/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy,

Театр и фантастика сборник

Марина Дяченко

Мы оба – люди кино и театра. Марина по специальности – актриса, работала в театре, долгое время преподавала в Театральном институте. Сергей – кинодраматург, закончивший ВГИК. По его сценариям поставлено несколько художественных фильмов (в частности, шестисерийный «Николай Вавилов»). Есть у нас и поставленная в Государственном академическом театре русской драмы в Киеве пьсеса «Последний Дон-Кихот». Разумеется, в наших книгах мы не могли обойти любимую тему стороной. Например, в романе «Пещера» она является едва ли не главной. Предлагаем вам повести и рассказы, где главные герои – театр или люди театра, а фантастика позволяет увидеть их в неожиданном, парадоксальном ключе. Надеемся, что наша авторская «антология» – лишь первый мостик между фантастикой и театром, первая попытка синтеза двух начал. Сборник предназначен не только для любителей фантастики, но и театра, искусства. В сборник вошли: «Кон», повесть (2001) «Эмма и сфинкс», повесть (2002) «Лунный пейзаж», рассказ (2002) «Заклинание», рассказ (2000) «Преемник», фрагмент из романа (1997, испр. 2000) «Последний Дон-Кихот», пьеса (2000)

Марина Дяченко

Театр и фантастика (сборник)

Кон

– Меня зовут Тимур Тимьянов.

Тишина. Полумрак большого пустынного холла; за невысокой стойкой угадывались очертания никелированных вешалок для одежды – старомодных растопыренных стоек, в наготе своей напоминавших осеннюю рощицу.

– Я пришел…

Тимур запнулся.

Он бывал под этой крышей много раз, но никогда прежде – со времен очень раннего детства – не входил со служебного хода. Здесь было пусто и чисто, на стене против входа помещалось одно-единственное зеркало, а над лестницей, ведущей налево и вверх, слабо фосфоресцировал один-единственный циферблат.

В прихожей не было ни души, но ощущение возникало такое, будто стоишь голый перед огромной молчаливой толпой, и все взгляды слились в один тяжелый Взгляд, лишенный злобы, но лишенный и симпатии. В первый момент Тимур даже отшатнулся, да что там – готов был бежать обратно на улицу; пришлось приложить значительное усилие, чтобы скрыть испуг.

Кон не любит трусов.

– Я пришел… Я хотел бы договориться о премьере.

Главное сказано. Теперь – ждать ответа. О том, что ответа может не быть, Тимур не думал ни прежде, ни теперь.

Длинная стрелка на зеленоватом циферблате дернулась, перескакивая с деления на деление, и целой секундой позже Тимур услышал звонкое «цок».

Все ли он сказал? Нет, он ухитрился пропустить самое важное!

– Я режиссер. Я постановщик. Я хотел договориться…

Где-то на лестнице, этажом выше, резко скрипнула дверь. И снова воцарилась тишина; Тимур ждал. Длинная звонкая стрелка снова вздрогнула; одиннадцать часов три минуты. Лучшее время для визита.

– Мне можно войти?

Тихо. Но напряжение взгляда едва заметно ослабело. Внезапный сквознячок едва ощутимо подтолкнул Тимура по направлению к лестнице – и исчез.

Поколебавшись, Тимур двинулся вверх по истертым мраморным ступенькам. Перила были деревянные, Тимур боялся дотронуться до них – при мысли, сколько великих людей полировали это дерево своими прикосновениями, рука отдергивалась сама собой.

Этажом выше он остановился. Можно было повернуть налево, или направо, а можно было продолжать подниматься.

Ощущение чужого взгляда вернулось с новой силой, и тут же в коридоре слева – ох, какой длинный и темный коридор! – мелькнул свет. Мелькнул снова. И, разгоревшись, уже не гас; борясь с неприятным холодом в животе, то и дело оступаясь на складках ковровой дорожки, Тимур двинулся на огонек.

Обнаружилась желтоватая лампочка под потолком, тусклая, в оплетке из проволоки. Круг света лежал на крашеной стене; Тимур вздрогнул.

«Пьеса?» – было написано на стене мелом. Хитрой гадюкой выгибался вопросительный знак.

– «Три брата», – торопливо сказал Тимур. И тут же добавил, будто оправдываясь: – Есть смысл браться за классику, потому что…

Хлопнула дверь за его спиной; Тимур невольно вздрогнул. Обернулся, оторвав взгляд от меловой надписи; на этот раз дверь приоткрылась с длинным скрипом – недвусмысленно приглашая.

Тимур вошел.

Гримерная на четверых. Со времен детства Тимуру не доводилось видеть столь уютных гримерок; на одном из зеркал таяла испарина. Он едва успел разобрать слова на запотевшем стекле: «Восемнадцатое тебя устроит?»

– Восемнадцатое ноября?

Ощущение чужого взгляда оставалось, Тимур чуял его зудящей кожей щек, но страх прошел, почти полностью вытесненный предчувствием крупной удачи. Легкостью первого успеха; до премьеры оставалось две недели, а восемнадцатое ноября приходилось на субботу, на лучший для спектакля день.

– Спасибо, – сказал он, еще не веря собственному счастью.

Огляделся.

Мягкие кресла, кожаный диван, загородка для душа; гримерка походила на ординарный номер недешевой гостиницы. Вместо обоев стены были оклеены афишами – старыми, пожелтевшими, и новыми, в росчерках автографов.

«Дианочка! В день твоего торжества…»

«Потому что театр – наш дом, наша жизнь…»

«Поздравляю!»

«Поздравляем с триумфом… это день… торжество на Коне…»

Тимур перевел взгляд.

В свободном углу какой-то из афиш имелась крупная надпись красным фломастером: «Прогон даю утром восемнадцатого числа. Сцена будет ваша с девяти утра. В любое удобное время занеси мне фонограмму, партитуру для света и все технические пожелания. Ты понял, Тимур Тимьянов?»

– Я понял, – сказал Тимур.

Страх испарился окончательно. В зеркалах отражался тощий молодой человек с глупой улыбкой на лице – скуластый, темноволосый и большеротый; чем больше рот – тем шире улыбка, говаривала когда-то мать. Синий костюм, надетый специально в честь визита, сидел мешковато; я ужасно выгляжу, подумал Тимур, не переставая улыбаться. Интересно, составил ли Кон свое мнение обо мне? Или составит только после премьеры? А может быть, я понравился ему, и потому премьера назначена так скоро, и выбран такой удачный день?

Он шагнул к двери – но уходить не стал. Потоптался на месте; афиши притягивали его.

– Можно, я…

Включился, будто грянул, свет. Тимур, привыкший к полумраку, зажмурился; да, Кон поощрял его любопытство. Тимур слышал, что Кон, как правило, любезен с вежливыми незнакомцами – но куда приятнее было думать, что это не просто вежливость, а нарождающаяся симпатия…

Он подошел поближе к оклеенной афишами стене.

Названия. Имена. Даты. Витиеватые автографы. Затейливые графические картинки. И среди всей этой великолепной пестроты – вдруг простая афиша, знакомая до мельчайших деталей.

«Шторм». Сотое представление. В главной роли – Грета Тимьянова…»

Тимур шагнул вперед. Поднялся на цыпочки.

Случайно ли в этой гримерке оказалась именно эта афиша? Или новая любезность Кона?

На афише стояла дата – сотое представление знаменитого спектакля случилось десять лет назад. Тимур был тогда пятнадцатилетним подростком, не особенно прилежным в учебе, а мать играла восемнадцатилетнюю девушку, естественную и неискушенную, из зала ей можно было дать в худшем случае двадцать. Зал рукоплескал стоя; директриса Тимуровой школы, преподававшая также и физику и поэтому приглашенная – в порядке взятки – на юбилейный спектакль, долго не могла прийти в себя от изумления и зависти. В результате Тимур едва перешел в десятый класс – никакие пятерки по литературе, истории и пению не могли искупить обоймы двоек по физике, а директриса скорее мешала, чем помогала сыну блистательной Греты Тимьяновой, своей ровесницы, выглядевшей на сцене девчонкой…

В какой-то момент ему показалось, что в гримерке за его спиной есть еще кто-то. Обернулся резко, будто желая поймать на своеволии собственную тень; ящик ближайшего гримировального столика был чуть приоткрыт, хотя Тимур прекрасно помнил, что он был плотно задвинут еще две минуты назад…

В ящике лежали бумажное полотенце, мыло в мыльнице и распечатанная пачка салфеток. «Ты хорошо понимаешь условия? – прочитал Тимур на салфетке, лежавшей сверху. – Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка. Только после третьего звонка твой поступок станет необратимым. Ты понял, Тимур Тимьянов?»

– Я понял, – сказал Тимур, сдерживая внутреннюю дрожь. – Спасибо…

Свет погас. Недвусмысленное предложение уйти.

Тимур на ощупь выбрел в коридор; желтая лампочка в оплетке все еще горела, и на стене под ней было написано мелом: «Я жду».

* * *

– Ты влюбился?

Тимур оторвал взгляд от пустой тарелки из-под супа:

– Что?

Мать убрала тарелку. Поставила не ее место другую, с котлетой и рисом. Вытерла руки полотенцем:

– Ты ведешь себя как влюбленный. Молчишь и улыбаешься.

– А-а-а… – Тимур растерялся. – Не знаю.

Мама молчала. Над головой у нее, на стене против окна, помещалась знакомая с детства афиша: «Шторм». Сто двадцатое представление».

– Ты немножко пугаешь меня, Тима, – сказала мать задумчиво. – Ты уверен, что не влюбился?

– Что такого пугающего во влюбленности? – он откусил сразу половину котлеты. – У-у, как вкусно… И лука в меру как раз… Булку в молоке вымачивала?

– Не уводи разговор в сторону, – мать усмехнулась. – У тебя все в порядке?

– Ну да, – Тимур жевал.

– С работой есть какие-то новости?

Он буднично пожал плечами:

– Ничего особенного. Репетируем…

– Я имею в виду – с настоящей работой. С трудоустройством.

– Мама, – Тимур отложил вилку. – Я занимаюсь самой настоящей работой. Сейчас. То, что за нее пока не платят – ничего не значит…

Мать хмыкнула. Уселась напротив, положила локти на стол:

– Значит, ты все-таки влюбился?

– Да, – сказал Тимур, помедлив.

– Я ее знаю?

– Нет.

Мать вздохнула. Все невысказанные упреки и пожелания, все планы, надежды и жалобы остались за этим вздохом. Немые. Мать виртуозно умела вздыхать. Великая актриса…

– А как с Ирой?

Тимур неопределенно пожал плечами. Будто желая помочь ему, в комнате зазвонил телефон.

– Ешь, – мать поднялась.

Тимур погрузил вилку в россыпи риса. Глупая улыбка вернулась снова – весь сегодняшний день она не отлипала от него, будто навязчивая мелодия. Только слепой не заметит; ему бы толику самообладания…

Мать вернулась. Увидев, какое у нее лицо, Тимур едва не поперхнулся рисом.

– Тима…

– Кто это звонил?

– Тимур… ты правда там был?!

– Кто это звонил? – спросил он с холодной яростью.

– Какая разница, кто… ты всерьез думал скрыть от меня? Ты действительно думал, что это возможно? Я уж молчу о том, что это подло, Тима, так поступать за моей спиной…

– Кто звонил?! – спросил он в третий раз.

– Дегтярев, – сказала мать еле слышно. – Он видел, как ты выходил… оттуда. Сегодня, без пятнадцати двенадцать…

– Он что, с хронометром там стоял?!

– А ты что думал, – сказала мать неожиданно спокойно, даже насмешливо. – Ты думал, здесь так легко сохранить тайну? Горячий уголь за пазухой? У Дегтярева два спектакля на Коне… Ты же ему конкурент. Каждый новый спектакль на Коне – пожиратель старых спектаклей, они уступают ему время, они идут все реже… Чтобы не допустить тебя на Кон, кое-кто из шкуры вон выпрыгнет. Пощады не жди…

– Я знаю, – сказал Тимур.

– Ты «знаешь», – мать усмехнулась. – Дурак.

Повернулась и вышла.

Некоторое время он сидел на остывшей тарелкой. За окном давно уже стояла темнота; маленькая лампа над раковиной была сейчас единственным источником света во всей их небольшой квартире.

Наконец Тимур встал. Включил свет в гостиной; постоял перед дверью маминой комнаты. Решился. Вошел.

Мать лежала в темноте – на диване, лицом вниз.

– Ма, – сказал Тимур, остановившись в двух шагах от дивана. – Ты же сама играла на Кону. Почему тебе кажется странным, что я тоже хочу попробовать?

Молчание.

– Ма… Я уверен в себе. Я знаю: то, что я сделал… то, что мы сделали – это по меньшей мере хорошо…

Мать пошевелилась. Села.

– Мой учитель, Григорий Петрович…

В темноте Тимур не видел ее глаз.

– …Всю жизнь ставил великолепные спектакли, – негромко продолжала мать. – Получил все возможные звания, награды, призы… Воспитал два поколения учеников… И ни разу не обращался к Кону! А под старость не выдержал… видно, жил в нем этот червячок – быть признанным Коном… И поставил премьеру на Коне! Я была в зале… все его ученики были в зале… Зал был… битком – знаешь, Кон любит, когда в проходах стоят… И мы увидели, что наши старые артисты, наши золотые дедушки и бабушки, наши кумиры… что они бездарно врут. Что они патетичны. Что они некрасивы, пафосны, неискренни… Кон не принял этого спектакля, уж не знаю почему. Те же старики в других спектаклях Кона – блистали… А этого спектакля Кон не принял, и мы, сидящие в зале, увидели все, что нам полагалось увидеть. И они, увенчанные лаврами старики, поняли все, что им надлежало понять… Сразу после премьеры было три инфаркта. А Григорий Петрович…

– Я прекрасно помню эту историю, – сказал Тимур.

– Что ты можешь помнить, ты тогда был пацаном…

– Я знаю, что Кон жестокий.

Мать усмехнулась в темноте:

– Ты не представляешь, до какой степени жестокий. Но узнаешь, если Кон не примет твоего спектакля. Тогда тебе придется менять профессию, Тимур, менять навсегда… ты это понимаешь?

– А если Кон примет?

Мать помолчала.

– …А твои артисты, все эти странные ребята… которые не хотят идти в нормальный театр, не хотят бегать в массовках и выпрашивать эпизодика… Которые хотят сразу – и на Кон! Которым тоже придется идти в гардеробщики сразу после премьеры… и дай-то Бог, чтобы все они остались живы и здоровы, если Кон не примет спектакля…

– А если примет?

Новая пауза.

– Ты помнишь тех провинциалов… как их… Три года назад? Их предупреждали тоже…

– …наш спектакль с этой провинциальной самодеятельностью?!

– Я не сравниваю. Я просто вспоминаю. Их предупреждали. Они влезли на Кон со своей драмой… Помнишь? Девчонка, которая играла героиню, потом в психушку на два года… Такая депрессия… Ты помнишь?! Это уже на твоих глазах было! Это не чьи-нибудь россказни, ты сам там был и все видел!

– Их предупреждали, – глухо сказал Тимур.

– Тебя предупреждают тоже. Прямо сейчас.

– Мама! Речь идет о хорошей профессиональной работе. Я не хочу сказать, что это гениально, но…

– Нет, Тима. Именно «гениально». Ты в этом уверен. Тебя разубедят только свист и улюлюканье на премьере…

– Типун тебе… – начал Тимур и осекся. – Извини.

– Извини и ты, – медленно сказала мать. – Собственно, Дегтярев позвонил мне именно с тем, чтобы я тебя удержала.

– И ты доставишь Дегтяреву эту радость?

Мать щелкнула выключателем. Мягкий свет торшера показался Тимуру ослепительным.

– Тебе не следовало идти туда тайком от меня.

– Извини.

– Теперь тебе придется пойти туда снова. И сообщить Кону, что ты передумал.

Тимур молчал.

Лицо матери было бледным, осунувшимся, решительным.

* * *

– Восемнадцатого у нас премьера на Коне, – сказал Тимур.

Оля ахнула. Вита захлопала в ладоши. Кирилл и Борис переглянулись.

– А генеральный прогон? – деловито поинтересовался Дрозд.

– Только один. К сожалению, в тот же день. Зато сцена будет наша с девяти утра.

– Обычная практика Кона, – задумчиво сказал Дрозд. – Все вечера у него забиты…

– Восемнадцатое – это же суббота! – Вита обхватила плечи, будто замерзая. – Народу набьется…

– На Кону всегда набивается, – сказал Кирилл. – Особенно на премьере.

– Летим в заоблачные выси, – рассеянно пробормотал Дрозд. – Не шлепнуться бы.

– Ваше дело – работать, – строго сказал Тимур.

– Я не буду, – Оля подняла голову, Тимур увидел, что она на грани истерики. – Я не буду. Я боюсь. Я не пойду на Кон. Я бездарная.

– Тогда вставай и уходи, – сказал Тимур, не повышая голоса.

Зависла пауза, жесткая, будто высохший столярный клей. Оля неуклюже выбиралась из ряда зрительских кресел – а ряды в старом клубе были неудобные, деревянные, приколоченные слишком близко друг к другу.

– Олька, – растерянно сказала Вита. – Не делай глупостей… Мы же договаривались…

Оля подобрала свою сумку, лежавшую в проходе на ступеньках. Не поднимая головы, двинулась к выходу из зала.

Тимур молчал.

– Топорова! – рявкнул Кирилл. – А ну сядь, где сидела!

– Пусть идет, – сказал Тимур. – Прощай, Оля. Ты сильно ошиблась в выборе профессии.

Оля обернулась. По щекам ее расползались красные пятна:

– Я боюсь! Ясно вам? Это провал, это…

– Мы же договаривались, Оля, – мягко сказал Дрозд. – Ты же все заранее знала, нет?

Пышные вьющиеся пряди по обе стороны лица делали Олю похожей на коккер-спаниеля. А большие отчаянные глаза только усиливали это сходство.

– Иди-иди, – сквозь зубы пробормотал Тимур, давя в себе невольное сочувствие. – Неудачница.

Волоча по ступенькам сумку, Оля кинулась вверх. Хлопнула, закрываясь, дверь.

– Так, – сказал Тимур. – Я это предвидел, конечно…

Ничего он не предвидел, но терять лицо нельзя было.

Вита поднялась:

– Погоди… Я ее догоню.

И побежала вслед за Олей; дверь хлопнула снова.

– Мужики, а может, черт с ним? – хрипло спросил Борис. – В самом деле…

– Ты туда же? – резко обернулся Тимур. – Скатертью дорога!

– Да нет, – Борис смутился.

– Не дергайся, Тим, – негромко сказал Дрозд. – Это естественно. Мы не ждали, что ты вот так прямо и заявишься к Кону… А ты пошел и сделал. Первая реакция – бурная. Мне самому не по себе.

И сделалось тихо. Они, четверо мужчин, сидели в большом и холодном зале Народного клуба, где на спинках твердых, покрытых растрескавшимся лаком кресел были в изобилии выцарапаны ругательства и непристойные картинки. Они сидели перед сценой, плоской, как блин, годной на то лишь, чтобы высаживать по праздникам президиум.

Они были еще очень молоды. Кириллу и Борису было по двадцать два года, Тимуру – двадцать пять, и только Дрозду – двадцать девять. И еще много лет им предстояло мыкаться по таким вот жалким подмосткам, играть спектакли для полупустого зала – в ожидании, пока наконец судьба не преподнесет подарок в виде места в более-менее приличном театре…

– Там такие классные гримерки, – сказал Тимур неожиданно для себя.

– Да? – заинтересовался Кирилл. – Сцену тамошнюю все мы видели… А гримерки – тоже?

– Я бы там жил, – признался Тимур. – Я бы там поселился, ей-Богу.

– Страшно было к Кону идти? – небрежно спросил Дрозд.

– Сначала да, – честно признался Тимур. – Но потом… как-то сам собой проходит страх. Может быть, я ему понравился, или он маму вспомнил, но у меня почему-то такое классное предчувствие…

Тимур помолчал. Сказал совсем другим тоном:

– Ребята, мы сейчас всем поперек глотки. Все, чьи спектакли идут на Коне, на нас навалятся единым фронтом, имейте в виду…

– Ясное дело, – задумчиво сказал Дрозд. – Тима, надо как-то девчонок оградить. Нам с Кирюхой и Борькой все это до лампочки, а вот Оленька истеричка у нас…

Хлопнула дверь. Вернулась Вита. Сияющая, несмотря на длинную царапину поперек щеки.

– Значит так, – Вита уселась на край сцены с видом победительницы. – Олька работать будет, она у нас самая талантливая, самая хорошая, просто гениальная… И спектакль у нас гениальный. И, Тима, если у тебя есть сигареты в сумке, угости меня, пожалуйста, я заслужила.

Тимур вытащил непочатую пачку «Золотого овна», бросил Вите над головой Дрозда; девушка лихо поймала сигареты. Благодарно цокнула языком.

– Все тебе, – сказал Тимур. – Ты действительно заслужила. Только не кури, ради Бога, в зале – мне еще проблем с пожарником недостает…

Вита обворожительно улыбнулась, и Тимур подумал, что девку ждет блестящее будущее. Пусть только режиссеры увидят ее на Кону! Пусть увидят, на что она способна!

– Когда станешь примадонной, угостишь и меня, – сказал неожиданно севшим голосом.

– Ты же не куришь, – прыснула Вита.

– Конфетой угостишь… Все. Хватит трепаться. На сцену.

* * *

– Тим.

Он обернулся, но увидел сперва только огонек сигареты. Огонек похож был на красную аварийную лампочку.

– Привет, Тимка…

Тогда Тимур узнал этого человека – по голосу.

– Добрый вечер, – отозвался сдержанно.

– Что так сухо? – мужчина вошел в круг света под фонарем. У него было выразительное моложавое лицо; на кончике чуть крючковатого носа кокетливо сидели крошечные очки в модной оправе.

– Ты что-то хотел мне сказать? – спросил Тимур.

Собеседник откинул со лба красивую седую прядь:

– Собственно, да… Хотел.

– Так вот: я не стану тебя слушать, Дегтярев. Кон выразил пожелание увидеть мой… наш с ребятами спектакль в субботу, восемнадцатого. Приходи, если хочешь. Если сможешь достать билет.

– Мальчик вырос, – Дегтярев усмехнулся.

– Давно. Ты только сейчас заметил?

– Я боюсь за тебя, – жестко сказал Дегтярев. – Ты отвечаешь за жизнь и здоровье твоих актеров… Ты их подставляешь, кладешь на плаху. Тебе ведь ничего не будет, только позор, а от этого не умирают. А знаешь, что такое депрессия после провала на Коне? Ни черта ты не знаешь.

– Провала не будет. Я понимаю, тебе очень хотелось бы, но провала не будет…

– Будет провал! Будет! Ты же неуч, Тима. Тебя ничему так и не научили за пять лет в институте… Я же видел твои курсовые работы. Это дилетантизм, Тима. Кон такого не потерпит никогда. Я немножко знаю его вкусы…

– Пошел к черту! – сказал Тимур и захлопнул перед носом Дегтярева тяжелую дверь подъезда.

* * *

– Мама?

Мать сидела за кухонным столом. Перед ней стояла тарелка с полуплиткой шоколада и пустая на три четверти бутылка коньяка.

– Мама?! – Тимур в ужасе остановился в дверях.

– Беседовал с отцом? – спросила мать, не оборачиваясь.

– Да, – сказал Тимур упавшим голосом. – То есть нет… Не о чем нам беседовать… Я его к черту послал, если честно…

– Ну и правильно, – сказала мать, опуская голову на сплетенные пальцы. – Я его тоже послала… когда-то… только не к черту, а подальше… – она хохотнула. – Тима… когда я шла первый раз на Кон, я, дура, тоже ничего не боялась. Молодая была, моложе тебя… Помню, как мы вышли на поклон. А самого спектакля – не помню. Помню, стою на краю сцены, мокрая, горячая, в пудре… Зал – как море… С ума посходили, орут «браво», чуть с балконов не падают… – она торопливо плеснула из бутылки в рюмку, отхлебнула коньяк, как воду. Поморщилась; улыбнулась:

– Да… Это было такое счастье… И сто спектаклей – счастье, жизнь… И сто двадцать… И сто пятьдесят… Одну роль я почти семнадцать лет играла, Тимочка. Мне другие роли предлагали – не бралась, думала, не стоит, вот отыграю свой «Шторм»… А когда «Шторм» сошел с Кона… мне уже было за сорок, а я играла восемнадцатилетнюю… «Шторм» выдержал сто пятьдесят семь представлений! Я поняла, что больше никогда и ничего не сыграю. Не могу ничего играть после моей гениальности на Коне… Обо мне так и говорили – «гениальная Тимьянова»… А я не знаю, была ли я хорошей актрисой, или Кон сделал меня… сделал меня такой, потому что ему понравился спектакль. Возможно, именно Кон… и убил во мне актрису. Это как наркотик – к нему пристрастишься… и пустота. Я могла бы играть по сей день… Я могла бы работать, Тима! Кон… Я так его любила. Я его обожала, это чудовище. Лучше бы тебе держаться от него подальше… Но ты не хочешь синицу в руках. Ты не хочешь годами ставить детские утренники…

– Не в том дело, мама…

– Я знаю, в чем дело, – сказала мать раздраженно. И тут же попросила почти шепотом:

– Тима… Обещай, что ты хоть мне-то спектакль покажешь. Прежде чем тащить его на Кон… Обещай, а?

* * *

Женщина стирает белье в ледяной воде. Всхлипывает, стискивает зубы – и стирает снова, трет о железную гофрированную доску, вода в тазу берется льдом, женщина ранит руки – но продолжает стирать…

В ремарке нет никакой стирки, нет мороза, нет грубого фартука прачки. Согласно пьесе, героиня сейчас скучает на даче, сидит в беседке, разговаривает с гостем под далекое пение граммофона…

– Молодец, Оля. Умница. Кир, не подходи так близко. Держи дистанцию – во всех отношениях… Да, молодец!

Репетиция шла своим чередом; Тимур сидел в зале, в пустынном царстве скрипучих кресел, и ему казалось, что он видит исходящую от ребят энергию. Купается в ней; с Кириллом надо будет дополнительно поработать, он немного проваливается в этой сцене, роль Писателя – не из легких… Но Тимур знает, что и как сказать, что и как надо сделать, чтобы все встало на свои места. Оля молодец. А Дрозд… Что с Дроздом? Определенно что-то происходит, надо будет выяснить после репетиции…

Женщина отбрасывает мокрую тряпку. Ее руки сведены судорогой, она не может пошевелить и пальцем. Ведет светскую беседу.

…Еще три года назад Тимур поставил этот спектакль в собственном воображении, и многократно просматривал его, критиковал и снова просматривал, проигрывал по очереди все роли, разочаровывался, ненавидел, гнал прочь… Вскакивал ночью от внезапных ярких снов – а эту сцену можно бы изменить вот так… Возвращался к спектаклю, зачитывал пьесу до бурых пятен кофе на страницах, рисовал мизансцены, вылавливал в толпе лица людей, похожих, как ему казалось, на вымышленных им героев. Вот беда – с каждым новым просмотром то, что виделось Тимуру, все более отдалялось от исходника, от пьесы, от текста, знакомого «со щенячества»; Тимур ставил курсовые и дипломные работы, был в институте на хорошем счету, но только полгода назад набрался смелости и окликнул в коридоре проходившую по своим делам студентку Виту – с тем, чтобы предложить ей роль в «Трех братьях»…

…Здесь будет перемена света. Тимур точно знает, каким должен быть этот свет, примитивное клубное оборудование не способно на такой эффект, но Кон… Кон сделает.

…Кирилл и Борис нашлись одновременно. Оля пришла позже – перед этим ее роль играла друга актриса, но только с появлением Дрозда все стало на свои места, и призрачные персонажи навязчивых Тимуровых снов стали, наконец, обрастать плотью, и тогда он понял с ужасом, что все делал неправильно, что эти вот живые люди властно меняют его задумку самим своим существованием и что все надо начинать с начала…

…Ему казалось, что музыка в лирической сцене Дрозда и Оли так же материальна, как его, Тимура, рука. Что он может протянуть ее и подтолкнуть диалог – в нужную для спектакля сторону.

…Понял, что надо начинать с начала. Не все поверили ему сразу – тот же Борис долго сомневался, смотрел недоуменно, «а нас на мастерстве учили по-другому»… И Дрозд вовсе не легковерен, но именно Дрозд, пожалуй, первый поверил полностью. Тимур помнил, как однажды, придя пораньше на репетицию, услыхал случайно слова, для его ушей не предназначенные. «Тимка чует время, – говорил Дрозд. – То, что он делает, на первый взгляд кажется ересью, фигней, но ты вспомни историю театра, Борь…»

Если бы эти слова сказаны были в расчете на Тимура – он счел бы их лестью. Но Дрозд никогда никому не льстил – и потому, наверное, его актерская судьба никак не могла сложиться.

…И вот этот спектакль, проросший сквозь Тимура, как, говорят, прорастает бамбук сквозь живое человеческое тело – вот он обрел свою жизнь. Он существовал отдельно, самостоятельно; если Тимура, к примеру, завтра собьет машина – спектакль все равно останется… во всяком случае, Тимуру хотелось бы в это верить.

…Темнота. Умолк магнитофон, погасли все огни на сцене, погасла дежурная лампочка за кулисами.

– Привет, – сказал в темноте Дрозд, и этой реплики не было в пьесе. – Опять вырубили.

– Ничего страшного, – сказал Тимур. – Зажжем свечи.

* * *

– У меня озвучку переназначили на вечер, с пяти и до одиннадцати, – сказал Дрозд. – Каждый день, до восемнадцатого включительно… Что будем делать, Тима?

– Ты же понимаешь, – устало сказал Тимур. – Это сделано специально, чтобы сорвать нам репетиции.

Дрозд почесал мочку уха:

– То есть вопрос стоит таким образом: мне бросать работу?

– Как ты думаешь: Кон примет этот спектакль? – спросил Тимур, глядя Дрозду в глаза.

Он был двухметрового роста, Дрозд. Тимур смотрел на него снизу вверх:

– Как ты думаешь, если бы нас не боялись… если бы у нас не было шансов – хоть кто-нибудь почесался бы, чтобы нам помешать?

– Да, Тима, – сказал после паузы Дрозд. – Я понял… Если мне не дадут отпуск на эти две недели – придется увольняться.

– Это твое решение, – сказал Тимур глухо. – Но мне кажется, что ты прав.

* * *

«Комедия характеров» в дегтяревской постановке была единственным спектаклем Кона, которого Тимур до сих пор не видел. Это был самый «свежий» спектакль, последняя премьера; в ночную очередь под стены Кона он отправился без содрогания, даже с некоторым удовольствием: Тимур любил эти ночевки, даже зимой, даже в дождь; ночь перед кассой была преддверием радости, началом спектакля, красивым ритуалом, требующим от истого театрала выдержки и смирения.

Сидя на складном стульчике у костра из деревянных ящиков, слушая треп нескольких «чистых» театралов и нескольких театралов-спекулянтов – а эти-то были завсегдатаями ночных очередей под Коном – Тимур снова и снова прогонял перед глазами свой спектакль, мысленно делал замечания актерам и прогонял снова, пока его не толкнули локтем в бок, довольно невежливо:

– Тимка, а ты что здесь делаешь?

Тимур поднял глаза. У костра обнаружился его однокурсник Илюха в камуфляжной куртке и ватных штанах – с оглядкой на холодную ночь.

– За билетами сижу, – сказал Тимур.

Илюха присвистнул:

– Что, за билетами на собственного бати спектакль?

– Это какого бати? – подозрительно спросил ближайший справа театрал-спекулянт. – Дегтярева? Он же Тимьяновой сын, Греты!

– Одно другому не мешает, – хохотнул Илюха.

– Заткнись, – сказал Тимур.

– Ну, прости, – Илюха тут же пошел на попятный. – Прости, если чего не так… Просто странно мне…

– Какой ты странный неухоженный мальчик, – задумчиво сказал театрал-спекулянт. – Имея таких родителей…

Тимур промолчал.

* * *

– Категорически запрещается использовать на сцене открытый огонь! Категорически, Тимьянов! Я предупреждала!

– Но ведь света не было, – повторил Тимур, стараясь, чтобы голос звучал доброжелательно. – Мы оплачиваем эту сцену – и хотели бы, чтобы условия…

– Кто позволил вам занимать помещение до часу ночи? У нас уже был подобный разговор, помните, Тимьянов?

На столе перед администраторшей лежала огромная коробка конфет. Но женщина не смотрела на коробку – она смотрела Тимуру в глаза; раздражение ее не было наигранным. Она действительно очень злилась.

После бессонной ночи оставаться невозмутимым было стократ труднее, чем обычно. Тимуру хотелось стукнуть по столу кулаком – так, чтобы проклятая коробка конфет подскочила. Ему хотелось высказать в лицо этой женщине все, что он думает по поводу ее клуба, и руководства этим клубом, и облаченных властью тетушек, обожающих запреты; потом, возможно, будет стыдно, мучительно стыдно, и, что самое главное, спектакль перед самой премьерой окажется на улице…

– Я обещаю, что огня больше не будет, – сказал Тимур кротко. – Я обещаю, что мы будем освобождать сцену не позже двадцати трех ноль-ноль… Я очень прошу вас отпереть подсобку и вернуть нам наши вещи.

И он вытащил из нагрудного кармана и положил поверх коробки свой последний козырь – два билета на Кон. На «Комедию характеров», на сегодня; два билета, пропахшие дымом ночного костра, оплаченные бодрствованием в очереди – и остатками сбережений. (Второй билет он собирался продать перед началом спектакля по «вечерним ценам» – и таким образом хоть как-то залатать дыру в бюджете; призраком явилась – и ушла – мысль пригласить Ирку. Нет, не нужно…)

Он смотрел, как меняется выражение лица администраторши. Как она разглядывает билеты – сперва брезгливо, потом недоуменно, потом с интересом. И как, наконец, решается взять их в руки.

Билеты на Кон – ослепительно-белые, без виньеток и лишних надписей, только дата, ряд и место. И в уголке надпись от руки: «Кон ждет вас».

– Мда, – сказала администраторша задумчиво.

Билеты были в партер. Спекулятивная их стоимость равнялась двум администраторшиным зарплатам. Неудивительно, с такой-то родней, неприязненно подумала администраторша; вслух ничего не сказала, но прочитать эту мысль на желтом нахмуренном лбу не сумел бы только слепой.

– Ладно, Тимьянов, – сказала женщина, выдержав для приличия паузу. – Вот вам ключи от подсобки. Если еще раз увижу на сцене огонь или, упаси Господи, кто-то закурит… Ноги вашей не будет в этом помещении. Так и знайте.

* * *

После обеда пошел дождь; Тимур упаковал коробку с фонограммой в полиэтиленовый пакет, листы с партитурой с толстую пластиковую папку, надвинул капюшон на самые брови и пошел к Кону.

Перед служебным ходом никого не было, но Тимур не обольщался. За этой дверью наверняка наблюдают, и все, кому надо, уже через полчаса узнают, что «упрямый мальчишка приперся к Кону со своими шмотками»…

В прихожей Тимур постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, позволяя дождевой воде сбежать с плаща и ботинок и собраться в небольшую лужу на каменном полу. Привыкая к пристальному взгляду. Принуждая себя расслабиться – и не бояться.

– Добрый день. Я принес фонограмму и все, что надо.

Тишина. Легкий сквознячок, подталкивающий к лестнице.

Негнущимися от холода пальцами Тимур расстегнул плащ. Повесил на ближайшую вешалку; взглянул на себя в зеркало, но увидел только темный силуэт с объемистым пакетом под мышкой.

Тщательно вытер ноги о ворсистую тряпку под лестницей. Замешкался, прежде чем ступить на первую ступеньку; тонкий скрип раздался где-то наверху – будто ветер качнул неплотно закрытую дверь.

Повинуясь зову, Тимур двинулся вверх. На втором этаже остановился – в прошлый раз его поманили светом налево, но теперь в темном коридоре не видно было ни искорки. Вместо этого едва слышный скрип раздался сверху; Тимур поднялся на третий этаж и снова остановился в нерешительности. Чужой взгляд пощипывал кожу – казалось, лица и волос то и дело касаются бесплотные крылья. Ощущение не было приятным, Тимур с трудом сдерживался, чтобы не почесаться.

Огонек слева. Тимур ускорил шаги, почти побежал; споткнулся в полумраке о свернутую в рулон ковровую дорожку и, не удержавшись, грохнулся на пол.

Поднялся. Потер колено; автоматически вытер ладони о штаны.

Огонек все еще маячил впереди; шагов через двадцать Тимур остановился под лампочкой в проволочной оплетке. На крашеной стене было крупно написано мелом: «Смотри под ноги, Тимур Тимьянов».

Тимур улыбнулся. Ему почудилась доброжелательная интонация. Не раздражение, а дружеское ворчание. Почему он «услышал» надпись именно так? Действительно ли Кон благоволит к нему?

– Да, я постараюсь, – сказал он вслух. – Темно…

Лампочка вспыхнула ярче, в ее свете Тимур увидел дверной проем в десяти шагах перед собой. Уверенно шагнул вперед и снова чуть не упал – за дверью пол резко шел вниз, Тимур поскользнулся на невысоком, но очень крутом пандусе. Впереди обнаружился новый коридор, через равные промежутки освещенный все теми же тусклыми желтыми лампочками.

Двадцать шагов. Поворот. Четырнадцать шагов. Лестница. Два пролета вниз; поворот. Десять шагов. Поворот. Лестница, два пролета вверх…

Тимур не был уверен, что способен выбраться самостоятельно. Некстати вспомнился Дегтярев – как он однажды хватался, что умеет ориентироваться в недрах Кона чуть ли не с завязанными глазами…

Врал?

«Заблудился?» – написано было мелом на стене. Тимуру снова померещилась добрая насмешка; вот бы увидеть хоть раз, как появляются эти надписи. За всю историю Кона этого ни разу никто не видел, та любительская видеозапись – явная грубая подделка…

– Заблудился, – признал он честно.

Впереди скрипнула дверь – явственно и тоже, кажется, насмешливо. Тимур оказался в маленьком зале; направо вели три одинаковых двери, средняя была чуть приоткрыта, и сквозь неширокую щель пробивался электрический свет.

Тимур вошел.

Разнообразная аппаратура занимала собой почти все пространство небольшой комнаты. Здесь мог одновременно находиться только один человек – либо стоять столбом посреди всего этого нагромождения техники, либо сидеть на высоком вертящемся стуле с вытертой обивкой. В стене напротив двери имелось прямоугольное окошко, Тимур увидел собственное отражение в стекле – настороженные круглые глаза, темные волосы, налипшие на потный лоб… Да ведь он весь по-щенячьи мокрый, и не от дождя, та влага осталась внизу, на плаще…

Свет в аппаратной померк, и тогда вместо собственного бледного лица Тимур увидел сцену. У него захватило дух.

Сцена была рядом, прямо перед глазами. Сцена казалась огромной, сцена была клочком потустороннего мира, в одиноком белом луче, «простреливавшем» из кулисы в кулису, подрагивал воздух, будто над костром… А возможно, Тимуру померещилось. Ведь совершенно готов был увидеть здесь чудо – и увидел; эта сцена была главным достоянием Кона, его лицом. Здесь те, кого Кон принял, имели полную власть над чужими душами. А те, кого Кон отверг…

Тимур не стал думать дальше. Просто оборвал мысль, как ненужную нитку.

Одинокий луч на сцене погас, и вспыхнул свет в аппаратной. Темное окошко превратилось в зеркало – Тимур снова увидел себя, на этот раз счастливого, с круглыми горящими глазами.

Стоит взять себя в руки. Излишняя восторженность – ни к чему; Кон не любит дураков…

Чужой взгляд не исчезал, хотя смотреть было, в общем-то, неоткуда. Темноты вокруг Тимура почти не осталось – вокруг были деревянные стены с наклеенными на них календарями, пульты, такие пыльные, будто к ним не прикасались много лет…

Тимур присмотрелся.

Вся аппаратура, новая и древняя вперемешку, выглядела откровенно брошенной. Пыль, оборванные кабеля, старая лента, застрявшая в головке магнитофона.

Возможно, для Кона все это – бутафория?! Вовсе не намагниченная лента вызывает к жизни музыку на этой сцене… неудивительно, если учесть, как звучат на Коне фонограммы – любые, самые примитивные… Конечно, если Кону нравится спектакль…

Тимур резко обернулся к окошку – ему показалось, что за стеклом промелькнула бледная тень.

Нет, ему не показалось.

С той стороны в окно смотрели. Человек. Скудный свет из рубки падал на его бледное лицо.

Дегтярев.

* * *

– Здравствуй, Тима! Ты уже принес фонограмму? Классно, молодец…

Тимур в который раз поразился умению Дегтярева менять лицо. Сейчас это – заботливый отец, искренне желающий сыну успеха. Конечно, ведь Кон слышит их разговор… Интересно, умеет ли Кон распознавать человеческое притворство? Игру не на сцене, а в жизни?

Тимур улыбнулся. Дегтярев – глупец… Ведь Кону нет дела до их отношений: даже если они обменяются самыми грязными оскорблениями, даже если передерутся, Кон не скрипнет и дверью, ему, образно говоря, плевать. Вот если бы Дегтярев решился, например, украсть или испортить фонограмму – тогда бы Кон вступился, ведь для него абсолютная ценность – спектакль… Спектакль, а не какие-то там человеческие разборки.

Возможно, Дегтярев тоже понимал этого. Но все-таки лицемерил по старой, въевшейся в плоть привычке.

– А ведь сегодня мой спектакль, Тима, сегодня «Комедия характеров»… Ты уже его видел?

– Нет, – сказал Тимур. Врать не имело смысла.

Дегтярев смутился. Или сделал вид, что смущен:

– Вот какая история… У меня ведь именно на сегодня нету контрамарок.

– Ничего, – сказал Тимур. – Когда-нибудь посмотрю. Надеюсь, он не скоро сойдет со сцены?

В глазах Дегтярева промелькнула настоящая холодная злость. Что за намек померещился ему в словах сына – Тимур задумываться не стал.

* * *

Обратно Кон не вел его; Тимур некоторое время возвращался прежним путем, а потом заблудился по-настоящему.

Театр заполнялся людьми; Тимур слышал отдаленные голоса. Собирались актеры «Комедии», собирались цеха, хлопали двери – без участия Кона, по воле каких-нибудь легкомысленных гримерш. Вся эта вечерняя жизнь происходила где-то рядом – и далеко: за сорок минут блуждания по коридорам Тимур не встретил ни единого человека, да он, собственно, и не стремился…

В какой-то момент он устал. Опустился на ступеньку, холодную, бетонную и не очень чистую.

Когда он был совсем маленьким… Лет до шести. Мать водила его за кулисы Кона… Помнится, он даже ждал ее в гримерке, рисовал цветными карандашами, которые привез из какой-то экзотической страны добрый папа Дегтярев… Тогда Кон не казался ему чем-то особенным. Просто здание, просто театр, точно такой же, как все другие театры… Правда, рисовать его тянуло только тогда, когда он усаживался за мамин гримировальный столик. Потом, в школе, у него были сплошные трояки по рисованию…

Он рисовал людей. Не деревья, не природу – только людей. Один ругает, а другой оправдывается. Один зовет, а другой спрятался и не отвечает. Один убегает, другой гонится… Один раз он даже нарисовал человечка, который врет, вот только ни мать, ни другие ценители «творчества» задумки не поняли. Ни красные уши, ни кривой рот не сказали им правды о нарисованном врунишке…

(В детском саду почему-то было принято, чтобы мальчики рисовали машины. Тимур находи себе отдушину, рисуя водителей в окне – придумывая им судьбы, проблемы, правда, забывая при этом заштриховать колеса или капот. Воспитательницы укоризненно качали головами…)

А за гримировальным столиком никто не указывал Тимуру, что и как рисовать. Устав придумывать человечков, он долго смотрел в зеркало, на свое лицо, с двух сторон подсвеченное лампами, и начинал рисовать автопортреты. Всякий раз получалось по-разному: толстый грустный мальчик с голубыми глазами, тощий злой мальчик с черными глазами-точками, а однажды вышла и вовсе девчонка, тогда Тимур разозлился и порвал рисунок…

Он рисовал, а над дверью гримерки бормотал динамик. Тимур знал спектакль наизусть; он знал, что через пять минут после маминой «смерти» заиграет красивая музыка, и еще минут пятнадцать будет только музыка и треск аплодисментов, а потом придет мама – радостная и измученная, и надо будет уступать место перед столиком и ждать на диване, пока она сперва «намолчится», потом переоденется, умоется, потом, наконец, кивнет Тимуру, и можно будет рассказывать о том, что случилось сегодня в садике…

А потом он пошел в школу, и мама перестала брать его на Кон. И за восемнадцать лет разлуки он забыл все, забыл динамик, кресло, карандаши и автопортреты, а вот теперь, сидя на холодной лестнице, вспомнил в деталях…

…У правого его ботинка обнаружился смятый фантик от конфетной обертки. Тимур, ни о чем не думая, поднял его и развернул.

«Ты мог бы пойти сегодня на спектакль?»

Даже не «хочешь», а «мог бы»…

– Я бы мог, – сказал Тимур. – Я был бы очень благодарен, если бы мне разрешили… У меня вообще-то были билеты, но я их отдал…

Сквозняк, холодный и резкий, тронул его затылок. Тимур обернулся…

«Иди», – было написано углем на светло-бежевой стене.

И приглашающе качнулась лампочка в конце коридора.

* * *

Он сразу же забился на галерку – стыдясь своих мятых брюк и огромных мокрых ботинок. В партере толпилась публика в вечерних нарядах; здесь же, на втором ярусе, обретались студенты, которых пускали на Кон по разнарядке, да обалдевшие от счастья ловцы «входного, без места».

Тимур устроился неплохо – пусть сбоку, но зато в первом ряду. Оперся локтями о вытертый серый бархат; стал разглядывать публику.

Несколько лиц, примелькавшихся в теленовостях. Нарядные дамы в сопровождении состоятельных мужей, известный киноактер, известный политик, еще кто-то с преувеличенно-значительным лицом, в компании двухметровой костистой блондинки…

Администраторша Народного клуба с мужем – оба разодетые в пух и прах, оба прямо-таки лоснятся от гордости.

Полным-полно приезжих. В изобилии иностранная речь; спектакли Кона все понимают без перевода. Приезжают на день, на два, заранее заказывают билет; привозят с собой лучшее платье, переодеваются прямо в поезде – и после спектакля, счастливые, идут сразу же на вокзал. Десятки турфирм зарабатывают на «театральных» экскурсиях…

Дегтярев помещался в специальной боковой ложе. Вот скользнул взглядом по ярусу – невзначай… Посмотрел снова, внимательнее. Неискренне улыбнулся, помахал Тимуру рукой.

Тимур помахал в ответ.

Все места были заняты уже после второго звонка. Все до единого.

Тимур некстати вспомнил: «Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…»

Раздраженно тряхнул головой.

После третьего звонка Кон никого не пускает в зал. Ни-ко-го. Все давно усвоили это, и на Кон приходят загодя, опоздать сюда – все равно что опоздать на самолет… Тем более что билеты по цене сравнимы. И еще: перед спектаклями Кона никто никого не предупреждает о необходимости выключить мобильные телефоны. Мобилки и пейджеры просто не срабатывают в помещении Кона, и все об этом знают…

Свет в зале стал гаснуть. Глядя сверху на ряды ухоженных голов, на шеренги внимательных лиц, Тимур вдруг подумал не без гордости, что ни с кем из них, сидящих сегодня в партере, Кон не разговаривает. Потрясает – да, это случается почти каждый день. Но не разговаривает.

Открылся занавес.

* * *

Дождь не прекращался. Тимур брел, не разбирая луж.

Дегтярев… За это можно простить и лицемерие, и даже предательство. Пусть хоть какую грязь разводит за кулисами, но Кон принял его спектакль, а значит, Дегтярев сотворил в своей жизни нечто большое и доброе. Потому что люди, расходившиеся вечером с Кона, были добрыми, все, даже администраторша Народного клуба. И будут добрыми до самого утра, а возможно, и весь завтрашний день. А может быть, даже целую неделю…

Тимур шел. Ботинки его промокли.

Ведь что такое эта «Комедия характеров»? Ну, хорошая пьеса. Ну, неплохие артисты, несколько удачных находок… И – жизнь. А кто вдохнул эту жизнь с действо на сцене, Дегтярев или сам Кон, не очень-то важно, потому что если бы спектакль Дегтярева был плох, Кон не принял бы его…

Единственным, что немного смущало Тимура, было ощущение уже виденного. То, что он никогда прежде не ходил на «Комедию характеров», не подлежит сомнению; откуда же это чувство, будто смотришь спектакль не в первый раз?

Впрочем, стоит ли огорчаться по этому поводу… Он ведь попал в театр раньше, чем в ясли, и за четверть века успел пересмотреть столько спектаклей, среди которых были и хорошие…

Тимур остановился у фонарного столба. Подошел ближе. Ткнулся лбом в мокрый бетон.

Боже, всемогущий Боже, если ты меня слышишь… Сделай так, чтобы Кон принял мой спектакль. Ты же видишь, Господи, он хорош. Он не хуже дегтяревского, нет, он лучше. Я не могу молиться Кону – он плевал на мои молитвы, он верит только в то, что видит… Но ты, Господи, ты ведь поможешь мне?

Во всем темном доме горело одно только окно. Окно их с мамой маленькой кухни.

* * *

– Тим, можно тебя на пару слов?

Счетчик неприятностей в душе Тимура щелкнул, не дожидаясь, пока Вита объяснится. Они остановились перед дверью туалета; Вита нервно пощелкала зажигалкой:

– Сигареты есть?

Тимур, не слова ни говоря, вытащил из кармана початую пачку.

– Меня грозят выгнать из института, – сказала Вита, закуривая.

– За что?

– На восемнадцатое назначили дипломный спектакль. У меня там роль – сам знаешь, на три копейки, «кушать подано»… Но куда там. Не подступись. Или я играю восемнадцатого, или меня вышибают без права восстановления. Ну, как?

Тимур молчал.

Вчерашняя «Комедия характеров» еще жила в нем. Смехом зала, напряженной тишиной, подступающим к горлу комом. Отзвуком аплодисментов.

– Вит… После восемнадцатого… На кой черт тебе эти корочки? Сколько ходит людей с дипломами, ни на что не годных, никому не нужных… Ну, напишут тебе в корочках – «Актриса». И что, ты с ним на сцену вылезешь, с дипломом? Зрителю покажешь? Чтобы он поверил?

Вита молчала. Сигарета тлела в ее руке, пепел падал прямо на пол.

– А то, что ты действительно Актриса… Настоящая, глубокая, зрелая… это же и козе понятно, стоит тебе только выйти на сцену. Они хотят тебе сломать хребет, понимаешь? Если ты пойдешь восемнадцатого играть свое «кушать подано» – об тебя ноги вытрут и дальше пойдут… И что бы потом ни написали в дипломе… хоть «гениальная»… это уже не будет иметь значения, понимаешь?

Вита молчала.

Сигарета в ее руке прогорела до самого фильтра.

* * *

– Завтра у нас конкурс клубной самодеятельности, – с сожалением сказала администраторша. – Так что сцена, извините, занята с двенадцати до десяти. Но могу вас пустить в паркетный зал, это там, где танцы… Разумеется, под вашу ответственность, Тимьянов, там очень дорогой паркет…

– Нам не нужен паркет, – сказал Тимур, сдерживая отчаяние. – У нас три дня до премьеры! Нам нужна сцена!

– Но это же Народный клуб, – сказала администраторша укоризненно. – Это же плановое мероприятие, понимаете?

– Понимаю, – сказал Тимур.

Он устал. Да эти десять дней он вымотался, как футбольный мяч. Его били со всех сторон, он метался, ухитряясь каким-то образом добиваться своего, пусть с потерями, пусть на пределе возможностей, но – добиваться…

Уже заказана машина – отвезти декорации.

Уже есть договор с монтировщиками, не раз и не два работавшими на Коне.

«Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…»

– Пустите нас на ночь, – сказал Тимур. – Это очень нужно. Пустите!

Администраторша смотрела на него – немолодая, неумная, не очень счастливая женщина.

На дне ее глаз еще жило воспоминание о «Комедии характеров» – смех, мысль, тишина, отзвук аплодисментов…

– Не дай вам Бог, Тимьянов, зажигать на сцене настоящие свечи…

– Не будем.

– И не дай вам Бог опять разливать на сцене воду – от этого покрытие коробится…

– Не будем…

– Если вы мне клянетесь, Тимьянов, что в помещении будут находиться только ваши люди… Только те, кто записан у меня в заверенном списке…

– Клянусь!

– …и если на сцене не будут курить – в порядке исключения, Тимьянов… Слышите? Я допущу вас в зал ночью – в порядке исключения!

* * *

– Тим… Можно тебя на минутку?

Борис. Опять что-то случилось.

– Тим… У меня мама заболела… отец на ночной смене, некому с ней ночью… Тим, не могу я сегодня. Ну хоть убей… Давление высокое… У нее, когда давление… Понимаешь?

Тимур закрыл глаза. Ему показалось – на секунду; когда он поднял веки, оказалось, что Борис смотрит на него с недоумением и ужасом.

– Боря, – сказал Тимур. – Хочешь, я найду для твоей мамы сиделку? С медицинским образованием?

– У меня денег…

– Совершенно бесплатно? Хочешь?

– Тима…

– Боря. Осталось три дня. Мы не можем делать прогон без тебя. Мы не можем.

– Но мама…

– Я же сказал, что приведу сиделку.

– А если ей станет хуже? – в глазах Бориса мелькнула тень истерики. – А если… я же не смогу жить! Я же…

Тимур взял его за воротник. Притянул к себе, к самым глазам:

– Ей не станет хуже. Ей будет лучше, это я тебе говорю! Я найду самую лучшую в городе медсестру. Я оплачу лекарства… Я найду профессора, и он бесплатно будет с ней сидеть! Всего несколько часов, с одиннадцати до пяти утра! Ну как, согласен?!

Борис молчал. Хватал воздух ртом, как рыба.

* * *

– Тима, ты не забыл о своем обещании?

– Я разве что-то обещал, мама?

Длинная пауза.

– Ты обещал позвать меня на генеральный прогон.

– Нет. Я не обещал. Ты просила, чтобы я обещал, но я…

– Тима. Послушай… Нет, не слушай. Не слушай никого, только себя… шагай через меня, шагай через всех… ради искусства… оно того стоит… если Кон оценит тебя – все простят тебе… всё простят… даже те, через кого ты переступил…

– Мама, отдай бутылку. Ну отдай! Тебе нельзя больше!

– Господи, как мне тяжело. Знать все наперед – и ничего не уметь объяснить… Я знаю. И не могу убедить тебя. Тим, я приду на прогон, восемнадцатого, утром. И ты не сможешь помешать мне. Кон меня знает, он знает, что ты мой сын, он меня пропустит.

* * *

Начало ночной репетиции назначено было на одиннадцать ноль-ноль. Во всем здании клуба никого не было. Дремал вахтер в запертой прихожей, на сдвинутых стульях; покачивались на сквозняке бумажные гирлянды, непременный атрибут всех смотров самодеятельности.

– Который час?

– Одиннадцать сорок…

Тимур и Дрозд дежурили у входа, чтобы сразу услышать, когда Кирилл постучит в запертую стеклянную дверь. Но минуты шли, а Кирилла не было.

Без десяти двенадцать.

– Спокойно, Тим. Все бывает. Я в Кирюшку верю. Он придет.

Ноль часов две минуты. Ноль часов, тридцать минут…

В холле появилась Вита. Молча протянула карамельку Тимуру и еще одну – Дрозду.

Ноль часов сорок минут.

– Я его видела сегодня… то есть вчера вечером. Он был веселый, никакого намека… даже мысли не было, что он может не прийти!

Тимур молчал.

Еще в одиннадцать десять младший брат Кирилла, с которым Тимур говорил по телефону, утверждал, что Кир пошел на репетицию. И уже давно.

– Иди к ребятам, – сказал Тимур Вите. – Возьми у меня в сумке термос с кофе, литровый такой, знаешь…

– Ага, – деловито обрадовалась Вита.

Вахтер храпел.

Ноль часов пятьдесят девять минут…

Тихий стук в стеклянную дверь.

Они вскочили одновременно – Тимур и Дрозд. Осторожно, чтобы не разбудить вахтера, вынули железную скобу, соединявшую ручки дверей; Кирилл вошел странно, боком, надвинув на глаза вязанную лыжную шапочку.

– Кир?!

– Руку сломали, – сказал Кирилл, будто извиняясь. – Тим… Это ничего. Руку сломали, но ведь не ногу же… А морду гримом залеплю, ничего и не видно будет… А сотрясения, сказали, нет… Только руку сломали… Такая шобла, человек пять…

Под правым глазом Кирилла растекался синяк. Щека расцарапана, губы разбиты; правая рука висела на перевязи, в лубке, и видны были синие, перепачканные гипсом пальцы.

«Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…»

Тимур без сил опустился на скрипучий стул.

– Кирюха…

– Я в травмпункте был, – сказал Кирилл. – Сказали, сотрясения-то нет… Это же классно, Тим. Было бы сотрясение – я не играл бы, наверное… А так я могу играть. Подумаешь, мой Писатель будет в гипсе… Это даже интересно. Все подумают, что это такое художественное решение. Или можно гипс снять, а после премьеры надеть… Ты слышишь меня, Тим?

Тимур молчал. Перед глазами у него плыли цветные пятна.

* * *

Днем семнадцатого числа они провели последний прогон на сцене Народного клуба. Администраторша, которую никто не звал, явилась сама и уселась посреди пустого скрипучего зала.

– Поразительно, – сказала она потом, отловив Тимура в коридоре. – Я думала, это классика…

– А это и есть классика, – сказал Тимур.

Администраторша недоверчиво покачала головой:

– Какая же это классика? Она же не скучная!

* * *

Ночь с семнадцатого на восемнадцатое Тимур опять не спал. Знал, что надо быть в форме; проглотил даже снотворное, но ядовито-желтая таблетка ухнула, будто в прорву, безо всякого эффекта.

Он сидел на кухне над какой-то книгой – но читать не мог; смотрел на строчки и слушал, как ворочается в своей спальне мама.

В семь часов он вышел из дому – мама была еще в постели. В половине восьмого к зданию Народного клуба подъехал крытый грузовик; Тимур проследил, чтобы декорации грузились аккуратно и ничего из реквизита не было забыто.

В половине девятого декорации разгрузили у Кона. Несмотря на суетливый утренний час, вокруг собралось изрядное количество зевак.

Монтировщики, с которыми Тимур договорился заранее, начали ставить декорацию ровно в девять.

В девять тридцать к служебному ходу подтянулись бледная Оля, суровая Вита, хмурый сосредоточенный Дрозд, похудевший за последние дни Борис и Кирилл с загипсованной рукой.

– Идем все вместе, – сказал им Тимур. – Ничего не пугаемся, ведем себя естественно… Для Кона мы – пока никто, просто приятные незнакомцы. Кон оценит нас во время спектакля… Ну, с Богом?

И они вошли.

Черные стрелки на зеленоватом циферблате показывали девять тридцать восемь.

– Доброе утро, – сказал Тимур, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее. – Вот и мы… Ребята, представьтесь, скажите, как вас зовут…

Они по очереди назвали себя. Оля была бледная до синевы, Вита, наоборот, красная, как учительские чернила. Борис тяжело дышал, Кирилл покусывал губы, и только Дрозд, казалось, ничего не чувствовал. Во всяком случае, шарящий по его лицу взгляд не причинял ему видимых неудобств.

– Нам нужно две гримерки, – продолжал Тимур, успокаиваясь с каждым словом. – Для мужчин и для девушек…

Звонко хлопнуло окно наверху, на лестничном пролете.

– За мной!

Он почувствовал себя полководцем, ведущим войска в атаку. Он провожал их, оробевших, к победе. Вел тех, кто ему доверился. Вел наверх по лестнице, к признанию, к славе.

В темном коридоре мерцал свет. Две гримерки рядом стояли с распахнутыми дверями: та, в которой Тимур побывал в первый свой визит к Кону, и другая, побольше, на шестерых.

Его друзья, понемногу осваиваясь, вертели головами. Послышались первые возгласы восторга; Оля разглядывала себя в зеркале, Борис плюхнулся на кожаный диван, Дрозд пробовал воду в умывальнике: и холодная, и горячая…

Вита смотрела в окно. Тимур остановился за ее спиной: улица, в этот час многолюдная, казалась муравьиной тропой, а ведь они смотрели всего лишь со второго этажа!

– Все зависит от точки зрения, – сказала Вита, будто прочитав его мысли.

И Тимур согласно кивнул.

* * *

В половину одиннадцатого они и Дроздом аккуратно разрезали гипс на руке Кирилла и помогли ему влезть в сценический сюртук. На правую руку с предосторожностями натянули перчатку – Кирилл уверял, что ему совсем не больно и что перелом пустяковый.

Ровно в одиннадцать они начали прогон. Тимур подсознательно стремился к железной пунктуальности – ему казалось, что это должно понравится Кону.

По команде Тимура Кон дал три звонка («Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…»). Потом Кон поднял занавес. Потом Кон дал свет.

Они заранее договорились с ребятами, что этот прогон будет в полную силу. Никаких скидок на новое место и новые условия; Кон делает свою техническую работу – выставляет свет, проверяет звук – а они, артисты, делают свою.

Тимур сидел в зале – в роскошном зале с мягкими креслами, в таком уютном, интимно-театральном зале – и ничего не понимал.

То ему казалось, что все идет наперекосяк, и новая сцена губит ребят, приигравшихся к Народному клубу. Тогда он нервничал и кричал в полный голос, забыв о предоставленном Коном микрофоне:

– Оля, я не слышу! Громче! Борис, громче! Четче слова говори, тебя что, не учили?!

Потом ему показалось, что спектакль выровнялся. Что ребята нашли себя в пространстве, перестали нервничать, что все идет, как надо, что Кон не может не принять такого оригинального, такого смелого, такого…

Потом усталость взяла свое. Он сидел, механически фиксируя просчеты, записывая их на огрызок бумаги, да иногда покрикивал: «Громче!».

Первое действие прогнали за час десять, второе – за час ноль четыре. Тимур автоматически отметил, что первое надо поджать на десять минут за счет ритма, а второе ничего, сойдет и так…

– Тридцать минут перерыв – и собираемся у ребят в гримерке… Коля, поможешь Кириллу?

Дрозд успокаивающе кивнул – мол, и так понятно, не волнуйся, раненого товарища не бросим. Они втянулись в кулисы – возбужденные, веселые каким-то отчаянным весельем, весельем солдат перед рукопашным боем…

– Тима…

Он вздрогнул. На секунду ему показалось, что это Кон обрел голос и зовет его.

Но у Кона нет голоса.

Тимур обернулся. У дверей в зал, в проходе между ложами, стояла мать.

Странно, но он ничего не почувствовал. Ни удивления, ни злости.

Подошел, мягко ступая по ковровой дорожке:

– Привет.

– Привет, – сказала мать. – А я из яруса смотрела…

– Ловко, – сказал Тимур.

– Ты знаешь, Тима, – сказала мать. – Ты… я ничего не поняла! Просто удивительно… Мне было интересно, я ни о чем не думала, даже о том, что это Кон, что ты мой сын… Но я ничего не поняла. Наверное, это хороший спектакль?

– Я так думаю, – отозвался он устало.

– Это… странно все… даже пугает, неожиданно… отчасти раздражает… но это все равно хороший спектакль. Да?

Она заглядывала ему в глаза почти заискивающе. Как будто от ответа Тимура зависит, быть ли спектаклю хорошим.

– Да, – сказал он.

– Ребята замечательные, – сказала мать. – Особенно девочки. И этот, длинный… А у того, что Писателя играл, такая боль в глазах, такая настоящая боль…

Тимур открыл рот, чтобы сказать про сломанную руку Кирилла. Но удержался, не сказал.

Мать приподнялась на цыпочки, будто собираясь поцеловать его в щеку. В последний момент передумала:

– Удачи, Тимка… Ну, удачи.

* * *

На двери гримерки, откуда доносились голоса Дрозда и Бориса, было написано красным фломастером: «Не передумал? Можешь отказаться до третьего звонка».

Тимур огляделся.

Пусто. Пустой коридор. Когда сюда входили ребята, на двери еще не было этой надписи…

Маленькая лампочка в проволочной оплетке. Не горит; вместо этого ярко сияют два плафона дневного света.

– Не передумал, – сказал Тимур сквозь зубы. – И не надо меня пугать.

* * *

В половине третьего он сбегал в кафе и принес обед для всех – ватрушки, сосиски в тесте, кофе, лимонад. На обратном пути у служебного входа его встретил Дегтярев.

Тимур хотел пройти мимо, ограничившись прохладным кивком – но Дегтярев заступил ему дорогу:

– Я видел кусочки твоего прогона…

– Я тронут, – сказал Тимур. – Такое впечатление, что весь город собрался сегодня посмотреть «кусочки моего прогона».

– Это занятно, – сказал Дегтярев. – Это своеобразно, даже, наверное, талантливо. Знаешь, на что похож твой спектакль? Захламленная комната, и к самым неожиданным предметам пришпилены булавкой высушенные бабочки. К старым башмакам, к скатерти, к обоям…

Надо было идти, но Тимур стоял. Полиэтиленовый пакет с едой оттягивал руку, почти касался асфальта.

– Да-да, – с усмешкой продолжал Дегтярев. – Пьесу-то знает каждый школьник… но даже я, который сам когда-то ее ставил, сегодня слегка удивился. Ты все вывернул наизнанку. Пьеса то о Писателе, а ты ее поставил об Ученом, который вообще-то второстепенный персонаж. Текст – побоку, мотивации – обнажить, и к каждому поступку пришпилить, как бабочку, собственный образ, ассоциацию… Задумка интересная, но получилось во многом формально, Тима. Немножко драма, немножко балет, а то и вовсе музыкальные иллюстрации. Жаль. Если бы тебе толику профессионализма…

Тимур стоял, будто подсознательно хотел услышать… что?

– Забавный спектакль, – с сожалением сказал Дегтярев. – Но Кон, мне кажется, его не примет.

– Почему? – спросил Тимур. – Ты знаешь, что нравится Кону?

Дегтярев странно улыбнулся:

– Тима… Это ведь вовсе не секрет – что нравится Кону. Не секрет.

* * *

Люди начали собираться загодя – уже к пяти у входа стояли, переминаясь с ноги на ногу, ловцы «входных без места».

Кон любит премьеры. Кроме традиционно распроданных билетов, Кон пускает на премьеры студентов и актеров, да и просто самоотверженных любителей театра – они сидят на приставных местах, на ступеньках, в проходах.

Тимур не сомневался, что те, кто бил Кирилла в темной подворотне, тоже здесь.

Все режиссеры, чьи спектакли шли на Коне, и все артисты, занятые в этих спектаклях, на премьеры приглашались автоматически.

Явился Дегтярев. Тимур увидел его издали – и малодушно отступил, ушел через служебный ход. Сейчас у него не было сил еще и на Дегтярева.

Зал был заполнен до отказа. Те, у кого были билеты, сидели. Те, у кого билетов не было, мостились кто как мог; Тимур побродил по второму ярусу, рассматривая сверху знакомые и незнакомые лица, и пошел к ребятам.

Все были готовы. Все были собраны и решительны; на лице Кирилла лежал слишком толстый слой грима, но Тимур понимал, что менять что-либо уже поздно. Если Кон примет спектакль, он скроет от зрителя эту штукатурку. Если Кон не примет спектакля…

Тимур вырвал ненужную мысль, как вырывают седой волос.

«Ребята! Мы на пороге успеха. Это наш самый главный шанс…»

Но вместо этого сказал только:

– На сцену!

Они молча поднялись.

Тимур шел позади всех. Поражался, как ребята ловко научились ориентироваться в недрах Кона – за один только день; вот звенит первый звонок, но публика давно уже в зале, всем не терпится, все ждут начала зрелища…

Он повернулся и побрел в режиссерскую ложу – ту самую, где не так давно сидел Дегтярев.

Сел в глубине; праздные взгляды зрителей то и дело шарили в поисках режиссера, Тимур не желал ничьего внимания, он ждал, пока погаснет свет…

Второй звонок.

Ожидание сделалось нестерпимым.

Когда прозвенит третий – Тимур знал – все будет решено, хода назад не станет, сразу сделается легче. Но хорошо бы поскорей пережить эти последние минуты, между вторым звонком и последним, третьим…

Вот и он. Слава Богу. Шаг сделан, а теперь – неси меня, ветер…

Погас свет. Тимур придвинулся ближе к сцене.

Зазвучала музыка.

Поднялся занавес.

* * *

– Тима, остановись! Тима, перестань! Он никогда ничего не объясняет… Пойдем!

Тимур стоял перед дверью служебного хода и тянул ее на себя, и толкал ее, и бил ногами – но дверь не поддавалась. Кон не желал больше видеть его; длинные руки Дрозда оттаскивали Тимура прочь, в темноту, но Тимур возвращался снова – и дергал ручку, и толкал, и бил.

– Ты сам во всем виноват, – глухо сказал Борис. – Теперь поздно…

– Заткнись, – через плечо бросил Дрозд.

– Это правда, Коля, – сказал Борис. – Он нас подставил. Всех.

– Еще слово, и сверну челюсть, – сказал Дрозд так спокойно и ровно, что Борис отступил на шаг:

– Коля… Что я маме скажу?! Если я скажу ей правду… у нее же новый приступ будет, Коль…

Дрозд тяжело обернулся:

– Скажи ей неправду. Скажи… Слушай, уйди, Борька! Я могу тебе рыло начистить, но стыдно же будет потом…

Борис отошел. Сел на кромку газона, спиной к фонарному столбу.

Тимур смотрел на закрытую дверь.

…Начали удачно. Дрозд, игравший Ученого, укладывался точно в заданный ритм. Его партнерша Оля, которой всегда трудно давалось начало спектакля, шла за Дроздом, как овечка на привязи…

Только чрезмерная седина на висках Дрозда почему-то отвлекала и раздражала Тимура. Он успел подумать, что надо бы точнее выверить грим…

А потом он понял, что ничего, кроме фальшивой седины, не видит и не замечает. Что Дрозд весь соткан из фальши, что Оля говорит невнятно и тихо, что сцена безбожно затянута. Никакого действия нет и в помине, диалога нет, есть формальные слова и жесты, и зритель начинает потихоньку ерзать, скрипеть мягкими креслами, вполголоса переговариваться, нетерпеливо кашлять…

Спектакль, еще вчера натянутый, как струна, теперь провис сырым тестом. Тимур ждал, что появление Кирилла спасет дело – но получилось еще хуже.

Кирилл весь был будто деревянный. Сломанная рука сковывала его движения – но не было настоящей боли, так поразившей мать на утреннем прогоне. На сцене стоял неуклюжий юноша, ничего не видящий, не слышащий, существующий отдельно от партнера, говорящий заготовленный текст…

И тогда у Тимура потемнело в глазах.

Вот, оказывается, как это бывает.

Вита стирала белье в ледяной воде, но энергии, так радовавшей когда-то Тимура, не было и в помине. Был наигрыш, суета, разлетающиеся грязные брызги, грохот стиральной доски, съедающий текст и Виты, и партнера…

В зале откровенно скучали. Кое-кто ушел, не дожидаясь перерыва; пустые места зияли выбитыми зубами. Когда, наконец, рассыпающийся на ходу спектакль дотянулся до антракта, зал встретил опустившийся занавес разочарованным гудением и редкими хлопками.

Половина зрителей сразу же рванула в гардероб – за своей одеждой. Хлопали, выпуская людей, входные двери.

…Эти двадцать минут перерыва были самым страшным временем в его жизни. Потому что он пошел к ребятам, и криком, угрозами, руганью взялся доказывать, что второе действие отыграть надо во что бы то ни стало, потому что артистов, не доигравших спектакль, Кон просто не выпустит на улицу…

И они сыграли второе действие, которое прошло под свист, кашель, громкое сморкание и ехидные смешки.

После того, как опустился занавес, им устроили короткую издевательскую овацию. Все те, чьи спектакли с успехом шли на Коне – артисты, режиссеры, драматурги – все они хлопали в ладоши, приветствуя неудачу нахальных конкурентов.

Через полчаса после окончания спектакля перед служебным входом Кона остановились сразу две скорые. Дрозд поехал с Кириллом, которого надо было срочно везти в хирургию, Тимур сел в машину с Олей, которую срочно надо было везти в неврологию; Вика и Борис остались ждать в прокуренной гримерке.

…Кириллу вкололи обезболивающее и снотворное, и он спал. Оле вкатили три укола кряду, и она тоже спала, а немолодая врач качала головой, стоя с Тимуром в продуваемом сквозняками приемном покое:: «Это у меня девятый пациент… после Кона. Да-да… Вы-то сами – как?»

…Потом они провожали Виту. Вита была твердая, как алебастр, и такая же белая. Тимур что-то говорил – вряд ли Вита слышала хоть полслова…

А потом снова, как примагниченные, вернулись к Кону. Который встретил их темными окнами и наглухо закрытой дверью служебного хода.

– Тима, пойдем домой. Пойдем, проводим Борьку… Оставь ты эту дверь. Оставь ты это… все. Переживем…

– Коля, – сказал Тимур, оборачиваясь. – У меня к тебе огромная просьба… Отвези Борьку сам. Мне надо… у меня есть еще одно дело.

* * *

В квартире долго никто не отзывался. Тимур позвонил снова. И еще.

Шорох. Свет в дверном глазке. Кто-то смотрит на Тимура с той стороны, из-за двери.

Щелкнул замок. В желтом проеме обнаружился человек в распахнутом халате, всклокоченный, с мятым, как пластилин, розовым лицом:

– Ты знаешь, который час?!

– Полтретьего ночи, – сказал Тимур. – Надо поговорить.

– Ты мне… Ребенка разбудил!

– Надо поговорить, Дегтярев. Пустишь меня – или на лестнице перетопчемся?

О чем-то нервно спросила женщина из глубины квартиры.

– Спи! – крикнул ей Дегтярев. – Спите, все в порядке…

Исподлобья глянул на Тимура:

– Заходи…

У входа Тимур сбросил ботинки. В носках прошел на просторную кухню, присел на самый край клеенчатого диванчика; кухня была аккуратная и яркая. В углу стоял высокий детский стульчик, на вешалке для полотенец висел нарядный фартучек-слюнявчик.

– Тебе выпить? – деловито осведомился Дегтярев. – Оно обычно очень помогает…

– Нет, – Тимур мотнул головой. – Выпить я и сам могу. Мне поговорить.

– Н-ну, – неопределенно протянул Дегтярев, устанавливая на плитке красный пузатый чайник. – – Я же тебя предупреждал… правда ведь? Но лежачего не бьют… Чего уж теперь старое поминать… Чем я могу помочь тебе, Тима?

– Ты сказал: «Спектакль хороший, но Кон его не примет».

– Я сказал – «спектакль забавный»…

– Ты сказал: «Не секрет – что нравится Кону». Я-то по простоте душевной думал, что ему нравятся хорошие спектакли…

Дегтярев серьезно кивнул:

– Ты правильно думал.

– Но ты имел в виду что-то другое? Когда говорил…

– Нет, Тима, – чуть преувеличенно удивился Дегтярев. – Я имел в виду именно хорошие спектакли. Профессиональные, серьезные… Не секрет, что Кону нравятся хорошие спектакли.

Тимур помолчал.

– Значит, мой спектакль недостаточно хорош?

Дегтярев поджал губы:

– Тима, я тебя понимаю, все еще очень свежо… Потрясение от провала… Давай сейчас не будем об этом, а? Может быть, через неделю, когда страсти поулягутся…

Тимур сухо усмехнулся:

– Все, кто нуждался сегодня в утешении, уже получили его – из рук медсестры со шприцем… Почему ты заранее знал, что спектакль не понравится Кону?

– Потому что он сырой и беспомощный, – мягко сказал Дегтярев. – Видишь ли, Тима… Кон не в состоянии добавить спектаклю достоинств либо недостатков. Он берет то, что уже имеется – и тактично выделяет, подчеркивает… то, что считает нужным. Это можно сравнить с искусством фотографии – вот женщина средних лет, с помощью света и ракурса можно сделать из нее старуху, а можно – юную красавицу… При этом лицо будет одно и то же – ее лицо. Весь вопрос в том, любят ее или нет…

– Нас не полюбили, – сказал Тимур.

Дегтярев кивнул:

– Все, что ты сегодня видел – реальные недостатки твоего спектакля, Тима. Кон никогда не лжет. Правда, в спектакле были и достоинства – но Кон не счел нужным подчеркивать их…

Дегтярев снял чайник с плиты. Заварил чай прямо в чашке; Тимур смотрел, как набухают, распрямляясь, чаинки в кипятке.

– Да, Тима. Вот, например, этот мальчик, который играл Писателя – он когда-то полностью пропустил первый курс училища. То есть он учился, но ничего не взял… Это фатально. Он элементарно не видит партнера. А эта девочка…

– Кир играл со сломанной рукой!

– А кого это волнует? Все наши боли, травмы… наше личное дело. Ты никогда прежде не слышал, что Кон жесток? Очень жесток? Как животное? Что Кон ценит только спектакль, только действие на сцене, а прочее для него – мишура?

– Я не верю, что наш спектакль плох, – медленно сказал Тимур. – Это Кон изуродовал его.

– Думай что хочешь, – Дегтярев пожал плечами. – Во всяком случае я рад, что ты не утратил мужества… Видывал я других режиссеров после провала на Коне – случались и слезы, и сопли, и попытки самоубийства…

Тимур долго смотрел на него. Потом ухмыльнулся. Покачал головой:

– Размечтался, ей-Богу… Ну ты размечтался.

* * *

Горели фонари; в половине четвертого утра город походил на аквариум, из которого выплеснули воду, такой же пустой и тускло-прозрачный. На всем долгом пути Тимуру встретилось одно только подслеповатое такси у кромки тротуара. Заинтересованно подмигнуло Тимуру фарой – а он был в распахнутом пальто, в приличном, но измявшемся за ночь костюме, со съехавшим на бок галстуком, с виду – вполне кандидат в пассажиры…

Тимур прошел мимо.

Способность прокручивать перед глазами когда-то виденные – или воображаемые – сцены обнаружилась у него еще в раннем детстве. В институте выяснилось, что это качество незаменимо для будущего режиссера; шагая по лужам, Тимур просматривал свой спектакль. На таким, каким он был сегодня – а таким, каким он должен быть; в чем ошибка, спрашивал себя Тимур, но не находил ответа.

Все огрехи и неточности, подмеченные Коном, действительно были. Но ведь было и другое! Была мысль – так, во всяком случае, Тимуру до сих пор казалось. Был оригинальный ход, было решение, был стиль…

Почему Кон не пожелал этого видеть?

Неужели Тимур и в самом деле «графоман от театра», как однажды обозвала его агрессивная начинающая критикесса?

Он остановился на перекрестке. Блестящая мокрая брусчатка показалась ему бесконечным зрительным залом, увиденным сверху, со второго яруса, а то и вовсе – с неба…

На той стороне пустынной улицы возвышался темный, спящий Кон. Перед парадным зрительским входом стояли круглые афишные тумбы – всего десять, Тимур впервые сосчитал их, когда ему было года три…

Сейчас на Коне было четырнадцать действующих спектаклей. Самому старому шел седьмой год. Самый молодой – «Комедия характеров» – жил на Коне всего четыре месяца и выдержал что-то около десятка представлений.

Тимур пересек мостовую. Остановился перед шеренгой тумб; «Десять Толстяков» – так их звали. «Что, – насмешливо говорили первокурснику, – хочешь увидеть свою афишу на одном из Десяти Толстяков?»

Тимур шел, разглядывая плакаты, виденные им уже множество раз. Сперва он воскрешал в памяти все эти драмы, комедии, трагикомедии, вспоминал в деталях и подробностях, а потом устал и стал просто разглядывать афиши.

А почему нет фотографий, вдруг подумалось ему, когда самый последний Толстяк был изучен до последней буквы. Почему, ведь перед каждым городским театром – обычным, большим и не очень, хорошим и так себе – обязательно клеят на стенды фотографии актеров, заснятые сцены из спектакля…

А ведь Кон запрещает снимать спектакли на видео. Традиционное объяснение – сценическое действо невозможно хорошо заснять, его нужно смотреть из зала. У всех, кто пытался обойти запрет, обязательно портилась камера или размагничивалась пленка…

Тимур медленно двинулся обратно – вдоль шеренги Толстяков. «Кону нравятся хорошие спектакли». Вот афиши четырнадцати хороших спектаклей…

Увидеть бы их хоть раз на нейтральной сцене, вне Кона.

Тимур остановился.

Ни один спектакль, принятый на Кон, ни разу после премьеры не игрался на обычной сцене.

Его мать побоялась выйти на обычную сцену – после головокружительного успеха на Коне…

Тимур запахнул наконец пальто. Утренний ветер пробирал до костей.

Если бы можно было отделить магию Кона от собственных достоинств спектакля… Тогда, возможно, ему удалось бы понять…

Белый циферблат над зрительским входом показывал половину пятого утра. Скоро надо будет ехать к Оле в больницу…

Телефонные будки стояли в ряд – сразу четыре. Тимур бросил жетон, набрал номер; трубку схватили сразу же, и Тимур пережил короткий приступ раскаяния.

– Тима?!

– Со мной все в порядке, – сказал он как мог мягко. – Ма, скажи… Ты видела дегтяревскую «Комедию характеров» перед премьерой, еще до Кона?

– Тимка…

– Прости, ма.

Пауза.

– Да. Видела.

– Это действительно было так здорово? Без помощи Кона?

Пауза.

– Тима, где ты? Иди домой. Пожалуйста. Ира звонила… Человек десять звонили, все хотели тебе сказать, какой ты хороший, какой ты…

– Скажи, мама, спектакль Дегтярева… Мне казалось, я его видел раньше.

– Тима, иди домой. Прошу тебя… Я тебе все расскажу, когда ты вернешься…

– Я скоро приду. Пока, мам.

– Тима, пожалу…

Он аккуратно повесил трубку на рычаг. Сунул руки глубоко в карманы пальто; втянув голову в плечи, обогнул угол и остановился перед служебным входом.

Дверь была по-прежнему закрыта. Тимур потрогал ручку; потянул, зная заранее, что попытка обречена.

Поднял голову. Посмотрел на ряды темных окон.

Медленно, будто гуляя, обогнул еще один угол и оказался на заднем дворе театра. Отсюда монтировщики грузили декорации…

Широкие железные ворота были тоже закрыты. Зато приоткрытой оказалась форточка на втором этаже. На окне без решетки.

Тимур снял пальто. Повесил на сучок маленького облезлого дерева; подумал и снял пиджак. Сумку оставил рядом. Ни о чем не думалось, но хорошо и спокойно было от ощущения, что наконец-то можно действовать. Добиваться цели, а не анализировать поражение.

Было очень холодно. Тимур вскарабкался сперва на дерево, оттуда – на крышу стоящего рядом гаража, оттуда – на карниз второго этажа. Больше всего он боялся, что форточка захлопнется у него перед носом. Это было бы вполне в духе Кона – но Кон либо спал, либо недооценивал Тимура, либо просто любопытствовал: и что же дальше?

Форточка была узкая, но Тимур был тощий и не очень большой. Дрозд – тот не влез бы. А Тимур, хоть и ободрал немного бока и порвал рубашку, но пробрался без особых трудностей, оставил грязные отпечатки ботинок на белом подоконнике, спрыгнул на пол.

Нащупал в кармане зажигалку. Огляделся.

Костюмерная. В обычном театре ее выдал бы запах нафталина, но Кон не терпит пронафталиненных костюмов. Да моль здесь и не водится.

Глаза Тимура приноровились к темноте. Пощелкивая время от времени зажигалкой, он пробрался к выходу. Каждый из идущих на Коне спектаклей имел свою стойку для костюмов, каждый костюм источал свой запах, Тимур жадно поводил ноздрями – пахло пудрой, духами, машинным маслом, воском… но больше пахло потом. Даже изысканное платье со страусиными перьями, платье героини из «Комедии характеров», пахло, как надушенное трико силового гимнаста.

Тимур толкнул дверь – она поддалась, и это было славно, потому что он до последней минуты боялся, что дальше костюмерной его не пустят.

В коридоре не было окон. Здесь стояла совершенно непроницаемая темнота.

– Добрый день, – сказал Тимур, стараясь говорить спокойно. – Вернее, доброе утро… Я прошу прощения, что вошел без спросу. Но мне очень надо поговорить.

Тишина.

– Я прекрасно понимаю – многие, наверное, после провала вот так же требовали объяснений…

Тишина.

Тимур двинулся вдоль коридора, ведя по стене рукой. Запнулся о свернутую в рулон дорожку; дальше пошел осторожнее, время от времени щелкая зажигалкой – выискивая надписи на стенах.

Надписей не было.

Стена была холодная, шероховатая. Коридор свернул; обнаружилась лестница. Тимур худо-бедно сориентировался, подниматься не стал, а пошел по коридору дальше – по направлению к сцене.

– Я думаю, вы меня слышите. Но притворяетесь, что меня здесь нет. Что же… Я расскажу. После сегодняшнего… вчерашнего провала меня не возьмут даже вести школьный драмкружок. Не знаю, потеряет ли что-то театр оттого, что меня в нем не будет. Может, и не потеряет. Это и не важно. Речь не обо мне. Речь даже не о тех, кого я подставил под удар, не о Вите, которая могла бы стать великой актрисой. Не об Ольге, которую придется долго лечить. Не о Борисе, чья карьера закончена. Не о Кирилле, преданном театру настолько, что он и с размозженным черепом играл бы, наверное… И не о Коле Дрозде, чей редкостный талант так никто и не оценил. Речь не о том. Я хочу знать… просто объясните мне, что вас так раздражает в этом проклятом спектакле? Что именно? Ведь вы сломали его, как игрушку. Изуродовали перед зрителем. Превратили в карикатуру на самого себя… Потому что он сделан не по правилам? Не по тем правилам, которые вы считаете абсолютными? По другим правилам?

Тимур снова щелкнул зажигалкой. Ничего; стены коридора были по-прежнему чисты.

– Я расскажу вам, почему этот спектакль получился именно таким, а не другим. Когда я читал пьесу «Три брата», еще в школе… Мне было очень жалко Ученого. Которого все прочие персонажи считали эгоистом, мещанином… и относились соответственно, а мне было его жаль. Он не такой эстет, как Писатель, не такой романтик, как Врач… Я уже тогда подумал, что хочу рассказать эту историю по-другому!

Щелчок зажигалкой. Впереди, шагах с тридцати, замаячил выход из коридора.

– …Но дело не в этом. Не в том, что пьеса по-другому прочитана, вас раздражает, как она воплощена… Но ведь любую историю можно рассказать по-разному. Можно спеть, можно станцевать… Какая разница, каким путем достигается сопереживание!

Щелчок зажигалкой.

– …Так вот, я скажу вам. Вы вот не терпите нафталина… Но там, за вашими стенами, очень быстро меняется мир. Вы понятия не имеете, что такое время – для вас это расстояние от одного звонка до другого… И от антракта до финала. А время – это другое! Это совсем другое… мироощущение. Если бы эти спектакли – те, которыми вы потрясаете души – если бы их пустить сейчас голенькими, на обыкновенной сцене… Я не говорю, что они будут плохи. Они, возможно, вполне хороши… Они были бы хороши и десять лет назад, и двадцать… Я путано говорю, я не знаю, как сказать, чтобы вы поняли. Вы старше меня во много раз, вам кажется, что вы все познали, все видели… Но попробуйте! Попробуйте хоть на секунду отречься от этих своих… правил! Попробуйте взглянуть иначе! Как ребенок, который впервые пришел в театр…

Тимур остановился. Прижался щекой к шероховатой стене:

– И вот что ужасно. Вы ведь задаете тон, вы даете понятия о плохом и хорошем… Все ваши спектакли одинаковы. Драма ли, комедия… Все правильно, все точно так, как учат первокурсников… все в рамках! В шорах! И все хотят вам соответствовать… Умные люди давно поняли, что вам нравится, и делают спектакли специально для вас. А вы их радостно принимаете. И вкладываете душу. Которую их творцы – недовложили… А когда кто-то хочет смотреть на мир собственными глазами, а не вашими… Если у вас, конечно, есть глаза… вы отторгаете его. Вы его давите, как клопа. Чтобы другим неповадно было. И все говорят: этот спектакль плохой…

Коридор закончился; железная дверь, ведущая на сцену, была заперта. Тимур двинулся в обход.

– …А вообще, имеете ли вы право судить людей? У вас у самого глаз нет… И души, думаю, тоже нет. Или есть? Где она прячется, ваша душа, хотел бы на нее посмотреть…

Широкий проем, через который на сцену втаскивали декорации, невозможно было ни закрыть, ни запереть. Тимур вошел в абсолютную темноту. Двинулся вперед, огибая кулисы, отводя с дороги тяжелый бархат. Здесь было душно, от пыли чесалось в носу, Тимур не удержался и чихнул. Духота усилилась – и отступила; перед Тимуром в темноте угадывалось большое пространство: он оказался на сцене, и занавес был поднят.

Тишина. Ни дуновения.

– Вы не будете со мной говорить? Вообще?

Тишина.

Щелкнула зажигалка. Тимур не стал убирать язычок пламени, вместо этого шагнул к кулисе, поднес огонь к краю ткани:

– Будешь говорить?!

Кулиса рухнула. Десятки килограмм пыльного бархата упали с высоты четырех этажей, погасили зажигалку, сбили Тимура с ног, вжали в деревянный пол, оставили без воздуха.

Он не утратил самообладания. Задержал дыхание, как ныряльщик, и стал выбираться на ощупь. Выполз из-под тяжелой горы складок, отдышался; перед глазами плясали искорки, а кроме них, вокруг не было ни пятнышка света. «Черный кабинет»; Тимур выбрался на самый центр сцены, подальше от кулис, и снова щелкнул зажигалкой.

Скрип и грохот. Тимур упал ничком, перекладина с укрепленными на ней прожекторами остановила падение в полуметре над поверхностью сцены – в самом нижнем своем положении. Гул потревоженной машинерии не смолкал – падугу опустили против всех правил, слишком быстро, и теперь она тяжело раскачивалась над лежащим человеком.

– Ты не прав, – шепотом сказал Тимур. – Меня давить поздно – меня ты уже раздавил… Но пойми, театр не может идти по рельсам, как поезд… Он должен иметь право… иногда сворачивать. То, что не нравится тебе, не обязательно плохо… Ты похож на огородника, который выпалывает ирисы и ромашки… за то лишь, что они – не любезная ему картошка…

Сцена качнулась, пришла в движение – с негромким скрипом проворачивался круг. Все быстрее и быстрее; Тимур успел подняться на четвереньки – и тут же упал снова, втиснулся в гладкое дерево, чтобы центробежная сила не швырнула его в зал или в кулису. Круг вертелся бешеной каруселью, зажигалка вылетела из руки Тимура, а сам он в какой-то момент едва не потерял сознания.

Вращение замедлилось. Тимур не мог подняться еще долго после того, как круг остановился.

А потом сверху ударил свет, такой яркий, что Тимур закрыл лицо ладонями.

И так, не отрывая ладоней, сел.

Глаза, долго осваивавшиеся с темнотой, привыкали теперь к свету. Тимур видел узор сосудов на собственных веках.

А потом в белом, каком-то даже хирургическом свете софита он увидел себя – рваная рубашка с грязными манжетами, брюки, еще недавно приличные, а теперь измятые и перепачканные донельзя. Ссадины на ладонях; у ног его, прямо на досках, было выведено ярко-желтым мелом: «Иди домой, Тимур».

– Я не уйду, – сказал Тимур, поднимаясь.

Все фонари, которые только были на сцене и в зале, одновременно вспыхнули.

Это было нечто среднее между летним полуднем и плавильной печью. Тимур заслонил лицо локтем; свет стоял стеной, как прежде стояла темнота, но если темноту можно было рассеять с помощью зажигалки, то средства против света не было никакого.

– Ты ничего со мной не сделаешь, – сказал Тимур. – Я понимаю, мне тебя не разубедить… Но я должен хотя бы попытаться. Вот моя первая победа – ты больше не игнорируешь меня…

Свет погас – весь, кроме единственного прожектора, показавшегося теперь тусклым, будто одинокая лампочка в ободранном подъезде. Пятно света поползло по сцене; остановилось на меловой надписи: «Ты сумасшедший. Уходи».

– Нет, я не сумасшедший, – сказал Тимур.

Круг света передвинулся еще.

«Ты слыхал, на чем строится театр?»

– На растоптанных самолюбиях, – Тимур усмехнулся.

«Подбирай остатки своего – и убирайся».

– Послушай, – тихо сказал Тимур. – Почему бы тебе не усомниться? Хоть один раз немножечко усомниться… Я не говорю – пересмотреть вкусы. Ты знаешь, что такое театр – но ведь ты не знаешь, что такое жизнь! Как же ты можешь судить?!

Пятно света нырнуло за кулисы. Переползло со сцены на бетонную стену.

«А почему бы не усомниться тебе?» – было написано на стене, в полуметре от земли.

– Потому что я уже прошел через сомнения. Я понял, что имею право на свой спектакль… на свой взгляд. Да, я напрасно пришел с этим к тебе. Я был глуп. Мне хотелось признания. Лучше бы я просто написал у себя на лбу: «Бездарность и формалист»…

Луч поднялся выше. На черной краске было выцарапано будто гвоздем:

«Ты действительно бездарность и формалист».

– Разумеется, – кивнул Тимур.

Луч поднялся еще выше. Тимур шагнул вперед, к лестнице – и наступил на зажигалку.

Поднял. Не думая, бросил в карман.

От перекладин-ступенек пахло железом.

«Тебя плохо учили, мальчик. Ты дилетант».

– Нет, – сказал Тимур.

Комочки высохшей грязи откалывались от его подошв и летели вниз.

«Ты не умеешь элементарного».

– Нет, – повторил Тимур громче. – Я знаю законы, которые нарушил… Я сделал это намерено. Мой Ученый, в отличие от персонажа пьесы, существует среди размалеванных кукол… Да, это такой прием… Ведь рисует же ребенок синюю лошадь? Прекрасно зная, что синих лошадей – не бывает?

«Самоуверенность – отличительный признак бездарности.»

Тимур поднялся выше еще на несколько ступенек.

– Ты путаешь бездарность и непривычность… Да, мои персонажи сперва отвечают, а потом уже выслушивают вопрос. Я знаю – так неправильно, надо сперва услышать, оценить… Но ведь… появляется такое… ощущение их полной внутренней глухоты! Они же все глухи, кроме Ученого… Я знаю, что многие мои приемы – формальны… Что это не психологическая драма, это что-то другое… Но ведь сопереживание – все равно возникает! Вернее, возникало… до того момента, как ты оттолкнул…

Сцена осталась далеко внизу. Тимур стоял на узкой площадке с железным полом. «Ты ведь сам пришел ко мне, – было написано на дверце распределительного щитка, над картинкой с черепом и костями. – Хочешь уйти?»

Тимур вцепился в поручни. Здесь всюду высокое напряжение, в темноте легко свалиться вниз и навсегда остаться инвалидом, а если угодишь в люк…

Ярость накрыла Тимура тяжело и внезапно, как незадолго до того – упавшая кулиса. Но если из-под кулисы Тимур выбрался, то ярость не оставила ему шансов.

– Ты… не пугай! Ты губитель, а не «храм». Ты – ортопедический корсет… Ты – протезная фабрика для здоровых людей! Ты сломал жизнь моей матери… Ты столько судеб… талантливых людей! Ты… Я хочу, чтобы тебя не было!

* * *

В семь часов утра к зданию Кона подъехали одна за другой три пожарные машины.

Огонь удалось потушить не сразу. Толпа вокруг Кона прибывала; пожарные казались неподобающе растерянными – но прятали робость за злостью. А что случилось с ними и что удалось увидеть в здании старого театра – никому не говорили.

Потом к театру подъехала одинокая белая машина с красным крестом. Милиция оцепила служебный вход и отогнала толпу на изрядное расстояние, но все равно любопытные, привстав на цыпочки, видели накрытые простыней носилки.

Огнем повреждена была крыша над сценой и сама сцена, но не зал; городская управа торопливо выделила немалые деньги на ремонт, и уже через две недели Кон был полностью восстановлен. Со дня на день ожидали возобновления спектаклей, но время шло, и никто не мог объяснить недоумевающей публике, почему до сих пор пустуют афишные тумбы…

* * *

Большой снег выпал поздно. Крыши завалило так, что трубы и антенны увязли по горло; деревья стали похожи на белые привидения в простынях. Осенняя грязь канула под снег, будто не было ее вовсе, и только кое-где, в круглой проталине на месте теплого канализационного люка, виднелись распластавшиеся в слякоти кленовые листья.

Спектакли на Коне наконец-то возобновились; первой строкой обновленного репертуара значилась «Комедия характеров».

Среди предъявивших входные билеты была красивая немолодая женщина. Сдав в гардеробе длинное заснеженное пальто, она осталась в черных джинсах и свободном черном свитере.

В зале едва ощутимо пахло свежей побелкой. Возбужденные зрители занимали места; женщина в черном поднялась высоко на ярус. С ее места отлично видна была режиссерская ложа – там сидел безмятежный мужчина средних лет, нос его украшали маленькие очки в модной оправе, и, глядя поверх дымчатых стеклышек, он с интересом изучал зал – заранее восхищенный, ожидающий чуда.

Поднялся занавес. Начался спектакль. Прошла минута, другая…

Слушая знакомые реплики, женщина поймала себя на странном ощущении. Как будто между ней и сценой выросла стеклянная стена; глядя беспристрастно, со стороны, она легко замечала достоинства и недостатки спектакля – актерские находки и недоработки, кое-где режиссерские затяжки, кое-где пробалтывание текста, удачные ходы и намозоленные штампы. «Комедия характеров» предстала перед ней в первозданном виде – без ауры, создаваемой Коном. Без привнесенного Коном света. Нагишом.

Она усмехнулась. Вот, значит, какова цена случившейся с ней перемены – она научилась видеть спектакли Кона сквозь наброшенную им пелену гениальности…

А потом она обмерла от внезапной догадки.

Зал шептался. Поскрипывали бархатные кресла; кто-то кашлянул, но тут же смущенно стих. На сцене ни шатко ни валко шел стандартный, сотканный из «крепких» штампов спектакль. Не так чтобы плохой, не так чтобы хороший. Такой же, как десятки других, многократно сыгранных, привычных, будто растоптанные шлепанцы.

Из зала было отлично заметно, как потихоньку впадают в панику прежде спокойные, довольные жизнью актеры. Кто-то, стиснув зубы, гнал по накатанной схеме с упорством паровоза; кто-то, метался, выпав из привычной колеи, пытался что-то придумать по ходу действия, обновить, оживить…

Тщетно. Ни помощи, ни противодействия; спектакль, привыкший к мягкой поддержке Кона, теперь вынужден был идти сам. С таким же успехом можно было бы играть посреди пустыни, или на помосте посреди базара, или на сцене любого народного театра; Кон оставил свое любимое детище. Кон вручил «Комедию характеров» ее собственной судьбе.

Зал гудел. В зале шептались все громче; раздались несколько хлопков, шиканье, кашель, снова шиканье… «Тихо вы!» – «Тоже мне, театралы…» – «Это невыносимо!» – «Что вы понимаете, это же Кон!» – «Что вы понимаете в искусстве…» – «Да что вы понимаете!»

Женщина в черном не понимала ничего. И одновременно понимала всё – только что теперь делать с этим пониманием?..

В глубине режиссерской ложи обозначился узкий прямоугольник света, а когда пропал – ложа была пуста.

Женщина в черном не ощутила злорадства.

В антракте среди публики случилась едва ли не драка. Гардеробши, на глазах бледнеющие, выдавали одно пальто за другим. Корреспондент вечерней газеты что-то быстро наговаривал в трубку телефона-автомата; женщина в черном спустилась в партер, подошла к самому краю сцены и тяжело уставилась в опустившийся бордовый занавес.

На самой кромке сцены, на покрытой лаком деревянной планке были выцарапаны, будто иголкой, несколько слов. Женщина не сразу заметила их, а заметив, вздрогнула, болезненно сощурилась…

«Грета, зайди в гример…»

Она с трудом оторвала глаза от оборванной надписи. Снова взглянула на плотно закрытый занавес; прозвенел звонок, собирающий зрителей на второе действие, а в фойе вызывающе-звонко хлопнула входная дверь…

Грета Тимьянова протянула номерок перепуганной гардеробщице – спустя секунду та испугалась еще больше, обнаружив крючок, на котором прежде висело длинное серое пальто – пустым. Грета не стала возмущаться, не стала слушать и сбивчивых обещаний-оправданий, а просто усмехнулась и двинулась к двери – как стояла, без верхней одежды.

Она вышла в темноту декабрьского вечера; снег летел почти горизонтально, с сухим шелестом бился о круглые афишные тумбы – «Десять Толстяков».

– Конец Кона! – выкрикивал сквозь ветер незнакомый молодой мужчина в светлом пальто до пят. – Это конец Кона, конец эпохи, вы попомните мои слова!

Грета отвернулась.

«Ве…ись…», – было написано на ближайшей тумбе, прямо на стекле, поверх какой-то афиши. Надпись оплывала, менялась, как будто ее смывали мокрой тряпкой, а потом писали снова: «Нужно… Не… ненужно… должен… должна…»

– Ты свихнулся, – сказала женщина.

«Ве…ер…нись…» – буквы меняли очертания. Улетали вместе со снегом. Возникали снова.

Грета повернулась, чтобы идти к метро. Ей казалось, что тумбы заступают ей дорогу. Что они готовы сойти со своего столетиями неизменного места, чтобы удержать ее.

Не удержали.

Обхватив плечи руками, женщина в черном шла сквозь белую пургу; на углу остановилась. Оглянулась; беззвучно расходились зрители. Подернутое снежной пеленой здание театра сияло всеми окнами; женщине показалось, что на нее смотрят десятки желтых глаз…

Она свернула, но не к метро, а в противоположную сторону. К служебному ходу.

Дверь открылась сразу же, как только рука ее коснулась ручки.

Зеленоватой круглой луной висел посреди прихожей фосфоресцирующий циферблат. «Пожалуйста», было написано прямо поверх черных стрелок.

…Путь ее был короток, привычен, многократно когда-то пройден. Вот и дверь гримировальной комнаты; женщина постояла, закусив губу, потом шагнула вперед, рванула дверь на себя…

Стены – от пола и до потолка – были вместо афиш увешаны карандашными рисунками на вырванных из тетрадки листах. Нарисованные ребенком люди ссорились и мирились, звали и прогоняли; среди всей этой человеческой суеты выделялся одинокий портрет темноволосого мальчика с большим улыбающимся ртом.

«Помоги…» – кривая надпись на зеркале. Грета Тимьянова закрыла лицо руками, прочитала сквозь неплотно сомкнутые пальцы:

«Помоги… мне. Я хочу еще раз посмотреть этот спектакль. Его спектакль. Еще раз. Это необходимо…»

Женщина протерла глаза. Чтобы получше разобрать расплывающуюся строчку:

«Я хочу понять».

КОНЕЦ

Эмма и cфинкс

Пролог

В лесополосе пахло осенью. До наступления вечности оставалось не более получаса.

Мальчик вытащил из кармана перочинный ножик, взял наизготовку длинную удобную палку и принялся разворачивать траву и прелые листья в наиболее подозрительных местах.

Он любил искать грибы. Это было похоже на рыбалку, почти так же интересно. Здесь водятся маслята и подосиновики, а трухлявые сыроежки – ну их на фиг…

Прошло полчаса, а может, час, а может, и все два; солнце висело еще высоко, у мальчика заболела шея – все время смотреть вниз. Он выпрямился – и увидел впереди, в нескольких шагах, поваленное дерево.

Он не помнил, чтобы здесь росли такие деревья. Не замечал раньше. Оно было старше лесополосы, старше дороги, старше, наверное, всего их поселка.

Оно было огромное. И теперь лежало на боку, наставив на мальчика круглый и светлый срез.

Мальчик подошел.

Пень был размером со столик. Срез лежащего ствола доходил мальчику до пояса. Древесина оказалась совсем сырой, дерево спилили недавно и очень аккуратно – будто масло ножиком, подумал мальчик.

И на пне, и на срезанном стволе четко видны были годичные кольца. Мальчику сразу же захотелось узнать, сколько их; он начал считать – и сбился, начал снова – и сбился опять.

Колец было не меньше ста. А может, и больше.

Мальчик опустился на край огромного пня и подумал: целый год с каникулами, зимними и весенними, с Дед-Морозом, с долгим летом помещается в одном кольце. Отсчитать десять колец – и получится вся его жизнь.

Странно.

Он провел ладонью, чуть касаясь пня. От середины, где кольца почти сливались, к краю. Дерево жило сто лет, подумал мальчик. А теперь я вижу, как оно жило. Каждую его минуту.

А кто его срезал?

Солнце скрылось за облачком.

Мальчику вдруг показалось, будто все вокруг изменилось. Сделалось очень тихо; секунду назад шелестели ветки и перекликались птицы, а сейчас – как в пустом доме, как на контрольной.

Он вовсе не был трусом. Но страх пришел, воткнулся в кожу сотнями иголочек, приподнял коротко стриженые волосы на макушке.

Следовало оглянуться. Убедиться, что никто не смотрит в затылок. Что никто не прячется за поваленным стволом.

Он знал, что надо оглянуться – и не мог. Не поворачивалась шея. И чем дольше он сидел, обмерев, на широком пне, тем яснее ему становилось, что за спиной у него кто-то (что-то?) есть.

Почему, ведь он всегда верил, что все плохое в жизни случится не с ним?!

Почему же это случается? Уже почти случилось?

Никогда прежде на него не наваливалась такая мутная, такая непонятная паника. Остатками разума он понимал, что причины – нет, что в лесу он один…

Наверное.

Все, что он успел сделать – заорать и сорваться, опрокидывая корзинку, с места. И кинуться сквозь лес с истошным воплем «Мама!»

Часть первая. Эмма

* * *

Второго ноября Эмме Петровне исполнилось тридцать пять лет.

Отмечали в театре. Эмма принесла большую сумку с бутербродами, купила в соседнем магазине положенное количество вина, водки и одноразовых стаканчиков. После дневного спектакля («Лесные приключения», сказка для дошкольников) в большой гримерке накрыли стол.

Все было в высшей степени пристойно и даже очень мило. Пока Эмма переодевалась, пока смывала заячий нос, губу и тонкие усики, завтруппой уже успела разложить бутерброды и нарезать торт. Потом пришли гости – все, кто был занят сегодня днем, а с ними старенькая костюмерша и помреж. Говорили тосты, желали здоровья, называли человеком верным, добросовестным, честным, добрым и вообще хорошим. Подарили фарфоровую вазу. Принесли букет ноябрьских – мелких, но очень душистых – астр. Всё сказали, съели и выпили примерно за час с четвертью, а потом девочки, соседки по гримерке, помогли Эмме собрать посуду и пустые бутылки обратно в сумку.

Быстро смеркалось. В пять часов за окном было почти совсем темно; те, кто бы занят в вечернем спектакле, еще не пришли, прочие разошлись по домам. Эмма осталась в гримерке одна.

Это была давняя привычка. Она всегда уходила позже всех. В школе. В институте. В театре. Медленно собираясь, повторяя роль, еще раз проигрывая про себя, верша своеобразный ритуал, жертвуя Любимому Делу дополнительный час, или полтора часа, или хоть тридцать минут.

И сегодня она задержалась скорее по привычке, нежели из надобности. Аккуратно сложила в стол коробку с гримом, пачку лигнина, мыльницу, полотенце и крем. Застегнула пальто, повязала шарф, взяла сумку и вышла в полутьму коридора.

Попрощалась с дежурной на входе.

Воздух был холоднее, чем утром. С неба валились последние листья – самые стойкие, самые желтые. Налипали на мокрый асфальт.

В черных лужах отражались редкие яркие звезды и тусклые ноябрьские фонари.

Неподалеку от служебного входа рос большой каштан. На одной из его голых веток сохранилось засохшее соцветие – майская «свечка».

Почему-то этим цветам не дано было стать плодами, обрасти колючими шариками каштанов и упасть в сентябре на асфальт. Для белой пирамидки по сей день продолжался май; правда, цветы засохли и сморщились, однако даже скелет соцветия выглядел вызывающе, оставшись один на голой-голой ветке.

Эмма отвела взгляд от припозднившейся «свечки». Выгрузила в урну пластиковый пакет с мусором. Поправила шарф.

Сегодня ей исполнилось тридцать пять. И она в тридцать пятый раз сыграла Матушку-Зайчиху.

Ей всегда казалось почетным, едва ли не священным делом работать для детей. Она переиграла в полусотне разных спектаклей – белок и лисиц, зайчих, зайчат, девочек, мальчиков, курочек, лягушек, деревянных солдатиков, стражников, шахматных фигурок, бабочек и даже коров.

Ее всегда ставили в пример, когда речь заходила о серьезном отношении к профессии.

Она жила, будто под развернутым крылом. Она знала – со школьных лет – что ее упорство и верность обязательно будут вознаграждены. Нет, она старалась не ради награды, однако где-то внутри ее всегда жила вера в чудо, которое скоро случится. Возвращаясь домой позже всех, усталая, углубленная в себя, она несла мимо вечерних витрин свою тайну – тайну Золушки, которая знает, чем кончится сказка.

Ей доставляло удовольствие в мельчайших деталях продумывать крохотную, ничего не значащую роль. Пусть даже в плохом спектакле. Была в этом какая-то сладость; Эмма выдумывала биографию лисичке, которая появлялась на пять минут в толпе других зверей. Или ёжику, у которого за весь спектакль было три слова. Но зато как она проживала зоны молчания!

Приходила не за сорок минут до начала – за полтора часа, гримировалась, волновалась, ждала. И знала: настоящая любовь не бывает безответной. Все у нее будет – и роли, и режиссеры, и признание… Разве у судьбы нет глаз?

Сегодня ей исполнилось тридцать пять.

Сегодня она в который раз видела, как пятидесятилетняя Ирина Антоновна скачет по сцене, трясет двойным подбородком, изображая хомячка. Детям, наверное, нравится? Что может быть благороднее, чем играть для детей?

Сегодня Эмма в первый раз поняла, что спустя полтора десятка лет она будет на этой же сцене играть того же хомячка. Или – в лучшем случае – чью-нибудь бабушку. Дети в зале будут меняться, Эмма на сцене будет стареть. И когда-нибудь в антракте ее хватит инфаркт, и ее увезут в больницу, не успев смыть со старушечьих щек нарисованные гримом заячьи усики…

Над мокрым асфальтом плыли черные силуэты прохожих. Сумка с дареной вазой сделалась вдруг тяжелой, как цемент. Что чувствовала бы Золушка, доведись ей состариться в доме мачехи, в окружении чужих детей и внуков?

Вокруг стоял ноябрь – прекрасное время для тех, кто любит себя жалеть.

* * *

В понедельник в театре был выходной. Эмма потратила короткий день на стирку, веник и блуждания по продуктовым магазинам; темнота застала ее на кухне, в одиночестве, за ранним ужином.

Яичница таращила желтые подсоленные глаза. Маленький телевизор бесшумно перебирал кадры какой-то, по-видимому, мелодрамы, и Эмма глядела на экран заворожено и безучастно, как смотрят в огонь камина. И в это время грянул телефонный звонок.

– Алло?

– Эммочка, с днем рождения! Желаю всего-всего! И здоровья особенно! Как делишки, как празднуем?

Иришка, старая Эммина приятельница еще по институту, всегда отличалась великолепной небрежностью во всем. Она вечно опаздывала на репетиции, теряла деньги, вещи и документы, забывала текст роли, путала не только чужие дни рождения – даже свой однажды забыла, и на поздравительную телеграмму от матери долго глядела, выпучив глаза. При всем при этом Иришка благополучно работала в академическом театре, получила «заслуженную» в двадцать пять лет и скоро, через месяц-другой, должна была сделаться «народной».

– Спасибо, Ирочка, – сказала Эмма, невольно улыбаясь. – Вчера отпраздновала.

– А-а-ай! – длинно вскрикнула Иришка. – Вот башка моя, вечно забуду, ты прости дуру, лучше ведь позже, чем никогда… Слушай, тем лучше. Раз гостей у тебя сегодня нет, может, выберешься к нам? У нас с Ванькой почти юбилей, пятнадцать лет и одиннадцать месяцев как женаты… Винишко есть хорошее, тортик там, спектакля нет в кои-то веки, давай, а?

– Нет, спасибо, – сказала Эмма почти испуганно. – Ване привет, конечно, но у меня сегодня… Вот если бы заранее… Нет, нет, спасибо, но сегодня не получится никак.

* * *

Иришка с мужем жили в получасе езды на маршрутке. В ответ на звонок за дверью послышалось сперва утробное «Гав! Гав!», потом решительное «Фу!» Ивана, потом смех Иришки, потом лай удалился и стих так внезапно, будто пес провалился в преисподнюю. На мгновение потемнел светлый глазок на двери; щелкнул замок, и Иришка, высокая, полногрудая, в восточном шелковом халате до пят раскрыла Эмме объятья.

– Поздравляю, – сказала Эмма, тыча ей в руки букет осенних астр. – Все-таки пятнадцать лет и одиннадцать месяцев…

– Это мы тебя должны!.. – громко обрадовалась Иришка. – У нас и подарок!.. Боже, ну ты так редко заходишь, я понимаю, жизнь эта долбанная, закрученная, но надо же себе делать праздники, если сам себя не порадуешь, то кто?.. Давай-ка за стол, за стол, мы тут с Ванькой уже бутылочку – это, а тортик ждет, не надрезали, тебя ждали…

Иван, Иришкин муж, когда-то учился с Эммой на одном курсе, но в театре не работал ни дня – у него обнаружились стихийные способности к предпринимательству, и за несколько лет он успел пройти путь от челночника с клеенчатыми сумками до главы крупной и уважаемой фирмы.

– Привет, Ваня, – Эмма улыбнулась. Иван галантно ткнулся губами в ее руку; у него были жесткие щекотные усы.

– Сейчас Офелию выпущу, – сказала Иришка. – Эммочка, ты, главное, резких движений не делай. Пусть она понюхает, освоится…

Офелия рождена была для роли Собаки Баскервилей. Эмма никогда не боялась ее – может быть потому, что не представляла до конца, на что собачка способна. А супруги представляли – и потому первое явление Офелии гостям всегда сопровождалось тысячей предосторожностей.

Эмма дала себя обнюхать. Потом Офелия, шумно сопя и топая, проследовала в дальнюю комнату и там, суда по грохоту, улеглась.

Стол был накрыт прямо на кухне – благо кухня у супругов была размером с небольшой стадион. В центре стола помещался какой-то многоэтажный, перспективного вида тортик килограммов на пять.

– Какую ты хочешь музыку? – хлопотала Иришка.

– А… больше никого не будет? – растерянно спросила Эмма. Она знала, что вечеринки в этой квартире устраивались обычно многолюдные.

– Да понимаешь ли, все экспромтом, под настроение… Мигаевы еще собирались, но у них Санька заболела, наверное, грипп, – Иришка перебирала диски под настенной лампой, блики от маленьких круглых зеркал метались по потолку. – Вот, это новенькое… Ставить?

– Давай, – согласилась Эмма.

И сделалась музыка.

Иван резал торт. На широкий светлый нож налипали шоколадные кусочки крема. Иришка говорила и говорила, речь ее сочеталась с музыкой, две звуковые дорожки – инструменталка и болтовня – переплетались, не мешая друг другу.

– А как Игорешка? – спросила Эмма, когда в Иришкином монологе случилась небольшая пауза.

– Отлично, – отозвался Иван. – Поступаем вот… Серьезно поступаем.

– В этом году? – изумилась Эмма. – Уже?

– Уже, – Иришка заняла свое место за столом. – А еще вчера, кажется, под ногами крутился… Ну, давай за Эмкин день рождения.

И, прежде чем Эмма успела согласиться или возразить, бокалы сдвинулись, и тост был реализован.

– Будь здорова, Эммочка! – провозгласила Иришка, облизывая напомаженные губы. – Сама знаешь, как мы с Ванькой тебя любим… Ну, расскажи, чего нового?

– Ничего, – сказала Эмма. – Сказку вот на Новый год репетируем. Честно говоря, фигня редкостная. Лучше бы «Двенадцать месяцев» взяли.

Иришка покивала:

– Да-да… Знаешь, Лопатова замуж вышла?

– Да ты что?!

Некоторое время они ели торт, обсуждая жизненные перипетии старых друзей и врагов, и ближних и дальних знакомых, их детей, племянников и зятьев.

– Ерунда! – Иришка энергично подпрыгнула на стуле. – Игорешка и думать не думал, какой там театральный, ты что… Он же серьезный мужик у нас… Он фундаментальный мужик, хорошо знает, чего хочет, уже сейчас программы пишет недетские… Математику любит, – Иришка почему-то понизила голос. – По математике у него – один очень интересный мужик. Берет он, конечно, бабок немеряно… Но – гарантирует. С гарантией работает. Причем поступают не то чтобы пошло, по блату – нет. Все, за кого он брался, все по математике имеют пять, куда не ткнись… Вот, и сейчас сидят, занимаются. Три раза в неделю, понедельник-среда-пятница…

– У меня по математике трояк был, – признался Иван. – Когда смотрю, какие Игореха задачи берет – кайф испытываю, ей-Богу.

– А наш Росс и в самом деле интересный мужик, – продолжала Иришка вполголоса. – Ростислав Викторович. Не от мира сего, знаешь, как в книжках. Сумасшедший ученый, вроде того. Пишет книги какие-то, говорят, в них академики ни черта не понимают, но если понимают – волосы рвут. От счастья. Вроде гениальный он. Признают – Нобеля дадут…

– Нобеля математикам не дают, – сказала Эмма.

– Да? – Иришка удивилась. – Ну так другое что-нибудь дадут… А если и не дадут – у него и так бабок полно, на «болванчиках» зарабатывает. Так что интересный мужик, интересный… ну что, за что теперь пьем?

Эмма ощущала легкую эйфорию. В такие минуты ей легко было думать о летящих и танцующих людях, о крылатых, не касающихся земли, смеющихся, поющих, добрых…

– Давайте за Игорешку, – предложила она. – Чтобы он был здоров и поступил.

– За Игорешку! – в один голос согласились супруги.

Не успела Эмма поставить на скатерть наполовину опустевший бокал, как в коридоре послышались голоса, и в отдалении радостно взвизгнула Офелия. Секундой спустя в кухню заглянул Игорь – лохматый губастый подросток, очень похожий на мать.

– Здрасьте, тетя Эмма…

– Привет! А мы тут за тебя пьем! – обрадовалась Эмма, пожалуй, слишком шумно.

Иришка поднялась:

– Игореха, ты Ростика Викторовича не сильно уморил? Ну-ка…

Иван снова наполнил доверху Эммин бокал.

– Ростислав Викторович! – донесся Иришкин голос уже из прихожей. – Можно вас пригласить на рюмочку чая? Ваня торт купил, очень вкусный. Может быть, кофе?

И что-то ответил мужской голос.

– На двадцать минут! – решительно продолжала Иришка. – Игорь подождет. Через двадцать минут выйдете вместе… Что? И Офелия подождет. На улице холод, замерзнете, надо теплого перед дорогой…

Офелия разочарованно заскулила.

В двери кухни возникла сперва Иришка, а за ней – человек лет сорока, темноволосый. Лицо у него было треугольное, узкое, с острым подбородком. Глазам и бровям, казалось, было тесно на этом лице без щек, поэтому брови топорщились, а глаза, светло-серые, смотрели отрешенно и странно.

– Добрый день, – сказал человек, останавливаясь в дверях.

В готических романах, которые Эмма любила подростком, в таких случаях сообщалось: «Его пронзило предчувствие». Прежде Эмма думала, что «пронзило» – книжный оборот, а «предчувствие» – всего лишь смутная догадка; теперь ей показалось, что ее несильно, но вполне ощутимо ткнули иголкой под ребро.

– Это Ростислав Викторович, – Иришка почему-то улыбнулась Эмме. – А это Эмма Петровна, наша с Ваней близкая подруга еще со студенческих лет… Замечательный человек, прекрасная актриса. Работает в детском театре. Да вы присаживайтесь, Росс!

Репетитор уселся на предложенный стул. Внимательно посмотрел на новую знакомую; прозрачные глаза его переменили выражение. Странные глаза, подумала Эмма. Как будто обладатель их знает нечто важное, доступное только ему. И, разумеется, никому не скажет ни за какие коврижки.

Будто в ответ на эту Эммину мысль – она как раз улыбалась репетитору, немножко, впрочем, натянуто – странные глаза вдруг потеплели, и Эмме на секунду показалось, что она давно знакома с этим человеком, что она знает его много лет.

Сидящий напротив отвел взгляд, будто смутившись.

– В кои-то веки удастся вот так посидеть! – Иришка снова запустила свою легкую «звуковую дорожку». – Мы – артисты, вечно варимся в своем соку… Знаете что? Давайте выпьем за любимую работу! Вот Эммочка наша прямо-таки живет в театре, это не всякий человек может понять, но мы – артисты, мы особенные люди… Росс, вы думаете, это портвейн? Это чудо, а не портвейн, это коллекционное вино! Ваня, не спи, мы уже пьем!

Эмма снова поймала на себе взгляд больших прозрачных глаз. На этот раз репетитор смотрел будто издалека, будто сквозь бинокль; первой потупилась Эмма. Тем временем Иван подобрался с бутылкой к бокалу гостя, Эмма почему-то подумала, что математик откажется от вина, тем самым соответствуя образу «гениального ученого не от мира сего». Но репетитор взял бокал за тонкую ребристую ножку, поднял, и Эмма подняла свой. Медовые блики портвейна метнулись, маленькая волна лизнула хрустальные стенки, оставляя на них оплывающий след; Эмма улыбнулась. Вкус вина поднялся в ноздри, заставив их счастливо вздрогнуть.

Иришка пребывала в ударе. Ее таланту рассказчика позавидовал бы любой эстрадный монстр; бесконечные театральные истории сменяли одна другую, и почти всегда оказывалось, что все это случилось либо с Иришкой, либо на Иришкиных глазах, либо на глазах ее партнеров, которые врать не станут.

– …А в финале ее выносили на сцену уже «мертвую», в мешке. Ну и, разумеется, народную артистку просто так в мешок не засунешь, ну и совали в этот мешок девочку-гримершу, и Павел наш, пока рыдал над телом в мешковине, успевал эту девочку ласково так щипнуть. И погладить. Несколько раз. Она, помню, жаловалась, но не очень. Все-таки Павел был ого-го мужчина, да еще артистище матерый, бабы за ним в очередь становились… А однажды на гастролях эта девочка заболела. Что делать? Засунули в мешок парня-монтировщика, он щуплый был и роста небольшого. Вот. А Паша не знал… Короче говоря, финал, героиню выносят в мешке, все рыдают… Паша рыдает, в зале женщины в платочки всхлипывают, катарсис… Вдруг труп вскакивает, да как матом заревет, таким матом! Пашино лицо… Ну, вы представляете себе, да? Помреж три минуты занавес не мог дать – ржал за кулисами… Ему, кстати, выговор потом объявили. А за что?

Математик хохотал, смахивая с глаз навернувшиеся слезы. Эмма подумала, что он хороший зритель. Есть такие папы, которые, приведя детей в театр, смеются громче всего зрительного зала… И работать для них куда приятнее, чем для тех, других, благополучно засыпающих в первом ряду… И Эмме тоже захотелось что-нибудь рассказать – благо, историй и баек она знала немало.

Иришка великодушно поделилась с ней ролью рассказчицы. Случилась своего рода дуэль на байках: пока одна рассказывала – другая подпрыгивала на стуле от нетерпения, дожидаясь своей очереди.

– …что, мол, без полетов в гробу работать не будет. Вбухали в этот гроб половину всего бюджета! Премьеру сыграли – резонанс. Зал полон. Шестой спектакль, седьмой, десятый… Аншлаги! А на одиннадцатом наши умельцы, монтировщики, восьмое марта отмечали. Это же надо было додуматься – поставить «Вий» на восьмое марта! Короче говоря, Ленка Дроздова, которая в первом составе Панночку играла, взлетает в своем гробу…

Игорешка раз и другой заглянул на кухню. Потом Эмма слышала, как он вышел из квартиры вместе с Офелией – видно, понял, что репетитора не скоро дождется.

Иван вышел покурить на балкон. Хозяйка и гостья, будто не заметив этого, азартно состязались за внимание Ростислава Викторовича.

– …А вот это было совсем не смешно… На двенадцать фей чуть ли не весь женский состав собрали. А тринадцатую – ведьму – играл Александр Иванович Манько, характерный такой, народный артист… Всю первую сцену король-отец сидел на троне. А когда вошла ведьма – длинная пауза, все замерли, Александр Иванович зловеще так входит… Тут, согласно мизансцене, король встает с трона и идет ведьме навстречу. Делает три шага… И сверху падает падуга! И на трон! И трон – в щепки! Счастье, что никто в это время рядом не стоял… Короче, тишина такая – в зале, на сцене, за кулисами… И в этой тишине Александр Иванович своим скрипучим голосом говорит: «В другой раз, Ваше Величество, испугом не отделаешься». Король смотрит на трон, где только что сидел, и падает в обморок без единого слова. И – занавес. Самый короткий спектакль за всю историю театра…

Иван вернулся, принеся с собой запах свежего ветра, ноябрьского вечера и хороших сигарет. Иришка, не морочась, закурила прямо на кухне, и Эмма тоже закурила; она бралась за сигарету только в крайних случаях. Теперь ей хотелось курить впервые за несколько месяцев – наверное, она была здорово возбуждена, да и вино ее внутренне растормошило.

– …В финале все замерли в патетических позах, кто с лопатой, кто с чертежом, в строительных касках, смотрят в зал… Музыка такая соответствующая, это же двадцать лет назад было… И пошла падуга вниз, а на ней должен быть задник – эта самая плотина, которую они весь спектакль строили, под алыми стягами. А рабочий падуги перепутал… Короче говоря, все замерли в позах, и опускается за их спинами Статуя Свободы с факелом в руке. Из спектакля о Чаплине…

Диск с музыкой давно закончился, Иван выудил из стопки первый попавшийся CD, скормил музыкальному комбайну; грянула невообразимо низкая, душераздирающая гитара. Репетитор вздрогнул. Иришка махнула рукой:

– Ванька! Выброси эти Игорешкины цацки, поставь то, что было, только с начала!

– А вот еще, слушайте! – Эмма подняла руку, ловя взгляд репетитора. – Слушайте… Расстреливают однажды Овода. Солдаты стреляют – мимо, как водится… А в зале – дети, родители, школьники с учителями… Кульминация! – Эмма перевела дыхание. – Офицер на солдат орет, трибуналом грозится, сам выхватывает пистолет и… – она выдержала короткую наполненную паузу и развела руками, чуть не смахнув на пол свой бокал. – Нет выстрела! У помрежа порох рассыпался. Нет выстрела! Солдаты стоят, зритель сидит… Овод стоит… Надо сцену продолжать, а нет выстрела! Представляете?

Эмма выдержала длинную паузу. Ей нравилось, как репетитор зачарованно на нее смотрит.

– Ну, офицер, чтобы хоть как-то паузу заполнить, решил в дуло немножечко подуть… Вот так, – Эмма изобразила указательным пальцем дуло пистолета. – А в этот момент, как он только дуло к губам поднес… выстрел!

Репетитор смеялся. Эмма – неведомо как – знала, что ему доставляет удовольствие слушать ее. Что он искренне заинтересован в рассказе. Какой странный, думала Эмма, безусловно странный, но – какой приятный человек!

В этот самый момент со стола упало снесенное чьим-то локтем блюдце. Звон показался Эмме резким, преувеличенно громким; Иван побежал за веником, Иришка, нимало не печалясь, завела очередную историю о неудачном выстреле, а Эмма вдруг поймала на себе взгляд репетитора – в нем не было ни искры смеха. Народный артист позавидовал бы такому переходу: только что человек утирал веселые слезы, и вдруг смотрит серьезно, чуть ли не печально, а прошло мгновение – и он опять же искренне смущен, оказывается, разбитое блюдце – его работа…

Как ни разогрета вином, как ни весела была Эмма, но в этот момент у нее по спине пробежали мурашки. Нюх – а нюх у нее всегда был отменный, куда там слюнявой Офелии – подсказал ей, что в поведении сидящего напротив имеется ничтожная, незаметная глазу неправильность.

Впрочем, через секунду, когда осколки блюдца были аккуратно сметены в пластиковый совок, Эмма уже забыла о мгновенном своем дискомфорте.

– …и он должен был выйти на сцену – у него единственная реплика была, «Иван Иванович застрелился». А с выстрелом – накладка… Ну, он решил проявить находчивость, и спектакль-то заканчивать надо… Мы на сцене сидим, маемся, какие-то слова выдумываем… Он выходит и говорит: «Иван Иванович утопился в пруду!». В это время бах – выстрел. Он растерялся и говорит: «…и застрелился».

Игорь с Офелией давно вернулись. Чайник остыл, его закипятили снова.

– А вот у нас было!..

– Да погоди, вот я еще расскажу…

Был уже одиннадцатый час, когда они вспомнили о времени.

* * *

Ростислав Викторович пошел провожать Эмму. Стоял туман такой густой, что страшно было дышать.

Горели фонари – через один; радостное возбуждение покидало Эмму, таяло, как облачко пара изо рта.

Светлая кухня с журчащей музыкой, вино в бокале, смех и шоколадный торт – все это отодвигалось с каждым шагом; зритель хорош, когда он сидит в зале и ловит каждое слово. Спектакль закончен, всем надо отдохнуть, зритель идет своей дорогой, артист – своей…

Перестав быть зрителем, репетитор сделался чужим для Эммы. Его присутствие становилось все более и более ненужным, реплики, которыми они обменивались – все более и более натянутыми.

– …Нет, я не преподаю в школе. Так сложилось…

Эмма с удовольствием обошлась бы без провожатого. Но Иришка, как всегда, устроила все по-своему. Прощаясь, она десять раз повторила, что Ростислав обязательно проводит Эмму, что время позднее, а с Россом Эмме не будет страшно. И как-то по особенному заглянула Эмме в глаза…

– …Нет, я и в ВУЗе не преподаю. Когда-то пытался… наверное, это не мое…

Нет ничего темнее ноябрьской ночи. Нет ничего длиннее извилистого пути от подъезда до автобусной остановки, лысого пути, кое-как прикрытого паричком фальшивого разговора.

– …Да, я люблю работать для детей. Надо видеть их горящие глаза…

Проклятое вино. Иногда так хочется пожить другой жизнью, сделаться свободнее, легче, ярче, нежели ты есть на самом деле…

Вот и Эмма – попалась.

С одним и тем же текстом можно сыграть и суд, и брачную ночь, и свадьбу, и похороны. Все дело в режиссере… А действующие лица не всегда догадываются даже, что происходит. Вот как она, Эмма, только сейчас, задним числом, понимает вдруг, что именно случилось и зачем.

Но неужели все, кроме нее, все, включая этого Ростислава, знали, с какой целью Иришка устроила вечеринку-экспромт?

Нет горше врагов, чем лучшие друзья. Вспоминая веселое застолье, Эмма все убеждалась: да. Она, только что побывала в гостях у свахи, устроившей непринужденные смотрины…

Предварительный рассказ об «интересном человеке». Интересно, а что Иришка рассказала Россу об Эмме? Кроме «замечательный друг, прекрасная актриса»?

Эмма мельком посмотрела на Росса – и встретила ответный взгляд, прозрачный, странный. Близорукий он, что ли? Нет, у близоруких другие глаза. У Эммы на курсе была одна очень близорукая девочка, принципиально не носившая очки…

Интересно, и что же Росс о ней думает? Наверное, он уверен, что она тоже посвящена во все подробности. Что она дала согласие на смотрины. Что сейчас она, возможно, плавно переведет разговор на обстоятельства личной жизни… А может быть, пригласит в гости. Не сегодня, разумеется. Потом. В перспективе.

Перспективный жених… Вероятно, с Иришкиной точки зрения он именно тот, кто нужен Эмме. «Не от мира сего». Наша Эммочка сама немножко «не от мира»… Но глубокая, очень глубокая личность, не хухры-мухры. Математик оценит, кто, если не математик?!

Эмме сделалось грустно и смешно. Злость на Иришку исчезла без следа. Ну, вот такая она щедрая, что своего счастья ей мало. Не довольствуется ролью созерцателя. Не ждет милостей от мира, берет все, до чего может дотянуться, и другим раздает. Эх, Иришка…

Ее спутник кашлянул, и Эмма обнаружила, что на целых три минуты совершенно о нем забыла. Шла рядом, погруженная в размышления. А теперь они стояли на остановке, где, кроме них, никого не было, зато в недалекой перспективе маячила фарами, приближаясь, маршрутка.

– Спасибо, Ростислав Викторович, – сказала Эмма, улыбаясь прямо в прозрачные глаза на треугольном лице. – Рада была познакомиться. Всего хорошего.

Если он удивился, если он ждал от нее других слов, если рассчитывал проводить ее до дверей квартиры – виду не подал ни на секунду.

– И я рад был познакомиться, Эмма Петровна, – сказал он, вежливо наклоняя голову. – До свидания.

И, захлопнув за собой неудобную дверцу маршрутки, и пережив толчок почти космического ускорения, когда маршрутка резко тронулась с места, – Эмма поняла, что приключение окончилось, не начавшись.

* * *

Новогоднюю сказку срепетировали за полтора месяца, причем автор – молодой, до крайности амбициозный драматург – не пропустил ни одной репетиции, и это было ужасно. Драматург помнил свой текст наизусть, для подстраховки всюду таскал с собой распечатанный экземпляр пьесы и любые, даже микроскопические изменения бессмертного текста встречал в штыки.

Его прозвали за кулисами «наш маленький Чехов».

Постановщик сказки, пятикурсник института, не умел с «Чеховым» справиться – тем более что тот был в прекрасных отношениях с главрежем, и все прекрасно понимали, чем закончится для пятикурсника попытка бунта.

– Почему вот вы, Кащей, говорите «Вот попляшу на твоих косточках», когда тут ясно написано «Вот потанцую на твоих косточках»? Вы что, не понимаете разницы?

Кащей понимал.

Над «Чеховым» смеялись почти в открытую, но он не замечал насмешек. Эмма поначалу пыталась в чем-то его убедить – но в конце концов смирилась, рассчитывая на то, что уж спектакли-то инспектировать – трижды в день – автор никак не сможет, и канцелярский текст сказки можно будет приблизить к понятной детям речи.

Она была права. Уже на третий день – к девятому спектаклю – от авторского текста не осталось и следа.

Дети шли потоком. Учителя едва успевали вывести предыдущих, а в фойе уже собирались следующие; три спектакля – в десять, в час и в четыре. И еще один вечерний, для старшеклассников, в семь. И так – двенадцать дней без передышки.

Эмма приходила за час. Переодевалась стражником (обшитый парчой «шлем» и такая же «кираса») и встречала зрителей в фойе. Водила массовку – танцы вокруг елки, конкурсы и так далее. За четверть часа до спектакля открывали зал, дети начинали рассаживаться, а Эмма спешила в гримерку, одевалась Черепашкой, гримировалась и шла на сцену.

Ее героиня была занята почти без перерывов все первое действие – сорок пять минут. Во втором действии у нее были еще и танцы – три штуки.

Перед вторым спектаклем, в час дня, массовки водила Снегурочка, а Эмма обедала бутербродами и чаем из термоса. Поролоновый панцирь черепашки скоро пропах потом, его приходилось сбрызгивать духами. Девочки-соседки по гримерке звали Эмму не иначе как «Ниндзя».

Перед третьим спектаклем она опять надевала кирасу и шлем: «Здравствуйте, дети! Вы хотите пройти в сказочное королевство? Я – стражник у ворот!»

Отыграв в третий раз, она долго лежала на диване, не переодеваясь, а только отстегнув панцирь.

Иногда – через два дня на третий – у нее бывал и вечерний спектакль. Правда, в нем она была занята совсем мало.

В спектакле для старших школьников «Шли солдаты» она играла девушку, которую убили в самом начале войны, в начале первого действия. Тем не менее – согласно изощренной задумке постановщика – все убитые по ходу действия герои не уходили со сцены, а помещались на первом плане, на «скамейке мертвых», и там сидели, глядя в зал, воплощая, таким образом, некую режиссерскую идею.

Эмма сидела. Час, потом антракт, когда можно выпить чаю и согреть ноги, а потом второе действие – сорок минут.

Никогда прежде – а она играла эту маленькую роль уже два года – время на «скамейке мертвых» не было для нее тягостным или потерянным. Она слушала «живых» партнеров, проживала свою – убитой девушки – судьбу, печально смотрела поверх голов, не замечая ни сквозняков, ни боли в спине, ни «дырок» в спектакле.

Теперь – может быть, виновата усталость? – минуты безропотного сидения лицом к залу превратились в часы. Эмма не могла думать о роли. Не могла сосредоточиться. В ушах звенела «Плясовая» из дневной сказки; тесная гимнастерка мокла под руками, а ноги в больших кирзачах мерзли, и ледяной сквозняк, завсегдатай сцены, лизал разгоряченную спину, обещая в будущем боль и болезнь.

Зачем я здесь, думала Эмма.

Ее товарищи по несчастью, партнеры, убитые позже, думали примерно то же самое. Впрочем, они, в отличие от Эммы, бунтовали против «некроромантической» режиссерской находки с самого начала репетиций.

Чтобы отвлечься, Эмма принималась вспоминать стихи – серьезные, патетические, чтобы сохранить нужное выражение на лице. Вместо этого вспоминались театральные байки – и не раз и не два улыбка, глупая и преступная, пыталась развести ее губы к ушам, и чем сильнее Эмма напрягала мышцы, пытаясь сдержать ее, тем нахальнее их груди лезло хихиканье, и даже «мертвые» партнеры косились на нее с удивлением.

Тогда она начинала думать о другом… о печальном, чтобы прогнать улыбку. Думала о своей маленькой квартирке, об одиночестве. О том, что ей тридцать пять, она играет мертвецов и черепашек и больше ничего никогда не сыграет…

Тогда ее лицо делалось серьезным и печальным, сообразно моменту. Вместо веселости приходила тоска, от которой хотелось все бросить, дождаться затемнения и уползти за кулисы…

Однажды в антракте «Солдат» Эмма не выдержала и подошла к помрежу:

– Не могу сидеть второе действие. Простыла. Умираю. Можно, домой пойду?

Помреж знал Эмму десять лет. Глаза его слегка округлились:

– То есть? В первом действии сидела убитая Анна, во втором – смоталась?

– У меня елка, – сказала Эмма. – Я в одном составе, потому что Катька на гастролях. Если я возьму больничный, кто будет играть?

– Как – больничный? – растерянно спросил помреж. – Какой-такой больничный? Кто будет елки играть? Ну, Эмма, не ожидал от тебя такой подляны…

Глядя в его возмущенный глаза, Эмма поняла, что следует почувствовать себя малодушной предательницей. Но – наверное, от усталости – не почувствовала ничего.

Новый год прошел, как не бывало. Эмма едва досидела перед телевизором до двенадцати, глотнула шампанского и тут же упала спать на диване; будильник заведен был на восемь утра – назавтра, как обычно, был назначен десятичасовый спектакль…

На Рождество позвонила Иришка. Эмма обрадовалась.

В разговоре время от времени всплывало воспоминание о «классном вечере»; о Ростиславе Викторовиче Иришка тактично молчала. Такая тактичность была не в Иришкиных правилах, и Эмма ждала подвоха.

Дождалась.

– Кстати, – сказала Иришка небрежно, когда разговор о том, как прошли зимние праздники, исчерпал себя. – Ростислав Викторович просил передать тебе – со всеми прошедшими и наступающими… Кстати, триста тринадцать ноль три ноль пять, можешь позвонить и в ответ поздравить.

Эмма не нашлась, что сказать, кроме вялого «Спасибо».

* * *

Мальчика она заметила дня за три до окончания елок. Мальчик ходил на каждый спектакль – в десять, в час и в четыре; когда отыграли последнюю, «зеленую» сказку, полную экспромтов, взаимных розыгрышей и подначек (бедный драматург! Какое счастье, что он этого не видел!), когда выпили положенное количество водки и Эмма, едва держась на ногах, вышла на вечернюю улицу, синюю от снега, неба и фонарей – мальчик обнаружился возле главного входа, одинокий, понурый, катающийся взад-вперед по одной замерзшей длинной луже, туда-сюда, как маятник.

– Ты кого-то ждешь? – спросила Эмма.

– Бабушку, – сказал мальчик. – Она в этом театре гардеробщица.

– А я в этом театра актриса, – зачем-то сказала Эмма.

Мальчик посмотрел на нее внимательнее, но не узнал. Десять раз смотрел спектакль – и на узнал Эмму без панциря, без кирасы, без грима Черепашки!

– А я тебя видела, – сказала Эмма, чтобы сгладить неловкость. – Ты несколько раз на спектакль ходил. Что, так понравилось?

Мальчик мрачно покачал головой:

– Не-а…

– А зачем же ты смотрел так часто? – удивилась Эмма.

– Я все думал, что Кащей победит, – нехотя признался мальчик. – Что они его побеждают-побеждают… А потом он возьмет и победит. Хоть один раз.

– Зачем? – спросила Эмма после долгой паузы.

Мальчик посмотрел исподлобья:

– А он мне нравится.

* * *

Елки кончились. Эмма получила премию и отгулы. Первый день отдыха был сладок, второй – скучен; на третий день Эмма поняла, что неотвратимо сползает в депрессию.

Так бывает, когда, напрягая все силы, стремишься к цели. Мечтаешь об отдыхе – но, когда цель исчезает, когда на ее место приходит пустота – тогда только ты понимаешь, как счастлив осел с грузом на спине и охапкой сена перед носом.

Борясь с депрессией, Эмма убирала в квартирке. Гуляла в парке, делала гимнастику, звонила приятелям; несколько раз подолгу болтала с Иришкой. О Ростиславе Викторовиче на было сказано ни слова.

Снова наступили будни. Снег то выпадал, то таял, оставляя на улицах глубокую грязь. На свалках, возле мусорных баков, валялись трупы елок.

Эмма ждала весны.

* * *

– Алло!

– Да?

– Это Ростислав Викторович?

– Да, это я.

– Здравствуйте. Меня зовут Саша. Мне ваш телефон дал один мальчик из сто первой школы… Я вот по какому вопросу… можно?

– Да, я слушаю.

– Я хочу, в общем, я… Я хотел бы… Короче говоря, ну… Я знаю, что вы даете уроки математики. Мне надо математику… подтянуть. У меня сейчас нет денег, но я заработаю. Скоро. Можно, я вам буду иногда звонить и спрашивать… ну… если с ответом не сходится?

– Погоди… Сколько тебе лет?

– Двенадцать. В шестом классе.

– А сколько у тебя по математике?

– Ну, когда как. Когда три, когда четыре… Я математику люблю. Только мне надо подтянуться.

– Гм, понимаешь, Саша… Я вообще-то с ребятами постарше занимаюсь. Перед поступлением в институт. Вот если бы ты был в одиннадцатом классе или хотя бы в десятом…

Молчание. Сопение в трубке.

– Саша?

– Значит… мне нельзя?

– Погоди-погоди… Расскажи о себе вообще-то. Вот ты сказал, что денег заработаешь…

– Да. Я машины мою.

– А как твоя мама на это смотрит?

– А она не работает. У нее инвалидность.

– Понятно… А отец?

– Нету.

– Так… А зачем ты хочешь заниматься математикой? Почему не чем-нибудь другим?

– Ну… Мне нравится. И, говорят, в политехнический надо математику сдавать, а я технику люблю. И там конкурс маленький.

– А ты хочешь обязательно в институт?

– Ну, на вечерний. Нельзя, что ли?

– Можно… Хорошо. Так. Давай по порядку. Чем ты хочешь – конкретно – чтобы тебе помог?

– Объяснить… У нас математичка непонятно объясняет.

– Да? Гм… Может быть, это ты не очень внимательно слушаешь?

– Нет. У нас на уроках почти никто не понимает. Уже потом – кто как. Вот у моего соседа есть отец, который в математике сечет, так он объясняет… И я у него списываю… Иногда…

Молчание.

– Ну, Саша, ладно… Давай попробуем. Только я ведь не всегда свободен, ты уж извини, у меня не так много времени…

– Да, я знаю. Я не буду приставать. И я заработаю, честное слово. Я же не попрошайка, чтобы мне дотации делать.

– Что-что делать?

– Дотации…

– Гм… Ну ладно. Когда в следующий раз чего-то не поймешь – звони…

– Спасибо, Ростислав Викторович! За мной не заржавеет!

– Ладно, пока…

– До свидания!

Короткие гудки. Мягкие, далекие, будто вспыхивающий и гаснущий огонь.

* * *

В воскресенье после дневного спектакля Эмма отправилась на книжный развал и среди цыганского беспорядка собирающих свой товар лоточников успела-таки разыскать потрепанный учебник по математике для шестого класса. И потратила на него большую часть своего выходного – понедельника.

С желтых страниц на нее пахнуло детской скукой, первыми утренними уроками, когда сонная голова клонится к парте, а белый свет «дневных» ламп режет глаза. Тем не менее она поборола минутное отвращение, и взялась читать, и даже решать задачи; некоторые дались легко. Некоторые обескуражили.

На другой день она взяла учебник с собой на работу. Читала в метро; стоявший за спиной мужчина чуть подтолкнул ее:

– Пацан! Ты бы с дороги ушел, если не выходишь?

Эмма обернулась. Мужчина был лет пятидесяти, коренастый и плотный, с пышными рыжеватыми усами:

– Э-э-э…

Эмма видела, как округляются глаза. Как усы вроде бы обвисают, а рот приоткрывается:

– Это… а…

И как, наконец, мужик берет себя в руки:

– Гм… Извините.

Эмма шагнула в сторону, пропуская его к двери.

* * *

В пятницу Эмма отправилась на выездной спектакль в детском санатории.

Санаторий был ничего себе, из приличных; вокруг пустых спортивных площадок стоял заснеженный лес, кое-где пронизанный лыжнями. В административном корпусе были ковры и вазы, икебаны и картины на стенах, в спальных корпусах – проходя по двору, Эмма подняла голову – виднелись несиротские занавески на окнах, короче говоря, это был богатый, «козырный» санаторий, за каждую путевку в который родители либо насмерть бьются с профсоюзом, либо выкладывают недоступную многим сумму денег. Отвоевывают или покупают своим детям месяц казенной тоски…

Полтора часа потратили на то, чтобы освоить сцену санаторного клуба, выставить свет, подготовить костюмы и загримироваться. Потом воспитатели завели в зал тихих, каких-то квелых детей.

Играли «Сережкину перемену», «школьную» драму, в которой Эмма играла собственно Сережку, эдакого неформального лидера, защитника слабых. По ходу дела ее герою приходилось спасать щенка, сражаться с хулиганами (великовозрастных играли Саша и Витя, вчерашние студенты, угодившие в театр на рабских условиях «договора» и считающие себя счастливцами), попадать в детскую комнату милиции (в «стационарных» спектаклях стервозную даму-капитана играла народная артистка Стальникова, однако на выезде запугивать Эмму-Сережку тюрьмой приходилось совсем молодой Светочке, Эмминой соседке по гримуборной). Дети всегда воспринимали «Перемену» хорошо, а здесь, в санатории, и подавно сидели как мыши.

Спектакль заканчивался. Вместо того чтобы отправить Сережку с колонию для несовершеннолетних, его наградили медалью за помощь милиции. Эмма стояла на авансцене (освещение плохое, полно темных дыр, как в сыре, и луч прожектора приходилось буквально ловить лицом), прижимая к груди только что подаренный Майором кожаный мяч, за спиной у нее выстроились прочие участники спектакля, Майор (заслуженный артист Раковский) мягким мужественным голосом выводил спектакль к финалу:

– …Ты в первый раз встретил несправедливость – и ты победил ее, но будет время, и ты снова столкнешься с ней, и поймешь, что до конца ее одолеть невозможно, но пусть это не пугает тебя. Помни – не надо бояться темноты, не надо бояться своего страха…

Эмма знала монолог Майора наизусть. Дальше шли слова: «Но бойся собственной трусости, она…»

– Но тру… – сказал Раковский и замолчал. На мгновение сделалось тихо.

– Но трусся бой… – снова начал Майор и замолчал снова.

Эмма-Сережка ткнулась лицом с подаренный мяч, будто готовясь зарыдать.

– Бойственной собости, – неуверенно закончил Майор. – Она…

Друзья и враги за ее спиной крепко обнялись, пытаясь спрятать лица.

* * *

К счастью, дети ничего не заметили. Или почти ничего.

Аплодировали долго. В глазах у некоторых девочек Эмма успела разглядеть несомненный влажный блеск.

Заслуженный артист Раковский матерился в мужской гримерке – так, что слышно было даже в дальнем конце коридора.

Эмма сняла мальчиковую школьную форму. Натянула плотные зимние джинсы, ботинки, свитер. Стерла салфеткой грим. Хлебнула чая из термоса.

– Дай мне тоже, – попросила Светочка, ловко набрасывая на «плечики» серый капитанский мундир. – А у меня рогалики есть.

Ирина Антоновна, игравшая Сережину бабушку, развернула кулек с бутербродами.

Перекусили; из соседней гримерки доносился возмущенный голос Раковского и дружный смех «хулиганов» Саши и Вити.

Помреж (костюмерши на выезде не было) отнесла костюмы в автобус.

Смеркалось. За окнами зажглись фонари.

– Прогуляться бы, – сказала Эмма.

– Холодно, – Светочка пожала плечами.

– Пойди прогуляйся, пока они грузятся, – посоветовала Ирина Антоновна.

И Эмма вышла во двор.

Оба монтировщика, осветитель, водитель и радист стояли кружком, курили – красные огоньки светились в полутьме – и болтали о футболе.

– Когда едем? – спросила Эмма.

– Вот докурим – и поедем, – степенно отвечал водитель.

Эмма отошла подальше. Курить в лесу для нее было то же самое, что приходить в оперный театр со включенным плейером.

Снег чуть поскрипывал под подошвами. Снег был оранжевый и синий – по цвету фонарей. От каждого ствола падала оранжевая и синяя тень, а чуть подальше, за забором, лес стоял темный, привлекательный и зловещий, и Эмма подумала, что, будь она по воле злой судьбы ребенком в этом санатории – единственным удовольствием для нее было бы стоять вечером у забора и смотреть на лес, бояться его – и воображать себя там, в темноте…

Ее тронули за рукав. Она обернулась.

– Сережка?

Рядом с ней стоял мальчик лет восьми. В серой курточке со светоотражателями (на рукавах и груди его вспыхивали и гасли, преломляя свет фонарей, молнии, квадраты и латинские буквы). В спортивной шапке, надвинутой до бровей.

– Сережка? – снова спросил мальчик, на этот раз увереннее и радостней. – А меня Данилом зовут…

– Привет, Данил, – сказала Эмма, потому что надо было что-то сказать.

Мальчик переступил с ноги на ногу:

– А я уже в третьем классе.

– Молодец, – сказал Эмма.

Мальчик смущенно улыбнулся:

– Как ты их… Здорово.

– Тебе понравилось? – спросила Эмма.

– Да, – сказал Данил. – Мне очень… У нас тоже есть такие дураки, как те. И ничего им не сделаешь…

– Сделаешь, – неуверенно сказала Эмма. – Если с друзьями…

– Только у нас в классе никто ни с кем не дружит, – сказал Данил.

– Это бывает в санаториях, – возразила Эмма. – Не успели еще познакомиться…

Данил махнул рукой:

– У нас в том, старом классе тоже никто ни с кем не дружит… Только девчонки. И еще подножки подставляют, говорят всякое… Слушай, а ты правда в футбол хорошо играешь? А в хоккей? У нас тут есть каток… И я тебе могу дать свою клюшку. У меня хорошая клюшка. И еще настоящая шайба. Хочешь, покажу?

Эмма почувствовала, что надо удирать, пока не поздно. Парень смотрел на нее, как раньше – за несколько лет до Эмминого рождения – люди смотрели на космонавта Гагарина.

– А еще у меня есть трансформеры. Хочешь, дам? Хоть навсегда? Подарю?

– Мне?!

– Ну да… И еще у меня дома есть компьютер. Ты можешь прийти ко мне домой и поиграть во что хочешь, хоть до ночи.

– Да? Спасибо…

– И у меня есть настольный футбол. И железная дорога. Немецкая.

– Очень хорошо…

– А у моего соседа по парте, в той, старой школе, у него тоже есть клюшка, и щитки, и коньки с ботинками, и маска для вратаря… И еще у него есть старший брат. И у него своя кодла. И как они однажды набили этого Зербицкого! Слушай, а ты…

За Эмминой спиной коротко просигналил автобус.

– Мне пора, – сказала Эмма с облегчением. – Ну, пока.

– Ты еще приедешь? – тихо спросил Данил.

– Я… – Эмма открыла рот. – Мне надо идти.

– А можно я скажу пацанам, что ты еще приедешь в хоккей погулять? А…

– Знаешь что, – сказала Эмма быстро. – Приходи с родителями в детский театр. Там и увидимся.

Видимо, Данил ждал чего-то другого. Глаза его, прежде глядевшие на Эмму страстно и требовательно, теперь заморгали беспомощно и жалко:

– А можно… я скажу пацанам, что если они меня еще тронут, то ты их набьешь?

Автобус просигналил снова. Эмма сделала шаг назад; свет упал на ее лицо. Данил шагнул за ней, всматриваясь.

– Пока, – быстро сказала Эмма. – До встречи.

Взгляд Данила вдруг изменился. Распахнулись ресницы, сам собой разинулся рот. Секунда – и пацан нахмурился, плотно сжал губы, будто не веря своим глазам.

– Я… пошел, – зачем-то сказала Эмма.

– Так ты, что ли… тетя? – едва слышно спросил Данил.

Эмма махнула ему рукой и побежала к автобусу. И, уже упав на сидение рядом со Светочкой, обернулась.

Данил стоял под фонарем, очень маленький и очень одинокий. У ног его лежали две тени – оранжевая и синяя.

* * *

– Алло? Ростислав Викторович?

– Саша! Привет… Я уже думал, что ты не позвонишь.

– Здравствуйте.

– Я очень рад, что ты объявился. Честно.

– Да?

– Правда-правда. Ну, рассказывай, как дела? Как успехи?

– Ну, в общем… А у вас как дела? Как здоровье?

– Да ничего вроде, здоров… Работаю вот. Книгу пишу.

– Книгу? А про кого?

– Про жизнь, Саш. Про мир, про математику… Во всяком случае мне так кажется.

– Я не знал, что вы писатель.

– Да я не писатель. Я просто пишу книгу. Это мое любимое дело такое, хобби.

– А когда закончите?

– Не знаю… Я вообще не хотел бы ее заканчивать. Это книга без конца, чтобы каждый, кто захочет, мог дописать что-то свое. Вот ты, например, когда хорошенько выучишь математику…

Осторожный смешок:

– Да я пишу-то с ошибками… У меня по русскому три.

– Это жаль… Это тебе читать надо больше. Чтобы глаза к правильному написанию привыкали.

– А… я и читаю.

– А какая книжка у тебя самая любимая?

– У меня много любимых… Я ужастики читаю… А ваша книжка толстая?

– Не очень.

– А кто ее будет читать? Ее напечатают потом?

– Гм… Скорее всего, нет.

– Как?! Зачем вы ее пишете тогда?

– Для удовольствия, Саша. Для удовольствия. То, что происходит в голове у человека, когда он понимает связь между фрагментом и целым… Когда он прослеживает закономерности… когда он понимает что-то такое в мироустройстве, о чем почти все догадываются, но никто не может сформулировать… Дух захватывает, как на американских горках. Это лучше, чем конфеты, уж поверь.

Молчание.

– Что молчишь, Саша?

– Ничего… Я бы…

– Ладно. Давай, что там у тебя.

– У меня… да мне теперь неудобно. К вам со своей задачей приставать…

– Не стесняйся. Зачем-то ты мне позвонил…

Вздох.

– Ну, в общем, так. Из пункта А вышел поезд со скоростью вэ-один, а через три часа ему вдогонку вышел второй поезд со скоростью вэ-два, и когда второй поезд догонит первый, если известно, что…

* * *

Асфальт подернулся ледяной корочкой.

Светофор не работал. Эмма потопталась на краю тротуара, покрутила головой, то и дело упираясь носом в опушку мехового капюшона, и рысцой двинулась через дорогу.

БМВ вылетел из-за припаркованного грузовика. Вернее, не очень-то вылетел – просто явился Эмминому боковому зрению, и что-либо менять было уже поздно. Водитель ударил по тормозам – большая черная машина заскользила, пошла юзом, толкнула Эмму в бок. Эмма шлепнулась на очень холодный и очень твердый асфальт, а машина продолжала двигаться, у Эммы перед глазами имелся кусочек мостовой с примерзшим к ней сухим березовым листочком, Эмма успела мрачно подумать: ну, все.

Машина остановилась.

Эмма прекрасно понимала, что колени ободраны и что колготки, надетые сейчас под джинсами, придется выбросить. И снова подумала, еще более мрачно: ну, все.

Ее схватили под мышки. Кто-то что-то бормотал, причитал и даже как бы жалобно подвывал; обернутая лицом к небу, она увидела над собой большого и очень огорченного человека. Человек был в пиджаке и при галстуке, причем галстук – ярко переливающийся в свете фонарей – выбился наружу и мотался на ветру, почти касаясь Эмминой щеки.

– Как ты? Что ты?!

Эмма скосила глаза. Нижняя ее половина пребывала под машиной – зрелища не для слабонервных.

Человек со свободным галстуком перехватил Эмму поудобнее – и выдернул из-под машины. Эмма впервые почувствовала боль – вытаскивая, он прищемил ей нежную кожу под мышкой.

– Отпустите, – сказала она и встала на ноги. Ноги тряслись, подгибались, но держали.

Он уставился на нее, как… За всю Эммину жизнь еще не было случая, чтобы на нее так смотрели. Это была адская смесь ужаса, мольбы, раскаяния и надежды. И еще – в этих глазах было что-то, напомнившее Эмме санаторного мальчика Данила. «Так ты… тетя?!»

– Скорость нечего превышать, – сказала Эмма сердито.

– Я не превышаль, – тихо возразил человек со свободным галстуком.

Он был высокий – Эммины глаза были на уровне его нагрудного кармашка.

– Да все со мной в порядке, – сказала Эмма уже не так сердито.

Высвободилась из его рук (в облачке хорошего одеколона) и, хромая, побрела к тротуару.

У обочины собрались зеваки. На мостовой за БМВ выстроились машины – сигналили, требуя дать дорогу.

Тот, кто сбил Эмму, потрусил к своей машине. Вскочил за руль, дал газ; вот мерзавец, подумала она отстраненно. «Я не превышаль»…

Теперь, спустя несколько минут после инцидента, пришел страх. Потемнело в глазах; Эмма стояла, вцепившись в ствол чахлой липы, пережидая головокружение. Ничего…. Сейчас темнота разойдется, и она пойдет домой… Ничего… Куртка с меховым капюшоном смягчила удар головой… А колени – ерунда, заживут…

Ее крепко взяли под локоть.

У стоящего рядом были широко распахнутые, наивные, очень голубые глаза. Сквозь темноту, сгустившуюся вокруг, Эмма ничего, кроме глаз, не видела, оттого ей казалось, что незнакомец напялил маску Зорро.

* * *

Его звали Михель, и он был сотрудник австрийского посольства, не очень высокопоставленный, хотя и не из последних.

Он был так потрясен и убит случившимся, что в конце концов Эмме пришлось его утешать.

Когда она в третий раз повторила, что не собирается жаловаться в посольство, обращаться в милицию, вообще давать делу ход – он воззрился на нее удивленно и обиженно:

– Я… не о том вольнуюсь. Я мог человека убить! Я тебя пораниль…

Эмма замолчала, озадаченная, а Михель добавил тихо:

– Я бы с ума сошель.

– Ну ничего, – сказала Эмма, лихорадочно пытаясь подобрать простые и в то же время не очень глупые слова. – Ничего же не случилось… страшного.

– Ты так летела, – сказал Михель с суеверным ужасом.

– Я же легкая, – возразила Эмма. – Я летела не потому, что ты меня сильно ударил.

В машине у Михеля работала печка. Полчаса они сидели, успокаивая друг друга, а Михель пытался унять трясущиеся руки; наконец, машина двинулась – со скоростью раненой черепахи.

Михель отвез Эмму домой.

В квартиру она его не пустила. Застеснялась.

Михель записал ее телефон и дал ей свою визитку. Михель попытался было дать ей денег «на лечение» – но она сделала вид, что не поняла, и он, сконфузившись, в свою очередь сделал вид, что просто протирает купюрой вспотевший лоб.

Она совершенно простила его. Уж очень он был забавный.

* * *

– …Представь себе стеклянную банку в виде цилиндра… Представил?

– Ага.

– Теперь представь, что в этом цилиндре помещен шар… тоже стеклянный. Представил?

– Ага.

– А еще в этот цилиндр вписан конус… Что такое конус, знаешь?

– Да. Вроде колпака.

– Так вот – объемы этих красивых фигур соотносятся как три к двум к одному. Понял?

– М-м-м… Да.

– А теперь представь, как обрадовался человек, впервые совершивший это открытие. Как впервые радуется всякий, кто это постигает… Это гармония. Мир гармоничен, он гармонично устроен. Возможно, мир сотворен математиком, а может быть, мир сотворен с помощью песни… Понимаешь? Математика так прочно связана с музыкой, что даже песню «В лесу родилась елочка» можно описать с помощью формулы… Понимаешь?

– А вы верите в Бога?

– А ты?

– А я – не знаю…

Молчание.

– Кстати, Саша… Твои коленки уже зажили? Как ты себя чувствуешь?

– Коленки? Ну да, уже корочкой покрылись и не болят… Ой.

– Что?

– А… откуда вы знаете про мои коленки?

Новое молчание. Мгновенное.

– Ты же мне говорил, что упал, когда был гололед.

– Точно говорил?

– А откуда тогда я знаю?

Пауза.

– Я не знаю, откуда вы знаете. Потому что я вам все-таки не говорил.

Смешок в трубке:

– Ну ладно… Будем считать, что мне это приснилось.

* * *

На другой день позвонил Михель. Эмма почти не сомневалась, что он позвонит, и даже обрадовалась, услышав в трубке его чуть подернутое акцентом приветствие. Она снова успокоила его – все в порядке, она себя чувствует хорошо, никакого сотрясения у нее нет и не было, ссадины заживают.

Он помолчал – и предложил ей пойти в субботу в ресторан «Кортес».

Она отказалась автоматически. Она почти испугалась, потому что вежливость – вежливостью, и человеческое внимание делает Михелю честь, но вот ресторан «Кортес» в рамки сочувствия никак не вписывается.

А потом ей стало обидно, что ей тридцать пять, а в ресторане «Кортес» она не была и, наверное, уже никогда не будет…

К счастью, Михель повторил свое приглашение снова.

* * *

– …Вот вы говорите «красота, гармония»… А польза какая-то от этого есть?

– Конечно. Или тебе интересно, какая от красоты в этом мире польза?

– Нет… Вот, например… Вы говорите, что математика чуть ли не все на свете может… А вот что-нибудь такое, что все людям полезно… Например, будущее предсказывать?

– А ты думаешь, что это всем людям полезно?

– Не знаю… Но математика может или нет?

– А что бы ты хотел узнать? Из будущего?

– Например, с каким счетом завтра наши с Германией сыграют.

– Продуют наши. Четыре-один.

– Да вы что! Не может быть!

– Ничего не поделаешь. Немцы сильнее. Чудес не бывает.

– Но с таким счетом – не может быть!

– Ну что ж, не может – так не может…

* * *

– Ростислав Викторович!

– Привет, Саша.

– Признайтесь – вы просто угадали счет?

– Ну конечно. Просто угадал.

– А… как?

– Повезло мне, вот и угадал.

Молчание.

– Ростислав Викторович, а может, вы меня сейчас обманываете?

– Господи, да в чем же?

– Может, вы не угадали вовсе, а математически предсказали?

– Может, и предсказал.

– Нет, я так не играю… Так угадали или предсказали?

– Много будешь знать…

– Ростислав Викторович! А в лотерею можете? Числа угадать?

– В лотерею не буду. Азартные игры… Знаешь, сколько народу погорело, лотерейные билеты по науке заполняя?

– Я ничего не буду заполнять! Тут розыгрыш будет через полчаса, я уже ничего не успею… Ради научного эксперимента – скажите, какие числа выпадут, а?

* * *

На другой день она позвонила Иришке. Та, как обычно, бурно обрадовалась, хотя поводов для веселья было не очень-то много: Игорешка лежал с тяжелым гриппом, а Офелию буквально позавчера дернул черт выяснять отношения с двумя ройтвеллерами, в результате чего обе стороны изрядно пострадали.

– Послушай, – сказала Эмма, когда подробно обсуждены были и методы лечения Игорешки, и цены у разных ветеринаров, и наглость не в меру расплодившихся ройтвеллеров. – А ваш репетитор… Игорек еще с ним занимается?

– Ну да, – сказала Иришка. – Только пропустили уже три занятия. Негоже занятого человека гриппом травить.

– Да, – сказала Эмма, внутренне решаясь. – А… как он вообще?

– Да все по-прежнему, – отозвалась удивленная Иришка. – А что?

– Ты никогда… – Эмма замялась, – не замечала за ним… ну, чего-нибудь такого?

Она хотела спросить: «Ты не замечала, что он будущее предсказывает?», но в последний момент придержала язык.

– Да он весь… такой, – Иришка, наверное, пожала плечами, потому что трубка, которую она удерживала обычно без помощи рук (была у нее такая привычка – мыть посуду, стирать или перекладывать вещи во время разговора по телефону) вырвалась и упала, так что Эмма услышала грохот, вскрик, ругательство и отдаленный голос Ивана.

– Хорошо хоть не в тазик, – сказала Иришка секундой спустя. – Так что я говорила?

– Игорешкин репетитор…

– А? Да, он такой, сумасшедший ученый, я же тебе… Что? Ой, Эммочка, извини, тут надо чего-то Игорешке, он лежит…

Распрощались.

Эмма долго сидела перед немым телевизором, смотрела на экран, как смотрят в огонь камина, а рядом на столе лежал клочок бумаги – оторванный угол старой газеты, на котором в строчку записаны были шесть цифр, и каждое обведено красным фломастером.

* * *

Эмма не верила в невероятное.

То есть – она четко разграничивала «ту» и «эту» сторону воображаемого экрана. «По ту» сторону невероятное существует легально и потому приносит радость; если в невероятное «за дверью» Эмма верила, и с воодушевлением, то гадалки, штатные астрологи и экстрасенсы вызывали у нее раздражение и даже гадливость.

Теперь – Ростислав. Росс.

Предсказать результат матча – пусть даже скандальный, никем не ожидаемый результат – можно. Но сразу вслед за этим угадать шесть цифр лотереи?!

Эмма четырежды бралась за телефонную трубку – и четырежды клала ее обратно.

Сквозь прозрачные голые деревья виднелась улица. Текли навстречу друг другу два потока – белых фар и красных огней.

Из приоткрытой форточки пахло мокрой землей.

По городу бродил призрак весны.

* * *

Тем временем в театре бушевали бури, проносились смерчи над лысинами и париками, и если Эмма не принимала в «революциях» участия, это еще не значило, что революционеры о ней забудут.

В пятницу Эмму вызвал главреж. Это было тем более удивительно, что последнее десятилетие они общались очень скупо: «Здравствуйте», «До свидания», «Здесь вы выходите, Эмма Петровна, оцениваете партнера, всплескиваете руками и уходите в правую кулису».

Главреж предложил ей кофе и сигарету. Кофе Эмма взяла, от сигареты отказалась. Ей не хотелось курить.

– Эмма Петровна, – сказал главреж, затягиваясь. – Сколько вам нужно времени, чтобы ввестись в «Матушку»?

Эмма некоторое время хмурилась, пытаясь сообразить. Главреж комплексовал, что театр его существует «для горшочников», и лез из кожи вон, чтобы к титулу «детский» добавить еще и «юношеский». Искал ходы, готовил спектакли не то чтобы подростковые – совершенно взрослые; «Матушка» была его любимым проектом, шумным, перспективным, дорогостоящим. Репетиции длились уже полгода; через месяц была назначена премьера. Главную роль репетировала народная артистка Стальникова.

Эмма не была занята в «Матушке». Кто-то ведь должен был тянуть на себе ежедневный детский репертуар – всех этих ежиков и белочек.

– На какую роль? – спросила Эмма после паузы.

– На главную, – сказал главреж и затянулся снова.

– Не понял, – сказала Эмма.

– А нечего понимать, – главреж почесал сигаретой дно бронзовой пепельницы. – Стальникова уходит, она нашла себе работу поинтереснее, – и он страшно, желчно усмехнулся. – Она решила, что без нее спектакль не состоится… Тем не менее он состоится, Эмма Петровна. Понимаете?

– Нет, – сказала Эмма. – Это… это не моя роль.

– Это ваша роль, – мягко сказал главный. – Чего греха таить… Вы не до конца реализованы как артистка, да что там, совсем не реализованы… А между тем я прекрасно знаю ваш потенциал. Глубину вашей личности. Ваш темперамент… Вашу, в конце концов, дьявольскую работоспособность и абсолютную преданность театру. Собственно, именно поэтому я обратился к вам… потому что до спектакля месяц, и нужен не просто талант – нужна рабская работа, полная самоотдача… Кто, кроме вас? Кто еще есть из артисток среднего поколения, вашего плана? Еще Березовская, она одаренный человек, но это вечные больничные по уходу за ребенком, вы же понимаете… Короче говоря, Эмма Петровна, вы согласны?

Эмма молчала.

Что чувствовала бы Золушка, если фея вломилась бы к ней, ногой распахнула двери, схватила за локоть и куда-то поволокла?

А может быть, на театре феи только так и появляются?

– Подумайте, эта роль изменит вашу судьбу, – сказал главреж. – Это ваш шанс… Он приходит ко всем, но только избранные оказываются готовыми! Вы – готовы, Эмма Петровна?

– А если я откажусь? – тихо спросила Эмма.

Главный пожал плечами:

– Но вы же в штате. Вы штатный работник. Вы можете отказаться, но в этом случае администрация вправе решить, что вы не справляетесь. Может понизить тарифную ставку, например… Заметьте, я ничего не говорю об увольнении…

– Дайте, пожалуйста, сигарету, – попросила Эмма.

* * *

– Саша? Привет. Что-то ты давно не звонил, я уже тревожиться начал…

– Ничего, Ростислав Викторович… Просто много дел.

– А каких, если не секрет?

– Да так… Машины вот мою.

– Будь осторожней.

– Ага… Ростислав Викторович, а вы не можете сказать, будет мне удача в моем деле или не будет?

Короткая пауза.

– Не могу сказать… Но некоторые лестницы всегда ведут вниз, как ни старайся по ним подняться. И если видишь далекий огонь – это не обязательно маяк. Может быть и одноглазая собака Баскервилей…

– Ха-ха…

– Вот тебе и ха-ха. Звони, хорошо?

– Ага…

– Что-то у тебя голос хриплый.

– Это я устал… Ну, спокойной ночи, Ростислав Викторович.

– Спокойной ночи.

* * *

Она работала ночью, днем, по дороге в театр, возвращаясь домой, жуя бутерброды, наспех стирая белье.

За ее спиной шептались. На репетиции ходили целыми делегациями – сравнивали со Стальниковой, считали промахи, хмыкали, перемигивались, а встретив Эмму в коридоре, льстиво улыбались:

– Замечательно, Эммочка, очень интересно, очень…

Весь колоссальный текст она знала через два дня – полностью и без запинки. Танцы, песни, уже утвержденные мизансцены – все это она выучила, зазубрила, «прошла пешком», потом снова прошла, но дело было не в них; Эмме предстояло прожить чужую жизнь, прожить за человека сильного, упрямого и свободного, за женщину, сражающуюся со Смертью и постепенно теряющую в этом сражении всех, кого она любит.

Эмма перестала быть Эммой.

Режиссер страшно орал на репетициях – хотел, чтобы плод в ее утробе созрел не за девять месяцев, а за несколько дней, сегодня, сейчас.

В перерывах она запиралась в пустой репетиционной и проигрывала – сама с собой – ту часть Матушкиной жизни, которая не попала в пьесу.

Танцевала на своей свадьбе. Рожала. Хоронила мужа.

Привычная одежда болталась на ней мешком. Она просто не могла есть – переполненная чужой жизнью, распиравшей ее изнутри.

Вечером, добравшись до дома, она падала на диван и часами лежала, глядя в потолок, наслаждаясь безмыслием.

В один из таких вечеров позвонила Иришка:

– Эммочка? Ты что, Матушку репетируешь?

– А ты откуда знаешь? – вяло удивилась Эмма.

– Да тут такая буря… – Иришка как-то странно, многозначительно замолчала. – Была тут у нас ваша Стальникова…

– Она сама ушла, – сказала Эмма.

– Я бы на месте вашего красавца просто так со Стальниковой не цапалась, – хмыкнула Иришка.

– Мне-то что, – пробормотала Эмма. – Я ее не трогала. Пусть между собой решают… И вообще мне было сказано, что либо я репетирую, либо до свидания.

– Ох, – сказала Иришка. – Ну ладно… Удачи там тебе.

* * *

До премьеры оставалось десять дней. Маленькое зернышко, брошенное в Эмму, проросло и стало человеком.

Это и в самом деле походило на беременность. Сквозь каторгу репетиций проступала, как золото из-под мокрой глины, радость.

Наконец, устроили прогон.

Эмма плакала в финале – в кульминационной, самой трагичной сцене. Рыдала – пребывая почти в нирване. В абсолютном спокойном счастье человека, хорошо сделавшего тяжелую и сложную работу. Слезы текли с подбородка на тонкую блузку, блузка намокала и прилипала к груди, Эмма знала, что это эффектно, знала, что хороша сейчас, что точна, что наполнена, что правдива, что вызывает высокое сопереживание, а не пошлую жалость…

И одновременно знала, что дети ее погибли один за другим, и она виновата в их смерти.

Это двойственное знание было как наркотик.

Опустошенная, слепая и слабая, она побрела в гримерку. Перед ней расступались.

* * *

У служебного входа ее ждал БМВ.

– Михель… – она даже смогла чуть-чуть обрадоваться. – Добрый вечер.

– Здравствуй, Эмма… Что с тобой? Ты заболела?

– Нет. Я просто устала.

– Можно, я подвезу тебя?

– Спасибо, Михель, очень кстати…

И она погрузилась в богатый мягкий полумрак, и успела заметить – в зеркале – лица куривших у дверей служебного входа коллег.

– Я совершенно счастлива, Михель, – сказала она, глядя, как уносятся назад столбы, стволы, дома и перекрестки.

– Я рад, – лаконично заметил Михель. – А я сегодня улетаю в командировку.

Эмма спросила себя: это грустно? И сама себе ответила: не очень.

– Надолго? – спросила она из вежливости.

– Месяца на два. Или больше.

– Удачи, – искренне посоветовала Эмма.

Он остановил машину перед светофором. Шумно, как кузнечный мех, вздохнул; повернулся к ней, уставился круглыми, наивными очень голубыми глазами. Эмма думала, что он что-то скажет – но он только вздохнул снова, сморщил подбородок, дотянувшись нижней губой почти до носа, и пробормотал еле слышно:

– Спасибо…

* * *

На другой день Эмма пришла в театр, как обычно, за час до начала репетиции. Ключи от ее гримерки все еще висели внизу на вахте. Эмма привычно протянула руку:

– Антонина Васильевна, тридцать вторую, пожалуйста…

Дежурная посмотрела на нее мельком и странно.

– Антонина Васильевна… – Эмма даже удивиться не успела.

– Есть распоряжение вам сегодня ключи не давать, – сказала дежурная, за грубостью пряча неловкость.

– То есть?

– У вас сегодня нет репетиции, – сказала дежурная, отводя глаза.

– У меня есть репетиция, – терпеливо возразила Эмма.

– Обратитесь к завтруппой, – сказала дежурная, отворачиваясь к маленькому телевизору.

Эмма постояла, переминаясь с ноги на ногу, потом поднялась на второй этаж и постучала в кабинет завтруппой.

Кабинет был заперт и пуст.

Эмма нервно посмотрела на часы. В этот момент внизу, на лестнице, послушались шаги; навстречу Эмме поднимался главреж, рядом с ним шагала народная артистка Стальникова.

Будто не замечая Эммы, они прошли мимо по коридору, главреж отпер свой кабинет, пропустил Стальникову внутрь и только тогда кивнул небрежно:

– На сегодня репетиции отменяются… И зайдите днем к завтруппой, а лучше позвоните.

И дверь кабинета, к котором Эмму шестнадцать дней назад угощали кофе и сигаретой, закрылась.

* * *

Телефон помолчал немного и заныл опять. Эмма подумала, что это Иришка, что надо взять трубку и поговорить, что растущее желание оборвать телефонный шнур есть проявление малодушия и преддверие истерики, и что впадать в истерику – унизительно.

Она поднялась с дивана. Протянула руку. Подняла трубку. Сказала неожиданно низким и хриплым голосом, голосом Матушки:

– Алло!

– Добрый день, – сказали на той стороне провода, и Эмма вздрогнула. – Можно Сашу?

У него автоопределитель, подумала Эмма. Всего лишь автоопределитель. Машина. Робот. Всего лишь.

– Сашу?

Как некстати. В любое другое время она продолжила бы игру – но не сегодня.

– Его нет, – сказала она.

– А когда он будет? – после паузы спросил Ростислав.

Эмма молчала.

– Простите, пожалуйста… Я не вовремя?

– Он уехал, – сказала Эмма. – Его уже не будет.

– Никогда?

Прошло несколько минут, прежде до нее дошел смысл вопроса.

– Я хотел спросить – Саши больше никогда не будет?

Она молчала. Но трубку не вешала.

– Надеюсь, он не умер, – после длинной паузы сказал Ростислав. – Думаю, он просто уехал на поезде… Из пункта А в пункт Б.

Эмма молчала. Будто кукольник за упавшей ширмой; будто Дед-Мороз, у которого отклеился ус. Стыдно ли Дед-Морозу? Стоит ли делать вид, что ничего не произошло?

Эмма оторвала трубку от уха. Наушник испещрен был черными дырочками, будто внимательными глазами.

Какое замечательное изобретение – телефон.

Ростислав заговорил снова. Эмма испуганно прижала трубку к щеке.

– …Некоторое время назад я сказал ему: некоторые лестницы всегда ведут вниз, как ни старайся по ним подняться… Легко быть взрослым, поучающим малыша. Но я не мог ему вот так прямо сказать: впереди предательство. Я не прав?

Не выпуская из рук трубки, Эмма опустилась на диван. Прислонилась затылком к холодной твердой стене.

– Никто не может знать наперед.

– Правда?

В трубке чуть потрескивало. Эмма снова поднялась – и снова села. Ладонь, сжимающая трубку, согрелась и намокла.

– Кто вы такой?

– Можем мы встретиться, прямо сейчас?

Эмма посмотрела на часы. Половина одиннадцатого… или двенадцатого?

– Да.

Часть вторая. Сфинкс

* * *

В половине десятого утра за окнами было сумрачно и серо. Эмма пила чай из тонкого стакана в подстаканнике.

В купе поезда их было трое – Эмма, Ростислав и усатый дядька, спящий на верхней полке. Впервые в жизни Эмма уехала из дома, не спланировав поездку заранее, не прихватив с собой почти ничего из вещей, впрыгнув в уходящий поезд буквально на ходу.

Вчерашний день из «вчера» превратился в «сто лет назад». Эмма жевала бутерброды с колбасой. Чай был сладкий, какой-то особенно густой, Эмма пила, закрывая от удовольствия глаза, горячая ложечка тыкалась ей в щеку.

Спустя полчаса они с Ростиславом вышли – вернее, выпрыгнули, потому что дело было не на станции, а на полустанке, где поезд стоял две минуты, причем минуту и сорок секунд проводница потратила на то, чтобы отпереть дверь вагона. Оказалось, что перрона нет и не предвидится, и что нижняя ступенька висит в метре над заснеженной землей – Эмма давно уже не видела такого высокого снега, особенно в марте. Ростислав выбросил из вагона свой рюкзак, выпрыгнул сам, и тут поезд тронулся. Эмма испугалась, оттолкнулась от подножки – и приземлилась, как кошка, на все четыре.

Поезд шел мимо, набирая ход, уносил спящих и дремлющих людей, стаканы в подстаканниках и копченных куриц в полиэтиленовых сумках. Эмма зажмурилась от сырого ветра.

Поезд ушел.

Эмма огляделась и увидела, что на полустанке нет ничего, кроме полузанесенного снегом кирпичного сортира. Рядом – руку протяни – стояли сосны, белые хлопья срывались с их крон и падали, оставляя на снежной глади следы, будто от прикосновения одинокой лапы.

– Пойдем, – сказал Росс.

И они пошли.

Дорога была – занесенная снегом, но все-таки дорога, твердая тропа. Шли сначала вдоль насыпи, а потом свернули в лес. Елки высились справа и слева, патетичные, будто гранитные памятники – торжественные, чудовищных размеров елки; время от времени снег с них валился каскадом, и тогда обязательно оказывалось, что на ветке сидит ворона, а то и белка. И те, и другие были молчаливы – только шорох снега выдавал их присутствие.

Впереди покачивался оранжевый рюкзак Росса, и вилось, как вымпел, облачко его дыхания. Они шли полчаса, час; Эмма начала уставать. Снова пошел снег – рюкзак Росса украсился легкой белой шапкой.

Наконец, Росс остановился и обернулся. Без улыбки отступил в сторону, давая Эмме возможность разглядеть что-то впереди; Эмма подошла к нему вплотную и увидела колоссальное белое небо, уходящее за зеленую гору напротив, увидела долину внизу и селение в долине – две линии дымных столбов по обе стороны бесконечной узкой реки.

– О Господи, – сказала Эмма.

Росс вытащил из кармана пару наушников и напялил Эмме на голову – вместо упавшей на снег шапочки. И после секундной паузы Эмма услышала, как, понимая все на свете, все понимая и тем не менее не отчаиваясь, грянул симфонический оркестр.

* * *

В домике давно никто не жил, его пришлось долго протапливать и проветривать. Под боком у печки было жарко, в двух шагах – не таял лед на оконном стекле.

Хозяин – «ленд-лорд», как называл его Росс – принес обед, горячую уху и перловую кашу. Эмма ела жадно.

Говорили мало – только по необходимости.

Пообедав, вышли во двор; все дома на единственной улице обращены были фасадами к реке. Кое-где с берега на берег перекинуты были доски без перил, а кое-где соседям приходилось переправляться по выступающим над водой камням. У берегов намерз лед – будто вылитый в воду парафин. В стремнинах вода не желала замерзать: бежала, перекатываясь через камни, и смотреть на нее было холодно.

– Речка – это очень хорошая вещь, – почему-то сказал Росс. – Помогает многое понять. Мне, во всяком случае.

Эмма промолчала, потому что не хотела показаться глупой.

Через речку, будто танцуя по камням, переправлялась кошка – небольшое черно-белое животное с плоскими боками и сосредоточенной мордой дикого зверя, добытчика, несущего ответственность за себя и потомство.

* * *

Они шли в тишине.

Сосны тянулись к небу. Елки хозяйничали на земле.

Проехал, нарезая снег чудовищными колесами, исполинский вонючий грузовик. Эмма и Росс уступили ему дорогу, и, сделав шаг с обочины, провалились выше колена.

Потом дорога свернула, а Эмма и Росс пошли прямо – по тропке. Там, где тропка встретилась с рекой, был обледеневший мостик и маленький водопад.

Эмма села на поваленный ствол. Росс развязал охапку заранее собранных дров и развел костер на снегу.

Дрова шипели.

Эмма шипела тоже, потому что чай в алюминиевой крышке термоса обжигал пальцы.

Водопад шелестел. Рев и грохот падающей воды, все то, что в исполнении настоящих водопадов навевает восторженный ужас – оборачивается уютным бульканьем, если в тебе всего полметра высоты…

Эмма сгорбилась.

Ребенок, выросший в ней за несколько недель, проснулся и поднял голову. И толкнулся наружу – но нет, ему не суждено родиться, он этого еще не понимает, он будет рваться сквозь решетку ребер, и тогда Эмма станет запираться в ванной и читать монологи Матушки, глядя в забрызганное пастой зеркало. Все реже и реже; пройдет время, ребенок умрет, и Эмма станет носить его в себе – мертвого.

Долго? Очень долго. Может быть, всю жизнь…

И косые взгляды, и случайные встречи в коридоре, и смешки, и сочувствие, и заявление на столе главрежа – все это не так уж важно в сравнении с ним. С другим человеком, который возник у нее внутри – но ему не дадут родиться…

Через неделю – ровно через неделю! – премьера.

Эмма поняла, что ей холодно. Втянула ладони поглубже в рукава.

– Эмма?

Росс смотрел на нее.

У него были очень странные – Эмма заметила еще в поезде – глаза. Впрочем, нет, она обратила внимание раньше, в их первую встречу: он смотрел, будто издалека. Будто складывая и умножая в уме шестизначные числа. Будто мир оставался неподвижным, а глаза – те, что смотрели сейчас на Эмму – менялись. Взгляд его тек, будто вода.

Она снова опустила голову. Уронила.

– Ты можешь представить себе… ну хоть электрон? – спросил Росс.

Она не отвечала, придавленная вернувшейся тоской.

– Отвлекись, – сказал Росс. – Электрон – это что такое?

Эмма высвободила правую кисть, стянула варежку и показала ему крохотное пространство между большим и указательным пальцем. Так показывают, когда говорят: вот такой маленький, меньше горошины.

– В том-то и дело, – сказал Росс. – Он не просто маленький… И не просто вертится вокруг ядра, как Земля вокруг солнца. Он будто размазан по своей орбите – он как бы есть везде, и одновременно его нет… Вероятность, что он находится в любой точке, примерно одинакова… Понимаешь?

– Ну и что? – спросила Эмма.

– Хорошее занятие, – сказал Росс. – Вообразить себя чем-то, что есть – и чего нет. Что движется – и что неподвижно. Что бесконечно – и одновременно конечно… Вот этот ручей. Ты можешь представить, что ты – это он? Что тело этого ручья – твое тело? Каждая капелька, от истока и до устья… А там, в устье, очень интересное ощущение: ты заканчиваешься, но не сразу. Ты постепенно переходишь в другой поток, в реку… Это еще ты – но уже она. Ты одновременно – там, в устье, мягко умираешь, и здесь, у водопада, живешь, и там, у истока, только рождаешься… Одновременно. Ты – весь ручей. Вот если бы ты была лодочка – ты плыла бы постепенно, ручей разворачивался бы перед тобой поворот за поворотом, а потом закончился бы, началось бы что-то другое…

Эмма хлопнула ресницами. Веки отяжелели; неужели на ресницах – иней?

– Эта роль была важна для тебя? – без перехода спросил Росс.

Эмма молчала.

– До того разговора, что случился почти месяц назад, эта роль для тебя не существовала. Ты и думать не мечтала о ней. И была по этому поводу совершенно спокойна…

– Откуда ты знаешь, когда это было? – перебила Эмма. – Тебе Иришка сказала? Ну и ну, может быть, ты знаешь, в котором часу?

– Не имеет значения, – Росс усмехнулся. – Я хочу только сказать, что…

И вдруг запнулся. Свел брови, будто пытаясь сформулировать тождество. Глаза его сделались совсем уж странными – будто обернутыми внутрь, будто там, внутри Росса, разворачивалось действо куда более интересное, чем снаружи.

– Прости, я, кажется, тебя сбила, – тихо сказала Эмма.

– Нет, – сказал Росс. – Нет… Знаешь что? Расскажи мне этот спектакль. Прямо здесь. Прямо сейчас.

* * *

Эмма лежала на печи. Никогда в жизни – кроме разве что вчерашней ночи – ей не приходилось спать на таком экзотическом месте, как горячая печка.

Было душно. Маленькая комната освещалась только красной щелью заслонки, отблески огня ложились на затянутые узорами окна. Это март, напомнила себе Эмма. Это март…

Внизу, на лавке, лежал, завернувшись в стеганное одеяло, полузнакомый человек с узким лицом и странными глазами.

Что Эмма знает о нем? Что успела узнать за два десятка телефонных разговоров выдуманного мальчика Саши с учителем математики?

Что он пишет книгу о сущности мира? Что он, может быть, знает будущее?

Что он увозит женщин на край земли, укладывает их спать не теплой печке, а сам засыпает на лавке, не выказав ни грамма сверх обычной заботы учителя об ученице, брата о сестре?

Эмме не везло с мужчинами. Никогда. Наверное, она сама виновата.

Росс не может быть ее любовником… Росс – нечто большее, чем любовник. Росс – единственный зритель ее спектакля, ее премьеры…

Пустота внутри. Опустошение – хорошо, покойника вынесли, живем дальше…

Она опустила голову на подушку, вздрогнула – уколола ухо. В полутьме выдернула из подушки перо – рябое, крупное, носительницу его давно съели, а перо – вот оно…

Провела пером по щеке. Еще раз.

– Росс… ты спишь?

Тишина. Потрескивают, прогорая, дрова.

* * *

Снег валил, соединяя землю и небо. Они стояли на вершине горы, и Эмма заранее прикидывала, как придется спускаться, и не сломает ли кто-нибудь шею, и не утонет ли в снегу.

Ветра не было. Снег падал вертикально, и чем дольше они стояли и смотрели, тем тише становилась Эммина тревога. Шло время, отсчитывалось падением снежинок, Эмма не замерзла, но успокоилась. Не равнодушие – спокойствие; снег валил, и ничего красивее Эмма не видела в жизни.

Росс молчал. Водил веточкой по снежной целине, выстраивая не то узоры, не то графики. Беззвучно шевелил губами. Сперва Эмме нравилось смотреть, как он рисует, но потом захотелось вернуть его внимание к собственно Эмминой персоне.

– Они похожи на отпечатки пальцев, – медленно сказал Росс, отвечая не то на собственные мысли, не то на немое Эммино побуждение. – На белые отпечатки… Нет, вода лучше. Или ветер. Или… Знаешь, есть предание. Мальчики уходят в лес – и в некоторых из них вселяются души упавших деревьев.

– Да? – спросила Эмма после паузы. Вопрос получился какой-то скептический.

– Ну да, – сказал Росс. – Дерево – то, что движется, и то, что неподвижно…

– И что происходит с этими мальчиками?

– Ничего особенного… Представь, что ты дерево. А все вокруг движется… и остается неизменным. Каждая капля дождя становится событием. А впереди сто лет…

– Так что же происходит с этими мальчиками?

– Да не бывает таких мальчиков, это всего лишь легенда. Если понимаешь, что такое мгновение… И таких мгновений – бесконечное множество… Может быть, это скучно.

Снежинки летели гроздьями. Семьями.

– Расскажи о своей книге, – попросила Эмма.

Росс внимательно на нее посмотрел. Перевел взгляд на каракули на снегу; они бледнели на глазах, исчезали, будто и не было.

– Слишком холодно, – сказал наконец. – Надо идти… Как-нибудь потом.

* * *

Когда они скатились с горы, когда, пошатываясь и посмеиваясь, поднялись на ноги, когда Росс взялся сбивать с Эмминой куртки налипший снег, когда она ощутила его тяжелую руку на своем боку, когда он стал сдувать снежинки с ее волос – она вдруг подумала с обидой, что, может быть, он просто не видит в ней женщину?

Может быть, она навсегда останется для него Сашей, тощим пареньком с короткой стрижкой, учеником, ребенком?

– Боюсь, у меня не получится вообразить себя ни деревом, ни ручьем, – сказала она, отстраняясь.

Прошла секунда, прежде чем он оторвал ее от земли. Приподнял. Привлек к себе:

– Ты не ручей. Ты река…

Снег перестал.

Когда они уже подходили к крайнему дому единственной сельской улицы, тучи – вернее, одна большая, на все небо, туча – стянулась к востоку, будто навстречу огромному пылесосу, а западный край ее загорелся и пропустил солнце.

* * *

Эмма распечатывала пачку чая. Сперва осторожно разорвала прозрачную пленку, и пленка зашуршала, обнажая картонную коробочку с поверхностью и тисненной и гладкой, похожей на старинный переплет. Эмма надорвала блестящий клапан, и коробка открылась, а внутри, как сокровище в сундуке, лежала еще одна упаковка – из зеленовато-желтой фольги, и когда Эмма разрушила ее целостность, ей в лицо пахнуло чаем, солнцем и еще чем-то из детства, хотя в Эммином детстве упаковки чая были совсем другие…

Росс снял с печки кипящий чайник и по очереди наполнил две большие алюминиевые кружки. В кипятке вертелись, распрямляясь, черные листья чая.

Они сидели перед печкой, почти соприкасаясь головами. Над кружками поднимался пар; потом Эмма открыла чугунную дверцу и осторожно, кончиками пальцев берясь за каждое поленышко, добавила топлива в маленький деревенский ад.

Несколько хвоинок попало в огонь по ошибке. И каждая тут же свернулась красным кольцом.

Эмма оторвала взгляд от огня – и покосилась на сидящего рядом. Росс выводил цепочку знаков на обрывке бумаги; заметив Эммино внимание, отвлекся и поднял голову. То ли потому, что в глазах у нее отпечаталось пламя, то ли потому, что в комнате было почти темно, но Росс смотрел так не по-человечески и так глубоко, что у Эммы закружилась голова, будто от высоты, и она быстро потупилась.

– Что случилось? – спросил Росс.

– Ой, – сказала Эмма. – Извини.

– Тебя что-то напугало?

– Нет, – сказала Эмма. – Просто закружилась голова.

Она избегала смотреть на него.

– Надо бы нам сходить к роднику, – сказал Росс после паузы. – Завтра уже не пройдем, тропинку развезет.

– Откуда ты знаешь? – почти выкрикнула Эмма.

– Что – откуда?

– Откуда ты знаешь, что тропинку развезет?

– Чего тут знать, – сказал Росс, глядя на исписанный листок. – Завтра по прогнозу плюс пять.

Эмма молчала. Ей сделалось неловко.

И, чтобы загладить эту неловкость, она сказала:

– Тогда пойдем к источнику.

* * *

Росс шел впереди, светил фонариком; справа и слева от тропинки громоздились сугробы, но снег не скрипел уже – мялся беззвучно, и в воздухе был запах не мороза, а воды.

А какое сегодня число, вдруг подумала Эмма. Какой день недели?

В этот момент тучи на небе разошлись, освобождая луну, и Росс выключил фонарик. И Эмма заново увидела все вокруг – темное небо в светлых перьях облаков, далекие огни, острые, как иголочки, черно-белые горы в снегу и в хвое, тропинку и человека, идущего впереди.

И забыла, о чем только что волновалась.

Источник был просто ямой в земле и в снегу, и, когда Росс посветил вниз фонариком, Эмма увидела, что вода в нем будто закипает. Лопались на черной поверхности пузырьки; Росс спустил в источник кружку на веревочке, и, коснувшись воды губами, Эмма убедилась, что пузырьки колючие.

Странно – вода вовсе не была ледяной. Она казалась чуть ли не теплой.

– Какое сегодня число? – вспомнила Эмма, передавая кружку Россу.

Росс странно на нее посмотрел. Заминка была секундная; Эмма не знала, как ее объяснить. Добро бы он просто вспоминал число – но нет, взгляд его снова обратился куда-то внутрь, как будто Эмма спросила про важное и болезненное. Как будто Эмма была роботом-андроидом и не знала об этом, и вот спросила Росса, где ее родители…

– Я не помню, – сказал Росс. – Надо посмотреть календарик.

И они пошли обратно, но теперь Эмме было почему-то тревожно. Она принялась отсчитывать день за днем – в обратном порядке, и скоро поняла, что они больше недели живут в домике с печкой, и что именно сегодня день премьеры, и что сейчас, в эти самые минуты, начинается второе действие, и народная артистка Стальникова появляется в глубине сцены, впряженная в тележку.

Эмма поняла, что это ни капельки ее не волнует. Открытие так удивило ее, что она остановилась.

Десять дней назад… Кажется, что прошло десять лет.

Что такое десять лет для дерева, которое стоит на берегу ручья? Осенью мимо проплывут листья, по числу дней в году. Триста шестьдесят пять фигурных оттисков проплывут один за другим, все похожие – и ни пары одинаковых…

Эмме показалось, что внутри у нее растет лес. Трогает верхушками небо.

* * *

В городе не было снега. Слякоть уже подсыхала.

В квартире пахло непроветренным жильем.

Открыв повсюду форточки, Эмма влезла под душ и провела полчаса в блаженной истоме. Уже вылезая, уже завернувшись в большое розовое полотенце, обратила внимание на календарик, наклеенный на дверь ванной изнутри; календарь был прошлогодний, с логотипом какого-то женского журнала. Эмма, нимало не задумываясь, взялась отдирать его.

Наклейка поддавалась плохо – сходила, оставляя после себя уродливое пятно старого клея, а слой краски растрескался, осыпался и остался у Эммы на ладонях. Крохотные числа прилипли к ее пальцам – черные и красные, выходные и будничные, маленькие дни ушедшего года, и она смотрела на них заворожено, и вдруг – на секунду – ощутила всей своей мокрой теплой шкурой все то, о чем говорил у водопада Росс.

* * *

Она явилась в театр, и вахтерша уставилась на нее, как на привидение.

Девочки в гримерке щебетали неестественно громко, суетились, рылись в тумбочках, пряча глаза; весть о появлении Эммы распространилась, вероятно, как пожар в степи, потому что уже через пять минут в дверь заглянула завтруппой:

– Добрый день, Эмма Петровна, можно вас на минутку?

И, уже в кабинете, тесном, пропахшем бумажной пылью:

– Вы знаете, что вам вынесен выговор? Вы были выписаны на два дневных спектакля, и вы не явились!

– У меня не планировалось спектаклей на прошлой неделе, – сказала Эмма. – Должна была работать Березовская.

– Это сначала не планировалось! А потом вы были выписаны на «Чудо в лесу» и на «Веселых зайцев»!

– Очень жаль, – сказала Эмма. – Это все?

Завтруппой смотрела на нее, как школьник на чучело мамонта.

– Тогда я пойду, – сказала Эмма. – Кажется, у меня репетиция через пятнадцать минут.

Весеннее солнце заливало лестницы и коридоры. Эмма шла и улыбалась, еле слышно напевала, и одна недопетая мелодия сменяла другую. Иногда она останавливалась, подняв глаза к белому потолку, вспоминая что-то, потом снова улыбалась и шла дальше.

У самых дверях гримерной ей встретилась народная артистка Стальникова; возможно, она просто шла мимо.

– Э-эммочка! Здравствуй, родная!

Эмма улыбнулась:

– Привет, Дашенция…

(Сосны стояли, касаясь неба, не шевелясь, не суетясь, как стояли уже сто лет, а может, и больше).

В глазах народной артистки что-то промелькнуло. Эмма не стала догадываться, что это было, а просто открыла дверь своей гримерки и, по-прежнему чуть улыбаясь, закрыла ее за собой.

* * *

Вечером позвонила Иришка.

– Эмма! Слава Богу! Мы так волновались, Господи, ты пропала, как провалилась… Мы так нервничали!

– Ну зачем же вы волновались, – сказала Эмма, чувствуя себя виноватой. – Подумаешь, человек уехал на недельку.

– Да мне же сказали… – начала Иришка и запнулась. – Да я же предупреждала… насчет этого всего!

Эмма пожала свободным от трубки плечом:

– Ты думала, я брошусь с моста из-за того, что Стальникова будет играть премьеру? Я что, похожа на психопатку?

Иришка молчала, не зная что сказать.

– А как прошла премьера? – спросила Эмма.

– Да так, – сказала Иришка. – Прошла и прошла. Кому-то, говорят, понравилось…

– Понятно, – сказала Эмма.

– Ну, – сказала Иришка тише, – позвонить-то перед отъездом ты могла? И где ты была, вообще-то?

Эмма смутилась:

– Ты прости… Я поехала отдохнуть в… Короче, мы с Россом прекрасно провели время. В горах.

Иришка на том конце трубки издала звук крайнего изумления.

– С Россом?!

– Ну да, – Эмма улыбнулась. – Все так быстро случилось… Росс буквально, ну… Мы сорвались, как, короче говоря, некогда было и позвонить. Ты прости.

– Вот это да, – сказала Иришка после короткого молчания. – Нет, ну ты подумай… Я знала, что Росс… Но почему ты… Росс ведь заранее предупредил нас, что три занятия с Игорехой выпадут из-за его командировки. Он нас за две недели предупредил, между прочим, он всегда так делает, он аккуратный…

– Как это он предупредил? – тихо спросила Эмма.

* * *

– Росс?

– Привет. Прости пожалуйста, у меня сейчас ученики.

– Да. Извини…

Гудки в трубке. Эмма села на диване по-турецки, положила подбородок на сплетенные пальцы и задумалась.

Экран телевизора темнел под слоем пыли. После живого огня его немые движущиеся картинки уже не представляли для Эммы интереса.

У него ученики. Не век же ему заниматься одной только Эммой. Не ей же посвящать каждую минуту своей жизни, как это было там

Она ревновала.

Она скучала. Она отвыкла быть одна. Она подумала, что сейчас оденется и поедет к Россу – и тут вспомнила, что не знает даже, где он живет.

Ей стало грустно.

Мог ли Росс планировать свой отпуск загодя, а потом – в последнюю минуту – пристегнуть к нему разочарованную в жизни Эмму?

Ерунда.

Росс заранее знал, что Эмму припечатают физиономией о стол – вернее, об алтарь так называемого искусства. Еще когда говорил с ней, как с мальчиком Сашей. И – Эмма вспомнила – когда они прибежали на вокзал, у Росса уже были билеты в кармане.

И рюкзак был собран спокойно, без спешки.

А чего еще можно ждать от человека с такими глазами?

Господи, когда он закончит со своими учениками? Когда ему можно будет позвонить?

Она поднялась с дивана, со вздохом выдвинула ящик стола и выудила оттуда потрепанную книжку – учебник математики для шестого класса.

* * *

Главреж возненавидел ее. Сама она ничего не заметила – ей донесли девочки-соседки по гримерной; Эмма кивала и улыбалась в ответ. Девочки переглядывались недоуменно.

– Он ждал, что ты уволишься!

– Да?

– Все думали, что ты уволишься!

– Да-да, очень интересно…

Эмме действительно устроили выговор и вычли из зарплаты; это приключение развлекло ее не меньше и не больше, чем прогноз погоды на позавчера.

Народная артистка Стальникова зачем-то распустила слух, что Эмма беременна.

Прошедшая премьера имела прессу, но какую-то вялую и снисходительную; кто-то из крупных критиков намекнул в одной из крупных газет, что детский театр напрасно обратился к столь «взрослому» репертуару – нет на то творческих оснований. Главреж запил; кое-кто злорадствовал, Эмма – нет.

Народная артистка Стальникова распустила слух, что Эмма посещает какого-то экзотического знахаря.

– Эммочка, – в ужасе спрашивала Иришка, – это правда? Насчет этих тайских таблеток?

Эмма дивилась своей популярности.

В апреле выпустили новую сказку – «Собакин дом». Эмма играла младшего щенка и получала от своей роли истинное удовольствие.

Детям тоже нравилось. Они буквально визжали от смеха; Эмме казалось, что никогда прежде – во всяком случае, уже много лет – в этот театр не являлась столь благодарная, столь легкая и восприимчивая публика.

Михель прислал уже третью открытку – очень красивую, с изображением Собора Святого Стефана.

Народная артистка распустила еще какой-то слух, но Эмма уже не стала вникать в подробности.

* * *

Шло десятое представление «Собакиного дома». Какой-то мальчик вытащил своего папу прямо из зала (младшего щенка в тот день играла Березовская) и тут же, в фойе, устроил истерику. «Это другой щенок! – кричал мальчик. – Я не хочу этого! Я хочу того, что был тогда! Когда мы ходили с классом!»

Эмма не присутствовала при этом. Ей донесли на следующий день. И в тот же день – вот что значит слухи! – об этом косвенном подтверждении Эмминого триумфа уже знала Иришка.

Эмма посмеивалась.

Иришка считала себя (не без оснований) главным организатором Эмминого счастья; Иришка то и дело заговаривала с ней о детях, спрашивала с округлившимися глазами (круглых глаз телефонная трубка видеть не позволяла, зато Эммина фантазия дорисовывала их очень выразительно): «Слушай, а какой у тебя срок? Что? Вранье? Ну, мне уже могла бы признаться… А? Ну ладно, как хочешь. Слушай, а Росс – он как? Ну, как мужик? Он темпераментный, да? По-моему, он должен быть чертовски темпераментный…»

Эмма не раздражалась. Любопытство в сочетании с очаровательной бестактностью были неотъемлемым Иришкиным атрибутом. Тактичная Иришка – все равно что Фемида без весов и повязки.

Другое дело, что ни единая подробность их с Россом отношений так никогда и не достигла Иришкиных ушей.

* * *

Каждое утро, просыпаясь, она видела край занавески и приоткрытую форточку. Занавеска была экраном, на который вместе с квадратом раннего солнца проецировался наступающий день.

Если день был дождливый, Эмма просыпалась тише и мягче, утро было ленивое и плюшевое.

Каждое утро, проснувшись, Эмма улыбалась. И внутри у нее, где-то в районе диафрагмы, будто стартовала вверх, к горлу, крошечная космическая ракета – как на том плакате, который вывешивали когда-то в школе на день космонавтики.

Тревога о будущем, ощущение «завтра» как серой пелены, за которой обязательно таятся неприятности – страх неопределенности, мучивший ее последние годы, ушел, как «Пепси-Кола» в песок.

Она прекрасно понимала, кому обязана своим новым мироощущением. Много раз назначала себе дату решительного разговора; выдумывала себе монологи и молча произносила их, путешествуя в метро, и случившиеся рядом пассажиры пугались отчаянному и решительному выражению ее глаз; тем не менее всякий раз назначенная дата проходила, как и все предыдущие даты, и Эмма говорила себе, что от добра добра не ищут – пусть их отношения с Россом напоминают затянувшуюся игру в прятки, но, возможно, это и есть то самое счастье, за которым всю жизнь принято гоняться, об утрате которого следует сожалеть, о непостоянстве которого так сладко сетовать?

Вагон метро покачивался, за окном неслись черные и коричневые полосы, а Эмма беззвучно бормотала, глядя в глаза собственному отражению в стекле: «Росс! Мне впервые в жизни хочется ребенка. Своего, а не чужого, в зале. Я не слишком прямолинейна, а, Росс?»

За ее плечом имелся старичок. Он щурился и хмурился, будто пытаясь прочесть слова с ее движущихся губ, и брови его ползли все выше, выше, на лысину…

Да, Эмма тренировалась, как олимпиец – но смущалась всегда, когда Россовы глаза встречались с ее взглядом. Она никогда в жизни не видела сфинксов – но ей казалось, что сфинксы смотрят именно так.

Его дом был под стать хозяину. Большая старая квартира с высокими потолками, с зеркалами, давно не знавшими тряпки, и поверх слоя пыли – орнаменты, похожие на графики, или графики, похожие на орнаменты, карандашные формулы на обоях, вечно загруженный расчетами, углубленный в себя компьютер, школьная доска с поленницей цветных мелков, желтые развороты старых книг, дохлая бабочка на буфете – очень яркая, без признаков насильственной смерти.

– Росс…

– Да?

– Мне очень хорошо. У меня странное настроение с тех пор, как мы вернулись… оттуда. Ты не знаешь, почему?

Росс улыбнулся. Накрыл своей ладонью ее руку на столе.

Ее ударило, будто током. От этого прикосновения – дружеского – скакнула молния от ладони к ключицам, вверх – в щеки и вниз – в живот. Она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.

– И это замечательно, – негромко сказал Росс. – Скоро твоя жизнь снова изменится… и снова к лучшему.

– А твоя жизнь? – спросила она, слушая, как затухают внутри горячие колебания, вызванные его прикосновением. – Твоя жизнь – изменится?

Внутри его глаз будто сместился на секунду фокус. И снова вернулся на прежнее место.

– Моя – да… В какой-то степени. Знаешь, в моей книге наметился любопытный поворот. Я сказал бы – сюжетный поворот. Если тут есть смысл говорить о сюжете.

Эмме стало стыдно. Она никогда не говорит о важном для него – о книге. Может быть, потому, что не понимает в этой его математике ну ни-че-гошеньки… Как шестиклассник Саша…

И еще ей стало обидно. Так обидно, что опустились плечи. Так обидно, что захотелось уйти.

– Мне пора? – она поднялась из-за стола. – Поздно…

– Погоди, – сказал Росс.

И она сразу же села.

Он улыбнулся – не ей, а какой-то своей мысли. Какому-то событию в своем внутреннем, недоступном Эмме мире.

Она почувствовала себя одинокой.

– Погоди… – он улыбнулся еще раз, но теперь уже точно ей, прицельно, в глаза.

И стало тихо.

Она смотрела на него со страхом и надежной. Двадцать минут прошло в молчании, Эмма смотрела на человека, сидящего напротив, в его глазах отражался огонь давно погасшей печки, и Эмме казалось, что она смотрит кино.

– Кто ты? – сказала Эмма, когда молчание стало угнетать ее. – Кто ты?

– Да так… Репетитор.

Эмма поняла, что ответа не дождется. Росс мягко удерживал расстояние между собой и собеседницей, как если бы она преследовала в пустыне прекрасного зверя – единорога или барса, и он вел бы ее, указывая путь, но в ответ на попытку приблизиться – уходил бы дальше, растворялся в сумерках, давая тем самым понять, что барсы – не кошки, не следует касаться их руками…

– Скажи, – проговорила она через силу. – Когда мы говорили с тобой… Тогда… когда еще был… был Саша – ты сказал, что не все лестницы ведут вверх… И еще что-то насчет одноглазой собаки Баскервилей.

– Да.

– Ты знал, что это я, а никакой не Саша.

– Разумеется.

– Но ты знал, что меня отстранят от роли. Знал?

Под окном чирикал ошалевший от весны воробей.

– Да.

Она перевела дыхание.

– Видишь, я же не спрашиваю, откуда ты знал… Но почему ты не предупредил меня?

– Что тебя отстранят? Как я мог тебя предупредить?

– Открытым текстом, черт возьми!

– Если выбросить всю эту историю – всю – из твоей жизни, ты стала бы богаче?

Эмма перевела дыхание.

– Послушай… Когда мы с тобой встретились в первый раз… На Иришкиных смотринах… Ты знал, что я позвоню тебе, как Саша?

Росс улыбнулся. Эмма поняла, что напоминают сейчас его глаза – ночное августовское море с искорками в глубине. Море, которое светится. В толще его проплывают огни, похожие на огни самолетов в темном небе.

– Росс?! Ты знаешь, что будет с нами через месяц? Через год? Ты действительно знаешь? Ты смотришь в будущее? Это возможно, это правда?

Он рассмеялся:

– Ты похожа сейчас на одну из моих учениц. Она вот так же раскрывает глаза, когда ей удается решить задачу: «Это правда?!»

Эмма замолчала. Барс, которого она полагала уже своей кошкой, уходил далеко в пустыню. Конечно, он еще вернется, вернется – но близко не подпустит…

– Кто ты? – повторила она беспомощно.

Он поднялся из-за стола – она сразу же поднялась тоже. Он положил руки ей на плечи, привлек к себе:

– Я твой друг. Что бы ни случилось.

Взгляд его плыл, направленный куда-то внутрь. Эмма мигнула.

Наверное, так улыбаются сфинксы.

Эпилог

Прошло полгода, прежде чем она вышла замуж за Михеля. Вскоре после этого Михель получил новое назначение, они уехали в страну небезопасную и жаркую, с лихорадкой, москитами и ночной стрельбой на улицах, жить приходилось за запертыми дверями, без театра, почти без книжек, но зато с Михелем, который был отважен и заботлив, как капитан большого корабля в неспокойном тропическом море.

Еще через год у них родился сын. Назвали Ростиком.

Малыш уже ходил и даже бегал, когда Михеля отозвали, наконец, домой, и некоторое время они жили в Вене, спокойно и счастливо, и каждое воскресенье Эмма звонила Иришке.

Игорешка учился на третьем курсе чрезвычайно престижного ВУЗа. О Россе говорилось, что он жив-здоров – и только. Эмма много раз звонила и ему, но никто не брал трубку…

Снова наступила весна. Уже в начале апреля Эмма начала беспокоиться – ей казалось, что приближается что-то важное, приближается неотвратимо. Наверное, дело было в тех прощальных словах Росса, в его записке.

Провожая ее в аэропорту (она не хотела, чтобы он приходил, но уже увидев, не решилась прогнать), он сказал, глядя на нее своим странным, неподвижным и одновременно будто «плывущим» взглядом:

– Тринадцатого апреля, ровно через два года, не забудь, пошли телеграмму… Со своим обратным адресом.

И сунул ей в ладонь свернутый листок бумаги. Уже в самолете Эмма развернула его – там был незнакомый адрес, больше ничего.

И вот теперь, спустя два года, Эмма вспомнила о дате, которая наступит через несколько дней. Вернее, она никогда о ней не забывала.

Ей становилось тепло и не по себе, когда она думала о Россе. О том, что он знает о ее будущем. Вдруг в эти апрельские дни ее – или Ростика, или Михеля – ждет беда?!

Она послала телеграмму рано утром тринадцатого.

Восемнадцатого по почте пришел пакет. Руки у Эммы тряслись, когда она вскрывала его.

В пакете было большое письмо, написанное на плотной бумаге от руки.

* * *

«Добрый день, Эмма.

Прости, что расстраиваю тебя, но вчера, семнадцатого апреля, я умираю. Там, где ты сейчас, меня уже нет, поэтому я не могу точно сказать тебе, как дальше сложится твоя жизнь. Мне кажется – ведь я теперь могу только догадываться! – что все будет…»

Эмма выронила письмо и бросилась к телефону.

…У Иришки был напряженный, какой-то жалкий голос:

– Да… Откуда ты… да, это так ужасно, совсем молодой еще мужчина, инфаркт… Я не хотела тебе звонить… Но кто тебе сказал?!

– Он сказал, – отозвалась Эмма тихо.

– Что?!

– Прости… Я завтра перезвоню.

«…Мне кажется – ведь я теперь могу только догадываться! – что все будет хорошо и с тобой, и с Михелем, и с Ростиком. Эмма, теперь я могу объяснить тебе, кто я и что со мной происходит, я постараюсь объяснить тебе, только ты читай внимательно.

Твоя жизнь – и жизнь любого человека – отрезок, заключенный между точками рождения и смерти, а сознание движется по линии – по течению времени – как острие карандаша, эту линию ведущего.

А я заполняю своим присутствием каждую секунду каждого своего дня.

Вся моя жизнь – мгновение. Я не могу описать тебе… Это как аккорд. Это не механическая сумма, это… В чем-то я, наверное, не вполне человек. Вероятно, то, что я ощущаю, выходит за рамки человеческого.

Я возвращаюсь домой – я ведь родился в деревне… В тот день, почти тридцать лет назад, я иду за грибами в лесополосу. И вот я возвращаюсь, на пороге стоит мать, я смотрю на нее – и одновременно прощаюсь, уходя в армию, и одновременно танцую с ней на свадьбе сестры, и одновременно хороню, и вижу, как гости напиваются на поминках… А она смотрит на меня – сейчас – и видит десятилетнего ребенка, который ушел в лес – и вот наконец вернулся.

А что случилось со мной в лесу? Это вне моей жизни. Этого я не проживаю. Оно осталось в том, старом времени.

Итак, в эту секунду я сижу с тобой у водопада – и умираю. Потому что последняя точка на моем отрезке – момент моей смерти, и он тоже – часть меня, полноправная часть моего замечательного мгновения.

Умираю я, в общем-то, легко. А кроме того, я привык.

Эмма! В мою секунду я пишу одновременно все фрагменты каждой буквы этого моего письма. Впрочем, как все фрагменты всех букв, когда-либо мной написанных.

Моя жизнь моментальна. Эмма, моя жизнь наполнена смыслом.

Извини, но я вижу тебя не такой, какой ты привыкла видеть себя в зеркале. Ты для меня – сумма всех твоих лиц, слов и поступков, которым я стал свидетелем, и о которых ты мне рассказывала. Сумма взглядов, которые мне от тебя достались… Когда видишь человека всего сразу… Ты понимаешь, о чем я?

Эмма, я хотел бы, чтобы тебя в моей жизни было больше, объемнее… изменить что-то, но я не успеваю. Это все равно что нестись, как свет сквозь пространство – и одновременно зависнуть в полной неподвижности, замереть…

Такая коротенькая вечность.

Наверное, я единственный человек на земле (если я, конечно, все еще человек), который по-настоящему понимает . Муравей ползет по равнине – он может эту равнину худо-бедно описать… Но я – сумма муравьев, заполонивших каждую песчинку, значит, я в какой-то степени и есть равнина, по которой ползают муравьи. Понимаешь?

Знаю ли я будущее… Я не знаю. Оно часть меня – в ту самую минуту, когда ты задаешь вопрос.

Я возвращаюсь домой – мне десять лет, я промочил ноги… Я умираю. Я стою с тобой на вершине горы. И объясняю по телефону, как решать задачу про поезд.

Эта бумага, это письмо – из того дня, когда мы с тобой пили чай на кухне. Хотя писать его я начал раньше. Я его, наверное, всю жизнь пишу.

Для этого письма ты ушла полчаса назад. Для меня – ты не уходила. Мы с тобой смотрим на бегущую воду, на елки, на снег.

Сейчас я пишу «Прощай», и одновременно сижу напротив за столом у Ирины, слушаю, как ты рассказываешь байку о том, как расстреливают на сцене Овода. Даже самые печальные вещи бывают смешными до слез.

Вот и все.

Прощай».

Конец

Лунный пейзаж

Был июль.

Улица лежала в кружевной тени. Перед невысоким крыльцом толпились люди, в основном молодые, нервно смеялись, курили, сидели прямо на вытертых ступенях; при его приближении встали и расступились.

Он прошел сквозь живой коридор. С ним здоровались – опасливо и подобострастно; одним кивком ответив на все приветствия разом, он вошел в здание, и запах разогретой пыли сменился запахом пыли холодной.

Прохлада.

Экзаменационные списки на стенах. Запах пота и духов. Здесь тоже толпились, и тоже приветствовали его, и женщина в зеленом шелковом платье, видимо, мама кого-то из абитуриентов, нерешительно задала какой-то вопрос – и отстала, напоровшись на его взгляд.

Он прошел в застекленные двери, и запах холодной пыли сменился другим, давним, как эти стены, и совершенно неопределимым.

Лица. Приветствия. Гладкие ступени цвета лежалого льда. Снова приветствия. Из залитого солнцем коридора он шагнул в темный зал, где посреди прохода стоял стол с настольной лампой. Освещенная сцена была пуста.

– Можем мы наконец начинать?

Он опустился на дожидавшийся его стул. Счастливые обладатели мобильников нажали каждый на свою кнопочку. Нежный электронный писк, мгновенный зеленоватый свет, дальше – тишина.

И – приступили.

Вчерашние подростки скрипели старыми ступеньками сцены, на трясущихся ногах входили в пятно света и говорили чужими голосами, повторяли заученные слова, смотрели перед собой, но видели только белые пятна прожекторов – таким ярким казался им свет среди темного зала. Их останавливали, умышленно сбивали с толку, давали им новые задания – он молчал, откинувшись на спинку стула, и только иногда мучительно щурил маленькие воспаленные глаза.

Вот на сцену вышла высокая, светловолосая, в безвкусном макияже девушка; чуть напрягшись, он разглядел ее талант, небольшой и цепкий, как шуруп, и ее характер, похожий на стенку из толстого оргстекла. До времени выдержит, потом даст трещины.

Он сощурился – силуэт девушки расплылся перед глазами, он увидел ее судьбу. Окончание института, год работы в плохоньком театре-студии, неудачное замужество, двое детей, нищета, контора, в которую она устроится секретаршей, и только потом, лет в сорок, удачное знакомство с…

Он не стал смотреть дальше.

– Спасибо. Следующий…

Движение тяжелой бархатной шторы. Шаги по лестнице; среднего роста юноша в желтой как лимон рубашке.

Минуту он слушал монолог Карла Моора, потом, поджав пальцы в ботинках, увидел талант юноши – кусочек бетона размером с горошину. Брак предварительной консультации. У парня нельзя было принимать документы.

Смотреть судьбу юноши он не стал.

– Спасибо. Следующий…

Шептались члены приемной комиссии. Возможно, кто-то захочет взять парня в желтой рубашке на свой курс. И отчислит – через год, через два…

На сцену поднялась маленькая чернявая девушка в назойливо-алом платье. Его тронули за рукав; да, он знал, что именно эту надо брать. Его предупреждали.

Он улыбнулся краешком рта. Девушка читала легко, как по маслу, ее натаскивали лучшие педагоги.

Он прищурился.

Талант был, но заурядный, как вареное яйцо. Стиснув зубы, он увидел ее судьбу – сразу после института папа устроит ее в лучший театр, и она проработает несколько сезонов, играя роли второго плана, потом ей наскучит – и ее устроят куда-то еще…

Усилилась боль в груди. Левая рука привычно нащупала на столе аптечную упаковку.

– Спасибо…

Он смотрел их одного за другим.

Попалась девушка с талантом ярким и твердым, как огромный самоцвет. Преодолевая головокружение, он посмотрел ее судьбу – и увидел блестящие роли в дипломных спектаклях, отсутствие столичной прописки, и провинциальный театр, и больного ребенка, и долгую жизнь, ушедшую на добывание лекарств…

Прошла первая пятерка. Вполголоса обсудили, расставили оценки в экзаменационные листы; он только подписывался. Коротко кивал, один раз отрицательно покачал головой.

Прошла вторая пятерка.

Их таланты были как камушки на морском берегу, как осколки янтаря, как шлифованные стекляшки. Изредка попадалось самородки покрупнее; их носителей ожидали годы нищеты, жизнь в гримерках с женами и маленькими детьми, разводы, роли, успех, амбиции, роли, водка…

Запустили третью пятерку. Первой на сцену поднялась девочка в светлом платье, маленькая и тощая, почти без косметики, с короткой толстой косой на плече. Девочка остановилась, опасливо глядя в темный зал, часто заморгала, привыкая к прожекторам – и внутри у него дернулась, затрепыхалась ниточка.

Много лет назад, вот так же сидя в темном зале и просматривая чередой идущих юнцов, он увидел Алину. Теперь ее имя известно всем, у кого в доме есть хотя бы радиоточка, но дело ведь не в славе; тогда ей было семнадцать, она поднялась на сцену, невзрачная и напуганная, он посмотрел – и увидел ее изнутри, а потом увидел ее судьбу-фейерверк, судьбу солнышка, взлетевшего в зенит естественно и легко, согревающего всех, до кого можно дотянуться, и понял, заранее ликуя, что вот оно, вот, наконец-то…

И сейчас, глядя на девочку с косой на плече, он поверил: вот оно. Снова. Как хорошо, что я еще не умер.

Девочка начала читать какие-то стихи, у нее был звонкий «тюзовский» голос, и был талант, похожий на большой орех в слое золотой фольги. Она вошла во вкус, оставила волнение, члены приемной комиссии разглядывали ее более чем заинтересованно – а он откинулся на спинку стула, слепо шаря на столе в поисках аптечной упаковки.

Померещилось. Показалось. Не то. Он слишком устал. Нет, она будет учиться, и будет даже работать, но все это – не то…

Третья пятерка прошла.

– …Перерыв?

Он подписал последний экзаменационный лист. Перед глазами стояла пелена; спускаясь по лестнице, он случайно скользнул взглядом по той лицу чьей-то суетливой мамаши в зеленом шелковом платье – и увидел надежды, не сбывшиеся в мамашиной жизни, и страстное желание устроить судьбу хотя бы дочери, той самой, что зачем-то поступает сюда вот уже третий год – и снова не поступит.

Помнится, Алину тоже не хотели брать. Он сам ее вытащил, на свой страх и риск, хоть и был тогда – никто, молодой преподаватель…

Теперь он шел в кафе.

Он знал всех официанток в забегаловке напротив. А они знали его норму.

Он ускорил шаг.

И, уже будучи на противоположной стороне улицы, у самых дверей кафе – услышал, как на втором этаже покинутого им здания один коллега сказал другому:

– Спился… Жаль.

Конец

Заклинание

В свое время – лет тридцать назад – Нимиридора Александровна учила прикладной магии самого Гостя. И, представляя старушку студентам, Гость не преминул об этом сообщить; тридцать лет назад Нимиридора Александровна уже была очень опытным и уважаемым педагогом. Теперь, после долгого вынужденного бездействия, она получила «почасовку», и все, кроме нее, прекрасно понимали, что эти куцые часы – добрый жест заведующего кафедрой по отношению к бывшей наставнице. Проще говоря, милостыня.

Нимиридора Александровна должна была вести индивидуальные занятия на втором курсе; параллельно принимали студентов Евгений Игоревич Гостев и его второй педагог, Анатолий Васильевич Волк. Поначалу к новой педагогше записались человек пять, но уже спустя неделю в расписании индивидуальных появилось белое пятно – колонка под именем Нимиридоры. Старушка посидела-посидела в пустой аудитории, да и вышла в коридор; студенты, дожидавшиеся своей очереди у Гостя и у Волка, сделали вид, что страшно заняты подготовкой.

На следующую неделю повторилось то же самое; кто-то слышал, как старушка сокрушенно жаловалась бывшему ученику: «Не хотят ко мне ребята идти…». Гость прошелся по коридору, безошибочно выхватил из углов нескольких зазевавшихся бездельников и обязал их посетить индивидуальные у Нимиридоры Александровны…

Прошел месяц. Расписание занятий у новой наставницы по-прежнему пустовало, несмотря на то, что старушка всякий раз приносила с собой тяжеленную сумку старых книг, альбомов, манускриптов…

Оля Рябопляс столкнулась с Нимиридорой случайно. Просто шла в спортзал отрабатывать зачет по физкультуре – и оказалась в коридоре как раз в тот момент, когда дверь вечно пустующей аудитории приоткрылась.

– Вы ко мне?

Старушка неуверенно улыбнулась. От нее пахло немодными духами, книжной пылью и немного – нафталином; похожий запах стоял в комнате Олиной бабушки.

– Вы ко мне?

Оля не решилась сказать «нет» и вслед за Нимиридорой Александровной вошла в аудиторию.

Верхний свет был погашен, зато горели витые свечи. На столе живописной грудой лежали книги; ни гость, ни Анатолий Васильевич Волк никогда не обставляли работу столь пышно и тщательно. Старушка, оживленная и немного испуганная, взгромоздилась на кафедру, так что пламя свечей отразилось в линзах круглых очков:

– Та-ак, вы, значит, Рябопляс? Ольга? И над каким заклинанием мы будем работать сегодня?

– Над сверхмелким телепортом, – брякнула Оля первое, что пришло на ум.

На самом деле сверхмелкий телепорт она отработала еще две недели назад под руководством Гостя, и шеф остался настолько доволен, что даже порекомендовал отложить это заклинание на зимний зачет.

Старушка потерла ладони:

– Очень хорошо, пожалуйста, пожалуйста…

И, когда Оля, встав посреди аудитории, подняла руки в заученном жесте – моментально ее остановила:

– Нет, нет… Одну минуточку. Так нельзя приступать к заклинанию – слишком технологично, сухо… Вот… Ольга, вы видели, как высыхает роса?..

Нимиридора Александровна говорила долго – о цветах и людях, о небесных явлениях и даже о своей первой любви. Оля поймала себя на слабом интересе; в пожилой наставнице погиб не то поэт, не то ботаник, и уж во всяком случае ей следовало взяться за написание мемуаров…

Вместо положенного получаса занятие длилось почти два. Оля вышла из аудитории, пошатываясь, одурманенная запахом свечей, ни разу не доведя до конца даже такого простого, отработанного заклинания, как сверхмелкий телепорт…

В полупустом гардеробе расчесывался перед зеркалом Андрюша Попов по кличке Отступник. Еще летом, на первом экзамене по мастерству мага он получил два балла – но уговорил Гостя принять пересдачу и нарастить оценку до трех, чтобы он, Андрюша, мог перевестись на теоретико-экономический факультет…

В практике Гостя такие случаи бывали. Он позволил уговорить себя – и очень удивился, когда первого сентября Андрюша как ни в чем не бывало явился на сбор курса – он, видите ли, передумал переводиться и сумеет доказать шефу, что достоин и дальше обучаться практической магии…

Оля завидовала Андрюшиному характеру. Гость его игнорировал; отлученный от индивидуальных, Андрюша являлся только на общие показы, чтобы продемонстрировать самостоятельные достижения и в очередной быть размазанным по стенке. Язык у Гостя был страшный, беспощадный язык, Оля после одного такого «разбора» побежала бы топиться…

– Попалась старухе? – спросил Андрюша, красиво повязывая шарф.

Оля кивнула.

– И что?

– Ничего, – Оля ловко сунула руки в подставленное Отступником пальто. – Воспоминания давно минувших дней. А у тебя?

Парень вздохнул:

– Ходил к Гостю, просился на индивидуальные… Ну, как всегда. Вышвырнет он меня…

Вышвырнет, подумала Оля. И неожиданно для себя предложила:

– А ты пошел бы к старушке. Она и тебе рада будет…

Отступник задумался. Помотал головой:

– Мне, видишь ли, работать надо… Заклинания нарабатывать, чтобы зимой кафедре показаться. А старческие воспоминания…

И они пошли в общежитие – пешком, по темной осенней улице. Впереди неспешно брела от фонаря к фонарю маленькая согбенная фигурка с огромной сумкой.

Говорят, ректор был категорически против Нимиридориного присутствия на кафедре. Говорят, Гостю пришлось выдержать за нее настоящий бой…

* * *

На следующей неделе Оля была относительно свободна; в понедельник делили индивидуальные, и Оля, поколебавшись, вписала свою фамилию посреди белой прорехи в списках. Одна-единственная, она записалась к Нимиридоре Александровне.

– …Оленька? Добрый день, добрый день… Помните, прошлый раз мы говорили о старом городе, о том, как важна для мага духовная связь с предметами, сцепка… Вот, я принесла альбом фотографий, это первое подобное издание, ему сто лет… И еще – вот это живопись, традиционная готика, это очень важно, вы увидите, как по-другому пойдет рука, как органично ляжет заклинание… Я дам вам этот альбом с собой. И вот эту книгу…

Они опять проговорили два часа – вернее, говорила Нимиридора, а Оля слушала, опустив подбородок на сплетенные пальцы, и кивала… И ушла, волоча тяжеленные альбомы, и кулек разорвался по дороге домой, и пришлось тащить приобретение под мышкой…

– Эта пенсионерка тебя так хвалила, – вскользь заметила Алла Вампирша, получившая свою кличку за неумеренное пристрастие к яркой помаде. – Я как раз с Гостем сидела, когда она вошла после занятий, румяная, что твой помидор. «Ах, Женечка! Какая чудная девочка эта Рябопляс!»

Оля вздохнула, потому что в ее планы на следующую неделю Нимиридора Александровна не входила. Она подобрала и выучила несколько новых мелких заклинаний, и хотела показать их Гостю…

– Эй, Командор! Я же просила меня к шефу записать!

– У шефа занято, – удивленно отвечал Гена Плотников, бессменный староста по кличке Командор. – А ты разве не к Доре?

– Три раза подряд?! Хотя бы к Волку меня запиши, мне надо…

– Волк со вторника в командировке… И вообще, народ, что за свинство? Сейчас всех подряд буду к Доре писать…

«Народ» на секунду оторвался от термосов и бутербродов:

– На фига?!

– Умный такой – сам запишись…

– Пиши-не пиши, все равно никто не придет…

– А Гость сказал, если к ней до зимней сессии никто ходить не будет – сократит старушку, отберет часы…

– Правда? – спросила Оля, неприятно пораженная.

– Я слышала, – сказала Алла Вампирша.

Оля промолчала.

Вскоре выяснилось, что Командор исполнил обещание и всех, записавшихся к Волку, автоматически переадресовал к Нимиридоре Александровне; правда, на обычное положение вещей это совершенно не повлияло, потому что на занятия к старушке явилась, как всегда, одна Оля.

– …Эта роза, эти такие странные лепестки, будто изорванные… Редкий сорт. Мой муж спросил меня – о чем это тебе напоминает? Роза в таких прекрасных лохмотьях… Я сказала – это первая брачная ночь… И покраснела… Мы были очень молоды тогда, чуть старше вас, Оля…

Минул еще один месяц.

– Ты мало работаешь, – сказал Гость, когда Оля наконец-то показала ему свои домашние заготовки. – Мало ходишь на индивидуальные… Я разочарован.

– Я хожу… к Нимиридоре Александровне, – проговорила Оля, чувствуя, как немеет лицо. Она боялась Гостя, и еще ее очень легко можно было довести до слез.

– Это хорошо, – сказал Гость, глядя в сторону. – И вы и я – взрослые люди… Честно говоря, мы с Нимиридорой Александровной договорились… как бы об испытательном сроке. Все-таки она уже очень немолодой человек.

Гость замолчал, выжидая.

– Что же мне делать? – беспомощно спросила Оля.

– Позаботься о себе, – жестко сказал Гость. – О скором зачете. Ты одаренный человек, и мне не хотелось бы, чтобы кафедра подумала о тебе плохо. Об отчислении речи нет, но… Впрочем, смотри сама.

– Я поняла, – сказала Оля. Собрала тетрадки, попрощалась и вышла.

На следующей неделе она записалась одновременно к Гостю и к Волку – хотя обычно Командор такой роскоши никому не позволял. Отзанималась раз и другой, спокойно миновала аудиторию, где в одиночестве жгла свечи Нимиридора Александровна, просидела до вечера в тренажерном зале – и, уже уходя, столкнулась со старушкой в дверях гардероба.

– Оленька! Как хорошо, а я думала, вы заболели… Вот, я обещала вам избранные переводы из «Поэтики магов», это очень ценная книжка, ее нет даже в городской специальной библиотеке…

Оля стояла, ни жива ни мертва.

– Нимиридора Александровна… Я уже альбомы вам принесу, я уже посмотрела…

– Что вы, детка, пусть пока будут у вас. Надо как следует подготовиться к сессии…

– Да. Да, да, спасибо… Помочь вам… поднести сумку?

– Нет, спасибо, Оленька, я привыкла… Я живу неподалеку, может быть, вы зашли бы выпить чаю?

– Спасибо, Нимиридора Александровна… Но мне надо… готовиться… на завтра… не могу…

Она помогла старушке натянуть облезлое пальто.

– До свидания, Оленька…

– Я на будущей неделе приду, – сказала Оля неожиданно для себя.

И прикусила язык.

* * *

На будущей неделе она попыталась записаться и к Гостю, и к Нимиридоре – но это оказалось невозможным. Во-первых, совпадало время; во-вторых, воспротивился Командор:

– У меня все рассчитано! Иди к кому-то одному…

– Но к Нимиридоре все равно никто, кроме меня, не запишется! Какая разница…

– Большая! Зато у Гостя уже все забито на две недели вперед…

Оля не стала ругаться. Она твердо решила ограничить общение с Нимиридорой законными тридцатью минутами – а потом подсесть под аудиторию шефа в ожидании «окна». А вдруг опоздает кто-то, перепутает, не придет…

– …Оленька! Давайте сегодня поговорим о море, о том, как ритм волн переплетается с ритмом некоторых заклинаний…

За разговором минуло два с половиной часа. Выходя из душной аудитории, Оля лицом к лицу столкнулась с Гостем – возможно, шеф неудачно проходил мимо, а возможно, оказался здесь с воспитательной целью…

– Добрый вечер, Евгений Игоревич! Я сегодня собиралась… к вам прийти…

– Добрый вечер, Ольга. Кто собирается, тот приходит, не так ли?

На другой день, на лекции, к Оле подсела Алла Вампирша:

– Говорят, ты хочешь выудить у старухи Заклинание?

Оля, всегда с трудом просыпавшаяся на первую пару, потерла глаза, стараясь при этом не размазать тушь:

– Чего?

Вампирша усмехнулась ярко накрашенными губами:

– А ты вроде не понимаешь, о чем речь?

– Не понимаю, – призналась Оля.

Вампирша вздохнула:

– Умная ты, Рябопляс… Только знающие люди говорят, что старуха его не выдаст. Поняла?

– Нет, – сказала Оля.

– Девушки, тише, – раздраженно потребовал сухощавый блондин, читавший на потоке лекции по этике. И Оля уткнулась носом в конспект.

Близился зачет.

– …Нимиридора Александровна, а правда, что существуют Заклинания Заклинаний?

Старушка рассеянно листала свои альбомы старинной живописи:

– Да… конечно. Но поймите, детка, даже Заклинания на способны сделать мага настоящим творцом… Если он не способен прислушаться к себе и к миру. По-новому взглянуть на привычные вещи… в первый раз пройтись по собственной улице… прислушаться к шуму леса, например, к голосу травы…

Оля несколько раз попадала на занятия к Анатолию Васильевичу Волку – тот сперва разнес в пух и прах все ее работы, потом долго объяснял действенную основу заклинания, ставил руки, нарушал расписание, собирая целую очередь под дверью. Эти занятия захватывали Олю с головой – и поднимали в ее душе волну отчаяния: работы – непочатый край… Все ее усилия были НЕ ТУДА. Она увязла в собственном дилетантизме и ни на грош на преуспела в ПРОФЕССИИ…

– Хватит! – сказала она Командору в очередной понедельник. – К Доре я отходила. За вас за всех, паразитов, весь семестр…

– Тю! – сказа кто-то. – Тебя заставляли, что ли?

Оля не ответила.

На очередном показе ее работы оказались отнюдь не самыми худшими – но Гость не обмолвился о них ни единым добрым словом. Хуже говорилось, пожалуй, только о работах Андрюши Попова – хотя невооруженным взглядом было видно, что Отступник сильно вырос, прямо-таки прыгнул выше головы…

Через три дня Нимиридора Александровна умерла.

* * *

Стоял ноябрь. Народу на похоронах собралось до неприличия мало; оказалось, что у Нимиридоры Александровны не было родственников, кроме дряхлой сестры. Оля смотрела, как одна старушка плачет над гробом другой – и думала об альбомах, которых дома скопилась целая груда и которые обязательно надо отдать… Вот только кому? Незнакомой, убитой горем женщине? Выждать хотя бы месяц…

Гость не пришел на похороны, и Оле почему-то было от этого горько. Ведь Нимиридора, в конце концов, когда-то была его наставницей…

– На поминки не поедем? – спросил стоящий рядом Андрюша Попов. – Или?..

Оля отрицательно покачала головой.

– А Гость заболел, что ли?

Оля пожала плечами.

«…Эта роза, эти такие странные лепестки, будто изорванные… Мой муж спросил меня – о чем это тебе напоминает? Роза в таких прекрасных лохмотьях… Я сказала – это первая брачная ночь…».

– Оль… а насчет Заклинания – врут?

Она не сочла нужным отвечать.

Горбатый маленький автобус, наполненный едва ли наполовину, сгинул за дождем.

Оля и Отступник остались. Оля, Отступник – и бесконечная кладбищенская стена.

* * *

После зимней сессии их обоих отчислили.

Еще через месяц они поженились.

Конец

Преемник (фрагмент романа)

Глава первая

* * *

…Мы успели-таки! Счастье, что городские ворота захлопнулись за нашими спинами – а могли ведь и перед носом, недаром Флобастер орал и ругался всю дорогу. Мы опаздывали, потому что еще на рассвете сломалась ось, а ось сломалась потому, что сонный Муха проглядел ухаб на дороге, а сонный он был оттого, что Флобастер, не жалея факелов, репетировал чуть не до утра… Пришлось завернуть в кузницу, Флобастер охрип, торгуясь с кузнецом, потом плюнул, заплатил и еще раз поколотил Муху.

Конечно же, под вечер ни у кого не осталось сил радоваться, что вот мы успели, вот мы в городе, и здесь уже праздник, толкотня, а то ли еще будет завтра… Никто из наших и головы не поднял, чтобы полюбоваться высокими крышами с золотыми флюгерами – только Муха, которому все нипочем, то и дело разевал навстречу диковинам свой круглый маленький рот.

Главная площадь оказалась сплошь уставлена повозками и палатками расторопных конкурентов – в суровой борьбе нам достался уголок, едва вместивший три наши тележки. Слева от нас оказался бродячий цирк, где в клетке под открытым небом уныло взревывал заморенный медведь; справа расположились кукольники, из их раскрытых сундуков жутковато торчали деревянные ноги огромных марионеток. Напротив стояли лагерем давние наши знакомые, комедианты с побережья – нам случалось встречать их на нескольких ярмарках, и тогда они отбили у нас изрядное количество монет.

Южане полным ходом сколачивали подмостки; Флобастер помрачнел. Я отошла в сторону, чтобы тихонечко фыркнуть: ха-ха, неужто старик рассчитывал быть здесь первым и единственным? Ясно же, что на День Премноголикования сюда является кто угодно и из самых далеких далей – благо, условие только одно.

Очень простое и очень странное условие. Первая сценка программы должна изображать усекновение головы – кому угодно и как угодно. Странные вкусы у господ горожан, возьмите хоть эту потешную куклу на виселице, ту, что украшает собой здание суда…

Праздник начался прямо на рассвете.

Даже мы маленько ошалели – а мы ведь странствующие актеры, а не сборище деревенских сироток, случались на нашем веку и праздники и карнавалы. Богат был город, богат и доволен собой – ливрейные лакеи чуть не лопались от гордости на запятках золоченых карет, лоточники едва держались на ногах под грузом роскошных, дорогих, редкостных товаров; горожане, облаченные в лучшие свои наряды, плясали тут же на площади под приблудные скрипки и бубны, и даже бродячие собаки казались ухоженными и не лишенными высокомерия. Жонглеры перебрасывались горящими факелами, на звенящих от напряжения, натянутых высоко в небе канатах танцевали канатоходцы – их было столько, что, спустившись вниз, они вполне могли бы основать маленькую деревню. Кто-то в аспидно-черном трико вертелся в сети натянутых веревок, похожий одновременно на паука и на муху (Муха, кстати, не преминул стянуть что-то с лотка и похвастаться Флобастеру – тот долго драл его за ухо, показывая на мелькавших тут и там в толпе красно-белых стражников).

Потом пришел наш черед.

Первыми вступили в бой марионетки – им-то проще простого показать усекновение головы, они сыграли какой-то короткий бессмысленный фарс, и голова слетела с героя, как пробка слетает с бутылки теплого шипучего вина. Худая, голодного вида девчонка обошла толпу с шапкой – давали мало.

Не понравилось, видать.

Потом рядом заревел медведь; здоровенный громила в ярком, цвета сырого мяса трико вертел над головой маленького, будто резинового парнишку, и под конец сделал вид, что откручивает ему голову; в нужный момент парнишка сложился пополам, и мне на мгновение сделалось жутко – а кто их знает, этих циркачей…

Но парнишка раскланялся, как ни в чем не бывало; медведь, похожий на старую собаку, с отвращением прошелся на задних лапах, и в протянутую шляпу немедленно посыпались монеты.

Южане уступили нам очередь, махнув Флобастеру рукой: начинайте, мол.

Ко Дню Премноголикования мы готовили «Игру о храбром Оллале и несчастной Розе». Несчастную Розу играла, конечно, не я, а Гезина; ей полагалось произнести большой монолог, обращенный к ее возлюбленному Оллалю, и сразу же вслед за этим оплакать его кончину, потому что на сцену являлся палач в красном балахоне и отрубал герою голову. Пьесу написал Флобастер, но я никак не решалась спросить его: а за что, собственно, страдает благородный Оллаль?

Оллаля играл Бариан; он тянул в нашей труппе всех героев-любовников, но это было не совсем его амплуа, он и не молод к тому же… Флобастер мрачно обещал ему скорый переход на роли благородных отцов – но кто же, спрашивается, будет из пьесы в пьесу вздыхать о Гезине? Муха – вот кто настоящий герой-любовник, но ему только пятнадцать, и он Гезине по плечо…

Я смотрела из-за занавески, как прекрасная Роза, живописно разметав по доскам сцены подол платья и распущенные волосы, жалуется Оллалю и публике на жестокость свирепой судьбы. Красавица Гезина, пышногрудая и тонкая, с чистым розовым личиком и голубыми глазками фарфоровой куклы пользовалась неизменным успехом у публики – между тем все ее актерское умение колебалось между романтическими вскриками и жалостливым хныканьем.

Что ж, а больше и не надо – особенно, если в сцене смерти возлюбленного удается выдавить две-три слезы.

Именно эти две слезы и блестели сейчас у Гезины на ресницах; публика притихла.

За кулисами послышались тяжелые шаги палача – Флобастер, облаченный в свой балахон, нарочно топал как можно громче. Благородный Оллаль положил голову на плаху; палач покрасовался немного, пугая прекрасную Розу огромным иззубренным топором, потом длинно замахнулся и опустил свое орудие рядом с головой Бариана.

По замыслу Флобастера плаха была прикрыта шторкой – так, что зритель видел только плечи казнимого и замах палача. Потом кто-нибудь – и этот кто-нибудь была я – подавал в прорезь занавески отрубленную голову.

Ах, что это была за голова! Флобастер долго и любовно лепил ее из папье-маше. Голова была вполне похожа на Бариана, только вся сине-красная, в потеках крови и с черным обрубком шеи; ужас, а не голова. Когда палач-Флобастер сдергивал платок с лежащего на подносе предмета, брал голову за волосы-паклю и показывал зрителю, кое-кто из дам мог и в обморок грохнуться. Флобастер очень гордился этой своей придумкой.

Итак, Флобастер взмахнул топором, а я изготовилась подавать ему поднос с головой несчастного Оллаля; и надо же было случиться так, что в это самое мгновенье на глаза мне попался реквизит, приготовленный для фарса о жадной пастушке.

Большой капустный кочан.

Светлое небо, ну зачем я это сделала?!

Будто дернул меня кто-то. Отложив в сторону ужасную голову из папье-маше, я пристроила кочан на подносе и набросила сверху платок.

Прекрасная Роза рыдала, закрыв лицо руками; видимое зрителю тело Бариана несколько раз дернулось и затихло.

Палач наклонился над плахой – и я увидела протянутую руку Флобастера.

Менять что-либо было уже поздно; я подала ему поднос.

Какая это была минута! Меня рвали надвое два одинаково сильных чувства – страх перед кнутом Флобастера и жажда увидеть то, что случится сейчас на сцене… Нет, второе чувство было, пожалуй, сильнее. Трепеща, я прильнула к занавеске.

Прекрасная Роза рыдала. Палач продемонстрировал ей поднос, строго посмотрел на публику… и сдернул платок.

Светлое небо.

Такой тишины эта площадь, пожалуй, не помнила со дня своего основания. Вслед за тишиной грянул хохот, от которого взвились с флюгеров стаи ко всему привычных городских голубей.

Лица Флобастера не видел никто – оно было скрыто красной маской палача. На это я, признаться, и рассчитывала.

Прекрасная Роза раскрыла свой прекрасный рот до размеров, позволяющих некрупной вороне свободно полетать взад-вперед. На лице ее застыло такое неподдельное, такое искреннее, такое обиженное удивление, которого посредственная актриса Гезина не могла бы сыграть никогда в жизни. Толпа выла от хохота; из всех шатров и балаганчиков высунулись настороженные лица конкурентов: что, собственно, случилось с привередливой, ко всему привычной городской публикой?

И тогда Флобастер сделал единственно возможное: ухватил капусту за кочерыжку и патетически воздел над головой.

…Едва выбравшись за занавеску, Гезина вцепилась мне в волосы:

– Это ты сделала? Ты сделала? Ты сделала?!

Флобастер медленно стянул с себя накидку палача; лицо его оказалось вполне бесстрастным.

– Мастер Фло, это она сделала! Танталь сорвала мне сцену! Она сорвала нам пьесу! Она…

– Тихо, Гезина, – уронил Флобастер.

Явился сияющий Муха – тарелка для денег была полна, монетки лежали горкой, и среди них то и дело поблескивало серебро.

– Тихо, Гезина, – сказал Флобастер. – Я ей велел.

Тут пришел мой черед поддерживать челюсть.

– Да? – без удивления переспросил Бариан. – То-то я гляжу, мне понравилось… Неожиданно как-то… И публике понравилось, да, Муха?

Гезина покраснела до слез, фыркнула и ушла. Мне стало жаль ее – наверное, не стоило так шутить. Она слишком серьезная, Гезина… Теперь будет долго дуться.

– Пойдем, – сказал мне Флобастер.

Когда за нами опустился полог повозки, он крепко взял меня за ухо и что есть силы крутанул.

Бедный Муха, если такое с ним проделывают через день! У меня в глазах потемнело от боли, а когда я снова увидела Флобастера, то оказалось, что я смотрю на него через пелену слез.

– Ты думаешь, тебе все позволено? – спросил мой мучитель и снова потянулся к моему несчастному уху. Я взвизгнула и отскочила.

– Только попробуй, – пообещал он сквозь зубы. – Попробуй еще раз… Всю шкуру спущу.

– Зрителям же понравилось! – захныкала я, глотая слезы. – И сборы больше, чем…

Он шагнул ко мне – я замолчала, вжавшись спиной в брезентовую стенку.

Он взял меня за другое ухо – я зажмурилась. Он подержал его, будто раздумывая; потом отпустил:

– Будешь фиглярничать – продам в цирк.

Он ушел, а я подумала: легко отделалась. За такое можно и кнутом…

Впрочем, Флобастер никогда бы не простил мне этой выходки, если б не маска, спрятавшая ото всех его удивленно выпученные глаза.

* * *

Хозяин трактира «У землеройки» был от природы молчалив.

Хозяин трактира был памятлив; он знал, какое вино предпочитает сегодняшний его посетитель, – впрочем, что тут необычного, ведь посетитель – столь известная и уважаемая в городе личность…

Хозяин трактира понимал, что в этот день посетитель хочет остаться незамеченным; с раннего утра его дожидался столик, отгороженный ширмой от праздничного трактирного многолюдья.

Вот уже несколько лет подряд известный в городе человек приходил сюда и садился за этот одинокий столик, чтобы неторопливо выпить свой стакан изысканного напитка.

И хозяин, несколько лет наблюдавший за этим своеобразным ритуалом, прекрасно знал, что будет дальше.

Когда стакан уважаемого посетителя пустел примерно наполовину, в дверях появлялась тощая долговязая фигура; некий незнакомец склонял голову перед дверной притолокой – иначе ему было не пройти – и окидывал трактир вполне равнодушным взглядом. Незнакомец был сухой, как вобла, прозрачноглазый старик; кивнув трактирщику, он всякий раз направлялся прямо к столику за перегородкой. Трактирщик помнил, какое вино предпочитает незнакомец – вкусы старика несколько отличались от вкусов его сотрапезника.

Трактирщик готов был поклясться, что эти двое никогда не разговаривают. Уважаемый в городе человек в молчании допивал свои полстакана; старик, чуть пригубив свое вино, поднимался и уходил. Человек за одиноким столиком заказывал себе еще стакан и добрую закуску; если перед тем он казался веселым и напряженным, то теперь хозяин ловил в его глазах облегчение – и одновременно некое разочарование. Щедро заплатив, уважаемый горожанин покидал трактир, кивнув трактирщику на прощанье.

Хозяин «Землеройки» прекрасно знал, какое неизгладимое впечатление оказал бы на соседей рассказ об этих странных событиях, повторяющихся из года в год – и всегда в День Премноголикования. Хозяин знал это и предвидел восторг всеведущих кумушек – но был молчалив от природы. А возможно, нечто, непостижимое тонким умом трактирщика, повелевало ему молчать.

* * *

…Тем временем праздник шел своим чередом.

Наши соперники-южане представили почтеннейшей публике большую и помпезную пьесу – перед началом было объявлено, что все увидят «Историю Ордена Лаш». Толпа перед нашими подмостками постепенно переметнулась к сцене напротив – мы тоже выглянули, чтобы поглазеть.

«История» начиналась с отрубания головы большой тряпичной кукле – а голова-то, с позволения сказать, была на пуговицах, как воротничок. Потом являлось священное привидение Лаш – здоровенный парень на ходулях, до бровей завернутый в серый плащ. Край плаща по задумке автора был изъеден червями; для того, чтобы зритель подумал именно о сырой могиле, а не о сундуке с молью, к подолу были пришиты несколько жирных дождевых червяков – светлое небо, живых и бодрых, будто привидение собралось на рыбалку…

Публика, однако, была поражена. Дети завизжали от страха, священное привидение завыло, как майский кот, – право же, что значит идти на поводу у зрителя! Если священное привидение действительно так выглядело – откуда же у него взялись последователи?

Не успела я об этом подумать – и на тебе, вот и служители Ордена Лаш на сцене появились! Целых четверо, ибо у южан большая труппа; спереди они выглядели как чучела в капюшонах, а сзади на каждом было нарисовано по скелету – это аллегорически объясняло, что братья Лаш на самом деле сеют смерть. Публика зааплодировала, – говорят, среди горожан полно еще свидетелей Мора, того самого, что девятнадцать лет назад сожрал половину жителей округи; того самого Мора, который, по слухам, и вызван был служителями Лаш…

Меня, по счастью, тогда и на свете не было; моя худая и бледная мать любила рассказывать, каким мощным, богатым и знатным был наш род. Мор расправился с ним за несколько дней: мой дед и бабка, а также дядья, тетки, кузены и кузины достались одной огромной могиле, их дом огню, а имущество – мародерам. Из всей семьи уцелели только моя мать и ее младший брат; остатки огромного состояния таяли на протяжении десяти лет, мое детство прошло в огромной пустой комнате, где было полно породистых собак и редкостных, в беспорядке разбросанных книг…

После смерти матери дядюшка заточил меня в приют. Из приюта меня вызволил Флобастер.

…Флобастер шумно дышал у меня над ухом – ясно, что южане имеют успех и нам придется здорово посопеть, чтобы переманить к себе глупую публику.

«История Ордена Лаш» завершилась ко всеобщему удовольствию – розовощекая дамочка, изображавшая Справедливость, повергла «братьев Лаш» в ловко откинутый люк, откуда они еще долго стенали и жаловались. Публика хлопала как бешеная – Флобастер сделал кислое лицо и зашипел на Муху, когда тот попытался хлопать тоже.

Мы не начинали еще с полчаса, потому что совсем рядом случился поединок барабанщиков. Оба были по уши обвешаны своими инструментами – да еще тут же помещался прямо на земле барабан-чудовище размером с колодезный сруб. Грохот стоял – уши затыкай; толпа подхлопывала да подсвистывала, бедняги лезли из кожи вон, их барабаны ревели и плакали – и все же ни один не мог перещеголять другого. Наконец, хозяин чудовища вскочил на него ногами, заколотил что есть мочи, запрыгал, будто ему пятки жжет, сорвал шквал аплодисментов – и сразу же с треском провалился вовнутрь, в барабан. На том поединок закончился.

Настало наше время – и на суд зрителей была представлена «Игра о принцессе и единороге».

Мне нравилась эта пьеса. Флобастер перекупил ее у какого-то бродячего сочинителя; в ней говорилось о принцессе (Гезина), полюбившей бедного юношу (Бариан), а злой колдун возьми да и преврати возлюбленного в единорога. Правда, как по мне, если уж колдун злой-таки, то не станет он в благородных единорогов превращать! Он чего-нибудь попротивнее найдет – ведро помойное или башмак дырявый… Правда, попробуй сыграй потом пьесу, где героя превращают в поганое ведро…

Мага играл Фантин – наш вечный злодей. Он как никто умеет страшно хмурить брови, кривить рот и зловеще растягивать слова; справедливости ради следует сказать, что больше он решительно ничего и не умеет. Он добрый и глупый, наш Фантин. На таких воду возят.

Бариан и Гезина пели дуэтом – у Гезины тонкий, серебряный голосок, от него сходят с ума не только купцы на ярмарках, но даже знатные господа… Правда, Гезина ни поцелуя не допустит без «истовой любви». На моей памяти таких «любовей» было шесть или семь.

Спектакль шел ни шатко ни валко; ближе к финалу публика заскучала. Немножко поправила дело сцена превращения – Муха что есть сил колотил в медный таз, Флобастер потрясал листом жести, а Бариан корчился в клубах дыма (это я подожгла под помостом пучок мокрой соломы). И все равно к финалу толпа перед нашей сценой заметно поредела.

Южане скалили свои белые зубы. Надо было спасать положение.

Муха по-быстрому обежал публику с тарелкой – меньше половины – и тут же объявил «Фарс о рогатом муже». К нашим зрителям прибавилось еще несколько заинтересованных горожан – тут-то я увидела Господина Блондина.

Это было немыслимо. Он возвышался над толпой на целую голову – эдакий мячик на гребне волн. Он был голубоглаз до неприличия – с любого расстояния глаза его горели, как два кусочка льда, подсвеченного солнцем. Он был не то чтобы молод, но назвать его стариком не поворачивался язык. Я в жизни не встречала столь благородных лиц; он был как ожившая статуя, как бронзовый памятник великому воителю. Теперь этот памятник поглядывал в нашу сторону, раздумывая, видимо, уходить или остаться.

Господин Блондин, не уходите!!

Я еле дождалась, пока Флобастер, вооруженный принадлежностями канцеляриста, закончит свой монолог – он-де суровый муж, и жена его – светоч добродетели.

Он еще договаривал последние слова, когда на сцену вылетела я – с накладной грудью и оттопыренным задом. Вылетела, как горошина из трубки шкодника; на всей площади для меня существовал сейчас один только зритель.

Ах, я отчаявшаяся женушка, такая добродетельная, такая доброде-етельная, может быть, добрый муженек позволит мне повышивать гладью на пару с подруженькой?

Подруженька выплыла из-за кулис, покачиваясь на тонких каблуках. На свет явились пяльцы размером с обеденный стол; по мере того, как я нежно напевала: «Ах, подруженька, какой сложный стежок, какой дивный рисунок», с подруженьки последовательно слетали шляпка, туфельки, вуалька, платье, корсет…

Муха остался в одних штанах. Спереди их оттопыривала огромная толстая морковка; заговорщицки переглянувшись, мы загородились натянутой на пяльцы простыней и от «мужа», и от публики.

Эту сцену можно играть до бесконечности.

Упершись друг в друга лбами, мы с Мухой стонали и вопили, хрипло дышали и выписывали бедрами кренделя; я то и дело выставляла из-за пяльцев голую по колено ногу, а Муха ритмично продавливал натянутую ткань своим тощим задом. Мы изображали страсть, как могли; черные глаза Мухи горели все жарче, на верхней губе его выступал капельками пот, я подозреваю, что в тот момент он имел бы успех и без морковки…

А Флобастер тем временем говорил монолог, и в голосе его звенело такое искреннее, такое неподдельное самодовольство, что публика валилась с ног от утробного хохота.

Флобастер, воздевая руки, декламировал:

– О нравы! О распутство! О беда!

Тлетворное влияние повсюду…

Пускай цепной собакою я буду,

Но наглый взор распутства никогда

Супруги благодатной не коснется…

Позади него тихонько раздвинулась шторка; невидимый публике Бариан засел у «мужа» за спиной – и, к удивлению зрителя, над макушкой Флобастера показались сперва острые кончики, потом первая развилочка – и наконец огромные ветвистые рога!

Толпа грянула хохотом, едва не надрывая животы. Рога росли все выше и выше, пока на закрепились, наконец, особым образом у Флобастера на затылке. Бариан ускользнул за шторку.

Флобастер поднял палец:

– А не пойти ли к милой, не взглянуть ли

Как в обществе достойнейшей подруги

Моя супруга гладью вышивает;

Так голубь белоснежный пребывает

В объятьях целомудрия.

Пичуга Невинна, как пушистый нежный кролик…

Этим «кроликом» он совершенно доконал публику.

– Пойди! – заорал кто-то из толпы. – Пойди погляди, ты, простофиля, на своего кролика!!

Флобастер скептически поджал губы и показал на свои счета:

– Труды… Труды не позволяют мне отвлечься на минуту…

Лицо его под ветвистой короной было преисполнено такого достоинства, такого трогательного серьеза, что даже я, которая видела все это двести раз, не удержалась и прыснула. Нет, Флобастер, конечно, самодур, тиран и скупердяй – но он великий актер. Просто великий, и за это ему можно простить все, что угодно…

Фарс подходил к концу – в дырочку натянутой на пяльцы ткани я поймала наконец своего Господина Блондина.

Небо, он не хохотал. Он ржал, как племенной жеребец. Лицо его потеряло аристократическую бледность, сделавшись красным, как помидор. Он хохотал, глядя на Флобастера и его рога; и как же мне захотелось выскочить вперед и закричать на всю площадь: я, я придумала этот трюк! Вы все смеетесь, а я придумала, я, я, я!!

Конечно, я никуда не выскочила. Муха выполз из-за пяльцев на четвереньках, в перекошенном корсете, в едва застегнутом платье; «муж» озадаченно предположил, что мы вышивали, не покладая рук. Толпа рукоплескала.

Мы раскланивались три раза подряд. Приседая в совершенно неуместном здесь реверансе, я в панике шарила глазами по толпе: потеряла, потеряла!!

Через минуту он обнаружился под самым помостом. Меня будто ошпарили кипятком; и Флобастер и Муха давно скрылись за кулисами – я раскланивалась, как заводная кукла, пока мой Господин Блондин не поманил меня пальцем.

В кулак ко мне непостижимым образом попала теплая золотая монетка. Его совершенные губы двигались, он обращался ко мне – ко мне! – а я не слышала слов.

Чудесное мгновенье длилось до тех самых пор, пока безжалостная рука Флобастера на уволокла меня за подол…

Я носилась с золотой монеткой целых полдня; решено было, что она станет мне талисманом на всю жизнь. Однако уже назавтра здравый смысл взял верх над романтическим порывом, и талисман обратился сначала в горстку серебряных монеток, а потом уже в шляпку с бантом, платье на шнуровке и праздничную трапезу для всей честной компании.

Последний Дон-Кихот (пьеса в двух действиях)

Действующие лица:

АЛОНСО КИХАНО, потомок Дон-Кихотов.

АЛЬДОНСА, его жена.

САНЧО ПАНСА, потомок оруженосцев.

ФЕЛИСА, служанка.

САМСОН КАРРАСКО, психиатр.

АВЕЛЬЯНЕДА, сосед.

Пролог

Ночь.

Темнота.

В супружеской постели – Мужчина и Женщина. Над их головами качается маятник – туда-сюда, цок-цок…

Мужчина спит. Женщина долго смотрит на него, потом поднимается, идет к маятнику. Хватает его, желая остановить – но время не остановишь, и вот уже маятник раскачивает ее, как на качелях. Белеет в темноте длинная ночная рубашка.

ЖЕНЩИНА: Если бы ты любил меня, то не бросал бы одну. Но ты любишь Дульсинею, а я – заготовка для ее светлого образа. Я болванка, я кусок глины; я не человек даже, я – сырье, из которого потом сделают Дульсинею. Ты будешь любить ее, придуманную, на расстоянии; я останусь здесь почти без надежды снова тебя увидеть. А потом мне пришлют телеграмму – забирайте, мол, труп вашего рыцаря… Заберите его из канавы, где он помер… такую телеграмму прислали твоей матери, да, твой отец умер в канаве… Кто я для тебя, Алонсо? Только чужую женщину можно так вот оставлять – ради фантома. Ты не можешь простить моей бездетности? Ты не можешь мне простить, что ты последний Дон-Кихот?

МУЖЧИНА: Никогда не говори так. Даже когда думаешь, что я сплю.

Женщина молчит.

МУЖЧИНА: Альдонса… Я вернусь.

Темнота.

Первое действие

Дом Кихано. Появляются Фелиса и Санчо.

ФЕЛИСА: Любезный Санчо, вы мешочек бы поставили… Какое-такое золото у вас в мешочке, или боитесь, что сопрут? САНЧО (небрежно встряхивает торбой): Харчишки здесь, любезная Фелиса. Овощи, сальцо, всяко разно… Перчик, приправки… Ты не хватай, оно тяжелое, арроба веса наберется.

Деревянная лестница уходит в полутьму. Тусклый свет из подернутого бархатом окна падает на развешанное на стене оружие, на темные латы, на пыльные лопасти вентилятора; качается маятник огромных часов, светлыми пятнами маячат лица на парадных портретах. На видном месте – отрывной календарь, на нем – двадцать первое июля.

САНЧО: Фелиса, а рынок тут у вас хороший? Со своего хозяйства живете или как? Кто на кухне заправляет?

ФЕЛИСА: Я!

Санчо (недоверчиво разглядывая Фелисины перси): Ты? Ты за кухарку?

ФЕЛИСА: А что?

Санчо: Ну так я тебя научу настоящую олью варить. А то знаю вас, девчонок, такого настряпаете, хоть на собаку вылей!

ФЕЛИСА: Вот вы тут шутки шутите, а сеньора Альдонса велела, между прочим, чтобы как только вы появитесь – немедля к ней. Сеньор Алонсо вас заждались. Вторую ночь не спят – где, говорит, Санчо, вынь да подай ему Санчо…

Санчо вертит головой, разглядывая портреты.

САНЧО: Ух, ты… И это все сеньоры Кихано?

ФЕЛИСА: Они самые! Вон Мигель Кихано, потом Алонсо Кихано-второй, потом Алонсо Кихано-третий, Селестин Кихано, Алонсо Кихано-четвертый, Диего Кихано – батюшка нашего сеньора Алонсо…

На лестнице появляется АЛЬДОНСА . Санчовздрагивает от неожиданности.

АЛЬДОНСА: Добрый день, милейший Санчо. Я вижу, Фелиса расстаралась на маленькую экскурсию для вас, а между тем у коновязи вот уже полчаса ревет какой-то осел… Не тревожьтесь, любезный Санчо. Я позабочусь о вас, а Фелиса сию секунду позаботится об осле. ФЕЛИСА (уходя): В мире так много ослов, и все они требуют нашей заботы…

Альдонса и Санчо несколько секунд изучают друг друга. Потом Санчо низко кланяется.

АЛЬДОНСА: Рада приветствовать, добрейший Санчо…

САНЧО: С нижайшим поклоном, сеньора Кихано…

АЛЬДОНСА: Вы опоздали, любезный друг. Алонсо ждал вас еще два дня назад.

САНЧО (мнется): Путь неблизкий… превратности. Да еще ведь, прибыв в Ламанчу, пришлось заехать в местную цирюльню – побриться, помыться… А то с дороги, знаете, будто гуси за пазухой ночевали… А сеньор?..

АЛЬДОНСА: Я????? с минуты на минуту. Итак, добрейший Санчо, этот дом готов принять вас на те несколько дней, что остались до двадцать восьмого июля, столь значительного для семейства Кихано дня. Именно в этот день Рыцарь Печального Образа совершил свой первый выезд; в этот день и вы с сеньором Алонсо по традиции должны пуститься в путь… Управившись с ослом, Фелиса покажет вам вашу комнату. Вы, наверное, голодны?

САНЧО: Я неприхотлив, сеньора. Не тот голод, когда пузо не кушает, а тот голод, когда ухо байку не слушает… Простите, в нашем роду… в роду Панса много басен рассказывают о семействе Кихано.

АЛЬДОНСА: И в цирюльне вам, конечно же, тоже кое-чего наболтали.

САНЧО: Не без того, сеньора, не без того… В болтунах, сеньора Кихано, недостачи нет, собака лает – ветер носит, от брехни, говорят, и кишки переплутались… (Указывает на гобелен с портретом Дон-Кихота) .Сеньора, а это вот и есть Рыцарь Печального Образа?

Альдонса вслед за Санчо смотрит на гобелен – Дон-Кихот традиционно сух и печален.

САНЧО: Я таким его и воображал!

АЛЬДОНСА (насмешливо): Таким и воображали?

Альдонса тянет за шелковый шнур, с виду точно такой же, как для задергивания портьер. Со скрипом завертелись несмазанные блоки; гобелен, изображающий Рыцаря Печального Образа, расходится ровно посередине и разъезжается в стороны, а на его месте обнаруживается портрет, на котором Дон-Кихот смеется во все горло.

САНЧО: Сеньора… ЭТО Рыцарь Печального Образа?

АЛЬДОНСА: Этот портрет написан человеком, хорошо знавшим Алонсо Кихано-первого. Говорят, что Рыцарь Печального Образ вовсе не был так засушен, как это принято считать. Говорят, он любил жизнь. Говорят… говорили, что на этом портрете он более похож на себя, чем на всех прочих изображениях.

Санчо почтительно кланяется портрету Дон-Кихота. Альдонса снова тянет за шнур, и портрет скрывается под гобеленом.

САНЧО: А… почему вы его прячете, сеньора Альдонса? АЛЬДОНСА: Потому что… Потому что, любезный Санчо, сокровенное должно быть сокрыто, а праздник, лишенный обрамления будней, теряет свою привлекательность. Рыцарь Печального Образа – головоломка, которую мы разгадываем каждый день…

Со двора доносятся голоса, хлопает входная дверь.

САНЧО: Сеньор Алонсо приехал?

Вбегает Фелиса.

ФЕЛИСА: Сеньора Альдонса, почтальон! Новые письма!

Вносит поднос с разномастными конвертами. Альдонса складывает их, не вскрывая, на конторку:

АЛЬДОНСА: Вот, господин Санчо, чем ближе двадцать восьмое июля, тем чаще нам пишут… Господа хотят познакомиться с Дульсинеей Тобосской, дамы зовут в гости Дон-Кихота… Иногда попадаются письма врагов, которые читать смешно и грустно… Вот видите, неподписанный конверт, конверт без обратного адреса? Хотите узнать, что внутри? Наверняка это тот самый аноним… (Вскрывает письмо. Читает). «Алонсо, ты смешон. Ты паяц, ты ярмарочный скоморох. Если ты все-таки решишься отправиться в свой фарс-вояж …» Слово-то какое… (Кидает письмо на груду прочих писем) . Вот, господин Санчо, так и живем… Кстати, тот портрет, под которым вы сейчас стоите, изображает Диего Кихано, который приходится отцом моему Алонсо… нашему Алонсо. Именно с этим идальго путешествовал в свое время ваш батюшка.

САНЧО: Нет… То был мой дядюшка Андрес Панса. Он, сеньора Альдонса, вернулся из путешествия весьма раздосадованный и сказал своим сыновьям, что… короче говоря, сеньора Альдонса, ехать с сеньором Дон-Кихотом выпало мне, потому что меня зовут Санчо. Отец мой меня так назвал… все мечтал, покойник, чтобы я стал губернатором на острове… Сеньора, простите деревенщину, я хотел бы кое-что спросить.

АЛЬДОНСА: Да?

САНЧО: Гм… Сеньор Алонсо читает рыцарские романы?

АЛЬДОНСА: Всего несколько штук, в юности… Упреждая ваш вопрос, сообщу, что сеньор Алонсо не верит ни в великанов, ни в злого волшебника Фрестона – и совершенно равнодушен к похождениям сверхрыцаря Амадиса Галльского.

САНЧО: Значит, сеньор Алонсо действительно хочет нести в мир… счастье?

АЛЬДОНСА: А что такого? Что вы имеете против счастья для всего человечества, а?

САНЧО: Ничего… Как по мне – пускай, счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный… Но сеньор Алонсо действительно верит в эту вашу… легенду?

АЛЬДОНСА: В эту нашу легенду. А вы, Санчо, вы в нее не верите?

САНЧО: Да как сказать…

АЛЬДОНСА: Скажите, Санчо, а вы вообще-то хотите ехать с сеньором Кихано в это… путешествие?

Санчо молчит. Мнется, что-то хочет ответить – в этот момент грохочет дверь, спешат по коридору шаги; еще не войдя в комнату, Алонсо начинает говорить: «Альдонса! В поселке говорят – Санчо приехал! Альдонса, слышишь? Санчо…» Появляется (вбегает) Алонсо.

АЛОНСО: Альдонса, говорят, приехал Санчо… (Замечает гостя) . Наконец-то. Слава Богу, наконец-то… Друг мой Санчо!

Санчо опускается на одно колено.

САНЧО: Пошли Бог вашей милости счастья в рыцарских делах и удачи в сражениях… АЛОНСО (поднимает его): Друг мой Санчо! Вот и свершилось, и все готово к отбытию… Вы готовы принять пост губернатора на подходящем для этого острове?

Санчо смущенно смеется.

АЛОНСО: Санчо! Друг мой Санчо! За стол, мы должны отметить… у меня гора с плеч свалилась. Санчо прибыл! Альдонса, распорядись насчет ужина… Фелиса, накрывай на стол! Вина! Гитару! Живее! Санчо, ты голоден?

Суматоха – подготовка к застолью; Алонсо ловит за руку Альдонсу:

АЛОНСО: Слушай, надень кулон… тот , мой любимый, ты знаешь. Хочу, чтобы был праздник. АЛЬДОНСА: Цепочка порвалась. Я снесла чинить к ювелиру.

Санчо тем временем выкладывает на стол содержимое своего мешка – там полно всякой снеди. Суетится Фелиса – и, суетясь, всячески старается быть поближе к Алонсо, а по возможности – и задеть его мягким бедром… Все садятся за стол. Фелиса прислуживает.

САНЧО: Господин мой… Вы позволите, я уже буду вас так называть? С тех пор как семейство Панса переехало под Барселону…

Алонсо разглядывает припасы из сумки Санчо; там много интересного и необычного, вплоть до копченого сала. Всеобщие восторги; все садятся за стол, пьют и закусывают.

САНЧО: …Об истории странствующих рыцарей приходилось судить со слов тех Панса, что возвращались из похода… Признаться… мой дядюшка Андрес, который сопровождал в походе вашего батюшку… он понарассказывал всякой ерунды, но ведь его у нас на хуторе каждая собака знает как, простите, брехуна…

АЛОНСО: Друг мой Санчо! Про моих предков, про Кихано, столько можно всего… Альдонса, помнишь ту историю в корчме, с Мигелем Кихано? А Мигель Кихано, друг мой Санчо, уж очень был неравнодушен к славе и почестям…

АЛЬДОНСА (цитирует на память): «Стремление к почестям и славе естественно для странствующего рыцаря, и благородное желание быть увенчанным в награду за подвиги короной какого-нибудь царства не может называться тщеславием, тем более мелочным»…

АЛОНСО: И вот какой-то погонщик стал обзывать странствующих рыцарей ослами, а дон Мигель схватил пивной бочонок и ка-ак… Когда бочонок приземлился – к счастью, не на голову погонщика, погонщик успел увернуться… когда бочонок так и взорвался пивом, и оказалось, что он был полон до краев – тогда только дон Мигель смутился и сказал – прошу прощения, мне показалось, что он пуст…

АЛЬДОНСА: Нет, ты лучше расскажи Алонсо-второго, про ту переправу через ручей. Когда шест воткнулся в илистое дно, Алонсо Кихано-второй повис на шесте прямо над водой, и за время, пока его спасали, сочинил венок сонетов, да каких! Куда там Амадису Галльскому!

АЛОНСО: Алонсо-второго еще звали Дон-Кихот подражатель… Потому что высший нравственный образец он усматривал в подражании благородным образцам. Он шел буквально по следам Рыцаря Печального Образа – день за днем, останавливался на тех же постоялых дворах, слово в слово повторял наиболее значительные речи…

АЛЬДОНСА: Нет, ты подожди… Расскажи лучше, как Алонсо Кихано-четвертый выписывал львов из Мадридского зверинца…

АЛОНСО: Да-да, это замечательная история. Денег тогда хватило ровно на одного льва, и то пришлось распродать чуть ли не всю обстановку… В результате из Мадрида прислали львенка…

АЛЬДОНСА: …Такого больного и слабого, что, удивительно, как он не околел по дороге. Его приходилось выхаживать, поить буквально из соски…

АЛОНСО: Через полгода он все-таки умер, и Алонсо-четвертый так горевал по нему…

АЛЬДОНСА: И когда ему предложили снять с льва шкуру и повесить над камином – он чуть не прибил советчика, ей-богу! Льва похоронили со всевозможными почестями, и могила сохранилась до сих пор. Если хотите, Санчо…

АЛОНСО Это еще что! Вот Селестин Кихано… Вон-вон Селестин, ты не туда смотришь, друг мой Санчо! Так этот Селестин два часа проповедовал перед толпой на ярмарке, а на третий эта толпа пошла за ним, как стадо овец… Это фамильное красноречие Кихано, вот я, например, могу о чем угодно говорить три часа, и – клянусь! – вы не успеете рта закрыть, не заметите, как пролетит время!

АЛЬДОНСА: А ты помнишь, как Алонсо-третьего посвящали в рыцари? А помнишь…

АЛОНСО: Нет, я лучше вот что… Лучше вот что. Лучше давайте выпьем за успех предприятия!

САНЧО (потрясен): Так ведь, господа, когда все это было… Вы что, помните события столетней давности?!

АЛОНСО (снисходительн о): Это наша жизнь, друг мой Санчо.

САНЧО: Прошу прощения… Мой дядюшка, Андрес Панса, который путешествовал с вашим батюшкой, так вот, он домой вернулся с перебитым носом, и вся, это, филейная часть – в синяках… Но вы все-таки скажите, сеньор Алонсо, вот ваш батюшка преуспел в походе? Защитил кого-нибудь? Спас?

Пауза. Всеобщая неловкость.

АЛОНСО: Мой отец Диего Кихано был образцом рыцарской доблести и подлинного милосердия… Ему случилось вступиться за работников, над которыми издевался хозяин… а хозяин пообещал работникам денег, если они изобьют отца. И они избили его, и он умер… Прости, Альдонса.

САНЧО: Это… Правда, говорят, лысая, а кривда чубатая. Только нам самим скоро в поход – может, расскажите мне, оруженосцу, какую-нибудь историю с хорошим концом? А?

АЛОНСО (обводит рукой портреты на стенах): Друг мой Санчо, все эти господа были наследниками Дон-Кихота, о каждом из них можно рассказывать без конца… Альдонса, а помнишь ту историю про Алонсо-четвертого? Вообрази себе, Санчо – бешенный пес…

АЛЬДОНСА: Слюна из пасти… опустевшая улица… маленькая девочка…

АЛОНСО: И этот пес бежит прямо к ребенку! Красные глаза… Слюна каплет…

АЛЬДОНСА: А девочка остолбенела и не может бежать! Ноги вросли в землю! И неоткуда ждать помощи…

АЛОНСО: И тогда появляется человек с копьем, в шлеме, в рыцарских латах! Кидается к собаке – и…

Дребезжит дверной колокольчик.

ФЕЛИСА: Пришел сеньор Карраско!

Появляется Самсон Карраско – наследник целого клана психиатров. Он совесем еще молод, но уже очень самоуверен.

КАРРАСКО: Добрый день, милейший Алонсо! Добрый день, дорогая Альдонса… О-о-о, так это и есть наш оруженосец?

АЛОНСО: Это не вполне ваш оруженосец. Это наш оруженосец, любезный Самсон… Присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор… Санчо, это Самсон Карраско, друг семьи.

КАРРАСКО: Нет-нет, Алонсо, я на секундочку и по делу. Вы жаловались на бессонницу, так я добыл для вас великолепное снотворное! Куда лучше обыкновенной цикорной воды!

АЛЬДОНСА: Он прекрасно спит, Самсон. Можете мне поверить… Алонсо, ты рассказывал про подвиг с бешеной собакой.

КАРРАСКО: Очень хорошо, дорогая Альдонса, это просто прекрасно… Но волнения, но магнитные бури, изменение атмосферного давления – это все очень влияет на людей, подобных нашему Алонсо.

АЛОНСО: Погоди, дружище Самсон. Мы с Альдонсой рассказываем Санчо про подвиг Алонсо-четвертого. Итак, маленький испуганный ребенок посреди опустевшей улицы, бешеная собака с красными глазами! И некому прийти на помощь! И тогда появляется человек с копьем, в шлеме, в рыцарских латах! Кидается к собаке – и…

КАРРАСКО: …И это оказывается комнатная болонка одной герцогини. Герцогиня – в крик… Последовало блестящее сражение Алонсо-четвертого с набежавшей стражей…

Алонсо долго и пристально смотрит на Карраско.

АЛОНСО: Гм. Самсон… за последнюю неделю ты похудел и плохо выглядишь. У тебя нестоящий невроз! А ну, смотри сюда! (Гипнотизирует Карраско) . Смотрите на маятник! Смотрите только на маятник! Слушайте только мой голос! Только мой голос! На счет пять беспокойство выйдет из вашего лба, из вашего позвоночника, из кончиков ваших пальцев! Слушайте только мой голос! Раз – беспокойство сейчас покинет вас! Два – беспокойство сейчас уйдет! Три – жизнь прекрасна! Четыре – беспокойство уходит! Пять!!!

КАРРАСКО (трясет головой, выходя из-под власти качающегося маятника): Я рад, что ты еще способен шутить, Алонсо…

Алонсо раскланивается.

КАРРАСКО: Санчо, я отвечаю за душевное здоровье этого веселого господина. А потому запомните, Санчо: вы с вашим хозяином должны видеть одно и то же. Если болонка – то оба видят болонку. Если огромный бешеный пес… гм. Если вы увидите мельницы – Дон-Кихот смело может с ними сражаться. Но если вы будете видеть мельницы, а сеньор Кихано – великанов, тогда срочно надо возвращаться назад, это я вам как доктор говорю…

АЛОНСО (устало): Видите ли, Санчо. Семейство Карраско – друзья семьи Кихано… Эта дружба длится вот уже несколько столетий.

КАРРАСКО: Я психиатр. Мой отец, тоже Самсон Карраско, был светилом психиатрии. Он наблюдал еще дедушку нашего Алонсо. Для психиатрии очень важны наследственные связи, и, зная историю семьи Кихано, я могу многое предсказать… Наследственность… Вы понимаете? У семьи Кихано такая наследственность, что…

АЛЬДОНСА: Санчо, не принимайте все это слишком близко к сердцу. Так называемая психиатрия больше здоровых сделала больными, чем больных – здоровыми. Слухи о безумии Дон-Кихота сильно преувеличены.

КАРРАСКО: Вы так думаете, дорогая Альдонса? Еще в детстве отец заставлял меня на память заучивать отрывки из медицинских статей, в частности такое вот определение: «Безумие Дон-Кихота носит характер паранойяльного бреда»…

АЛОНСО: Раз!

КАРРАСКО: «При этом бред носит систематизированный характер»…

АЛОНСО: Два!

КАРРАСКО: «Бредовыми являются не идеальные нравственные устремления Дон-Кихота, а форма и способы их исполнения»…

АЛОНСО: Три!

КАРРАСКО: «Можно думать, что у благородного рыцаря наступило возрастное снижение психики, проявляющееся в сентиментальности, неадекватном восприятии рыцарских романов…»

АЛОНСО: Четыре!

КАРРАСКО: «Неспособности реально оценивать свои физические возможности…»

АЛОНСО: Пять! И вы просыпаетесь здоровыми!

САНЧО: Правду говорят – уж лучше чирей на заду, чем лекарь в доме. Потому как чирей лопнет, а лекарь, пока не уморит – не отступится…

Звонок в дверь.

ФЕЛИСА: Там сеньор Авельянеда пришли.

Появляется Авельянеда.

АВЕЛЬЯНЕДА: Добрый вечер, любезные сеньоры! Ой… Кто это у вас? Неужели прибыл тот самый Санчо Панса? Здравствуйте-здравствуйте, любезный Санчо! Алонсо, мой друг, я зашел по-соседски… За стол? Нет, нет, неловко…

АЛОНСО: Санчо, это наш сосед, сеньор Фернандо Авельянеда, благородный идальго… Сеньор Авельянеда, сделайте милость, присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор…

АВЕЛЬЯНЕДА: Прошу-прошу вас, без титулов!.. Я зашел на одну минутку. Скоро двадцать восьмое июля, я понимаю, что у вас и без меня дел невпроворот… Неловко, право же, и меня ждет жена…

Приговаривая таким образом, Авельянеда ловко влезает за стол и сразу же принимается за еду.

КАРРАСКО (продолжает, не может остановиться): Ладно, сеньору Алонсо вольно надо мной потешаться, а «лекарям», как вы, сеньор Санчо, изволили выразиться, можно не доверять… Но источник, которому принято верить… надеюсь, вы понимаете, о какой книге речь? Так вот в этой книге написано буквально следующее: «…мозги его высохли, и он совсем рехнулся». Рехнулся! А сегодня, в свете достижений современной науки можно смело утверждать, что у несчастного прародителя Дон-Кихотов имела место вялотекущая паранойяльная шизофрения, осложненная атеросклерозом!

АЛОНСО (шепотом): Раз…

Альдонса укоризненно на него смотрит. Авельянеда мрачно жует.

АЛЬДОНСА: Когда человек отправляется в далекое трудное странствие, чтобы заступаться за обиженных, на которых, кроме него, всем плевать… конечно, такого человека легче вообразить больным.

САНЧО: Но ведь наш сеньор Алонсо… ведь он тоже отправляется в далекое и трудное… и опасное… и что там говорить, чреватое колотушками путешествие… отправляется ради всеобщего счастья. Но ведь он в здравом уме?

Все смотрят на Алонсо. Тот вместо ответа берет гитару.

АЛОНСО: Вечереет… Какой сегодня вечер, а? Не станцевать ли нам, сеньоры? Кто знает, когда в следующий раз нам доведется вот так, всем вместе, станцевать…

(Танцы. Алонсо танцует поочередно с женой, с Фелисой, с Санчо; Карраско остается сидеть за столом и стремительно напивается. Авельянеда тоже сидит – и мрачно жрет за обе щеки).

АЛОНСО: Друг мой Санчо… Мы тронемся в путь на рассвете. А когда взойдет солнце – каждая капелька росы будет переливаться цветными огоньками. Встретим утро в апельсиновой роще… И дорога будет звенеть под копытами Росинанта… «Amanecia en el naranjel. Abejitas de oro buscan la miel…» [1]

САНЧО: …И Серого. Вы знаете, у меня вообще-то осел бурой масти, но я его назвал по традиции Серым, как когда-то мой отец назвал меня по традиции Санчо…

АЛОНСО: И в дороге мы встретим тысячу разных людей…

САНЧО: …И каждый второй захочет посмеяться над нами, а каждый третий – набить морду. Мой дядя Андрес Панса вернулся домой с та-акими синячищами!

АЛОНСО: И мы увидим вдов, которым некому помочь, и сирот, за которых некому заступиться…

САНЧО: Днем на дорогах страшный зной. Вода в колодцах высыхает, мы можем подхватить дизентерию…

АЛОНСО: А как иначе? Ведь это наше предназначение!

САНЧО: Скажите, господин мой… А зачем нам все это надо?

Танец обрывается. Алонсо вздыхает. Берет со стола красное яблоко. Протягивает Санчо:

АЛОНСО: Хочешь яблочка? Понюхай, как оно пахнет…

Санчо тянется к яблоку, Алонсо в последний момент прячет его за спину.

АЛОНСО: Что же ты? Укуси, оно сладкое…

Санчо тянется снова, и снова яблоко уплывает.

АЛОНСО: Вот видишь… А для меня вот этот аромат, вот этот недостижимый вкус… Это как красота Дульсинеи – недостижимая… Это дорога, Санчо. Это предназначение. Это дон-кихотство. Так надо. Понимаешь?

САНЧО: Случалось мне, господин мой, повесить вязанку сена перед мордой своего Серого, и он шел вперед, тянулся за сеном, которое все отдалялось и отдалялось, а ослик все шел и шел…

Алонсо хочет что-то возразить, но тут пробуждается к активной деятельности пьяненький Карраско.

КАРРАСКО: Да, кстати, насчет наследственности! Мы тут все спорим, был ли Рыцарь Печального Образа сумасшедшим в медицинском смысле этого слова… Допустим, это действительно спорный вопрос. Но вот наследственность…

Карраско подходит к одному из портретов – тот задернут бархатной шторкой. Отдергивает бархат, открывая взглядам бледное, одутловатое лицо со стеклянными глазами.

КАРРАСКО: Это, милейший Санчо, еще один Дон-Кихот! Это сеньор Кристобаль Кихано! Диагноз на диагнозе, принудительное лечение не представилось возможным провести, в конце концов безумец погиб от аркебузной пули… И этот человек – тоже предок нашего Алонсо! А вы смеетесь надо мной…

Альдонса быстро задергивает шторку, Алонсо усаживает психиатра за стол, наливает ему вина, успокаивает. Авельянеда хмуро жует.

АЛОНСО: Не волнуйся, все в порядке, мы учтем твои рекомендации… Выпишешь рецепт… На вот, выпей.

КАРРАСКО: Вы… смеетесь надо мной… А вы можете сойти с ума! Рехнуться! В любой момент!

АЛОНСО: Очень хорошо. Выпей…

Карраско пьет. Авельянеда жрет.

САНЧО: Господин мой… А что это он молол, этот лекаришка? Что он имел в виду?

АЛОНСО: Не обращай внимания.

САНЧО: Вы меня простите за откровеннось, господин мой, но… все-таки… когда человек надевает латы… берет копье… в наше время… ну, вы понимаете? Действительно похоже, что он… малость того. Ненормальный.

АЛОНСО: Что ты сказал?!

САНЧО (отступая): Н-ничего.

АЛОНСО (хватает со стола тяжелый канделябр): Повтори, что ты сказал!

САНЧО (пятясь): Ничего, ничего, ничего! Вам померещилось!

Алонсо наступает на него с явным намерением огреть канделябром по темечку; в последний момент, прижав Санчо к стенке, вдруг подмигивает оруженосцу.

АЛОНСО (улыбаясь): Санчо. Санчо, друг мой Санчо, ну конечно же я не сумасшедший. Был бы я сумасшедшим – ни за что не пошел бы никуда. Честное слово.

За столом пьяный Карраско доказывает что-то Авельянеде; Авельянеда брезгливо отодвигается, но Карраско не отстает от него.

АЛОНСО (делаясь серьезным): Ты думаешь, я не понимаю, как буду выглядеть со стороны? Копье, латы, фамильный шлем? Я понимаю, Санчо. Те, за кого я вступлюсь, не скажут мне ни единого доброго слова. Они будут кидать в меня камнями и комьями грязи. Если я упаду – они будут топтаться по мне, если попытаюсь усовестить их – они будут ржать и хлопать в ладоши…

Санчо ежится.

АЛОНСО (улыбаясь): …Но мы с тобой, Санчо, тоже не лыком шиты. Ты видел, как я управляюсь с копьем?

Снимает со стены копье. Проделывает с ним цирковые трюки.

АЛОНСО: Не бойся, друг мой Санчо! Я тебя прикрою! Случалось, что Дон-Кихоты гибли в пути, но оруженосцы Панса – никогда!

САНЧО (опасливо): Да-а… Только мой троюродный дед охромел на всю жизнь, грянувшись с осла. Так и остался колченогим…

Альдонса подхватывает мужа, и упражнения с копьем сменяются танцем. Альдонса танцует свирепо, но лицо ее при этом остается подозрительно безучастным.

АЛОНСО: Все эти годы ты ведь знала, что я уйду.

Альдонса танцует.

АЛОНСО: Я должен… Я последний Дон-Кихот. Молчи. Так получилось. Ты ни в чем не виновата. Мы же не вчера узнали, что детей не будет. И не позавчера. Мы все знали заранее.

Альдонса танцует.

АЛОНСО: Ты знаешь… Сегодня ту девчонку, ну, Панчиту, сегодня ее опять бил отчим. А ее собственная мать не пустила меня на порог! Семейные, мол, сор из избы… Так вот когда я надену латы – пусть она только попробует вякнуть про семейные дела! Первым делом я пойду к ним и…

Альдонса танцует.

АЛОНСО: Альдонса… Я последний Дон-Кихот. Все мои предки смотрят на меня! (Вдруг улыбается) . Скажи честно, ты мной гордишься?

Альдонса наконец-то улыбается в ответ. Обнимаются. Авельянеда не может перенести самого вида чужого счастья и наконец-то поднимается из-за стола, оставляя бормочущего Карраско в одиночестве.

АВЕЛЬЯНЕДА: Прошу прощения, сеньор Алонсо… Я, вот, принес то, что мы с женой у вас брали читать: «Срок для Амадиса», «Ловушка для Амадиса», «Амадис в беспределе»… Потрясающие книги! Потрясающие! Невозможно оторваться, какое напряжение, какой размах действия, какой герой… А вот «Амадис против Фрестона» мы еще не читали, можно взять? А для жены – «Рыцарь моей страсти». Она очень просила…

САНЧО: «Амадисом против Фрестона» у меня сынишка зачитывался. «Капкан для Амадиса», «Меч Амадиса», «Амадис на зоне»… Однако, милостивый сеньор, я по простоте своей думал, что это для простых людей книжки. Что благородные господа ими брезгуют.

АВЕЛЬЯНЕДА (оседлав любимого конька): Любезный Санчо, вы касаетесь давнего спора… Я говорю и утверждаю, что рыцарские романы, если их понимать правильно, не могут принести вреда, а, наоборот, приносят пользу. Рыцарские романы, друг мой, вечны. Им подвластны как простолюдины, так и идальго, так и сам король… Верите ли – однажды, вернувшись домой, я застал все свое семейство в слезах – они плакали, потому что Амадис умер! И как же благородны и искренни были эти слезы… Рыцарские романы развлекают и взывают к добрым чувствам. Они не обманывают людей, уставших от повседневных забот и работы: добро в них непременно побеждает зло. В них описывается, как должна быть устроена жизнь, а не как она устроена на самом деле – в этом их неоспоримое достоинство!.. Разумеется, если не верить в них безоговорочно, как в конце концов поверил наш Рыцарь Печального Образа…

САНЧО: А, собственно, почему до сих пор не существует сериалов о Дон-Кихоте?

АВЕЛЬЯНЕДА: Любезный Санчо… Это были бы слишком печальные книжки. Жизнь слишком грустна сама по себе, чтобы читать романы с плохим концом… Читая книжки про Амадиса, мы радуемся его подвигам, а стало быть, получаем заряд положительных эмоций. Кроме того… ведь, если говорить откровенно, сам «Дон-Кихот» написан из рук вон плохо. Такое впечатление, что автор его ни разу не перечитывал… Оруженосец Санчо появляется в пятой главе, а пословицами начинает сыпать в девятой! А как меняются персонажи по ходу романа? В начале и в конце – это же абсолютно разные люди! Это авторский, извините меня, непрофессионализм, неумение раскрыть характер героя… И эти скучные вставные новеллы! Нет, романы про Амадиса пишут профессионалы, они думают о читателе, и читатель платит им доверием и любовью…

АЛОНСО: Книжки про Амадиса забываются на второй день. А Дон-Кихота помнит всякий, кто хоть раз слышал о нем.

АВЕЛЬЯНЕДА: А зачем тогда, сеньор Алонсо, вы собираете вашу замечательную библиотеку? Только ли это дань традиции, основанной вашим известным предком? Или все-таки сами нет-нет да и почитываете? А? Не смущайтесь, сеньора Альдонса, все мы грешим слабостью к рыцарским романам, и только сноб стыдится признаться в этом… Кстати, насчет Дон-Кихота, как он «живет в памяти народной». Знаете, что мне сказали мои племянники, десяти и одиннадцати лет, когда я однажды спросил их, кто такой Рыцарь Печального Образа? Они сказали – «такой сумасшедший смешной старик, который носил на голове бритвенный тазик»!

АЛЬДОНСА: Браво, сеньор Авельянеда. Устами, как говорится, младенца… только скажите мне, куда девать те письма, что пачками приходят к нам в дом накануне двадцать восьмого июля? Люди всей Испании восхищаются семейством Кихано и просят нового Дон-Кихота освятить своим пребыванием их кров…

АВЕЛЬЯНЕДА: Но ведь приходят и другие письма!

АЛЬДОНСА: Откуда вы знаете?

АВЕЛЬЯНЕДА (смутившись): Это естественно… Где слава – там и хула… Особенно когда слава сомнительного свойства. Поколения моих предков, носивших фамилию Авельянеда, жертвовали на приюты, на больницы, но дома призрения… Подавали бедным… Вообразите, скольким людям помогло мое семейство за века своей истории! Скольким людям оно реально, по-настоящему, помогло! Бескорыстно – не ради славы, не ради писем от восторженных поклонников… Благодарю за прием, господа Кихано. Значит, «Амадиса против Фрестона» можно у вас попросить?

АЛОНСО (поднимаясь): Я сейчас принесу…

Алонсо в библиотеке. Включает вентилятор; смотрит, как вертятся лопасти – будто мельничные крылья. Подставляет лицо сквозняку.

АЛОНСО: Скорей бы. Скорей бы двадцать восьмое, как вы мне все надоели…

Залезает на стремянку. Перебирает книжки, стряхивает с них пыль.

АЛОНСО: Скорей бы… Господи!! Как не хочется идти, если бы Ты знал, как неохота, Альдонса останется одна, а если со мной что-то случится… СОВСЕМ одна. Бедная Альдонса. Бедные Кихано.

Выбирает книжку. Тяжело слезает со стремянки.

АЛОНСО: Он… верил … Он на подвиги пускался, а не на унижения. Безумец, фанатик… герой. Верил в великанов… Но верил и в справедливость. Даже отец… еще верил. Не в великанов, конечно, но хотя бы в ту старую легенду… о том, что с каждым шагом Росинанта по дороге приближается Золотой Век… И что наступит время, когда не будет униженных нищих старух, ни брошенных детей, ни падчериц, которых избивает отчим… Господи, а я ведь не верю даже, что мне удасться разобраться с Панчитиным отчимом. То есть по морде я могу… Побить его я могу и сегодня, прямо сейчас… но что от этого изменится?! Нет, так я черт знает до чего додумаюсь, мне надо идти, а значит, надо верить. (Оборачивается к вентилятору) . Слышишь, ты, чародей Фрестон?! Я верю!

Сбивает вентилятор на пол. Лопасти замирают. Алонсо вдруг смеется.

АЛОНСО: Ну вот, первую победу я уже одержал…

* * *

Ночь. Наспех прибранная гостиная. Алонсо сидит в кресле, смотрит на улыбающегося с портрета Рыцаря Печального Образа. Пояаляется Фелиса.

ФЕЛИСА: Простите, что потревожила, сеньор… Я приберу здесь, сеньор?

АЛОНСО: Что? Прибери…

Девушка бесстыдно подбирает подол и принимается орудовать шваброй. Алонсо отвлекается от своих раздумий.

ФЕЛИСА: Сеньор Алонсо. Тут под кресло пробка закатилась от вина, позвольте, я достану…

АЛОНСО: Что?

ФЕЛИСА: Пробка от вина. Я достану. Пробка. От вина.

АЛОНСО: Пробка?

ФЕЛИСА: От вина! Вы сидите-сидите… Я так достану…

Фелиса лезет под кресло, соблазнительно оставляя снаружи филейную часть.

АЛОНСО: Нашла?

ФЕЛИСА (выныривает из-под кресла): Вот. Пробка. От вина.

АЛОНСО: От вина…

ФЕЛИСА: Сеньор… а хотите, я ее съем?

Откусывает кусочек пробки. Жует.

АЛОНСО: Перестань! Брось немедленно! Ты что!

ФЕЛИСА: Сеньор… вам правда будет жалко, если я умру?

АЛОНСО: Что ты мелешь!

ФЕЛИСА: Нет… Пожалуйста… не смотрите на меня так сурово! Вы не можете… вот так уйти, не оставив… наследника. Не бросив семени в плодородную почву… а не на камень, сеньор Алонсо! Так нельзя! Так неправильно! Должен быть новый Дон-Кихот… Должно быть ваше продолжение в мире! Что же вы за мужчина, если не оставите сына! Это несправедливо… вам не простят ваши предки!

Фелиса подползает к Алонсо, кладет руки на его колени.

ФЕЛИСА: Сеньор Алонсо. Верность даме сердца – нерушимая традиция. Но верность Дульсинее! А не сеньоре Альдонсе! Сеньор… я люблю вас так, что ради вас готова хоть ковриком под ногами. Вы скажете – «Фелиса, съешь эту пробку» – я съем… ради вас… и буду улыбаться…

Фелиса нежно гладит Алонсо; минутное замешательство, потом рука Кихано опускается девчонке на затылок. Соскальзывает на ухо, ласково треплет… дергает так, что Фелиса вскрикивает. Алонсо поднимается и выходит; Фелиса слушает его затихающие шаги, а когда оглядывается – в кресле уже сидит Санчо, неслышно выбравшийся из-за портьеры.

ФЕЛИСА: Ай! Как вы сюда… что это вообще за наглость? Я здесь мою полы… А вы натоптали!

Санчо молчит.

ФЕЛИСА: А что такого? Я полы мою, ясно?

САНЧО: Пробка. От вина.

Фелиса некоторое время елозит тряпкой по полу. Потом не выдерживает.

ФЕЛИСА: А вам все равно никто не поверит.

Санчо молчит.

ФЕЛИСА: Ничего вы не видели. Подумаешь, пробка! Так и что?

Санчо молчит. Фелиса моет пол.

ФЕЛИСА: Санчо… А хотите шоколада?

САНЧО: Совесть мою купить?

ФЕЛИСА: Какую… совесть! Это не ваш дом, это чужой дом… Хозяин в доме может делать что угодно, ясно вам? Что угодно и с кем угодно!

САНЧО: А вот посоветуемся с сеньорой Альдонсой. Тут тебе и жаба сиськи даст.

ФЕЛИСА: При чем тут… жаба… при чем тут сеньора Альдонса! Она и так все знает!

САНЧО: Что – все?

ФЕЛИСА: Вам все равно никто не поверит.

САНЧО: Посмотрим.

ФЕЛИСА: Санчо, чего вы от меня хотите?

САНЧО (отворачивается): Ничего.

ФЕЛИСА: Ну пожалуйста, Санчо! Скажите!

Санчо смотрит Фелисе в глаза – она удерживает слезы; Санчо улыбается, и Фелиса улыбается в ответ. Санчо хмурится и отворачивается; Фелиса начинает всхлипывать, тогда Санчо манит ее пальцем…

* * *

С календаря, который висит на видном месте, сорван очередной лист. В гостиной Алонсо, Альдонса, Санчо; Альдонса отрывает лист календаря, открывается двадцать третье число.

АЛЬДОНСА: Я ходила к ним. Панчита опять в синяках… Я говорила с матерью.

АЛОНСО: И что?

АЛЬДОНСА: Ничего. Говорит – он пока трезвый, так работящий и добрый мужчина, а что падчерицу бьет по пьяни – значит, любит. Воспитывает.

АЛОНСО: А она? Мать?

Альдонса пожимает плечами.

АЛОНСО (глядя на календарь): Пять дней.

АЛЬДОНСА: Она сказала, если ты еще раз к ним придешь – она позовет алькада.

АЛОНСО: Хоть десяток алькадов.

САНЧО: Господин мой, а вы помните, что было с эти Андресом, там пареньком, которого Рыцарь Печального Образа… ну, за которого заступился? Так хозяин его потом… еще хуже… сорвал на нем злобу. Как бы с этой Панчитой… ну, то же самое не получилось.

АЛЬДОНСА: Санчо, а вы бы сами сходили к этим соседям… поговорили бы… без угроз, но по-свойски. Как-нибудь… а?

САНЧО: Да-да, сеньора, разумеется, я схожу… может и не понадобится, копьем-то… может, по-хорошему получится. Говорят же – покраснеть не покраснеет, а подобреть, если хочет, так подобреет…

АЛЬДОНСА: Я пойду спать… Санчо, вам что, не нравится ваша комната?

САНЧО: Чудная комната, сеньора Альдонса.

АЛЬДОНСА: Почему же вам вчера на спалось и сегодня не спится?

САНЧО: Новое место, сеньора Альдонса. Непривычно…

АЛЬДОНСА: Когда вы отправитесь в странствия, каждая ночь будет заставать вас на новом месте.

САНЧО: Эх… Придется привыкнуть.

АЛЬДОНСА: Новая ночь под новой крышей, а иногда и вовсе под открытым небом – дождь, ветер… Признайтесь – вы по натуре домосед?

САНЧО: Эх… Но ведь мой батюшка назвал меня Санчо… А это такое имя, что…

Алонсо хлопает Санчо по плечу.

АЛЬДОНСА: Спокойной ночи… Алонсо, не засиживайся допоздна.

Уходит.

АЛОНСО: Санчо… а ведь у тебя тоже есть жена?

САНЧО: Конечно, господин мой.

АЛОНСО: И что… она тебя спокойно отпустила? Никаких… отпустила?

САНЧО: Да ну… Поплакала, конечно. Баба есть баба… только пацаны мои уже подросли, в хозяйстве управятся, хорошие хлопцы… А баба, она все уши мне прожужжала, чтобы какого-то жалования просил. Что оруженосцы жалование получают. Баба…

АЛОНСО: Сколько?

САНЧО (радостно) Что?!

АЛОНСО: Сколько у вас сыновей?

САНЧО (скрывая разочарование): А-а-а… Четверо.

Алонсо молчит.

САНЧО: Бросьте, сеньор Алонсо… Бог детей либо дает, либо нет. Бог старый хозяин – больше придерживает, чем раздает…

АЛОНСО: Санчо. Вот ты – домосед… Жену оставил, детей… В губернаторство на острове не веришь… Жалования я тебе назначить не могу – не из чего, извини… Почему все-таки ты со мной идешь?

САНЧО: Так… это… традиция. Батюшка меня так назвал, Санчо… Традиция, говорит… И, опять же, все Панса, что с рыцарями уходили, домой живехоньки возвращались… не то что сами рыцари. Правда, вот, один мой родич без глаза вернулся, другому внутренности все отбили… Деду вот ногу переломали, так до конца дней и хромал… но ничего, главное – живехонек… Вот. А про губернаторство… Так легенда откуда-то взялась? Мы вот думаем, что легенда – брехня, а вдруг она не брехня? А вдруг да обломится мне губернаторство, а я в поход не пошел, на печи остался… Вот обидно будет, да?

Алонсо хохочет. Санчо смеется в ответ. В глубине комнаты, за спиной Санчо, возникает белая высоченная фигура.

АЛОНСО: Кто это там? Альдонса, ты?

Фигура неспешно пересекает комнату.

АЛОНСО: Альдонса?

САНЧО (оглядывается): Вы кому, господин?

АЛОНСО: Да вот же!

САНЧО: Где?!

Фигура маячит совершенно отчетливо.

АЛОНСО: Ты ослеп? Да вон же!

САНЧО (боязливо): Сеньор Алонсо… Нет там никого. Что вы…

АЛОНСО: Как нет?! Я своими глазами вижу!

Фигура исчезает. Алонсо вскакивает, осматривает комнату – никого…

АЛОНСО: Санчо… Ты что же, ничего не видел?

САНЧО: Господин мой… Господь с вами. Привиделось вам. Не зря этот, лекаришка, все твердил – наследственность…

АЛОНСО: Привиделось? Гм… Значит, привиделось. Бывает.

* * *

Старый дом. Скрипы, стоны, шорохи. Покачиваются портреты. Колеблются портьеры.

Алонсо нервно оглядывается.

* * *

Санчо и Фелиса. Рядом лежат самодельные ходули и белый балахон.

ФЕЛИСА: Какое у него было лицо! Вот умора… Я бы что угодно отдала, чтобы еще раз такое увидеть!

САНЧО: Увидишь. Теперь – ходи за ним, только так, чтобы он тебя не видел. Чтобы только слышал твои шаги… Сумеешь?

ФЕЛИСА: Ха! Еще как! Слушай, а давай еще что-нибудь для него придумаем? Давай, например, висельника привесим, он глянет за окно – а там будто бы висельник… Вот умора!

САНЧО: А ведь ты его не любишь. Ты ему врала.

ФЕЛИСА: Чего это? Ясен пень, люблю. Чего это я его не люблю?

САНЧО: Ты его не жалеешь.

ФЕЛИСА: Здрасьте. Мы же развлекаемся, играем… Это же шутка… Кстати, ты мне не сказал, зачем тебе все это надо?

САНЧО: Зачем? Вот такой веселый я человек, пошутить люблю. Понурая свинья, говорят, глубоко копает, зато веселой свинье желуди сами в рот валятся…

ФЕЛИСА: А я догадалась. Ежели сеньор Алонсо решит, что умом рехнулся – ни в какое странствие не поедет. И тебе, стало быть, никуда ехать не придется. Хитер ты, Санчо. Простой-простой, а свою выгоду знаешь.

САНЧО: Разве это моя выгода? Это его выгода… Мне-то что, призывают – пойду… Другое дело – сеньор рыцарь, ему и плевков достается больше, он и голову может сложить… Слушай, Фелиса. Вот ты ребеночка хочешь от сеньора Алонсо. Тебе действительно так хочется, чтобы твой сын был Дон-Кихотом? Чтобы тащился, как чучело гороховое, на Росинанте, получал тычки и пинки, валялся в дерьме и блевотине… ради какой-то там сомнительной славы?

ФЕЛИСА: Дурень ты. Слава, рыцарь, донкихот… Кто тебе сказал, что мой сын попрется… в это их шутовское странствие?

САНЧО: Как это? Он же будет наследник Дон-Кихота? Должен…

ФЕЛИСА: Должен был мельник моей матушке! Мой сын… если только у меня будет сын… будет наследником Кихано. Будет идальго… даже если бастард, а все одно единственный наследник. Я у нотариуса спрашивала.

САНЧО: У нотариуса?!

ФЕЛИСА: За дуру меня держишь? Конечно… даже если Алонсо из путешествия не вернется – есть сейчас способ доказать, что малый – его сын. Берется кусочек кожи трупа – и кровь ребеночка, и под мелкоскопом сравнивается… И тогда дом, титул, все переходит малому. Понял?

Санчо не знает, что и сказать.

* * *

Алонсо идет через комнату со свечкой в руке. Вздрагивает; оглядывается. К чему-то прислушивается; колеблется огонек свечи.

Алонсо подходит к календарю. Сверяется с часами; полночь уже миновала, Алонсо срывает очередной лист, открывается новое число – двадцать четвертое июля. Алонсо жжет сорванный календарный лист на пламени свечки; его окликают шепотом из темноты: «Алонсо! Алонсо!» Алонсо оглядывается, почти бегом осматривает комнату – никого…

АЛОНСО (шепотом): Санчо! Эй, Санчо!

Тишина.

АЛОНСО: Санчо!

Из противоположного угла появляется Санчо.

САНЧО: Господин? Вы не спите?

АЛОНСО: Да ты и сам не спишь?

САНЧО (оправдываясь): Не спится…

АЛОНСО: Санчо… Ты в детстве… ничего не боялся?

САНЧО: как это ничего? Папаши, бывало, боялся, особенно когда набедокуришь, а папаша возьмет хворостину…

АЛОНСО: Я не о том! В детстве… тебе не мерещился черный человек, который сидит под кроватью?

САНЧО (растерявшись): Э-э-э… Мавр? Под кроватью?!

АЛОНСО: Ты не понимаешь… Когда будто бы клякса на краю сознания… И хочется посмотреть, и страшно смотреть… И знаешь, что не вытерпишь и посмотришь, и тут тебе и конец… Не смотри!

САНЧО (крепко задумавшись): Сеньор Алонсо… Вы бы не принимали… так близко к сердцу.

АЛОНСО: Ничего… Ничего, Санчо. Ничего… Прости. Иди спать. И я пойду… Ты ничего не слышишь?

Оба прислушиваются. Тишина.

САНЧО: Ничего нет, сеньор Алонсо. И… все, больше ничего не будет! Это… это… (хочет что-то сказать, но не решается) .

АЛОНСО: Ничего… Иди спать.

* * *

Карраско и Алонсо. Дом неспокоен; колеблются портьеры, маячат тени, и не стихает постоянный ровный гул – гул надвигающейся катастрофы.

КАРРАСКО: Я так и знал. Я так и знал… Мой батюшка говорил мне, прежде чем сойти в могилу… Я так и знал…

АЛОНСО: И еще мне кажется, что за мной постоянно кто-то ходит. И окликает меня… Оглянусь – никого нет…

КАРРАСКО: Господи, я так и знал! Мания отношения, мания преследования… Это паранойя! Шизофрения! Следующий этап – вы из преследуемого превратитесь в агрессора, вы будете очень, очень опасны для окружающих…

АЛОНСО: Мне кажется, что кто-то рылся в моих вещах… Все книги на письменном столе лежат не так, как я привык… Смотри, что это там, в дальнем углу? Неужели мне снова кажется?!

КАРРАСКО: Бедный сеньор Алонсо… Вот таблетки (высыпает на стол груду ярких капсул) . Немедленно начинаем усиленный курс… Эх, был бы жив мой батюшка! Сеньор Алонсо, вам надо в стационар!

АЛОНСО: Дон-Кихот в сумасшедшем доме… Нет, Самсон. ты не беспокойся. Дон-Кихот – кто угодно, только не безумец. Если я почувствую… если я пойму, что это все… мне больше нечего терять. Как глупо – прямо перед двадцать восьмым… Самсон… Может, еще обойдется? А, Самсон?

Карраско в отчаянии качает головой.

* * *

Карраско и Альдонса.

АЛЬДОНСА: Да, я заметила. Но это еще ни о чем не говорит!

КАРРАСКО: Сеньора Альдонса, специалисту это говорит очень много. Наш сеньор Алонсо…

АЛЬДОНСА: Вы уже не первый день внушаете ему, что он сумасшедший! Что он непременно сойдет с ума! Если с ним… если не дай Бог в Алонсо случится… несчастье – вам это так не пройдет, Карраско!

КАРРАСКО: Сеньора Альдонса… Я понимаю… Такое несчастье на ваши плечи… Но, сеньора Альдонса, весь род Кихано несет на себе это проклятие… Когда вы выходили замуж за сеньора Алонсо – вы это знали! Он же Дон-Кихот!

И с этими словами Карраско выкладывает на стол смирительную рубашку с длинными рукавами. Альдонса потрясена.

КАРРАСКО: Сеньора Альдонса, меры надо принимать немедленно, иначе будет поздно… Вот так (показывает на себе, как надо надевать рубашку) . Вот так, и сзади завязываете…

Альдонса молча заворачивает руки Карраско назад, завязывает рукава.

АЛЬДОНСА: Так?

КАРРАСКО (связанный, довольный): Именно так! Замечательно!

АЛЬДОНСА: А теперь пошел прочь! Вот из моего дома!

Выталкивает прочь Карраско, затянутого в смирительную рубашку; грозит вслед бессильным кулаком. За ее спиной появляется Алонсо. Ступает как-то неуверенно.

АЛЬДОНСА: Алонсо?!

Потолок начинает трястись. Пол содрогается; за окном со крипом проворачивается исполинское мельничное колесо.

АЛЬДОНСА: Алонсо?! Что с тобой?!

Пластами обрушивается штукатурка. Падает – и на одной балке повисает – балкон. Распахивается окно – за окном во всю ширь встает морда колдуна Фрестона.

Вбегает Санчо.

САНЧО: Сеньора Альдонса! Что случилось? Что с ним?

АЛОНСО (шепотом): Великаны. Уже здесь… Альдонса, беги! Пошел прочь, Фрестон, я не боюсь тебя… Альдонса, беги же!!

Прибегает испуганная Фелиса.

АЛЬДОНСА: Алонсо, посмотри на меня! Ничего нет, только наш дом, все на месте, все в порядке, только я, только вот Санчо и Фелиса… Алонсо, посмотри на меня! Держи меня за руку, я тебя вытащу!

Падают все до одного портреты, расползается клочьями гобелен, но вместо смеющегося Дон-Кихота за ним – полуразложившееся, искаженное гримасой лицо.

АЛЬДОНСА: Держись, Алонсо! Я тебя вытащу! Не уходи от нас! Пропади все пропадом… Все донкихоты… проклятые сумасшедшие… проклятый род… Алонсо! Алонсо!!

Медленно и торжественно рушится дом. Мечется Санчо – он растерян, он не знает, что делать, как помочь.

АЛЬДОНСА: Господи… Он уходит. Он сходит с ума. Алонсо… Господи, Алонсо… Скоты! Все Дон-Кихоты – выродки! За что его? За что ему?! Ему-то – за что?! Санчо, он уходит…

Санчо бросается перед Алонсо на колени:

САНЧО: Сеньор! Господин! Это я! Это я! Это мы с Фелисой! Это она ходила за вами, это я велел ей за вами следить! Это она была привидением, она завернулась в простыню… Фелиса, принеси ходули, быстро! Покажи сеньору Алонсо свои ходули! Покажи ему! Ну! Алонсо, это я тебя предал, я! Меня подкупили! Когда я только пришел в цирюльню, в самый первый день! Мне сунули в карман записку! Там были деньги, много! Там… вот эта записка, посмотри! Прочитай! (Выворачивает карман, оттуда падает сложенный вчетверо голубоватый листочек, Санчо подхватівает его у самого пола, разворачивает) . «Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько»! Вот это письмо, смотрите! Смотрите, я не вру! Я подговорил Фелису! Это мы, это я, это я… Прочитайте! Вот деньги! Вот эти проклятые деньги, я сроду не видел столько денег сразу! Вы не сумасшедший! Это неправда!

Перепуганная Фелиса вбегает с ходулями, неуклюже на них взгромождается.

САНЧО: Вот, Фелиса принесла ходули… покажи, как ты на них ходила! Покажи быстро, девка, или я тебя своими руками задушу!.. Вот, смотрите, вот ваш призрак. Вот… Алонсо, это я. Это я, а ты не сумасшедший. Я тебя предал! Смотри, вот письмо! Вот деньги! Вот я! Убей меня! Ну!

Темнота.

Конец первого действия

Второе действие

Темнота. В темноте – голос Алонсо.

АЛОНСО: Альдонса?

Никто не отвечает.

АЛОСО: Альдонса… какое сегодня число?

АЛЬДОНСА (после паузы): Двадцать шестое июля.

Понемногу прибывает свет; Алонсо сидит на кровати, рядом на коленях стоит Альдонса.

Алонсо с трудом поднимается.

АЛОНСО: Двадцать шестое! У нас мало времени… Осталось два дня… Росинанта подковали? Где Фелиса?

АЛЬДОНСА: Прячется. Росинанта подковали, Фелиса прячется…

АЛОНСО: Ерунда! Двадцать шестое… Подумать только… Где мои сапоги? Где одежда? Где Фелиса? Почему она не приготовила завтрак?

АЛЬДОНСА: Завтрак приготовил Панса. Твоя одежда перед тобой, на стуле…

АЛОНСО (вдруг что-то вспомнил): А где это письмо?! Альдонса… где?! (Кидается обыскивать карманы) . Где письмо? Где оно? С деньгами?

АЛЬДОНСА: Оно у Пансы.

АЛОНСО: Да? Я хочу узнать… а кто все-таки заказал… кто заплатил за меня. Вот черт… ну почему меня интересует такая ерунда?! Так мало времени, так много дел… и вот эта ерунда… Я хочу это знать, Альдонса. Кто заплатил?

Алонсо подходит к окну и сдергивает занавеску; свет становится нестерпимо ярким, Альдонса морщится.

АЛОНСО: Что ты… Альдонса? Почему ты на коленях? Вставай…

Отвергнув помощь мужа, Альдонса с трудом поднимается.

АЛОНСО: Неужели ты действительно подумала, что я сошел с ума? Поверила, да? (Смеется) . Да это же шутка, розыгрыш, я с самого начала понял, что Санчо завел со мной игру… И Фелису припутал… Я же не дурак, чтобы такого не видеть! Это шутка, Альдонса, меня не так просто свести с ума! Я сам кого хочешь сведу! Я не думал, что ты поверишь, будто бы в самом деле… Альдонса, подожди, куда ты?

Альдонса уходит, держась за стены.

* * *

Санчо и Алонсо.

САНЧО: …Я говорил с этим, который Панчитин отчим. Час назад говорил. По-свойски! Так верите ли, господин мой, пообещал мне, собака такая, что падчерицу свою больше пальцем не тронет. Ни в жисть. Никогда. Языком хоть что твори, а руки при себе оставь… Так что не волнуйтесь, с Панчитой все улажено, девочка хорошая, живая такая, ух, глазищи! Говорю: пойдешь за меня замуж? А она засмущалась, покраснела, как яблочко… Эх. У нас в селе тоже был такой, как напьется, давай жену мотузить… Так дед мой, царство ему небесное, головатый был старикан… Присоветовал ей сзади под юбку кирпич приспособить. То-то, драчун, все на пинки был скор… Так дал ей пинка, сломал палец на ноге, охромел… и все. Любились, как голуби, до старости. Вот как…

АЛОНСО: Что ты под дверью топчешься? Иди сюда… Сядь.

Санчо подходит. Осторожно опускается на краешек лавки.

САНЧО: Сеньор Алонсо…

АЛОНСО: Ты поедешь со мной, Санчо?

САНЧО: Так это, сеньор Алонсо… Разве вы еще поедете куда-то? (Алонсо смотрит исподлобья, Санчо шлепает себя по губам.) Нет, то есть я… Я не то имел в виду! Может, вы поедете… два дня же осталось, много дел… в лавку, или к кузнецу, так я о том спрашиваю. И говорю: а разве вы поедете? То есть поедете в лавку, или к кузнецу, или…

АЛОНСО: Ты поедешь со мной, Санчо?

Санчо молчит.

Алонсо поднимается, молча, глядя Санчо в глаза, опрокидывает стол – на обратной стороне столешницы обнаруживается еще один портрет.

АЛОНСО: Это Кихано-Отступник. Федерико Кихано… Он тоже мой предок, поэтому я держу его портрет в гостиной. Он тоже отправился в путешествие… но не ради помощи обездоленным! Он предал и продал все, что можно. Он стыдился своей Дульсинеи и в конце концов отрекся от нее. Он без мыла лез во дворец, заводил дружбу с герцогами и маркизами, лез из кожи вон, чтобы на него обратили внимание… Его оруженосец был ему под стать – пьяница, обжора… и предатель.

Санчо отступает.

АЛОНСО: Я не называл предателем тебя. Я только хочу объяснить тебе… Санчо. До выезда осталось два дня. Я не боюсь больше ничего на свете; помешательство пощадило меня, а значит, в мире не осталось силы, способной меня удержать.

Санчо торопливо поднимает стол, разглаживает скатерть, собирает раскатившиеся свечи.

САНЧО: Сеньор Алонсо… Я таки и есть предатель. Я… купился, сеньор Алонсо. Но когда я купился… я еще не знал вас. Я думал… что вы просто останетесь дома. Что это ничего, ничего особенного. Я не хотел, чтобы вы сходили с ума! Я готов сжевать эти проклятые деньги…

АЛОНСО: Ты поедешь со мной, оруженосец?

САНЧО: Сеньор Алонсо… Вот ведь… Вас не зря прозвали – Алонсо Кихано Добрый. Куда мне деваться, сеньор Алонсо… Поеду.

Пауза. Рукопожатье.

САНЧО (торопливо): А я, господин мой, заходил в цирюльню. Порасспросил осторожненько. Цирюльник ничего не знает… или делает вид, что не знает. Но скорее всего… мальчик у него работал, посетителям прислуживал. Помню этого мальчонку, все вокруг меня крутился… Он уже пять дней, как не работает. Мать забрала. Я не поленился, по адресу сходил… Никого нет, и дом продается. Переехали… Я вот думаю – скорее всего, мальчонка-то мне конверт и подбросил… И не узнать теперь, кто поручил ему…

Алонсо молчит.

САНЧО: А знаете, сеньор Алонсо… Как-то у меня на сарае написали… (шепчет Алонсо на ухо, тот вздрагивает и качает головой, дивясь своеобразию народного юмора) . Ножиком вырезали такое вот слово… А я что? Меня мама в голову не била, есть-таки спичка в носу… В тот же день собрал у себя всех, на которых подозрение имел, ну, как бы ненароком… И вот когда всех их собрал – по роже сра-азу догадался, чьих рук дело… И что вы думаете? Еще до вечера слова соскребли и мне сарай покрасили…

АЛОНСО: Дай.

САНЧО: Что?

АЛОНСО: Письмо… дай.

Санчо, помедлив, протягивает хозяину голубоватый листок.

АЛОНСО: «Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько»…

Алонсо сминает бумажку в кулаке. Смотрит, как распрямляется на ладони жесткий комок; потом долго и тщательно вытирает руку об одежду.

* * *

За столом – гости: Карраско и Авельянеда. Фелиса прислуживает; здесь же Альдонса и Санчо. Алонсо нет.

ФЕЛИСА: Вы ешьте, господа. Ешьте, прошу вас, уважьте… САНЧО: Да уж тут такие сидят, которые хорошо едят… За ухо небось не понесем, а прямо в рот!

Карраско смеется. Авельянеда хмурится.

ФЕЛИСА: Господа, а вот эта олья – по рецепту добрейшего Панса… Ешьте, ешьте!

САНЧО: Да уж, со мной сеньор Алонсо кору глодать не будет. Я в горсти умею олью готовить! А также щипанку, крученики, завиванцы, кендюхи, бабки, варенуху, мокруху, спотыкач с имбирем и контабас в придачу…

АВЕЛЬЯНЕДА: А, кстати, позволено ли будет узнать… Когда же наконец сеньор Алонсо почтит нас своим присутствием?

АЛЬДОНСА: Надеюсь, что с минуты на минуту. Накануне отбытия каждый из Дон-Кихотов должен свершить особенный ритуал… в полном одиночестве.

АВЕЛЬЯНЕДА: Так, может быть, мы не вовремя?

АЛЬДОНСА: Ну что вы. Чувствуйте себя как дома, ешьте и развлекайтесь, Алонсо вот-вот явится…

Тяжелые шаги. Завывания ветра; колеблются язычки свечей. Подобно зловещему призраку, появляется Рыцарь Печального Образа – он будто сошел с портрета, в латах, в шлеме и с копьем, с усами и эспаньолкой. Гости замирают.

ДОН-КИХОТ: «Счастливо было то время и счастлив тот век, которые древние прозвали золотым, и не потому что золото, столь ценимое в наш железный век, доставалось тогда безо всякого труда, а потому что люди, жившие тогда, не знали двух слов: твое и мое. В те святые времена все было общее… Обман, коварство и лукавство не примешивались тогда к правде и откровенности. Тогда правосудие царило полновластно, и ни корысть, ни пристрастие, которые ныне так унижают, гнетут и преследуют его, не смели еще ни оскорбить его, ни смутить. Закон личного произвола не приходил судьям в голову, ибо тогда еще не за что и некого было судить. Целомудренные девушки разгуливали, где им вздумается, одни-одинешеньки, не боясь, что их оскорбит чужая дерзость или вожделение… А теперь, в наше ненавистное время, ни одна из них не находится в безопасности, даже если она спрятана и заперта в каком-нибудь невиданном лабиринте вроде Критского, ибо теперь, вместе с этой проклятой галантностью, изо всех скважин несется на них по воздуху любовная зараза, а с ней прощай всякая сдержанность! Чем дальше шло время, тем больше росло это зло, пока, наконец, для безопасности девиц не был основан орден странствующих рыцарей, поставивший себе целью защищать девственниц, опекать вдов, помогать сиротам и бедным. По естественному закону все живущие на свете обязаны содействовать странствующим рыцарям…» Однако среди нас, господа, нашелся некто, нарушивший естественный закон и решивший остановить Дон-Кихота – не силой, но подлостью! И этот некто – здесь, среди нас!

Гости в замешательстве; выждав эффектную паузу, Дон-Кихот снимает шлем, усы и бороду: это Алонсо. Извлекает из кармана пачку денег, перехваченную резинкой, и голубоватый листок бумаги. Складывает все это в шлем, как в тарелку для подаяния.

АВЕЛЬЯНЕДА: Как это понимать?!

КАРРАСКО: Что за дурацкие розыгрыши…

Санчо берет у Алонсо шлем с деньгами и письмом, освобождает место в центре стола, помещает туда шлем, как основное блюдо.

САНЧО: А это письмецо, господа, мне передали вместе с этими деньгами – в расчет за одно дельце… Но вот не выгорело дельце. Денежки думаю сегодня вернуть.

Гости ерзают. Алонсо стоит, картинно оперевшись на копье.

АЛОНСО: Господа… Завтра рано утром я выведу Росинанта, а славный мой оруженосец Санчо Панса выведет своего верного ослика. И я счастлив, потому что ни человеческая подлость, ни даже безумие не смогли меня остановить. Слышите? Завтра я выступаю.

Авельянеда сопит и криво усмехается.

АЛОНСО: Я не вижу ничего унизительного в том, чтобы надеть доспехи. Я не вижу ничего смешного в том, что хоть один человек среди всего этого прекрасного и несправедливого мира пустится в дорогу не ради собственной выгоды, а ради тех, кто обездолен.

АВЕЛЬЯНЕДА: Сеньор Алонсо! Сегодня мы видим вас, быть может, последний раз… Не поговорить ли нам о чем-нибудь приятном? О погоде? О политике? О приключениях Амадиса Галльского, наконец?

САНЧО: Сеньор Авельянеда, слыхали пословицу? Гость хозяину не указ, гость как невольник, где посадят, там сидит… И с чего это вы взяли, что видите сеньора Алонсо в последний раз? Ой, не дождетесь, сеньор Авельянеда!

АВЕЛЬЯНЕДА: Господа… Господин Карраско. Вы бы… как специалист… Если человек надевает на голову бритвенный тазик, берет какое-то копье… и при этом утверждает, что действует в интересах человечества – по-моему, это и есть случай самого натурального помешательства! Я искренне надеялся, что хотя бы трагическая история вашего батюшки, сеньор Алонсо, заставит вас взяться за ум. Я считал, что ваше странствие – своего рода игра… Что поделать, инфантилизмом нынче страдают до сорока лет и до пятидесяти, никто не хочет взрослеть, взрослеть неудобно… Но вы-то, вы, сеньор Алонсо! Вы всерьез отправляетесь носиться по свету в погоне за химерами, смеша знакомых и незнакомых… Но какой гуманистический пафос! Какая выспренность! Никому вы не нужны, кроме себя самого да, простите, сеньоры Альдонсы… которую вы своими же руками делаете навек несчастной!

АЛОНСО: «Я рыцарь, и, если на то будет милость Всевышнего, умру рыцарем. Одни люди идут по широкому полю надменного честолюбия, другие – по путям низкого и рабского ласкательства, третьи – по дороге обманного лицемерия, четвертые – по стезе истинной веры; я же, руководимый своей звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства, ради которого я презрел мирские блага, но не презрел чести. Я мстил за обиды, восстанавливал справедливость, карал дерзость, побеждал великанов, попирал чудовищ… Все мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому, чтобы всем делать добро и никому не делать зла».

АВЕЛЬЯНЕДА (аплодирует): Браво… Браво! Брависсимо!

САНЧО: «Ничего больше не говорите в свое оправдание, сеньор мой и господин, ибо ничего лучшего нельзя ни сказать, ни придумать, ни сделать. И разве то, что этот сеньор утверждает, что на свете не было и нет странствующих рыцарей, не доказывает, что он ничего не смыслит в том, что говорит?»

АВЕЛЬЯНЕДА: А вы, милейший, молчите! Сеньора Наследственность и о вас сказала свое слово, и мне вас жаль. Каково это: быть потомком поколений оруженосцев, которым поколения Дон-Кихотов вот уже столетия обещают… подарить остров!

САНЧО: «Я тот самый, и остров я заслужил не меньше всякого другого. Я из тех, о ком сказано: «следуй за добрыми людьми, и сам станешь добрым… или еще: «кто под добрым станет древом, доброй осенится тенью». Я пристал к хорошему хозяину… и, ежели Бог допустит, стану сам вроде него; и да пошлет Господь долгие годы ему и мне»!

Санчо выпивает свой бокал в полной тишине.

АЛОНСО: Санчо… Санчо, считай, что в этот момент я тебя окончательно за все простил!

САНЧО: Не лыком шиты. Признайтесь, хозяин, а вы думали, что все Панса держат «Дон-Кихота» на полке, но никогда не читают! Вы думали, что все Панса, как их достойный прародитель, вообще не умеют читать, а подписывать свое имя научились, разглядывая надписи на мешках с зерном? А вот вам! Четыре класса, как есть, закончили, какое-никакое, а образование !..

Хозяин с оруженосцем обнимаются; Авельянеда вскакивает с места.

АВЕЛЬЯНЕДА: Господа… простите. Сеньора Альдонса… простите! Я не могу быть свидетелем… всего этого. Быть равнодушным свидетелем – значит быть соучастником…

АЛОНСО: Сеньор Авельянеда… В гневе вы произнесли фразу, достойную самого рыцаря Печального Образа. «Быть равнодушным свидетелем – все равно что быть соучастником». Вспомните, сколько раз в жизни вам приходилось быть вот так равнодушным свидетелем! Как вы можете спокойно есть и пить, когда сейчас, в это самое мгновение, где-то умирают от голода дети! И не в далеких странах – рядом, в получасе спокойной ходьбы!

КАРРАСКО: Сеньор Алонсо. Мы с вами тысячу раз говорили… Помощь, о которой вас никто не просил – тоже преступление! Вмешательство в чужие дела, которые вас не касаются – тоже преступление!

АВЕЛЬЯНЕДА: Напрасная трата слов. Этому сеньору кажется, что он в своем уме… Что ж, не стану вам мешать. Прощайте!

САНЧО: Одну минуту. Я хочу вернуть вам ваши деньги.

АВЕЛЬЯНЕДА: Что такое?!

САНЧО: Ваши деньги! (берет со стола шлем-поднос) . Те самые, что вы анонимно заплатили мне за то, чтобы Дон-Кихот никогда не вышел на дорогу. Здесь все, забирайте-забирайте.

Пауза. Авельянеда наливается кровью.

САНЧО: Как человек бережливый, говорю вам: заберите денежку, в хозяйстве пригодится. Кто за копеечку не держится, тот сам ни гроша не стоит. Берите.

Молчание. Все смотрят на Авельянеду.

АВЕЛЬЯНЕДА (взрываясь): Вы… Вы! Идиоты! Да чтобы я! Свои деньги! Потратил на этого! На это! Свои деньги! Да вы рехнулись тут все! Это оскорбление, я буду вправе, как честный идальго, потребовать пятьсот суэльдо за обиду! Да если какому-то идиоту интересно тратить свои деньги, чтобы этот (тычет пальцем в Алонсо) , чтобы этот дон Олух оставался дома… Да Бога ради! Но чтобы платить деньги этому Санчо, надо быть вдвойне идиотом, потому что если за этим (новый хамский жест в сторону Алонсо) стоят поколения сумасшедших идеалистов, то за этим (тычет пальцем Санчо в грудь) стоят поколения полных дебилов, которые рисковали шкурой не ради идеи даже – а ради «губернаторства на острове»… Вы, бездарности, присвоившие обманным путем чужую славу! Славу добрых и честных людей, которые в поте лица своего трудились на благо общества… а не мотались по дорогам! Вы, свихнувшиеся на одной-единственной книжке, занудной, лживой и к тому же плохо написанной! «Хитроумный идальго Дон-Кихот»! И чтобы я платил свои деньги, чтобы вас удержать? Да скатертью дорога! И пусть на вас падут все побои, все унижения, вся грязь, вся навозная жижа, которую так щедро получал в своих странствиях Рыцарь Печального Образа. В десятикратном размере!

Авельянеда уходит.

Пауза.

Санчо смотрит на Карраско.

И Алонсо переводит взгляд на Карраско.

И Альдонса смотрит на Карраско, и Фелиса, притаившись у дверей, смотрит на Карраско; Карраско жарится под этими взглядами, будто на медленном огне, но делает вид, что ничего не замечает. Героически запихивает в глотку кусок мяса…

Поперхнулся.

Закашлялся.

АЛОНСО: А… Самсон Карраско, потомок Самсона Карраско, Рыцаря Белой Луны…

КАРРАСКО: Нет.

АЛОНСО: Потомок того здравомыслящего бакалавра, которому удалось вернуть Дон-Кихота под крышу родного дома – и тем самым убить…

КАРРАСКО: Нет! Это несправедливо! Бакалавр Карраско любил старого сеньора Кихано! Сам Алонсо Кихано Добрый перед смертью назначил его своим душеприказчиком – это ли не доказательство?!

АЛОНСО: …И вот теперь потомок повторяет его уловку, но куда более просто и пошло. В наше время не принято скрещивать копья, в особенности если вместо этого можно хорошо заплатить…

КАРРАСКО: Алонсо, да что же вы говорите! Да как вам не стыдно! Пусть этот Санчо знает меня всего неделю… пусть сеньора Альдонса терпеть меня не может… но вы-то?! Как вы могли… подумать?! Обо мне?! Что мне теперь делать, после того, как на меня пало такое подозрение? Как мне доказать, что я не писал этого письма?! Да, я не хотел, чтобы вы уходили! Я и сейчас не хочу! И честно могу сказать вам в глаза: лучше бы вам никуда не ходить! Вот вы не говорите вслух об этой легенде, легенде вашего рода, но я знаю, вы в нее н