/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Ловец Душ

Берегиня Иансы

Марина Ефиминюк

Многие желали обладать силой Хранителей драконов, то есть быть бессмертными и могущественными. Да мало кто знал, какую плату требует она от обладателя. Ведь, даже нечаянно прочитав страшное заклинание, взамен придется вернуть жизнь. Так было всегда, так есть и так, несомненно, будет. Берегиня обязана возродить источник силы Иансу, дабы восстал род драконий из пепла! Жаль, в этот раз ее не спросили… Грядет смертельная игра с Берегиней, и пока неизвестно, кто окажется кошкой, а кто – мышью!

2007 ru Snake fenzin@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer, FB Writer v1.1 28.11.2007 http://www.fenzin.org 0dd3fc92-ef10-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 1.0 Берегиня Иансы «Издательство АЛЬФА-КНИГА» М. 2007 5-93556-891-8

Марина Ефиминюк

Берегиня Иансы

Сердечно благодарю за помощь в работе над книгой своего папу, а также Лаврентьева Александра, самого преданного моего читателя, и Сорокину Анну.

Автор

Часть первая

ТРИ ШАГА ДО НЕНАВИСТИ

Ничто не проходит бесследно, ни одна подлость не остается незамеченной Высшими силами. Вы можете бежать от своих ошибок, пытаться стереть из памяти мелкие подробности, гнать прочь чувство брезгливости от собственных деяний, да только все это бессмысленно. Совершенная когда-то мерзость всегда возвращается, толкает в спину и заставляет упасть на колени.

Я почти перестала вздрагивать и кричать во сне. Из памяти вытеснялись страшные образы прежних событий, и жизнь поменяла злобный оскал на легкую усмешку. Теперь все реже и реже меня посещало щемящее чувство страха, и я практически излечила душевные раны.

Все это было ровно до того момента, пока на меня не открыли охоту.

– Вон там девка! Я видал, как она спряталась!!!

Я лежала в яме, засыпанной прошлогодней потемневшей листвой, покрытой тонкой, почти растаявшей корочкой заледенелого снега, и старалась не шевелиться. В душе теплилась надежда, что преследователи не заметят моей съежившейся фигурки и пройдут мимо.

Сильный ветер, налетающий на все еще голые кроны деревьев, шумел и заглушал шаги преследователей. Было бы тихо – смогла бы расслышать их, а так оставалось лишь уповать на удачу.

Да что им вообще от меня надо?!

– Нет ее тута! – заорали сверху над головой.

Под чьим-то сапогом громко хрустнула трухлявая ветка.

– Кликни Ермолу! – приказал хрипловатый голос. – Темнеет, да, того и гляди, снег пойдет!

– А как же девка?

– Да никуда не денется твоя девка!

Холод уже проникал под душегрейку, студил спину, а руки и вовсе заледенели. Они правы: деваться мне некуда, вокруг непроходимые топи. Выход был один – на полузаброшенный тракт, ведущий к Салотопке, который, похоже, успели перекрыть.

Темно-серое небо, готовое разразиться дождем со снегом, окончательно затянули еще недавно изредка белевшие хлопья облаков. Вроде апрель на дворе и пост уже к концу подходит, а тепла все нет и нет.

Я стала тихо отползать под нависающий над оврагом обрыв. Земельный пласт держался на корневище мощного столетнего дуба и образовывал темную пещерку. Сумерки налетели так же стремительно, как порывы холодного ветра, взъерошивавшего листву.

Как все хорошо начиналось! Гладко прошло дело, в мои руки легко ушел баснословно дорогой браслет, в народе называемый Королевская Невинность! И через Оку я спокойно переехала. Даже под собственным портретом «Разыскивается Наталья Москвина» на переправе постояла, и то не узнали. Но как будто чуяло сердце, что в конце концов случится какая-нибудь гадость и все полетит в тартарары.

К тому же любое промедление в доставке браслета означало одно – уменьшение гонорара. Если представить выручку толстым бархатным кошелем с золотыми монетами, то в нем уже оставалось только три медяка…

И все же, откуда взялись наемники? Будто кто напел, что заказчик назначил мне встречу в полузабытой деревеньке Гадюкино.

Одно хорошо – браслет сейчас далеко. Признаться, сама не знаю, насколько далеко. Я его на шею своего болотного демона нацепила, чтобы меня на переправе не сграбастали с контрабандой, а Страх Божий сделал изящный пируэт и скрылся в неизвестном направлении, как только на меня напали. Подлый предатель, прости господи мою душу грешную, только и умеет, что громко рычать, лаять да за пальцы клыками хвататься. Хотя вру, еще талантливо из чужих тарелок еду ворует, когда на постоялых дворах ночуем. За полтора года ничего хорошего от демона не видела, даже не верится, что он мне несколько раз жизнь спасал.

Я шмыгнула носом, забираясь подальше в полумглу земляной пещеры. В воздухе уже летали мелкие колючие снежинки, но здесь казалось теплее. Поплотнее запахнув тонкую весеннюю душегрейку, я свернулась калачиком. Надо переждать какой-нибудь час, а потом прокрасться перелеском до постоялого двора, забрать лошадь и рвануть в обратном направлении. Браслет продать еще успею, главное – жизнь спасти.

Когда этим вечером я спокойно ужинала на постоялом дворе, дожидаясь хамоватого поверенного моего нанимателя (такого известного человека, что его имя произносить даже совестно), в трапезную вошли эти трое, плечистые бородатые мужички в потрепанных легких тулупчиках. Я сразу определила, что они наемники, уточню для полной ясности – наемные убийцы. Может, простой обыватель и не разберет на глаз, а мне в жизни много приходилось со всяким отребьем общаться. Наемных убийц различаю, как поп грешников, про воров можно и не говорить. Знаете, «гыбак гыбака видит издалека», как сказал бы один мой старый знакомый.

На шеях мужичков поблескивали недурственные амулеты-щиты, заряженные, но не активированные. Я сразу напряглась, приосанилась, готовая к любой гадости с их стороны. Мужички, оставляя на чисто вымытом полу грязные следы, прошли к длинному столу. Служка засуетился вокруг них, загремел глиняными тарелками, услужливо раскланиваясь. Вновь прибывшие обвели залу злобными пронзительными взглядами, будто нарочито не замечая меня.

Собственно, это и заставило насторожиться.

Выглядела я так, что волей-неволей присутствующие в мою сторону косились. Вроде бы субтильный паренек в ермолке, а задом или боком повернется – девица, и взгляд тяжелый. Душа от такого взгляда у нормальных людей в пятки уходит.

Ясноокая, я чувствую любую ворожбу и естественную магическую природу вещей, поэтому гляжу – будто иголкой колю. Не любят яснооких в Окии, хотя, надо отдать должное, нас нигде не жалуют и с распахнутыми объятиями не встречают. В людных местах с детства глаза прятала и в пол смотрела, чтобы никого не испугать.

И вот когда один незнакомец хмуро кивнул поделыцику – нет, не кивнул, а так, будто головой только дернул, я сразу поняла: пришли по мою душу. Спокойно встала и, не торопясь, вышла во двор. Они выскочили за мной буквально след в след.

Уже почти сутки я от них пряталась, холодная, голодная, уставшая как собака, а этим тварям хоть бы что, гоняют меня по лесам и болотам без устали.

Грешным делом, сначала я решила, что это бандюги за браслетом охотятся, но потом стало ясно – Королевская Невинность здесь ни при чем.

Наемникам нужна была именно я. Интересно только, зачем?

Стало совсем темно. В мое убежище залетел ветер, заставив зябко поежиться и закашлять.

Я тихонечко выбралась наружу. Вокруг черным-черно – хоть глаз выколи. Осторожно, чтобы не оступиться и не скатиться в глубокий овраг, по дну которого протекал холодный талый ручей, я, озираясь, поднялась обратно в лeс.

Сильный ветер срывал с крыши постоялого двора дерн, скрипел и хлопал ставнями. Я тихо прошмыгнула в теплую конюшню, где пахло овсом и навозом. Лошади заволновались от моего присутствия. Под потолком от сквозняка качался масляный светильник, и неровные тени танцевали по деревянным стенам. При моем появлении каурая заволновалась, но, почувствовав хозяйку, быстро успокоилась и позволила накинуть на себя уздечку.

Только я, обливаясь потом, надела на лошадь тяжелое седло и затянула подпругу, как во дворе кто-то крикнул:

– Девка точно в конюшне! Я видел ее, когда на крыльцо выходил!

Меня бросило в жар. Схватившись за повод, я затащила упиравшуюся кобылу в стойло и притаилась сама, прижавшись к деревянной перегородке. Дверь со скрипом отворилась, ветер взметнул с пола грязную солому. Кто-то, шаркая, прошел по проходу и, особо не церемонясь, заглядывал в каждый закуток, пугая лошадей. Не дойдя до моего убежища всего несколько шагов, незнакомец решительно повернул обратно и вышел наружу.

– Показалось тебе, – прогудел он, – нет там девки!

– Пропустим – Степан голову оторвет, – жаловался его подельщик.

– Да отряд перекрыл тракт, а по болотам сама не полезет.

– Степан сказал, она…

– Да заткнись ты со своим Степаном! – осерчал первый.

Голоса стихли. Я потянула лошадь на темный двор, сначала выглянув проверить преследователей. Никого.

Но не успела я добраться до ворот, как шум и шелест ветра накрыл страшный драконий вой. Кобыла, испугавшись, всхрапнула и шарахнулась в сторону. Я едва не рухнула под копыта. Тут же из избы на улицу высыпал переполошенный народ, и кто-то надрывно заорал:

– Гляньте, лошадь уводят!

Мужские голоса подхватили:

– Девка!!! Лови!.. Держи ее!..

Я все еще никак не могла справиться с лошадкой, пытаясь заставить ее слушаться, а над избой уже пронесся стремительный огненный поток, который ударил в конюшню. Деревянная постройка тут же превратилась в факел. Во дворе началось суматошное движение. Сверху на голову сыпался дождь из горящего и тухнущего в холодном морозном воздухе пепла. А в дымном небе мелькнула вытянутая крылатая тень.

Кобыла понеслась в сторону черной стены леса, стараясь скрыться от грозящей на открытой дороге опасности. Впереди, на развилке, показалась полуразрушенная застава, а за ней по обочине дороги горели костры походной стоянки. Люди увидели одинокую всадницу, убегающую с горящего постоялого двора, и бросились мне наперерез. Я резко осадила лошадь, разворачиваясь. Та, неуправляемая и испуганная, встала на дыбы. В следующее мгновение я рухнула наземь. Резкая боль рассекла спину, в глазах потемнело. Кто-то, тяжело дыша, нагнулся надо мной, и, проваливаясь в беспамятство, я услыхала далекий знакомый голос:

– Ну, Пришлая, ну помотала нас по округе!

Бесконечно долго меня везли в старой тюремной карете без единого окошка, такой разбитой, что казалось, будто скрипучие пружины рессор вот-вот сломаются и весь экипаж Завалится в глубокую канаву. Тогда точно кости переломаю.

На кочках и колдобинах трясло и подбрасывало. Через толстые стенки едва просачивались звуки: неровное шелестение колес по ухабистой дороге да отдаленные окрики возницы, подгонявшего лошадей.

Кто меня выловил, так и не поняла. В карету кинули без сознания, опечатали заклятием, побоявшись, что замок на двери меня не удержит. Внутри воняло жасмином, и в щелочку под дверью пробивалась зеленоватая магическая полоска.

Вот экипаж остановился, меня тряхнуло последний раз, и после громкого щелчка отворилась дверца. В проеме, загораживая серый дневной свет, стоял Степан Тусанин – Хранитель, с которым мы познакомились, когда некоторое время назад я выкрала Ловца Душ. Впрочем, я уже рассказывала эту историю, и повторяться не следует. Скажу одно – хороших воспоминаний мужчина у меня не оставил. Да и лошадь его, каковую я позаимствовала на время, буквально через полчаса скинула меня в сугроб, испугавшись развернувшегося между магами и Хранителями боя.

Тусанин за время нашей разлуки будто бы заматерел, отрастил светлые усы и жиденькую бороденку, отчего его физиономия стала чересчур простецкой. Только глаза холодного серого цвета по-прежнему смотрели люто и ненавистно.

– Здорово, Степан. – От долгого молчания голос осип.

Я кашлянула и уставилась на мужичка, не особо рассчитывая получить от него разъяснения произошедшего.

– Пришлая, руки вытяни, – потребовал тот, отводя глаза.

Я нарочно скрестила руки на груди:

– Говорю, день добрый, милсдарь.

– Руки вытяни.

– Зачем вы меня загоняли?

– Наталья, я не буду с тобой любезничать. Либо дашь надеть наручники, либо… – Он осекся.

– Договаривай. С каких это пор Хранители похищают невинных девиц?

В следующий момент совсем неожиданно он ловко сграбастал меня в охапку и легко закинул на плечо, слегка шлепнув чуть пониже спины, чтобы не дергалась. Я в ответ поступила как настоящая мамзель: так пронзительно завизжала, что в горле запершило.

– Дай уточнить, – сквозь зубы, заглушаемый моими воплями, процедил Степан, – невинной девицей ты себя назвала?

У меня перед глазами мелькала грязная мокрая брусчатка. Доносились грубый мужской гогот и собачий лай. Пахло скотным двором и помоями.

– Отпусти!!! – орала я как сумасшедшая, вырываясь. Голова гудела, нос и уши заложило.

– Успокойся ты! – Степан разжал руки, и я мешком рухнула в грязную лужу, подняв фонтан брызг. Порты тут же промокли, исподнее прилипло к ягодицам, а в рукава до самых локтей залилась холодная талая вода.

Хохот громыхнул с двойной силой. Внезапно его перекрыл хриплый собачий лай. Сверху на обидчиков налетела стремительная тень. Я вскинулась, заметив, как над крышами посеревших от дождей дворовых построек пронесся болотный демон, покрытый клоками черной жесткой шерсти, отрощенной на зиму, а теперь неприглядно облезающей. Мужички как один примолкли, некоторые рванули в людские, а кто в конюшню. Были и такие, кто свинарником не побрезговал. Страх Божий спикировал мне на плечо, стоило подняться на ноги, и хорошенько толкнул, так что я едва не завалилась обратно.

Первым делом я покосилась на браслет у него на шее и опечалилась. Посреди широкого ряда крупных прозрачных бриллиантов зияла дыра, оголяя червонное золото основания. Один камень выпал-таки, чтоб ему пусто было!

– Наталья! – донесся до меня голос Степана, выглянувшего из-за двери людской, откуда доносилась возмущенная женская ругань. – Убери свою зверюгу!

– Демон когда-то твоим был, – заметила я, выжимая по мере возможности полы душегрейки.

– Да, но только ты с ним нравом сошлась!

– Три золотых!

– Обалдела?

– Отдам все пять, только позвольте на свежий воздух выбраться! – заорал кто-то из свинарника, чуть приоткрыв дверцу.

– Мужики, кто больше?! – хохотнула я.

Бес радостно тявкнул мне в лицо и лизнул грязную щеку шершавым языком.

– Убирай демона и отделаешься одной затрещиной! – пообещал Степан.

Предложение мне сильно понравилось.

– Ладно, – согласилась я и, перехватив Страху крылья, прижала упирающегося беса к груди. – Выходи уже!

Мужички, набравшись смелости, выбирались из своих укрытий и с уважительного расстояния косились на крохотное чудище с круглой башкой, желтыми зенками и тонким крысиным хвостом. С первого взгляда монстр даже вызывал умиление, если бы не острые клыки в пасти.

Я осмотрелась, с каждой секундой все больше и больше мрачнея.

Мы стояли на заднем дворе замка, где от чужих глаз прятались хозяйственные постройки. Здесь же имелись и коровник со свинарником. Из трубы прачечной шел сизый дым. Вокруг сильно пахло кипяченым бельем и дешевым хозяйственным мылом. По двору, с удивлением глазея на столпотворение, шмыгали горничные в белых передниках. Конюхи распрягали черную тюремную карету и вели лошадей в добротную каменную конюшню.

Перед глазами воскресла картина этого же двора, только в другое время и с другого ракурса: оттуда, из окна второго этажа. Полуразрушенные постройки, покинутые людские, холодный ветер, гоняющий редкие снежинки и играющий пылью на серой брусчатке. Я резко оглянулась – самая высокая башня по-прежнему чернела после пожара, а в серое небо величественно вонзался шпиль с новым красным знаменем.

Это был замок проклятого Хранителя графа Василия Лопатова-Пяткина.

С каждой минутой, проведенной здесь, крепло ощущение, что меня по самые колени утягивает в неприятности.

Степан, пока я осматривалась да холодела от дурных предчувствий, осмелел и решился, было, схватить меня под локоток, но Страх не сплоховал – тут же грозно и злобно зарычал на бывшего хозяина, оголив мелкие желтоватые клыки. Тусанин поспешно отступил, спрятав руки за спину, и кивнул на высокую деревянную лестницу, ведущую к черному входу:

– Пойдем.

– Не хочешь объяснить, что все это значит? – раздосадованно спросила я, не собираясь сдвигаться с места, пока не получу вразумительного ответа.

Черт-те что и сбоку бантик! Выловили, притащили в проклятый замок, откуда еще совсем недавно было невозможно выбраться на свободу! Господи, да я под пыткой не войду в этот каменный склеп!

– Пришлая, не упорствуй, – Хранитель глядел хмуро и решительно, – все равно я сильнее.

– Все же поколотишь? – осклабилась я, ерничая.

– Если понадобится, то и садану хорошенько! – Тон собеседника не оставлял никаких сомнений – говорил он серьезно донельзя. – А теперь уйдем отсюда. Тебя уже ждут. Ну, чего вылупились?! – ругнулся он на толкущихся подопечных. – Дел никаких нет?!

Мы пересекли суетный двор под косые, шибко заинтересованные взгляды обнаглевшей замковой прислуги да тихие шепотки и не думавших никуда разбредаться мужичков. Я так и чувствовала спиной, как меня разглядывают и оценивают. Видно, гадают: что за птицу притащили в барские хоромы?

Почувствовав демона, ко мне кинулась мелкая шавка и захлебнулась визгливым лаем, даже за сапог попыталась схватить. Страх Божий совсем развеселился – сочно тявкнул, пробуя вырваться и наброситься на нахалку. Я же так топнула ногой, что дворняжка подпрыгнула, подобно дикой кошке, и унеслась под лестницу, продолжая заливаться из убежища.

– Степан, что происходит? – Сама себе я напоминала сломанную шарманку, повторяя один и тот же вопрос на разные тона.

Тот молча подтолкнул меня в спину, когда я остановилась, дожидаясь ответа.

– Иди уже.

– Зачем ты здесь? – Я едва сдержалась, чтобы не сорваться на крик. – Ты хотя бы представляешь, кто такой граф? Он проклятый Хранитель, если ты не знаешь! Он в этом замке живет с отборной нечистью! Что может связывать тебя и этого отшельника?! Почему ты молчишь?! – Я с ненавистью оглянулась, распаляясь все больше.

Тусанин поднимался за мной по лестнице, хмуро рассматривая потемневшие скрипучие ступени.

– Не смей молчать!

Ей-богу, клянусь, толкнула бы дурака! Скатился бы с лестницы в две сажени высотой и свернул бы себе дурную башку, да, боюсь, потом самой мало не покажется.

– Большие дела творятся, – тихо и туманно отозвался он и нехотя уточнил: – Война начинается.

– Какая война? – обомлела я.

– Хранителей и людей.

– Чего?!

Так искренне я не смеялась с раннего детства. Всхлипывая, хохотала до слез и даже в лакейскую ввалилась, согнувшись пополам. От бессилия руки разжались, выпуская демона. Неожиданному освобождению мелкий бес обрадовался необычайно – радостно залаял и тут же юркнул в темный узкий коридор, так что его тявканье донеслось до нас уже утихающим эхом.

– П-п-повтори еще раз, – задыхалась я, утирая слезы. – Как-как ты только что сказал?!

– Прекрати! – потребовал Степан, подскочил ко мне и хорошенько встряхнул.

Я всхлипнула и, не пряча широкой ехидной улыбки, простонала:

– Ну насмешил, сердечный!

– Что смешного?

– Какая чушь! Война с людьми! Кто вы? Мелкая шайка, крохотная спрятанная Ианса. Оглянись – вы же национальное меньшинство, честное слово!

– У нас есть драконы!

– А у людей есть маги. К тому же мы знаем: за любым драконом стоит человек. – Незаметно для Степана я отстегнула с его пояса болтающийся нож, а в следующее мгновение ловким движением приставила острое лезвие к его горлу, ровно под кадык.

Мужчина шарахнулся от меня, но уперся спиной в каменную серую стену.

– Осторожно, не поцарапайся, – почти ласково промурлыкала я.

– Шутишь все? – вздохнул порядком побледневший Хранитель.

– Шучу? Плохо же ты меня знаешь, Степанушка. – Я вжала стальную кромку в кожу, даже крохотные капельки крови выступили, Тусанин поморщился. – Не страшно, что резану… и опа-а-а… нет ни тебя, ни твоего дракона?

– Господи помилуй, господи помилуй! Демоны! – охнул кто-то рядом.

Со зверским оскалом на устах я оглянулась. Передо мной стоял давний знакомый – лакей Назар и испуганно хлопал белесыми ресницами, обрамляющими по-рыбьи холодные глаза. Чего греха таить, со Степаном сейчас мы представляли весьма интересную композицию: худая девица, прижимающая к грязной шее здоровенного мужлана острый ножик.

Лакей с виду совсем не изменился. Кажется, стал даже румянее и отъел (или отпил?) себе щеки. Ну одно слово – упырь. Я ему так и заявила:

– Упырь, ты молишься?! Не изменился, гляжу… – В следующее мгновение произошла стремительная рокировка, и уже я стояла прижатая к холодной кладке, а Степан приставлял к моему горлу наточенное лезвие:

– Осторожно, Пришлая, не поцарапайся!

– До хозяина живой доведи. – Я передернула плечами, пытаясь сбросить его локоть, пребольно впивавшийся в грудь.

– Держись от меня подальше. Поняла? – предупредил Хранитель, отпуская меня и пряча нож. – Подальше!

Потом мы петляли по бесконечным ледяным коридорам. Замок подремонтировали, но все-таки дух упадка по-прежнему витал по убранным и выметенным рекреациям. С потолков больше не свисали лопухи паутины. Огромные лампы вымыли, прилепили новые дорогие свечи. Все чаще нам встречались перепуганные горничные и ошалевшие лакеи. Только шаги сиротливо разлетались по огромным пустым помещениям, подхватываемые промозглыми сквозняками. Так стремительно стареющая кокетка не может вернуть молодость, только накрасит губы кармином, подвяжет седеющие волосы нарядной косынкой, но сморщенную, как у столетней черепахи, шею и мелкие морщинки у глаз все равно не сможет спрятать.

Я старалась отогнать от себя навязчивое ощущение дежавю, от которого ныло под ложечкой. Длинными ночами мне снились кошмары, как за мной по узким бесконечным коридорам замка гонится выпь, и часто мучило видение моего стремительного падения в черную пропасть потайной комнаты.

Теперь же меня силой притащили сюда – понять бы для чего.

В памяти четким оттиском на всю жизнь отпечаталась высокая тяжелая дверь кабинета Лопатова-Пяткина. Рядом с ней дежурил страж. На вид мужичок, широкоплечий и мощный, но простое безусое лицо с узкими глазами, широким коротковатым носом и непропорционально большим ртом принадлежало совсем юному мальчишке.

Завидев нас, он вытянулся и выгнул грудь колесом, подобрав живот.

Степан скользнул по невысокой коренастой фигуре раздосадованным взглядом и буркнул:

– Ты, Петр, пока иди и позови Ивана. Он тебя сменит.

– Ну как же? – краснея, развел тот руками.

– Найди Ивана, – прошипел Тусанин, теряя терпение. – Быстро!

И лишь когда мальчишка косолапо и неуклюже, беспрестанно топая, побежал по коридору, Степан кивнул:

– Заходи.

– Стучаться не буду, – хмыкнула я, толкая дверь плечом.

И снова мне показалось, что меня с головой окунули в воды прошлого и никак не дают вынырнуть, чтобы глотнуть свежего воздуха да удостовериться – происходящее только снится. Внутри царили те же запахи дорогого коньяка и книжной пыли. По-прежнему стены скрывали стеллажи со старинными бесценными фолиантами, и дневной свет все так же едва-едва проникал через тяжелые пыльные портьеры. Видно, этой комнаты обновление так и не успело коснуться.

Лопатов-Пяткин не поднялся при моем появлении, только откинулся на высокую гнутую спинку стула и чуть заметно кивнул. Он был все тот же: мрачный, скрывающий в себе темную силу Хранителей, помноженную на накопленную за годы заточения злость. Только почти черные глаза резко выделялись на благородном восковом лице, похожем на красивую, но застывшую маску.

– Когда Хранители сняли полог с твоего замка? – вместо приветствия спросила я, пряча трясущиеся руки в карманы.

– Хранители не снимали полога, – пожал плечами Василий. И голос у него ничуть не изменился – глубокий баритон, пробирающий до самых косточек. – Это сделала ты, когда со своими подельщиками убегала. И освободила нас всех, – изогнул он черную бровь.

– Меня притащили сюда, чтобы поблагодарить? Тогда не за что, – хохотнула я и пожала плечами. – Ну что ж, любезностей не надо. Увиделись, поболтали… Так. По-дружески. Удостоверились, что оба живы и здоровы. Пора и честь знать.

Он долго изучал меня с потаенной хитрецой во взгляде, а потом огорошил заявлением, заставившим меня глупо пялиться от изумления:

– Предлагаешь тебя прикончить, так и не выдвинув конструктивного предложения?

Я выдержала паузу, стараясь собрать воедино разбегающиеся тараканами мысли, закрыла раззявленный рот и медленно проговорила:

– Подожди, дай уточнить на всякий случай: это такой великосветский юмор? Нет? – (Граф вытянул губы и отрицательно покачал головой.) – Ага. Хорошо. В таком случае конструктивные предложения придутся весьма кстати.

Комната медленно кружилась перед глазами, превращаясь в калейдоскоп серых красок.

– Поздравляю, кажется, ты с каждой минутой умнеешь. Раньше ты не отличалась такой сговорчивостью, а главное – рассудительностью. – Василий поднялся, вдруг до странности заполнив собой все на первый взгляд широкое пространство.

– Раньше ты не грозил, что убьешь меня…

И тут я поняла, что в кабинете мы находимся не одни. От волнения я не заметила поначалу высокой фигуры в грубой монашеской рясе и сейчас вздрогнула. Старик, худосочный, прямой как шест, с длинной седой бородой, болезненным высохшим лицом, крючковатым носом и бельмом на одном глазу, как нельзя лучше походил на сказочного злодея. Седые, чуть желтоватые патлы его были забраны под серебряный обруч с крупным темно-вишневым камнем. Рубинчик дешевенький – определила я наметанным взглядом, но карат достаточно, на черном рынке за полтинник уйдет. С незнакомцем мы пристально разглядывали друг друга, так собаки присматриваются к противникам, прежде чем устроить кровавую свару. Может, я ни черта не чувствовала магии в проклятом замке, становясь будто бы слепой, но колдуна в старике признать все же сумела.

– Она Берегиня, – вдруг прервал тягостную паузу тот и заставил мое сердце пропустить удар.

Комната уже не просто кружилась – вертелась как окаянная! Берегиня Иансы – проклятое имя, которое я безуспешно пыталась забыть. Все вернулось на круги своя, от судьбы не ускользнешь. Полтора года назад я была уверена, что история с Ловцом Душ закончена и похоронена под пологом скрытой деревни. Как жестоко я ошибалась! Как глупая, я тешила себя надеждой, что навсегда сотру из памяти ненавистное заклинание, забуду и открещусь от него. Не вышло, не срослось. Прошлое снова нагоняло меня и теперь затягивало в водоворот несчастий, сплетенных из уже случившихся событий.

– Я не Берегиня, – спокойно соврала я недрогнувшим голосом. – Я прочитала только одну часть Ловца.

– Она лжет, – опроверг мои слова старик, пронзив острым, как арбалетная стрелка, взглядом.

Я в восхищении, честное слово, глаз у мерзавца всего один, но сколько в нем экспрессии!

– Да вижу, что лжет, – раздраженно бросил граф.

– Лгу? Присмотрись получше! – с вызовом заявила я, даже чуть хмыкнув. – Хотя, старик, что ты можешь увидеть?

– Знаешь, Наталья… – Василий скрестил руки на груди и задумчиво прошелся по комнате. – Можешь считать себя счастливицей, что все-таки прочла заклинание.

– Отчего же?

– Только это сейчас спасло тебя от расправы. Ты сама посуди – если ты, Наталья Москвина, не та, кто мне нужен, то я, несомненно, припомню некоторые обстоятельства нашей прошлой встречи. Я начну? Ты убила ясноокого Александра. Ты спалила мой замок. Из-за тебя едва не умерла Соня – новую выпь пришлось искать долго и мучительно, старую сожрал Евсей и сам едва не погиб на пожаре. Кстати, хвост у него с горел почти до жо… Кхм. Как ты думаешь, насколько сильна после всего того моя неприязнь к тебе? – Он говорил спокойно и размеренно, будто обсуждал со мной погоду или же достоинства скаковой лошади.

– Неприязнь? Красивое слово и очень вежливое. Мне больше нравится «ненависть», – хмыкнула я. – Но все твои обвинения – пустышка.

– Да что ты? – Лопатов-Пяткин обернулся так резко, что пришлось отступить на шаг. Его глаза, мгновение назад черные и глубокие, превратились в змеиные желтоватые щели с вертикальными сокращающимися зрачками.

– Не испугал, – растянула я губы в усмешке. – Такого я насмотрелась в Иансе. Так о деле? Твой брат Александр погиб гораздо раньше моего появления в твоем гостеприимном склепе. Твой дракон одурел от заточения в темнице и едва не сожрал тебя самого. Выпь самым идиотским образом влетела в стену и подохла, когда пыталась полакомиться моей плотью. Ну Евсей и вовсе фигура нелепая, удивляюсь, как он еще не оскоромился вами всеми. По очереди.

– Ты только что подписала смертный приговор, – прорычал Василий мне в лицо.

– Все равно не страшно, – прошипела в ответ ему я. – Ответь – зачем тебе нужна Берегиня, и, может быть, я перескажу тебе проклятое заклинание. Оно охладит твой пыл?

Лопатов-Пяткин тут же приутих.

– Ты нужна моей армии. – Он нехотя отошел от меня, видно все еще сожалея о том, что не воспользовался таким удобным случаем свернуть мне шею. – Мои люди воспрянут духом, если сама Берегиня Иансы будет с ними рядом!

Признаюсь, нелепый ответ сбил меня с толку. Отчего-то я считала, что Берегиня – не более чем Хранитель, в которого превращается человек, прочитав заклинание Ловец Душ. Но я же не нашла своего дракона, да и не искала, а значит… Собственно, что это значит?

– Армия – это та жалкая кучка бездарей, притащивших меня сюда? – полюбопытствовала я.

– Армия? – осклабился Василий и тотчас резко раскрыл пыльные портьеры.

В жутковатую полумглу кабинета ворвался дневной свет.

Я приблизилась. В окне виднелись серое дождливое небо, низкие облака, врезающиеся в горизонт, и там, вдалеке на холмах, будто белые цветы распустились шатры, а между ними сновали сотни людей, похожие на суетливый рой мух.

– Это армия, – произнес граф с чувством, и его губы чуть дрогнули в злорадной ухмылке. Когда он повернулся ко мне, то уже торжествовал: – Ответь мне, что может быть сакраментальнее человека, победившего свою природу и ставшего Хранителем дракона?

– У меня нет дракона.

– Я разрешу тебе выбрать любого, какого пожелаешь, Берегиня. – Василий, вероятно, чувствовал себя полновластным хозяином мира, и в этой своей уверенности походил на сумасшедшего. – Для чего было отнекиваться, если можно договориться просто, быстро и без болезненных взаимных угроз?

– Ты что же, извиняешься?

– Тебе ничего не грозит. Ровно до того момента, пока ты будешь оставаться с нами, – почти дружески поведал Лопатов-Пяткин. – Авдей поможет тебе не сбиться с верного пути.

– И чем же мне поможет Авдей? – глумливо осклабилась я, окинув колдуна тяжелым взглядом. – Наверное, прочитает слезливую проповедь? Я угадала?

Граф лишь усмехнулся на мой очередной выпад, совершенно его не тронувший, и коротко кивнул колдуну, отдавая безмолвный приказ.

Авдей двигался неожиданно быстро и ловко. Я даже вздрогнуть не успела, как он схватил меня за руку, до боли вывернув ее, а в следующую секунду холодный металл обхватил запястье. Вскрикнув, я вывернулась, оттолкнув старика. Он налетел на стол и сшиб давно высохшую серебряную чернильницу, бумаги, тут же разлетевшиеся по полу, а также тяжелую мраморную печать для сургуча. Я же неловко завалилась в кресло, обитое вытертым бархатом, и словно увязла в мягких подушках.

На руке болтался широкий медный браслет с тонкими острыми кромками. Поводок. Кажется, теперь мне стало страшно. Такие уродливые побрякушки надевают на каторжников в рудниках, чтобы не сбежали, а подвязку – обычно тонкое простецкое колечко – отдают надзирателю. Сделай лишний шаг, перетяни подвязку, и с легкостью останешься без руки или ноги– смотря куда прицепят. Но часть плоти оторвет не сразу – сначала кромки только сожмутся, врезаясь в кожу, потом медленно разорвут сухожилия, раздробят кости. И ты никак не сможешь это остановить, ведь больше ты себе не хозяин.

– Спасибо, что на шею не нацепили, – угрюмо высказалась я, рассматривая «украшение».

Василий крутил между пальцами тонкое колечко, разглядывая его почти безучастно. Но мы оба понимали – под внешним безразличием прячется бурлящая злая радость. Он мечтал расквитаться со мной с тех самых пор, как я случайно узнала о его тайнах. Авдей, синюшный и трясущийся, облокотился о столешницу, очевидно растратив все силы.

– Что, колдун, сердечко шалит? – хмыкнула я, пытаясь выбраться из мягкого плена кресла.

– Наталья! – Граф надел кольцо на мизинец. – Пока поводок длинный, но станешь паясничать – укорочу! – И вдруг рявкнул излишне резко: – Степан!

Дверь моментально открылась, впуская Хранителя внутрь. Он остановился на пороге и не решался сделать шаг, боясь запачкать грязными сапогами и без того плохо вычищенный серый ковер на полу. Выглядел Степан до странности скованным и напряженным. Только потом поняла – он боялся графа до трясущихся поджилок, подгибающихся коленей, и ничто не могло изменить этого.

– Степан, к вечеру собери отряд Натальи у парадного входа. Мы выйдем поздороваться.

– Мой отряд? – насторожилась я, наконец-то встав на ноги и оправляя рубаху.

– Ты же не думала, что война тебя не затронет, – хмыкнул граф. – Или ты действительно так думала? Глупышка, право слово.

Странное, однако, у графа чувство юмора.

Мне выделили бывшую комнату Ефросиньи – девицы-выпи. Не скажу, что смутили. Постелили бы на лавке в подвальных казематах – наплевать. Спать хотелось до умопомрачения.

Посреди комнаты стояла лохань с горячей водой, притащенная лакеями для мытья, на кровати с балдахином лежали чистые порты и рубаха. В углу рядом с камином жалась худенькая девушка в великоватом платье и нелепом чепце.

– Тебя как зовут? – Я села на мягкую перину, стаскивая грязные сапоги и брезгливо откидывая их.

– Н-Наталья, – тихо пролепетала она.

– Наталья? Тезки, значит. – Не церемонясь, я спокойно стянула с себя перепачканную одежду, оставшись нагой и совершенно сконфузив несчастную. – Как же ты, Наташенька, ангел мой, в этот гадюшник попала?

Погрузившись по подбородок в теплую воду, я закатила глаза от блаженства. Служанка схватила мочалку, чтобы намылить мне спину.

– К деревенской работе не приучена. Слабосильная, вот в горничные и подалась. – Она ловко терла мои плечи.

От дурманящего запаха лаванды накатила сладкая Дрема, и я даже не слышала, как распахнулась дверь. Только моя скромная помощница вдруг отпрянула от лохани, как черт от святой купели.

– Иди, – тихо произнес бархатный баритон.

Я напряглась, внутри все сжалось пружиной, и, чтобы не разразиться бранью, до боли прикусила губу. Наталья выскочила в коридор, будто ее подгоняли раскаленной кочергой, даже дверь за собой не прикрыла. Оплошность исправил сам Василий, громыхнув засовом.

– Что тебе надо? – Я оглянулась, увидав его черный камзол и золоченые пуговицы. – Поводок – не причина заходить сюда без стука.

Его ладонь закрыла мне рот, по мокрому плечу скользнуло горячее дыхание. Я судорожно вздохнула. Захочет надругаться – ничего не смогу сделать. Он сильнее, и еще он привязал меня магией. Прочно и надежно, не выбраться.

– Берегиня! Я дождался, теперь ты здесь. Ты веришь в мечты? Я грезил об этом дне! Тебе оказана великая честь!

– Я не верю в мечты, – пробормотала я, отстраняясь, – и слово «честь» мне мало знакомо.

– Могу представить лица Старейшин Иансы, когда мы появимся в деревне рука об руку, – продолжал шептать граф. – Наш с тобой источник будет самым терпким, самым сладким. Я горю в предвкушении отведать его аромата.

– Я гляжу, тебя это необычайно возбуждает? – Я зло отвернулась, и мои мокрые волосы стеганули его по лицу.

– Неужели, глупышка, ты ничего не знаешь об Источнике Иансы? – хмыкнул он, а потом поднялся и добавил: – Я тебе расскажу обо всем. Ночью.

И, отворив дверь, стремительно вышел.

Я сидела дура дурой в лохани, тряслась и чувствовала себя загнанной в угол мышью, а потом разревелась от усталости, безысходности и всепоглощающего одиночества.

Страх Божий нашелся к вечеру. Он залетел в открытое окно спальни и, яростно цапнув меня за голую ногу, разбудил. За что заработал вежливый, но крепкий пинок. Я с трудом разлепила веки и не сразу поняла, где нахожусь. Комнату затопили сумерки, на меня черной закопченной пастью оскалился камин, но пол рядом с так и не убранной после моего купания лоханью уже высох. Холодный ветер залетал в окно и яростно рвал занавес.

Раздался тихий стук, а потом до меня донесся голос Назара, отчего-то побоявшегося войти в спальню:

– Ужин начался!

– Жратву в покои! – приказала я, не поднимая головы от подушки. – И закройте кто-нибудь окно!

Ответа не получила. Зябко поежившись, я встала и, натянув одежду, поплелась в столовую залу, находившуюся, если мне не изменяла память, на первом этаже.

Холл был ярко освещен. Мраморный пол блестел и отражал желтоватые блики от сотен зажженных свечей. Высокие двери столовой передо мной открыли Двое лакеев в напудренных париках и новеньких ливреях.

За длинным столом я увидала всех старых знаковых, с которыми не пожелала бы встретиться и на том свете. Соня заметно подурнела, постарела и выглядела сейчас зрелой женщиной, уже растерявшей былую свежесть. Рядом с ней, рассматривая пустую тарелку, сидела белокурая девица с болезненным цветом лица и длинными нервными пальцами. Скорее всего, новая выпь. Напротив женщин расположился Евсей, князь Тульянский, коротко стриженный, но с пышными огненно-рыжими усами. Он методично напивался, осушая бокал за бокалом большими жадными глотками. Ему подливали снова, а он всякий раз монотонно опрокидывал в себя рубиновый напиток, даже не думая закусывать. Признаться, князь мне показался излишне одутловатым и помятым. Похоже, подобные возлияния давно вошли у него в привычку.

Во главе стола развалился на стуле-троне сам граф, а рядом примостился болезный Авдей.

Я оперлась плечом о косяк и, окинув компанию насмешливым взглядом, излишне жизнерадостно произнесла:

– Добрый вечер!

Торжественная тишина превратилась в гробовую. Евсей не успел донести до рта бокал с вином, уставившись на меня красными полупохмельными глазенками. Даже сморгнул, дабы удостовериться, что перед ним не галлюцинация от принятого еще днем опиума. Соня, опешив, со звоном уронила вилку и захлопала ресницами, став такой же белой, как и выпь.

Страх, почувствовав одуряющий запах пищи, сорвался с моего плеча и, тявкнув, шлепнулся посреди стола. Браслет Королевская Невинность на его шее сиял и невольно притягивал взгляды. Пока присутствующие с ужасом рассматривали диковинную зверюшку, водящую носом по тарелкам, и боялись пошевелиться, я уселась за стол как можно дальше от трапезничающих, начисто проигнорировав предложенный вышколенным лакеем стул.

Демон подумал еще некоторое время, облизнулся и резко вгрызся в ногу зажаренного целиком поросенка, обложенного яблоками. От неожиданности присутствующие вздрогнули, а граф, осторожно пригубив вино, тихо заметил, обращаясь ко мне:

– Хорошая шавка!

– Ну… С твоим Евсеем не сравнится, конечно.

Лакей положил мне в тарелку пару зеленых веточек петрушки и крохотную обжаренную картофелину.

Князь поперхнулся и стал медленно подниматься, готовый накинуться на меня с кулаками, зубами, когтями и что там еще имеется у вурдалаков. Ах да, забыла – с новым хвостом.

– Евсей, сядь! – спокойно приказал Лопатов-Пяткин.

– Сядь, Евсей, – ухмыльнулась я, без особого жеманства подкладывая себе из общего блюда истинно барское угощение – маринованные помидоры. – Ты не обижайся на меня. Мы с тобой в похожем положении, только ты шавка поневоле, а я по принуждению.

– Наталья, еще слово… – процедил граф, нахмурившись.

– Простите, граф, – я нахально улыбнулась, – я как-то запамятовала, на чьей руке подвязка.

После «дружественного» приветствия и обмена «любезностями» мои соседи по замку начисто потеряли аппетит. Евсей стал совсем уж судорожно хлебать вино, будто стоящая на столе бутыль была последней на земле, а Соня не могла заставить себя даже посмотреть на тарелку. Только Страх Божий с хрустом разгрызал свиные хрящики и вдохновенно чавкал. Поэтому появление уже знакомого мальчика-охранника Петра несколько развеяло угнетающую обстановку.

Он, как и давеча Степан, отчего-то побоялся пройти Дальше двери, а потому переминался у входа с ноги на ногу, краснел и всячески старался обратить на себя внимание. Граф наконец заметил смущенного мальчишку, коротко кивнул, поднимаясь:

– Наталья, нам пора.

Изголодавшись за последние сутки, я никак не могла насытиться, а потому поднялась с неохотой, поспешно сунув в рот большой кусок курятины. Страх Божий, одурев от разнообразия блюд, набил пузо по самое горло и, пьяный от сытости, пялился на новую выпь Сони. Почуяв нечисть и, вероятно, испытывая некое чувство симпатии, он игриво расправил крылья и сочно тявкнул. К сожалению, девица его дружелюбных настроений не разделяла и лишь нервно мяла уголок скатерти. В состоянии общего напряжения мы с графом их и покинули, предоставив самим себе.

Василий быстро и уверенно шел по темным коридорам. Я едва успевала за ним, но старалась не отставать, боясь заблудиться в бесконечных пределах замка. В этой части цитадели, где все так же царил упадок, пыль и сквозняки, пахла по-особому – сырой старостью и все вокруг казалось заброшенным и ветхим.

Мы вышли на широкий балкон. Внизу открывался вид на бесконечные холмы, покрытые ночной тьмой. Ее рассекали отблески костров военного лагеря и белесые тени походных шатров. А еще дальше на горизонт наступала мощная масса леса, сливавшаяся с беззвездным небом.

Но двор, заново вымощенный каменными плитками, был ярко озарен светом факелов, и перед парадным входом, отремонтированным совсем недавно, толпились галдящие люди.

– Иди сюда! – приказал Василий, не оборачиваясь.

Стоило мне приблизиться к перилам, как гвалт тут же прекратился. Ко мне обратились суровые лица воинов. Они смотрели на меня испытующе и со странным ожиданием чего-то необычайного.

– Это твой отряд, – кивнул граф.

– Их не больше пяти десятков.

– Мне кажется, достаточно. Для начала.

– Да вообще-то маловато будет. А личную охрану дадут? – полюбопытствовала я.

– А надо? – усмехнулся Василий.

– Почему они так на меня смотрят?

– Они думали, что ты Оберег, – пожал тот плечами.

– Оберег?

– Мужчина.

– О, какое облегчение, – хмыкнула я, – да они просто разочарованы.

Граф широко улыбнулся, а потом вдруг заорал во всю глотку, так что я перепугалась от неожиданности:

– Берегиня Иансы с нами! Восславься, мир Хранителей!

И радостный победоносный вопль сотряс ночное спокойствие. Вознесся к затянутому черными облаками небу и разлетелся по округе.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь, чувствуя накатывающую волну необъяснимого всеобщего счастья.

– Я знал, что тебе понравится, – хмыкнул Лопатов-Пяткин, обняв меня за плечи.

Чуть отстранившись, я сбросила его руки и, по-прежнему улыбаясь, хмыкнула:

– Не обольщайся, дверь в спальню все равно будет закрыта.

А потом резко развернулась и скрылась в длинном бесконечном коридоре.

– Можешь затягивать поводок, – добавила я, не оглядываясь.

Итак, я, пленница, стала полевым командиром в немногочисленной, но свирепой армии графа Василия Лопатова-Пяткина.

Конечно, я не была монашкой и мужчины у меня были. Но отчего-то при мысли о графе в моей опочивальне на меня нападала какая-то странная брезгливость, будто он мог меня замарать.

Посему ко сну я готовилась почти как полководец к генеральному сражению. Свечи зажигать не стала. Для начала проверила засов. Тот, к неудовольствию, оказался хлипеньким, плохеньким, так и просился оказаться выбитым от самого легкого толчка. Потом долго простукивала стены в поисках упомянутого потайного хода. Присмотревшись к высокому комоду, я уверилась, что тот может оказаться вполне приличной преградой, скажем, для вурдалака, решившего проникнуть ко мне ночью и порешить за прежние обиды.

Но придумать план спасения оказалось проще, чем претворить его в жизнь. Натужно пыхтя и надрываясь, я попыталась передвинуть невыносимо тяжелый комод. На втором вершке силы покинули меня, а расстояние до двери стало казаться непреодолимым. Протиснувшись между полированным деревянным боком и стеной, я уперлась руками в каменную кладку и попыталась отодвинуть махину всем своим весом. С протяжным жалобным скрипом комод подался еще на мизинец, собрав в сборки пыльный тонкий, как тряпица, ковер на полу. Потом вдруг одна гнутая ножка треснула, и, грохоча, громадина накренилась на один бок. Я перевела дыхание и вытерла выступивший на лбу пот. Ноги тряслись, а каждая поджилочка в теле ныла. Тогда-то в мою спальню и постучались. Я замерла в кромешной тьме, страшась пошевелиться. Стук повторился, уже настойчивее и увереннее, а мужской голос позвал в тишине:

– Наталья! Открой! Это Степан.

Тусанин?!

Я быстро подскочила к двери, отодвинула засов и выглянула в коридор. Хранитель поспешно удалялся, будто, пока я колебалась, открывать ли, он передумал и дал стрекача. В темноте раздавались его шаги.

– Эй! Подожди! – окликнула я его.

Он оглянулся и замер в нерешительности, а потом брякнул первое, что пришло в голову:

– Ты чего в потемках? Свечей не хватило?

– Некогда рассусоливать! Шевелись! – рявкнула я, снова скрываясь в спальне. К счастью, кроме нас двоих, в коридоре никого не оказалось.

Степан вошел, плотно притворив за собой дверь.

– Ты чего делаешь? – изумился он, глядя на то, как я изо всех сил стараюсь отодвинуть комод.

– Давай, помоги, коль заявился! – бросила я надрывно.

– У меня к тебе есть разговор, – проскрипел он, с натугой приподнимая скособоченную махину. – Берись за другую сторону, попробуем перенести! Ага!

– Говори! – согласилась я.

Удерживать махину на весу оказалось гораздо тяжелее, чем передвигать. Мы сделали три нетвердых шага и с грохотом уронили мебелишку на пол. Тут же хрустнула вторая ножка, со стуком деревянный угол уперся в пол.

– Зараза! – ругнулась я и махнула рукой. – Приступай!

– Мне сказали, что ты согласилась стать новым полевым командиром…

– Согласилась, – подтвердила я, нагибаясь и хватаясь за край. Внутри комода на вместительных полках что-то перекатывалось и дрожало. – Давай. Раз, два, три-и-и-и…. – Мы сделали еще два шага, третья ножка отвалилась сама собой и вдарила мне по пальцам. Даже через сапоги боль казалась невыносимой. – Че-о-орт! Мать… Черт!

Мы поспешно опустили тяжеленную махину, и та накренилась совсем уж жалостливо. Прыгая на одной ноге и морщась от боли, я простонала через слезы:

– Черт бы вас всех подрал!

– Ты сделала правильный выбор, – вдруг прервал мои стенания Степан и снова ухватился за комод.

– Что сейчас послала всех к дьяволу? Вот уж с чем не поспоришь!

– Берегиня Иансы, мы все чувствуем, это именно ты, а не кто иной, и мы счастливы, что ты присоединилась к нашему делу. К нашей войне!

– Послушай, Степан! – Мы снова схватились за развороченный комод и чуть попятились, обогнув угол кровати. – Я что-то не понимаю, Берегиня – это болезнь, что ли, такая, и я должна быть рада, если ее вовремя во мне распознали?

– Ты, похоже, ничего не знаешь ни про драконов, ни про Источники?

– Как же, как же. Про драконов я все знаю. «Исканде ту дрэкон, сан сейвер Ианса» – так говорилось в вашем проклятом Ловце Душ? «Найди своего дракона, стань Берегиней Иансы». Ну что ж, дракона не нашла и не искала, но меня все равно выловили, на меня надели поводок, меня возжелали попользовать, и я теперь таскаю по комнате тяжеленную дуру… Поздравляю, господа, Берегиня Иансы с вами! Восславься, род хранительский!

– Наталья, ты о чем? – Степан более чем осторожно опустил комод.

В деревянном ящике что-то звякнуло, явно разбившись. Хранитель, смешавшись, глянул на меня, охваченный дурным предчувствием.

– О чем я? – От усердия и усталости я едва держалась на ногах.

Облокотившись на полированную пыльную крышку, я позволила себе отдышаться.

– Так о чем я? Ах вот, я о том, что вся ваша чушь о войне, Хранителях и Иансе – не более чем просто бредни больного воображения Лопатова-Пяткина! Ясно?! Он чего-то не договаривает! Да что там, он всех нас водит за нос, мошенник, а за пазухой вынашивает собственные планы. Ваша нелепая война – только прикрытие. А вот для чего – пока не разгадала.

– Я думал, ты с нами…

– О, конечно, я с вами, – хохотнула я, – ведь вы пригрозили меня убить. Хватай эту монстру, потащили вон к той стене! У нас тут по ночам вурдалаки бродят.

– А почему к той стене? – недоуменно вопросил Степан.

– Нечисть через стены ходит. Не знал? Теперь нарисуй на своей палатке кресты, чтобы и к тебе не забрались.

– Разве ты не понимаешь, – не успокаивался Тусанин, – Хранители должны властвовать! Наталья, осторожнее! Не нажимай ты так! Ах, в живот ведь, в живот! Ну больно же, ядрена кочерыжка!

– Ты продолжай! Твоя бредовая история гораздо занимательнее истории Лопатова-Пяткина! Давай! Что ты там говорил о «властвовать»? Властвовать будешь ты? Посмотри на себя, Степан, у тебя даже дома нет! А графа и вовсе прокляли да в замке замуровали! И вы будете властвовать?!

– Да, не все же твоему дружку на троне сидеть? – взвился Степан. – Осторожнее! Этот твой чертов комод! За каким… ты его решила передвинуть к этой стене? Что за гребаная перестановка?!

– Ты от темы не уходи. – Я налегла на тяжеленную махину изо всех сил – Тусанин едва-едва удерживался на ногах, чтобы не завалиться на спину. – Скажи, что там мелешь про моих приятелей? Ты это про Давидыва, что ли?

– Про него, про него! Жаль, я его тогда сделать не смог, только личико подпортил! А теперь, глянь, все туда же! Король… Аккуратнее!

– Заело тебя, что ли?!

Мы одновременно отпустили каждый свой угол, комод шарахнулся об пол с таким грохотом, что, кажется, даже на дальних заимках владений Лопатова-Пяткина лесники услыхали. Деревянный полированный монстр кособоко жался к стене, меньше всего напоминая идеальную преграду для ночной нечисти.

– Все, Степан, спасибо тебе за помощь, за беседу. Развлек, друг любезный, а теперь выметайся! – раздраженно заявила я, отплевывая прилипшую к губам прядку волос. Потом развернулась, и вдруг ноги, будто заколдованные, увязли в скомканном ковре, а в следующее мгновение я больно ударилась об пол, тихо пискнув.

– Пришлая! – испугался Тусанин и тут же, споткнувшись, растянулся рядом, крепко выругавшись. – Ты чего, свечи не могла зажечь?! О, батюшки мои, я все ребра помял!

Барахтаясь и еще больше путаясь в ковре, мы пытались встать на ноги, но тихий скрип двери заставил нас в мгновение ока замереть, а потом откатиться друг от друга с такой поспешностью, словно мы и вправду занимались чем-то недозволенным.

– Наталья? – раздался недоуменный возглас Лопатова-Пяткина.

Лежа на полу, я подняла голову и глянула на его мрачную фигуру в черном камзоле, едва различив ее в темноте. Степан, успевший закатиться под кровать, был чуть живой от страха и конфуза.

– Наталья, ты чего на полу? – Граф нагнулся, схватив меня за руку, с легкостью поставил на ноги. – За ковер зацепилась? – догадался он, подошел к столу, где еще с вечера Назар оставил канделябр. – Ты зачем комод двигала? – удивился он. – А чего свечи не зажгла?

– Не… не надо свечей! – быстро замахала я руками.

– Почему?

Громкий чих Степана заставил меня прикусить язык. Зато Лопатов-Пяткин тут же получил ответ на свой вопрос. Он заглянул под кровать и даже во мгле узнал своего первого полевого командира. Надолго граф не задержался в моей опочивальне и ушел, кажется, сильно обиженным.

– Вот и рассказал про тайные планы, – вздохнула я, когда за Василием хлопнула дверь, и приказала Тусанину: – Вылезай.

Сама уселась на кровать и принялась разуваться.

– Он уже… – осторожно поинтересовался Степан, не рискуя так быстро покинуть убежище.

– Ушел, ушел, – досадливо перебила его я.

Чего ради надо было так напрягаться – перетаскивать комод, ругаться с Тусаниным? Все равно никому ничего не доказала, только Василия разозлила и себя в дурацком свете выставила.

– Уходи, Тусанин, – кивнула я на дверь, когда пыльный Степан выбрался из-под кровати. – Спасибо за помощь. Думаю, Евсей остолбенеет и передумает жрать меня, когда налетит на это чудовище!

Я широко зевнула и, не раздеваясь, завалилась на мягкие подушки.

На сегодня борьба закончена, а завтра будет новый день. Возможно, лучший, чем сегодняшний…

А следующий день не принес ничего хорошего и светлого, так и не оправдав моих ожиданий. Ни свет ни заря меня разбудил колокольный звон из Ведьминой деревни, что ютилась на другой стороне узкой неспокойной речушки Быстрянки.

После перетаскивания ночью неподъемного комода тело ныло, голова гудела. Поднялась я с трудом и большой неохотой. Рубаха смялась, будто лист бумаги, порты стали похожи на растянутую гармошку. Пол был ледяным, да и в самой комнате стоял мертвенный холод. За окном по-прежнему нависало серое угрюмое небо, а от ветра дребезжали стекла. Густой, как кисель, туман скрывал дальние холмы, одеялом стелился до замковых стен, окутывал их, придавая пейзажу завораживающую таинственность. Белая дымка наступала и на замок, где-то внутри нее разносились звуки пробудившегося двора: заливался лаем пес, мычали коровы, по брусчатке стучали деревянные колеса телег и раздавались голоса прислуги, давно и лихорадочно суетящейся.

Чувствовала я себя разбитой, а потому осторожный стук в дверь вызвал только досаду. Открывать я не торопилась, но, когда неизвестный снова заскребся, еще более боязливо, все же сдалась. За дверью оказалась худенькая и бледная от царящего в замке сквозняка и сырости давешняя служанка Наталья. Под моим тяжелым взглядом она совсем сжалась, стушевалась и стала походить на побитую собаку. Большой чепец ее, с широкой лентой кружев, скособочился, а рукава платья были чуть длинноваты и подогнуты.

– Вас там граф… Василий Владимирович ждет. Говорит, что в лагерь ехать пора.

– В лагерь? – зевнула я и некрасиво почесала ягодицу. – У графа бессонница – в такую рань решил подниматься?

Наталья будто онемела, только вытаращила на меня большущие глазищи, не смея ни сбежать, ни продолжать беседу.

– Мне бы умыться, – кивнула я.

– Ах да, хорошо! – Девушка почти радостно развернулась, сверкнув белой исподней рубахой под темно-коричневым шерстяным платьем, и так понеслась по коридору, будто ее подгоняли метелкой.

Вразвалку, не торопясь, я спустилась во двор, где уже с полчаса маялась в нетерпении целая кавалькада. Помимо самого Лопатова-Пяткина я увидала и Степана, и двух мальчищек-охранников, восседавших на своих скакунах. Знакомый Петр, шибко помятый, с красными следами от подушки на мясистых щеках, ковырял в носу и потом облизывал палец. Второй, вероятно Иван, выглядел буквально ожившим Лулу Копытиным – такой же худой, несуразный, в черном щеголеватом камзоле и в сапогах с длинными, начищенными до блеска шпорами. Только на бледном лице парнишки уже проявлялась знакомая замкнутость, присущая исключительно всем Хранителям драконов.

Мое появление вызвало неоднозначную реакцию: граф даже не оглянулся, тут же пришпорил ладного бейджанского конька, поскакал к распахнутым настежь замковым воротам и исчез в густом тумане. Степан только хмуро кивнул, вроде неохотно поздоровался. А мальчишки уставились на меня во все глаза, ловя каждый шаг и движение рук.

– Бу! – ухнула я, издеваясь.

Они одновременно вздрогнули и потупили взоры, сконфузившись. Я уселась на лошадку, и та недовольно застригла ушами, чувствуя незнакомого наездника.

– Надо же, – хмыкнула я, обращаясь к Степану, – я думала, что после вчерашнего Василий тебя разжалует в рядового.

Тусанин на провокацию не поддался, только глаза сузились до щелочек да желваки на лице заходили.

– Зачем меня в лагерь-то тащат? – поинтересовалась я, очередной раз зевнув.

– Не все тебе в покоях бока пролеживать, – буркнул тот.

– Да? А мне нравится в покоях. Перины мягкие, еда сытная. Холодно только, зато сразу понятно – не адское пекло.

– Язва.

– Не спорю. Признайся честно, ведь вы имели с графом серьезную беседу поутру.

– О чем?! – не выдержал он.

– Ну не обо мне, конечно, – хохотнула я весело, – о плане разорения прекрасной богатой Окии. Хотя в общем-то разорять уже нечего – Давидыв и без вас разнес «решпублику» по камушкам. Вам только объедки останутся. Но это ничего, главное ведь править, а чем – неважно. Ведь вы рождены править! Да, мальчишки, вы тоже станете королями?!

Те как-то напряженно засопели, и, кажется, даже их лошадки застучали копытами по камушкам совсем осторожненько и деликатно.

– Кстати, Степан, сбрей ты эту бороденку, она делает тебя похожим на провинциального пьянчужку-дьячка.

Наговорив бессмысленных гадостей и окончательно испортив своим спутникам настроение, я почувствовала себя гораздо лучше.

В лагере жгли костры, пытаясь спастись от царствующей сырости. Пологи шатров колыхались от ветра. От холода заледенели руки – промозглый ветер залетал в широкие рукава душегрейки. От тумана волосы как будто стали влажными. Стоило выехать за пределы замка, магия словно покрывало окутала меня. Жасминовые ароматы пьянили, а зеленоватые огоньки амулетов у встречных вызывали почти нежность. Дрова пахли ворожбой, видать, на них плескали зелье, чтобы мокрые горели. Заговоренные мечи да ножи даже через ножны отбрасывали магические тени, вырывавшиеся сквозь тонкие незаметные глазу дырочки крохотными лучиками. Мне казалось, будто последние сутки, проведенные в проклятой обители Лопатова-Пяткина, мне не хватало воздуха, а теперь вот глотнула полной грудью – да захлебнулась от счастья.

Нас встретили безразлично, не выказывая ни радости, ни досады от появления сразу двух полевых командиров. Мы проезжали мимо хмурых, измотанных ожиданием похода воинов, жаждущих действия, боя и крови. А потом вдруг кто-то шепнул нам вслед: «Берегиня…» – и шлейф из настороженных взглядов завился следом. Встречные опускали головы, старались отойти с нашего пути, словно мы все были обезображены проказой.

И как гром среди ясного неба вдруг распотрошил общее замешательство вой дракона, заставив меня вжать голову в плечи, а сердце тревожно екнуть. Следом за нами стали раздаваться мужские голоса и зазвенело железо. Где-то в небесах хлопнули тяжелые крылья тварей. Я задрала голову и через хлопья белой дымки разглядела два вытянутых серых тела, нападавших друг на друга. Они словно старались столкнуть противника с небес.

– Что такое? – выдохнул Степан.

Воины уже подались куда-то за большой замызганный шатер, а там, словно бойцовые псы, жестокие и кровожадные, сцепились двое Хранителей, сменивших людскую личину на настоящую, демоническую. Они бились насмерть, легко увертываясь от взаимных ударов и тут же нанося новые, не менее яростные. Вокруг них образовался круг из сочувствовавших, но никак не влезавших в конфликт соратников.

– Хватит! – заорал Степан, спешиваясь. – Разойтись всем!

Он растолкал плотное кольцо мужчин. Драконы в небе злобствовали, нападая, а Хранители, потеряв разум, захлебывались яростью и бешенством.

– Довольно! – тихо, но как-то очень грозно повторил Тусанин, и, к моему изумлению, бесчинство прекратилось.

Задиры, тяжело дыша, сверлили друг друга полными ненависти желтыми глазами со змеиными вертикальными зрачками.

– Разойтись! – рявкнул Тусанин собравшимся. У него даже вены на шее выступили от ярости. – Что за цирк вы тут устроили?! – прошипел он на этих двоих. – Стервецы, не хватает, чтобы мы друг друга поубивали!..

– Ваша армия состоит из отборных головорезов, – хмыкнула я позже, когда мы достигли расчищенной площадки, где проходили тренировки. – Могу поспорить, эти двое не так давно мотали срок на какой-нибудь вашей хранительской каторге.

– Отчего же, – вдруг смутился тот, – тут есть и наемники… из людей…

– Ага, значит, про каторгу не отрицаешь?

Тут-то мы увидали графа. Скрестив руки на груди, он без особого восторга следил за бойцами, мельтешащими на посыпанной песком арене. Видать, военная подготовка армии его не впечатляла. Василий представлял собой фигуру одиозную и даже грозную. Скорее всего, от его внимательного взгляда бойцы шибко тушевались, а потому не показывали особых навыков и ловкости. Спешившись, я передала поводья лошади мальчишке в широкополой шляпе, тот для чего-то услужливо поклонился, заставив меня недоуменно пожать плечами.

– Наталья, – позвал меня граф, приглашая присоединиться к созерцанию весьма необычных акробатических трюков, выделываемых худым воином с бородой, заплетенной в косичку. – Это моя личная охрана, – кивнул он.

Но не успела я встать рядом, как Василий громко окрикнул тренировавшихся Хранителей:

– Друзья мои, теперь, когда Берегиня Иансы стала моим полевым командиром, она может показать нам свои умения и потрясти всех.

Я вылупилась на графа, пытаясь узреть в его почти идеальных аристократичных чертах признаки сумасшествия. Как известно, кто ищет, тот всегда найдет. Одна складочка возле рта показалась очень уж подозрительной, словно окончательно подтверждала поставленный Василию диагноз.

– Давай, Наталья, выходи на ринг. Ты можешь выбрать любого воина для демонстрации.

Мужички, слетевшиеся на бесплатное развлечение как пчелы на мед, выглядели до омерзения внушительно. Все плечистые, тяжеловесы; как один, бородатые. Кулачища – с мою голову.

Я кашлянула и не нашлась что сказать. Выбрать того худого, что ли? Так он вон как ногами дрыгал да на руках ходил. Один раз развернется – и все. По-любому мне крышка.

Браслет на руке тревожно дернулся, медленно сжимаясь, он словно предлагал поторопиться с выбором партнера.

Я буквально ринулась на ринг, будто меня в спину толкнули, и еще раз огляделась в поисках жертвы.

– Ну хорошо, – вздохнул граф и мягко махнул рукой.

По его приказу в песочный круг вступил высоченный здоровяк весом не меньше десяти пудов.

Я растерялась, попав в столь дурацкое положение. Оставалось лишь тянуть время в ожидании собственного убийства. Подумав, скинула душегрейку, оставшись лишь в тонкой измятой батистовой сорочке, отчего тут же заледенела и шмыгнула носом. Потом закатала рукава, чувствуя себя преглупо под мужскими выжидательными взорами. Решив, что тянуть время бессмысленно, я подняла глаза на здоровяка, сделала к нему шаг… и он неожиданно попятился. Сначала только чуть-чуть, потом вдруг сиганул назад перепуганным котом и бросился вон с ринга, заставив плотный круг любопытных тут же рассеяться, словно бы спасаясь, а меня – открыть рот от изумления.

– Кто следующий? – выдавила я из себя, поспешно оправляя рубаху, а потом натянула и душегрейку, отряхнув от песка.

Отчего-то желающих не нашлось. Мужички жались, кое-кто с самым озабоченным видом поторопился прочь, вроде как был занят чем-то до крайности важным.

– Они меня боятся? – обратилась я к графу.

Тот в отличие от меня удивленным вовсе не выглядел, только пожал плечами да развел руками. Степан покосился на меня задумчиво и опасливо, а мальчишки, следовавшие за ним всюду хвостиками, посмотрели на меня с таким открытым ужасом, что смешно делалось. Это ж чем я их так всех перепугала? Хотя постойте, догадываюсь: именем– Берегиня Иансы.

Ксена Травкина все знали грозным, безжалостным воином. И он очень-очень гордился, что попал в личную охрану к графу. В драку всегда лез первым, бил тоже первым, первым же начинал кулаками махать на пьяных оргиях. Только сейчас смалодушничал. Не смог приблизиться к Берегине даже на шаг, не выдержал ее страшного взора. Да, ее мертвые холодные очи так и говорили: «Убью тебя сейчас, Ксен Травкин, и заберу твоего дракона! И будешь ты ходить по земле духом бестелесным, пока не решу тебе вернуть его!» Пропади пропадом этот граф! Не собирается Ксен ему в угоду жизни лишаться! Слишком молод еще! Не пожил, не покуролесил! Пусть смеются остальные, что худой девки испугался, зато непокалеченным остался и даже бороду не подпалил!

Чудная приключилась ночь. Мне казалось, будто засов открылся сам собой и кресло, которым я подперла дверь с вечера, плавно взлетело к потолку, потом с грохотом рухнуло на пол посреди комнаты. И на пороге появился Авдей – высокий сухой старик, длинные седые патлы его разметались по плечам. Я хотела вскочить, крикнуть, выгнать мерзавца из спальни, но тело больше меня не слушалось. Руки и ноги будто бы налились свинцом и стали тяжелыми и неподъемными. Колдун, казалось, встал рядом с моим ложем и глядел со странной жаждой. Резким движением он рванул на моей груди рубаху, даже ткань треснула, а потом вытащил Ловца Душ на длинной серебряной цепочке. Пальцы Авдея, кривые, с узловатыми суставами, нежно поглаживали розоватую трубочку. Он беззвучно шевелил губами, видно читая заклинание, и вдруг из рубина на его ободе брызнул красный свет, ударил прямо в глаза, и мне представилась картина еще более необычная и противоестественная.

Будто бы стояла я посреди какого-то зала, отделанного белыми мраморными плитами, а вокруг меня склонили головы незнакомцы в черных балахонах, и лица их были прикрыты широченными капюшонами.

А из круглого отверстия на сферическом потолке лился зеленоватый магический свет с мириадами крохотных танцующих огоньков. Внутри него кружилась неясная тень, медленно-медленно тая, словно предрассветный туман. По залу разнесся дружный испуганный вздох, и чей-то приглушенный голос твердо, но с заметной ноткой горечи молвил:

– Источник умер. Пришло время Оберега. Введите Елену, пора новый Источник создавать…

Женщина вошла тихо, низко опустив голову, так что длинные распущенные волосы закрывали лицо. Грубая льняная рубаха доставала почти до пола и лишь чуть-чуть выказывала точеные формы. Сопровождавшие ее люди – белесые тени в ритуальных одеждах – отступили на шаг. Фигуры участников не шевелились, никто не обернулся в сторону будущей жертвы, сохраняя благоговейную тишину, только знакомый голос обратился к ней:

– Елена, мы дали тебе силу. Теперь пришло время возвращать.

Незнакомка, высокая и статная, резко вскинулась. Русые волосы красивой волной легли на плечи. Она была поистине прекрасна, но только мертвые светлые глаза с черными точечками зрачков глядели так, будто иголкой кололи.

«Ясноокая!» – вдруг поняла я.

– Разве можно ждать от Старейшин чего-то иного? Кроме, пожалуй, лжи? – Ее губы искривились, словно произнесенные слова оказались слишком горьки.

С гордостью, высоко подняв голову и пряча ужас, сквозивший в каждом скованном движении, она сделала шаг прямо в мою сторону. Непроизвольно я отодвинулась, уступая ей дорогу. Но когда женщина прошла мимо, то я не почувствовала ни шевеления ветерка, ни запахов, словно бы вокруг все было мертво.

Елена остановилась у алтаря, выточенного из цельной каменной глыбы, скинула рубаху, оставшись в совершенной ослепляющей наготе, и тихо хмыкнула:

– Забирайте! – А потом величественно легла на плиту, направив взор куда-то ввысь, к немому холодному небу, заглядывавшему через отверстие в куполе.

Фигуры приблизились в немой тишине, и неожиданно громкий крик заставил их помедлить, а меня изумленно обернуться. В черном прямоугольнике прохода стоял юный Василий Лопатов-Пяткин. Тонкое аристократичное лицо искажала гримаса ужаса и горя.

– Не надо! Не смейте!!! – орал он как умалишенный. – Моя Елена!

Один из присутствующих скинул капюшон, и я узнала в нем Старейшину Иансы, которого видела в деревне у ступеней храма в ночь перелома года.

– Василий, ты знаешь, тому было суждено случиться. За все надо платить. За силу Оберега тем паче…

Потом вдруг видение исчезло…

Я снова разглядела в темноте колдуна. Он нехотя отпустил Ловца Душ, дотронулся длинным желтым ногтем до горящей кожи у меня на груди, а потом тихо произнес:

– Совсем скоро, Оберег, когда душа твоя омоется кровью, ты станешь моим. Только моим…

Я проснулась поутру как от толчка. За ночь тучи рассеялись, и солнечные лучи смело поглотили белесые хлопья тумана. Жизнь уже забурлила в замке со своей ежедневной и привычной энергией. Сладко потянувшись, я почесала немытую голову. Перепутав спросонья, дернула Страха за тонкий хвост, свисающий рядом со шнурком звонка, от чего тот недовольно зарычал.

Неожиданно меня как кольнуло. С замирающим сердцем я медленно подошла к окну. Окрестный пейзаж был пустым и одиноким. Голые холмы тянулись до самого горизонта, упираясь в полоску леса. За ночь лагерь сняли. Люди Лопатова-Пяткина наконец дождались наступления на Торусь. В замке графа остались лишь два полевых командира – я да Степан.

Хранители ударили одновременно отдельными отрядами по всем областям, ввергая Окию в ужас и хаос. Будто саранча они прошли по деревням и селам, превращая их в пепелища. Вымотанная за последние полтора года безвластия, несчастная убитая Окия забилась в истерике, затряслась в лихорадке и потребовала от Главы Совета Свободной Окской Магической республики мирных переговоров.

Дела в республике шли ни шатко ни валко. После переворота полтора года назад прежде сильное государство находилось в упадке. Разорили казну, распустили армию. Новый избранный правитель, Денис Давидыв, не мог совладать с Советом, внутри которого после смерти небезызвестного мага Арсения Ивановича Потапова, бывшие его наперсники интриговали и грызли друг другу глотки. А люди жили в глубокой нищете, особенно сильно пострадав, когда золото попытались поменять на ассигнации – странные тонкие бумажки с цифровыми знаками, разорившие одновременно тысячи крестьян и зажиточных лавочников. С полгода назад едва не поднялся бунт. Люди стекались на Соборную площадь перед королевским дворцом и сооружали из ассигнаций, а заодно мебельных гарнитуров соседних с площадью купеческих лавок, костры, демонстрируя свое отношения к нововведению. Денежный проект Давидыва с треском провалился, пришлось вернуть в оборот золото.

Василий с самого утра объявил, что у него предчувствие – Давидыв всенепременно явится сегодня как миленький, с поклонами и уговорами. Уже неделю назад граф отправил с курьером коротенькое послание в Торусь, объясняя в нем, кто правит бал. Если до этого у врага Окии не было имени, то теперь оно появилось – Василий Лопатов-Пяткин, урожденный Хранитель драконов.

Он ошибся только во времени суток. Небольшой отряд Дениса, состоящий в основном из его приближенных и телохранителей, как доложили шпионы, появился в Ведьминой деревне лишь ближе к вечеру.

С нашей последней встречи я жадно следила за бывшим другом по газетным листкам, вывешенным на базарных площадях, прекрасно осознавая: не дала долгожданная власть Давидыву ни золотника уважения и спокойствия. Обиды на него уже не осталось, скорее какое-то нездоровое любопытство, смешанное со злорадством. И очень хотелось спросить у него, глядя прямо в лицо, как давным-давно он спросил у меня: «Скажи мне: теперь ты счастлив?»

Депешу о том, что Глава Совета Окии хотел бы посетить Василия в его «резиденции» (признаюсь, над этим словом я хохотала до слез), курьер принес затемно.

Но Давидыв удивил своим терпением – выдержав горделивую паузу, он появился лишь к середине следующего дня. Подозреваю, что окская делегация, решив продемонстрировать показное безразличие, провела некоторое время на деревенском постоялом дворе в обществе местных девок.

Я стояла на балконе и следила за тем, как открылись тяжелые ворота и на площадь въехала золоченая карета, запряженная четверкой породистых бейджанских жеребцов. Следом за ней показался отряд стражей из Приокского Стражьего предела. Их встречали несколько личных охранников Лопатова-Пяткина во главе со Степаном Тусаниным, переодевшимся по случаю приезда высоких гостей в белую рубаху и относительно свежий кафтан. Возница натянул вожжи, экипаж с новым гербом Свободной Окской Магической республики остановился. К нему подскочил один из стражей в зеленом форменном плаще, поспешно открыл дверцу и разложил хитро приделанную ступеньку. Вот экипаж слегка накренился – и я увидала грузную фигуру, закутанную в темный плащ.

Давидыва было не узнать. За последние полтора года он сильно изменился.

Во дворе засуетились конюхи. Как сумасшедшие мельтешили служки. Спешившиеся стражи воровато озирались вокруг, замечая лишь вооруженных до зубов встречающих их людей. До меня донесся резкий окрик Дениса, раздававшего последние указания. Степан приосанился, готовый принять главу республики по всем правилам. На самом деле между ними был давний так и не разрешенный конфликт. После их стычки Степан стал слегка прихрамывать, а лицо Дениса украсилось отвратительным шрамом.

Мое сердце билось как сумасшедшее. Я сжимала вспотевшими ладонями поручни балкона и не могла отвести глаз от такого знакомого и в то же время совершенно незнакомого мужчины. Страх Божий, чувствуя мое необъяснимое волнение, почти перегнулся через перила, вцепившись когтями в мою рубаху и оттягивая ее, следил за происходящим внизу.

Денис со Степаном как давние враги лишь едва кивнули друг другу. Тусанин, не давая глашатаю развернуть длинный свиток, жестом предложил Денису следовать за ним в замок. Прежде чем подняться по мраморным ступеням, Давидыв, будто почувствовав мой алчущий взгляд, глянул наверх. Я испуганно отшатнулась и поспешила скрыться в коридоре, оставшись, слава богу, незамеченной.

Гостей встречали в большой бальной зале, наспех переделанной в полупустые приемные покои, по-королевски огромные и холодные. Сделано это было с единственной целью – пустить пыль в глаза. Граф восседал на высоком троне, который перетащили из столовой. По его правую руку стоял Авдей, облокотившийся на посох. Застарелая подагра и грыжа позвоночника не позволяли колдуну разогнуться. От боли он злобно поблескивал своим единственным глазом. По левую сторону от Василия стоял рыжеволосый Евсей, и в ярко-красном камзоле он выглядел балаганным петрушкой.

Я пронеслась по коридору и, согнувшись в три погибели, через низенькую дверцу прошмыгнула на тайный крохотный балкончик, на котором во время балов играли музыканты.

Шаги и голоса разносились эхом и до меня доходили странным скомканным гулом. Гости чувствовали себя явно не в своей тарелке, лишь чудом сохраняя видимость присутствия духа.

Когда глашатай вновь развернул свиток и стал зачитывать длинный список регалий Давидыва, приобретенных совсем недавно, с приходом к власти, сам глава республики обменивался мрачными взглядами с графом, изредка поглядывал и на Степана, застывшего у стены в обществе остальных Хранителей. Доморощенный глава в одну минуту прекрасно осознал, в какое змеиное логово угораздило его угодить. Сейчас в зале находились два его злейших врага, образовавшие без сомнения возмутительный союз, и на их стороне был перевес и преимущество.

– Постойте, – вдруг перебил граф бесконечное перечисление, – в зале не хватает еще одной персоны. Позовите Берегиню!

Клянусь, в этот момент все внутренности мне свернуло узлом и затянуло до болезненных спазмов. В моем нынешнем положении и именно в этом замке мне меньше всего хотелось встречаться лицом к лицу с Давидывым.

Я тихо покинула балкончик и сама пошагала к бальной зале, по дороге столкнувшись с высланным за мной Иваном, беспокойно мнущим в руках шляпу.

– Вас это… – Он поймал мой хмурый пронизывающий взгляд и застыл на месте как пригвожденный. – Вас в зал… того… к делегации…

– Да знаю! – Не останавливаясь и едва не толкнув горемыку, я пронеслась по коридору.

В животе порхали бабочки, горло пересохло. Перед глазами все прыгало, будто во хмелю. Я толкнула высокие двери и с самым решительным видом вошла.

– А вот и ты. – Граф удовлетворенно кивнул, по его лицу скользнула затаенная усмешка.

Давидыв резко оглянулся и обомлел. Я старалась смотреть не на него, только в очи Василия. Про себя я костерила Лопатова-Пяткина всеми известными выражениями, но по скользкому паркету вышагивала легко и задорно.

Нет, ну согласитесь, идиотская ситуация. Здесь еще не хватает нашего старого знакомого Савкова Николая Евстигнеевича, и будет полный комплект друзей и недругов, собранный мной во время прошлогодней заварушки с Ловцом Душ.

Я встала рядом с графом, закрыв от гостей пьяного и пошатывающегося Евсея (позорище, ей-богу), и только потом заставила себя обратить взор на бывшего приятеля.

Его рыхлое лицо, потерявшее четкость линий и прежнюю округлость, от правого виска до уголка губ было рассечено отвратительным красным расплывшимся рубцом. Фигура потеряла прежнюю легкость.

Ясные, почти синие глаза Дениса смотрели с неприкрытой неприязнью, все еще разбавленной неверием. Он даже моргнул, будто хотел отвести наваждение, надеясь, что я исчезну.

Куда там!

– Теперь все на месте, – удовлетворенно кивнул Василий, – пожалуй, можно начинать.

– Я хочу, чтобы девица вышла, – процедил сквозь зубы Давидыв. – Она объявлена в геспубликанский гозыск. По законам Свободной Окской Магической геспублики, вы обязаны выдать пгеступницу по пегвому тгебованию. Когда мы уедем, то забегем ее с собой.

– Не для себя ли требуешь, Давидыв? – осклабился Лопатов-Пяткин. – Здесь живут по моими законам. Наталья – мой полевой командир, она останется здесь. – Василий, отсидев себе зад, поерзал в кресле.

Нет, больше этого ненавидеть меня Денис не смог бы! Клянусь, он буквально захлебнулся бешенством, даже губы побелели. Была бы слюна ядовитая, непременно плюнул бы мне в глаза, чтобы убить на месте. На его лице ходили желваки, а пальцы сжимались в кулаки. До чего же мне стало приятно, словно бальзамом душу окропили.

– Хогошо, – промямлил Денис– Я пгиехал инкогнито. Официальная Тогусь не знает о моем появлении в замке.

Василий кивнул и небрежным жестом «позволил» ему продолжить. Сам между тем, шкодливо улыбаясь, повернулся ко мне и стал теребить выпуклую пуговицу на моих портах. По залу пробежали тихие удивленные шепотки.

– Я хочу знать… – Давидыв не спускал глаз с тонкой бледной руки графа, слегка поглаживающей мое бедро. Денис запнулся, откашлялся, потом четко, разделяя слова, словно ему было сложно говорить, вымолвил: – Я хочу знать пгичины, по котогым Хганители газвегнули военные действия. Погибло много мигных гааждан. Я…

Палец Василия игриво зацепился за карман портов, потом скользнул вниз до колена.

– Хганители… не выставляют никаких тгебований…

Граф окончательно распоясался и положил руку мне чуть пониже спины, ласково и интимно хлопнув, отчего все в этом зале тут же решили, что мы любовники.

– Лопатов-Пяткин, обожгги тебя комаг! – не удержавшись, рявкнул Денис, выходя из себя. – Немедленно пгекгати! Пгекгати заигывать с этой девкой! Мы с тобой не куличики лепим!

– Я в своем доме хозяин, – хмыкнул Василий, – и мне устанавливать правила. – Он перевел на Дениса холодный взор. – А все лишь подчиняются. Ты хочешь требования? Хорошо. Хранители требуют половину мест в Совете Окской Магической республики и все южные земли Окии по границе с Калужией, вплоть до Бейджании.

– Совегшенно невозможно, – охнул Давидыв.

– Тогда мира не будет. Присылай своих послов, начнем долгие и нудные переговоры, дележ территорий, а в это время будут гореть деревни и погибать твои крестьяне.

Давидыв медленно наливался кровью, отчего-то буравя меня злобным взглядом, будто моими устами был вымолвлен отказ. Он резко развернулся и кинулся к выходу через расступившихся и обомлевших стражей. В царящей тишине раздавался сердитый стук костяных каблуков. Дверь закрыли неожиданно, перед самым его носом. Денис отшатнулся и резко оглянулся.

– Мы уходим, Лопатов-Пяткин! И в следующий газ пгидем с войсками!

Граф медленно поднялся, сейчас он напоминал сытого кота, играющего с пойманной мышью.

– Тебя никто не отпускал. Наталья, как ты думаешь, он свободен?

Давидыв застыл как соляной столб, выпучив налитые кровью глаза, и стал сильно походить на надутую жабу. Я криво усмехнулась и, скрестив руки на груди, пожала плечами:

– Торусь не знает, что он здесь. Так ведь? Тогда для чего нам отпускать Главу республики, коль он по собственной воле приехал к нашему гостеприимному очагу?

Хранители скрутили Дениса и его стражу буквально в считаные мгновения.

Их всех посадили в казематы, даже возницу. Магов заковали в диметриловые наручники, отчего несчастные бились в болезненных конвульсиях от перекрытой силы. Стражей, обыскивая, раздели до кальсон, собственно в одном нижнем белье и кинули в холодные замковые подземелья. Глядя на грубую экзекуцию, которой были подвергнуты члены делегации, я злорадно тешила свое самолюбие, давным-давно попранное Давидывым. Потом закрылась в спальне и выпила полбутылки вина за здоровье графа, выполнившего мою заветную мечту, и хорошенько захмелела. Поэтому, когда на пороге, тихонечко поскребшись в дверь, появился испуганный и донельзя красный Иван, я встретила его как давнего приятеля, предложив ему глотнуть вина прямо из горла. Тот так изумился, что стал мямлить:

– Там внизу… там вас… того… вы-вы-выз… просят. – Он замолк и хлопнул ресницами, а торчащие уши стали бордовыми.

– Иван, кто там меня видеть хотел? – Я, развалившись на кровати, некрасиво икнула и быстро запила терпкой жидкостью.

– Этот… Глава республики…

– Батюшки дорогие, Давидыв меня хочет видеть? – Теперь пришло мое время удивляться. – Вот так оказия! Проводишь?

Темные ледяные подвалы замка, практически не освещенные, оставляли самое мрачное впечатление и до слез походили на коридоры в тюремной крепости Торуси. Одно воспоминание о часах, проведенных в камере, опечатанной магией, заставляло меня зябко ежиться и непроизвольно оборачиваться, отыскивая глазами стражей в форменных плащах. Впрочем, стражи здесь имелись, но они, как пойманные звери, мерзли в клетках. Услыхав шаги, узники встрепенулись, но, завидев меня, угрюмо отходили от решеток и посылали мне в спину едва слышные проклятия.

Идиоты, можно подумать, если бы я не поставила точку в диалоге графа и Главы республики, то их бы отпустили на волю живыми и невредимыми!

Давидыва посадили и вовсе в отдельное крыло, где уже давно хозяйничали крысы да гуляли сквозняки. Перед камерой на стене прикрепили почти гаснущий факел, и на пол постелили немного соломы для удобства пребывания дорогого гостя. Когда мы подошли к клетке, Денис поднял кудрявую голову и мучительно долго глядел мне в лицо потрясающе синими глазами, будто хотел смутить.

– Иди, – только и сказала я мальчишке, а тот уже припустил на выход, словно за ним гналась выпь.

Его шаги смолкли, и мы остались в гулкой тишине.

– Ты просил меня прийти? – Я отхлебнула из горла и заложила свободную руку в карман.

– Что ты с собой сделала? – вдруг сдавленно произнес Давидыв, медленно подходя к прутьям.

– Меня побрили наголо чуть больше года назад, – шмыгнула я носом, – вот волосы никак не отрастут.

– Я не пго волосы! – поспешно отозвался бывший приятель. – Посмотги на себя, что с тобой?! Кем ты стала?!

– Кем я стала?! – Признаться, мне вдруг сделалось смешно. – Я осталась прежней, Давидыв. Я все та же воровка. Кстати, про браслет Королевская Невинность слышал? – Судя по вытянутому лицу Дениса, тот не только слышал, но и горевал о его пропаже из королевских закромов. – Моя работа! – Удовлетворенная улыбка растянула мои обветренные губы. – Вот кем стал ты, Денис? Скажи мне, ты счастлив теперь?

Он молчал, я продолжала кривляться:

– А давай выпьем с тобой за твое счастье! А?

Я протянула через прутья бутыль, а в следующее мгновение Денис до боли сжал запястье и с силой притянул меня, хорошенько шарахнув о клетку. Глиняная бутыль выскользнула из ослабевших пальцев, по полу растеклось винное пятно. Через сырость терпко и сладко запахло алкоголем.

– Не кочевгяжься пегедо мной хотя бы! Я же тебя как облупленную знаю! – прошипел он мне в лицо. – Что тебя заставило связаться с гаафом? Помнится, ты его на дух не пегеносила.

Я попыталась вырваться, но в Давидыве будто какая дьявольская сила проснулась.

– Неужели не понимаешь, тебе уже виселица гвозит за все, что ты натвогила! Он газжег войну, а ты ему пособничаешь, глупая маленькая идиотка! Неужели ты не осознаешь, за мной все равно пгидут! Я же тебе не служка какой-нибудь, а Глава геспублики! Почти коголь!

– Послушай ты, король… – Я снова попыталась рвануть назад, но не тут-то было. – Неужели ты не понял: мне плевать с высокой колокольни на тебя, на Хранителей, на Окию! Эта война не моя, а ваша! Я же в ней просто выживаю!

Давидыв дернулся, будто я влепила ему пощечину, и перевел взгляд на широкий медный браслет на моем тонком запястье, вмиг узнавая магические кандалы.

– А это, – кивнула я на поводок, – для того, чтобы я выживала на правильной стороне!

– А какая сторона пгавильная? – прошептал он, отбрасывая мою руку и брезгливо обтирая свои пальцы о неряшливо вылезший из портов подол порванной сорочки.

– Та, где грозят убедительнее. Зачем ты хотел меня видеть, Денис? Думал старые времена вспомнить? Так вот, я их прекрасно помню! Все до мельчайших подробностей, поэтому не жди от меня жалости!

Он резко отвернулся, а потом ушел в глубь камеры и уселся на грязную солому. Похоже, аудиенция названного короля Окии для меня закончилась.

Выбравшись из сырых подземелий, я жадно вдохнула, не чувствуя царящей вокруг вони скотного двора. Меня колотило, а в горле встал горьковатый комок. Прежние обиды, нанесенные Давидывым, вдруг очнулись в душе. Все его слова отозвались внутри спазмами, словно кто-то тронул открытую рану, и тело скрутила невыносимая боль.

Я поспешно пересекла двор, торопясь скрыться от соглядатаев, с любопытством посматривающих в мою сторону.

– Зачем ты в казематы ходила?

Резко оглянувшись, я увидела Авдея, облокотившегося на свою палку и стоящего изваянием в тени прачечной. Уверена, что в полом теле длинного посоха колдуна пряталась остренькая сабелька.

– А тебе какая печаль? Может, пленников хотела освободить?

– Смотри, расскажу Василию, и станет твой поводок покороче, – пригрозил мне Авдей.

– Рассказывай, – хмыкнула я, скорчив ехидную улыбочку. – Только тогда сам к графу и на аршин не приблизишься.

Старик сощурил единственный зрячий глаз. Я в насмешку– поклонилась и отвернулась, собравшись уходить, но услыхала, как он буркнул себе под нос:

– Запомни, я слежу за тобой, девка.

– Я за тобой тоже, – хохотнула я, не оборачиваясь.

Надеюсь, от моих пустых слов Авдея хорошенько затрясло, а его больное сердце пропустило несколько важных ударов.

Сначала мне показалось, что это во сне так яростно и злобно завыл дракон. Но неожиданно задрожали стены и задребезжали стекла. Я вскочила как ошпаренная, испуганно оглядывая затопленную ярким светом комнату. Камин едва тлел, зато за окнами вспыхивали и гасли огненные всполохи, озарявшие спальню. Замок будто ходил ходуном. С каминной полки, жалобно тренькнув, упал канделябр. Слетел с резного столика графин и, звякнув, рассыпался в стеклянную крошку, оставив на полу бордовую винную лужицу.

В тот же момент кто-то громко и яростно забарабанил в дверь. Засов жалобно скрипнул, готовый поддаться внешнему натиску. Потом из коридора раздался громкий крик Степана:

– Пришлая, немедленно отопри дверь!

Я молнией натянула порты и кинулась открывать. Хранитель заскочил в спальню, высоко поднимая факел, и осветил серые стены. Быстро подбежал к окну, приказывая на ходу:

– Одевайся! На замок напали!

– Кто? – Я поспешно натянула сапоги на босые ноги.

– Стражи пришли твоего приятеля спасать! – ругнулся Степан, разглядывая охваченный огнем двор.

С улицы доносились крики. Высокие замковые ворота тряслись от внешнего натиска. В крышу конюшни врезался огромный огненный шар, и пламя споро окутало строение. Вместе с драконьим воем задребезжали стекла.

– Вы что, не можете справиться с шайкой стражей? – вскричала я, пытаясь безрезультатно надеть легкую куртку и в спешке натягивая левый рукав на правую руку.

– Если бы с шайкой! – мрачно заметил Степан, выталкивая меня из спальни.

Мы неслись по пустому коридору, а сверху сыпался песок и отлетала едва подсохшая после ремонта побелка. До нас доносились испуганные вопли, разбавленные руганью.

– Вон они!!! – заорал кто-то вслед нам.

Я оглянулась на бегу. В самом конце коридора появились стражи в зеленых форменных плащах.

– Быстрее! – Степан схватил меня за руку, заставляя бежать еще быстрее.

В спину ударила теплая волна, отбрасывая вперед. Не удержавшись, я налетела на Тусанина. Тот, едва сохранив равновесие и не замедляя темпа, несся дальше, протащив меня с добрую сажень коленями по шершавым камням.

– Уходят супостаты!!! – голосили стражи.

Коридор вильнул и выпрямился в узкую темную кишку, открывая нас для точного магического удара.

– Они снова начнут колдовать! – прохрипела я, задыхаясь. – Тут попадут…

– Еще посмотрим, кто кого! – процедил Степан, и сжал амулет-щит, болтающийся на шее, активируя его.

Факел давно потух, поэтому помещения заполняла ядовитая полумгла, пахнущая пылью и старыми шторами. За нашими спинами раздавался топот, яростные выкрики стражей. Рядом со мной, избороздив стену и брызнув в глаза мелкой каменной крошкой, пролетело невидимое заклинание, которое оставило внушительный продолговатый след в кладке. Другой разряд, отраженный от щита, окутавшего Степана, ударился в огромную старинную люстру на потолке. Тяжелая цепь рассыпалась прахом, и деревянное колесо с грохотом рухнуло за нашими спинами, едва не придавив нас. От страха я вырвалась и, пригнувшись, закрыла руками голову.

– Не останавливайся! – рявкнул Степан, оглядываясь.

Я припустила за ним. Люстра надежно перекрыла узкий коридор, на некоторое время задержав наших преследователей и позволив нам скрыться за очередным поворотом. До меня только донеслись возмущенные вопли стражей, покрывающих матом своего неловкого начальника.

– Сюда! – Степан точным движением утопил в стене камень.

С громким скрежетом, даже зубы свело, отодвинулась кладка, раскрывая спрятанный за ней потайной проход.

– Осторожно – тут ступени! – Тусанин схватил меня под локоток, боясь, как бы я не оступилась и не свернула себе шею.

Задыхаясь и обливаясь потом, я шагнула в кромешную тьму, не видя ни зги, а только ощущая горячие пальцы Степана на своей руке и слыша его шумное дыхание.

Стена медленно закрывалась, отделяя нас от коридора, но в щели неожиданно мелькнул желтоватый свет факела.

– Они ушли в проход! – донеслось извне.

Снаружи яростно долбили стену и доносились голоса, похожие на ворчливое бормотание. Но стоило спуститься в подземелье, как нас окутала пустая тишина, контрастирующая с оглушающим грохотом замковых помещений. Нахлынул зябкий холод, остудивший горящее огнем лицо.

Мы оказались в бесконечно огромном подвале, заполненном тысячами потемневших от вечной сырости прямоугольных колонн-опор, поддерживавших основание замка. В пятидесяти саженях, спрятанный за рядом свай, мелькал крохотный огонек. Эхом до нас доносились голоса, с приближением они становились все громче.

Нас поджидали граф с колдуном, здесь же жалась в сторонке заплаканная Соня, неожиданно постаревшая на несколько лет, ее пышные плечи обнимал растерянный Евсей.

Денис, скрученный двумя дюжими Хранителями, яростно мычал через кляп во рту, похоже сооруженный из первой попавшейся под руки грязной тряпки. Завидев меня, он утроил свои старания и попытался вырваться или, на худой конец, лягнуть своих тюремщиков, за что получил увесистый подзатыльник и лишь рассвирепел еще сильнее. Похоже, оплеуха была не первая, на лице Давидыва уже имелся один кровоподтек, а губа была и вовсе разбита.

Признаться честно, со сна я с трудом понимала происходящее. Картинки мелькали и менялись. От холода подземелья меня трясло. Я ошалело оглядывала подельщиков. Граф хмуро кивнул сгорбившемуся Авдею, судорожно схватившемуся за посох:

– Приступай!

Тот достал из складок серой рясы хрустальный шар диаметром чуть покрупнее яблока, а потом неожиданно (мы со Степаном даже шарахнулись в сторону) рубанул посохом в воздухе, растревожив холодную волну, и ударил им оземь. Пыль разбежалась красивыми волнами, будто круги по воде. Поднявшийся ветер осыпал нас мусором и взметнул полы одежд. Старческие синеватые губы колдуна бормотали заклинание. Из шара брызнул белый неживой свет, какой бывает от энергетических светильников. От слепящего сияния, вытягивающегося в овал с желтой сердцевиной, все непроизвольно прикрылись.

– Евсей, Соня! – приказал граф, указав в проход.

Соня испуганно оглядела нас, а потом заломила руки, глаза ее наполнились слезами.

– Я не пойду! Моя девочка убита! Я должна взять хотя бы кусочек плоти…

– Мы найдем тебе новую выпь! – прошипел Василий, выходя из себя.

Время не ждало, стражи в любую минуту могли открыть проход и ворваться в подземелье.

– Я… я… Ты монстр! – вдруг взвизгнула ведьма так, что я даже крякнула от неожиданности. – Я никуда с тобой не пойду! Тебе наплевать на меня!!! – Женщина вырывалась из дружеских объятий опешившего Евсея, не ожидавшего от боевой подруги таких коленец.

– Соня, быстро! Иначе останешься здесь! – процедил сквозь зубы Лопатов-Пяткин, от бешенства его лицо сморщила злобная гримаса. – Мы ждать не будем!

– Нет! – Ведьма стала белее полотна и попятилась назад. – Нет! Мне нужен кусочек ее плоти… Мне… Я никуда не пойду. В эту дыру… Этот человек, – она ткнула трясущимся пальцем в Авдея, – он нас всех хочет погубить! Я не позволю… себя!!!

Колдун задрал подбородок, отчего его легонькая седая бороденка встрепенулась вверх.

Неожиданно ведьма развернулась и припустила вон от нас, неловко подобрав длинные юбки нелепого аляповатого платья. Граф зарычал от злости и, схватив Евсея за шкирку, с силой пихнул князя в светящийся проход.

– Вон они!!! – вдруг раздался громкий вопль, донесшийся до нас даже через свист ветра.

– Быстро! – просипел Авдей.

Хранители подтащили упирающегося Дениса. Тот, почувствовав близкое спасение, извивался как змея, не желая быть поглощенным световой дырой.

– В проход!!! – заорал граф, и его глаза-вишни стали по-змеиному желтыми с сокращающимися вертикальными зрачками.

Денис, горемыка, никогда не видел, как Хранители, обычные с виду люди, превращаются в жутких монстров, а потому уставился на него и затрясся. За что получил очередную оплеуху от охранников и против своей воли нырнул в портал. Следом за ним, торопясь, прыгнул Степан, для чего-то перекрестившись.

– Они уходят!!!

Я обернулась на чей-то возглас и едва не вскрикнула– стражи были рядом, на расстоянии магического удара. Один из преследователей уже обхватил бьющуюся в истерике Соню, намотав на кулак ее длинные волосы. Двое других неслись к нам, обнажив наточенные клинки, и яркий свет прохода падал на оружие. Четвертый страж, присев на колено, сложил руки домиком, посылая в нашу сторону магический разряд.

– Встретимся на другой стороне! – Граф быстро нырнул в портал.

– Шевелись! Время уходит! – прорычал колдун. Его одежды развевались на ветру, а по руке с шаром разбегались выпуклые темно-синие, почти черные, дорожки вен.

Над моей головой пролетела горячая волна. К задрожавшему потолку поднялось удушающее пыльное облако, которое обволакивало нас и превращало приближающихся стражей в сизые силуэты. В очередной раз я прокляла замок, забирающий у меня ясноокость.

– Прыгай! – приказал Авдей, а сам так и зыркал, будто хотел, чтобы я в подвале осталась.

Я сделала крохотный шаг, споткнулась, и могучая сила сбила меня с ног. Неожиданно перед глазами завертелись лица, колонны, потолок, грязный пол, зеленые плащи. Раздался и быстро затух чей-то отдаленный вскрик: «Колдуна лови!»

Потом глаза резануло яркой молнией, даже слезы выступили, а ресницы опалило. Авдей исчез, а я осталась лежать на ледяном полу, полностью обездвиженная и оглушенная заклинанием.

Нет ничего страшнее, чем стареющая на глазах женщина. Я имею в виду, стареющая в считаные часы!!!

Нас Соней приковали лицом друг к другу диметриловыми наручниками. Камень как всегда действовал безотказно, ускоряя во много раз процесс преображения – ведьма извивалась от боли и изрыгала проклятия, превращаясь в сморщенную старуху с шелушащейся пергаментной кожей и выцветшими голубовато-белыми глазами. От одного ее вида мне становилось тошно. Стражи и вовсе старались не смотреть на открытую повозку, в какой нас повезли по всему Торусскому торговому тракту в назидание встречным путникам. Скорее всего, отряд костерил всевозможными именами своего начальника, набожного до слез, придумавшего для нас, преступниц, подобную кару. Он сам уже был не рад – морщился и отводил глаза. Путники сторонились, заслышав грязную брань, потоком льющуюся из искривленного рта старухи, поспешно крестились и бормотали себе под нос заговор «от бесноватости».

А в Салотопке случилось форменное безобразие. Нас встретили всей деревней с криками и улюлюканьем, будто долгожданный цирк-шапито. На ступени местной церквушки вышел священник в компании трясущегося дьячка и торжественно освятил крестным знамением нашу повозку, отчего Соня вымолвила такое страшное ругательство, что толпа озверела и закидала наш поезд гнилой картошкой. Главный в отряде заработал алую шишку посередке лба и стал походить на сказочного единорога. Стражи искренне пытались сдержать издевательские ухмылки, но стоило пострадавшему отвернуться – прыскали в кулак.

Соня продолжала хрипеть до самой Торуси, пока не потеряла голос. Потом, к моему облегчению, затихла и лишь едва слышно поскуливала от боли. Ее руки разъело до крови, и густые бордовые капли падали на подол длинного уродливого платья и на мои порты.

Меня же беспокоило одно-единственное обстоятельство: насколько сильно Василий затянул поводок? Ведь пока на мне были диметриловые наручники, магия не страшила, а лишь стоило их снять… Даже думать об этом не хотелось.

В Торусь мы въехали ночью, но, несмотря на поздний час, нас тут же отправили к Главе Стражьего предела. Теперь мы маялись в маленькой полутемной коморке, а дородный Главный страж Окии, страдающий одышкой, красный от ярости и бессилия, поминутно глотал кипяченую воду прямо из графина и беспрестанно спрашивал:

– Где Глава республики?!

Вопрос относился ко мне. Соня, измученная диметрилом, не могла открыть и рта, только изредка стонала, закатив глаза и облокотившись на спинку шаткого стула. Хорошо, что нас разделили и заковали каждую в свои наручники, от ее конвульсий даже меня ломало.

– Я не знаю, – искренне ответила я, вымученно улыбнувшись.

Всего нескольких секунд, пока меняли кандалы, хватило, чтобы браслет на руке заметно сжал запястье, до боли врезаясь тонкой медной кромкой в кожу.

– Не знаешь?! Неужели твои подельщики не делились своими планами?! – Мужчина кашлянул в рукав. Его грязные жиденькие волосенки дыбились вокруг блестящей лысой макушки.

– Да поймите, – сопато промямлила я. От пыли заложило нос, и разбирала чихота. – Я такой же узник, как и Денис! Я же на поводок привязана! Гляньте вон, привязана! Гляньте! – Я ткнула под нос стражу скованные руки. – Как можно было предположить, что я замешана в похищении?

– Ты воровка!!! – взвизгнул Глава, так шарахнув кулаком по столу, что подскочил мраморный письменный прибор и очнулась Соня. – Ты в розыск объявлена!

– Воровала, признаю, – кивнула я. Страж было восторжествовал, по крайней мере маленькие заплывшие глаза радостно блеснули. – Но это было в прошлом! – Мужчина тяжело опустился на стул, схватившись за голову. – Я, между прочим, девушка приличная и училась в институте благородных девиц! По-немски говорю. У меня даже грамота об окончании была, пока не потеряла.

Несчастный глянул на меня сквозь пальцы почти с восхищением, я едва не прыснула от смеха. В разрезе рубахи Главы показался крохотный коричневатый камушек с черными точками. Гнусный амулет на супружескую верность, а рябь на поверхности появилась, скорее всего, после неудачных попыток снять эту гадость.

– Девочка, – вдруг ласково произнес страж, решив изменить тактику допроса самым кардинальным образом, – тебе грозит каторга или же лет сорок в исправительном доме. Зачем тебе жизнь губить? Поможешь – отмажу!

– Да я бы с радостью, – я даже слегка нагнулась для пущей убедительности, – да только действительно не знаю, где он.

Взгляд получился не дружеский, а привычно пронзительный. Главный, не удержавшись, стушевался и вдруг заорал так, что задрожали грязные оконца и жалобно тренькнул старый полупустой графин:

– Сгною!!! Обеих!!!

Соня завыла в голос, по-детски визгливо и пронзительно.

– Послушайте, милейший, – пожала я плечами, – мое пленение чревато осложнениями для существующей власти. Это плохая примета. Открою секрет: когда меня последний раз попытались осудить, то в королевстве случился переворот. Теперь мы все живем в Свободной Окской Магической республике! Вот Главу республики схватили, а меня в казематы хотят посадить.

Главный вдруг позеленел и затрясся. Дрожащей рукой он схватился за графин и сделал внушительный глоток, подавился, брызнув мне в лицо, рванул верхнюю пуговицу узковатого форменного сюртука и слабо прошептал:

– Супостаты! Как смеешь?! – И заорал, задыхаясь и багровея: – Как смеешь ты, наглая дрянь, рассуждать о республике?! Чтоб ты сдохла, тварь! – закончил он обличительную речь, ткнув в меня толстым пальцем с грязным ногтем и вытаращив глаза.

– Какая пламенная речь, – раздался глухой, будто бы простуженный голос.

Главный резко замер, а потом медленно стал выпрямляться, глядя на того, кто стоял позади меня. Ей-богу, я изменилась в лице, сидела не шевелясь, как гипсовое изваяние. Из живота до самого лица поднималась горячая волна, в горле вдруг запершило.

– Когда привезли женщин?

– Ча-ча… – замямлил страж, а потом, сглотнув, пролепетал: – Два часа назад.

– Я просил, чтобы меня немедленно вызвали.

– Да, да, конечно. – Главный залебезил, выскочил из-за стола, приглашая вошедшего присоединиться к веселью. – Вот девицы живы, здоровы… В смысле готовы… говорят… вот.

– Выйдите! – приказал хрипловатый голос.

Я замерла и настороженно ждала развития событий, посматривая на браслет.

– И старуху эту полумертвую отнесите наконец в камеру.

Двое молодцев, торопясь выслужиться перед высоким начальством, поспешно увели слабую всхлипывающую Соню, практически повисшую на их руках. Дверь за ними закрылась, и в маленькой пыльной комнате наступила тишина. На заваленном бумагами, залитом чернилами столе тускло горела масляная лампа. По облезлым стенам и высоким книжным шкафам с папками и свитками танцевали неровные тени.

Его присутствие ощущалось так остро, что становилось страшно.

Я ненавидела его всей своей душой. Ненавидела даже больше, чем Давидыва. Отчего-то тогда, год назад, обида, нанесенная Денисом, мучила не так сильно, как обида, нанесенная им, Главным магом Объединенного королевства Серпуховичей и Тульяндии.

Раздались твердые шаги, от напряжения бросило в жар, и как будто волосы зашевелились на затылке. И вот он, одетый в дорогой подбитый бархатом плащ, осторожно обошел стол и уселся напротив меня, жадно всматриваясь в мое лицо. В Савкове изменилось лишь одно – стало больше седых волос. Остальное – и колючий взгляд, и твердые складки, прочерченные от крыльев носа до уголков рта, и осанка – все осталось прежним. Меня сначала прошиб пот, взмокла спина, потом заколотило, словно от холода, и показалось, что от окна сильно тянет.

– Ты снова попала в дурную историю, – прервал он молчание.

– В твоих словах я слышу сочувствие?

Он обреченно покачал головой и хмыкнул:

– Ехидство – не лучшая форма защиты.

– А я и не защищаюсь, – пожала я плечами, поерзала на жестком стуле, пытаясь разместиться поудобнее. – Ты хочешь спросить, где Денис? Не знаю. Правда, не знаю.

– Не верится. – Он стал медленно снимать кожаные перчатки. Палец за пальцем, непроизвольно притягивая мой взгляд.

– Наплевать мне, во что тебе верится, – отрезала я.

Вот на свет появился мизинец с крупным камнем, красным ограненным рубином, как у Авдея.

– Если ты поможешь нам отыскать преступного графа Лопатова-Пяткина, то, возможно, тебя не повесят. Заметь, я сказал «возможно». – Густые черные брови над глубоко посаженными темными глазами-вишнями дернулись.

– Щедрое предложение, – я улыбнулась, – но совершенно бессмысленное. Поверь, от ведьмы будет больше толку… Возможно, заметь, я сказала «возможно», она что-нибудь знает. Со мной Василий не делился планами.

– Василий? – прохрипел Савков. Брови его сошлись на переносице, на лице заходили желваки. – Наташа, ты подписываешь себе смертный приговор.

– Уже подписала, но не здесь и не сейчас. Когда ты так нежно подружился с Давидывым? – перебила его я. – Помнится, ты его не слишком жаловал, сказать больше – откровенно не выносил.

– Это было давно, – пожал плечами Савков. – Настолько давно, что я этого даже не помню. Политика – хитрая вещь, вчерашние враги легко становятся друзьями. Ваш сумасшедший граф со своими шайками напал на крупные города Окии. Что ж, мы ответим – сожжем вашу ненаглядную Иансу.

– Ты сначала найди Иансу.

– Денис знает, где она, – нетерпеливо перебил он.

– Но ведь Денис сейчас у нас, – расплылась я в улыбке. – И не надо мне грозить. Как сказал твой новый лучший друг Давидыв, я глупая маленькая идиотка, запутавшаяся в большой игре королей. Просто меня снова поймали.

– Стража! – неожиданно гаркнул Николай, не спуская с меня пронзительного взгляда.

Дверь моментально отворилась. В комнатенку, тяжело пыхтя, ввалился Глава Стражьего предела, за его спиной несмело топтались два охранника.

– Увести! – кивнул на меня Савков и, натягивая перчатки, быстро встал.

– Чего к полу приросли?! – заголосил Главный, подгоняя молодчиков. – Забирайте девку! Немедленно!

– Я не сказал «девку», Архип Матвеевич! – холодно отозвался Николай, потом вынудил меня подняться со стула, сжав руку чуть повыше локтя.

– Ну… да… – опять сконфузился Главный и неловко откашлялся. – Уведите госпожу… в ее спаль… камеру.

– Наташа, если решишь признаться, то просто позови меня. – Савков проникновенно заглянул мне в глаза. – Просто позови.

– Спасибо, мой спаситель, – криво усмехнулась я, вырываясь. – Я всенепременно позову тебя, когда буду стоять на виселице.

– Глупая маленькая идиотка, – хмыкнул он, отчего-то довольно улыбаясь. – Ведь ты ни капли не изменилась. Видать, жизнь не набила тебе шишек.

– Набила. Одну. Чуть больше года назад. Да такую, что до сих пор ноет, – зло отозвалась я.

Потом меня закрыли в крохотной камере-клетке, здесь же, при конторе Стражьего предела. Ее холодные каменные стены истекали ледяной влагой, сбегающей, как струйки пота, от самого потолка до грязных плит пола. В углу зияла дыра для естественных нужд, невыносимо воняющая нечистотами и заглушающая даже запах жасмина от магии, окутывающей прутья. Вместо ложа имелся грязный соломенный тюфяк, переживший ни одно поколение арестантов. К крюку в стене была прикреплена цепь, к ее концу приковали медный кувшин с вонючей зеленоватой водой. Пить хотелось невыносимо, но отведать здешней водицы отчего-то не тянуло. Соня тихо поскуливала в соседней клетке, окончательно измученная диметрилом. В голову приходила шальная мысль, что до рассвета ведьма не доживет – камень, перекрывающий любую магию, убивал колдунов и посильнее нее.

Наручники мне сняли, подозреваю, по велению Савкова, услужил друг разлюбезный по старой памяти. И теперь я со страхом наблюдала, как будто бы живой браслет, поблескивая зеленоватой дымкой, медленно уменьшает диаметр, все сильнее и сильнее сжимая запястье. Уверена, Лопатов-Пяткин специально затягивает поводок, чтобы не забыла о нашем договоре и помалкивала, когда следует.

Я поскребла зачесавшуюся ногу и задрала штанину, заметив красный волдырь от укуса клопа. Великолепно! Такой маленький тюфяк, что с блохами нам не поместиться. Поднявшись, я подошла к прутьям, окутанным магическим разрядом, и вдохнула привычный запах жасмина. Голова гудела от мыслей.

Колдуны. От них одни несчастья. Савков. Не думала, что мы когда-нибудь еще увидимся. Окия, какая же ты огромная, а, оказывается, оглянуться некуда!

В душе пышным цветом распускалась новая обида. Возможно, мы и не расстались друзьями, но после страстного признания в любви во время последней нашей встречи я рассчитывала на его понимание. Только Николай, не задумываясь, посадил меня в клетку под арест, уверенный в моем приговоре к смертной казни.

Я попала в незавидное положение, и исход меня тоже ждал нерадостный. Теперь я точно знала, что с Лопатовым-Пяткиным мы на одном берегу. Если бы Авдей, старый хрыч, прости, Господи, мое сквернословие, заблокировал удар стражей и не позволил меня обездвижить, то не попала бы я сюда. Видно, на меня сил не хватило, сам, поди, едва ноги унес. Ну что ж, придется ему потесниться на теплом местечке рядом с Василием. Осталось только избавиться от старика. Как говорила моя незабвенная мамаша, доверять колдуну – все равно что греть гадюку в кармане. Вот уж не поспоришь. Когда я уберу его с дороги, то никто не помешает нам с графом дружить против Савкова и Давидыва. А уж слова я как-нибудь подберу.

В карцере стояла тишина, разбавляемая лишь сиплым дыханием Сони в соседней камере да редкими шагами стражей по узкому тюремному коридору.

Одуряющий животный вой налетел неожиданно, он будто вторгся в каменный мешок вместе с разбитым стеклом и сыплющимися острыми осколками, заполнил все вокруг, оглушая, волной ударил в голову. Пол дрогнул, уходя из-под ног, стены зашлись в нервной дрожи. Меня отбросило. Откуда-то издалека доносился тоненький жалостливый визг ведьмы. Решетки внезапно согнулись дугой, а потом, заскрежетав, вернули прежний вид. Тряска усиливалась как по спирали, и меня невесомой букашкой бросало из стороны в сторону. Сверху сыпались раздробленные камни, в воздухе повисло удушающее облако пыли. Стоял жуткий грохот, заглушающий даже звериный вой за трясущимися стенами. На меня посыпались мелкие камни, особенно большой осколок с размаху саданул по плечу. От боли я вскрикнула и тут же сильно закашлялась.

Стена карцера, выходящая на вымощенную площадь, обрушилась, и через проем был виден бушующий пожар, охвативший соседнее здание городского казначейства. Едкий дым тянулся в мою темницу, удушая и заставляя слезиться глаза. Из последних сил я поднялась на ноги и кинулась к свободе, пахнущей гарью и заполненной драконьим воем.

– Она уходит! – донесся испуганный крик.

Уже неловко перепрыгивая расколотые камни стены, я оглянулась. Рядом с моей клеткой метались стражи. Бешено жестикулируя, они старались снять с решетки магический заряд. Но из-за тряски в заговоренном замке слетела какая-то пружинка, и любой, кто пытался вставить в замочную скважину ключ, получал приличный разряд по пальцам.

Среди прочих через сизую дымку я увидала и перекошенное лицо Савкова, уже отдающего приказ своим остолопам не пытаться выломать прутья, а постараться поймать меня на улице. Прежде чем убраться из карцера, я послала ему воздушный поцелуй и припустила по разгромленным улицам к выездной площади, где высились стены Первостепенного храма.

В городе творилось страшное: площади и проспекты наводнила испуганная бурлящая толпа. Через людские вопли и гвалт прорезались резкие обрывочные выкрики военных, пытавшихся придать хаосу видимость порядка. Вокруг все горело и рушилось: что не разнесли драконы и Хранители, то разобрали на кирпичики обнаглевшие, не страшившиеся кары мародеры. В торговых лавках били стекла, выламывали двери. Тащили все, что возможно унести.

Колокола били тревожный набат. Стоило одному суматошному кличу успокоиться, как в какой-нибудь низенькой колоколенке нервно дергали за веревки, и снова разносился перезвон, подхватываемый другими звонарями. Так шавки в ночной деревне поддерживают общий визгливый лай, услыхав протяжную волчью песню.

Растолкав локтями плотную стену народа, я выбралась в полупустой неосвещенный переулок. Где-то за особняком, покинутым своими хозяевами, раздался скрежет, а потом улицу накрыл мощный истошный визг толпы, разбавленный колокольным звоном. Мои волосы тронул теплый ветерок, и впереди, как сухой уголь, вспыхнула перевернутая телега. От мощной ударной волны огненного шара она подлетела на пару саженей. Я нагнулась, закрывая голову, а потом глянула вверх, ожидая увидеть в отблесках пламени огромное крылатое чудовище. Пустое небо, словно в насмешку над царящими на земле суматохой и ужасом, было заполнено несметным количеством желтых блестящих глазков, но рванул порыв ветра – и все заволокло серым облаком гари.

Я бежала, задыхаясь и не чувствуя усталости. На площади перед Первостепенным храмом было безлюдно. Мои шаги разлетались в странной угнетающей тишине, усиливаясь звенящим эхом. Проезд был абсолютно пуст, это обстоятельство показалось мне неправильным и противоестественным. Я сделала еще три неуверенных шага и остановилась. От пылающей телеги ввысь уходил столб дыма. Въезд перекрывала брошенная подвода. Оставленные открытыми купеческие лавчонки пялились безжизненными темными окнами. По площади были раскиданы картофель и раздавленные убегающими людьми пирожки. Лоток, сломанный, без продавца, валялся тут же.

Крылья хлопнули внезапно, этот звук резанул слух, даже спина взмокла. Я вскинулась – дракон сидел на главном облезлом куполе Первостепенного храма и беззвучно разевал пасть, скалясь в мою сторону и дыша смрадным паром. Его злобные желтые глаза блестели в ночи двумя светильниками. Попятившись, я почувствовала спиной чье-то присутствие и осторожно оглянулась. Второе чудовище стояло в нескольких саженях от меня и раздувало широкие ноздри, выдыхая струйки дыма. Дракон сделал ко мне медленный, будто ленивый шаг и махнул по брусчатке длинным хвостом. Я в панике сорвалась с места и услышала, как, царапнув камни длинными когтями, монстр припустил за мной. Когда он душераздирающе завыл, меня швырнуло ниц. Подставив руки, я кувыркнулась вперед, в кровь расцарапав ладони, и едва не свернула себе шею. В глазах потемнело, казалось, что жуткий вопль развеет меня на кусочки. Первый монстр сорвался с купола храма, разгоняя по площади мусор и пыль. Вот он опустил голову, и я увидела, как где-то в глубине черной глотки блеснул крохотный язычок пламени.

– Нет!!! – Ужасающий крик сам вырвался из моего горла. – Нельзя!!!

Я выставила вперед пораненные руки, словно бы защищаясь от смертельной опасности, и вдруг многопудовое драконье тело отшвырнуло неизвестной силой. Чудовище кувыркнулось, как я минуту назад, и впечаталось в посеревшую стену Первостепенного. Раздался жуткий грохот, на землю полетели камни и куски штукатурки. Второй змей внезапно отскочил от меня на добрый десяток саженей, а потом вдруг ощетинился, подобно испуганной кошке, вытягивая шею и выгибая спину с топорщащимися на ней крыльями.

Тяжело дыша и скользя каблуками по брусчатке, я быстро поднялась на ноги и осторожно попятилась в сторону пустующего переулка, стараясь не спускать с чудовищ настороженного взгляда. Драконы шипели, скалились, но попыток напасть не делали. Не заметив фонарного столба, я с размаху налетела на него. Где-то в высоте задрожал стеклянный, чудом сохранившийся колпак, а потом раздался хриплый разозленный лай. Болотный демон, подобно мелкой подзаборной шавке, брехал на жавшихся драконов и делал в воздухе наскоки, впрочем не приближаясь к чудовищам ближе чем на десяток саженей. Как только я скрылась от опасности, он сиганул мне на плечо и лизнул в ухо.

Я резко столкнула его, за что он пребольно тяпнул меня за палец.

– Поганка! – Только и вышло охнуть. – Ты где был, когда на меня напали?! Шавка несчастная! – Демон, заливаясь лаем, кружил надо мной. Схватить его не вышло, Страх оказался проворнее. – Чтоб ты замяукал, гад! – плюнула я в сердцах. – Браслет отдай, тварь неверная!

Демон на прощание последний раз обиженно тявкнул и скрылся за крышей соседнего особняка, пугающего разбитыми окнами и свисающими ободранными занавесками, а я выскочила на большую площадь в самую толчею растерянных обездоленных горожан.

Широкая главная улица Торуси превратилась в живую реку. Нагруженные повозки и кареты с привязанными к крышам сундуками выстаивали бесконечный затор. Верховые, едва удерживая коней, от нетерпения поносили на чем свет стоит хмурых озабоченных постовых, безрезультатно пытающихся регулировать движение.

Над городом повисла угроза, а внизу царила паника. На каждом лице был начертан священный страх за свою жизнь, за жизнь своих детей, родных и близких.

Из тихих, как будто осторожных шепотков я смогла понять, что Хранители налетели на Торусь подобно саранче, сметая все на своем пути. Это нападение оказалось фатальным. Городская стена не уцелела, королевский дворец стерли с лица земли.

– Они и на людей-то вовсе не похожи, – едва слышно шептала испуганная растрепанная женщина, прижимавшая к груди захлебывающегося плачем младенца. – Ну тихо, тихо, – уговаривала она его и в промежутках добавляла благодарным слушателям: – Глаза у них нечеловеческие, и сами похожи на демонов, а уж про драконов страшно вспоминать.

– Вот все думали, что они погибли, – вклинился в ее монолог невысокий мужичишка в потертом кафтане и с узелком в руках, – а они, гадюки, затаились по своим деревням и теперь напали…

Внезапно площадь накрыл испуганный людской визг, толпа качнулась, в ужасе устремившись к южным городским воротам. Началась давка, меня несло в потоке помимо моей воли. Я только боялась потерять равновесие. Стоит упасть под ноги обезумевших, больше похожих на взбесившееся стадо людей, как тебя моментально затопчут. Визг становился все громче, пока не перерос в одуряющий драконий вой, пронесшийся над головами. В толпу, как острие ножа в мягкое масло, врезались первые Хранители, отсекая испуганных, как кролики, горожан от выезда. Подкованные копыта коней подминали под себя несчастных, давили, словно бессильных букашек.

Утянутая в толчею, я следовала за людским потоком, не пытаясь сопротивляться.

– Вот она, мы нашли ее наконец! – Сильные руки за шкирку подняли меня в воздух, а в следующее мгновение перебросили через седло, и я уткнулась лицом в твердое колено Степана Тусанина.

Переход от площади, наводненной испуганной толпой, к тихой ночной поляне, озаренной кострами, произошел настолько стремительно, что зарябило в глазах и закружилась голова. Сначала в лицо ударил ветер, потом кожу остудил влажный туман… И вот уже свежесть весеннего леса овеяла меня. Степан разжал руки, я рухнула в объятия Лопатова-Пяткина, прижавшись спиной к его широкой груди. Вокруг нас собирался взволнованный народ. Василий опустил меня на землю и накрыл мои плечи горячими ладонями.

– Чего собрались? – проворчал мне в макушку граф, приказывая воякам: – Расходитесь! Завтра будем сниматься!

Хранители стали разбредаться. Ноги у меня совсем ослабели, в голове били барабаны.

– Как все прошло? – спросил Василий, когда Тусанин спешился.

– Все хорошо. Сейчас вернутся остальные.

Внезапно на поляну, взметая пожухлые листья и ветки, налетел резкий, пахнущий жасмином ветер. Шатры качнулись, костры, затухая, стали стелиться по земле. В звездном небе, будто потревоженные пенистые волны, заклубился зеленоватый магический туман, и из него показались окруженные колдовским свечением силуэты всадников в развевающихся длинных плащах. Меня взяла оторопь, едва колени не подогнулись. Но вот копыта коней-призраков коснулись земли, и через темноту я увидала знакомые лица вояк из отряда Степана Тусанина. Действие магии прекратилось, оставив легкий горьковатый привкус и зеленоватые световые круги перед глазами.

Хранители спешились и почтительно поклонились Василию.

– Пойдем, – Лопатов-Пяткин схватил меня под руку и потащил к большому шатру, – расскажи мне, что было.

– Меня даже не избили, как видишь, – пожала я плечами. – Почему ты не спрашиваешь про Соню?

И без того хмурое лицо графа стало еще мрачнее, он упрямо сжал губы и ничего не ответил. Двое охранников отодвинули полог шатра, пропуская нас. Внутри горела чадящая лампа, стоял широкий топчан, покрытый бараньей выделанной шкурой, и большой старый сундук, окованный серебром с невиданным орнаментом.

– Соня умрет к утру, – убежденно заявила я и без спросу завалилась на топчан, чувствуя, как по уставшему телу разливается блаженная истома. Тут же захотелось спать.

– Черт с ней, с ведьмой! – проворчал граф. – Она оказалась настолько глупа…

– Она была твоей наперсницей долгие годы заточения, – возразила я, не испугавшись ярости, блеснувшей в его глазах. – На твоем месте я бы не разбрасывалась старыми друзьями, а вот новых побоялась бы… – Василий прищурился, уперев руки в бока. – Знаешь, почему я оказалась в Торуси? Твой колдун даже щита не поставил, когда нас в подвале осыпали заклинаниями. Сам убежал, а меня бросил на растерзание. Послушай, Василий, – я села, – будь с ним осторожен. Мой тебе совет – не доверяй ему. Он убьет нас всех.

– С каких пор ты стала доброхотом? – хмыкнул граф.

– С тех самых, когда поняла, что у нас с тобой общие враги. – Я поднялась и подошла к графу, пытаясь отогнать навязчивый образ Николая Савкова, будто витающий надо мной. – Мы с тобой составим неплохой тандем.

– Ты так считаешь? – хмыкнул он, подняв брови.

– Друзья? – Я протянула руку в знак наивысшего расположения.

– Браслет не сниму.

– А я и не прошу. – Я убрала руку в карман, чувствуя себя оплеванной. В душе колыхнулось возмущение, поэтому улыбка вышла несколько фальшивой. – Доверие приходит не сразу.

– Ну хорошо, – кивнул Василий. По всему было видно, что внутри у него происходит настоящая битва и он всеми силами пытается разгадать, какое же коленце я выкину в следующую минуту. – Только что ты будешь с этого иметь?

– Ну у меня свой резон. Отомстить. – Я сделала вид, что заинтересовалась букашкой, мельтешащей вокруг лампы, и выдержала паузу, достаточную, чтобы с достоинством спросить: – А какой у тебя был резон, заставивший искать меня по всей Окии? Ведь не для того, чтобы убить. Ты меня, конечно, позабавил этим своим заявлением, но не обманул.

– Я очень хочу, чтобы ты составила мне компанию в моем путешествии в Иансу. – В продолжение своих слов Василий так многозначительно улыбнулся, что не осталось сомнений: все непросто. Очень непросто.

В ответ я растянула губы в ленивой улыбке:

– Какие у тебя странные, право, желания. Для меня дверь в деревню закрыта на тридцать три запора. Меня оттуда выставили и назад вряд ли пустят.

– Неужели ты думаешь, что мы будем стучаться? – хмыкнул граф.

Я тут же поняла, что, без сомнения, кто-нибудь еще и погибнет.

– Я очень хочу, чтобы они все увидали нас вместе, друг мой, – многозначительно добавил он.

Так и есть, кого-нибудь обязательно убьют, и надо надеяться, этим «кем-то» стану не я. В идеале пусть им окажется старый колдун Авдей.

Наш небольшой отряд ехал в Иансу по скрытым тропкам, подальше от основных трактов.

Лично я считала, что Авдей мог бы и перенести нас поближе к пологу скрытой деревни, как переправил из замка Лопатова-Пяткина, но колдун после ночной ворожбы чувствовал себя на редкость отвратительно и без сил лежал на подушках в карете. Через некоторое время Василий тоже перебрался в экипаж, утомившись от долгой езды верхом, и теперь изредка высовывался в окошко, предлагая мне присоединиться к их теплой компании.

– Да нет, – махнула я рукой, – здесь воздух свежее.

А погода и вправду стояла редкостная. Зимний холод совсем сошел, и солнце дарило тепло, заставляя очнуться леса да веси. Весеннее небо было пронзительно-голубым с ватно-белыми облаками. У моих попутчиков обгорели лица, но они все же радовались редкому яркому дню. Только усталые лошади томились и исходили потом, недовольно отгоняя спутанными хвостами надоедливых мух. Страх Божий окончательно сбросил шерсть и теперь нежился на солнышке, прогревая бока и сладко потягиваясь у меня на плече.

Настроение соразмерно погоде у всех было приподнятое.

Черт возьми, знать бы, какая трагедия разыграется, не торопились бы так…

Мы остановились на ночлег у большого торгового Вьюжного тракта, всего в двадцати верстах от неназванной столицы Заокии. Тихая прохладная ночь пахла странной смесью костра и влажной земли. Темные облака скрыли зарождающийся месяц и делали тьму почти непроглядной. Я совсем плохо спала, за время нашего путешествия удавалось лишь перед рассветом забыться на блаженные минуты, но стоило заре пробиться тонкой лентой на горизонте, как сон улетал, не давая отдыха утомленным душе и телу. Все, кроме меня да дозорных, расставленных по периметру лагеря, блаженно храпели. Даже накормленные овсом лошади дремали над своими кормушками. Демон и тот причмокивал во сне, а я сидела в темноте, таращилась на черное небо и зевала до хруста в челюстях, не в силах закрыть глаза.

Никогда не страдала бессонницей, а тут мучилась как проклятая с момента побега из пылающей Торуси. Конечно, можно было подойти к колдуну за магическим порошком, но кто сказал, что он не попытается меня отравить? Так, прикорнешь на минуточку и больше никогда не проснешься.

Охранники едва слышно переговаривались, настырно жужжали комары, в темноте ухнул филин, разбередив тишину.

Чужой костер полыхнул в нескольких десятках саженей от нашего лагеря. Я насторожилась, вытянулась в струнку, стараясь рассмотреть неожиданных соседей. И действительно, там, за деревьями, были люди. Скажу больше: один из них обладал магической силой. Колдовской перстень на его руке сверкал так ярко, что подобно солнечному зайчику, выпущенному шкодливым ребенком из осколка зеркала, слепил глаза.

Я покосилась на расслабленных охранников. Те давно махнули рукой на излишнее бдение, собрались у костра и, пока не видел командир, Степан Тусанин, передавали по кругу бутыль с вином. Стараясь ступать как можно тише и замирая от каждой хрустнувшей под сапогом ветки, я пробралась к чужакам и притаилась в темноте. Они остановились у самого тракта (мы-то следовали по параллельно идущей проселочной дороге, настолько разбитой, что ось кареты уже два раза чинили), на обочине высился экипаж. Распряженные лошади, привязанные к деревьям, единственные почувствовали мое присутствие и разволновались, но их хозяева, занятые приготовлениями ко сну, не обратили на их тревогу никакого внимания.

Четыре фигуры застыли вокруг костра, и по мрачным усталым лицам скользили желтоватые тени от всплесков пламени. В воздух поднимался сноп искр и опадал затухающим дождем.

– Не стоило останавливаться, – донеслось до меня.

Говорящий нагнулся и пошевелил палкой угли.

– Все утомились, – отозвался другой, сидевший спиной ко мне, хрипловатым, будто бы простуженным голосом.

Я чуть не крякнула от удивления. Савков Николай Евстигнеевич собственной персоной! Надо же, какое совпадение! Судьба привела колдуна в наши теплые дружеские объятия. Я тихонечко повернула обратно в лагерь, а стоило отдалиться на приличное расстояние – припустила что было мочи.

– Степан!!! – Я затрясла храпящего Хранителя, завернувшегося в потрепанное, пропахшее сыростью стеганое одеяло. – Тусанин!

Тот что-то промычал в ответ, закрылся с головой.

– Степан! – Я хорошенько толкнула мужчину в бок и, едва уклонившись от ответной оплеухи, неловко уселась в прошлогоднюю листву. – Да вставай ты! – рявкнула я, поднимаясь и отряхивая порты.

– Пришлая? – Степан сонно прищурился. – Чего тебе надо?

– Дело есть, ты должен на это посмотреть!

– Ты вообще спишь когда-нибудь, сноброд? – зевнул он, натягивая одеяло.

Он почмокал губами и блаженно закатил глаза.

– Здесь Главный маг королевства Серпуховичей и Тульяндии! – прошипела я, ткнув его под ребра сапогом.

– Где маг? – Тусанин быстро сел и стал тереть глаза.

– Здесь! Рядом с нашим лагерем, – осклабилась я.

– С Серпуховичами война пока не затевается, – насторожился Хранитель.

– А я думаю, Василий будет в восторге, если с утра найдет рядом с Главой республики Главного мага Объединенного королевства.

Что бы ни говорил граф и какую бы хорошую мину ни строил в моем присутствии, он был шибко зол на нас троих – меня, Давидыва и Савкова. Мы единственные из случайных пленников замка смогли выбраться на свободу и по сей день оставались живыми свидетелями плачевного положения, в котором пребывал Лопатов-Пяткин долгие годы.

Меня он тронуть не мог. Пока. Ведь я сказалась его союзником, к тому же до прибытия в Иансу убивать Берегиню по меньшей мере неразумно.

Давидыва он не прикончил по единственной причине – за Главу Окской Магической республики граф рассчитывал получить пуд золота и пустить его на вооружение своей грозной армии.

А Савков? Савкова, скорее всего, порешит и успокоится. И мне вовсе не жаль колдуна. Подсобил бы в Торуси – подумала, а так… «Просто позови меня…» Позови теперь меня, дрянь!

Дозорные, едва успевшие спрятать полупустую бутыль, второпях вернулись каждый на свой пост, провожаемые злобным взглядом невыспавшегося командира.

– Сколько их там? – обратился Степан ко мне, убирая в ножны небольшой широкий клинок из бейджанской стали.

– Я видела четверых.

– Тимофей, Матвей! Вставайте! – отдавал он тихие приказы, стараясь не потревожить лагерь.

Спящие рядом с костром вояки недовольно поднимались, широко зевая. Едва продрав глаза, они без слов и лишних обсуждений завязывали пояса и заряжали арбалеты. Вчетвером мы прокрались к соседней стоянке. На сборы у нас ушло немного времени, но путники уже спали, только дозорный сидел у огня, не давая ему погаснуть. Тихий лес ухал филинами и шумел ветром, мужчина зябко ежился и вглядывался в темноту, будто чувствовал наше присутствие.

Степан, не спуская с него взгляда, кивнул одному из Хранителей. Матвей, плечистый бородатый здоровяк, положил на локоть арбалет, прицелился и плавно нажал на спусковой крючок. С тихим щелчком железный болт-кругляш вырвался из гнезда, и через мгновение мужчина у костра с глухим стоном завалился на спину. Меня прошиб пот. Одно дело злорадствовать, что сейчас твоего недруга посадят в клетку, а другое – видеть, как погибает ни в чем не повинный человек.

Хранители стремительно кинулись к стоянке, будто серые тени. Я стояла, схватившись за дерево, и не могла заставить себя сделать хотя бы шаг в их сторону. Горло перекрыла противная слизь, и желудок жалобно сжимался в спазмах. До меня доносились далекие крики, чей-то свист, растревоживший дремлющий лес. Потом я услышала: «Он уходит!» Вспыхнул зеленый огонек, затрещало, ломаясь, дерево. На меня нахлынула жасминовая волна. Раздалось испуганное лошадиное ржание и крик Степана:

– Коней!

Я развернулась и бросилась в лагерь, уже из леса горлопаня, как обезумевшая:

– Колдун от наших уходит!!!

Лагерь моментально взбурлил и запенился. На тихой поляне в одно мгновение началось невиданное движение, больше похожее на хаос. Клянусь, ни один из Хранителей не разобрал, что за колдун, для чего и от кого он уходит, но ровно через три минуты все были в седлах и ордой кинулись к торговому тракту, загоняя лошадей.

– Куда? – заорал мне в спину взлохмаченный Лопатов-Пяткин, ошалело выскочивший из своей палатки. От злости он превратился в желтоокого уродца.

– За колдуном! – крикнула я ему, стараясь унять танцующую кобылу, и поспешила за отрядом.

Поднимая пыль, я пронеслась по тракту, следуя за маячившими впереди всадниками. Ветер бил в лицо, пузырил на спине широковатую душегрейку, заставлял жмуриться. Лошадь мчалась как сумасшедшая, заражаясь всеобщим безумием. Хранители давно превратились в демонов, скалились черными раздвоенными жалами и пялились змеиными глазами. Где-то вдалеке, громыхая, взрывались зеленоватые энергетические шары, посылаемые отбивающимся колдуном. На горизонте вспыхивало магическое зарево. Небо, затягиваемое дождевыми облаками, уже стало светлеть, заменяя ночь и превращая ее в серые неприветливые сумерки.

Вот первые преследователи резко повернули на развилке дороги и припустили через поле за одиноким всадником. Я осторожно спустила лошадку с дорожной насыпи, но все же отстала на приличное расстояние от своих подельщиков, скрывшихся в лесу, и догоняла их, лишь ориентируясь на отдаленные крики, разносившиеся эхом по округе.

Как назло вместе с налетевшим ветром хлынул настоящий весенний ливень. Укатанная широкая тропинка моментально стала скользкой, хрипящая лошадь спотыкалась и поскальзывалась. Дождь лил как из ведра, заменяя чуть занявшийся рассвет холодной полумглой. Одежда моментально вымокла, волосы налипли на лицо и лезли в глаза.

Глубокий овраг пересек лес настолько неожиданно, что я едва успела осадить разошедшуюся кобылку. Хранители стояли по краю обрыва, вскинув арбалеты и целясь в мечущегося внизу человека, захваченного в плотное кольцо. Савков, прихрамывая, будто загнанный зверь остервенело метался, боясь удара в спину. Его конь, упавший с обрыва, поломал хребет и теперь издавал душераздирающие вопли.

Степан наклонил арбалет и в тот момент, когда Николай сложил руки домиком, готовый послать магический удар в ответ, пристрелил жеребчика. Тот последний раз дернулся и застыл навсегда. От неожиданности Николай отпрыгнул от мертвого коня и, споткнувшись о корягу, грохнулся в ледяную жижу. Сверху лил дождь, резкие порывы ветра студили и без того закоченевшие пальцы. Степан кивнул и, кашлянув в рукав, приказал:

– Его надо заковать в диметрил, и возвращаемся в лагерь.

Деревня Дудинка, наш последний рубеж, располагалась всего в пятнадцати верстах от Иансы. Здесь уже давно квартировал один из крупнейших отрядов боевиков Лопатова-Пяткина в ожидании своего предводителя. С приближением к заветной цели Василий заметно нервничал и становился раздражительным. К тому времени как наш маленький отряд достиг наконец деревеньки, граф был мрачнее тучи.

Когда мы рано поутру миновали деревянный указатель с побледневшими буквами, то заметили, что нас уже встречают: местные жители вышли к нам крестным ходом с молитвами. Необразованный и суеверный деревенский люд искренне считал Хранителей, распоясавшихся на бесплатных харчах, демонами, посланными на землю за грехи правителей. Лопатов-Пяткин был хорошо наслышан о нелепых слухах. Поэтому, когда его, задремавшего в карете, разбудило громкое пение церковного хора, он пошутил – вышел и, беспрестанно крестясь, низко поклонился иконе в руках тщедушного дьячка. Шествие остолбенело, а я расхохоталась до слез, сгибаясь в седле и норовя рухнуть под копыта своей кобылки. Завидев моего демона, который сделал над головами селян красивый круг, заливаясь отвратительным лаем, толпа замолкла, сжалась и поспешно освободила дорогу. Страх спикировал мне на плечо и смачно лизнул щеку, после чего бородатый дьячок бессильно опустил икону, смирившись с нашим приездом.

– Наташа, заткни свою шавку! – рявкнул граф, брезгливо оглядывая заляпанные грязью и навозом сапоги. – А то всех местных перепугаем, придут ночью с вилами!

– Они и так придут, – пожала я плечами и широко зевнула в кулак.

От бессонницы горели огнем глаза, будто в них песку сыпанули, голова беспрерывно гудела, и в теле поселились непроходящие усталость и ломота. Настрой колебался от плохого до отвратительного. Иногда хотелось завыть в серое небо, как это делал Страх Божий тоскливыми ночами.

Вновь прибывших разместили на постой по деревенским избам. Кому не хватило лавки в горницах, отправлялись на сеновалы. Меня же поселили в одной избе с графом и Авдеем. Немощный колдун, на глазах превращающийся в иссохшую мумию, сразу ушел в свою жировку, приказав перетащить туда кованый сундук, закрытый на большой амбарный замок и воняющий жасмином.

Граф быстро поднялся на крылечко. Деревянные ступеньки жалобно заскрипели под его тяжелыми сапогами, а хозяйка избы, крохотная старушка, подбоченясь, внимательно рассматривала гостя.

Я спешилась, передав поводья конюху Василия, который торопливо потащил мою уставшую лошадку к покосившимся сараям, чтобы затем распрячь четверку Лопатова-Пяткина. Вслед за нами приехала и старая телега, в которой вместе с походным скарбом в балаганной клетке для медведей, прикрытой от нежелательных соглядатаев кожухом, везли связанных меж собой Дениса и Николая.

Граф кивнул на клетку:

– Наталья, оформи этих двоих и готовься, скоро поедем в Иансу! Бабка, умыться подай!

От названия «Ианса» у меня все перевернулось в странном волнующем предчувствии, я кивнула и крикнула вознице, указывая пальцем на серое шаткое строение, видневшееся из-за угла дома:

– Надо этих двоих в тот садовый сарай рядом с нужником определить! Вызови Степана, пусть его ребята помогут!

Тусанин с двумя своими приближенными, Матвеем и Тимофеем, появились тут же. Мужчины резко стянули тяжелый кожух, раскрывая наших пленников. Несчастные, отвыкшие за время поездки от дневного света, жмурили воспаленные глаза.

Оба приятеля выглядели отвратительно. Один, с кляпом во рту, после долгого утомительного пути перестал даже мычать, полагая, что доживает последние дни. Второй, измученный диметрилом, своим осунувшимся, белым как простыня лицом с черными тенями под глубоко посаженными глазами походил на поднятого из могилы усопшего.

Граф уже вошел в горницу, а бабка все еще стояла у перилец, осуждающе покачивая головой.

– Милая, – позвала она и буквально отшатнулась от моего тяжелого взгляда, полоснувшего по ее морщинистому лицу, – за что ж вы так касатиков?

– За дела хорошие, – коротко ответила я.

Денис злобно буравил меня глазами, не в силах исправить свое положение. Их с Савковым, тяжело переставлявшим ноги, сопроводили через затоптанный лошадиными копытами двор к саду. Пленники горделиво вырывались из рук Хранителей и, гремя тяжелыми кандалами и длинными цепями, шли сами, поддерживая друг друга.

Все-таки излишний снобизм не красит, особенно людей. Попросили бы, поселила б на сеновале, где сухо, мягко и тепло.

– Савков! – Я стояла – руки в карманы – рядом с садовой тропинкой и следила за переправкой узников в сарай. – Если захочешь чего-нибудь, просто позови меня. – Николаю будто пощечину влепили, в его глазах промелькнула неприкрытая ненависть. Усмешка тронула мои губы. – Слышишь, – повторила я им притворно сладким голосом, – просто позови.

– Да пошла ты, сука! – прохрипел Николай. Я безрезультатно старалась спрятать улыбку. – Позови меня, когда могилы себе будете копать. С радостью помогу.

Я с удивлением глянула на безобразие у себя под ногами и пожала плечами:

– Копать могилы так копать могилы. Покамест ведите их в сарай! – Приказала я Хранителям, остановившимся в замешательстве.

Старуха-хозяйка по-прежнему стояла на крылечке, охала и вытирала краем косынки слезы, выступившие от ветра в ее прозрачных глазах.

– Ироды, – прошамкала она.

– Ох, и не говори, бабуль, – печально покачала я головой. – А тебе новые компостные ямы нужны? Две. Выкопаем в один счет. Только покажи где. – Бабка от удивления открыла беззубый рот. – И дай лопаты.

– Ой, лапушка, – обрадовалась она и тут же спохватилась, всплеснув руками. – А лопатка-то у меня одна! Ну ничегось, я чичас у Еремки-соседа возьму.

Смотреть на то, как высокопоставленные пленники будут копать на огороде у Прасковьи Ефремовны компостные ямы, собралась добрая часть деревенской братии, прежний дьячок и изумленные Хранители (те, что видели меня впервые и не совсем понимали, отчего девка, полюбовница графа, так шибко командует). Неповоротливый мальчишка Петр охранял хлипкие двери старого сарая. Когда я с лопатами в обеих руках подошла к сараюшке, то он поспешно отскочил, будто боялся быть шарахнутым огородным инвентарем.

Сам маленький домик, полутемный внутри и с текущей крышей из-за давно не перестеленного дерна, пах старьем, которое в нем и хранила наша хозяйка. Пленники сидели каждый в своем углу, растянув до предела длинные диметриловые кандалы. Замечу, пристроились они в тех углах, где было относительно сухо. Денис хмуро следил за дождевой капелью с крыши, стекавшей в большую лужу посреди земляного пола. Савков опустил голову на поджатые колени, его дыхание было тяжело и сипло. На руках красовались кровавые раны, выеденные диметрилом. При моем появлении оба подняли головы и уставились с неприкрытой враждебностью.

– Вот! – Я с грохотом бросила лопаты, те, звякнув, отскочили друг от друга в разные стороны. – Это вам палки-копалки. Пойдем, мужики, могилки рыть. Вас утром расстрелять хотят, а закопать потом негде. – И стремительно вышла в огород, отметив про себя, что народу явно прибавилось и на заборе, как нахохлившиеся воробьи, сидела местная оборванная ребятня.

Через несколько минут, вероятно понадобившихся, чтобы прийти в себя от новости о неминуемой смерти, Савков и Давидыв, пошатываясь, вышли на свет божий, каждый с лопатой и немой решительностью пережить последнее в своей жизни унижение с высоко поднятой головой. Столько публики они увидеть не ожидали, поэтому, щурясь, ошарашенно осматривались вокруг. Рядом со мной кудахтала старуха, почти без чувств от радости, что узурпаторы помогут в хозяйстве. Она суетливо вела наших пленников в самый дальний конец огорода, где уже имелась одна яма, вырытая еще лет тридцать назад ее ныне покойным мужем и давно уже переполненная.

– Вот здесь и копайте, – кивнула бабка и отошла в сторонку, умиленно сложив на груди морщинистые ручки.

Савков обдал меня гневным взглядом и воткнул в мягкую, насыщенную талой водой землю лопату, а потом прорычал сквозь зубы:

– Надеюсь, тебя, Москвина, тоже заставят копать себе могилку, когда граф наиграется с тобой!

– Сомнительно, – ухмыльнулась я, пряча озябшие руки в карманы портов.

Народ зашумел, а бабка подлетела ко мне и тихо охнула в ухо:

– Милаш, а чей-то они про могилки говорять? Ковоть похоронить задумали? Ежель мою кошку, которую зубастая крылатая тварюга с полчаса назад загрызла…

– Бабуль, – отмахнулась я, – не переживай, выкопаем тебе две добротные ямы и могилку для кошки выкопаем. Правда, орлы?!

Клянусь, Давидыв уже хотел замахнуться на меня тяжелой лопатой и огреть по физиономии, но лишь стиснул челюсти и сбросил толику перегноя мне на сапоги.

– Ничего, Денис, не стесняйся. – Я стряхнула землю. – Наш общий друг, вон, выражений не выбирает, скоро что твой дракон начет пламенем плеваться. Давидыв, ты покрой меня матом, легче завтра поутру умирать-то будет.

Денис предпочел проглотить насмешку, только нехорошо зыркнул в мою сторону.

К тому времени как разгоряченные пленники опустились в выкопанные ямы по пояс, посыпал мелкий отвратительный дождик, разогнав почти всех зевак, не нашедших в зрелище ничего захватывающего и интересного. Ко мне подошел бабкин сосед, одолживший нам лопату, и сквозь зубы, чтобы никто не услышал, предложил:

– Слухай, лапушка, может, их ко мне в хозяйство сгоняем? Картофельное поле надо перекопать до зарезу, а у самого поясница еще с осени надорвана.

Я оторопела.

– Нет, ты постой, сразу не отказывай. – Он схватил меня за руку и вдохновенно выдохнул в лицо: – За две десятины пять золотых отвалю!

Смех сам вырвался из моих уст. Клянусь, я была готова согласиться на такое соблазнительное предложение.

– Наталья, что за балаган?! – вдруг услышала я возмущенный вопль Лопатова-Пяткина.

Сосед Еремей поспешно отступил от меня на шаг, боясь получить на орехи за приставания к незнакомой женщине. Я оглянулась, Василий, сжав до белизны кулаки, сам стал бордового цвета. От того, чтобы превратиться в демона, его сдерживало лишь присутствие соглядатаев.

– Компостные ямы копаем, – беспечно пожала я плечами и снова обратила взор на бывших приятелей, чумазых и выбившихся из сил.

Чувства тех от новости, что никто не собирается устраивать поутру прилюдной казни, слились воедино – оба позеленели от злости.

– Какие еще ямы? – прошипел Лопатов-Пяткин мне в затылок.

Бабка, стоящая рядом со мной, с перепугу отскочила на аршин, будто ужаленная под хвост кошка.

– Просто ямы для помоев. Должны же мы быть благодарны Прасковье Ефремовне. Вот я и решила подсобить доброй хозяйке, – чуть обернувшись, ухмыльнулась я.

На благородном лице Василия ходили желваки, а губы сжались в узкую черточку.

– Быстро собирайся, мы уже едем… – процедил он, удаляясь.

Савков и Давидыв тут же перестали трудиться, мечтая наброситься на меня с кулаками.

– Не расслабляйтесь, мужики, – широко улыбнулась я. – Нам еще предстоит выкопать новый нужник и посадить две десятины картошки, – и подмигнула оживившемуся Ереме, а потом крикнула демона: – Страх, иди сюда, поганка!

Появление лающей болотной твари распугало оставшихся немногочисленных зрителей. Я развернулась и быстро направилась в дом собрать кое-какие вещи в дорогу.

В деревню мы выехали целой кавалькадой.

Меня охватывало лихорадочное волнение, даже страх. Отчего-то внутри поселилась уверенность, что не обрадуется знахарка Матрена, увидав меня в сопровождении Лопатова-Пяткина. Но все равно в заплечной сумке я везла для ее дочерей гостинцы – пряничных петушков да фарфоровых кукол.

Ехали не торопясь, но невесело, ведь радушного приема никто не ждал. Подозреваю, что многие Хранители, мои спутники, были изгнаны из Иансы так давно, что уже забыли вкус Источника. Только граф выглядел возбужденным, но не радостно – зло. Его темные глаза так и поблескивали на бледном аристократическом лице, а губы складывались в кривую улыбку.

На обочинах заброшенного тракта топорщились покрытые зеленоватым пушком кусты. Несведущий путник увидел бы вокруг себя лишь непаханые поля, летом зараставшие сорняками, да темную стену леса вдалеке, только мы-то знали: пустынные земли – ловкая обманка, совсем рядом с трактом проходит граница полога спрятанной деревни.

Страх Божий выделывал невероятные виражи и отчаянно лаял, а потом на мгновение он словно бы испарился, чтобы тут же вернуться обратно.

– Вот и добрались, – едва слышно произнес Степан, не обращаясь ни к кому.

Я набрала в грудь побольше воздуха, помня, что кокон внутри источает сильнейшую магию, и пришпорила кобылу. Когда я в следующий раз вздохнула, то едва не поперхнулась. Оказывается, за прошедшее время все-таки забылось, насколько удушлив запах жасмина здесь, в Иансе.

Мы оказались на самом пригорке, вокруг хороводились пушистые ели, а внизу раскинулись высокие дома с витающими над крышами вытянутыми зеленоватыми контурами драконов. В высоте вместо небосвода, затянутого серыми дождевыми тучами, над головами висел огромный магический колпак, и по нему сбегали мириады крохотных ярких огоньков, словно бы стекали водные струйки. В центре Иансы высился храм, больше похожий на башню и увенчанный огромным каменным драконом, расправившим крылья. Так и чудилось, что изваяние сорвется со своего места и вознесется к самому куполу. Вдалеке, там, где деревенская дорога взбегала на холм, за невысоким заборчиком пряталась небольшая избушка с чуть покосившимся крылечком. Там жила знахарка Матрена, выходившая меня две зимы назад. Как же я страшилась встречи с ней, как же волновалась! – Ну чего встали? – рявкнул Василий оробевшим Хранителям.

Те озирались по сторонам, переглядывались, потом несмело и нерешительно направили лошадей.

Кто-то заранее предупредил Иансу о нашем появлении. Мы проезжали по широкой улице между добротных срубов к храму, а жители стояли на обочинах, образовывая живой коридор. Нас окутала льющаяся со всех сторон враждебность, словно ею пропитался воздух. Нам в спины неслись тихие шепотки. Царящее напряжение почувствовал даже Страх Божий, приутихнув. Он сначала уселся мне на плечо, а потом и вовсе залез под душегрейку.

Узнав меня, Хранители отчего-то отступали. Женщины поспешно прятали за спины детишек, словно я могла причинить им вред или же наслать порчу. Ворвавшись без спроса в чужую, закрытую от меня жизнь, я чувствовала себя неловко и до крайности скованно. Похоже, мои переживания разделяли все мои спутники. Мужички совсем сникли, даже Степан, похоже, чувствовал себя неловко, хотя его-то отсюда никто не гнал. Только граф источал ядовитые ухмылки, глядел на всех свысока и с затаенным злорадством. От его присутствия жители каменели и плевались нам вслед. Одним словом, наше совместное с графом появление взбудоражило деревню, как брошенный камень – тихую заводь.

А перед храмом нас ждали Старейшины в белых одеждах, очень похожих на балахоны белорубашечников – членов известной религиозной секты, седовласые, с высокомерными и отчего-то совсем молодыми лицами. Их было пятеро, и один поднял руку в жесте, приказывающем нам остановиться. Отряд, подчиняясь, немедленно натянул поводья, осаживая лошадей. Мы с Василием, презрев требование, спокойно приблизились к самым ступеням храма, но, вот странность, даже верхом мы чувствовали себя гораздо ниже хозяев Иансы. Василий вдруг повернулся к высоким, наглухо закрытым дверям и шумно втянул воздух, принюхиваясь, как дракон.

– Василий, как посмел ты?! – Дребезжащий голос выдавал возраст Старейшины. – Ты обязан уйти отсюда! Забирай своих головорезов и убирайся. Суд приговорил тебя к вечному заточению, и мы не знаем, кто посмел освободить тебя и отменить…

– Берегиня, – осклабился Лопатов-Пяткин, перебив старца. Его глаза уже превратились в змеиные желтоватые щели. Он спешился и кивнул в мою сторону: – Меня освободила Берегиня Иансы!

– Берегиня? – бросил на меня испуганный взгляд один из Старейшин, тотчас узнавая. – Девчонка, как ты посмела?!

Честно признаться, я была готова сквозь землю провалиться. Объяснять, что полог вокруг замка Василия растаял не по моей вине, а при случайном участии, было совершенно бессмысленно.

– Посмела стать Берегиней? – расхохотался Василий, запрокинув голову. – Чудаки вы какие! Для чего тогда Ловца Душ искать? Для забавы или по глупости?

Мне, влипшей в историю с Ловцом именно по глупости, было совсем несмешно. Скорее, наоборот, жутко.

– Берегиня… так вот кого мы чувствовали… – прошептал мужчина, и остальные Старейшины за его спиной заволновались. – Василий, ты должен покинуть деревню! Убирайся отсюда и подельщиков своих не забудь. Девица останется здесь, ее место в деревне!

– Берегиня уедет со мной. Она моя, – спокойно отозвался Василий. – Я пришел лишь выразить свое почтение, так сказать, и предупредить – в ночь истинного перелома года у меня появится свой Источник, и никто теперь не посмеет мне помешать.

– Безумец! – Старейшина взмахнул посохом, так что моя кобыла нервно затанцевала на месте. – Два Источника! Безумие! Силы не хватит на оба!

– Знаю, – улыбнулся Василий многозначительно, и у меня похолодело внутри от странного нехорошого предчувствия.

– Ты не посмеешь воспользоваться Берегиней! Не посмеешь! Девица хотя бы знает, какая ее ждет участь?! Какой ценой Источник возрождается? Ты все ей сказал?

– Василий, что ты должен был мне сказать? – вклинилась я в беседу, все меньше понимая происходящее.

К чему вообще Василий так долго ехал в Иансу? Для пустого и, как мне казалось, совершенно бессмысленного разговора со Старейшинами? Я думала, граф хотел преклонить колени перед Верховной, а вышло, что он притащил меня сюда, чтобы паясничать и глумиться. Бред, право слово!

Между тем жители деревни, заполнив площадь, тихо перешептывались и волновались.

– Вы, братья Туберозовы, еще ко мне на коленях приползете, чтобы хлебнуть из нового Источника! Приползете! Гляньте, какие щеки молодые напили-то!

– Ты бы тоже остался Старейшиной, Василий, если бы не совершил прошлых безумств! – выкрикнул один в досаде.

Я опешила. Так Лопатов-Пяткин был Старейшиной Иансы?! Совсем сбитая с толку, я спешилась, разглядывая то ликующего и ничуть не скрывавшего этого графа, то хмурого Старейшину, выглядевшего моложе самого Василий на десяток лет.

Вдруг стало ужасно шумно, словно окружающие все вместе заговорили. Но даже сквозь гвалт я услыхала, как за спинами присутствующих раздался такой знакомый голос:

– Где она? Где?

Когда, растолкав невольных зрителей, появилась знахарка Матрена – растрепанная, одетая не по погоде легко: в старую шаль и застиранное плохенькое платьишко, – у меня заныло под ложечкой. Она встала передо мной, безвольно опустив руки, и глаза ее наполнились слезами. А в следующее мгновение меня оглушила такая пощечина, что потемнело в глазах. Меня хорошенько шатнуло – только повиснув на поводьях, я смогла удержаться на ногах. Толпа одновременно ахнула и затихла, и только звенящий голос знахарки взлетел к зеленоватому куполу неба:

– Да как же ты, мерзавка, посмела?! Как посмела связаться с убийцей?! Кто ж тебе позволил?! Лучше бы ты подохла тогда! Слышишь? Подохла! Дрянь ты этакая!

Она еще раз замахнулась, готовая ударить меня, а я зажмурилась, но подскочивший граф перехватил ее руку, чем спас меня от побоев.

– Не смей, знахарка! Никто не смеет трогать Берегиню! Наталья, мы уходим! Никто не остановит нас! Берегиня со мной! Вы попробуйте только…

Я быстро забралась в седло, а потом глянула на бледную от бешенства Матрену и тихо произнесла:

– А я была рада тебя повидать.

Я возвращалась разбитая и подавленная. Попутчики мои отчего-то возбужденно балагурили. Граф был задумчив, но внутренне доволен, словно пустая поездка в Иансу подпитала и зарядила его невообразимой черной радостью. Я же отчаянно мучилась, ведь впервые за всю сознательную жизнь меня охватывало беспощадное снедающее чувство стыда. Впервые, поступив дурно, я в этом горячо раскаивалась. Жаль, теперь прощения попросить было не у кого.

Потом до самой ночи я лежала в отведенной мне горнице, глядела на побеленный потолок и старалась справиться с душившими меня слезами. Стало совсем темно, только виднелся плетень да озаренное тусклым светом лучины окошко соседского дома.

Как же чудовищно все произошедшее! Как же страшно…

За тонкой перегородкой метался из угла в угол Василий, потом раздались тяжелые шаги Авдея, пауком вылезшего из своей жировки. Они с графом тихо заговорили. В душе у меня шевельнулось нехорошее предчувствие. Я взяла со стола пустой стакан и приложила к стене, слушая и стараясь не пропустить ни слова.

– Все началось, – услышала я Авдея, его старческий нарочито приглушенный голос казался гудящим из бочки.

– Уверен, Туберозовых уже нет. Они жулье и трусы, обо всем догадались, когда увидели меня в компании девки, – отозвался Василий. – Мне тоже пора. Дела совсем встали. Я должен ехать, слишком много времени потратил с этим дурачьем в Иансе.

Меня бросило в жар, стакан едва не выскользнул из вспотевших ладоней.

– Что делать с пленниками?

– Расстреляй, но так, чтобы девка не видела. Иначе испугается. Ей все кажется, она им мстит, тем и держим. Следи за ней. Приставь кого-нибудь. Привезешь ее на место в Тульяндии. Главное, успей доставить к сроку.

– Она сбежать попытается.

– Не попытается. На ней все еще поводок. Удержишь.

Меня затрясло. Я отшатнулась от стены. Во рту пересохло.

Конец дружбе с графом! Отсюда надо было выбираться любыми средствами! Но не сейчас, а когда Лопатов-Пяткин отбудет. План сложился в голове сам собою, быстрый и четкий. Лишь бы колдун задержался у Василия хотя бы на четверть часа.

Достав из старинного буфета, занимавшего половину моей спаленки, десертный ножичек с тонким лезвием, я сняла сапоги и на цыпочках пробралась в сени, сморщившись, как от кислого, когда одна половица тихо скрипнула. На секунду голоса в комнате графа затихли, собеседники насторожились, догадавшись, что их кто-то подслушивает. Я застыла на месте и шагнула в холодные темные сени, когда за тонкой стеной снова заговорили.

Жировка колдуна была крохотная, но туда поместилась большая лавка, застланная ветошью, деревянное ведро для умывания да кованый сундук, закрытый на магический замок. Сундук-то мне и был нужен.

Признаюсь, в моем плане была только одна слабая сторона – я пока не знала, что именно хочу найти в тяжелой дорожной сокровищнице Авдея. Среди магического плетения, состоящего из тонких зеленоватых ниток, были прорехи. Небольшие, как раз чтобы вошел женский кулачок. Я воровато оглянулась на приоткрытую дверь, боясь увидать через щель свет. Никого.

Эти манипуляции я проделывала сотни раз в своей жизни. Все просто: просунуть руку между линиями заклинания, осторожно нажать на пружинку в замочной скважине острым носиком ножечка, а когда она щелкнет, снять замок и вытащить через зеленые магические полоски.

Отложив замок на пол, я потерла ладони, разогревая их, и приподняла крышку. Магия оказалась простенькой, и хитрое зеленоватое плетение растянулось за открываемой крышкой, показывая внутренности сундука. Авдей был настолько уверен в своем авторитете у Хранителей, что даже не попытался поставить на свой тайник что-нибудь сложнее простой магической паутины. С другой стороны, откуда ему, убогому, было знать, что в лагерь придет ясноокая воровка.

Внутри лежали талмуды, свитки, темно-синий плащ, расшитый звездами, из настоящего шелка – такие носили придворные звездочеты еще во времена моего деда. Внезапно в синих скользких складках что-то блеснуло, поймав коротенькое свечение магической паутины. Я быстро отодвинула шелковую мантию и увидела припрятанный хрустальный шар, полый внутри, с помощью которого колдун переносил нас из замка Лопатова-Пяткина.

Так вот где ты, Авдеюшка, свою силушку колдовскую хранишь! Уверена, за эту игрушку ты любой поводок снимешь!

Вытащить шар было несложно – нитки растянулись достаточно для предмета среднего размера.

Мне показалось, что в сенях кто-то зашуршал. От неожиданности я застыла, а на лбу выступила испарина. Чтобы закрыть крышку и привесить обратно замок, понадобились секунды. От страха быть пойманной на месте преступления движения стали четкими и резкими. Я успела, босая, выскочить на крылечко как раз в тот момент, когда, скрипнув дверью и озарив темные сенцы свечой, появился Авдей.

Сердце выбивало чечетку, я непроизвольно перевела дух, облокотившись на перильца. Именно тогда, разбрызгивая грязь, во двор влетел верховой, сначала показавшийся мне лишь черной тенью. Его разгоряченный конь храпел и танцевал на месте от, видимо, долгой скачки.

– Лопатов-Пяткин в доме?! – заорал всадник, пытаясь успокоить ретивого жеребца.

Я приосанилась и поспешно спрятала нож в рукав:

– А что надо-то?

Мужчина уже не обращал на меня внимания, спешился и ласточкой взлетел на ступени, даже не привязав коня. Я посторонилась, освобождая гонцу дорогу, и незаметно убрала в карман сворованное добро. Проходя мимо, незнакомец буркнул:

– Все нормально – взяли Иансу!

– Что?! – Внутри у меня все перевернулось, а кровь прилила к лицу.

«Взяли Иансу?!» Волной нахлынул ужас, перед глазами все запрыгало. Словно во сне, в одних полосатых гольфах я кинулась по грязи к жеребцу и осознала себя уже в седле, выезжающей за ворота. Конь, почувствовав на спине чужака, не слушался, норовил встать на дыбы да сбросить ненужную поклажу. Но я мертвой хваткой вцепилась в поводья и, клянусь, если бы глупая скотина продолжала ерепениться, перерезала бы ему глотку дурацким десертным ножом! Будто почувствовав мою злость или же просто устав сопротивляться, жеребец вдруг пошел ровно, опять набирая ход. И вот уже замелькали светящиеся окнами избы, частоколы, потом выросла сплошная черная стена леса.

Конь храпел и разбрызгивал пену, спотыкался, грозя упасть и придавить меня, но я все подгоняла и подгоняла его к заброшенному тракту. Сначала пустырь казался тихим и сонным, но стоило пересечь заветную черту, как меня оглушил драконий вой и ослепило огненное марево, поднимающееся до самого неба. Запах жасмина перемешался с горьковатым привкусом гари. Глаза заслезились от дыма и от вида яркого факела, в который превратилась ближайшая изба. В черном дымном небе метались драконы, наверху происходила кровавая битва. Огромные крылатые твари кружили под едва отблескивающим зеленоватым куполом, выпуская друг в друга огненные клубы, а внизу развернулась кровавая резня. Хранители нападали на Хранителей. В воспаленном мозгу всплыли жестокие слова Верховной: «Ты не должна оставаться в деревне, ты разрушишь ее до основания!» Через столько дней страшное предсказание стало правдой. В прошлый раз я успела уйти, и Ианса не пострадала от столкновения с магами, а в этот… Стоило мне только вернуться…

Я вскинула голову и тут же поняла, что там, вдалеке на пригорке, вспыхнул пожар. Изба знахарки горела! Из груди вырывался болезненный стон. Я подхлестнула коня и устремилась через объятые кровавым боем улицы. Жеребец оказался привыкшим к шуму и крикам, не боялся, не сворачивал, несся, несмотря на выскакивающие на дорогу фигуры воинов, не шарахался от звона оружия.

Вот с неба, проламывая крышу добротного сруба, сверзлось огромное крылатое тело. Раздался оглушительный грохот, брызнула деревянная крошка. Под копытами коня в нервной дрожи зашлась земля. Только сейчас конь вильнул, перепугавшись, но быстро пришел в себя.

Меня словно бы оглушило, и я не замечала ничего вокруг, только яркий огонек впереди. Споткнувшись, жеребец с громким ржанием завалился в грязь. Будто пробка из бочки, я вылетела из седла, сделала в воздухе головокружительное сальто и шибанулась о землю, чудом не расколов хрустальный шар в глубоком кармане кафтана. От боли потемнело в глазах. Сжав зубы, я встала и, тяжело дыша, устремилась на пригорок. Впереди замаячили тени, высвеченные яркими всполохами пламени. Сначала мне показалось, что они танцуют, но только потом стало понятно – два силуэта сплелись в жесткой борьбе.

В ярком пламени неожиданно что-то блеснуло, и вот одна фигурка, в юбке, согнулась пополам и завалилась в огонь.

– Матрена!!! – Горло запершило.

Что было духу я неслась к калитке. Вот уже возникла спина Степана Тусанина и окровавленный меч в его руке. Он рассматривал умирающую жертву, а потом пихнул недвижимое тело носком сапога, небрежно и безразлично. От ярости, затопившей мои внутренности, глаза застила красная пелена.

– Тварь! – заорала я, а потом рванула к Хранителю.

Он успел оглянуться и с удивлением посмотреть в мое страшное перекошенное лицо. Его губы даже искривились в вопросе: «Пришлая?» – а потом я налетела на него, подобно собственному болотному демону, и толкнула с силой, на какую только была способна. Тусанин не удержался на ногах и со всего размаху налетел грудью на торчащий из земли остро надломленный ствол деревца. Всхлип, сип, треск, странный булькающий звук смешались для меня воедино.

Без страха, без боли или внутреннего содрогания я глядела, как из спины мужчины торчит окровавленный деревянный кол, а у тонкого основания натекает черная густая лужица.

Кто сказал, что убить тяжело? Убить очень легко. Совсем просто.

Я упала на колени и разразилась безудержными рыданиями, каталась по холодной земле, всю меня заполнила страшная рокочущая боль, я выла, как раненый зверь, не в силах взять себя в руки.

Не успела, не спасла, не предотвратила!

Ненавижу!!! Ненавижу!!!

Вода в ведрах была ледяная. Я еще раз плеснула себе в лицо. Казалось, запах гари буквально въелся в кожу и волосы. Через единственное давно не мытое окошечко в сенцы попадал тусклый свет раннего утра. Опять накрапывал дождь, и в гудящую голову пришла усталая мысль, что это хорошо – значит, пожарище в Иансе притушит. Я тихо застонала и, набрав полные пригоршни воды, протерла шею, отгоняя дурные воспоминания.

Лопатов-Пяткин только что уехал. Он даже попрощался со мной, пожав руку и сделав вид, что не замечает моего звериного тяжелого взгляда. Мы договорились встретиться через две недели на границе Тульяндии. Хотя я знала наверняка, что не будет никакой встречи. По крайней мере в этой жизни.

Авдей стоял на крылечке, облокотившись на свою палку, и с затаенным злорадством следил за нашим дружеским и почти нежным разговором. Когда черная карета графа выехала со двора, сопровождаемая большей частью отряда, я не сдержалась и плюнула-таки им в след. Убийцы! Душегубы!

Схватив с лавки жесткое полотенце, я растерла лицо, пока не загорелись щеки, а потом глянула в осколок зеркальца, стоящий на маленькой полочке над умывальником. На меня смотрела девица, осунувшаяся, с красными воспаленными от дыма глазами и прежним злобным взглядом.

Спать, признаться, хотелось неимоверно. Хоть бы на минутку задремать, да некогда – пришло время становиться свободной.

За прикрытой дверью в жировку копошился колдун, собираясь в путь. Я слышала, как щелкнул замок большого ларца, будто почувствовала, как старческая рука открыла тяжелую крышку, изукрашенную коваными узорами, а потом раздался хриплый испуганный вскрик. Я, не страшась, вошла в комнатку и привалилась плечом к косяку.

Хрустальный шар по-прежнему оттягивал карман короткого кафтана и стеснял движения. Колдун сидел на коленях перед сундуком и яростно разгребал его внутренности, выкидывая на пол содержимое. В беспорядке валялись талмуды, помятые свитки, некогда сложенные с такой тщательностью. Невесомый шутовской плащ темнел синей шелковой лужицей.

– Не это ли ищешь? – тихо хмыкнула я, вытаскивая шар.

Он уютно устроился на ладони, а на ощупь казался совсем хрупким. И как я его не расколотила, когда с коня упала?

Колдун резко оглянулся. Увидав шар, он вытаращил единственный слезящийся глаз.

– Откуда? – скривились тонкие синеватые губы. Авдей протянул ко мне сухопарую руку с длинными узловатыми пальцами. – Отдай немедленно, девка!

– Я могу его обменять. Что ты готов предложить за красивый хрустальный шар? – ухмыльнулась я, глядя на то, как колдун тяжело поднимается, опершись на ларь.

От возмущения и злобы даже его седая жидкая бороденка тряслась.

– Как ты залезла сюда?! – прохрипел он.

– Ну все просто, – пожала я плечами, специально подбрасывая шар на ладони. Вверх-вниз, вверх-вниз. – С волками жить – по-волчьи выть.

– Отдай, – еще раз повторил он и сделал ко мне неловкий шаг. На кончиках его пальцев вдруг стали потрескивать зеленоватые тоненькие змейки заклинания, и повеяло жасмином.

– Авдей, – ухмыльнулась я, – неужели ты не понял – я вижу любые твои магические потуги. Ты разве не читал чушь про Ловца Душ? Ясноокий придет в замок Мальи, добрые ведьмы отдадут ему заклинание, народится великий дракон, и станет человек Оберегом Иансы?

Змейки вмиг всосались обратно в кожу.

– Так-то лучше. Почувствую магию – разобью шар, – предупредила я, входя в жировку и, не спуская с колдуна цепкого взгляда, прикрыла дверь. – Можем поговорить по-деловому.

Авдей едва сдерживался, готовый обрушить на меня гром и молнии, но, опасаясь за дорогую магическую безделицу, предпочел замолчать и попытаться сохранить хотя бы каплю самообладания.

Интересно, надолго его хватит?

– Я отдам тебе шар, ты же снимешь с меня поводок и отпустишь на все четыре стороны. Василию скажешь, что казнил меня.

– Ты мало что знаешь, но много хочешь, девка, – процедил Авдей.

Я пожала плечами и подбросила шар так высоко к потолку, что тот, кажется, тренькнул об оклеенные папиросной бумагой доски. Клянусь, в этот момент у колдуна остановилось сердце, а когда я ловко поймала игрушку, он был согласен на все.

– Хорошо. Открою поводок. Давай шар!

– Э-э-э нет, милый, – осклабилась я, поглаживая хрусталь большим пальцем, – сначала оковы. – И протянула руку с браслетом.

Авдей резко ухватил меня за запястье. От неожиданности я ойкнула и хотела вырваться, но старик держал крепко. Вдруг в браслете что-то щелкнуло, побрякушка перестала давить, и колдун сжал ее в кулаке.

Я отшатнулась, разглядывая две тонкие грязно-лиловые линии, отпечатавшиеся на коже от острых медных кромок.

– Шар давай! – прохрипел колдун.

– Ша-а-ар? – протянула я. – Держи свой шар. – И резко разжала пальцы.

Хрустальная магическая вещица стремительно звякнула об пол и рассыпалась тысячей осколков, разлетевшихся по коморке.

Колдун застыл, бледнея на глазах, веко живого глаза нервно подергивалось. Авдей разглядывал крошку, не в силах пошевелиться.

– Ой, – притворно испугалась я, прикрыв рот, – разбился… Когда с коня упала, даже не треснул, а сейчас…

Что тут началось! Неожиданно колдуна заколотило крупной дрожью, он упал на колени. На белом, что простыня, лице выступили капли холодного пота. Несчастный задыхался и, схватившись за горло, силился втянуть в легкие побольше воздуха, а потом неожиданно тюкнулся лбом об пол и затих.

Вытащив из другого кармана веревку, переплетенную с диметрилом, я быстро связала за спиной холодные руки старика, оцарапавшись о длинные желтые ногти. Ведьмак никак не отреагировал на камень. Видать, в шаре много силушки хранил, даже перекрывать стало нечего. Потом, перевернув колдуна, я засунула ему в рот грязный носовой платок, передернувшись от вида затаившегося живого глаза и выпученного мертвого. Оставив Авдея на полу в нелепой позе, я быстро выскочила в сенцы и, плотно прикрыв за собой дверь, навесила замок.

Дурной поступок, ничего не попишешь. Только со мной тоже поступают не слишком деликатно, и нечего ждать нежностей в ответ! Подлость за подлость, Василий! Ты захотел меня прикончить, а я отпущу твоих пленников! Посмотрим, как ты сможешь шантажировать Окию, когда все козырные карты разлетелись от ветра.

Киснувший под дождем Иван охранял сараюшку с пленниками и не смел покинуть своего поста даже по очень большой нужде. Поэтому меня он встретил радостно:

– Вы меня замените сегодня? А то отряд уехал, мне смену не назначили…

– Иди, иди, – я широким жестом указала в сторону двора, – не переживай, подежурю немножко. Только сильно не расслабляйся, через пару часов в путь трогаться, – и неподдельно зевнула до хруста в челюстях, будто только-только продрала глаза.

Паренек потрусил по мокрой садовой дорожке в сторону сеновала. Его неудобная длинная шпага билась о плохенькие сапоги и царапала землю. Черт возьми, какое детство! Не хватает шляпы с белыми перьями.

А за дверью происходило странное движение, были слышны шумные вздохи и едва уловимые проклятия. Раздался резкий стук, громкий матерный выкрик, потом все стихло. Я, заинтригованная по самую макушку, приоткрыла дверь. Клянусь, такого я не видела даже на срамных картинках.

Давидыв стоял на четвереньках, а Савков весьма предприимчиво прижимался грудью к его спине, уткнувшись носом в вихрастую башку приятеля. Их цепи, как тонкие нити, были перепутаны крепко и надежно, ввек не размотаешь. Пытаясь помочь друг другу освободиться от кандалов, сокамерники лишь сцепились еще крепче.

– Так, давай еще раз, – процедил Савков чуть слышно и рванул назад, моментально вернувшись в исходную позицию.

Давидыв ругнулся и шлепнулся на живот, придавленный массой сотоварища.

– Савков, игод гогатый, – прошипел он в грязную солому, – откатись, что ли!

– Выражения выбирай! – прокряхтел Николай, пыжась и морщась.

– Выбегешь тут выгажения! Что ты на мне елозишь?! Откатись, я сказал!!!

– Не могу. – Николай в очередной раз дернулся. – Полагаешь, мне самому приятно к твоей спине прижиматься?! Черт, нам конец!

– Развлекаетесь, мужики? – тихо поинтересовалась я, едва сдерживая издевательский хохот.

Реакция последовала незамедлительно. От неожиданности и конфуза оба задергались с удвоенным усердием, звеня цепями, и ухитрились вывернуться спинами друг к другу, тяжело дыша.

– Помешала? – Я скрестила руки на груди.

– Что надо? – проскрипел Савков своим простуженным голосом, буравя тяжелым взором точку у меня посередке лба.

– Да так, – махнула я рукой. – Думала кое-что подарить напоследок, но вижу, вы и так неплохо справляетесь. – Я нарочито развернулась, делая вид, будто хочу уйти.

– Ты какая шустгая, Москвина, уже сменила гнев на милость? – зло пробормотал Давидыв. – Снова дгужить гешила?

Я оглянулась, не скрывая ехидной ухмылки, и пожала плечами:

– Да жалко мне вас двоих стало. Дай, думаю, помогу но давней дружбе. – Я закусила губу, а потом, помедлив, достала из кармана ключи от кандалов и бросила их изумленным мужчинам. – Простите, открывать не буду – боюсь, поколотите. Надеюсь, сами освободиться сможете?

– Почему ты нам гешила помочь? – потребовал ответа Денис.

– Потому что втроем в двух могилах нам тесновато будет, – пожала я плечами и быстро вышла, спасаясь бегством от шквала закономерных упреков и обвинений.

Я выехала из ворот, отблагодарив старушку-хозяйку двумя золотыми рублями и попросив пока «не будить болезного Авдея». В моем кошеле звякала приличная сумма золотых, скопленная за время путешествия с Василием, а внутри закипала злость и ненависть. Хорошо, что этих двоих выпустила. Лопатов-Пяткин будет в гневе. Ха-ха! Мелочь, но как, однако, приятно.

Часть вторая

КОШКИ-МЫШКИ

Говорят, время лечит все раны. Потертая истина, известная любому ребенку. Только что делать, когда ты одинока, слаба и раздавлена? Когда твои минуты прекратили свой бег и даже сон, отмеряющий новый день – крохотную жизнь, – исчезает и больше не является к тебе?

Я не знала, где правда, где ложь. Я запуталась, кто друг, а кто враг и кого стоило бояться. За дни мытарств с Василием я потеряла нечто очень важное, придававшее хотя бы немного смысла моей жизни. Ианса умерла. Отчего-то эта мысль отдавалась болью в грудной клетке. Теперь не осталось ничего, кроме бесконечного чувства усталости. Наверное, глубоко внутри я все-таки считала скрытую деревню своим неприступным далеким домом.

Пришло время вернуть похищенное и незаконно присвоенное мной. Стать Берегиней Иансы предназначалось не мне, я украла чужое и принесла смерть.

Помочь мне могла лишь Верховная. Убегая от Лопатова-Пяткина, я прекрасно понимала, что за мной все устроят охоту: и Окия, и Василий. Надо было бежать без оглядки, только рыдающая душа требовала прощания с Иансой.

Но решиться и пересечь полог, по-прежнему скрывающий пепелище деревни, оказалось не так-то просто. Стоя у заветной черты и позволив болотному демону спокойно кружить в небе, я никак не могла сделать последний шаг. Страх Божий призывно лаял, то и дело ныряя под полог, исчезая и появляясь вновь. Вместе с его метаниями границы колыхались, будто коленкоровая занавеска на окне, и до меня вместе с ветерком доходил неожиданный чуть заметный запах сгоревшего хлеба.

Обессилев, я села на мокрую траву, разглядывая сухими горящими глазами пустошь, какой представлялась извне скрытая деревня. Сверху крапал мелкий дождик, и его крохотные капли падали на лицо и слезами скользили по моим бескровным щекам. Поднявшись, я покрепче перехватила повод волнующейся лошадки, чувствовавшей сильное колдовство Хранителей, и перешагнула невидимую тонкую стену.

Меня накрыл одуряющий запах жасмина и пепелища, а еще чего-то страшного и густого, отчего желудок сжимался в пульсирующий комок. Маленькие мохнатые елочки по-прежнему топорщились у разбитой и размякшей дороги. Полог все так же блестел зеленым небосводом с бегущими огоньками, но внизу под горой поселился хаос. На месте некогда добротных изб дымились черные остовы. На длинной извилистой улице лежал мертвый дракон с переломанными крыльями. Кобыла нервно фыркала, чувствуя вокруг себя погибших. Стоило повернуть голову, как рядом с обочиной я увидела изуродованный труп, практически разрубленный пополам. Едва справившись с подступившей к горлу тошнотой, я пошла вперед, стараясь глядеть себе под ноги, где во всех лужах вода плескалась мутная и бурая, пахнущая кровью. Переступив через разодранный сапог, я. зажмурилась.

Было страшно и мерзко. Казалось, что сейчас павшие здесь все одним разом поднимутся, схватят свои мечи и набросятся на преступницу, обязанную защищать их, но вместо того явившуюся к ним с убийцами.

Башня храма темнела почерневшими обожженными боками, на широких ступенях валялись осколки каменного дракона – символа Иансы, свергнутого вандалами. Вход оскалился черным провалом. Меня трясло, как в болезненной лихорадке, и ужас затопил все мое существо. Я привязала кобылку и непроизвольно огляделась, боясь увидать нежданных соглядатаев, потом вошла в холодную пустоту башни. Меня окружила полумгла, пахнущая пылью и гарью, вход прямоугольником светился за спиной, обещая путь к отступлению.

Я точно знала, какой хочу увидеть Верховную. Сглотнув, я крикнула в пустоту:

– Выходи!

Страх Божий затрясся в моих руках, спрятав мордочку в складках рубахи, и тихо заскулил.

Тишина в ответ. Только глумливое эхо, облетев вокруг, затерялось в перегнивших перекрытиях.

– Выходи! – еще раз повторила я, теряя последнюю призрачную надежду. – Мне нужно с тобой поговорить!

Ничего. Дух ушел вместе с жизнью Иансы. Проклятый граф смог убить даже его. Я резко развернулась и направилась к выходу, чувствуя себя совсем подавленной. Твердые шаги отдавались звоном в пустоте.

– Решила уйти? – вдруг произнес до боли знакомый голос.

От страха подогнулись колени и на затылке зашевелились волосы. Я сглотнула и медленно оглянулась. В центре залы стояла одинокая фигура с растрепанными седыми волосами, в стареньком платке, наброшенном на плечи. Лицо знахарки было бледно и серьезно, морщины прочертили открытый лоб.

Слезы застили глаза, потом вдруг по холодной щеке пробежала капля, оставив соленый след. Я громко шмыгнула носом, не сводя взгляда с такого родного и такого далекого лица, и с трудом выдохнула:

– Матрена…

– Хочешь уйти? – снова повторила Верховная, и я прекрасно поняла, о чем она. – Не каждый может нести чужой крест, не каждый знает, как распорядиться дарами.

– Как вернуть тебе чертов Оберег Иансы? – резко спросила я, вытирая слезы рукавом. – Мне ничего не надо! Я хочу, чтобы все это закончилось для меня!

– Для Иансы уже закончилось. – Дух приблизился ко мне так неожиданно, что я шарахнулась назад, почувствовав струю холодного воздуха, разгоняемого казалось бы бестелесным созданием. – Я говорила, чтобы ты не возвращалась сюда, Берегиня. Да ты никогда никого не слушаешь, живешь по своим меркам, плещешься на мелководье и боишься в глубину смотреть…

Внезапно на меня нахлынула волна злобы. Как смеет дух обвинять меня? Что он сделал, чтобы защитить деревню?! Сжатые губы знахарки дернулись в усмешке, и я тут же получила ответ на свою гневную мысль:

– Я только направляю, а защищать должна была ты! Берегиня Иансы! Что ты сделала, чтобы спасти свой дом? Ничего! – От духа пахло мятой и мелиссой, как от Матрены.

Сердце у меня защемило.

– Забери! Слышишь? – прошептала я. – Дай мне вздохнуть, дай уйти. Навсегда. Забери Оберег. Меня не отпустят, пока боятся. Забери. Ведь хуже может стать, если его отнимет кто-нибудь другой.

– Ты трусишь, Берегиня, – покачала головой знахарка, и губы ее сложились в изломанную линию. – Хранители пред тобой как на ладони. Невиданный пир – выбирай любого, и его дракон станет твоим. Одного, второго, третьего, пока своего не найдешь. Не властна над тобой смерть древних ящеров, это они погибнут за тебя.

– Забери, – снова повторила я.

– Нет. Ты сама взвалила на себя непосильную ношу. Ты играючи прочла заклинание и жила играючи. Носилась по городам и деревням, забыв о долге. Теперь проклят род Хранителей. И ты проклята. Ты сама выбрала, никто по доброй воле не давал тебе заклинания, в руки не вкладывал, глаза не заставлял смотреть. Я благодарю тебя за свободу. А тебе с этих пор не знать забвения. Никогда. Навсегда.

Она исчезла, унося с собой запах мяты, а вместе с ней и сама жизнь окончательно покинула Иансу…

Совсем скоро за мной начнут охоту. Одни – чтобы отобрать Берегиню, другие – отомстить за мои прежние подвиги. Решение спрятаться в Роси, огромной и безграничной, куда стремились все отверженные из Окии, после всего произошедшего показалось мне самым разумным. Только небесные силы осерчали на меня, и моим меркантильным планам не суждено было осуществиться.

Каждая ночь превращалась в мучение. Я силилась задремать хотя бы на часок, ворочалась как окаянная с боку на бок, переворачивала нагретую уже с двух сторон подушку и сдавалась – все бессмысленно, сна не было ни в одном глазу. Зато стоило забрезжить утру, как я проваливалась будто в черную яму на часок-другой, а по пробуждении витала в изнуряющем полусонном тумане, страдая от бьющих в голове барабанов и ломоты во всем теле. Бессонница грозила меня доконать.

Золотых хватило как раз добраться до границы Тульяндии да еще на фальшивые документы. Справиться с дорожными расходами я могла только одним способом – попытаться продать браслет Королевская Невинность. Украшения было жалко. Подпорченное, оно вряд ли пойдет даже за четверть первоначально предложенной за него суммы, да выбора все равно не оставалось.

Скрытыми тропками, подальше от глаз людских, ночуя на самых паршивых постоялых дворах, где завшиветь – что плюнуть, на последние гроши я доехала до Кузьмищева, где и намеревалась сбыть с рук дорогую побрякушку.

Но, как говорится, люди полагают, а Бог располагает. И надо отметить, расположил он все самым для меня преподлым образом, перекосив все планы.

Неприятности начались сразу по моем прибытии в Кузьмищев – средней величины провинциальный городок, где, как я слышала, проживал известный на все бывшее Тульянское королевство ростовщик. Он вроде бы отошел от крупных дел, но изредка подрабатывал скупкой краденого.

Про него ходило много слухов. Поговаривали даже, мол, он сын приходского священника. Вот уж точно, «черный кобель» в семействе белых пуделей. Хотя не мне судить, сама хороша. Моей родословной любой Глава Совета Окской Магической республики позавидовать может. Ведь я даже в институте благородных девиц училась когда-то и гаммы на рояле недурно играла, а на трех иностранных языках по сей день чудесно изъясняюсь. Ну, может, не так уж… но послать к черту на немском, фрацеском и бейджанском точно сумею.

Я криво усмехнулась и въехала в ворота города Кузьмищева, миновав каменный мост, перекинутый через глубокий ров, опоясывающий городскую стену.

Теплый май обнял веси, разукрасил изумрудными красками деревья и траву, заставил воздух пахнуть сиренью. Вечер медленно опускался на город, пряча в тень высокие стены. Солнце плавно уплывало за пожарную каланчу, и позолоченные купола городского храма блестели в золотистых косых лучах так ярко, что невозможно было поднять глаз.

Средства позволяли остановиться лишь на дешевеньком постоялом дворе, куда приличная публика вряд ли заглянет. Горничные здесь имели вид прохиндеек, а манеры самые отвратительные. Особенно стало досадно, когда заказанную мною горячую воду для умывания так и не принесли. Кое-как расположившись в небольшой комнатке, я прикрыла распахнутые окна, чтобы демон не смог сбежать. Тут же стало невыносимо душно.

– Страх, ко мне! – позвала я беса.

Тот, летучей мышью повиснув на потолочной перекладине, лениво зевнул и гулко тявкнул, прикрывая желтые круглые зенки.

– Страх, лети сюда, чудище болотное!

Демон на призыв не отозвался, только с жалостью покосился на закрытое грязное оконце. На шее твари поблескивал бриллиантовый браслет с уродливой потемневшей выемкой аккурат посередке.

– Даже не думай! – предупредила его я. – Ко мне, я сказала, тявкающая шавка!

Страх не отреагировал. Подхватив полотенце и подпрыгнув повыше, я хорошенько охладила нахала по макушке подшитым концом. Демон дико залаял и кинулся в мою сторону. В следующую минуту уже я, размахивая линялой тряпицей, отгоняла от себя разозленного беса и тихо охала, когда тот не сильно, но больно хватался острыми когтями за волосы.

– Поганка! – проиграв бой на первых же секундах, прошипела я, укушенная за палец.

Из ранки сочилась кровь.

– Чтоб тебе голодно было, дрянь!

Демон мук совести не испытывал. Уселся на спинку перевернутого стула и подозрительно разглядывал меня, ожидая моего следующего шага.

– Эй! – забарабанила в дверь горничная. – Что у вас происходит?!

– Собачку вылавливаю! – отозвалась я, удостоверившись, что дверь закрыта на засов.

– У нас нельзя с животными. Животных всех в конюшню!

– Да она ручная! – Я молниеносно сдернула с кровати потертое замусоленное покрывало и прошипела тихо: – Не хочешь отдать браслет по-хорошему, не обессудь! – И накрыла им демона.

– Что?! – кричала в коридоре девица. – Я воды принесла! Собачку вниз спустите! Хозяин увидит ее в нумере – выгонит вас взашей!

– Ага! – Не ожидавший с моей стороны такой подлости, демон бился под покрывалом, нервно тявкал, жалобно скулил и откровенно рычал, чем с лихвой выражал свое злобное настроение.

– Вода-то нужна?! – не унималась горничная.

– Нужна!

Подхватив заплечную сумку, я ловко впихнула в темное мешковатое нутро беса. Тот только взвизгнул и свирепо залился самым отвратительным лаем.

– Че-о-о-орт! – Сумка выскользнула из рук и шлепнулась на пол. Демон, видать, шмякнулся сильно и даже примолк. – Только собачку спрячу! Ну вот и я!

Громыхнув деревянным засовом, я распахнула дверь и застала горничную самозабвенно подглядывающей в замочную скважину двери напротив. Кувшин одиноко стоял посреди коридора. Признаться, я опешила.

– Эй, – кашлянула я. – Кипяток заноси!

– Бери! – Девица лениво разогнулась.

Рядом с ногами из комнаты выскользнула шевелившаяся торба и налетела на кувшин. Звякнув, жестянка опрокинулась, выплеснув на вытертую дорожку воду.

– Боже мой! – Горничная испуганно прикрыла рот ладошкой и прижалась к стене.

– Собачка! – Я поспешно схватилась за длинную ручку и попыталась затащить суму обратно.

Страх Божий залаял и устремился к девице. Та взвизгнула и, отпрыгнув к окну, проворно залезла на подоконник и поджала ноги, открыв белые чулки и дешевые туфли.

– Воды не надо больше! – рявкнула я, затащив торбу обратно в комнату и захлопнув дверь.

– А кто за эту платить будет? – заорала та в ответ, поразив меня до глубины души.

Какая, однако, нахалка!

И все-таки сон сморил меня. Вроде прилегла всего на секундочку, дать отдых уставшим за долгую дорогу чреслам, а открыла глаза, когда солнце уже село и в комнате с закрытыми окнами стало нечем дышать. Рубаха от жары взмокла, голова превратилась в гудящий чугунный шар. Торба с демоном закатилась под кровать, и теперь оттуда раздавался тихий и очень жалобный скулеж. Подозреваю, Страх пребывал в том плачевном состоянии, когда любой уважающий себя болотный демон, нечаянно выбравшись на свободу, будет просто обязан отомстить за нанесенную до глубины души обиду и перегрызть вражине, то есть мне, глотку. С такими мыслями я и отправилась к ростовщику.

Лавка упомянутого господина пряталась на узкой улочке в трущобах, куда даже днем боялись заглядывать стражи, и добраться до нее было возможно лишь через городской рыбный рынок.

Здесь проведение и подбросило мне первую, но не самую отвратительную каверзу.

Заглянув по случаю к травнице, я прикупила сонного порошка, за версту воняющего валерьяной. Страх, утомившись от безуспешных попыток выбраться, затаился и злобно ждал, когда в нутро торбы сунется моя рука, тогда бы он смог оттяпать, скажем, мой мизинец. Пришлось спрятать мешочек со снадобьем в карман. Чего зря рисковать? У меня лишних пальцев не имеется.

Вокруг толпился и галдел торговый люд. Пахло жасмином охранных заклятий и смрадным душком от прилавков, где парились в вечерней духоте большие пучеглазые рыбины. Я без особого интереса глазела на товары, скорее для тренировки, нежели для наживы стащила у пухлощекого бородатого купца кошель, скрывавший в себе единственный золотой и специально выставленный для глупых воришек. Потом, не мудрствуя лукаво, я сунула рубль в карман уставшей женщины, за юбку которой хватались трое чумазых малышей с большими и мокрыми, как у рыбин, глазами. Тут же мне пришлось пожалеть о содеянном и обругать себя дурным словом за необоснованную добросердечность. Разозленная сверх всякой меры, я заторопилась к выходу.

На рыночной доске объявлений, как раз поверх моего же потрепанного портрета, приколотили свежий газетный лист. Зеваки толкались рядом, читая набранные типографским шрифтом буковки, и возмущенно галдели. Они обсуждали очередное преступление Лопатова-Пяткина – «убийство полюбовницы и подельницы Натальи Москвиной».

Тут я и почувствовала слежку за собой. На секунду дыхание перехватило от страха и закололо под ребрами. Кто смотрит? Хранитель какой признал или же стражи? Чуть оглянувшись, вроде случайно, я приметила двух типчиков, не сводящих с меня глаз. Лица оба имели весьма гнусные, с напомаженными блестящими усиками. На кудрявых головах обоих скособочились дешевые картузы. На шеях зеленели свеженькие амулеты-щиты от арбалетных болтов. Здоровяков единственно отличал рост, один молодец макушкой доставал другому до плеча.

Признаться, в первый момент я испытала буквально нечеловеческое облегчение. Потом стало смешно. Похоже, своей неловкой кражей, не обогатившей меня ни на медяк, я перебежала дорогу местным умельцам, и те теперь жаждали расправы над незнакомой выскочкой.

Скорее всего, высокий, с большими, совсем неворовскими руками и слишком толстыми короткими пальцами, промышлять карманником вряд ли мог – сноровки бы не хватило. Он лишь наваливался на жертву своим богатырским весом, и пока незадачливый покупатель рвал глотку на «неуклюжего увальня», низкий без особых препятствий и вытаскивал кошель. Ловко, но неоригинально. Самый «смак» в карманном деле – незаметно буквально на мгновение прижаться, развязать шнурок кошелька и быстро спрятать чужое богатство себе в карман. Вот настоящее искусство, которое, собственно, я и продемонстрировала всего пять минут назад. Наверное, обворованный купец уже обнаружил кражу и довольно улыбается в бороду, радуясь, как малое дитя, что провел наглых воришек.

Уходя от преследования, я петляла между рядами и старалась затеряться в толпе. Но когда поняла, что не могу оторваться, спряталась под прилавком, нюхая тухлые рыбьи потроха, чем развеселила до слез усатого торговца. Когда мужички, три раза пробежав всего в сажени от меня, сдались, я дала деру.

Знать бы, к чему приведет моя шалость с пустым кошелем, в жизни бы не сунулась в чужие владения. А пока передо мной стоял темный добротный дом с высокой изгородью, вновь отремонтированным крыльцом, сожженным до основания сараем во дворе и свернутой с петель калиткой. Видать, ростовщик не так давно пережил набег местных жителей. Знакомая картина. Сначала закладывают последние ценности, а потом пытаются их силой вернуть. Глупо и неосмотрительно. Не сомневаюсь, зачинщики теперь гниют в исправительном доме, ведь все скупщики крепко повязаны с местной властью и платят ей неплохую мзду.

Из дверей, едва не сбив меня с ног, выскочила высокая заплаканная женщина. Она быстро покрыла растрепанную голову застиранным платком и кинулась прочь от проклятого места и ненавистного хозяина заведения. Я же, наоборот, весьма уверенно шагнула внутрь темной и очень душной горницы. Убранство приемной не отличалось особым шиком: большой прилавок с вытертым сукном, шкафы у стены, занавешенные зелеными портьерами окна. Вокруг пахло старьем и приторным жасмином охранного амулета от воров, висящего на притолоке вместо подковы. Свое присутствие ростовщик выдал тихим, будто мышиным, шуршанием в углу.

– Эй, любезный! – окликнула его я.

И предо мной явился занимательный господин с блестящими, гладко причесанными на идеально ровный пробор волосами, с усиками, острыми кончиками щеголевато топорщившимися вверх, к щекам. Мятый мешковатый камзол делал ростовщика похожим на конторского счетовода, а черные нарукавники только усугубляли представление.

– Ко мне-с? – тихим, каким-то неприметным голосом спросил хозяин. – Добро пожаловать, так сказать.

– Я бы не стала желать добра пришедшему к ростовщику, – хмыкнула я, а Страх Божий нетерпеливо зашевелился в суме.

– Чего хотите-с? Продать, купить-с?

– Продать. – Я так быстро подошла к столу, что господин испуганно отшатнулся. – Меня зовут Наталья Москвина, и я хочу продать браслет Королевская Невинность.

Нового знакомого перекосило, а кадык на тонкой шее, нелепо торчащей из крахмального ворота рубахи, быстро заходил.

– И почему я, некоторым образом, должен вам верить-с?

– Ага, – кивнула я и решительно развернулась. – Хорошо. Думаю, в Истоминском меня встретят с большими почестями.

– Эй! Постой! – поспешно окликнул тот, и его каблуки застучали по деревянному, давно не мытому полу. – Чего так-с горячиться? Покажи товарец, поговорим-с!

Я широко и довольно ухмыльнулась, пока ростовщик рассматривал мой затылок, а потом с самым безразличным видом вернулась. Мужчина вытянул длинные худые руки вдоль тела и резко мотнул головой.

– О вас, любезная госпожа, некоторым образом, наслышан-с. Позвольте отрекомендовать-с себя. Прохор Погуляй-с! Оценщик, ювелир-с, некоторым образом.

– Ростовщик, одним словом, – подытожила я и тут же перешла к делу, полагая, что официальная часть закончена и теперь мы оба знаем – друг перед другом стоят два отменных негодяя, обманувших в своей жизни не один десяток доверчивых бедолаг. – За Невинность хочу семьсот золотых, но сразу предупреждаю, браслет подпорчен, потому и отдаю так дешево.

– Посмотреть бы-с.

– На картинках не раз видел.

– Сто золотых-с.

– Ты шутишь?

– Триста-с.

– За эти деньги я тебе его даже показывать не буду! Семьсот моя последняя цена! – отрезала я. – Вставишь горный хрусталь, никто подмены не заметит, за полную стоимость сбудешь.

Сумка на плече зашевелилась с двойным усердием.

– Хорошо-с. – Ростовщик схватился за сердце. – О боже! О боже! Ну пусть, ну пусть, ну… Триста пятьдесят-с! – выдавил он предсмертным шепотом.

– Вот уж не надо грязных торгов. За такие вещи не торгуются! – Страх самым непостижимым образом изловчился и через ткань схватился зубами за цепочку, болтающуюся у меня на поясе портов вместо ремня.

– Ладно, четыреста! Вы режете меня без ножа-с!

– Ладно, шестьсот девяносто, – сдалась я, испугавшись, что несчастного хватит удар и я совсем не получу денег. – И золотые все пересчитаем.

– Ну хотя бы шестьсот, – всхлипнул тот. – И дай же на него глянуть-с, хоть одним глазком.

– Деньги отдашь тут же?

Он истерично закивал, отчего на макушке затопорщилась блестящая слипшаяся прядка.

Демон звучно завыл и так дернулся, что сумка со шлепком слетела на пол и укатилась к стене. Погуляй изумленно кашлянул.

В царящей тишине Страх неожиданно громко тявкнул, отчего и я, и Прохор вздрогнули.

– Хорошо, я сегодня уступчивая. Шестьсот пятьдесят, и сам снимай браслет с шеи болотного демона, – облизнув губы, быстро предложила я.

– Чего? – крякнул Погуляй.

Я наморщила лоб:

– Видишь, сумка шевелится и тявкает? Вон там и есть браслет.

– Внутри собачка-с? – с надеждой прошептал мужичишка.

– Некоторым образом… Там премилый зубастый кобелек с несговорчивым характером. Браслет на нем. Пришлось подстраховаться: у зверя-то украшение не отнимут. Хотя его прежний хозяин предупреждал, что бесу нельзя блестящие штуки вешать: он, как ворона, расставаться не хочет.

– Ага. – Поверенный не понял ровным счетом ничего. – А что случилось с прежним хозяином? – живо заинтересовался он, перебивая мои наигранные стенания.

Перед глазами тут же представилось окровавленное тело Степана Тусанина с торчащим из спины острым колом.

– Погиб.

– Ага… – Прохор нервно почесал гладко выбритый подбородок и после паузы осторожно спросил: – Его ведь не песик загрыз?

– Нет, – хохотнула я. – Не песик.

Страх Божий крутился юлой, выделывая невиданные фортели в темном душном нутре мешка. Сума скользила по полу, узелок шнура, затягивающего горловину, тихонечко и незаметно ослаблялся. Мы, захваченные азартом торга, сообразили, что пора улепетывать, только заслышав, как по полу царапнули острые тонкие коготки. Болотный демон выбрался из своей темницы. Стоя на четвереньках, он расправил крылья и буравил нас недобрым желтооким взглядом. Тусклый лучик, пробившись сквозь щелку между портьерами, ненароком скользнул по уникальному браслету и рассыпался по обшарпанным стенам слепящим сиянием.

– Эт-эт-это и есть ваш песик? – пролепетал Прохор, а в следующее мгновение мы вместе выскочили на крыльцо, громко хлопнув дверью. Следом за нами об нее ударился мягкий тявкающий комок.

– В жизни такого не видывал! – выдохнул Погуляй, обтирая испарину на лбу.

– Ага, перекрестись, как в детстве отец учил, – отозвалась я. В горнице что-то билось, падало и громыхало. – Кстати, это правда, что твой отец дьяконом был?

– Архиереем. – Прохор без сил рухнул на деревянное крылечко, я присела рядом. – Слушай, дам семьсот пятьдесят! Наплевать, что там с камнем, главное, сама браслет с этого монстра сними. А?

– Ну на такое предложение грех отказом ответить. Когда деньги отдашь?

– Сейчас.

Но вместе с разбитым вдребезги окном Страх вырвался на свободу и слепящей стрелой взмыл в красноватую закатную высь.

– Черт! – плюнула я раздраженно и проводила блестящую точку жалобным взглядом. – Теперь ловить придется… Похоже, обойдется тебе браслет в восемьсот золотых.

– За что еще полтинник? – возмутился тот.

– За доставку. Сумку отдай. Пойду браслет взад возвращать.

Молодцы с гвоздичками ждали меня в подворотне в самом угрюмом расположении духа. Не рассуждая особенно долго, я бросилась прочь, только пятки мелькали.

– Стой, дворняжка! – заорал мне в спину один из них, и оба припустили следом, громко стуча костяными каблуками и ничуть не тише ругая меня дурными словами.

Мы, как полоумные, до темноты в глазах петляли по извилистым улицам. Встречные разбегались в разные стороны. Кто-то, испуганный, посылал нам проклятия. Свернув в обшарпанный переулочек между домами, я налетела на каменную стену и, тяжело дыша, привалилась к ней. Тупик.

Из горла вместе с сипом вырвался идиотский смешок. Глянув на замызганные носы сапог, я уперла руки в бока и крикнула, не оборачиваясь:

– Ну что вам, мужики, от меня надо?

Ответа не последовало. Грешным делом я решила, будто преследователи отстали, но, когда оглянулась, готовая посмеяться сама над собой, обнаружила обоих рыночных воров, перекрывших проход.

– Ты, пришлая, чего хулиганишь? – вопросил низкий, сплюнув через зубы.

От стремительного бега, рожа его покраснела, а гвоздика совсем отвалилась и, понуро свешиваясь с козырька, моталась перед правым глазом.

– Зачем кошель сперла? – Это уже высокий. – Мы с Селиваном видели.

– Раз украла, то делиться надо. Рынок наша территория, – поддакнул ему второй, названный Селиваном.

– Мужики! – Ноги мои казались ватными, а все до одной мышцы ныли от усталости. – Да я ничего и не заработала.

– А это мы сейчас проверим, – сделал ко мне шаг высокий, закатывая рукава и обнажая сильные руки, поросшие золотистыми волосками.

– Эй, мужики, – замахала я на них, отступая и натыкаясь на стену, – ну чего так сразу! У меня есть пять золотых, я отдам половину. Разговоров быть не может. Вы правы – я виновата…

– Кулон у тебя красивый. Правда, Фирсуня? – обратился низенький к подельщику.

Бессознательно я схватилась за Ловца Душ, висящего на длинной серебряной цепочке и вылезшего у меня из-под рубахи. Может, стоит отдать? Чего я, правда, прицепилась так к этой безделице? Но снимать кулон желания не возникало. Слишком много я пострадала из-за этой побрякушки, чтобы так просто с ней расстаться.

Спасение нагрянуло в самый неожиданный момент. Оно серой тенью с крыльями летучей мыши и громким злобным лаем налетело на обидчиков. Мужички от неожиданности сначала кинулись друга на друга, потом, словно коты, которых окатили кипятком, в разные стороны – и с диким визгом вон из проулочка, позволив мне свободно выбраться на пустую улицу. Страх Божий не подкачал – нападал на них знатно, со всей возможной яростью и старанием, вымещая злость за целый день, проведенный в душном нутре сумы. Воры визжали, как дети, отмахиваясь от лязгающего зубами мелкого беса. Хохотнув, в душе я пожелала им удачи, все ж таки коллеги как-никак, и поспешила прочь, но тут Страх тоненько, будто младенец, вскрикнул, а у меня похолодело внутри. Резко остановившись, я оглянулась – летун недвижимо валялся на. брусчатке, и по пыльным камням расползалось алое пятно. Высокий, Фирс, зажимал в руках деревяшку с кривым гвоздем на верхушке, видать подобранную здесь же, в куче мусора, и радостно-торжествующе скалился. Селиван, низенький, отплевывал грязную прядку волос, прилипшую к губам, и о колено отряхивал поднятый с дороги пыльный картуз.

Болотный демон отдал богу душу. Сколько жизней у него осталось, я понятия не имела, но если он сейчас все же очнется, то мало нам всем не покажется. После очередной нелепой гибели, происходившей все больше по моей вине, характер Страха все ухудшался. В последний раз едва мне глотку не перегрыз, поганка, еле-еле отмахалась.

– Ну что, девка? – осклабился Селиван, натягивая на кудрявую голову картузик со сломанной гвоздичкой. – Что скажешь?

– Мужики… – Демона надо было срочно прятать в сумку, пока не очнулся. – Дайте зверюшку прибрать в котомку, а то худо будет.

– Худо? – протянул вор, а его приятель тем временем внимательно рассматривал Королевскую Невинность, перепачканную кровью. Браслет буквально орал, что сделан из полусотни крупных, чистых как слеза бриллиантов, а вовсе не из дешевого горного хрусталя.

– Эй, Селиван, – позвал он подельщика, – побрякушка-то у зубастого знатная. За пару десятков золотых уйдет.

Мою Невинность за двадцать золотых рублей?! С ума сойти!

– Ладно, мужики. – Спасти украшение поважнее, чем убрать демона, в конце концов. – Я вам отдам пятнадцать золотых, больше монет не имею, правда, и вот кулон. – Я стянула с шеи Ловца и почувствовала себя нагой. – И его заберите. Только браслет не трогайте. Он ни к чему вам, да и подпорчен хорошенько.

– А чего ты так всполошилась-то? – прищурился Селиван.

– Так жалко. – Я бочком стала приближаться к валяющемуся Страху, из открытой зубастой пасти которого текла слюна и высунулся длинный ярко-алый раздвоенный язычок. – Я ж его в караване взяла, чуть шкурой своей не поплатилась…

– Снимай браслет, – отрывисто приказал «низенький» Фирсу.

– Ну уж нет! – Я непроизвольно кинулась в их сторону.

В следующее мгновение под ногами что-то звонко брякнулось и рассыпалось на осколки. Пахнуло магическим жасмином, я недоуменно глянула на разбитую призму с заклинанием, и неожиданно воздух резко перестал поступать в легкие.

Дышать стало нечем. Ноги ослабели, я рухнула на колени и, хрипя, схватилась за горло. На меня будто петлю накинули и теперь стягивали с неимоверной силой.

– Хорошо, – с трудом произнесла я, выпучив от удушья глаза, – у меня выручки… был… один золотой рубль… и тот вернула. Давайте… мирно… Забирайте… все… только… дезактивируйте заклинание! Задохнусь!

Селиван оскалил коричневатые пеньки зубов:

– Ну с каждым словом все сговорчивее!

Фирс подхватил брошенную сумку, по-хозяйски залез лапищей, проверяя содержимое, но, не найдя там ничего, кроме грязных чулок и помятой грамоты, брезгливо откинул в сторону и нагнулся к Страху.

У меня в глазах потемнело, на лбу выступила испарина, а внутренности охватила паника, как у человека, утянутого в глубокий омут с привязанным к ногам камнем. Я кашляла, плевалась, сипела. Потеряв последние крохи сил, я закрыла лицо ладонями и захлебнулась слезами.

Я уже теряла сознание, когда повеял жасминовый ветерок. Я, сипя, вздохнула полной грудью и мгновенно расслабилась, ощущая ни с чем не сравнимое блаженство. Где-то над головой раздался низкий, будто простуженный голос:

– Веселье, я смотрю, в разгаре?

Улочку озарили зеленоватые вспышки, и мои обидчики повалились недвижимыми истуканами. Я жадно дышала ртом и никак не могла насытиться.

– Савков, – просипела я, – ты мой спаситель!

В следующее мгновение яростный и подлый удар в живот скрутил меня тугим клубком, я даже на секунду провалилась беспамятство.

– Ох, стервец! – промычала я, взвыв от боли.

– Подлость за подлость, Москвина! – прошипел он над ухом, хватая меня под мышки и безрезультатно пытаясь поставить на ноги. – За компостные ямы тебя убить мало.

– Труд облагораживает, – прохрипела я. – Но тебе, как видно, не помогло.

Боль медленно отпускала, где-то внутри чуть ныло, и, кажется, наливался отменный синяк. Когда я наконец смогла разогнуться, то посмотрела в хмурое обветренное лицо Николая. Тот одарил меня злобным взглядом и быстро разжал руки, выпуская из своих объятий.

– Ладно, этот удар я тебе прощаю. Заслужила. Сотри с рожи радость, в следующий раз отвечу. – Я слабой рукой отряхнула порванную перепачканную рубаху, на локтях зияли большие прорехи. – Ты на мое счастье заблудился, что ли? Или же следил за мной?

– Гулял недалеко.

– Ох, соври заново. – Я подтянула порты. – В кандалы заковать, поди, хочешь?

Савков нахмурился.

– Нет? – делано изумилась я, разведя руками. – Тогда ужином угостишь?

Где-то за спиной раздалось тихое грозное рычание. Я застыла, резко замолкнув, и испуганно посмотрела в глубоко посаженные, почти черные глаза Николая.

– Что? – не понял он.

– Бежим, – едва слышно отозвалась я, бледнея от ужаса.

– Что?

– Демон очнулся!

Прежде чем окрестности огласил бешеный яростный лай, мы припустили по улочке. Страх Божий не успел сообразить, как накинуться на нас. Уже на ходу я натянула на шею Ловца и хлопнула себя по карману – все в порядке: и кошель, и сонный порошок на месте. Живем!

Трапезная постоялого двора чавкала и икала, запивая ужин дешевой медовухой, поданной бесплатно в честь крестин внучки хозяина заведения. Я вяло ковырялась в тарелке и поминутно зевала до хруста в челюстях. Савков ел со смаком, периодически сморкаясь в льняную салфетку и вытирая ею же блестящие масляные губы. На его небритом, заросшем черной щетиной лице застыло отсутствующее выражение. Я же внутри напряглась от ожидания.

Пока Николай распоряжался насчет ужина, я вытащила из кармана его плаща, неосмотрительно оставленного на лавке, пухлый кошель и в кружку с выпивкой сыпанула сонного порошочка. Конечно, вечером в столь трагичный для меня момент я была его рада видеть, но дальше в обществе ненавистного друга оставаться не собиралась. Как только он уснет – а судя по дозе порошка, сон будет больше похож на летаргический, – улизну, и поминай меня добрыми словами. А браслет? Браслет можно в любом крупном городе продать, может, не за восемьсот золотых, но тоже недешево уйдет.

Свободных комнат не оказалось, и подвыпивший хозяин постоялого двора, едва ворочая языком, предложил Николаю за один золотой разместиться в моей комнате, а за два – в конюшне. Колдун долго пыхтел, подсчитывая в уме привлекательность альтернативы, потом вытащил из напоясной сумки две монеты и отдал с угрюмой решительностью.

– Чего ты так на меня смотришь? – прогудел Савков, запихнув за щеку кусок мяса, отчего его небритое лицо взбугрилось, как от флюса.

– Да вот тост хочу предложить. – Я подняла тяжелую кружку и растянула губы в улыбке: – За нежданную встречу! Кстати, ты чего делаешь в Кузьмищеве?

– Все-то ты вопросы задаешь! Я, между прочим, тебе жизнь спас, – проворчал он, прихлебывая медовуху.

Я неожиданно для самой себя засмотрелась на его волосы, блестящие в тусклом свете масляной лампы, чадящей под потолком. Седых прядей стало еще больше, на висках и вовсе не осталось черноты.

– Когда я тебе спасла жизнь, то едва не поплатилась своей. Поэтому давай не будем выдвигать взаимных претензий, а то ночи на подсчеты долгов не хватит, – ухмыльнулась я, но как-то вяло и без обычного огонька. От крепкого медового пива в голове уже гудело, а глаза слипались.

Не представляю, как себя чувствовал Савков в моем обществе, после того как мы, некоторым образом, подгадили друг другу существование, но лично мне очень хотелось треснуть его ложкой по лбу, а еще лучше – сапогом в живот, чтоб до синевы, как мой.

– Куда ты направляешься? – Ожидая ответа, Николай на секунду посмотрел на меня, потом зажевал с удвоенным энтузиазмом.

– Пока не решила. – Признаваться, что путь мой лежит в Рось, я не собиралась. Не тот человек Савков, чтобы делиться с ним ближайшими планами.

В трапезной заиграла гармоника, и визгливый женский голос затянул грустную песню. Гости, отмечавшие крестины, нестройным хором подхватили немудреный мотивчик и кто во что горазд заорали так, что с улицы в распахнутые окна стали заглядывать любопытные зеваки.

– А ты куда? – Не нравилось мне, что мы, готовые перегрызть друг другу глотки, пытаемся вести светские беседы, будто хорошие приятели. Это дурно пахнет и совсем не похоже на колдуна.

Тот со своим ответом медлил, поскреб ложкой по пустой тарелке, облизал ее, звонко бросил на стол.

– Откуда я знаю, что не побежишь к своему любовнику с докладом? – Он вытер губы рукавом и скрестил руки на груди.

Спать хотелось неимоверно, комната перед глазами качнулась. И когда я так успела захмелеть? К гармонике присоединилась балалайка, и обе заливались развеселой мелодией. Гости вскакивали со своих мест и кидались в пляс. Пьяненький гармонист с хитрым прищуром разглядывал веселящуюся толпу и в такт музыке притоптывал ногой.

Объяснять Савкову, что с Лопатовым-Пяткиным у нас было лишь деловое соглашение, и не более, – к чему? Я не собиралась ни перед кем оправдываться или отчитываться. Раньше мы с Василием были на одном берегу реки, теперь – на разных. Вот и весь сказ.

– Он хочет избавиться от меня, – пожала я плечами, – и обязательно это сделает, если найдет. Как ты думаешь, я побегу к нему теперь? И знаешь что? Не надо мне ничего рассказывать, потому что мне неинтересно.

– Зато мне очень интересно. – Глаза Николая злобно блеснули. – Что у вас произошло? Ты, Наталья, мечешься из крайности в крайность. Вы с графом то дружите, то нет. Не понимаю я чего-то. Аль ты определиться не можешь, хорошо тебе с ним или плохо?!

Я не выдержала и расплылась в многозначительной улыбке.

– Ты хотя бы представляешь, сколько вы дел натворили, голубки?! – Савков старался перекричать царивший вокруг шум и гвалт, настырную музыку гармони. Сам не замечая, как становился пунцовым от ярости.

– Ко-оленька, – протянула я, – да меня так с детства не отчитывали! Не ревность ли промелькнула в твоих словах, или мне только почудилось?

Николай осекся, бледнея и сжимая губы. Грубый намек на его нелепое и неуклюжее признание тогда, год назад в музее Николаевска, оказался тем самым долгожданным ударом в живот. Колдун не сводил с меня яростного взгляда, а потом через силу пробормотал:

– Я думаю, мы едем в Николаевск. Король Иван хочет заключить мирный пакт с Лопатовым-Пяткиным. Ты станешь откупом. Так было решено и так будет. Завтра поутру трогаемся в путь. Времени мало.

В затуманенном мозгу новость, в другое бы время рассмешившая, не оставила никакого отпечатка, я широко зевнула и встала.

– Меня ты, что ли, заставишь ехать?

Савков поднялся следом и, опершись на столешницу, нагнулся ко мне. Выглядел он на редкость одурманенным, даже заметно зашатался.

– А почему ты решила, будто я один путешествую? – промямлил он заплетающимся языком и неопределенно махнул слабой рукой.

Перед глазами у меня кружился хоровод. Неловко оглянувшись, я вдруг поняла, что двери трапезной надежно перекрыты стражами в красных плащах Тульянского королевского полка.

– Ну ты и сволочь! – расплылась я в довольной улыбке, будто сама мысль, что Савков последний негодяй, поймавший меня со всеми потрохами, доставила удовольствие. – Чего сразу-то не схватил?

– Жрать хотелось…

А потом комната расплылась перед взором, к горлу подступил тошнотворный комок. Кто-то держал меня под руки, куда-то грубо тащил, а ни сил, ни желания вырываться и бежать не осталось. Я плыла по сладостным волнам долгожданного хмельного сна, а далекий чужой голос недовольно повторял, как сломанная шарманка:

– Когда они надраться-то успели? Давай их сюда положим. Вдвоем? А Николай Евстигнеевич не осерчает с утра, все-таки девку давно выловить пытались?

Вокруг было светло, душно и тесно. Хотелось стянуть с себя влажную рубаху и раскинуть руки, но что-то мешало. Какая-то каменная глыба теснила меня, наваливалась и грозилась подмять под себя. Я пошевелилась и открыла глаза, взгляд уперся в обшарпанную стену. Кое-где на побелке появились мелкие темные трещинки, будто крохотные морщинки на лице пожилой женщины. Голова шла кругом, а во рту стояла неприятная сухость. Кто-то горячий и громогласно храпящий прижимал меня к стене, наваливаясь все сильнее. Упершись коленями, я потеснила наглеца. Тот недовольно забормотал, зашевелился…

«Что-то я не понимаю, какой еще наглец?..» – пронеслось в гудящей голове.

Ответ нашелся сразу после того, как сосед хрипло произнес:

– Я щас с кровати упаду.

– Савков? – Я неловко перевернулась, хорошенько ткнув кавалера острым локотком. – Ты чего тут делаешь?

Спали мы одетые. Штанины портов во сне задрались выше колен, и теперь лежать было дюже неудобно. Живот неприятно сводило судорогой, как после хорошего перепоя. Николай не шевелился и больше признаков жизни не подавал.

– Савков! – ударила я его в плечо.

– Ммм?

– Савков, какого рожна мы в одной постели? Я же должна уже быть на полпути к границе Тульяндии… – Пришедшая тут же догадка меня ошеломила. – Так ты, скотина, мне сонного порошка в пойло подмешал?!

От злости я пихнула недвижимого гостя, и тот с грохотом свалился на пол, видать хорошенько приложившись лбом.

– Москвина, мать твою! – Он шустро сел. Его загорелое небритое лицо пересекали алые следы от тяжелой пуховой подушки. – Москвина? – недоуменно повторил Николай, и лицо его озарила изумленная, почти издевательская улыбка.

– Не ухмыляйся так глумливенько, – фыркнула я. – Мы спали полностью одетые.

Тут второе неожиданное открытие заставило мою больную голову заработать в удвоенном темпе – вокруг царил редкостный бардак.

Моя одежда, с вечера собранная в седельные сумки, была разбросана, банные принадлежности раскиданы по столу, мешочек, где я хранила подложную грамоту и деньги, единственный аккуратно висел на спинке стула, совершенно неправдоподобно пустой. Сума, куда я прятала Страха, а намедни и кошель Савкова, разодранная, венчала гору перерытого тряпья, скинутого у стола.

– Наталья, – хмыкнул Николай, – не хочу тебя расстраивать, но, похоже, тебя ограбили.

– Потрясающе! – Что делать – непонятно: то ли смеяться, то ли плакать.

Вор ограбил вора! Невероятное хамство! Что искали, я знала точно – браслет Королевская Невинность. Ну Погуляй, ну мошенник!

– А чего ты зубы скалишь? – рявкнула я раздраженно, сползая с кровати и нарочно стукнув его. – Тебя тоже, между прочим, обокрали!

– Это как? – недоуменно поморщился он и, широко зевая, почесал почерневший от утренней щетины подбородок.

Я попыталась разыскать сапоги. Не было! Похоже, прохиндеи утащили мою единственную обувку.

– Как-как?! – Вытащив из кучи белья весьма фривольную ночную сорочку голубого шелка, купленную мной в момент помутнения рассудка, я обнаружила на ней внушительную дыру и брезгливо отбросила в сторону. – Я вчера твой кошель стащила, а ночью его стащили у меня.

– Ты что сделала? – отозвался Николай елейным голосом, от тона которого меня передернуло.

Осторожно покосившись на колдуна, я поняла, что дело худо. Выражение лица того не вызывало никаких сомнений – сейчас даст по шапке.

– Коленька, ты чего? – Я стала пятиться к окну, делая вид, что рассматриваю на свет отпечаток черной подошвы на спине белой, совсем новой исподней рубахи. – Савков, ну ты чего так злишься-то?

Николай медленно поднялся, распрямился, пошатнулся и стал наступать на меня хмурой темной глыбой, собираясь, видать, одарить хорошей оплеухой.

– Москвина, ты подзаборная воровка…

– На личности не переходить! – предупредила я, ткнув пальцем в его сторону.

– Да я… да ты…

– Николай Евстигнеевич! – заорали из коридора и тем самым спасли мне жизнь. Признаться, дыхание от облегчения перевела. – Вы проснулись?!

Я с подозрением покосилась на дверь. Память об окончании вчерашнего вчера отшибло напрочь. Последнее, что помнилось, – как ужинали в трапезной да запивали пивом. И, видно, говорили о чем-то. Наверное, Николай меня и со своими попутчиками знакомил, раз сейчас так смело в комнату тарабанят.

– Иди сюда, Федор! – гаркнул Савков и кинулся к двери. – Быстро ко мне!

На пороге появился испуганный юноша в красном плаще стража Тульяндского предела, и у меня похолодело внутри. В голове уже проносились быстрые мысли. Сомнений не оставалось – Николай приехал сюда с отрядом. Не случайно он вчера прогуливался по пустому переулку, не воздухом майским дышал, а меня выслеживал да подстерегал. Надо было дать деру, как только от побоев отошла, а не тащиться с ним на постоялый двор. Это помешательство какое-то! Он же фанатик! Видно, преследовал с тех самых пор, как выбрался из сарая в Дудинке.

Меня поймали, но каким же, право, изящным, свежим способом – напоили допьяна, спать уложили, а потом уже и арестовывать надумали! Оригинально!

Мальчишка, бедолага, испуганный грозным видом Главного, трясся промерзшей шавкой, даже кадык на тонкой длинной шее ходил в такт его лихорадке.

– Ник… Ник… Ник… – залепетал он, глотая слова, – мы не знал… мож… ли с дев… но вы… вона, беседовали… вроде…

– Кто ночью заходил в эту комнату? – процедил Николай.

– Никто, никто, никто! – едва не плача, замахал тот руками и шмыгнул носом.

– Тогда почему нас обокрали? – тем же ласковым голосом, каким давеча говорил со мной, заявил Николай, сужая темные глаза-черешни.

Все, конец парню. Отслужился.

Лицо стража залилось нездоровым багрянцем, потом через него стали проступать белые пятна, превращая несчастного в подобие краснушного больного.

– В отставку, – процедил тихо Николай и ткнул пальцем куда-то в темные глубины коридора, – и чтобы больше не видел.

Мальчишку как ветром сдуло, только дверь громко хлопнула.

– Да ты строгий начальник, – осклабилась я, едва сдерживая издевательский хохот.

– Через пять минут выезжаем, – отозвался Николай, не оборачиваясь. Разрядив гнев на первого встречного-поперечного, Савков справился с обуревавшими его чувствами и теперь говорил почти спокойно.

– А я никуда не еду, – отозвалась деловито я, засовывая рубаху обратно в седельную сумку.

– Едешь. И знаешь об этом. Бежать не пробуй, постоялый двор с ночи отцеплен.

– Пошел вон отсюда, – ответила я ровным голосом, чтобы злости не почувствовал, – и прикажи горничной воды принести. И еще, – добавила я уже выходившему колдуну, – пусть какие-нибудь сапоги дадут, а то босой осталась.

За ним тихо закрылась дверь, а я, наполненная до краев темным густым гневом, схватила со стола глиняный кувшин да со всего размаху разбила вдребезги о стену.

Битье посуды всегда помогало, но вот сейчас отчего-то не полегчало.

Попалась, твою мать! Даже не поняла, каким-растаким волшебным образом! Отчего сразу не скрылась? Зачем вела беседы с колдуном? Одно слово – дура!

– На-ка. – Уже знакомый совсем молоденький страж, стоя на пороге и не смея войти, протянул мне мужские сапоги.

Я молча приняла дар, преподнесенный с большой неохотой, и сунула ногу в широкое голенище. Ступня внутри плавала, а жесткая колодка обещала натереть знатную мозоль.

– Поменьше ничего не нашлось? – буркнула я.

– Какие были. Мои. У меня в отряде нога самая маленькая. Вот и приказали – или домой, или сапоги. – Гонец обиженно поджал губы.

Я потопталась на месте, чувствуя небывалый дискомфорт.

– Между прочим, мои лучшие сапоги. Не казенные, собственные, между прочим, – продолжал нахваливать мальчишка, будто продавал их за большие деньги из-под прилавка. – На праздники только и надеваю.

– Да не переживай ты, потом верну как новенькие. У меня поступь легкая, – пообещала я, подхватывая кое-как собранные сумки.

На столе остался лежать кусок коричневого дешевого мыла, подмененного горничной на мое, нежно-розовое, пахнущее лавандой. Она, мерзавка, думала, сразу не замечу. Обидно, черт возьми, я за фунт мыла пятнадцать медяков отдала. Может, ей счет предъявить? А лучше отыскать ее в людских да оттаскать за косы.

– Ну пошли? – обратилась я, последний раз оглядывая коморку: не забыла ли чего?

За полчаса, отведенные мне на сборы, надежда незаметно выбраться на улицу растаяла как предрассветный туман. Под окном дежурили дозорные. Выглянула в коридор – лестницу тоже перекрыли хмурые неулыбчивые стражи, а потом и вовсе встали под дверью, пресекая любые попытки освободиться.

– Подожди… те, – добавил охранник и нервно кашлянул, – я должен это…

Тут и прозвучал последний аккорд моей вольной жизни – в руках у паренька звякнули диметриловые наручники, а я ощетинилась:

– Попробуй надеть, клянусь здоровьем твоей мамы, убью!

– Наденешь! – Николай заглянул в комнату.

Выглядел он на редкость угрюмым и помятым, с налитыми нездоровой краснотой глазами. Мало я ему порошка сыпанула, надо было весь – чтобы заснул надолго. Навсегда.

– Нет.

Меня скрутили в считаные мгновения и, заломив до боли руки, щелкнули наручниками, а мир потерял свое истинное магическое лицо и стал самым обыкновенным. Вместо жасмина в комнате запахло жареным луком, аромат распространялся с кухни на первом этаже. Амулеты стражей перестали отбрасывать зеленоватое свечение и превратились в простые медальоны на шнурках, а мое настроение стало похоже на давешнее состояние болотного демона сразу после пробуждения.

Во всех этих обстоятельствах я предпочла закрыть рот и выдержать гордую паузу.

Вывели меня с помпой, когда постоялый двор трапезничал и мог лицезреть нашу компанию во всей красе: толпа стражей, Глава в черном плаще и пойманная воровка в кандалах. От любопытства постояльцы выглядывали в окна и, не скрывая своего интереса, громко перешептывались. Хозяин же заведения вид имел испуганный и даже несуразный. Уверена, что теперь мой портрет с надписью «Не пускать ни при каких обстоятельствах» украсит красный угол над образами.

– Эй, милейший, – злобно прищурилась я, одаривая мужичка тяжелым пронзительным взглядом, – скажи своей горничной, той, что под дверьми подслушивает, чтобы вернула мыла кусок. Лавандового. Освобожусь – приду за должком.

Спотыкаясь и шаркая, я дошла до своей лошадки. Каждый раз, когда нос великоватого сапога зачерпывал пыль и песок, мальчишка-страж болезненно морщился и тяжело вздыхал, произнося про себя длинную и, несомненно, жалобную речь-прощание, адресованную новеньким дорогим сапогам.

Николай схватил меня под локоток, пытаясь помочь забраться в седло.

– Не надо! – вырвалась я и сморщилась от боли: живот превратился в фиолетовый ноющий синяк. – Ты мне и так уже помог, друг любезный.

Но тогда я еще не подозревала, что подлости судьбы только-только набрали свои обороты и все произошедшее ранее – лишь разминка. Неприятности ждали впереди, причем не одну меня, что особенно согреет мою исстрадавшуюся по справедливости душу.

Это была самая необычная ночь в моей жизни. И она поджидала нас на людном торговом тракте. В небольшом перелеске мы разбили лагерь, расседлали лошадей, развели костер. Мальчишка-страж не отходил от меня ни на шаг, пытаясь реабилитироваться в глазах высшего начальства, получив от него же строгий приказ не спускать с меня глаз. К сожалению, все его усилия выслужиться казались тщетными – высшее начальство старалось в мою сторону не смотреть и тем более не приближаться.

Знает черт, что ждет его в райских кущах!

К полуночи к стоянке стали подтягиваться путники, и теперь наш тихий уголок превратился в гудящий улей из незнакомых людей, сведенных дорогами судьбы всего на одну короткую ночь. Плакали малые дети, охали мамаши, бродили усталые купцы, ржали лошади, пищали комары, сладко пахло дымом костра и горящими прошлогодними листьями. Я сидела в сторонке от всех, вглядываясь в беспросветную темноту. Руки, закованные в кандалы и заломленные за спину, саднили и ныли. Сапоги самым непостижимым образом натерли мозоль, которая сейчас лопнула и доставляла мне ничуть не меньшие страдания, нежели ранки от диметрила на запястьях. Мальчишка крутился рядом, мешая своим суетливым присутствием обдумать сложившуюся ситуацию, казавшуюся совершенно отчаянной.

– Эй ты! – позвала я юнца.

– Меня Федор звать, – отозвался он.

– Эй ты, Федька, – повторила я, – попроси своего Главного – пусть руки веревкой перевяжут. Диметрил кожу разъел, болит сильно.

Тот засомневался, потом окликнул приятеля:

– Трофим, последи, а? Я сейчас. – И через минуту вернулся. – Веревкой нельзя, – извиняющимся тоном отозвался он, – но руки вперед можно сковать. Ага?

– Ну хоть так, – буркнула я недовольно.

Федька до боли напоминал мне Лулу Копытина. Такой же высокий, нескладный, нервный. Надеюсь только, кончит жизнь в своей постели глубоким стариком, окруженным рыдающими внуками и правнуками, а не красным молодцем в грязной убогой конюшне от полушки крысиного яда.

– А почему тебя в диметрил-то? – полюбопытствовал Федор, не догадываясь о моих крамольных мыслях.

На секунду, как наручники сняли, чтобы в следующий момент щелкнуть ими обратно, я почувствовала нежный запах жасмина от амулета моего конвоира и заметила заговоренный мешочек с травами во внутреннем кармане его плаща.

– А почему ты носишь побрякушку от простуды? Кстати, она у тебя разряжается, – усмехнулась я и заглянула юнцу в зеленые с тонкой коричневой каемочкой глаза.

Тот дернулся, как от пощечины, не понимая, чем же я так могла его напугать.

– Ты ясноокая! – почти восхищенно пробормотал он, догадавшись.

– Слушай, а ты случайно не из рода Копытиных?

– Не-э-эт, – отозвался он удивленно и повел носом в сторону костра, где пыхтела жаром походная пшеничная каша и источала непередаваемый аромат. – Ветров я, а что?

– Да так, ничего. Шляпы широкополые носишь?

– Николай Евстигнеевич не разрешает, – тяжело вздохнул тот и боязливо покосился на начальника. – У меня была одна, красивая, с белыми перьями. И шпага, такая длиннющая…

Федор завернулся в плащ, становясь похожим на гладкую черную галку, и вытер сопливый нос о рукав.

Сколько же, оказывается, на свете мечтателей-идеалистов Лулу Копытиных. Да взять того мальчишку из отряда Лопатова-Пяткина. Глупые неоперившиеся птенцы, упорхнувшие из гнезда и родительских объятий к приключениям и свободе! Поначалу они считают, будто окружающий мир добр и приветлив, а когда вдруг замечают его злобный равнодушный оскал, уже бывает слишком поздно что-то менять. Они либо погибают, либо становятся мерзавцами и черствеют внутри, удушенные собственным одиночеством. Я знаю не понаслышке – так случилось со мной. Скорее всего, и с Савковым тоже.

– Держи-ка, – прервал мои мысли и рассказ Федора о ветвистой родословной седовласый усатый страж и сунул мне деревянную миску с кашей. – Ешь.

Я приняла еду.

– Подожди. – Мужчина вытащил из кармана деревянную же ложку, протер ее о плащ и протянул мне.

– Угу, – отозвалась я.

– Не за что, – хмыкнул тот, – кушай на здоровье. – Потом еще постоял рядом, отчего Федор удивленно замолчал и враждебно уставился на пришельца. – Давно бессонницей мучаешься? – вдруг спросил старик.

Я вскинулась. Лицо его, с глубокими, выдубленными ветрами и солнцем морщинами у глаз, светилось жалостью.

– Давно. – Я помешала тягучую кашу. – А ты чего вдруг посочувствовать решил?

– Да просто.

– Ты, Филимон, иди, – ревниво махнул рукой Федор, – тебе к Наталье нельзя. Николай Евстигнеевич не разрешает.

– А тебе разрешает? – хмыкнул Филимон.

Он отошел и уселся рядом с костром, потеснив соратников. Здесь у общего огня отдыхал и Николай. Он чуть кашлянул, попробовал кашу и, сморщившись, отставил плошку. А я все никак не могла оторвать от него взора, стараясь побороть в себе странное ноющее чувство. Хмурый, отрешенный и очень усталый, он с ненавистью уставился на играющее пламя.

– Вечно Филимон сует нос не в свои дела. – Федор сконфуженно примолк, а потом спросил невпопад: – Как сапоги?

– Неудобные.

– Скидывай! – надулся тот.

– Вот еще. – Я в задумчивости мешала кашу, остужая ее.

– Между прочим, – продолжал доказывать Федор, – я отдал за эти сапоги десять золотых!

– Ты отдал за эту дешевку такие деньжищи?! – отреагировала я на названную сумму.

– Дешевку? – возвысил тот голос.

– Конечно! Да, у одного уже каблук шатается. – Я даже специально пошатала деревянным плохо обшитым дешевой кожей каблуком, демонстрируя, как высовываются гвоздики.

– Ты не относила их и дня, а уже разнесла?! – вскрикнул расстроенный Федор. – Ты же говорила, что у тебя поступь легкая!

– Ну в твоих колодках и у скорохода появится медвежья походка! – отбрехивалась я, все больше умаляя достоинства испорченной обувки.

Притихший лагерь изумленно следил за нашей перепалкой.

– Заткнуться! – хрипло рявкнул Савков и обдал нас весьма недоброжелательным взглядом. – Ветров, ко мне!

Федька подскочил на месте и потрусил к Главному.

– Смотри, Федор, не затявкай по команде, – следом хохотнула я и сунула в рот ложку остывшей каши.

– Москвина, я сказал – молчать! – донесся до меня предупреждающий окрик.

– Сейчас! – буркнула я себе под нос, глотая безвкусную массу. – Размечтался, друг разлюбезный! Черт, могли бы и солюшки подбавить! Конечно, Савков, думаешь, поймал – и теперь крути как хочешь? – ворчала я, морщась от несъедобного походного варева.

– Москвина, – тихо раздалось над самой головой, – спать пора.

Я поперхнулась кашей.

– Савков, ты монстр! Говорят, ежели всегда нежданным гостем являешься, то теща любить не будет.

– У меня нет тещи.

– Даже не знаю, кому больше повезло. Ей или тебе. А ты меня на ночь пристегнешь к себе диметриловыми наручниками? Да? Но учти, я девушка приличная, со мной вольностей никаких нельзя. Да и сам не сможешь. С диметрилом-то ты не дружишь, – ухмыльнулась я, задрав голову и разглядывая его. На небритом подбородке, ближе к шее, был нежно-розовый шрам. Интересно, какой смельчак хотел колдуну глотку перерезать? Эх, не узнаю, должно быть, никогда, а жаль. Так бы руку пожала.

– Не мечтай, – хмыкнул тот, – к дереву привяжут.

И ведь приковали, стервецы, тяжелыми длинными кандалами, правда, не к дереву, а к телеге. Самым подлым образом, под сконфуженное внимание примкнувших за это время к лагерю путников. Но Федька и тут проявил участие – подложил мне под голову мою же седельную сумку (пока Николай Евстигнеевич не видит), а потом тихо шепнул:

– Ты прости, он сказал, что с заключенной никаких разговоров.

– С заключенной? – ухмыльнулась я, устроившись поудобнее на подстилке из сена и разглядывая черное небо, усыпанное мелкими подмигивающими точками-звездочками. На телеге даже лучше – почти королевское ложе по сравнению с холодной землей.

– Я тоже думаю: какая ты заключенная? Ты необычная, вот… – неожиданно он осекся.

– Федь… – К своему собственному ужасу, я была польщена до глубины души.

– Ты красивая…

– Федь, – перебила я его почти ласково, – я профессиональная воровка, в прошлом году меня едва не повесили. Если ты когда-нибудь встанешь у меня на пути, я, не задумываясь, прикончу тебя и еще прихвачу твой кошель. Понимаешь?

– Я не верю тебе, – улыбнулся тот и отошел.

А я лежала, беспомощная, в душе жутко злясь на юнца, и готовая еще тысячу раз повторить все вышесказанное слово в слово, потому что произнесенное– чистейшей воды правда. Но он сам такой странный. Он думает, что я красивая.

Ночь разгулялась и разухабилась, звезды засверкали ярче, воздух совсем остыл и заморозил скованные руки. Федька посапывал прямо на голой земле под телегой, завернувшись в плащ. У костра тихо переговаривались часовые, и сизый дым от огня растворялся в чернильной тьме.

Кандалы, забитые железными пальцами, было невозможно открыть, как ни крути. Мне еще повезло, что в колодки не заковали. Рядом с телегой раздался тихий шорох и хрустнула сломанная ветка. Я встрепенулась и тут же заметила быструю тень, отделившуюся от кустов. На какое-то мгновение незнакомец попал в отблеск костра. Высокий, плечистый, с бегающими глазами. Плащ окутывал его, делая похожим на крылатую тень, а на непокрытой голове топорщился светленький, почти прозрачный ежик волос. Сердце в груди замерло в ожидании нападения.

– Ты кто? – шепотом, чтобы Федор не услыхал и не очнулся от сладкого юношеского сна, спросила я.

Молодец отчего-то метнулся обратно в темноту, но неосторожно оступился и неуклюже шмякнулся на холодную траву.

– Я Акакий. От Погуляя, – раздалось снизу.

– Ак-ак-какий от Погуляя? – Я недоуменно вгляделась в темноту, пытаясь припомнить, откуда мне знакомо это имя. – Ах, от ростовщика? Так это ты, прохвост, на постоялом дворе вещи мне изорвал?

Часовые, заслышав весьма подозрительное шебуршание, настороженно вглядывались в темноту стоянки. Один тяжело поднялся и, слегка прихрамывая на отсиженную ногу, приблизился к телеге. Я тут же закрыла глаза и искусно всхрапнула. Шаги замолкли рядом со мной.

– Ты чего тут? – тихо поинтересовался страж.

Я по-прежнему изображала глубокий сон, только в носу щекотало от заметного запаха сивухи, принятой стражем для сугрева. Дозорный помялся некоторое время для очистки совести, потом вернулся обратно к костру, источающему тепло, и приятелю, почти прикончившему весь штоф мутной пьянящей бурды.

Посланец Погуляя между тем, очухавшись от позорного падения, практически бесшумно подполз к большим деревянным колесам телеги и с земли яростно зашептал:

– Прохор спрашивает, где его браслет?

– Чей браслет? – Стараясь не греметь кандалами, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я свесила голову и едва не столкнулась нос к носу с Акакием. – Ты о чем толкуешь, прынц залетный? Я денег что-то не видела. Верни мои сапоги, мошенник! Зачем тебе понадобились мои старые драные сапоги?!

– «Невинность» отдашь – верну сапоги, – начал торг молодчик.

– Ничего себе – равноценный обмен! – съехидничала я.

– Отдашь нам браслет – бежать помогу и документы верну.

– И сапоги новые! – зашипела я.

Предложение мне очень понравилось. Что такое – дурацкий браслет по сравнению со свободой? Ничего! Пшик! Между прочим, у этой побрякушки имеется братец со звучным именем Королевская Честь. Сворую его. Потом, когда выберусь из этой передряги.

– Ладно, – сдалась я, – договорились. Ты мне свободу, я тебе браслет отдам.

– Я хочу его увидеть! – потребовал «покупатель».

– Он у меня к ноге пристегнут, – со смаком соврала я, – стану снимать обувь – кандалы забренчат.

– Наташа, – вдруг очнулся Федор и сонно поднял голову, – ты что-то говорила мне?

Я резко примолкла.

Федор кашлянул, поднялся и, пошатываясь, отправился в кустики, на ходу расстегивая порты. Вот тебе и этикет, елки-палки.

– Завтра. Ночью, – еще раз многозначительно повторил Акакий, будто назначал тайное свидание юной глупой девице; и пополз обратно в лес, боясь приподнять башку, как бы стражи не засекли.

Через сутки я стану свободной – замечательно. Демон еще не появился – отвратительно.

Но как ни странно, все сложилось самым наилучшим образом для меня, Акакия, Прохора Погуляя и браслета Королевская Невинность.

Страх Божий, набродившись под завязку, появился к вечеру. Он с ленивой грацией, приобретенной совсем недавно, после охоты за ястребами, покружил над нашей кавалькадой, хриплым лаем хорошенько напугал рысака Савкова, отчего конь едва не понес, а потом мягко сел мне на плечо, повергнув в ужас большую часть отряда. Федор и вовсе шарахнулся в сторону, судорожно натянув поводья, и предпочел ехать в самом хвосте, подальше от зубастой тварюги. Остальные конвоиры, не сговариваясь, образовали вокруг меня пустое пространство.

– Москвина, – рявкнул Савков, едва справившись с испуганным жеребцом, – немедленно спрячь демона в суму! Иначе я его пристрелю!

– Я связана! – зло заорала я ему в спину и скованными руками попыталась отмахнуться от беса, сладостно облизывающего шершавым раздвоенным языком мое ухо и волосы. – Он тебе жизнь спас, если ты еще помнишь! – Последней фразой я до смерти заинтриговала стражей.

Браслет Королевская Невинность, вывалянный в грязи, походил на дешевый ошейник со стекляшками. К моему большому расстройству, рядом с прежней выщербинкой от выпавшего бриллианта имелась еще одна. От обиды я едва не прослезилась.

– А что он умеет делать? – Любопытство у Федора перебороло страх. Он набрался смелости и опасливо приблизился ко мне, следуя почти рядом, всего в двух аршинах.

– Баснословно дорогие браслеты портить, – процедила я сквозь зубы, стараясь сглотнуть вставший поперек горла комок.

– А он кто? – Федька протянул руку, на которую Страх Божий посмотрел сначала недоуменно, но тут же радостно облизнулся, готовый отхватить, скажем, средний палец из предложенного совершенно бесплатного лакомства.

– Ветров! – снова вмешался Савков. – Это болотный демон, и он отожрет тебе руку по локоть, если будешь его хозяйку донимать!

Выглядел Николай раздраженным и бесконечно усталым. Сейчас, в дневном свете, было явно заметно, как сильно он осунулся.

Я хмыкнула про себя. Готова сама скормить свою руку демону, если не ревность говорит устами колдуна. Или я слишком самонадеянна? Николай в тот момент глянул подозрительно, недобро и нетерпимо.

Не-э-эт, не ошибаюсь – губы растянулись в ехидной улыбке.

Ночи я едва дождалась, изнывая от нетерпения.

За целый день пути я рассчитала все точно, и, несмотря на то что буквально валилась с ног от усталости, а мягкая точка стала практически нечувствительной от долгого сидения в седле, внутри меня царило возбуждение и злое веселье. Сбежать от Савкова под самым его носом стало буквально делом чести. Я даже позволила себе на секунду представить, как вытянется его ненавистное лицо, когда утром меня не найдут в телеге. Но чтобы побег прошел без сучка без задоринки, пришлось и демона, и Федора опоить сонным порошком, мешочек с которым по-прежнему лежал в кармане портов и уже превратился в слипшуюся лепешку. Первому я засовывала воняющую валерьяной пыльцу прямо в пасть, когда мне позволили удалиться в кустики, второму незаметно подсыпала в походную кашу. Но даже и маленькой толики обоим хватило, чтобы забыться мертвецким сном. Вполне довольная собой, я уставилась в звездное небо, поджидая своего подельщика.

Где-то в тишине хрустнула ветка, раздался тихий шорох. Я встрепенулась и тихонько села на телеге, высматривая в непроглядной тьме высокую мрачную фигуру Акакия, завернутую в плащ, но вместо этого увидала два горящих желтых глаза с вертикальными зрачками и едва заметный силуэт. Голос пропал ровно на мгновение, чтобы потом вылиться в громкий истеричный вопль:

– Хранители!!!

Я скатилась на траву, громко бренча кандалами и, кажется, повредив плечо. Часовые, будто всполошенные куры, подскочили на месте, но бросаться на помощь не торопились. Единственный человек, верно оценивший размер нагрянувшей катастрофы, уже через секунду оказался рядом со мной и буквально насильно поднял меня на ноги.

– Ты жива? – Савков трясущимися руками лихорадочно ощупывал мою голову, руки. – Успокойся, это был сон! Сон! Все нормально!

– Какой сон?! Они там, в лесу! – Я вырывалась из его судорожных объятий, но кандалы не позволяли ступить более шага, меня хорошенько дернуло и опрокинуло.

Наверное, именно это спасло мне жизнь. Буквально на следующий мой вздох небо озарила алая вспышка, и показалось, что на миг черная ночь превратилась в яркий день. Я болезненно зажмурилась, лагерь нехотя просыпался, лениво и недоуменно оглядывался вокруг, а сквозь общий возмущенный гвалт раздался нестерпимый и болезненный вой дракона. От этой невероятной «песни» заложило уши; свернувшись клубком, я закрыла голову, но внутри все дрожало и сердце стучало в такт хлопкам огромных крыльев чудовищ, налетевших на нас.

Вот уже окрестности превратилась в жаровню, и ветер, будто гигантский кузнечный горн, раздувал огромный слепящий огненный шар. Я подняла голову и не увидала ничего, кроме бесконечного пламени и фигурных теней. Рядом визгливо скрестились мечи. Хранители, превратившиеся в жутких демонов, набрасывались на стражей, злобно рыча и пугая последних до потери рассудка. Я пыталась сорваться с привязи, но цепи кандалов надежно удерживали даже от лишних движений.

Одна черная тень метнулась к Федору Ветрову, сладко сопящему в теплом плаще у телеги и после дозы сонного порошка не чувствительному к любым внешним проявлениям. Хранитель размахивал коротким мечом, намереваясь прикончить мальчишку, а я, не в силах помешать ему, лишь бешено заорала, срывая глотку:

– Не сметь!!!

И будто вслед мне протяжно завыл дракон, своей громогласной песней начисто перекрыв шум, царящий на поляне. Хранитель помедлил секунду, оглянулся. Его лицо, ярко освещенное всполохами пламени, озарилось торжеством. Тонкие губы, контрастирующие с крупным резко выделяющемся носом, скривились в единственном слове:

– Берегиня!

Он кинулся в мою сторону, но быстрая, почти незримая тень Савкова сбила его с ног. И вот две сцепившиеся фигуры покатились по траве, злобно рыча и нанося друг другу неловкие, но яростные удары. В какой-то момент раздался судорожный всхлип-сип, Николай дернулся, и оба борющихся застыли в нелепой позе. Внутри вдруг образовалась волна липкого, почти болезненного страха, от которого бросило в пот.

Николай не шевелился!

Я снова бесполезно дернулась, звеня кандалами, но лишь еще сильнее изранила руки.

– Боже мой! – Непонятная, будто бы физическая боль рассекла грудь. – Очнись…

Неожиданно Савков зашевелился, а потом, пошатываясь, поднялся на ноги. Меня тут же отпустило, и накатила необъяснимая ярость.

– Наташа! – Он сделал ко мне шаг и свалился. Над его головой промелькнула огненная вспышка шаровой молнии и врезалась в тонкое гибкое деревце.

И все стихло. Нападение закончилось так же неожиданно, как и началось. Только вокруг трещал, сгорая, лес, а поляна превратилась в последнее пристанище для доброго десятка стражей.

– Что за … на нас напала?! – заорал кто-то испуганно. – Что за чудища?!

Я неотрывно следила за Савковым. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо превратилось в застывшую, измазанную копотью маску.

– Савков, – тихо позвала я, прижимаясь спиной к колесу телеги.

– Они пришли за тобой! – обвиняюще прошептал Николай. – Не знаю, что ты сделала, когда убегала от Лопатова-Пяткина. Но они не успокоятся, пока не заберут тебя. Они уничтожат всех, кто встанет на их пути.

– Тогда отпусти меня. Разбей кандалы и отпусти. Все просто. – От гари першило в горле.

– Я не могу. Не могу! – в отчаянии воскликнул колдун. – Это мой последний шанс…

Он осекся.

– Остаться Главным магом королевства? – догадалась я и покачала головой. – Ну что ж, когда высоко взлетишь – падаешь дольше и больнее. Только запомни одно: единственной, кого пока не тронут, буду я.

Я недобро усмехнулась про себя: игра в кошки-мышки с Хранителями началась.

К середине следующего дня, когда солнце достигло своего зенита и нещадно палило землю, приводя тем самым в неописуемый восторг травинки, былинки и крохотных букашек, стрекочущих, будто на пожар, мы подъехали к небольшому, окруженному высоким частоколом сельцу.

– Черт, – поморщился недовольно Савков, теперь, после нападения Хранителей, не отступавший от меня ни на аршин. – Не могли найти другой деревни, им обязательно к белорубашечникам надо было. Идиоты, ей-богу!

Федор Ветров все никак не мог прийти в себя после сонного порошка и едва сдерживал слезы, что пропустил настоящую бойню, ни с кем-нибудь, а с самими Хранителями. Страх Божий был на редкость тих, жался у меня за пазухой и даже тяпнул за палец как-то вяло и без удовольствия.

Стражи поглядывали на меня недобро, всю дорогу хранили удрученное молчание, ни тебе грубых шуточек, ни привычной ругани. Они лишь только скупым неохотным словом вспоминали павших товарищей, похороненных на выжженной лесной полянке.

На въезде у ворот дежурил отряд в зеленых плащах Окского Стражьего предела. Завидев нашу кавалькаду, мужички подтянулись, но честь отдавать не торопились, посчитав такое излишеством. Ведь коллеги были не из королевского отряда, ей-богу. Белорубашечники радушием не отличались. Редкие прохожие в белых балахонах с вышивками на груди в виде солнца поспешно уступали дорогу и плевали нам вслед, стоило отъехать на приличное расстояние. Улица, на которой мы оказались, заканчивалась неказистым строением, лишь отдаленно напоминающим храм с высокой колокольней.

– Белорубашечники, ядрить туда налево, – фыркнул рядом со мной Филимон, намедни потчевавший меня пшеничной кашей, и смачно сплюнул.

Мы остановились на широком дворе с настежь открытыми воротами. Внутри, за высоким забором, притаился большой дом с мезонином и флигелем. Одуревший от жары пес, посаженный на цепь, даже не потрудился тявкнуть, встречая нас. Только лениво повел рыжим ухом и широко зевнул, оголив желтоватые клыки.

Нам навстречу с порога спустился и временный хозяин жилища. Денис Давидыв в расстегнутой рубахе, открывающей волосатую грудь, уже слегка покрасневшую на солнце, разглядывал меня ясными синими глазами, а шрам, тянущийся от виска до уголка губы, отчего-то с каждой секундой все ярче выделялся на лице.

– Знатная добыча! – вместо приветствия кивнул он в мою сторону.

– Эта добыча стоила мне десяти лучших воинов, – буркнул Савков, стягивая перчатку и пожимая протянутую руку.

Федор Ветров галантно подхватил меня за талию и совсем некрасиво стащил с лошади, так что сапог, зацепившийся за стремя, слетел с ноги. Страх Божий недовольно заворчал за пазухой. Я чувствовала себя чрезвычайно глупо, стоя в пыли в одном полосатом чулке, с руками, скованными диметриловыми наручниками, и растрепанная.

Давидыв жадно разглядывал меня, словно бы хотел впитать каждую черточку моего похудевшего лица с темными кругами под глазами. Вокруг суетилась чернь, распрягали лошадей, разгружали повозки. Кудахтали испуганные куры, разбегались в разные стороны гуси. Дворовая челядь, видать привезенная Давидывым вместе с собой, не скрываясь, рассматривала нас, высыпав из людских.

– Ты ее голодом могил? – вдруг деловито спросил Денис у Николая.

Тот изумленно округлил глаза-вишни и только скрипнул зубами, а потом резко крутанулся на каблуках с непроницаемым, почти угрюмым выражением.

– Эй, Савков! – окликнула я, когда колдун уже поднялся на крыльцо. – Не забудь с Давидыва деньги получить! В феврале за мою голову двести золотых предлагали, как раз дорожные расходы покроет!

Он ничего не ответил, только спина напрягалась, а потом так громыхнул дверью, что подкова с притолоки слетела и звучно шлепнулась на скрипучие ступени. Я довольно хмыкнула, а Давидыв покачал головой:

– Ну здгавствуй, Наталья.

Что бы ни говорил Денис, как бы ни бил себя в грудь, народный избранник доморощенный, все больше он походил на короля Распрекрасного и внешне, и внутренне.

– Без любезностей обойдемся, – одернула его я, – я не слишком рада тебя видеть. Готовься, Денис, Хранители наступают нам на пятки, скоро они будут здесь.

Денис широко улыбнулся и привычным, до боли знакомым жестом сунул в рот папиросу, которую все это время мял между пальцев:

– Ты, кажется, гаазишь мне? Испугать хочешь?

– Испугаешься, когда Хранителей увидишь, – пожала я плечами. – Ты мне апартаменты выдели, очень хочется умыться.

– Как скажешь, – кивнул он подозрительно радушно.

Меня посадили на цепь потолще, чем у дворового пса, в жалкий полуразвалившийся сарайчик, захламленный и пыльный. В крыше моего нового обиталища зияла огромная дыра, через которую можно было наблюдать за медленно и плавно дрейфующими по синему небу облаками. Рядом с хлипкой дверью поставили Федьку. И теперь я почти с нетерпением ждала, когда же Денис принесет лопату и заставит меня копать самой себе могилу.

Федор не замолкал ни на минуту, все время что-то бубнил через чуть приоткрытую дверцу, о чем-то рассказывал, а я внимательно изучала железный палец, забитый в соединение кольца кандалов. Пошевелила ногой, громыхнув ржавыми металлическими звеньями цепи. Оказалось, она надежно прикручена к пудовому кованому сундуку. Хотя если разобраться? Я подергала крепление. Нет, бесполезно – надежное, как Центральный Торусский банк.

– Наташ! – позвал Федька. – Ты меня слышишь?

– Чего тебе? – грубо отозвалась я.

– Я говорю: ты бы меня на дело взяла с собой?

«Чего?»

– Федор, а ты бы помог мне бежать? – серьезно спросила я.

Тот замешкался с ответом, тихо скрипнула дверь, и в проеме показалось испуганное и сконфуженное почти детское лицо Ветрова.

– Ты это… шутишь?

– Разве похоже? А коли нет, так выметайся! – раздраженно выпроводила его я, прекрасно осознавая, что задала юнцу слишком провокационный вопрос, на какой он не сможет дать ответа. И, чтобы уж наверняка забить в его сердце осиновый кол, добавила: – С такими, как ты, Ветров, нельзя в разведку ходить, а воровать тем более! Тебе потом пригрозят, ты и выдашь с потрохами.

Федька убрался восвояси и шумно, обиженно засопел. В щелки между потемневшими досками сарая пробивался солнечный свет. В желтых лучиках плавали крохотные пылинки и превращались в пургу, когда я шевелилась.

Страх Божий, выспавшись, завозился у меня под рубахой, потом поднапрягся и высунул из горловины круглую башку, отчего грубая ткань врезалась мне в шею. Я осторожно щелкнула браслетом, наконец снимая его с шеи демона. Скинув сапог, я стянула полосатый, рваный на большом пальце чулок и застегнула Королевскую Невинность на лодыжке. Так оно надежнее будет!

Я едва успела сунуть ногу в голенище, как за тонкими стенами сарая послышались шаги. Неизвестный тихо пробормотал Федору, вероятно, нечто неприятное, так что тот громко охнул, а когда открывал дверцу новым гостям, то выглядел до крайности бледным и взволнованным. На пороге моей временной темницы появились две фигуры – стража и мужчины в белом балахоне с широким капюшоном. Скорее всего, последний был из местной секты, чью деревню и выбрал для постоя Денис.

Я заинтересованно разглядывала обоих, распознавая на шее у дородного высокого вояки казенный амулет-щит, а у белорубашечника – тонкую нитку от наговоров и сглаза, вплетенную в пояс-шнурок.

– Это святой отец, – кивнул страж на своего попутчика. – Исповедайся, и пойдем.

Недоумению моему не было предела.

– Для попа у вас слишком хорошо заговоренный поясок, – усмехнулась я ехидно, – разве ваш боженька не охраняет от такой мелочи, как дурной глаз?

Белорубашечник с длинной рыжеватой бородой и неровно подстриженными уже седеющими волосами вытянул дряблые губы и тихо произнес, обращаясь к стражу:

– Выйди, сын мой!

Страж так проворно выскочил из сарая и прихлопнул за собой дверь, что это больше походило на трусливый побег. Я не без интереса следила за тем, как «святой отец», кряхтя, усаживается на колени, для начала задрав белый балахон и показав полосатые порты. Потом он кивнул мне:

– Помолимся.

Он закрыл глаза и согнулся в три погибели, изображая молитву.

Несколько минут он не шевелился, только громко сопел. Я уж решила, что богоугодник задремал, но тут он поднял на меня сухое бесстрастное лицо и произнес тихим, отрешенным голосом:

– Мы готовы выслушать тебя, дщерь наша. – И, опустив голову, снова застыл.

На самой его макушке волосы поредели и вскорости обещали перерасти в знатную лысину. Я не отрывала глаз от проплешинки, а потом на всякий случай переспросила:

– Мы – это ты и солнечный боженька? Ага. И оба ждете моей исповеди?

«Святой отец» неопределенно махнул рукой, не меняя коленопреклоненной позы и предлагая мне приступить к сути дела.

– Ну… – Я цокнула языком. – Пару лет назад я украла икону из королевской церкви. – Священник сдавленно кашлянул себе в колени. – Ее заказал архиерей одной крохотной епархии, ну… до того образок из его храма утащили королевские стражи… Вам это интересно? – Судя по напрягшейся спине, белорубашечник был весь во внимании. – Так вот. В благодарность тот самый святой отец отпустил мне все прошлые и будущие грехи. Это к тому, что перед Ним, – я ткнула пальцем в ветхую кровлю, – я чиста как невинный младенец.

– Кхм! – раздался приглушенный стон.

Белорубашечник выпрямился, одарив меня уничижительным взглядом, и тяжело поднялся на ноги. Похоже, мой бред задел бедолагу за живое.

– Боюсь, дщерь моя, в царствие Божье тебе путь заказан!

Он шагнул, к двери, когда я его остановила, радостно фыркнув:

– Так это ж хорошо! Хочу жить счастливо и сытно, а главное – долго! Вы не переживайте за мою душу, у меня с тех пор и не слишком много грехов накопилось. Да, кстати… – Священник, похоже, хотел убраться восвояси. – А убийство грехом считается?

Тут Страх, выбравшийся из-за сундука с круглой лысой башкой, покрытой паутиной, мягко взмахнул крыльями и уселся мне на плечо, по-совиному уставившись на сектанта. Белорубашечник, вызвав у меня приступ веселья, выскочил из сараюшки почище прежнего стража. Тот как раз мялся у порога, успокаивая взвинченные нервы ломанием тонкой яблоневой веточки, подобранной тут же на дорожке. В двух саженях от него волновался испуганный Федор, зыркая на прикрытую дверь сарая.

– Дура языкастая, чтоб ее черт подрал! – плюнул в сердцах священник на сапоги стражу, резво выскочив в сад. – Да пребудет с тобой свет, сын мой! – Затем он величественно кивнул и заторопился на выход.

Страж недоуменно глядел вслед удалявшемуся по садовой дорожке главе секты. Тот шел с неестественно прямой спиной, словно проглотил кол, и казался оскорбленным по самые уши. Внутри у служивого родилась настоящая буря эмоций – от негодования до откровенного огорчения. Да, он за год не произнес столько слов, сколько сказал этому напыщенному местному индюку, чтобы тот отпустил грехи глупой девчонке перед казнью! Но главное, сколько ж ему денег-то отвалили – два стражьих месячных заработка и седьмушку премиальных! И по всем этим причинам, мне совсем неизвестным, страж чувствовал себя по крайней мере оплеванным.

– Вставай! – грубо гаркнул он.

– Разбежался! – ответила в тон ему я, в один момент посерьезнев и обдав неприятным яснооким взглядом.

– Слушай, – не выдержал страж, – через пять минут тебя казнят, а ты выкобениваешься, как принцесса Тульяндская с Королевской Невинностью на руке.

– На ноге! – выдавила я из себя и повергла противника в эстетический ступор, залившись превеселым смехом.

– Чур меня! – запричитал страж и перекрестился, приняв меня либо за кликушу, либо за сумасшедшую ведьму с нездоровым взглядом.

Издевательский хохот сам собой лился из груди, а в голове крутилась занимательная мыслишка, что все-таки в глубине жалкой гнилой душонки Давидыв настоящий маньяк! Только он, подлец, может подвергнуть меня всем унижениям, что пережил сам в заключении у Хранителей. Вот вам и сараюшка с плохенькой крышей, и казнь! Одно запамятовал – лопату со стражем не передал. Ну ничего, про лопаты ему Савков напомнит! Тому-то совсем не понравилось копать компостные ямы.

Мы вышли в сад. Любопытный Федька, все это время прижимавший ухо к тонкой стене, отпрянул. Глаза его, круглые, по-щенячьи жалобные, были полны слез и сожаления. А я шла с закованными руками и безуспешно прятала улыбку. Чтобы не рассмеяться, приходилось до боли кусать и сжимать губы, но они, будто заколдованные, растягивались сами собой. Страх Божий, выпорхнувший след за нами, недоуменно покружил над головами, тявкнул на стража, приведя того в невменяемое состояние, близкое к обмороку, и воробьем нахохлился на ветке старой яблони, помахивая длинным тонким хвостом.

Место моей казни выбрали за коровником рядом с выгребной ямой, подозреваю, рассчитывая мой тепленький труп не мудрствуя лукаво сбросить туда. Вокруг стояла навозная вонь, и роилась колония мух. Стражи, измученные дневной жарой и спарившиеся в плотных зеленых плащах, нервно курили, стараясь заглушить табачным дымом смрад. У каждого имелся арбалет с еще королевскими гербом, вырезанным на древке. При нашем появлении мужчины ожесточились. Все разом отвернулись, боясь скользнуть по мне даже взглядом.

Из людской снова высыпали заинтригованные дворовые и теперь тихо перешептывались между собой, стараясь скрыть любопытство под траурными физиономиями.

Представление началось, когда меня со скованными руками поставили к стене коровника, а отряд рядком выстроился в пяти саженях, почти у забора. Кто-то громогласно объявил:

– Его величество Денис Давидыв!

– Глава Совета Окской Магической геспублики! Олух! – поправил его Давидыв и появился предо мной. За это время он переоделся в голубой камзол и гладко побрился. Теперь нижняя половина лица в сравнении с загорелой верхней отдавала нездоровой синевой.

Все тот же голос принялся четко и неумолимо зачитывать приговор:

– Москвина Наталья Игоревна приговаривается к расстрелу арбалетными болтами за преступление против народа Свободной Окской Магической республики!

Денис, комично-серьезный, кивал головой в такт словам. Челядь охала и закатывала глаза. Стражи парились и потели в плащах, нацелив на меня жала арбалетов. Мухи громко и басовито жужжали над мусорной кучей. Страх Божий брехал на дворового пса, стараясь отвоевать территорию. Я не выдержала и рявкнула:

– Балаган!

В одно мгновение все замолкло, даже мухи утихли, только в соседнем саду кто-то невнятно бормотал молитву и изредка бил в жестяную плошку, отсчитывая строки псалмов.

Давидыв в высшей степени недоуменно засунул руки в карманы и кивнул, предлагая, вероятно, молвить слово мне.

– Денис, прекращай! – Я повела плечами, спина неимоверно ныла. – Я устала, зла и очень хочу есть! Не надо устраивать показных выступлений, если не собираешься ничего делать!

– Москвина, – прошипел тот, – я подписал тебе смегтный пгиговог!

– Ох, Денис, не смеши меня! Савков тоже выписывал мне смертный приговор! Большее, что ты позволишь своим молодцам, – это врезать мне подзатыльник, потому как в живот я уже получила от Савкова! – Денис, нахохлившись, выпятил губу. – Я нужна и тебе, и королю Ивану! Я же козырная карта в ваших переговорах с графом Лопатовым-Пяткиным! Или я чего-то путаю?

Опешившие стражи переглядывались, опустив арбалеты, осторожно косились на Давидыва. Как же, помню, Денис умел держать своих людей в страхе.

– Наталья, заткнись!

– Да в конце концов у тебя кишка тонка! Я же прекрасно помню, как ты пускал сопли в подвале замка Василия, только заслышав мои шаги! Я точно знаю, для чего ты тогда позвал меня: очень хотелось меня видеть, потрогать, схватить за руку, как это граф делал, не так ли?!

– Да я сам тебя, мерзавка! – охнул Давидыв и, багровея, подскочил к долговязому стражу с щеточкой усов над обветренными пунцовыми губами. С налету Денис выхватил из рук замешкавшегося палача арбалет. – Видишь?! – визжал Денис, оружие ходило, как в лихорадке.

– Да стреляй! – орала я в бешенстве. – Стреляй! Чего – руки трясутся?! Ты молодец, Давидыв, как красиво ты предал меня тогда!

Окружающие потрясенно молчали. Дворовые девки прикрывали ладошками раззявленные рты, стражи тупо таращились, лакеи застыли немыми изваяниями.

– Наталья, заткнись! – Давидыв гневно сверкнул глазами. – Ты что, не понимаешь, что это конец?! Ты так много натвогила дел…

– Ой, оставь проповеди Савкову, – перебила его я. – У самого рыльце-то в пушку! Давно ты, черный перевозчик, начал жрать из золотых тарелок?

А в следующее мгновение что-то щелкнуло, и неожиданно меня отбросило к стене. Сначала я ничего не ощутила, только недоумение, а когда увидела кровавое пятно на рукаве поношенной рубахи, почувствовала боль, разливающуюся от плеча до самых кончиков пальцев и выше к груди, истерично вскрикнула:

– Вы меня ранили?!

– Ранили?! – заорал Денис, сбивая выстрелившего в меня стража с ног. – Ты ее ганил, олух!!!

Под оглушительный визг свидетелей учиненного безобразия, оставляя бурый след на стене, я медленно сползала на изжаренную солнцем землю, в глазах потемнело. Когда в меня выстрелили в таверне позапрошлой зимой, отчего-то так больно не было. А теперь я умру за коровником от шального арбалетного болта в результате неудачной шутки бывшего приятеля. Достойное окончание достойного повествования.

– Какого черта?! – донесся до меня уже далекий возмущенный вопль надтреснутого, будто простуженного голоса. – Давидыв, что за шутки, твою мать?! Вы ее ранили?!

– Наталья! – Кто-то грубо встряхнул меня, перед глазами моментально прояснилось. Лицо Савкова было мертвенно-бледно, а руки ощупывали ноющее плечо, пытаясь понять, перебиты ли кости.

– Оставь! Больно! – только и вышло прокряхтеть.

– Ей больно! – заверещал кто-то тоненько.

Потом мне показалось, что Савков подхватил меня на руки и захрипел прямо в ухо:

– Где ты этого урода взял, что в нее выстрелил?! Хорошо, прицел сбит, в сердце не попал!

– Это из твоего отгяда! – вторил ему Денис, и их голоса хороводом кружились возле меня, удерживая упархивающее сознание.

– Ты с ума сошел, ты представляешь, чем мы рискуем, если она подохнет?! – бесновался Савков.

– Сам ты подохнешь, а я красиво умру, – тихо прошептала я и провалилась в беспамятство.

Я металась в агонии, и всепоглощающая боль застилала глаза красной пеленой. Мои руки превратились в огромные крылья, и на левом, рядом с тонкой косточкой-перепонкой, в самом болезненном месте, ныло и горело. Серые чешуйки медленно стягивались, доставляя невероятные мучения. Стон, казалось, сам вырывался из горла, но то был странный нечеловеческий вой, оглушающий и резкий, поднимающий настоящую бурю и взметающий облако пыли. А где-то далеко от меня раздавались знакомые раздражающие голоса:

– Я видел уже на ней такую штуку…

– Поводок. Теперь точно никуда не убежит.

– Чегт возьми, это ж как на смегтников надевают?.. Дгянь!..

Демон жалобно скулил. Казалось, что рядом задыхается от всхлипов ребенок. Сначала тоненько и едва слышно, потом все громче и громче. Я глубоко вздохнула, чувствуя себя на редкость отвратительно, будто после ночной попойки. Через плач Страха до сознания донеслись чьи-то сдавленные проклятия. Кто-то сильно дергал меня за ногу, словно бы желая ее совсем оторвать. Я пошевелилась, стараясь отогнать чужие навязчивые руки, но неизвестный не унимался.

Через пелену моему взору предстала сказочная картина: над кроватью склонился призрак в белых одеждах.

Ангел – тут же уверилась я. Вероятно, я все-таки умерла, и теперь рядом со мной ангел. Неправ был белорубашечник, на небеса меня приняли!

Только для чего он так сильно дергает меня за ногу? Разве в райских кущах так изуверствуют? Для бестелесного создания у него довольно крепкая хватка – проплывали в голове болезненные мысли.

Призрак яростными рывками пытался стянуть с меня драный полосатый чулок. Похоже, после всех потрясений рассудок помутился и в рай я прилетела свихнувшейся.

Ангел пробормотал крепкое словцо и рванул чулок что было силы. Раздался треск рвущейся ткани, и я тут же пришла в себя.

Да я живее самых живых!

Резко сев на кровати, затуманенным взором я уставилась на мужскую фигуру в белом балахоне. Видение отпрянуло от меня как от прокаженной, капюшон соскользнул с его головы, и предо мной предстал не кто иной, как Акакий, с покрасневшим лицом и крупными от напряжения каплями пота на лбу.

– Ты чего тут делаешь? – вопросила я каким-то чужим хриплым голосом.

Помощник ростовщика, скорее изумленный, нежели сконфуженный моим, несомненно внезапным, возвращением к жизни, поджал тонкие губы и сжал кулаки.

– Чего ты тут? – повторила я грозно, готовая наброситься на нахала.

Демон зашелся отвратительным лаем, вцепившись тонкими когтистыми пальчиками в прутья птичьей клетки, усыпанной желтоватыми легкими перышками.

Кто же его догадался к канарейке-то посадить? Изверги! И как птичку-то не стало жалко?

– Тебя спасаю! – неожиданно заявил Акакий и так обрадовался собственному нелепому вранью, что принял расслабленную позу, скрестив руки на груди.

– Раздевая меня? – делано округлила я глаза.

Чулок разорвался, и из-под длинной штанины теперь выглядывал изумительной красоты браслет. Свет, едва просачивающийся через коленкоровые занавески, все-таки позволял игриво поблескивать крупным, чистым как слеза бриллиантам.

– Мы же договорились, что я помогу тебе сбежать, – гнул свою линию молодчик, не сводя жадного взгляда с украшения.

Я повела плечом. Рука совсем не болела! Более того, сустав, сломанный года три назад при неудачном падении, который вечно щелкал и ныл от холода, теперь работал, как хорошо смазанный шарнир, не причиняя привычных неудобств. Что за черт такой?

– Я пришел тебя вызволить в обмен на браслет, – не унимался дотошный Акакий, видать, уверенный, будто я совсем рехнулась и поверила в его россказни. – Видишь, даже белорубашечником прикинулся.

– Взамен на браслет, – ухмыльнулась я задумчиво, соображая, как быстро посыльный ростовщика накинется на меня и попытается отобрать силой Королевскую Невинность. Чтобы не рисковать и лишний раз не искушать мошенника, я решила выпустить на свободу Страха. Протянула руку отцепить маленький крючок, придерживающий дверцу птичьей клетки, и похолодела: запястье сжимал широкий медный браслет с тонкими острыми кромками, точно такой же, от какого неимоверными усилиями я избавилась всего несколько недель назад. Поводок!

– Как это?! – прошипела я, вскакивая.

Акакий отскочил в сторону и неуклюже натолкнулся на меленький шаткий столик с птичьей темницей. С грохотом, под омерзительный лай закрытого в ней демона, клетка рухнула на пол, в воздух взлетели легкие желтоватые перышки. Справившись с первым головокружением, от шеи до пояса перевязанная белыми полосками ткани и в мятых портах, я кинулась к двери.

Оказалось, что умирать меня разместили в маленькую душную каморку во флигеле. Буквально скатившись с лестницы вниз, в крохотный предбанник, я выскочила во двор, заполненный суетящимися стражами. К Давидыву как раз прибыл гонец, по крайней мере Глава республики внимательно вчитывался в помятый свиток, а перед ним вытянулся в струнку невысокий служка, едва удерживающий разгоряченного коня.

Подозреваю, вид у меня был устрашающий. Стражи испуганно расступались, только перехватив яростный тяжелый взгляд.

Я налетела на Дениса как фурия и одним красивым ударом уложила его на обе лопатки в пыль. Давидыв взвизгнул, а потом как шальной заорал:

– Ты же умигала!

– Не дождешься, друг любезный! – прошипела я, со всего маху заехав ему под ребра босой ногой. От боли даже пальцы свело.

Охранники, опомнившись, кинулись ко мне со всех сторон, но личный телохранитель Дениса опередил их и поднял меня за шкирку на добрый аршин над землей. Я царапалась, вырывалась, ухитрилась заехать ему в глаз локтем. Тот только щелкнул зубами, но хватку не ослабил. На шум потасовки из окон стала высовываться любознательная челядь. Хозяйский пес, обрадованный гвалтом, залился басовитым лаем и принялся рваться с цепи. Конь изумленно вытаращившегося гонца испуганно зафырчал.

Давидыв вскочил, отталкивая протянутые к нему руки стражей, и, отряхиваясь, завопил как полоумный:

– В казематы! До конца жизни! Сгною! Меня по гоже?! Своего коголя по гоже?! Куда вы смотгели, гады ползучие?!

– Денис Митрофанович, больше не могу шельму держать! – ревел над ухом телохранитель.

– Всех на гудники! – бесновался невменяемый Давидыв. Я под шумок изловчилась и заехала ему в челюсть пяткой. Дернувшись от удара, он замолк на несколько секунд, стер с губ выступившую кровавую юшку, растер между пальцев и угрожающе прорычал: – Москвина, на гастгел! Немедленно! Коголя… меня…

– Главу Совета Окской Магической республики, – донесся до нас практически неприлично спокойный голос Савкова.

Но стоило колдуну появиться в поле моего зрения, а главное, досягаемости, как я ловко лягнула ненавистного в грудь. От неожиданности тот качнулся, и в то же самое мгновение мое запястье свела невыносимая боль. Тонкие кромки браслета нещадно впились в кожу, разрезая ее, словно наточенным острым лезвием.

Я тут же обмякла, а телохранитель Давидыва, не ожидавший столь скорой капитуляции, разжал руки. Свалившись на пыльную землю, я сильно ушибла раненное прежде плечо, даже кости хрустнули, но эти мучения были несравнимы с разливающейся по всему телу паникой от вида врастающего в тело браслета.

– Мне казалось, ты умирала еще поутру, – заметил Савков, спрятав руки в карманы и не собираясь мне помогать.

От вида моей корчащейся фигурки и расползающейся лужи крови из раны на руке окружающие моментально замолкли, объятые ужасом. Про магические поводки слышали все, но как они срабатывают – не видел никто.

Еще немного – и браслет перережет кровеносные сосуды…

– Хватит, – застонала я и услышала в собственном голосе мольбу, – хватит, я все поняла. Ты – главный, я в плену. Хватит.

Браслет отпустил. Неожиданно громко всхлипнув, я прикрыла искривленный рот ладонью, пытаясь унять дрожь от пережитого потрясения и сдержать слезы. Лопатов-Пяткин был отменным негодяем, но он никогда, ни при каких обстоятельствах не демонстрировал столь неприкрытую грубую силу. Савков и Давидыв смогли пойти дальше. Они хотели меня сломать.

– Вставай! – тихо приказал Николай.

Покачиваясь, я поднялась. Повязка, худо-бедно скрывающая грудь, и порты были залиты кровью, рука ныла и дергалась, в ушах стоял непрекращающийся животный вой, от которого трещала голова.

– Иди! – приказал Савков, кивая в сторону флигеля, через открытую дверь которого виднелась высокая темная лестница.

Я подчинилась, но прежде, сама того не ожидая, заметила на пальце Николая простенькое гладкое колечко, метнула уничижительный взор на Давидыва и, к собственному удивлению, обнаружила точно такое же и у бывшего приятеля. Вот так пассаж! Кто из них меня «подвязал», осталось загадкой, которую предстояло разгадывать не одну бессонную ночь. После неприятного открытия осталось лишь удалиться, собрав воедино силы и злость. Я сделала три нетвердых шага и качнулась. По собравшей толпе прокатился тихий вздох. Потом, невесело ухмыльнувшись, я будто невзначай бросила:

– Уничтожу обоих.

– Сомнительно, – отозвался насмешливо Николай моими же словами. – Шагай, красна девица.

Мне хватило ровно секунды, чтобы из последних сил развернуться, подскочить к Савкову и со всей скопившейся яростью залепить пощечину. Реакцией было немое изумление окружающих. Голова Николая безвольно мотнулась. В отличие от меня, тут же рухнувшей наземь, он удержался на ногах и лишь смачно матюгнулся, введя в шок загалдевшую челядь. Доселе такие слова даже мне были неизвестны. Денис так и вовсе лишь рот открыл да непроизвольно потер подбородок, будто проверяя – цела ли его челюсть. Поднявшись, я сплюнула, глядя в сузившиеся от бешенства глаза Николая.

Ну вот, хоть какие-то чувства проявились на гнусной физиономии!

– Москвина, – прошипел он, стирая выступившую кровь, – еще раз – и собственными руками шею сверну.

– Не испугал.

Кто сказал, что нужно прогибаться и подставлять левую щеку, коль получил по правой? Можно дать сдачи, а на худой конец – подкрасться и неожиданно ударить со спины. Не героично? А мы здесь и не строим из себя героев, мы просто живем как умеем. Каждый по-своему.

Акакий самым волшебным образом исчез за время стычки во дворе. В маленькой комнатке с давно не мытыми полами стояла узкая кровать, на которой я и проснулась, у стены – лавка и большой старинный сундук. Сейчас его крышка была откинута, и содержимое оказалось самым тщательным образом перерыто. Помощник ростовщика в спешном порядке разбросал старые тряпки и, не найдя ничего подходящего, снова своровал сапоги. Сапоги Федора Ветрова. Я даже представила расстроенное лицо Федьки и широко ухмыльнулась. Потом выудила из-под кровати закатившуюся туда клетку с демоном, уже не лающим, а только тихо поскуливающим. Стоило выпустить Страха на волю, как он стал наворачивать бешеные круги по комнате, наскакивать на стены и звучно брехать. Потом успокоился. Камнем – еле успела поймать – он рухнул мне на руки и тихо, довольно засопел. К длинному тонкому хвосту прилипло крохотное желтоватое перышко от съеденной канарейки.

Я почесала летуна за мягким ушком и тотчас с изумлением, граничащим с ужасом, заметила, что раны на руке больше не было. Она затянулась всего за несколько минут, и даже следа не осталось! Твою мать!!! Что за бессмертие, елки-палки?!

Федька появился ближе к вечеру, когда комнатка погрузилась в полумрак, а я, умирая от скуки, развлекала себя наблюдением за стражами, бдящими у ворот. Мальчишка деликатно постучался, потом неловко заглянул и тихо спросил:

– Ужин нести?

Есть хотелось сильно.

– Добро пожаловать в мою высокую темницу, – махнула я рукой. – Твои сапоги у меня украли.

– Как украли? – ужаснулся парнишка и быстро заскочил внутрь, тщательно прикрыв за собой дверь, и протянул мне краюху сладко пахнущего каравая и кринку с молоком. – Тут же красть некому.

– Есть кому. Хлеб давай.

Привередничать я не стала, обрадовалась тому, что было. Жевала резво и с большим аппетитом. Неизвестно, когда тюремщики следующий раз одарят пищей.

Свеча, прилепленная прямо на крышку сундука, коптила и потрескивала. Жирные сальные капли скатывались по ее гладкому телу и расплывались в застывающую лужицу.

– Я видел, что произошло днем, – вдруг прервал молчание Федор.

– А я-то думаю, к чему ты так мучительно слова подбираешь? – хмыкнула я и громко хлебнула прямо из кринки.

Федор, все это время тоскливо рассматривавший царящий кругом бардак, покраснел до корней волос, а потом вдруг срывающимся голосом произнес:

– Я помогу тебе бежать.

Ага, вот мы и добрались до сути проблемы.

Дурень, право слово! Не было бы ничего, если бы являлся простой подзаборной дворнягой и родители не походатайствовали большим людям! Помощь приговоренной воровке, бывшей соратнице проклятого графа, – не лучший карьерный ход.

Я смотрела в его взволнованное лицо, не лишенное налета благородства и юношеской свежести. Мальчишка вызывал странную нежность где-то под ребрами. Последний раз, когда я, мучаясь от похожего теплого чувства, не оставила раненого друга в беде, он предал меня. Наверное, от переполнявшей его благодарности. А потом стал Главой Совета Окской Магической республики.

Нажиться на доброте и глупости мальчишки легко, но ведь всегда нужно дать последний шанс.

Федор старательно избегал моего тяжело взора, которого давно перестал бояться. Я вытерла молочные усы над губой, со стуком опустила на деревянный подоконник кринку и тихо, прищурившись, ответила:

– Будем считать, что я ничего не слышала.

– Ты не понимаешь, – он горячо схватился за мою руку, – я смогу! Я… мы…

– Федька, – я мягко освободилась, – повторю еще раз. Во мне нет ни грамма тех глупостей, которые ты напридумывал себе. В прошлом году меня приговорили к смертной казни, в этом – я убила человека. Не надо рисовать из меня святую мученицу, это не так. Все, что происходит сейчас, это личное дело – мое, Главы Окской республики и Главного мага Объединенного королевства. Неужели ты не понял – мы с ними старые приятели, и это слишком сложная игра для такого юного мальчика, как ты.

– Нет! – воскликнул он, вскакивая, и от обиды на нарочито грубые слова стал пунцовым. – Все неправда! Ты хочешь отговорить меня! Ты хорошая, ты добрая, ты красивая!

– Я воровка, черт тебя дери! – заорала я, теряя терпение. – А ты глупый избалованный пацан! Втемяшил себе в башку черт знает что и блаженствуешь от собственных мечтаний!

У Федора вытянулось лицо, а в глазах застыли слезы обиды.

– Наплевать, – выдохнул он, – я хочу быть с тобой, такой, какая ты есть! Я готов тебе простить все…

– О боже! Да не надо меня прощать, – перебила его я, – потому что я не каюсь! У меня много грехов, но не тебе их отпускать! Уходи немедленно и не забудь запереть меня на ключ!

Федор рванул с места, будто его подгоняли раскаленной кочергой, но на выходе остановился и, все-таки обернувшись, скороговоркой выпалил:

– Дверь будет открыта, чтобы ночью ты могла тихо выбраться. Дозор меняется в полночь и в три. В это время можно незаметно прошмыгнуть в сад, у забора за крыжовником я выломал доску…

Неожиданно для него я расхохоталась. Полупустая кринка выпала из ослабевших от смеха пальцев, разбилась вдребезги. Лужа молока растеклась по полу, плеснула на порты Федора. Мальчишка, сильно взволнованный, замолчал и, нервно кусая губы, глядел на мои корчи.

– Федька, – выдавила я из себя, – здесь все двери открыты, но что толку, когда на мне поводок. Ты чего, не понял, почему меня скрутило днем? – Я с трудом отдышалась, вытерла выступившие слезы. – Я на поводке, подвязка либо у Савкова, либо у Давидыва. – От такого фамильярного, даже панибратского упоминания имен больших господ хорошо воспитанный Ветров сконфузился еще сильнее. – Чтобы убежать, надо их снять. Но поверь, я-то уж знаю – утащить одну подвязку сложно, но выполнимо. Две – нереально.

– Но ведь подвязка из них всего одна, – осторожно заметил Федька.

Я стала деловито поднимать с пола глиняные черепки.

– Даже я не знаю, какая настоящая, – проникновенно глянув в глаза мальчишке, пожала я плечами.

Федор нерешительно вздохнул, а потом вышел с явным облегчением. Мою веселость как рукой сняло. Есть способ снять подвязки.

В следующее мгновение я приняла решение и всю ночь, мучаясь от бессонницы, обдумывала план побега.

Ветров в страхе от предстоящей миссии метался по каморке, далеко не уверенный, что готов пойти на преступление. Одно дело красиво рассуждать, совсем другое – действовать хладнокровно и решительно. Вероятно, за ночь он обдумал собственное предложение и уже тысячу раз пожалел о своей горячности. Ведь я действительно не святая мученица, а известная на всю Окию воровка, совершившая не одно злодеяние.

– Но если меня поймают… – в сотый раз повторил он, готовый отказаться, но страшась быть осмеянным.

– Не поймают, – мягко успокоила я его. – Все пройдет без сучка без задоринки.

– Подсыпать сонный порошок в еду? А если я насыплю слишком много и они никогда-никогда не проснутся?! – воскликнул он, охваченный мрачными предчувствиями.

Клянусь, я чувствовала себя ловеласом со стажем, соблазняющим несмышленую институтку.

– Проснутся, еще живее, чем прежде, – мрачно пообещала я. – Держи, – и протянула мешочек с сонным порошком. – Ты все хорошо помнишь?

– Я? Да, конечно. Кажется… – Он почти неохотно взял из моих рук снадобье. Его холодные влажные пальцы дрожали.

– Повтори.

– Ну я проникаю на кухню…

– Нет! – излишне резко перебила его я. – Ты заходишь спокойно, без суеты, иначе заподозрят неладное. Запомни, королевские повара – настоящие волкодавы. Каждую минуту блюдут, чтобы у них никто стерлядь не стащил!

Наш тайный разговор оборвали тяжелые шаги. Мы вмиг замолчали, Федор побледнел и затрясся еще сильнее, поспешно пряча сонный порошок в карман. А когда в дверях появилась мрачная фигура Савкова, то виноватое лицо Ветрова буквально кричало о каком-то большом и очень страшном сговоре между нами.

– Ты чего тут делаешь? – тихо и грозно прорычал Николай, смерив юношу острым, будто хотел проникнуть под кожу, взглядом.

– Делаю? – Федька сильно перепугался и шумно сглотнул.

Я только глаза закатила от раздражения.

– Иди, – тихо, но грозно велел Савков и даже слегка посторонился, уступая дорогу.

Ветрова как сдуло, на лестнице только раздались его поспешные шаги.

– А ты чего пришёл? – почти дружелюбно спросила я у колдуна, мысль о скором освобождении настраивала на ласковый, даже игривый лад. Хотелось быть милой и щедрой на приятные слова.

– Он к тебе каждый час бегает, – кивнул тот в сторону темнеющего дверного проема.

– Он влюблен в меня. – Случайно заметив на пальце тонкое колечко, я уже не могла отвести от него алчущего взгляда.

– Юнец! Надо было его мамкам вернуть! Так и знал, что не выйдет толку.

– Да, – расплылась я в издевательской улыбке, – зато ты по сравнению с ним почти старик, и все туда же.

Ядовитый дротик попал в десятку, Николай насупился, тут же позабыв цель визита, и прошипел:

– Не паясничать!

Больно мне нравилось напоминать ему о нелепом и безобразном признании в нежных чувствах полтора года назад в Музее Изящных искусств Николаевска. Ничего не скажешь, колдун тогда все обставил со вкусом и изобретательностью истово влюбленного дурака.

– Ты чего пришел? Спросить, может, чего хочешь? – не дала я развиться нарождающемуся скандалу.

Савков прошелся по комнате, по-прежнему заваленной старым тряпьем из сундука, запутался ногами в платье и тихо чертыхнулся.

– Почему ты не умерла?

От удивления я закашлялась:

– А ты так жаждешь моей кончины?

– Ты была серьезно ранена. Пуля попала в кровеносную жилу, – произнес он быстро. – Кровь пришлось заклинанием останавливать, а уже через сутки ты набрасываешься на Давидыва…

– Пока я была в беспамятстве, вы надели на меня поводок! – прошипела я. – Думали, что я умру, но все равно нацепили эту штуковину!

– Чтобы ты не убежала!

– Много я могла сделать шагов, подыхая? Ответь мне! Знаешь, Савков, ты ничем не лучше Лопатова-Пяткина. Просто у вас с ним правда и кривда разные. У тебя одни, у него другие. Нечего тут обсуждать – каждый выживает по-своему. Ты веришь, не держу зла ни на тебя, ни на Дениса, ни на Василия. На вашем месте я бы поступила точно так же, но это не значит, что не вспомню прошлые обиды, встреться ты мне еще раз безоружный в темном переулке.

Николай уже открыл рот, готовый разбить все. обвинения в пух и прах, обратить ядовитые стрелы в мою сторону, но его самым подлым образом перебили, перекрыв так и не пролившийся поток красноречия. До нас донесся оглушительный визг, идущий со двора. Изумленно переглянувшись, мы высунулись наружу.

Внизу развернулась схватка, за которой следили стражи, слуги, и даже полупьяный конюх выбрался поглядеть из своей каморки. Страх Божий зажимал в острых зубках небольшую, только что поджаренную стерлядку, все еще капающую раскаленным маслом, и улепетывал что было духу, судорожно взмахивая крыльями. Следом за ним с диким ором, по громкости сравнимым разве что с драконьим воем, неслась дородная повариха с замечательной, похожей на взбитые сливки прической. Женщина беспорядочно махала полотенцем, пытаясь отбить у мелкого беса рыбину, и изредка весьма успешно попадала летуну по хвосту.

Страх в панике метался. Дворовые девки с хохотом и визгом разбегались, стоило демону приблизиться к ним, и пугали бедолагу еще сильнее. За стряпухой с крыльца скатился мужчина в белом балахоне и опрометью бросился к саду.

– Белорубашечник? – нахмурился Савков.

Болотный демон между тем сделал головокружительный виток и последовал за высокой фигурой сектанта. Услышав приближающийся вопль женщины, мужичок резко оглянулся, большой капюшон слетел с головы, и всему свету предстал исчезнувший накануне помощник ростовщика собственной персоной с расцарапанной донельзя рожей.

– Отдай рыбу, шельма! – вопила высоким сопрано стряпуха и целенаправленно хлестала беса по крыльям.

Она как-то ловко извернулась и успела-таки схватить стерлядь за хвост. Страх от такой неожиданности, скажем прямо, опешил, а потому камнем рухнул вниз вместе с рыбиной, не выпуская добычу из клыков. Но потеряв-таки ужин, от огорчения бес перешел в наступление, накинувшись на нечаянную жертву – Акакия. Спасать гостя кинулась повариха, лихо размахивая полотенцем.

– Осторожненько, мамзель! – Несчастный, вжав голову в плечи, отмахивался от беса и скакал по двору, изображая донельзя чудной танец. – Не трясите же так руками! – крикнул Савков, когда женщина попыталась отогнать демона от Акакия, но лишь залепила молодчику знатную оплеуху. – Эти твари народец возбуждаемый, как отожрет пальчик, полный привет будет – новый не отрастет!

Помощник ростовщика неловко развернулся, и из кармана балахона вылетел позолоченный пресс для бумаги, принадлежащий Главе Окской Магической республики.

– Ах ты ворюга! – взвизгнула повариха, заметив дорогую вещицу. – Ах ты сукин сын разэтакий! – Она страстно замахала полотенцем, выписывая правильные восьмерки, и перешла в наступление на мужичка, напрочь позабыв про демона. – А я все думаю, кто у меня давеча серебряный рупь из-под подушки стырил?!

Страх Божий так обрадовался завершению экзекуции, что схватил с земли изгвазданныи в песке хвост стерлядки и махнул ввысь, подальше от безумного двора.

– Мамзель, – визжал Акакий как резаный, – не надо! Не трогал я твого рубля! Вот те крест христианский!

– Прекратить! – гневно заорал Савков и вдобавок процедил: – Не отряд, а бедлам!

Из комнатки он выскочил как на пожар.

А через минуту с крыльца спустился Федор Ветров, его спокойный и какой-то отрешенный вид не оставлял сомнений – порошок уже в приготовленной к вечеру еде.

Мальчишка будто невзначай поднял голову и, поймав мой взгляд, коротко кивнул.

Все в порядке. Сегодня у лагеря будет самый томный ужин, какой видывал свет, а когда весь двор во главе с Савковым и Давидывым провалится в мертвецкий сон, я сниму подвязки и уеду. Конечно, без Федора. Только он еще об этом не знает.

Я с напряжением всматривалась в непривычно пустой двор. По нему носились орущие коты, за ними же – бойцовый, ощипанный до неприличия петух. Стража не вышла и затемно. Правда, с закатом к воротам подъехала телега водовоза. Из своей высокой темницы я видела, как мужичок в белом, обтягивающем его, как барабан, балахоне, колотил по деревянным створкам, а потом плюнул, не дождавшись ответа, и убыл восвояси, оставив пришлых помирать от жажды. Больше вторжений деревенских жителей не происходило. Белорубашечники вообще старались обходить наш двор стороной и, подозреваю, собирались по отъезду пришельцев спалить до горстки пепла «попорченное» место, чему немало кручинился хозяин дома. Внутри периметра, огороженного высоким, кое-где покосившимся забором, привычной суеты тоже не наблюдалось. Похоже, сейчас бодрствовала только я.

Но и Федька не торопился ко мне, а ведь, гаденыш, должен был принести новые сапоги. На том его миссия и заканчивалась. Усыпить да одурманить можно не только валерьяновым порошком, но и заклинаниями. Запрещенными, конечно. И обязательно бережно спрятанными у любого уважающего себя бандюги под вторым дном сумки.

Когда ночь разгулялась, а в открытое окно потянуло холодком, то стало понятно: ждать Ветрова – пустая трата драгоценного времени. Тем более что его оставалось совсем немного. Новый план пришлось кроить прямо на ходу, засовывая в седельную сумку, возвращенную мне еще поутру неулыбчивым стражем, одежду. Бежать босой, в чулках, было совершенно невозможно, оставалось вместе с колечками-подвязками утащить еще и сапоги. У Давидыва, к примеру. И размер небольшой, и обувка по-королевски дорогая.

Дверь каморки оказалась надежно закрыта, и, кажется, была подперта с другой стороны чем-то тяжелым. В раздражении я пнула дорожную торбу, хорошенько отбив пальцы об утянутую из хозяйского сундука расписную шкатулку.

– Черт бы вас всех подрал!

Выход имелся один – через окно. Но ведь и мы легких путей не ищем. Пришлось, уподобившись бесхребетным упырям, лезть с верхотуры, лихорадочно уцепившись за резной оконный наличник. Деревянный и ветхий, он самым подлым образом треснул от старости. С диким визгом, в другое бы время перебудившим окрестности на версту, я полетела вниз, рухнула на наклонную крышу пристройки и едва не съехала до края на спине. От позорного и нелепого падения спас хорошо приколоченный дождевой желоб, куда, будто в специально подготовленные выемки, уместились голые пятки, торчащие из продранных чулок.

Переведя дыхание и поблагодарив всех известных мне богов, я осторожно спустилась на землю. Правда, и тут обошлось не без погрешностей – рукав рубахи зацепился за торчащий гвоздь, и на нем остался внушительный клок.

Вот тебе и воровская ловкость, похоже, пора уходить на покой да детей рожать, а не по крышам лазать!

Двор спал мертвецким сном. Даже хозяйский пес, видать накормленный с общего стола, сопел рядом с будкой, вывернувшись в странной, неестественной позе. Не таясь, я вошла в дом через переднюю, позволив себе пару секунд полюбоваться у дверей в горницу Дениса бессовестно храпящим стражем. У того выходили такие залихватские раскаты, что душа пела с ним вместе.

В комнате Давидыва догорала единственная свеча, в ее скудном свете по обшарпанным стенам растекались неровные вытянутые тени. Денис сидел в вытертом кресле, закинув голову на низкую спинку и широко открыв рот, пускал сонные пузыри. В руке он чудом зажимал бокал из настоящего горного хрусталя (подозреваю, вывезенный из дворца короля Распрекрасного), а на полу уже подсыхала винная лужица. Оставалось надеяться, что Савков пребывает в том же невменяемом состоянии, но заснул у себя в постели. Мне не придется долго его искать, обшаривая весь дом.

Аккуратненько и даже немного деликатно я принялась стягивать с руки бывшего приятеля тонкое колечко, так похожее на подвязку, но оно отказывалось поддаваться. Пришлось дернуть посильнее и не так нежно. Бесполезно. Потом еще сильнее, так что хрустнул сустав. Никакого эффекта. Я потянула так сильно, казалось, сейчас средний палец с обгрызенным ногтем оторвется и останется у меня. Давидыв недовольно забормотал в усы ругательства, но не проснулся.

Я совсем осмелела и решила уже поплевать, чтобы стянуть подвязку по мокренькому, но тяжелые шаги за спиной заставили сердце пропустить удар.

– Москвина?! – услыхала я возмущенный возглас Савкова и тут же обернулась, выдав себя с потрохами:

– Ты не заснул?!

Николай изумленно открыл рот:

– Я? Уже проснулся.

Возможно. Повторю, возможно, мне бы и удалось выкрутиться из нелепой ситуации, если бы в это время во дворе не раздался пронзительный крик:

– На-та-ша! – орал Ветров. – Ты где-э-э-э?!

Не обнаружив меня во флигеле, он бросился искать в темном ночном саду, уверенный, что сама я не найду там кусты крыжовника и выломанную им доску.

История становилась похожей на дурную немскую комедию, а они, как правило, оканчивались плачевно для главной героини. Главный герой обязательно ее или убивал, или калечил. Перекошенное лицо Савкова выражало как раз горячее желание задать мне хорошую трепку или же просто отвесить смачный подзатыльник. Даже становилось непонятно – чего он, собственно, медлит?

В повисшей тишине шорох за окном показался неестественно громким. Я вздрогнула, но все равно перепугалась резкой магической вспышки, озарившей зеленым светом комнату и лицо Николая.

– Лечь! – приказал он.

В следующее мгновение он навалился на меня, подминая под себя. Вокруг рассеивалось удушающее жасминовое облако.

С потолка посыпалась крошка, пол зашатался, с грохотом слетела с петель дверь.

Николай откатился и вскочил на ноги как раз в тот момент, когда на пороге появилась высокая фигура в белом балахоне. В руке нападающего горело марево боевого заклинания. Я бы могла поклясться – перед нами фанатик-белорубашечник, но слетевший с головы капюшон открыл обезображенное лицо с желтыми змеиными глазами, горящими подобно светильникам. Савков дико и вроде бестолково махнул руками, на меня пахнуло горячей волной. Незнакомца отбросило назад, в сени, откуда раздался его болезненный вопль.

– Уходим! – скомандовал колдун, взвалив на плечо невменяемого Давидыва.

Последний на столь бесцеремонное обращение не отреагировал, он до боли напоминал тряпичную куклу.

Мы хотели выскочить в сенцы, но давешний Хранитель очнулся и преградил нам путь, остервенело скалясь. Савков шарахнулся назад, оттесняя меня к разбитому окну и закрывая собой от убийцы. Тот осторожно шаг за шагом приближался к нам и отчего-то медлил с ударом заклятия, повисшего у него на кончиках пальцев. Под ногами захрустело разбитое стекло. Следующей магической волной меня выкинуло через окно в розовые кусты, а сверху свалилось недвижимое тело Давидыва. От головокружительного падения потемнело в глазах. Едва очнувшись, я грубо оттолкнула Дениса и, задыхаясь, с трудом выбралась из палисадника.

– Наташа! – Сзади на меня налетел Федор.

Голова гудела и кружилась, раненное намедни плечо сильно саднило, в ушах стоял непрекращающийся животный вой.

– Наташа, уходим, быстрее! – Ветров потащил меня к саду.

Противиться не было ни сил, ни времени. Пошатываясь, я следовала за ним, едва передвигая ноги.

– Быстрее, Наташа! – повторял Федор, еще крепче сжимая мою руку. – Быстрее! Быстрее! – И неожиданно он рухнул навзничь, увлекая меня за собой в пыль.

– Федька, ты сдурел?!

Но Ветров не отвечал.

– Федька? – Из последних сил я развернула ставшее слишком тяжелым тело и только тут увидала темную лужицу. На виске Федора чернела царапина, его лицо стало мертвенно-бледным.

Я похолодела и растерялась, почувствовав спазм в горле.

От темноты отделилась серая тень в балахоне. Я вскинулась, незнакомец целился арбалетом в Ветрова. Душегуб, не скрываясь, спокойно стал прилаживать новый болт. Налетел резкий порыв ветра, смахнув с башки незнакомца капюшон. Я увидала желтоватые змеиные глаза на знакомом лице помощника ростовщика Акакия и только прошипела сквозь зубы:

– Ненавижу!!!

И в этот же момент окрестности разбил громогласный одуряющий драконий вой, а поблизости раздался хриплый приказ:

– К земле!

Я вжалась в пыль, даже камушек впился в щеку. И все равно яркая жасминовая вспышка ослепила. Хранитель вспыхнул, как сухой прутик, и с тонким визгом закрутился на месте, старясь потушить охватившее его пламя.

– Вставай! – Савков схватил меня за шкирку, силой поднимая на ноги.

– Постой! – попыталась я вырваться. – Федька! Надо его с собой взять! Стой же ты!

Отчего-то в голове крутилась дурацкая мысль, что надо спасти юнца от неминуемой расправы Хранителей. Глупый невинный мальчик. Он думал, что я красивая.

– Ты его на хребтине потащишь?! Вперед! – рычал мне в ухо Николай, подталкивая к настежь раскрытым воротам. Я последний раз обернулась.

Савков с трудом тащил на себе Давидыва, руки того болтались безвольными плетьми. На крыльцо выскочила очередная фигура – в ненавистном белом балахоне, будто злобный призрак, желающий уничтожить нас. Колдун резко развернулся и наугад, не целясь, послал очередной разряд. В магическом свете блеснуло жало арбалета у нападающего. Где-то в небе заголосил дракон. Зеленая вспышка смешалась с огромным огненным потоком, налетевшим на крышу дома и сжирающим все на своем пути. Фигура мгновенно растворилась в огненном мареве, откуда-то изнутри деревянного строения донесся испуганный болезненный вопль.

– Вперед! – процедил Николай, грубо пихнув меня к выходу. – Не останавливаться!

Мы выскочили на улицу, где уже собиралась толпа, готовая идти штурмом на недобрых и нежданных гостей из внешнего мира, разбивших вдребезги их уединение. Во главе белорубашечников шел сам настоятель храма, его высокая фигура в кипельно-белом балахоне ярко выделялась на фоне грязных дымных сумерек, пришедших вместо чистой звездной ночи.

Мы заметались, не зная куда кинуться, но тут, будто благословенный глас свыше, раздался женский крик:

– Сюда! Ко мне!

Кухарка Давидыва с самым решительным видом и вздыбленными седыми волосами едва удерживала повод возбужденной, бешено косящей лошади.

– Короля сюда! – Савков перевалил Давидыва через седло, помог забраться и женщине.

– Встретимся у развилки на Истоминское, в четырех верстах отсюда! – приказал он и сильно шлепнул каурую по крупу.

Та, всхрапнув, рванула с места. А я непроизвольно отметила про себя – если подвязка у Давидыва, то на четыре версты от него я смогу беспрепятственно двигаться, не испытывая страха остаться без руки.

Белорубашечники неслись в гору, подгоняемые религиозным экстазом и кровавой жаждой порешить нас. Пламя, шипя, перекинулось на сад и грозило вместе с налетевшим ветром распространиться на соседние постройки. Крыша дома со странным треском провалилась вниз, выплюнув в воздух сноп искр. Но, видимо, свихнувшихся сектантов такая мелочь, как вселенский пожар, не страшила. У них была единственная цель – выловить и наказать нас. А деревню? Деревню восстановят заново, будет краше прежнего.

Мы рванули в подворотню, мало веря в собственное спасение. В ноги впивались мелкие камушки. Дыхание замирало, давило в груди, в боку кололо. Савков, будь он неладен, тащил меня, не сбавляя ходу. За нашими спинами орала возбужденная толпа. Мы бежали вдоль городской стены, пытаясь найти лаз и выбраться наружу, но все было тщетно. Когда впереди встала людская масса, обогнувшая деревню и тем самым загнавшая нас в капкан, мы остановились, тяжело дыша и практически теряя сознание от потери сил.

– Их всех не смогу заворожить, – тихо прорычал Николай, пряча меня за своей спиной. – Наташа, – задыхаясь, прошептал он, – ты прости меня за все, что я тебе сделал плохого.

– Не надо! – осекла я его, хорошенько шарахнув между лопаток кулаком. – Не надо со мной прощаться! Я помирать не собираюсь, так что заткнись немедленно!

Толпа приближалась, молча и хмуро рассматривая нас, чужаков. Сектанты неплохо вооружились – уступами да вилами, видать, весь садовый инвентарь из сараев собрали, спеша с нами расквитаться.

Надежды выжить практически не осталось.

– Молитесь, братья мои! – Священник возвел руки к небу, заволоченному белесым дымом горящего дома. – Пришло время нечестивцам предстать пред их черным богом! Да пребудет с нами свет! Да поглотит их тьма!

Мы жались к стене, и шершавые колья неприятно царапали тело даже через рубаху.

Глава секты развернулся в сторону храма, и все взгляды обратились к высокой деревянной колокольне с крестом на шпиле. Как раз в тот момент, когда его преисполненный истинной веры и радости голос утонул в оглушающем драконьем вое, а большое огненное облако, не разжевывая, заглотило и саму колокольню, и остроконечный купол храма, к которому она была пристроена. Земля под нашими ногами зашлась в нервной дрожи. С отчаянным хрустом высоченный забор завалился назад, открывая вид на огромное поле и темный частокол леса всего в каких-то ста саженях. Пока сектанты с испуганными воплями и визгом падали на колени, крестились и рыдали, глядя на сгорающий символ их нерушимой веры и кружащего длиннокрылого дракона, мы рванули в сторону спасительного лесного убежища.

– А-а-а-а!!!

Сонный лес отвечал на мой крик птичьими переливами и шелестением листвы.

Кубарем я скатилась с крутой горки, приминая кустарники. Я судорожно пыталась схватиться за мокрую от предрассветный росы траву, но та выскальзывала из рук, только раня пальцы.

Хорошенько шарахнувшись об ободранный зайцами еще по зиме ствол осины, я наконец-то закончила головокружительный полет и теперь пыталась понять – все ли кости целы.

– Наталья! – Приподнявшись с влажной, пахнущей прошлогодней листвой земли, я разглядела на краю оврага фигуру Савкова. – Жива?! – Он стал осторожно спускаться по практически отвесному склону, но все же не удержался. Нога его соскользнула, и вот колдун съехал ко мне на спине, переломав добрую часть кустов, чудом оставшихся целыми после моего падения.

– Жива, – злорадно отозвалась я, усаживаясь.

Деревья кружили перед глазами, как в сумасшедшем хороводе. Где-то высоко между их густыми кронами светлело небо, затянутое серыми тучами. Холодная ночь уступала место промозглому дню и нарождавшемуся дождю.

– Где твои сапоги? – безразлично, скорее чтобы заполнить паузу, поинтересовался Николай, лежа на спине и вглядываясь в даль.

– Твоей внимательности позавидуешь. Их еще в деревне стащили.

– Опять?! – покосился он на меня.

На его чумазом лице у губы выделялся примечательный кровоподтек. – Как дальше пойдешь?

– Издеваешься? – буркнула я, с трудом поднимаясь. Ноги предательски дрожали, пришлось схватиться за сосну, чтобы не свалиться обратно и не улететь вниз по склону. – Я с места не сдвинусь, пока не покемарю хотя бы часок.

– Времени нет.

– Может, у тебя и нет, – зло отозвалась я, взбираясь обратно. – А у меня очень даже есть. У меня целая телега времени. Сейчас выберусь отсюда… Твою мать! – Рука схватилась за молодую поросль крапивы, и ладонь обожгло. – Выберусь… – Истратив остатки сил на подъем, я перекатилась на траву под куст и блаженно закрыла глаза. – И буду спать…

– Вставай! – Савков грубо схватил меня за шкирку, силой поднимая на ноги, совсем как давеча ночью.

– Поласковее! – прикрикнула я, чувствуя, как от усталости к горлу подступает тошнотворный комок.

– Ты мне, Москвина, скажи такую вещь: что произошло в деревне?

– На нас напали. – Я вяло зевнула и сонно глянула в хмурое лицо. – У тебя губа не саднит? Хорошо, однако, приложился!

– Что случилось ночью? – чеканя каждое слово, как монетки, просипел Николай, до боли сжав мне плечи.