/ / Language: Русский / Genre:poetry, / Series: Полное собрание стихотворений

Стихотворения 19161920 годов

Марина Цветаева


Марина Цветаева

СТИХОТВОРЕНИЯ 1916–1920 гг

«Так, от века здесь, на земле, до века…»

Так, от века здесь, на земле, до века,

И опять, и вновь

Суждено невинному человеку —

Воровать любовь.

По камням гадать, оступаться в лужи

……………………………………..

Сторожа часами — чужого мужа,

Не свою жену.

Счастье впроголодь? у закона в пасти!

Без свечей, печей…

О несчастное городское счастье

Воровских ночей!

У чужих ворот — не идут ли следом? —

Поцелуи красть…

— Так растет себе под дождем и снегом

Воровская страсть…

29 сентября 1916

«И не плача зря…»

И не плача зря

Об отце и матери — встать, и с Богом

По большим дорогам

В ночь — без собаки и фонаря.

Воровская у ночи пасть:

Стыд поглотит и с Богом тебя разлучит.

А зато научит

Петь и, в глаза улыбаясь, красть.

И кого-то звать

Длинным свистом, на перекрестках черных,

И чужих покорных

Жен под деревьями целовать.

Наливается поле льдом,

Или колосом — все по дорогам — чудно!

Только в сказке — блудный

Сын возвращается в отчий дом.

10 октября 1916

ЕВРЕЯМ

Кто не топтал тебя — и кто не плавил,

О купина неопалимых роз!

Единое, что на земле оставил

Незыблемого по себе Христос:

Израиль! Приближается второе

Владычество твое. За все гроши

Вы кровью заплатили нам: Герои!

Предатели! — Пророки! — Торгаши!

В любом из вас, — хоть в том, что при огарке

Считает золотые в узелке —

Христос слышнее говорит, чем в Марке,

Матфее, Иоанне и Луке.

По всей земле — от края и до края —

Распятие и снятие с креста

С последним из сынов твоих, Израиль,

Воистину мы погребем Христа!

13 октября 1916

«Целую червонные листья и сонные рты…»

Целую червонные листья и сонные рты,

Летящие листья и спящие рты.

— Я в мире иной не искала корысти. —

Спите, спящие рты,

Летите, летящие листья!

17 октября 1916

«Погоди, дружок…»

Погоди, дружок!

Не довольно ли нам камень городской толочь?

Зайдем в погребок,

Скоротаем ночь.

Там таким — приют,

Там целуются и пьют, вино и слезы льют,

Там песни поют,

Пить и есть дают.

Там в печи — дрова,

Там тихонечко гуляет в смуглых пальцах нож.

Там и я права,

Там и ты хорош.

Там одна — темней

Темной ночи, и никто-то не подсядет к ней.

Ох, взгляд у ней!

Ох, голос у ней!

22 октября 1916

«Кабы нас с тобой да судьба свела…»

Кабы нас с тобой да судьба свела —

Ох, веселые пошли бы по земле дела!

Не один бы нам поклонился град,

Ох мой родный, мой природный, мой безродный брат!

Как последний сгас на мосту фонарь —

Я кабацкая царица, ты кабацкий царь.

Присягай, народ, моему царю!

Присягай его царице, — всех собой дарю!

Кабы нас с тобой да судьба свела,

Поработали бы царские на нас колокола!

Поднялся бы звон по Москве-реке

О прекрасной самозванке и ее дружке.

Нагулявшись, наплясавшись на шальном пиру,

Покачались бы мы, братец, на ночном ветру…

И пылила бы дороженька — бела, бела, —

Кабы нас с тобой — да судьба свела!

25 октября 1916

«Каждый день все кажется мне: суббота…»

Каждый день все кажется мне: суббота!

Зазвонят колокола, ты войдешь.

Богородица из золотого киота

Улыбнется, как ты хорош.

Что ни ночь, то чудится мне: под камнем

Я, и камень сей на сердце — как длань.

И не встану я, пока не скажешь, пока мне

Не прикажешь: Девица, встань!

8 ноября 1916

«Словно ветер над нивой, словно…»

Словно ветер над нивой, словно

Первый колокол — это имя.

О, как нежно в ночи любовной

Призывать Элоима!

Элоим! Элоим! В мире

Полночь, и ветры стихли.

К невесте идет жених.

Благослови

На дело любви

Сирот своих!

Мы песчинок морских бесследней,

Мы бесследней огня и дыма.

Но как можно в ночи последней

Призывать Элоима!

11 ноября 1916

«Счастие или грусть…»

Счастие или грусть —

Ничего не знать наизусть,

В пышной тальме катать бобровой,

Сердце Пушкина теребить в руках,

И прослыть в веках —

Длиннобровой,

Ни к кому не суровой —

Гончаровой.

Сон или смертный грех —

Быть как шелк, как пух, как мех,

И, не слыша стиха литого,

Процветать себе без морщин на лбу.

Если грустно — кусать губу

И потом, в гробу,

Вспоминать — Ланского.

11 ноября 1916

«Через снега, снега…»

Через снега, снега —

Слышишь голос, звучавший еще в Эдеме?

Это твой слуга

С тобой говорит, Господин мой — Время.

Черных твоих коней

Слышу топот.

Нет у тебя верней

Слуги — и понятливей ученицы.

Рву за цветком цветок,

И целует, целует мой рот поющий.

— О бытие! Глоток

Горячего грога на сон грядущий!

15 ноября 1916

«По дорогам, от мороза звонким…»

По дорогам, от мороза звонким,

С царственным серебряным ребенком

Прохожу. Всё — снег, всё — смерть, всё — сон.

На кустах серебряные стрелы.

Было у меня когда-то тело,

Было имя, — но не все ли — дым?

Голос был, горячий и глубокий…

Говорят, что тот голубоокий,

Горностаевый ребенок — мой.

И никто не видит по дороге,

Что давным-давно уж я во гробе

Досмотрела свой огромный сон.

15 ноября 1916

«Рок приходит не с грохотом и громом…»

Рок приходит не с грохотом и громом,

А так: падает снег,

Лампы горят. К дому

Подошел человек.

Длинной искрой звонок вспыхнул.

Взошел, вскинул глаза.

В доме совсем тихо.

И горят образа.

16 ноября 1916

«Я ли красному как жар киоту…»

Я ли красному как жар киоту

Не молилась до седьмого поту?

Гость субботний, унеси мою заботу,

Уведи меня с собой в свою субботу.

Я ли в день святого Воскресенья

Поутру не украшала сени?

Нету для души моей спасенья,

Нету за субботой воскресенья!

Я ль свечей не извожу по сотням?

Третью полночь воет в подворотне

Пес захожий. Коли душу отнял —

Отними и тело, гость субботний!

21 ноября 1916

«Ты, мерящий меня по дням…»

Ты, мерящий меня по дням,

Со мною, жаркой и бездомной,

По распаленным площадям —

Шатался — под луной огромной?

И в зачумленном кабаке,

Под визг неистового вальса,

Ломал ли в пьяном кулаке

Мои пронзительные пальцы?

Каким я голосом во сне

Шепчу — слыхал? — О, дым и пепел! —

Что можешь знать ты обо мне,

Раз ты со мной не спал и нé пил?

7 декабря 1916

«Я бы хотела жить с Вами…»

…Я бы хотела жить с Вами

В маленьком городе,

Где вечные сумерки

И вечные колокола.

И в маленькой деревенской гостинице —

Тонкий звон

Старинных часов — как капельки времени.

И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды —

Флейта,

И сам флейтист в окне.

И большие тюльпаны на окнах.

И может быть, Вы бы даже меня любили…

Посреди комнаты — огромная изразцовая печка,

На каждом изразце — картинка:

Роза — сердце — корабль. —

А в единственном окне —

Снег, снег, снег.

Вы бы лежали — каким я Вас люблю: ленивый,

Равнодушный, беспечный.

Изредка резкий треск

Спички.

Папироса горит и гаснет,

И долго-долго дрожит на ее краю

Серым коротким столбиком — пепел.

Вам даже лень его стряхивать —

И вся папироса летит в огонь.

10 декабря 1916

«По ночам все комнаты черны…»

По ночам все комнаты черны,

Каждый голос темен. По ночам

Все красавицы земной страны

Одинаково — невинно — неверны.

И ведут друг с другом разговоры

По ночам красавицы и воры.

Мимо дома своего пойдешь —

И не тот уж дом твой по ночам!

И сосед твой — странно-непохож,

И за каждою спиною — нож.

И шатаются в бессильном гневе

Черные огромные деревья.

Ох, узка подземная кровать

По ночам, по черным, по ночам!

Ох, боюсь, что буду я вставать,

И шептать, и в губы целовать…

— Помолитесь, дорогие дети,

За меня в час первый и в час третий.

17 декабря 1916

«По ночам все комнаты черны…»

Так, одним из легких вечеров,

Без принятия Святых Даров,

— Не хлебнув из доброго ковша! —

Отлетит к тебе моя душа.

Красною причастной теплотой

Целый мир мне был горячий твой.

Мне ль дары твои вкушать из рук

Раззолоченных, неверных слуг?

Ртам и розам — разве помнит счет

Взгляд <бессонный> мой и грустный рот?

— Радостна, невинна и тепла

Благодать твоя в меня текла.

Так, тихонько отведя потир,

Отлетит моя душа в эфир —

Чтоб вечерней славе облаков

Причастил ее вечерний ковш.

1 января 1917

«Мне ль, которой ничего не надо…»

Мне ль, которой ничего не надо,

Кроме жаркого чужого взгляда,

Да янтарной кисти винограда, —

Мне ль, заласканной до тла и всласть,

Жаловаться на тебя, о страсть!

Все же в час как леденеет твердь

Я мечтаю о тебе, о смерть,

О твоей прохладной благодати —

Как мечтает о своей кровати

Человек, уставший от объятий.

1 января 1917

«День идет…»

День идет.

Гасит огни.

Где-то взревел за рекою гудок фабричный.

Первый

Колокол бьет.

Ох!

Бог, прости меня за него, за нее,

за всех!

8 января 1917

«Мировое началось во мгле кочевье…»

Мировое началось во мгле кочевье:

Это бродят по ночной земле — деревья,

Это бродят золотым вином — грозди,

Это странствуют из дома в дом — звезды,

Это реки начинают путь — вспять!

И мне хочется к тебе на грудь — спать.

14 января 1917

«Только закрою горячие веки…»

Только закрою горячие веки —

Райские розы, райские реки…

Где-то далече,

Как в забытьи,

Нежные речи

Райской змеи.

И узнаю,

Грустная Ева,

Царское древо

В круглом раю.

20 января 1917

«Милые спутники, делившие с нами ночлег…»

Милые спутники, делившие с нами ночлег!

Версты, и версты, и версты, и черствый хлеб…

Рокот цыганских телег,

Вспять убегающих рек —

Рокот…

Ах, на цыганской, на райской, на ранней заре

Помните жаркое ржанье и степь в серебре?

Синий дымок на горе,

И о цыганском царе —

Песню…

В черную полночь, под пологом древних ветвей,

Мы вам дарили прекрасных — как ночь — сыновей,

Нищих — как ночь — сыновей…

И рокотал соловей —

Славу…

Не удержали вас, спутники чудной поры,

Нищие неги и нищие наши пиры.

Жарко пылали костры,

Падали к нам на ковры —

Звезды…

29 января 1917

«У камина, у камина…»

У камина, у камина

Ночи коротаю.

Все качаю и качаю

Маленького сына.

Лучше бы тебе по Нилу

Плыть, дитя, в корзине!

Позабыл отец твой милый

О прекрасном сыне.

Царский сон оберегая,

Затекли колена.

Ночь была… И ночь другая

Ей пришла на смену.

Так Агарь в своей пустыне

Шепчет Измаилу:

«Позабыл отец твой милый

О прекрасном сыне!»

Дорастешь, царек сердечный,

До отцовской славы,

И поймешь: недолговечны

Царские забавы!

И другая, в час унылый

Скажет у камина:

«Позабыл отец твой милый

О прекрасном сыне!»

2 февраля 1917. Сретение

«Август — астры…»

Август — астры,

Август — звезды,

Август — грозди

Винограда и рябины

Ржавой — август!

Полновесным, благосклонным

Яблоком своим имперским,

Как дитя, играешь, август.

Как ладонью, гладишь сердце

Именем своим имперским:

Август! — Сердце!

Месяц поздних поцелуев,

Поздних роз и молний поздних!

Ливней звездных

Август! — Месяц

Ливней звездных!

7 февраля 1917

ДОН-ЖУАН

1. «На заре морозной…»

На заре морозной

Под шестой березой

За углом у церкви

Ждите, Дон-Жуан!

Но, увы, клянусь вам

Женихом и жизнью,

Что в моей отчизне

Негде целовать!

Нет у нас фонтанов,

И замерз колодец,

А у богородиц —

Строгие глаза.

И чтобы не слышать

Пустяков — красоткам,

Есть у нас презвонкий

Колокольный звон.

Так вот и жила бы,

Да боюсь — состарюсь,

Да и вам, красавец,

Край мой не к лицу.

Ах, в дохе медвежьей

И узнать вас трудно,

Если бы не губы

Ваши, Дон-Жуан!

19 февраля 1917

2. «Долго на заре туманной…»

Долго на заре туманной

Плакала метель.

Уложили Дон-Жуана

В снежную постель.

Ни гремучего фонтана,

Ни горячих звезд…

На груди у Дон-Жуана

Православный крест.

Чтобы ночь тебе светлее

Вечная — была,

Я тебе севильский веер,

Черный, принесла.

Чтобы видел ты воочью

Женскую красу,

Я тебе сегодня ночью

Сердце принесу.

А пока — спокойно спите!..

Из далеких стран

Вы пришли ко мне. Ваш список —

Полон, Дон-Жуан!

19 февраля 1917

3. «После стольких роз, городов и тостов…»

После стольких роз, городов и тостов —

Ах, ужель не лень

Вам любить меня? Вы — почти что остов,

Я — почти что тень.

И зачем мне знать, что к небесным силам

Вам взывать пришлось?

И зачем мне знать, что пахнýло — Нилом

От моих волос?

Нет, уж лучше я расскажу Вам сказку:

Был тогда — январь.

Кто-то бросил розу. Монах под маской

Проносил фонарь.

Чей-то пьяный голос молил и злился

У соборных стен.

В этот самый час Дон-Жуан Кастильский

Повстречал — Кармен.

22 февраля 1917

4. «Ровно — полночь…»

Ровно — полночь.

Луна — как ястреб.

— Что — глядишь?

— Так — гляжу!

— Нравлюсь? — Нет.

— Узнаешь? — Быть может.

— Дон-Жуан я.

— А я — Кармен.

22 февраля 1917

5. «И была у Дон-Жуана — шпага…»

И была у Дон-Жуана — шпага,

И была у Дон-Жуана — Донна Анна.

Вот и все, что люди мне сказали

О прекрасном, о несчастном Дон-Жуане.

Но сегодня я была умна:

Ровно в полночь вышла на дорогу,

Кто-то шел со мною в ногу,

Называя имена.

И белел в тумане посох странный…

— Не было у Дон-Жуана — Донны Анны!

14 мая 1917

6. «И падает шелковый пояс…»

И падает шелковый пояс

К ногам его — райской змеей…

А мне говорят — успокоюсь

Когда-нибудь, там, под землей.

Я вижу надменный и старый

Свой профиль на белой парче.

А где-то — гитаны — гитары —

И юноши в черном плаще.

И кто-то, под маскою кроясь:

— Узнайте! — Не знаю. — Узнай!—

И падает шелковый пояс

На площади — круглой, как рай.

14 мая 1917

7. «И разжигая во встречном взоре…»

И разжигая во встречном взоре

Печаль и блуд,

Проходишь городом — зверски-черен,

Небесно-худ.

Томленьем застланы, как туманом,

Глаза твои.

В петлице — роза, по всем карманам —

Слова любви!

Да, да. Под вой ресторанной скрипки

Твой слышу — зов.

Я посылаю тебе улыбку,

Король воров!

И узнаю, раскрывая крылья —

Тот самый взгляд,

Каким глядел на меня в Кастилье —

Твой старший брат.

8 июня 1917

«И сказал Господь…»

И сказал Господь:

— Молодая плоть,

Встань!

И вздохнула плоть:

— Не мешай, Господь,

Спать.

Хочет только мира

Дочь Иаира. —

И сказал Господь:

— Спи.

Mapт 1917

«Уж и лед сошел, и сады в цвету…»

Уж и лед сошел, и сады в цвету.

Богородица говорит сынку:

— Не сходить ли, сынок, сегодня мне

В преисподнюю?

Что за грех такой?

Видишь, и день какой!

Пусть хоть нынче они не злобятся

В мой субботний день, Богородицын!

Повязала Богородица — белый плат:

— Ну, смотри, — ей молвил сын. — Ты ответчица!

Увязала Богородица — целый сад

Райских розанов — в узелочке — через плечико.

И идет себе,

И смеется вслух.

А навстречу ей

Реет белый пух

С вишен, с яблонь…

(Не окончено. Жаль). Mapт 1917

«Над церковкой — голубые облака…»

Над церкóвкой — голубые облака,

Крик вороний…

И проходят — цвета пепла и песка —

Революционные войска.

Ох ты барская, ты царская моя тоска!

Нету лиц у них и нет имен, —

Песен нету!

Заблудился ты, кремлевский звон,

В этом ветреном лесу знамен.

Помолись, Москва, ложись, Москва, на вечный сон!

Москва, 2 марта 1917

ЦАРЮ — НА ПАСХУ

Настежь, настежь

Царские врата!

Сгасла, схлынула чернота.

Чистым жаром

Горит алтарь.

— Христос Воскресе,

Вчерашний царь!

Пал без славы

Орел двуглавый.

— Царь! — Вы были неправы.

Помянет потомство

Еще не раз —

Византийское вероломство

Ваших ясных глаз.

Ваши судьи —

Гроза и вал!

Царь! Не люди —

Вас Бог взыскал.

Но нынче Пасха

По всей стране,

Спокойно спите

В своем Селе,

Не видьте красных

Знамен во сне.

Царь! — Потомки

И предки — сон.

Есть — котомка,

Коль отнят — трон.

Москва, 2 апреля 1917,

первый день Пасхи

«За Отрока — за Голубя — за Сына…»

За Отрока — за Голубя — за Сына,

За царевича младого Алексия

Помолись, церковная Россия!

Очи ангельские вытри,

Вспомяни, как пал на плиты

Голубь углицкий — Димитрий.

Ласковая ты, Россия, матерь!

Ах, ужели у тебя не хватит

На него — любовной благодати?

Грех отцовский не карай на сыне.

Сохрани, крестьянская Россия,

Царскосельского ягненка — Алексия!

4 апреля 1917,

третий день Пасхи

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа…»

Во имя Отца и Сына и Святого Духа —

Отпускаю ныне

Дорогого друга

Из прекрасной пустыни — в мир.

Научила я друга — как день встает,

Как трава растет,

И как ночь идет,

И как смерть идет,

И как звезды ходят из дома в дом —

Будет друг царем!

А как друг пошел — полегла трава

Как под злой косой,

Зашатались черные дерева,

Пал туман густой…

— Мы одни с тобой,

Голубь, дух святой!

9 апреля 1917

«Чуть светает…»

Чуть светает —

Спешит, сбегается

Мышиной стаей

На звон колокольный

Москва подпольная.

Покидают норы —

Старухи, воры.

Ведут разговоры.

Свечи горят.

Сходит Дух

На малых ребят,

На полоумных старух.

В полумраке,

Нехотя, кое-как

Бормочет дьяк.

Из черной тряпицы

Выползают на свет Божий —

Гроши нищие,

Гроши острожные,

Потом и кровью добытые

Гроши вдовьи,

Про черный день

Да на помин души

Отложенные.

Тáк, на рассвете,

Ставят свечи,

Вынимают просфоры —

Старухи, воры:

За живот, за здравие

Раба Божьего — Николая.

Тáк, на рассвете,

Темный свой пир

Справляет подполье.

10 апреля 1917

«А всё же спорить и петь устанет…»

А всё же спорить и петь устанет —

И этот рот!

А все же время меня обманет

И сон — придет.

И лягу тихо, смежу ресницы,

Смежу ресницы.

И лягу тихо, и будут сниться

Деревья и птицы.

12 апреля 1917

СТЕНЬКА РАЗИН

1. «Ветры спать ушли — с золотой зарей…»

Ветры спать ушли — с золотой зарей,

Ночь подходит — каменною горой,

И с своей княжною из жарких стран

Отдыхает бешеный атаман.

Молодые плечи в охапку сгреб,

Да заслушался, запрокинув лоб,

Как гремит над жарким его шатром —

Соловьиный гром.

22 апреля 1917

2. «А над Волгой — ночь…»

А над Волгой — ночь,

А над Волгой — сон.

Расстелили ковры узорные,

И возлег на них атаман с княжной

Персиянкою — Брови Черные.

И не видно звезд, и не слышно волн,

Только весла да темь кромешная!

И уносит в ночь атаманов челн

Персиянскую душу грешную.

И услышала

Ночь — такую речь:

— Аль не хочешь, что ль,

Потеснее лечь?

Ты меж наших баб —

Что жемчужинка!

Аль уж страшен так?

Я твой вечный раб,

Персияночка!

Полоняночка!

* * *

А она — брови насупила,

Брови длинные.

А она — очи потупила

Персиянские.

И из уст ее —

Только вздох один:

— Джаль-Эддин!

* * *

А над Волгой — заря румяная,

А над Волгой — рай.

И грохочет ватага пьяная:

— Атаман, вставай!

Належался с басурманскою собакою!

Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы!

А она — что смерть,

Рот закушен в кровь. —

Так и ходит атаманова крутая бровь.

— Не поладила ты с нашею постелью,

Так поладь, собака, с нашею купелью!

В небе-то — ясно,

Тёмно — на дне.

Красный один

Башмачок на корме.

И стоит Степан — ровно грозный дуб,

Побелел Степан — аж до самых губ.

Закачался, зашатался. — Ох, томно!

Поддержите, нехристи, — в очах тёмно!

Вот и вся тебе персияночка,

Полоняночка.

25 апреля 1917

3. (СОН РАЗИНА)

И снится Разину — сон:

Словно плачется болотная цапля.

И снится Разину — звон:

Ровно капельки серебряные каплют.

И снится Разину дно:

Цветами — что плат ковровый.

И снится лицо одно —

Забытое, чернобровое.

Сидит, ровно Божья мать,

Да жемчуг на нитку нижет.

И хочет он ей сказать,

Да только губами движет…

Сдавило дыханье — аж

Стеклянный, в груди, осколок.

И ходит, как сонный страж,

Стеклянный — меж ними — полог.

* * *

Рулевой зарею правил

Вниз по Волге-реке.

Ты зачем меня оставил

Об одном башмачке?

Кто красавицу захочет

В башмачке одном?

Я приду к тебе, дружочек,

За другим башмачком!

И звенят-звенят, звенят-звенят запястья:

— Затонуло ты, Степаново счастье!

8 мая 1917

«Так и буду лежать, лежать…»

Так и буду лежать, лежать

Восковая, да ледяная, да скорченная.

Так и будут шептать, шептать:

— Ох, шальная! ох, чумная! ох, порченная!

А монашки-то вздыхать, вздыхать,

А монашки-то — читать, читать:

— Святый Боже! Святый Боже! Святый Крепкий!

Не помилует, монашки, — ложь!

Захочу — хвать нож!

Захочу — и гроб в щепки!

Да нет — не хочу —

Молчу.

Я тебе, дружок,

Я слово скажу:

Кому — вверху гулять,

Кому — внизу лежать.

Хочешь — целуй

В желтый лоб,

А не хочешь — так

Заколотят в гроб.

Дело такое:

Стала умна.

Вот оттого я

Ликом темна.

2 мая 1917

«Что же! Коли кинут жребий…»

— Что же! Коли кинут жребий —

Будь, любовь!

В грозовом — безумном! — небе —

Лед и кровь.

Жду тебя сегодня ночью

После двух:

В час, когда во мне рокочут

Кровь и дух.

13 мая 1917

ГАДАНЬЕ

1. «В очи взглянула…»

В очи взглянула

Тускло и грозно.

Где-то ответил — гром.

— Ох, молодая!

Дай погадаю

О земном талане твоем.

Синие тучи свились в воронку.

Где-то гремит, — гремят!

Ворожея в моего ребенка

Сонный вперила взгляд.

— Что же нам скажешь?

— Все без обману.

— Мне уже поздно,

Ей еще рано…

— Ох, придержи язык, красота!

Что до поры говорить: не верю! —

И распахнула карточный веер

Черная — вся в серебре — рука.

— Речью дерзка,

Нравом проста,

Щедро живешь,

Красоты не копишь.

В ложке воды тебя — ох — потопит

Злой человек.

Скоро в ночи тебе путь нежданный.

Линии мало,

Мало талану. —

Позолоти!

И вырастает с ударом грома

Черный — на черном — туз.

19 мая 1917

2. «Как перед царями да князьями стены падают…»

Как перед царями да князьями стены падают —

Отпади, тоска-печаль-кручина,

С молодой рабы моей Марины,

Верноподданной.

Прошуми весеннею водою

Над моей рабою

Молодою.

(Кинь-ка в воду обручальное кольцо,

Покатай по белой грудке — яйцо!)

От бессонницы, от речи сладкой,

От змеи, от лихорадки,

От подружкина совета,

От лихого человека,

От младых друзей,

От чужих князей —

Заклинаю государыню-княгиню,

Молодую мою, верную рабыню.

(Наклони лицо,

Расколи яйцо!)

Да растут ее чертоги —

Выше снежных круч,

Да бегут ее дороги —

Выше синих туч,

Да поклонятся ей в ноги

Все князья земли,—

Да звенят в ее кошелке

Золотые рубли.

Ржа — с ножа,

С тебя, госпожа, —

Тоска!

21 мая 1917

3. «Голос — сладкий для слуха…»

Голос — сладкий для слуха,

Только взглянешь — светло.

Мне что? — Я старуха,

Мое время прошло.

Только солнышко скроется,

Да падет темнота,

Выходи ты под Троицу

Без Христа-без креста.

Пусть несут тебя ноженьки

Не к дружку твоему:

Непроезжей дороженькой —

В непроглядную тьму.

Да сними — не забудь же —

Образочек с груди.

А придешь на распутье,

К земле припади.

Позовет тебя глухо,

Ты откликнись — светло…

— Мне что? — Я старуха,

Мое время прошло.

21 мая 1917

«И кто-то, упав на карту…»

И кто-то, упав на карту,

Не спит во сне.

Повеяло Бонапартом

В моей стране.

Кому-то гремят раскаты:

— Гряди, жених!

Летит молодой диктатор,

Как жаркий вихрь.

Глаза над улыбкой шалой —

Что ночь без звезд!

Горит на мундире впалом —

Солдатский крест.[1]

Народы призвал к покою,

Смирил озноб —

И дышит, зажав рукою

Вселенский лоб.

21 мая 1917

Троицын день

«Из строгого, стройного храма…»

Из строгого, стройного храма

Ты вышла на визг площадей…

— Свобода! — Прекрасная Дама

Маркизов и русских князей.

Свершается страшная спевка, —

Обедня еще впереди!

— Свобода! — Гулящая девка

На шалой солдатской груди![2]

26 мая 1917

«В лоб целовать — заботу стереть…»

В лоб целовать — заботу стереть.

В лоб целую.

В глаза целовать — бессонницу снять.

В глаза целую.

В губы целовать — водой напоить.

В губы целую.

В лоб целовать — память стереть.

В лоб целую.

5 июня 1917

«Голубые, как небо, воды…»

Голубые, как небо, воды,

И серебряных две руки.

Мало лет — и четыре года:

Ты и я — у Москвы-реки.

Лодки плыли, гудки гудели,

Распоясанный брел солдат.

Ребятишки дрались и пели

На отцовский унылый лад.

На ревнителей Бога Марса

Ты тихонько кривила рот.

Ледяными глазами барса

Ты глядела на этот сброд.

Был твой лик среди этих, темных,

До сиянья, до блеска — бел.

Не забуду — а ты не вспомнишь —

Как один на тебя глядел.[3]

6 июня 1917

«А пока твои глаза…»

А пока твои глаза

— Черные — ревнивы,

А пока на образа

Молишься лениво —

Надо, мальчик, целовать

В губы — без разбору.

Надо, мальчик, под забором

И дневать и ночевать.

И плывет церковный звон

По дороге белой.

На заре-то — самый сон

Молодому телу!

(А погаснут все огни —

Самая забава!)

А не то — пройдут без славы

Черны ночи, белы дни.

Летом — светло без огня,

Летом — ходишь ходко.

У кого увел коня,

У кого красотку.

— Эх, и врет, кто нам поет

Спать в тобою розно!

Милый мальчик, будет поздно,

Наша молодость пройдет!

Не взыщи, шальная кровь,

Молодое тело!

Я про бедную любовь

Спела — как сумела!

Будет день — под образа

Ледяная — ляжу.

— Кто тогда тебе расскажет

Правду, мальчику, в глаза?

10 июня 1917

«Горечь! Горечь! Вечный привкус…»

Горечь! Горечь! Вечный привкус

На губах твоих, о страсть!

Горечь! Горечь! Вечный искус —

Окончательнее пасть.

Я от горечи — целую

Всех, кто молод и хорош.

Ты от горечи — другую

Ночью за руку ведешь.

С хлебом ем, с водой глотаю

Горечь-горе, горечь-грусть.

Есть одна трава такая

На лугах твоих, о Русь.

10 июня 1917

«И зажег, голубчик, спичку…»[4]

И зажег, голубчик, спичку.

— Куды, матушка, дымок?

— В двери, родный, прямо в двери, —

Помирать тебе, сынок!

— Мне гулять еще охота.

Неохота помирать.

Хоть бы кто за меня помер!

…Только до ночи и пожил.

11 июня 1917

АЛЕ

А когда — когда-нибудь — как в воду

И тебя потянет — в вечный путь,

Оправдай змеиную породу:

Дом — меня — мои стихи — забудь.

Знай одно: что завтра будешь старой.

Пей вино, правь тройкой, пой у Яра,

Синеокою цыганкой будь.

Знай одно: никто тебе не пара —

И бросайся каждому на грудь.

Ах, горят парижские бульвары!

(Понимаешь — миллионы глаз!)

Ах, гремят мадридские гитары!

(Я о них писала — столько раз!)

Знай одно: (твой взгляд широк от жара,

Паруса надулись — добрый путь!)

Знай одно: что завтра будешь старой,

Остальное, деточка, — забудь.

11 июня 1917

«А царит над нашей стороной…»

А царит над нашей стороной —

Глаз дурной, дружок, да час худой.

А всего у нас, дружок, красы —

Что две русых, вдоль спины, косы,

Две несжатых, в поле, полосы.

А затем, чтобы в единый год

Не повис по рощам весь народ —

Для того у нас заведено

Зеленое шалое вино.

А по селам — ивы — дерева

Да плакун-трава, разрыв-трава…

Не снести тебе российской ноши.

— Проходите, господин хороший!

11 июня 1917

КАРМЕН

1. «Божественно, детски-плоско…»

Божественно, детски-плоско

Короткое, в сборку, платье.

Как стороны пирамиды

От пояса мчат бока.

Какие большие кольца

На маленьких темных пальцах!

Какие большие пряжки

На крохотных башмачках!

А люди едят и спорят,

А люди играют в карты.

Не знаете, чтó на карту

Поставили, игроки!

А ей — ничего не надо!

А ей — ничего не надо!

— Вот грудь моя. Вырви сердце —

И пей мою кровь, Кармен!

13 июня 1917

2. «Стоит, запрокинув горло…»

Стоит, запрокинув горло,

И рот закусила в кровь.

А руку под грудь уперла —

Под левую — где любовь.

— Склоните колена! — Что вам,

Аббат, до моих колен?!

Так кончилась — этим словом —

Последняя ночь Кармен.

18 июня 1917

ИОАНН

1. «Только живите! — Я уронила руки…»

Только живите! — Я уронила руки,

Я уронила на руки жаркий лоб.

Так молодая Буря слушает Бога

Где-нибудь в поле, в какой-нибудь темный час.

И на высокий вал моего дыханья

Властная вдруг — словно с неба — ложится длань.

И на уста мои чьи-то уста ложатся.

— Так молодую Бурю слушает Бог.

20 июня 1917

2. «Запах пшеничного злака…»

Запах пшеничного злака,

Ветер, туман и кусты…

Буду отчаянно плакать —

Я, и подумаешь — ты,

Длинной рукою незрячей

Гладя раскиданный стан,

Что на груди твоей плачет

Твой молодой Иоанн.

3. «Люди спят и видят сны…»

Люди спят и видят сны.

Стынет водная пустыня.

Все у Господа — сыны,

Человеку надо — сына.

Прозвенел кремнистый путь

Под усердною ногою,

И один к нему на грудь

Пал курчавой головою.

Люди спят и видят сны.

Тишина над гладью водной.

— Ты возьми меня в сыны!

— Спи, мой сын единородный.

4. «Встречались ли в поцелуе…»

Встречались ли в поцелуе

Их жалобные уста?

Иоанна кудри, как струи

Спадают на грудь Христа.

Умилительное бессилье!

Блаженная пустота!

Иоанна руки, как крылья,

Висят по плечам Христа.

22 — 27 июня 1917

ЦЫГАНСКАЯ СВАДЬБА

Из-под копыт

Грязь летит.

Перед лицом

Шаль — как щит.

Без молодых

Гуляйте, сваты!

Эй, выноси,

Конь косматый!

Нé дали воли нам

Отец и мать,

Целое поле нам —

Брачная кровать!

Пьян без вина и без хлеба сыт, —

Это цыганская свадьба мчит!

Полон стакан,

Пуст стакан.

Гомон гитарный, луна и грязь.

Вправо и влево качнулся стан.

Князем — цыган!

Цыганом — князь!

Эй, господин, берегись, — жжет!

Это цыганская свадьба пьет!

Там, на ворохе

Шалей и шуб,

Звон и шорох

Стали и губ.

Звякнули шпоры,

В ответ — мониста.

Свистнул под чьей-то рукою

Шелк.

Кто-то завыл как волк,

Кто-то как бык храпит.

— Это цыганская свадьба спит.

25 июня 1917

КНЯЗЬ ТЬМЫ

1. «Колокола — и небо в темных тучах…»

Князь! Я только ученица

Вашего ученика!

Колокола — и небо в темных тучах.

На перстне — герб и вязь.

Два голоса — плывучих и певучих:

— Сударыня? — Мой князь?

— Что Вас приводит к моему подъезду?

— Мой возраст — и Ваш взор.

Цилиндр снят, и тьму волос прорезал

Серебряный пробор.

— Ну, что сказали на денек вчерашний

Российские умы?

2. «Страстно рукоплеща…»

Страстно рукоплеща

Лает и воет чернь.

Медленно встав с колен

Кланяется Кармен.

Взором — кого ища?

— Тихим сейчас — до дрожи.

Безучастны в царской ложе

Два плаща.

И один — глаза темны —

Воротник вздымая стройный:

— Какова, Жуан? — Достойна

Вашей светлости, Князь Тьмы.

3 июля 1917

3. «Да будет день! — и тусклый день туманный…»

Да будет день! — и тусклый день туманный

Как саван пал над мертвою водой.

Взглянув на мир с полуулыбкой странной:

— Да будет ночь! — тогда сказал другой.

И отвернув задумчивые очи,

Он продолжал заоблачный свой путь.

Тебя пою, родоначальник ночи,

Моим ночам и мне сказавший: будь.

3 или 4 июля 1917

4. «И призвал тогда Князь света — Князя тьмы…»

И призвал тогда Князь света — Князя тьмы,

И держал он Князю тьмы — такую речь:

— Оба княжим мы с тобою. День и ночь

Поделили поровну с тобой.

Так чего ж за нею белым днем

Ходишь-бродишь, речь заводишь под окном?

Отвечает Князю света — Темный князь:

— То не я хожу-брожу, Пресветлый — нет!

То сама она в твой белый Божий день

По пятам моим гоняет, словно тень.

То сама она мне вздоху не дает,

Днем и ночью обо мне поет.

И сказал тогда Князь света — Князю тьмы:

— Ох, великий ты обманщик, Темный князь!

Ходит-бродит, речь заводит, песнь поет?

Ну, посмотрим, Князь темнейший, чья возьмет?

И пошел тогда промеж князьями — спор.

О сю пору он не кончен, княжий спор.

4 июля 1917

«Помнишь плащ голубой…»

ВОНÈМЕ[5]

Помнишь плащ голубой,

Фонари и лужи?

Как играли с тобой

Мы в жену и мужа.

Мой первый браслет,

Мой белый корсет,

Твой малиновый жилет,

Наш клетчатый плед?!

Ты, по воле судьбы,

Всё писал сонеты.

Я варила бобы

Юному поэту.

Как над картою вин

Мы на пальцы дули,

Как в дымящий камин

Полетели стулья.

Помнишь — шкаф под орех?

Холод был отчаянный!

Мой страх, твой смех,

Гнев домохозяина.

Как стучал нам сосед,

Флейтою разбужен…

Поцелуи — в обед,

И стихи — на ужин…

Мой первый браслет,

Мой белый корсет,

Твой малиновый жилет —

Наш клетчатый плед…

7 июля 1917

«Ну вот и окончена метка…»

Ну вот и окончена метка, —

Прощай, мой веселый поэт!

Тебе приглянулась — соседка,

А мне приглянулся — сосед.

Забита свинцовою крышкой

Любовь — и свободны рабы.

А помнишь: под мышкою — книжки,

А помнишь: в корзинке — бобы…

Пожалуйте все на поминки,

Кто помнит, как десять лет

Клялись: кружевная косынка

И сей апельсинный жилет…

(Не окончено). 7 июля 1917

ЮНКЕРАМ, УБИТЫМ В НИЖНЕМ

Сабли взмах —

И вздохнули трубы тяжко —

Провожать

Легкий прах.

С веткой зелени фуражка —

В головах.

Глуше, глуше

Праздный гул.

Отдадим последний долг

Тем, кто долгу отдал — душу.

Гул — смолк.

— Слуша — ай! Нá — кра — ул!

Три фуражки.

Трубный звон.

Рвется сердце.

— Как, без шашки?

Без погон

Офицерских?

Поутру —

В безымянную дыру?

Смолкли трубы.

Доброй ночи —

Вам, разорванные в клочья —

На посту!

17 июля 1917

«И в заточеньи зимних комнат…»

И в заточеньи зимних комнат

И сонного Кремля —

Я буду помнить, буду помнить

Просторные поля.

И легкий воздух деревенский,

И полдень, и покой, —

И дань моей гордыне женской

Твоей слезы мужской.

27 июля 1917

«Бороды — цвета кофейной гущи…»

Бóроды — цвета кофейной гущи,

В воздухе — гул голубиных стай.

Черное око, полное грусти,

Пусто, как полдень, кругло, как рай.

Все провожает: пеструю юбку,

Воз с кукурузой, парус в порту…

Трубка и роза, роза и трубка —

Попеременно — в маленьком рту.

Звякнет — о звонкий кувшин — запястье,

Вздрогнет — на звон кувшинá — халат…

Стройные снасти — строки о страсти —

И надо всеми и всем — Аллах.

Что ж, что неласков! что ж, что рассеян!

Много их с розой сидит в руке —

Там на пороге дымных кофеен, —

В синих шальварах, в красном платке.

4 августа 1917

ЛЮБВИ СТАРИННЫЕ ТУМАНЫ

1. «Над черным очертаньем мыса…»

Над черным очертаньем мыса —

Луна — как рыцарский доспех.

На пристани — цилиндр и мех,

Хотелось бы: поэт, актриса.

Огромное дыханье ветра,

Дыханье северных садов, —

И горестный, огромный вздох:

— Ne laissez pas traîner mes lettres![6]

2. «Так, руки заложив в карманы…»

Так, руки заложив в карманы,

Стою. Синеет водный путь.

— Опять любить кого-нибудь? —

Ты уезжаешь утром рано.

Горячие туманы Сити —

В глазах твоих. Вот так, ну вот…

Я буду помнить — только рот

И страстный возглас твой: — Живите!

3. «Смывает лучшие румяна…»

Смывает лучшие румяна —

Любовь. Попробуйте на вкус,

Как слезы — сóлоны. Боюсь,

Я завтра утром — мертвой встану.

Из Индии пришлите камни.

Когда увидимся? — Во сне.

— Как ветрено! — Привет жене,

И той — зеленоглазой — даме.

4. «Ревнивый ветер треплет шаль…»

Ревнивый ветер треплет шаль.

Мне этот час сужден — от века.

Я чувствую у рта и в вéках

Почти звериную печаль.

Такая слабость вдоль колен!

— Так вот она, стрела Господня!

— Какое зарево! — Сегодня

Я буду бешеной Кармен.

* * *

…Так, руки заложив в карманы,

Стою. Меж нами океан.

Над городом — туман, туман.

Любви старинные туманы.

19 августа 1917

«Из Польши своей спесивой…»

Из Польши своей спесивой

Принес ты мне речи льстивые,

Да шапочку соболиную,

Да руку с перстами длинными,

Да нежности, да поклоны,

Да княжеский герб с короною.

— А я тебе принесла

Серебряных два крыла.

20 августа 1917

«Молодую рощу шумную…»

Молодую рощу шумную —

Дровосек перерубил.

То, что Господом задумано —

Человек перерешил.

И уж роща не колышется —

Только пни, покрыты ржой.

В голосах родных мне слышится

Темный голос твой чужой.

Все мерещатся мне дивные

Темных глаз твоих круги.

— Мы с тобою — неразрывные,

Неразрывные враги.

20 августа 1917

«С головою на блещущем блюде…»

С головою на блещущем блюде

Кто-то вышел. Не я ли сама?

На груди у меня — мертвой грудою —

Целый город, сошедший с ума!

А глаза у него — как у рыбы:

Стекленеют, глядят в небосклон,

А над городом — мертвою глыбой —

Сладострастье, вечерний звон.

22 августа 1917

«Собрались, льстецы и щеголи…»

Собрались, льстецы и щеголи,

Мы не страсти праздник праздновать.

Страсть-то с голоду, да с холоду, —

Распашная, безобразная.

Окаянствует и пьянствует,

Рвет Писание на части…

— Ах, гондолой венецьянскою

Подплывает сладострастье!

Роза опытных садовников

За оградою церковною,

Райское вино любовников —

Сладострастье, роза кровная!

Лейся, влага вдохновенная,

Вожделенное токайское —

За <нетленное> — блаженное

Сладострастье, роскошь райскую!

22 августа 1917

«Нет! Еще любовный голод…»

Нет! Еще любовный голод

Не раздвинул этих уст.

Нежен — оттого что молод,

Нежен — оттого что пуст.

Но увы! На этот детский

Рот — Шираза лепестки!—

Все людское людоедство

Точит зверские клыки.

23 августа 1917

ИОСИФ

Царедворец ушел во дворец.

Раб согнулся над коркою черствой.

Изломала — от скуки — ларец

Молодая жена царедворца.

Голубям раскусила зоба,

Исщипала служанку — от скуки,

И теперь молодого раба

Притянула за смуглые руки.

— Отчего твои очи грустны?

В погребах наших — царские вина!

— Бедный юноша — я, вижу сны!

И служу своему господину.

— Позабавь же свою госпожу!

Солнце жжет, господин наш — далёко…

— Я тому господину служу,

Чье не дремлет огромное око.

Длинный лай дозирающих псов,

Дуновение рощи миндальной.

Рокот спорящих голосов

В царедворческой опочивальне.

— Я сберег господину — казну.

— Раб! Казна и жена — не едино.

— Ты алмаз у него. Как дерзну —

На алмаз своего господина?!

Спор Иосифа! Перед тобой —

Что — Иакова единоборство!

И глотает — с улыбкою — вой

Молодая жена царедворца.

23 августа 1917

«Только в очи мы взглянули — без остатка…»

Только в очи мы взглянули — без остатка,

Только голос наш до вопля вознесен —

Как на горло нам — железная перчатка

Опускается — по имени — закон.

Слезы в очи загоняет, воды —

В берега, проклятие — в уста.

И стремит железная свобода

Вольнодумца с нового моста.

И на грудь, где наши рокоты и стоны,

Опускается железное крыло.

Только в обруче огромного закона

Мне просторно — мне спокойно — мне светло.

25 августа 1917

«Мое последнее величье…»

Мое последнее величье

На дерзком голоде заплат!

В сухие руки ростовщичьи

Снесен последний мой заклад.

Промотанному — в ночь — наследству

У Господа — особый счет.

Мой — не сошелся. Не по средствам

Мне эта роскошь: ночь и рот.

Простимся ж коротко и просто

— Раз руки не умеют красть! —

С тобой, нелепейшая роскошь,

Роскошная нелепость! — страсть!

1 сентября 1917

«Без Бога, без хлеба, без крова…»

Без Бога, без хлеба, без крова,

— Со страстью! со звоном! со славой! —

Ведет арестант чернобровый

В Сибирь — молодую жену.

Когда-то с полуночных палуб

Взирали на Хиос и Смирну,

И мрамор столичных кофеен

Им руки в перстнях холодил.

Какие о страсти прекрасной

Велись разговоры под скрипку!

Тонуло лицо чужестранца

В египетском тонком дыму.

Под низким рассеянным небом

Вперед по сибирскому тракту

Ведет господин чужестранный

Домой — молодую жену.

3 сентября 1917

«Поздний свет тебя тревожит…»

Поздний свет тебя тревожит?

Не заботься, господин!

Я — бессонна. Спать не может

Кто хорош и кто один.

Нам бессонница не бремя,

Отродясь кипим в котле.

Так-то лучше. Будет время

Телу выспаться в земле.

Ни зевоты, ни ломоты,

Сын — уснул, а друг — придет.

Друг за матерью присмотрит,

Сына — Бог побережет.

Поделю ж, пока пригожа,

И пока одной невмочь, —

Бабью жизнь свою по-божьи:

Сыну — день, а другу — ночь.

4 сентября 1917

«Я помню первый день, младенческое зверство…»

Я помню первый день, младенческое зверство,

Истомы и глотка божественную муть,

Всю беззаботность рук, всю бессердечность сердца,

Что камнем падало — и ястребом — на грудь.

И вот — теперь — дрожа от жалости и жара,

Одно: завыть, как волк, одно: к ногам припасть,

Потупиться — понять — что сладострастью кара —

Жестокая любовь и каторжная страсть.

4 сентября 1917

ПЕТРОВ КОНЬ РОНЯЕТ ПОДКОВУ

(Отрывок)

И, дрожа от страстной спеси,

В небо вознесла ладонь

Раскаленный полумесяц,

Что посеял медный конь.

Сентябрь 1917

«Тот — щеголем наполовину мертвым…»

Тот — щеголем наполовину мертвым,

А этот — нищим, по двадцатый год.

Тот говорит, а этот дышит. Тот

Был ангелом, а этот будет чертом.

Встречают-провожают поезда

И….. слушают в пустынном храме,

И все глядит — внимательно — как даме —

Как женщине — в широкие глаза.

И все не может до конца вздохнуть

Товарищ младший, и глотает — яро,

Расширенными легкими — сигары

И города полýночную муть.

И коротко кивает ангел падший,

Когда иссяк кощунственный словарь,

И расстаются, глядя на фонарь,

Товарищ старший и товарищ младший.

6 сентября 1917

«Ввечеру выходят семьи…»

Ввечеру выходят семьи.

Опускаются на скамьи.

Из харчевни — пар кофейный.

Господин клянется даме.

Голуби воркуют. Крендель

Правит триумфальный вход.

Мальчик вытащил занозу.

— Господин целует розу. —

Пышут пенковые трубки,

Сдвинули чепцы соседки:

Кто — про юбки, кто — про зубки.

Кто — про рыжую наседку.

Юноша длинноволосый,

Узкогрудый — жалкий стих

Сочиняет про разлуку.

— Господин целует руку.

Спят……., спят ребята,

Ходят прялки, ходят зыбки.

Врет матрос, портной горбатый

Встал, поглаживая скрипку.

Бледный чужестранец пьяный,

Тростью в грудь себя бия,

Возглашает: — Все мы братья!

— Господин целует платье.

Дюжина ударов с башни

— Доброй ночи! Доброй ночи!

— Ваше здравие! За Ваше!

(Господин целует в очи).

Спит забава, спит забота.

Скрипача огромный горб

Запрокинулся под дубом.

— Господин целует в губы.

6 сентября 1917

«И вот, навьючив на верблюжий горб…»

И вот, навьючив на верблюжий горб,

На добрый — стопудовую заботу,

Отправимся — верблюд смирен и горд —

Справлять неисправимую работу.

Под темной тяжестью верблюжьих тел —

Мечтать о Ниле, радоваться луже,

Как господин и как Господь велел —

Нести свой крест по-божьи, по-верблюжьи.

И будут в зареве пустынных зорь

Горбы — болеть, купцы — гадать: откуда,

Какая это вдруг напала хворь

На доброго, покорного верблюда?

Но, ни единым взглядом не моля,

Вперед, вперед, с сожженными губами,

Пока Обетованная земля

Большим горбом не встанет над горбами.

14 сентября 1917

«Аймек-гуарузим — долина роз…»

Аймéк-гуарýзим — долина роз.

Еврейка — испанский гранд.

И ты, семилетний, очами врос

В истрепанный фолиант.

От розовых, розовых, райских чащ

Какой-то пожар в глазах.

Луна Сарагоссы — и черный плащ.

Шаль — дó полу — и монах.

Еврейская девушка — меж невест —

Что роза среди ракит!

И старый серебряный дедов крест

Сменен на Давидов щит.

От черного взора и красных кос

В глазах твоих — темный круг.

И целое дерево райских роз

Цветет меж библейских букв.

Аймéк-гуарýзим — так в первый раз

Предстала тебе любовь.

Так первая книга твоя звалась,

Так тигр почуял кровь.

И, стройное тело собрав в прыжок,

Читаешь — черно в глазах! —

Как в черную полночь потом их сжег

На красном костре — монах.

18 сентября 1917

«Запах, запах…»

Запах, запах

Твоей сигары!

Смуглой сигары

Запах!

Перстни, перья,

Глаза, панамы…

Синяя ночь

Монако.

Запах странный,

Немножко затхлый:

В красном тумане —

Запад.

Столб фонарный

И рокот Темзы,

Чем же еще?

Чем же?

Ах, Веной!

Духами, сеном,

Открытой сценой,

Изменой!

23 сентября 1917

«Бел, как мука, которую мелет…»

Бел, как мука, которую мелет,

Черен, как грязь, которую чистит,

Будет от Бога похвальный лист

Мельнику и трубочисту.

Нам же, рабам твоим непокорным,

Нам, нерадивым: мельникам — черным,

Нам, трубочистам белым — увы! —

Страшные — Судные дни твои;

Черным по белому в день тот черный

Будем стоять на доске позорной.

30 сентября 1917

«Ночь. — Норд-Ост. — Рев солдат. — Рев волн…»

Ночь. — Норд-Ост. — Рев солдат. — Рев волн.

Разгромили винный склад. — Вдоль стен

По канавам — драгоценный поток,

И кровавая в нем пляшет луна.

Ошалелые столбы тополей.

Ошалелое — в ночи — пенье птиц.

Царский памятник вчерашний — пуст,

И над памятником царским — ночь.

Гавань пьет, казармы пьют. Мир — наш!

Наше в княжеских подвалах вино!

Целый город, топоча как бык,

К мутной луже припадая — пьет.

В винном облаке — луна. — Кто здесь?

Будь товарищем, красотка: пей!

А по городу — веселый слух:

Где-то двое потонули в вине.[7]

Феодосия, последние дни Октября

«Плохо сильным и богатым…»

Плохо сильным и богатым,

Тяжко барскому плечу.

А вот я перед солдатом

Светлых глаз не опущу.

Город буйствует и стонет,

В винном облаке — луна.

А меня никто не тронет:

Я надменна и бедна.

Феодосия, конец Октября

КОРНИЛОВ

…Сын казака, казак…

Так начиналась — речь.

— Родина. — Враг. — Мрак.

Всем головами лечь.

Бейте, попы, в набат.

— Нечего есть. — Честь.

— Не терять ни дня!

Должен солдат

Чистить коня…[8]

4 декабря 1917

РУАН

И я вошла, и я сказала: — Здравствуй!

Пора, король, во Францию, домой!

И я опять веду тебя на царство,

И ты опять обманешь, Карл Седьмой!

Не ждите, принц, скупой и невеселый,

Бескровный принц, не распрямивший плеч,

Чтоб Иоанна разлюбила — голос,

Чтоб Иоанна разлюбила — меч.

И был Руан, в Руане — Старый рынок…

— Все будет вновь: последний взор коня,

И первый треск невинных хворостинок,

И первый всплеск соснового огня.

А за плечом — товарищ мой крылатый

Опять шепнет: — Терпение, сестра! —

Когда сверкнут серебряные латы

Сосновой кровью моего костра.

4 декабря 1917

МОСКВЕ

1. «Когда рыжеволосый Самозванец…»

Когда рыжеволосый Самозванец

Тебя схватил — ты не согнула плеч.

Где спесь твоя, княгинюшка? — Румянец,

Красавица? — Разумница, — где речь?

Как Петр-Царь, презрев закон сыновний,

Позарился на голову твою —

Боярыней Морозовой на дровнях

Ты отвечала Русскому Царю.

Не позабыли огненного пойла

Буонапарта хладные уста.

Не в первый раз в твоих соборах — стойла.

Все вынесут кремлевские бока.

9 декабря 1917

2. «Гришка-Вор тебя не ополячил…»

Гришка-Вор тебя не ополячил,

Петр-Царь тебя не онемечил.

Что же делаешь, голубка? — Плачу.

Где же спесь твоя, Москва? — Далече.

— Голубочки где твои? — Нет корму.

— Кто унес его? — Да ворон черный.

— Где кресты твои святые? — Сбиты.

— Где сыны твои, Москва? — Убиты.

10 декабря 1917

3. «Жидкий звон, постный звон…»

Жидкий звон, постный звон.

На все стороны — поклон.

Крик младенца, рев коровы.

Слово дерзкое царёво.

Плёток свист и снег в крови.

Слово темное Любви.

Голубиный рокот тихий.

Черные глаза Стрельчихи.

10 декабря 1917

«Расцветает сад, отцветает сад…»

Расцветает сад, отцветает сад.

Ветер встреч подул, ветер мчит разлук.

Из обрядов всех чту один обряд:

Целованье рук.

Города стоят, и стоят дома.

Юным женщинам — красота дана,

Чтоб сходить с ума — и сводить с ума

Города. Дома.

В мире музыка — изо всех окон,

И цветет, цветет Моисеев куст.

Из законов всех — чту один закон:

Целованье уст.

12 декабря 1917

«Как рука с твоей рукой…»

Как рука с твоей рукой

Мы стояли на мосточку.

Юнкерочек мой морской

Невысокого росточку.

Низкий, низкий тот туман,

Буйны, злы морские хляби.

Твой сердитый — капитан,

Быстрый, быстрый твой корабль.

Я пойду к себе домой,

Угощусь из смертной рюмки.

Юнга, юнга, юнга мой,

Юнга, морской службы юнкер!

22 декабря 1917

«Новый год я встретила одна…»

Новый год я встретила одна.

Я, богатая, была бедна,

Я, крылатая, была проклятой.

Где-то было много-много сжатых

Рук — и много старого вина.

А крылатая была — проклятой!

А единая была — одна!

Как луна — одна, в глазу окна.

31 декабря 1917

«Кавалер де Гриэ! — Напрасно…»

Кавалер де Гриэ! — Напрасно

Вы мечтаете о прекрасной,

Самовластной — в себе не властной —

Сладострастной своей Manоn.

Вереницею вольной, томной

Мы выходим из ваших комнат.

Дольше вечера нас не помнят.

Покоритесь, — таков закон.

Мы приходим из ночи вьюжной,

Нам от вас ничего не нужно,

Кроме ужина — и жемчужин,

Да быть может еще — души!

Долг и честь, Кавалер, — условность.

Дай Вам Бог целый полк любовниц!

Изъявляя при сем готовность…

Страстно любящая Вас

— М.

31 декабря 1917

БРАТЬЯ

1. «Спят, не разнимая рук…»

Спят, не разнимая рук,

С братом — брат,

С другом — друг.

Вместе, на одной постели.

Вместе пили, вместе пели.

Я укутала их в плед,

Полюбила их навеки.

Я сквозь сомкнутые веки

Странные читаю вести:

Радуга: двойная слава,

Зарево: двойная смерть.

Этих рук не разведу.

Лучше буду,

Лучше буду

Полымем пылать в аду!

2. «Два ангела, два белых брата…»

Два ангела, два белых брата,

На белых вспененных конях!

Горят серебряные латы

На всех моих грядущих днях.

И оттого, что вы крылаты —

Я с жадностью целую прах.

Где стройный благовест негромкий,

Бредущие через поля

Купец с лотком, слепец с котомкой…

— Дымят, пылая и гремя,

Под конским топотом — обломки

Китай-города и Кремля!

Два всадника! Две белых славы!

В безумном цирковом кругу

Я вас узнала. — Ты, курчавый,

Архангелом вопишь в трубу.

Ты — над Московскою Державой

Вздымаешь радугу-дугу.

3. «Глотаю соленые слезы…»

Глотаю соленые слезы.

Роман неразрезанный — глуп.

Не надо ни робы, ни розы,

Ни розовой краски для губ,

Ни кружев, ни белого хлеба,

Ни солнца над вырезом крыш,

Умчались архангелы в небо,

Уехали братья в Париж!

11 января 1918

«Ветер звонок, ветер нищ…»

Ветер звонок, ветер нищ,

Пахнет розами с кладбищ.

……ребенок, рыцарь, хлыщ.

Пастор с книгою святою, —

Всяк……..красотою

Над беспутной сиротою.

Только ты, мой блудный брат,

Ото рта отводишь яд!

В беззаботный, скалозубый

Разговор — и в ворот шубы

Прячешь розовые губы.

13 января 1918

«На кортике своем: Марина…»

На кортике своем: Марина —

Ты начертал, встав за Отчизну.

Была я первой и единой

В твоей великолепной жизни.

Я помню ночь и лик пресветлый

В аду солдатского вагона.

Я волосы гоню по ветру,

Я в ларчике храню погоны.

Москва, 18 января 1918

«Вам грустно. — Вы больны…»

Ю. 3.

Beau ténébreux![9] — Вам грустно. — Вы больны.

Мир неоправдан, — зуб болит! — Вдоль нежной

Раковины щеки — фуляр, как ночь.

Ни тонкий звон венецианских бус,

(Какая-нибудь память Казановы

Монахине преступной) — ни клинок

Дамасской стали, ни крещенский гул

Колоколов по сонной Московии —

Не расколдуют нынче Вашей мглы.

Доверьте мне сегодняшнюю ночь.

Я потайной фонарь держу под шалью.

Двенадцатого — ровно — половина.

И вы совсем не знаете — кто я.

Январь 1918

«Уедешь в дальние края…»

Уедешь в дальние края,

Остынешь сердцем. — Не остыну.

Распутица — заря — румыны —

Младая спутница твоя…

Кто бросил розы на снегу?

Ах, это шкурка мандарина…

И крутятся в твоем мозгу:

Мазурка — море — смерть — Марина…

Февраль 1918

«Как много красавиц, а ты — один…»

Как много красавиц, а ты — один,

Один — против ста тридцати Кармен,

И каждая держит цветок в зубах,

И каждая просит — роли.

У всех лихорадка в глазах и лесть

На красных губах, и такая страсть

К мехам и духам, и невинны все,

И все они — примадонны.

Вся каторга рампы — вокруг юных глаз.

Но занавес падает, гром гремит,

В надушенный шелк окунулся стан,

И кто-то целует руки.

От гения, грима, гримас, грошей —

В кабак, на расправу, на страстный смотр!

И возглас в четвертом часу утра,

С закинутым лбом: — Любите!

19 февраля 1918

ПЛАЩ

Плащ — для всех, кто строен и высок,

Плащ — для всех, кто смотрит на Восток.

1. «Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет…»

Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет.

Пили всю ночь, всю ночь. Вплоть до седьмого часа.

А на мосту, как черт, черный взметнулся плащ.

— Женщина или черт? — Доминиканца ряса?

Оперный плащ певца? — Вдовий смиренный плат?

Резвой интриги щит? — Или заклад последний?

— Хочется целовать. — Воет завод. — Бредет

Дряхлая знать — в кровать, глупая голь — к обедне.

8 марта 1918

2. «Век коронованной Интриги…»

Век коронованной Интриги,

Век проходимцев, век плаща!

— Век, коронованный Голгофой! —

Писали маленькие книги

Для куртизанок — филозóфы.

Великосветского хлыща

Взмывало — умереть за благо.

Сверкал витийственною шпагой

За океаном — Лафайет.

А герцогини, лучший цвет

Вздыхателей обезоружив,

Согласно сердцу — и Руссо —

Купались в море детских кружев.

Катали девочки серсо,

С мундирами шептались Сестры…

Благоухали Тюилери…

А Королева-Колибри,

Нахмурив бровки, — до зари

Беседовала с Калиостро.

11 марта 1918

3. «Ночные ласточки Интриги…»

Ночные ласточки Интриги —

Плащи, — крылатые герои

Великосветских авантюр.

Плащ, щеголяющий дырою,

Плащ вольнодумца, плащ расстриги,

Плащ-Проходимец, плащ-Амур.

Плащ прихотливый, как руно,

Плащ, преклоняющий колено,

Плащ, уверяющий: — темно…

Гудок дозора. — Рокот Сены.

Плащ Казановы, плащ Лозэна. —

Антуанетты домино.

Но вот, как черт из черных чащ —

Плащ — чернокнижник, вихрь — плащ,

Плащ — вороном над стаей пестрой

Великосветских мотыльков.

Плащ цвета времени и снов —

Плащ Кавалера Калиостро.

10 апреля 1918

«Закинув голову и опустив глаза…»

Закинув голову и опустив глаза,

Пред ликом Господа и всех святых — стою.

Сегодня праздник мой, сегодня — Суд.

Сонм юных ангелов смущен до слез.

Бесстрастны праведники. Только ты,

На тронном облаке, глядишь как друг.

Что хочешь — спрашивай. Ты добр и стар,

И ты поймешь, что с эдаким в груди

Кремлевским колоколом — лгать нельзя.

И ты поймешь, как страстно день и ночь

Боролись Промысел и Произвол

В ворочающей жернова — груди.

Так, смертной женщиной, — опущен взор,

Так, гневным ангелом — закинут лоб,

В день Благовещенья, у Царских врат,

Перед лицом твоим — гляди! — стою.

А голос, голубем покинув в грудь,

В червонном куполе обводит круг.

Март 1918

«Кровных коней запрягайте в дровни…»

Кровных коней запрягайте в дровни!

Графские вина пейте из луж!

Единодержцы штыков и душ!

Распродавайте — на вес — часовни,

Монастыри — с молотка — на слом.

Рвитесь на лошади в Божий дом!

Перепивайтесь кровавым пойлом!

Стойла — в соборы! Соборы — в стойла!

В чертову дюжину — календарь!

Нас под рогожу за слово: царь!

Единодержцы грошей и часа!

На куполах вымещайте злость!

Распродавая нас всех на мясо,

Раб худородный увидит — Расу:

Черная кость — белую кость.

Москва. 2 марта 1918

Первый день весны.

ДОН

1. «Белая гвардия, путь твой высок…»

Белая гвардия, путь твой высок:

Черному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твое дело:

Белое тело твое — в песок.

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая

Белым видением тает, тает…

Старого мира — последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон.

24 марта 1918

2. «Кто уцелел — умрет, кто мертв — воспрянет…»

Кто уцелел — умрет, кто мертв — воспрянет.

И вот потомки, вспомнив старину:

— Где были вы? — Вопрос как громом грянет,

Ответ как громом грянет: — На Дону!

— Что делали? — Да принимали муки,

Потом устали и легли на сон.

И в словаре задумчивые внуки

За словом: долг напишут слово: Дон.

30 марта 1918

NB! мои любимые.

3. «Волны и молодость — вне закона…»

Волны и молодость — вне закона!

Тронулся Дон. — Погибаем. — Тонем.

Ветру веков доверяем снесть

Внукам — лихую весть:

Да! Проломилась донская глыба!

Белая гвардия — да! — погибла.

Но покидая детей и жен,

Но уходя на Дон,

Белою стаей летя на плаху,

Мы за одно умирали: хаты!

Перекрестясь на последний храм,

Белогвардейская рать — векам.

Москва, Благовещение 1918

— дни разгрома Дона —

«Идет по луговинам лития…»

Идет по луговинам лития.

Таинственная книга бытия

Российского — где судьбы мира скрыты —

Дочитана и наглухо закрыта.

И рыщет ветер, рыщет по степи:

— Россия! — Мученица! — С миром — спи!

30 марта 1918

«Трудно и чудно — верность до гроба…»

Трудно и чудно — верность до гроба!

Царская роскошь — в век площадей!

Стойкие души, стойкие ребра, —

Где вы, о люди минувших дней?!

Рыжим татарином рыщет вольность,

С прахом равняя алтарь и трон.

Над пепелищами — рев застольный

Беглых солдат и неверных жен.

11 апреля 1918

«О, самозванцев жалкие усилья…»

…О, самозванцев жалкие усилья!

Как сон, как снег, как смерть — святыни — всем.

Запрет на Кремль? Запрета нет на крылья!

И потому — запрета нет на Кремль!

Страстной понедельник 1918

«Марина! Спасибо за мир…»

— Марина! Спасибо за мир!

Дочернее странное слово.

И вот — расступился эфир

Над женщиной светлоголовой.

Но рот напряжен и суров.

Умру, — а восторга не выдам!

Так с неба Господь Саваоф

Внимал молодому Давиду.

Cтрастной понедельник 1918

АНДРЕЙ ШЕНЬЕ

1. «Андрей Шенье взошел на эшафот…»

Андрей Шенье взошел на эшафот,

А я живу — и это страшный грех.

Есть времена — железные — для всех.

И не певец, кто в порохе — поет.

И не отец, кто с сына у ворот

Дрожа срывает воинский доспех.

Есть времена, где солнце — смертный грех.

Не человек — кто в наши дни живет.

17 апреля 1918

2. «Не узнаю в темноте…»

Не узнаю в темноте

Руки — свои иль чужие?

Мечется в страшной мечте

Черная Консьержерия.

Руки роняют тетрадь,

Щупают тонкую шею.

Утро крадется как тать.

Я дописать не успею.

17 апреля 1918

«Не самозванка — я пришла домой…»

Не самозванка — я пришла домой,

И не служанка — мне не надо хлеба.

Я — страсть твоя, воскресный отдых твой,

Твой день седьмой, твое седьмое небо.

Там на земле мне подавали грош

И жерновов навешали на шею.

— Возлюбленный! — Ужель не узнаешь?

Я ласточка твоя — Психея!

Апрель 1918

«Страстный стон, смертный стон…»

Страстный стон, смертный стон,

А над стонами — сон.

Всем престолам — престол,

Всем законам — закон.

Где пустырь — поле ржи,

Реки с синей водой…

Только веки смежи,

Человек молодой!

В жилах — мед. Кто идет?

Это — он, это — сон —

Он уймет, он отрет

Страстный пот, смертный пот.

24 апреля 1918

«Ходит сон с своим серпом…»

Ходит сон с своим серпом,

Ходит смерть с своей косой —

Царь с царицей, брат с сестрой.

— Ходи в сени, ходи в рай!

— Ходи в дедушкин сарай!

Шли по рекам синим,

Шли мы по пустыням,

— Странники — к святыням.

— Мы тебя не при — имем!

— Мы тебя не при — имем!

— Я Христова сирота,

Растворяю ворота

Ключиком-замочком,

Шелковым платочком.

— И до вас доплелась.

— Проходи! — Бог подаст!

— Дом мой — немалый,

Мед мой — хваленый,

Розан мой — алый,

Виноград — зеленый…

Хлеба-то! Хлеба!

Дров — полон сад!

Глянь-ка на небо —

Птички летят!

25 апреля 1918

«Серафим — на орла! Вот бой…»

Евгению Багратионовичу Вахтангову

Серафим — на орла! Вот бой! —

Примешь вызов? — Летим за тучи!

В год кровавый и громовой —

Смерть от равного — славный случай.

Гнев Господень нас в мир извéрг,

Дабы помнили люди — небо.

Мы сойдемся в Страстной Четверг

Над церковкой Бориса — и — Глеба.

Москва, Вербное воскресенье 1918

«С вербочкою светлошерстой…»

С вербочкою светлошерстой —

Светлошерстая сама —

Меряю Господни версты

И господские дома.

Вербочка! Небесный житель!

— Вместе в небо! — Погоди! —

Так и в землю положите

С вербочкою на груди.

Вербное воскресенье 1918

«Коли в землю солдаты всадили — штык…»

Коли в землю солдаты всадили — штык,

Коли красною тряпкой затмили — Лик,[10]

Коли Бог под ударами — глух и нем,

Коль на Пасху народ не пустили в Кремль —

Надо бражникам старым засесть за холст,

Рыбам — петь, бабам — умствовать, птицам — ползть,

Конь на всаднике должен скакать верхом,

Новорожденных надо поить вином,[11]

Реки — жечь, мертвецов выносить — в окно,

Солнце красное в полночь всходить должно,

Имя суженой должен забыть жених…

Государыням нужно любить — простых.[12]

3-ий день Пасхи 1918

«Это просто, как кровь и пот…»

Это просто, как кровь и пот:

Царь — народу, царю — народ.

Это ясно, как тайна двух:

Двое рядом, а третий — Дух.

Царь с небес на престол взведен:

Это чисто, как снег и сон.

Царь опять на престол взойдет —

Это свято, как кровь и пот.

7 мая 1918, 3-ий день Пасхи

(а оставалось ему жить меньше трех месяцев!)

«Орел и архангел! Господень гром…»

Орел и архангел! Господень гром!

Не храм семиглавый, не царский дом

Да будет тебе гнездом.

Нет, — Красная площадь, где весь народ!

И — Лобное место сравняв — в поход:

Птенцов — собирать — сирот.

Народ обезглавлен и ждет главы.

Уж воздуху нету ни в чьей груди.

Архангел! — Орел! — Гряди!

Не зарева рыщут, не вихрь встает,

Не радуга пышет с небес, — то Петр

Птенцам производит смотр.

7 мая 1918,

третий день Пасхи

«Змея оправдана звездой…»

Змея оправдана звездой,

Застенчивая низость — небом.

Топь — водопадом, камень — хлебом.

Чернь — Марсельезой, царь — бедой.

Стан несгибавшийся — горбом

Могильным, — горб могильный — розой…

9 мая 1918

«Плоти — плоть, духу — дух…»

Плоти — плоть, духу — дух,

Плоти — хлеб, духу — весть,

Плоти — червь, духу — вздох,

Семь венцов, семь небес.

Плачь же, плоть! — Завтра прах!

Дух, не плачь! — Славься, дух!

Нынче — раб, завтра — царь

Всем семи — небесам.

9 мая 1918

«Московский герб: герой пронзает гада…»

Московский герб: герой пронзает гада.

Дракон в крови. Герой в луче. — Так надо.

Во имя Бога и души живой

Сойди с ворот, Господень часовой!

Верни нам вольность, Воин, им — живот.

Страж роковой Москвы — сойди с ворот!

И докажи — народу и дракону —

Что спят мужи — сражаются иконы.

9 мая 1918

«Заклинаю тебя от злата…»

Заклинаю тебя от злата,

От полночной вдовы крылатой,

От болотного злого дыма,

От старухи, бредущей мимо,

Змеи под кустом,

Воды под мостом,

Дороги крестом,

От бабы — постом.

От шали бухарской,

От грамоты царской,

От черного дела,

От лошади белой!

10 мая 1918

«Бог — прав…»

Бог — прав

Тлением трав,

Сухостью рек,

Воплем калек,

Вором и гадом,

Мором и гладом,

Срамом и смрадом,

Громом и градом.

Попранным Словом.

Проклятым годом.

Пленом царевым.

Вставшим народом.[13]

12 мая 1918

«На тебе, ласковый мой, лохмотья…»

Нá тебе, ласковый мой, лохмотья,

Бывшие некогда нежной плотью.

Всю истрепала, изорвала, —

Только осталось что два крыла.

Одень меня в свое великолепье,

Помилуй и спаси.

А бедные истлевшие отрепья

Ты в ризницу снеси.

13 мая 1918

«В черном небе слова начертаны…»

В черном небе слова начертаны —

И ослепли глаза прекрасные…

И не страшно нам ложе смертное,

И не сладко нам ложе страстное.

В поте — пишущий, в поте пашущий!

Нам знакомо иное рвение:

Легкий огнь, над кудрями пляшущий, —

Дуновение — Вдохновения!

14 мая 1918

«Простите меня, мои горы…»

«Простите меня, мои горы!

Простите меня, мои реки!

Простите меня, мои нивы!

Простите меня, мои травы!»

Мать — крест надевала солдату,

Мать с сыном прощались навеки…

И снова из сгорбленной хаты:

«Простите меня, мои реки!»

14 мая 1918

«Благословляю ежедневный труд…»

Благословляю ежедневный труд,

Благословляю еженощный сон.

Господню милость и Господень суд,

Благой закон — и каменный закон.

И пыльный пурпур свой, где столько дыр,

И пыльный посох свой, где все лучи…

— Еще, Господь, благословляю мир

В чужом дому — и хлеб в чужой печи.

21 мая 1918

«Полюбил богатый — бедную…»

Полюбил богатый — бедную,

Полюбил ученый — глупую,

Полюбил румяный — бледную,

Полюбил хороший — вредную:

Золотой — полушку медную.

— Где, купец, твое роскошество?

«Во дырявом во лукошечке!»

— Где, гордец, твои учености?

«Под подушкой у девчоночки!»

— Где, красавец, щеки алые?

«Зá ночь черную — растаяли».

— Крест серебряный с цепочкою?

«У девчонки под сапожками!»

Не люби, богатый, — бедную,

Не люби, ученый, — глупую,

Не люби, румяный, — бледную,

Не люби, хороший, — вредную:

Золотой — полушку медную!

Между 21 и 26 мая 1918

«Семь мечей пронзали сердце…»

Семь мечей пронзали сердце

Богородицы над Сыном.

Семь мечей пронзили сердце,

А мое — семижды семь.

Я не знаю, жив ли, нет ли

Тот, кто мне дороже сердца,

Тот, кто мне дороже Сына…

Этой песней — утешаюсь.

Если встретится — скажи.

25 мая 1918

«Слезы, слезы — живая вода…»

Слезы, слезы — живая вода!

Слезы, слезы — благая беда!

Закипайте из жарких недр,

Проливайтесь из жарких век.

Гнев Господень — широк и щедр.

Да снесет его — человек.

Дай разок вздохнуть

Свежим воздухом.

Размахни мне в грудь —

Светлым посохом!

26 мая 1918

«Наградил меня Господь…»

Наградил меня Господь

Сердцем светлым и железным,

Даром певчим, даром слезным.

Оградил меня Господь

Белым знаменем.

Обошел меня Господь

Плотским пламенем.

Выше — знамя!

Бог над нами!

Тяжче камня —

Плотский пламень!

Май 1918

«Хочешь знать мое богачество…»

Хочешь знать мое богачество?

Скакуну на свете — скачется,

Мертвым — спится, птицам — свищется.

Юным — рыщется да ищется,

Неразумным бабам — плачется.

— Слезный дар — мое богачество!

Май 1918

«Белье на речке полощу…»

Белье на речке полощу,

Два цветика своих ращу.

Ударит колокол — крещусь,

Посадят голодом — пощусь.

Душа и волосы — как шелк.

Дороже жизни — добрый толк.

Я свято соблюдаю долг.

— Но я люблю вас — вор и волк!

Между 26 мая и 4 июня 1918

«Я расскажу тебе — про великий обман…»

Я расскажу тебе — про великий обман:

Я расскажу тебе, как ниспадает туман

На молодые деревья, на старые пни.

Я расскажу тебе, как погасают огни

В низких домах, как — пришелец египетских стран —

В узкую дудку под деревом дует цыган.

Я расскажу тебе — про великую ложь:

Я расскажу тебе, как зажимается нож

В узкой руке, — как вздымаются ветром веков

Кудри у юных — и бороды у стариков.

Рокот веков.

Топот подков.

4 июня 1918

«Юношам — жарко…»

Юношам — жарко,

Юноши — рдеют,

Юноши бороду бреют.

Старость — жалеет:

Бороды греют.

(Проснулась с этими стихами 22 мая 1918)

«Осторожный троекратный стук…»

Осторожный троекратный стук.

Нежный недруг, ненадежный друг, —

Не обманешь! То не странник путь

Свой кончает. — Так стучатся в грудь —

За любовь. Так, потупив взгляд,

В светлый Рай стучится черный Ад.

6 июня 1918

«Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна…»

Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна.

Я пью. Ты жаждешь. Сговориться — тщетно.

Нас десять лет, нас сто тысячелетий

Разъединяют. — Бог мостов не строит.

Будь! — это заповедь моя. Дай — мимо

Пройти, дыханьем не нарушив роста.

Я — есмь. Ты — будешь. Через десять весен

Ты скажешь: — есть! — а я скажу: — когда-то…

6 июня 1918

«Дороги — хлебушек и мука…»

Дóроги — хлебушек и мука!

Кушаем — дырку от кренделька.

Да, на дороге теперь большой

С коробом — страшно, страшней — с душой!

Тыщи — в кубышку, товар — в камыш…

Ну, а души-то не утаишь!

6 июня 1918

«Мракобесие. — Смерч. — Содом…»

Мракобесие. — Смерч. — Содом.

Берегите Гнездо и Дом.

Долг и Верность спустив с цепи,

Человек молодой — не спи!

В воротáх, как Благая Весть,

Белым стражем да встанет — Честь.

Обведите свой дом — межой,

Да не внидет в него — Чужой.

Берегите от злобы волн

Садик сына и дедов холм.

Под ударами злой судьбы —

Выше — прадедовы дубы!

6 июня 1918

«Умирая, не скажу: была…»

Умирая, не скажу: была.

И не жаль, и не ищу виновных.

Есть на свете поважней дела

Страстных бурь и подвигов любовных.

Ты, — крылом стучавший в эту грудь,

Молодой виновник вдохновенья —

Я тебе повелеваю: — будь!

Я — не выйду из повиновенья.

30 июня 1918

«Ночи без любимого — и ночи…»

Ночи без любимого — и ночи

С нелюбимым, и большие звезды

Над горячей головой, и руки,

Простирающиеся к Тому —

Кто от века не был — и не будет,

Кто не может быть — и должен быть…

И слеза ребенка по герою,

И слеза героя по ребенку,

И большие каменные горы

На груди того, кто должен — вниз…

Знаю все, что было, все, что будет,

Знаю всю глухонемую тайну,

Что на темном, на косноязычном

Языке людском зовется — Жизнь.

<Между 30 июня и 6 июля 1918>

ПАМЯТИ БЕРАНЖЕ

Дурная мать! — Моя дурная слава

Растет и расцветает с каждым днем.

То на пирушку заведет Лукавый,

То первенца забуду за пером…

Завидуя императрицам моды

И маленькой танцовщице в трико,

Гляжу над люлькой, как уходят — годы,

Не видя, что уходит — молоко!

И кто из вас, ханжи, во время оно

Не пировал, забыв о платеже!

Клянусь бутылкой моего патрона

И вашего, когда-то, — Беранже!

Но одному — сквозь бури и забавы —

Я, несмотря на ветреность, — верна.

Не ошибись, моя дурная слава:

— Дурная мать, но верная жена!

6 июля 1918

«Я сказала, а другой услышал…»

Я сказала, а другой услышал

И шепнул другому, третий — понял,

А четвертый, взяв дубовый посох,

В ночь ушел — на подвиг. Мир об этом

Песнь сложил, и с этой самой песней

На устах — о жизнь! — встречаю смерть.

6 июля 1918

«Руки, которые не нужны…»

Руки, которые не нужны

Милому, служат — Миру.

Горестным званьем Мирской Жены

Нас увенчала Лира.

Много незваных на царский пир.

Надо им спеть на ужин!

Милый не вечен, но вечен — Мир.

Не понапрасну служим.

6 июля 1918

«Белизна — угроза Черноте…»

Белизна — угроза Черноте.

Белый храм грозит гробам и грому.

Бледный праведник грозит Содому

Не мечом — а лилией в щите!

Белизна! Нерукотворный круг!

Чан крестильный! Вещие седины!

Червь и чернь узнают Господина

По цветку, цветущему из рук.

Только агнца убоится — волк,

Только ангелу сдается крепость.

Торжество — в подвалах и в вертепах!

И взойдет в Столицу — Белый полк!

7 июля 1918

«Пахнет ладаном воздух. Дождь был и прошел…»

Пахнет ладаном воздух. Дождь был и прошел.

Из зияющих пастей домов —

Громовыми руладами рвется рояль,

Разрывая июньскую ночь.

Героическим громом бетховенских бурь

Город мстит…

<Между 6 и 10 июля 1918>

«Я — страница твоему перу…»

Я — страница твоему перу.

Все приму. Я белая страница.

Я — хранитель твоему добру:

Возращу и возвращу сторицей.

Я — деревня, черная земля.

Ты мне — луч и дождевая влага.

Ты — Господь и Господин, а я —

Чернозем — и белая бумага!

10 июля 1918

«Память о Вас — легким дымком…»

Память о Вас — легким дымком,

Синим дымком за моим окном.

Память о Вас — тихим домком.

Тихий домок — Ваш — под замком.

Что за дымок? Что за домок?

Вот уже пол — мчит из-под ног!

Двери — с петлей! Ввысь — потолок!

В синий дымок — тихий домок!

10 июля 1918

«Так, высоко запрокинув лоб…»

Так, высокó запрокинув лоб,

— Русь молодая! — Слушай!—

Опровергаю лихой поклеп

На Красоту и Душу.

Над кабаком, где грехи, гроши,

Кровь, вероломство, дыры —

Встань, Триединство моей души:

Лилия — Лебедь — Лира!

Июль 1918

«Как правая и левая рука…»

Как правая и левая рука,

Твоя душа моей душе близка.

Мы смежены, блаженно и тепло,

Как правое и левое крыло.

Но вихрь встает — и бездна пролегла

От правого — до левого крыла!

10 июля 1918

«Рыцарь ангелоподобный…»

Рыцарь ангелоподобный —

Долг! — Небесный часовой!

Белый памятник надгробный

На моей груди живой.

За моей спиной крылатой

Вырастающий ключарь,

Еженощный соглядатай,

Ежеутренний звонарь.

Страсть, и юность, и гордыня —

Все сдалось без мятежа,

Оттого что ты рабыне

Первый молвил: — Госпожа!

14 июля 1918

«Доблесть и девственность! — Сей союз…»

Доблесть и девственность! — Сей союз

Древен и дивен, как Смерть и Слава.

Красною кровью своей клянусь

И головою своей кудрявой —

Ноши не будет у этих плеч,

Кроме божественной ноши — Мира!

Нежную руку кладу на меч:

На лебединую шею Лиры.

27 июля 1918

«Свинцовый полдень деревенский…»

Свинцовый полдень деревенский.

Гром отступающих полков.

Надменно—нежный и не женский

Блаженный голос с облаков:

— Вперед на огненные муки!

В ручьях овечьего руна

Я к небу воздеваю руки —

Как — древле — девушка одна…

Июль 1918

«Мой день беспутен и нелеп…»

Мой день беспутен и нелеп:

У нищего прошу на хлеб,

Богатому даю на бедность,

В иголку продеваю — луч,

Грабителю вручаю — ключ,

Белилами румяню бледность.

Мне нищий хлеба не дает,

Богатый денег не берет,

Луч не вдевается в иголку,

Грабитель входит без ключа,

А дура плачет в три ручья —

Над днем без славы и без толку.

27 июля 1918

«Клонится, клонится лоб тяжелый…»

Клонится, клонится лоб тяжелый,

Колосом клонится, ждет жнеца.

Друг! Равнодушье — дурная школа!

Ожесточает оно сердца.

Жнец — милосерден: сожнет и свяжет,

Поле опять прорастет травой…

А равнодушного — Бог накажет!

Страшно ступать по душе живой.

Друг! Неизжитая нежность — душит.

Хоть на алтын полюби — приму!

Друг равнодушный! — Так страшно слушать

Черную полночь в пустом дому!

Июль 1918

«Есть колосья тучные, есть колосья тощие…»

Есть колосья тучные, есть колосья тощие.

Всех — равно — без промаху — бьет Господен цеп.

Я видала нищего на соборной площади:

Сто годов без малости, — и просил на хлеб.

Борода столетняя! — Чай, забыл, что смолоду

Есть беда насущнее, чем насущный хлеб.

Ты на старость, дедушка, просишь, я — на молодость!

Всех равно — без промаху — бьет Господен цеп!

5 августа 1918

«Где лебеди? — А лебеди ушли…»

— Где лебеди? — А лебеди ушли.

— А вóроны? — А вóроны — остались.

— Куда ушли? — Куда и журавли.

— Зачем ушли? — Чтоб крылья не достались.

— А папа где? — Спи, спи, за нами Сон,

Сон на степном коне сейчас приедет.

— Куда возьмет? — На лебединый Дон.

Там у меня — ты знаешь? — белый лебедь…

9 августа 1918

«Белогвардейцы! Гордиев узел…»

Белогвардейцы! Гордиев узел

Доблести русской!

Белогвардейцы! Белые грузди

Песенки русской!

Белогвардейцы! Белые звезды!

С неба не выскрести!

Белогвардейцы! Черные гвозди

В ребра Антихристу!

9 августа 1918

«Пусть не помнят юные…»

Пусть не помнят юные

О согбенной старости.

Пусть не помнят старые

О блаженной юности.

Все уносят волны.

Море — не твое.

На людские головы

Лейся, забытье!

Пешеход морщинистый,

Не любуйся парусом!

Ах, не надо юностью

Любоваться — старости!

Кто в песок, кто — в школу.

Каждому свое.

На людские головы

Лейся, забытье!

Не учись у старости,

Юность златорунная!

Старость — дело темное,

Темное, безумное.

…На людские головы

Лейся, забытье!

9 августа 1918

«Ночь — преступница и монашка…»

Ночь — преступница и монашка.

Ночь проходит, потупив взгляд.

Дышит — часто и дышит — тяжко.

Ночь не любит, когда глядят.

Не стоит со свечой во храме,

Никому не жена, не дочь.

Ночь ночует на твердом камне,

Никого не целует ночь.

Даром, что сквозь

Слезинки — свищем,

Даром, что — врозь

По свету рыщем, —

Нет, не помочь!

Завтра ль, сегодня —

Скрутит нас

Старая сводня —

Ночь!

9 августа 1918

«День — плащ широкошумный…»

День — плащ широкошумный,

Ночь — бархатная шуба.

Кто — умный, кто — безумный,

Всяк выбирай, что любо!

Друзья! Трубите в трубы!

Друзья! Взводите срубы!

Одел меня по губы

Сон — бархатная шуба.

12 августа 1918

«Не по нраву я тебе — и тебе…»

Не по нраву я тебе — и тебе,

И тебе еще — и целой орде.

Пышен волос мой — да мало одёж!

Вышла голосом — да нрав нехорош!

Полно, Дева-Царь! Себя — не мытарь!

Псарь не жалует — пожалует — царь!

14 августа 1918

«Стихи растут, как звезды и как розы…»

Стихи растут, как звезды и как розы,

Как красота — ненужная в семье.

А на венцы и на апофеозы —

Один ответ: — Откуда мне сие?

Мы спим — и вот, сквозь каменные плиты,

Небесный гость в четыре лепестка.

О мир, пойми! Певцом — во сне — открыты

Закон звезды и формула цветка.

14 августа 1918

«Пожирающий огонь — мой конь…»

Пожирающий огонь — мой конь!

Он копытами не бьет, не ржет.

Где мой конь дохнул — родник не бьет,

Где мой конь махнул — трава не растет.

Ох, огонь мой конь — несытый едок!

Ох, огонь на нем — несытый ездок!

С красной гривою свились волоса…

Огневая полоса — в небеса!

14 августа 1918

«Каждый стих — дитя любви…»

Каждый стих — дитя любви,

Нищий незаконнорожденный.

Первенец — у колеи

На поклон ветрам — положенный.

Сердцу ад и алтарь,

Сердцу — рай и позор.

Кто отец? — Может — царь.

Может — царь, может — вор.

14 августа 1918

«Надобно смело признаться, Лира…»

Надобно смело признаться, Лира!

Мы тяготели к великим мира:

Мачтам, знаменам, церквам, царям,

Бардам, героям, орлам и старцам,

Так, присягнувши на верность — царствам,

Не доверяют Шатра — ветрам.

Знаешь царя — так псаря не жалуй!

Верность как якорем нас держала:

Верность величью — вине — беде,

Верность великой вине венчанной!

Так, присягнувши на верность — Хану,

Не присягают его орде.

Ветреный век мы застали, Лира!

Ветер в клоки изодрав мундиры,

Треплет последний лоскут Шатра…

Новые толпы — иные флаги!

Мы ж остаемся верны присяге,

Ибо дурные вожди — ветра.

14 августа 1918

«Мое убежище от диких орд…»

Мое убежище от диких орд,

Мой щит и панцирь, мой последний форт

От злобы добрых и от злобы злых —

Ты — в самых ребрах мне засевший стих!

16 августа 1918

«А потом поили медом…»

А потом поили медом,

А потом поили брагой,

Чтоб потом, на месте лобном,

На коленках признавалась

В несодеянных злодействах!

Опостылели мне вина,

Опостылели мне яства.

От великого богатства

Заступи, заступник — заступ!

18 августа 1918

ГЕНИЮ

Крестили нас — в одном чану,

Венчали нас — одним венцом,

Томили нас — в одном плену,

Клеймили нас — одним клеймом.

Поставят нам — единый дом.

Прикроют нас — одним холмом.

18 августа 1918

«Если душа родилась крылатой…»

Если душа родилась крылатой —

Что ей хоромы — и что ей хаты!

Что Чингис-Хан ей и что — Орда!

Два на миру у меня врага,

Два близнеца, неразрывно-слитых:

Голод голодных — и сытость сытых!

18 августа 1918

АЛЕ

1. «Не знаю, где ты и где я…»

Не знаю, где ты и где я.

Те ж песни и те же заботы.

Такие с тобою друзья!

Такие с тобою сироты!

И так хорошо нам вдвоем:

Бездомным, бессонным и сирым…

Две птицы: чуть встали — поём.

Две странницы: кормимся миром.

2. «И бродим с тобой по церквам…»

И бродим с тобой по церквам

Великим — и малым, приходским.

И бродим с тобой по домам

Убогим — и знатным, господским.

Когда-то сказала: — Купи! —

Сверкнув на кремлевские башни.

Кремль — твой от рождения. — Спи,

Мой первенец светлый и страшный.

3. «И как под землею трава…»

И как под землею трава

Дружится с рудою железной, —

Все видят пресветлые два

Провала в небесную бездну.

Сивилла! — Зачем моему

Ребенку — такая судьбина?

Ведь русская доля — ему…

И век ей: Россия, рябина…

24 августа 1918

«Безупречен и горд…»

Безупречен и горд

В небо поднятый лоб.

Непонятен мне герб,

И не страшен мне гроб.

Меж вельмож и рабов,

Меж горбов и гербов,

Землю роющих лбов —

Я — из рода дубов.

26 августа 1918

«Ты мне чужой и не чужой…»

Ты мне чужой и не чужой,

Родной и не родной,

Мой и не мой! Идя к тебе

Домой — я «в гости» не скажу,

И не скажу «домой».

Любовь — как огненная пещь:

А все ж и кольцо — большая вещь,

А все ж и алтарь — великий свет.

— Бог — не благословил!

26 августа 1918

«Там, где мед — там и жало…»

Там, где мед — там и жало.

Там, где смерть — там и смелость.

Как встречалось — не знала,

А уж так: встрелось — спелось.

В поле дуб великий, —

Разом рухнул главою!

Так, без женского крика

И без бабьего вою —

Разлучаюсь с тобою:

Разлучаюсь с собою,

Разлучаюсь с судьбою.

26 августа 1918

«Кто дома не строил…»

Кто дóма не строил —

Земли недостоин.

Кто дома не строил —

Не будет землею:

Соломой — золою…

— Не строила дома.

26 августа 1918

«Проще и проще…»

Проще и проще

Пишется, дышится.

Зорче и зорче

Видится, слышится.

Меньше и меньше

Помнится, любится.

— Значит уж скоро

Посох и рубище.

26 августа 1918

«Со мной не надо говорить…»

Со мной не надо говорить,

Вот губы: дайте пить.

Вот волосы мои: погладь.

Вот руки: можно целовать.

— А лучше дайте спать.

28 августа 1918, Успение

«Что другим не нужно — несите мне…»

Что другим не нужно — несите мне:

Все должно сгореть на моем огне!

Я и жизнь маню, я и смерть маню

В легкий дар моему огню.

Пламень любит легкие вещества:

Прошлогодний хворост — венки — слова…

Пламень пышет с подобной пищи!

Вы ж восстанете — пепла чище!

Птица-Феникс я, только в огне пою!

Поддержите высокую жизнь мою!

Высоко горю и горю до тла,

И да будет вам ночь светла.

Ледяной костер, огневой фонтан!

Высоко несу свой высокий стан,

Высоко несу свой высокий сан —

Собеседницы и Наследницы!

2 сентября 1918

«Под рокот гражданских бурь…»

Под рокот гражданских бурь,

В лихую годину,

Даю тебе имя — мир,

В наследье — лазурь.

Отыйди, отыйди, Враг!

Храни, Триединый,

Наследницу вечных благ

Младенца Ирину!

8 сентября 1918

«Колыбель, овеянная красным…»

Колыбель, овеянная красным!

Колыбель, качаемая чернью!

Гром солдат — вдоль храмов — за вечерней…

А ребенок вырастет — прекрасным.

С молоком кормилицы рязанской

Он всосал наследственные блага:

Триединство Господа — и флага.

Русский гимн — и русские пространства.

В нужный День, на Божьем солнце ясном,

Вспомнит долг дворянский и дочерний —

Колыбель, качаемая чернью,

Колыбель, овеянная красным![14]

8 сентября 1918

«Офицер гуляет с саблей…»

Офицер гуляет с саблей,

А студент гуляет с книжкой.

Служим каждому мальчишке:

Наше дело — бабье, рабье.

Сад цветочками засажен —

Сапожищами зашибли.

Что увидели — не скажем:

Наше дело — бабье, рыбье.

9 сентября 1918

ГЛАЗА

Привычные к степям — глаза,

Привычные к слезам — глаза,

Зеленые — соленые —

Крестьянские глаза!

Была бы бабою простой —

Всегда б платили за постой —

Все эти же — веселые —

Зеленые глаза.

Была бы бабою простой —

От солнца б застилась рукой,

Качала бы — молчала бы,

Потупивши глаза.

Шел мимо паренек с лотком…

Спят под монашеским платком

Смиренные — степенные —

Крестьянские глаза.

Привычные к степям — глаза,

Привычные к слезам — глаза…

Что видели — не выдадут

Крестьянские глаза!

9 сентября 1918

«А взойдешь — на краешке стола…»

А взойдешь — на краешке стола —

Недоеденный ломоть, — я ела,

И стакан неполный — я пила,

……………………., —я глядела.

Ты присядь на красную скамью,

Пей и ешь — и не суди сурово!

Я теперь уже не ем, не пью,

Я пою — кормлю орла степного.

28 сентября 1918

1918 ГОД

(Отрывок из баллады)

…Корабль затонул — без щеп,

Король затанцевал в Совете,

Зерна не выбивает цеп,

Ромео не пришел к Джульетте,

Клоун застрелился на рассвете,

Вождь слушает ворожею…

(А балладу уничтожила: слабая. 1939 г.)

«Два цветка ко мне на грудь…»

Два цветка ко мне на грудь

Положите мне для воздуху.

Пусть нарядной тронусь в путь, —

Заработала я отдых свой.

В год……….………………….

Было у меня две дочери, —

Так что мучилась с мукой

И за всем вставала в очередь.

Подойдет и поглядит

Смерть — усердная садовница.

Скажет — «Бог вознаградит, —

Не бесплодная смоковница!»

30 сентября 1918

«Ты дал нам мужества…»

Ты дал нам мужества —

На сто жизней!

Пусть земли кружатся,

Мы — недвижны.

И ребра — стойкие

На мытарства:

Дабы на койке нам

Помнить — Царство!

Свое подобье

Ты в небо поднял —

Великой верой

В свое подобье.

Так дай нам вздоху

И дай нам поту —

Дабы снести нам

Твои щедроты!

30 сентября 1918

«Поступью сановнически-гордой…»

Поступью сановнически-гордой

Прохожу сквозь строй простонародья.

На груди — ценою в три угодья —

Господом пожалованный орден.

Нынче праздник слуг нелицемерных:

Целый дождь — в подхваченные полы!

Это Царь с небесного престола

Орденами оделяет — верных.

Руки прочь, народ! Моя — добыча!

И сияет на груди суровой

Страстный знак Величья и Отличья,

Орден Льва и Солнца — лист кленовый.

8 октября 1918

Сергиев день

«Был мне подан с высоких небес…»

Был мне подан с высоких небес

Меч серебряный — воинский крест.

Был мне с неба пасхальный тропарь:

— Иоанна! Восстань, Дева-Царь!

И восстала — миры побороть —

Посвященная в рыцари — Плоть.

Подставляю открытую грудь.

Познаю серединную суть.

Обязуюсь гореть и тонуть.

8 октября 1918

«Отнимите жемчуг — останутся слезы…»

Отнимите жемчуг — останутся слезы,

Отнимите злато — останутся листья

Осеннего клена, отнимите пурпур —

Останется кровь.

9 октября 1918

«Над черною пучиной водною…»

Над черною пучиной водною —

Последний звон.

Лавиною простонародною

Низринут трон.

Волóчится кровавым вóлоком

Пурпур царей.

Греми, греми, последний колокол

Русских церквей!

Кропите, слезные жемчужинки,

Трон и алтарь.

Крепитесь, верные содружники:

Церковь и царь!

Цари земные низвергаются.

— Царствие! — Будь!

От колокола содрогаются

Город и грудь.

9 октября 1918

«Молодой колоколенкой…»

Молодой колоколенкой

Ты любуешься — в воздухе.

Голосок у ней тоненький,

В ясном куполе — звездочки.

Куполок твой золотенький,

Ясны звезды — под лобиком.

Голосочек твой тоненький,

Ты сама колоколенка.

Октябрь 1918

«Любовь! Любовь! Куда ушла ты…»

Любовь! Любовь! Куда ушла ты?

— Оставила свой дом богатый,

Надела воинские латы.

— Я стала Голосом и Гневом,

Я стала Орлеанской Девой.

10 октября 1918

«Осень. Деревья в аллее — как воины…»

Осень. Деревья в аллее — как воины.

Каждое дерево пахнет по-своему.

Войско Господне.

14 октября 1918

«Ты персияночка — луна, а месяц — турок…»

Ты персияночка — луна, а месяц — турок,

Ты полоняночка, луна, а он — наездник,

Ты нарумянена, луна, а он, поджарый,

Отроду желт, как Знание и Знать.

Друг! Буду Вам верна, доколе светят:

Персидская луна — турецкий месяц.

14 октября 1918

«Утро. Надо чистить чаши…»

Утро. Надо чистить чаши,

Надо розы поливать.

Полдень. Смуглую маслину

Держат кончики перстов.

Колокол звонит. Четыре.

Голос. Ангельская весть.

Розы политы вторично.

Звон. Вечерняя заря.

Ночь. Чугунная решетка.

Битва голосов и крыл.

15 октября 1918

«А всему предпочла…»

А всему предпочла

Нежный воздух садовый.

В монастырском саду,

Где монашки и вдовы,

— И монашка, и мать —

В добровольной опале,

Познаю благодать

Тишины и печали.

Благодать ремесла,

Прелесть твердой основы

— Посему предпочла

Нежный воздух садовый.

В неизвестном году

Ляжет строго и прямо

В монастырском саду —

Многих рыцарей — Дама,

Что казне короля

И глазам Казановы —

Что всему предпочла

Нежный воздух садовый!

15 октября 1918

«Дочери катят серсо…»

Дочери катят серсо,

Матери катят — сердца.

И по дороге столбом

Пыль от сердец и серсо.

15 октября 1918

«Не смущаю, не пою…»

Не смущаю, не пою

Женскою отравою.

Руку верную даю —

Пишущую, правую.

Той, которою крещу

На ночь — ненаглядную

Той, которою пишу

То, что Богом задано.

Левая — она дерзка,

Льстивая, лукавая.

Вот тебе моя рука —

Праведная, правая!

23 октября 1918

«Героизму пристало стынуть…»

Героизму пристало стынуть.

Холод статен, как я сама.

Здравствуй, — белая-свет-пустыня,

Героическая зима!

Белый всадник — мой друг любимый,

Нынче жизнь моя — лбом в снегу.

В первый раз воспеваю зиму

В восемнадцатом сем году.

23 октября 1918

«Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли…»

Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли,

А останетесь вы в песне — белы-лебеди!

Знамя, шитое крестами, в саван выцвело.

А и будет ваша память — белы-рыцари.

И никто из вас, сынки! — не воротится.

А ведет ваши полки — Богородица!

25 октября 1918

«Я берег покидал туманный Альбиона…»

Я берег покидал туманный Альбиона…

Батюшков.

«Я берег покидал туманный Альбиона»…

Божественная высь! — Божественная грусть!

Я вижу тусклых вод взволнованное лоно

И тусклый небосвод, знакомый наизусть.

И, прислоненного к вольнолюбивой мачте,

Укутанного в плащ — прекрасного, как сон —

Я вижу юношу. — О плачьте, девы, плачьте!

Плачь, мужественность! — Плачь, туманный Альбион!

Свершилось! — Он один меж небом и водою!

Вот школа для тебя, о, ненавистник школ!

И в роковую грудь, пронзенную звездою,

Царь роковых ветров врывается — Эол.

А рокот тусклых вод слагается в балладу

О том, как он погиб, звездою заклеймен…

Плачь, Юность! — Плачь, Любовь! — Плачь, Мир! —

Рыдай, Эллада!

Плачь, крошка Ада! — Плачь, туманный Альбион!

30 октября 1918

«Сладко вдвоем — на одном коне…»

Сладко вдвоем — на одном коне,

В том же челне — на одной волне,

Сладко вдвоем — от одной краюшки —

Слаще всего — на одной подушке.

1 ноября 1918

«Поступь легкая моя…»

Поступь легкая моя,

— Чистой совести примета —

Поступь легкая моя,

Песня звонкая моя —

Бог меня одну поставил

Посреди большого света.

— Ты не женщина, а птица,

Посему — летай и пой.

1 ноября 1918

«На плече моем на правом…»

На плече моем на правом

Примостился голубь-утро,

На плече моем на левом

Примостился филин-ночь.

Прохожу, как царь казанский.

И чего душе бояться —

Раз враги соединились,

Чтоб вдвоем меня хранить!

2 ноября 1918

«Чтобы помнил не часочек, не годок…»

Чтобы помнил не часочек, не годок —

Подарю тебе, дружочек, гребешок.

Чтобы помнили подружек мил-дружки —

Есть на свете золотые гребешки.

Чтоб дружочку не пилось без меня —

Гребень, гребень мой, расческа моя!

Нет на свете той расчески чудней:

Струны — зубья у расчески моей!

Чуть притронешься — пойдет трескотня

Про меня одну, да все про меня.

Чтоб дружочку не спалось без меня —

Гребень, гребень мой, расческа моя!

Чтобы чудился в жару и в поту

От меня ему вершочек — с версту,

Чтоб ко мне ему все версты — с вершок,

Есть на свете золотой гребешок.

Чтоб дружочку не жилось без меня —

Семиструнная расческа моя!

2 ноября 1918

«Кружка, хлеба краюшка…»

Кружка, хлеба краюшка

Да малинка в лукошке,

Эх, — да месяц в окошке, —

Вот и вся нам пирушка!

А мальчишку — погреться —

Подарите в придачу —

Я тогда и без хлебца

Никогда не заплачу!

2 ноября 1918

«Развела тебе в стакане…»

Развела тебе в стакане

Горстку жженых волос.

Чтоб не елось, чтоб не пелось,

Не пилось, не спалось.

Чтобы младость — не в радость,

Чтобы сахар — не в сладость,

Чтоб не ладил в тьме ночной

С молодой женой.

Как власы мои златые

Стали серой золой,

Так года твои младые

Станут белой зимой.

Чтоб ослеп-оглох,

Чтоб иссох, как мох,

Чтоб ушел, как вздох.

3 ноября 1918

АЛЕ

Есть у тебя еще отец и мать,

А все же ты — Христова сирота.

Ты родилась в водовороте войн, —

А все же ты поедешь на Иордань.

Без ключика Христовой сироте

Откроются Христовы ворота.

5 ноября 1918

«Царь и Бог! Простите малым…»

Царь и Бог! Простите малым

Слабым — глупым — грешным — шалым,

В страшную воронку втянутым,

Обольщенным и обманутым, —

Царь и Бог! Жестокой казнию

Не казните Сашеньку Разина!

Царь! Господь тебе отплатит!

С нас сиротских воплей — хватит!

Хватит, хватит с нас покойников!

Царский Сын, — прости Разбойнику!

В отчий дом — дороги разные.

Пощадите Стеньку Разина!

Разин! Разин! Сказ твой сказан!

Красный зверь смирен и связан.

Зубья страшные поломаны,

Но за жизнь его за темную,

Да за удаль несуразную —

Развяжите Стеньку Разина!

Родина! Исток и устье!

Радость! Снова пахнет Русью!

Просияйте, очи тусклые!

Веселися, сердце русское!

Царь и Бог! Для ради празднику —

Отпустите Стеньку Разина![15]

Москва, 1-ая годовщина Октября.

_______

«Мир окончится потопом…»

— Мир окончится потопом.

— Мир окончится пожаром;

Так вода с огнем, так дочерь

С матерью схватились в полночь.

— Дух Святой — озерный голубь,

Белый голубочек с веткой.

— Пламенный язык над <русым>

Теменем — и огнь в гортани.

7 ноября 1918

«Песня поется, как милый любится…»

Песня поется, как милый любится:

Радостно! — Всею грудью!

Что из того, что она забудется —

Богу пою, не людям!

Песня поется, как сердце бьется —

Жив, так поёшь…

9 ноября 1918

«Дело Царского Сына…»

Дело Царского Сына —

Быть великим и добрым.

………………….

Чтить голодные ребра,

Выть с последней солдаткой,

Пить с последним бродягой,

Спать……………………..

В сапогах и при шпаге.

А еще ему дело:

Встать в полночную пору,

Прочь с дороженьки белой —

Ввысь на вышнюю гору…

Над пучиной согнуться,

Бросить что-то в пучину…

— Никогда не вернуться —

Дело Царского Сына!

9 ноября 1918

«Благодарю, о Господь…»

Благодарю, о Господь,

За Океан и за Сушу,

И за прелестную плоть,

И за бессмертную душу,

И за горячую кровь,

И за холодную воду.

— Благодарю за любовь.

Благодарю за погоду.

9 ноября 1918

«Радость — что сахар…»

Радость — что сахар,

Нету — и охаешь,

А завелся как —

Через часочек:

Сладко, да тошно!

Горе ты горе, — соленое море!

Ты и накормишь,

Ты и напоишь,

Ты и закружишь,

Ты и отслужишь!

9 ноября 1918

«Красный бант в волосах!..»

Красный бант в волосах!

Красный бант в волосах!

А мой друг дорогой —

Часовой на часах.

Он под ветром холодным,

Под холодной луной,

У палатки походной —

Что столб соляной.

Подкрадусь к нему тихо —

Зычно крикнет: — «Пароль!»

— Это я! — Проходи-ка,

Здесь спит мой Король!

— Это я, мое сердце,

Это — сердце твое!

— Здесь для шуток не место,

Я возьму под ружье.

— Не проспать бы обедни

Твоему Королю!

— В третий раз — и в последний:

Проходи, говорю!

Грянет выстрел. На вереск

Упаду — хоть бы звук.

Поглядит он на Север,

Поглядит он на Юг,

На Восток и на Запад.

— Не зевай на часах! —

Красный бант в волосах!

Красный бант в волосах!

10 ноября 1918

«Нет, с тобой, дружочек чудный…»

Нет, с тобой, дружочек чудный,

Не делиться мне досугом.

Я сдружилась с новым другом,

С новым другом, с сыном блудным.

У тебя — дворцы-палаты,

У него — леса-пустыни,

У тебя — войска-солдаты,

У него — пески морские.

Нынче в море с ним гуляем,

Завтра по лесу с волками.

Что ни ночь — постель иная:

Нынче — щебень, завтра — камень.

И уж любит он, сударик,

Чтобы свéтло, как на Пасху:

Нынче месяц нам фонарик,

Завтра звезды нам лампадки.

Был он всадником завидным,

Милым гостем, Царским Сыном, —

Да глаза мои увидел —

И войска свои покинул.

10 ноября 1918

«Новый Год. Ворох роз…»

Новый Год. Ворох роз.

Старый лорд в богатой раме.

Ты мне ленточку принес?

Дэзи стала знатной дамой.

С длинных крыл — натечет.

Мне не надо красной ленты.

Здесь не больно почет

Серафимам и студентам.

Что? Один не уйдешь,

Увези меня на Мальту.

Та же наглость и то ж

Несравненное контральто!

Новый Год! Новый Год!

Чек на Смитсона в букете!

— Алчет у моих ворот

Зябкий серафим Россетти!

10 ноября 1918

«Ты тогда дышал и бредил Кантом…»

Ты тогда дышал и бредил Кантом.

Я тогда ходила с красным бантом.

Бриллиантов не было и <франтов>

…………………………………

Ели мы горох и чечевицу.

Ты однажды с улицы певицу

— Мокрую и звонкую, как птица —

В дом привел. Обедали втроем.

А потом —…… как боги —

Говорили о горячем гpoгe

И, дрожа, протягивали ноги

В черную каминную дыру.

Пили воду —…….. попойка! —

Ты сказал: — «Теперь, сестричка, спойте!»

И она запела нам о стойкой

Всаднице и юном короле.

Ты сказал: «Любовь и Дружба — сестры»,

И она надела мне свой пестрый

Мокрый бант — и вспыхнул — красный остров! —

…………………….…………………..

Целовались — и играли в кости.

Мы с тобой уснули на помосте

Для углей, — звонкоголосой гостье

Уступив единственный тюфяк.

10 ноября 1918

БАРАБАНЩИК

1. «Барабанщик! Бедный мальчик…»

Барабанщик! Бедный мальчик!

Вправо-влево не гляди!

Проходи перед народом

С Божьим громом на груди.

Не наемник ты — вся ноша

На груди, не на спине!

Первый в глотку смерти вброшен

На ногах — как на коне!

Мать бежала спелой рожью,

Мать кричала в облака,

Воззывала: — Матерь Божья,

Сберегите мне сынка!

Бедной матери в оконце

Вечно треплется платок.

— Где ты, лагерное солнце!

Алый лагерный цветок!

А зато — какая воля —

В подмастерьях — старший брат,

Средний в поле, третий в школе,

Я один — уже солдат!

Выйдешь цел из перебранки —

Что за радость, за почет,

Как красотка-маркитантка

Нам стаканчик поднесет!

Унтер ропщет: — Эх, мальчонка!

Рано начал — не к добру!

— Рано начал — рано кончил!

Кто же выпьет, коль умру?

А настигнет смерть-волчица —

Весь я тут — вся недолга!

Императору — столицы,

Барабанщику — снега.

А по мне — хоть дно морское!

Пусть сам черт меня заест!

Коли Тот своей рукою.

Мне на грудь нацепит крест!

11 ноября 1918

2. «Молоко на губах не обсохло…»

Молоко на губах не обсохло,

День и ночь в барабан колочу.

Мать от грохота было оглохла,

А отец потрепал по плечу.

Мать и плачет и стонет и тужит,

Но отцовское слово — закон:

— Пусть идет Императору служит, —

Барабанщиком, видно, рожден.

Брали сотнями царства, — столицы

Мимоходом совали в карман.

Порешили судьбу Аустерлица

Двое: солнце — и мой барабан.

Полегло же нас там, полегло же

За величье имперских знамен!

Веселись, барабанная кожа!

Барабанщиком, видно, рожден!

Загоняли мы немца в берлогу.

Всадник. Я — барабанный салют.

Руки скрещены. В шляпе трирогой.

— Возраст? — Десять. — Не меньше ли, плут?

— Был один, — тоже ростом не вышел.

Выше солнца теперь вознесен!

— Ты потише, дружочек, потише!

Барабанщиком, видно, рожден!

Отступилась от нас Богоматерь,

Не пошла к московитским волкам.

Дальше — хуже. В плену — Император,

На отчаянье верным полкам.

И молчит собеседник мой лучший,

Сей рукою к стене пригвожден.

И никто не побьет в него ручкой:

Барабанщиком, видно, рожден!

12 ноября 1918

«Мать из хаты за водой…»

Мать из хаты за водой,

А в окно — дружочек:

Голубочек голубой,

Сизый голубочек.

Коли днем одной — тоска,

Что же в темь такую?

И нежнее голубка

Я сама воркую.

С кем дружился в ноябре —

Не забудь в июле.

………………..………

Гули-гули-гули.

………………..……….

Возвратилась мать!

…………………….

Ладно — ворковать!

Чтобы совы страсть мою

Стоном не спугнули —

У окна стою — пою:

Гули-гули-гули.

Подари-ка золотой

Сыну на зубочек,

Голубочек голубой,

Сизый голубочек!

14 ноября 1918

«Соловьиное горло — всему взамен…»

Соловьиное горло — всему взамен! —

Получила от певчего бога — я.

Соловьиное горло! — …………..

Рокочи, соловьиная страсть моя!

Сколько в горле струн — все сорву до тла!

Соловьиное горло свое сберечь

На на тот на свет — соловьем пришла!

…………………………………………..

20 ноября 1918

«Я счастлива жить образцово и просто…»

Я счастлива жить образцово и просто:

Как солнце — как маятник — как календарь.

Быть светской пустынницей стройного роста,

Премудрой — как всякая Божия тварь.

Знать: Дух — мой сподвижник, и Дух — мой вожатый!

Входить без доклада, как луч и как взгляд.

Жить так, как пишу: образцово и сжато, —

Как Бог повелел и друзья не велят.

22 ноября 1919

«Вот: слышится — а слов не слышу…»

Вот: слышится — а слов не слышу,

Вот: близится — и тьмится вдруг…

Но знаю, с поля — или свыше —

Тот звук — из сердца ли тот звук…

— Вперед на огненные муки! —

В волнах овечьего руна

Я к небу воздеваю руки —

Как — древле — девушка одна…

<1918–1939>

КОМЕДЬЯНТ

— Посвящение —

— Комедьянту, игравшему Ангела, —

или Ангелу, игравшему Комедьянта —

не все равно ли, раз — Вашей милостью —

я, вместо снежной повинности Москвы

19 года несла — нежную.

1. «Я помню ночь на склоне ноября…»

Я помню ночь на склоне ноября.

Туман и дождь. При свете фонаря

Ваш нежный лик — сомнительный и странный,

По-диккенсовски — тусклый и туманный,

Знобящий грудь, как зимние моря…

— Ваш нежный лик при свете фонаря.

И ветер дул, и лестница вилась…

От Ваших губ не отрывая глаз,

Полусмеясь, свивая пальцы в узел,

Стояла я, как маленькая Муза,

Невинная — как самый поздний час…

И ветер дул и лестница вилась.

А на меня из-под усталых вежд

Струился сонм сомнительных надежд.

— Затронув губы, взор змеился мимо… —

Так серафим, томимый и хранимый

Таинственною святостью одежд,

Прельщает Мир — из-под усталых вежд.

Сегодня снова диккенсова ночь.

И тоже дождь, и так же не помочь

Ни мне, ни Вам, — и так же хлещут трубы,

И лестница летит… И те же губы…

И тот же шаг, уже спешащий прочь —

Туда — куда-то — в диккенсову ночь.

2 ноября 1918

2. «Мало ли запястий…»

Мало ли запястий

Плелось, вилось?

Что тебе запястье

Мое — далось?

Всё кругом да около —

Что кот с мышом!

Нет, — очами, сокол мой,

Глядят — не ртом!

19 ноября 1918

3. «Не любовь, а лихорадка…»

Не любовь, а лихорадка!

Легкий бой лукав и лжив.

Нынче тошно, завтра сладко,

Нынче помер, завтра жив.

Бой кипит. Смешно обоим:

Как умен — и как умна!

Героиней и героем

Я равно обольщена.

Жезл пастуший — или шпага?

Зритель, бой — или гавот?

Шаг вперед — назад три шага,

Шаг назад — и три вперед.

Рот как мед, в очах доверье,

Но уже взлетает бровь.

Не любовь, а лицемерье,

Лицедейство — не любовь!

И итогом этих (в скобках —

Несодеянных!) грехов —

Будет легонькая стопка

Восхитительных стихов.

20 ноября 1918

4. «Концами шали…»

Концами шали

Вяжу печаль твою.

И вот — без шали —

На площадях пою.

Снятó проклятие!

Я госпожа тебе!

20 ноября 1918

5. «Дружить со мной нельзя, любить меня — не можно…»

Дружить со мной нельзя, любить меня — не можно!

Прекрасные глаза, глядите осторожно!

Баркасу должно плыть, а мельнице — вертеться.

Тебе ль остановить кружáщееся сердце?

Порукою тетрадь — не выйдешь господином!

Пристало ли вздыхать над действом комедийным?

Любовный крест тяжел — и мы его не тронем.

Вчерашний день прошел — и мы его схороним.

20 ноября 1918

6. «Волосы я — или воздух целую…»

Волосы я — или воздух целую?

Веки — иль веянье ветра над ними?

Губы — иль вздох под губами моими?

Не распознаю и не расколдую.

Знаю лишь: целой блаженной эпохой,

Царственным эпосом — струнным и странным —

Приостановится…

Это короткое облачко вздоха.

Друг! Все пройдет на земле, — аллилуйя!

Вы и любовь, — и ничто не воскреснет.

Но сохранит моя темная песня —

Голос и волосы: струны и струи.

22 ноября 1918

7. «Не успокоюсь, пока не увижу…»

Не успокоюсь, пока не увижу.

Не успокоюсь, пока не услышу.

Вашего взора пока не увижу,

Вашего слова пока не услышу.

Что-то не сходится — самая малость!

Кто мне в задаче исправит ошибку?

Солоно-солоно сердцу досталась

Сладкая-сладкая Ваша улыбка!

— Баба! — мне внуки на урне напишут.

И повторяю — упрямо и слабо:

Не успокоюсь, пока не увижу,

Не успокоюсь, пока не услышу.

23 ноября 1918

8. «Вы столь забывчивы, сколь незабвенны…»

Вы столь забывчивы, сколь незабвенны.

— Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! —

Сказать еще? — Златого утра краше!

Сказать еще? — Один во всей вселенной!

Самой Любви младой военнопленный,

Рукой Челлини ваянная чаша.

Друг, разрешите мне на лад старинный

Сказать любовь, нежнейшую на свете.

Я Вас люблю. — В камине воет ветер.

Облокотясь — уставясь в жар каминный —

Я Вас люблю. Моя любовь невинна.

Я говорю, как маленькие дети.

Друг! Все пройдет! Виски в ладонях сжаты,

Жизнь разожмет! — Младой военнопленный,

Любовь отпустит вас, но — вдохновенный —

Всем пророкочет голос мой крылатый —

О том, что жили на земле когда-то

Вы — столь забывчивый, сколь незабвенный!

25 ноября 1918

9. «Короткий смешок…»

Короткий смешок,

Открывающий зубы,

И легкая наглость прищуренных глаз.

— Люблю Вас! — Люблю Ваши зубы и губы,

(Все это Вам сказано — тысячу раз!)

Еще полюбить я успела — постойте! —

Мне помнится: руки у Вас хороши!

В долгу не останусь, за все — успокойтесь —

Воздам неразменной деньгою души.

Посмейтесь! Пусть нынешней ночью приснятся

Мне впадины чуть-улыбнувшихся щек.

Но даром — не надо! Давайте меняться:

Червонец за грошик: смешок — за стишок!

27 ноября 1918

10. «На смех и на зло…»

Нá смех и нá зло:

Здравому смыслу,

Ясному солнцу,

Белому снегу —

Я полюбила:

Мутную полночь,

Льстивую флейту,

Праздные мысли.

Этому сердцу

Родина — Спарта.

Помнишь лисёнка,

Сердце спартанца?

— Легче лисёнка

Скрыть под одеждой,

Чем утаить вас,

Ревность и нежность!

1 декабря 1918

11. «Мне тебя уже не надо…»

Мне тебя уже не надо,

Милый — и не оттого что

С первой почтой — не писал.

И не оттого что эти

Строки, писанные с грустью,

Будешь разбирать — смеясь.

(Писанные мной одною —

Одному тебе! — впервые! —

Расколдуешь — не один.)

И не оттого что кудри

До щеки коснутся — мастер

Я сама читать вдвоем! —

И не оттого что вместе

— Над неясностью заглавных! —

Вы вздохнете, наклонясь.

И не оттого что дружно

Веки вдруг смежатся — труден

Почерк, — да к тому — стихи!

Нет, дружочек! — Это проще,

Это пуще, чем досада:

Мне тебя уже не надо —

Оттого что — оттого что —

Мне тебя уже не надо!

3 декабря 1918

12. «Розовый рот и бобровый ворот…»

Розовый рот и бобровый ворот —

Вот лицедеи любовной ночи.

Третьим была — Любовь.

Рот улыбался легко и нагло.

Ворот кичился бобровым мехом.

Молча ждала Любовь.

13. «Сядешь в кресла, полон лени…»

Сядешь в кресла, полон лени.

Встану рядом на колени,

Без дальнейших повелений.

С сонных кресел свесишь руку.

Подыму ее без звука,

С перстеньком китайским — руку.

Перстенек начищен мелом.

— Счастлив ты? — Мне нету дела!

Так любовь моя велела.

5 декабря 1918

14. «Ваш нежный рот — сплошное целованье…»

Ваш нежный рот — сплошное целованье…

— И это все, и я совсем как нищий.