — и Сердар перестал бы существовать.

— Что нам делать теперь? Как выйти из этого положения, не сделавшись предметом насмешек?

— Хочешь выслушать совет?

— Умоляю тебя.

— Полковник принадлежит к числу твоих поклонников и только долг мешает ему принять участие в этом заговоре; но он дает тебе возможность выпутаться из него с честью и срок в десять часов для устройства наших дел. Знаешь, что ты должен сделать? Продолжай играть роль губернатора, а вечером мы тихо и незаметно скроемся отсюда, а я предупрежу Шейх-Тоффеля, чтобы он держал «Диану» под парами.

— Пусть так, раз это нужно! Пошли ко мне Раму и Нариндру, мне необходимо поговорить с ними прежде, чем я выйду в приемный зал.

Барнет отправился исполнить поручение друга.

Сердар остался один и в ту же минуту на веранду вышел полковник Лурдоне с листком голубой бумаги в руке.

— Я не хотел сначала видеть вас, — сказал он Сердару, — но нашел средство выручить вас из смешного положения. Вот оно.

И он подал листок Сердару. Последний колебался сначала, но кончил тем, что взял его; крупные капли слез покатились у него из глаз. Растроганный полковник протянул ему руку, и Сердар, судорожно пожимая ее, сказал ему:

— Я ничего не имею против вас, я хорошо понимаю требования военной службы…

И с подавленным вздохом он продолжал:

— И я поступил бы, как вы… прощайте!

— Прощайте и всякого вам успеха! — отвечал полковник, угодя с веранды.

Сердар развернул бумагу, которую тот передал ему. Это была поддельная депеша, написанная печатными буквами и на настоящем телеграфном бланке. Полковник воспользовался для этого телеграфным походным аппаратом.

Депеша гласила:

Серьезные осложнения в Европе, передайте управление обратно губернатору де Рив-Нуармону, возвращайтесь в Европу.

Это действительно избавляло Сердара от насмешек. Когда Нариндра и Рама вышли на веранду вместе с Барнетом, он сейчас же сообщил им содержание депеши и сказал:

— Мы едем через два часа.

Затем он приказал Раме немедленно отправиться к своему брату Шива-Томби-Модели и тотчас же привести его на шхуну вместе с Эдуардом и Мэри, которых он проводил сюда.

Влетев затем, как бомба, в приемный зал, он протянул депешу губернатору:

— Прочтите, пожалуйста, — сказал он, — меня зовут обратно во Францию, а вы остаетесь в Пондишери. События так же непостоянны, как ветер и волны; я сохраню вечное воспоминание о вашей любезности и величии вашего характера… позвольте же мне проститься с вами…

В Пондишери до сих пор еще уверены в том, что французское правительство готовилось уже объявить войну Англии во время восстания сипаев и только интриги и золото Англии были виной тому, что оно отозвало два часа спустя после приезда генералов, которые по распоряжению министра должны были стать во главе франко-индийской армии.

Незадолго до захода солнца Сердара вместе с Барнетом проводили на борт с торжеством все власти Пондишери во главе с губернатором. На Шаброльской набережной был выстроен в боевом порядке весь полк морской пехоты. Когда показался Сердар, полковник отдал приказ играть походный марш и салютовать оружием.

Когда Сердар и его друг поравнялись со знаменем, полковник приказал приветствовать его склонением знамени. Видя, что оба задыхаются от волнения, честный полковник проговорил тихо, но так, чтобы они слышали:

— Да здравствует Сердар!

Спустя несколько минут «Диана» неслась на всех парах к острову Цейлону.

VIII

Потерянные надежды. — Отъезд в Хардвар-Сикри. — Воспоминания детства. — Английская эскадра. — Преследование. — Подвиги «Дианы». — Ко дну.

НАДЕЖДА ПРИВЛЕЧЬ ВЕСЬ ЮГ К ВОССТАНИЮ была навсегда потеряна для Сердара. Раджи, более простого народа понимавшие истинную силу европейских государств, знали, что Англия готова будет идти на самые неслыханные жертвы, чтобы подавить восстание. Неуверенные в его успехе и опасаясь в таком случае всевозможных репрессий, они объявили, что согласны восстать только во имя Франции, и то с ее согласия, и Сердар знал, что они сдержат свое слово. С горечью в душе решил он поэтому отказаться от всех своих грандиозных планов в Декане и заняться одним только спасением несчастного Кемпбелла; Хардвар-Сикри был накануне сдачи, и если бы ему удалось вырвать мужа Дианы из рук людей, поклявшихся убить его, этот успех вознаградил бы его за неудачу в Пондишери.

Но сколько затруднений придется преодолеть для достижения результата! Удрученный гибелью самых дорогих ему иллюзий, он чувствовал необходимость по возвращении на борт увидеться с молодым Эдуардом, которого он полюбил с истинно отцовской нежностью; один вид этого юноши делал его моложе на двадцать лет благодаря воспоминаниям, относившимся к самому счастливому периоду его жизни. Но еще большее потрясение он испытал, когда увидел его сестру, прелестную Мэри. Он остановился, как громом пораженный и даже потерял на минуту способность говорить. Никогда еще природа не передавала такого разительного сходства от матери к дочери: это были те же самые черты лица, те же ласковые глаза, в которых отражалась вся девственная чистота ее души, то же ясное и приветливое выражение лица, те же прелестные очертания рта, те же мягкие и волнистые волосы такого же красивого цвета, как и у белокурых красавиц венецианских художников.

А когда прелестное дитя обратилось к нему — и тот же голос возник в его воспоминании — умоляя его со слезами спасти отца, он от всего сердца отвечал:

— Клянусь, что ваш отец будет жив, хотя бы для этого мне пришлось поджечь Индию со всех четырех концов.

Затем он напомнил им, чтобы они совершенно забыли здесь фамилию Кемпбелла, которая вызовет осложнение при исполнении данной им клятвы.

— Если, по несчастью, — сказал он им, — здесь на борту узнают, что вы дети коменданта Хардвар-Сикри, я не буду в силах защитить вас, несмотря на то, что я здесь хозяин; сохраните же за собой до новых распоряжений имя вашей матери. Я уверен, что оно принесет вам счастье, — добавил он с нежной улыбкой.

Крепость Хардвар находилась на равнинах Верхней Бенгалии на берегу реки Ганг, у выхода ее из верхних долин Гималаев. Ее трудно было бы взять, потому что она подобно орлиному гнезду была построена на вершине скалы, но гарнизон ее, не ожидавший восстания, был так быстро захвачен врасплох армией Нана-Сахиба, что не успел сделать необходимого запаса провизии, которой у него оставалось всего только на три месяца, тогда как осада длилась уже четыре месяца. Правда, все тотчас же согласились на половинную порцию, но тем не менее никто не верил, чтобы несчастные выдержали даже пятый месяц осады. Поэтому надо было спешить чтобы попасть туда вовремя.

В ту минуту, когда Коромандельский берег исчезал из виду, сливаясь с вечерним туманом, Барбассон постучался в дверь каюты, где Сердар сидел уже несколько часов.

— Командир, — сказал он, — вы забыли указать мне маршрут.

— Обогните остров Цейлон, избегая английской эскадры, которая здесь крейсирует, и держите затем путь на Гоа; это единственный порт, где мы можем высадиться… Сколько по-вашему, времени нужно «Диане», чтобы добраться до португальского порта?

— Если мы разведем все топки, то разовьем скорость в двадцать два узла и через пять дней будем в Гоа.

— Разводите все! — отвечал Сердар.

— Если ветер будет попутный и вы разрешите мне поднять паруса, то с парусами и паром мы выиграем целый день.

— Выигрывай день, выигрывай час… выигрывай все, что можешь… знай, что достаточно пяти минут промедления… чтобы произошло величайшее несчастье.

— Довольно, командир! «Диана» покажет вам сегодня, на что она способна.

В новом предприятии, задуманном Сердаром, у него не только не было союзников, но даже среди окружающих его людей он мог встретить врагов. Это повергло его в такое отчаяние, что он решил во всем открыться Нариндре. Последний если даже и откажется помочь ему в спасении человека, опозоренного во всем мире убийствами в Хардваре, не сделается во всяком случае его противником, а потом, кто знает? Привязанность и слепая преданность, какие маратх питал к Сердару, смягчат, быть может, ненависть к чужеземцу, и тогда он решится оказать Сердару помощь, незаменимую в этом случае.

В Сами он был уверен; юноша жил и дышал только своим господином, которого он почитал, как бога, а втроем спасение майора становилось возможным. Но чтобы привлечь Нариндру на свою сторону, необходимо было открыть ему всю свою прошлую жизнь, свои страдания, свои испытания, надо было сообщить ему о том несчастном событии, которое разбило всю его жизнь; он обязан был все сказать, чтобы индус мог понять причины, побуждающие его спасти майора, прав он или виноват.

Не зная, что предпринять, он долго ходил взад и вперед по своей гостиной, примыкающей к каюте, куда удалялся обычно, когда ему становилось грустно. Взвесив по зрелом размышлении все обстоятельства, которые обязывали его довериться маратху, чтобы не остаться одному и не потерпеть неудачи в этом предприятии, он все еще не мог побороть своей нерешительности, своей стыдливости, когда на палубе послышался вдруг чей-то нежный и чистый голосок.

Это пела Мэри. Сердар остановился, взволнованный и дрожащий, и стал прислушиваться. Она пела старинный бургундский романс, трогательная мелодия которого так часто убаюкивала его в старинном замке Морвен, где он родился;

О, нежная сестра кустарников цветущих,
Боярышник чистейшей белизны,
Вдыхая аромат твоих цветов душистых,
Склоняюсь пред тобой… Мой трепет слышишь ты?

Мелодичный голос девушки разносился по морю среди ночной тишины, каплю за каплей вливая в душу Сердара волнующие воспоминания.

Последний звук замер уже давно, а Сердар все еще слушал. Этот голос был голосом Дианы, он рассеял его последние сомнения. Он подошел к колокольчику и позвонил… вошел слуга.

— Скажи Нариндре, что я прошу его сойти ко мне вниз.

Пять минут спустя тяжелая портьера, скрывавшая дверь, откинулась, и вошел маратх; приложив руку к сердцу, он склонил голову, как это делают обычно туземцы, приветствуя своих близких друзей.

— Сахиб желал меня видеть? — спросил он.

— Да, мой честный Нариндра! Ты нужен мне для выполнения одного из самых важных дел моей жизни… Садись и давай поговорим с тобой.

Маратх сел на циновке против своего друга. Долго, несколько часов подряд говорили они между собой, говорили тихо, хотя знали, что никто не услышит их, но в таких торжественных случаях голос действует заодно с мыслями, которые он передает…

Когда Нариндра вышел из каюты Сердара, его красные, сверкающие глаза показывали, что он был взволнован и плакал, а нужно было, я думаю, сильное волнение, чтобы заставить плакать сурового маратхского воина. Выходя, он судорожно пожал руку своему другу и сказал:

— Брат, будь уверен… мы его спасем!

Все крепко спали на борту «Дианы», кроме первой вахты. Барбассон-Шейх-Тоффель держал маленькое судно на военном положении, и араб, исполнявший обязанности старшего офицера, спокойно прохаживался по юту, когда часовой на мачте крикнул:

— Парус направо впереди!

Барбассон, спавший всегда только одним глазом в своей каюте на палубе, мгновенно соскочил с койки… но не успел он переступить порог двери, как послышался вторичный крик:

— Парус слева сзади!

— Клянусь бородой Барбассонов! — воскликнул капитан, — вот мы и влопались! Пари держу, что попали в самую середину английского флота.

— Парус слева впереди! — продолжал бесстрастный голос матроса.

Барбассон бросился на ют с биноклем в руке и принялся считать: один… два… три… четыре… пять.

А матрос продолжал снова:

— Парус направо позади!

— Пять… — говорил Барбассон, — пять… посмотрим! Будет наверное и шестой, надо пополнить полдюжины… Вот он и есть направо… из всех шести… он меньше других, это авизо… Он вместо шпиона у эскадры. Вот они, мои голубчики, всего шесть английских судов и мы посреди них. Чем не игра в шары! И все будут метить в нас. Пусть пятьсот девятнадцать дьяволов разорвут меня на части, если на этот раз все мы еще до следующего восхода солнца не будем болтаться на реях адмиральского судна… что вы скажете, генерал? — обратился Барбассон к своему другу Барнету, который случайно не спал и вышел на палубу подышать свежим воздухом.

— Тебе это лучше знать, чем мне, — отвечал Барнет, — профессия моряка единственная, которой я так мало занимался, что положительно не имею никаких сведений по науке мореплавания, чтобы в достаточной мере оценить шансы, которые дают нам возможность скрыться.

— Шансов никаких, дядюшка! — сказал капитан, — с теми разбойниками, из которых состоит наш экипаж, без документов, с Сердаром на борту дело наше ясно.

— Как! Без документов?

— О, нет! У нас есть разрешение султана маскатского, нашего, так сказать, патрона, но шхуна из Маската пахнет ведь пиратами, корсарами, невольничьим судном, всем чем хочешь, а потому лучше это разрешение не показывать: нас только скорее повесят, и притом без всяких объяснений… Видишь, они еще не заметили нас, так как наши мачты ниже, чем у них, да и паруса у нас не распущены, а ночью наши мачты показались бы им спичками, даже и в их подзорные трубы… Они идут эскадрой в две линии, по направлению к Бенгальскому заливу… первые суда прошли мимо нас, не обратив на нас внимания, но скоро наступит день, и тогда берегись!.. Надо будет показать наш флаг, а если у них мелькнет какое-нибудь сомнение, тотчас шлюпку в море и выстрел из пушки… это чтобы мы остановились — и с полдюжины этих английских омаров обыщут все у нас с палубы и до трюма… Ну, а там дальше дело наше ясно, говорю тебе, товарищ!

— Я американский гражданин и хотелось бы мне посмотреть…

— Ба-а! Американец ли, поляк, кохинхинец[21] — англичане на море смеются над всеми и знать никого не хотят… А что если разбудить Сердара, мой милый Барнет, дело-то стоит этого… Смотри туда! Вон первый луч солнца окрасил уже горизонт… минут через десять они насядут на нас.

Когда Сердар вышел на палубу, солнце начало уже показываться, и огненный диск его выплывал из-за волн. Английская эскадра заметила шхуну, сомкнула ряды и подняла флаг, приглашая этим авантюристов поднять и свой.

— Что делать? — спросил Барбассон.

— Ничего, — отвечал Сердар, всматриваясь вдаль.

— И скорее делу конец, — отвечал Барбассон, сопровождая свои слова громким хохотом.

Сердар продолжал всматриваться в море и тихо бормотал про себя:

— Они сами захотели этого, тем хуже для них… не я искал их.

Затем резким голосом добавил:

— Оставьте нас одних с капитаном. Все на нижнюю палубу!

Англичане, видя, что их приглашение остается без ответа, выстрелили из пушки холостым зарядом.

— Барбассон! — сказал Сердар с волнением, — я беру на себя командование судном… вы честный малый и умеете повиноваться так же, как и приказывать.

— Это большое облегчение для меня, я не знал, что делать.

— Мне некогда заниматься теперь объяснениями, каждая минута дорога. Достаточно сказать вам, что менее чем через полчаса не останется ни одной доски, ни одного кусочка паруса от этой великолепной эскадры.

Барбассон пристально взглянул на него и подумал, что он сошел с ума.

— Мне придется сразу передать вам свои приказания, — продолжал Сердар, — минуты через две нам нельзя будет сообщаться с вами иначе, как по телеграфу, который находится в машинном отделении. Поклянитесь мне, что вы, каковы бы ни были мои приказания, исполните их буквально.

— Клянусь!

— Вы опустите все мачты таким образом, чтобы над водой оставался только корпус «Дианы», а он так хорошо обит броней, что устоит против ядер; эта операция производится за тридцать секунд при помощи некоего механизма.

Англичане послали из пушки ядро; оно перелетело через судно и упало в море.

— Начинается пляска.

— Поднимите черный флаг! — крикнул Сердар, мигом преобразившийся; глаза его сверкали мрачным огнем, движения сделались нервными и порывистыми.

— Если через десять минут мы не пойдем ко дну… — бормотал Барбассон. — Ба! Лучше погибнуть в море, чем быть повешенным.

И черный флаг медленно поднялся в воздух.

Этот смелый вызов произвел страшное волнение среди английского флота, и все шесть судов, соединившись вместе, двинулись прямо к «Диане».

— Убрать мачты! — крикнул Сердар, волнение которого все усиливалось.

Приказание его было немедленно исполнено, и «Диана» приняла вид огромной черепахи, спящей на волнах.

— Сойдем вниз… закройте плотно все люки, чтобы никто не мог выйти наверх.

— Ладно! — подумал Барбассон, — он хочет утопить нас вместе с судном.

— Вот мой приказ: — продолжал Сердар с лихорадочным возбуждением, — становитесь у машины и всякий раз, когда я по телеграфу дам вам команду «Вперед!», держите курс, не уклоняясь никуда в сторону, прямо на адмиральский корабль, пока я не отдам другой приказ: «Назад! Стоп!», а затем и с другими судами проделайте то же самое, по рангу! Не трогайте только авизо… пусть несет в ближайший порт известие о гибели английской эскадры… Поняли?

— Как нельзя лучше, командир!

— Итак, к делу!

Барбассон на минуту задумался над тем, не лучше ли будет привязать Сердара к постели, как это делают с людьми, заболевшими горячкой, но ему, собственно говоря, было безразлично, как умирать, а потому он решил повиноваться. Он стал у телеграфа таким образом, чтобы рефлектор, находившийся над ним, давал ему возможность следить за английским флотом. В ту же почти минуту появился сигнал: «Вперед!»

— Вперед!.. На всех парах! — крикнул Барбассон машинисту через рупор и затем с помощью руля, находившегося подле аппарата, направил шхуну на адмиральское судно. Ядра градом сыпались со всех сторон, но, не причиняя вреда «Диане», скользили по ее покрытой броней поверхности. Маленькое судно неслось вперед с головокружительной быстротой, ни на один дюйм не уклоняясь в сторону, прямо на колосса, который по-видимому, ждал его приближения, бесстрастный в своем величии и могуществе.

«Диана» находилась всего в ста метрах от адмиральского судна, когда был дан сигнал: «Назад! Стоп!». Едва успел Барбассон передать это приказание машинисту, как раздался взрыв, равный залпу десяти батарей в крепости. Воздух всколыхнулся, а весь остов шхуны задрожал.

Барбассон закрыл инстинктивно глаза, а когда открыл их, адмиральского корабля уже больше не существовало. Описать волнение капитана просто невозможно. Сердар представился ему теперь сверхъестественным существом, которое по своему желанию управляет громом и молнией.

Но вот снова появился сигнал: «Вперед!» Барбассон повиновался, и шхуна на всех парах понеслась ко второму броненосцу, которого секунд через двадцать пять постигла та же судьба, что и первого.

Среди английских судов поднялся страшный переполох: никто не хотел подчиняться дисциплине, не хотел слушать приказаний контр-адмирала, принявшего на себя командование; суда бежали, как попало, стараясь скрыться от опасности, которая была тем ужаснее, что никому не была известна.

Напрасно, однако, спешили они искать спасение в бегстве; шхуна, превосходившая их своей быстротой, отправила ко дну и остальные три корабля английской эскадры. Когда же авизо как последнюю надежду на спасение поднял перевязанный флаг в знак того, что сдается, он увидел, что враг с презрением удаляется от него, как бы находя недостойным себя мериться с ним силами.

Повсюду на поверхность моря постепенно всплывало такое количество обломков, досок, кусков мачт, бочек, разбитых ящиков, что их можно было принять за остатки целого города, разрушенного наводнением.

Когда Сердар вышел из своей каюты, он был страшно бледен и едва держался на ногах, тогда как Барбассон, к которому мгновенно вернулась вся его самоуверенность, был в страшно экзальтированном состоянии; он готов был петь и танцевать, если бы это было возможно, на этих человеческих останках.

— Они сами захотели этого, — говорил Сердар. — Бог мне свидетель, что я никогда не желал пользоваться этим ужасным оружием, и даю себе клятву, что уничтожу все принадлежности этого смертоносного механизма, как только спасу мужа Дианы. Человечество и без того уже имеет достаточное количество истребительных орудий, зачем же еще давать и этот снаряд в руки убийц.

— Командир! Командир! — кричал Барбассон, который во что бы то ни стало хотел обнять Сердара. — Мы теперь владыки моря, мы можем завоевать всю Англию, если захотим.

Сердар поспешно вырвался из его объятий, говоря:

— Восстановите поскорее все снасти «Дианы», ветер крепнет, надо этим воспользоваться, чтобы наверстать потерянное время.

И он поспешил в каюту, чтобы успокоить Эдуарда и Мэри, которые сидели, прижавшись друг к другу, и чуть не умирали от страха.

Две тысячи человек погибло во время этого ужасного приключения. Американский инженер был, таким образом, первым изобретателем торпеды, которая тридцать лет спустя произвела переворот в морском искусстве всего мира.

Дней через пять «Диана» прибыла в Гоа, и отряд авантюристов (к которым присоединились теперь Эдуард и Мэри) сидевших по распоряжению Сердара в хаудахе на спине Ауджали, двинулся форсированным шагом по направлению к Хардвар-Сикри.

IX

Осада Хардвар-Сикри. — Окруженные со всех сторон. — Майор Кемпбелл. — Все средства исчерпаны. — Надо сдаваться. — Похищение майора. — На рейде Бомбея. — Отъезд парохода. — Фредерик де Монморен. — Брат Дианы.

ВОТ УЖЕ ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ, КАК КРЕПОСТЬ Хардвар, защищаемая майором Лайонелом Кемпбеллом, который командовал батальоном в пятьсот шотландцев, выдерживала осаду двадцати тысяч сипаев, снаряженных полной амуницией и осадными пушками.

Управляемые старыми артиллеристами англоиндусской армии, пушки в течение шестидесяти дней пробивали бреши в укреплениях, забрасывая всю крепость бомбами и ядрами. Осаждающие предприняли восемнадцать атак, которые были отражены и не дали никаких результатов кроме гибели нескольких тысяч людей.

Днем осажденные рыли казематы и рвы для своей защиты, а ночью заделывали бреши, пробитые пушками в укреплениях. Майор постоянно находился во главе работающих, ободряя их своим примером и поддерживая их мужество уверениями, что скоро к ним на помощь прибудет армия.

Майор знал, что помощь не придет, а если и придет, то лишь когда от крепости не останется и камня на камне и не будет в живых ни одного из ее защитников; надо было прежде всего снять осаду с Чинсуры и Лакхнау, взять обратно Дели. Только после окончательного подавления можно было добраться до Хардвара, крайнего поста Англии на границах Бутана и верхних долин Гималаев, принадлежащих султану Куавера, который был на стороне восставших. Он знал также, что разные стратегические соображения и малочисленность войск, находившихся в распоряжении Англии, не позволяли ей послать для спасения крепости специальный отряд, который неминуемо потерял бы тысячи человек во время перехода. Майор не мог быть уверен, что ему удастся спасти пятьсот человек, находящихся под его началом; он был твердо убежден в том, что гарнизон Хардвара заранее принесен в жертву и предоставлен своей несчастной судьбе.

Какую же силу воли нужно было ему иметь, чтобы держаться в течение пяти месяцев, будучи при этом абсолютно убежденным в том, что все труды и старания его бесполезны! Можно с уверенностью сказать, что открой он всю истину своим подчиненным, эти грубые люди поступили бы совсем иначе. Они с первых же дней осады потребовали бы от него, чтобы он сдался с условием, что их всех оставят в живых; эту капитуляцию начальники туземцев подписали бы обеими руками, а затем, обезоружив весь гарнизон, предоставили бы своим солдатам вымещать на нем всю свою ярость.

Без героического молчания майора всех защитников Хардвара, включая коменданта и офицеров, давно бы уже не было в живых. Уже двадцать раз собирался этот воин-герой сделать отчаянную вылазку и искать смерти в битве, вместо того чтобы ждать целые месяцы с душевной мукой неизбежного конца и самых ужасных пыток, которым индусы не замедлили бы подвергнуть пленников; избиения, опозорившие гарнизон и предпринятые по распоряжению капитана Максвелла, не позволяли надеяться ни на малейшее смягчение ожидающей их участи.

Майор Кемпбелл, как вы уже, вероятно, поняли, не принимал никакого участия в этом гнусном и бесполезном деле. Он находился в Дели в то время, когда город был взят бунтовщиками, и только благодаря быстроте и силе своей лошади удалось ему бежать и добраться до Хардвара. Когда он прибыл туда вечером, весь покрытый пылью и еле держась в седле — он сделал пятьдесят миль за восемнадцать часов — беспощадная бойня, устроенная по распоряжению капитана Максвелла, была уже окончена утром того же дня, а так как он сразу же, в соответствии со своим чином, принял командование крепостью, то на него взвалили ответственность за эту дикую расправу не только во всей Индии, но и в цивилизованных странах, где с единодушным отвращением и негодованием отнеслись к этому преступлению.

Свои силы бороться до конца майор черпал именно в том, что лишило бы всякого мужества его солдат. Считая себя обреченным на смерть, он хотел жить по возможности дольше, чтобы мысленно представлять себе образ жены и детей, которых он никогда больше не надеялся увидеть. Человек великой души и выдающихся способностей, он все свободное время, когда не бывал на траншеях, писал историю своей жизни в Хардваре, излагал свои мысли, свои заботы изо дня в день, из часа в час, говоря себе, что позже, когда время несколько смягчит горе, причиненное его смертью, жена его и дети, которых он любил больше самого себя, с нежным волнением прочтут все его сокровенные мысли, видя на каждой странице, в каждой строчке, как он любил их. Воспоминание о нем вместо того, чтобы слабеть, будет напротив все больше и больше крепнуть; пройдет много времени со дня его смерти, а милая его Диана и дети все еще будут разговаривать с ним, читая его рукопись и руководствуясь его мыслями и советами.

Кроме того, сопротивляясь с таким упорством, он все же, хотя и не сознавался в этом, хранил в душе смутную надежду, которая не покидает человека даже при самых отчаянных обстоятельствах, даже у подножия эшафота; а между тем им приходилось сдаваться, или погибать на поле битвы, несмотря на самопожертвование, с которым все делили между собой съестные припасы. Осада длилась уже пять месяцев, все припасы истощились; риса оставалось только на один раз, да при том и количество его, которое приходилось на долю каждого человека, могло утолить голод лишь на несколько минут: еще двадцать четыре часа — и все будет кончено. Благодаря перебежчикам-индусам, бывшим слугам офицеров, бежавшим один за другим из крепости, осаждающие все это знали прекрасно; вот почему они с некоторого времени, чтобы ускорить сдачу Хардвара, не давали покоя ни днем, ни ночью несчастным шотландцам, которые превратились в настоящие скелеты и еле волочили ноги, отправляясь к укреплениям, чтобы отразить нападение осаждающих.

Стоило поэтому показаться коменданту, как отовсюду неслись крики: «Надо вступить в переговоры!»

Да, вступить в переговоры! Капитулировать! Других средств не оставалось больше. И несчастный майор, сидя в своем кабинете, подперев голову руками, думал о той ужасной участи, которая скоро ждет его, когда к нему явился капитан Максвелл и доложил, что из съестных припасов осталось всего только несколько мешков риса, по одной горсти на каждого человека.

— На этот раз все кончено, комендант, — сказал капитан, — мы вынуждены сдаться.

— Сдаться! Я только это и слышу кругом, Но никто не говорит о вылазке и о том, чтобы с честью погибнуть в бою.

— Вы хотите вести трупы на врага, комендант? Люди не в силах больше держать оружие в руках, и вздумай более отважный враг серьезно атаковать крепость вместо того, чтобы забавляться ложными атаками, ему некого было бы арестовать.

— Это было бы лучше того, что нас ждет, потому что в пылу битвы индусы не оставляли бы своих жертв живыми и каждый мог бы умереть на своем посту… смертью солдата, сударь! В противном же случае, вы знаете, что нас ждет?.. Медленная, постыдная смерть среди пыток, ужаса которых нельзя даже представить себе.

Капитан молчал, и майор продолжал с горечью:

— Мы могли бы еще рассчитывать на то, что нам и нашим солдатам даруют жизнь, не будь того неслыханного зверства с вашей стороны, которое делает несбыточной всякую надежду на более почетный компромисс…

— Но, комендант…

— Довольно, сударь, я знаю, что вы мне ответите: в ваших людей стреляли в деревне, некоторые из них пали смертельно раненые, а военные законы допускают в таких случаях всякие репрессии. Вы повторяли мне это раз двадцать, и я раз двадцать не уставал говорить вам, что если мы прощаем солдат, напавших на деревню, где они гибнут жертвой измены, то ничто не может извинить их командира, который забирает всех жителей, невзирая на пол и возраст, и на другой день приказывает артиллерийской батарее расстрелять их картечью… Вы опозорили ваш мундир, сударь, вы опозорили Англию.

— Сударь!

— Вы здесь на службе, сударь, не забывайте этого; вы должны звать меня комендантом и воздавать мне должное уважение; я имею еще достаточно силы и власти, чтобы напомнить вам об этом… Да, сударь, я хотел сказать вам перед смертью: если весь гарнизон Хардвара будет уничтожен завтра, претерпев перед этим самые утонченные пытки, какие только может придумать человек, этим он будет обязан вам, одним вам… Я не удерживаю вас более…

— Офицеры, мои товарищи, поручили мне узнать ваши намерения; они не отвечают больше за своих людей, которые настоятельно требуют, чтобы прекратили их страдания.

— Передайте им, что я хочу пригласить их на совещание, пусть все соберутся через час.

— Должен предупредить вас, что этот проклятый француз, который наделал нам столько зла…

— Сердар?

— Он самый… находится в лагере индусов с сегодняшнего утра; как ни велика его ненависть ко всему, что носит английское имя, он все же человек нашей расы, европеец, и можно попытаться при его посредничестве добиться помилования для всего гарнизона.

— Если верны слухи о его жестокости, которую ему приписывают, то нам нечего рассчитывать на его поддержку… Опыт научил меня не доверять легендам, а потому я затрудняюсь определить, чему можно верить в сказках об этом авантюристе… Хорошо, сударь, я подумаю о ваших словах… через час… здесь… с вашими товарищами.

Результатом совещания было решение сдаться, стараясь добиться более или менее почетных условий капитуляции. Никто не говорил о вылазке так как физическое состояние людей не давало им возможности взяться за оружие.

— Итак, — сказал майор, — жребий брошен, мы должны приготовиться умереть.

Решено было, что те из офицеров, которые желают написать свою последнюю волю или письмо родным, займутся этим ночью, так как на рассвете следующего утра уже будет поднят парламентерский флаг.

Улицы маленькой крепости представляли душераздирающее зрелище; несчастные солдаты лежали на верандах своих жилищ, умирая от голода и жажды, и с нетерпением ждали наступления ночи, прохлада которой хоть сколько-нибудь облегчит их страдания… Некоторые из них, окончательно потеряв силы, лизали сухими языками плиты на улицах, которые не были раскалены солнцем; другие, растянувшись во всю длину на укреплениях, жадными глазами пожирали воды Ганга, которые текли всего в нескольких метрах от них.

Офицеры отдали приказание не стрелять в индусов, чтобы не раздражать их. Последние, видя бездействие пушек и ружей, стали до того смелыми, что ели и пили у самых укреплений, наслаждаясь страданиями несчастных.

Безнаказанность сделала их дерзкими, и сипаи забавлялись тем, что навешивали на концы палок, сделанных нарочно короткими, бананы, арбузы, лимоны, кокосовые орехи, делая вид, что стараются поднять их на укрепления, а несчастные осажденные в это время с мольбой протягивали к ним руки.

Один из них так сильно перегнулся, что не смог удержаться и, соскользнув, упал у подножия крепостных стен. Сипаи подбежали к нему и подняли его. Он не разбился, и они со всеми признаками самого искреннего сочувствия свели его осторожно по откосу и принесли ему есть. Бедняга с жадностью пожирал все, что ему давали, пока не стал задыхаться.

— Он хочет пить! Он хочет пить! — крикнули некоторые из присутствующих; его тотчас же схватили и бросили в воды Ганга, особенно быстрые в этом месте, приговаривая в то же время «Пей! Пей! Да оставь и другим!»

Толпа солдат, видя, как хорошо угощали их товарища, готовилась в свою очередь соскользнуть с укрепления, рискуя даже убиться при этом.

Эти факты и еще множество других, которыми ознаменовалась осада Хардвар-Сикри, представляют неоспоримую истину. В течение этого долгого дня страданий сипаи жестоко играли с несчастными осажденными; но вы найдете извинение их бесчеловечности, если вспомните, что три тысячи шестьсот (официальная цифра) стариков, женщин и детей, расстрелянных по приказанию Максвелла, были родителями, женами, сыновьями большинства сипаев, которые участвовали в осаде и просили Нана-Сахиба отомстить за них.

Рама-Модели и его брат не принимали учаетия в этих жестоких забавах, но они пустили на площадь крепости стрелу, запачканную кровью со следующей надписью:

Майору Кемпбеллу и капитану Максвеллу — Рама-Модели и Шива-Томби-Модели, сыновья Чандра-Модели, убитого палачами Хардвара.

Вечером индусы устроили иллюминацию в своем лагере и провели всю ночь, предаваясь пиршеству; решение, принятое совещанием, проникло к ним, и все они, узнав, что капитуляция назначена на завтра утром, готовились к мести. Только Нариндра и Сами, сидевшие вместе с Рамой и его братом, не присоединялись к диким выражениям злобы, но чтобы товарищи не обвинили их в слабости, они под предлогом усталости легли спать рядом с двумя маратхскими солдатами, которые оставались перед этим в подземельях Эллора. Сердар не счел нужным брать с собой весь отряд, который остался охранять Эдуарда и Мэри; он не взял с собой последних, считая неосторожным приводить их в лагерь индусов, где достаточно было малейшей неосторожности, чтобы их узнали, а тогда он даже ценой собственной жизни не мог бы спасти их от ярости сипаев. Что мог бы отвечать он индусам, если бы они сказали ему:

— Более пятисот детей убито на груди их матерей, отдай же нам сына и дочь палача, который запятнал себя этими преступлениями.

Спасение майора само по себе уже представляло слишком затруднительное дело, чтобы осложнять его еще другими обстоятельствами; прощаясь с молодыми людьми, которых он оставил на расстоянии двух недель пути от Хардвара, он поклялся им, что привезет их отца живым и невредимым. Нариндра, который играл самую важную роль в этом похищении, просил Сердара дать ему в помощь двух маратхов, его родственников, которые вернулись тогда с караваном.

Сердар потратил целый месяц на путешествие из Гоа в Хардвар-Сикри. Вы поймете, что он не особенно приятно провел время в дороге, когда узнаете, что расстояние между двумя городами составляет восемьсот миль и что все оно покрыто обширными лесами и бесконечными джунглями. Во время этого продолжительного путешествия к нему постепенно приходили весьма серьезные известия, которые подтвердились по прибытии его в лагерь. Молниеносный поход Хейвлока через Бенгалию, снятие осады Чинсуры, д'Айрака, Бенареса, Ауда и всех промежуточных постов; победа над армией Нана во всех стычках с ней, неизбежное снятие осады Лакхнау — все это окончательно развеяло его иллюзии и нанесло сильный удар его сердцу. Не оставалось никаких сомнений, что восстание подавлено, это было вопросом времени, и следовало ожидать, что и Дели сдастся через два месяца. С этим городом рушился последний оплот независимости индусов, и британский лев снова сжимал своими хищными когтями землю лотоса.

Итак, напрасны были десять лет неимоверных усилий, тяжелых и полных приключений переходов, заговоров, борьбы и сражений за то, чтобы водрузить знамя Франции в этой чудной стране, где оно когда-то развевалось с таким почетом! И все это по вине Нана-Сахиба и его генералов, которые вместо того, чтобы на другой же день восстания идти на Калькутту, где одного присутствия их достаточно было, чтобы отнять у англичан последнее, еще удерживающееся за ними место, тратили напрасно время на празднества и манифестации при дворе в Дели.

Разочарованный всеми неудачами, не надеясь больше ни на что, Сердар спешил спасти майора, чтобы затем вернуться вместе с преданными ему людьми и Ауджали в непроходимые леса Малабарского берега и вести там свободную и независимую жизнь, которую он так любил.

В лагере его встретили со всем подобающим его заслугам уважением, но он испугался, увидев возбуждение, в котором находились все индусы. Вместо того чтобы чувствовать угнетение и вести себя по возможности осторожно ввиду известий, которые они получали о походе Хейвлока и его успехах, сипаи еще больше жаждали мести. Мысль о том, что Англия потопит все восстание в крови и заставит их заплатить за жестокое обращение, которое они собирались применить к своим пленникам, нисколько не сдерживала их жажду мести. Напрасно Сердар, не смея все-таки быть откровенным, пытался внушить им, что для них несравненно полезнее пощадить осажденных, что это спасет головы вождей восстания, когда последнее будет подавлено. Ему на это ответили, что души жертв носятся каждую ночь с жалобными криками над разрушенной деревней и что только кровь может успокоить их.

Прислушиваясь ко всем этим ответам, Сердар впервые понял, что все силы его и преданность делу пали на сухую бесплодную почву и что этот народ, который он надеялся пробудить к жизни словами «отечество и свобода», погряз в бездне невежества и суеверия и не по плечу ему бороться с англосаксами. Мечтавший в течение стольких лет о восстановлении Индии с помощью Франции, которая, чтобы там ни говорили, всегда была носительницей идей прогресса и свободы, он вдруг понял, что здесь окончательно и на многие столетия восторжествует открытая эксплуатация коренных жителей жестокими англосаксами… И, как Ахилл, он удалился в свою палатку и поклялся отказаться от бесполезной борьбы.

На рассвете следующего дня на укреплениях Хардвара поднялся парламентерский флаг. Индусские вожди подошли к крепости и выразили желание, чтобы к ним в лагерь прислали для переговоров о сдаче английского офицера, но так как последние соглашались идти только в том случае, если вместо них будет послан заложник-индус, то Сердар вызвался сам пойти в крепость, чтобы узнать условия англичан и передать им условия осаждающих. Посредничество его было принято, и Сердар один, без всякого оружия, прошел в крепость, где его тотчас же провели к коменданту, с которым он просил разрешения говорить без свидетелей.

Сильное волнение овладело им, когда он входил в кабинет полковника.

— Муж Дианы, — прошептал он про себя и несколько минут молча смотрел на него.

— Очень благодарен вам, что вы согласились взять на себя такое тяжелое поручение, но мне кажется, что нам легче было бы договориться, если бы они прислали мне одного из туземных вождей.

— Увы, майор! — отвечал Сердар. — Я не могу и не желаю убаюкивать вас надеждами; немного погодя я сообщу личные побуждения, заставившие меня принять на себя это поручение. В настоящее же время, чтобы скорее покончить с этим делом, я в кратких словах передам вам условия туземных вождей. Весь гарнизон со всем оружием и имуществом должен сдаться на волю осажденных.

— Мы не можем на это согласиться, если нам не будет гарантирована жизнь.

— Вы слишком хорошо знакомы с индусами и знаете, что они всегда готовы согласиться на всевозможные условия, а затем не собираются выполнять их. На этот раз они даже обманывать вас не желают, они прямо отказываются гарантировать жизнь кого бы то ни было из вас.

— В таком случае мы будем защищаться до самой смерти.

— Вас даже атаковать не будут, и дня через три вы умрете от голода.

— Лучше это, чем мучительная смерть, как это видно из предлагаемых условий.

— Вам не избежать пыток: сипаи возьмут крепость, когда ни один человек не в состоянии будет держать оружия.

— И вы, цивилизованный человек, европеец, вы согласились передать нам эти предложения?

— Я сделал все возможное, чтобы смягчить их, но страшное избиение в Хардваре, когда погибли тысячи женщин и детей, сделало бесполезным все мои старания.

— Увы! Никто больше моего не оплакивает этого варварского распоряжения, и, командуй я в то время Хардваром, я не допустил бы такого гнусного злодеяния.

— А! — воскликнул с радостью Сердар. — Я знал, что вы не способны на такой низкий поступок.

— На каком же основании вы могли подозревать меня или оправдывать? Вы ведь не знаете меня.

— Это моя тайна, но я был уверен, что вы честный и благородный человек, а потому я с величайшей радостью говорю вам: майор Кемпбелл, Сердар для того лишь согласился взять на себя это поручение, чтобы иметь возможность сказать вам, что он явился в лагерь с целью спасти вас.

— Что вы говорите! Как! Жизнь наша будет спасена благодаря вам… верьте моей признательности…

— К сожалению, я должен рассеять ваше заблуждение… Вы меня не поняли; я пришел спасти только вас и никого больше спасти не могу.

— В таком случае мне остается ответить вам только одно, и вы, конечно, не удивитесь этому после того, как сами сказали, что я честный и благородный человек. Я отказываюсь от спасения, предлагаемого вами: или спасение, или смерть, но вместе со всеми.

— Но ведь то, что вы говорите, невозможно.

— Это мое последнее слово.

— Однако, — продолжал Сердар нерешительно, — у вас должны быть жена, дети…

— Ах, не говорите мне о них, не лишайте меня мужества… Имею ли право я сохранить им мужа… отца… обесчещенного!

— Ах! — подумал Сердар. — Какого мужа избрала себе моя Диана!.. Но я спасу этого благородного человека против его воли…

И он продолжал громко:

— Утро вечера мудренее, майор, и завтра…

— Завтра, как и сегодня, вы не получите другого ответа от меня.

— Я не то хотел сказать.

— Объяснитесь тогда, я не понимаю вас.

— Я так тронут величием вашей души, что хочу употребить весь этот день и затем ночь на то, чтобы отговорить индусских вождей от принятого ими решения.

— О, если вы это сделаете…

— Постарайтесь только, чтобы ваши люди, несмотря на свои страдания, не совершили какой-нибудь неосторожности и терпеливо ждали до утра.

— За это я отвечаю вам.

— До завтра в таком случае… я буду у вас в этот же самый час.

— Дай Бог вам успеха!

— Я надеюсь на успех сегодня ночью.

Сердар поспешно вышел из Хардвара. Отказ майора вынуждал его изменить все сделанные им приготовления. Передав индусским вождям ответ майора, несколько измененный им, что «гарнизон просил разрешения подумать до завтра», он поспешил в свою палатку, где заперся с Нариндрой, Сами и двумя маратхами. Совещание между ними длилось долго. Они говорили на телингском наречии, которое в Декане было понятно одним только бенгальским сипаям, а потому были уверены, что никто не поймет ни одного слова из их разговора.

День прошел, как и накануне, в похвальбах со стороны индусов и жалобах со стороны англичан. Обильный дождь, который шел в течение нескольких часов, настолько наполнил цистерны, что люди в крепости могли удовлетворить жажду, и с этой минуты с большим мужеством переносили свои страдания.

Наступила ночь, последняя для гарнизона Хардвар-Сикри. Густые черные тучи, собравшиеся сначала на горизонте, покрыли теперь весь небесный свод; на нем не было видно ни единой звездочки, точно ночь эта была нарочно создана для предсмертного бдения. Лагерь индусов, которым надоело играть и забавляться, был погружен в темноту; стаи шакалов бродили взад и вперед перед укреплениями города, как бы предчувствую обилие мяса, и их зловещее тявканье смешивалось порой с жалобными воплями умирающих от голода.

Сидя один в своем кабинете, майор приводил все дела в порядок и запечатывал конверты с духовным завещанием и семейными бумагами. Затем он снял с шеи медальон, в котором находилось изображение прелестного личика, и, покрывая его поцелуями, говорил:

— Ты, конечно, одобришь мой поступок, милая и благородная женщина? Разве ты не краснела бы за меня, узнав, что я способен покинуть своих солдат ради спасения собственной жизни? Я завещаю своим детям неизгладимое воспоминание о том, что я поступил честно.

Не успел он закрыть медальон, как послышался легкий шум. Он обернулся и, несмотря на все свое хладнокровие, не мог удержаться от крика: четыре совершенно голых индуса вошли в комнату и с быстротой молнии набросились на него. В одну минуту они повалили его на пол, заткнули рот и обмотали веревками, чтобы он не мог ни кричать, ни выбиваться из рук, затем двое из них взвалили его себе на плечи и бегом вынесли вон.

Глаза у него не были завязаны, и он мог, несмотря на темноту, видеть, что его пронесли через город, а затем через укрепления. Скоро они очутились на равнине; четыре индуса скользили, как тени, мимо индусского лагеря. На расстоянии мили оттуда он увидел какую-то движущуюся черную массу и затем услышал голос, заставивший его вздрогнуть. Это был голос Сердара, который говорил носильщикам:

— Положите его осторожно на дно хаудаха Ауджали.

— Сделано, господин, — отвечали носильщики.

— Хорошо! В путь к Эллору! Живей!

И говоривший сел в хаудах, где был майор, который понял по движению, что они едут на спине слона.

* * *

Месяц спустя майор вместе со своими детьми находился на пакетботе, который из Бомбея направлялся в Европу, а рядом с ними стоял Сердар; он пришел проститься с ними и был очень растроган.

Раздался звук колокола, приглашавший посторонних удалиться в свои лодки.

— В последний раз прошу вас, мой спаситель, — сказал майор, — назвать ваше имя! Что я скажу своей милой жене, когда она спросит, кого ей благословлять за то, что детям ее сохранили отца, а ей — мужа?

Сердар, переходивший уже за борт, обернулся и голосом, в который он, казалось, вложил все свои воспоминания и всю свою душу, сказал:

— Вы скажете моей милой Диане, что вас спас Фредерик де Монмор-Монморен.

— Праведное небо! Ее брат! — воскликнул майор.

И он хотел броситься за ним… но пароход закачался на волнах, и лодка Сердара очутилась в двадцати метрах от него.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Нухурмурские леса

I

Гатские горы Малабарского берега. — Жители девственного леса: тхуги, хищные звери и тота-ведды. — Английские шпионы. — Исчезновение Нана-Сахиба. — Сердар и Барбассон. — На озере Нухурмур. — Сюрприз.

ВСЯ ЗАПАДНАЯ ЧАСТЬ ИНДОСТАНА, ИЗВЕСТНАЯ под названием Малабарского берега, окаймлена длинной цепью гор разной высоты, которая тянется на семьсот-восемьсот миль от мыса Кумари, где она начинается едва заметными уступами, до диких и суровых провинций Мейвара и Бунделькханда. Здесь она разделяется на несколько отрогов, главные из которых, продолжая свой путь к северу, сливаются с первыми уступами Гималаев, пройдя сначала по границе Афганистана; другие же, разбежавшись в стороны подобно жилкам пальмового листа или пластинкам веера, понижаются постепенно, направляясь к равнинам Бенгалии, и сходят на нет на берегу Ганга подобно тому, как умирают благочестивые индусы, которые, чувствуя приближение смерти, приходят испустить последний вздох на берегу священной реки.

Эти горы носят разные названия — Тривандрамские, Гатские, Нильгерийские, Беар; все они покрыты непроходимыми девственными лесами, которые тянутся капризными извилинами то по глубоким долинам, покрытым пятью или шестью поясами растительности, куда с трудом проникает луч солнца, то по крутым склонам, которые подымают до 2500 метров свои зеленые вершины среди небесной лазури, то по обширным плато, покрытым дикими скалами и лощинами, где ревут потоки, шумят и пенятся каскады и сверкают озера неизведанной глубины.

Несколько проходов, которые известны только проводникам, ведут отсюда в Тривандрам, Гоа, Мирпур и другие города, но они так опасны и так редко посещаются, что большинство путешественников предпочитают ехать к месту назначения на маленьких пароходах, которые еженедельно ходят между Коромандельским и Малабарским берегами.

Густые и мрачные леса, покрывающие долины и склоны гор, до такой степени заселены дикими слонами и разного рода хищниками, что сами проводники откажутся вести вас через них, если вы не наймете слона, специально дрессированного для такого опасного путешествия и способного защитить вас. На концах всех тропинок, которые извиваются по равнине и соединяют между собой деревни индусов, в тех местах, где они приближаются к уступам, поставлены столбы с надписью на пяти или шести языках — тамильском, телингском, английском и других, которая гласит: «Не ходите дальше во избежание встречи с хищниками». Можно было бы прибавить «и тхугами», потому что ужасная каста душителей, которых преследует и травит европейская полиция, нашла себе убежище в самых неприступных местах этой дикой страны, где никто не осмелится ни преследовать их, ни мешать в исполнении мрачных таинств Кали, богини крови.

Несмотря, однако, на бесчисленные опасности, несчастные изгнанники, известные под именем тота-ведды, скрываются там в течение многих столетий после приказа Дахир-Раджи, властителя Декана, который за какую-то провинность, всеми уже забытую, объявил их нечистыми тварями, и запретил им употребление воды, риса и огня. Когда проклятие такого рода постигало какую-нибудь касту во времена брахманского владычества, убийство члена этой касты становилось заслугой, и несчастные, над которыми тяготел гражданский закон и религиозный предрассудок, не имея никаких средств для защиты, вынуждены были скрываться в чаще девственных лесов Малабарского берега. Потомки несчастных тота-ведд, приговоренных к такой печальной участи в течение целых семи или восьми столетий, постепенно дошли до настоящего отупения и в настоящее время не имеют почти ничего общего с людьми. Чтобы избежать преследования людей и диких зверей, они строят себе жилища на верхушках самых высоких деревьев; они потеряли даже привычку ходить по земле, зато умеют необыкновенно искусно и ловко лазить по деревьям и перепрыгивать с ветки на ветку. Из-за потребления пищи, которая состоит у них, как и у обезьян, из плодов и нежных листьев, рост их уменьшился и они стали до того худыми, что больше походят на шимпанзе, чем на человека.

Жилье, которое они обычно устраивают на верхушках исполинских баньянов, настолько велико, что свободно может вместить в себя пять-шесть человек. Оно состоит из пола, который искусно сделан из бамбуковых палок и поддерживается вилообразными ветками; вокруг него возведены стены из тростниковых циновок вышиной два метра, а сверху уложена крыша из листьев кокосового дерева.

Несчастные потеряли всякую способность к членораздельной речи и говорят между собой с помощью целого ряда односложных междометий, применимых только к простейшим жизненным потребностям. Они боятся других индусов больше, чем тигров, потому что традиции, обрекшие их на изгнание и смерть, еще не ослабели у народа, и всякий наир или райот, который случайно встретит одного из этих проклятых, не задумываясь, убьет его, как змею или шакала. Тота-ведды поэтому почти не выходят из леса и путешествуют обычно среди листвы деревьев, никогда не спускаясь на землю без крайней необходимости. Такое передвижение детская забава для них, и они так ловко действуют при этом ногами и руками, что одерживают победу над обезьянами в этом воздушном путешествии.

Эти жертвы человеческого невежества встречаются обычно между Гоа, столицей португальских владений в Индии, и Бомбеем именно в той местности, где горы, о которых мы говорили, достигают наибольшего развития в ширину и вышину. Они носят название Нухурмурских гор ширину пятьдесят-шестьдесят миль, а длину — в пять-шесть раз больше. Эти горы находятся в полном распоряжении тигров, ягуаров, пантер, слонов, которые живут там стадами в несколько тысяч голов, не считая аллигаторов, которые населяют озера высоких плато, сервалов,[22] которыми из-за их хищных наклонностей не следует пренебрегать, и громадных стад буйволов, дикий рев которых разносится по долинам. Одним словом, там вы найдете массу всевозможных животных, которых хватило бы, чтобы заселить весь мир, если бы цивилизация истребила их в других частях земного шара.

Мы не без основания сделали общий обзор этой дикой местности, а также тех странных, живущих там существ, которые находят соседство диких зверей менее опасным, чем соседство себе подобных. Здесь именно произошли главные события, о которых мы теперь повествуем.

Несколько слов об общем положении Индии в тот момент, когда начинается наш рассказ, дополнят картину места действия.

Мы начинаем повествование со следующего дня после обратного взятия Дели англичанами по окончании восстания сипаев: великое и патриотическое восстание было потоплено в море крови генералом Хейвлоком и его офицерами; избиение гарнизонов Шивераха, Бенареса, Хардвар-Сикри, ставшее только справедливым возмездием со стороны индусов, было во сто крат отомщено массовым уничтожением, которое продолжалось целый год.

Общий лозунг гласил — терроризировать Индию, чтобы раз и навсегда отбить у нее охоту возвратить свою независимость. Старый император Дели умер от ужаснейших пыток, но несмотря на все поиски и обещанную премию в сорок тысяч фунтов стерлингов, т. е. миллион франков, тому, кто доставит Нана-Сахиба и главных членов его европейского штаба, которым удалось скрыться от ярости англичан, их не могли найти.

Головы этого принца и трех европейцев, которые помогали ему защищать Дели, а затем способствовали его побегу, были оценены в эту сумму сэром Джоном Лоуренсом, генерал-губернатором Индии. Узнав об этом, все авантюристы, находившиеся в это время в Индии, соблазнились столь высокой наградой и бросились выслеживать беглецов, которым удалось скрыться среди дымящихся развалин Дели. Напрасно, однако, все эти случайные сыщики вступали в союз с самыми искусными туземными ищейками — они не могли найти ничего, что навело бы их на след тех, кого они искали.

Мало-помалу и тем и другим надоели бесплодные поиски, а так как при этом распространился слух, что Нана и его маленький отряд успели скрыться в Тибете, то большинство отказалось от своих проектов.

Из Лондона тем не менее постоянно присылали официальные приказы во что бы то ни стало захватить главного вождя восстания. Это было необходимо для полного усмирения Индии, так как надо было или отнять насильно, или получить добровольно скипетр могольских императоров, ибо никто кроме Нана-Сахиба не имел права, по верованию народа, передать его своему преемнику.

Два человека, которым высшие власти специально поручили это преследование, упорно продолжали поиски беглецов, и чем больше встречали затруднений, тем ожесточеннее преследовали свою цель. Первый был Кишнайя, главарь шайки душителей на Малабарском берегу; что касается второго, то это был капитан Максвелл, который, как мы видели, стяжал себе печальную известность своей жестокостью во время восстания. Во главе целого батальона шотландцев и артиллерийской батареи негодяй напал на безобидные деревни, сжег их дотла и расстрелял тех, кто пытался бежать, не разбирая при этом ни пола, ни возраста. Несколько раз попадался он в руки индусов, в том числе и во время осады Хардвар-Сикри, но каждый раз каким-то чудом избегал участи, ожидавшей его и вполне заслуженной им, после чего еще более жестоким образом мстил за испытанный им страх.

В случае успеха кроме награды, обещанной вице-королем, капитана Максвелла ждало еще производство в чин полковника сингальских сипаев, но не за захват Нана, а за поимку авантюриста Сердара. Обещая такое быстрое повышение этому офицеру, который занимал второстепенный пост в индийской армии, сэр Уильям Браун, коронный губернатор Цейлона, сказал ему:

— Помните, что мне надо доставить Сердара живым, это единственное условие для исполнения моего вам обещания. Арест Нана-Сахиба меня не касается.

На острове Цейлон, который находился исключительно в подчинении у королевы, считаясь принадлежностью королевства Англии, сэр Уильям Браун ни в чем не зависел от вице-короля Индии; он пользовался почти безграничной и бесконтрольной властью, назначая по своему усмотрению чины в армии туземцев и всем гражданским чиновникам колонии.

Мы уже знаем, что Кишнайе за то же самое обещали высокое отличие, которое давалось только принцам королевского происхождения, а именно, право носить трость с золотым набалдашником не только ему, но и его потомкам мужского пола. Это единственное туземное отличие в Индии ценится главным образом потому, что его основание относится к баснословному периоду первой национальной династии Сурья-Ванса, т. е. солнечной династии.

Служа высшим политическим интересам, капитан Максвелл и Кишнайя были в то же время бессознательными орудиями личной злобы, которые ни перед чем не должны были останавливаться, чтобы завладеть Сердаром.

К счастью для Нана-Сахиба и Сердара им удалось благодаря неожиданному стечению обстоятельств успешно скрыть свои следы от озлобленных и могущественных противников. Последние тем временем удвоили энергию ввиду того, что в скором времени предполагалось устроить празднество в честь королевы Виктории, которое вице-король хотел обставить таким торжеством и блеском, каких никогда еще не видели в Калькутте. Он решил, что в том случае, если к этому времени будет пойман Нана-Сахиб, знаменитого вождя революции поставят на возвышении прикованным за ногу к статуе королевы, а в двух шагах от него на эстраде будут венчать лаврами генерала Хейвлока, залившего страну морем крови.

Сэр Джон Лоуренс посылал к капитану Максвеллу и к Кишнайе курьера за курьером, приказывая пустить в ход все возможное, чтобы привести в исполнение такую прекрасную и истинно английскую идею.

Таково было на другой день после взятия Дели положение обеих партий в Индии — побежденных и победителей, положение, описание которого служит, необходимым прологом к изложению последующих любопытных событий.

Двадцать пятого октября 1859 года солнце уже начинало спускаться к поверхности Индийского океана, освещая последними пурпурными и золотистыми лучами верхушки столетних лесов, которые покрывают вершины Нухурмурских гор на Малабарском берегу, а с противоположной стороны в то же время медленно расстилались сумеречные тени, шаг за шагом вытесняя свет и постепенно окутывая тьмой и безмолвием обширные равнины Декана и величественную массу гор, которая служит им укреплениями.

Почти на самой вершине этих громад по обширному озеру, окруженному первобытными девственными лесами, быстро неслась по направлению к правому берегу небольшая шлюпка особенного устройства, планшир которой всего только на несколько сантиметров подымался над водой. На палубе никого не было, и не будь ее в задней части заметно легкого сотрясения, указывающего на присутствие винта, трудно было бы составить себе понятие о таинственной силе, которая управляла этим судном; как бы внимательно мы ни всматривались в этот феномен, мы не могли бы решить этой сложной проблемы, если бы разговор двух человек, только что вышедших на палубу, не разрешил наших сомнений.

Один из них с обросшим, как у шимпанзе, лицом — одни только глаза и нос выглядывали из-за черных лохматых волос, — похожий своими чертами и несколько грубыми манерами на матросов с берегов Прованса, крикнул, вылезая из люка и присоединяясь к своему товарищу, вышедшему раньше него:

— Клянусь бородой Барбассонов, я начинаю думать, Сердар, что вы тонкую штуку придумали, перетащив «Эдуарда-Мэри» в эту чертовскую трущобу.

— Как видите, Барбассон, — сказал, улыбаясь, тот, которого назвали Сердаром, — во всем надо всегда ждать конца.

— Мы, клянусь Богом, прекрасно делаем наши двадцать два узла с этой механикой, как вы ее там называете! Никак не могу удержать в памяти это дрянное название.

— Электромотор, мой милый Барбассон!

— В открытом море при сильном ветре не очень-то она расходится, ну а здесь, в этой утиной луже, она окажет нам большие услуги.

Нам, я думаю, нет необходимости представлять: вы и без того узнали знаменитого адмирала флота маскатского султана, Шейх-Тоффеля, как гласит его мусульманское имя.

— Очень важные услуги, верно, — продолжал Сердар, — благодаря своей быстроте и запасу ящиков с картечью в трюме мы можем несколько месяцев пренебрегать силами, которые вице-король вздумал бы выслать против нас, если только его шпионы сумеют открыть наше убежище.

— Не считая того, Сердар, что я буду водить их до Страшного суда по всему озеру, прежде чем они найдут вход в подземелья Нухурмура.

— И если это им удастся, — а мы решили, что не отдадимся живыми в руки англичан, — то обещаю вам, что ни один из наших противников не принесет вице-королю известие о нашем последнем подвиге.

— Как и об его исполнении… Мы даем им проникнуть в подземелье, подносим огонь к пороху — и прости-прощай вся компания… Мы прыгаем на три тысячи футов вверх над поверхностью моря… Вот род смерти, которого не предвидел Барбассон-отец, а это был человек, который предвидел далеко вперед. Я помню, что с самого моего нежного возраста он всегда предсказывал, что я найду смерть на виселице или буду расстрелян… Бедный человек, он был бы доволен, увидев, что предсказание его должно исполниться… Если англичане схватят меня…

— Только неосторожность или измена могут выдать нас, а так как между нами нет изменников…

Сердар произнес последние слова и вдруг остановился: едва заметная дрожь пробежала по его телу, и глаза его пристально устремились в чащу леса, как бы желая проникнуть в самую ее глубину. Лес в этом месте так близко подходил к озеру, что ветки баньянов и тамариндов тянулись сводом над поверхностью воды.

— Что случилось? — спросил Барбассон, удивленный видом своего спутника.

— Спуститесь в каюту и остановите шлюпку! — отвечал шепотом последний.

Моряк выпустил руль, который он держал рукой, выйдя на палубу, и поспешил вниз исполнить приказание Сердара. Последний тем временем, пользуясь быстротой судна, поставил его параллельно берегу, но слегка наискось, чтобы удобнее было пристать, а затем в ту минуту, когда шлюпка собиралась остановиться, направил ее таким образом, чтобы она стояла левым бортом к берегу.

Последние содрогания легкого судна не прекратились еще, когда Сердар с карабином в руке прыгнул на берег, говоря Барбассону:

— Ждите меня и будьте готовы ехать по первому моему сигналу.

И, согнувшись вдвое, чтобы не зацепиться за низкие ветки, он проскользнул в лес.

II

Раненый. — Тота-ведда. — Открытие Нухурмура. — Таинственные подземелья. — Покинут на берегу. — Преследование на озере. — Ури! Ури! — Возвращение в подземелья.

МОРЯК ЕЩЕ НЕ УСПЕЛ ОПОМНИТЬСЯ ОТ удивления, как на недалеком расстоянии послышался выстрел, а вслед за ним крик боли и испуга.

— Ко мне! — послышался в ту же минуту голос Сердара.

Барбассон исполнил приказ и в несколько прыжков очутился возле Сердара.

Там, барахтаясь и испуская жалобные стоны, лежало на лесном мху тощее и безобразное существо с руками и ногами невероятной худобы, почти без мяса, на которых нервы и мускулы были натянуты, как сухожилия. Цвет его кожи был черный, как сажа, а пальцы на ногах, худые и длинные, были такие же подвижные, как и на руках, и загибались внутрь, как у обезьян. С первого взгляда его можно было принять за одну из них, если бы не довольно большая, курчавая голова и не отсутствие шерсти на всем его теле. Из раны в правом боку сочилась яркая пенистая кровь; это заставило Сердара думать, что пуля попала в легкое.

Бедное создание смотрело на него с выражением такого ужаса, который одержал, по-видимому, верх даже над его страданиями. Барбассон, взглянув на него, сначала ошибся относительно его происхождения.

— Ба-а! — воскликнул он довольно равнодушно. — Вы убили обезьяну! Бедному животному, черт возьми, недолго осталось жить.

— Вы ошибаетесь, Барбассон, — грустно отвечал ему Сердар, — это один из несчастных тота-ведд, живущих в здешних уединенных местах, где они скрываются от людей, которые относятся к ним более жестоко, чем дикие звери, и я тем более огорчен этим случаем, что это вполне безобидные существа. Но что делать? В нашем положении мы то и дело должны быть настороже; малейший недосмотр может погубить нас. Я принял его за шпиона этого проклятого Кишнайи, который, по словам Рамы-Модели, несколько дней уже шныряет по равнине.

— Вы тут не виноваты, Сердар.

— Я заметил какое-то странное движение среди листвы в то время, когда мы приближались к берегу озера, и подозрительность понудила меня найти причину этого движения; несчастный вместо того, чтобы скрыться среди листвы баньянов подальше от меня, как поступают обычно люди его племени, попробовал притаиться, чтобы не обратить на себя моего внимания, как настоящий шпион. От этого-то и произошло все зло.

— Вы говорите, что Кишнайя шныряет по окрестностям? — спросил Барбассон, которого новость эта взволновала больше раны туземца. — Вы не говорили нам об этом.

— К чему нарушать спокойствие Нана-Сахиба? Несчастный принц считает себя в безопасности в этих подземельях, да и времени всегда хватит, чтобы предупредить его, когда опасность станет более острой. Рама-Модели вернулся вчера вечером в Нухурмур.

— Знаю… его очередь была следить за равниной. Он утверждал, что не встретил ничего угрожающего нашему спокойствию.

— Он выполнял мой приказ. Вы знаете, что Нана, мужественный на поле битвы, дрожит, как лист, при одной мысли о возможности попасть в руки англичан. Я предупредил поэтому Нариндру и Раму, которые одни только могут выходить оттуда, так как наши враги не знают их, чтобы все, собранные ими известия они поверяли мне, — не потому, чтобы я хотел сделать из этого тайну от вас и Барнета, но из желания избавить принца от преждевременной и бесполезной тревоги. Смерть он сто раз предпочитает позорному выставлению напоказ, которое ему угрожает и которое лишит его престижа, — англичане это знают, — в глазах туземных народов.

— По мне так все равно! Убиваться из-за такого пустяка!

— Вы, мой милый Барбассон, не принц и не индус, вы не понимаете всей силы предрассудков у этого детски наивного и суеверного народа. Я говорил уже, что Рама предупредил меня о присутствии Кишнайи в Декане, но в этом нет ничего необыкновенного, потому что люди его касты живут среди отрогов этих гор, которые тянутся между Бомбеем и Эллором. Что мешает ему отправиться к ним? Приближается великая пуджа, праздник Кали, и он захотел присутствовать на кровавых и таинственных церемониях, которые всегда бывают в это время года. Успокойтесь, впрочем! Если даже он обыщет эти горы на протяжении всех семисот-восьмисот миль, начиная от Кумари до Гималаев, то и тогда еще останется довольно места для его поисков. Повторяю, опасаться мы можем только собственной неосторожности, ибо измена здесь немыслима. Нариндра и Рама пожертвуют жизнью по одному моему знаку, а что касается молодого Сами, то никакие самые жестокие пытки не вырвут у него ни единого слова.

— А так как сами мы не отдадимся им в руки, то я начинаю думать, что веревка, обещанная Барбассоном-отцом своему наследнику, еще не скручена…

— Мы, однако, болтаем с вами, — сказал Сердар с видом глубокого сожаления, — и не думаем помочь этому несчастному, который, быть может, смертельно ранен. Помогите мне, Барбассон! Перенесем его в шлюпку… день склоняется к вечеру и здесь становится слишком темно.

Оба нагнулись и общими усилиями подняли осторожно тота-ведду, который принялся стонать, употребляя отчаянные усилия, чтобы вырваться от них. Напрасно старался Сердар успокоить его ласковыми словами на разных местных наречиях — несчастный не знал ни одного из них. В конце концов он понял, однако, бесполезность своего сопротивления и подчинился беспрекословно, только изредка издавая глухие стоны, вырываемые у него неосторожными движениями, которые увеличивали его страдания.

Взобравшись в шлюпку, Сердар и его спутник осторожно положили свою ношу на палубу и поспешили отплыть дальше Из-под тени, бросаемой на воду деревьями, чтобы воспользоваться последними минутами дня. Сердар приказал снова остановиться и занялся осмотром раны тота-ведды; он осторожно обмыл ее свежей водой и к удовольствию своему увидел, что пуля, скользнувшая по ребру, сделала нечто вроде царапины, весьма неглубокой, поскольку бедняга состоял из кожи да костей; таким образом, не только жизнь его не была в опасности, но достаточно было нескольких часов, чтобы он стал на ноги.

Барбассон тем временем принес ящик с медикаментами; Сердар еще раз обмыл рану, на этот раз бальзамом, разведенным водой, и положил на нее компресс из той же смеси, а затем закрепил его бинтом. Туземец, умственные способности которого были чрезвычайно слабо развиты, не в состоянии был оценить уход, которым его окружали; самые фантастические мысли вертелись в этом примитивном мозгу, который под влиянием многовековых страданий, дошел до уровня обыкновенного животного. Но как только он почувствовал, что боль в его ране утихает, он успокоился и уже с меньшим ужасом смотрел на белых людей.

Кончив перевязку, Сердар уложил своего пациента на матрас, набитый водорослями, затем приготовил укрепляющий напиток из рома, сахара и воды и предложил ему. Удивленный тота-ведда взглянул на него нерешительно, не понимая, чего он хочет от него и принимаясь снова дрожать. Чтобы дать ему понять, что он должен делать с предлагаемым напитком. Сердар поднес к губам серебряный бокал и, отпив из него глоток, подал ему снова.

Бедный дикарь не заставил себя просить на этот раз, хотя все же попробовал напиток сначала с некоторым беспокойством, зато потом с жадностью поднес бокал к губам и выпил все одним залпом. Затем он взял руку Сердара, прижал ее несколько раз ко лбу в знак благодарности и зарыдал, как ребенок.

— Мне очень больно видеть такое наивное горе, — сказал Сердар своему спутнику; — я не могу не подумать при этом, до какого животного состояния может довести человека злоба ему подобных… Что нам с ним делать теперь?

— Не можем же мы тащить его с собой в Нухурмур? — сказал Барбассон.

— Ни одно существо в мире, — отвечал ему Сердар, — не должно знать тайны нашего убежища. Это недоступное место, которому нет подобного, быть может, на всем земном шаре, было открыто случайно нашим другом Рамой-Модели, заклинателем пантер. Эта история стоит того, чтобы ее рассказать, если только вы не слышали уже ее от него самого.

— Вы забываете, Сердар, что в течение всей войны за независимость я управлял вашей шхуной «Диана», которая ждет меня теперь в порту Гоа. Бедная «Диана», увижу ли я ее когда-нибудь? Затем я был с вами во время осады Дели, где я командовал артиллерийским отрядом в крепости, а потому почти не имел случая видеть Раму. Со времени нашего приезда сюда я постоянно нахожусь на борту «Эдуарда-Мэри» и не мог ни часочка поболтать с заклинателем.

— Он мог бы рассказать это в нескольких словах, если бы только вспомнил; эта история так же коротка, как и трогательна. Однажды, когда Рама вместе со своим отцом охотился на этих вершинах за пантерами, он спустился и полетел через край пропасти, стены которой были почти вертикальны, но, к счастью оказались сплошь покрытыми кустарниками, достаточно крепкими, чтобы выдержать тяжесть его тела. Он инстинктивно схватился за один из них, но уже на расстоянии двадцати метров от верхнего края. Прежде всего Рама крикнул своему отцу, чтобы успокоить его, затем попробовал, держась руками за ветки, взобраться наверх, но напрасно; он мог ухватить их только за концы, они были слишком хрупки, чтобы довериться им. Гораздо проще ему было бы спуститься, перевешиваясь с одного куста на другой и держась рукой за ствол у самого корня, т. е. за самую прочную часть кустарника. Поскольку другого пути спасения ему не оставалось, он, уведомив об этом отца, склонился над пропастью и, задыхаясь от волнения, начал опасный спуск. К счастью, Рама встречал на своем пути целые группы пальм и молодых бамбуков, которые так близко стояли друг от друга, что ему удалось наконец добраться до дна после того, как он раз двадцать едва не сломал себе шею. Он думал, что теперь спасен, когда перед ним возникло новое затруднение: он находился на дне обширной воронки в форме конуса, самую широкую часть которой представляла почва, до которой он добрался благодаря своей смелости и ловкости. Напрасно ходил он крутом — стена со всех сторон подымалась на высоту двухсот или двухсот пятидесяти метров, образуя с дном довольно острый угол; чтобы выйти из этой тюрьмы, где вместо крыши виднелось небо, ему нужно было подняться по такой же стене, по какой он спустился. Это то самое место, которое находится в конце подземелий и названо нами колодцем Нухурмура.

— Я так и думал.

— Вы понимаете остальное, потому что мы каждый день проходим тот лабиринт. Маленький ручеек, протекавший на дне этой огромной пропасти, терялся под одной из скал и, казалось, направлялся в самые недра земли. Рама-Модели не побоялся растянуться на дне ручья, который был, к счастью, неглубок, и в таком положении стал ползти под скалой, придерживаясь извилин ручейка. Так прополз он метров около пятидесяти, когда почувствовал, что туннель над ним становится выше, и очутился наконец среди целого ряда обширных пещер, откуда он, несмотря на все свое мужество, мог и не выйти. Только на второй день своего подземного заключения, чуть не умирая от голода и усталости, заметил он вдали луч света, который послужил ему проводником и дал возможность дойти до конца другого прохода, выходившего на озеро.

— Так вы, значит, эти два туннеля, — один из колодца Нухурмура, другой со стороны озера, — расширили, чтобы легче было проходить по ним, и устроили там убежище для себя и Нана-Сахиба?..

— Совершенно верно, мой милый Барбассон! И как вам уже известно, мы закрыли с помощью камня, вращающегося на стержне, единственный вход со стороны озера, который легко мог кто-нибудь увидеть, несмотря на густую растительность, прикрывающую его. Нам никак нельзя открыть тайну нашего убежища этому туземцу; он может заметить его и затем, из-за отсутствия сообразительности, поддаться на подарки и обещания хитрого Кишнайи, если тот проследит за нами вплоть до этих гор. А это вполне может случиться, так как во избежание этого нужно, чтобы никто из нас не выходил из подземелий Нухурмура.

— Они так великолепны, Сердар, что в них можно жить до конца своих дней. Вы ведь и сад устроили там?

— Да… а между тем, судя по наружному виду, ни за что не скажешь, что дно этой пропасти занимает поверхность в двадцать тысяч квадратных метров. Еще задолго до подавления восстания, когда Хейвлок шел на Дели и полное поражение было вопросом только одного месяца, я думал уже об этом убежище, о котором мне сказал Рама-Модели, как о месте, весьма пригодном для Нана-Сахиба и тех из наших товарищей, которые останутся нам верными. Я поручил тогда же нашему заклинателю пантер перевезти туда с помощью Ауджали всякую утварь и припасы; он так хорошо исполнил все мои приказания, что мы можем жить там роскошно и в полном изобилии в течение нескольких лет. Чтобы там ни было, но ввиду того, что на наши следы могут напасть совершенно случайно во время охоты в горах или рыбной ловли в озере, — две несчастные страсти, от которых невозможно отучить Барнета, — нельзя ни под каким видом и ни единой душе открывать тайну нашей крепости.

— Я с вами согласен, Сердар! Но я возвращаюсь к вопросу, поставленному вами в начале этого разговора. Что мы сделаем с этим беднягой?

— Мы можем сделать только одно, тем более, что я совершенно успокоился относительно последствий его раны. Я уверен, что она зарубцуется самое большее дня через три-четыре. Мы высадим его на том месте, где он находился, когда я выстрелил в него, и он сам найдет свое жилье.

Приняв это решение, Сердар пощупал пульс раненого и нашел его спокойным. На борту хранилась провизия, и Сердар решил накормить туземца, чтобы подкрепить его силы; он употребил тот же способ, как и ранее для напитка и прежде чем предложить ему кушанье, сам отведал его. Туземец в ту же минуту набросился на то, что ему предлагали, и принялся пожирать с жадностью, выражая при этом на своем языке явные признаки удовольствия. Барбассон не мог удержаться, чтобы не сказать:

— Нет, право, мы сделали доброе дело… Бедняга, черт возьми, умирал с голоду.

Шлюпку направили к берегу и сделали знак тота-ведде прыгнуть на землю, но бедняга, по-видимому не понимал, тогда они без всякой церемонии взяли его и положили на траву, потому что им некогда было тратить время на бесполезную мимику. Думая, что теперь отделались от него, Сердар со спутником поспешили отчалить от берега, но не отплыли они и десяти метров, как услышали шум тела, нырнувшего в воду, и невольно обернулись. Каково же было их удивление, когда они увидели над водой голову тота-ведды, который плыл, стараясь догнать их!

Ночь быстро последовала за днем, как это всегда бывает под тропиками, где почти нет сумерек, а потому несмотря на небольшое расстояние, разделявшее их, туземец казался обоим французам маленькой черной точкой на поверхности воды.

— Надо ускорить ход! — сказал Сердар. — Когда он потеряет нас из виду, он вынужден будет вернуться на землю.

Барбассон ускорил ход, и шлюпка понеслась по спокойным водам озера, но в ту же минуту до слуха Сердара донеслись жалобные крики.

— У него может открыться кровотечение из раны; в воде оно бывает еще сильнее; несчастный потеряет силы и утонет, — сказал Сердар, как бы говоря сам с собой.

Затем под влиянием невыразимой жалости он воскликнул:

— Я не могу допустить, чтобы человек этот умер таким образом.

Крики усиливались и голос становился все более жалобным и похожим на голос плачущего ребенка.

Сердар колебался… на карте стояли такие важные интересы, что он не считал себя вправе подвергать их опасности ради жизни этого несчастного дикаря. Но тут у него в голове блеснула мысль и положила конец всем его колебаниям.

— Что ж, — сказал он себе, — можно попытаться. Спасем его сначала, а там увидим.

И, наклонившись к люку, он крикнул:

— Задний ход, Барбассон! Я не хочу, чтобы на совести у меня оставалась смерть этого несчастного.

Провансалец, служивший несколько лет на государственной службе, выучился образцовой дисциплине, которая ставит французских моряков на первое место во всем мире. Он всегда повиновался и только потом высказывался, если находил нужным сделать какое-нибудь замечание. Шлюпка слегка задрожала и с минуту казалось, будто в ней происходит борьба между выработанной скоростью и движением в противоположную сторону, но в следующую за этим минуту она уже с прежней скоростью неслась по направлению к берегу. Прислушиваясь к жалобным крикам, Сердар по направлению звука понял, что шлюпка теперь в том районе озера, где находился туземец.

— Слабее, Барбассон, слабее! — сказал он. И шлюпка, сразу изменив ход, медленно заскользила по воде.

Крики прекратились… Ночная тьма была столь непроницаема, что положительно ничего нельзя было видеть вокруг себя.

— У него, вероятно, иссякли все силы, бормотал Сердар с искренним огорчением. — Бедняга! Мы сделали все, что могли.

Не успел он произнести эти слова, как шлюпка ощутила легкий толчок и черная масса, одним прыжком выскочившая из воды, упала вдруг на палубу. Это был тота-ведда; туземец молчал, видя, что к нему спешат на помощь. Он мог бы провести всю ночь в воде, несмотря на свою рану. То, что люди его племени потеряли в своем умственном развитии, восполнилось их необычайным физическим развитием: привыкшие жить в чаще лесов и двигаться среди глубокой тьмы, они видят ночью почти так же хорошо, как и днем, и положительно не знают усталости; они перегоняют самых быстрых животных; некоторые видели, как они перебирались вплавь через морские заливы в пятнадцать-двадцать миль и плыли два дня, направляясь к прибрежным островам, чтобы отыскать себе там убежище среди гор, которые синеватой линией выделялись вдали на горизонте.

Тота-ведда, очутившись в шлюпке, тотчас же бросился к ногам Сердара и, подымая поочередно одну его ногу за другой, ставил их себе на голову в знак почтения и подчинения; затем, ударяя себя в грудь, он горловым голосом произнес в несколько приемов: Ури! Ури!

В эту минуту луна, вырвавшись из чащи лесов, покрывавших верхушки гор, залила всю поверхность озера серебристым светом. В Индии луна светит настолько ярко, что туземцы называют период, когда спутница нашей Земли достигает полнолуния, «лунными днями».

— Ури! Ури! — продолжал тота-ведда, снова повергаясь ниц перед Сердаром.

— Что он там говорит? — сказал Барбассон, вышедший в эту минуту на палубу.

— На тамильском наречии, на котором говорят у подошвы этих гор, «ури» означает «собака», — отвечал Сердар. — Нет ничего особенного, если он запомнил это слово и, вероятно, хочет дать нам понять, что он будет нам предан, как собака; с другой же стороны он, быть может, хочет сказать нам, как его зовут. Будь здесь Рама-Модели, он объяснил бы нам все это; он провел свое детство здесь в этих горах и говорит на языке этих бедных людей так же хорошо, как и они сами… Пора, однако, возвращаться домой; в Нухурмуре, вероятно, беспокоятся, мы никогда еще…

Он не докончил начатой им мысли; меланхолический и пронзительный звук рога нарушил ночную тишину, и его жалобные нотки три раза скользнули по водам озера, принесенные легким ветерком, который в этих обширных долинах дует каждый вечер после захода солнца, когда в раскаленной атмосфере восстанавливается равновесие воздушных течений.

— Это Рама зовет нас, — сказал Сердар. — Вперед, Барбассон, и поскорее. Нам достаточно и двадцати минут, чтобы пролететь шесть миль, отделяющих нас от друзей.

— А тота-ведда? — спросил Барбассон.

— Я беру его на себя.

— All right, как говорит Барнет, — отвечал моряк.

И шлюпка снова понеслась по волнам. Туземец заснул, скорчившись в уголке. Менее чем через полчаса вдали показался противоположный берег озера. Сердар, который не мог отвечать на сигнал, посланный ему из Нухурмура, потому что ветер дул ему навстречу, взял теперь в каюте висевший там буйволовый рог и извлек из него три звучных ноты, которые друг за другом и с различными изменениями разнеслись эхом по долинам.

— Теперь, когда мы предупредили наших товарищей, — сказал он своему спутнику, — остановитесь на минуту и помогите мне. Я должен принять небольшую предосторожность, чтобы этот туземец никогда не смог открыть тайны нашего убежища.

— Я не любопытен, — отвечал моряк, — это наше семейное качество, но клянусь бородой всех Барбассонов — прошлых, настоящих и будущих, поскольку предполагаю, что эта знаменитая ветвь не угаснет со мной, — я все же с нетерпением жду, что вы сделаете, чтобы скрыть вход в подземелье от этого «комка сажи».

Сердар не мог удержаться от смеха, выслушав эту тираду, прелесть которой усиливалась акцентом, от которого наш марселец никак не мог отделаться.

— Очень просто, — отвечал он, — я употреблю тот же способ, который так успешно заставил его есть; он, как ребенок, подчинится всему, что мы ему скажем. Одолжите мне свою голову, Барбассон!

— Обещаете отдать мне ее обратно?

— В полной сохранности.

— Получайте же! Это самое драгоценное, что я имею в этом мире, хотя Барбассон-отец всегда утверждал, что Бог забыл наполнить ее мозгами.

— Я сделаю вид, что завязываю вам глаза, и уверен, что тота безропотно позволит сделать и себе то же самое.

— Вот об этом я не смог бы догадаться. А как это просто! Как и все гениальные мысли, Сердар! Но я всегда говорил, что в вашем мизинце гораздо больше ума, чем у всех нас вместе взятых.

Хохоча от души над многословием своего спутника, Сердар приступил к исполнению своего проекта, который удался вполне. Разбуженный тота с любопытством следил за тем, что он делает с Барбассоном, и позволил завязать себе глаза, нисколько не сопротивляясь.

В ту минуту, когда шлюпка пристала к берегу, авантюристов приветствовали Рама-Модели и Сами, которые с самого захода солнца с тревогой ждали их возвращения. Рама собирался уже рассказать своему другу о тревоживших его заботах, но слова замерли у него на губах, когда он увидел третье незнакомое ему лицо; удивленный таким сюрпризом, он не мог определить, к какой касте принадлежит неведомое существо.

— Это несчастный тота-ведда, которого я ранил, приняв его за шпиона, — поспешил Сердар, предупреждая его вопросы. — Я все подробно расскажу тебе потом; помоги мне сначала провести его в подземелье. Я завязал ему глаза, чтобы он не догадался, куда мы привели его.

Влияние Сердара на всех окружающих было так велико, что Рама-Модели не позволил себе сделать ни малейшего замечания. Он взял одну руку Тоты, тогда как друг его взял другую, чтобы помешать ему снять повязку, и оба вынесли его из шлюпки. Несчастный туземец снова принялся дрожать всем телом.

— Скажи ему, что ему незачем бояться нас, — сказал Сердар, обращаясь к Раме.

— Не знаю, поймет ли он меня, — отвечал последний, — некоторые из этих дикарей, заброшенные своими родителями с детства, доходят до такого состояния, что только кричат и от радости, и от горя, и от удивления и не в состоянии запомнить те выражения, из которых состоит язык их братьев, хотя и в нем всего только тридцать слов, не более.

Заклинатель пантер был прав; он никак не мог добиться, чтобы тота-ведда его понял. Несчастный был, вероятно, покинут матерью с самого раннего детства, и совершенно непонятно, каким образом он мог существовать среди всякого рода окружающих его опасностей.

В нескольких шагах от озера среди чащи пальм, бамбуков и гуайявы находился целый ряд утесов, нагроможденных друг на друга и доходящих до пятидесяти-шестидесяти метров высоты. Сердар притронулся к одному из них, и часть его тотчас же повернулась, открывая вход, устроенный самой природой и только с одной стороны несколько расширенный рукой человека. Маленький отряд спустя минуту скрылся внутри этого входа; Сами толкнул камень, закрывавший вход, и он принял свое прежнее положение, так естественно прикрывавшее отверстие, что даже самый опытный глаз не мог бы ничего заметить.

Снаружи оставался один только Барбассон, который должен был по своему обыкновению отвезти шлюпку в небольшой залив наподобие гавани, хорошо скрытый за ветвями деревьев, густо переплетенных лианами и ползучими растениями и образующих нечто вроде свода, где она была скрыта от всякого нескромного взгляда.

Пройдя двадцать метров среди полной темноты, Сердар и его спутники повернули вправо и очутились в обширном гроте, великолепно освещенном старой индийской лампой из массивного серебра с шестью рожками, которая висела под потолком пещеры, прикрепленная к нему посредством металлической цепи.

Сердар говорил правду, рассказывая Барбассону, что он еще несколько месяцев назад приготовил это убежище для последнего наследника древней империи Великих Моголов. Весь пол был устлан мягкими коврами из Кашмира и Непала, а вдоль стен, покрытых шелковой бенгальской материей, затканной серебром и золотом, стояли широкие роскошные диваны с подушками всевозможной формы и величины. Мебель и разные вещи, дорогие Нана-Сахибу по воспоминаниям, были перенесены сюда из его дворца в Биджапуре, в Декане, который находился всего в пятидесяти милях от Нухурмура. Благодаря почти полному уединению этой местности, совершенно опустошенной последними войнами маратхов, верный Нариндра и Рама-Модели, переодетые разносчиками, могли в несколько приемов перевезти эти вещи на спине слона, прикрыв их парусиной.

Вот почему принц, очутившись в этом месте после своего побега, полного треволнений, не верил своим глазам, увидев себя в роскошном помещении, напоминающем одно из помещений его дворца. Целый ряд других гротов, обставленных более скромно, были заняты спутниками изгнанного принца. Отсюда через коридор, расширенный беглецами, можно было пройти в глубокую долину с отвесными стенами, которую Рама-Модели открыл с опасностью жизни и которую назвали колодцем Нухурмура.

Нана-Сахиб жил здесь уже почти шесть месяцев с небольшим числом людей, оставшихся ему верными, а англичане до сих пор еще не могли напасть на его след.

Но напрасно долина была превращена в прелестный сад, напрасно принц был окружен здесь всем, чего только желал, напрасно спутники, полные уважения к его несчастью, обращались к нему, как к царственному лицу, — жизнь, которую он вел в подземельях Нухурмура, так тяготила его, что он готов был отдать все спасенное им золото и драгоценные камни, чтобы вести свободную жизнь самого последнего из кули, ибо свобода есть первое благо в жизни, хотя ее ценят только тогда, когда потеряют. С некоторого времени он жил только одной надеждой: Сердар обещал ему отправиться на «Диане» вместе с Барбассоном на поиски какого-нибудь пустынного острова среди бесчисленных групп островов в Зондском проливе и на Тихом океане, куда все они собирались переселиться вместе с ним, вдали от мстительной Англии. С этого дня он то и дело побуждал его к исполнению своего обещания; но Сердар не хотел отправляться в такое далекое путешествие раньше, чем будет уверен в том, что утомленные войной англичане и целая армия их шпионов прекратят всякое преследование. В настоящее же время нечего было и думать о том, чтобы не только Нана-Сахиб, но и еще более Сердар, который своими подвигами прославился по всей Индии, покинули это убежище, не рискуя быть немедленно узнанными и преданными в руки врагов.

III

Нана-Сахиб и Сердар. — Серьезный разговор. — Жизнь Барнета в Нухурмуре. — Барбасон-Орест и Барнет-Пилад. — Честолюбивые планы. — Слава Барнета не дает спать обоим друзьям — Отсутствие Нариндры. — Грустные мысли. — Барбассон-лингвист.

В ТУ МИНУТУ, КОГДА СЕРДАР ВХОДИЛ В ГРОТ, Нана-Сахиб сидел на диване и курил свой гука; шум шагов вывел его из глубокой задумчивости, и он бросился к входившему.

— Как я рад твоему возвращению, Сахиб! — принц никогда не звал его иначе, — ты запоздал сегодня, и я боялся, не случилось ли с тобой какого-нибудь несчастья.