/ / Language: Русский / Genre:sf_horror / Series: Артур Конан Дойл

Шесть мессий

Марк Фрост

На борту «Эльбы», судна, следующего из Европы в Америку, происходит загадочное убийство. А там, где есть убийство и тем более убийство загадочное, — там всегда найдется над чем поломать голову Артуру Конан Дойлу, большому любителю подобных тайн. Вскоре он выясняет, что причиной преступления стала книга о началах каббалистического учения, которая была похищена у несчастной жертвы. Кроме того, аналогичные исчезновения священных книг уже произошли в разных уголках планеты. И во всех случаях следы похитителей ведут к таинственной черной башне, настойчиво являющейся во сне избранным, число которых равно шести.

Марк Фрост

«Шесть мессий»

Моей семье, Линн и — с особой благодарностью — Эду Виктору, Сьюзи Патнэм, Говарду Камински, Уиллу Швабле и Бобу Микою

ПРОЛОГ

Восточный Техас, июль 1889 года

Скорпион неподвижно сидел на тыльной стороне ладони игрока. Его членистое, покрытое хитином тело содрогалось, но агрессивные инстинкты насекомого были подавлены превосходящей силой, а примитивная нервная система не умела задавать вопросы.

Он знал лишь одно: еще не время.

Игрок чувствовал, что та же самая сила пригвоздила его к земле. Его безумные, вытаращенные глаза еще могли вращаться, и он видел скорпиона — но не согбенного проповедника, расхаживавшего позади него; доносился только хруст ледяной корки, трещавшей под сапогами. Сознание игрока полнилось песнью ужаса, громкой, как в это… ито… какой-то там льянской опере, которую он слышал в Сент-Луисе. Его мысли таяли подобно весеннему снегу, не успев сформироваться, ум, на тренировку которого он положил столько усилий, был теперь бесполезен для него так же, как сухой колодец.

Наконец проповедник оказался над ним, остановился, смачно сплюнул табачной жвачкой, едва не попав в лицо, и ухмыльнулся, глядя на незадачливого щеголя, чья безрукавка и гетры были пришпилены к пыльной земле колышками, как края палатки.

— Вот что, приятель: того, кто жульничает со мной в покере, я награждаю за хлопоты чем-то большим, чем пуля, — произнес проповедник медоточивым голосом в протяжной манере жителя Алабамы. — Обрати внимание, сынок: я воздам тебе по делам твоим, и от меня ты получишь награду даже более заслуженную, чем нож в брюхо.

Проповедник встряхнул кистями рук и почувствовал, как по позвоночнику потек священный огонь.

«О да, — подумал он, — воистину Господь праведно награждает своего верного слугу. Моя бесконечная боль, потерянные годы, черный отрезок пустынной дороги… — все ныне забыто: во мне посеяны семена пророка! Я избран! Видение, что нисходит в мои сны в последние месяцы, — дар Господа. Я поведу за собой народ в пустыню и воздвигну там новый Иерусалим. Молотом спасения ударим мы по гнусному испорченному миру».

Глядя на игрока, проповедник презрительно усмехнулся. Этот ничтожный карточный шулер и все остальные безмозглые головорезы прерий — лишь пустые сосуды, ожидающие того часа, когда он наполнит их скулящие души благодатью и придаст цель их существованию.

«Воистину архангел поднимает меня на своем крыле, исполняя душу мою силой».

Подготовив себя, проповедник схватил клокотавшую внутри его силу и швырнул ее через пустыню. В ответ прозвучал сухой трескучий шорох, а затем песок, в угасающем красном свете, вспучился, закипев жизнью. Прикрыв глаза от низко висевшего солнца, пророк присмотрелся к движущейся в его сторону живой волне. Гремучие змеи, многоножки, гадюки, жабы, тарантулы — все ядовитые твари пустыни были уловлены магической сетью его слова.

— Кто бы мог подумать, — прошептал он, — что их здесь так много.

Нараставший вал скорпионов, пауков и змей докатился до игрока, но не захлестнул, а обтек со всех сторон, обрисовав его контуры в дюйме от тела.

Проповедник воздел руки, его воля потекла в сгрудившуюся массу тварей, и они, как единый организм, накрыли, словно ковром, каждый дюйм тела игрока. Его слабое дыхание с хриплым свистом пробивалось сквозь толщу конечностей и тел. Потом твари, парализованные, как и человек под ними, замерли, покорно ожидая следующего приказа.

Проповедник, отступив назад, скрестил руки на груди — ни дать ни взять пародия на художника, восхищающегося своим полотном.

— Нужно подыскать подходящее название для столь изысканной работы, ты ведь согласен, приятель? — сказал проповедник, потом щелкнул пальцами. — Почему бы не… «Натюрморт пустыни»?

Влажный, булькающий смешок сорвался с его губ. Проповедник почувствовал, как радость омыла его, словно теплая морская вода.

Да. Это лучше, чем просыпаться на обочине дороги, замерзая и трясясь, без имени, не в состоянии говорить. Без прошлого или будущего, немой зверь, загнанный в ловушку в расщелине времени. Воскрешенный. Возродившийся в образе своем. Пребывающий здесь, дабы распространять слово и приступить к священнодействию.

Истинный дирижер перед своим чутким оркестром, он драматически воздел руки. Оркестранты откликнулись — изогнулись хвосты, раздвинулись жвала, оскалились зубы.

Игрок почувствовал перемену вокруг себя; то, что осталось от его сознания, пыталось убежать, как ночной грабитель.

Исполнив предначертанное, масса хищников и паразитов мигом утратила единство, рассыпалась, распалась, в неосознанном страхе разбегаясь по пустыне. Проповедник попытался придумать какую-нибудь подходящую речь, чтобы произнести ее над телом игрока, но утратил к этому интерес; его взгляд скользнул мимо мертвеца к видневшемуся вдалеке городу, строения которого чернели на фоне красно-оранжевого горизонта. В окне верхнего этажа салуна, где они играли в покер, мигала лампа.

«Как там они называют теперь это место? Техас? Богом забытая захолустная пустыня — вот что такое этот американский Запад; никакой культуры, никаких театров или кофеен. Что за бесполезное использование прямо-таки идеальной недвижимости. С другой стороны, на нынешних людей куда легче произвести впечатление».

Проповедник кинул горсть земли на распухший обескровленный труп, повернулся на каблуках и направился обратно к городу; серебряные шпоры позвякивали, когда его поврежденная нога подволакивалась на полшага назад.

«Мне нужно прочитать Библию. Вот самое малое, чего будут ждать от меня эти провинциалы».

КНИГА ПЕРВАЯ

«ЭЛЬБА»

ГЛАВА 1

19 сентября 1894 года. 11.00

Каким чертовым надоедой оказался этот напыщенный павлин Холмс! Никчемная по большому счету персона, ходячая вычислительная машина, человек, в котором человеческого не больше, чем в деревянной лошадке-качалке: то, что его образ вызывает столь страстный отклик в сердцах читающей публики, на мой взгляд, есть тайна куда большая, чем любая из загадок, когда-либо разгаданных этим сыщиком.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне не удается от него избавиться. Сегодня вечером, на моем прощальном ужине, даже на фоне разговора о нахрапистой манере добиваться политического влияния в Америке, опять доминировала тема безвременной кончины Холмса. Придуманный между делом, в момент, когда моей единственной заботой было накрыть на стол, этот персонаж — рассудочная марионетка — занял в жизни некоторых моих читателей более реальное место, чем иные их подлинные, живые друзья и родственники. Это шокирует, но кто может предсказать, чем обернется его творение, если уж даже Тот, Наверху, не добивается от них предсказуемости.

Как наивно с моей стороны было вообразить, что достаточно сбросить старину Холмса в пропасть у Райхенбахского водопада, чтобы положить конец всей этой осточертевшей истории и затем вернуться к серьезной литературной работе. Вот уже почти год прошел с тех пор, как я попытался избавиться сам и избавить общество от этого наваждения, но шумиха все никак не уляжется, общественность продолжает выражать возмущение его гибелью, и конца безумию не видно. И ладно бы оно ограничивалось словами, так нет же — в некоторых случаях я всерьез опасался подвергнуться физическому насилию. Близ Лидса крепкая краснолицая женщина набросилась на меня, размахивая зонтиком, мужчина, больше похожий на пугало, с безумным взглядом таскался по городу за моим экипажем, а приблизившегося ко мне на Гросвенор-сквер мальчишку распирала такая злоба, что казалось, его дергающаяся голова вот-вот взорвется.

Сумасшедший дом!

Меня лично доводит до исступления вполне реальная возможность того, что столь фанатичная преданность публики этому Франкенштейну с Бейкер-стрит приведет к тому, что остальные мои сочинения, в которые я вложил душу и сердце, возможно, никогда не встретят того приема, на который рассчитывает каждый автор. И все же я утешаю себя мыслью о том, что, если бы не мистер Холмс, вполне возможно, мои так называемые собственные сочинения занимали бы место не на полках магазинов и библиотек, а лишь на дне моего дорожного сундука.

Что же касается жгучего вопроса, который столь энергично задавался мне чуть ли не всеми и каждым, то в любой ситуации, когда я считал возможным давать на него публичный ответ (причем даже в самых ужасных обстоятельствах, скажем, когда я во время недавнего похода к дантисту был беззащитен и с открытым ртом созерцал орудия пытки в руках моего инквизитора), он был одним и тем же.

НЕТ, НЕТ И ЕЩЕ РАЗ НЕТ.

Не будет никакого воскрешения. Человек свалился в расщелину с высоты две тысячи футов. Разбился так, что никакой, даже самой слабой надежды на исцеление нет и быть не может. Он мертвее, чем Юлий Цезарь. Надо, в конце концов, воздать должное богам логики.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы все эти люди осознали: он не только покойник, но и живым-то никогда не был! Всего-навсего вымышленный персонаж. Он не может отвечать на их письма и вряд ли придет им на помощь в разгадке той жгучей тайны, которая не дает им покоя. Если бы я получал полшиллинга за каждый вопрос о нем… Что ж, мысль неплохая.

Интересно, что в связи со смертью Ш. Х. ожидает меня в Америке, где, как говорят, страсти по Холмсу разгораются все жарче? Впрочем, мое желание ступить на тот берег таково, что пересиливает все возможные неудобства, порожденные прыжком мистера Холмса в пустоту. Соединенные Штаты и американцы с детства пленили мое воображение, их бурное, самобытное развитие, деловой напор, служащий двигателем небывалого, ослепительного прогресса молодой республики, должны подействовать на меня как сильный и оживляющий тоник.

Пять месяцев за границей. Моя дорогая жена, совсем не такая сильная, какой бы ей хотелось выглядеть в моих глазах, твердо настроена стать свидетельницей того успеха, который, по ее мнению, должна принести мне эта поездка. Пусть будет так. Этот проклятый ее недуг, невзирая на все мои усилия, развивается и двигается своим неизбежным курсом, а расстояние между нами увеличивается вне зависимости от того, где я нахожусь. Чем больше я открываюсь миру, тем дальше она удалялась от него, и энергию, которая затрачивается ею сейчас на меня, было бы куда лучше потратить на восстановление собственных ресурсов. Потому что этот бой в конце концов ей придется вести в одиночку.

Стало быть, прочь сожаления. Предстоящие дни быстро пройдут так, как они обычно проходят; я проведу свое турне по Америке и достаточно скоро вернусь домой. Ну а младший мой брат Иннес составит мне прекрасную компанию, благо два года службы в королевском фузилерском полку сотворили с юношей настоящее чудо. Нынче вечером в «Гаррике», когда он так рьяно бросился защищать меня, мне показалось, что Иннес живо напоминает того пылкого юнца, каким я сам был лет десять назад. Тогда мне выпал случай совершить краткое путешествие в обществе одного человека, о котором я по сию пору храню несравненные, самые яркие в моей жизни воспоминания…

Наш поезд отправляется в Саутгемптон с первыми лучами, корабль отплывет завтра в полдень. Жду не дождусь целой недели ничем не тревожимого, мирного отдохновения.

А до тех пор дневник…

— Иннес, живо отдай эти чемоданы носильщику, на то он здесь и находится! Не зевай!

— У нас еще уйма времени, Артур, — заметил Иннес, поднимая чемодан.

— Нет, не этот чемодан, в нем моя корреспонденция, не упускай его из виду…

— Я прекрасно знаю, где что находится… Пожилой носильщик взвалил первый кофр на свою тележку.

— Нас должен дожидаться экипаж, багаж нужно доставить к нему. Эй, носильщик, поосторожнее, этот ящик битком набит книгами!

Выкрикнув это, он отвел Иннеса в сторону.

— Дай этому малому полкроны, ни пенни больше, эти стариканы вечно устраивают показуху из борьбы с узлами да чемоданами. Черт возьми, где же Ларри?

— Поезд только что прибыл, Артур, — напомнил Иннес.

— И он, чтоб ему провалиться, должен был ждать нас здесь, на платформе. На кой черт было отправлять его днем раньше, если он не в состоянии найти…

— Сэр! Эй, сэр! Мы здесь!

Помахав рукой, Ларри поспешил к ним от вокзального входа.

Дойл бросил взгляд на часы и проворчал:

— Мы прибыли десять минут тому назад. Вовремя, по расписанию. А между прочим, суда тоже отплывают по расписанию и не ждут опоздавших.

— Послушай, Артур, до отплытия еще целый час. А вон и пароход! Думаю, что можно не беспокоиться…

Иннес указал на Королевский пирс, где на фоне серого, низко висящего неба выделялись массивные двойные красные трубы «Эльбы».

— Я успокоюсь только тогда, когда мы окажемся на борту, в своей каюте, а наш багаж будет надежно уложен в трюме, и ни мгновением раньше, — заявил Дойл, проверяя, в третий раз с момента выхода из поезда, билеты и паспорта.

— А ты, похоже, и вправду беспокойный путешественник, — заметил Иннес с ухмылкой, приберегавшейся для тех случаев, когда поведение старшего брата казалось младшему нелепым.

— Валяй, смейся. Вот опоздаешь на поезд или на пароход — тогда посмотрим, покажется ли тебе все это таким забавным. Представь, путешественника всегда подстерегает уйма препон, и любая оплошность может помешать ему добраться до места назначения. Прибытие куда-то вовремя не есть вопрос везения: это просто акт воли. А все, что противоречит этому, равносильно приглашению во вселенную хаоса, неразборчиво громоздящую на тебя все несчастья — правда, они вовсе не нуждаются в приглашениях…

— Сэр, вот и мы.

— Боже милостивый, Ларри, где ты был? Мы уж сто лет как прибыли.

— Прошу прощения. Сегодня выдалось сумасшедшее утро, — пропыхтел приземистый мужчина; ему пришлось пробираться навстречу основному потоку пассажиров.

— Сумасшедшее? — Дойл покосился на Иннеса. — То есть?..

— Представьте себе, в пять утра переполошилась вся гостиница. Шум, гам, женщины голосят в коридорах — все повыскакивали и часа три не могли угомониться. Кажется, какой-то арабский шейх готовил карри у себя в номере и поджег занавеску.

— Ужас, — не сводя глаз с Иннеса, кивнул Дойл, ему было интересно, какое впечатление произвела эта история на брата. — И что же было дальше?

— Дальше все покатилось, как снежный ком. Все покидают гостиницу, устремляются на вокзал, и на такую уйму народу, естественно, не хватает экипажей. И хотя я заранее заказал на сегодня экипаж, кучер из-за толчеи на улице не мог подогнать карету к гостинице, а мне в этой мешанине было его не разглядеть. Я уже собираюсь бросить корабль и искать спасательную шлюпку, когда наконец из этой стаи выныривает пропавший. Мы трогаем и даже ухитряемся выбраться из затора перед отелем «Риц», но тут, как назло, на Хай-стрит — знаете это место? — застрял, перегородив дорогу, пивной фургон. Ну и все, стоп, приехали: ни назад, ни вперед. Новый затор, на целых два квартала.

— Должно быть, потребовалось полчаса, чтобы убрать фургон, — предположил Дойл, снова покосившись на Иннеса.

— Полчаса — самое меньшее, а только мы покатили дальше, как один из его меринов теряет в грязи подкову и начинает ковылять, как собака с подбитой лапой. Тут мой кучер окончательно впадает в уныние, и черта с два его успокоишь, потому как он валлиец, а это, сами понимаете, случай еще тот… Ничего не остается, как бросить чертову колымагу и последние полмили тащиться по городу под проливным дождем, а потом еще и проталкиваться сквозь эту ошалевшую толпу туристов, чтобы найти другой кеб. Хорошо еще, что я вышел за час до отправления вашего поезда…

— Спасибо, Ларри.

Дойл торжествующе улыбнулся: «Вот и превратности судьбы», — но Иннес, как истинный младший брат, не выказал ни малейшего намерения признать себя побежденным, а вместо этого уставился на горизонт с таким вниманием, словно там виднелась не холмистая гряда, а самое меньшее — великие пирамиды.

Поманив за собой носильщика, Дойл сухо хмыкнул и указал в сторону выхода. Рослый Иннес двинулся первым, прокладывая путь сквозь толпу, как ледокол.

— Можно поблагодарить судьбу за тот факт, что наш новый кучер оказался поклонником «Арифмометра», — сообщил Ларри, используя одно из принятых между своими обозначений опостылевшего персонажа. — Пришлось пообещать ему ваш автограф за то, чтобы он подождал.

Он достал из-под плаща номер журнала «Стрэнд» со старым рассказом о Холмсе. Пять лет на службе у Дойла сформировали почти сверхъестественную способность предугадывать каждую надобность своего хозяина.

— Вот… взял на себя смелость.

— Похвально, — кивнул Дойл, доставая ручку из кармана. — И как зовут этого малого?

— Роджер Торнхилл.

Дойл взял журнал у своего верного секретаря и написал на обложке: «Роджеру. Игра началась! Ваш Артур Конан Дойл».

— У нас еще уйма времени, — невозмутимо заявил Иннес.

— И еще проблема, — добавил Ларри. — Чтобы докричаться, мне все время приходилось орать, перекрывая весь этот гам. Боюсь, что просочился слух о вашем прибытии…

— Вот он!

Вокруг Дойла сомкнулась толпа человек в пятьдесят (многие со «Стрэндом» в руках) — непроницаемая преграда между пассажирами и их кебом. Кучер Роджер отчаянно размахивал руками, на расстоянии дразняще маячили трубы «Эльбы»… Но, как говорится, видит око, да зуб неймет.

— Гейм, сет, матч, — сказал Дойл Иннесу, прежде чем надеть маску публичного человека, и с ручкой наготове, дружеским словом для каждого и демонстративной готовностью удовлетворить, насколько это в человеческих силах, любую просьбу своих почитателей направился в самую их гущу.

За написанием автографов, обменом приветствиями, выслушиванием анекдотов («У меня есть дядя в Брайтоне, который и сам немножко детектив…») и предложением любительских рукописей, дружелюбно, но твердо отвергаемых, пролетело полчаса. Десятиминутная поездка в экипаже к причалам прошла без инцидентов, заполненная лишь монологом кучера о том, насколько ему повезло, и вариациями на тему: «Вот когда моя хозяйка услышит об этом…»

По прибытии на таможню они проскочили через игольное ушко бюрократических процедур на удивление легко, и Дойл почувствовал даже укол разочарования. Он-то уже разработал прекрасную схему изничтожения первого же бюрократа, который только попытается им воспрепятствовать, и вот, надо же, ему не представилось возможности пустить ее в ход.

Что-то не так… слишком легко все получается.

Дойл стоял перед клерком, державшим бумаги в одной руке и печать в другой (последняя преграда перед благополучным финишем). До отплытия оставалось еще пять минут, когда он краешком глаза углядел и безошибочным чутьем загнанной жертвы мгновенно опознал одинокого журналиста, нацелившегося на него, словно дикий кот.

— Мистер Конан Дойл!

Журналист — мятый костюм, во рту сигара, в руке блокнот, панама на голове и уверенность напавшего на след терьера во взгляде — рванулся к нему. Он был новостной ищейкой, причем ищейкой американской, самой опасной из этой породы.

Дойл быстро осмотрелся по сторонам. Вот незадача! Ларри и Иннес были полностью заняты багажом. Прикрыть некому, а поскольку он пригвожден очередью к месту, бежать тоже некуда.

— Мистер Артур Конан Дойл!

— К вашим услугам. — Дойл повернулся к нему.

— Потрясающе! Вы отправляетесь в Штаты сегодня — это ваш первый визит? Какие мысли это в вас пробуждает?

— Их слишком много.

— Конечно! Само собой! А как же иначе! Вас полюбят в Нью-Йорке — великий город, огромный! Это нужно увидеть собственными глазами. — Он выразительно воздел руки к небу. — Увидеть собственными глазами!

«Этот малый спятил. Улыбнись, Дойл, к сумасшедшему нужно отнестись с юмором».

— Итак, большие планы! Турне с чтением, пятнадцать городов. Как насчет этого? Разве вы не последуете по стопам старины Чарли Диккенса?

— Невозможно следовать по стопам бессмертного Боза[1] иначе, как только с глубочайшим смирением.

Глаза репортера затуманились, но полнейшее непонимание было, по-видимому, его природным состоянием и ничуть его не беспокоило.

— Сенсационно!

— Извините, но мне нужно подняться на борт…

— Какой у вас самый любимый?..

— Что вы имеете в виду?

— Рассказы о Холмсе, есть любимый?

— Я не знаю, может быть, рассказ о змее — прошу прощения, никак не могу вспомнить его название…

Репортер щелкнул пальцами.

— «Пестрая лента»! Великолепная история!

— Я полагаю, вы не читали… других книг.

— Каких книг?

— Ладно. Простите, мне действительно пора…

— О'кей, скажите правду: что вы надеетесь найти в Америке?

— Номер в гостинице и небольшую толику личного пространства.

— Черта с два! И не надейтесь! Ваше прибытие станет главной новостью, мистер Дойл. У нас царит шерлокомания, а это, дружище, поветрие чище лихорадки. Придется привыкать. Будут выстраиваться очереди, чтобы сфотографировать вас.

— Сфотографировать?

— Все без исключения захотят узнать: что это за малый? Что делает его такой персоной? Что за странный склад ума нужно иметь, чтобы придумывать подобные истории?

— Ужасно.

— Эй, а как вы думаете, почему газета купила мне билет на этот пароход? Чтобы получше увидеть вас, вот в чем идея.

— Купила вам билет на это судно?

Увы, менять планы было слишком поздно.

— О'кей, у меня есть к вам предложение. — Коротышка доверительно придвинулся к нему. — Помогите мне с несколькими эксклюзивными интервью по пути, и я смогу весьма облегчить вам дела по ту сторону океана. У меня есть связи в Нью-Йорке. — Репортер подмигнул.

Что за невероятное существо!

Таможенный чиновник вернул Дойлу документы, показав в застенчивой улыбке отсутствие нескольких передних зубов.

— Может, не стоило его убивать, а, приятель?

— Ничего не поделаешь, такова судьба, — отозвался Дойл, забрал документы и быстрым шагом направился к воротам.

Репортер пошел за ним по пятам, держа карточку перед лицом Дойла.

— Меня зовут Пинкус, Айра Пинкус. «Нью-Йорк геральд». Подумайте об этом, хорошо?

— Спасибо, мистер Пинкус.

— Могу я сегодня вечером пригласить вас на ужин?

Дойл махнул рукой и улыбнулся.

— А как насчет выпивки? Коктейль? Что скажете?

Охранник у ворот остановил Пинкуса. Неужели? Ага! Репортер еще не прошел таможню.

Разрыв между ними увеличился, и Дойл усмехнулся: все-таки есть ли в человеческом опыте что-либо более приятное, чем избавление от назойливых приставаний?

— Скажем, планы по возвращению Шерлока?.. — крикнул ему вдогонку Пинкус. — Нельзя же оставить его погребенным в Швейцарских Альпах! Мы хотим продолжения! Ваши читатели готовы поднять бунт!

Дойл так и не оглянулся.

Ларри возился с тележкой, Иннес расплачивался с носильщиком. Дальше по пирсу ряд простых деревянных гробов загружали с подводы прямо в грузовой трюм судна.

«Странно… Конечно, перевозка трупов трансатлантическим рейсом — дело обычное, но погрузка, как правило, производится по ночам, скрытно от пассажиров. Надо полагать, эти прибыли в последнюю минуту».

Озабоченные чиновники смотрели на Дойла, один из них перевел взгляд на часы. Две минуты до полудня. Похоже, они будут последними пассажирами, поднимающимися на борт, включая мертвецов и этого Пинкуса.

А если повезет, то исключая его.

— Боюсь, что у меня не будет времени попрощаться с вами на борту, — сказал Ларри.

— Тогда простимся сейчас. Вот, держи, сегодняшняя утренняя корреспонденция. — Дойл вручил ему солидную пачку писем.

— Очень жалко, что я не еду с вами. — Ларри уставился себе под ноги со скорбным видом брошенной собаки.

— Мне тоже, Ларри, — сказал Дойл, по-дружески похлопав его по плечу. — Не знаю, как я справлюсь без тебя, но кому-то нужно заниматься домашними делами. И по этой части, старина, никто лучше тебя не справится.

— Просто и думать не хочется, что настанет момент, когда я могу вам потребоваться, а меня не будет под рукой, вот и все.

— Я уверен, случись что-нибудь чрезвычайное, Иннес заменит тебя.

— Или умрет, пытаясь это сделать, — заявил Иннес, бодро отсалютовав.

— Мы будем писать каждый день. Ты тоже пиши. Это для детей, — сказал Дойл, вручая пакет безделушек и сластей.

— Мы будем страшно скучать по вам… — Нижняя губа Ларри задрожала.

— Будь добр, Ларри, позаботься о хозяйке. — Дойл стиснул руку секретаря. Голос выдал его волнение, и он отвернулся, чтобы сдержать слезы. — Ну, Иннес, пора. Вперед! На завоевание Америки!

— Счастливого пути, сэр, — произнес Ларри, энергично замахав рукой, хотя они стояли всего в нескольких футах от трапа. — Счастливого пути.

По восшествии на борт их тепло приветствовал старший стюард. Дюжая фигура Ларри — он по-прежнему махал рукой — маячила на пристани.

И тут позади него появилась другая фигура, стремительно мчавшаяся к трапу от таможенного поста.

Айра Пинкус. Вот черт!

Дойл поднялся на верхнюю палубу и глубоко вдохнул соленый морской воздух, радуясь тому, что впервые после того, как буксиры оттащили корабль от причала, остался один.

В свои тридцать пять лет при росте шесть футов два дюйма он весил двести фунтов, причем не за счет жира, а благодаря прекрасно развитым регулярными занятиями боксом и гимнастическими упражнениями мышцам. Его вытянутое лицо, которое очень красили густые холеные черные усы, носило отпечаток опыта и уверенности в себе, естественной при столь широкой, фактически всемирной популярности, каковой, судя по одежде и манере держаться, он отнюдь не тяготился, но, напротив, находил ее весьма приятной. Однако при всей присущей ему магнетической ауре человека, рожденного для великих дел, сам Дойл прежде всего видел себя в роли отца и мужа и считал предстоящую разлуку с женой и тремя маленькими детьми серьезным испытанием.

Для него не составило труда понять, что слава никак не защищает ее обладателя от всевозможных мелких жизненных неприятностей, не говоря о таких глубинных проблемах, как одиночество или внутреннее смятение. К тому же постоянное поддержание образа жизни, достойного этой славы, требует такого капитала, что грань между доходами и расходами была не толще лезвия бритвы.

Не то чтобы Дойл оказался категорически не готов к испытанию обретенным вдруг богатством, просто очень скоро выяснилось, что оно вовсе не столь велико, как могло показаться, и что какие бы суммы ему ни выплачивались, они имели обыкновение испаряться, причем чем значительнее были эти суммы, тем быстрее они тратились на всякого рода мелочи, без которых вроде бы вполне можно было обойтись. Для истинного шотландца, с детства воспитанного в духе бережливости и всю сознательную жизнь старательно избегавшего всякого рода экстравагантности и мотовства, это тоже было испытанием.

Впрочем, он уже усвоил, что бороться с этим бесполезно: к трате денег следует относиться как к одному из непреложных законов природы. Сначала человек трудится, чтобы зарабатывать достаточно для удовлетворения своих основных потребностей: в тепле, еде, крыше над головой, плотских радостях. Потом, добыв деньги, он, стремясь вознаградить себя за эту изнурительную работу, пускает их избыток на всякие там излишества и быстро растрачивает добытое, ставя тем самым под угрозу наличие самого необходимого. Приходится снова браться за проклятую работу — и так без конца. Поневоле чувствуешь себя загнанным в ловушку естественного порядка вещей, словно лосось, упорно плывущий вверх по течению к месту нереста — и своей гибели.

Неделя в море — великий боже, с каким нетерпением он ждал ее! Возможность хоть на какое-то время оставить позади всю эту изматывающую рутину. Не отправившись в путешествие, трудно даже осознать истинные размеры своих обязательств перед людьми. Да хотя бы та же корреспонденция — шутка ли, шестьдесят писем за день, и на каждое из них нужно ответить!

И какое великолепное средство для побега — величественный пароход, роскошная колесница, неудержимо прокладывающая путь по волнам, почти неподвластная переменам ветра и погоды. Какой возвышенный, исполненный достоинства опыт дает такое плавание в сравнении с путешествиями на тесных фрегатах и шлюпах, памятных ему по дням молодости и службе корабельным врачом. Правда, теперь, по прошествии пятнадцати лет, те долгие месяцы, проведенные им в море, воспринимались как сон, увиденный по меньшей мере столетие назад.

Упершись ногой в борт, он некоторое время наблюдал, как отдаляется Англия, а потом навел новую подзорную трубу на бульвар, который опоясывал побережье Саутгемптона ниже гавани. По дощатому настилу пляжа прогуливались отдыхающие. Дойл подкрутил винт настройки и теперь смог разглядеть кресла-каталки и сидящих в них, кутающихся в черные одеяла чахоточных больных…

У него сжалось сердце. Менее трех месяцев тому назад он возил жену Луизу в одном из таких кресел-каталок по дорожке санатория в Швейцарии. Холодное голубое небо. Горы, возвышающиеся над головой… С какой обидой относился он к величественному равнодушию этих неколебимых твердынь, испытывал ненависть к тому стандартному, снисходительному добродушию, с каким персонал санатория обращался с Луизой. В конце концов он схватил за руку одну из них, медсестру с отстраненным выражением лица, сильно встряхнул ее и заорал:

— Вы разговариваете с болезнью! Поговорите с ней, в этом кресле человек!

Луиза смутилась; медсестра отпрянула, ее бледные руки дрожали.

Он ненавидел их всех! Они не знали его жену, не пытались понять ее, никогда не ценили то, что уже вытерпела эта отважная женщина с добрым сердцем.

Почему люди отворачиваются от страданий? Да, воздействие недуга жестоко, иметь дело с больными нелегко, и он сам не раз упрекал себя за то, что в подобных ситуациях отступал. Да, прятался за маской врача, тогда как человек перед ним нуждался не столько в лечении, сколько в добром слове и взгляде, который устремлялся бы в самое сердце, туда, где душа взывает об утешении. Отчасти та вспышка гнева на равнодушие медсестры отражала его внутреннее недовольство собой, неспособность избавить жену от опустошающей, неизлечимой болезни, неумолимо отделявшей их друг от друга. Сколько времени прошло с тех пор, как они действительно были близки как муж и жена? Три месяца? Четыре?

На востоке в поле зрения показались верфи военно-морской базы в Портсмуте. Как много ленивых деньков провел он там во время медицинской практики, наблюдая из окна своего кабинета за тем, как маневрируют в гавани канонерские лодки… Когда у тебя появляется один пациент за полгода, только и остается, что любоваться канонерками. Прошло почти десять лет с тех пор, как он переехал туда, после той истории с «Семеркой». Возможно ли это?

Хлынул поток воспоминаний: маленький Иннес — тогда ему было всего двенадцать, — исполнявший роль помощника, в отглаженном голубом костюмчике, с нетерпением ждущий возможности приветствовать клиентов, которые так и не приходили. Теплые лучи утреннего солнца, лениво скользившие по стене кухни их коттеджа в Саутси. Смеясь, он перенес Луизу через порог, и с этих неуемных чувств и слепой веры в лучшее начался их брак… Резкий запах керосиновой лампы, письменный стол, за которым он просиживал ночи напролет и писал, писал бесконечно, мечтая о новой жизни, которая начнется после его писательских успехов. Крохотная спальня, где была зачата и появилась на свет их старшая дочь Мери…

Горизонт расплылся, глаза затуманились.

«Не надо об этом думать, старина, — сказал себе Дойл. — Убери, спрячь свои мысли куда-нибудь подальше».

Нижняя палуба заполнялась пассажирами, слышался оживленный говор — в основном немецкая речь. «Эльба» из Бремена, немецкий пароход. Девять тысяч тонн. Прекрасные машины, высокая маневренность, позволяющая развить семнадцать узлов уже в Ла-Манше. Каюты первого класса, рассчитанные на двести семьдесят пассажиров, и всего пятьдесят кают второго класса. Безупречная, дисциплинированная команда. Германские линии почти монополизировали североамериканские торговые маршруты благодаря свойственным немцам высочайшим профессиональным стандартам. Да, эта нация на марше…

Вот и Иннес — кто-то наседает на него, размахивая визиткой. Разглядеть человека под таким углом зрения было затруднительно, впрочем, он подозрительно напоминал чертова Айру Пинкуса.

— Домой или из дома?

Дойл резко обернулся — кто осмелился нарушить его хрупкое одиночество? — и футах в десяти увидел пузатого, краснолицего человека лет пятидесяти с редеющим венчиком тронутых сединой рыжих волос, седеющими бачками и усами. В голосе угадывался ирландский акцент.

— Уезжаю, — ответил Дойл.

— Грустные прощания обычно предшествуют долгой разлуке, — произнес незнакомец.

Дойл вежливо кивнул в знак согласия. Да, ирландец. Воротничок как у священника, грубые башмаки, черные четки и распятие, торчавшее из кармана. Черт, в чем он вовсе не нуждается, так это в непрошеных поучениях и проповедях!

— Что-то новое вошло в нас. Мы способны смотреть на неведомое без предубеждения или предвзятости, — продолжал священник. — Приветствуйте это как новую возможность. И может быть, мы обнаружим в себе неведомую территорию, место, которое хранит разгадку того, кто мы на самом деле.

Голос звучал мягко, с неподдельной ноткой искренности. То было не обычное ханжеское пустословие, и, хотя Дойл противился любым попыткам такого рода воздействия, его это тронуло. Он поймал себя на том, что удивляется проницательности незнакомого священника: как точно смог этот посторонний человек проникнуть в его чувства! Неужели они так прозрачны? Священник тем временем, блюдя приличия, не отводил взгляда от моря.

— Порой самое лучшее в себе мы оставляем позади, — сказал Дойл.

— Может случиться так, что в ходе путешествия появится цель, о которой путник вначале не имел представления. — Священник говорил, словно ни к кому не обращаясь. — Высокая, способная спасти жизнь. А может быть, даже спасти душу.

Дойл позволил этим словам скользнуть внутрь и успокоить себя, внутренняя преграда пала. Ленивые волны Ла-Манша ласкали взгляд, и на Дойла снизошло умиротворение.

Из забытья его вырвал отразившийся от воды и ослепивший Дойла на мгновение блик солнечного света. Дойл не знал в точности, как долго стоял там, пока они не заговорили, но прибрежная линия с тех пор изменилась. Открытая сельская местность, пологие холмы. Океан манил вдаль.

Дойл оглянулся. Священника нигде не было.

На палубу уровнем ниже той, где стоял Дойл, вышел и направился к грузовому трюму «Эльбы» красивый широкоплечий блондин. Он плавно слился с толпой, мимоходом заговаривая с людьми на безупречном немецком, в котором ощущался аристократический акцент, характерный для жителей Гамбурга. Не привлекая к себе особого внимания, с непринужденной улыбкой на лице человек заказал выпивку, зажег сигарету и прислонился к колонне, внимательно рассматривая своих попутчиков.

И пришел к выводу, что никто из этих самодовольных, глазеющих на береговую линию бюргеров не заметил, как он поднялся с нижней палубы.

Это хорошо. Никто не видел его и в трюме. И до сих пор ни один из офицеров корабля не обратил на него особого внимания, разве что скользнул по нему мимолетным взглядом, не более.

Наконец земля исчезла за горизонтом, и пассажиры, не замечая его пристального взгляда, начали расходиться с палубы; многие двинулись к бару, собираясь обсудить будущий переход через Атлантику.

А вот и двое молодых людей, с виду торговцы, одетые не столь элегантно, как эти праздные буржуа; они остались в стороне, возле спасательной шлюпки, где вели разговор в той серьезной, заговорщической манере, которую он так часто отмечал, наблюдая за ними в Лондоне.

Поняли ли эти два еврея, что за ними наблюдают? Пока нет. Но что-то спугнуло их, насторожило обоих еще в Лондоне, побудив так быстро собраться и отбыть за море. Ему пришлось нелегко: попробуй-ка в такие сжатые сроки собрать команду и направить ее сюда. Но он справился.

По ходу беседы оба покосились в его сторону, но он перевел взгляд на проходившую мимо женщину и приподнял шляпу. А когда незаметно взглянул на них снова, двое уже забыли о нем и покидали палубу, поглощенные своим разговором.

Блондин наблюдал за тем, как они удалялись. Следующей его задачей было найти их каюты; потом он подключит остальных.

Бросив сигарету за борт, он последовал за молодыми людьми.

Затруднений не предвиделось.

В море. Прибытие в Сан-Франциско

В это время на палубе другого корабля (ржавого убогого корыта под названием «Кантон», плывшего из Шанхая со всяким сбродом), только что одолевшего полмира и вошедшего в пролив, ведущий к широкой глубоководной гавани, — у правого борта стоял мужчина и спокойно смотрел на приближавшийся неведомый материк. Когда четко обрисовалась мифическая земля изобилия, заполнявшая палубу толпа обездоленных иммигрантов разразилась ликующими возгласами. После двух недель, проведенных в душных, грязных трюмах, так хотелось верить, что рискованная игра, в которой они поставили на кон свои жизни, возможно, и вправду стоила свеч.

Мужчина стоял почти посреди толпы, однако отдельно от нее, сам по себе; никто не задевал и не толкал его. Среднего роста и телосложения, внешне ничем не примечательный, места он занимал совсем немного, но это было его место, его личное пространство, никто не думал на него посягнуть, а сам факт присутствия этого человека не задерживался ни у кого в памяти. Даже здесь и сейчас, посреди возбужденной, взбудораженной толпы, он, хотя вовсе не прятался и не маскировался, оставался незамеченным. То была одна из самых удивительных его способностей — когда дело того требовало, становиться фактически невидимым.

Мужчина не знал своих родителей и настоящей фамилии; когда его, младенцем, нашли брошенным в переулке, при нем не обнаружилось ничего, что хотя бы как-то намекало на его имя. Однако он с ранних пор выказывал такую уверенность, целеустремленность и силу воли, что братья из воспитавшей мальчика обители нарекли его Канацзучи, что значит «молот».

Когда корабль причалит и они будут проходить в Сан-Франциско иммиграционный контроль, ни один чиновник не усомнится в том, что имеет дело с одним из четырех сотен бедняков кули, нищих китайских поденщиков из провинции Гуандун в Поднебесной. Он знал, что с выбритым лбом и узлом волос на макушке может вполне положиться на неспособность белых людей отличить одного азиата от другого.

Никому из них и в голову не придет то, что перед ними японец, тем более — святой муж из древнего монашеского ордена с острова Хоккайдо. И уж конечно, в этом можно было не сомневаться, ни у кого не зародилось бы и мысли о том, что он является одним из самых опасных людей на планете.

Канацзучи закончил медитацию, наконец-то, пусть на время, достигнув внутреннего равновесия. По мере того как судно подходило к берегу, видения, которые последние три месяца терзали его сны, становились все более тревожными, и лишь эти медитации оказывали какое-то успокаивающее воздействие.

Пологие прибрежные холмы, на которых раскинулись пригороды, приближались, и возбуждение на палубе нарастало. Переместив на спине легкий продолговатый сверток, Канацзучи задумался: попросят его показать его содержимое, когда он будет проходить досмотр? Многие из квалифицированных работников на борту — плотники, каменщики — везли с собой инструменты. Может быть, им разрешат пройти, не показывая свои пожитки, или ему придется изыскать способ обойти контроль.

К этому Канацзучи был готов. Он проделал слишком далекий путь и не допускал даже мысли о неудаче, а потому знал, что, если чиновники увидят спрятанный меч, придется их убить.

ГЛАВА 2

— Меня зовут Вернер. Если у вас возникнут какие-то вопросы и пожелания, способные сделать ваше путешествие более комфортным, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

— Спасибо, Вернер.

Дойл хотел было войти в свою каюту, но Вернер преградил ему путь.

— Простите мою смелость, сэр: я читал о вашем знаменитом детективе, и мне хотелось бы продемонстрировать, что великий мистер Холмс не единственный, кто владеет дедуктивным методом. — Щеголеватый немец-стюард говорил по-английски с жестким акцентом.

— Прекрасно. Каким же образом вы хотите это сделать? — вежливо осведомился Дойл.

— Надеюсь, вы согласитесь с тем, сэр, что я наблюдаю за вами лишь несколько мгновений?

— Не могу против этого возразить.

— И все же я могу сказать вам, что за прошлый год вы посетили Шербур, Париж, Женеву, Давос, Мариенбад, возвращались в Лондон, один раз в Эдинбург и дважды в Дублин. Разве я не прав, сэр?

Ничего не оставалось, как согласиться.

— А хотите, я скажу вам, как пришел к этому выводу, сэр?

Дойл был вынужден признать, что хочет.

— Я посмотрел наклейки на вашем багаже, сэр. Вернер подмигнул, покрутил маленький светлый ус и, ловко козырнув, плавно ускользнул по коридору.

Дойл только что начал распаковываться, когда в каюту, задев котелком за притолоку, влетел Иннес.

— Потрясающе хорошая новость! — заявил он. — Я нашел человека, который по прибытии в Нью-Йорк окажет нам неоценимую помощь.

— Кто же это, Иннес?

— Он дал мне свою визитку. Вот. — Молодой человек достал карточку. — Его зовут Нильс Пиммел.

— Пиммел?

— Репортер из «Нью-Йорк пост». Тебя, Артур, он должен заинтересовать. Ему присуще то, что ты назвал бы настоящим характером…

— Дай-ка я посмотрю. — Дойл взял карточку.

— И весьма приятный малый. Похоже, он знаком решительно с каждым, кто в этих Соединенных Штатах хоть что-то собой представляет.

— И чего хотел от тебя мистер Пиммел?

— Ничего. Он пригласил нас поужинать с ним сегодня вечером.

— Ты, конечно, его приглашение не принял.

— Я не вижу в этом никакого вреда…

— Иннес, послушай меня внимательно: с этого момента ты не должен искать встреч, заговаривать или хотя бы в малейшей степени поощрять какие-либо поползновения этого человека.

— Но почему?.. Он славный парень, по всему видно.

— Этот человек не славный парень, не добрый малый и вообще не нормальный человек, а журналист. Это особая порода живых существ.

— Значит, ты считаешь, что он пытается завести дружбу со мной только для того, чтобы подобраться поближе к тебе?

— Если это тот самый человек, о котором я думаю, будь уверен, он ничуть не заинтересован не только в твоей дружбе, но даже в простом знакомстве…

Два маленьких красных пятна появились на щеках Иннеса, его зрачки сузились, превратившись в щелки.

«О боже! Опять! И ведь сколько раз я уже видел эти признаки!»

— Значит, ты хочешь сказать, что нелепо и предполагать, будто я сам могу представлять для кого-либо хоть малейший интерес…

— Иннес, пожалуйста, это вовсе не то, что я хотел сказать!

— В самом деле?

— Существуют особые правила для общественных отношений на борту корабля. Этот Пиммел, или Пинкус, или… не важно, как его зовут… уже приставал ко мне. Он из тех типов, которым стоит ухватить палец, как оттяпают целиком руку, и, если его поощрить, нам не отделаться от него до самого конца плавания.

— Хочешь знать мое мнение? — Голос Иннеса звенел от возбуждения. — Сдается мне, ты зачитался публикациями на свой счет, а поскольку таких материалов хоть отбавляй, возомнил себя выше других людей. Позволю напомнить тебе, что мне двадцать четыре года, и пусть я никогда не плавал на таких кораблях, но правила поведения где бы то ни было мне хорошо известны, и я сам в состоянии решить, с кем мне разговаривать и с кем ужинать.

Желая усилить эффект своих слов драматическим уходом, Иннес повернулся, но, перепутав, вместо двери каюты распахнул дверцу шкафа. Надо отдать ему должное, он сохранил самообладание, внимательно осмотрел содержимое шкафа, как будто это и было его первоначальным намерением, захлопнул дверцу, удовлетворенно хмыкнув, и стремительно вышел из каюты, снова задев котелком за притолоку.

В тот вечер Дойл ужинал за столом капитана Карла Хейнца Хоффнера без своего младшего брата, который расположился в дальнем конце элегантного холла, в компании Айры Пинкуса, он же Нильс Пиммел, он же обладатель еще четырех псевдонимов, под которыми этот писака помещал свои материалы в шести различных нью-йоркских газетах. Пинкус-Пиммел выказал мимолетное разочарование тем, что знаменитый брат Иннеса не пожелал к ним присоединиться, но ведь червь прогрызает путь к центру яблока снаружи, а не начиная с сердцевины.

Взбешенный снобизмом Артура, Иннес без зазрения совести прошелся по полному меню анекдотов про брата, которые и выложил Пиммелу за ужином, — но что в этом плохого? В конце концов, этот американец был прекрасным собеседником и к воспоминаниям о службе Иннеса в рядах королевских фузилеров выказывал ничуть не меньший интерес, чем ко всему, что имело отношение к прославленному писателю. Сам же Пиммел оказался сущим кладезем историй о Нью-Йорке, особенно о своих похождениях с красотками из бродвейских шоу.

— А что, мне ничего не стоит познакомить тебя с некоторыми из тех девиц, — заверил его Пиммел. — Как тебе вот такая идея? Почему бы нам вдвоем не прогуляться с компанией этих очаровашек вечерком по городу, а еще лучше — устроить вечеринку? Пусть они придут к нам в гости! Хочешь еще вина, Иннес?

Хороший малый этот Пиммел!

Дойл очень скоро осознал, что, как почетный пассажир, он будет проводить каждый вечер в обществе капитана Хоффнера, столпа мореплавания, кладезя морской статистики, ревнителя корабельного этикета, знатока таблиц приливов и отливов, который, похоже, был всерьез настроен вести застольные разговоры на подобные темы. Артур принялся задавать почтенному шкиперу вопросы об «Эльбе», полагая, что, по крайней мере, столь близкий ему предмет подвигнет капитана к живому, заинтересованному изложению, но просчитался. На каждый вопрос следовал точный, исчерпывающий, но краткий и сухой ответ, словно параграф из морского справочника. За долгие годы службы на море капитан приобрел множество познаний, но не обзавелся ни по одному вопросу собственным мнением и, по всей видимости, никогда в жизни не раскрывал ни одной книги. Даже написанной самим Артуром Конан Дойлом.

От других почетных гостей, разделявших трапезу за капитанским столом, увлекательной беседы тоже ждать не приходилось. То были пивные бароны из Баварии, решившие вместе с ухоженными женами совершить ознакомительное турне по пивоварням Среднего Запада. Английским они владели более чем скромно, да и эти свои скромные познания предпочитали не использовать. Большую часть ужина они ловили каждое слово Дойла так, как будто всякое его высказывание содержало тайный религиозный смысл. Оказывается, Шерлок Холмс в Германии значил очень много.

Обычно «синдром знаменитого автора» развязывал Дойлу язык, и он, наслаждаясь вниманием слушателей, заливался соловьем, но нынешняя его аудитория мало к тому располагала, а вид того, как увлеченно и оживленно беседовал Иннес с чертовым борзописцем, и вовсе портил настроение. Вдохновения не было; бедный Дойл чувствовал себя таким же занудой, как педантичный капитан Хоффнер. По мере того как унылые паузы между репликами становились все длиннее, скрип ножей о фарфоровую посуду начинал казаться оглушающим.

— Кажется, я где-то читала, что вы, мистер Дойл, питаете неиссякаемый интерес ко всему оккультному, — решилась вступить в беседу единственная за столом англичанка, до сего момента хранившая настороженное молчание.

— Это правда, — кивнул Дойл. — Интерес, который умеряется прирожденным здоровым скептицизмом, — поспешил добавить он.

Хмурые лица за столом оживились. Жены бюргеров обрушили на Хоффнера водопад немецких слов, видимо, подбивая его на некое высказывание или действо с участием Дойла. Некоторое время Хоффнер стойко держался под этим напором, однако потом, с прочувствованно-извиняющимся видом, обратился к знаменитости:

— Похоже, некоторые из моей команды убеждены, будто у нас на борту есть призрак.

— На корабле обитает привидение, — заявила англичанка.

Она примостилась на краешке стула — маленькая, похожая на птичку; на протяжении ужина Дойл не обращал на нее особого внимания. Но сейчас, стоило ему затронуть ее любимую тему, и он заметил в ее глазах легкую искорку безумия.

— Боюсь, что не могу утверждать это с уверенностью, миссис Сент-Джон, — учтиво возразил капитан Хоффнер и, уже обращаясь к Дойлу, чуть виноватым тоном продолжил: — На протяжении нескольких лет на борту «Эльбы» произошла череда непонятных и… необъяснимых происшествий.

— Почему бы вам не рассказать мистеру Дойлу о самом последнем из эпизодов, капитан? — сверкнув нервной улыбкой, заметила миссис Сент-Джон.

— Он имел место не далее как сегодня вечером. — Пожав плечами, капитан понизил голос.

— После того как мы отчалили…

— Одна пассажирка слышала какие-то странные звуки из грузового трюма, серию пронзительных криков, повторяющийся стук…

— Есть другие свидетели? — уточнил Дойл.

— Нет, всего одна женщина, — ответил Хоффнер.

— Это классическое проявление призрака, — заявила миссис Сент-Джон, нервно теребя кольцо для салфеток. — Уверена, мистер Конан Дойл, вы согласитесь с моим диагнозом: шаги в пустом холле, глухие удары, постукивание, скорбные голоса. И главное — появление в коридоре грузового трюма зловещей серой фигуры.

— Ничего этого я сам, как вы понимаете, на борту «Эльбы» не видел. — Хоффнер дал понять, что на его корабле не должно быть места для привидений.

— Капитан, — осведомился Дойл, — а не случались ли на борту «Эльбы» какие-нибудь трагические события?

— Я занимаю этот пост вот уже десять лет и должен сказать, что, когда в каком-либо месте собирается множество людей, множество жизней и судеб, этому, сколь сие ни печально, неизбежно сопутствуют трагические события.

— К сожалению, это так, — согласился Дойл, мысленно подивившись тому, что подобное наблюдение подвигло Хоффнера на красноречие. — А были особо выделяющиеся случаи? Я имею в виду убийства или, наоборот, драматические, запоминающиеся самоубийства.

Бюргеры и их жены, похоже, были слегка заинтригованы. «Наконец-то, — удовлетворенно подумал при этом Дойл, — возникла тема, которую я могу развить». А вслух произнес:

— Простите за прямоту, леди и джентльмены, но нет смысла смягчать мои слова. Явления того рода, о которых упомянула миссис Сент-Джон, обычно связаны с каким-либо ужасным несчастьем, каковое мы все равно не сможем исправить, если во имя соблюдения приличий будем ходить вокруг да около, замалчивая факты и отказываясь называть вещи своими именами.

— В прежние времена, — осторожно начал капитан, — произошло несколько таких случаев…

— Вот-вот, и чтобы не досаждать вам излишними подробностями за ужином, я позволю себе предложить вам, meine Damen und Herren,[2] одну интересную теорию относительно призраков, причем, на мой взгляд, самую достоверную. Призрак представляет собой эмоциональный осадок жизни, которая неожиданно закончилась или пребывает в большом духовном смятении. Вот почему привидений зачастую связывают с жертвами убийств, несчастных случаев или самоубийств — это эквивалент, если хотите, отпечатка следа, оставленного на песчаном берегу. Остаток былой жизни, который существует за пределами нашего восприятия времени. Собственно говоря, связь ушедшего с призраком не больше той, которая существует между следом и человеком, который его оставил…

— О нет! Нет, нет и нет! То, что встречают, — бессмертная душа самого бедняги… — пылко возразила миссис Сент-Джон. — Оказавшаяся в ловушке между небом и землей, в пустоте чистилища…

— Это совершенно иной взгляд, — сказал Дойл, раздосадованный тем, что его так агрессивно столкнули с накатанной колеи. — Взгляд, который, боюсь, я не готов всецело поддержать.

— Но я могу заверить вас, мистер Конан Дойл, что это действительно так. В этом убеждает наш опыт, впечатления от неоднократно повторяющегося…

— Наш опыт?

Миссис Сент-Джон утвердительно улыбнулась собравшимся за столом.

— Я имею в виду в основном мою спутницу и в гораздо меньшей степени себя.

— Спутницу?

«Боже! Неужели она имеет в виду одного из тех невидимых духов, которые, по мнению некоторых слегка истеричных особ средних лет, отираются вокруг них на манер пекинесов? Определенно с приветом».

— Боюсь, что Софи чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к нам сегодня за ужином, — пояснила миссис Сент-Джон. — Она только что завершила утомительное лекционное турне по Германии, и мы направляемся в Америку, даже не задержавшись дома.

— Похоже, вы с вашей подругой очень востребованы.

«Подруга, по крайней мере, человеческое существо. Это радует».

— Да. Мы познакомились три года тому назад, вскоре после того, как скончался мой муж. Естественно, я была безутешна, тем более что придерживалась в ту пору примерно таких же взглядов, что и вы, мистер Конан Дойл. Верила, что дорогой Бенджамен просто ушел навеки, в небытие. А потом, сострадая моему отчаянию, близкая подруга настояла, чтобы я познакомилась с Софи. Софи Хиллз.

— Та самая Софи Хиллз?

— А, так вы знаете ее…

Софи Хиллз являлась самым известным медиумом Англии. Эта женщина утверждала, что ее посещает огромное количество бестелесных духов и она пребывает в постоянной и непосредственной связи с потусторонним миром, откуда время от времени, снисходя к просьбам почитателей, черпает самую точную информацию об усопших, потерявшихся конвертах, пропавших обручальных кольцах, таинственных медицинских недугах… Она получила откровение о неразгаданном преступлении, имевшем место в Хердсфордшире десять лет назад, что привело к признанию в убийстве. Порой Софи демонстрировала необычную способность к паранормальному перемещению объектов, а также побуждению духов вещать из самых разнообразных предметов, принадлежавших коллекционерам: из гнезд африканских птиц, из древних римских монет и экзотических рыб. Скептически настроенное научное сообщество подвергало ее способности утомительным проверкам, однако до сих пор ни одна попытка разоблачения успехом не увенчалась. В одном таком случае, в присутствии заслуживающих доверия свидетелей, облаченная в смирительную рубашку, с джутовым мешком на голове, она ухитрилась вызвать духа, который исполнил «Индюка в соломе» на спрятанном на другом конце комнаты под корзиной аккордеоне.

О да, Дойл был наслышан о Софи Хиллз. И был более чем заинтересован в возможности лично проверить хваленые таланты старой девы.

— Я предложил миссис Сент-Джон, — сказал капитан Хоффнер, — чтобы мисс Хиллз нашла возможность выбрать вечер и продемонстрировать нам свое дарование.

— И при этом подвергнуть испытанию измученного духа, который обитает на славном корабле «Эльба», — добавила миссис Сент-Джон. — Как только мне стало известно, что вы собираетесь отплыть с нами, мистер Конан Дойл, именно я предложила провести нечто подобное — с непременным вашим участием. Если уж вы сочтете, что увиденное вами заслуживает внимания и доверия, то это, благодаря вашей известности и репутации человека правдивого и непредвзятого, станет серьезным аргументом в пользу широкого признания благодетельных способностей Софи. И столь же серьезным ударом по скептикам.

— Может быть, завтра вечером? — вопросительно взглянул на него капитан. — Я бы предложил провести сеанс после ужина.

— С удовольствием, капитан, — принял предложение Дойл.

Как бы помешать узнать об этом зловредному Айре Пинкусу? Ему уже виделись заголовки газет, поджидающие его в Нью-Йорке: «СОЗДАТЕЛЬ ХОЛМСА ПРЕСЛЕДУЕТ ПРИВИДЕНИЕ НА БОРТУ КОРАБЛЯ!»

Чикаго, Иллинойс

Посмотри на себя, Иаков, что ты здесь делаешь? Могут ли быть какие-то сомнения? Нет, по правде говоря, я так не думаю. В зрелом возрасте, в твои шестьдесят восемь, когда большинство людей твоей профессии давным-давно научились управлять своим сознанием и собой, ты, похоже, окончательно и бесповоротно лишился здравого смысла.

Ты старый дурак! Лучшая часть твоей жизни только начинается, так вспомни же, как ты крепился, боролся и терпел лишения в надежде на то, что после ухода от дел целиком посвятишь себя науке! Никаких суетных обязательств, домашних или профессиональных, благостное одиночество в тиши библиотеки, в окружении собранных во множестве томов человеческой мудрости, тишина, покой, бесконечные месяцы занятий метафизикой и одиноких размышлений. Столь радостная перспектива, логически венчающая труды всей жизни, истинное и притом реально достижимое блаженство просвещенного ума.

Но вместо того чтобы сидеть за письменным столом в окружении книг, в уютном кабинете цокольного этажа на Деланси-стрит, отпивая из чашки горячий чай с лимоном, ты стоишь здесь, на железнодорожной платформе, под проливным дождем в деловой части Чикаго, штат Иллинойс, в ожидании поезда, который следует — куда? — в Колорадо. Господи помилуй, туда, где ты не знаешь ни единой души! И когда они в последний раз видели ребе в Колорадо, хотел бы я знать.

И все только потому, что тебе велено было так сделать во сне.

Ну ладно, пусть то был не просто сон, а, если угодно, видение, которое не давало тебе покоя на протяжении последних трех месяцев. Видение мощное и пугающее настолько, что ты бросил свою заячью нору ради пустыни, ну прямо-таки как какой-то безумный библейский пророк. Своего рода Ветхий Завет, пробирающий до мозга костей кошмар из тех, о которых ты читал раньше с таким интересом. В своем удобном кресле. В теплых, сухих носках.

Meshugener manzer![3] Тебе не нужен билет на Дикий Запад, все, что тебе нужно, — консультация врача. Может быть, это начало экзотической лихорадки или прогрессирующая быстрыми темпами душевная болезнь? Еще не поздно передумать. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк, никому не обмолвившись об этом безумии до того, как твой сын сойдет с этого корабля. И послушай, Иаков, ты можешь представить, как встревожится Лайонел, когда приедет с книгой, добыть которую для тебя стоило ему таких трудов, а тебя и след простыл? Есть поезд, который отбывает в Нью-Йорк через два часа, и что, бога ради, может помешать тебе сесть на него?

Э-э, старик, ты прекрасно знаешь, что тебя останавливает.

Посвятив всю свою жизнь изучению мифов и аллегорий каббалы, ты знаешь, что в древних свитках, передаваемых из поколения в поколение на протяжении веков, содержится нечто большее, чем просто слова. Ты знаешь, что земля — это поле битвы между силами света и тьмы, и, когда тебя призовут участвовать в этой борьбе (а в душе, Иаков, ты веришь, что именно это сейчас и происходит), ты не сошлешься на свои хвори, хотя перечень их, от невралгии до артрита, ей же богу, получился бы ой какой убедительный!

Что говорили тебе раввины, когда ты только начал изучать каббалу? Только человек, который женат, который достиг возраста сорока лет, прочно вставший на ноги, должен изучать эту странную книгу. То, что находится под ее обложкой, слишком опасно для дилетанта. Знание есть сила, и эзотерические сочинения подобны динамитным шашкам, говорили умные люди. Надо быть человеком совсем особого склада, чтобы взять на себя такие обязательства.

И спрашивается, зачем, что на тебя накатило? Если это жажда мудрости, то есть сотни менее опасных источников, из которых можно пить. И вот, двадцать восемь лет спустя, ты стоишь здесь, дожидаясь поезда. Загадочнее некуда!

Будь честен с собой, старик. Какая-то часть тебя уже знала — с того момента, когда ты открыл Зогар,[4] — что в итоге с тобой приключится нечто невероятное. Ты хотел этого. Так зачем же теперь жаловаться? И вообще, что такого драгоценного в той жизни, которую ты ведешь? Твоя жена скончалась уже шесть лет тому назад, упокой Господь ее душу, твой сын вырос. И наконец, Иаков, твой кабинет в том подвале на Деланси-стрит вовсе не то святилище, каким оно тебе воображалось. Там плохо. Ну вот, ты и сказал это.

Ты собираешься сесть на тот поезд в Колорадо, раввин Штерн, и совершить свое путешествие бог весть куда по той же причине, которая привела тебя в Чикаго. А почему?.. Да потому, что ты человек, который считает, что пророческие видения нельзя оставлять без внимания, даже если они приходят непрошено к шестидесятивосьмилетнему не слишком здоровому старику, который вел не ту жизнь, которую можно было бы с чистым сердцем назвать праведной. Потому что в определенной части они уже начали сбываться: экземпляр Тикуней Зогар[5] похищен из храма ребе Брахмана в Чикаго.

Ну а главное, потому что если ты сейчас повернешь назад, и Люцифер и впрямь объявится где-то в пустыне, и земля, на что намекает твой сон, попадет в руки владыки зла… что ж, если сейчас ты чувствуешь себя неважно, то представь, как хреново ты будешь чувствовать себя тогда.

А вот и поезд. Господь на Небесах, пригляди за моим сыном. Расслабься, Иаков. Дыши, успокой свое сердце. Так-то лучше. Может быть, ты и вправду не в себе, ребе, но с потерей рассудка обретается дивная уверенность, позволяющая избавиться от сомнений.

У тебя есть билет? Да, вот он. Жаль только, что этот старый чемодан такой тяжелый, я никогда не собирал вещи для такого непредсказуемого путешествия, кто знает, сколько нужно брать…

Постой! Какими словами ты сам обычно утешал страждущих в своей синагоге? Все земные проблемы преходящи, так стоит ли сокрушаться и печалиться по поводу того, что столь бренно?

К тому же разве ты не можешь почерпнуть-таки утешение из той, другой, части видения, той, которую ты, по правде, до конца не понял? Понять, может, и не понял, но звучавшие во сне слова ты мысленно твердишь вновь и вновь: «Нас шестеро».

Не имею представления о том, что это значит. Хотя звучит ободряюще.

Сан-Франциско, Калифорния

«Кантон» прибыл в Сан-Франциско после полудня, но первым работникам-иммигрантам разрешили сойти на берег лишь к ночи. Канацзучи рассудил, что это сделано, чтобы не портить настроения белым горожанам: наверное, они не обрадовались бы, увидев при свете дня, сколько азиатов высаживается на их территории.

Когда кули, теснясь и толкаясь, устремились к трапу, он, напротив, отошел в сторону, чтобы с расстояния понаблюдать за тем, что происходит на пристани. Два китайца у подножия трапа выкрикивали указания: прямо, вперед, никаких разговоров, в здание! Охранники в черной форме, с длинными палками образовали широкий коридор, и поток иммигрантов, как скот на бойню, протекал по нему по направлению к высоким воротам длинного строения — контрольного пункта.

Внутри ангара, следуя отрывистым, лающим приказам, они послушно выстроились в очереди и предъявляли свои документы белым чиновникам. На широкие столы охранники выкладывали пожитки работников и открывали для проверки.

Канацзучи сообразил, что ему нужно сделать определенные приготовления.

До его слуха с передней части верхней палубы донесся разговор троих матросов, обсуждавших предстоящий отпуск на берег. Используя свое второе зрение, Канацзучи установил, что их низменные центры уже стимулируются предвкушением пьянства и разврата, и, когда последнего китайца отправили вниз по сходням, скользнул не вниз, а вверх.

Ухватившись за фал и перебирая руками, японец поднялся на двадцать футов, бесшумно спрыгнул позади матросов и дождался, когда один из них, кривоногий, мускулистый помощник механика, отошел к борту, обращенному в сторону моря, чтобы опустошить мочевой пузырь. Это оказалось последним, что бедняга сделал в своей жизни, потому что его голова оказалась в медвежьей хватке. Резким движением святой муж сломал моряку шею и всего за полминуты раздел тело, затем взвалил его на спину, добрался вдоль фальшборта до якорной цепи, скользнул по ней к маслянистой поверхности бухты и осторожно, без всплеска, опустил труп в воду. Держа одежду и сверток, в котором находилось его оружие, порошки и травы, над водой, он проплыл четверть мили вдоль пирса к пустому причалу и по лестнице выбрался на пристань.

Одежда оказалась вполне подходящей по размеру, а в карманах нашлось некоторое количество американских денег. До сих пор боги улыбались ему, но его путешествие только началось. Стоит поблагодарить мертвеца.

Никем не замеченный, Канацзучи легко перемахнул забор, забросил за спину сверток, в котором находился «косец», и направился в сторону Сан-Франциско. Он знал, что его сознанию незачем беспокоиться о том, куда он идет или как доберется: сэнсэй сказал, что видение, избравшее его для этого задания, само приведет его к пропавшей книге.

Темная башня поднимается из песка.
Черный лабиринт под землей.
Китайцы-кули роют туннель.
Старец худ, борода бела, шляпа его черна и кругла.
Нас шестеро.

Шагая, Канацзучи повторял фразу, с которой раньше начинал свои медитации: «Жизнь есть сон, из которого мы пытаемся убежать».

Бьютт, Монтана

— Они ни за что не вернут меня живым в ту проклятую черную башню Зенда! Тебя же, о мой лучший, дражайший друг и кузен Рудольфо, я должен возблагодарить за спасение моей жизни и возвращение на трон Руритании!

Бендиго Ример тяжело опустился на колени рядом со смертным одром короля, приведя в содрогание тронутый молью задник сцены с изображением Руританианских Альп, и замахал руками, что должно было обозначить глубину овладевших им чувств и то, что от избытка оных он лишился дара речи.

— Давай, бездарь несчастная, только декорации не порушь, — пробормотала Эйлин, созерцавшая это действо из-за кулис в ожидании своего выхода. Она проверила заколки в волосах, желая убедиться в том, что ее корона не слетит в оркестровую яму, как произошло на прошлой неделе в Омахе.

— Ваше величество, завершив здесь свои труды, я не считаю себя вправе принять какие-либо похвалы, ибо был горд и счастлив тем, что мне представилась возможность послужить вам так, как только и может англичанин, всем сердцем и душой, — произнес наконец Ример, прежде чем встать. Освещенный огнями рампы, он повернулся к публике. — Легко и радостно на душе у того, кто жертвует собой во имя великого, благородного дела.

Это сильное заявление побудило мужчин захлопать в ладоши, а женщин достать и поднести к глазам носовые платочки. Растрогать непритязательных граждан этого, как его, Бьютта, штат Монтана, было совсем нетрудно, и сейчас Ример нежился в лучах их некритичной любви.

Эйлин с отвращением фыркнула. Этот тип был слишком бесстыден даже для актерского племени.

— Но есть еще нечто, чем я мог бы послужить…

С этими словами Бендиго совершил стремительный бросок к левым кулисам. Шесть месяцев гастролей, а умение держаться на сцене так и не выработалось!

— Я верну вам любовь вашей невесты, принцессы Флавии, которая все то тяжкое время, когда судьба ваша оставалась неведомой, провела в молитвах о вашем возвращении.

«Ха! Да будь я Флавией, которой предстоит выйти замуж за этого плохо подстриженного олуха, я бы уже переспала с целым эскадроном драгун».

Ример сделал широкий жест в сторону кулис. Эйлин всколыхнула грудь, чтобы она попышнее выглядела в декольте (и плевать, что ее тут держат в качестве инженю), и, ни дать ни взять эфирное создание, выпорхнула на сцену.

— Мой господин, милорд, вы живы! Ужель осуществилась заветная моя надежда! Небеса да благословят вас!

Она склонилась над королем-болваном и принюхалась. Хоть то хорошо, что, пока этот тип находился за сценой, «в башне Зенда», он не ел лук. Последовавший смачный поцелуй обошелся без попыток с его стороны просунуть язык ей аж в горло — охоту к такого рода поползновениям она отбила у него еще в Кливленде, основательно двинув куда надо коленом. Бендиго трагически прикрыл глаза, не в силах видеть, как любимая женщина возвращается к королю, которого он спас. Тут опустился занавес, и публика, как и положено, разразилась аплодисментами. Ох уж эта американская публика — ублажить ее ничего не стоит.

— Эйлин, дорогая, во время нашей последней сцены вместе, когда я объявляю о моей… э-э… неумирающей любви к тебе, не могла бы ты произносить строчку о том, что мое кольцо всегда на твоем пальце, малость… э-э… побыстрее?

Бендиго Ример пялился на себя в зеркало, замерев в процессе снятия грима. Смотрел завороженно, как зачарованная змея.

«Ну и на что он, черт его побери, уставился?» Играть с этим типом на сцене уже было достаточным наказанием, делить же с ним одну уборную, к чему порой в таком захолустье вынуждала теснота помещений, и вовсе тюремный приговор.

— Бендиго, дорогой, смысл колебаний Флавии состоит в том, что она разрывается между ее долгом по отношению к королю и невероятной страстью, которую испытывает к дорогому Рудольфо. Если ответ Флавии прозвучит слишком поспешно, это, боюсь, не создаст впечатления напряженной внутренней борьбы. — Она подождала, пока эта мысль не дойдет до шестеренок в его башке, и чуть было не услышала, как они вращаются. — В общем, так я всегда это понимала.

— Если смотреть на роль с такой позиции, — пробормотал он, поглаживая подбородок с таким видом, словно каждое поглаживание придавало импульс мучительно трудному мыслительному процессу, — получается, что эта пауза для нас полезна.

— Если Флавия отчаянно влюблена в тебя, то лучше всего, наверное, не хранить это в тайне от зрителей, а дать им возможность догадаться.

— Как ты права! — проревел он, вскочив на ноги. — Благослови тебя Бог, моя дорогая! Я всегда считал, что ты замечательное приобретение для моей труппы!

Бендиго откинул голову назад и прыснул себе в рот из пульверизатора патентованного ароматизатора Маккариджа, который хранился в ящике его стола.

«О господи, значит, он собирается поцеловать меня!»

Дыхание Римера в целом позволяло заподозрить, что он недавно сожрал набальзамированного кота; Маккаридж лишь усиливал это впечатление, как будто кот был замаринован в дешевом одеколоне.

Ример навис над ней. Эйлин с отработанной грацией подставила ему макушку, к каковой и приложились его сальные губы. Потом Бендиго заходил по комнате, теребя длинные крашеные пряди — то есть изображая человека, охваченного лихорадочным вдохновением.

«Я живу в сущем кошмаре», — не в первый раз подумала Эйлин Темпл.

И даже не в первый раз за этот вечер. Когда десять лет тому назад на крыльях надежды и юношеского честолюбия она отправилась в Америку, кто бы мог представить, что ее звезда закатится так далеко за край горизонта?

«Странствующая предультимативная антреприза Бендиго Римера».

Ей так и не хватило духу спросить его, известно ли ему значение слова «предультимативная», скорее всего, оно понравилось ему из-за своей непонятности. Бывшему сценическому кумиру женской публики Бендиго Римеру (Оскару Кранцу из Скрэнтона, штат Пенсильвания, — она как-то наткнулась на лежавшее в сейфе труппы его свидетельство о рождении) было пятьдесят два.

«Зря я переспала с ним тогда в Цинциннати».

Проявила в начале турне минутную слабость: с одной стороны, слишком налегала на vino blanco, а с другой — чертов придурок еще мог произвести впечатление почти симпатичного мужчины, особенно в темноте.

«И вообще, — напомнила, извиняя себя, Эйлин, — ты всего лишь человек, и одиночество запросто может привести в твою постель самых странных мужчин».

После того случая ее тревожили их будущие отношения, но отклонить последующие поползновения Римера к близости оказалось до смешного легко: он был слишком занят собой, чтобы питать интерес к другому человеку. А происходивших время от времени побед над какой-нибудь восторженной провинциалкой было более чем достаточно, чтобы удовлетворить его, как бы это помягче выразиться, скудные мужские потребности.

«А как же тогда мои потребности?»

Жизнь на сцене оказалась совсем не такой, какой представлялась; ее радужные надежды, увы, не оправдались. Нет, конечно, были и славные деньки в начале ее артистической карьеры — блистательный Бродвей сулил славу, богатство и несчетное множество сказочно привлекательных мужчин. Это продолжалось, как теперь кажется, с неделю. Увы, театр суров к женщине, когда той переваливает за тридцать, а по правде, дело идет к сорока. Слава богу, у нее есть косметика, длинные густые волосы, тело, которое пока еще в норме, иначе она бы уже осталась без работы. Эйлин, сама того не желая, была и сердцем и умом реалисткой, что в ее профессии, где полно витающих в облаках мечтателей, считалось недостатком. Лучшие роли обычно доставались девицам помоложе, с голодными глазами, а единственное, к чему стремились завсегдатаи кулис, — это провести веселый уик-энд вне надоевшего семейного лона. Не говоря уж об их упорном стремлении напоить вас до смерти шампанским, от которого живот пучит.

Господи, все, что эти женушки знают о сексе, может уместиться в голове комара. С чего бы еще их мужья, лишь выпадет свободная ночь, стремятся на поиски приключений? Эйлин вела скрупулезный перечень своих недостатков, и неумение проявить себя в постели к числу таковых никак не относилось. Беда заключалась в том, что она не могла этим заработать. Не то чтобы ей не случалось задуматься над такой перспективой, да и предложения поступали довольно щедрые… При случае она с благодарностью принимала экстравагантные безделушки от своих поклонников, но никогда не допускала того, чтобы их более откровенные предложения поставили под угрозу ее положение одаренной и старательной любительницы. По ее глубокому убеждению, с превращением секса в бизнес это занятие перестало бы доставлять удовольствие, а удовольствий в ее жизни было не так уж много. Не говоря уж о том, что век куртизанки, как и век актрисы, недолог.

Но каковы бы ни были ее планы, рано или поздно настанет время, когда даже самый никчемный на свете Бендиго Ример не захочет взять ее в третьеразрядное провинциальное турне с «Узником башни Зенда». За все эти годы она так и не отложила денег на черный день; практически все уходило на поддержание гардероба в состоянии, более-менее позволявшем вызывать интерес со стороны мужчин…

«Впрочем, что толку думать о будущем. Живи сегодняшним днем, а завтра пусть само о себе позаботится». Последнее представление в Бьютте, а потом Бойс, штат Айдахо. Три недели уйдет на дорогу в еще большее захолустье: Бендиго только что добавил к гастрольному маршруту городишко неподалеку от Феникса, который она не смогла даже найти на карте. Похоже, как он сказал, поселение какой-то секты вроде мормонов. Его совершенно не волновало, во что они верят и кому молятся, — главное, чтобы у них было желание выкладывать наличные за возможность пристроить задницы на сиденья в зрительном зале. Просто удивительно, к скольким разочарованиям в жизни человек может приспособиться…»

Между тем Бендиго мерил шагами комнату, размахивая руками на манер рассерженной обезьяны. И чего это он так разбушевался?

— …Он не имел никакой законной причины отпускать меня! Я исполнил ту роль блестяще! Бле-стя-ще! Трактовка роли была позаимствована у Кина. Подлинное видение Шекспира! Это все проклятая зависть… Эдвин-Бут-уволил-меня-в- двадцать-шесть-завидуя-моему-гению-единолично-разрушил-мою-репутацию-помешав-моей-карьере-достичь-олимпийских-высот-что-всегда-было-моей-судьбой…

«Ну вот, опять завел свою волынку: так и спятить недолго. Что за наказание — смотреть, как выпускает пар старый клоун. Жаль, что в дополнение к его эпической самооценке у него нет и малой толики настоящего таланта. Впрочем, не будь у него мании величия, разве смог бы он так пыжиться? И уж если быть честной, мисс Разумница, то раз уж ты делишь с ним уборную в этом богом забытом Бьютте, штат Монтана, то стоит задаться простым вопросом: а больше ли пользы принес тебе твой хваленый здравый смысл, чем ему его пустые иллюзии? Да и где он бывает, этот здравый смысл, когда букетик, поднесенный каким-то воздыхателем-ковбоем из прерий, трогает тебя до слез?

Нечего ныть, подруга, может, твоя жизнь и не ахти, но зато это твоя жизнь. У тебя нет мужа, который велел бы тебе стирать и штопать его носки, нет орущих детей, карабкающихся по занавескам. Можно увидеть новые места. Познакомиться с новыми людьми. Всегда остается возможность встретиться где-то за поворотом с чем-то ярким и удивительным. И сколько девушек тешат себя этим каждое утро? “Торжество надежды над опытом” — после того как я отыграю все свои роли и на сцене, и в жизни, пусть эту фразу высекут на моей могильной плите».

ГЛАВА 3

Немецкие флажки на столиках. Немецкие песни, исполняемые в обеденном зале баварским оркестром. Немецкие вина, пиво и немецкая еда, подаваемая немецкими официантами, говорившими с пассажирами-немцами по-немецки.

«Дай им волю, они все устроят на германский лад, — подумал Дойл. — Взять хотя бы декор: прусские знамена, двуглавые орлы, геральдические щиты на стенах. Не хватает только портрета кайзера Вильгельма. Хорошо хоть добрые бюргеры Франкфурта и Мюнхена не воротили носы, когда мы, на свой юмористический лад, отплатили им такой же монетой: Иннес водрузил на стол собственноручно изготовленный “Юнион Джек”,[6] а я реквизировал в оркестре тубу и исполнил собственную инструментальную версию «Боже, храни королеву». Иннес, растрогавшись, даже похлопал меня по спине. Похоже, он почти гордился своим старшим братом. У меня потеплело на сердце. Если на то пошло, Иннес весь день сегодня вел себя вполне пристойно и секретарские обязанности исполнял быстро и эффективно. И о Пинкусе-Пиммеле с ужина даже не заикнулся. Может быть, мне пока рано ставить на пареньке крест».

Братская патриотическая контратака братьев взбодрила сердца немногих находившихся на борту англичан, и Дойл понял, что не стоило беспокоиться о том впечатлении, которое он произвел на немцев; он вообще находил их веселым, общительным народом, хотя порой подозревал, что если бы немец потерпел кораблекрушение и оказался один на необитаемом острове, то одичал бы довольно быстро. Но их аплодисменты после его выступления казались вполне искренними; улыбка тронула даже гранитное лицо капитана Хоффнера. Дойл подметил это не только у него, а вынес из опыта предыдущих путешествий: чем дальше люди оказывались в море, тем менее обременяло и сковывало их то, какими они были на суше.

Однако что же означал тот странный инцидент до ужина? Очевидная, хотя и приглушенная конфронтация близ мостика: капитан Хоффнер и два озабоченных молодых человека. Судя по выговору, американцы еврейского происхождения; они выражали пылкую озабоченность относительно безопасности на борту судна и местонахождения некоего предмета. Вроде бы книги. Еврей помоложе, с жидкой бороденкой и песочными усами, имел вид растерянный и даже напуганный. Тот, что постарше, заметил Дойла, и на его лице отразилась целая гамма переживаний — узнавание, ожидание, облегчение. Хоффнер держался учтиво, но напряженно, словно ему пытались что-то навязать. Он кивнул Дойлу, выждал, пока тот пройдет мимо, и лишь тогда, в нетерпеливом стремлении избавиться от навязанной проблемы, заговорил снова.

За ужином Дойл высматривал их в зале, но странная парочка так и не появилась, и лишь после окончания трапезы старший из них замаячил в холле перед кают-компанией. Вот он — стоит на цыпочках, вытягивает шею, силясь углядеть кого-то в расходящейся толпе.

«Неужели ищет меня?»

Но сейчас заниматься этим человеком некогда; он уже опоздал на вечернее представление.

У Софи Хиллз было большое, чувственное лицо и солидные манеры любимой нянюшки или супруги зеленщика. Невысокая, с сединой. Никаких уступок моде. Глаза ясные и настороженные. Рукопожатие твердое, как у адмирала. Она обходилась без корсета, как суфражистки, но в отличие от них вовсе не выказывала склонности к аффектации, эпатажу и высокопарным речам и, после того как ее представили Дойлу, начала свой сеанс в корабельной библиотеке так, словно это была встреча Уимблдонского клуба садоводов, расположившихся на пяти рядах стульев.

Здесь не было всего того, что казалось неотъемлемой частью любого спиритического сеанса: никто не вращал столики, люди не держались за руки, не трепетали в сумраке свечи. Мисс Хиллз сразу взялась за дело. Один стул был зарезервирован рядом с ней для миссис Сент-Джон, которая взяла на себя роль ведущей. Дойл занял место в первом ряду слева от них. Ни Иннеса, ни американского репортера не было видно; Дойл не сообщил об этом событии брату, и, очевидно, слух о нем не дошел до Пинкуса.

Он заметил, что рыжеволосый ирландский священник устроился позади него, чуть правее. Они не виделись со вчерашней встречи на верхней палубе и сейчас обменялись вежливыми кивками.

Миссис Сент-Джон предварила действо обычной преамбулой, позволяющей уклониться от ответственности за результат. Порой духи следуют собственным предпочтениям, их поведение по меньшей мере непредсказуемо, не всегда объяснимо, и уж, во всяком случае, истинность и даже разумность их высказываний решительно невозможно гарантировать.

— Духи могут быть столь же вздорны, упрямы и недалеки, как живые люди. Особенно наши ближайшие родственники.

Зазвучал добрый смех. Лед сломан. Ловко. Непринужденная атмосфера. Никаких дешевых эффектов, никакой показухи.

Пока.

Дойл огляделся по сторонам.

Молодой еврей — на миг их глаза встретились — скользнул на одно из немногих оставшихся мест.

«Ну а этому что нужно? Впрочем, это скоро выяснится. Постойте-ка: а что это еще за две фигуры позади того молодого человека? Иннес и чертов Пинкус в своей нелепой шляпе».

— А сейчас, дамы и господа, внимание: я попрошу полнейшей тишины, — объявила миссис Сент-Джон.

Софи Хиллз улыбнулась, помахала ладошкой (ну словно ребенок на прощание), закрыла глаза и начала серию глубоких вздохов. Ее тело постепенно расслабилось, потом неожиданно приняло неловкую позу, совершенно не похожую на ту, в которой она находилась до начала своего транса: пальцы сцеплены, руки сомкнуты перед ней на столе. Голова на длинной шее плавно покачивалась из стороны в сторону, как будто балансируя на веретене. По лицу расплылась широкая, загадочная улыбка. Глаза оставались открытыми, но сузились и, кажется, стали как-то странно косить…

«Надо же, а ведь она сейчас похожа на китаянку!»

Женщина рассмеялась — рассыпчатым, звонким смехом.

— Вижу здесь одни лишь дружеские лица, — произнесла она высоким, но, несомненно, мужским, сильно отличающимся по звучанию от ее собственного голосом да еще и с отчетливым мандаринским акцентом. И снова залилась смехом.

Ее аудитория непроизвольно рассмеялась в ответ.

— На этом корабле все счастливы. Все оставили свои невзгоды на берегу. — Она вновь разразилась смехом.

Аура неуемного добродушия заполнила комнату; казалось, сама атмосфера стала более легкой, бодрящей, как животворный источник.

«А что, я ведь и сам, пожалуй, чувствую себя лучше. Интересно, в чем тут фокус? Заряжать счастьем — это что-то новенькое».

— Морская болезнь никого не донимает?

Коллективный стон, еще больше смеха. Одна женщина в среднем ряду подняла руку.

— Да, леди, для вас это нелегко. Вы уж лучше сидите, где сидится, ладно?

Некоторые слушатели уже держались за бока, складываясь пополам.

— Как на этом корабле с едой? Нормально кормят?

— Да, нормально! — крикнули из толпы.

— Да, тут вам не повезло, — обратилась она к женщине, страдавшей морской болезнью. — Обидно упускать хорошую кормежку, пока живой. У нас тут, представьте, вообще никакой еды нет.

Ничего похожего на обычные спиритические сеансы, где медиумы, как правило, вызывают угрюмых духов, мрачный нрав которых заставляет предположить, что они и духами-то стали, покончив с опостылевшей жизнью. Этот дух, безусловно, являлся самым веселым и беззаботным из всех, кого вызывали медиумы в присутствии Дойла. Неудивительно, что сеансы мисс Хиллз так популярны.

— Меня зовут мистер Ли, — сказала Софи. — Но вы можете звать меня… мистер Ли.

Даже его самые глупые шутки звучали забавно; может быть, в своей прошлой жизни мистер Ли был придворным шутом.

— У нас здесь есть самые разные люди. Уйма всяческого народу. Все счастливые, дружелюбные, да почему бы им и не быть такими, после знакомства с мистером Ли? То же самое относится к вам. Жизнь должна сделать вас счастливыми. К чему быть такими серьезными? Все не так плохо. Посмотрите на себя. Вы плывете на корабле. Хорошая еда. Никто не страдает от морской болезни. Кроме одной дамы. Не садитесь к ней слишком близко!

Она снова рассмеялась, и собравшиеся сразу подхватили ее смех.

«Поразительный талант подражания! Я совершенно убежден, что вижу перед собой старого китайского балагура, а вовсе не солидную англичанку средних лет, которую можно встретить на прогулке в Гайд-парке. Это здорово, но ничего сверхъестественного нам пока не показали».

— Самые разные люди собрались здесь сегодня вечером. Если кто-то там захочет поговорить с кем-то здесь, скажите мистеру Ли. Если они здесь, мистер Ли поищет, договорились? Мистер Ли будет как… э-э-э… как телефонист.

Ну что ж, пока все шло как положено. Теперь посмотрим, как этот «мистер Ли» будет осуществлять связь между тем и этим светом.

— Поднимайте руки, пожалуйста, — предложила миссис Сент-Джон. — Мы попробуем дать ответы всем желающим, если только позволит время.

Присутствующие начали задавать Софи вопросы о покойных дядюшках, кузинах и мужьях, и она сообщала прямые подробные ответы, которые, похоже, удовлетворяли всех. Призвав на помощь всю свою проницательность и наблюдательность, Дойл не смог обнаружить обычных на таких сеансах оплошностей, свидетельствующих в пользу его собственной теории. Она в общем виде заключалась в том, что медиумы каким-то образом выуживают из сознания задающего вопрос информацию о тех, к кому этот вопрос обращен. Теория была не то чтобы идеальной, но все-таки более правдоподобной, чем представление о море бестелесных духов, подключающихся к межпространственному коммутатору.

Но у Дойла еще оставалась козырная карта. Он достал ручку и написал имя на салфетке: «Джек Спаркс».

Когда миссис Сент-Джон указала на него, он вручил ей салфетку.

— Это покойный, с которым вы хотели бы поговорить? — спросила миссис Сент-Джон.

— Да, — ответил Дойл.

То самое испытание, которому он подвергал каждого медиума во время своих исследований за последние десять лет, с тех пор как погиб Джек. Испытание, которое не прошел ни один из них.

Миссис Сент-Джон наклонилась и произнесла шепотом это имя Софи. Пауза. «Мистер Ли» нахмурил лоб, вытянул шею, закрыл глаза. Наконец он покачал головой.

— Этого человека здесь нет, — прозвучал ответ.

— Значит, вы не можете войти с ним в контакт? — уточнил Дойл.

Любопытно, обычно он получал кучу всякого вранья, но такого ответа ему не давали никогда.

— Нет. Его здесь нет. Простите.

— Прошу прощения. Я не понял.

— Чего вы не поняли, мистер? Вы очень умный малый. Я так думаю. Послушай мистера Ли. Его здесь нет. Этот человек не мертвый.

— Не мертвый? Это невозможно.

— О, так вы думаете, что мистер Ли лгун? Так вот, знайте, что мистера Ли, бывало, обзывали и хуже…

Дойл почувствовал себя дураком. Он сидел и спорил с англичанкой, притворяющейся китайцем перед толпой немецких туристов и одним американским репортером, о гибели человека, упавшего в водопад, сцепившись в смертельной хватке с собственным братом, что видел и описал Ларри, секретарь, которому он всецело доверял. Ну не бред ли ему, знаменитому писателю, выставлять себя на посмешище?

С другой стороны, все до единого медиумы, с которыми он имел дело и которых спрашивал о Джеке, выдавали фальшивые банальности, явно не имевшие отношения к этому человеку…

Раздался громкий треск. Над их головами взорвалась электрическая лампочка. Душ из искр каскадом осыпал публику.

— Ну, видит мистер, что происходит? Что бывает, когда духов выводят из себя?

Мистер Ли снова рассмеялся, но на сей раз никто не поддержал его. Публика была ошарашена, тем паче что и сам мистер Ли держался теперь не столь доброжелательно: его голос обрел холодную, металлическую потусторонность. Температура в комнате понизилась. Дойл и сам почувствовал тошноту, которая бывала всегда, когда начинало остывать тело.

Люди вокруг ежились, кутались кто во что, обнимали себя руками. Какая-то женщина непроизвольно издала стон.

Воздух вокруг Софи Хиллз стал плотным и ярким, отчего ее стало трудно видеть. Смех мистера Ли замер, Софи задыхалась, казалось, у нее перехватило горло. Ее глаза широко раскрылись, видно было, что она охвачена паникой. «Мистер Ли» исчез. Миссис Сент-Джон застыла там, где сидела, в несомненном испуге.

«Это не часть их программы», — подумал Дойл, встав со стула.

Никто в помещении не двинулся с места. Пинкус вжался в стену, охваченный первобытным страхом. Дойл увидел, как Иннес сделал шаг в сторону двух женщин…

Взорвалась еще одна лампочка. Раздались крики. Перепуганные люди, спасаясь от искр и осколков, вскакивали со стульев. Началась суматоха.

Дойл почувствовал на плече чью-то руку и, повернувшись, увидел священника.

Софи упала на колени, ее тело непроизвольно сотрясала дрожь, но глаза оставались ясными и полными мольбы, она боролась с чем-то или кем-то невидимым, словно какая-то сила пыталась в нее войти.

Священник быстро приблизился к ней.

— Кто-то в этой комнате! — Голос Софи наполнял ужас. — Кто-то не тот, кем кажется! Здесь есть лжец!

Иннес схватил ее за руку. В этот момент Софи Хиллз проиграла сражение, которое вела за контроль над телом: глаза закрылись, а все тело отвердело, уподобившись камню. Она повернулась к Иннесу, открыла глаза, встряхнула рукой — и молодой человек, отлетев, словно его лягнула взбесившаяся лошадь, врезался в отстоявший футов на шесть первый ряд палубных стульев. Дойл, опустив плечо, атаковал женщину всем своим немалым весом, но эффект был таким, словно он налетел на стену: она едва ли подалась и на дюйм. Он, однако, не оступился и, скользнув Софи Хиллз за спину, обхватил ее медвежьей хваткой, прижав ее руки к корпусу, тогда как подоспевший священник поднес к ее лицу распятие. Она перестала биться, взгляд ее оказался прикованным к кресту. Иннес, поднявшись на ноги, снова подскочил к ней, чтобы помочь брату ее удерживать. Женщина больше не вырывалась, но сквозь ее тело струилась яростная энергия: впечатление у обоих братьев было такое, будто они удерживали бенгальского тигра.

Священник не растерялся.

— Во имя всего святого, я повелеваю тебе, нечистый дух, оставь это тело!

Женщина посмотрела на него. Безмятежно, спокойно. Ангельски улыбнулась.

— Ты помнишь свой сон? — спросила она. Голос снова был женским, мелодичным, доверительным, тихим. Но не голосом Софи.

Священник воззрился на нее в изумлении.

— Их шестеро. Ты один из них. Внемли этому сну.

Ну и что это за чертовщина?

— Ты должен найти остальных. Их пятеро. Ты их узнаешь. Если тебе это не удастся, надежда умрет вместе с тобой. Таково слово архангела.

Теперь голос звучал так тихо, что больше никто его не слышал: только Дойл, Иннес и священник. Улыбка потухла, и женщина обмякла в их руках. Дойл бережно опустил Софи на пол. Она медленно, прерывисто дышала и была без сознания.

Воздух в комнате снова прояснился. Время, казалось, остановившееся, возобновило свой ход. Миссис Сент-Джон наклонилась в сторону, но Иннес успел подхватить ее прежде, чем она упала на пол. Рядом с Дойлом возник капитан Хоффнер, от былой невозмутимости которого не осталось и следа.

— Mein Gott… Mein Gott… — повторял моряк.

— Перенесите их на кровати, — распорядился Дойл.

Хоффнер кивнул. Появились матросы. Софи Хиллз бережно унесли. Иннес обмахивал миссис Сент-Джон платком, стараясь привести ее в чувство. Толпа постепенно приходила в себя: не очень-то понявшие, что именно произошло, люди с облегчением убеждались, что больше им ничто не угрожает. Многие медленно, поддерживая друг друга, расходились; те, кто еще не пришел в себя, оставались на месте.

Молодой человек, тот, что высматривал его в обеденном зале, такой же напряженный, как и там, снова поймал взгляд Дойла. В его глазах читалась настоятельная просьба. Дойл кивнул ему: да, в моей каюте, через полчаса. Сперва он хотел поговорить со священником, но тот исчез.

Зато в углу был Пинкус, которого рвало в собственную шляпу.

Ну что ж, раз так, вечер удался.

— Мисс Хиллз в порядке, она отдыхает, — сообщил с порога влетевший в каюту Дойла Иннес.

— А священник? — спросил Дойл, оторвав глаза от книги.

— На палубе его нет. Я пытался узнать номер его каюты в офисе стюарда, но похоже, что никто не знает, в какой он каюте. Официанты говорят, что его зовут Девин; отец Девин из Киларни…

Тихий стук в дверь. Дойл кивнул. Иннес впустил мужчину лет двадцати пяти, среднего роста, с высоким лбом, большими совиными глазами, редеющими каштановыми волосами, слегка сутулившегося — явный тип человека, привыкшего к самоуничижению и старающегося оставаться в тени. Хотя мертвенная бледность, оттененная темными кругами под глазами, сразу приковывала взгляд.

— Мистер Конан Дойл, спасибо вам, сэр, большое спасибо за то, что согласились встретиться со мной. Я искренне прошу прощения за то, что побеспокоил вас…

Американец. Похоже, из Нью-Йорка. Человек бросил взгляд на Иннеса, не уверенный, что можно продолжать.

— Мой брат не помешает нам, сэр. Кто вы и чем я могу вам помочь?

— Меня зовут Лайонел Штерн. Я поднялся на борт одновременно с вами, джентльмены. Путешествую со своим товарищем по бизнесу. Я хотел поговорить с вами, сэр, потому что у нас есть основания полагать, что некто на этом корабле намеревается убить нас до того, как мы доберемся до Нью-Йорка.

— Вы уже говорили об этом с капитаном?

— Можно сказать, пытались. Он утверждает, что судно безопасно, предприняты все возможные меры предосторожности, но предложить нам какие-либо дополнительные гарантии не может.

— А какие доводы привели вы в подтверждение того, что для вашей жизни существует угроза?

Штерн опешил.

— За нами следили на протяжении всего пути от Лондона до Саутгемптона…

— И вы полагаете, эти люди находятся и на «Эльбе»?

— Да.

— Предпринимались ли против вас какие-то непосредственные действия?

— Пока нет, но…

— Видели ли вы сами человека или людей, которые, по вашему мнению, задумали вас убить? А может быть, вступали с ними в контакт?

— Нет.

Гость выглядел смущенным: по-видимому, аргументы в пользу его версии событий на этом и исчерпывались. При этом книгу, о которой шла речь в беседе с капитаном, он не упомянул. Дойл выразительно посмотрел на Иннеса, давая понять, что ждет от него поддержки, потом подошел к двери, открыл ее и решительным жестом указал Лайонелу Штерну на выход:

— Я попрошу вас покинуть мою каюту, сэр.

У Штерна отвисла челюсть, выглядел он ужасно.

— Вы серьезно?

— Человеку, который вламывается ко мне непрошеным и просит о помощи, ничем свою просьбу не обосновывая и не открывая всей правды, рассчитывать не на что. Пожалуйста, уходите сейчас же.

И тут сила, до сих пор позволявшая Штерну кое-как держаться, оставила его: он обмяк, опустился на стул и обхватил голову руками.

— Простите. Вы просто понятия не имеете, какое напряжение я постоянно испытываю. Вы не можете себе представить…

Дойл закрыл дверь, подошел к Штерну, присмотрелся к нему и заговорил:

— Вы родились и выросли в Нижнем Ист-Энде, Нью-Йорк. Старший сын иммигрантов из России. Еврей, но не ревностный иудей, добровольно ассимилировавшийся и усвоивший американскую культуру. Ваш отказ воспринять религиозные догматы привел к нешуточной размолвке с отцом. Далее: в Лондон вы отплыли из Испании, думаю, из Севильи, где пробыли примерно месяц, и в сотрудничестве с человеком, сопровождающим вас на борту «Эльбы», договорились о сложной сделке, включающей использование или приобретение чрезвычайно редкой и ценной книги, которую вы теперь везете в Америку. Книгу существенной религиозной или философской значимости. Эта книга, мистер Штерн, и есть причина ваших, возможно обоснованных, опасений за свою жизнь, и с этого момента я хочу, чтобы вы были полностью откровенны. В противном случае наш разговор продолжения не получит.

Штерн, как, впрочем, и Иннес, непонимающе уставился на него с отвисшей челюстью.

— Я что-то упустил? — спросил Дойл.

Штерн медленно покачал головой.

— Как вообще… — начал Иннес.

— Вы носите на шее звезду Давида на цепочке.

Штерн потянул из-под рубашки вышеупомянутый медальон.

— Но как ты узнал, что он русский? — спросил Иннес.

— Штерн — американизация целой группы фамилий, распространенных среди русских евреев. Но внешне вы еврейским ортодоксом не выглядите. Скорее всего, ваш отец, наверное, принадлежавший к первой волне еврейской эмиграции из России, был ревностным иудеем, вы же, несмотря на отсутствие фанатизма, носите на шее религиозный символ, который служит и своего рода символом вашего конфликта, не столь уж редкого в отношениях отцов и детей. Верх ваших туфель — относительно новых, что видно благодаря отсутствию изношенности на краях подошв, то есть купленных полторы-две недели назад, — явно из испанской кожи, работа, характерная для Севильи. Ваше пребывание в этом городе было достаточно длительным, чтобы успеть заказать и изготовить эту пару — что требует обычно от трех недель до месяца, — а это наводит на мысль о том, что вы, вероятно, были там по делу. Ну и наконец, сегодня днем я случайно услышал часть вашего разговора с капитаном относительно сохранности книги.

Штерн признал, что почти все заключения Дойла точны, за исключением мелочей. Его туфли были куплены у сапожника на Джермин-стрит в Лондоне, но продавец уверял, что использовал для работы кожу из Севильи, а книга, о которой идет речь, действительно испанского происхождения.

Иннес вполне разделял изумление еврея, но виду не подал он не желал выказывать восхищение. Конечно, ему было известно, что Артур время от времени консультируется с полицией и, конечно, пишет эти рассказы, но Иннес и не представлял себе, что детективные способности старшего брата отточены до совершенства.

— Итак, мистер Штерн, — продолжил Дойл, возвышаясь над собеседником с видом судьи и со сложенными за спиной руками, — теперь вам лучше всего рассказать нам о книге, из-за которой за вами предположительно следят и в которой вы так заинтересованы. Прежде всего, как случилось, что она оказалась у вас?

Штерн кивнул, пробежав бледными изящными руками по своим непослушным волосам.

— Она называется Сефер га-Зогар — Книга Сияния, сборник сочинений двенадцатого века, составленный в Испании. Эти сочинения являются основой того, что известно в иудаизме как каббала.

— Традиция еврейского мистицизма… — пробормотал Дойл; он рылся в памяти и находил, что его познания в этой области, увы, раздражающе скудны.

— Верно. На протяжении столетий эта книга была доступна лишь ограниченному кругу лиц: ее изучением занимались приверженцы одного направления талмудической науки, которое многие считали эксцентрическим.

— Ну и что же это такое? — спросил Иннес, растерявшийся от всей этой раввинской премудрости.

— Каббала? В общем, трудно дать однозначное определение: это лоскутное одеяло из средневековой философии и фольклора, духовных толкований, легенд, представлений о творении, мистической теологии, космогонии, антропологии, учения о переселении душ.

— Ох! — отозвался Иннес, уже пожалев, что спросил.

— Большая часть книги написана в форме диалога между легендарным, может быть, вымышленным наставником по имени Шимон бен Йохай и его сыном и учеником Элеазаром. Эти двое предположительно тринадцать лет прожили в пещере, скрываясь от преследования со стороны римского императора; когда император умер и раввин вышел из уединения, он был настолько обеспокоен замеченным им среди людей упадком духовности, что прямиком вернулся в пещеру — обдумать путь к исправлению ситуации. Спустя год он услышал голос, который велел ему предоставить обычным людям идти своим путем и наставлять только тех, кто готов. Принято считать, что Зогар — это записи такого рода наставлений, которые велись преданными учениками.

— Похоже на диалоги Сократа, записанные Платоном и… э-э… как его зовут?.. — встрял Иннес, не желая показаться совсем невеждой, хотя представление об этом имел самое смутное.

— Аристотель, — дружно ответили Штерн и Дойл.

— Точно.

— А уцелели ли эти первоначальные манускрипты? — спросил Дойл.

— Может быть. Книга Зогар была написана на арамейском языке, распространенном в Палестине во втором веке. Авторство оригинала остается под вопросом, но чаще всего его приписывают малоизвестному испанскому раввину Моше де Лиону. Было найдено всего два сохранившихся манускрипта изначального сочинения де Лиона, один называется Тикуней Зогар — приложение, составленное через несколько лет после главной книги. В прошлом году группа еврейско-американских ученых Университета Чикаго, среди которых был мой отец, раввин Иаков Штерн, получили Тикуней для изучения из Оксфорда. Как вы правильно догадались, мистер Дойл, он является одним из ведущих религиозных авторитетов.

После долгих переговоров мы с партнером добились получения во временное пользование старейшего и самого полного рукописного списка, именуемого Херонская Зогар. Список датируется началом четырнадцатого века и был найден несколько лет тому назад на месте древнего храма близ Хероны, в Испании. Среди экспертов было немало споров относительно подлинности Херонского списка — мой отец и его коллеги надеются, что, получив обе книги, они могут непосредственно сопоставить одну с другой и разрешить эти вопросы раз и навсегда.

— Хорошо, но что же особенного в этой старой Херонской Зогар? — спросил Иннес, подавляя зевок.

— Честно говоря, я сам никогда ее не изучал. Я бизнесмен, редкие книги — мое ремесло, но не страсть. У меня нет ни должного образования, ни интереса к такого рода теоретическим изысканиям. Но мой отец, который изучает каббалу почти тридцать лет, скажет вам, что, по его глубокому убеждению, если успешно расшифровать эту книгу, она поможет познать тайны творения, идентичность Создателя и точную природу отношений между нами.

— М-м-м. Завышенные надежды, — пробормотал Иннес.

— Но до сих пор это никому не удавалось, — уточнил Дойл.

— Для меня все это: тайна творения и прочие премудрости — китайская грамота, — признался Штерн. — Мне только и объяснили, что среди единоверцев моего отца принято считать, что Зогар содержит откровения, дающие ключ к тайному смыслу Торы… тогда как Тора предположительно представляет собой непосредственную запись наставлений, полученных Моисеем лично от Господа на горе Синай.

— Вы говорите — «предположительно».

— Как вы точно заметили, мистер Дойл, я по характеру и склонностям ни в малейшей степени не являюсь религиозным человеком. Если существует всемогущий, всеведущий Бог и если в Его намерения входило то, что человек разгадает загадку Его собственного творения, то сильно сомневаюсь, чтобы Он пошел на все эти ухищрения и спрятал ключ к разгадке величайших тайн бытия на заплесневелых страницах старой книги.

— Книги, из-за которой тем не менее, вы полагаете, кто-то хочет вас убить.

— Знаете, хотя я и позволяю себе сомневаться в мистической ценности этой книги, земной ценности она определенно не лишена: перед тем как вступить во владение, мы застраховали Херонскую Зогар в Лондоне у Ллойда на сумму в двести пятьдесят тысяч долларов.

— Невероятно! — хмыкнул Иннес. — И кто же заплатит за книгу такую сумму?

— В мире есть частные коллекционеры, которые сочли бы ее бесценным дополнением к своей библиотеке, — пояснил Дойл. — Люди, для которых деньги — не проблема и которые вполне могли бы заказать кражу такого экспоната.

— Заказать кражу? Что за вздор! Кому?

— Ну, естественно, ворам.

«Боже милостивый, какую же тупость демонстрирует порой этот мальчишка».

— Вы уже добрались до корня моих опасений, мистер Дойл, — сказал Штерн. — Как я и говорил, ни мой коллега, ни я — его, кстати, зовут Руперт Зейлиг, он управляет европейскими банковскими счетами и работает отдельно от нашего лондонского офиса — не можем привести прямые доказательства того, что за нами следят. Но с тех пор как мы с книгой прибыли в Лондон, мы оба испытывали жуткое ощущение постоянной слежки. Это ощущение продолжало усугубляться, когда мы направились в Саутгемптон и поднялись на борт «Эльбы». Я не знаю, как еще описать его: мурашки, бегающие по позвоночнику, слабые, почти за пределами слышимости звуки, стихающие, стоит остановиться и насторожиться, тени, которые замечаешь, неожиданно повернувшись, хотя они тут же исчезают из поля зрения….

Мне знакомо это ощущение, — кивнул Дойл.

Прямо как духи вроде тех, которых вызывали на сеансе, — заметил Иннес.

— Совершенно верно. Не знаю, как вас, но меня это сегодняшнее представление напугало, — признался Штерн. — Как уже говорилось, я не склонен к мистике, но у меня почему-то возникла уверенность в том, что увиденное сегодня и вся эта история со слежкой каким-то образом связаны. Я считаю себя приверженцем логики, мистер Дойл, тем не менее вынужден это сказать, хотя тут, конечно, никакой логикой и не пахнет. Надеюсь, что ничего более нелогичного вам от меня услышать не придется.

Дойл почувствовал, что его отношение к Штерну смягчилось: после того как молодой человек освободил себя от первоначального бремени недомолвок, его честность, скромность и ум не могли не вызвать расположения.

— Когда подобное чувство возникает на глубинных уровнях интуиции, я советую не игнорировать его.

— Вот почему, когда капитан сказал, что не может нам помочь, я обратился к вам: я читал в газетах о том, как вы помогли полиции в ряде таинственных случаев. Вы также поразили меня как человек, который не боится постоять за то, во что он верит…

— Мистер Штерн, где сейчас находится ваш экземпляр Зогара?

— Под замком в трюме корабля. Я проверял ее сегодня днем.

— А ваш спутник, мистер…

— Мистер Зейлиг. В нашей каюте. Как я уже говорил вам, обеспокоенность Руперта относительно нашей безопасности еще сильнее моей. С тех пор как мы отплыли, он отказывается выходить на палубу с наступлением темноты…

Иннес презрительно, в лучших традициях королевских фузилеров, хмыкнул — но тут же спохватился, поняв неуместность такой реакции, и сделал вид, будто на него напал кашель.

— Должно быть, — пробормотал он, — мне попалась подушка, набитая гусиными перьями.

— Может быть, нам стоит побеседовать и с мистером Зейлигом, — сказал Дойл, не удостоив Иннеса даже сердитым взглядом.

Лайонел Штерн тихонько постучался в дверь своей каюты — три быстрых удара, потом два коротких. Иннес был поражен отсутствием роскоши в этой каюте второго класса, но решил, что такое наблюдение лучше всего оставить при себе.

— Руперт, Руперт, это Лайонел.

Никакого ответа. Штерн озабоченно посмотрел на Дойла.

— Спит? — спросил Дойл.

Штерн покачал головой и постучался снова.

— Руперт!

По-прежнему никакого ответа. Приложив ухо к двери, Дойл услышал негромкий скрип, за которым последовал легкий щелчок.

— Ваш ключ?

— Остался в каюте… — Штерн пожал плечами. — Мы решили, что лучше не ходить по кораблю с ключом.

Иннес закатил глаза.

— Нужно позвонить стюарду. — Дойл посмотрел на брата. — Иннес?

Тот вздохнул и неспешно двинулся по коридору в поисках стюарда, полагая, что в столь неаристократических местах судна таковые едва ли обитают.

Лайонел подергал за дверную ручку.

— Руперт, пожалуйста, открой дверь!

— Говорите тише, мистер Штерн. Я уверен, что оснований для тревоги нет.

— Вы сами сказали, чтобы я прислушивался к интуиции.

Он забарабанил кулаком в дверь.

— Руперт!

Иннес вернулся со стюардом, который сначала выслушал торопливое объяснение и лишь затем вынул из кармана специальный универсальный ключ. Дверь, однако, приоткрылась лишь на шесть дюймов: изнутри была наброшена цепочка.

Стюард начал было объяснять, что цепочку может убрать только тот, кто находится внутри, но тут Дойл изо всех сил ударил в дверь сапогом. Цепочка порвалась, дверь распахнулась.

Каюта оказалась длинной и узкой, с двумя, одна над другой, койками у левой стены, освещенная светом из иллюминатора над умывальником, расположенным напротив входа.

Руперт Зейлиг лежал на полу, вытянув ноги и сжав в кулаки руки. Глаза были открыты, и в них застыл такой непередаваемый ужас, какого Дойлу еще видеть не доводилось.

— Не приближаться! — скомандовал он.

Стюард побежал за помощью. Штерн привалился к стене; Иннес поддерживал его.

— Он мертв? — прошептал Штерн.

— Боюсь, что да, — ответил Иннес.

Глаза Штерна закатились, и младший Дойл деликатно направил его в коридор.

Дойл-старший опустился на колени рядом с телом Зейлига, чтобы рассмотреть что-то слабо нацарапанное на стене. Его взгляд остановился на маленьком комочке грязи на плитках у двери. Следы той же грязи были видны под ногтями правой руки покойного.

— Иннес, постарайся некоторое время не пускать никого в каюту, — попросил Дойл, вынув из кармана увеличительное стекло.

— Конечно, Артур.

Резервация «Бутон Розы», Южная Дакота

Оставалась одна ночь до полнолуния, ветер уже нес холодное дыхание грядущей зимы. Листья пожелтели, гуси с криками потянулись на юг. Оглянувшись на скопище хижин, она невольно подумала о том, сколько еще ее соплеменников не переживет прихода снегов. А сколько останется в живых и встретит весну?

Женщина плотно натянула на плечи одеяло. Хотелось верить, что ей удастся не наткнуться на патруль, который отошлет ее обратно в резервацию. Хуже некуда: отвратительная еда, виски, хронический кашель. Винтовки «синих мундиров». Сидящий Бык, убитый одним из соплеменников.[7] Белые со всеми их лживыми союзами, вскрывающие брюхо священных черных холмов ради золота…

И еще она боялась спать из-за сна о том, что наступает конец света. Хотя, казалось бы, чем это могло быть хуже того, что представало ее взору, когда глаза были открыты?

Она знала, что для народа дакота конец света уже наступил, потому что их мир ушел навсегда. Чтобы понять это, ей хватило одной поездки в город Чикаго. Белые построили новый мир — машины, прямые дороги, необыкновенные дома, и если, согласно сну, погибнет и этот проклятый мир, то стоило не бояться спать, а получше присмотреться к этому пророчеству. Оно вполне может оказаться истинным: ведь если мир дакота, первых людей, удалось практически уничтожить за время жизни одного поколения, то и никакой другой мир не сможет существовать долго. И уж во всяком случае, мир, построенный на крови и костях ее народа.

Этот сон не был проклятием, которое она призывала на белых, хотя многие проклятия срывались с ее губ. Они убили ее мать и отца, но это не было видением мести. Непрошеный сон вот уже три месяца прокрадывался по ночам в ее сознание, превратившись в кошмар, от которого не было избавления. Это он вынудил ее стоять здесь, на равнине за пределами резервации, и просить ответа у своего дедушки, ответа, который так и не пришел после семи ночей ожидания.

Ее семья заслуженно гордилась знахарскими познаниями, и ей было известно, что, когда приходит гость сна, она должна следовать за ним, куда бы он ее ни повел. Правда, в этом видении не было ничего знахарского — темная башня, вздымавшаяся в горящие небеса над безжизненной пустыней, дороги, прорытые под землей, шесть фигур, взявшиеся за руки, недра земли, огненный круг, человек в черном венце. Эти образы напоминали ей то, что христиане называли апокалипсисом, но коли на то пошло, она не боялась умереть: когда начнется битва и ее, как во сне, призовут, она если и будет бояться, то не того, что погибнет, а того, что не справится.

Ей тридцать лет. В жены ее хотели многие, но мужа у нее нет. Как можно стать женой мужчины, никогда не ездившего на охоту, никогда не участвовавшего в сражении, того, кто принял договор и отказался от обычаев своего народа! Но других нет, самых сильных и смелых если не убили белые, то сгубил не менее страшный враг — виски. Поэтому она научилась ездить верхом, стрелять и свежевать добычу, стала воином и телом и духом. Она посещала школу для белых, как требовал закон, научилась читать их слова и понимать, как они живут. Они крестили ее — один из многих странных обрядов белых людей, почему-то считавших ее народ примитивным, — и дали ей имя Мэри Уильямс.

Когда ей было угодно, она отзывалась на это имя, носила их одежду — эти юбки, неудобные корсеты со шнуровкой — и наводила красоту с помощью их красок, но взяла себе возлюбленного, только когда сама захотела этого, и даже с ним всегда держалась отстраненно. С детства ей было ведомо, что ее ждет путь воина, и когда начались эти сны… значит, время пришло.

Филин описывал круги под восходящей луной. Дед рассказывал ей о духе филина. Какой совет дал бы ей дед, будь он с ней сейчас?

Птица бесшумно опустилась на сосновую ветку над ее головой, расправила крылья, пристально посмотрела вниз, на нее — и в этих лишенных возраста глазах женщина ощутила присутствие деда.

Филин дважды моргнул и улетел в ночь.

Ей вспомнилось еще одно из поучений деда: «Будь осторожна в том, о чем просишь богов».

Ходящая Одиноко вернулась на территорию резервации. После столь долгого ожидания сон придет быстро.

Новый город, Аризона

У Корнелиуса Монкрайфа чертовски болела голова. «Господу ведомо, в первый раз я изложил ему это ясно как день и исключительно любезно, это политика компании, но белоглазый святоша-горбун в черном сюртуке, с жиденькими волосенками, похоже, не может понять природу моей власти из-за своего ханжеского фанатичного упрямства. А что тут непонятного? Я здесь, чтобы диктовать ему условия, а он знай высокопарно вещает вздор и несет бредятину, как будто я какой-то грешник на рынке, где такие парни, как он, торгуют спасением».

Где бы этому типу в самый раз читать проповеди, так это на похоронах — у него самого физиономия как у покойника. Такой взглянет, и монеты сами перебегут из твоего кармана в церковную кружку. Правда, кружка у него еще та, ящик с крышкой, намертво прибитой гвоздями, да и вообще, все вокруг него буквально скисает. Но пусть киснет его паства, а с Корнелиусом Монкрайфом все в порядке.

Да, потому что никакая душеспасительная чепуха преподобного не может выбить Корнелиуса из колеи. Он пятнадцать лет проработал на Диком Западе: сплошь убийства, насилие, чуть что — каждый хватается за пушку. Это нормально, трудно предположить, чтобы люди, живущие на границе, вели себя иначе. Но кто-то должен был, несмотря ни на что, продвигать интересы железной дороги, и в качестве переговорщика синдиката Корнелиусу не было равных. Какая бы ни возникла проблема — трудовые споры, сбежавшие кули, задолженности по счетам, — его направляли урегулировать ее, когда не срабатывали все остальные варианты. Корнелиус всегда имел в дорожной сумке ружье системы Шарпса для охоты на бизонов, на поясе — кольт сорок пятого калибра с рукояткой, отделанной жемчугом. Имея к тому же рост шесть футов четыре дюйма и вес двести восемьдесят фунтов, он никогда не сталкивался с вопросами, которых не мог бы решить.

Но с того момента, когда Корнелиус вылез из седла в этом паршивом захолустном городишке, его постоянно что-то раздражало и тревожило, ну словно противное пиликанье на скрипке.

И почему это забытое богом место назвали Новым городом? Корнелиуса так и подмывало спросить преподобного — а был ли «старый»? Какого черта к рожам здешних тупиц вечно приклеены благостные улыбки? Он ни разу и слова поперек не слышал ни от кого из здешних горожан, хотя кого тут только не намешано — и черномазые, и краснокожие, и китаезы с мексикашками, и белые. А уж как они все были любезны и милы с ним — ну словно он сам Джеймс Корбетт, заявившийся в их паршивую дыру, чтобы провести бой за звание чемпиона в тяжелом весе.

Чему они вообще радуются, эти пустоголовые придурки? Живут в крысином гнезде, в скопище засиженных мухами хибар, у черта на куличках, посреди пустыни. Даже у чертовых апачей хватило ума не ставить вигвамы так далеко в пески. Ни тебе водопровода, ни электричества — боже мой, у них нет даже приличного салуна! «Наш Новый город — это община трезвенников», — долдонят они с идиотскими улыбками. Правда, их как-то угораздило отгрохать прямо на главной улице оперный театр: к ним заезжают труппы, дают представления, так что от скуки, надо признать, эта дыра не вымрет. Но не дико ли иметь театр в городе, где все остальные здания за пределами главной улицы не более чем лачуги — четыре стены да дощатый пол? Не считая, конечно, этого их храма на краю города.

Как называет его преподобный — «собор»?

Корнелиусу доводилось бывать и в Сент-Луисе, и в Нью-Орлеане, и в Сан-Франциско, и это сооружение никак не походило ни на один собор, который когда-либо попадался ему на глаза: башни, шпили, черные камни, ни одного креста на виду, какие-то витые лестницы. Больше похоже на замок из сказок для малышей, но здоровенный. Надо думать, возводили это чудо быстро, роились вокруг, на манер улья или муравейника, но какие-то работы велись поблизости и сейчас. С самого приезда он слышал, как под землей бухали взрывы: должно быть, они добывали в скалах позади колокольни что-то полезное, может быть серебро или даже золото. И то сказать, должен же быть у этого вонючего приюта для чокнутых какой-то источник финансирования!

Корнелиус начал закипать. Сперва они продержали его половину утра в гостиной своего преподобного, предложив промочить горло безалкогольной шипучкой, а когда наконец чертов святоша выполз, то, усевшись с ним в той же комнате, тут же завел свою волынку насчет греховного мира и высокого очистительного предназначения поднявшегося из пустыни Нового города. Ну а раз так, то, конечно же, не может быть и речи о том, чтобы железная дорога принесла гнусную сатанинскую цивилизацию в их захолустный Эдем.

С самого начала Корнелиусу хотелось сказать: «Не кипятись, приятель, я даже не молюсь вашему богу, хотя время от времени отправляю на встречу с ним какого-нибудь китаезу». Однако при всем его старании и сноровке ему и слова вставить не удалось, пока чертов хрыч поносил железную дорогу на чем свет стоит.

А ведь если подумать…

Три месяца назад команда кули бежала со строительства ветки, пересекающей Аризону с севера на юг, причем чертовы узкоглазые прихватили с собой тонны всяческих припасов, включая взрывчатку. Трасса, между прочим, прокладывается не в сотне миль отсюда, и китаез среди здешних хоть отбавляй. Вполне возможно, что сюда и впрямь стоило наведаться.

Но конечно, не ради того, чтобы выслушивать тарабарщину захолустного проповедника. Вся эта ахинея вообще никому не интересна, но в голосе преподобного есть что-то странное. Что именно, сразу и не поймешь: какое-то жужжание, будто, когда он говорит, в комнате вьются слепни или пчелы…

А что это у него на письменном столе? Похоже на… коробку с булавками. Вот оно что. Булавки. Открытая коробочка с булавками. Никогда не видел таких булавок. Блестящие. Длинные. Выглядят новыми. Должно быть, новые. Что в них такое? Новые ли они?

— Верно, мистер Монкрайф. Блестящие новые булавки.

— Прошу прощения? — сказал Корнелиус, не отрывая глаз от коробки.

Не то чтобы он хотел этого. Он чувствовал себя хорошо, тепло внутри, лучше, чем он чувствовал себя с тех пор, как прибыл сюда… когда это было, вчера?

— Подойдите и посмотрите на них. Вы ведь понимаете, нет ничего дурного в том, чтобы посмотреть на булавки, правда, мистер Монкрайф?

Корнелиус медленно покачал головой. Жар распространился в нем глубоко и быстро, как после бокала бурбона. И то сказать, можно расслабиться. Какая проблема в том, чтобы посмотреть на булавки?

— Торопиться некуда, смотрите сколько нужно. Все в порядке.

Преподобный не двинулся с места. Стоял за письменным столом. Только вот смотреть на него было как-то трудно, как будто глаза размягчились…

Булавки в коробке зашевелились. В них была жизнь. Да, он понял это. Они перемещались, теснились, перемешивались, а потом быстро, одна за другой, повисли перед ним в воздухе, поблескивая, как украшения. Как рождественская мишура. Впрочем, нет: свет, отражаясь от них, пускал отблески по всей комнате. Прямо как бриллианты! Пригоршни бриллиантов!

— Красиво… — прошептал Корнелиус. — Так красиво. Вокруг слышались звуки. Отчетливые колокольчики. Птичье пение. Шепчущие голоса.

— Смотри на них, Корнелиус.

Он снова кивнул. Как ему хорошо, лучше не бывает. Голос преподобного нежно смешался с тоном колокольчика. Другие голоса зазвучали отчетливее: церковный хор?

Танцующие булавки образовали перед его глазами мерцающую завесу, из которой выплывали дивные образы. Серебристые поля высокой травы, колыхавшейся на ветру. Солнечные зайчики, играющие на снегу. Чистая, прозрачная вода, заливающая луг с желтыми цветами…

Жизнь… так много жизни. Рыба в речке, кони, вольно бегущие по поросшему зеленью каньону. Дикий кот, мирно движущийся среди пасущихся стад антилоп и оленей. Ястребы, кружащие в безоблачном сапфировом небе. И там, далеко внизу, рядом с горизонтом, что это? Какое совершенство линий, цвета и формы ослепляет его глаза?

Город, чудесный цветок, распустившийся посреди пустыни, словно орхидея из оранжереи. Плодородный оазис, раскинувшийся вокруг его башен, поднимающихся на тысячу футов навстречу небесам. Башни из стекла или хрусталя, красные, синие, янтарные, мерцающие в ярких солнечных лучах подобно балдахину из самоцветов.

По щекам Корнелиуса струились слезы. Его губы дрожали от невыразимой радости. Глубоко в груди открылось, как ночной жасмин, его сердце.

Сквозь полупрозрачные стены города он увидел мощное сияние, освещающее его изнутри. Повинуясь шепоту мысли, он скользнул к этому свету, проникнув сквозь стены, словно сквозь туманную дымку. Внизу были люди, толпа, мирно собравшаяся на зеленой, окруженной деревьями лужайке, она обступала помост, откуда исходил свет. Паря над ними, он не мог не восхищаться, ибо никогда не видел таких мирных, приветливых лиц. Люди тянули к нему руки, призывая его в свои теплые, дружеские, братские объятия.

Любовь. Они любят его. Он почувствовал, как поток любви затапливает его, как ее живительные струи проникают в самые потаенные уголки его сознания. Любовь, исходившая от этих людей, поглощала его и порождала в нем ответное чувство такой же силы.

О, как же он их всех любил!

Внезапно толпа дружно повернулась, все как один обратили взоры к высившейся над ними на центральной колонне светящейся фигуре. Его взгляд последовал туда же, и он ахнул, ибо узрел неземную красоту. Свет скрадывал черты, но хватало и золотистого блеска, восхитительного ореола совершенной любви, великодушия и покоя.

То была титаническая фигура, с крыльями, размах которых не охватить взглядом, невозможно измерить.

Ангел.

Его глаза, бездонные, круглые, цвета неба, нашли взгляд Корнелиуса. То был его ангел, ангел для него одного. Взор ангела удерживал его в любящих объятиях, улыбка ангела дарила благословение. Ангел заговорил без слов. Он услышал их в своей голове.

— Ты счастлив здесь, Корнелиус?

— О да.

— Мы ждали тебя.

— Ждали меня?

— Ждали тебя так долго. Ты нужен нам, Корнелиус.

— Правда?

— Время приближается. Тебе предстоит многое сделать.

— Я хочу помочь вам.

— Те люди, снаружи, они относились к тебе плохо.

Слезы струились из его глаз.

— Да.

— Они совсем не понимают тебя. Не то что мы.

— Нет.

Огромность ангела заполнила все поле его зрения, его голос отдавался эхом, воспринимаясь всем телом.

— Ты хочешь остаться здесь, с нами, Корнелиус?

— Я хочу, да. Я очень этого хочу.

Ангел улыбнулся. Ветер со звуком, похожим на бои тысячи приглушенных барабанов, прошелестел, приглаживая волосы Корнелиуса. С руками, сложенными в беззвучной молитве, ангел снова взмахнул крылами и воспарил с помоста к небосводу. Все глаза обратились к небу, созерцая его уход. Музыка усилилась до величественного крещендо, заглушая блаженное бормотание толпы.

Корнелиус улыбнулся, деля теперь с собратьями их тайное знание. Он был дома.

ГЛАВА 4

Черная маслянистая вода, штиль — ложное затишье, определенно предвещающее бурю. Колеблющаяся поверхность, из-под которой проступают неопределенные, зловещие очертания, тревожимая пока еще дальним шквалистым ветром темная завеса облаков над северным горизонтом. Тускло-коричневый свет с запада, желтые, жирные отблески на пенистом море. Полная луна, быстро взошедшая позади них, как точный противовес заходящему солнцу.

Стоя у поручня правого борта недалеко от кормы, Дойл пытался примерно просчитать их положение в море: около тридцатой параллели, пятьдесят градусов северной широты. Ближайшая суша — это Азорские острова, в тысяче миль к югу. Снизу доносился шум: двигатели трудились вовсю. Иннес может подойти в любой момент, и в этом дальнем уголке судна их никто не подслушает.

Дойл всматривался в набросок, который сделал, скопировав царапины на стене у Зейлига, мучительно пытаясь понять их смысл. Он работал над этой проблемой весь день, и разгадка казалась дразняще близкой, но последний элемент головоломки упорно не желал вставать на место. Кроме того, ему так и не удалось найти священника — тот пропал бесследно. Тревожить своими, пока еще не оформившимися, опасениями капитана Хоффнера Дойлу не хотелось, но опасность была несомненной. Если не принять меры, Лайонел Штерн может и не пережить эту ночь.

А вот и Иннес.

— Помимо того, что находилось у них в каюте, Руперт Зейлиг и Штерн прибыли на борт с четырьмя местами багажа, — доложил Иннес, достав перечень. — Дорожный кофр, два чемодана, одна деревянная коробка. Я сам видел их вещи, они находятся в трюме, нетронутые.

Дойл поднял бровь.

— Сунул пятерку одному малому из машинного отделения.

— Хорошая работа.

— Коробка запечатана лентой таможни, лента не повреждена. Размером она примерно с большую шляпную. Наверное, для той книги.

Дойл промолчал.

— Где сейчас Штерн? — спросил Иннес.

— В каюте капитана, сейчас он находится под присмотром. Смерть пассажира в море — событие хлопотное, требует оформления кучи бумаг.

— Надо же, никогда над этим не задумывался… А что они собираются сделать с телом?

— Поместили в холодильник под замок.

Морг с холодильником — необходимый элемент любого круизного лайнера. Среди пассажиров таких рейсов полно ожиревших, склеротичных, склонных к апоплексии стариков. Иннес невольно поежился.

— Не слишком близко от кухни, надеюсь.

— В отдельном отсеке. Ближе к трюму, где они держат те гробы, которые, как мы видели, загрузили в порту.

— Корабельный врач настаивает на том, чтобы приписать смерть Зейлига естественным причинам, — проворчал Дойл.

— Не может быть…

— Все внешние признаки указывают на то, что Зейлиг умер от острой сердечной недостаточности. У меня не хватает данных, чтобы это оспорить, хотя я не сомневаюсь: убийцы стремятся к тому, чтобы была принята именно эта версия. На корабле нет условий для проведения надлежащего вскрытия, да и будь они, не уверен, что результат вскрытия вступил бы в противоречие с навязываемой версией. Не говоря уж о том, что капитану вовсе не нужны ходящие на борту толки о насильственной смерти одного из пассажиров.

— Но ведь это именно то, что мы думаем.

— Напугать человека до смерти? Сделать так, чтобы избыточный выброс адреналина буквально разорвал сердце?

— Да, я бы назвал это убийством.

— Но как непосредственно могло оно осуществиться?

Дойл покачал головой.

— Может быть, он заметил корабельное привидение, призрак, бродивший по нижним палубам, — предположил Иннес.

— Боже правый!

Дойл уставился на него с широко открытыми глазами, словно его треснули деревянной колотушкой.

— Ты в порядке, Артур?

— Конечно, так оно и есть. Молодец, Иннес!

— А что я сделал?

— Ты разгадал головоломку, старина, — ответил Дойл, быстро увлекая его к ближайшему люку.

— Правда?

Позови снова того механика. Пусть захватит пожарный топор, молоток и лом. Пора поговорить со Штерном и капитаном Хоффнером.

Механик посветил лучом фонаря в темное нутро багажного трюма, выхватив из нагромождения багажа запечатанную деревянную коробку.

— Это ваша, мистер Штерн? — уточнил Дойл.

— Да.

— Конечно, мистер Конан Дойл, это весьма интересно, — с плохо скрываемым раздражением пробормотал капитан Хоффнер, — но я не вижу смысла в данном опыте…

Дойл занес топор и одним коротким ударом раздробил крышку коробки. Штерн ахнул. Дойл наклонился, просунул руку сквозь щепки и извлек содержимое — большую квадратную пачку чистой белой бумаги.

— По весу примерно равно вашей книге, — сказал Дойл Штерну, взвешивая пачку в руке.

— Я не знал, клянусь, — запротестовал Штерн. — Я хочу сказать, я видел ее, я был в Лондоне, когда книгу упаковывали в ящик…

— По-видимому, у вашего покойного партнера, мистера Зейлига, имелись отличные от ваших планы, что, возможно, и объясняет его нежелание покидать вашу каюту.

— Можете вы объяснить, что все это значит? — требовательно спросил капитан Хоффнер.

— Прошу вас немножко потерпеть, капитан. Я скоро все объясню, — сказал Дойл, положив бумагу и подняв топор на плечо. — А сейчас не соблаговолите ли сопровождать нас еще в одно место? Иннес?

Иннес кивнул, и маленький механик — внутренне довольный зрелищем того, что его капитан, суровый приверженец дисциплины, идет на поводу у полоумного англичанина, — направился по лабиринту коридоров и люков к соседнему трюму, холодному и неприветливому сводчатому помещению. В воздухе висел запах разложения, благодаря ему бледный свет свисавших рядами с потолка тусклых лампочек казался призрачным и зловещим.

— Позвольте поинтересоваться, что мы собираемся делать в морге? — спросил Хоффнер.

Иннес посветил фонарем, и Дойл, распахнув один из морозильных шкафов, выкатил из него металлическую каталку, на которой под простыней лежал окоченевший труп. Дойл сдернул простыню с лица и бесстрастно оттянул нижние веки покойного Руперта Зейлига, открыв взору переплетение голубых и пурпурных сосудов.

— В противоположность мнению вашего корабельного врача, утверждающего, будто покойный для его возраста был идеально здоров, осмелюсь заявить, что мистер Зейлиг страдал от сердечного недуга. По состоянию кровеносных сосудов в мягких тканях под веками видно, что у него было очень высокое давление, что он, видимо, держал в секрете даже от вас, мистер Штерн. Вы ведь не знали об этом, верно, сэр?

Штерн покачал головой.

Дойл показал им маленький стеклянный флакончик с лекарством — круглыми белыми таблетками.

— Мистер Зейлиг носил это популярное, хотя и сомнительное по части эффективности гомеопатическое средство — смесь калия, кальция и настойки йода — в потайном кармане, вшитом в подкладку его пиджака.

— Ну что ж, все это очень интересно, мистер Дойл, однако я нахожу, что ваши слова лишь подтверждают вывод моего врача о сердечном приступе как причине смерти этого джентльмена. Но какое это имеет отношение к…

Дойл поднял руку, снова не дав Хоффнеру договорить.

— Не все сразу, капитан. Вы ведь сами любите во всем планомерность и, надеюсь, позволите мне осветить события в надлежащей последовательности.

Дойл снова накинул простыню поверх серого лица Зейлига, подтолкнул каталку, и она с разнесшимся по мрачному помещению металлическим звоном въехала на место.

— Иннес, будь добр… — попросил Дойл.

Иннес взял фонарь у механика и осветил дальний угол морга — упорядоченный ряд гробов на полу у стены.

— Вы приняли эти пять гробов как груз в Саутгемптоне, верно, капитан?

— Да, ну и что?

— И все от того же самого судового агента, я полагаю.

— Это обычное дело.

— Я намерен проверить соответствие груза декларации, — без промедления сказал Дойл, взяв у механика молоток и лом. — Поднимаясь на борт, мы все были свидетелями того, как внимательно работала служба безопасности в отношении живых пассажиров, но распространялось ли это на мертвых?

Дойл просунул лом в щель между корпусом и крышкой гроба из красного дерева и стукнул молотком, вгоняя его поглубже.

— Mein Gott, сэр, подумайте, что вы делаете…

Хоффнер попытался остановить Дойла, помешать ему произвести эксгумацию, но Иннес удержал капитана, в то время как Дойл невозмутимо продолжил:

— Капитан, если шайка профессиональных убийц проникла на «Эльбу» — заверяю вас, что, сколь сие ни прискорбно, мы имеем дело именно с таким случаем, — им пришлось прибегнуть к какому-то менее традиционному способу, чем подняться по трапу у всех на виду.

— Я должен приказать вам немедленно остановиться…

— Вы помните, как один из ваших пассажиров услышал крики «призрака» откуда-то из трюма в первый день после нашего выхода из порта?

Дойл налег на лом, послышался прокатившийся эхом под стальными сводами треск, гвозди подались, и крышка гроба приподнялась над бортом на дюйм. Дойл ухватился за приподнявшийся край крышки и открыл ее.

— Это святотатство…

Капитан Хоффнер вырвался от Иннеса, бросился вперед и увидел, что обитый изнутри розовым атласом гроб совершенно пуст. Немец уставился на Дойла, разинув рот.

— Вскоре после криков «привидения» последовал громкий, ритмичный стук.

Дойл опустил крышку гроба на место и с помощью молотка снова забил гвозди.

— Если приглядеться, то можно увидеть вмятины, произведенные оттого, что гвозди забивались в прежние отверстия. — Дойл жестом подозвал капитана ближе к гробу. — Ваши трюмные матросы заверили меня, что, когда гробы вносили на борт, вес каждого соответствовал примерному весу человека. А теперь взгляните сюда. Видите, в углах просверлены крохотные отверстия для циркуляции воздуха.

Хоффнер пробежался по дырочкам пальцами.

— Я не знаю, что и сказать…

— Можете начать с извинений перед мистером Штерном. И когда в следующий раз кто-нибудь из пассажиров обратится к вам с озабоченностью по поводу своей личной безопасности, будем надеяться, что независимо от его религии или культурных традиций вы отреагируете с великодушием, более подобающим вашему положению.

Лицо Хоффнера побагровело; он выхватил у Дойла молоток и лом, и три минуты спустя еще четыре гроба оказались открыты — и пусты. Пристыженный капитан положил инструменты.

— Мистер Штерн, — произнес он официальным тоном, — пожалуйста, примите мои глубочайшие и самые искренние извинения.

Штерн кивнул, стараясь не встречаться с капитаном глазами.

— У вас на борту пять «зайцев». На корабле такого размера десятки мест, где можно спрятаться. Мне нет нужды напоминать вам о том, что необходимо принять все соответствующие меры.

— Нет. Да, конечно. Мы немедленно проведем обыск всего корабля, — ответил Хоффнер, вытирая лоб и пытаясь привести в порядок скачущие мысли, поскольку прежде всего считал себя рассудительным человеком и лишь потом человеком действия.

— Кроме того, во что бы то ни стало надо найти ирландского священника, — продолжил Дойл.

— Почему?

— Потому что этот человек не священник. Он их главарь. И в это мгновение погас свет.

Сан-Франциско, Калифорния

«Вот уж действительно кухня дьявола».

Канацзучи лежал на кишевшем вшами одеяле поверх деревянного топчана, право занимать который приобрел за немыслимую сумму в два пенни за ночь. Постели двадцати остальных бродяг заполняли помещение в пятнадцать квадратных футов, одно из четырех столь же переполненных, в ночлежке на третьем этаже пятиэтажного доходного дома посреди Танжэньбу, района Сан-Франциско, который белые называли Чайна-тауном.

В подвале располагался опиумный притон, и среди этих бедных и неграмотных людей, в основной массе сезонных сельскохозяйственных рабочих, батраков и поденщиков, наводнявших город каждую осень с окончанием сбора урожая в долине, ходили слухи, что в тамошних коридорах по ночам бродит демон, который выслеживает души и пожирает их. Недавно в переулке позади доходного дома обнаружили тела трех мужчин с перерезанными глотками и вырванными сердцами. Правда, подношения, купленные китайцами в складчину на их скудные деньги и оставлявшиеся в дароносицах перед дверьми, похоже, пришлись чудовищу по нраву: каждую ночь они слышали, как оно, крадучись, бродило снаружи, а потом дары исчезали, и за неделю с того момента, как демона начали ублажать подношениями, новых жертв не было.

Из четырех сотен людей, проживавших в этом здании, только один видел демона и остался в живых, чтобы поведать о нем: здоровяк с толстой шеей и изъеденным оспинами лицом, занимавшийся сбором платы за постой, а в последнее время еще и сбором пожертвований. Послушать его, так выходило, что у этого демона голова дракона, тысяча глаз и десять хищных ртов. По всему получалось, что бедолаги имеют дело с демоном первого ранга, одним из десятка тысяч сверхъестественных существ, фигурировавших в их сложной системе верований. Здоровяк собственными глазами видел, как монстр ужасными когтями вскрывал грудь найденных в переулке людей — по его словам, с такой легкостью, будто чистил апельсин.

Теперь староста ночлежки запирал каждую комнату на ночь, но никто из жильцов, даже если бы и мог, все равно не осмелился бы выйти в коридор с наступлением темноты. К сожалению, одним из последствий такого состояния дел было то, что личная гигиена становилась личной заботой каждого, и порой Канацзучи сожалел о том, что все его чувства обострены, как лежавший рядом с ним в свертке, превосходящий остротой бритву «косец». Больно уж гадко воняли эти немытые невежды.

Пребывая посреди всего этого страха, убожества и нужды, Канацзучи мог быть уверен в том, что не обратил на себя ничьего внимания. Однако невозможность свободно передвигаться по ночам была для него неприемлема.

Темнота вокруг полнилась храпом, хриплым дыханием, беспокойными сонными стонами. Японец не хотел покидать помещение, пока все в нем не заснут, и досадовал из-за того, что щуплый малый с лихорадкой, через две койки от него, все еще ворочался и метался.

В прошлую ночь Канацзучи вновь видел сон, причем один образ предстал с несомненной отчетливостью прямого указания: лица китайцев, работавших в туннеле.

За первые два дня в Дай-Фоу — Большом городе, или Новой Золотой горе, как называли Сан-Франциско китайцы, — он так и не сумел пролить свет на это таинственное видение.

Чернорабочие, каковыми являлись эти невежественные обитатели трущоб, были для него бесполезны, а чтобы наладить контакт с местными торговцами, было необходимо изучить их более изысканный, чем грубое наречие поденщиков, диалект, на что требовалось никак не меньше недели. Причем и знание языка не гарантировало успеха, ибо этот слой населения был известен замкнутостью по отношению ко всему, приходящему извне.

Можно, конечно, было попробовать перебраться в белый район города, но все, с кем он говорил в Танжэньбу, единодушно от этого отговаривали. В последние годы по Америке прокатилась волна антиазиатских настроений, выливавшихся во вспышки насилия — как одиночные, от избиений до линчеваний, так и массовые погромы в Чайна-таунах по всему Западному побережью, с множеством смертельных исходов.

Там, где белым властям в связи с экономическими неурядицами требовались козлы отпущения, на каждом углу начинали вопить о «желтой угрозе», а за этими подстрекательскими воплями следовали варварские акты насилия. Впрочем, чего еще можно было ожидать от столь нецивилизованных людей, как эти американцы? Канацзучи не решался отправляться в белые районы вовсе не из страха перед возможным нападением, а из нежелания привлекать к себе внимание неизбежным, в случае такого нападения, убийством белых людей.

Впрочем, сначала первостепенное. Возможно, кратчайший путь к нужным сведениям лежал прямо перед ним.

Человек в двух койках от него утихомирился и теперь дышал напряженно, но медленно и равномерно. Канацзучи вскинул сверток на плечи и двинулся между спящими, стараясь не наступить на четыре скрипучие половицы, затем остановился у постели спавшего у дверей старосты и кончиком вакидзаси — оружия, представлявшего собой нечто среднее между длинным кинжалом для левой руки и укороченным мечом, — осторожно извлек из-под его матраса ключ от спальни. Связка была прикреплена к койке сыромятным ремешком, который японец перерезал движением запястья.

Спустя минуту он стоял в коридоре, глаза уже приспособились к темноте. Множество ароматических свечей, горевших на маленьких алтарях, наполненных фруктами и монетами, наполняло воздух густым едким дымом. По нетронутой пыли на полу Канацзучи определил, что с тех пор, как два часа тому назад, в полночь, были заперты их двери, никто по коридору не проходил. Он скользнул к середине холла рядом с лестницей, слился с тенями, замер и прислушался.

Из спален на его этаже, так же как из нижних и верхних, доносилось сонное дыхание. По стенам бегали тараканы. Сосредоточившись, он распространил свои сверхчувственные способности, сделав это так же легко, как надевают одежду.

Уличный кот вспрыгнул на мусорный бак, учуяв промышлявших в нем крыс. Послышался звук проехавшего экипажа. Гогот пьянчуг. Визгливый голос торгующейся проститутки. В конюшнях неподалеку фыркали и притопывали копытами кони.

Ага, вот и шаги. Ближе.

Он втянул сеть своих чувств обратно, сосредоточившись на первом этаже доходного дома.

Вошел человек. Один. Тяжелый. Рослый, судя по длине шага. Европейские кожаные башмаки. Позади него волочится по земле мешок. Треск, шипение, словно ползет гремучая змея. Вот он тихонько нагибается и слышится звяканье — звенят монеты. Наверное, падают в мешок.

Легкий, словно ударили крошечные цимбалы, звон будит спящих на нижних этажах. Люди ежатся от страха, опасливо перешептываются. Никто не поднимается со своего топчана.

Шаги — кто-то идет по лестнице. Второй этаж. Приглушенный бой барабана, громче звучат цимбалы, настойчивее шипение. С каждого алтаря собираются монеты, и собирающий их все ближе. По спальням распространяется ужас, люди бормочут молитвы, судорожно перебирают четки. Канацзучи выбрасывает из сознания парализованных страхом невежд и сосредоточивается на тяжкой поступи, доносящейся с лестницы.

И вот демон появился на лестничной площадке. Он ужасен: драконья голова, оперенные лапы, птичьи когти, о бедро бьется подвешенный на поясе тамбурин. Большой джутовый мешок, подскакивая, волочется позади.

Когда демон дошел до третьего этажа, у его ног упала монетка. Он остановился, посмотрел вниз. Золотая. Демон потянулся за ней, и в этот момент бесшумно двинулась тень. Сознание демона успело отметить серебристую вспышку, неуловимое движение в его сторону, но это было последнее, что он увидел в земной жизни. Меч рассек шейные позвонки столь стремительно, что, когда глаза еще посылали в мозг информацию о том, что помещение вдруг начало вращаться, отсеченная голова уже катилась по ступенькам.

Канацзучи нанес удар под таким углом, чтобы кровь из обрубка шеи не обрызгала его одежду, и вложил «косца» в ножны настолько быстро, что успел подхватить тело и мягко опустить его на пол, прежде чем кровь хлынула потоком. Он легко вскочил на лестничную площадку и сорвал дешевую картонную маску дракона с головы заурядного головореза с тупым, плоским лицом.

Канацзучи снял с его пояса флейту и направился обратно к своей комнате.

Когда староста услышал, как демон остановился снаружи, он потянулся за ключом, потом за ножом и обнаружил, что ключа нет. Нож тоже исчез. И тут дверь распахнулась, послышался приглушенный свист злого ветра. Все остальные в комнате спрятались под одеялами.

Яркая бумажная голова дракона просунулась в открытую дверь, когтистый палец поманил старосту к себе.

«Что, черт возьми, делает Чарли? — подумал староста. — Мы так не договаривались».

Раздраженный, он высунулся в коридор. Ветер неожиданно прекратился, дверь закрылась за его спиной. Перед ним взметнулось облачко серного дыма, вспыхнул свет, и он увидел голову и тело своего сообщника: Чарли Ли лежал на промокшем от крови полу. А затем железная хватка сомкнулась на его горле и оторвала от пола. Он не мог выдохнуть, и воздух распирал его грудь, как оболочку воздушного шара.

— Боги недовольны тобой, — послышался в его ухе хрипловатый шепот.

Какой ужасный голос! Он тщетно брыкал ногами и боролся за воздух: дыхание было перекрыто намертво. Еще чуть-чуть, и его ждет неминуемая смерть…

— Меня послали покарать тебя смертью из тысячи мучений.

Небо да защитит его: это настоящий демон!

— Но может быть, для такого отродья, как ты, это было бы незаслуженной милостью. Может быть, мне лучше съесть тебя живьем, откусывая по маленькому кусочку. — Демон тряс его, как беспомощного котенка. — К счастью для тебя, я в хорошем настроении. Верни деньги, которые ты украл у этих людей, и, может быть, я позволю тебе жить.

Староста попытался кивнуть головой: все, что угодно! Тоненькая струйка дыхания проскользнула сквозь хватку дракона, поддерживая его на тонкой грани сознания.

— Скажи мне: ты воруешь эти деньги для себя?

Староста судорожно затряс головой: нет.

— Правда? Тогда кто же велел тебе воровать эти деньги?

Хватка ослабла достаточно, так что он сумел прохрипеть ответ:

— Маленький Пит.

— Маленький Пит? Что это еще за имя для цивилизованного человека?

— Настоящее имя… Фун Цзинтой. Босс Чайна-тауна.

— Какой тун он возглавляет?

— Суй йоптун.

— Где я могу найти Маленького Пита?

— В доме общины Лэон, — прохрипел староста.

— В Покое чистой совести?

Староста снова кивнул.

«Для китайского демона этот говорит на довольно хорошем английском», — подумал он как раз перед тем, как стальные пальцы сжали его шею, словно обруч: слепящая вспышка — и сознание покинуло его.

Когда он пришел в себя, толпа людей из всех комнат здания обступила обезглавленные останки известного всей округе негодяя Чарли Ли. Староста с трудом поднялся на ноги, разделяя их радость по поводу столь удачного завершения кошмара. В конце концов оказалось, что это был вовсе не демон! Подняв мешок получившего свое обманщика и грабителя, староста принялся раздавать монеты жильцам, радуясь удаче громче всех. И надо же, на него накатил порыв столь невиданного великодушия, что себе он не оставил ни единого медяка. Имея в виду причину подобной щедрости — как-никак демон оставил его в живых, — можно было надеяться, что обретенного бескорыстия хватит дня на два.

Пребывая в приподнятом настроении, староста не заметил, как тихий худощавый мужчина, который поселился в ночлежке днем раньше, поднялся с топчана и беззвучно направился в коридор.

Он собрался в путь.

Фун Цзинтой шумно высосал мякоть из перепончатой лапы маринованной утки. Утиные ножки — лакомство, о котором и мечтать не могли его родители, — служили для Маленького Пита хорошим способом каждодневно напоминать себе об удаче, выпавшей на его долю после двадцати лет изматывающего труда и отказа во всем. Хотя формально Маленький Пит занимал скромное положение, соответствующее его прозвищу и внешней умеренности, по истинной своей природе это был прожорливый хищник, которому стоило усилий сдерживать алчные порывы.

Он был единственным лидером туна, с которым Слепой Крис Бакли и продажный политический истеблишмент Сан-Франциско могли с легкостью иметь дело; остальные китайские заправилы много о себе воображали. Маленький Пит охотно смеялся над оскорблениями, которые белые мимоходом бросали ему в лицо, кланялся и заискивал, как и подобает представителю низшей расы.

Но Крис Бакли и его люди разглядели в Маленьком Пите человека, упорно стремящегося к той же цели, что и они: взять под абсолютный контроль и подчинить себе все китайское население города. Обитатели Танжэньбу смертельно боялись Пита и бандитов из его туна.

Остальные пять китайских преступных тунов тоже имели определенное влияние в Танжэньбу, но община Лэон контролировала рынок опиума во всем районе. Кроме того, Маленький Пит владел множеством полулегальных мастерских, и в них на него батрачили наркоманы, которые тут же тратили заработанные гроши на наркотики и на оплату ночлега в грязных притонах, принадлежавших тому же Питу.

По договору с политиками эти шесть банд получили исключительное право на поставку рабочей силы из Китая. Благодаря тесным связям Бакли с могущественными железнодорожными баронами Сан-Франциско — Хопкинсом, Хантингтоном, Крокером и Стэнфордом — Маленький Пит был главным поставщиком кули для строительства продвигающейся на запад железной дороги. На мандаринском диалекте слово «кули» означает «горькая сила».

Таким образом, за право обосноваться на «земле неограниченных возможностей» каждый рабочий проходил через ангар на причале и по гроб жизни становился рабом Маленького Пита или бандитов из других тунов. А после смерти тело бедолаги сжигали в одном из крематориев Пита и отправляли урну с пеплом (не важно чьим) обратно в Китай, семье, имея на этом также немалый доход.

Вот уж и вправду горькая сила.

Маленький Пит уважал традиции. Одна из них заключалась в том, чтобы ежедневно за обедом выслушивать просьбы своих подчиненных. Происходило это на балконе второго этажа его дома на Кирни-стрит. Управляющие его притонами и мастерскими лебезили перед боссом, а он, любуясь самим собой, выказывал им самое искреннее участие. Иногда, если просьба была совсем незатейливой или не требовала больших расходов, он демонстрировал свое редкостное и поэтому ставшее легендарным великодушие.

Однако сегодня, хотя с полудня прошло уже полчаса и он взялся за третью порцию утиных лапок, никто еще не обращался к нему со своими дурацкими проблемами.

— Эй, почему нет просителей? — крикнул он своему слуге Е Чину. — Если их оставили дожидаться внизу, кое-кто будет наказан!

Ответа не последовало. Маленький Пит бросил косточки в тарелку и потребовал еще еды. Никто не появился. Вот теперь он разозлился по-настоящему. Его кухонным мальчишкам было строго-настрого приказано стоять у выхода на балкон с дополнительными порциями и подавать блюдо с пылу с жару, немедленно, по первому требованию. За задержку или за холодную порцию полагался хлыст, и всей челяди довелось его отведать.

Маленький Пит позвонил в фарфоровый колокольчик, который держал рядом с тарелкой, и крикнул снова. Ничего.

Ну погоди, проклятый бездельник Е Чин, в первую очередь за это разгильдяйство достанется тебе!

Маленький Пит вытащил из-под столешницы толстое пузо, поднял с шелковых подушек на резном кресле эпохи Тан объемистый зад, прихватил хлыст и направился в гостиную, предаваясь приятным размышлениям о разнообразных способах наказания нерадивых слуг.

Серебристый купол крышки прикрывал блюдо, поджидавшее его на тележке изнутри, перед балконной дверью. Если его следующее блюдо остыло, небеса, помогите Е Чину. Он снял крышку с подноса…

Маленький Пит упал на колени. Его выворачивало наизнанку, рвало так отчаянно, что он ничего не соображал и не чувствовал.

На подносе лежали ступни.

Человеческие ступни.

Однако спустя мгновение присущий ему инстинкт самосохранения взял свое, и он торопливо пополз на четвереньках прочь, лихорадочно соображая, где его телохранители. Четверо дежурят на посту под лестницей круглые сутки: если кто-то проскользнул мимо них, то нападения можно ожидать откуда угодно, в любой момент. Ему придется защищаться. Было время, когда никто не решился бы противостоять ему с ножом в руках, но в серьезных схватках Пит не участвовал уже лет десять.

Вся надежда на пистолет в верхнем ящике стола. Маленький Пит вскочил, побежал к столу и вытащил оружие. Руки его тряслись, ноги подкашивались, ему пришлось вцепиться в край столешницы. Утерев слюну рукой, в которой он держал пистолет, Маленький Пит попытался возвысить голос и позвать охранников, но слова замерли в горле; сердце билось слишком сильно, язык казался распухшим и вялым.

«Медленно, теперь медленно вниз, Пит. Это хорошее место. Отсюда видна каждая дверь и окно. Крепко держи пистолет обеими руками. Подожди, пока они подойдут. Не трать пули зря…»

В тот же миг кто-то со страшной силой приложился к его затылку, припечатав лицо к столешнице так, что покрывавшее древесину толстое стекло лопнуло и осколки впились в физиономию. Маленький Пит почувствовал, как под его так и прижатой к столу физиономией растекается кровь, руку заломили, пистолет забрали, как погремушку у младенца.

— Ты понял, как легко я могу убить тебя? — прозвучал тихий угрожающий голос.

— Да, — прохрипел Маленький Пит.

— Твои охранники мертвы. Никто не придет тебе на помощь. Отвечай на мои вопросы, не трать время попусту, и ты будешь жить.

Незнакомец говорил на безупречном, без акцента, мандаринском. Этого человека он не знал. Маленький Пит попытался кивнуть в знак согласия, и разбитое стекло врезалось в лицо еще глубже.

— Ты продаешь рабочих на железные дороги, — сказал голос.

— Да.

— Для рытья туннелей. Китайцев. Умеющих обращаться со взрывчатыми веществами.

— Да, несколько…

— Их не может быть много.

— Они знают свое дело.

— Значит, ты тем более знаешь, кто они.

Куда он вообще клонит?

— Да. Если это взрывники, то, надо думать, по большей части бывшие шахтеры. Их привела сюда золотая лихорадка…

— Ты послал их в пустыню.

Мысли Маленького Пита беспорядочно скакали в голове. Китайцев-взрывников осталось мало, хорошие всегда пользуются спросом…

— Отвечай, или я убью тебя.

Они работали командами; его офисы занимались также продажей и переправкой динамита. Сразу не вспомнить, придется заглянуть в записи, а на это нужно время. Только вот даст ли ему этот человек прожить так долго, не убьет ли раньше?

Стоп. Что-то всплыло в памяти. Да, запись.

— Санта-Фе, железная дорога между Прескоттом и Фениксом. Одна бригада.

— Когда?

— Шесть месяцев тому назад.

— Куда именно ты их послал?

— Аризона. Строительство ветки к западу от Таксона. Ведет Стоктон, фирма Стоктона, Калифорния. Больше я ничего не помню; я не знаю их имен, но я мог бы выяснить их для тебя. Четыре человека…

Чья-то ладонь повернула голову Маленького Пита и приложила виском о край стола. Бандитский главарь рухнул на пол без чувств.

Канацзучи вышел на балкон и, воспользовавшись решеткой для вьющихся растений, поднялся на крышу. Никто не видел, как он вошел, никто не видел, как он ушел.

К тому времени, когда Маленький Пит очнулся и поднял страшный шум по поводу убийств в его городском доме (по Танжэньбу, как степной пожар, распространился слух, что убийца не только отсек ступни одному из телохранителей, но подал на блюде и заставил Пита их сожрать), Канацзучи уже покинул пределы Сан-Франциско.

В трюме воцарилась странная тишина. Одновременно с отключением света заглохли корабельные двигатели, и «Эльба» остановилась. Трюм казался мрачным и неприветливым, как чрево кита.

— Gott im Himmel![8]

Дойл шикнул на капитана. Они замерли, напряженно вслушиваясь. Кто-то направлялся по коридору к отсеку в сорока футах под ватерлинией, где пятеро мужчин стояли рядом с пустыми гробами.

Дойл взял лом у капитана Хоффнера, выхватил у Иннеса фонарь и закрыл задвижки, погрузив всех во тьму.

— Прижмитесь к стенке. Подальше от двери, — прошептал он. — Всем молчать, ни слова!

Они ждали и наблюдали. Футах в пятидесяти по коридору зажегся маленький огонек — кто-то чиркнул спичкой. Подпрыгивая в воздухе, огонек двигался в их направлении, погас, потом зажегся и продолжил движение другой. Дойл проследил путь шаркающих шагов и, когда приближающаяся фигура дошла до дверей трюма, двинулся навстречу и направил свет фонаря прямо в лицо человека, ослепив его. Тот вскрикнул, уронил спичку и прикрыл глаза.

— Что вы тут делаете, Пинкус? — спросил Дойл.

Айра Пинкус наклонился и стал тереть глаза, пытаясь избавиться от пляшущих пятен. В дезориентированном состоянии соврать с ходу было непросто.

— Я следил за вами.

— Вы выбрали весьма неподходящее время. Отойдите от двери, Пинкус, кто-нибудь может вас застрелить, — произнес Дойл, увлекая маленького человека за переборку и закрывая позади него люк.

— Я был на полпути вниз по трапу, когда погас свет…

— Потише!

— Ладно, — прошептал Пинкус. — О, Иннес, привет, рад видеть тебя снова.

— Привет.

— А тебя как зовут, приятель?

— Лайонел Штерн.

— Приятно познакомиться. Айра Пинкус. А это, должно быть, капитан Хоффнер; давно с нетерпением ждал возможности познакомиться с вами, сэр, у вас прекрасный корабль… Айра Пинкус, «Нью-Йорк геральд»…

— Почему этот человек шел за вами? — спросил Хоффнер Дойла.

— Я пишу серию статей о путешествиях на трансатлантическом пароходе, капитан, и я был бы очень рад возможности взять у вас интервью…

— Пинкус… — предостерегающе процедил Дойл.

— Да?

— Помолчите, или мне придется вас задушить.

— О! Ладно, молчу.

Наступившая тишина была прервана серией толчков, содроганий и прерывистых металлических стонов откуда-то со стороны кормы.

— Аварийный генератор, — пояснил механик.

— Пытаются его запустить, — сказал Дойл.

Хоффнер кивнул. Они прислушались.

— Но он не работает, — констатировал Иннес.

— Этот генератор был проверен перед тем, как мы вышли из Саутгемптона, и продемонстрировал полную исправность, — заявил капитан Хоффнер.

— Так же как и двигатели, я полагаю, — указал Дойл.

Хоффнер уставился на него.

— Уж не намекаете ли на…

— Саботаж? — присвистнул не без ехидства Пинкус.

Это слово повисло в воздухе. Пинкус перевел взгляд с Дойла на Хоффнера как человек, наблюдающий за игрой в настольный теннис.

— Каковы ваши стандартные действия в такой ситуации?

— Команда раздаст лампы и проводит всех пассажиров, находящихся на палубах, в их каюты.

— И сколько времени это займет?

— Минут двадцать… может быть, полчаса.

— И значит, все пассажиры должны вернуться в свои каюты?

— Да, пока не восстановится подача энергии.

— Капитан, а кто-нибудь еще знает, что мы находимся здесь? — поинтересовался Дойл.

— Мой первый помощник, — ответил Хоффнер. — Да и все, кто находится на мостике.

— Это из-за меня? — хмуро уточнил Лайонел Штерн.

Собираясь ответить, Дойл отметил краешком глаза жадное любопытство во взгляде Пинкуса.

— Мистер Пинкус, настоятельно прошу отойти в сторону и постоять там.

— Это еще почему?

— Потому что у нас состоится приватный разговор, — пояснил Дойл, освещая ему путь фонарем.

Пинкус, не возражая, пожал плечами и последовал за лучом в дальний угол, беспокойно косясь на пустые гробы.

— Вы хотите, чтобы я встал лицом к стене?

— Если будете так любезны.

— Э, нет проблем, — буркнул Пинкус, фамильярно махнул рукой и отвернулся.

Дойл жестом подозвал остальных; фонарь он прикрывал полой пиджака, и все пять лиц были едва различимы в тусклом свечении.

— Мистер Штерн, — произнес Дойл, — эти люди не остановятся перед тем, чтобы убить вас, если это позволит им получить книгу.

— А почему бы нам просто не отдать ее им? — спросил Хоффнер.

— Но у нас нет ни малейшего представления о том, где она находится…

— Она находится в моей каюте, — сказал Дойл.

Послышались изумленные восклицания.

— Джентльмены, пожалуйста, — попросил Дойл, посветив на Пинкуса, вертевшего головой у стены. — Будет время для объяснений, когда мы окажемся в другой компании, если только вы не предпочтете прочитать о себе на первой странице газеты.

— Полностью согласен, — кивнул Хоффнер.

— Поскольку им, очевидно, известно, что книги не было в багажном трюме, наши безбилетные пассажиры резонно предположили, что она все еще находится в вашей, мистер Штерн, каюте, откуда ее уже пытались забрать, убив мистера Зейлига. Уверен, что именно к вам в каюту они планируют заявиться снова, под покровом тьмы.

— Почему сейчас? Здесь? Посреди океана? — спросил Штерн.

— Да, вблизи берега их шансы сбежать незамеченными были бы выше. — Дойл уже собирался развить свою мысль, но его перебил младший брат:

— Они поняли, что нам стало известно об их присутствии на борту, и побоялись ждать дольше.

«Очень неплохо, Иннес!»

— Откуда они могли об этом узнать? — осведомился Хоффнер.

— Утечка на мостике, — ответил Дойл.

— Невозможно.

— Не через ваших людей, капитан. Через одного из злодеев.

— Но поблизости были лишь моряки в униформе.

— Боюсь, вам предстоит с сожалением обнаружить пропажу одного из ваших офицеров.

— Mein Gott, тогда мы обшарим корабль от труб до днища и найдем этих негодяев…

— Мы сделаем еще лучше, капитан, но нам нужно действовать не мешкая, в нашем распоряжении менее тридцати минут.

Дойл обратился к механику:

— Есть у вас на борту красный фосфор?

Тот повернулся к Хоффнеру, который перевел вопрос.

— Да, сэр.

— Хорошо. Принесите нам столько, сколько у вас есть, немедленно.

Плотный, приземистый механик, чувствовавший себя не в своей тарелке из-за слабого знания английского языка, получив конкретное задание, испытал откровенное облегчение, бодро отсалютовал и покинул трюм.

— Капитан, можете вы обеспечить нас каким-нибудь огнестрельным оружием?

— Конечно, его держат под замком на мостике…

— Так, чтобы не насторожить никого из ваших офицеров?

Хоффнер одернул мундир и с подлинно тевтонской гордостью заявил:

— Полагаю, с этим я справлюсь.

— Что мы будем делать, Артур? — поинтересовался Иннес.

— Расставим ловушку, — ответил Дойл.

— Правда? Здорово! Могу я принять участие? — спросил Айра Пинкус.

Дойл направил на него свет. Пинкус подкрался к ним футов на пять и находился в такой близости уже бог весть как долго.

Вообще-то можете, — кивнул Дойл.

По прошествии двадцати минут в каюте Штерна царила тишина; сквозь иллюминатор струился бархатистый лунный свет. Первым, что ее нарушило, стал едва слышный звук проникшей в замочную скважину отмычки. Несколько легких поворотов в разные стороны, щелчок — и замок открылся. Ручка повернулась, дверь медленно, дюйм за дюймом, начала отворяться, пока длина дверной цепочки не положила этому конец. Просунувшиеся в щель кусачки сдавили цепочку и перекусили последнее звено, причем рука в перчатке подхватила конец цепочки, не дав ей звякнуть о металлическую дверь каюты.

Дверь распахнулась достаточно широко, чтобы пропустить первую фигуру, с головы до пят одетую в черное, с натянутой на лицо маской. Незваный гость оглядел помещение, присмотрелся к лежавшей на койке неподвижной фигуре и придержал дверь, впустив второго визитера, одетого точно так же. Тот уверенно заскользил к койке: в льющемся через иллюминатор лунном свете зажатое в его руке тонкое стальное лезвие отливало серебристым блеском.

«Пора», — решил Дойл.

Когда человек в черном взялся за одеяло, из коридора снаружи послышался жуткий звук — жалобный, болезненный стон, высокий и громкий.

«Полегче, не перестарайся!»

Люди в черном обернулись к двери, куда просунулась голова их сообщника в такой же одежде и маске. Они выскользнули наружу, в коридор, где увидели нечто странное.

В дальнем конце темного коридора появилось светящееся привидение — офицер в цепях, рваном мундире, с темными провалами глазниц на серо-зеленом лице. Жуткий призрак издал стон, потряс цепями, угрожающе воздел руки и шагнул в направлении троицы в черном — чем отвлек их внимание.

В тот же миг Дойл сбросил одеяло, сел на койке и направил на них оружие.

— Не двигаться!

При звуке его голоса дверь каюты напротив открылась, и на пороге появился Иннес с пистолетом в руке.

Один из людей в черном мгновенно бросился молодому человеку под ноги и сбил его на пол. Падая, он нажал на спуск, пуля ударила в металлический потолок и рикошетом угодила в покрытый ковром пол. К тому времени, когда выстрелил Дойл, остальные двое ночных гостей с невероятной скоростью разбегались по коридору в противоположных направлениях. Этот выстрел тоже не достиг цели, пуля отскочила от переборки.

Дойл устремился к двери. Один из бежавших убийц налетел прямо на призрака, светящаяся фигура кувыркнулась и исчезла за углом. Второй беглец мчался прямиком туда, где поджидали в засаде капитан, Штерн и механик.

Третьего нападавшего лежавший на полу Иннес успел схватить за лодыжку. Преступник обернулся и свободной ногой ударил его по левому запястью. Вскрикнув, Иннес разжал пальцы, но в этот миг подскочивший Дойл с размаху приложился к затылку противника прикладом. Его припечатало лицом к перегородке, однако он не только не рухнул, но, развернувшись кругом, нанес Дойлу такой удар ногой в корпус, что тот, влетев в дверь и пролетев через всю каюту, врезался в жесткую раму койки.

Однако когда человек в черном наносил этот удар, Иннес подсек ему опорную ногу, и он, потеряв равновесие, с глухим стуком ударился о дверь. Дойл-младший поднялся на колени и с размаху влепил кулаком ему в голову. Дойл-старший тем временем снова выскочил в коридор и, тяжело дыша, приставил дуло к груди поверженного противника.

— Двинешься — стреляю!

У человека в черном хватило ума не двигаться, и запыхавшийся Дойл не мог не порадоваться тому, что Иннес оказался под рукой и не подвел. Кулак у него крепкий, да и присутствия духа ему не занимать: похоже, выучка у фузилеров что надо.

— Мы поймали его? — спросил опасливо стоявший поодаль, футах в десяти, «призрак».

Дальнейшее произошло мгновенно, братья не успели отреагировать: задержанный ими человек внезапно выхватил из кармана небольшой пистолет, приставил его прямо к собственному виску и выстрелил.

— О боже мой, он мертв? — простонало «привидение».

— Конечно он мертв, Айра, — с крайним раздражением ответил Иннес. — Он выстрелил себе в голову.

— Но зачем, бога ради, ему было совершать столь безумный поступок? — удивленно пробормотал журналист, опершись о стену и растерянно пытаясь оттереть фосфор со своих перчаток.

— Вы же репортер, — ответил Дойл с не меньшим раздражением. — Почему бы вам не спросить его? Оставайся здесь, Иннес. Я вернусь.

Дойл быстро двинулся по коридору налево.

— Иисус, Пресвятая Дева, я страшно перепугался и не стыжусь в этом признаться. Кажется, я сам себя испугал, — сказал Пинкус, обмахиваясь своей светящейся шляпой. — Скажи, как я? Со мной все в порядке?

— Ну, если с карьерой журналиста не получится, всегда можешь наняться в какой-нибудь старый дом привидением.

— Спасибо, звучит заманчиво.

— Помоги мне. Нам нужно оттащить его отсюда, пока о происходящем не узнали пассажиры.

— Конечно, дружище, как скажешь.

Пинкус наклонился, и Иннес пригляделся к нему повнимательнее: блестящие ручейки пота, сбегавшие по его лицу, создавали впечатление, будто оно тает.

— Пожалуй, от греха подальше не помешало бы и тебе скрыться.

Дойл нашел Лайонела Штерна и механика в конце коридора, в темноте у люка; они склонились над капитаном Хоффнером, который сжимал раненую руку.

— Мы слышали выстрелы, — сказал Хоффнер. — Mein Gott, он налетел на нас так быстро, что я не успел…

— Как тень, — встрял механик.

— Он бежал прямо на нас, — подхватил Штерн. — Все произошло настолько быстро, что я просто не успел заметить, в каком направлении он скрылся.

— Ничего страшного, — сказал Дойл, наклонившись, чтобы внимательно рассмотреть палубу. — Он сам нам покажет. — И указал на ковровую дорожку, которую после Пинкуса также покрыл тонким слоем фосфора.

Дойл велел Штерну оставаться с Хоффнером, а сам вместе с низкорослым механиком, вооруженным здоровенным разводным ключом, последовал по слабо светящимся фосфорным следам на палубу.

Луна спряталась позади наплывавшей гряды облаков, но благодаря темноте свечение следов было даже заметнее. Корабль, не имевший возможности разрезать волны, оказался отданным на волю качки, его палубу обдавало холодными солеными брызгами, натянутые лини гудели, как струны арфы, на свистящем ветру. Наверное, «Эльба» ощущала себя не столько роскошным лайнером, сколько паровой версией обреченного «Летучего голландца».

— Этот человек… — прошептал механик, остановившись перед тем, как опасливо завернуть за угол. — Он как der Teufel.

— Дьявол, — повторил Дойл по-английски. — Да. Но все-таки он всего лишь человек.

Когда Артур наклонился, чтобы рассмотреть еще один след, он услышал слабый, равномерный металлический стук, а потом заметил, что это стучит о поручень разводной ключ, зажатый в дрожащей руке механика.

— Как вас зовут?

— Дитер. Дитер Бох, сэр.

— Вы хороший человек, Дитер.

— Спасибо, сэр.

Светящиеся следы вывели их по лестнице на заднюю палубу, и в студенистом сумраке Дойлу показалось, что он разглядел фигуру крупного человека, стоявшего в дальнем конце палубы, у самого кормового ограждения. Дойл потянулся за пистолетом, но очередная волна сильно качнула судно. Он зашатался, пытаясь сохранить равновесие, а когда справился с качкой, у поручня уже никого не было. Механик, как оказалось, вообще никого не видел. Они двинулись дальше. Большие пробелы между следами беглеца указывали на то, что человек в черном мчался со всех ног. Отпечатки вели прямо к краю верхней палубы и там резко обрывались.

— Он выпрыгнул за борт?

— Похоже на то, — сказал Дойл.

— Прямо в воду? — спросил Бох, беспокойно глядя на возвышавшиеся гребни волн. Как многие моряки, он жил в постоянном страхе перед океаном. — Но зачем было этому человеку так делать?

«Действительно, зачем? Почему двое покончили с собой, вместо того чтобы сдаться в плен? И все это из-за книги?»

Они спрятали книгу в надежный корабельный сейф и приставили к нему круглосуточную охрану. Подвязав раненую руку, Хоффнер вернулся на мостик, собрал своих офицеров и велел провести покаютный обыск. Как и предсказывал Дойл, одного из помощников капитана нигде не смогли найти, хотя многие утверждали, что видели его — молодого привлекательного блондина — на палубе после того, как начался шторм.

Механики набились в машинное отделение, им наконец удалось завести аварийный генератор. Свет загорелся, и, как только двигатель заработал на четверть мощности, капитан направил «Эльбу» прямо в пасть шторма.

В то время как команда прилагала усилия к тому, чтобы починить главный генератор, пассажирам было предписано оставаться в своих каютах и запереться изнутри; в качестве объяснения этим мерам безопасности были предложены шторм и падение мощности генератора. Об убийцах, которые, как предполагалось, еще находятся на борту, разумеется, не было сказано ни слова. Охранники, выставленные в коридорах, контролировали любые возможные передвижения, а Дойл, Иннес, Штерн и Пинкус (Дойл предпочитал терпеть общество журналиста, чем упустить его из виду) собрались в каюте Штерна вокруг керосиновой лампы и тела покончившего с собой убийцы в черном одеянии.

Когда с него сняли маску, оказалось, что это был мужчина около тридцати лет, с подстриженными прямыми черными волосами и смуглым широколобым лицом — как предположил Дойл, яванец или филиппинец. На сгибе левой руки имелась небольшая, но отчетливая татуировка: кружок, разорванный тремя зигзагами молнии. Этот рисунок в точности соответствовал изображению, нацарапанному на стене над телом Зейлига. Тщательно изучив кожу мертвеца, Дойл, однако, понял, что это вовсе не татуировка, а след ожога — клеймо вроде того, какие ставят на скот.

Одежда человека была изготовлена из простого черного хлопка. При нем оказалось шесть единиц рассованного по рукавам и штанинам оружия — ножи, двуствольный крупнокалиберный пистолет, из которого он застрелился, а также тонкая проволока, обмотанная вокруг его пояса, — смертельная гаррота. Шрамы рассекали его расплющенные костяшки пальцев, на теле имелись следы ножевых ран. Бывалый воин, умение которого вести рукопашный бой испытали на себе Иннес и Дойл. Вывод был прост — это холодная, расчетливая машина для убийства, и нет никаких оснований полагать, будто его оставшиеся в живых сообщники менее опасны.

Дойл накрыл труп простыней. Из-за шторма всем четверым приходилось постоянно хвататься за переборки или койки.

— Вы так ничего и не объяснили, мистер Дойл, — сказал Штерн. — Как книга Зогар оказалась в вашей каюте?

— Вместе с таблетками, зашитыми в подкладку пиджака мистера Зейлига, я нашел этот ключ. — Дойл продемонстрировал всем названный предмет. — Очевидно, это не ключ от вашей каюты или какой-то другой каюты, хотя на нем есть штамп «Эльбы». — Он указал на крохотную эмблему корабля.

— От чего же он? — нетерпеливо спросил Пинкус.

— Я вставлял его в каждый замок, который мог найти подходящим в этой каюте. Позади гимнастического зала находится редко используемое складское помещение — его ни за что не заметить, если только не искать специально: у входа туда каждое утро громоздятся шезлонги и подушки для сидений. Ключ открывает эту дверь. Внутри небольшого помещения я обнаружил сдвигающуюся деревянную панель, а за ней, в нише, несгораемый шкаф. Вчера вечером мистер Зейлиг вытащил книгу из ее первоначального тайника — матраса, кстати, неудивительно, что он так неохотно покидал каюту, — и положил ее в этот шкаф. Это было сделано после того, как — этот разговор я случайно услышал — капитан отказался поместить книгу в корабельный сейф.

— Я понятия не имел… — начал Штерн.

— Конечно. Должно быть, он перепрятал ее, когда вы пытались договориться со мной перед сеансом, вчера вечером, примерно за час до убийства.

— А как же злодеи смогли убить его, не прикоснувшись к нему? — спросил Иннес.

Дойл достал из кармана два маленьких бумажных пакета и, открыв их, показал остальным.

— Когда вчера вечером мы обнаружили тело мистера Зейлига, я нашел маленький комок глины внутри каюты, у двери. А сегодня вечером такой же комочек глины был мною обнаружен в одном из гробов.

— И какое отношение имеет этот маленький комочек к цене на пиво? — спросил Пинкус с бесцеремоностью бывалого журналиста.

— Мистер Зейлиг был более религиозным человеком, чем вы, я правильно понял, мистер Штерн? — спросил Дойл.

— Да.

— Значит, я не ошибусь, предположив, что как верующий иудей он хорошо разбирался во многих аспектах иудейской истории и мифологии?

— Совершенно верно.

— Справедливо ли будет с моей стороны также сказать, что мистер Зейлиг относился к изучаемому предмету не с чисто академическим интересом, но принимал эти знания очень близко к сердцу?

— Определенно — но к чему вы клоните?

Дойл понизил голос и подался вперед над фонарем, отчего свет снизу очерчивал его лицо самым зловещим образом.

— Мистер Штерн, вы знакомы с легендой о големе?

— Големе? Да, конечно, я имею в виду — поверхностно; отец много раз рассказывал мне эту историю, но в детстве.

— Голем? А что это такое? — заинтересовался журналист, от которого, хоть его целый час отчищали жесткой щеткой, продолжало исходить зеленоватое свечение.

— Слово «голем» происходит от древнееврейского слова, обозначающего зародыш или утробный плод. Говорят, именно так назвал Яхве Адама, когда в Эдеме вылепил его из праха земного.

— Яхве? — уточнил Пинкус. — Вы имеете в виду… что это за малый, Яхве?

— Яхве — ветхозаветное имя Бога. — Штерн еле сдержал удивление, вызванное безмерным невежеством репортера.

— Но история голема, которая имеет большее отношение к данному разговору, — сказал Дойл, повернувшись к Штерну, — начинается в еврейском гетто Праги в конце шестнадцатого века. В то время евреи Праги, как и всей Европы, стали жертвами кровавых погромов, причем в Праге они оказались особенно жестокими. В описываемые дни одним из старейшин тамошней синагоги был ученый раввин Лев бен Бецалель. Доброжелательный, незлобивый, почти святой ребе Лев отчаянно искал способ защитить евреев в гетто от безжалостного преследования. Годами он рылся в старом книгохранилище синагоги и однажды в дальнем закутке глубокого подвала нашел древнюю книгу великой мистической силы…

— Случайно, не Зогар? — спросил Иннес.

— Название этой книги не уточняется, но Зогар наверняка имелась в какой-нибудь из синагог Праги, и ребе Лев, как человек ученый, не мог о ней не знать. В любом случае, читая эту книгу, ребе, по-видимому, наткнулся на отрывок, содержавший тайную формулу. Она была зашифрована, но огромные знания позволили ему разгадать загадку.

— Кстати, — добавил Штерн — принято считать, что вся Зогар составлена именно таким образом — в каждой, даже обычной с виду, фразе зашифрован некий сокровенный, магический смысл.

— Так, похоже, мы сейчас говорим о чем-то вроде превращения свинца в благородные металлы, — весьма заинтересованно уточнил Пинкус.

— Из этого отрывка ребе Леву открылось нечто куда более важное: формула зарождения живого из неживого, которую Яхве использовал при сотворении Адама, первого человека.

— Вы шутите, — буркнул Пинкус.

— Это легенда, — подчеркнул Дойл.

— А как, по-вашему, он это все-таки сделал? — осведомился репортер.

— Используя чистую воду и глину из ямы, вырытой в освященной земле, он изготовил конечности, голову и тело гигантской куклы, приблизительно напоминавшей человека. Потом, в строгом соответствии с ритуалом, соединил эти части и написал древнееврейское священное слово на клочке бумаги, который вложил под язык изваяния…

— А что это за слово? — поинтересовался Иннес.

— Об этом тебе надо было бы спросить отца Лайонела. И что, этот голем взял да ожил? — обеспокоенно уточнил Пинкус.

— Потом, насколько известно, голем, как он назвал его, сел и начал двигаться. Когда он обратился к нему, голем стал делать именно то, что ему было велено, и ребе Лев понял: он создал послушного, безотказного слугу, неказистого, но сильного. Восемь футов ростом, могучие руки и ноги, маленькие камушки вместо глаз, грубо очерченный рот. Сначала голем исполнял черную работу по дому, но потом, уверившись в его послушании, ребе стал по ночам посылать голема на улицы охранять гетто и отпугивать всех, кто пожелал бы вредить евреям. Каждый вечер он вкладывал в рот голема бумагу, придававшую ему жизнь, а когда на рассвете тот возвращался домой, ребе вынимал бумагу, и глиняный истукан замирал в его сарае. При этом чудище из гетто нагнало на всех недоброжелателей такого страха, что нападения на евреев прекратились полностью.

— Неплохая легенда, — сказал Пинкус, ухватившись за койку, когда судно встряхнуло на очередной волне. — Похожа на историю того малого, которого звали Франкенштейн.

— Высказывалось предположение, что Мэри Шелли большую часть своего знаменитого романа почерпнула из легенды о големе, — заметил Дойл.

— Ну-ну, — буркнул Пинкус, не имея ни малейшего представления о том, кто такая Мэри Шелли.

— Но суть в следующем, — продолжил Дойл. — Однажды утром в субботу, когда евреи исполняют свои религиозные обряды и не должны заниматься никаким физическим трудом до заката, ребе Лев забыл вынуть клочок бумаги изо рта голема.

— Ого! — протянул Пинкус. — Нутром чую, тут пахнет жареным.

— И чутье вас не обманывает, мистер Пинкус. Когда ребе Лев утратил контроль над големом, монстр впал в ужасное неистовство. Он крушил дома и лавки, погубив между делом множество невинных людей, по большей части евреев, рвал, метал и топтал, уничтожая в слепой ярости все вокруг, и, наверное, уничтожил бы все гетто, не сумей ребе Лев подобраться к нему и выхватить у него изо рта бумажку. Миф о големе всегда представлялся мне идеальной метафорой апокалипсической силы, неподконтрольной человеческой ярости, так же как и чудесной притчей о жизнеутверждающем сострадании, свойственном иудейской традиции.

Иннес с Пинкусом искоса переглянулись, как заинтригованные школьники, которые, очевидно, ничего не поняли.

— Черт возьми! — только и сказал Пинкус.

— И что же случилось с големом? — спросил Иннес.

— Тело голема Лев и его друзья унесли в подвал пражской синагоги, где, предположительно, оно лежит, дожидаясь, когда к нему вернется жизнь.

Стараясь сохранить равновесие, когда корабль тряхануло особенно сильно, Дойл извлек из кармана еще один лист бумаги.

— Джентльмены, у меня есть корабельная копия декларации агента на эти пять гробов в трюме. Не хотите ли угадать пункт их отправки?

— Ну не Прага же! — воскликнул Иннес.

— Именно так.

— Пожалуйста, мистер Дойл… Не станете же вы всерьез утверждать, что в одном из этих гробов находился голем из Праги, — пролепетал Штерн.

— Или что шестифутовый глиняный монстр рыскает где-то на борту этого корабля, — добавил Иннес.

— Я хочу сказать следующее: если вам нужно получить нечто у человека на борту судна, находящегося посреди океана, и вы не хотите привлекать к себе лишнего внимания…

— То шестифутовое чудище подходит для этого как нельзя лучше, — язвительно встрял Пинкус.

— …и вам известно, что человек, у которого вы хотите украсть этот предмет, имеет сердечное заболевание и хорошо знает легенду о глиняном монстре, возможно связанную с этим предметом, и что вам нужно убить этого человека и заполучить сей предмет, но обстоятельства требуют, чтобы его смерть не показалась очевидным убийством…

— Вы напугаете его до смерти, — сказал Иннес, в уме которого головоломка наконец сложилась.

— Переправите тайком на борт четырех человек и один гроб с куклой из глины. Укажете в качестве пункта отправления гробов Прагу, что на впечатлительного и мистически настроенного человека непременно произведет сильное впечатление. Вспомните: пассажир, который слышал крик «привидения», видел также большую серую фигуру, которая бродила по трюму, а каюты второго класса находятся всего в двух лестничных пролетах. Когда прошлой ночью в дверь каюты мистера Зейлига постучались и он открыл ее, насколько позволяла цепочка… Полагаю, одного вида «голема», которого незаметно поддерживали сзади двое преступников, хватило, чтобы вызвать этот роковой приступ.

— Вот оно что! — воскликнул Пинкус.

— Если все было так, что же помешало им зайти и похитить книгу? — спросил Штерн. — Тут даже цепочка порвана не была.

— Их спугнуло наше неожиданное появление, — пояснил Дойл. — Они решили не рисковать, а подождать следующей возможности. Чего было опасаться: смерть мистера Зейлига выглядела естественной, и никто не должен был поднимать тревоги. Другое дело, что убийцы недооценили свою жертву: у умирающего мистера Зейлига хватило отваги собраться с духом. Сорвав рукой с чудовища часть глиняной корки — глину потом обнаружили у него под ногтями, — он изобразил на стене рисунок клейма, замеченного на руке одного из нападавших.

— Вот оно что! — вновь повторил Пинкус излюбленную фразу, к которой, похоже, прибегал всякий раз, когда ему нечего было сказать.

— Мне кажется, все это вполне логично, за исключением одного: откуда им было известно о больном сердце Руперта? — спросил Штерн. — Этого не знал даже я.

— Мистер Зейлиг жил в Лондоне, по всей видимости, они получили эту информацию от его доктора, — ответил Дойл. — Он ведь говорил вам, что, когда вы находились там, за ним следили; добраться до медицинских документов не такая уж проблема.

Не согласиться с этим Штерн не мог.

— И все же, как можно пойти на такие хлопоты, издержки и преступления только затем, чтобы заполучить старую книгу? — Иннес слегка обиделся на брата за то, что тот не поделился с ним своими заключениями раньше и наедине.

— Как сказал нам мистер Штерн, книга бесценна, и тот, кто нанял этих людей, очевидно, был готов на все.

— Я всегда думал, что она представляет собой не более чем сборник мистической чепухи, — признался Штерн. — Но что, если в книге Зогар и правда содержится некая тайная формула, касающаяся созидания жизни?.. Или ее смысла?

— Тогда слово «бесценная» далеко не выражает ее подлинной стоимости, — хмыкнул Дойл.

Да, и кроме того, — подал голос Пинкус, до сего момента пытавшийся составить целостное представление о случившемся, — если они так и не похитили книгу, как же им удалось заставить монстра ходить?

Дойл оставил Иннеса и Пинкуса проследить за переносом тела убийцы, передал Штерна на попечение офицеров на мостике и при слабом свете масляной лампы побрел обратно к своей каюте. Крепко держась за леер, чтобы совладать с палубной качкой, он размышлял о том, что для большинства шторм посреди Атлантики сам по себе уже достаточное испытание, хотя ему довелось пережить немало более опасных ночей в открытом море на борту куда меньших судов. Гораздо больше, чем шторм, его тревожили некоторые сомнения, которыми он ни с кем не поделился. Детали, которых никто, кроме него, не заметил.

Если в одном из этих гробов находилась большая глиняная фигура, в остальных четырех было достаточно места, чтобы на борт могли тайно проникнуть четыре человека… Один из них покончил с собой, второй прыгнул за борт, третий человек из этой шайки сбежал. Четвертый, вероятно, убил того молоденького помощника на мостике, а потом занял его место. Значит, на борту «Эльбы» все еще находятся двое необезвреженных преступников. И их предводитель — человек, который назвался отцом Девином.

Пять человек. Четыре гроба.

Вопрос: как этот отец Девин прошел на борт корабля? Он не зарегистрирован в списке пассажиров, и корабельный персонал не смог обнаружить его следов. Дойл видел его вблизи дважды — в тот первый день на палубе и на спиритическом сеансе; по возрасту и телосложению он не походил ни на одного из людей в черном. Тому несчастному помощнику капитана было всего двадцать три года, и Девин никак не смог бы сойти за него на мостике. К тому же Дойл встретил этого человека, когда с отплытия не прошло и часа: за это время он не успел бы выбраться из гроба в трюме. Да и стук под палубой не был слышен до того вечера.

«Думай, Артур: священнослужитель, в суматохе посадки, перед отплытием корабля с множеством пассажиров, вряд ли привлек бы к себе внимание: предположим, что он поднялся по трапу с группой людей, например, в качестве провожающего, а потом просто спрятался где-нибудь, пока корабль не отплыл из гавани. Да, это весьма правдоподобно».

Оставался также вопрос о клейме на руке мертвеца. Дойл был почти уверен, что в нем есть какой-то скрытый смысл, но, как он ни старался, не мог разгадать…

«Используй интуицию, — посоветовал он себе. — Старания тут не помогут; возможно, ответ всплывет на поверхность, когда я буду меньше всего его ожидать».

Корабль то подбрасывало вверх, то кидало вниз. Дойл стоял у двери своей каюты, пытаясь отпереть дверь. Наконец это у него получилось. Внутри было темно, и чувствовалось чье-то присутствие.

Дойл медленно вытащил пистолет.

Свет от фонаря проник в каюту: нож пронзил пол рядом с постелью, пригвоздив записку, написанную красными печатными буквами: «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ МЫ УБЬЕМ ТЕБЯ».

— Закройте дверь, — произнес чей-то голос.

В углу каюты неподвижно стоял отец Девин. Корабль накренился на правый борт, и переборки застонали от напряжения. Дойл закрыл дверь, взвел курок пистолета и поднял фонарь выше.

У подножия койки лежало гротескно изогнутое тело, фигура в черном, все еще в маске. Один из убийц. Задушенный собственной гарротой. Убиты три человека; в живых остался только один из них.

— Что вам нужно? — спросил Дойл.

Отец Девин сделал шаг вперед, не закрываясь от света, и Дойл впервые, с тех пор как они поднялись на борт, отчетливо рассмотрел священниково лицо; увидел зазубренный, цвета слоновой кости шрам вдоль линии челюсти, а еще разглядел в его глазах свет, подобного которому не видел ни у кого другого. У Дойла перехватило дыхание.

Священник слегка улыбнулся, глядя на тело на полу.

— Этот тип дожидался тебя, — сказал он уже без намека на ирландский акцент. — Он умер раньше, чем я успел узнать что-нибудь полезное.

Невозможно.

Господи… Боже мой, невозможно, но… Это он! Джек Спаркс.

КНИГА ВТОРАЯ

НЬЮ-ЙОРК

ГЛАВА 5

23 сентября 1804 года

Описывая события последних часов, следует соблюдать последовательность. Итак, ко мне обратились с просьбой о помощи. Я неоднократно служил интересам британской короны и всегда готов оказать необходимую помощь тем способом, какого потребуют обстоятельства. Но в данном случае я готов признать, что если бы сама королева появилась в моей каюте, чтобы обратиться с подобной просьбой, я и то не проявил бы большей готовности.

Факты таковы: похищена книга. Книга огромной значимости для церкви Англии и, следовательно, для трона. Вульгата[9] — старинный манускрипт, принадлежавший англиканской церкви. Исчезла из библиотеки Бодлея в Оксфорде шесть недель тому назад. От публичного заявления воздержались; Вульгата хранилась в фондах, а не в экспозиции, и обнаружить ее пропажу могут только ученые-исследователи. Остается надеяться, что рукопись можно вернуть до того, как подобное заявление станет необходимым; однако с требованием выкупа пока никто не обращался.

Чем больше проходит времени, тем менее вероятным кажется, что похищение было затеяно ради выкупа. Тайное расследование, порученное моему другу, началось сразу после совершения преступления, и оно привело его на тот же самый корабль, направляющийся в Америку.

То, что трудности, которые мы испытываем чуть ли не с того момента, как взошли на борт «Эльбы», напрямую связаны с данным инцидентом, не вызывает сомнений, хотя внимания заслуживают и события последних нескольких дней: попытка похищения книги Зогар и убийство мистера Руперта Зейлига. Три человека, ответственные за эти преступления, мертвы, четвертый либо бросился за борт, как поступил один из его сообщников, или все еще прячется где-то на судне; сейчас проводится тщательный обыск. Диверсия, которую осуществили эти люди в отношении двигателей корабля, раскрыта: они подложили взрывчатку в главный генератор, но благодаря стараниям механика с его командой последствия этой аварии уже устранены. Мы прибудем в Нью-Йорк завтра, с задержкой по отношению к расписанию всего на несколько часов, причем она связана не только с усилиями злодеев, но и со штормовой погодой.

Человек, которого я ошибочно принял за их предводителя и который выдавал себя за католического священника (его разоблачили мелкие несоответствия: сапоги, бусинки четок, свисающие не из того кармана, кольцо с масонским символом), действительно не клирик, но и не преступник. На самом деле это человек, которого я хорошо знал прежде и который является или, по крайней мере, являлся безупречным агентом британской короны.

Мы переговорили лишь кратко, и это было связано с напряженностью сложившейся ситуации. Его неожиданное появление сорвало попытку убить меня, обратив против убийцы его собственное оружие. У нас не было возможности обсудить события десяти лет, прошедших с нашей последней встречи, и он явно не хотел рассказывать обо всем второпях, но мы договорились, что на берегу по прибытии обязательно найдем время для долгой беседы. До того времени я не рассказывал о нем никому, даже Иннесу.

Остальные наши пассажиры остались относительно возникших на «Эльбе» трудностей в полном неведении. Отчасти это произошло благодаря шторму, который в самое напряженное время загнал их в каюты, но во многом и благодаря тому, что нам удалось-таки обезопасить себя от болтовни американского охотника за новостями. Правда, для этого пришлось посадить его до конца рейса под домашний арест, да и в настоящее время мой друг находится у него в каюте. Убеждает журналиста хранить молчание и после нашего прибытия в Нью-Йорк. Задача, учитывая склонность Пинкуса трепать языком, непростая.

Печально об этом говорить, но мой друг заметно изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. По правде говоря, его было бы трудно узнать, даже не прибегни он к эффективной маскировке. Не знаю, с чем это связано и какие мрачные бездны человеческого духа ему открылись, боюсь, что это воздействие было отнюдь не благотворным. Хотелось бы, однако, надеяться, что точность моих наблюдений, та умственная привычка, формированию которой он весьма способствовал, на сей раз меня подводит.

Плотные, неровные очертания проступили сквозь утреннюю дымку на горизонте, и братья Дойл получили возможность бросить первый беглый взгляд на Нью-Йорк. Казалось, что остров, на котором расположен город, слишком мал для него и вот-вот расползется под тяжестью строений.

«Какая невероятная энергия! — подумал Дойл. — Какая огромная концентрация амбиций. И какое гордое свидетельство могучего творческого потенциала и жизненной силы человека».

Он даже смахнул с глаза непрошеную слезу, явившуюся при мысли о том, какой силы воля и воображение могли породить такой город.

А вот Иннес, понятия не имевший о глубине чувств, одолевавших брата, и боявшийся показаться восторженным юнцом, старательно делал вид, будто безразличен к эпическим размерам статуи Свободы, хотя втайне его сердце забилось быстрее. Образ ее рождал иррациональное представление о нации величественных, чувственных женщин, облаченных в свободные, полупрозрачные одеяния.

Когда Пинкус наконец появился на палубе в компании отца Девина, Иннесу показалось, что у него подавленный вид: щенячья бодрость журналиста сменилась вялым унынием.

— Что за проблема со стариной Пинкусом? — поинтересовался Иннес.

— Я не знаю, — сказал Дойл. — Может быть, он обнаружил, что исповедь не всегда облегчает душу.

Величавый разворот к Гудзону привел «Эльбу» в компанию буксиров, аккуратно сопроводивших ее на стоянку у причалов Уэст-Сайда. Капитан Хоффнер пригласил Дойла на мостик и, отведя в сторону, выразил ему официальную благодарность, с сожалением сообщив, что поиски четвертого преступника успехом не увенчались. Пять гробов конфисковали, у таможни выставили дополнительную охрану, чтобы помешать этому человеку, если он все еще находился на борту, сойти на берег под видом пассажира или члена команды. Дойл снова вежливо отклонил расспросы капитана об отце Девине, сказав только, что нечаянно допустил ошибку и его подозрения в отношении этого человека оказались совершенно необоснованными.

На этом они обменялись уважительными рукопожатиями и расстались.

Когда Дойл с Иннесом прошли таможню и ступили на территорию Америки, находившийся в фойе духовой оркестр грянул «Он чертовски славный парень». Зал прибытия был празднично разукрашен красными, белыми и голубыми флагами, а многочисленные встречающие держали в руках плакаты и транспаранты с приветствиями знаменитому писателю. У некоторых имелись портреты. Судя по всему, большая часть читателей не различала автора и его героя: многие, похоже, полагали, что встречают самого Шерлока Холмса.

«Господи, да они чествуют мое имя, как будто я футбольная команда!»

То, что некоторые американцы отличаются непомерной фамильярностью, Дойла особо не волновало, но столкновение с толпой таких фамильярных личностей было сродни человеческому жертвоприношению.

Перед ограждением, выставленным полицией, чтобы ограничивать натиск толпы, выстроилось созвездие разнокалиберных знаменитостей Манхэттена. Присутствовали светила газетного и издательского дела, театральные кумиры, преуспевающие галантерейщики, лысеющие рестораторы и эскадрон городских чиновников вперемешку с выводком приятных лицом певичек. Иннес с удовольствием отметил, что в этой части своих рассказов Пинкус, похоже, не погрешил против истины.

Гигантский мужчина в сапогах для верховой езды, ковбойских штанах, канареечно-желтой визитке и бобровой шапке на косматой голове выскочил из толпы и заключил Дойла в удушающую медвежью хватку, прежде чем тот успел защититься.

— Благослови, Господь! Благослови, Господь! — ревел великан зычным голосом с виргинским акцентом.

«Должно быть, я знаю этого человека, — запаниковал Дойл. — Судя по тому, как он на меня набросился, мы должны быть как минимум кузенами».

Незнакомец отступил на шаг и заорал:

— Я счастлив, сэр! Возможность видеть вас здесь наполняет мое сердце гордостью.

Артур отчаянно рылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто бы это мог быть, хотя трудно предположить, чтобы знакомство с таким гигантом могло забыться. За плечом великана мелькнул Иннес, решивший, что самым подходящим одеянием для столь торжественного случая будет голубой мундир королевских фузилеров, и уже окруженный благоухающим облаком духов, кружев и цветов, которые украшали невероятных размеров дамские шляпы.

— Я же обещал, что устрою вам в Нью-Йорке грандиозную встречу. Видите, разве мы не сделали для вас все возможное? — воскликнул великан, обнажив в улыбке неестественно блестящие и здоровенные, как клавиши фортепиано, зубы.

— Прошу прощения, сэр, но боюсь, я никак не вспомню… — пробормотал Дойл, беспокойно оглядывая резко напиравший на ограждение батальон знаменитостей.

— О, я Пепперман, мистер Конан Дойл, — прогудел гигант, галантно снимая шапку. — Майор Роландо Пепперман, импресарио вашего литературного турне, к вашим услугам.

— Майор Пепперман, конечно, пожалуйста, простите меня…

— Нет, не стоит извинений, я не послал телеграфом более подробное описание моей скромной персоны.

Его голубые глаза сверкали, могучие мускулы распирали готовую треснуть визитку: этот полный неуемной, избыточной энергии человек служил живым воплощением самой сущности Америки, ее буйного оптимизма.

Пепперман молниеносно обнял рукой плечо Дойла и повернул его лицом к толпе:

— Дамы и господа, представляю вам мистера Артура Конан Дойла, творца великого Шерлока Холмса! Добро пожаловать в Нью-Йорк!

Пепперман подбросил свою шапку в воздух, отчего толпа пришла в еще большее возбуждение, соперничая по части громкости издаваемых звуков с медными инструментами оркестра. Широко раскрытые глаза Дойла ослепили вспышки фотографов, и вместо лиц представителей элиты Нью-Йорка перед его глазами заплясали черные точки.

Дойл пожал тридцать рук и получил столько же визиток; какофония поглотила выкрикиваемые их носителями пожелания, но осталось впечатление, что каждый из них хотел, чтобы он поел в его ресторане, появился в его журнале, посетил его новейший театральный триумф или остановился в его роскошнейшем отеле. Правда, за всеми этими лестными предложениями зачастую следовала тревожащая фраза «В обмен на коммерческую поддержку».

Зачем явились на пристань расфуфыренные актрисы, Дойл так и не понял. Зато Иннес, тут же оказавшийся посреди их веселой стайки, был от них в восторге.

Представители политических кругов вручили Дойлу свиток, знаменующий официальное приглашение, и некий тяжеленный латунный предмет, который, как он догадался, являлся символическим ключом от города, но гораздо лучше мог бы послужить в качестве холодного оружия. Особенно если бы Дойлу пришлось отбиваться им от толпы почитателей. Правда, от этого его избавил Пепперман, под охраной которого писатель проследовал за заграждение на запруженную народом улицу к поджидавшей флотилии экипажей.

На тот случай, если его попросят об импровизированном выступлении (Дойла предупредили, что американцы больше всего любят произносить и слушать спичи), он попытался собраться с мыслями, чтобы в доступной форме донести их до слушателей, но они с Пепперманом уже подошли к экипажу, а собравшаяся толпа, похоже, с радостью предавалась возможности кричать во всю глотку и ничем другим не интересовалась.

Дойл помахал почитателям рукой, потом еще и наконец последовал примеру Пеппермана и подбросил в воздух шляпу: похоже, согласно американским обычаям, то был сигнал к массовому сумасшествию.

Когда истерия чуть унялась, Дойл, глядя поверх голов, приметил позади толпы выходившего с мрачным видом из дверей таможенного сектора Лайонела Штерна. Простой гроб с телом Руперта Зейлига загружали в катафалк под присмотром так и не снявшего сутаны католического священника Джека Спаркса.

«Что ж, о безопасности Штерна беспокоиться нечего. Напротив, если вся американская публика окажется столь же пылкой в выражении чувств, как жители Нью-Йорка, мне стоит подумать о целости собственной шкуры».

В тот же день, но позже, когда после изнурительного обыска корабля в поисках последнего беглеца две дюжины копов из полицейского департамента Нью-Йорка покинули борт «Эльбы» с пустыми руками, никто не обратил внимания на рослого светловолосого офицера среди них, с номером 473 на значке. Правда, когда по возвращении в участок выяснилось, что жетон 473 отсутствует, оказалось, что никто не помнит, когда в последний раз общался с его владельцем.

Прошло еще три дня, прежде чем нашлось обнаженное тело владельца этого значка, патрульного по имени О'Кифи. Его обнаружили завернутым в джутовый мешок и засунутым в морозильный шкаф для мяса на камбузе «Эльбы».

Денвер, Колорадо

«Кто этот странный старик? Вот так вид: забавная круглая шляпа, отороченный мехом черный плащ длиной до пола, лента вокруг пояса, необычный, но смахивающий на официальный покрой воротника и галстука. Тонкий как спичка, едва ли у него хватит силы, чтобы поднять свой чемодан. Но надо же, какая у него приятная улыбка и как любезно он поднял шляпу, поблагодарив за что-то негров-носильщиков. Похоже, он спрашивал у них дорогу. И как бедняга только решился отправиться в путь, тяжело, наверное, в его-то возрасте… Прямо сердце кровью обливается: он кажется таким уязвимым и при этом так бросается в глаза. Все на него таращатся, но, кажется, это старика совсем не волнует.

Кого-то он напоминает… кого же? Кого-то хорошо знакомого… Господи, вот же кого: Авраама Линкольна! Хотя бородка гораздо длиннее и волосы седые. Но у него те же глаза: грустные, щенячьи».

— Неужели есть еще место чудесам? — сказал Бендиго Ример, слегка подтолкнув ее локтем и кивнув в сторону приближавшегося мужчины. — Еврей на железнодорожном вокзале Денвера.

— Славный какой… — отозвалась Эйлин, закончив сворачивать сигарету и чиркнув спичкой о твердую деревянную скамью. — Похож на Авраама Линкольна.

— Ну надо же, а ведь точно! — воскликнул Ример. — Один к одному. Представь: Линкольн в роли Шейлока. Что за нелепая ирония!

Старик дошел до секции, наполовину заваленной багажом «Антрепризы», со вздохом поставил чемодан и, достав длинный белый носовой платок, утер со лба пот. Остальные члены труппы, те немногие, кто не страдал от излишеств, допущенных в предыдущий вечер, лежали на скамейках, вылупившись на это экзотическое существо с ленивым любопытством искушенных знатоков жизни. Старик огляделся по сторонам, заметил их равнодушное внимание и приятно улыбнулся.

«Устал, да, но в хорошем настроении», — подумала Эйлин, улыбнувшись в ответ.

— Говорят, — начал, отдышавшись, старик, — что это вроде бы то место, где можно сесть на поезд до Феникса?

— Да, сэр, у вас достоверная информация, — сказал Ример. — Мы и сами держим туда путь; бедная, но лучшая на всем Западе труппа «для представлений трагических, комических, исторических, пасторальных, пасторально-комических, историко-пасторальных, трагико-исторических, трагико-комико-историко-пасторальных, для неопределенных сцен и неограниченных поэм».[10]

— Такое уж у нас широкое амплуа, — с улыбкой добавила Эйлин, полуобернувшись в его сторону.

— Слова великого Шекспира, произнесенные в таком неожиданном месте и с таким очевидным мастерством, не только ласкают слух, но и умиротворяют душу, — произнес старик.

Ример глупо ухмыльнулся и покраснел как свекла: он буквально таял от любой похвалы. Впору было ожидать, что сейчас он перекатится на спину и задерет лапки, чтобы незнакомец мог почесать ему брюшко.

— Почему бы вам не присесть? — предложила Эйлин.

— Весьма любезно с вашей стороны, спасибо, — наклонил голову пожилой мужчина и уселся на скамейку прямо напротив нее.

— Меня зовут Бендиго Ример, сэр, и мы с удовольствием примем вас в нашу компанию. Мы «Странствующая антреприза», труппа, пользующаяся более чем скромным успехом в этой бурно развивающейся метрополии, и вы встретили нас как раз на пути в город Феникс. Мы несем культуру в пустыню, как воду в сады Вавилона.

— Это славно, — кивнул старик.

Он улыбнулся Эйлин, и в глазах его промелькнула лукавая искорка — только что не подмигнул. Признаться, такого честного, доброго и открытого лица она не видела с тех пор, как покинула Нью-Йорк.

— И зов какого рога манит вас, сэр, в землю полыни и краснокожих?

— Боюсь, мои причины не столь высоки, как ваши. Всего лишь небольшое дело.

— Ах, дело. — В устах Римера это слово прозвучало как тайный пароль. — Колеса коммерции вращаются без остановки.

— Меня зовут Эйлин, а вас?

— Иаков. Иаков Штерн.

— Вы торговец бриллиантами, мистер Штерн, или, может быть, специализируетесь по мехам, а то и драгоценным металлам? — спросил Ример, снова обратившись к утомительному перечню культурных стереотипов.

— Я раввин.

— Как же я не догадался, а ведь вы в облачении духовного пастыря, да и сам ваш облик свидетельствует о самоотверженной жизни духа. Великолепно! Я не знал, что в Фениксе есть еврейский храм.

— Я тоже, — сказал Штерн.

— Представь себе, Эйлин, одно из двенадцати колен Израилевых возвращается в пустыню, — возгласил Ример. — Вокруг нас творится история, но очи наши слишком слабы, чтобы разглядеть ее знаки.

Эйлин поежилась; она уже придумывала отговорку, чтобы не ехать с Римером, а занять в поезде место рядом со Штерном.

Иаков же подумал, что если его сны и вправду откровение, то мистер Бендиго Ример может оказаться куда ближе к истине, чем мог бы себе представить. Впрочем, сейчас он больше заботился о том, как поудобнее пристроить свой костлявый зад на жесткой деревянной скамье вагона. Его спина пульсировала от боли, колени ныли, как будто кузнец бил по ним молотком, в легких жгло, в ушах звенело, он был голоден, умирал от жажды, и ему нужно было облегчить мочевой пузырь.

«Я развалина. Слава богу — какое бесценное напоминание о том, что мы духовные существа и, если мы обитаем в физическом мире, нашей единственной наградой будет боль. С другой стороны, если бы у меня перед носом материализовались горячая ванна и миска супа, я бы только порадовался».

Чем дальше он продвигался на юг, тем сильнее и ярче становился тот сон: теперь каждая ночь приносила с собой новые образы и подробности. На протяжении всего пути из Чикаго Иаков буквально заставлял себя спать, и не столько для отдыха, хотя отдых в его состоянии никак не мог быть лишним, но прежде всего для того, чтобы увидеть больше. Во сне его не покидало тревожное ощущение бодрствующего сознания, отчетливое понимание того, что он движется сквозь сновидение. Не имея возможности управлять потоком событий, он, однако, научился смещать фокус своего внимания и охватывать более широкую панораму происходящего. Конкретное содержание самого сна не было на первый взгляд таким пугающим, но вокруг его границ угадывалась столь грозная и могущественная световая, звуковая и цветовая аура, что каждую ночь он пробуждался в холодном поту, с глухо бьющимся сердцем, и глаза его щипали непрошеные слезы. Пропавшее колено Израилево.

Во сне он видел людей в белом, собравшихся на площади, поклонявшихся чему-то на помосте, от которого исходил немыслимый свет… но всякий раз сам предмет их почитания, как ни досадно, оставался вне поля его зрения.

Остальные повторяющиеся образы запомнились хорошо. Огромная черная башня, отбрасывавшая тени на волны белого песка. Подземная палата, крипта или храм, вырубленный в скале. Еще пять человек, фигуры и лица которых всегда затенены. Древняя, переплетенная в кожу книга, лежащая в серебряном ларце. Книга, написанная на иврите. Тянущаяся к ее старинным страницам когтистая, чешуйчатая рука.

И фраза, звучащая в его голове: «Нас шестеро».

На данный момент это было все, чем он располагал. Никакого плана у Иакова не было. Телесно он чувствовал себя слабым, казалось, что конечности держатся только на тонкой коже, но его сознание оставалось ясным, а решимости и целеустремленности с каждой милей только добавлялось. Почему Феникс? Что двигало его в том направлении? Только инстинкт. Сон происходил в пустыне, поэтому он и направлялся в самую большую известную пустыню — в Западной Аризоне и будет продолжать путь, пока не наткнется на то, что согласуется с его видением. Тогда… кто знает? Несомненно, произойдет что-то еще. А может быть, и нет. Может быть, воздух пустыни сотворит чудо с его легкими.

— …Целую неделю мы играли в Миннеаполисе, перед забитыми до отказа залами, каждый вечер, в этом городе ценят хороший театр, сердечные, доброжелательные северяне, вы понимаете, они привыкли к долгим зимам, это полезный опыт — очень терпеливая и восприимчивая публика…

Пока Ример был поглощен своим монологом, Иаков отдыхал, ощущая, как восстанавливается сердечный ритм. Что ж, для человека, пребывающего в столь незавидном состоянии, он чувствовал себя на удивление хорошо. После пятидесяти лет, проведенных над книгами, неожиданное дальнее путешествие ощущалось как откровение. Есть сэндвичи, наблюдать за впечатляющими американскими пейзажами, проплывавшими за окном поезда, — это воистину воодушевляет. Поля и реки, вечнозеленые леса, горы, вершины которых окрашены пунцовым закатом, — никогда прежде ему не доводилось бывать вблизи столь изысканной природной красоты. Мир казался таким огромным, необъятным, и все попытки его философского осмысления на этом фоне виделись смехотворными. Правда, порой это делало путешествие в собственных же глазах какой-то унизительной глупостью, однако ребе регулярно испытывал подобное чувство, стоя на углу улицы или направляясь к мяснику. Обобщенный стыд есть неизбежная часть человеческого состояния, напомнил он себе. Почему бы не продолжать двигаться вперед? И если окажется, что это всего лишь результат какого-то повреждения его старческого сознания и в конце пути он не столкнется ни с каким ужасным бедствием, так ведь это только к лучшему. Ну а это неожиданное и необъяснимое путешествие по Дикому Западу запомнится его друзьям и знакомым как еще один, может быть, самый яркий пример уже хорошо известной эксцентричности Иакова Штерна.

Он был уверен только в одном: не пройдет и часа, как кондуктор свистком возвестит об отбытии их поезда. Актер всю дорогу будет с упоением разглагольствовать о себе и прервет это занятие лишь с прибытием поезда на место или с наступлением конца света, в зависимости от того, какое событие произойдет раньше. Ну а провести до той поры время в обществе красивой женщины не столь уж страшная участь.

«Может быть, она будет сидеть рядом со мной. Бывает и хуже».

— Шляпа охотника на оленей[11] теперь нарасхват.

— Не может быть!

— Мне говорили, что резко возрос спрос на лупы и трубки.

— Неужели? Никогда бы не подумал.

— Несколько недель тому назад я побывал на костюмированном балу в особняке Вандербильта и могу смело сказать, что каждый третий из гостей оделся мистером Шерлоком Холмсом, — заявил Пепперман, попивая маленькими глотками шампанское из погреба отеля и небрежно поигрывая на рояле, стоявшем перед панорамным окном, выходившим на Пятую авеню. Внизу, по мере того как на город опускалась ночь, все ярче разгорались огни.

— Как все это удивительно, — произнес Дойл вслух и подумал: «Как все это ужасно».

Уютно устроившись в гостиной своих апартаментов в отеле «Уолдорф», куда более просторных, чем любая из квартир, где ему доводилось жить в последнее время, Дойл отщипывал виноград с куртуазной фруктовой композиции величиной с роденовского «Бальзака», пролистывая стопку ежедневных таблоидов. Во всех, кроме одного, самого никудышного, первые страницы были посвящены его приезду, но ни «Геральд», ни какое-либо другое издание не опубликовали ничего, подписанного Айрой Пинкусом или одним из его многочисленных псевдонимов. Все темные секреты, относящиеся к плаванию «Эльбы», так и остались неразглашенными, и, какие бы способы убеждения ни применил к Пинкусу Джек, оставалось лишь облегченно вздохнуть.

— Может быть, тот странный малый, которого мы встретили в вестибюле, тоже был на костюмированном приеме, предположил Дойл.

Старомодно одетый, смахивавший на грушу господин в холмсовских регалиях и двое равным образом подозрительных соучастников, подкараулив писателя при входе в гостиницу, выросли у него на пути.

— Мистер Конан Дойл, мы полагаем? — прозвучал вопрос, а по получении утвердительного ответа они с каменными лицами церемонно вручили ему табличку с гравированной надписью: «В ПАМЯТЬ О ПЕРВОМ ВИЗИТЕ МИСТЕРА АРТУРА КОНАН ДОЙЛА В АМЕРИКУ И В ЗНАК ПОЧТЕНИЯ ОТ ОФИЦИАЛЬНОГО НЬЮ-ЙОРКСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АССОЦИАЦИИ ЛЮБИТЕЛЕЙ БЕЙКЕР-СТРИТ».

Эта организация, о которой Дойл никогда не слышал, по словам Пеппермана, спонтанно зародилась из шерлокомании, как поганка после дождя.

Потом ряженый в Холмса тип вынудил выслушать его бессвязный монолог, прозвучавший на таком жутком английском, какого Дойл, наверное, отродясь не слыхивал. Эта атака продолжалась почти пять минут, к концу которых приклеенная к губам Дойла вымученная улыбка постепенно превратилась в болезненную гримасу. Наконец, вклинившись в неловкую паузу, Дойлу и Пепперману ценой немалых усилий удалось уговорить троицу прервать славословие в фойе и проследовать с ними в лифт.

— Итак… скажите, он правда умер?

— Кто?

— Как кто — мистер Шерлок Холмс!

— О господи, сударь, он свалился в водопад с высоты тысячи футов.

— Существует мнение, что ему, возможно, удалось спастись.

— Не могу поверить, чтобы люди размышляли о подобных вещах.

— Как я пытался довести до вашего сведения в моих телеграммах, мистер Дойл, вы не представляете себе, насколько сильное впечатление произвели ваши рассказы на здешних читателей, — сказал Пепперман. — Захватывающие тайны, которые, одну за другой, разгадывают те же самые персонажи… потрясающе сильный ход. Можно лишь удивляться, как никто не додумался до этого раньше, но факт остается фактом. Откровенно говоря, сэр, я никогда не сталкивался ни с чем подобным, а ведь мне доводилось быть импресарио бродячего цирка, и я, смею заверить, имею представление о том, какие усилия нужно предпринять, чтобы убедить публику тратить свои заработанные доллары. Мне кажется, вы не можете в полной мере оценить, что значит для этих людей Шерлок Холмс.

Дойл рассеянно улыбнулся, чувствуя, что просить об этом было бы верхом неучтивости, но надеясь, что Пепперман скоро уйдет и он сможет распаковать вещи. Потянувшись, он вытащил из кипы искусно завернутых подарков, поджидавших его в гостиничном номере, ярко-красную атласную подушку с вышитой надписью: «ХОТЯ ОН МОГ БЫ БЫТЬ ПОСКРОМНЕЕ, НИКАКАЯ ПОЛИЦИЯ НЕ СРАВНИТСЯ С ХОЛМСОМ».

— Я начинаю понимать это, — пробормотал Дойл, сердце которого упало при мысли о том, что, согласно этикету, ему придется отвечать каждому дарителю.

С присущей ему маниакальной преданностью порядку он уже мог зримо представить себе сбор визиток и адресов, бесконечную скуку придумывания персональных благодарностей — о-о-о, на это могут уйти недели! А ведь его путешествие было задумано с целью оторваться от всего этого и по-настоящему отвлечься. Будь рядом Ларри, они бы, возможно, справились с этой напастью, но Иннес был способен лишь испортить требующее скрупулезности и терпения дело, не говоря уж о том, что стайки порхающих девиц сделали мальчишку вовсе не пригодным для исполнения серьезных обязанностей. Куда, к примеру, он подевался сейчас, где его черти носят? Дойл не видел его с тех пор, как они…

— Я не помню, говорил ли я вам, но Гровер Кливленд не раз останавливался в этом самом номере, — сказал Пепперман.

— Какой Гровер?

— Гровер Кливленд.[12] Президент.

— Президент чего?.. А, президент вашей страны.

— Да, сэр. Именно здесь, в президентских апартаментах. И не раз.

«Может быть, его тут и спать уложить: подумаешь, в нем всего-то жалких триста фунтов. — Потом, мельком заметив выражение лица Пеппермана, он укорил себя: — Я здесь разглагольствую о своих мелких неприятностях, недоумевая, почему не уходит этот человек, в то время как бедняга всего лишь хочет услышать, как я страшно доволен тем, какую шумиху поднял».

— Знаете, у меня нет слов выразить мою благодарность за все предпринятые вами ради меня усилия.

— Правда? — Лицо Пеппермана осветилось, как полная луна.

— Я не могу сказать вам, насколько я ценю все, что вы сделали. Ничуть не сомневаюсь в том, что наше турне будет величайшим успехом для нас обоих и в финансовом отношении, и в художественном, и во всех прочих вообразимых аспектах.

— О сэр, вы не представляете, как приятно услышать столь лестную оценку из ваших уст! — воскликнул Пепперман, снова пожимая руку Артуру и ослепляя улыбкой. — Очень, очень рад. Ну что ж, мне пора идти. А вы располагайтесь, устраивайтесь, отдыхайте…

— О, весьма признателен…

— Так что, если удобно, сэр, я зайду к вам в восемь, и мы отправимся прямиком на прием к вашему издателю.

С этими словами добродушный гигант откланялся, и Дойл приступил к ознакомительному турне по президентским апартаментам с тремя спальнями, прикидывая головокружительную стоимость этого номера: полы и камины в облицовке из итальянского мрамора, персидские ковры размером с площадку для игры в крикет, огромные египетские вазы и полотна с голландскими пейзажами с таким размахом холста, которого хватило бы на то, чтобы, натянув их в качестве парусов, ловить восточный ветер половину пути до Британии. Силу напора воды под душем он нашел поразительной, если не физически опасной.

Он как раз успел проверить кровать, некогда выдержавшую габариты президента Кливленда, когда стук подозвал его к входной двери, которую, в силу огромности апартаментов, не сразу удалось найти.

Там никого не оказалось, и Дойл вернулся в гостиную.

— Прошу прощения, — произнес кто-то, заставив его подпрыгнуть на полфута.

Джек Спаркс стоял у окна, рядом с роялем. Вместе с облачением отца Девина он избавился от усов, редеющих рыжих волос и брюшка. За годы разлуки Дойл почти забыл об удивительной способности этого человека к маскировке, хотя и наделил подобным даром придуманного им детектива. Сейчас он стоял лицом к лицу с тем, кто вдохновил его на создание образа Шерлока Холмса.

«Выглядит он примерно так же, но на десять лет старше. Как все мы, тут же подумал Дойл. — Просто, когда сам смотришься в зеркало, делается подсознательная поправка на эрозию времени и постоянно происходящие перемены остаются неуловимыми».

Он был, как и раньше, в черном. Волосы острижены короче и тронуты сединой. Шрамы, которые Дойл заметил раньше у отца Девина, оказались не ухищрениями грима: выделяющаяся полоска цвета слоновой кости вдоль левой челюсти, вмятина на лбу, проходящая прямо под линией волос. Впечатление было такое, будто его разбили на куски и склеили заново, в результате чего прежняя харизматическая красота сменилась чем-то более суровым и жестким, проступившим изнутри. Больше всего изменились его глаза, и вместе с тем они-то и подсказали Дойлу, кто стоит перед ним; он вспомнил, что увидел в них то же самое выражение, которое появлялось прежде во время серьезных переделок. Разница в том, что теперь, похоже, оно стало постоянным: в этом взгляде укоренилась отстраненность от жизни. Такие глаза невозможно было не заметить, и они его беспокоили.

«Жестокая ирония — я здесь, почетный гость, занимающий дворцовые апартаменты и прославленный сверх всякой разумной меры благодаря деяниям вымышленного персонажа, а тот, кто вдохновил меня на создание этого образа, стоит передо мной, исполненный печали, всего лишь тень человека, которого я знал».

За прошедшие годы Дойл сотни раз задумывался о том, каково было бы снова увидеть своего друга. И ожидал любых чувств, кроме того, которое испытывал сейчас.

Страх.

«Совершенно естественно. Я же думал, что он погиб; это все равно что встретить призрак».

Джек не двинулся ему навстречу, не протянул ладонь для рукопожатия, даже в его взгляде не промелькнуло и намека на радость. Лишь нескрываемое тусклое сожаление.

— Есть причина, по которой я не предпринял попытки подойти к тебе на корабле, — произнес Спаркс, и его невыразительный голос дрогнул.

— Ты знал, что я там, с того дня, когда мы отплыли, почему же ты не…

— Не хотел впутывать тебя.

— Меня бы это не затруднило.

— Это дело тебя не касается. Я не знал, что ты будешь там, для меня это явилось неожиданностью. Да и Штерн с его книгой тоже. Ничего не мог поделать.

— Поверю тебе на слово.

Почему он так холоден?

— Эти четверо на корабле… полагаю, они замешаны в другом деле.

— В краже Вульгаты из Оксфорда.

Спаркс держал руки сложенными за спиной, не кивнув, не пожав плечами, не снисходя до того, чтобы успокоить собеседника хоть каким-нибудь жестом.

— Сожалею, что ты оказался там, — сказал он.

— Это не основание для того, чтобы…

— Не хотел причинять тебе беспокойство.

— Глупости. Я был бы счастлив узнать, что ты жив…

Джек выразительно покачал головой. Сердце Дойла упало. Спаркс не хотел встречаться с ним взглядом.

— Не в том смысле, какой ты предполагаешь, когда говоришь это. Не в том смысле, какой ты допускаешь.

— Конечно, у меня не было возможности узнать это, — сказал Дойл.

— Та женщина. На корабле.

— Медиум? Софи Хиллз?

— Ты спрашивал ее обо мне?

— Она сказала, что ты не мертв.

— Она ошиблась. Я действительно умер. Я остался в этом теле, но умер.

— Но, Джек, ты жив, факт остается фактом, сейчас ты стоишь передо мной…

— Жизнь… не значит… то же самое… что значит для тебя. Это невозможно… описать… так, чтобы ты понял. Никак… чтобы это тебя… обрадовало.

Джек говорил как автомат, с опустошенным, лишенным выражения, непроницаемым лицом. Последнее слово было выплюнуто, как горькое семя, и при всей странности речи этого человека казалось, что он прав: в нем осталось мало человеческого. Применив навыки, почерпнутые от Джека, чтобы теперь анализировать его самого, Дойл смутно ощутил себя предателем.

Молчание затягивалось. Джек, отвернувшись, смотрел в окно. У Дойла мурашки побежали по коже, ладони стали влажными. Но он хотел, чтобы старый приятель говорил дальше.

— Не хотел, чтобы ты увидел меня таким, — наконец сказал Джек.

Прозвучала ли в его голосе нотка стыда? Руки Джека, сложенные за спиной, были испещрены страшными красными и белыми шрамами, пальцы искривлены, покалечены. Четвертый и пятый пальцы левой руки отсутствовали. Что же с ним случилось?

— Ларри рассказал мне об этом, — сказал Дойл. — Нашел меня в Лондоне. Уже почти десять лет тому назад. Как вы вдвоем отправились по следам твоего брата в Австрию. Как нашли Александра у водопада. Вашу схватку. Как ты упал.

— Да. Я читал твой рассказ, — сухо отозвался Джек, глядя вниз на город.

— И я не стану извиняться за то, что написал о человеке, которого считал давно мертвым, — ощетинился Дойл, но тут же сбавил тон: — Я поехал туда, несколько лет спустя. С женой: теперь я женат. К Райхенбахскому водопаду. Мне непонятно, как можно упасть в него и выжить, но кто-то говорил, что раньше такое случалось. Такая возможность существовала. Однако никаких вестей от тебя так и не получил. — Дойл умолк, так и не дождавшись ответа, затем продолжил: — Королева послала за мной несколько месяцев спустя после дела «Семерки». Аудиенция с самой Викторией. Так это было: в двадцать пять лет я удостоился беседы с самой королевой. Она подтвердила, что ты говорил мне правду, что все это время ты работал на нее. Но не проронила ни слова, которое могло бы навести на мысль о твоем возможном спасении…

Зачем он рассказывает ему то, что он наверняка знает и сам? Дойл понял, что главное для него — заполнить словами эту пропасть молчания между ними и каким-то образом навести мостик, способный заново их соединить.

— Время от времени она призывает меня. Спрашивает мое мнение по тому или иному вопросу, и по ее просьбе я никогда никому не рассказывал о нашем соглашении. И всегда остаюсь доступным: это самое малое, что я могу сделать.

Спаркс продолжал стоять спиной к Дойлу, никак не реагируя на его рассказ.

— И Ларри работает на меня вот уже пять лет. Как только я освоился, тут же послал за ним. Он великолепный секретарь. Незаменимый для меня, ты можешь гордиться им, Джек. Ведь это тебе он обязан тем, что порвал с преступной жизнью. Я знаю, как сильно хотел бы он увидеть тебя.

Джек покачал головой, отбрасывая эту возможность, и Дойлу снова пришлось усмирять свое раздражение.

— Но ты, очевидно, работаешь на корону…

Наконец Спаркс заговорил, медленно, как автомат:

— Три года тому назад… оказался возле британского посольства в Вашингтоне. Находился в Амстердаме… некоторое время. Попросил их послать телеграмму, зашифрованное послание, которое мог отправить только я. Она дошла до адресата… на самом высоком уровне. Пришел ответ: «Предоставьте этому человеку все, что ему требуется». Уставились на меня, как на чудо морское.

Почему он так холоден и замкнут? При всей своей проницательности Дойл не мог проникнуть сквозь завесу отчужденности этого человека. Может быть, попробовать более эмоциональный, прямой подход?

— Ты всегда оставался в моих мыслях, Джек. После того, что рассказал мне Ларри, я решил, что ты потерян для нас. Ты так и не узнал, как много ты значишь для меня, как благодаря тебе изменилась к лучшему моя жизнь. Я ведь искренне считал, что в случае твоего спасения, как бы ни мала была его вероятность, ты непременно нашел бы способ дать о себе знать…

— Ты бы никогда и не узнал, — резко произнес Спаркс. — И тем более от меня.

— Почему?

— Таковы были обстоятельства. К сожалению, неизбежные. Лучше тебе больше никогда со мной не встречаться.

— Почему, Джек?

Спаркс обернулся в раздражении, на фоне бледной кожи его лица выделялись зарубцевавшиеся шрамы.

— Я не тот человек, которого ты знал. Выкинь его из головы. Не говори мне о нем больше.

— Я должен узнать, что случилось с тобой…

— Поставь крест на этих воспоминаниях. Двигайся дальше. Если не можешь, ну что ж… другого пути нет. Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.

Дойл изо всех сил сдерживал раздражение.

— Ну, если другого пути нет…

Спаркс снова кивнул, удовлетворенный хотя бы этим.

— Я увидел тебя на корабле, но надеялся, что ты не ввяжешься: у тебя была возможность избежать…

— С какой стати ты обо мне так подумал? В то время, когда ты меня знал, я вроде бы имел обыкновение во все ввязываться и ничего не избегать.

— Теперь ты человек с положением и репутацией. У тебя есть место в этом мире. Семья. Тебе есть что терять.

— Во что именно я ввязался? И каким образом кто-то может узнать о той роли, которую я сыграл в этом?

— Четвертый человек сбежал с корабля, когда мы добрались до порта…

— По-моему, это маловероятно…

— Его не нашли.

— Может быть, он бросился за борт, как и другой.

— Он был последним оставшимся в живых, его главной задачей было спастись…

— И отчитаться перед теми, кто его нанял.

Джек кивнул.

— Этот четвертый человек сообщит им и о твоем участии.

В сердце Дойла вновь всколыхнулся гнев.

— Ты хочешь сказать, что теперь мне угрожает опасность.

— Большая, чем ты можешь себе представить…

— Тогда, бога ради, перестань говорить загадками и выкладывай все как есть. Десять лет назад мы были вместе, я многое пережил, в дюжине случаев был на волосок от гибели, и, полагаю, мне нет надобности доказывать тебе, что я заслуживаю доверия. Ты появляешься невесть откуда, как призрак Марли,[13] со своими секретами и таинственными связями, после того как десять лет не давал о себе знать, и начинаешь напускать туман. Я тебе так скажу, Джек, в одном ты прав: за прошедшие годы я в этом мире кое-чем обзавелся, а вот терпения насчет всякого рода отговорок, недомолвок и намеков у меня поубавилось, особенно если на кону стоит моя личная безопасность. Поэтому, старина, или выкладывай все начистоту, или, если не считаешь это возможным, проваливай ко всем чертям!

Между ними повисло тяжелое молчание. Ни тот ни другой не шевелился.

— Итак, — не выдержал Дойл, — кого именно ты имеешь в виду, когда говоришь «они»?

Спаркс уставил на него бесстрастный, немигающий взгляд, но, приняв, по-видимому, решение, вынул из кармана и вручил Дойлу листок бумаги. Это была литография с изображением герба или эмблемы — на белом поле прерванный черный круг, пронзенный, как молниями, тремя красными зигзагами.

— Я видел этот рисунок раньше. — Дойл достал набросок, который носил в кармане, и передал его Спарксу. — На стене каюты Зейлига. Думаю, он увидел его, клеймо или татуировку, на одном из убийц и успел воспроизвести, прежде чем умер.

— Ты знаешь, что это означает?

— Не имею ни малейшего представления. А ты?

— Веками нечто подобное служило официальной печатью Ганзейского союза.

Дойл порылся в воспоминаниях школьных времен. Ганзейский союз представлял собой объединение германских купцов, возникшее в Средние века для защиты торговых городов и их имущественных прав в отсутствие централизованной власти.

— В конечном счете влияние Ганзы распространилось на всю Европу, купцы обзавелись наемной армией и вели войны для расширения и упрочения своего влияния. Центром союза был город Любек — это на территории нынешней Германии. Вершины своего могущества Ганза достигла в четырнадцатом веке, когда могла соперничать с любой из монархий.

— Но в конце концов союз сошел с исторической сцены.

— Да, к началу восемнадцатого века практически прекратил существование, хотя Любек, Гамбург и Бремен даже сегодня по-прежнему называют ганзейскими городами.

— Но какое отношение печать средневековой лиги городов имеет к современному преступлению?

— Последние двести лет ходили упорные слухи, что с консолидацией Германии союз не умер, как считалось первоначально, но превратился из открытого государственного образования в тайное общество с серьезными ресурсами и самостоятельными целями.

— Кто же там заправляет?

— На первых порах его организовали сами купцы. Прежний союз распался, но им по-прежнему нужно было защищать свои корабли и караваны. Не слишком надеясь на власти, они сформировали собственные военизированные отряды и частные полицейские силы. При нехватке квалифицированных людей, необходимых для такой работы, начали вербовать преступников и воров из портовых городов по всему миру, которых обучали владению всеми видами оружия, методам диверсий и убийств. Но с годами эти преступники стали оттеснять прежних хозяев, и в конце концов власть над организацией перешла к ним. Эта извращенная форма союза существует и по сей день, ее штаб-квартира находится в Восточной Европе.

— Международная гильдия воров, — резюмировал Дойл.

— Контрабанда. Пиратство. Грабеж для себя или на заказ.

— И ты заподозрил их в похищении Вульгаты из Оксфорда до нашего отплытия.

— Да.

— Ты думаешь, что те же самые люди или их сообщники охотятся и за книгой Зогар?

— Да.

— Что же касается вопроса о том, на кого они работают или почему?..

Джек отрицательно покачал головой.

— На кого-то в Америке, — подсказал Дойл.

— Да.

— Вульгата тоже была бы переправлена сюда. Этим или более ранним рейсом.

— Верно.

— Но мы не знаем куда именно.

Джек повторил свой жест. У Дойла возникло знакомое ощущение того, что шестеренки их мыслей работают как единый механизм. Это было так похоже на прежнего Спаркса, с которым они имели обыкновение разгадывать тайны наперегонки, поддерживая друг друга.

— Значит, мы должны проследить за похитителями, чтобы они привели нас к заказчику похищения, — заявил Дойл.

Спаркс поднял бровь.

— И как ты это сделаешь?

— Пусть они похитят Зогар — или считают, что похитили, — и тогда вопрос решен.

Губы Спаркса тронула едва заметная улыбка.

— Да.

— Тебе потребуется полное содействие Лайонела Штерна.

— За этим дело не станет.

— Можешь рассчитывать и на меня.

— Нет. Ты здесь по делу. Я не вправе впутывать тебя…

— Джек, уж ты-то меня знаешь.

Они посмотрели друг на друга.

«И я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, мой друг, — подумал Дойл. — А потому займусь этим хотя бы затем, Чтобы докопаться до сути случившейся с тобой беды».

— Тогда приступим сегодня же вечером. — Спаркс направился к двери.

— У меня есть одно обязательство.

— Отложи на потом.

— Где встретимся?

— Я тебя найду.

С этими словами Джек Спаркс бесшумно, как кот, вышел из номера.

Между Денвером и Фениксом

— На иврите «каббала» означает «получение», это толкуют как обретение мудрости. Но мне не хотелось бы обременять тебя скучными материями. Ты действительно хочешь обо всем этом послушать? — спросил Иаков Штерн.

— Еще как! — вскликнула Эйлин. — Какие еще «скучные материи», я давно не слышала ничего столь интересного.

— Что ж, путь на поезде долгий. В каббале говорится, что Бог сотворил мир тридцатью двумя способами тайного знания: они представлены числами от единицы до десяти и двадцатью двумя буквами древнееврейского алфавита. У каждого числа есть тайное духовное значение, которое соотносится с одним из десяти центров силы в физическом теле. Каждая из двадцати двух букв имеет цифровое и визуальное значение помимо звука, который формирует язык. Каждый из этих различных путей познания имеет равную значимость при расшифровке тайны, которая кроется за творением. Тебе понятно?

— По-моему, да, — ответила Эйлин без особой уверенности, но зато с изрядным желанием, каковое пробуждала в ней завораживающая доброжелательность спутника.

— Изучающий каббалу использует при медитации для перехода на более высокий уровень сознания звучание определенных обладающих силой слов. Цифровое значение букв, из которых складываются эти слова в соответствии с правилами нумерологии, содержит сокровенное знание — это примерно то же, что и в мандале[14] у индусов. Каждая дисциплина использует свою область знаний, но для ученика, стремящегося к просвещению, все они равнозначны.

За окнами быстро опускалась ночь, позади тускнели огни Денвера, поезд, змеясь у подножий холмов, уносился на юг. На западе в сгущавшихся сумерках угадывался массив Скалистых гор. Правда, Эйлин уже и не знала, что было более грандиозным и непроницаемым — эти горы или ответ, который она получила от Иакова Штерна на свой простой вопрос:

— А чем вы вообще занимаетесь?

— Есть два качества реальности, опытно постигаемые нами как человеческими существами. Одно из них — физическая материя, другое — информация. — Штерн вынул из саквояжа ярко-зеленое яблоко. — Есть атомы или частицы, формирующие предмет: это материя. Есть идея предмета, которая существует только в нашем сознании: это информация. Одного без другого реально не существует, тогда как сочетание этих двух качеств и есть бытие. Например, яблоко. — Он основательно надкусил фрукт и с улыбкой принялся энергично жевать. — Не угодно ли?

— Спасибо, — сказала Эйлин и взяла яблоко, которое он достал для нее из саквояжа. Она чувствовала себя легко и непринужденно, и ей, в общем-то, было все равно, что каббала, что яблоки. Пусть толкует о чем угодно, лишь бы продолжалась эта приятная беседа.

— То же самое относится и к старым книгам, которые я изучаю. — Иаков извлек из саквояжа том в кожаном переплете. — Для того, кто не имел с ними дела, это всего лишь набор непонятных закорючек, напечатанных на бумаге, переплетенных вместе и помещенных под одну обложку. Невежде нипочем не увидеть смысла в этом предмете.

— Примерно так у меня обстояло дело со школьной латынью, — призналась Эйлин.

— И это понятно: учителя просто не смогли убедить пятнадцатилетнюю девочку в том, что это знание может иметь какое-то отношение к ее жизни. Но для ученого, который всю жизнь положил на то, чтобы совершить открытие, или, нет, вот лучший пример — для пророка, разум которого не затуманен воздействием физической или животной натуры…

В этот момент Бендиго Гример, некоторое время напрягавшийся на своем месте, силясь подслушать разговор, и злившийся из-за того, что Эйлин предпочла ему общество этого нелепого чужака, не выдержав премудрости, провалился в тяжелый сон.

— …Великая священная книга — это не просто документ для изучения Бога или даже инструмент для сообщения воли Бога. Она сама по себе есть божественное тело, воплощенное в форме, которая позволяет человеку, изучающему книгу, с ее помощью слиться с Ним воедино и таким образом проникнуть в сердце нашего Творца.

— Вы хотите сказать, что эти книги в каком-то смысле живые? — уточнила Эйлин.

— В каком-то смысле — да. Это сложно. Ты знакома с тем, как работает телефон, моя дорогая?

— Не совсем.

— Я тоже. Но насколько я понимаю, в той маленькой вещице, в которую ты говоришь, имеется таинственная субстанция…

— Микрофон.

— Спасибо; субстанция, которая, когда мы говорим в этот… микрофон, вибрирует и превращает наши слова в электрический сигнал, перебегающий, не спрашивай меня как, по проводам к другому человеку. Ну и где больше оной магической субстанции? В микрофоне или в этом, как его… в наушнике? Который тоже вибрирует и преобразует эти совершенно непонятные сигналы во внятные для уха и разума слова. Фантастика! Чудеса!

Сквозь стук колес пробивался мощный храп спавшего в трех футах от них Бендиго Римера.

— Выходит, священные книги похожи на эту субстанцию?

— Да. Слово Бога явлено на их страницах в словах, каковые есть образы, числа и звуки, и тот, кто берется за это с надлежащей подготовкой, может в конечном счете постичь сокровенный смысл. Бог говорит на одном конце, мы слышим на другом.

— Если это так, — спросила Эйлин, снова откусив от яблока, — почему никто не знает эту тайну?

— Люди не готовы. Человеку должно достичь высокой степени чистоты, прежде чем браться за постижение святых тайн, иначе заложенная в них мощь разорвет его в клочья, как ураган. Есть мудрое речение: чтобы вместить истину, нужен очень прочный сосуд.

Серебряная фляжка соскользнула со скамьи спящего Римера и с глухим стуком упала на пол у ног Штерна. Эйлин засунула фляжку обратно под мышку Бендиго, довольная, что сегодня вечером не пила; в последнее время она позволяла себе в смысле выпивки слишком много, и пора было завязывать. Женщина прислонилась головой к спинке сиденья; мягкое покачивание вагона и ровный, доброжелательный голос Штерна привели ее в состояние такого благостного умиротворения, какого она не могла припомнить.

— Традиционно именно такова была в каждой религии роль священнослужителей: помогать мужчинам и женщинам подготовиться к получению духовной информации из более высоких сфер.

— Единственное, что когда-либо делал мой священник, — это пытался запустить мне руку под юбку, — ляпнула Эйлин и тут же об этом пожалела.

— Что ж, это великое жизненное искушение. — Иаков совершенно не смутился. — Люди — существа двойственные и разделенные, пытающиеся совместить обе свои природы, духовную и животную. Вот почему я ношу вокруг пояса эту ленту, которая, к слову, называется гартел: она символически разделяет высокую и низкую части нашей природы и служит мне постоянным напоминанием о нашей непрекращающейся борьбе. Мы все, по-своему, пытаемся совершить тикун, то есть преодолеть разделение, примирить составляющие нашего двойственного естества. Каждый человек в ответе за свершение тикун в своей жизни, это его главный долг. Говорят, что, если людей, способных на это, наберется достаточно, настанет день, когда исцеление сделается возможным не только для отдельно взятой личности, но и для всего мира.

— Думаете, мир отпал от благодати? Мы все безнадежные грешники… и тому подобное?

— Ты англичанка?

— Господи, неужели это так бросается в глаза?

— Лишь самым восхитительным образом. Но позвольте спросить вас: сомневается ли ваша англиканская церковь в том, что человек — существо в высшей степени грешное и испорченное?

— Ни в коей мере. И мой опыт общения с мужчинами это подтверждает.

Иаков рассмеялся.

— Знаешь, большинство людей именно так к своей жизни и относятся. Они считают, что каким-то фундаментальным образом подвели или своего бога, или самих себя.

— И вы так думаете, мистер Штерн?

Штерн поднял на нее голубые, ясные, светящиеся истинной радостью глаза. Эйлин подумала о том, каким же привлекательным, должно быть, был он в молодости, и тут же решила, что, случись ей встретить его тогда, жизнь ее была бы чудесной.

— Разумеется, — продолжил Штерн, — о том, что люди существа печальные и надломленные, спорить не приходится. Оглядись по сторонам; не требуется особой прозорливости, чтобы понять: в нашем мире не все идет как должно. Да будь в нем совершенство, с чего бы людям делиться на два противоположных пола? Почему существуют различия, расовые и религиозные, общественные или племенные, порождающие взаимную ненависть, нередко доходящую до кровопролития? Похоже, что человек способен на самые невообразимые жестокости.

— Да. Все это совершенно безнадежно. — Эйлин мечтательно смотрела ему в глаза.

— Говорят, что в каждом творении создатель раскрывает свою личность; если так, творец этого мира сам должен быть страшно уязвленным, несовершенным существом. Может быть, именно этим мы напоминаем нашего бога. И если такой бог есть, он, безусловно, должен пребывать в изгнании с нами, страдая, как и мы, и изо всех сил, вместе с нами, проливая пот на пути к духовному совершенству. Тому пути, по которому все мы бредем, спотыкаясь и падая. История человечества свидетельствует о том, что, хоть она исполнена страдания и боли, существует несомненный прогресс, медленное, постепенное движение к свету — на иврите «свет» имеет то же самое нумерологическое значение, что и «тайна». Может быть, однажды мы все достигнем этого просветления.

Эйлин попыталась скрыть зевок. Иаков улыбнулся.

— Один из недостатков старения: ты думаешь, что теперь знаешь очень много важных вещей. Может, оно и так, но у всех остальных не хватает терпения тебя слушать.

— Да нет, все очень интересно, правда! — Эйлин тоже улыбнулась. — Просто долгое время у меня не было причины задумываться о таких вопросах.

— А у кого есть? Только у чокнутых стариков, которые запираются в своих подвалах с тысячами книг. Людям, живущим настоящей жизнью, думающим, как прокормить семью, это чуждо: где взять время, чтобы задуматься о природе страдания, когда само страдание отнимает так много времени?

— Вы замечательный, особенный человек, — сказала Эйлин.

— Это комплимент?

— Если хотите. Другой. Необычный. Не такой, как все.

— Да, это некоторые из моих выдающихся качеств, — рассмеялся Штерн.

— Что ж, они мне по вкусу, мистер Штерн. Вы чудесный, милый старик.

Штерн удовлетворенно вздохнул и посмотрел в окно: лунный свет отсвечивал от снежной шапки дальней вершины.

— Что ни говори, а мир вокруг нас удивителен и полон чудес, — произнес он. — Жаль, что мы недостаточно его ценим.

— Я думаю, что, когда случаются такие восхитительные моменты, мы просто не должны их упускать.

На лице Штерна появилось мечтательное выражение, оно осветилось внутренним светом, благодаря чему он словно помолодел.

— Не все потеряно. Не все разрушено. Нет никаких разделений. Нет дисгармонии. Все возвращается.

«Нет, это решительно невозможно, — подумала Эйлин, вдруг ощутив, как ускоряется биение ее сердца. — Это же просто нелепо!»

Однако она прислушалась к своим, слишком хорошо знакомым по опыту, ощущениям и вынуждена была признать, что при всей абсурдности дело, похоже, обстоит именно так.

Она начинала в него влюбляться.

ГЛАВА 6

Под аркой большого зала музея Метрополитен, представлявшего собой северный аванпост деловой цивилизации Пятой авеню, собралось избранное общество, состоящее из влиятельных вдовушек с пышными бюстами и сопровождающих их джентльменов. Сливки общества, именовавшие себя «Четыре сотни» (кто-то объяснил Дойлу, что именно такое количество гостей вмещает бальный зал миссис Вандербильт), воздавали честь выдающемуся гостю из Англии. При первом взгляде на это сборище богачей Дойл почувствовал некоторую неловкость, но ему доводилось неоднократно бывать на приемах у королевы, так что светскому этикету, всем расписанным, словно па в танце, действиям и движениям писатель выучился у настоящего мастера. Нужно повторить вслух имя того, кого вам представляют, пожать ему руку (если, конечно, вы не королева: для царственных особ этикет делает исключение), принять непременный комплимент со скромной сдержанностью, указывающей на абстрактное очарование новым знакомством, кратко поблагодарить и выразить надежду на встречу в будущем. Следующий, пожалуйста. Дома ему не раз приходилось исполнять подобный обряд, хотя здесь он, как и все прочее, с чем пришлось встретиться в первый день пребывания в Нью-Йорке, отличался колоссальным масштабом. К тому времени, когда волна желающих поприветствовать знаменитость лично несколько спала, ладонь Дойла отчаянно болела. Интересно, кто это внушил американским воротилам, что попытка сокрушить при рукопожатии кисть руки свидетельствует об искренности дружеских чувств?

После первого часа толпа слилась в одного осыпанного драгоценностями и увешанного черными галстуками зверя о тысяче головах, постоянно ставившего Дойла в неловкое положение. Похоже, здесь считалось, что если вас представили кому-то на приеме, то вы уже стали хорошими знакомыми, а значит, к человеку, которому вас представили, можно запросто подойти и завести с ним разговор, исходя из того, что он, конечно же, вас помнит. Какой кошмар! Бедный Дойл чувствовал себя уязвимым, как куропатка на лугу, открытым для атаки со всех сторон.

Удивляло и то, что, оказывается, на здешних приемах гостей не усаживают за столы и не угощают настоящим ужином. Иннес, когда они укрылись за колонной, объяснил, что это одно из американских нововведений — никакой тяжелой пищи! Только шампанское, в количестве, достаточном, чтобы в нем мог плавать военный корабль, и огромные блюда с сырыми моллюсками. Расходы, таким образом, уменьшаются, контакты между гостями благодаря тому, что они не сидят прикованными к месту за столом, а фланируют по залу, напротив, учащаются. Это позволяет четыремстам наметить на этот вечер множество встреч и решить множество важных вопросов, не обидев никого ранним уходом. Правда, Дойл решительно не понимал, в чем тут благо, если спустя час все эти люди снова увидятся на приеме у другого воротилы. Как утомительно придерживаться светского графика: половина времени уходит на то, чтобы нарядиться для выхода в свет, остальное на переезды в течение вечера с места на место, при постоянно гложущем подозрении, что кто-то где-то развлекается лучше.

— Кстати, прости меня за Пинкуса, — сказал Иннес. — За то, как я вел себя на борту! Боюсь, что вначале я совершенно попал под его влияние. Это полностью моя вина.

— Ничего страшного, — великодушно произнес Дойл, втайне весьма обрадованный этим признанием. — С кем не бывает.

— Понимаешь, он мне совсем голову заморочил, особенно этими девушками-танцовщицами. Правда, они и вправду такие милашки… Внимание, Артур, справа по борту опасность!

Иннес привлек его внимание к приближавшейся стайке матрон, взиравших на заезжую знаменитость с алчным восхищением хищниц, устремляющихся к добыче. Дойл, прикинувшись, будто не замечает этого наступления, обратился в бегство, в то время как Иннес двинулся в самую их гущу, дабы обеспечить отступающему арьергардное прикрытие.

Однако стремительная ретирада ни к чему хорошему не привела: избежав одной толпы поклонников, Дойл оказался зажатым другой под лестничным пролетом. Его окружали жизнерадостные, потные лица, светившиеся загаром и неестественным здоровьем, а Пепперман, как назло, куда-то запропастился. Ну надо же, а ведь до сих пор только что не водил за руку, повторяя имя каждого, с кем они сталкивались (кстати, почему бы не ввести у себя обычай носить вместо этих идиотских бутоньерок пуговицы с отпечатанными на них именами?), но его отмело в сторону под натиском какого-то безумного итальянского тенора. Дойл увидел, как косматая шевелюра майора колышется, то и дело выныривая на поверхность людского моря, и понял, что отбиваться от задиристого, клыкастого вожака этой хищной стаи ему придется самостоятельно. Как там, черт возьми, его зовут?

Рузвельт? Именно. «Теодор. Зовите меня Тедди». Выходец из семьи, принадлежащей к правящему классу: хотя считается, будто в стране свободы такового быть не должно, но даже последнему болвану и без очков видно, что это не так. Этот Тедди — примерно ровесник Дойла, коренастый и плотный, как эта жирная сигара у него во рту, в очках с толстыми линзами, украшающими квадратную физиономию. Только взгляд этих глаз исполнен такой воли, напора и бесстрашной энергии, что их обладатель в этом отношении переплюнул бы носорога.

Рузвельта представили как полномочного представителя того-то или сего-то, то ли парка коммерции, то ли чего-то еще. Американцы придумали для себя развлечения, награждая друг друга титулами, длинными и многословными, как железнодорожные составы, потрясающими нелепой пышностью, свидетельствующей о нехватке воображения. Вице-суперинтендант помощника комиссара службы надзора за безопасностью и здоровьем. Административный наблюдатель отделения стремян и подпруг департамента гужевого транспорта Управления общественных перевозок. Ничего похожего на поэтический лиризм английских должностных наименований: канцлер казначейства, министр внутренних дел, вице-король…

— Был в лекционном турне, — заявил Рузвельт, маниакально жуя свою сигару. — Бостон, Филадельфия, Атлантическое побережье. Нынче я не могу позволить себе отлучаться далеко и надолго. Два месяца тому назад умер мой младший брат. Алкоголь. Беспутство. Эпилепсия. Галлюцинации. Содержание в лечебнице. Пытался выброситься из окна. Семья в смятении. Ужасно. Вы не представляете себе, Артур, как все это тяжело!

«Зачем он рассказывает мне все это? И почему называет Артуром?»

— Весьма сочувствую, — произнес он вслух. А что тут еще скажешь?

— Премного благодарен. Что можно сделать, когда тот, кого ты так сильно любишь, не хочет жить? Ничего. Совершенно ничего. Приходится отпустить его.

Из-под очков Рузвельта выкатилась слеза, и он, ничуть этим не смутившись, утер ее.

— Но жизнь продолжается. Она для живых. Это борьба, состязание. Идти вперед, не сдаваться до последнего вздоха. Пока мы сами не упокоимся в земле.

Дойлу этот прямодушный манифест стойкости понравился: разве не это больше всего восхищало его в американцах? Прямота, искренность. Свобода в выражении сильных чувств. Никакой чопорной официальности, за которой его сдержанные соотечественники прячутся, словно полевые мыши в живой изгороди Сассекса.

Рузвельт вынул сигару изо рта и наклонился к Дойлу:

— Мое мнение по поводу излишеств, убивших моего брата, таково: оглядитесь по сторонам, в этом помещении вы увидите лишь богатство, изящество, утонченность. Но позвольте сказать вам, что повсюду на улицах этого города происходит открытая война; банды головорезов и хулиганов беспрепятственно хозяйничают во всех кварталах Нижнего Ист-Сайда, и город не в состоянии их укоротить. На примере Нью-Йорка можно отчетливо проследить два основных направления, по которым развивается человеческая раса. Один путь лежит через самосовершенствование и филантропию нравственно сильных людей, стремящихся увеличить свои познания и расширить кругозор: они ведут общество вперед. Второе достигается неосознанно теми, кто потерпел нравственное крушение через пьянство и разврат: две невидимые руки, выдергивающие сорняки в саду жизни. Я предвижу, что через три поколения породы пьяниц, распутников и преступников, скрещивающихся между собой, как это у них обычно бывает, вымрут или сойдут на нет… Почему? Да потому что излишества и преступления ослабляют их телесно, а зачастую и убивают раньше, нежели они успевают обзавестись потомством. Таким образом, прогнившая ветвь оказывается подрезанной, и со временем раса поднимается на более высокий уровень. У природы есть свои инструменты.

Он отступил назад, чтобы оценить воздействие своей теории. Дойл внимательно присмотрелся к нему и спросил:

— Вы собираетесь баллотироваться на какой-нибудь пост, мистер Рузвельт?

— Я был кандидатом на пост мэра этого великого города, и мы не исключаем, что повторим эту попытку, — ответил Рузвельт, и стоявшие позади него на ступеньках сторонники при этих словах приосанились. — А вы, Артур, не намереваетесь ли совершить поездку на Запад?

— Я не уверен, что маршрут моего турне уже не проработан во всех деталях, — ответил Дойл, несколько ошеломленный тем, с какой живостью произошла трансформация скорбящего брата в генетика-мальтузианца.

— Мой вам совет: плюньте на турне, посмотрите Запад. Суровый, опасный край, дикая, первозданная земля. Нечего и надеяться найти более подходящее место для того, чтобы задуматься о незначительности человека.

— И вы часто размышляете об этом? — осведомился Дойл.

— Там вы убедитесь в том, что человек отправился на Запад ради более высокой цели. Судьба повелела американцам осваивать новые рубежи, и это определило их характер на сотни грядущих лет.

— Правда? Как так?

Рузвельт медленно повертел сигару и посмотрел на Дойла в упор. Он явно не привык к тому, чтобы его заявления подвергали сомнению, но Дойл не смутился.

— Американцы придут к пониманию собственной, Богом данной способности подчинять себе природу, а в конечном счете на них возложат и ответственность за управление цивилизованным миром. Правда, покорять природу должно с благоговением, ибо только в единении с природой мы сумеем сформировать надлежащее отношение к тому, чтобы взвалить себе на плечи и грандиозную ответственность мирового лидерства. Если вы посетите Запад, Артур, то на каждом повороте вы увидите пейзажи и панорамы такого ошеломляющего величия, что это в корне и навсегда изменит само ваше представление о мире. Я призываю вас не упустить такой шанс.

— Я всегда хотел увидеть индейцев, — кивнул Дойл.

Рузвельт прищурил глаза, и Дойла словно обожгло лучом направленной на него энергии.

— Послушайте, у нас в стране люди отсталые и сентиментальные тоже вели немало разговоров о том, что мы должны пожертвовать экспансией нашей цивилизации ради выживания нескольких разбросанных по равнинам племен, существование которых лишь ненамного осмысленнее диких зверей, с которыми они делили право владения своими пустынями до нашего прихода.

— Я читал, что они, на свой дикарский манер конечно, своеобразны и интересны.

— Краснокожий — это реликт каменного века, и его так называемое изначальное, дикарское «благородство» говорит лишь о безнадежном отставании от темпов прогресса. Колеса истории никогда не прекращают вращения из жалости; кто не способен выдерживать их скорость, обречен на гибель. Такова участь, уготованная Богом для индейцев: нежелание приспосабливаться к стремительно меняющемуся миру — это их смертный приговор.

Неожиданно Рузвельт крепко стиснул руку Дойла.

— Мне очень понравились ваши рассказы. Холмс. Ватсон. Великолепные ребята. Жаль, что вам пришлось их убить. Подумайте о деньгах, которые вы могли бы заработать. Но все равно, браво, Артур! Желаю приятного пребывания в Америке.

С этими словами Рузвельт удалился, властным жестом уведя за собой всю свою рать. В образовавшуюся после их ухода пустоту тут же вступил Иннес.

— Что за тип? — осведомился он.

— Шокирующий пример биологического вида Homo Americanus. Его можно набить опилками и выставить в музее.

— Но каковы здесь франты! Взять хотя бы вон того расфуфыренного малого.

Иннес кивнул в сторону стройного мужчины, смуглого, с тонкими чертами лица, в цилиндре, фраке, черной накидке и струящемся белом шелковом шарфе. Он был занят беседой, но регулярно посматривал в их сторону. Его лицо отличали своеобразный разрез глаз и почти женственная утонченность губ и носа. Грива длинных черных волос была собрана в хвост. Лет тридцати с небольшим на вид. Незнакомец держался с развязной уверенностью знаменитого маэстро.

— Представляешь, начал рассказывать мне о задуманном им концерте. Каждый инструмент в оркестре представлен своим запахом, который он будет выдувать в публику с помощью машины, когда оркестранты начнут играть…

— Разные запахи?

— Ты правильно меня услышал: аромат розы для струнных, сандаловое дерево для духовых, жасмин для флейты и так далее. Каждый запах будет подаваться из своей форсунки, сопряженной с конкретным инструментом и им активизируемой.

— Боже!

— Говорит, что уже получил патент. «Нюхорама» — симфония запахов.

— Похоже, скоро я в театр ни ногой.

— Только в Америке.

Высокий, симпатичный блондин в смокинге, вынырнув из толпы, направился к Дойлу, на ходу запуская руку за пазуху. Увидев его приближение, элегантный смуглый мужчина в шелковом шарфе подошел к Дойлу, решительно взял его за руку и повел в самую гущу толпы.

— Мистер Конан Дойл, сэр, для меня это исключительная честь, — произнес щеголь с безупречным аристократическим оксфордским произношением. — Я только что получил несравненное удовольствие, познакомившись с вашим братом, и подумал, что, может быть, возьму на себя смелость представиться вам самостоятельно.

«Что ты и сделал, мистер Нюхорама».

Высокий блондин смешиваться с толпой не стал и теперь маячил на краю зала.

— Меня зовут Престон Перегрин Райпур, но для знакомых я просто Престо. Мы с вами в своем роде соотечественники. Я закончил Оксфорд, — промолвил денди и с тем же выражением лица тихо, с угрожающей серьезностью продолжил: — Сэр, прошу вас время от времени поглядывать на все это сборище, а когда смотрите на меня, улыбайтесь, будто я говорю вам что-то забавное.

— Простите?

— За нами следят. Лучше всего, если наш разговор будет коротким и со стороны покажется поверхностным, обычной светской болтовней, — пояснил Престо. Развязности в его голосе не осталось и следа, она сменилась доверительной искренностью.

— А в чем дело, сэр? — осведомился Дойл, изобразив, согласно пожеланиям собеседника, широкую улыбку.

— Боюсь, что нынешние обстоятельства не очень подходят для подобного разговора. Если коротко, то вам угрожает опасность. Вы должны немедленно покинуть это место, — сказал Престо, улыбаясь и кивая проходящей мимо паре.

Дойл заколебался: оглядевшись как бы между делом, он не приметил ничего тревожного.

— Удобно ли будет мне заглянуть к вам в отель завтра утром часов, скажем, в девять? — спросил Престо.

— Нет, пока я не услышу, в чем дело.

Райпур помахал кому-то поверх плеча Дойла, залился дурацким смехом и тихонько произнес:

— Мистер Конан Дойл, я полагаю, вы уже в курсе того, что кто-то похищает великие священные книги. Надо полагать, эта тема заслуживает того, чтобы уделить ей час вашего драгоценного времени — хотя бы для удовлетворения столь присущего вам любопытства.

Дойл оценил собеседника по достоинству.

— Завтра в девять часов утра, в отеле «Уолдорф».

Щеголь слегка поклонился.

— Сейчас я предприму обходной маневр, заберу вашего брата и немедленно уйду. — Престо легким движением руки извлек и передал Дойлу визитную карточку. — До завтра.

Дойл бросил взгляд на визитку, под именем «Престон Перегрин Райпур» красовался титул: «Махараджа Берара». Махараджа!

— Очень признателен. — Престо вновь преобразился в светского мотылька. — С нетерпением жду возможности прочесть ваши новые потрясающие рассказы, мистер Конан Дойл. Браво! Браво! Для меня было счастьем познакомиться с вами, сэр. Примите мои наилучшие пожелания.

С этими словами Престон Перегрин Райпур, махараджа Берара, отвесил поклон и отошел в сторону. Стоило Иннесу снова приблизиться к брату, как Престо высоко поднял свою поблескивающую черную трость и возгласил:

— Voilа!

Трость извергла огненный столб и облако густого белого дыма.

Люди вокруг него бросились врассыпную.

— Какого черта! — воскликнул Иннес.

— Следуй за мной, — сказал Дойл, схватив брата за руку. — Быстро.

Братья пробрались сквозь возбужденную толпу, затерявшись среди множества гостей, торопившихся к дверям. Дым позади них развеялся, но Престо уже нигде не было видно.

Высокий блондин поспешил вслед за ними.

На улице Дойл торопливо подтолкнул Иннеса к ожидавшему у обочины Пятой авеню экипажу и, оглянувшись, успел увидеть появившегося из дверей светловолосого человека.

— Что происходит?

— Сейчас объясню, — сказал Дойл.

Они запрыгнули в экипаж.

— Куда? — спросил возница.

Это был Джек.

Чикаго, Иллинойс

Она сошла с поезда на станции и теперь стояла на той же самой платформе, на которой несколько часов назад находился Иаков Штерн. В голубом хлопчатобумажном платье и капоре, скрывавших ее мускулистое телосложение и угольно-черные волосы, она больше походила на провинциалку, приехавшую навестить кузину, или сельскую учительницу, чем на женщину из индейского племени, недавно ускользнувшую из резервации.

В ту ночь, как и предсказывало совиное ведовство, ей снова приснился сон. В нем она в одиночестве бродила между высоких зданий по широким, безлюдным улицам какого-то города, ждала кого-то перед странным замком с тонкой, торчащей, словно палец, башней. Это место являлось ей в сновидениях много раз, но раньше оно представлялось черным, более угрожающим, и замок не находился посреди современного города, а всегда был окружен пустыней. Ничего больше новый сон явить не успел — Черный Ворон (она ни разу не видела лица этого человека, только искривленную горбатую спину и редкие длинные волосы) налетел и смыл все прочь всепоглощающим огнем.

Город она узнала: Чикаго, единственный большой город, который ей доводилось видеть наяву, но ничего похожего на странную башню во время того, десятилетней давности, посещения, когда выпускников школы в резервации свозили туда, чтобы произвести впечатление на белых политиков, она не видела. Город запомнился как место великого гнева, смятения и дикой энергии, и она надеялась, что ощутить все это снова ей не придется. Теперь, однако, у нее имелось твердое намерение бродить по улицам до тех пор, пока не найдется та башня, а найдя ее, дождаться того, кто к ней придет.

На выходе с вокзала Ходящая Одиноко уловила взгляд человека, отиравшегося возле стоянки экипажей.

Данте Скруджс переместил зубочистку из одного уголка рта в другой, и, когда темноволосая женщина прошла мимо, злые мысли, пробегавшие в его голове с большей регулярностью, чем ближние поезда, замелькали с отчаянной быстротой. С его последнего дела прошел месяц, близилось время возвращения голосов, и знакомая фраза уже снова звучала в его сознании: «Мы чувствуем голод и нестерпимый зуд, но не можем ни насытиться, ни почесаться».

Он наблюдал за ней с фанатичной сосредоточенностью; Данте понравилось то, как перекатываются при ходьбе ее ягодицы, как ее крепкая смуглая рука держит ручку чемодана. Может, он и одноглазый, но индейскую женщину узнает с расстояния в полмили.

Ох, и когда эти глупые женщины поймут, что не должны путешествовать в одиночку? Чикаго — суровый город, одинокую женщину на каждом шагу подстерегает опасность, а она искушает судьбу, разгуливая рядом с вокзалом в темноте. Просто напрашивается на неприятности, тем более что нахально пытается сойти за белую. Бесстыдство это, и ничего больше.

Этой скво просто необходимо преподать урок, и он, Данте Скруджс, этим займется. Мысль об их предстоящей близости заставила его поежиться. Да уж, каждый дюйм ее смуглого тела познакомится с ним, прежде чем он познакомит ее с «зеленой рекой».

Но сперва надо дождаться знака: вот там, у коновязи, лошадь. Махнула хвостом, налево — и снова налево, два раза подряд. Да. Голоса ее хотят.

Женщина завернула за угол. Он последовал за ней, неприметный среди бетона, кирпича и чугуна, определивших облик нового Чикаго после пожара 1871 года. Маскировку ему обеспечила сама природа: он не был красивым, но и безобразным его тоже было нельзя назвать. Среднего роста, светловолосый, с мальчишеским лицом, мягким и пухлым, как у всей его родни, средней руки лавочников из Мэдисона, штат Висконсин. Он выглядел на десять лет моложе своих тридцати девяти лет и не выделялся ни в какой толпе. Крупным не был, но отличался удивительной силой больших фермерских ладоней, которыми, как клещами, давил скорлупу грецких орехов. Достаточно сообразительный, чтобы всегда опережать полицию на шаг, а то и на два, Данте умело избегал тюрьмы и являл миру ничем не примечательную добродушную физиономию. Правда, отличительная особенность у него все же имелась, но разглядеть, что его замечательный голубой, как яйцо малиновки, глаз на самом деле стеклянный, можно было, лишь подойдя вплотную и присмотревшись к лицу.

Данте был из той породы людей, которых только-только начал порождать новый механизированный мир. Он двигался по жизни, не отбрасывая тени, тогда как внутри его жили тьма и разрывающая сердце боль. Он уже давным-давно отказался сопротивляться голосам, которых слышал в своей голове, и с холопской покорностью верил, что его задача — просто повиноваться.

Город представлялся ему джунглями, себя же он видел в них хищником, и это придавало особое достоинство тому, что Данте считал делом своей жизни. В армии США его замашки и склонности пришлись кстати: там оценили его способность поддерживать дисциплину и, закрывая глаза на некоторые издержки, сделали взводным. Он прослужил пятнадцать лет, прежде чем начальникам открылась истинная природа и степень энтузиазма сержанта Скруджса.

Солдаты его подразделения и все знавшие его по совместному участию в боевых действиях подтверждали, что после того, как стрела, выпущенная воином дакота, выбила ему глаз, Данте утратил все человеческие ограничения. Правда, в армии находили оправдание и этому: если у бедолаги всего один глаз, трудно ожидать, что он будет в состоянии отличать женщин и детей от вражеских воинов. Однако заминать кровавые эксцессы до бесконечности не представлялось возможным, и армия, не поднимая шума, тихо спровадила Данте в отставку с полным пенсионом. Данте истолковал свою неудачу по-своему; эта рана открыла для него целый новый мир. Ему представлялось, что потерянный в бою глаз просто развернулся, чтобы заглянуть внутрь и позволить ему услышать голоса. И с тех пор как он был столь плачевно ранен, голоса даровали ему дозволение осуществлять своего рода воздаяние, о котором он мог только мечтать: девять убийств за три года, которые никто никогда с ним не свяжет.

Получая пенсию, Данте не нуждался в деньгах и потому мог всецело отдаваться тому, что, по слухам, состоятельные джентльмены называли «охотничьим азартом». Перед тем как поступить на службу в армию, он нанимался проводником к охотникам на бизонов, к этим богачам с Востока, расстреливавшим с расстояния в сто ярдов стоящих на месте бизонов. К таким охотникам он не питал ничего, кроме презрения. По его разумению, они все извратили: настоящий азарт можно испытать, лишь схватившись с добычей лицом к лицу, действуя осторожно, основательно, расчетливо. Он любил показывать своим дамочкам «зеленую реку», а потом уж заниматься ими неторопливо и легко, по пути пожирая их страх.

А эта была индианкой. Как раз подливка к его мясу.

Скво не знала, куда идет, это было ясно, и она не знала Чикаго, смотрела на названия улиц, бродила без направления. Что она искала, почему оказалась здесь одна — ему было плевать. Такие мысли обращали добычу в людей и уничтожали всю магию.

Ее семья наверняка находится в резервации, откуда эта дикарка сбежала, а потому Данте решил, что торопиться некуда. Вот и хорошо, он вообще любил действовать неспешно. Как-то раз он следил за одной женщиной полпути до Спрингфилда, держась позади до наступления подходящего момента; ожидание придавало охоте особый вкус, ведь от начала до завершения могли пройти дни и даже недели, но стоило ему наметить цель, он уже не отступался и непременно доводил дело до конца.

Она поднялась по лестнице, ведущей к пансиону, который, как он знал, находился на Дивижн-стрит, — «Только для дам, размещение на неделю». Хорошо, она решила остановиться ненадолго. Данте наблюдал такую модель поведения много раз: женщина приезжает в город, находит тяжелую и низкооплачиваемую работу, например официантки или швеи. Время идет, и работа перемалывает ее, превращая в безымянную, безликую фигуру, на которую никто не обращает внимания. Каждый вечер она бредет в свою комнату одна, быстро теряя остатки привлекательности. Питается за общим столом с такими же бесцветными особами, как она; может быть, заведет себе подругу, с которой будет обсуждать свои мечты, сводящиеся к тому, что найдется малый, который будет обращаться с ней не слишком плохо и обеспечит хоть какое-то существование. Будет выходить на заднее крыльцо покурить, мыть посуду в общей мойке на нижнем этаже, спать, никогда не раздеваясь полностью. И видеть во сне такие же бесцветные, как ее жизнь, сны.

Женщины… Дрейфуют по жизни, ожидая, что что-нибудь произойдет. Теперь он здесь, и ожидание закончилось. Ее жизнь обретет смысл. Она увидит «зеленую реку».

Вот она в окне. На втором этаже, в глубине комнаты. Голоса сказали ему, что сейчас можно спокойно уйти. Теперь он знает, где найти ее.

Но, сосредоточив все свое внимание на индианке, Данте Скруджс так и не догадался, что кто-то следит и наблюдает за ним. Смуглый, спокойный мужчина с отчетливой круглой татуировкой — кружок, пронзенный молнией, — на сгибе левой руки. Он подождал, пока Данте пройдет мимо него, и не спеша направился следом за ним, сливаясь с толпой.

Юта, Аризона

Никто в лагере рабочих не мог вспомнить, что видел раньше этого бродягу-китайца, и на философский лад, обычный для этих королей дороги, они рассудили, что это истинный предвестник суровых времен. Неприятие непременных атрибутов капитализма — работы и денег — не позволяло вытравить из сознания любознательность и интерес к отвлеченным мировым проблемам, благо леность давала им время и возможность, не замыкаясь на повседневности, размышлять о высоком. Вольные скитальцы держали уши востро и улавливали ветры социальных перемен, откуда бы они ни подули; на каждом месте их сборищ имелись люди, которые специально занимались изучением брошенных газет и обсуждали столь очевидно животрепещущие для них темы, как, например, неодобрение деятельности археологов. Иные обитатели таких лагерей куда в большей степени, чем основная масса добропорядочных граждан, были в курсе того, что за прошлый год разорилось шестьсот банков, обанкротилось двести железных дорог и более двух с половиной миллионов людей в Америке остались без работы. Как раз такого рода цифры и принуждали уважаемых бродяг прибиваться к подобным лагерям и делали жизнь уважаемых профессиональных бездельников более тернистой. Их ряды пополняли люди с печальными физиономиями, нудно талдычившие о своих семейных проблемах или о том, как они лишились работы; их исполненная жалости к себе трепотня становилась чуть ли не основным содержанием разговоров.

Этого никак нельзя было сказать о китайцах, людях, по большей части державшихся особняком и не склонных к болтовне. Сам факт появления узкоглазого в их среде мог рассматриваться как сногсшибательная новость.

Так вот, Слокам Хэйни рассказывал, что, когда он сел на товарняк в Сакраменто, этот китаеза уже сидел в товарном вагоне. Правда, так до самой Юмы ни с кем по-людски и не поговорил, хоть к нему и обращались: знай сидел в углу, ну ровно кот, караулящий у мышиной норки. Хэйни даже не понял, знает ли он английский. И вообще, было в нем что-то, от чего оторопь брала, хоть он ни к кому и не цеплялся. Вот и сейчас: сидит себе тихо у костра, а посмотришь — мурашки по коже.

— Денвер, ты бы, что ли, с ним потрепался, — предложил Слокам. — Тебе ведь доводилось иметь дело с китаезами, ты этих ребят знаешь.

Глубокое уважение, которым пользовался среди себе подобных Денвер Боб Хоббз, основывалось на долгом опыте бродяжничества и привычке говорить все напрямик. Среди скитальцев, хоть они и не признавали никакого начальства, он числился кем-то вроде неофициального старейшины. Когда-то ему тоже довелось вкалывать, он приехал на Запад из Огайо еще в шестидесятые, на прокладку трансконтинентальной магистрали, но лет двадцать назад, на уборке картофеля в Покателло, штат Айдахо, на него снизошло озарение и он дал себе слово никогда больше не горбатиться на кого-то.

Денвер Боб сдержал слово и превратился в большого знатока проблем эксплуатации трудящегося человека. Он участвовал в марше на Вашингтон с Промышленной армией в девяносто третьем году в защиту положения промышленных рабочих и до сих пор пребывал в уверенности, что нет ничего лучше политической демонстрации. Кормят задарма, и компания что надо.

Боб утверждал, будто как-то раз встречал Уолта Уитмена, всегда таскал с собой потрепанный, с загнутыми уголками страниц сборник «Листья травы» и мог бесконечно говорить о благородной бедности и жизни на открытой дороге с совершенно незнакомым человеком, покуда у того хватало терпения. Естественно, что, если присутствие этого китайца расстраивало гармонию лагеря, Денвер Боб счел своим долгом поправить дело.

— Бывает, что уже в октябре в этой пустыне резко холодает, — произнес Денвер Боб, опустив свою плотную задницу на пустую катушку из-под медного провода рядом с китайцем. — Люди, в большинстве своем, как раз в это время начинают перебираться в Калифорнию, но мне сдается, что ты только что явился оттуда.

Он предложил собеседнику глоток самодельной бражки из изюма, но тот лишь покачал головой, глядя прямо перед собой. Денвер Боб, с виду сущий Санта-Клаус, большой, округлый, с густой седой бородой и щеками-яблоками, не привык к тому, чтобы кто-то отвергал его великодушие, но это его особо не обескуражило.

— Этот лагерь здесь уже десять лет, еще с тех пор, как они проложили ветку из Лос-Анджелеса. Каждый сезон через эти халупы проходят сотни людей.

Скопище хибар находилось в Юме, главном перевалочном пункте на берегу реки Колорадо.

— Ты говоришь по-английски, приятель?

Китаец в первый раз посмотрел на него, и Денвер Боб почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику. Не сказать чтобы в этих матовых черных глазах таилась какая-то открытая угроза. В них просто… ничего не было. Ни личности, ни покорности, ни напускного добродушия. Ни один узкоглазый, кого он знал, не смотрел и не вел себя подобным образом.

— Я ищу работу, — сказал странный азиат.

— Работу! Что ж, такое чувство посещает человека время от времени, — отозвался Денвер Боб в своей обычной добродушной манере. — Это как лихорадка: противно, но не так уж страшно; самое лучшее — это прилечь, выпить и подождать, пока само пройдет.

— Я работаю со взрывчаткой, — сказал человек, игнорируя веселое кредо лености, исповедуемое и проповедуемое Денвером.

— Это правда?

— Взрывы.

— Да, я понял тебя. Стало быть, ты работяга.

Ну что ж, кем бы этот малый ни был, он не бродяга. Другое дело, что и на работника, гнущего спину на прокладке магистралей, похож мало, слишком уверен в себе, независим. Может быть, минер, недавно лишившийся заработка. Не важно. Все в этом человеке вызывало у Денвера Боба мандраж, и по правде, он был бы рад убрать такого странного типа из лагеря. Только вот как это сделать?

— Где мне найти такую работу?

— Вообще-то, брат, я могу сказать тебе точно. Они продолжают тянуть линию между Фениксом и Прескоттом через Пиа-Вайн. Толкуют, там собираются пробивать и крепить туннели. Работы идут круглые сутки и продолжатся еще год.

— Где?

— На северо-западе. Ты можешь сесть на товарняк в Феникс вон там, поблизости от разводного моста. Поезд проходит около полуночи, а уже к утру будешь на месте. Найдешь их контору прямо там, на железнодорожной станции. Конечно, они могут тебя прекрасно устроить — в наше время в большинстве мест работы не хватает, но малый с профессией, как у тебя, всегда востребован. Желаю удачи тебе и твоим достойным предкам.

Денвер Боб поднял жестяную баночку с пойлом, при этом думая: «Охота тебе лезть в кабалу, приятель, ну и валяй. Главное, чтобы такой жуткий тип, как ты, убрался куда-нибудь подальше».

Китаец, не выказав благодарности, даже не показав, что понял объяснения, снова уставился на костер. Но потом что-то заставило его встрепенуться: он насторожился, словно охотничья собака, делающая стойку на запах.

Не успел Денвер Боб отреагировать, как ночной воздух вокруг них раскололся множеством пронзительных свистков. Это могло означать только одно, и над скопищем лачуг зазвучал крик тревоги:

— «Быки»!

Железнодорожная полиция и наемники из агентства Пинкертона устраивали погромы лагерей бродяг с тех пор, как в мае прошлого года в Чикаго прошла стачка работников пульмановской железной дороги. Наемные громилы поджигали лачуги и избивали тех бродяг, которых полицейские не бросали в тюрьму. На протяжении всего лета «быки» разоряли становища, начиная от Сент-Луиса и все дальше на запад, а впереди них, разносимые перепуганными беглецами, распространялись рассказы о том, как злобно и без разбору расправлялись с их собратьями. Заправилы железных дорог, похоже, твердо решили покончить с безбилетным кочевым племенем, очистить свои вокзалы и составы от тех, кто вызывал брезгливое неприятие у мигрировавших на Запад утонченных представителей среднего класса. Ведь именно от их оставленных в вокзальных кассах долларов зависело будущее благосостояние железной дороги.

Полсотни пребывавших в блаженном алкогольном тумане бродяг были застигнуты врасплох: «быки» набросились из-за товарных вагонов так стремительно, что никто не успел даже вскочить на ноги. Два десятка громил подобрались неслышно, как воры, обрушились на не чаявших беды оборванцев с полицейскими дубинками и бейсбольными битами и без предупреждения принялись их охаживать. К тумакам и шишкам большинству бродяг было не привыкать, но на сей раз игра пошла по-новому. Эти парни были настроены серьезно.

Лачуги запылали, а ворвавшиеся с противоположных сторон полицейские погнали впавших в панику бродяг в центр, словно угодившую в сети мелкую рыбешку. Те, кто поопытнее и посообразительнее, попадали наземь, прикрыли головы руками и принимали большую часть ударов на зады и спины. Любого пытавшегося бежать подсекали под колени и злобно тузили чем попало. Проламывались черепа, ломались ребра и ключицы, кровь стекала в лужи.

Денвер Боб упал при первом свистке, поднырнул под катушку, на которой сидел, и стал ждать, когда на него обрушится град ударов. Он оглянулся на китайца, готовый крикнуть и предупредить его, чтобы падал на землю, но тот исчез.

Здоровенный «бык», настигнув узкоглазого бродягу возле дрезины, замахнулся дубинкой, намереваясь вмазать ему от души, но китаеза произвел какой-то неуловимый жест, в результате чего удар не достиг цели, а в руках нападавшего осталась одна лишь ручка дубинки. Когда он вскинул глаза, китаеза снова произвел взмах, и полицейскому обожгло ногу, а при попытке шагнуть эта нога попросту отвалилась, обрубленная выше колена. Спустя миг рухнул на землю и он сам. Боли он не чувствовал, но почему-то не мог дышать и поднял голову за долю мгновения до того, как узкоглазый впечатал подошву в его лицо.

Времени прочесть по умершему молитву у Канацзучи не нашлось. Сзади, замахиваясь дубинкой, на него налетел другой противник. Он нырнул, ударил ногой назад, перебросил нападавшего через себя, а когда тот тяжело рухнул наземь, крутанул ему руку, вывернув плечо из сустава. Завершил дело удар по переносице тем самым оружием, которым недавно размахивал громила: кость была вбита в мозг, и пронзительные вопли мгновенно стихли.

Японец огляделся по сторонам, мгновенно проанализировав обстановку. Хотя обитатели лагеря обладали значительным численным превосходством, они не оказали никакого сопротивления. Никто из других атакующих, слишком занятых расправой, пока не заметил ни его, ни нанесенного им урона. Еще больше стражников виднелось справа, между стоявшими на запасных путях вагонами; впереди полыхали лагерные хибары, за спиной протекала холодная коварная река.

Он был загнан в угол. В такой ситуации, при подавляющем численном превосходстве нападавших, существовала весьма высокая вероятность попадания в плен. Канацзучи выровнял дыхание, сохраняя бдительность, избавляясь от желаний и с каждым взвешенным выдохом изгоняя из тела страх.

Сосредоточенность принесла плоды: в районе водонапорной башни между группами нападавших наметилась брешь, проскочив которую можно удрать к железнодорожному мосту, ведущему на восток. Ему придется положиться на темноту и хаос, царящий в лагере, и, чтобы пересечь пятьдесят самых опасных ярдов, убрать с виду меч.

Когда на него бросился еще один «бык», Канацзучи присел, резко выпрямился под ним и, использовав инерцию бега, забросил его на горящую крышу; миг спустя тот с воплями, размахивая руками, выскочил из полыхавшей лачуги. Это отвлекло внимание нападавших, и Канацзучи, убрав «косца» в ножны и держа их на линии ног, направился в сторону водонапорной башни.

Денвер Боб так съежился под катушкой, что «быки» его не застукали, и поэтому оказался единственным человеком в лагере, наблюдавшим всю эпопею с китайцем от начала до конца. Впоследствии он неоднократно рассказывал эту историю собутыльникам. Она казалась невероятной, и его, наверное, обозвали бы в лицо записным вралем, несмотря на авторитет, но в подтверждение его слов на месте побоища остались тела семерых полицейских и головы двух наемников.

— Этот китаеза двигался так, словно был жидким, — любил повторять Денвер Боб, но это были всего лишь слова, которые далеко не в полной мере отражали увиденное, да и сам бродяга, признаться, плохо понял, чему именно стал свидетелем.

Китаец двигался спокойно, с удивительным изяществом и неспешностью, словно на прогулке в парке, в то время как все участники этого злобного нападения совершали резкие, неуклюжие, дерганые движения, и именно по контрасту с ними бросалась в глаза легкость и плавность его непринужденных шагов. «Быки» замечали этого спокойно идущего человека, когда он оказывался в футе от них, но едва успевали замахнуться дубинкой, как оказывались на земле с разбитыми лицами и переломанными конечностями. Впечатление было такое, словно он небрежно отмахивался от них, как от назойливых мух, совершая руками и ногами замысловатые, но не стоившие ему никаких усилий пассы, а порой, похоже, даже зависая в воздухе. И только когда он уже оказался на противоположном краю двора и двое преградивших ему путь наемников взялись за револьверы, произошло нечто ужасное и невероятное.

Неуловимым, плавным движением китаец выхватил из ножен меч, выписал им в воздухе петлю (отблески пламени сверкнули на клинке) — и головы обоих «быков» практически одновременно упали на землю, как спелые дыни.

Китаец побежал. Превратился в расплывчатую тень. Исчез.

Когда громилы увидели, какой след оставил он после себя, весь боевой дух вышел из этих «быков», как вода из дырявого бурдюка.

Пока налетчики занимались своими мертвецами, те из бродяг, которые еще волочили ноги, расползлись кто куда, унося свои узлы и обрывочные воспоминания о кошмаре, свидетелями которого они стали, — об истории, которой по прошествии времени, главным образом благодаря Денверу Бобу, суждено было стать преданием всего племени железнодорожных бродяг, легендой о человеке с мечом, спасшем лагерь в Юме.

Что же до пострадавшей стороны, то к утру следующего дня, после оценки случившегося, были отданы все необходимые распоряжения и начались поиски смертельно опасного китайца.

Нью-Йорк

Зажегшиеся яркие электрические огни подчеркнули протяженность бульвара и высветили суетливый карнавал большой улицы, оживленную толчею возле театров, баров, выставочных залов и особенно возле последней городской сенсации — пятицентовых салонов кинетоскопов, открывшихся по обе стороны Бродвея. Тут же сновали продавцы дешевых товаров; точильщики ножей высекали искры, вращая точильные камни; бряцали колокольчики на тележках старьевщиков; прогуливающаяся публика угощалась с лотков печеными яблоками, горячими сдобными булочками, приготовленными на пару моллюсками. Привлекательные молодые девушки предлагали початки горячей кукурузы — тут уж Иннес не устоял.

Одни завлекали публику, дуя в дудки, другие расхаживали, зажатые как сэндвичи, между большими рекламными плакатами, но в большинстве своем торговцы и зазывалы полагались на мощь своих легких.

Электрические трамваи со звоном двигались среди моря экипажей, пугая еще не привыкших к этому современному, доступному и удобному виду транспорта лошадей. Двухэтажные омнибусы везли туристов, искавших впечатлений в лабиринте городских улиц, где за каждым поворотом поджидало что-то интересное. А какое удивительное разнообразие человеческих типов! Цыгане в беретах и ярких шейных платках, шулеры и мошенники, ищущие возможности опустошить карманы простофиль, местные громилы, фланирующие в полосатых свитерах и широкополых шляпах. Прихорашивавшиеся щеголи в костюмах из шотландки, жемчужно-серых котелках и гетрах в тон прогуливались под руку с кокетливыми красотками, незанятые проститутки угощались джином или пивом, патрульные копы-ирландцы постукивали дубинками о тротуар. Призывно грохотали барабаны Армии спасения. Сутенеры, пьянчужки, мальчишки-газетчики, уличные фокусники, торгующие сигарами китайцы… кого здесь только не было!

— Можешь представить себе, Артур? — восторженно воскликнул Иннес. — Десять часов вечера, а улицы полны жизни! Видел ли ты что-нибудь подобное?

Дойл посмотрел на Иннеса, глазеющего на этот парад, ощутив прилив покровительственной любви к чудесному простодушию и оптимизму брата. Вправе ли он подвергать эти дивные качества испытанию, увлекая молодого человека дальше по тому опасному пути, на который ступил сам? До сих пор он и словом не обмолвился Иннесу о Джеке Спарксе или о том, что им довелось изведать вместе, даже после того, как Джек вновь объявился на корабле. Правильно ли подвергать Иннеса риску, к которому Джек относился как к рутине? Более того, имея серьезные обязательства, семейные и профессиональные, Дойл не мог не задуматься о том, имеет ли на это право он сам.

Спаркс, холодный и безучастный, сидел на козлах; присматриваясь к его лицу, Дойл гадал, в своем ли его друг уме. Серьезные опасения на сей счет возникали у него еще десять лет назад, в связи с присущими Джеку навязчивыми идеями, резкими перепадами настроения, пристрастием к наркотикам. Можно только догадываться, какие ужасы пришлось пережить ему с тех пор; может быть, теперь он уже и вовсе обезумел. Можно ли ему доверять?

— Это ведь не самый прямой путь к гостинице, а, Артур? — между делом спросил Иннес.

Было еще не поздно распахнуть дверцу и избавить Иннеса от Джека Спаркса и всего, что с ним связано. Дойл представил себе жену с мирно сложенными на коленях руками, и тут почему-то в памяти всплыло лицо другой женщины: актрисы Эйлин Темпл. Должно быть, ее образ навеяли огни бродвейских театров. Он знал, что, оставив его после их короткого романа, Эйлин, в поисках успеха и славы, отправилась в этот город, и, как бы то ни было, за все прошедшие годы ему так и не удалось забыть ее яркую красоту и проведенное с нею время.

«Нам всегда хочется от жизни гораздо больше, чем мы можем получить».

Кто знает, вдруг она сейчас здесь, в этом городе, на этой улице, выступает сегодня в одном из заведений, мимо которых они сейчас проезжают, или просто прямо сейчас проходит мимо в этой многолюдной толпе? Он присмотрелся к лицам прохожих в тайной надежде ее увидеть: после стольких лет семейной жизни мысль о возможной встрече с Эйлин казалась запретной и возбуждающей.

Да. Он будет помнить ее лицо до своего последнего вздоха.

Потом материализовалась третья фигура. Королева Виктория. Старомодно одетая. Внушающая бесконечную преданность. В его сознании эхом прозвучала данная им и навеки связавшая его клятва. Он всегда был готов выполнить любой приказ, и королева знала это, хотя никогда не злоупотребляла своим влиянием.

Подумав о ней, Дойл вспомнил, что она всегда неколебимо верила в Джека, ее самого доверенного тайного агента, отважно служившего ей верой и правдой. Человека, который был ему столь близким другом…

И тут Артур понял, в чем корень его гнева: он чувствовал себя обманутым! Возвращение Джека в его жизнь оказалось не тем, что виделось ему в мечтах все эти годы: оно состоялось, но вместо старого друга явился совсем иной человек, лишивший его радости истинного воссоединения. Правда, столь однозначно судить о том, осталось ли в мрачном призраке, который правит сейчас экипажем, хоть что-то от прежнего Спаркса, еще рано. Спору нет, обнадеживающих признаков, увы, не наблюдалось. Но с другой стороны, Джек, несмотря ни на что, восстал из мертвых.

«Разве не ему я обязан столь многим? Разве не благодаря этому человеку вошла в мою жизнь удача? Да, и бог свидетель, если у него есть хоть какой-то шанс стать прежним, я обязан ему в этом помочь».

Джек бросил взгляд на Артура. Мелькнула ли в его глазах искра чувства, того прежнего родства между ними? Во всяком случае, могло показаться, будто он уловил мысли Дойла и посмотрел вниз, чтобы успокоить его: «Я по-прежнему здесь. Не теряй веры. Чтобы исправить нанесенный ущерб, потребуется время, а не слова».

Или ему просто хотелось в это верить?

— Артур, разве мы не едем обратно в отель?

Дойл внимательно посмотрел на брата. Иннес поступил на службу в королевские фузилеры в самом раннем допустимом законом возрасте. Младший Дойл все еще ощущал себя в душе солдатом, он рвался в бой, ему не терпелось послужить интересам короны. Разве на борту «Эльбы» он не проявил себя наилучшим образом? Если и можно кому-то довериться, то кому, как не человеку одной с тобой крови?

— Сначала нам нужно заняться делом, — ответил Дойл.

— Делом? Каким делом?

Артур глубоко вздохнул: да, надо все рассказать.

— Есть один человек, которого я знал раньше. По имени Джек Спаркс. Он работал секретным агентом королевы.

— Никогда о нем не слышал, — скептически обронил Иннес.

— Потому что все касавшееся его было тайной, — терпеливо пояснил Дойл.

— Хм. Ну и что насчет этого малого, Спаркса?

— Мы встретились десять лет назад. Иннес, ты только никому об этом не говори. Я должен взять с тебя обещание.

— Считай, что уже взял, — поспешно произнес Иннес, глаза которого округлились от любопытства.

— У Джека был старший брат, Александр. В детстве Александр убил их сестру. Шести месяцев. Задушил в колыбели.

— Должно быть, он был безумен.

— Должно быть. Но поскольку вины Александра доказать не смогли, его отправили в закрытую школу. Уже годы спустя, когда Джек учился на материке, Александр вернулся. Их дом, поместье в Йоркшире, был сожжен дотла, все находившиеся внутри погибли. Но перед этим Александр зверски убил собственную мать на глазах у их отца.

Теперь глаза Иннеса сузились от потрясения.

— Ужасно!

— Однако отец выжил и успел продиктовать Джеку письмо, в котором описал преступления Александра. С того дня Джек посвятил свою жизнь тому, чтобы выследить брата. Заодно он превратился в самого опасного и непримиримого врага преступного мира, которого когда-либо знали в нашей стране. В конечном итоге он поступил на службу к королеве, то есть занялся тем же не сам по себе, а служа короне. Десять лет тому назад Александр наконец объявился в качестве вдохновителя гнусного заговора против трона, составленного им с шестью приспешниками: они назвали себя «Семеркой». С небольшой помощью с моей стороны Джек разрушил их коварный план, преследовал бежавшего на континент Александра, настиг его в Швейцарии, схватился с ним, и они оба рухнули в Райхенбахский водопад.

— Но господи, Артур, это же Холмс! — ахнул Иннес.

Нет, — возразил Дойл, указав на Джека. — Это он. И он нуждается в нашей помощи.

— Никто не видел моего отца вот уже девять дней, — сказал Лайонел Штерн. — У него есть молодой помощник, студент-талмудист, приходящий раз в неделю наводить порядок в библиотеке: отец, как сами видите, закончив работу, вечно забывает ставить книги на полки…

Он широким жестом обвел помещение с низким потолком, где каждый дюйм пространства, включая столы и стулья, был загроможден множеством книг. Дойл, сам страстный библиофил, никогда не видел столь разнообразного и достойного зависти собрания.

— Его каталожная система, мягко говоря, слегка архаична, и бывает, когда он что-нибудь ищет, книги громоздятся повсюду и ему трудно найти дверь из библиотеки. Приходится стучать изнутри в окошко, привлекать чье-то внимание и просить, чтобы его вызволили.

Штерн указал на выходящее на оживленную улицу окно и покачал головой.

— Ну так вот: когда отцовский помощник, придя на прошлой неделе, не застал отца на месте, это его не встревожило — отцу и прежде случалось пропускать назначенные дни без объяснений. Придя во второй раз, вчера, он не только не застал отца, но и увидел, что комната выглядит так же, как и на прошлой неделе, то есть в ней никого не было. А это уже совсем другое дело.

«Он очень любит отца, несмотря на разногласия, — подумал Дойл. — И пытается скрыть, насколько тревожит его это исчезновение».

— А случалось ли ему вот так исчезать раньше?

— На день или около того — да, но никогда дольше. Как-то раз отец отправился на прогулку, решив прояснить какое-то библейское несоответствие, — он любит гулять пешком, когда размышляет, говорит, что так кровь движется в мозгу, — и докопался до сути проблемы, но к тому времени стемнело, и выяснилось, что его окружают деревья ботанического сада в Бронксе.

— Есть друзья или родственники, которых он мог отправиться навестить?

— Вся его родня — это я. Моя мать умерла пять лет тому назад. Есть другие раввины, которых он знает, ученые, коллеги, большинство из них живут по соседству. Я разговаривал с ними, никто ничего не знает. Кроме одного случая, он вообще никогда раньше не выезжал из Нью-Йорка.

Иннес шагнул вперед и поднял необычный, переплетенный в кожу манускрипт с привлекшей его внимание вытисненной надписью.

— Не смей! — резко окликнул Спаркс.

Иннес отскочил назад, как будто обжег руку о плиту.

— Не трогай ничего. Ответ где-то в этой комнате.

Спаркс медленно двигался между книжными полками, глаза методично перемещались от одной детали к другой, впитывая необходимую информацию. Дойл внимательно наблюдал за ним: эта его манера, похоже, не изменилась.

— Когда в последний раз отец давал о себе знать? — спросил Дойл.

— Он телеграфировал мне до того, как мы с Рупертом выехали из Лондона, десять дней назад. Обычная телеграмма по поводу текущих дел: осведомлялся о нашем прибытии, интересовался всем, имевшим отношение к приобретению и перевозке книги Зогар.

— Он получил ответ?

— Да.

— Может быть, что-то в этом ответе подтолкнуло его к уходу?

— Не могу представить, что это могло быть; я уже посылал ему идентичную телеграмму, перед тем как ответить на все вопросы, которые он задал мне в своем послании. Наверное, он потерял ее. Умение следить за тем, что он называет «бухгалтерией жизни», не является его сильной стороной: знаете, приход, расход, оплата счетов. Всем этим по большей части приходится заниматься мне.

Спаркс достал из кармана пинцет и вытащил высовывавшийся на четверть дюйма из-под стопки книг на столе листок желтой бумаги.

— Вот ваша первая телеграмма, — сказал Спаркс. — Она не вскрыта. Не прочитана.

— Понимаете, что я имею в виду? — сказал Штерн. — Случись ему выиграть в тотализатор, чек мог бы потеряться здесь на двадцать лет.

— Это весьма впечатляющая теологическая библиотека, — заметил Дойл, прохаживаясь между грудами томов. — Я никогда не видел такой коллекции редких томов в частном собрании: кварто, фолио, первые издания.

— Должно быть, стоит целое состояние, — пробормотал Иннес. То было одно из немногих высказываний, на которые ему хватило уверенности в присутствии Спаркса.

— Да уж, только у него заводились хоть какие-то деньжата, они очень скоро оказывались в карманах книготорговцев, — кивнул Штерн. — Однако многие из этих книг — подарки, полученные от друзей или различных ученых сообществ.

— Что свидетельствует о глубоком уважении, которое питают к вашему отцу в научном мире, — заметил Дойл.

— Он того заслуживает, ведь трудно найти человека, столь всецело преданного науке. После смерти матушки он посвящал работе почти все свое время: чаще всего и спал на кушетке, вон там. — Штерн указал на узкое жесткое ложе в углу. — Честно говоря, я никогда не мог понять и половины того, о чем он говорил. Может быть, приложи я больше стараний, мне бы удалось… — Его голос дрогнул, он опустил голову, стараясь отогнать слезы.

— Ну-ну. — Иннес слегка похлопал его по спине. — Мы найдем старика. Обязательно. Тут и говорить не о чем.

Штерн признательно кивнул. Спаркс повернулся и, не выказывая никаких чувств, подошел к нему.

— Каковы методы работы вашего отца? — спросил он. — Он делал заметки, когда читал?

— Да.

— С ручкой в левой руке. Сидя в этом кресле. — Спаркс подошел к креслу у письменного стола.

— Откуда вы знаете?

— Истертые подпорки, царапины вдоль левого подлокотника; он носил длинный сюртук с пуговицами на рукавах.

— Да, отец почти всегда носил этот сюртук. Здесь он вечно мерз: доктор говорил, что это от плохого кровообращения, но, по правде говоря, отец всегда был немного ипохондриком.

Спаркс уселся в кресло ребе и вперил пристальный взгляд в громоздившиеся перед ним книги, протянул руку, вынул один томик из стопки и взял из-под него листок белой линованной бумаги. Наклонившись, Джек изучил листок и подозвал остальных.

— Взгляните на это.

Дойл и Штерн подошли к нему. Бумагу покрывали наброски, какие-то непонятные каракули, нацарапанные фразы, обрывки стихов. Рисунки были на удивление реалистичными и детализированными.

— Да, отец часто делал это, когда работал, — пояснил Штерн. — Рисовать он умеет. В детстве я любил смотреть, как ловко он делает зарисовки уличных сцен, лиц прохожих и все в этом роде.

Центральное место на странице занимали два образа. Первый — раскидистое дерево с поникшими голыми ветвями, на которых в геометрическом порядке располагались десять белых шаров, соединенных прямыми линиями.

— Это Древо жизни, — пояснил Штерн. — Образ, который я видел в каббалистических книгах, но объяснить значение которого, боюсь, не могу.

Другой образ: зловещий черный замок с высокой башней и единственным окошком.

— Кажется, чего-то не хватает для полноты картины, — заметил Иннес, щелкнув пальцами. — Карлика и симпатичной девушки… Например, Рапунцель, опустившей из окна башни свои волосы, или чего-то в том же роде.

Дойл на шутку не отреагировал, его взгляд был прикован к старому приятелю.

— Что это значит? — спросил Спаркс, указывая на что-то вроде клинописи под изображением замка.

— Шишах, — ответил Штерн. — Древнееврейское слово, означающее «шесть».

— Число шесть? — уточнил Спаркс.

— Да, — кивнул Штерн. — У него есть и другие значения, в каббалистическом смысле, но вам потребуется ученый, чтобы…

Неожиданно Спаркс вскочил, отпрыгнул от стола, так что ножки кресла скрипнули об пол, и диким взглядом, словно увидел призрак, уставился на кровать в углу.

— Джек? Ты в порядке? — спросил Дойл.

Спаркс не ответил. Напряжение, исходившее от него, ощущалось физически. Ритмичное капанье сочившейся из трубы воды в тяжелой тишине звучало как выстрелы.

— Где Херонская Зогар? — спросил Спаркс.

— В сейфе в моем служебном кабинете, — сказал Штерн. — В нескольких кварталах отсюда.

— Мне нужно увидеть ее. Немедленно.

— Я отведу вас туда.

Спаркс и Штерн направились к двери.

— Возьми тот листок бумаги, — тихонько сказал Дойл Иннесу.

Брат вытащил листочек из-под книг, не обрушив стопку, и они последовали за Джеком из дома.

Свет газовых фонарей тусклой рябью наполнял влажный воздух. Спаркс шел первым, как гончая, рвущаяся с поводка; шаги его отдавались эхом в пустоте безлюдных полуночных улиц.

По пути от дома Штерна к Сент-Марк-плейс их сопровождали двое молодых шалопаев со свисавшими с губ сигаретами. Когда братья Дойл, Спаркс и Штерн вошли внутрь и в окнах кабинета на четвертом этаже замелькал свет, один из них припустил по улице, другой остался наблюдать.

Лайонел Штерн набрал комбинацию шифра сейфа, достал деревянный ларец, поставил его на письменный стол и снял крышку. Херонская Зогар оказалась солидной книгой, почти в два квадратных фута размером и три дюйма в толщину, в переплете из темной старинной кожи. Штерн натянул пару потрепанных белых перчаток и открыл книгу; переплет скрипнул, как артритный локоть.

— Наоборот, что ли? — спросил Иннес.

— Древнееврейский текст читается справа налево, — пояснил Штерн.

— Понятно, — буркнул Иннес, желая проглотить свой кулак.

Спаркс уставился на пергамент первой страницы, пожелтевший и затвердевший от времени, плотно покрытый поблекшими, написанными от руки словами.

— Дайте мне посмотреть листок с записями, — сказал он.

Иннес вручил ему листок. Дойл наблюдал за Джеком. Что он задумал?

— Это ведь нарисована книга Зогар? — спросил Спаркс, указав на набросок на полях: открытая книга в кожаном переплете поразительно походила на ту, что он видел сейчас перед собой. Включая письмена на первой странице.

— Возможно, — согласился Дойл.

Спаркс извлек увеличительное стекло, наклонился и стал изучать сначала рисунок Штерна, а потом рассматривать первую страницу книги.

— Ваш отец никогда не видел Херонскую Зогар? — осведомился Спаркс.

— Нет.

— Тогда каким образом он воспроизвел на своем рисунке ее первую страницу?

Спаркс передал лупу Дойлу. Крохотный, сделанный от руки набросок ребе Штерна был идентичен книге. Штерн тоже рассмотрел два фрагмента.

— Я не могу это объяснить, — признался Лайонел.

— А что это, как вы думаете? — спросил Штерн, указывая на покрывавшее уголок книги нарисованное темное пятно.

— Тень, — сказал Дойл, приглядевшись. — Тень руки, тянущейся к книге.

— Ваш отец когда-нибудь говорил с вами о своих снах? — спросил Спаркс.

— Снах? Нет, не припоминаю.

— К чему ты клонишь, Джек? — поинтересовался Дойл.

Спаркс посмотрел на листок и указал на рисунок замка.

— Я видел это, — сказал он.

— Видел? Где?

Спаркс поднял глаза на Дойла и, поколебавшись, ответил:

— Во сне.

— Эту самую башню?

— Я мог бы набросать это сам.

— А это не может быть место, виденное когда-то ранее и всплывшее из подсознания? — поинтересовался Штерн.

— В таком случае, как нам объяснить этот рисунок? — спросил Дойл. — Вы сами сказали, что ваш отец никогда не покидал Нью-Йорка.

— Он приехал сюда из России молодым человеком, — ответил Штерн. — Может быть, это то, что он видел там или по пути в Америку.

— Или просто отложившаяся в памяти картинка, на которую он наткнулся в какой-нибудь книжке, — предположил Иннес, взяв листочек и лупу у Штерна.

— Что это за сон, Джек? — Дойл попытался удержать приятеля сфокусированным на затронутой теме.

Спаркс мрачно посмотрел на рисунок, потом тихонько, словно признаваясь в чем-то Дойлу, заговорил:

— Впервые этот сон приснился мне три месяца тому назад. Он все время возвращается, тот же самый, но все с большей интенсивностью. Эта черная башня. Белая пустыня. Что-то под землей. В моем сознании все время повторяется фраза: «Нас шестеро».

— Шестеро? Ты хочешь сказать…

— Да.

— Число, которое Штерн записал на этом листочке…

— Да.

— Кто такой Брахман? — спросил Иннес.

— Брахман? Где вы это увидели? — спросил Штерн.

— Вот здесь написано, очень маленькими буквами, на краю этого рисунка, — сказал Иннес, указав на листочек лупой.

— Айзек Брахман — коллега моего отца, ребе в храме в Чикаго…

— И тоже знаток книги Зогар?

— Один из самых сведущих. Ребе Брахман был главным организатором парламента религий, собравшегося в прошлом году на Колумбийской выставке в Чикаго.

— Ваш отец присутствовал там? — уточнил Дойл.

— Да, были представлены все основные религии мира…

— Когда вы в последний раз разговаривали с ребе Брахманом?

— Точно не помню, но это было несколько недель назад, еще до моего отъезда в Лондон.

— Вы должны срочно ему телеграфировать, — заявил Дойл.

— Зачем?

— Дойл предполагает, что ваш отец уехал в Чикаго, чтобы навестить ребе Брахмана, — сказал Спаркс, выйдя из тумана отрешенности.

— Да, конечно, ведь это возможно, правда? — воскликнул Штерн, неожиданно исполнившись надежды.

«И предпочтительнее, чем большинство альтернатив», — подумал Дойл.

— У вас есть другая книга, о которой я спрашивал? — задал вопрос Спаркс.

— Да, она здесь, — ответил Штерн. Он вытащил из шкафа книгу и положил на стол рядом с оригиналом. — Копия почти неотличимая, но это сравнительно недавнее воссоздание. Отличить одну от другой мог бы только ученый.

— Никто не хочет посмотреть туда? — Иннес отошел от стола и приблизился к окну.

— А что там такое? — спросил Дойл.

— Не «что», а «кто». Не знаю. Но похоже, их как минимум двадцать.

Миг спустя все стояли у окна и смотрели вниз на улицу.

Вместо двух уличных громил там уже собралось человек двадцать, и еще дюжина спешила к ним по улице.

— Уличная банда, — констатировал Спаркс.

Один из банды посмотрел вверх, увидел четырех человек в окне, указал на них и резко свистнул.

По его сигналу банда ринулась к дверям доходного дома.

ГЛАВА 7

Охота за смертельно опасным китайцем началась бестолково и быстро сошла на нет. Непривычные к таким делам охранники, вызванные из тюрьмы Юмы, объясняли всем, кто соглашался их слушать, что им гораздо сподручнее иметь дело с преступниками, которые уже сидят за решеткой, поскольку те все равно оттуда никуда не денутся. То, что они знали о преследовании беглецов, могло уместиться на обратной стороне почтовой марки.

«Быки» и сыщики Пинкертона, пережившие «юмскую резню», как окрестили это событие вездесущие репортеры, были настолько ошарашены, растеряны, напуганы или взбешены, что собрать их в сплоченное, дееспособное подразделение смог бы разве что легендарный генерал Роберт Ли. А это был не тот человек, с которым хоть кто-то когда-то попытался бы сравнить шерифа Томми Баттерфильда.

В то утро шериф Томми оказался старшим из находившихся поблизости представителей власти. После того как ему показали место происшествия, у него голова пошла кругом. Винить Томми в том, что он добавил разброду, не стоило, скорее он просто не смог ему воспрепятствовать, и люди, нуждавшиеся в вожаке, но не получившие такового, разделились на дюжину групп, у каждой из которых имелось собственное представление о том, как нужно искать этого убийцу. Томми избрали шерифом на время — Аризона ожидала придания статуса штата, работала над расчисткой имиджа, чтобы привлечь серьезные деньги, и этот мягкотелый, недалекий, но беспринципный политикан, в жизни не стрелявший в человека, даже в порыве ярости, умел нравиться людям и привлекать симпатии, но никак не годился для того, чтобы вести их за собой в затруднительной ситуации.

Не помогло и то, что два выживших свидетеля не смогли прийти к общему мнению ни по одной характеристике убийцы, кроме того, что он орудовал мечом. Но как раз в это, невзирая на наличие отсеченной ноги и двух голов, поверить было труднее всего: за каким чертом взрослый человек в наши дни будет таскать с собой меч, когда с помощью современной технологии можно провентилировать легкие человека с расстояния в четверть мили?

Никто не смог сказать и в каком направлении скрылся убийца, а это предоставляло на выбор преследователям все стороны света. Может быть, бродяги, в частности Денвер Боб Хоббс, и могли бы несколько просветить их на сей счет, но, рассудив здраво, что они будут возглавлять список виноватых, эти люди скорехонько уносили ноги.

Правда, кто-то где-то слышал, как кто-то еще говорил, будто убийца — китаец, и когда эта мысль облетела лагерь, она засела в головах быстро и накрепко. Ну конечно, а кто еще, кроме узкоглазой желтомордой макаки, стал бы кромсать белых людей мечом? Тут, правда, кто-то высказался насчет апачей, и все заспорили, кто более свиреп и дик: краснокожий или узкоглазый.

Потом шериф Томми Баттерфильд никак не мог вспомнить, кто первый заикнулся о том, что стоит позвать Фрэнка Оленью Кожу. Точно не он сам, но, будучи до мозга костей политиком, Томми очень хотел, чтобы эту идею приписали ему: если Фрэнк справится, это может стать прекрасной отправной точкой для следующей избирательной кампании. Конечно, споров и разногласий было хоть пруд пруди, но тем утром шумная толпа сошлась в одном — если в Аризоне кто-то и способен выследить кровавого язычника, так это Фрэнк Макквити по прозвищу Оленья Кожа.

В отличие от шерифа Оленья Кожа застрелил, зарезал и придушил не одного человека, причем находясь по обе стороны закона. Фрэнк начал свою блестящую карьеру в качестве помощника знаменитого Уайатта Эрпа, в пору расцвета Тумстоуна, в начале восьмидесятых годов, задолго до того, как Уайатт стал национальным героем Америки. Фрэнк служил у Эрпа вышибалой и барменом в салуне «Ориентал», одном из самых шикарных на Западе. Уайатт был харизматичным сукиным сыном — Фрэнк не мог не восхищаться его энергией и безжалостным честолюбием, и, когда Эрпы[15] прибрали к рукам все прибыльные дела в Тумстоуне, Фрэнк тоже обрел достаток и определенную известность.

Правда, для человека, который зарабатывал себе на жизнь таким способом, Фрэнк имел странное обыкновение, когда дело доходило до убийств, исходить из своих представлений о том, что правильно, а что нет, и такой подход привел к разрыву с Эрпами из-за отказа участвовать в расправе над кланом Клэнтонов, шайкой конокрадов-недоумков, любивших бахвалиться своими делишками. После того как Уайатт сумел представить бесчестную засаду в Окэй-Коррале как триумф справедливости, Фрэнк отправился на север, где укрепил свою репутацию, участвуя в качестве армейского разведчика в кампаниях против вождя апачей Джеронимо. Его прозвище пошло от излюбленной желтой куртки из оленьей кожи, которую он пристрастился носить. А газетчики писали о нем, будто Фрэнк Оленья Кожа выследит и настигнет человека за сотню миль по самой дикой местности или попадет пулей в глаз гремучей змее.

За исключением того времени, когда он пребывал в запое, Фрэнк Макквити вполне мог именоваться джентльменом.

К сожалению, он был пьян в ту ночь в 1889 году, когда столкнул свою возлюбленную Молли Фэншоу с балкона универмага «Уайтли» в деловом центре Тумстоуна. Фрэнк в тот раз так здорово набрался, что не мог даже вспомнить, из-за чего вспыхнула ссора. Молли наверняка спровоцировала его чем-то, выходящим за пределы человеческого терпения, но, как бы то ни было, он убил единственную женщину, которую любил, на глазах у множества людей. Фрэнк не отпирался, сразу признал свою вину, достойно выслушал приговор о пожизненном заключении и последние пять лет являлся образцовым заключенным. И с того дня, как Молли перелетела через перила, он не брал в рот ни капли.

Сокамерники и охранники были без ума от Фрэнка, от его учтивых манер и чувства собственного достоинства, несмотря на пожизненный срок, большую часть которого он отбывал в лазарете, помогая тюремным врачам. Во время эпидемии холеры 1892 года Макквити, рискуя заразиться, проводил бессонные ночи в холерных бараках, облегчая страдания больных.

Куртка Фрэнка из оленьей кожи, висевшая в стеклянной витрине, оставалась одной из главных достопримечательностей, которые показывали публике, когда, за двадцать пять центов с каждого желающего, проводили экскурсии по тюрьме. Почти каждый день охранникам у ворот приходилось разворачивать какую-нибудь впечатлительную юную голубку, которая приходила, чтобы хоть одним глазком посмотреть на Фрэнка, прогуливающегося во дворе, раз уж суровый закон разбивает ее сердце, не позволяя остаться с ним наедине.

Правда, Макквити всегда отвечал на их письма, деликатно намекая на то, что да, скорее всего, им не суждено встретиться, но, может быть, письмо к губернатору, выражающее сочувствие к нему со стороны такой замечательной женщины или какого-нибудь знакомого ей влиятельного человека, убедит власть пересмотреть меру его наказания и превратит их встречу в реальность. Прошений таких губернатору подавалось немало. Фрэнк сеял семена свободы с усердием Лютера Бербанка,[16] но, чтобы удобрить почву для их всходов, потребовалась кровь «юмской резни».

Шериф Томми припомнил все, что говорило в его пользу, Уорден Гейтс телеграфировал губернатору, и к завтраку они ударили по рукам.

Официально он продолжал считаться отбывающим наказание и не должен был оставаться без надзора, но неформально стороны договорились о том, что, если Фрэнк поймает человека, учинившего бойню в Юме, помилование не заставит себя ждать.

В восемь утра охранники, один из которых, как священную реликвию, держал в руках памятную желтую куртку из оленьей кожи, отперли камеру Фрэнка. А уже к девяти он прибыл в бывший лагерь бродяг, где был встречен извинениями по поводу того, что добровольные помощники шерифа работают на самом неряшливом месте преступления, какое ему когда-либо приходилось видеть. Тела, конечности и головы жертв валялись, как элементы головоломки, все ключевые свидетели разбежались, обессилели или находились в истерике, землю затоптали так, что все слилось в единое месиво. Настроение Макквити, взлетевшее было до небес, когда надзиратель объяснил ему договоренность, упало до уровня моря. Впервые после пяти лет заключения он ощутил свой возраст. Что ни говори, а по здешним меркам сорок лет — совсем немало, тем паче что наступали новые времена и Запад завоевывало новое, деловое и практичное поколение. Один из последних настоящих стрелков Джон Уэсли Хардин был убит в Эль-Пасо в августе выстрелом в спину, и, узнав об этом, Оленья Кожа ощутил настоящую утрату. Эрпы и Джон Уэсли, пусть вороватые и завиральные, были с Фрэнком одного поля ягодами, не то что нынешние. Ему хватило одного взгляда на эту свору, чтобы понять — былые деньки ушли безвозвратно. Обойдя в сопровождении этих недоумков периметр лагеря, Фрэнк обнаружил лишь один слабый след: человек стремительно промчался по направлению к разводному мосту и явно перебрался на ту сторону. Пока отряд волонтеров, затаив дыхание, находился на почтительном от него расстоянии, Фрэнк, скрутив самокрутку, стоял на мосту, размышляя: куда бы он направился сам, случись ему совершить подобное преступление? С учетом того, что через пять миль вниз по реке граница с Мексикой.

Потом ему пришлось задать себе более трудный вопрос. Если этот человек, вооруженный лишь мечом, смог в одиночку прорубить себе путь через целую банду видавших виды «быков», на что рассчитывает эта шайка неумех, почему-то вообразивших, будто им под силу с ним совладать? Тут Фрэнка посетили две приятные мысли разом. Первая: эти горлопаны не имеют ни малейшего представления о том, как выглядит убийца, им только известно, что он китаец, а никто из знакомых ему белых людей не в состоянии отличить одного узкоглазого от другого. Значит, стоит ему приметить на горизонте подходящего китаезу и завалить этого сукина сына со ста ярдов, дело можно считать сделанным. Черт с ним, с мечом! Он зажег сигарету. Вторая мысль: если все обернется дерьмом, то почему бы ему, прежде чем эта компания сможет его сцапать и вернуть в каталажку, не свалить в Мексику самому?

Феникс, Аризона

Пока Фрэнк стоял на мосту и курил, Канацзучи выскользнул из вагона утреннего товарняка, прибывшего в Феникс, и осторожно двинулся между путями, готовый к опасностям, вытекающим из его побега. Сам факт стычки заслуживал сожаления, но плен был для него неприемлем, и, обдумав все произошедшее, он пришел к выводу, что действовал наилучшим в сложившихся обстоятельствах образом, и тут же выбросил это событие из головы. Размышлять на эту тему дальше означало непродуктивно отвлекаться от своей миссии.

В конце концов, братья выбрали его для выполнения этой задачи благодаря его искусству и ревностной приверженности будо.[17]

«Не думай о том, чтобы победить, воспользоваться преимуществом, произвести впечатление или не принять в расчет своего противника. Путь не таков», — прозвучал в его сознании голос сэнсэя.

Усталый, полуголодный, находящийся не в одной тысяче миль от дома, он напомнил себе, что все эти тягостные ощущения — лишь иллюзии, следствие его излишней погруженности в собственные мелочные заботы. «Путь не таков». Будущее зависит от него; если не вернуть пропавшую книгу, их монастырь захиреет и умрет, словно дерево, отсеченное от своих корней, а с ним и их путь. Но это тоже следует изгнать из сознания: мысли о провале приведут только к провалу.

«В отсутствие еды или воды пусть меня поддерживает эта мысль».

Ранний утренний ветер предвещал жару. Вокруг лежала плоская, пыльная, чужая для него земля. Канацзучи услышал приближающиеся голоса, скатился под вагон и повис, вцепившись в колесную раму, словно паук. Шаги дюжины человек, громкие и решительные, донеслись до него с расстояния десяти футов от того места, где он прятался. Люди захлопывали все открытые двери, осматривали вагоны доставившего его поезда. Потянувшись к их мыслям, он почувствовал напряженность и страх, агрессию и готовность к насилию.

«Осознай себя в единении со всем сущим и всеми людьми, убей ничтожное “я” внутри и познай все сотворенное».

Он понял, что по поющим проводам была послана весть и они ищут его. Один из них произнес слово «китаец».

После того как они прошли, Канацзучи опустился на землю, вытащил нож, одним ударом отсек свою косу и зарыл ее под шпалой: «китайцу» пришла пора исчезнуть.

Выбравшись наружу, он продолжил путь к станции, продвигаясь позади длинной груды тюков с хлопком. Там, где толпились пассажиры, на территории основного вокзального комплекса, он обнаружил железнодорожную контору, являвшуюся его изначальной целью. Увы, осуществление плана откладывалось на неопределенное время: нужно, чтобы преследователи угомонились, а ему самому необходимо сменить облик.

В пятидесяти шагах справа от него рабочие перетаскивали на тележках груз из одного поезда в стоявший на соседнем пути другой. Рослый толстый человек в шляпе с перьями суетился, как петух, размахивал руками и выкрикивал указания, пытаясь руководить погрузкой, но никто из рабочих его не слушал. Еще больше этот хлыщ раскричался, когда один из сундуков свалился с тележки, раскрылся при падении и на землю вывалилась куча набитой туда плотными слоями мужской и женской одежды, включая тяжелые парчовые плащи. Грузчик, отмахнувшись, принялся собирать одежду с земли и, комкая, пихать обратно в сундук, но тут человек в шляпе совсем рассвирепел. Схватил из сундука охапку одежды, швырнул на землю и громко потребовал уложить все как следует.

— Эй!

Канацзучи развернулся налево; мужчина в синем мундире и шляпе, с жетоном на груди, приблизился к нему сзади и сейчас стоял на расстоянии шести футов. Долгую минуту они смотрели один на другого в упор; потом Канацзучи заметил, как грубые черты незнакомца исказил страх. Одной рукой он поднес к губам свисток и издал резкий свист, другой потянулся к поясной кобуре за пушкой. Но достать ее не успел: Канацзучи сломал ему шею и спрятал тело позади тюков, надеясь, что никто этого не видел.

Нет — два охранника в таких же синих мундирах услышали свист и уже спешили со станции, пассажиры на платформе указывали в направлении тюков. Оба охранника засвистели в свои свистки, достали оружие и устремились к тому месту, где притаился японец. Пуля с сухим хлопком ударила в тюк рядом с его головой. Слева от себя Канацзучи увидел третьего охранника с пистолетом в руке, — он мчался к нему по путям.

На протяжении всей ночи, то и дело пробуждаясь от неглубокого сна, Эйлин откидывала голову назад и рассматривала спящего Иакова Штерна. Его глаза быстро двигались взад-вперед под похожими на бумагу веками, лоб был наморщен, губы дергались, дыхание было тихим, но напряженным, выдававшим тревогу. Будить его она не стала, хотя эта странность ее обеспокоила: казалось, что во сне он встревожен куда больше, чем наяву.

Косой луч утреннего солнца коснулся ее лица; Эйлин, проснувшись, поняла, что вагон больше не раскачивается. Она открыла глаза, и ее встретила теплая, приветливая улыбка Иакова, наблюдавшего за ней с огоньком в глазах.

— Приехали? — сонно спросила она.

— Не знаю куда, но, похоже, да, приехали.

— Восстаньте и воссияйте! Восстаньте и воссияйте, друзья! — Бендиго Ример шел по вагону, тормоша издававших протестующие стоны артистов. — Как волшебный феникс, именем которого назван этот прекрасный город, мы должны восстать из пепла нашего подобного смерти сна и воссоздать себя в образе нового дня!

— Отвали! — буркнул кто-то.

Бендиго предпочел проигнорировать оскорбление, но сменил поэтический подход на более прагматичный.

— Леди и джентльмены, нам нужно успеть на другой поезд, и, если вы рассчитываете получить свое жалованье сегодня утром, поспешите оторвать задницы от сидений и переместить их на вокзал вместе с поклажей.

Всегда восприимчивые к экономическим аргументам, артисты, ворча, зашевелились.

— Вы надолго собираетесь задержаться в Фениксе, Иаков? — спросила Эйлин, выбравшись из вагона и прикрывая глаза от яркого солнечного восхода пустыни.

Ноги ее затекли после сна в неудобной позе, а одного взгляда в карманное зеркальце хватило, чтобы огорчиться: волосы спутались, как куст ежевики, макияж испорчен. Утро — само по себе пугающее испытание для женщины, ну а утро в дороге и того хуже. Ну почему он должен лицезреть ее в таком виде?

— Честно говоря, моя дорогая, у меня нет ни малейшего представления, — добродушно отозвался Иаков. Он глубоко вдохнул. — Этот воздух чудесен. Сухой, но с освежающим теплом и густо насыщен цветочными ароматами.

— На мой взгляд, мы рановато проснулись. — «Он мог бы представить визит к дантисту как загородный пикник».

— Неужели можно не почувствовать этот дивный воздух? Он почти сладкий на вкус.

— Боюсь, кочевая жизнь отучает радоваться новизне: одна остановка почти не отличается от другой.

— Жаль, ведь при таком подходе теряется так много!

— И это говорит человек, который ни разу за пятнадцать лет не покинул свою библиотеку!

— И осознал свою ошибку, прошу мне поверить. Но как замечательно так много путешествовать, должно быть, ваша труппа уже исколесила всю страну… Можно поинтересоваться, где ваш ближайший пункт назначения?

— Наш главный трагик сторговал нам неделю проживания в какой-то богом забытой дыре…

— И где же?

— Не знаю… что-то вроде религиозного поселения — как он называется, Бендиго? — спросила она Римера, когда тот спешил мимо них. — Этот оазис, куда ты нас везешь?

— Новый город, ни больше ни меньше, — ответил Ример, не переставая следить за погрузкой сценических костюмов на следующий поезд. — Приятно было познакомиться с вами, ребе. Пусть Господь всегда хранит вас от бурь.

— И вас, сэр.

— Господи, иногда у меня от него просто зубы болят, — проворчала актриса так, чтобы не слышал Бендиго.

Когда они добрались до дощатой платформы терминала, Эйлин обратилась к Иакову с улыбкой, вместившей искреннюю симпатию и сожаление:

— Увы, через час мы продолжим путь.

Иаков тяжело сглотнул и опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу на шероховатых досках.

«Что с тобой, Иаков? Она красивая женщина, вдвое моложе тебя, ты знаком с ней двенадцать часов и никогда больше не увидишь, а ведешь себя словно влюбленный школьник».

— А что это за религиозное поселение, куда вы направляетесь?

— Вроде мормонов, я думаю. Бендиго, как всегда, темнит.

— Вроде мормонов — это в каком смысле?

— Он не сказал. Наверное, у них у всех по двадцать пять жен, форменный содом.

Иаков покраснел, и Эйлин тут же пожалела о своем фривольном тоне. Она отвыкла вести себя как леди и следить за своими словами, а сейчас вдруг поняла, что давно не находилась в обществе мужчины, который мог бы заставить ее смутиться.

— Вообще-то он сказал нам только, что это поселение посреди пустыни, где они выстроили себе оперный театр и очень хотят организовать какое-нибудь первоклассное развлечение. Почему они пригласили нас, остается только догадываться.

— Я надеюсь, что это место не очень опасно.

— Ну, мы бывали в таких дырах, что община святош вряд ли может нас чем-то напугать. Бендиго говорит, у них там даже достопримечательности есть: они строят большой черный замок, который точно стоит посмотреть.

Иакова словно ледяной водой окатили, но он мигом совладал с собой.

— Что за замок?

Эйлин не успела ответить: шум станции пронзил резкий свист. Ее взгляд устремился на звук, туда, где между путями, позади груды тюков с хлопком, началась какая-то суматоха.

Из вокзального здания выбежали два охранника; Эйлин и другие пассажиры на перроне указывали им на тюки с хлопком. Охранники свистнули в свои свистки и на бегу выхватили пистолеты. Загремели выстрелы.

— Как попасть на крышу? — спросил Джек.

— Я вам покажу, — сказал Штерн. — Как насчет книг?

— Возьмем их с собой, — предложил Дойл.

— Я думал, мы собираемся устроить все так, чтобы они забрали копию, — предположил молодой человек.

— Да, верно, но мы не хотим, чтобы это оказалось слишком легко, — заметил Джек.

— Мы не знаем даже, те ли это самые люди, — заметил Дойл.

На лестнице уже слышался громкий топот. Штерн сунул оригинал в потрепанную кожаную папку, в то время как Джек взял копию.

— Ну, выяснять некогда, — заявил Джек. — Куда идти?

— Следуйте за мной.

Держа папку под мышкой, Штерн провел их через лабиринт тесных комнатушек, соединенных крохотными коридорчиками в форме буквы «L», и затем вверх по черной лестнице.

Преследователями были «пыльники» — уличная банда, даже среди ей подобных выделявшаяся масштабами беспрецедентного насилия. «Пыльники» хозяйничали в нижнем Ист-Сайде до Восточного Бродвея уже на протяжении жизни целого поколения и удерживали влияние, несмотря на постоянный напор со стороны новых, энергичных и рвущихся расширить свои владения преступных сообществ, таких как «рубщики», «пойнтеры», «модники» и быстро набирающие силу туны Чайна-тауна.

Крайняя нужда, крушение института семейных ценностей среди иммигрантов — почти все «пыльники» были ирландцами в первом или втором поколении, — неспособность общества обеспечить выходцам из малоимущих слоев возможность обрести в жизни законную опору — все это и привело к криминальному беспределу. Но по сути «пыльники» представляли собой шайку крутых парней, сообразивших, что из всех возможных путей к процветанию и осуществлению «американской мечты» преступный, пусть и рискованный, может оказаться самым коротким.

Безошибочные, узнаваемые, наводящие страх во всей округе, числом более двух сотен, «пыльники» издавали дикие боевые кличи, подражая индейцам, которых их предводитель видел исключительно в шоу Буффало Билла о Диком Западе. Самые крутые громилы из всех банд Ист-Сайда, они носили закрывавшие уши кожаные шапочки, защищавшие головы в драках, как шлемы, подбитые гвоздями сапоги с окованными сталью носками и штаны с ярко-красными лампасами, символизирующими быстроту их ног. Излюбленным оружием служили ножи, залитые бетоном обрезки труб, самодельные резиновые дубинки. Стрельба издалека, из-за угла или в спину по кодексу бандитской чести считалась проявлением трусости; разногласия разрешались в схватках лицом к лицу. «Кровь на руках» — таков был их девиз.

Последние девять лет — необычайно долгий срок для преступного заправилы — вожаком «пыльников» был безжалостный, злобный и коварный бандит по кличке Данхэм Динг-Донг. Чтобы выбиться в вожаки, он устлал себе дорогу костями и достиг успеха благодаря тому, что человеческую жизнь не ставил ни в грош. Прозвище его произошло от бандитского приветствия, насмешливо имитирующего звон в ушах жертвы грабежа, получившей дубинкой по макушке.

Но ладно бы он только свирепствовал да грабил, нет, у него имелась и редкая для громилы склонность воспевать свои самые гнусные злодеяния в эпических поэмах. Динг-Донг регулярно заставлял членов банды выслушивать свои сочинения, причем иные из них считали этот акт вполне сопоставимым по жестокости с теми событиями, которые в них описывались.

Ранее в тот день Динг-Донг принял заказ от симпатичного немца — Данхэм догадался о национальности заказчика по акценту. Сообразительный оказался малый — сказал, что только что сошел с корабля и у него нет в Нью-Йорке знакомых, которым он мог бы довериться, а ему нужен человек, который бы приглядывал за некой конторой на четвертом этаже здания на Сент-Марк-плейс, к северу от территории «пыльников». Если в этой конторе кто-нибудь объявится, ребята Динг-Донга должны захватить их и препроводить в штаб-квартиру, чтобы немец мог лично их допросить.

Этот рослый светловолосый мужчина ни словом не обмолвился о старой священной книге или о том, за чьей конторой поручил вести слежку, но половину щедрой платы за работу внес звонким золотом, что напрочь отбило у Динг-Донга охоту проявлять праздное любопытство насчет того, какого именно черта этому типу надо.

Обязанности по задержанию и доставке пленников были возложены на три десятка «пыльников», которые ринулись в атаку по лестнице. Прыти им придавал кокаин, который они называли «пылью» и вследствие пристрастия к которому банда и получила название. С дубинками, трубами и ножами наготове, эти психопаты не имели намерения отступать от своей стандартной процедуры: лупить, громить и крушить все и всех подряд, а если кто выживет, тащить, что от него останется, к Динг-Донгу.

Когда Штерн повел остальных на крышу над шестым этажом, слышно было, как «пыльники», ворвавшись в комнаты внизу, били стекла, уничтожали все на своем пути, будто обезумевшие вандалы. Штерн запер за собой дверь, так что беглецы могли выиграть немного времени, и направил их через конек крыши на север. Джек вручил поддельную книгу Зогар Дойлу, взмахом руки велел следовать вперед, а сам задержался, опустившись на колени перед запертой дверью и шаря во внутренних карманах. Он нагнал своих, когда они спускались по коротенькой лесенке к следующей крыше, и как раз в этот момент «пыльники» вышибли дверь.

Взрыв, прозвучавший в тот же миг, не был оглушительным, скорее громкий хлопок с последующим шипением, зато едкого, удушающего, пахнущего серой и селитрой дыма было хоть отбавляй. Первые два бандита рухнули, обожженные и оглушенные, третий, и так обалдевший от «пыли», с перепугу прыгнул вниз, а трое следующих, ворвавшись в проем, набрали полные легкие дыма. Ослепленные, задыхаясь от кашля, они попадали на колени.

Следующие десять «пыльников», которые следовали за ними, оказались умнее: они прикрыли лица платками или шарфами, задержали дыхание и промчались сквозь дым, крикнув остававшимся на лестнице, что беглецы уходят через крышу, пусть остальные парни бегут на улицу и перехватят их там.

Джек спрыгнул с лесенки и присоединился к Дойлу, а Штерн побежал вперед, выбирая путь среди путаницы голубятен, ящиков с цветами и овощами, бельевых веревок и дымовых труб. Примерно через тридцать секунд десять бандитов добрались до лесенки и бросились вслед за ними. Чтобы попасть на крышу следующего здания, требовалось подняться на двенадцать ступенек. Джек, замыкавший шествие, снова задержался, выдавливая в выемку среди кирпичей содержимое какой-то емкости. К тому времени, когда он воткнул в тестообразную массу запал и чиркнул спичку, «пыльники» добрались до нижних ступенек. Джек увернулся от брошенного ножа, а Дойл с Иннесом оттеснили бандитов назад, под прикрытие дымохода, градом кирпичей, вытащенных из полуразрушенной стены. Джек поджег запал, и они рванули дальше; головорезы находились на середине лестницы, когда заряд сработал. Взрыв вырвал из стены крепления лестницы, и она рухнула на нижнюю крышу, вместе с парой вырвавшихся вперед преследователей.

Дойл приблизился к краю крыши и посмотрел вниз, на улицу. Основная масса бандитов, не отставая, двигалась по мостовой, другие забегали вперед, пытаясь сообразить, где можно войти в здание, взобраться и отрезать им путь к отступлению.

— А умелый он малый, Джек, — сказал Иннес, присоединившись к нему у края крыши.

— Еще какой! — отозвался Дойл.

— Жалко, что со мной нет моего «энфилда».[18] — Иннес, гневно нахмурясь, произвел в бандита на улице воображаемый выстрел.

«Он в своей стихии», — с гордостью отметил Дойл.

— Сюда! — позвал Штерн.

Крыша следующего дома оказалась последней в квартале, а крыша здания на улице, проходившей слева от них, находилась на расстоянии десяти футов, терявшихся в темноте. Они остановились и оглянулись на две крыши назад, где преследовавшие их бандиты, проявив недюжинную природную смекалку, образовали живую пирамиду, заменившую рухнувшую лестницу. Половина из них уже взобралась наверх и помогла остальным.

— Придется прыгать, — сказал Джек.

— А это действительно необходимо? — осторожно уточнил Дойл.

— Если у тебя нет каких-нибудь других предложений. — Джек укладывал доску на кирпичи так, чтобы образовать маленький скат с уклоном к краю крыши.

— А как насчет книг? — спросил Штерн с отважным спокойствием, подтверждавшим сложившееся у Дойла еще на «Эльбе» впечатление о нем как о человеке не робкого десятка.

— Я этим займусь, — заверил Джек.

Он забрал у них обе книги, отступил назад, разбежался по наклонной плоскости и легко перепрыгнул проем, ловко приземлившись на ноги.

— Давай теперь ты, — сказал Дойл.

— Не особый любитель высоты, правда, Артур? — отозвался Иннес, разбегаясь. — Будь здоров.

Штерн последовал за ним. Он зашатался на самом краю, но Джек с Иннесом схватили его и оттащили на безопасное расстояние.

Артур перед разбегом отступил назад как можно дальше, собрался с духом, мимоходом пожалел, что на нем башмаки с гладкими подошвами, разогнался, насколько мог, и, когда взлетел в воздух, закрыл глаза. Его тяжелое приземление оставило на соседней крыше вмятину и сбило ему дыхание.

— Все в порядке, да, Артур? — спросил Иннес, помогая подняться на ноги.

Дойл кивнул, ловя ртом воздух.

Они повернулись к Штерну, который стоял на краю следующей крыши, с опаской глядя на здание, находившееся в нескольких шагах ниже их.

— Что-то не так? — спросил Иннес.

— «Врата ада», — ответил Штерн.

— Здесь? В Нью-Йорке? — удивился Иннес. — Вот уж никогда бы не подумал.

— Что это значит? — уточнил Джек.

— Так называется это здание. Самая известная из пользующихся дурной славой городских трущоб, там живет более тысячи человек.

И то сказать, даже в этом запущенном и убогом районе это строение выделялось особо неприглядным видом. Крышу его покрывали палатки, шалаши и фанерные лачуги, а вокруг распространялось отвратительное зловоние.

На улюлюканье позади них раздался отклик снизу. «Пыльники» приближались, и деваться беглецам, кроме как вперед, было некуда.

Когда они побежали по крыше мимо лачуг и шалашей, оттуда стали выглядывать бледные, изможденные лица их обездоленных обитателей, на которых даже не было написано особого любопытства или тревоги. Эти люди привыкли безучастно сносить тяготы и не ждали от жизни ничего хорошего.

Между тем боевые вопли донеслись и со стороны дальнего конца крыши: бандиты с улицы забежали вперед, поднялись на крышу соседнего здания и спешили навстречу своим, чтобы зажать беглецов в клещи. Следуя за Штерном, беглецы попятились к чердачной двери, ведущей во «Врата ада».

Как ни противны были запахи на крыше, им было не сравниться с ужасающей вонью в трущобном чреве. Даже зажимая носы и рты, было трудно справиться с подступавшей тошнотой, но, когда Штерн непроизвольно застонал, Джек извлек и раздал маленькие капсулы с нашатырным спиртом, которым они смочили носовые платки. От этого щипало глаза, но вонь частично нейтрализовалась.

Теперь, однако, встал вопрос о том, как найти дорогу через кошмарную гробницу с ее скудно освещенными коридорами, наполненными испарениями ламп и керосиновых плит. Похоже, дом строили без всякого плана, путаница ходов, лестниц и переходов не укладывалась ни в какую систему; хорошо еще, что, когда они в поисках выхода пробегали по проходным комнатам или вламывались в чьи-то обиталища, никто этим не возмущался. Трущобные жители привыкли к вторжениям, да и защищать им здесь, в вонючих конурах с убогой обстановкой, было решительно нечего. Некоторое любопытство проявляли разве что отъевшиеся, размером с терьеров, ничуть не боявшиеся людей крысы. Открыв одну дверь и осветив таким образом темную конуру, беглецы были поражены тем, что дальняя стена стала таять, и не сразу поняли, что она просто была покрыта плотным слоем тараканов.

В одной похожей на пещеру комнате Дойл, пока не сбился со счету, насчитал минимум шестьдесят обитателей, по большей части искавших уединения во сне, неотличимом от смерти. Чем ниже они спускались, тем сильнее и гуще становились запахи, и повсюду, куда бы они ни вторглись, царила угрюмая тишина. Они наткнулись на семейство из шести человек, собравшееся вокруг свечки под лестничным пролетом, вокруг валялись скудные пожитки. Дойл читал трогающие душу рассказы Диккенса о жизни бедняков в Лондоне, но ничто из того, что он когда-либо наблюдал, не могло сравниться с этой непереносимой нищетой, а главное, со столь полной духовной опустошенностью, о чем свидетельствовали лица обездоленных.

«А ведь все эти несчастные устремлялись в Нью-Йорк, движимые великими планами», — подумал Дойл, чьи чувства кружились в жарком водовороте жалости и ужаса.

Они спустились на три этажа и только тогда поняли, что не слышат никаких звуков преследования. Похоже, в эту клоаку не желали забираться даже «пыльники», да и зачем: достаточно было одной группе бандитов остаться на крыше, другим дождаться внизу. Так они и сделали: выглянув в окно, беглецы увидели, что на улице, перед главным входом, их дожидается не меньше дюжины головорезов.

— Что будем делать? — спросил Штерн.

Джек промолчал, определяя по внутреннему компасу их точное местонахождение, а потом быстро повел их в одну из забитых деревянными топчанами и вшивыми голодранцами каморок, обитатели которой уставились на них, как овцы на волков. Дойл заметил завернутое в тряпки тело мертвого ребенка. Джек распахнул единственное окошко комнаты и прикинул расстояние до следующего здания: восемь футов через вентиляционный колодец. Когда запуганные обитатели разбежались врассыпную, Джек вынул из-под полы своей куртки короткий железный прут, которым поддел и вытащил из пола нетвердо державшуюся половицу. Он работал упорно, с невозмутимым выражением лица, — единственный, на ком вся эта беготня никак внешне не отразилась. Если когда-то, как помнилось Дойлу, его приятель действовал чересчур решительно, то теперь все в нем подчинялось суровому расчету.

Доску, как шаткий мостик, перекинули через шахту, и Джек, испытывая ее на прочность, пошел первым. Когда он достиг середины, она опасно прогнулась, но выдержала, и Джек исчез, разбив окно соседнего дома, нырнул в темноту, готовый укоротить всякого, кто попытался бы дать отпор столь бесцеремонному вторжению. За ним последовал прижимавший к груди книгу Штерн, потом Иннес, преодолевший проем в три легких шага, и замыкал шествие Дойл, не в силах заставить себя ни закрыть глаза, ни посмотреть вниз, когда доска заскрипела. А когда она прогнулась и закачалась, у него и вовсе сердце ушло в пятки. Он испуганно вскрикнул и замер на месте.

Вскоре выяснилось, что, как ни призывали его друзья, Дойл, похоже, был категорически неспособен сделать еще один шаг вперед: между его мозгом и ногами произошло короткое замыкание. Даже улюлюканье бандитов, явно свидетельствовавшее, что его возглас привлек внимание, не могло сдвинуть его с места. Вокруг уже летали камни, а ему так и не удавалось убедить ноги в том, что еще от одного шага эта доска не треснет и он не свалится и не разобьется насмерть. В реальности же падением и смертью грозила неподвижность, потому что от давления по прогнувшейся доске стала распространяться паутина трещинок.

— Ну давай, Артур…

— Два шага, старина.

Казалось, что доска съежилась до ширины зубочистки; одно-единственное движение в любом направлении означает верный конец. Мозг Дойла был парализован страхом. Три человека в окне раскрывали рты и махали ему руками, но он, казалось, либо не слышал их, либо не узнавал, прикованный к месту и неспособный его покинуть. Неизвестно, чем бы все кончилось, но попавший в плечо и заставивший покачнуться камень заставил его прийти в себя, а заработавшее сознание восстановило контроль над конечностями.

— Господи Иисусе! — крикнул он, осознав свое затруднительное положение, сделал длинный шаг одной ногой вперед и вытянул перед собой руки, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться.

Доска под ним треснула в тот самый миг, когда он, видя перед собой обрамленное окном лицо Джека, почувствовал в руках что-то холодное и понял, что держится за крюк, другой конец которого был в руках у Спаркса. Джек с Иннесом втянули его через окно, как выбившуюся из сил форель.

— Я и забыл про твою «любовь» к высоте, — сказал Джек.

— Эта как езда на велосипеде, — проворчал Дойл. — В том смысле, что разучиться невозможно.

Кирпичи и бутылки разбивались о стены, разбрызгивая осколки стекла вокруг них. Вторым залпом эти метательные снаряды полетели под углом из окна сверху. «Пыльники» на крыше здания тоже обнаружили их позицию.

— Мы еще от них не оторвались, — предупредил Джек.

Дойл понимающе кивнул, и они продолжили путь — переместились в коридор нового здания, спустились по первому попавшемуся им лестничному пролету и тут услышали, как бандиты врываются в двери двумя этажами ниже. Глухие удары и кличи сверху подсказали им, что отряд на крыше тоже преодолел проем; походило на то, что их все-таки сумели зажать с обеих сторон, перекрыв все пути к отступлению.

И тут над всеми остальными звуками неожиданно возвысился один, сначала тихий, но все более нараставший рокот, раздававшийся словно со всех сторон одновременно. Стены затряслись, штукатурка начала осыпаться, перила, крепления и рамы задребезжали, а интенсивность звука возросла до оглушительного грохота.

Джек ударом плеча распахнул ближайшую дверь, они проскочили через пустующую комнату и с изумлением увидели, что прямо за окном, всего в нескольких футах, громыхая и сверкая огнями, несется поезд.

— Надземка, — сказал Штерн. — Слава богу, а то я чуть было не позабыл, где мы.

После того как поезд проехал мимо, они выпрыгнули из окна на платформу, расположенную над безлюдной сейчас торговой улицей, тянувшейся с юга на север сколько видел глаз. «Пыльников» не было.

— Два вопроса. — Джек внимательно смотрел вниз на узкую колею. — Где ближайшая станция и когда следующий поезд?

— Ближайшая будет в северном направлении, это Четырнадцатая станция, примерно в девяти кварталах отсюда, — ответил Штерн, указывая вперед. — Поезда проходят каждые несколько минут.

Джек побежал на север, ловко переступая между рельсами и шпалами, а остальные старались от него не отставать. Дойлу никак не удавалось приспособить ширину шага к неудобно малому расстоянию между шпалами, он опять был последним, а потому оказался первым, кто услышал звуки погони. Оглянувшись, он увидел бандитов, прыгавших на полотно дороги в паре кварталов позади и мчавшихся по путям. Их дикие вопли разносились эхом по искусственному каньону улицы.

— Эй, Артур, жми и не оглядывайся! — крикнул Иннес, сбавивший темп, чтобы держаться рядом с братом.

Дойл кивнул. Легкие его горели, ответить он был не в состоянии. Братья прилагали все усилия к тому, чтобы успеть за Джеком, но безжалостные охотники медленно, но неуклонно сокращали расстояние, а те, которые мчались не по шпалам, а по улице внизу, даже начали вырываться вперед.

По параллельной колее, на миг заглушив топот и хриплое дыхание, промчался встречный поезд. Снова полетели камни и бутылки — «пыльники» уже приблизились на расстояние броска. Пробегая, Дойл мельком заметил встроенный в платформу какой-то пряничный домик вроде швейцарского шале и испугался, не дошло ли дело до галлюцинаций. Потом на глаза ему попалась уличная вывеска: им оставалось еще три квартала.

Внезапно Джек резко остановился и швырнул канистру в быстро уменьшавшийся разрыв между братьями и «пыльниками». Клубами повалил белый едкий дым, но бандиты усвоили урок из первого столкновения — кто-то мигом проскочил завесу, другие задержались, дав облаку развеяться; в совокупности это дало выигрыш всего в несколько секунд.

Наконец впереди показалась станция, но расстояние между группами было меньше пятидесяти ярдов и быстро сокращалось. Силы беглецов были на исходе, а запас сюрпризов у Джека, видимо, истощился, но тут платформа наполнилась гулом и грохотом. Яркий луч прожектора высветил бандитов, бежавших прямо перед мчащимся поездом. В ста ярдах от платформы Иннес схватил Дойла за руку и потянул его за собой к финишу.

Гудок разметал преследователей по обе стороны от колеи: кто-то свалился с эстакады, кто-то удержался, зацепившись за фермы. Дойл оступился основательно и грохнулся, исцарапав ладони о шлак путевого покрытия. Движимый каким-то неведомым сверхчеловеческим резервом, Джек появился рядом с ними и с помощью Иннеса поднял и забросил Дойла на платформу за миг до того, как к ней подкатил тормозящий поезд.

Двери поезда открылись. Иннес втащил Дойла в последний пустой вагон, и они рухнули на последний ряд сидений. Штерн с книгой в руках вбежал за ними следом. Когда поезд тронулся, оставляя позади брошенную Джеком копию священной книги, они увидели последний рывок «пыльников». Чтобы вскочить в уходящий поезд, бандитам не хватило лишь доли мгновения и нескольких дюймов.

ГЛАВА 8

Когда на следующее утро звонок в дверь разбудил Дойла, спавшего мертвым сном в постели президента Кливленда, он совершенно забыл о своей встрече с Престоном Перегрином Райпуром. Оба рассыпались в учтивых извинениях, после чего Дойл позвонил и заказал завтрак. Джек, который провел остаток ночи в одной из огромных гостиных, материализовался подобно призраку, когда Штерн и Иннес — замечательный, храбрый, надежный Иннес — прибыли со столь уместным кофейником. Дойл после вчерашней беготни еще не совсем уверенно держался на ногах и со стыдом вспоминал, как поразил накануне персонал, заявившись в отель после полуночи весь в саже, с содранными в кровь коленками, торчащими из дыр в брюках, — еще один турист, искавший в Нью-Йорке приключений и нашедший их в избытке.

Джек и Престо глядели друг на друга, как противники за шахматной доской. Гость в конце концов не выдержал и отвел взгляд от Джека. Хотя одет Престо и сейчас был неординарно — куртка для верховой езды, такие же брюки, высокие сапоги, красная бархатная фуфайка, — стало очевидно, что образ фатоватого малого, в котором индиец предстал на вчерашнем приеме, — всего лишь маскарад. Сегодня он держался с естественной простотой и уверенностью, говорил ровно, приятным баритоном, и его плавные жесты не имели ничего общего со вчерашним голубиным порханием ладоней.

Внушающим доверие тоном Престо поведал историю о еще одной пропавшей книге. Редкий рукописный экземпляр Упанишад, составляющих основу индуистской религии, был похищен из священного храма в городе Голконда в блистательном княжестве Хайдарабад в Индии шесть месяцев тому назад. Похищение держалось в строжайшем секрете по приказу низама Хайдарабада, правящего махараджи, который, по оценке многих, считался самым богатым человеком в мире. Чтобы расследовать это преступление, не привлекая посторонних, низам обратился к своему дальнему родственнику и сверстнику, индусу высокого происхождения, получившему образование в Англии, Престо Райпуру, одному из немногих представителей их сословия, который посвятил свою жизнь не одной только погоне за удовольствиями.

— Значит ли это, что вы действительно принц? — поинтересовался Иннес.

— В каком-то смысле, и я говорю это не без смущения, да, я принц, с юридической точки зрения — махараджа Берара, что, смею вас уверить, звучит более впечатляюще, чем на самом деле означает. — Говоря это, Престо непринужденно вращал серебряную монету взад-вперед между длинными тонкими пальцами.

— Почему?

— Сорок лет тому назад, в приступе неверно истолкованной преданности, мой дед передал земли наших предков низаму, правителю соседней провинции Хайдарабад; низам тут же уступил управление нашим наследием британцам ради урегулирования старинного долга. Мой отец возмутился, в знак протеста отказался от своего титула и, оставшись фактически без гроша, усугубил свое положение тем, что, презрев родовые традиции, женился на англичанке, стал банкиром и поселился в Лондоне, где я родился и вырос.

Престо умолк, сделал так, что монетка исчезла, и выдержал спокойную паузу, оценивая реакцию слушателей.

— Фокусам я выучился не у факиров, а заинтересовался еще в детстве, посещая английский мюзик-холл, и со временем натренировался в этом искусстве настолько, что вполне могу давать представления.

Он сделал жест; монетка вновь появилась в его руке. Дойл перестал расхаживать, глотнул кофе и на какой-то момент забыл о боли в коленях. Штерн с Иннесом озабоченно подались вперед. Не изменилось только выражение лица Джека.

— Вижу, что привлек ваше внимание, — сказал Престо.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил Дойл.

— В детстве каждое лето я навещал деда, который по-прежнему живет уединенно при дворе низама в Чоу-Махалле; мы с сыном правителя, нынешним низамом, были товарищами по играм. Мой друг низам взошел на трон Хайдарабада одиннадцать лет тому назад, в возрасте восемнадцати лет. В последующие годы я виделся с ним, когда начинал карьеру барристера: мне посчастливилось стать одним из первых людей смешанного происхождения, получивших право выступать в английском суде, что для меня вопрос чести. Шесть месяцев назад я получил срочное приглашение посетить низама в Мадрасе и, решив, что причиной тому, наверное, плохое здоровье моего деда, не откладывая, собрался в дорогу. Однако оказалось, что дед, как это говорится, пребывает в добром здравии и живет с только что достигшей брачного возраста пятнадцатилетней танцовщицей…

— А сколько ему лет? — вырвалось у Иннеса.

— Восемьдесят пять, и он до сих пор убежденный распутник. Я должен объяснить, что их культура не разделяет нашего христианского убеждения в том, что земные радости производят разрушительное действие на душу: напротив, некоторые из наиболее верующих индусов полагают, что дорога на небеса вымощена плотскими наслаждениями.

Дойл театрально прокашлялся, а Иннес… закрыл рот.

— Хотя я и обрадовался, найдя деда в таком прекрасном состоянии — эта нимфа была поистине восхитительна, — цель моего пребывания оставалась для меня туманной еще три дня, пока наконец низам не вернулся с охоты на тигра. В тот вечер мы вместе поужинали в его личных покоях — мой друг за последние десять лет украсил свой дворец так, что мог бы потягаться с Людовиком Четырнадцатым, даже обзавелся ватерклозетом из чистого золота, ужасающе безвкусным, но все равно впечатляющим, а потом он рассказал мне о пропавших Упанишадах. Преступление совершилось во мраке ночи, не было никаких свидетелей, и никто не обращался за выкупом, хотя низам был готов выложить за святыню большие деньги. Низам рассудил, хотя логики в его суждении было негусто, что я с моим опытом работы на ниве английского правосудия более чем кто-либо способен пролить свет на эту тайну. Когда я попытался любезно отказаться, указав на тонкую, но весьма существенную грань между барристером и полисменом, низам выразил сочувствие моему положению, потом ненароком намекнул, что было бы весьма печально, если бы мой дед не смог больше поддерживать тот образ жизни, к которому привык.

— Да это просто вымогательство! — возмутился Иннес.

— Да, шантаж с улыбкой: мой друг низам обладает натурой кобры. Как вы можете себе представить, всякая мысль о том, чтобы привезти в Лондон старого человека, который восемьдесят пять лет своей жизни провел в царском великолепии, неприемлема. Для меня это было бы полной катастрофой, поэтому я согласился сделать все, что смогу. На покрытие расходов низам выдал мне ошеломляющую сумму, но я понятия не имел, что согласие взяться за это поручение приведет меня сначала в высшие правительственные круги Англии, а потом сюда, в Америку. — Престо сделал драматическую паузу, чтобы отпить еще глоток кофе. — Не находите ли вы, джентльмены, эту страну в высшей степени своеобразной? — учтиво осведомился он.

— Еще какой! — кивнул Дойл.

— Просто фантастической, — подтвердил Иннес.

«Лучше бы на себя посмотрели», — подумал Штерн, единственный в этой компании американец.

— А какое отношение к этому имеет английское правительство?

— Когда я вернулся в Лондон и начал наводить справки о похищенных священных книгах у моих знакомых в Министерстве иностранных дел, меня сопровождало нарастающее удивление и любопытство, причем заинтересованными оказывались всё более высокие государственные мужи, каждый из которых ошибочно предполагал, что я обладаю официальным статусом дипломата. И наконец я добрался в своих поисках до кабинета премьер-министра.

— Гладстона? — Дойл вскинул брови.

— Самого лорда Гладстона. Мы немного поболтали о некоторых общих друзьях, и потом он рассказал мне, что сходным образом была похищена книга равной значимости для англиканской церкви и что след, насколько они могли определить, вел в Нью-Йорк, причем имелись основания подозревать, что к этому может быть причастен богатый американец, коллекционер книг.

Дойл бросил взгляд на Джека, чтобы посмотреть его реакцию, однако никакой реакции не было.

— Я прибыл сюда две недели тому назад и принялся обходить здешние светские приемы в том нелепом обличье, в котором вчера вечером приветствовал и вас, мистер Конан Дойл. К глубочайшему сожалению, люди ожидают от магараджи черт знает чего, и, чтобы не обмануть их ожиданий, мне удалось сделать из себя форменного осла, если позволите так выразиться…

— «Нюхорама»? — уточнил Иннес.

— Кстати, идея оказалась чертовски плодотворной: вы представить себе не можете, сколько я получаю заманчивых предложений о финансовом участии.

— Просто поразительно! — покачал головой Дойл.

— Похоже, что у американцев на прибыль реакция, как у акул на кровь в море. Ну а кроме аферы с запахами я повсюду намекал, что интересуюсь редкими религиозными книгами, пусть и незаконного происхождения.

— Почему вы обратились к Дойлу? — спросил Джек, все еще не определившийся с мнением по поводу этого человека.

— Резонный вопрос: позавчера я получил телеграмму непосредственно из канцелярии премьер-министра о том, что после прибытия мистера Дойла я должен попытаться связаться с ним и заручиться его помощью. Вот эта телеграмма, я захватил ее с собой.

Джек взял телеграмму из рук Престо, внимательно осмотрел ее, не найдя повода усомниться в ее подлинности, и воззрился на индуса с таким видом, будто разузнал в его отношении какую-то тайну.

— О чем вы хотели предупредить меня вчера вечером? — спросил Дойл.

— Я увидел человека, который следил за вами из угла комнаты: высокий светловолосый мужчина, на лице которого безошибочно читались дурные намерения. Когда он начал подходить к вам сзади, то полез за пазуху — как полагаю, за оружием; я просто действовал по наитию.

— Высокий блондин? — задумчиво повторил Дойл, вспомнив о преступнике, подменившем на мостике молодого помощника капитана «Эльбы».

Не успел Престо подробнее развить свою мысль, как Джек извлек из своего кармана листок с наброском ребе Штерна и протянул его ему.

— Это о чем-нибудь вам говорит? — спросил Джек, указав на рисунок башни.

Черные глаза Престо расширились, и он заморгал.

— Господи, вы подумаете, что я сошел с ума.

— Почему?

— Мне снилось это место.

Позднее в тот же день в кишащем крысами переулке возле его штаб-квартиры два патрульных полисмена обнаружили тело Данхэма Динг-Донга, пользовавшегося дурной славой предводителя «пыльников». Никто в участке не пролил слез в связи с этой находкой, но даже ко всему привычные копы были поражены тем, с какой жестокостью было совершено это убийство. Неизвестно, за какие провинности его подвергли такой дикой расправе, но это намного превосходило даже те гнусности, которые вытворял он вместе со своими приспешниками.

Свидетель нашелся только один, умственно отсталый Маус Мэллой. После того как при попытке нападения на фургон с пивом его лягнула в голову лошадь, в бойцы он уже не годился, но оставался в шайке на посылках. Дрожа от страха, он уверял, будто видел из задней комнаты, как в логово предводителя вошел высокий светловолосый немец с полным чемоданчиком золотых монет, но когда Динг-Донг отказался передать немцу старую книжку в кожаном переплете и потребовал объяснить, зачем она ему нужна, немец улыбнулся, вытащил нож и принялся разделывать Динг-Донга, как священник рождественскую индейку.

Однако Маус был известным пустобрехом, а после слишком тесного знакомства с лошадью стал завираться еще больше, и в участке на его россказни особого внимания не обратили. Да и в любом случае, как рассудили копы, Динг-Донга постигла участь любого бандитского вожака, просто к одному такой конец приходит раньше, к другому позже. Этот малый и так засиделся в преступных заправилах слишком долго. Дело было закрыто.

Однако это был как раз тот редкий случай, когда любящий приврать Мэллой говорил чистую правду.

Феникс, Аризона

Несмотря на кричаще-театральный вид Бендиго Римера, а может быть, отчасти и из-за него, власти на вокзале Феникса не разрешили почтовому поезду отбыть в Викенбург до тех пор, пока вагоны не были тщательно обысканы, а все до единого члены труппы «Предультимативной антрепризы» допрошены. Выяснилось, однако, что никто из них не видел китайца, бегавшего по вокзалу с мечом, — именно это велел им говорить Ример, даже если бы кто его и заметил. Признаться в этом — значит попасть в свидетели, а проволочки, связанные с этой историей, запросто могли сорвать гастроли и оставить «Антрепризу» без денег.

В действительности из всей труппы Канацзучи видел лишь сам Бендиго. Лица его он толком не разглядел, но человек, убегавший из-за тюков с хлопком, действительно походил на китайца, и в руках у него имелся предмет, показавшийся наметанному на реквизите взгляду Римера и впрямь похожим на меч.

Железнодорожные копы нашли за тюками мертвого охранника без мундира и со сломанной шеей, но нападавшего и след простыл. Вскоре стали распространяться слухи о множестве жутких нападений, расправ, актов насилия, вплоть до человеческих жертвоприношений и детоубийств, совершавшихся обезумевшим китайцем. Как всегда в таких случаях, правда тонула в пугающем вымысле.

Мало того что Бендиго досадовал из-за задержки, так еще и этому прилипчивому старому раввину приспичило ехать с ними до Викенбурга, а может быть, и дальше. И на то не имелось никакой реальной причины, кроме нелепой влюбленности старика в ведущую актрису труппы. И она хороша: кокетничает со старым распутником у всех на глазах. Ну и парочка, стыд и срам! Бендиго аж передергивало при виде того, как они воркуют. Можно подумать, что у него мало забот и без этого, посланного в наказание невесть за что, старого греховодника. Следовало прислушаться к внутреннему голосу и выгнать Эйлин без всяких церемоний после той первой ночи в Цинциннати, когда она то ли соблазняла его, то ли отказывалась с ним спать — память его слегка подводила.

А ведь у него и так сердце разрывается! Каких немыслимых усилий требует руководство труппой, стремление воплотить в сценических образах замыслы великих мастеров драматургии… Бендиго откинул голову и приложил руку ко лбу: любовь к драматическим жестам укоренилась в нем так, что он использовал их даже при полном отсутствии публики.

Ример обвел взглядом вагон поезда с его труппой — никто не заметил, как он страдает, черт подери, — и обиженно поджал губы. Пни, чурбаны, остолопы, недоумки! Дикие ослы и те более способны оценить его гений. Кто-нибудь хоть раз удосужился поблагодарить его за то, что он обеспечивает им средства к существованию? Нет, вместо этого вечно звучит одно и то же: «Бендиго, моя комната слишком мала», «Мистер Ример, нет горячей воды» и постоянный припев: «А как насчет моих денег?»

«Взгляните на меня, — Бендиго хотелось воззвать к небесам, — я провожу турне посреди пустыни! Произошла ужасная ошибка; я должен был быть одним из величайших гениев сцены! Театры Бродвея называли бы в мою честь, не сломай мне карьеру проклятый Бут».

— Актеры… — с горечью пробормотал он. Смотреть в глаза столь жестокой судьбе — суровое испытание даже для самого сильного мужчины, а он не Геракл: пара крупных слезинок печально скатилась по его щекам. Бендиго всегда гордился своей способностью натурально плакать на сцене, но попрактиковаться никогда не вредно.

Прибежища для мятущейся души он искал в проплывавшем перед внутренним взором мерцающем мираже: на прошлых гастролях он заработал двадцать пять тысяч долларов, которые сейчас представил себе в виде золотых слитков в сейфе банка в Филадельфии. Еще шесть тысяч он уже заработал на нынешних гастролях, четыре добавится после выступления у этих святош, к которым они сейчас тащатся, и он готов к триумфальному возвращению в Нью-Йорк. Малость сбросить вес, поменьше пить, и пожалуйста — Бендиго Ример, в одном лице продюсер, директор и звезда незабываемой постановки бессмертного «Гамлета» в его блистательной интерпретации!

Все двадцать лет, что он подвизался на театральном поприще, Бендиго каждую лишнюю минутку посвящал усовершенствованию (а именно — упрощению) текста и добавлению зрелищности шекспировской драматургии. Поменьше нудятины, побольше поединков, линии с Офелией добавить страсти, мрачное самокопание сократить — вот путь к совершенству, и оно теперь достижимо. Сколько сотен раз мысленно репетировал он эту сцену! Премьера: Бут сидит в первом ряду в центре, исходит слезами зависти и, осознав свое ничтожество, падает к ногам Бендиго, умоляя о прощении на глазах публики и при непременном присутствии самых знаменитых критиков…

Его забытье было нарушено радостным смехом Эйлин; старикан смеялся с ней заодно. Какой вообще, спрашивается, может быть повод для смеха у этой парочки? Бендиго запыхтел и хорошенько приложился к своей фляжке. Есть нечто унизительное в ее интересе к этому старику. Настолько, что ему захотелось переспать с Эйлин снова — если, конечно, это и вправду уже случалось.

Прибыв с командой в Феникс, Фрэнк Макквити был приятно удивлен, увидев, что место преступления огорожено веревками и оставлено в основном в целости-сохранности. Шея охранника была свернута — сломлена как прутик, хуже, чем при повешении, — и ряд следов, обнаруженных за тюками, соответствовал следам, которые он углядел на выходе из Юмы: плоский отпечаток, без каблука. Вроде тех тапочек, которые — Фрэнк приметил — носят кули. Кроме того, охранник, который стрелял в убийцу, сумел его рассмотреть и подтверждал: если насчет преступника и можно сказать что-то с уверенностью, так это то, что он китаец. Уже неплохо.

А вот плохо было то, что эти следы не уводили на юг, где он мог бы, оставив этих бездельников, обосноваться по ту сторону границы, попивать текилу и лениво расхаживать по улочкам в поисках лучшего борделя. Это честно определяло пределы оставшихся жизненных устремлений Фрэнка Макквити.

Раскурив самокрутку, Оленья Кожа выпрямился и неторопливо направился по следам в сторону от служителей закона и их добровольных помощников, потому что, стоило ему о чем-то задуматься, они всякий раз сбивали его с мысли. В высокой шляпе и в сапогах, он выделялся среди толпы; знаменитая желтая куртка поблескивала в солнечных лучах, его похожие на велосипедный руль усы свидетельствовали о прямо-таки рвущейся наружу мужественности. Женщины с пассажирской платформы, хихикая и кудахча, как курицы в птичнике, поглядывали в его сторону: не иначе как их внимание привлекла желтая куртка. В местные газеты уже просочилась история об освобождении Макквити и его участии в этой охоте.

Женщины — что ни говори, а на них зиждется вся его жизнь. Как Фрэнк ни старался, он так и не смог полностью постичь природу своего неуничтожимого тяготения к прекрасному полу. Что они видят, когда смотрят на него? Имело ли это отношение к тому, что он убил женщину на глазах у толпы — бедная Молли, лучшее в нем умерло вместе с ней, — и к тому, что его имя попало в газеты, отчего все стали кружиться вокруг него, как мухи?

Большинство женщин, которые наведывались к нему в тюрьму, наслушаться не могли рассказов о том, кого, как и почему он лишил жизни, это вызывало у них какое-то болезненное возбуждение. Фрэнк этого не понимал: как человеку принципа, ему больше всего хотелось бы вовсе вычеркнуть всех убитых им людей из памяти.

Может быть, этот нездоровый интерес явился одним из побочных эффектов чтения уймы вышедших за все эти годы и рассчитанных как раз на дамочек книжек с дурацкими картинками на обложках. Черт, он ведь и сам приложил к этому руку, поощряемый тюремщиками, которые использовали эту писанину для привлечения туристов.

«Фрэнк Оленья Кожа», «Кошмар Джеронимо», «Я скакал с Уайаттом», «Невидимка Тумстоуна»… Полдюжины других. И ведь вся эта муть прекрасно продавалась!

Приходилось смотреть фактам в лицо: он сам, собственными стараниями добился славы, отнявшей у него право на личный покой, хоть эта опостылевшая популярность и донимала его порой почище гнилого зуба. Хорошо еще, что, сидя в тюрьме, он был избавлен от бесконечных требований вести себя в соответствии с идиотскими представлениями, рождавшимися в женских головах. Быть паинькой, вести себя как следует (то есть подстраиваться под все ее прихоти) — иными словами, быть на сто процентов не самим собой, а женской выдумкой. Главная причина, по которой женщина хочет, чтобы рядом с ней находился мужчина, состоит в желании бомбардировать его множеством идиотских вопросов, от которых распирает ее голову. Нравится ли ему это платье? Не полнит ли оно? А как насчет этого оттенка красного? Нравится он ему или лучше проблески розового? Может ли он представить себе, сколько дерут в лавке галантереи и тканей за ярд набивного ситца? Правда ведь, как хорошо сидеть, взявшись за руки, в лунном свете?

Ну а чего хорошего? Ежели поваляться вместе на сене, да, он не против, но насчет всего остального… Он не знал, как ответить ни на один из этих вопросов, тем паче что, похоже, они всерьез относились к проблеме того, что съесть на завтрак или надеть на танцульки. Из него это просто выжимало все соки. Молли была единственной женщиной, которая когда-либо хоть что-то насчет него понимала, — ну и смотрите, что с ней стало.

Он усвоил, что в их глазах мужья — это люди, которые приносят домой деньжата, выпивают до наступления темноты и всегда просыпаются в той кровати, в которую улеглись на ночь. Поэтому, прежде чем иметь с любой из этих голодных девиц какую-либо связь, Фрэнк взял за обычай без обиняков спрашивать: а видит ли она его пригодным для этой роли? При утвердительном ответе следовало тут же браться за шляпу, потому что дать его может только чокнутая. Чего Фрэнк хотел больше, чем славы и денег, и считал, что того же желает всякий проживший такую жизнь, так это — ПУСТЬ ЕГО ОСТАВЯТ В ПОКОЕ!

Фрэнк чувствовал себя идиотом: это ж надо, прошли всего-то сутки, как он на свободе — пусть относительной, а его уже пробирают всякие там чувства. С чего бы это, ведь в тюрьме надзиратели регулярно, каждый месяц приводили ему шлюху, благо нехватки в таких «голубках» не наблюдалось, у тюремных ворот очередь выстраивалась. Когда не стало Молли, он, к своему удивлению, выяснил, что такие свидания и есть то, что ему требуется от женщин.

«Ну и ладно! Мне что, на воле так не устроиться?» Когда он, с этой приятной мыслью, затушил о землю окурок, к нему суетливо подбежал толстый начальник станции с расписанием поездов: в то утро из Феникса отбыли два товарных состава, два пассажирских и один местный, почтовый. Как можно было выпускать поезда с сортировочной при данных обстоятельствах, было свыше разумения Макквити, но он давным-давно отбросил надежду на то, что ему поручат управлять миром. Маленькая толпа встревоженных волонтеров собралась вокруг, ожидая его реакции.

— Вы дали телеграмму на следующую станцию? — поинтересовался он.

Начальника станции аж перекосило.

— Вы думаете, надо?

— Ну, в общем, да.

— Но мы обыскали все поезда, прежде чем им разрешили выехать.

— И что?

Начальник станции состроил страдальческую гримасу, как будто у него болезненно распирало мочевой пузырь, забрал расписание и направился обратно к вокзалу.

«Даю ему десять шагов, прежде чем он перейдет на бег», — подумал Фрэнк, глядя толстяку вслед.

Потребовалось восемь.

Оленья Кожа тяжело вздохнул и обвел взглядом собравшихся; плотских радостей у него не было уже почти месяц. Он скрутил новую самокрутку и отошел в сторону, как бы поразмыслить о найденных следах и уликах. Слава богу, они снова оставили его в покое.

Через тридцать шагов он обнаружил на земле пятно крови. Потрогал пальцем: сухо. Стало быть, прошло не меньше двух часов.

Капли крови вели дальше и обрывались у колеи. Ну что ж, начальник станции должен знать, какой поезд стоял на этом пути.

— Мистер Макквити?

Он обернулся: ну конечно, компания из пяти женщин, те самые, которые, как он заметил, смотрели на него с платформы. Стоят ярдах в десяти.

Он приподнял шляпу:

— Мое почтение, дамы.

Ширококостная блондинка, окликнувшая его, шагнула навстречу. В этой компании она выглядела лучше всех, однако такой приз был гораздо меньше того, на что Фрэнк втайне надеялся.

— Простите, что отвлекаю. Мы читали о том, что вас выпустили, в сегодняшней утренней газете.

— Хм.

Женщина покраснела.

— И мы… в общем, я думаю, что мы самые большие ваши поклонницы в Фениксе; мы прочли все ваши книги и следили за вашей карьерой с огромным интересом.

— Хм.

— Вы, наверное, помните мою кузину Салли Энн Рейнольдс? Несколько лет назад она работала в Тумстоуне, официанткой в салуне «Серебряный доллар».

Фрэнк ответил не сразу, и блондинка залилась краской, как яблоко.

— Как поживает Салли Энн? — спросил он с улыбкой, не имея ни малейшего представления, о ком идет речь.

— Прекрасно: она вышла замуж и теперь живет в Таксоне, у нее пара детишек.

— Обязательно передавайте ей привет от меня.

— Даже представить не могу, как она обрадуется, когда узнает, что мы разговаривали.

Взгляд у нее был такой — ну просто вспышка света в пусть фальшивом, но бриллианте. Фрэнк, черт знает в который раз, почувствовал себя угодившим в ловушку. И так всю жизнь!

— Мы знаем, вы будете очень заняты, но, пока остаетесь в нашем городе, нам очень хотелось бы пригласить вас на ланч.

Фрэнк снова улыбнулся, и, как обычно это и бывало, все воспоминания о неприятностях, когда-либо причиненных ему женщинами, испарились, как деньги, попавшие в государственную казну.

Чикаго, Иллинойс

Ее звали Мэри Уильямс. Данте Скруджс выяснил это у двух старых приятельниц из кафе. Она рассказала им, что приехала из маленького городка в сельской местности Миннесоты, где работала школьной учительницей, и что надеется найти такую же работу в Чикаго. Они поверили ей на слово. Данте сказал им, что он из школьного управления и хочет посмотреть ее рекомендации.

— Лучше не говорить мисс Уильяме о том, что я ею интересуюсь, — произнес он с улыбкой.

«Какой милый молодой человек», — подумали пожилые леди.

Смуглую кожу Мэри они приписали греческому происхождению: заподозрить в ней скво ни одной из этих старых дур не пришло в голову.

Она выходила из дома каждое утро ровно в восемь. В первый же день она купила карту Чикаго и, следуя ей, методично обходила каждый квартал деловой части города, явно что-то разыскивая. Данте все это время скрывался в толпе, никогда не приближаясь.

Как-то раз она резко развернулась, будто что-то забыла, и пошла прямо на него; он отвернулся и уставился на витрину магазина.

В том, что женщина его не заметила, Данте не сомневался, но она все время держалась оживленных улиц и всегда возвращалась домой до темноты.

На третий день она, по-видимому, нашла то, что искала: водонапорную башню. Это было одно из немногих зданий, переживших Великий пожар,[19] — что-то вроде сказочного замка, приспособленного под современные нужды.

Она бродила по улице взад-вперед более часа, рассматривая башню с разных ракурсов, но внутрь так и не зашла. У Данте это странное поведение вызвало недоумение — что она здесь делает?

Женщина переходила с угла на угол перед башней и подолгу останавливалась на каждом, пока не стало смеркаться. Ни с кем не заговаривала, просто смотрела, как люди входят и выходят. Как будто кого-то ждала. Назад к пансиону она направилась, лишь когда уже начали свой обход фонарщики.

Человек, который провел несколько дней, наблюдая за Данте, темноглазый мужчина с татуировкой на левой руке, так же тихо и незаметно ходил по пятам за ним: провожал до дому, а потом возвращался в их местную контору для составления отчета. Предполагалось, что начальник этого соглядатая приедет поездом из Нью-Йорка на следующий день. Вот тогда-то они и займутся мистером Скруджсом.

Нью-Йорк

В качестве «главного угощения» Манхэттена Дойл неукоснительно исполнял протокольные обязанности знаменитого писателя, но чувствовал, что его истинное «я» словно бы отстает на шаг от этого суматошного распорядка. Облако интриг кружилось вокруг Артура, и пропавшие книги занимали его куда больше, чем бесконечные ответы на одни и те же вопросы об умершем вымышленном персонаже, задававшиеся журналистами, после бесед с которыми Айра Пинкус вспоминался едва ли не с любовью. Однако наплыв народа в книжные магазины и искреннее желание получить книгу с автографом автора не могли не трогать, тем паче что порой, как ни странно, находились и умники, приносившие на подпись его исторические романы.

Его драматическое чтение в баптистской церкви на Пятьдесят седьмой улице стало в тот вечер настоящим триумфом: Дойл решил подарить публике, набившейся в помещение церкви, как сельди в бочку, именно то, что они хотели услышать, — Холмса, Холмса и еще раз Холмса. Зал взорвался оглушительными аплодисментами. Ну а потом местные знаменитости — по большей части одни и те же лица, появлявшиеся на всех приемах с удручающей регулярностью, — отталкивали друг друга локтями, чтобы пожать руку своему кумиру. Многие из них одолевали всякого рода предложениями о коммерческом партнерстве, начиная от создания линии одежды «под Холмса» до открытия паба в английском стиле под названием «Дом Шерлока», обслуживаемого официантами в охотничьих шапках и крылатках. На сей счет Дойлу подумалось, что авторов этих затей надо свести вместе: их союз предопределен небесами, а без него они наверняка обойдутся.

Деятельный, мускулистый молодой человек по имени Гудини произвел неизгладимое впечатление, выразив готовность продемонстрировать Дойлу, как он, облачившись в смирительную рубашку, закованный в цепи, выберется из запертого сейфа, находящегося на дне реки.

— Мне было бы гораздо интереснее, если бы вы показали, как сбежать с этой вечеринки, — признался Дойл.

Молодой человек рассмеялся; по крайней мере, он обладал чувством юмора.

Подводя предварительные итоги, майор Пепперман сиял, словно сигнальный огонь: это было лишь самое начало, но, судя по нему, он мог заранее поздравить себя с успехом. Правда, Дойл, с большим трудом прорвавшийся сквозь толпу к своему экипажу, снова отклонил приглашение Пеппермана на ужин, выразив сожаление и сославшись на занятость тем-то, тем-то и тем-то, да так убедительно, что у майора не нашлось возражений. Забот у него с Иннесом и вправду было хоть отбавляй, и именно ими они занялись в его апартаментах в «Уолдорфе». Джек, Престо и Лайонел Штерн уже собрались там, чтобы обсудить итоги дня.

Вернувшись из Бруклина с похорон Руперта Зейлига, Штерн обнаружил поджидавшую его телеграмму от раввина Исаака Брахмана из Чикаго: оказалось, что Иаков Штерн побывал у него не далее как четыре дня тому назад. Правда, после его ухода Брахман решил, что Иаков вернулся в Нью-Йорк, и очень удивился, узнав о его исчезновении; ни о каких поездках или визитах у них речи не шло, и Брахман понятия не имел, куда мог направиться отец Лайонела.

Однако в телеграмме ребе Брахмана затрагивалась и другая серьезная проблема: Тикуней Зогар, книга, которую Лайонел приобрел по заявке Брахмана для работы, пропала из архивов его синагоги пять недель тому назад. Брахман не останавливался на этом подробно, ограничившись лишь мучившим его подозрением, что эта кража каким-то образом связана с парламентом религий, одним из мероприятий, проходивших в рамках Всемирной колумбийской выставки, состоявшейся в Чикаго в 1893 году, на котором Иаков Штерн присутствовал как представитель американского ортодоксального иудаизма.

Следующим отчитался Престо. Он провел день, обходя лавки редких книг, с хозяевами которых свел знакомство по прибытии в Нью-Йорк, и владелец одного магазина в Нижнем Ист-Сайде сообщил об одной интригующей встрече.

— Некий джентльмен, хорошо говорящий по-английски, но, судя по произношению, немец, рослый, атлетического сложения, зашел в этот магазин как раз вчера и представился агентом одного богатого частного коллекционера, интересующегося приобретением редких манускриптов религиозного содержания. Он понимал, что такие документы попадаются чрезвычайно редко и обычно достаются известным ученым или научным учреждениям. Особый интерес посетитель выказал к Херонской Зогар — поинтересовался, слышал ли владелец о том, что эта книга недавно появилась в Штатах. Эта книжная лавка, — Престо сделал паузу для пущего эффекта, — находится всего в двух кварталах от конторы мистера Штерна.

— Снова этот немец, — проворчал Иннес.

— Владельцу лавки он сказал, что недавно вернулся из Европы, — сообщил Престо.

— И сейчас он наверняка имеет в руках поддельную Зогар, которую мы оставили на железнодорожных путях, — сказал Дойл. — Есть у кого-нибудь соображения насчет того, кто он такой?

Престо ослепительно улыбнулся, совершил замысловатый, под стать кудеснику, жест, и в его руках вдруг неизвестно откуда появилась визитная карточка.

— Мистер Фридрих Шварцкирк. Коллекционер. Никаких других титулов. Контора находится в Чикаго.

— Шварцкирк? Странное имя.

— Это означает «черная церковь», — заметил Джек.

Дойл с Джеком переглянулись, вспомнив сон о башне: такое не могло быть совпадением. В комнате воцарилось молчание.

— В твоем турне предусмотрено посещение Чикаго? — поинтересовался Джек.

— Вообще-то да.

— Мы отправляем