/ Language: Русский / Genre:sci_history,nonf_publicism,

Век надежд и разочарований или Фантасмагория лжи

Марк Аврутин


Марк Аврутин

Век надежд и разочарований, или Фантасмагория лжи

Во-первых, почему «вместо»? Потому что здесь я попытаюсь вкратце, конспективно, без обоснований, без аргументов изложить, не стараясь убедить, свой взгляд на недавнее прошлое, на настоящее, попробую спрогнозировать будущее.

Во-вторых, почему только «недавнее прошлое», и какими оно ограничено рамками? Начну с ответа на вторую половину вопроса. Ограничено оно рамками 20 столетия, которое воспринимается не столько, во всяком случае, не только опосредованно, т. е. из книг, документов, как все другие исторические эпохи, но ещё и через призму личных переживаний, воспоминаний, как собственных, так и людей самых близких, с которыми прожил жизнь.

Теперь о главном. Каждому человеку, кроме работы в своей профессии, приходится периодически выбирать вместе с судьбой страны и свою собственную. Чтобы сделать этот выбор правильным, человеку необходимы собственная позиция, представления о прошлом и настоящем, ощущение основных тенденций развития общества и многое другое. Изложенное в этой книге, наверное, превосходит потребности среднестатистического избирателя. Превосходит, возможно, из-за повышенного интереса к рассматриваемым проблемам. Но не более того. То есть, эта книга не претендует ни в коей мере быть отнесённой к «исследованиям новейшей истории»; не содержит она и претензий на построение каких-то новых философских систем. Она остаётся «частным мнением» частного человека.

Поскольку в этом разделе изложена вся концепция целиком, читатель, которому она покажется несовместимой с собственными взглядами, принципами, короче, неприемлемой для него, сможет этим «предисловием» ограничиться. Тот же, кому она покажется спорной или даже интересной, сможет в следующих её частях найти более подробное, или более глубокое, или более обоснованное изложение затронутых вопросов.

* * *

Последние 500 лет привили россиянам любовь к сильной центральной власти. Впрочем, вполне может быть и наоборот: именно благодаря этой любви, в России власть менялась по форме, оставаясь централизованной по сути — великокняжество, монархия, диктатура, президентство. В те короткие исторические промежутки, когда Россия лишалась сильной центральной власти, начиналась смута. Так было всегда — и в далёком, и в недавнем прошлом.

Первое российское президентство вынуждено было поддерживать демократический фасад власти. По своему же внутреннему содержанию власть та была далека от истинной демократии. Но, тем не менее, Ельцин хотя бы в начале своего президентства чувствовал себя заложником демократов, сделавших его своим лидером. Кроме того, он сам на себя, как бы, возложил миссию борьбы с коммунистами — декоммунизации России. Однако делал он это всё крайне непоследовательно. Да и не могло быть иначе. Разве можно было подготовиться к такой деятельности, работая в обкомах, ЦК, Политбюро КПСС. Не мог он со сталинской беспощадностью расправиться со своими вчерашними товарищами по партии, хотя и товарищами их уже не считал после октябрьского (1987 г.) пленума ЦК и 19 партконференции, но и подняться до осознания преступности компартии он тоже был не в состоянии.

Принято считать, что Хрущёв провёл десталинизацию, а Ельцин — десоветизацию. Первое ошибочно в плане приписываемых Хрущёву мотивов: будто бы не давала ему покоя совесть; мучился он оттого, что был активным проводником сталинских мероприятий по чистке, а фактически, обновлению партии в 37–38 годах. Не совесть им двигала, а страх. Страх, что осуществит кто-нибудь задуманную ещё Сталиным, очередную чистку. Второе ошибочно по существу: Ельцин лишь участвовал в заключительном акте подготовленной Горбачёвым десоветизации. Ельцин же выдвинулся, получил поддержку масс как борец с партаппаратом.

Если считать события августа 1991 года революцией, то какой? Буржуазной? — В довершение февральской революции 1917 года? — Исходя из того, что её результатом стала приватизация, узаконившая частную собственность, её можно было бы назвать буржуазной. Однако, ведь к власти-то пришла совсем не буржуазия, которую просто физически извели за много десятилетий до того, а новая ещё только-только зарождалась (существовала, правда, подпольная…). Всё-таки правильней было бы считать её народной антикоммунистической. Но народ от неё тоже не столько получил, сколько потерял: сбережения, работу, социальный статус и многое другое. Декоммунизации, подобно денацификации в Германии тоже не произошло. Короче говоря, и эта последняя в 20 столетии российская революция оказалась незавершенной, так же, как три предыдущих.

И в начале 90-х годов, и десятилетием позже ни тогдашний лидер нации Ельцин, ни подавляющая часть народа не готовы были признать Ленина преступником № 1, а стало быть и партию, им созданную, преступной. Скорее внесли бы останки Сталина в Мавзолей, чем выкинули бы оттуда мумию Ленина.

Начать список преступлений Ленина следовало бы с раскола партии российских социал-демократов на большевиков и меньшевиков. Однако в том расколе ещё большой беды не было. Трагедией стал раскол российского общества, гражданская война после захвата власти большевиками.

После февральской революции 1917 г., после самоотречения Николая II и правые, и левые (умеренные) стремились всеми силами избежать подобного раскола, донести Россию осторожно, словно хрустальный сосуд, до учредительного собрания, на котором надеялись достигнуть, как сейчас принято говорить, консенсуса. Вероятнее всего эти надежды оказались бы несбыточными и, тем не менее, все были озабочены, на всех лежало бремя ответственности, кроме большевиков, в первую очередь, Ленина. Самые ближайшие сподвижники, которые не только всегда во всём поддерживали, но и прожившие с ним, можно сказать, бок о бок все годы эмиграции, выступили, как известно, против захвата власти. Но Ленин был одержим жаждой власти. Чувству ответственности за судьбу России противопоставляется принцип: «Ввяжемся, а там видно будет». Ввязались и что же? — Гражданская война, «Военный коммунизм», голод начала 20-х годов, в отдельных районах — смертельный.

Итак, гражданская война на совести Ленина, так же как Отечественная — на совести Сталина, так же как третья мировая могла бы оказаться на совести Хрущёва. Однако о Сталине и Хрущёве потом, а пока закончим с Лениным. Благодаря гибкости его ума, политику военного коммунизма сменил НЭП, что, безусловно, является смягчающим обстоятельством. Продолжение политики военного коммунизма загубило бы страну окончательно. А так дали отдышаться, восстановить силы и даже «обрасти» жирком. А затем «схватили за глотку» и сдавили ещё сильней. Раскулачивание, коллективизация и голод в первой половине 30-х ещё более страшный, чем в начале 20-х. К тому же голод возник не столько в результате коллективизации, как принято считать, а был спровоцирован в качестве средства коллективизации. Крестьянина, только со сломленной в результате небывалого голода волей, когда стали массовыми случаи каннибализма, удалось «загнать» в колхозы.

Странно, но вот уже на протяжении почти столетия самое страшное время продолжают называть коммунизмом, хотя и военным, но всё же… Значит, глубоко в подсознании людей правильно стало ассоциироваться самое страшное с коммунизмом. Уничтожили эксплуататоров, стало быть, по Марксу и эксплуатацию тоже, получили гражданскую войну и голод. Всё это осознал и прекрасно ещё в 20-х годах описал А. Платонов в «Чевенгуре» (с которым дали возможность ознакомиться лишь спустя полстолетия). Но понял это вроде бы и Ленин и, возможно, отказался бы от дальнейшего строительства социализма, ведущего непременно к голодному коммунизму. Вполне возможно, ведь сказал же он по поводу НЭПа: «Это всерьёз и надолго». Но, к сожалению, всё это в сослагательном наклонении. А спровоцированная гражданская война — это исторический факт. Даже Гитлер не довёл Германию до гражданской войны, наоборот, он сплотил нацию (или большую её часть).

Итак, Ленин закончил на НЭПе, хотя в заслугу ему всё-таки ставится Великая Октябрьская революция. Но Сталин продолжил не развитие НЭПа, а строительства социализма такого, каким он только и мог быть, т. е. ни в чём не похожего на то, что принято было называть капитализмом.

При этом всё было проникнуто корыстным циничным расчётом и никакой романтики — время революционной романтики кончилось. Кончили и с революционерами-романтиками, чтобы не были они обузой. Для осуществления грандиозной идеи построения социализма на одной шестой территории планеты, а затем его распространении на оставшуюся часть, необходима была могущественная власть. Для обеспечения этого могущества нужно было создать военную промышленность. Это требовало проведения индустриализации. При отсутствии иностранных кредитов и займов (после отказа перенять долги царского правительства) единственным источником валютных поступлений могла стать продажа хлеба. Поэтому начали с коллективизации, превратив крестьянина, т. е. по природе своей хозяина, в отличие от рабочего, в государственного батрака, крепостного, отрабатывающего барщину бесплатно, за право после работы в колхозе работать на приусадебном участке, чтобы не умереть с голоду.

Как бы то ни было, но приходится признать, что за десять с небольшим лет поставленная цель была достигнута, т. е. могущественная власть была создана. Несмотря на то, что в результате превентивного удара, нанесённого гитлеровскими войсками, этому могуществу был причинён страшный урон, в кратчайшие сроки удалось «зализать» раны, проведя тотальную мобилизацию, запустив в работу эвакуированные заводы «прямо с фундамента», заставив людей (в массе своей подростков 13–14 лет) работать зачастую без крыши и стен, т. е. благодаря всё той же беспредельной жестокости.

Поэтому высказывание президента новой России о том, что народ одержал победу в той войне с именем Сталина на устах — это желание «потрафить» ветеранам, а, может быть, хуже — недомыслие, заблуждение. Имя Сталина не сходило с уст политработников и в первые месяцы войны, когда в плену оказались миллионы. А вот, когда был издан приказ Сталина «Сдавшегося в плен считать изменником Родины», когда были созданы СМЕРШ и заградотряды, ситуация в корне изменилась. Поэтому дело не в магической силе имени Сталина, а опять же в могуществе и беспредельной жестокости созданной им власти, не ведавшей жалости к людям. В первую очередь благодаря этому качеству, т. е. полному отсутствию жалости, возвеличил Сталин своего первого полководца — Жукова.

Кончилась война и жестокость, которая во время войны, как бы, распределилась между своими и врагами, целиком обрушилась на своих (хотя деление на своих и чужих весьма относительно). Ещё в конце войны была проведена депортация народов Крыма и Северного Кавказа (мусульман). За годы войны усилился антисемитизм под влиянием антиеврейской политики Гитлера. Сталин решил воспользоваться подготовленной «почвой» и начал серию процессов той же направленности: дело безродных космополитов; дело врачей. Планировалась ещё тотальная высылка евреев из центральных районов страны в глубь Сибири. Всё должно было завершиться ещё одной чисткой и опять сменой состава партии.

Внезапная смерть Сталина (естественная, как было тогда официально объявлено, или вынужденная, т. е. убийство, как считают те, которым во всём мерещится заговор евреев) помешала осуществлению этих планов. Хрущёв же, человек более эмоциональный, чем интеллектуальный, которого просто не могла не напугать чудовищность этих планов, решил раз и навсегда устранить даже мысль о возможности доведения этого плана до конца, т. е. до смены состава партии.

Он надеялся ограничиться закрытым, т. е. в рамках партии, проведением десталинизации. Однако информация об этом вышла не только за рамки партийных организаций, но и за границы Советского Союза. Впрочем, антикоммунистические выступления в ГДР и Польше произошли тут же после смерти Сталина, о чём мы в Советском Союзе смогли узнать лишь гораздо позже. Таким образом, Хрущёв «выбил» из системы один из её важнейших рычагов — страшную своей беспощадностью и могуществом жестокость, перед которой человек оказался практически бессилен, был раздавлен.

Вслед за этим началось возрождение инакомыслия: шестидесятники, диссиденты, правозащитники, неодиссиденты, наконец, инсургенты (хотя и единицы). Но партийный аппарат длительное время оставался «здоровым», не поражённым этой «бациллой», даже внедрил новый, внешне менее жестокий метод борьбы в виде принудительного психиатрического лечения.

Шли годы, менялись и уходили в небытие Генсеки. Пришёл новый относительно молодой Генсек, к тому же с университетским образованием (впервые после Ленина, но тот заканчивал экстерном и не Московский, а Казанский), и началась перестройка, а с ней проникло инакомыслие в лице Ельцина и в высший эшелон власти. Аппарат мгновенно осознал опасность, грозившую и ему, и всей социалистической системе, начал травлю Ельцина. Но сменились за 30 лет не только Генсеки, выросло новое поколение, не испытавшее на себе той беспощадной сталинской жестокости, и оно проявило мужество и бесстрашие. Ельцину была оказана беспрецедентная всенародная поддержка, сломившая, преодолевшая все «козни» аппарата. Ничто не могло уже устрашить народ. Каждое действие властей лишь «подливало масло в огонь».

Рухнул Советский Союз, в постсоветской России началось возрождение того процесса, который был не формально, но фактически, прерван войной 1914 года. Таким образом, проведя приватизацию в конце 1992 года, в 1993 году вернулись к 1913 году, потеряв 80 лет и более ста миллионов человек.

Век, в котором выпало жить моему поколению и поколению наших родителей, кто-то считает героическим, полным великих свершений, событий, оставивших неизгладимый след в истории человечества. Другим он представляется веком разочарований. И кто же прав? Или у каждого своя правда? Но последнее означает признание права на существование двух правд об одних и тех же событиях. Такая точка зрения для меня не приемлема. Из двух правд — одна должна предстать ложью. Рассмотрим ещё раз события 20 века под этим углом зрения.

Первое десятилетие 20 века: преодолены последствия поражения в русско-японской войне; всплеск революционного насилия и террора почти сведён на нет; столыпинская реформа начала давать положительные результаты; в России интеллектуальный взрыв, принятый многими за начало эпохи русского возрождения. К сожалению «эпоха» оказалась очень короткой. Первая мировая война; революция; падение монархии; октябрьский переворот, переросший в гражданскую войну. Война свела на нет всё, что было достигнуто Россией за 200 послепетровских лет, обезглавив общество, отбросила его в эпоху дикого варварства, поставила на грань вымирания.

Однако погибнуть обществу не дали. Вселили в него надежду под названием НЭП. Но вскоре это время надежд было прервано — началась коллективизация, за ней индустриализация. Возрождение подневольного труда, возобновление массовой селекции общества, точнее просто населения, ибо общество уже было разрушено.

Как не странно, именно начавшаяся война, названная Великой Отечественной, вселила вновь надежду на коренные изменения в жизни народа после победы. Народ, защитивший советскую власть, спасая Отечество, рассчитывал на то, что в ответ советская власть проявит великодушие к своему народу. Всех, активно веривших в это, ждало не просто разочарование, но разочарование в ГУЛАГе. Не дали народу отогреться душой, вдоволь оплакать миллионы погибших. Только закончилась «горячая» война, началась «холодная» с собственным народом и со вчерашними союзниками, которая была прервана смертью Сталина.

Хрущёвская «оттепель» опять вселила надежды, особенно надежду на покаяние. Никакого покаяния, конечно, не было. Как всегда нашли, кого принести в жертву: на сей раз ими же самими созданное земное божество. Даже названию придали религиозный смысл — «культ личности Сталина».

Вскоре и сам Хрущёв «прозрел» и пожалел о том, что пошёл на уступки неблагодарному народу, и начал «завинчивать гайки». Те, которые его сместили, потихоньку взялись отмывать от грязи брошенный под ноги народу культ Сталина. Затянувшаяся «слякоть», когда не было ни холодно, ни жарко, «учёными» прозванная периодом «застоя», сменилась горбачёвской перестройкой.

Наступила опять пора надежд, да ещё каких! И чем же закончилось на этот раз? — Как всегда, разочарованием. Когда наступило это разочарование? — То ли тут же после августовских событий 1991 года, то ли позднее, когда обесценились у людей все сбережения советского времени. Разочарование от ваучерной приватизации наступило гораздо позже, спустя несколько лет после её проведения. И конечно же, причиной для разочарований стало принятое Думой и подписанное Ельциным в феврале 1994 года постановление об амнистии руководителе переворота 1991 и путчистов 1993 годов. Амнистия без суда — значит, и без общественного осуждения и осуждения коммунистического режима означала предоставление коммунистам всех политических прав без каких-либо ограничений, т. е. фактически отказ от декоммунизации. А затем были «чёрный вторник» 1994 года, начало первой чеченской войны; угроза коммунистического реванша и ещё много всего другого.

Надежды, ожидания чего-то хорошего, разочарования оттого, что всё осталось по-прежнему или даже часто становилось хуже — всё это обычные атрибуты простой человеческой жизни. И 20-й век, будучи рассматриваемым отстранённо, через призму столетий, может быть, покажется в далёком будущем какому-нибудь историку-исследователю эпохи индустриализма насыщенным такими важными для истории событиями, как войны, революции, крушения монархий, заговоры, перевороты и прочее.

Для человека же, большая часть жизни которого прошла в 20 веке, отдалившегося от него (т. е. от века 20-го) всего лишь на несколько лет, главная его особенность видится в другом. Если из только что признанной обычной схемы — желания, надежды, ожидания, разочарования — устранить разочарования и заодно ликвидировать их носителей, а все желания и надежды посчитать уже сбывшимися, то, как раз и возникнет та ситуация, наличие которой и стало той главной особенностью 20-го века. Мы её назвали фантасмагорией лжи.

Ложь существовала всегда и при всех режимах, и вряд ли стоило бы затевать написание «трактата» о лжи, тем более что существуют и книги о жизни «во лжи», и, наоборот, призывы «жить не по лжи». Но здесь речь пойдёт не о простой лжи, т. е. о лжи, которая создаётся с целью искажения правды, что предполагает, по крайней мере, знание правды. Фантасмагория лжи — это совершенно иное состояние лжи. Другой по качеству стала и сама ложь. Возможно, наслоение лжи, усиление её концентрации и вызвало тот переход количества в качество.

В основе зарождавшегося революционного движения лежала теория, построенная на ложных концепциях. Привлекательность этой теории состояла, помимо её фундаментальной наукообразности, в кажущейся преемственности с древними представлениями о справедливости, с одной стороны, и в мощном революционном заряде, с другой стороны.

Противостоящий правительственный лагерь тоже был пронизан ложью. Всё было ложным, фальшивым, провокационным: и охрана царской особы, создавшая благоприятные условия для покушения на Александра П; и борьба с еврейскими погромами, которая сочеталась с рассылкой прокламаций, призывавших к организации новых погромов; и засылка полицейских провокаторов в террористические организации; наконец, создание усилиями секретной полиции рабочих союзов для борьбы с капиталистами — такая полицейская разновидность социализма, которая привела в полнейшее изумление всю Европу. Уж если даже полиция, пускай и в лице только одного своего Управления, прониклась социалистической идеей и начала способствовать рабочим в их борьбе с капиталистами, то можно себе представить масштаб этой эпидемии. Участие полиции в борьбе с капиталистами — это ещё не предел начавшегося сумасшествия. В борьбу рабочих с капиталистами на стороне рабочих включились и сами капиталисты.

Вот только рабочие оставались лишь пешками, статистами в этой борьбе. Их интересы служили только прикрытием, формировали ядро той самой лжи, к рассмотрению которой мы пытаемся подойти.

Для революционной партии до её прихода к власти социалистическая идея служила идеалом, а после захвата власти превратилась в утопию, которую предстояло реализовать. Но, как известно, утопия несовместима с действительной реальностью. Это обстоятельство поставило перед партией невиданную доселе задачу — создать другую реальность, т. е. ирреальность. Вот с этого момента и начинается не просто ложь, но фантасмагория лжи. Эта ложь, которая была мало кому понятна в бытность существования Советского Союза, лагеря социалистических стран и другого лагеря, точнее сети лагерей, скрепляла, подобно цементу, это непрочное единение стран и народов. А сейчас большинство людей не желает оглянуться назад, переосмыслить своё прошлое.

Да, признать, что большая часть нашей жизни, по крайней мере, лучшая, активная её часть, прожита во лжи — это трудно, даже очень трудно. Особенно для тех, кто сегодня унижен, кем владеет страх очутиться перед «разбитым корытом», страх лишиться любимой иллюзии. А таких среди моих сверстников, к сожалению, большинство. Разукрашивая же своё прошлое яркими красками, вспоминая даже о страшных временах, например, о прошедшей войне с грустью и только хорошее, как о периоде великих испытаний, возвышающих дух, отождествляя себя с этим хорошим, они сами возвышают себя в своих собственных глазах. И наоборот, когда они развенчивают своё прошлое, осуждают его, они, как бы осуждают самих себя. Большинство из них превратилось в рабов своего прошлого. В его идеализации они зашли так далеко, что стали полностью отрицать всё дурное, что было ему присуще. А может быть, опасность развенчания прошлого преувеличена? И дело не только в возрасте и отсутствии будущего у людей старшего возраста, из-за чего, как принято считать, их нельзя лишать ещё и прошлого. Может быть, дело в том, что наше прошлое было таким разным: кто-то был охранником, а кто-то — заключённым, кто-то стоял у распределителя, а кто-то всю жизнь простоял в очереди и т. д.

Однако отказаться ото лжи прошлого ради истины является нравственным долгом человека, ибо прошлое становится балластом не только настоящего, но и будущего. Вражда к истине, утверждение права на иллюзию и ложь являются самым характерным явлением духовного рабства.

Многие пытались всё произошедшее объяснить «кровной основой». Покорность в крови русского народа — этим, мол, они обязаны татарам. Им необходим крепкий хозяин, сильный кулак, кнут и т. д. Самые жестокие, самые безжалостные цари вошли в историю как лучшие. При отсутствии царя в России начиналась смута. Так было в средневековье, и так было во времена Ельцина. Цари основали Россию, и царизм в крови русского народа. Поэтому революция не смогла уничтожить самодержавие. Вместо прежнего царя пришёл новый, революционный царь.

Да, действительно очень похоже, и всё-таки далеко не одно и то же. Советский тоталитаризм был многим похож на самодержавие, а диктатор — на царя. И покорность народа сыграла свою роль. И всё же дело не в славянской крови, и в не плохом характере Сталина. Вернее и в этом тоже, но лишь частично. Ведь и в Ираке, и в Корее, и во Вьетнаме, и во многих африканских и латиноамериканских странах происходит или происходило почти то же самое. Да, и восточноевропейские народы оказались не лучше. Так что дело не в крови или мало зависит от крови. Во всяком случае, здесь этнические особенности рассматриваться не будут. Я вообще весьма далёк от разного рода биологических, зоологических, физиологических и других подобных проблем. Мне гораздо ближе и понятнее системный подход к анализу столь сложных проблем.

Конечно, обычный человек, прожив жизнь в нормальной стране, избавлен от необходимости самостоятельно составлять историю своей страны. Её он изучал в школе; кто-то, может быть, ещё и в специальных учебных заведениях, и этого вполне достаточно. Но не такой была социалистическая страна и её история. Социалистическая история стала не продолжением мировой, российской, в частности, истории, а её началом. «Мы старый мир разрушим до основания…», а потом уничтожили и его историю, и на пустом месте, вооружившись новой методологией, стали параллельно создавать историю и прошлого, и настоящего. Эта задача, тяжёлая сама по себе, усугублялась ещё необходимостью соответствовать постоянно менявшейся идеологии или, как принято было говорить, «генеральной линии партии». Поэтому результат оказался таким, каков он есть. Отбор фактов и событий, расстановка акцентов, раскрытие причинно-следственных связей между событиями, мотивы поведения тех или иных личностей — короче, всё не удовлетворяет либо вовсе отсутствует.

Чтобы понятней было то, о чём хотелось бы сказать, приведём несколько примеров. Взять хотя бы известную историю с русским магнатом С. Морозовым, который оказывал финансовую поддержку большевикам. Почему он это делал? Согласно, скажем так, «старой» версии, из симпатии к большевикам, лично к Бауману. Что-то вроде истории взаимоотношений Энгельса с Марксом. Но ведь Морозов то совсем не похож на Энгельса, а Бауман — ещё меньше на Маркса. К тому же, когда рассказывали о помощи капиталиста Энгельса Марксу, опускали ту особенность, что у Энгельса склонность к литературным занятиям сильно превалировала над склонностью к мануфактурным (которых и вовсе то не было).

Согласно другой версии, созданной уже в постсоветское время, поведение С. Морозова объясняется сильной любовью к женщине, друзьями которой были большевики. И вот ради этой, своего рода, «Настасьи Филипповны большевистского разлива», С. Морозов давал деньги большевикам. Эта попытка заимствовать сюжет у Достоевского и перенести его в 20 век тоже не очень воспринимается.

А вот причины, по которым интересы не только Морозова, но и других промышленников смыкались с интересами социалистов. О различиях между большевиками и меньшевиками, а также представителями других течений, даже профессионалы спорят до сих пор. Что же говорить о «малограмотной» буржуазии, да ещё начала века. При этом вовсе не требуется высочайшего дозволения новых ли, старых ли властей на доступ к секретным архивам, поскольку эти причины обнаруживаются просто как следствие реально сложившейся в то время ситуации. Самодержавие находилось под сильным влиянием аристократии и не видело в нарождавшемся классе буржуазии своей опоры. Стало известным, что именно аристократия в лице знатнейших фамилий в сговоре с тайной полицией способствовала созданию «рабочих союзов», т. е. активно поддерживала борьбу рабочих против капиталистов. Буржуазия или её часть видела в самодержавии тормоз развития России и стремилась к его свержению. Вот в этом их интересы совпадали с интересами социалистов.

Или вот совершенно другая, но столь же непонятная история стремительного возвышения Сталина, разгром им всех соперников. Хотя хорошо известно, что все они превосходили его своей образованностью, интеллектом, ораторскими и литературными способностями, наконец, популярностью в партии и в народе. Существует версия, назовём её «ситуационной», согласно которой, якобы, возникла неестественная, даже ненормальная, ситуация, в которой личные качества Сталина, особенности его натуры оказались востребованными, как никакие другие. Согласно другой версии Сталин действительно обладал какими-то необыкновенными свойствами характера, непревзойдёнными способностями ума. Согласно третьей, мистической версии, Сталин пользовался поддержкой самого Сатаны. В часы ночных бдений он выходил в свою комнату, где подпитывался «сатанинской» энергией, и возвращался полным сил, в то время, как другие «клевали носом». Этим, конечно, не исчерпывается версионность данной темы, но и среди остальных нет такой, которая была бы убедительней. Поэтому и здесь потребовалось создать собственную версию, основываясь опять же на хорошо известных исторических обстоятельствах и вполне естественных, а не каких-то экзотических человеческих реакциях.

Глава 2. Как это начиналось или всеобщее помрачение умов

1

До сих пор остаётся труднообъяснимым явление, которое произошло полтора столетия назад. Во второй половине 19 века в Германии возникло учение, начавшее распространяться с необыкновенной быстротой. Новая социальная утопия, несмотря на столь очевидную ошибочность, можно сказать абсурдность всех своих положений, за несколько лет или десятков лет, что для истории в принципе одно и то же, захватило умы миллионов людей в разных странах мира. К примеру, христианству, чтобы укорениться в человечестве, потребовалось несколько столетий. К тому же неизвестно ещё, чем бы этот процесс «христианизации» мира закончился, не прими император Константин эту религию в качестве государственной. Может быть, она и канула бы в лету после распада Римской империи.

Что могло стать причиной одновременно и ослепления, и столь восторженного увлечения новым учением? То ли в человечестве накопился к тому времени мощный заряд разрушительного действия, который только и ждал соответствующего научного и идеологического оформления; то ли само учение обладало какой-то необыкновенной гипнотической силой, вызвавшей массовое помрачение умов. Скорее всего, соединилось и то, и другое, как говорится, произошло всё в нужном месте и в нужное время. Действительно, востребованность подобного учения созрела очень остро. Все происходившие в тот исторический период процессы способствовали этому. Попытаемся очень сжато, насколько это будет возможно, охарактеризовать обстановку того времени исключительно с целью показать, каким образом объективные процессы отразились в новом учении.

Новое гуманистическое сознание, порождённое эпохой просвещения, отвергает средневековые приоритеты в отношении физической и духовной природы человека и формирует новое представление о нём как о центре мира. Одновременно человека перестают считать постоянным источником и носителем зла, который теперь переносится во внешний мир.

Высвобождение индивидуальной энергии человека, раскрепощение его сознания приводят к небывалому расцвету науки и техники. Результатом становятся величайшие открытия (паровая машина, электричество, двигатель внутреннего сгорания и многие другие), создавшие основу для научно-технической революции и положившие начало широкой индустриализации.

Могущество человеческого разума, продемонстрированное им в области познания физической природы, порождает иллюзию об его безграничных возможностях, приводит к возникновению культа человеческого разума. Ему приписываются возможности, которыми он явно не обладает, чем создаётся благодатная почва для восприятия социальных утопий.

Таким образом, практически одновременно в материальном мире и в общественном сознании зарождаются и стремительно развиваются самостоятельные и вместе с тем взаимосвязанные процессы.

Индустриализация в странах Западной Европы, в первую очередь в Англии, вызывает стремительное разрушение существующего сословного строя. Массы ремесленников и крестьян разоряются, нищают. Это вынуждает их наниматься на мануфактуры, соглашаясь на тяжёлые, кабальные условия труда. К этим отрицательным внешним факторам добавляются внутренние факторы морального порядка. Ведь в труде и ремесленника, и крестьянина присутствовали и личная инициатива, и хоть какие-то элементы творчества. Став наёмными работниками на мануфактурах, они превратились в придаток машины. Пассивная работа, состоящая в выполнении однотипных операций, исключающая любое проявление личной инициативы, воспринимается как рабство. Жизнь становится скучной, неинтересной, механической. Недовольство характером, содержанием, условиями работы усиливается ещё и низкой оплатой. Всё это создаёт благоприятную основу для восприятия революционных идей.

Одновременно индустриализация порождает новый общественный слой — технократию, которая создаёт свои властные структуры, проводит индустриализацию крайне жёсткими методами, стремится к расширению власти, что инициирует, в свою очередь, начало борьбы с технократией. Углубление индустриализации сопровождается, с одной стороны, расширением свободного рынка и усилением конкурентной борьбы, а с другой стороны, устранением многих привилегий, которыми прежде пользовалась аристократия. Это порождает протест против либеральной «торгашеской» идеологии, против начинающегося засилья рыночных механизмов. Особенно сильны подобные настроения в Германии. Национальная черта немцев — любовь к порядку делает их особенно нетерпимыми к стихии рынка, которой они стремятся противопоставить «научную организацию», в рамках которой всячески поощряется рост синдикатов, что привело к созданию гигантских монополий. На формирование общественного сознания большое влияние оказывает произошедший раскол между наукой и верой, который стал результатом огромных успехов науки и техники на фоне падения авторитета церкви. Это приводит, в свою очередь, к разрушению религиозных и этических основ общества, к пренебрежению нормами общечеловеческой морали. Одновременно порождает надежду, что путь просвещения и социальных преобразований приведёт человечество к гармонии и счастью. Усиливается стремление к сознательному формированию своего будущего в соответствии с высокими идеалами справедливости.

2

Индивидуализм, выросший из христианской идеи личности, достигший своего расцвета в эпоху Просвещения, ставший основой либерализма и демократии, породивший научно-техническую революцию, которая привела к индустриализации, вместе с тем усилил коллективистические настроения в обществе. Общественное сознание, развиваясь в направлении освобождения индивидуализма от всяческих традиций, обычаев, предписаний, привело к полному раскрепощению личности, раскрытию творческих возможностей человека. Однако большинство людей обладает лишь минимальной творческой потенцией, и поэтому ощущают свою значимость только в принадлежности к какой-либо группе, не могут представить себя никем иным, кроме как членами коллектива.

На отрицании христианской идеи личности в 6 веке возник Ислам. В 19 веке на протесте против индивидуализма, либерализма, индустриализма рождается марксизм, который приводит к повальному увлечению социализмом, что знаменует собою победу коллективизма над индивидуализмом (оказавшуюся, к счастью, не окончательной).

Как ни странно, но и незамутнённым сознанием, свободным от всяческого идеологического тумана, от воздействия адской смеси философии Гегеля с Фейербахом, в марксизме тоже можно выделить три составные части. Конечно, они не совпадают с теми, которые вдалбливались всем без исключения моим современникам в виде учения «О трёх источниках и трёх составных частях марксизма». Вообще это деление будет носить только условный характер. Вот эти три блока основных идей, положений, теорий марксизма! Идеалистический, политический, экономический.

Безусловно, ни упомянутое (с иронией) старое деление марксизма, ни приведенное новое не исчерпывают собою всех возможных способов его структуризации. Ибо марксизм как глобальная мировоззренческая концепция включает в себя массу вопросов из самых разных областей знания (экономики и истории, социологии и эстетики, философии и даже антропологии), позволяя тем самым комбинировать и группировать их как угодно.

Идеалистический блок в марксизме составляют древние мессианские пророчества о царстве справедливости, равенства и братской любви, христианская цель преображения человеческого общества. Однако марксизм не просто заимствует общечеловеческие и христианские идеалы, но дополняет их призывом: «…или смерть». Таким образом, насилие с самого начала вводится марксизмом в состав допускаемых им средств, тем самым утверждается преемственность не только якобинских методов, но и методов средневековой инквизиции. Из этого следует, что перенимая общечеловеческие и христианские ценности, марксизм отверг христианскую идею личности, не признал человека верховной ценностью и подчинил его воле коллектива. Здесь также нашли своё отражение и немецкая идея государственности, утверждающая, что цель государства вовсе не состоит в служении интересам личности. И вообще, притязания индивидуума — плод «торгашеской» идеологии. С подобного рода эклектикой и подменой мы будем сталкиваться неоднократно, т. к. они, к сожалению, стали основными инструментами в лаборатории марксизма.

Ещё одним типовым приёмом Маркса становится повсеместное использование «революционизирующей приправы». Спекулируя на том, что древние пророчества так долго не исполняются, Маркс призывает ускорить их реализацию. Для этого, говорит Маркс, достаточно совершить революцию, уничтожить все враждебные классы, национализировать средства производства и сразу всё изменится: исчезнет эксплуатация, а между людьми сложатся новые взаимоотношения. Именно так, в точном соответствии с этими указаниями марксизма поступили обитатели платоновского «Чевенгура», абсолютно уверенные в том, что в эксплуатации заинтересованы только буржуи и поэтому, уничтожив их, они избавляются от эксплуатации. «По-чевенгурски» прочитали Маркса и миллионы реальных людей во всём мире. На основе этого мифа о возможном переустройстве мира, этой социальной утопии возникает новая мессианская религия, в которую поверили миллионы людей, получив от неё колоссальный заряд взрывчатой энергии, вызвавшей настоящее помрачение умов.

Политический блок марксизма составляют теория обнищания пролетариата, теория эксплуатации, теория классовой борьбы и теория прибавочного продукта, занимающая центральное положение в марксизме и раскрывающая якобы механизм эксплуатации.

Теория обнищания пролетариата представляет собою особо наглядный пример совершённой Марксом подмены. На самом деле, как уже здесь отмечалось, широкая индустриализация вызвала массовое разорение и обнищание ремесленников и крестьян. То есть на мануфактуры приходили нищие, уже разорившиеся вчерашние ремесленники, становясь наёмными рабочими. Таким образом, не в результате работы на мануфактурах они нищали, а приходили наниматься на работу из-за того, что обнищали. И хотя условия работы в начальный период становления капитализма были очень тяжелыми, но уже в начале 20 века английские рабочие имели довольно высокую оплату труда и по уровню жизни приблизились к среднему классу.

В теории эксплуатации беспрерывно повторяется положение о том, что без наёмного труда ничего нельзя было произвести, постоянно подчёркивается главенствующая роль рабочего, многократно упоминается какая-то доля неоплаченного труда. Во всём этом нет никакого глубокого проникновения в суть производственного процесса, как нас приучали об этом думать, нет вообще ничего, кроме стремления к разжиганию страстей с целью повышения революционного накала пролетариата. Ибо даже при самом поверхностном рассмотрении производственного процесса со всей очевидностью обнаружилось бы, что в условиях индустриального производства рабочий ничего бы произвести не смог без предоставленных ему станков, оборудования, инструментов, производственных помещений. Неоплаченная доля труда в гораздо большей степени, возможно, содержится в творческом труде создателей всего этого индустриального производства. Рабочие же, наоборот, всегда стремились присваивать себе плоды чужого труда, причём, труда более ценного, чем их собственный, постоянно выдвигая требования по повышению своей заработной платы.

Столь же или даже ещё более необоснованы претензии на авангардную роль в руководстве обществом. Разве не абсурдным является утверждение о том, что общество должно двигаться вперёд наименее образованными, интеллектуально ограниченными людьми.

Все эти рассуждения марксизма об усилении эксплуатации и обнищании пролетариата по мере развития капитализма были лживы. Благодаря усилиям учёных и инженеров удалось повысить производительность труда, за счёт чего сократилась вдвое (со времён Маркса) продолжительность рабочего дня и одновременно повысилась заработная плата рабочих. Поэтому никакой иной цели, кроме разжигания низменных страстей, в первую очередь, зависти и внушения ненависти к капиталистам, ведущих к разрушению общества, в теории классовой борьбы усмотреть нельзя. Маркса вообще с полным правом можно считать величайшим «поджигателем» масс, хотя и выступал он только в роли кабинетного учёного. Только в платоновском «Чевенгуре» уничтожение капиталистов привело к уничтожению эксплуатации, но вслед за этим — и жизни вообще. Опыт же практического социализма показал, что тотальное истребление буржуазии не только не уничтожило, но, наоборот, значительно усилило эксплуатацию (о чём разговор впереди).

Итак, вскрыв в политическом блоке источник общественного Зла, марксизм предложил конкретные методы борьбы с этим Злом, которые составляют экономический блок этого учения.

Уничтожение капиталистов вполне естественно, а главное обязательно должно сопровождаться полной национализацией капитала и всех средств производства, концентрацией их в руках пролетарского государства. Однако уничтожение капиталистов не уничтожает функцию накопления капитала, без которой вообще не может существовать индустриальное производство и, более того, индустриальная цивилизация. А, как известно, ни сам Маркс и никто из его последователей не выступали против индустриализма. В то же время единственным источником накопления капитала может служить удержание прибавочной стоимости, которое по Марксу является сутью, основным механизмом эксплуатации. Стало быть, во-первых, капитализм как носитель основных черт, составляющих понятие общественного Зла (отчуждение прибавочной стоимости, накопление капитала, эксплуатация), не уничтожим. Во-вторых, практический социализм, под которым понимается, помимо тотальной национализации, внедрение всех остальных положений марксизма, ведёт (и привёл на самом деле — о чём тоже впереди) к ещё более жестокой эксплуатации. Этому способствует слияние политической власти с экономической, так как рабочим бороться за свои права, за улучшение своего положения становится просто не с кем. Всякая борьба заканчивается завоеванием власти. Власть в руках пролетарского государства, значит, в своих собственных. Кто же борется с самим собой? — Только сумасшедшие. А таких нужно принудительно лечить. Их и лечили (об этом тоже впереди).

Само по себе отчуждение прибавочного продукта имело место и в докапиталистических системах. Поэтому представляется возможным сопоставить между собой способы отчуждения в рабовладельческом, феодальном и капиталистическом обществах. Результаты такого сопоставления показывает, что развитие шло в сторону применения более гуманных способов. В этом отношении (впрочем, так же как и во всех других) социализм представляет собою шаг назад. Таким образом, благодаря ловкой подмене вполне естественная и необходимая при любом способе производства функция удержания прибавочной стоимости превращается у Маркса в механизм эксплуатации, приобретает мощный революционный заряд.

Большинство последователей нового учения практически ничего не смыслили в экономике. Поэтому оказались в буквальном смысле загипнотизированными его высокой наукообразностью, считали его абсолютно доказанным, а поэтому, безусловно, истинным. Всех завораживала иллюзия научности, целиком построенная на сфальсифицированных доказательствах. Каким-то удивительным образом люди обманывали самих себя, находя в марксизме то, чего хотели. Образованная часть общества увидела в нём дальнейшее развитие, усовершенствование либерализма, вопреки тому, что на самом деле в нём содержалось отрицание последнего. Даже религиозные деятели обнаружили в нём тождественность с эсхатологической целью христианства, которая состоит в конечном преображении человечества и мироздания.

Однако вернёмся к экономическим вопросам. Как уже было сказано, государственная политика Германии, бисмарковский протекционизм привел к созданию гигантских монополий. Теоретики-социалисты умудрились преподнести этот факт как неизбежное превращение конкретной системы в монополистический капитализм. То есть совершенно грубая, ничем не прикрытая фальсификация становится нормой. Как грибы появляются многочисленные, подчас противоположные по смыслу концепции, согласно которым конкуренция то представляется пригодной только в простых условиях производства, то препятствующей применению новых технических достижений.

Короче говоря, нападки на конкуренцию сыпались со всех сторон. Всех захватила идея замены свободного рынка, конкуренции планированием, идея сознательного построения организованного общества. Никого не смущают при этом никакие противоречия. Всеми совершенно спокойно воспринимается призыв к уничтожению свободной торговли и частного капитала без малейшего опасения, что их уничтожение приведёт к уничтожению демократических свобод, возникших как раз в результате развития частного капитала и свободной торговли. Очарованные научностью марксизма, люди не хотят замечать его якобинскую природу, безоговорочно верят в то, что подчинение личности коллективу приведёт не к растворению личности в коллективе, а наоборот к её расцвету. Хотя было очевидно, что предложенные марксизмом методы построения «высокоорганизованного» общества требовали принятия всеми его членами единого мировоззрения, исключали всякое подобие плюрализма. Впрочем, что говорить об этом, если и спустя 100 лет руководители Советского Союза не понимали этого, что и стало одной из причин его распада.

Утопичность идеи искусственного построения «высокоорганизованного» общества была доказана ещё во времена Наполеона. В силу своего индивидуального опыта, психофизиологических и прочих особенностей не возможно отыскать двух совершенно одинаковых людей. Эта неодинаковость людей ведёт к непредсказуемости их поведения в тех или иных условиях, что становится самым существенным препятствием на пути построения организованного общества. А вот конкуренция и свободный рынок, напротив, способны обеспечить их координацию.

Планирование неразрывно связано с распределением — областью наиболее уязвимой с точки зрения справедливости. Однако страстное желание верить и здесь помешало разглядеть отличия, внесённые марксизмом в древние идеалы справедливости. Марксизм обещает не абсолютно равное, а только более равное, более справедливое распределение. Эти определения были восприняты почти как тождественные, хотя между ними вообще нет ничего общего. В то время, как древний идеал является чисто утопическим, под социалистический идеал подходит вообще любой способ распределения, лишь бы побольше отобрать, чтобы было, что распределять.

Планирование вообще ведёт к отрыву от реальности, к «раздвоению» мира, к созданию экономики-фикции. На поддержание этих двух миров, реального и идеального, требовалось усилий вдвое больше. Практический социализм и привёл к возврату к условиям жизни, существовавшим в период раннего Маркса. Искусственно заниженная зарплата или вообще её отсутствие в плановом производстве, требовала для поддержания реальной жизни «работы после работы» (подробно разбирается дальше). То есть, планирование не только не ослабило эксплуатацию, не говоря уж о полном её уничтожении, как обещала теория, но напротив, неимоверно её усилило.

Если усиление эксплуатации было связано ещё с некоторыми особенностями практического социализма, то обещание уничтожить её предложенными марксизмом методами было сознательной ложью, т. к. эксплуатация присуща вообще индустриализму, составляет его зло. Проблема уничтожения капитализма если и разрешима, то в совершенно другой плоскости — в плоскости взаимоотношений, основанных на другом мировоззрении, требующем замены властной субординации свободной координацией. Только тогда станет возможной по-настоящему демократическая организация решения вопросов, связанных с распределением совместно созданного продукта при соблюдении полной прозрачности на договорных и строго добровольных началах.

3

Итак, на смену либеральному мифу о суверенной человеческой личности, не выдержавшему напора общественной стихии, во второй половине 19 века пришёл коллективистский миф о человеке, существующем лишь в качестве части коллектива. К сожалению, этот миф оказался не просто ложным, но очень вредным и поэтому сыграл трагическую роль в развитии человечества.

Идея переустройства человеческого общества, овладевшая умами не только «лучших» представителей человечества, но и массами простых людей, повернула естественный ход развития индустриализма в сторону искусственной организации общества. В результате 20 век стал веком победного и вместе с тем зловещего шествия марксизма. В сознании миллионов людей, одурманенных ложью, принятой за правду, исказились все высокие понятия. Это привело к тому, что ради свободы людей стали сгонять в лагеря, во имя равенства и братства — отрубать им головы, во имя братства — лишать всего того, что делает человека личностью.

Марксизм способствовал зарождению российской социал-демократии, распавшейся впоследствии на два крупных течения: большевизм, сделавший ставку на маргинальную часть пролетариата и крестьянскую бедноту; и меньшевизм, который опирался на рабочую аристократию и тянулся к либеральной буржуазии.

Вряд ли может быть продуктивен спор о том, кто правильнее прочитал Маркса. В Марксизме каждый может найти то, что он хочет, и в то же время он позволяет не заметить то, чего замечать не хотелось бы. Меньшевики не хотели замечать якобинскую природу марксизма и не заметили, а когда обнаружили её в действиях большевиков, было уже слишком поздно. «Зверь уже лизнул горячей человеческой крови. Машина человекоубийства пущена в ход…» — писал Мартов в 1918 году.

Большевики же, напротив, захотели увидеть в маргинальной части пролетариата, в той части, которой «нечего терять, кроме собственных цепей», революционный авангард — и сделали его своей опорой. И это при том, что сам Маркс указывал на роль революционной партии как выразительницы интересов стихийно проснувшегося классового сознания пролетариата. Классовое сознание к тому времени сформировалось как раз у той части пролетариата, на которую опирались меньшевики. Большевиков оно не устраивало, т. к. ограничивалось чисто экономическими интересами.

Марксизм породил не только (как это многими принято считать) российскую социал-демократию, из которой выделился большевизм, проросший затем в советский коммунизм, но и германский национал-социализм. Ещё в период «военной истерии», поднявшейся в Германии в 1914 году, из рядов немецких социалистов-марксистов выделились приверженцы немецкой идеи государства, отвергнувшие всё, что было связано и с притязаниями индивидуума, и с интернационализмом. Они выступили как ярые коллективисты, признававшие за индивидуумом лишь право жертвовать собою ради нации, ради государства. Начавшуюся мировую войну они рассматривали как войну с английским либерализмом. Особый энтузиазм эта война вызвала у молодёжи, для которой либерал стал злейшим врагом, само слово «либерал» превратилось в ругательство, Именно в движении немецкой молодёжи произошло слияние социализма с национализмом, сплотившее нацию.

Представление о том, что обессиленные междоусобной борьбой социал-демократы не смогли противостоять приходу к власти в Германии национал-социалистов, является всего лишь одним из многочисленных советских мифов. Цель его — противопоставить коммунистов нацистам, которые, якобы, вели с ними непримиримую борьбу. На самом же деле они вместе боролись за уничтожение либеральной демократии и много преуспели в этом.

Та разрушительная сила, которую обнаружили в 20 веке в своих действиях все без исключения революционные партии марксистского толка, содержалась уже в самом учении. Именно в марксизме содержится призыв к уничтожению реального мира с целью построения того, что построить было в принципе не возможно. И если эта утопичность замысла не была столь наглядной, то убедиться в непригодности, абсурдности всех предлагавшихся методов построения нового мира можно было умозрительным путём, не прибегая к массовому кровопролитию, которым сопровождалось строительство практического социализма.

Впрочем, находились, конечно, здравомыслящие люди, которые уже в самом начале 20 века пытались предотвратить это надвигавшееся на мир наваждение в виде повального увлечения социализмом. Тот же Лев Толстой со свойственной ему страстностью публициста, опираясь на свой громадный авторитет романиста, доказывал невозможность устранить ни отчуждение прибавочного продукта, ни, стало быть, эксплуатацию при социализме. Но кто же его, не марксиста, будет слушать? Хотя вот, когда стало нужно, назвали его — непротивленца «зеркалом русской революции». Этот абсурд, кстати, тоже спокойно воспринимался тремя поколениями советских граждан.

Несмотря на то, что все положения марксизма оказались опровергнутыми и теоретически, и практически всем последующим развитием капитализма и построением социализма, правоверные марксисты остались верными своему учению. Хотя одни из них отвергают ответственность марксизма за советские концлагеря, беспрерывно повторяя, что Сталин неправильно прочёл Маркса. Другие, напротив, восхваляют Сталина, приписывают ему все успехи России в 20 веке. Как ни странно, число почитателей Сталина со временем не уменьшилось, а напротив, даже увеличилось и достигло в начале уже 21 века только в России более 30 % населения.

Это может служить основанием, чтобы заявить: Гитлер не умер в Берлине в 1945 году; Сталин не умер в Москве в 1953 году, ни на ХХ съезде КПСС; они продолжают жить среди нас и в нас. Тоталитарное государство не сводимо к особенностям «национальной истории» России или Германии. Оно не только кошмарное явление прошлого, но и может стать образом будущего, например, панисламского государства.

Глава 3. И рухнул мир

Если в европейских странах социалистические идеи начали не только оказывать большое влияние на формирование общественного сознания, но и заметную роль стали играть в политической жизни ряда стран, в первую очередь, Германии и Англии, то в России они сделались заметными лишь благодаря усердию советских историков. На самом же деле в начале 20 столетия в годы, предшествовавшие революциям, социалистическими идеями была проникнута очень незначительная часть населения России, а социалистические партии практически не играли никакой роли в политической жизни. Да, высокопоставленные царские сановники, не исключая и саму царскую фамилию, были охвачены страхом, посеянным эсеровскими террористическими организациями. Более того, произошла даже революция 1905 года.

После падения коммунистического режима большинство историков перестало называть события октября 1917 года Великой Октябрьской Революцией. В отношении революции 1905 года такого изменения не произошло. Хотя всем понятно, что это был просто бунт, не имевший социальных последствий. Бунт был спровоцирован расстрелом манифестации 9 января 1905 года. Манифестация же не имела политической направленности и была организована бывшим полицейским провокатором Гапоном, оставшимся без руководства после отстранения Зубатова.

Политический террор не находил поддержки в простом народе. Это и естественно, т. к. огромнейшую часть этого самого народа составляло крестьянство, которое ничего, кроме земли, заинтересовать не могло. К тому же бомбометание — это не крестьянский стиль борьбы. Выбор цели, тщательная подготовка акции, не говоря уже о самом процессе изготовления бомб — всё это было просто чуждым крестьянскому уму.

Основными тенденциями в развитии политической жизни России того периода были консервативная и либеральная. Обе эти тенденции, несмотря на всю их, мягко говоря, несовместимость, имели общую точку соприкосновения. Их объединяло враждебное отношение к царю. Наиболее влиятельная часть российского общества, которой присущи были консервативные, даже реакционные, взгляды, сформировалась ещё в период царствования крутого нравом, деспотичного Александра III. Николай II, который не имел с ним, как казалось, ничего общего, был им и не приятен, и не понятен. Он представлялся им слабохарактерным, а, главное, неумным царём. На самом же деле он не обладал лишь отцовской грубостью, не мог человеку решительно сказать «нет» и не мог грубо навязать своё мнение, но совершенно не выносил, когда на него оказывали сильное давление, даже если оно исходило от любимой им до последнего дня супруги. Короче говоря, консерваторов, т. е. аристократию, дворянство просто не устраивала личность царя.

Либералы, отражавшие взгляды просвещенной части общества, «интеллигенции и только» становившейся на ноги, ещё по-настоящему не окрепшей буржуазии, считали самодержавие вообще себя изжившим, ставшим тормозом на пути европеизации России. Несмотря на то, что либеральные взгляды были малопонятны основной массе населения России, именно либеральная агитация проводилась наиболее успешно, т. к. использовала механизм земства.

После решительных мер правительства во главе со Столыпиным (роспуск 2-й Думы, арест социал-демократов, взятие под контроль боевой организации партии эсеров) к 1908 году в стране наступило успокоение. Во взаимодействии с 3-й Думой, избранной по новому закону о выборах, началось реальное проведение аграрной реформы. При посредничестве крестьянского земельного банка крестьяне, имевшие рентабельные хозяйства, наделялись землёй и становились собственниками. Однако реформа тормозилась нападками и слева, и справа. И те, и другие видели в традиционной крестьянской общине оплот для своей деятельности. В результате к 1917 году собственниками стало менее трети крестьян.

В 1911 году во время праздничных торжеств в Киеве был убит Столыпин. За несколько лет (с1907 по 1911) пребывания Столыпина на посту премьер-министра ему удалось сделать исключительно много: началась аграрная реформа, принят новый закон о выборах, удалось избежать втягивания России в конфликт из-за аннексии Боснии и Герцеговины Австрией, удалось подавить волну терроризма и общего революционного движения. Кроме того, Столыпин добился санкции на арест Распутина (которому, правда, удалось избежать ареста). Ему удалось убедить царя, что падение морального авторитета самодержца в народном сознании окажется гибельным для России. Ответственным за охрану Столыпина на киевских торжествах был лично новый министр внутренних дел Курлов, назначенный по просьбе императрицы. Из всех министров внутренних дел, доживших до революции, один Курлов был освобождён большевиками и уехал заграницу в 1918 году. Остальные были расстреляны.

Столыпин был ярым противником участия России в международных конфликтах. Возможно, останься он жив, России удалось бы в 1914 году избежать войны.

После назначения Курлова и убийства Столыпина ничто уже не препятствовало Распутину. Влияние его росло день ото дня. Многие министры перед докладом царю встречались с Распутиным. Согласие последнего с вносимым предложением служило для Николая II самым веским аргументом. Вообще роль Распутина в падении престижа царской фамилии огромна.

В то время, как социалистические партии были разгромлены ещё усилиями столыпинской организации, влияние либералов усиливалось. Особенно оно возросло во время 1-й мировой войны, благодаря активному участию в военных делах. Правительственная администрация явно не справлялась с нахлынувшими на неё проблемами: массовая мобилизация, снабжение армии, развёртывание госпиталей, эвакуация населения из прифронтовых районов, размещение беженцев и др. В эту деятельность включились общественные организации либерального толка. В процессе решения этих вопросов устанавливались контакты с командующими фронтами. Это способствовало проникновению либеральных идей в армию.

Размах деятельности большевиков в тот период просто физически не мог достигнуть того уровня, который позднее был приписан официальной советской историографией. Руководящее ядро большевистской партии во главе с Лениным находилось в эмиграции. Руководство русского бюро было арестовано и сослано в Сибирь. Избежавшие ареста находились в глубоком подполье вдали от центров России. К тому же большевики были дискредитированы причастностью к ограблениям банков, а их представитель в Государственной Думе Малиновский был изобличён как полицейский агент.

Большевики не только не сыграли сколь-нибудь существенной роли в подготовке революции, но напротив, события февраля 1917 года стали для них полной неожиданностью. Они присоединились к народному движению, когда его размах и политические последствия стали очевидными. Но зато, присоединившись, начали действовать очень активно, преимущественно среди рабочих и в расквартированных в Петрограде и Москве воинских частях.

Количество рабочих за годы войны в Петрограде увеличилось чуть ли не вдвое. Пополнение было очень восприимчивым к эфемерным лозунгам большевиков, легко подавалось на их агитацию.

Большевиков привлекли к участию в подавлении Корниловского мятежа; это одновременно означало их реабилитацию после июльских событий, когда они были объявлены немецкими агентами. Началось ускоренное формирование отрядов Красной гвардии. Положение большевиков сильно укрепилось после того, как для вооружения рабочих к ним попало более 40 тысяч винтовок. В дополнение ко всему этому в руках большевиков оказался проект постановления Временного правительства о выводе части гарнизона из Петрограда для обороны подступов к городу и об эвакуации самого правительства. Хотя этот документ и был опровергнут, большевики максимально использовали его для обвинений Временного правительства в измене, в желании руками немцев подавить революцию, сорвать созыв Учредительного собрания.

Разыграть эту «патриотическую карту» большевикам удалось с большим успехом, несмотря на то, что это была чистой воды спекуляция. Вообще, любые обвинения в адрес Временного правительства общественность охотно воспринимала и поддерживала. Отношение общественности к Временному правительству было очень похоже на её отношение к царской фамилии. Да и обвинения повторялись: слабость, нерешительность и, наконец, измена. К тому же на Временном правительстве на протяжении всего времени его работы лежала тень нелегитимности. Связано это было с «огрехами» в процессе передачи власти: Михаил, в пользу которого отрёкся Николай II, отказавшись от престола, т. е. не будучи Государем, передал всю полноту власти Временному правительству; в свою очередь, Временное правительство тоже допустило ошибку, поспешив разогнать Думу, и закрепило за собой законодательную и исполнительную власть.

Описанные события послужили большевикам поводом к постановке вопроса о передаче власти Петроградскому Совету. С тех пор, как мы знаем, лозунг «Вся власть Советам» продержался вплоть до самого падения коммунистического режима в 1991 году. Однако реальной властью Советы не обладали никогда и не могли по своей природе. Поэтому содержательными в этом лозунге были первые два слова, которые раскрывали его диктаторские устремления, желание сосредоточить всю власть в одних руках. И эта цель была достигнута — вся власть (исполнительная, законодательная, судебная) всегда была в одних руках. Большинство Петроградского Совета не поддержало большевиков. И революционные демократы, и меньшевики считали эту инициативу гибельной для обороны страны, ведущей к контрреволюции.

Для борьбы с большевиками объединились либералы, революционные демократы и умеренные социалисты. Но союз их был «хрупким»: одни (социалисты) выступали против применения решительных мер по отношению к большевикам, считая их всё-таки тоже социалистами, желая любыми способами избежать открытой конфронтации в лагере революционных сил; другие хотели исполнить основную миссию, возложенную на Временное правительство — довести страну до Учредительного Собрания. Однако этим перечнем реальный спектр общественных настроений накануне Октябрьского переворота, конечно, далеко не исчерпывается.

Революционных демократов пугала не столько сама по себе большевистская авантюра, сколько неизбежность наступления вслед за ней контрреволюции. Крайне правые хотели бы, оперевшись на военных, преобразовать Временное правительство в своём духе.

Среди большинства заводских и фабричных рабочих, солдат в петроградских казармах большим успехом пользовалась черносотенная печать, а не социалистическая.

Кроме того, в общественном сознании прочно укоренилась мысль о том, что если большевики и захватят власть, то продержится она недолго и будет сметена недовольством масс. В этом смысле «большевистский эксперимент» смог бы даже помочь России «излечиться» от большевизма.

Что касается самого Временного правительства, то оно почему-то было уверено в поддержке военных, в первую очередь, казачьего корпуса, а кроме того, офицеров, находившихся в Петрограде числом порядка 15 тысяч. В критический же момент оказалось, что и у тех, и у других отсутствовал пафос борьбы за Временное правительство. Особой трагедией и для Временного правительства, и для России в целом стал отказ казаков защищать правительство. То, что для истории и России обернулось трагедией, тогда было не более, чем простой провокацией, в которой главную роль сыграл В. Бонч-Бруевич. Старый большевик, соратник Ленина, поддержавший его в 1902 году, Бонч-Бруевич эмиграции избежал и продолжал работать в Академии Наук, где он ещё с конца 19 века изучал русские религиозные секты, сопровождая духоборов, уехавших в Канаду, и пр. Благодаря этой своей профессиональной деятельности, он был известен среди казаков, многие из которых были сектантами, пользовался у них уважением. Накануне большевистского выступления Бонч-Бруевича посетила делегация казаков, и он убедил их не стрелять в рабочих, соблюдать нейтралитет. Казаки легко дали себя убедить, т. к. это совпадало с их собственными настроениями.